Book: Букет кактусов



Букет кактусов

Лариса Уварова

Букет кактусов

Книга первая.

1

Вдоль тихой улочки с ничего не говорящим названием Техническая летели первые утраты осени желтые тополиные листья. Осени было не более двенадцати часов от роду, а листьев она набросала уже много: постарался жаркий засушливый август. Они летели, подгоняемые легким бризом с местного «моря» – водохранилища, которое придавало этому, в общем-то, сухопутному российскому городу и впрямь почти что морской вид. Бледно-зеленые, лимонные и совсем уже янтарные листочки-ладошки, подставленные солнцу в последней мольбе, отчаянной и безнадежной, неслись над пыльной улицей, сшибались в танце, вальсировали парами, чтобы через секунду навеки разлучиться по прихоти диктатора-ветра. И, наконец, замирали где-нибудь в пыли под забором – среди таких же первых ласточек «пышного природы увяданья»...

– Ну что, родненький? Кончилось твое время? Лети, лети, я больше гербарии не собираю!

Александра стряхнула с плеча огромный, совсем еще свежий лист, который неожиданно лег яркой аппликацией на ее черное платье. А стряхнув, не смогла отказать себе в удовольствии еще раз убедиться, до чего же здорово сидит на ней фирменное «сафари». Месяц назад это потрясающее платье, стоившее две трети маминой учительской зарплаты, стало «гвоздем» толкучки маленького городка Звенигорска – и по праву досталось ей, единственной «золотой» медалистке на все пять средних школ райцентра, не говоря уже о Звенигорском районе. Но девчонке все еще было трудно привыкнуть к мысли, что она может вот так запросто носить такую дорогую и стильную вещь.

Листок нехотя спланировал ей под ноги, и Саша, проводив его глазами, улыбнулась. А ведь и в самом деле: неплохой экземпляр для гербария! Обычно на прожилках зелень сохраняется дольше, а у этого – наоборот: сам еще как огурчик, а жилки совсем золотые... Чудно!

Поднять, что ли, этого бедолагу? Да засушить где-нибудь между корочками новенького, только что выданного студенческого билета – на память об этом первом сентября?.. Самом первом, которое она, Александра Александровна Александрова (ударение на букву «о»), тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, русская, «спортсменка, комсомолка, наконец, просто красавица», встретила не в милом сердцу Звенигорске, среди знакомых, дорогих людей и привычных вещей, а в этом большом областном городе. Встретила студенткой первого курса факультета журналистики Воронского государственного университета, одетой в модное платье-»сафари» и австрийские туфельки из военторга аж за целых шестьдесят два «ре»...

Это ж просто с ума сойти: она, Саша Александрова, еще вчера обычная школьница из провинции, – сегодня студентка университета! Нет, такое стоит отметить. Хотя бы засушенным тополиным листком!

Пыльная витрина магазина «Кулинария» отразила стройную девчоночью фигурку в плотно облегающем спортивном платье, увенчанную пышным «конским хвостом», который красивыми волнами спадал на левое плечо. Она быстро наклонилась и расправила на ладошке упавший листок. Потом, достав из сумочки толстую тетрадку в клеенчатом переплете, бережно спрятала в нее свою находку.

– Полезай-ка сюда, родненький. Тебе крупно повезло: будешь сохранен для истории. Спи спокойно, я о тебе позабочусь. Отлетался... А моя жизнь, дорогой листочек, только-только начинается! «Начинается жизнь, начинается, вслед за солнцем со дна моря поднимается...»

Под собственное мурлыканье девчонка сделала на асфальте несколько танцевальных па – и вдруг застыла, увидев в витрине еще два человеческих силуэта. Господи, как это они подкрались так неслышно?!

Неподалеку от Саши стояли, подталкивая друг друга локтями, двое парней-африканцев. Оба высокие, стройные и широкоплечие, вовсе не пухлые губы, прямые волосы, оба одинаково сияли белизной рубашек, глазных белков и «полнометражных» – от уха до уха – улыбок. Этого сияния не могла затушить даже муть витринного стекла.

Александра прыснула в кулак – никак не могла удержаться! Но тут же стала серьезной и сделала вид, что сосредоточенно рассматривает что-то в витрине. Хотя там не было ничего, кроме выгоревших искусственных цветов, щедро засиженных мухами. Ладно: сейчас эти двое увидят, что она не обращает на них внимания, и пойдут своей дорогой...

Но парни не уходили. Они все так же скалили зубы и шушукались за спиной у девушки. Исподтишка разглядев ребят, Саша узнала их: кажется, они вместе с ней получали сейчас студенческие билеты в большой аудитории университетского корпуса номер три, который журналисты делили с военной кафедрой.

– Ай-яй-яй! Карашо танцуешь, дэвушка! Менья учишь, ладно?

Это осмелел тот, что был немного пониже своего приятеля. Ничего не поделаешь: придется обернуться...

– Научу! Но не тебя, а твоего друга – если будет хорошо себя вести. Он выше, мне по росту больше подходит. А тебя могу научить играть в шахматы: в эту игру играют сидя.

Произнеся эту озорную тираду, Александра, которая впервые разговаривала с иностранцами, тут же пожалела о сказанном. Еще обидится, не дай Бог... И она, Саша Александрова, едва обзаведясь студенческим билетом, станет причиной международного скандала! Но оба африканца, не долго думая, захохотали, и у девчонки отлегло от сердца.

– В шахмат я умею, дэвушка. И еще много всего... Ты не смотри, что я маленький! А мой друг и сам карашо танцует – знаешь как? Ай-яй-яй! – парень в восторге прищелкнул языком. – Лучше всех! Можешь проверять, дэвушка. Он сам тебья учит, хочешь?

Он болтал с ужасающим акцентом, но бойко и весело. И вообще, по-видимому, относился к тому типу людей, которые не тушуются никогда и ни по какой причине. А вот его дружок – «танцор» – был явно из другого теста. Его темно-карие телячьи глаза и улыбка в оригинале (то есть без посредства витринного стекла) выглядели чуть смущенными.

– Не болтай, Бен. Что девушка подумает про нас с тобой?

Голос у этого был пониже и поглубже, а акцент – поменьше.

– Она подумает, мы – веселые парни. Это правда, дэвушка! Менья зовут Бен, а мой друг – Рэй. Мы оба из Эфиопия. А как твое имья? Ты наш однокурсница, правда? Мы тебья узнали, дэвушка!

– Я Александра, можно просто Саша.

– Э! Разве можно дэвушка звать Саша, как парень?!

– Как видите, можно. Что тут удивительного? В мире много таких имен, что подходят и женщинам, и мужчинам. А вообще-то, назвали меня правильно: меня всю жизнь путали с парнем. Только когда отпустила волосы, перестали.

– «Путали»?..

Бен вопросительно взглянул на Рэя, но тот не успел продемонстрировать ни свои познания в русском языке, ни их отсутствие. Девушка Саша сама пришла на помощь.

– Все считали, что я похожа на парня, понимаете? На мальчишку. Особенно когда была маленькая.

– Дураки! – резюмировал Бен. – Ты ошень красивый, Саша! И совсем не похож на парень. Правда, Рэй?

Прежде чем ответить, Рэй толкнул дружка локтем. И только потом, не выдержав, метнул на Александру быстрый и цепкий взгляд, от которого девчонке стало слегка не по себе. С тех пор как отпустила волосы, она все чаще замечала, что парни бросают на нее такие взгляды. Но не знала, как на них реагировать.

– Да, очень красивая...

– Знаешь, Саша? – Бен заговорщически наклонил к ней свою лохматую голову. – Ты мне ошень понравился! Я бы попросил тебья стать мой подруга, правда! Но я не могу, Саша.

– Почему это не можешь, Бен? Может, я согласилась бы?

Чувствуя, что серьезность Бена только маскирует очередную шутку, Александра решила поддержать игру.

– Не могу, потому что ты ошень понравился мой друг Рэй! Он сказал мне это еще там, в аудитория, когда ты получал студенческий билет. Он сказал: «Бен, вот русский дэвушка, который я буду любить!». И я не могу – как это сказать, Саша? Стать на дорога у мой товарищ Рэй, вот. Ай, ай!!!

Конец этой прочувствованной речи получился несколько смазанным, потому что Рэй ловким приемчиком скрутил своего друга. В результате чего желто-коричневая физиономия последнего оказалась уткнутой в белую рубашку «влюбленного» примерно на уровне локтя.

– Не слушайте его, девушка... Саша!

Ее имя вышло у Рэя как-то особенно мягко и мило.

– Мне попался очень болтливый друг, так что иногда остановить его можно только таким способом. Но у Бена много хороших качеств, поэтому приходится его терпеть!

Ого, на каком литературном русском мы шпарим... Александра даже подумала о том, что кое-кому из ее бывших одноклассников ни в жизнь не высказаться так, как этот негр-первокурсник. Но от комплиментов воздержалась: страдания юного Бена требовали ее срочного вмешательства.

– Ребята, ребята, давайте жить дружно! Не надо из-за меня драться: я буду дружить с вами обоими, согласны?

– Слышал, черный бандит?! – вскричал освобожденный Бен. – Саша хочет дружить с Бен, а ты менья убиваешь за правда!

– Еще нет пока. Но обязательно убью, если не перестанешь болтать глупости. Саша сказала, что будет дружить с тобой и со мной, но для этого мы должны хорошо себя вести, понятно?

Для пущей убедительности Рэй добавил в адрес приятеля несколько сердитых слов на родном наречии.

– Понятно, понятно! Разве Бен плохо себья вести? Бен порядочный парень, только веселый. Люблю шутка! Слушай, Саша, ты где жить – общежитий?

– Нет, на квартире. А что?

– Ничего. Пошли к нам в гости, общага! Сегодня праздник – первый сентябрь. Отметим, так вы говорите? Будешь смотреть, как мы жить. Музыка будем слушать, танцевать... Правда, Рэй?

И опять его друг ответил не сразу. Но по глазам африканца девушка увидела, что поступившее предложение он поддерживает целиком и полностью.

На секунду Александру охватили сомнения. Ей и в самом деле ужасно не хотелось провести свой первый студенческий вечер наедине с квартирной хозяйкой – семидесятипятилетней чопорной еврейкой, к тому же старой девой. А это единственное, что ей сегодня светит, если она не примет приглашение симпатичных парней, так неожиданно ей подвернувшихся! Вот она, «обратная сторона» ее золотой медали: весь курс за четыре вступительных экзамена перезнакомился между собой в доску и передружился, а она написала свое сочинение на «пятерку» – и фьють! Пока она еще всем чужая, никто не пригласил в свою компанию. И, как назло, ни с кем из одноклассников, поступивших в институты областного центра, тоже не договорилась о встрече. Да и квартиру-то снимали с мамой наспех, чуть ли не в последний день: бабушка болела. Спасибо, через знакомых нашлась эта самая Наталья Ивановна Пинкертон, сдала недорого угол неподалеку от факультета. А то могла бы наша Саша вообще остаться без жилья!

Эти двое «черномазеньких», Рэй и Бен, понравились девушке сразу же. Хотя объяснить себе этого чувства она, конечно же, не могла. И больше того: моментальное расположение к африканским хлопчикам было неожиданно для нее самой. Ну, не то чтоб совсем неожиданно, но все же...

Перспектива учиться в университете, награжденном орденом Дружбы народов, вместе с цветными мальчиками и девочками по крайней мере с четырех континентов, никогда и не пугала ее, Сашу Александрову, воспитанную в семье, где пролетарский интернационализм был вместо иконы в красном углу.

Но так вот сразу отправиться в общежитие к незнакомым ниггерам – Господи, прости... Пожалуй, это слишком даже для такой сорвиголовы! Столько ползет всяких слухов о том, что у них там творится, в этих общагах, особенно где живут иностранцы... Еще, не дай Бог, неправильно поймут твою, Сашка, готовность дружить сразу с обоими, и придется начинать студенческую карьеру дракой с однокурсниками!

– Правда, Саша, пойдем? С нашими ребятами познакомишься. Бена заставим что-нибудь приготовить, он это здорово умеет... Ты что, боишься нас?

Вопрос смутил самого Рэя еще больше, чем девушку. Парень потупил глаза.

– Не бойся, мы же однокурсники...

– Да никого я не боюсь, вот еще! Я, между прочим, сама могу кого угодно испугать, если захочу... Нет, ребята, я просто не могу сегодня, спасибо. Очень много дел: надо как следует устроиться на квартире. В другой раз!

– Жалко! – энергично тряхнул головой Бен, а Рей только печально выдохнул.

– Мне тоже жаль, но ничего не поделаешь. Мне пора, ребята.

– Мы проводим! – предложили они в один голос.

– Еще чего! Я тут рядом живу, уже почти пришла. Пока, мальчики!

– Если придумаешь приходить в гости, Саша, – это, конечно, ее напутствовал Бен, – третий общежитий, комната сто сорок два! Где наш общага – знаешь? У Первомайский сквер!

– Знаю, знаю. Бегите же: вон ваш троллейбус подходит!

Оба друга рванули к остановке, и уже с подножки веселый Бен помахал Саше рукой. Наверное, его приятель тоже помахал бы, но Рэя бесцеремонно пропихнули внутрь салона напиравшие сзади пассажиры.

Девчонка в черном «сафари» с «конским хвостом» на голове опять осталась одна у витрины «Кулинарии», за угол которой ей никак не удавалось завернуть. Но на сердце у нее, где и так-то еще не веяло осенью, сейчас было совсем по-весеннему. В этом большом чужом городе ее кто-то уже пригласил в гости, кто-то ее ждал и был ей рад. Пусть хотя бы из вежливости или из чувства студенческого братства – неважно. У нее, Саши Александровой, теперь есть знакомые, которым можно сказать «привет!» и «пока!», «до встречи», «в следующий раз». Для первого дня не так уж и мало, черт побери!

А зачем, собственно, заворачивать за эту самую кулинарию, если можно в нее зайти и слопать что-нибудь вкусненькое? Надо же и вправду отметить этот денек – дружище Бен подал неплохую мысль. И, скажем, парочка заварных пирожных, кофе да бутербродик с колбасой сейчас не повредили бы студенческому желудку.

Эта удачная мысль пришла Александре как раз вовремя: до обеденного перерыва в «Кулинарии» оставалось около получаса. Общепитовский ассортимент не озадачил мучительным выбором, и через несколько минут, вооруженная тарелочкой с «крупнокалиберным» винегретом и стаканом коричневатой жидкости, на котором подогревалось блюдце с двумя пирожными, девушка остановилась посреди торгового зала. Но тут она оказалась перед другим, вовсе неожиданным выбором: куда со всем этим добром пристроиться? Все пять или шесть столиков были сплошь заняты жующей публикой, преимущественно студенческой. И только сбоку, во «втором классе», имелись свободные места – увы, стоячие.

Подавив вздох – новенькие австрийские туфельки начинали показывать свой норов – Саша направилась туда. И в этот момент кто-то обратился к ней глуховатым юношеским баском:

– Тормозитесь здесь, коллега: мы тут заначили свободный стульчик. Отдельного кабинета в этой забегаловке вы все равно не найдете!

Безусловно, тощий длинный субъект в роговых очках и обвислом свитере домашней вязки сказал это ей, потому что никого другого поблизости не было. И все-таки Александра обернулась и проверила.

– Вы это мне?

– А разве могут быть еще варианты? – скептически хмыкнул парень и обернулся к своему соседу: – Двигайся, Борис, а то девушка отдавит нам с тобой ноги.

– Ради того, чтобы миледи села рядом со мной, я согласен принести эту жертву!

– Обойдешься. Вали, вали!

Тот, кого очкарик назвал Борисом – на иностранный манер, с ударением на «о», – не вставая, нехотя переместился к самой стенке. При этом он не отрывал от Александры пронзительно-насмешливого взгляда. Пригласивший ее тип проделал тот же самый маневр, в результате чего в распоряжении девушки оказался шаткий кулинарный стульчик – две фанерных пластины на металлическом каркасе. На это колченогое сооружение она опустилась с достоинством королевы, которой предложили трон.

– Спасибо. Но почему вы назвали меня коллегой? Разве мы знакомы?

Борис опередил всех.

– Пока нет. Но уверен, что долго так продолжаться не будет, эту несправедливость мы сейчас устраним. Впрочем, несправедливость сия есть как бы односторонняя, потому что вас мы знаем, прекрасная незнакомка! Вы Александра Александрова – ударение на букву «о». Замечательно вы это сказали нашему декану, я был в восторге!

– Да, не люблю, когда мою фамилию произносят неправильно. Но, кажется, никому из вас, – Саша обвела глазами всех четверых участников застолья, – никому из вас сегодня не вручали студенческие?

– Ну нет, увольте! – хохотнул сидевший напротив нее рыжий, конопатый и остроглазый. – Это счастливое событие мы пережили два года назад, слава Богу...

– А сегодня явились в универ лишь для того, чтобы по-христиански порадоваться чужому несчастью, – подхватил очкарик. – Вам, коллега, с завтрашнего дня предстоит питаться исключительно гранитом наук, а нас, «дедов», ждут просторы родных картофельных полей. Хочу сказать, завтра отчаливаем в колхоз. Как видите, нам легче прожить!

– Угу. Если б только там кормили нормально, все было бы класс, – с набитым ртом добавил четвертый – флегматичный крепыш, который с завидным аппетитом уничтожал лежащую перед ним горку пирожков с капустой.

Александра открыла было рот, чтобы как-то прореагировать на такое обилие одномоментно выплеснутой на нее информации, но инициативу снова перехватил Борис. Он встал с видом тамады, держа в руке вместо рога граненый стакан с кофе, и демонстративно постучал вилкой по стакану очкарика, требуя тишины и внимания.



– Итак, дамы и господа, по вашим многочисленным просьбам переходим к процедуре знакомства. Миледи! – он галантно наклонил голову в сторону девушки, тряхнув русыми вихрами. – Перед вами мужское соцветие славного третьего курса небезызвестного вам факультета журналистики. Четыре неразлучных мушкетера, закаленных в таких битвах, по сравнению с которыми осада Ла-Рошели кажется не более чем увеселительной прогулкой. Так сказать, «старая гвардия» государя нашего императора всея факультета Борислава Теофиловича Конюхова. Кстати, миледи: профессор еще не предупреждал вас, желторотых юнцов, что запрещается под страхом смертной казни через лишение стипендии обзывать его Теофилом Бориславовичем? Если нет, то я...

– Тамаду на мыло! – буркнул крепыш. – Ври по делу.

Александра была вовсе не против исполнить роль хозяйки светского салона. Прочие роли она без труда распределила между присутствующими.

– В самом деле, господин Д'Артаньян! Кажется, мне обещали знакомство с господами мушкетерами, а не с мсье профессором?

– Виноват, но зачем же сразу на мыло? – обиделся Борис. – Грубо, мистер Чип! Грубо и пошло. За это я оставлю вас перед нашей дамой без имени, с одной кликухой.

– Во напугал! По мне – так хоть и без кликухи. Было бы что лопать.

– Сударь, вы лишаетесь слова до конца обеда. А если и это не поможет, я пойду на крайнюю меру: отберу последний пирожок и заставлю заплатить по счету за всю компанию.

– Держи карман шире! – насмешливо процедил «Портос», однако с последним пирожком медлить не стал: на всякий случай...

– Итак, миледи, – тамада снова обратился к даме, – только что вы имели случай познакомиться с образом мыслей и манерой выражаться неотесанного мужлана и обжоры, известного друзьям под именем Чип. Как видите, мы не пользуемся именами четырех литературных мушкетеров: это слишком старо. Тем не менее я уверен: у вас не возникнет вопроса, с каким персонажем сравнить нашего Чипа. Конечно, он не заслужил, но тем не менее открою вам еще одно имя, под которым его знают официальные круги: Толик Чипков. Справедливости ради должен признать: названный субъект обладает не одними отрицательными свойствами. Но, как только что подтвердил он сам, признание его личностных качеств не является для него самоцелью – было бы, грубо говоря, пожрать. А потому хватит о нем!

– Угу, – согласился непритязательный Чип, коротко кивнув Александре.

– Разумеется, сударыня, – продолжал оратор, хлебнув остывшего кофе, – у вас возникает вопрос: если имеется Чип, значит, где-то поблизости обязательно должен быть и Дейл? О, конечно же, вы правы! Вот он, наш славный Дейл – тот, кому мы обязаны вашим появлением за нашим столом.

С этими словами Борис положил свободную руку на плечо очкарика в вязаном свитере. Тот с достоинством наклонил взъерошенную голову. Все ясно: это «Атос».

– Даня Кулик, рекомендую. В просторечии этот ученый муж именуется, как вы убедились, довольно скромной фамилией. Но не советую вам, миледи, доверяться случайным ассоциациям, очень не советую! Никакой это не кулик, не зяблик и тем более не воробушек-»жидюга»...

– Фу, Борис! – поморщился Даня.

– ... Это, сударыня, настоящий, скажу я вам, орел! Ходячая энциклопедия, живой интеллект третьго курса, да и всего, не побоюсь этого слова, факультета. Плюс к тому – трудяга, за чей счет всегда можно проехаться на семинаре и во время сессии, отличный товарищ, не жмот... Да что это я, в самом деле: просто мировой мужик! Этим все сказано.

– Я искренне тронут, Борис. Особенно тем, что на моей на шее всегда можно прокатиться!

Конец его фразы потонул в веселом гоготе всей компании.

– Клянусь вам, Данечка, – пообещала Александра, – что я этим пользоваться не буду.

– Наконец, – возвысил голос самозваный тамада, – позвольте вам представить, сударыня, наше рыжее солнышко – Славика Филимонова. Или, попросту, Филю. Если мистер Чип, образно выражаясь, это, извините, брюхо нашей компании, вечно голодное и вечно свободное, если мистер Дейл – ее мозг, то Филя – это, безусловно, ее вечно живая душа. Ее юмор, оптимизм и «перпетуум мобиле» – вечный двигатель...

– «Королева в восхищении», – перебила девушка, слегка уставшая от этого фонтанирующего красноречия. – Ну, а какую же роль вы отводите себе, Борис? Кто здесь вы? Сдается мне – вечно неумолкающий язык!

Первым раскатисто заржал Чип, за ним закатился Славик Филимонов. Их с неожиданным задором поддержал очкарик Даня.

– Кто я?! О, миледи, это вопрос вопросов...

– ... И я с удовольствием дал бы вам на него ответ ответов, да боюсь, что при дамах не годится поминать вслух подобные части тела! – со смехом влез «Арамис». – Извини, Боряня, но ты сам предложил анатомическую символику, а я только продолжаю образ!

Напрасно тамада, который отнюдь не выглядел смущенным, стучал по стакану: прошло, должно быть, несколько минут, прежде чем страсти немного улеглись.

– Хочу вас предупредить, сударыня, что каждый понимает сказанное в меру своей испорченности. Мой остроумный друг, должно быть, имел в виду легкие, снабжающие весь организм живительным кислородом. Или печень, которая обновляет и очищает кровь, выводит вредные шлаки. Или, может быть, глаза, которые все видят, все замечают и предупреждают нас об опасности... Одним словом, Сашенька, ваш покорный слуга в этой маленькой компании – это одновременно ее мозг, душа и все жизненно важные органы вместе взятые. Ее интеллект, ум...

– ... честь и совесть, – в тон ему подсказал Чип.

– Не вижу повода для жеребячьего ржанья. Именно так: ум, честь и совесть нашего курса – просьба не путать с нашей эпохой! Впрочем, дамы и господа, все сказанное можно заменить тремя словами: Жемчужников, Борис Феликсович.

Его светлые вихры упали на грудь в манерном поклоне, который оратор отвесил Александре.

– Он кончил! – тоном судебного адвоката возвестил Филя.

– А я – еще нет, – буркнул себе под нос Чип.

Новый приступ непристойного веселья «господ мушкетеров» потонул в капитанском окрике кулинарной служительницы.

– Эй, молодежь! У нас обед. Свое заседание закончите на улице.

– Мадам! – Тамада послал за прилавок улыбку, вполне соответствовавшую его «блестящей» фамилии. – Что такое просто обед по сравнению с радостью дружеского общения?! Вы знаете, что сказал по этому поводу Омар Хайям? Он сказал...

– Не знаю, что он там тебе сказал, а мне сейчас сказала заведующая, что пора закрываться! Так что давайте-ка, очищайте помещение. И посуду за собой приберите. Ишь ты: омар ему сказал... Может, еще скажешь – устрица?!

Крашеная под серебристого пуделя «мадам» никак не могла успокоиться. Почему-то упоминание древнего классика, которого она спутала с представителем ракообразных, затронуло ее за живое. Вся компания тихо давилась от смеха. Проигнорировав торчащую между ними нескладную фигуру Дани Кулика, Борис максимально приблизился к уху Александры:

– Внимание! Сейчас она скажет: «Больно умные все стали!». Спорим?

Поспорить они не успели.

– ... Больно ты умный, я смотрю! – долетело из-за стойки.

Прыснув, Славик протянул другу руку.

– Поздравляю, старик! Тебе отдано предпочтение.

Видя, что это может продолжаться до бесконечности, Александра поднялась первая.

– И правда, ребята, идемте. Неудобно...

– Оставьте, миледи! – Жемчужников почти силой вырвал у нее из рук посуду, едва не задавив при этом Дейла. – В этой компании, как ни странно, есть еще настоящие мушкетеры. Хотя, глядя на Чипа, этого ни за что не скажешь. Позвольте за вами поухаживать!

Картинным жестом уже не Д'Артаньяна, но Остапа Бендера он забросил на плечо спортивную сумку.

– Идемте, господа. Мы чужие на этом празднике жизни! Прощайте, мадам Грицацуева! – И Борис, послав продавщице воздушный поцелуй, с достоинством двинулся к выходу.

Едва компания оказалась на улице, как все четыре мушкетера, а за ними и «миледи» дружно расхохотались. Чип сформулировал за всех – правда, несколько туманно.

– Ну, ты даешь, Трепач!

– «Трепач» – это ваше хобби, Борис? – уточнила девушка.

– Это его кликуха! – беззлобно резюмировал Чипков. – А то он все другим их лепит, грамотей.

– Вот видите, Саша, с каким сырым материалом приходится работать нам, будущим инженерам человеческих душ! – Жемчужников с тяжелым вздохом подвижника дернул шеей куда-то назад.

– Во куда хватил! Сразу в писатели – не слабо...

– Ну, мне сюда, – Александра остановилась у своего угла. – Спасибо за компанию, господа мушкетеры, было приятно...

– Какое совпадение: мне тоже сюда!

Тот, кто был к ней ближе всех, смотрел на нее насмешливыми серыми глазами. Только теперь Саша по-настоящему разглядела, что глаза у Бориса большущие, чуть раскосые и темно-серые – с этаким холодноватым, «стальным» отливом. Но сейчас они блестели вовсе не холодно, а как-то совсем иначе...

Во второй раз за последний час Александре стало неуютно под мужским взглядом. Но теперь – гораздо сильнее, чем когда на нее смотрел Рэй.

– Как, Борис, разве ты не с нами? Мы же хотели...

– Извини, Дейл. Разве я не говорил, что мне надо заскочить к одному парню из спортклуба? Он как раз вот тут живет, в этом переулочке.

– Не-ет, не говорил... А ты надолго? Может, мы тебя подождем?

– Боюсь, мы его не дождемся, старик. – Славик Филимонов опустил руку на плечо непонятливого очкарика. – Боряня мне сказал, он тут задержится. Ты не слышал. Так что сваливаем, дружище Дейл, нам с тобой еще в колхоз собираться.

Александра не могла видеть его многозначительный взгляд и ухмылку, адресованные другу «Боряне». Как не могла она заметить и увесистый кулак Чипа – по тому же адресу.

– Чешите, господа, чешите. А я немножко провожу нашу Сашу, раз уж случилась такая оказия.

– Значит, до вечера, Борис? – неуверенно крикнул им вслед Даня.

Но Жемчужников ничего не ответил – лишь дал троице приятелей энергичную и красноречивую отмашку.

2

– С чего это вы взяли, что я «ваша Саша»? – спросила девушка, когда они остались вдвоем.

– А что тут такого? Я же не сказал «моя Саша», я сказал – «наша». – Борис наивно хлопал длинными ресницами. – Мы же теперь, как совершенно справедливо заметил дружище Дейл, коллеги. Значит, в известном смысле вы «наша», то есть одна из нас. Но если вам это неприятно, тогда, конечно...

– Нет, отчего же? Вы меня убедили, Борис.

– Рад слышать. Убеждать – мой особый талант, Шурик. Надеюсь, у тебя будет еще много случаев в этом убедиться – извини за тавтологию.

«У тебя», «Шурик»?.. Александра взглянула на своего спутника, приподняв брови. Но тот смотрел прямо вперед и не собирался объяснять свою неожиданную фамильярность.

– Разве мы уже перешли на «ты»?

– Я – да, а ты – не знаю. Но советую сделать то же самое: согласись, между нашим братом студентом довольно странно «выкать» друг другу. Убедил?

Он засмеялся, а за ним – Александра. У нее вдруг появилось чувство, что она знакома с этим парнем много-много лет – может быть, с самого детства.

– Ты прав: у тебя и в самом деле талант убеждать! Но там, в кафе, мне показалось, что ты... Как бы это сказать? Человек другого стиля, понимаешь? Любишь все эти церемонии. Эти твои застольные речи, «миледи» и все такое прочее...

– Ах, это! Ну что ты: обычный спектакль. Так сказать, показательные выступления.

Девушка взглянула на него с удивлением.

– Но зачем? Для кого? Для Чипа с Дейлом, что ли?

Неожиданно Борис оказался впереди нее, так что Саша была вынуждена остановиться. Высоким ростом ее новый знакомый не отличался, и все же девчонке почему-то казалось, что он смотрит на нее свысока. На его тонких, но выразительно очерченных губах застыла какая-то удивленная усмешка.

– Ты это серьезно?

– Что – серьезно? – не поняла она.

– Спрашиваешь – для кого? Извини, но ты либо прикидываешься дурочкой, либо... Либо ты – странная девчонка, Шурка. Очень-очень странная!

Тут Александра с ужасом почувствовала, что заливается густой краской – от самых корней волос до отложного воротничка «сафари». Идиотская способность! Отвратительнее всего при этом выглядят уши: они становятся просто багровыми, как нос какого-нибудь алкаша. Но еще ужаснее раскаленных ушей было то, что этот нахальный тип продолжал пялиться на нее, нисколько не стесняясь. Из этой предурацкой ситуации мог быть только один выход: Саша страшно разозлилась. Разозлилась она, конечно, на себя, но сорвать злость могла лишь на своем спутнике.

– Не смей называть меня Шуркой! Терпеть не могу!

Но Борис только рассмеялся, чем обескуражил ее еще больше.

– Я же сказал, что ты странная девчонка, Шурка! – Он предпринял возмутительную попытку дотронуться до ее чуть вздернутого носика, но девушка гневно дернула головой. – Все равно буду тебя так называть. Мне нравится!

– Ах, так?! Значит, ты меня вообще никак называть не будешь, ясно? Зачем ты за мной увязался, кто тебя просил?! Топай к своему дружку и оставь меня в покое! И вообще, я уже пришла, вот мой дом. Чао!

Она крутанулась на австрийских каблучках, взмахнув «конским хвостом», но Борис удержал ее за тонкий ремешок сумочки, висящей на плече. Опасения за польскую кожгалантерею остановили Александру. Меча молнии зелеными глазами, она обернулась.

– Пусти!

– И не подумаю. Если хочешь, можешь сбросить сумочку, как ящерица хвостик, и бежать. Ну, а я как следует покопаюсь в ней – чутье мне подсказывает, что найду много интересного. Соберу досье и стану тебя шантажировать. Так что, как видишь, конец все равно один: тебе придется иметь со мной дело!

Он говорил абсолютно серьезно, так что Александра почти готова была поверить во всю эту ахинею. Но в глубине темно-серых глаз плясали озорные смешинки.

– Ты ненормальный?

– Возможно. Но в этом виновата ты сама: заставляешь идти на крайние меры.

– Борис, я позову милиционера!

– Твое гражданское право. Зови! Только вряд ли он тебя услышит: смотри, в пределах квартала – ни одной живой души. Это довольно тихая улица. А если кто-то и услышит, то подумает: милые бранятся – только тешатся. Учти, что мы с тобой похожи на самых обычных влюбленных. Если только про влюбленных можно так сказать: «самые обычные»...

– Вот еще, ха!

Наглый, самоуверенный, возмутительный тип! Смеется в лицо и даже не пытается это скрыть! До сих пор еще никто не позволял себе такое с ней, Сашей Александровой. Вернее, сама она никому такого не позволяла. Почему же она не пошлет этого «Боряню» ко всем чертям?

Приблизившись почти вплотную, Жемчужников отпустил сумку, но вместо этого пленил девушку иначе: просто оперся руками о толстый ствол по обе стороны от ее плеч. Теперь нырять ему под руку было бы и вовсе ребячеством.

Впрочем, Александра уже и думать забыла о побеге. Теперь она и сама не знала, о чем думает: ее мысли метались беспорядочно, как молекулы в вечном броуновском движении. Глаза Бориса оказались совсем-совсем близко. И то, что пятнадцать минут назад впервые смутило девчонку в его взгляде, теперь хлестало из этих глаз через край, прожигая ее до самого сердца. Да что же это с ней сегодня творится, Господи?!.

– Кажется, я снова тебя убедил? Это замечательно, Шурка!

– Ты ужасный тип! Что тебе от меня надо?

Не отрываясь от дерева, парень расхохотался, и Саша заметила, что у него красивые ровные зубы. Вообще, она почти ежеминутно подмечала в нем что-то новое – конечно же, только хорошее и красивое...

– Ты действительно странная девчонка. Самая лучшая странная девчонка, которую я встречал!

Это было сказано уже без тени улыбки – так серьезно, что Александра даже испугалась.

– Скажите, какая проницательность! Еще и часу не прошло, как меня увидел, а уже все про меня понял: и то, что я странная, и даже то, что самая лучшая из странных. По-моему, ты хватил лишку.

Полностью проигнорировав ее «шпильку», Борис серьезно посмотрел на часы.

– Ну, положим, час-то уже прошел. Ты же минут пятнадцать болтала с этими черномазыми под окошком нашей забегаловки. А это не такой уж малый срок, чтоб разобраться – для человека с моим жизненным опытом.

– Ха-ха-ха! Скажите, пожалуйста, с его жизненным опытом... Тоже мне, граф Монте-Кристо! Всего-то и делов, что на два курса старше... И никакие они не «черномазые», а очень даже симпатичные ребята. Кстати, мои однокурсники.

– Ну конечно, очень симпатичные! И, разумеется, все хорошие ребята. Им трудно, они же приехали учиться в чужую страну – куда их, кстати, никто не звал. Им надо помогать. Знаем, знаем! Студенческое братство, дружба народов и все такое прочее... Только потом у наших девчонок от этой дружбы почему-то черненькие детишки появляются!

– Да как ты... – Саша даже задохнулась от возмущения. – Ты на что это намекаешь? Ты что себе позволяешь?!

– Ну, успокойся, успокойся. – И тон, и улыбка уже были совсем другими. – Ни на что я не намекаю, я просто предупреждаю, по-дружески... А тебе идет, когда ты злишься, Шурка!

– Ах, вот как? Теперь я понимаю, почему ты все время стараешься меня разозлить! И вообще, кто ты такой, чтобы меня «по-дружески» предупреждать?!

– А ты еще не поняла?



Ах, как он это сказал... Руки Бориса словно невзначай пододвинулись и легли на плечи девушке. Даже не легли – едва прикоснулись, но Саше моментально стало так жарко, словно она одним махом выпила огромную бабушкину чашку горячего чая.

– Я говорю по-дружески, потому что хочу стать твоим другом, Шурка Александрова! Очень хочу... Нет, это ж надо, если б еще сегодня утром кто-то сказал мне, что я буду говорить такие вещи почти незнакомой девчонке, я бы подумал, что он рехнулся. Честное пионерское! А теперь мне кажется, я сам рехнусь, если не смогу каждый день тебя видеть, говорить с тобой... Может быть, я послан тебе судьбой, а? Может, в этом мое настоящее предназначение – защищать тебя, оберегать и поддерживать! Стать твоим ангелом-хранителем...

Собрав последние силы, девушка стряхнула с себя его чары. Вернее, сделала вид, что стряхнула.

– А ну-ка, убери свои крылышки, «ангелочек»! Если ты действительно собираешься меня поддерживать, то не надо понимать свои функции так буквально. Я вовсе не собираюсь падать.

– Извини, я и не заметил.

Борис ликвидировал точки соприкосновения с Александрой (но не с деревом!) и, виновато улыбнувшись, продолжал развивать тему.

– Я это понял сразу же, как только увидел тебя в универе. Александра Александрова, ударение на букву «о»... Черт возьми! Какая музыка в этом имени, какая сила! И не только в имени...

Тут он скользнул по ней глазами сверху вниз и обратно, и Саша снова почувствовала, как вспыхнули ее уши.

– Я бы пришвартовался к тебе прямо там, не отходя от кассы, но подумал, что это будет слишком. Даже для такого, как ты говоришь, ужасного типа! Да и мужики мешали. Решил, что можно подождать со знакомством, пока вернемся из колхоза – никуда ты не денешься. А тут сидим в «Кулинарии», и вдруг вижу – ты танцуешь за окошком... Опять ты, понимаешь? Кстати...

Борька смешно наморщил кончик носа.

– Можно полюбопытствовать, что ты там подняла с асфальта? Листок, что ли? Зачем?

– Просто... Тебе-то что?

– Да нет, я так спросил. Засуши его на память о нашей встрече, ладно? Когда-нибудь через много лет, когда мы станем совсем другими, будет что вспомнить... Да, так вот, сижу я, гляжу на тебя, и тут подваливают эти две «шоколадки». Ты стала с ними болтать. Прямо напротив меня... Ну, думаю, Борька, это фортуна подает тебе знак: действуй!

Стараясь не смотреть в блестящие серые глаза, Саша слушала его слегка хрипловатый вкрадчивый голос. И не могла избавиться от чувства, что все это происходит не с ней, что она – только сторонний наблюдатель. Раз сто, а может, и больше она пыталась представить себе, как кто-нибудь когда-нибудь будет говорить ей подобные вещи, – и не могла. Не могла придумать слов, которые ей хотелось бы услышать, не могла увидеть лица того парня, который захочет сказать их ей. И уж конечно не могла подумать, что все это свалится на нее так вот вдруг, когда меньше всего ожидала...

Впрочем, это еще не объяснение в любви, Шурка... тьфу ты, Сашка! Нет, нет... Ну, а что же это тогда, черт побери?!

– Рассказывай... Что, если бы я не зашла сама в «Кулинарию» – ты побежал бы за мной? Правильно Чип сказал: трепач ты и есть.

– Нет, неправильно! Чип – тяжелое наследие моего недавнего прошлого, не надо сейчас о нем. Может, и побежал бы, не знаю. Только ты не могла не зайти туда.

– Вот еще! Почему это?

– Потому что я этого хотел!

– Ты что – экстрасенс?

– Конечно. Разве ты не чувствуешь, как я постепенно подчиняю себе твою волю?

– Нисколько, – соврала Александра. – Я совсем и не собиралась заходить в эту паршивую забегаловку...

– Но это только подтверждает, что затащили тебя туда мои импульсы, глупенькая!

– Значит, – девушка смотрела в плечо собеседнику, – никакого приятеля на этой улице у тебя нет?

– Ты на редкость догадлива! – усмехнулся Жемчужников. – Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

– Послушай, Борис...

Вконец выбитая из колеи, Александра постаралась вложить в свой голос все усталое равнодушие, на какое была способна.

– Чего ты, собственно, добиваешься? Если хотел меня разозлить – считай, что у тебя получилось. Но только это довольно оригинальный способ стать моим другом, ты не находишь? Если других у тебя нет, может, давай лучше останемся врагами, а?

Он снова рассмеялся, тряхнув русыми вихрами.

– Хорошо сказано! Но неверно по сути. Это ты сама разозлилась, без моей помощи. Я мог бы даже назвать тебе причину, но не стану – не то ты разозлишься еще больше. Хотя, если честно, злить тебя приятно: я уже сказал, тебе это к лицу.

– Значит, назло тебе больше не буду злиться!

В уголках Сашиных губ появилась улыбка – впервые с момента их ссоры. Она и вправду больше не чувствовала злости: почему-то не получалось долго сердиться на этого ужасного типа. Надо же такое сказать: «злить тебя приятно». В шутку сказал, конечно, но все же... Да ведь у него и не поймешь, где шутка, а где серьез!

– Так какая же причина? Скажи, сделай милость.

– Причина? Да потому, что я тебе тоже сразу понравился, и вот это-то тебе совсем не понравилось!

Это было то самое, чего ожидала Саша, поэтому она успела морально подготовиться и не покраснела.

– Скверно, господин поручик. «Масло масляное»! Понравился, поэтому не понравилось... А еще будущий инженер человеческих душ!

– Не «масло масляное», а каламбур, миледи. Это вещи разные, о чем вы, надеюсь, узнаете в свое время – на лекциях по современному русскому. А ты тоже не увиливай, отвечай по существу. Скажешь, я не прав?

– Ну почему же! – Девчонка пожала плечами все с тем же фальшивым равнодушием, в котором только слепой не разглядел бы девяносто девяти процентов кокетства. – Прав, но только отчасти. Ты действительно симпатичный парень, и язык у тебя подвешен – словом, умеешь собой заинтересовать. Только не обольщайся, Боренька: мне многие нравятся на таком «шапошном» уровне!

И что это она сегодня врет не переставая? Плохой симптом...

– Ладно, – неожиданно легко согласился Борис. – Не скрою, это жестокий удар по моему самолюбию. Но у меня все же есть надежда со временем стать единственным из многих...

Александра не поняла, что это было – вопрос или утверждение. Поэтому, дабы в очередной раз не сесть в галошу, решила спасаться бегством и заявила, что ей пора.

– Мама ждет? – ухмыльнулся Жемчужников.

– Ждет, но только в Звенигорске: я оттуда родом. А в этом доме снимаю квартиру.

Парень присвистнул.

– Вот оно что! А я почему-то подумал, что ты живешь с родителями... Так это же классная новость, Шурик! – довольно неожиданно закончил он, глядя на нее весело и нахально.

– Это еще почему?

Однако Борис, проигнорировав вопрос, деловито поинтересовался:

– А как квартирная хозяйка? С пониманием к проблемам молодежи?

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но, по-моему, без малейшего. Одинокая старушка, семьдесят пять лет. Зовут Наталья Ивановна Пинкертон. Вчера угощала меня макаронами с яблочным повидлом, можешь себе такое представить?

– Тяжелый случай. А впрочем, это, должно быть, не самое худшее. Посидишь без стипухи – еще не то слопаешь, особенно на халяву.

– Да я вообще-то не собираюсь без нее сидеть. А тебе что – часто приходится?

– Да нет, – Жемчужников самодовольно пожал плечами. – Мы, конечно, золотых медалей не получали, но краснеть за меня дорогим наставникам не приходится. И старосте Дане Кулику – тоже. Только стипуха, Шурик, имеет поганое свойство кончаться гораздо раньше следующего финансового вливания, учти это. Поэтому приходится принимать меры.

– Ты имеешь в виду – работать?

– Извините, коллега, но в этом вопросе сквозит вся ваша профессиональная и человеческая неопытность! «Принимать меры» – вовсе не означает «работать». Великий Комбинатор, как вам, разумеется, известно, знал четыреста способов перераспределения доходов. Ваш покорный слуга полагает, что и это далеко не предел. Кстати! Как старший коллега вообще и твой ангел-хранитель в частности, могу прямо сейчас поделиться одним из главных студенческих методов отъема материальных благ у ближнего. Интересуешься?

– Разве что в плане общеобразовательном. Вряд ли он мне подойдет.

– Как знать! Способ называется – сесть на хвост приятелю, у которого в настоящий момент водятся деньги. Или хотя бы харчи – это если ты совсем уж оскудел.

Александра рассмеялась.

– Спасибо, я буду иметь в виду. Но сейчас эта проблема еще не достигла пика актуальности. У меня есть рублей тридцать, а стипендия, говорят, будет числа пятнадцатого, так что... Постой-ка! – вдруг перебила она сама себя. – Может быть, тебе нужны деньги?

Борис пригвоздил девушку к дереву снисходительно-насмешливым взглядом.

– Благодарю, коллега. Это очень великодушно – предлагать взаймы человеку, которого впервые видишь. Только я у женщин принципиально не занимаю. Тем более у тех, которые меня интересуют.

И опять девушка не без досады увидела себя в зеркале его глаз маленькой и глупенькой...

– Нет, я имел в виду прямо противоположное, миледи. Борька Жемчужников сейчас богат, как настоящий стройотрядовский волк по окончании сезона охоты за деньгами. И он имеет возможность достойно отпраздновать первое сентября с одной ужасно непонятливой, но все-таки чертовски симпатичной первокурсницей. И вот пожалуйста: не успел он и рта раскрыть, как ты его тут же «опустила»!

В самом деле: что-то, Саша, до тебя сегодня доходит, как до жирафа! И вот опять растерялась, стоишь дура дурой... Вместо того чтобы ответить этому самоуверенному типу что-нибудь этакое, надменно-остроумное, – глупо хлопаешь ресницами и молчишь, будто язык к небу прилип!

– Я жду ответа, Шурик! – Борис улыбался.

Они договорились, что он будет ждать ее на этом самом месте в шесть часов. Удивленная, что Борис не спрашивает номер пинкертоновской квартиры, Александра поинтересовалась: что он будет делать, если она вероломно не выйдет на свидание?

– Что за вопрос? Пройду по всем квартирам, конечно. Их тут, – он окинул оценивающим взглядом пятиэтажный «сталинский» дом, – всего-то, может, сотня. Если ты думаешь, что от меня можно отделаться таким примитивным способом, то ты во мне сильно ошибаешься, Шурик!

Нет, она так не думала. В глубине своей смятенной души Саша уже знала, что от этого сероглазого «экстрасенса» ей не отделаться вовсе. Хранитель он ей или губитель, но его, словно призрак капитализма у Маяковского, «ни объехать, ни обойти, единственный выход – взорвать»...

Взбираясь к себе на пятый этаж, Александра сообразила, что действительно ничего не знает об этом парне, кроме имени и фамилии, разумеется. Сообразила – и тут же улыбнулась своим мыслям. Для человека, которого зовут Борис Феликсович Жемчужников, этого вполне достаточно.

3

Студенческая жизнь подхватила вчерашнюю «золотую» медалистку и завертела в водовороте людей и событий – словно тот самый листок тополя, который Саша первого сентября вырвала из цепких лап ветра и засушила в своем блокноте. Однокурсники и преподаватели, лекции и семинары, жизнь большого города и неповторимый колорит интернациональной общаги, в которой Александра быстро стала своим человеком, – все это так захватило девчонку из Звенигорска, что у нее просто не оставалось времени скучать по своему маленькому городку и навсегда покинутому образу жизни. Хотя Саша наезжала к маме и бабушке почти каждую неделю – всего-то сотня километров! – дома ее теперь все называли «столичной жительницей». И это была сущая правда: на уме у нее была сейчас только столица губернии.

Журналисты-новобранцы быстро «простили» Александре ее медаль, и отношения с курсом сложились как-то сразу и легко. В особенности же – с его «иностранным легионом». Негры, арабы, афганцы и «латинос» почему-то с первых дней сгруппировались вокруг Саши и двух ее новых подружек, Маринки и Наташки. Может быть, потому, что эта троица, хорошо дополняя друг друга, представляла собой для иностранцев некий совокупный идеал русской девушки?..

Фигуристую красотку Марину Мелешкину, которой уже стукнуло двадцать, вообще не пропускал ни один мужик, независимо от возраста, социального статуса и цвета кожи. Она же была созданием не столько ветреным, сколько паталогически не умеющим выживать без постоянного мужского внимания, но при этом – добрейшим и дружелюбнейшим. С момента своего появления на рабфаке в прошлом году она стала объектом самых ужасных сплетен, из которых девяносто девять и девять десятых процента при ближайшем рассмотрении оказывались туфтой. Именно Маринка была первой, кто заговорил с «легендарной Александровой», которую все знали до сих пор только по спискам поступивших абитуриентов. А на другой день они уже болтали как старые подруги и строили совместные планы.

Наташа Бодровская, бледная круглолицая северянка из Архангельска, ужасно близорукая и ужасно застенчивая, была полной противоположностью Мелешкиной, способной пробудить жизнь даже в трупе. Вчерашняя школьница, как и Александра, она бредила кинематографом, собирала в альбомчик фотографии зарубежных актеров и лирику современных поэтов и мечтала о своем идеале мужчины. Пока же идеала не просматривалось на горизонте – впрочем, как и мужчины вообще. Но Наташа не теряла надежды, а пока оставалась надежной подругой (в том смысле, что даже при всем желании бедняжке было бы не под силу «чужого парня увести»), умной собеседницей и отличным товарищем, всегда готовым бескорыстно позаниматься с однокурсниками, для которых «елька» и «вилька» – суть одно и то же.

Что касается самой Саши Александровой, то она была как бы «средним арифметическим» двух своих подружек, «мостиком» между двумя полюсами. И внешне, и внутренне она сочетала в себе наиболее яркие качества, присущие обеим девчонкам и помноженных на ее собственную личность. В ней были и Маринкина привлекательность, и Наташина начитанность и романтичность, и доброта, отличающая их обеих. И ее собственные, «александровские» прямота, решительность и сила духа.

Никому – даже Маринке Мелешкиной – Александра не рассказала о знакомстве с Борисом. И тем более – о том впечатлении, которое произвел на нее этот парень. Ей казалось: если об их неожиданном сближении никто не будет знать, то у нее еще остается шанс предотвратить грядущее бурное вторжение Жемчужникова в ее жизнь.

Но на самом деле то, чего она боялась, уже произошло. Сердце Саши, еще только открывая в себе способность учащенно биться от взглядов Рэя, песен Даниэля, шуточек Вити Морозова, румяного бородача-рабфаковца, от знаков внимания многих других парней, – ее сердце было тут же безжалостно похищено человеком, которого, казалось, нимало не интересовали ни методы, ни последствия этой операции. Человеком, который был настолько в себе уверен, что даже не счел необходимым сражаться за сердце девушки с другими претендентами. Он просто выбрал его – и отложил для себя, как откладывают понравившуюся вещь в магазине, чтобы после вернуться с деньгами и оформить покупку.

Не раз, не два, конечно, Саша прокручивала в памяти тот их единственный первосентябрьский вечер. Вспоминала слова, взгляды, жесты, улыбки и полунамеки, так и сяк раскладывала из всего этого свой собственный «пасьянс»: что может значить то и что – это?.. Борис был неотразим – с первой минуты свидания и до последней. Или, по крайней мере, отчаянно старался быть таким. Но почему-то, при всем том, что он по-прежнему казался Александре старым знакомым, при том, что он все больше интересовал ее и притягивал, девчонку весь вечер не покидало какое-то странное, смутное чувство тревоги. Словно она находилась в зоне законсервированного ядерного реактора, этакого «второго Чернобыля», и знала, что в любой миг губительная энергия может продрать защитный саркофаг к чертовой матери, и тогда...

Ох, уж эта первая минута! Особенно часто вспоминалось Александре, как она, расфуфыренная, величаво выплыла из арки своего дома и... никого не увидела! «Ангел-хранитель» спрятался за толстым стволом старого тополя, да так профессионально, что даже обойдя кругом гиганта, девушка ничего не заметила и не услышала ни шороха. Она уже готова была разреветься от злости и обиды, но тут на глаза ей легли сильные ладони.

– Вы не меня потеряли, миледи?

Саша порывисто обернулась, готовая нарушить собственные традиции взаимоотношений с сильным полом и выцарапать нахалу его бесстыжие серые зенки. И... не сразу узнала Жемчужникова. Куда девался вихрастый паренек в потертой джинсовке, порой смахивавший на подростка? Борис как будто бы даже стал выше ростом, и уж конечно – старше. Его пышные светлые волосы теперь лежали красивыми блестящими волнами. Серые летние брюки – под цвет глаз, черный жилет – «пара» к начищенным до блеска башмакам, и безупречно белая свободная рубаха с расстегнутым воротом, которая так соблазнительно подчеркивала смуглую обветренную кожу «стройотрядовского волка»...

Не отрывая от ее лица «бесстыжих зенок», Борис со вкусом поцеловал пальчики Александры, которые минуту назад были готовы попортить его мужское великолепие.

– Привет, Шурик! Здорово я тебя наколол, а? Ну, прости, прости! Выглядишь потрясно. Впрочем, я тоже соответствую, правда? – Самодовольно ухмыльнувшись, Жемчужников крутанулся на каблуках, демонстрируя себя. – Итак, какие будут предложения у миледи по поводу дальнейшей программы? Что до меня, то я за максимум.

От «максимума» – то есть от ресторана – Саша отказалась наотрез, и Борис не стал настаивать.

– Ладно, – сказал он, – мы поступим проще: я подарю тебе этот город. Надеюсь, до сих пор никто еще не делал миледи такого королевского подарка?

Разумеется, это предложение не отличалось оригинальностью, но Александре оно понравилось.

– А разве этот город твой, чтобы его дарить?

– Еще бы! Здесь я родился и живу уже двадцать шестой год. Мой дом в двадцати минутах ходьбы отсюда, на улице Комиссаржевской.

– Врешь!

– Что ты имеешь в виду? Что живу так близко или что я такой старый? И то и другое – истинная правда. Могу даже паспорт показать, хотя ты и не милиционер.

– Нужен мне твой паспорт... Я с тобой регистрироваться не собираюсь. Просто я думала, что ты не из Воронска и живешь в общаге. Даже не знаю, почему.

– Зато я знаю. Все так думают, потому что я независимый и самостоятельный.

– И ужасно хвастливый – скулы набок воротит!

– Это вовсе не похвальба, коллега, а простая констатация факта. И вообще: нам ли, журналистам, не знать, что первое впечатление очень часто обманчиво... Не будем далеко ходить за иллюстрациями. Что ты скажешь, к примеру, о социальном статусе нашего друга Дейла?

– Дани Кулика? Ну, по-моему, тут все просто. Вот уж он точно живет с родителями где-нибудь на Комиссаржевской или Плехановской. Типичный профессорский сынок, этакий потомственный интеллигент...

Конец ее убежденной речи потонул в веселом смехе Бориса.

– Вот тебе и доказательства, Шурик! Попала пальцем в небо. Дейл – единственный из нас четверых, который приехал сюда учиться из глубинки. Из глухого-глухого села в Липецкой области. Насчет его папы, которому ты щедро присвоила профессорский чин, вообще ничего не известно: говорить об этом не положено, табу! Я думаю, его никогда и не существовало – в качестве отца, я имею в виду. Единственное, что ты более-менее угадала, это насчет наследственной интеллигентности: его мать тридцать лет проработала сельским библиотекарем. Библиотека там у них хорошая, Данька из нее не вылезал, вот и стал шибко грамотным... А профессорский сынок в нашей компании все-таки есть: между прочим, это Филя. Его отец заведует кафедрой в политехе. Хотя, между нами, этому типу больше подошло бы родиться от циркового клоуна и дрессировщицы собачек!

– Однако! Лихо же вы, коллега, клеите ярлыки своим друзьям. А кто твои родители, «самостоятельный и независимый» Боря Жемчужников?

Лишь только Саша произнесла это, тут же поняла, что сказала что-то не то. От веселости ее спутника не осталось и следа. С минуту Борис смотрел куда-то вбок, прищурившись. Потом сказал хрипло:

– Мама умерла, когда мне было десять. Отец – четыре года назад. Разбился на машине. Так что я сирота, Шурик! Выгодный жених: некому будет пилить невестку. А ты говоришь, что не собираешься со мной регистрироваться, глупенькая!

Девчонка поймала его руку.

– Прости, я и подумать не могла... Прости, Боря!

– Брось, все нормально! – Он взглянул на подружку и улыбнулся, а сильная рука с готовностью сжала пальцы Александры. – Я уже давно не маленький мальчик.

– Значит, ты теперь живешь один?

В глазах Бориса неожиданно появились какие-то совсем новые огоньки, а его усмешка испугала Сашу.

– Если б... Вот тогда бы я и в самом деле был выгодным женихом. Но мой папочка – царство ему небесное! – в свое время был так добр, что подарил мне мачеху. Ее-то он и оставил мне в наследство. С ней мы теперь делим наши тридцать восемь квадратных метров. И общую пламенную цель жизни: поскорее сжить друг друга со света... Шучу, шучу! Но доля правды в этой шутке есть. Теперь ты понимаешь, почему я вряд ли скоро смогу пригласить тебя к себе? Ольга Геннадьевна готова запустить свой ядовитый зуб в любого моего гостя, а особливо – в гостью. В каждой девушке, переступающей порог нашей берлоги, она видит потенциальную претендентку на ее жилплощадь.

Александра переваривала информацию.

– Вот так дела... А она старая, твоя мачеха?

– Что ты, как можно! Старость и Ольга Геннадьевна – вещи несовместные. Извини, давай сменим тему! – довольно резко оборвал сам себя Борис.

Тему сменили, и очень скоро оба забыли о недавно возникшей неловкости. Потом до позднего вечера, взявшись за руки, они бродили по Воронску, и Саша чувствовала, как этот город, еще сегодня утром равнодушный и посторонний, словно случайный прохожий на улице, становится знакомым и родным, как добрый друг, который спешит к тебе навстречу с открытой душой. Гуляли по набережной Воронского моря, бросая жирным чайкам специально по такому случаю растерзанный батон. Сидели под зонтиками уличных кафешек, где съели шашлык, какие-то салаты и несметное количество мороженого, и даже «раздавили» бутылочку сухого вина. От вина у Александры закружилась голова, и это было совсем странно: к «культурному винопитию» она приобщилась довольно давно, и бокал-другой «сухарика», да еще под хорошую закуску, никогда не был для нее проблемой.

Еще они шатались по улицам, то теряясь в пестрой шумной толпе, то вдруг оказываясь наедине друг с другом в каком-нибудь крошечном проулке. Заходили в парки и скверы, в которых в этом городе не было недостатка, сидели на лавочках, глазели на фонтаны, даже забрели в какую-то церквушку, где шла служба...

О себе Борис говорил мало и как бы нехотя. Впрочем, те сведения из его биографии, которые Александре уже были известны, вполне объясняли его нежелание распространяться на эту тему. Да, непросто складывалась судьба у парня...

После восьмого класса, несмотря на протесты отца – инженера, занимавшего довольно высокий пост на одном крупном заводе, – Борис пошел в училище на автомеханика. Выучился, а там вскоре подоспела военкоматовская повестка. После дембеля пару лет действительно зашибал, по его словам, неплохую деньгу в автосервисе. Но «гуманитарная» закваска в нем еще бродила, и полудетская мечта – журналистика – манила все так же сильно. Борис пописывал в многотиражки и областную молодежную газету «Коммунар», его охотно печатали, хвалили, советовали учиться.

И когда погиб отец – он разбился на собственном «жигуленке», возвращаясь с дачи, – парень решил: больше не надо никому ничего доказывать. Засел за учебники и в ту же зиму без особого труда поступил на рабфак. А в июле восемьдесят седьмого, после экзаменов, уже был зачислен на первый курс факультета журналистики, который только что отпочковался от университетского филфака.

В пять минут двенадцатого – к предельному сроку, установленному Натой Пинкертон, все-таки не успели! – парень качнулся к Саше на темной лестничной площадке между четвертым и пятым этажами. Она инстинктивно шарахнулась, как черт от ладана. Но шарахаться было некуда: Жемчужников держал за руки, а в спину упирались перила.

– Не бойся меня, глупенькая...

Хриплый шепот замер совсем рядом с ее губами, на щеке, превратился в сухое горячее прикосновение.

– Я и не боюсь, вот еще! – Почему-то Саша тоже охрипла. – Уходи же, а то ночевать мне под дверью по твоей милости...

– Ухожу, ухожу. Надеюсь, ты хорошенько соскучишься без меня за месяц. Пожалеешь, что так жестоко прогнала меня! Ну, пока, Шурик! Помни, что я тебе сказал...

Борис легонько отпихнул ее от себя и, пятясь спиной, добрался до нижней ступеньки лестничного пролета, откуда послал Саше еще один поцелуй – по воздуху. После чего развернулся и мгновенно исчез из виду. Когда его быстрые шаги затихли внизу, Александра, все еще стоявшая без движения, уже отчаянно скучала по нему.

И вот этот месяц «отсрочки» подходил к концу. Вернее, проносился – в круговороте студенческих будней, в муках и сомнениях по поводу «во-первых», «во-вторых» и «в-третьих». В те минуты, когда Саша сжимала свое трепещущее сердечко железной лапой рассудка и начинала по своему былому обыкновению рассуждать логически, она убеждала себя: ничего сверхъестественного с нею первого сентября не случилось. Ну, познакомилась с парнем. Ну, погуляли, поболтали. Даже ведь не целовались! Ничего «такого» Борис себе не позволял – стало быть, вообще не стоит придавать этому никакого значения.

Сказал, что это первое сентября станет для него на всю жизнь самым первым, что никогда он этот день не забудет – вот и все. Обычная «лапша», приманка для сопливых дурочек! Может, просто пошутил. Скучно было человеку, вот и решил напоследок, перед колхозом, развлечься – влюбить в себя первую попавшуюся первокурсницу. Может, он уже и думать забыл о «странной девчонке» Саше Александровой. Даже наверняка забыл! В таком случае, конечно, он гад последний, а не «ум, честь и совесть». Ну, так этого от них, мужиков, всегда ждать нужно. Это не новость. Главное – ты сама не будь дурой! Нельзя позволять им разбивать твое сердце. А уж если все-таки случилось – не подавай вида!

Александра убеждала себя, что так будет для нее лучше. Даже репетировала перед зеркалом в ванной ледяное равнодушие, которым она встретит Бориса, если он как подлый предатель не проявит к ней по возвращении интереса. И... замирала от ужаса всякий раз, когда представляла, что так может произойти в действительности. Чем ближе было второе октября – понедельник, с которого, согласно расписанию, начинались занятия на втором, третьем и четвертом курсах, – тем больше Саша нервничала. И как ни старалась скрывать свои чувства, а подружки все же начали подозревать, что она влюблена. Вот только никак не могли понять – в кого?!

4

– Пардон... О! Вы ли это, миледи?! – знакомое лицо мелькнуло перед Александрой.

«Перпетуум мобиле» третьего курса рыжей молнией мелькнул было мимо нее вниз, однако, узнав девушку, тут же вернулся.

– Александра Александрова, ударение на букву «о»? Привет, привет! Ну, как гранит наук – поддается?

Саша постаралась, чтобы ее улыбка выглядела не слишком кислой.

– Привет, Славик. Грызем помаленьку... Стало быть, военно-полевые действия успешно завершены, и мушкетеры прибыли на зимние квартиры? Потерь среди личного состава нет? – добавила она как можно беспечнее.

– Потерь-то нет, слава Богу! – хохотнул Филя. – А вот временно выбывшие из строя имеются. Небезызвестный вам поручик Жемчужников сачканул на целую неделю по каким-то одному ему ведомым делам. А все остальные при исполнении, можете проверить, миледи. Аудитория двести двадцать четыре, милости просим к нашему шалашу! Вернее, на наш скромный бивуак. Можно вместе с подружками!

Александра едва слушала его трескотню. Она следила за своими ощущениями: сердце оборвалось и укатилось куда-то в желудок, а вместо него в груди зависла противная, щемящая пустота. Бориса нет в городе! И не будет еще целую неделю...

– ... Только я имею мысль, миледи, – «мушкетер» с видом заговорщика наклонился поближе к Сашиному уху, – что все «дела» нашего Бориса – какая-нибудь жгучая брюнетка. Доподлинно свидетельствую, что означенный поручик Жемчужников имеет к ним сердечную и все прочие склонности... Ой! Кажется, пора привязать коня за мой болтливый язык, Шурочка! Знаете такую притчу? Надеюсь, этот прожженный ловелас не успел первого сентября вскружить вам голову?

– Право же, вам не стоит так переоценивать вашего друга.

Александра обрадовалась, что прозвеневший наконец-то звонок избавил ее от этого невыносимого разговора.

– Ну, слава Богу: значит, у меня тоже есть шанс! – услышала она сквозь электрический треск. – Вот дьявол, хотел перекурить, да теперь уже... Мой вам добрый совет, Шурочка: держитесь подальше от этого ужасного типа – Борьки Жемчужникова. Это я вам говорю со знанием дела, как его друг.

– Спасибо, я это учту. Мне пора, до встречи, Славик!

И девушка опрометью бросилась по коридору к своей аудитории.

Одному Богу известно, как ей удалось высидеть в этот день целых две пары. Слезный комок распирал горло так, что оно готово было лопнуть. Несмотря на все гигантские усилия ее внутренний «резервуар» то и дело переполнялся, и избыток влаги сочился наружу. Тогда Александре приходилось низко склоняться над конспектами и делать вид, что у нее насморк. На семинаре по современному русскому она повергла доцента в шок тем, что отказалась отвечать по причине плохого самочувствия: такого с Александровой еще не случалось. От потрясения преподаватель даже не поставил ей «отказ».

Но тяжелее всего девушке давались перемены. В маленьком трехэтажном корпусе, где каждому были давным-давно известны все закоулки, не существовало никакой возможности укрыться от участия друзей и праздного любопытства всех прочих. К тому же Саша смертельно боялась покидать свою аудиторию, чтобы не попасться на глаза Филе или другим «мушкетерам»: слегка пошевелив воображением, ребята легко могли связать ее растрепанные чувства с отсутствием Борьки Жемчужникова.

Но и в родных стенах бедняжке дышалось не легче! Слишком многим здесь она была не безразлична. Хорошо еще, что Маринку Мелешкину все время отвлекали от Александровой то учебные дела «иностранного легиона», то какие-то друзья по рабфаку, завалившиеся в гости на большой перемене.

Зато Рэй почти ни на секунду не спускал с Саши своих глаз преданной собаки. Но от этого Александре было еще хуже.

На третьей паре, во время пятиминутного перерыва она стояла у окна, глядя сквозь слезы, как промозглый осенний ветер обрывает с тополей последние листья. Поблизости, на счастье, никого не было. Углубившись в себя – а там, в душе, в этот миг было не уютней, чем на улице! – Саша не услышала, как он подошел. Она вздрогнула от неожиданности, увидев шоколадную руку с розовыми ногтями. Эта рука осторожно коснулась тонких длинных пальцев девушки, судорожно вцепившихся в подоконник.

Этого еще не хватало: теперь его глаза совсем близко. Вот будет дело, если она сейчас разревется – прямо перед преподавателем, который зайдет с минуты на минуту!

– Нет, Рэй, ты мне не поможешь. Никто мне... И вообще, ничего не случилось, понимаешь? Все в порядке! Пожалуйста, оставь меня, я хочу побыть одна.

В ответ большая темная рука схватила маленькую белую и сжала так, что хрустнули пальцы – непонятно, чьи...

– Но я не могу видеть, как тебе больно, Саша! Как тебе плохо! Это ты понимаешь?! – хриплым шепотом крикнул африканец.

Последняя капля переполнила слезный резервуар, и все накопившееся в нем хлынуло через край.

– Ну так не смотри! Кто тебя вообще просит все время на меня смотреть?! Что вы все ко мне пристали?! Отвяжитесь от меня со своим сочувствием, без вас тошно!

Саша яростно вырвала руку из дружеского плена и, схватив со стола свою сумку, кинулась вон из аудитории, сшибая на пути обалдевших однокурсников. Ей что-то кричали вслед, кто-то попытался ее схватить, но куда там...

Так – стремительно и немного неуклюже – в жизнь Саши Александровой входила ее первая любовь. Обычно она перво-наперво одаривает влюбленных розами, а шипы и кровоточащие раны начинаются потом. Но в «странную девчонку» из Звенигорска любовь вонзила свои острые колючки сразу, едав поманив волнующим ароматом.

Однако, если кто-то думает, что, уколовшись, Александра перестала тянуться к таинственным розам и удовольствовалась мягкой, гладко подстриженной «газонной травкой» своей молодости, безбрежной и безоблачной... Пусть тогда этот мудрый «кто-то» вспомнит собственные семнадцать лет!

5

К следующему понедельнику – вернее, даже к субботе, когда она сразу после занятий уехала домой, – Саша полностью излечилась от своего так бесславно закончившегося чувства. По крайней мере, сама она была в этом уверена. Образ сероглазого предателя, загулявшего где-то в Москве с пышногрудой разбитной брюнеткой (почему-то счастливая соперница представлялась Александре именно такой), еще являлся девушке. Но больше не вызывал комок в горле – разве только горькую усмешку: о, эти коварные мужчины!..

Конечно, ей было неприятно вспоминать, как она до самого вечера словно последняя дура рыдала на Маринкиной тахте, так что в конце концов у нее даже поднялась температура. Было стыдно за свое глупое поведение на факультете, достойное не первокурсницы, а разве что первоклассницы. И особенно стыдно – перед Рэем, которому она так возмутительно нахамила и у которого так и не сумела попросить прощения. Так долго собиралась с духом, что бедняга сам попросил извинить его неизвестно за что, чем окончательно оконфузил Александру.

Маринка, когда узнала, из-за чего весь сыр-бор, долго хохотала.

– И это – все?! Ну, Сашка, ты даешь стране угля! Господи, я-то думала... Скажите, пожалуйста: уехал в Москву, тебя не спросился. Да мало ли что могло случиться у парня! Может, и правда срочное дело, приедет – объяснит. Скажет: «Здравствуй, милая моя...»

– «... Я тебя дождался!» – мрачно вставила Александра.

– Не перебивай старших! Да, скажет: здравствуй, милая, извини, то-то и то-то... Не смог, мол, предупредить, но только о тебе и думал, люблю, люблю, люблю... И все такое. Но даже если не скажет, то это еще не повод... Послушай, ты мне правда все сказала? У вас в самом деле ничего не было?

– «Ничего не было»! – снова передразнила Саша, не на шутку разозлившись. – Где?! В парке, под кустиком? У тебя, Мелешкина, одно на уме!

– Да лучше уж пусть на уме, чем в... другом месте. Меньше проблем! Чего ты выступаешь, я же просто так говорю, на всякий случай... Нет, Сашок, вот это новость для меня! Сразила, просто сразила наповал. И, главное, целый месяц молчала, тихоня, ни гу-гу! Я бы, наверно, нипочем так не смогла – молчать, что влюблена.

– Иди ты... Ни в кого я не влюблена!

– Рассказывай! Наташка просто умрет, когда узнает. Ладненько, завтра поспрошаю ребят про этого твоего Жемчужникова, разузнаем в подробностях, что за фрукт-овощ. Постой, постой... Ну конечно, теперь я его вспомнила! Видела разок или два, мы же не в этом корпусе занимались. Такой блондинистый, ничего особенного. Кажется, по жизни большое трепло и своего не упустит. Вообще-то тебе лучше держаться от него подальше, это тебе Филимонов верно сказал.

Предательски дрогнувшим голосом Александра перебила подругу:

– А сама говорила: придет... скажет... «люблю»...

– Это я тебя утешала, чтоб не ревела. Послушай, да плюнь ты на этого Борьку, а? Свет клином на нем не сошелся!

Но плюнуть – окончательно! – ей удалось только дня через три-четыре. Особенно быстро пошел процесс излечения, когда Мелешкина нажала на все свои источники и выдавила из них немалое количество информации о студенте третьего курса Жемчужникове.

– Но уж тебе-то, Сашок, этого должно быть достаточно, чтобы послать этого «сероглазого короля» подальше! – увещевала подругу Маринка. – Не хватало еще тебя в его донжуанском списке! Знаем мы таких «ангелов-хранителей»... Ну хочешь, я сама его отошью, на пять метров к тебе не подойдет?

– Вот еще! Сама справлюсь.


В понедельник, холодным, но ясным октябрьским утром «Икарус» из Звенигорска рейсом на четыре тридцать подрулил к длинному приземистому зданию автовокзала, который успел уже стать для Александры почти родным. Девчонка с зелеными глазами (в полутьме салона они казались почти черными), тяжело вздохнула и поежилась, выглянув из-за плотной сборчатой занавески наружу, где в сероватой дымке раннего утра плавали многоэтажные городские окраины. Надвинула на уши черный фетровый беретик, подняла воротник пальто и, подхватив две увесистые сумки, тронулась к выходу.

На улице она в нерешительности остановилась, озадаченная вечным вопросом: ждать «тридцать четвертый» автобус или двинуть на трамвай? Баланс плюсов и минусов почти сложился в пользу трамвая, когда Александра с изумлением почувствовала, что кто-то мягко, но настойчиво пытается освободить ее руки от сумок. Оборачиваясь, успела подумать: дожили! Увести поклажу из-под носа зазевавшегося пассажира – это еще понятно, но рвать тяжелые сумки прямо из рук...

– Поздравляю, миледи! – насмешливо произнес у нее над ухом знакомый, чуть хриплый голос. – Собственнический инстинкт у вас развит нормально, не пропадете. Но тебе все же придется отдать их мне: машина у подъезда!

Сердце подпрыгнуло и заколотилось в горле, но Александра усилием воли препроводила его на место. Приподняв брови, она смотрела на встречающего взглядом императрицы, которую позабавила экстравагантная выходка ее подданного.

– Кого я вижу! Поручик Жемчужников, какими судьбами? Что привело вас в такую рань...

– Я надеялся, что за месяц ты станешь подогадливей, Шурик! – прервал Борис бесцеремонно и весело. – Но уже вижу: зря надеялся. До тебя по-прежнему доходит как до жирафа, поэтому объясняю на пальцах: поручик Жемчужников специально взял такси и примчался в такую рань в такую дрянь, пардон – даль, чтобы встретить одну странную-престранную девчонку с зелеными глазами, по которой он ужасно соскучился! А перед этим, вчера, оборвал телефон в квартире твоей досточтимой Наты Пинкертон, чтобы выяснить, каким автобусом ты приезжаешь. Я не исключаю, что теперь она откажет тебе от места, и нам придется скитаться с твоим барахлом по углам...

Вся королевская стать, так тщательно отрепетированная, была мгновенно смята натиском бывалого рубаки-мушкетера. Улыбаясь от уха до уха, Борис взял из рук девушки сумки (не драться же с ним, в самом деле!), тут же поставил их на землю, схватил ошарашенную Сашу в охапку и чмокнул в нос прежде, чем та успела хотя бы пискнуть.

– Ну, привет, Шурик! Черт, как же я соскучился...

– Отпусти сейчас же!

Ее ладони в кожаных перчатках уперлись в серо-голубую дутую куртку. Однако, вместо того чтобы оттолкнуться, вдруг начали предательски скользить вверх с явным намерением окольцевать шею нахала...

Сильные лапы Бориса сжимали Сашу все так же крепко. Она чувствовала его теплое дыхание и волнующий пряный аромат не то дезодоранта, не то одеколона... От этого запаха, от его тепла, такого близкого и властного, тонкий ледок, покрывший сердце Александры, таял на глазах. И все, что было заключено под этой смехотворной броней, аврально вырывалось наружу, заполняя все ее женское существо радостью и любовью. А она-то, дурочка, приняла эту «наледь» за монолит, за айсберг! Но вот ее пригрел лучик солнца – и «айсберг» испарился без следа...

– Пусти же...

– И не подумаю. Ведь ты со мной даже не поздоровалась, нахалка!

– Это я – нахалка?! Ах ты... – Девушка не находила слов от возмущения. – Как будто это я смылась в Москву прямо с колхозного поля, не сказав ни слова! Тоже мне «ангел-хранитель»...

Он засмеялся, по своему обыкновению тряхнув русыми непокрытыми вихрами.

– Ах, вот что вас взбесило, миледи! Ну, так совесть моя чиста: я честно пытался до тебя дозвониться. Но увы: ответом мне были только длинные гудки. Конечно же, ты в выходной денек развлекалась где-нибудь со своими новыми цветными дружками – чтоб им никогда с деревьев не спускаться! Ну-ну, признавайся: не очень-то ты тут скучала, а, неверная?

Борис сделал страшные глаза Отелло, «которое рассвирепело», и крепче сжал свою добычу – будто в самом деле собираясь задушить.

– Да уж не сомневайся! Горьких слез не лила. Кстати, взяла с собой на вечеринку и Наталью Ивановну: вот почему она тоже не подходила к телефону. Подлый обманщик! Звонил он...

Борис опять засмеялся, но уже совсем не так – ласково и примирительно.

– Шурик, я действительно звонил, слышишь? Правда, не очень настойчиво: до поезда оставалось чуть больше трех часов, а мне надо было еще привести себя в порядок после колхоза, отпроситься у Борислава, раздобыть билет в Москву... В общем, сама понимаешь.

– Пока еще ничего не понимаю. Да что у тебя стряслось-то, почему была такая спешка?

Жемчужников сразу посерьезнел.

– Не помню, говорил тебе или нет... Есть у меня брательник в столице, троюродный или что-то в этом роде. В общем, седьмая вода на киселе, но так уж вышло, что в детстве мы много времени проводили вместе. Так вот: он там периодически втюхивается в разные истории, а мне, как «старшому» и умному, приходится его из них вытаскивать. Вот это и был как раз тот случай.

«Ну, что касается „историй“, то ты и сам по ним спец, Боренька!» – подумала Александра, припомнив Маринкин рассказ о прошлогодней колхозной «одиссее» Жемчужникова. Но вслух сказала совсем другое:

– Что же, у него там нет других «старших и умных», поближе тебя? А родители?

– «Родители»... Много они значат для оболтуса за двадцать, который воспитывался на улице! Мать у него есть – моя двоюродная тетка, но она с Серегой давно не справляется. Она-то и прислала мне телеграмму, чтоб срочно ехал.

– В колхоз, что ли?

– Зачем в колхоз – домой, конечно. Такая была истеричная депеша, что даже мачеха забеспокоилась, стала разыскивать меня по телефонам: она же не знала точно, когда я вернусь в город. И разыскала-таки – накануне нашего отъезда. Я уж, честно сказать, думал, что Серега там неживой лежит.

– А что с ним стряслось?

– Да... Даже говорить не хочу. Влип в одну компашку, которая квартиры обчищала. Придурок!

Увидев, как глаза девушки вылезают из орбит, он поспешно добавил:

– Да нет, ты не думай: брательник там не при чем оказался. Он просто выпивал с этими козлами, но поди докажи это нашей доблестной милиции... Ладно, Шурик, хватит об этом! – Борис тряхнул шевелюрой, отгоняя неприятную тему, и широко улыбнулся: – Между прочим, счетчик тикает, а я совсем не миллионер!

Он наконец-то отпустил ее талию, чтобы взять сумки. Сашины ладони, на которых почему-то давно уже не было перчаток, скользнули к красным от холода ушам встречающего.

– Борька! Почему без шапки? Уши как ледышки...

Жемчужников тут же подтянул ее руки к своим губам, которые, в отличие от ушей, были очень теплыми, даже горячими.

– Это оттого, что я дурак. Во всяком случае, наедине с тобой.

6

Отшумели сухие листья, полетели снежные хлопья. Журфак – эта огромная, беспечная и шумливая «попрыгунья-стрекоза» – не успел и оглянуться после каникул, стройотрядов, трудовых и пионерских лагерей, колхозных романов и первых учебных дней, как подкатила зимняя сессия. Конечно, она стала событием только для желторотых первокурсников – да и то лишь потому, что первая. «Деды» встретили ежегодное зимнее зло с невозмутимостью, достойной будущих «акул пера» и «инженеров человеческих душ». В конце восьмидесятых, когда волны рынка еще не посягали на святая святых – образование, а лишь начинали мутить слабой рябью экономику, отчисления за неуспеваемость в гуманитарных вузах были почти такой же фантастикой, как железные топоры в каменном веке.

Одним словом, несмотря на то, что на доске объявлений вывесили неумолимый график зачетов и экзаменов, факультет журналистики продолжал жить своей обычной жизнью: гулял, пил, тусовался, крутил романы. А в свободное от этой – основной! – работы время слегка учился, чуть более интенсивно налаживал отношения с редакциями, «забивая» будущие рабочие места, и весьма энергично осваивал многочисленные способы укрепления собственного материального благополучия – как известные г-ну О.Бендеру, так и иные, до которых Великий Комбинатор в его время еще не дорос.

Что касается романов, то с того самого октябрьского дня, когда третьекурсник Боря Жемчужников примчался на такси на пригородный автовокзал за первокурсницей Сашей Александровой, на журфаке стало одним романом больше.

С этого дня они не скрывали своих симпатий, хотя и не выставляли напоказ. Больше всего Александра опасалась подначек со стороны однокурсников и ухмылок ее знакомцев-»мушкетеров». Но ничего такого не было – если не считать короткого объяснения с Маринкой Мелешкиной.

– Значит, все-таки Борька? – бесцветным голосом бросила подружка, когда в тот же понедельник они возвращались из столовой, где светловолосый парень в джинсе весь обед пожирал Александру насмешливо-влюбленным взглядом.

– Да, Борька! – запальчиво ответила Саша. – Мы помирились, он мне все объяснил. И вообще, это совсем не то, что ты думаешь, я с ним спать не собираюсь, мы только...

– Ну конечно! Зарекался кувшин по воду ходить... Ты-то, может, и не собираешься, а он – очень даже собирается! Думаешь, он все время будет только сумочки тебе таскать да тарелочки подносить, да?!

– Это его дело, что он там собирается. У меня своя голова есть, между прочим!

– Ну-ну. Только не говори потом, что я тебя не предупреждала.

– Не беспокойся, не скажу. И вообще, почему тебя это так волнует? Я же не у тебя его отбиваю!

– Дурочка... – Маринка посмотрела на нее долгим материнским взглядом, полным сожаления. И хотя от этого взгляда Александре стало не по себе, она еще больше закусила удила.

– Ну и пусть, если тебе так хочется! Хватит об этом, ладно?

– Па-жалуйста!

– Девчонки, перестаньте вы, не ссорьтесь... – вмешалась вечная миротворица Наташа.

Они не поссорились, но от этого разговора у Саши остался неприятный осадок. Словно она и в самом деле перешла кому-то дорогу.

Еще ее слегка покусывала совесть за то, что из-за Бориса стала гораздо реже бывать в родном Звенигорске. Только на Новый год проявила твердость – поехала к своим, хотя Борька отчаянно уговаривал встречать праздник «в тесном кругу мушкетеров, их дам и оруженосцев». Они даже едва не разругались в пух и прах. Но уже первого января, сославшись на подготовку к экзамену, Александра полетела к милому, и он повел ее на какое-то грандиозное новогоднее шоу в ДК «Рубине».

Нет, ни сессия, которой она начала бояться чуть ли не с первого сентября, ни даже чувства примерной дочери и внучки не могли вытеснить Борьку Жемчужникова с того привилегированного места в сердце Саши, которое он самовольно захватил. Несмотря на периодические «колебания» в окружающей атмосфере, барометр ее дружбы с «ангелом-хранителем» устойчиво показывал ясную погоду.

Борис был взрослым, но не «старым», умным, но не скучным, серьезным, но не занудой, самостоятельным, но не нахальным – разве что самую чуточку... Он был силен, спортивен и красив – да, теперь Саша могла себе в этом признаться. Он был надежным другом и пылким влюбленным. Будучи вполне современным парнем, он умел ухаживать красиво. Он был тем, о ком мечтает любая восемнадцатилетняя девчонка. При этом он не заставлял Александру демонстрировать свои чувства к нему на людях.

«Мушкетеры», конечно же, знали, кем занято сердце их товарища, но виду не подавали: очевидно, с Филей и Чипом была проведена профилактическая работа. Даня Кулик был вообще не тот человек, кого требовалось предупреждать: он обладал врожденным чувством такта. А шутников вроде Бена или Вити Морозова Саша научилась не принимать всерьез.

И лишь иногда краем глаза девушка ловила темное облачко на этом бесконечно солнечном небосклоне. Бедный Рэй! Он больше не спрашивал у Саши, чем он может ей помочь: она теперь не нуждалась в помощи. Он вообще перестал заговаривать с ней первым – только отвечал, если она к нему обращалась. Правда, еще смотрел временами, только Саша этого не замечала...

А как-то в середине зимы Маринка, сделав большие глаза, доложила подружкам, что вчера видела Рэя с Таней Зельц – маленькой рыженькой немкой-стажеркой с филфака. Таня Зельц была личностью известной – не только тем, что училась отлично и читала Достоевского и Толстого в подлиннике, но и тем, что в ГДР у нее осталась русская мама. Вскоре Танина связь с симпатичным негром-журналистом перестала быть секретом для всех, и однокурсницы отныне встречались с Рэем только в учебной аудитории. А Бену все чаще приходилось гастролировать по этажам общаги в одиночестве.

Однажды Саша неожиданно столкнулась с чернокожим красавчиком в дверях кабинета – нос к носу. Оба по старой привычке мгновенно отвели глаза в стороны. Сколько раз она мечтала о том, чтобы Рэй перестал страдать по ней, а сейчас вдруг почему-то стало грустно...

Да, любовь умерла. И – да здравствует любовь!

Они встречались с Борисом не каждый вечер, но раза три-четыре в неделю – обязательно. Ходили в кафе, в кино, в театры и на выставки. Иногда – в хорошую погоду – просто гуляли по улицам, как в первый день знакомства. Изредка даже катались на трамвае, когда приходила такая фантазия. Помня о том, что Боря ей говорил про свои социально-бытовые условия, Саша никогда не заводила речь о том, чтобы побывать у него на улице Комиссаржевской. А уж о том, чтоб сделать наперсницей влюбленных Наталью Ивановну Пинкертон, – тем паче. Как-то раз, когда нашу парочку накрыл снег с дождем, Александра в отчаянии предложила переговорить с хозяйкой насчет «визита вежливости», однако Борис поднял ее на смех. Пришлось дрожать в холодном подъезде, но зато – прижавшись друг к другу...

Несколько раз Жемчужников приглашал Сашу с собой в шумные компании, собиравшиеся на квартирах его приятелей и приятелей его приятелей. Но эти компании ей не очень-то нравились: там много пили, много курили, девицы были слишком развязны, а парни – слишком нахальны. И непрерывно грохала машина для заколачивания свай, которую все они называли «музыкой». Там много смеялись (часто – по такому поводу, что Александре хотелось немедленно покинуть помещение), но настоящего веселья не было. Приятным исключением стал, пожалуй, только день рожденья Славика Филимонова, где было много знакомых Саше лиц. Словом, на таких тусовках она чувствовала себя чужой среди чужих. Да и ее спутнику было явно не по себе оттого, что не по себе было ей.

Но и в Сашиной компании у Бориса возникали такие же проблемы, как у нее – с его знакомыми! Во-первых, между ним и Маринкой Мелешкиной с самого начала будто черная кошка пробежала. Это была взаимная нелюбовь с первого взгляда, абсолютно, как казалось Саше, необъяснимая. Тем более необъяснимая, что у всех прочих мужиков – от юного «чико» Даниэля Кордова до престарелого профессора Конюхова – Маринка вызывала прямо противоположную реакцию. Ну, а из «во-первых» вытекали «во-вторых» и так далее: вся александровская компания крутилась вокруг Мелешкиной, словно вокруг центра всемирного тяготения, собиралась, как правило, у нее на квартире и кишмя кишела иностранцами всех мастей. А иностранцы – в этом Саша давно убедилась – действовали на Жемчужникова, как красная тряпка на быка.

Конечно же, Александре не нравилось, что два самых милых ее сердцу человека никак не могут поладить между собой. Но еще больше не нравилось ей, что она никак не могла понять – почему?

Мелешкина не утруждала себя аргументами.

– Не нравится он мне, Сашок! Нутром чую, понимаешь? Разве мало тебе его кобелиной натуры? Попомни мое слово...

С Борькой было еще трудней говорить на эту тему.

– Твоя Мелешкина уверена, что она пуп земли! Думает, что ею должна восхищаться вся Вселенная. Противно смотреть, как она крутит задом перед всеми мужиками!

– Борька, не смей! Она моя подруга! И вообще, Маринка совсем не такая, ты ее не знаешь.

– ...Я бы мог тебе сказать, за что она меня на дух не переносит. Да не стоит: она ж твоя подруга!

– Нет уж, ты говори, говори!

После яростной атаки он сдался.

– Она просто не может мне простить, что я выбрал тебя, а не пристроился в хвост длинной очереди ее хахалей. Сама мысль о том, что можно любить кого-то, кроме нее, ей невыносима!

– Врешь!!! Смотрите-ка, да ты у нас сам – пуп земли! А еще про других рассуждаешь!

Оттолкнув его руку, Саша быстро пошла не оборачиваясь по заснеженной аллее парка, но Борис нагнал ее одним прыжком. Игнорируя сопротивление, обхватил сзади, ткнулся шершавыми губами в ухо.

– Постой, глупенькая... Ну прости, я не хотел с тобой ссориться. Ты же сама начала этот никчемный разговор!

– Борька, как ты можешь! – Александра порывисто повернулась к парню, положила руки на плечи. – Нельзя же так безапелляционно судить о том, чего не знаешь. В отношении Маринки ты не прав, совсем не прав! Говорю ж тебе, ты ее совсем не знаешь. Она меня любит и будет только рада, если у меня все будет хорошо.

– Послушай, Шурик! – Борис мягко зажал голову девушки между своими ладонями. – Я давно знаю, что ты – самый добрый, самый благородный и чистый человечек на свете. Иначе бы я в тебя не влюбился как мальчишка. Но нельзя быть такой наивной, понимаешь? Надо научиться видеть за красивыми словами настоящую человеческую природу, разбираться в ней! Иначе потом, когда останешься с жизнью один на один, можно таких шишек себе набить, в такое дерьмо вляпаться, что...

– Один на один?..

Саша глядела на него широко распахнутыми глазами.

– А я-то думала, Борис Феликсович, что вы и вправду хотите стать моим ангелом-хранителем, защитой и опорой на всю оставшуюся жизнь!

– Ну что ты, конечно... – Он смущенно потянулся к ней, но Саша отстранилась. – Я ж не имел в виду, что мы расстанемся, просто... Разные бывают ситуации. И я не хочу, чтобы когда-нибудь ты плакала из-за своей доверчивости, Шурик.

– Я что-то не пойму – о чем это ты?

– Да вот хотя бы об этой твоей Маринке. Может, в ней я действительно ошибаюсь, дай Бог, как говорится. Только... Извини меня, но ни одна баба на свете не поставит дружбу выше своей бабской натуры. Никогда! Так что если ты, к примеру, когда-нибудь перейдешь своей подружке любовную дорожку... Или еще проще: есть такие, которые считают, что все мужики на свете должны принадлежать им и только им. Ну, словом, ты не надейся, что дружеские чувства к тебе ее остановят. Нет, Шурик!

Александра чутко ловила каждое слово этой небольшой лекции, и в ней закипало смешанное чувство возмущения, ревности и собственной женской неполноценности: уж у нее-то, Саши Александровой, дружба всегда была и останется на первом месте!

– Скажите, какой знаток женской сущности! Интересно, на каких же это семинарских занятиях тебя такому обучали?!

Борька нахально усмехнулся, прижав к себе девушку и увлекая вперед по аллее.

– Не на семинарских, Шурик, а на практических! Кажется, я от тебя не скрывал, что у меня была богатая практика, так? Да если б и попытался, то всегда нашлись бы «доброжелатели» вроде твоей Мелешкиной... Видишь, я перед тобой чист: не таю ни своих действий, ни помыслов!

– Бабник! И помыслы у тебя бабника, матерого такого...

Жемчужников засмеялся тихим гордым смехом, потом вздохнул не без сожаления.

– Был, Шурик. Был! Все в прошлом. А в будущем – только ты. – Он теснее прижался к ней. – Мы с тобой!

– Борька... – Александра спрятала горящее на морозе лицо на плече друга.

7

То самое, о неизбежности которого все время предупреждала Маринка Мелешкина, случилось седьмого апреля – через день после того, как Александре исполнилось восемнадцать.

Еще за месяц до дня рождения она стала ломать голову: как отпраздновать совершеннолетие так, чтобы совместить несовместимое – Маринку с «иностранным легионом» и Борьку Жемчужникова с его «мушкетерами, дамами и оруженосцами». А главное – куда приглашать эту вторую гоп-капеллу? Не к Мелешкиной же! Ломала, ломала, но так ничего и не придумала.

А в понедельник, непосредственно перед событием, к ней на первой же пятиминутке внутри пары примчался Борис.

– Шурик, решено: собираемся у меня, в субботу!

– У тебя?! – Саша подумала, что ослышалась.

– Ну да! Мадам Жемчужникова покидает меня на целую неделю, можешь себе представить? В субботу утренней лошадью отбывает в столицу, ура!

– Какой еще лошадью, Борька, что ты несешь?

– Ну, то есть не на одной лошади, а сразу на нескольких тысячах, уже не помню, сколько их в двигателе самолета. Это я от радости, извини. В общем, вчера «мамочка» мне сообщила, что намерена взять недельку за свой счет и махнуть в Москву. У них там в этом году какой-то юбилей выпуска – она же МГУ закончила. Так вот, сейчас ее московские подружки затевают что-то вроде «оргкомитета», как она выразилась, а я думаю, это будет похоже скорее на генеральную репетицию. Впрочем, мне плевать, что там будет, по мне – так хоть бы она вообще получила московскую прописку! Но, к сожалению, уже взяла обратный билет, так что счастье будет недолгим. Но все равно оно будет! Ты все усекла, Шурик? Возражений нет?

– Принято единогласно. Но послушай, как же...

– Потом, потом! Я помчался: семинар... Приглашай кого хочешь! – великодушно разрешил он уже издали.

«Черта с два – „кого хочешь“! – решила Александра про себя. – Все равно в четверг соберемся у Маринки со своими. А насчет субботы видно будет».

Утром в воскресенье, открыв глаза, Саша Александрова испугалась, увидев себя в незнакомой комнате с высоким потолком, с незнакомыми темными портьерами на единственном окне. Через это окно, состоящее, казалось, из одних рамных переплетов – такие окна бывают в старых домах, – едва проникал серый свет раннего утра. Не было слышно никаких звуков, кроме приглушенного тиканья будильника.

Девушка инстинктивно скосила глаза на его стук – который там час? И испугалась еще больше, увидев рядом на подушке растрепанные вихры Борьки Жемчужникова. Он лежал на животе, повернувшись к Александре затылком, и чуть слышно посапывал.

Несколько мгновений она созерцала эту картину широко распахнутыми глазами, которые сейчас казались почти черными. Потом выражение страха в этих глазах мало-помалу сменилось другим. Саша осторожно выпростала руку из-под одеяла и так же осторожно пошевелила мягкие светлые волосы спящего, слипшиеся у шеи в маленькие сосульки. Стричься тебе пора, Борис Феликсович... Не удержавшись, Александра потянулась и поцеловала маленькую смуглую ямку у него на шее, где-то над вторым или третьим позвонком. Потом легонько провела указательным пальцем вдоль позвоночника, сверху вниз – до того места, где начиналось одеяло. Борька дернул кожей, сладко вздохнул – но не проснулся.

Спина у него была совершенно ледяная – Саша уже поняла, что в комнате не жарко. А этот раскрылся, как маленький... Осторожно, боясь разбудить «ребеночка», девушка натянула на него одеяло до самой шеи.

Эта процедура привела к новому открытию: Александра обнаружила, что сама лежит под толстым ватным одеялом абсолютно голая. Тут она, наконец, припомнила некоторые обстоятельства, приведшие ее к столь двусмысленному и уязвимому положению, – и, пискнув от стыда, нырнула в теплую темноту с головой. Так она лежала с зажмуренными глазами и горящими ушами, которых, слава Богу, сейчас никто не видел, прокручивая перед мысленным взором свое грехопадение – кадр за кадром. И прислушивалась к новым ощущениям в теле, которое сегодня ночью впервые попало черт знает в какую переделку.

Но, как ни странно, никаких новых ощущений не было – кроме отдельных, невыразимо приятных, которые вызывались некоторыми воспоминаниями... Короткая боль еще сидела в памяти, перемешанная со стыдом и блаженством, но не в теле – с телом, кажется, все было в порядке.

Немного успокоенная, но все еще смятенная, Александра поняла, что она просто умрет, если в таком виде дождется пробуждения Борьки. Да и физиологические потребности давно уже играли сигнал к подъему... Подавив скорбный вздох, девчонка высунула на поверхность глаза, как подводная лодка высовывает перископ, и стала высматривать свою одежду.

О, это оказалось делом нелегким! Ибо в небольшом помещении, еще вчера бывшем уютной спальней, сейчас царил невообразимый кавардак. Словно здесь и в самом деле прошумело морское сражение! А когда Александра сообразила, что они с Борисом занимались любовью в комнате его мачехи Ольги Геннадьевны, это открытие отнюдь не прибавило ей энтузиазма.

В поле ее зрения попал красивый фирменный пакет, лежащий на подзеркальнике, и Саша невольно улыбнулась. Вот ненормальный, подарил ей джинсы... Да еще какие – «Левис страус»! Да еще размер угадал тютелька-в-тютельку – сидят как влитые! Вчера она полчаса крутилась в них перед этим самым зеркалом. Только вот как ей в этих джинсах показаться в Звенигорске?.. Нет уж, видно, придется тут носить.

К счастью, в пределах досягаемости девушка заметила желтый махровый халат, принадлежащий, по-видимому, хозяйке здешних мест. Опасливо покосившись на дрыхнущего Жемчужникова, она накинула это одеяние на плечи и только тогда рискнула оторваться от кровати.

Собирая предметы своего туалета, разбросанные как попало по креслам, стульям и ковру, Александра несколько раз неуклюже натыкалась на углы и что-то роняла. Однако судьба ее хранила: Борька ворочался, но не пробуждался. Дольше всего пришлось искать колготки; пожалуй, она и вовсе не нашла бы их, если б они не свесились с платяного шкафа. Саша даже усмехнулась. Сколько раз она читала про подобные безобразия в любовных романах, но была уверена, что все это выдумки. Как же можно так расшвырять вещи?! И вот вам, пожалуйста!

Кое-как собрав все в кучу, она опрометью бросилась в ванную. И только когда задвинула засов, почувствовала себя в безопасности и перевела дух. К счастью, толстая струя воды, бьющая из крана, вскоре потеплела, и Александра с наслаждением подставила тело под горячий душ. Почему-то вспомнилась леди Макбет. Как она там говорила? «Кровь, кровь с моих рук не смыть!» «А тебе, голубушка, грех с себя теперь не смыть, как ни скребись... Ладно, чего уж теперь! Сама полюбила, никто не велел».

Ей показалось, что плескалась она никак не меньше суток. Но когда, одевшись, Саша боязливо высунула нос из ванной, она обнаружила, что Борис все еще спит. Первым движением ее души было потихоньку улизнуть. Но, заглянув в Борькину комнату, откуда последнего гостя вынесли вчера – вернее, сегодня! – во втором часу ночи, Александра поняла, что ее женская совесть просто не позволит ей так вероломно свалить на бедного спящего хозяина столько работы.

Стол был завален грязной посудой, пустыми бутылками и остатками пиршества. Да и вся комната – как и та, первая – представляла собой широкое поле деятельности для щетки и тряпки. Самому Борьке с этим за неделю не управиться!

Александра вздохнула и начала перетаскивать посуду на кухню. Покончив с этим, она подвязала свое новое зеленое нарядное платье – то самое, что так понравилось Рэю – мачехиным передником и открыла краны с водой. Она мыла посуду, стараясь не очень шуметь, и все время держала ушки на макушке.

И все же тот звук, которого так ожидала и так боялась, Саша пропустила. А может, никакого звука и не было – он подкрался неслышно... Совершенно неожиданно сильные руки обхватили ее сзади, а в шею ткнулись горячие губы, заскользили вниз... Вскрикнув, девушка чуть не выронила фарфоровую тарелку из японского сервиза.

– Что я вижу, миледи! Картина, милая сердцу мужа...

– Борька, черт! Разве можно так пугать?!

– Пугать? А я думал, ты меня уже не боишься! Ну, привет, Шурик! С добрым утречком. Эй!.. Ты что это?!

Он отобрал у Александры тарелку и развернул лицом к себе, приподнял ее голову за подбородок.

– Борька! Не смотри на меня, слышишь? Пусти...

Вместо ответа он окинул ее с головы до ног таким взглядом, от которого девушка снова почувствовала себя раздетой. Потом его глаза вернулись обратно, и Борис впился в свою «жертву» таким душераздирающим поцелуем, какого Саша еще не помнила. За спиной у нее грохотал целый водопад, но напрасно Александра пыталась нащупать краны ослабевшей рукой...

Медленно, нехотя оторвавшись от нее, Борька втянул ноздрями воздух.

– Ага, моим мылом пахнешь! Это кстати...

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, Борис деловито подхватил девушку на руки и потащил вон из кухни. Она очень недолго сомневалась, куда он ее несет, и забарабанила кулаками по его голым плечам.

– Борька, не смей!!! Отпусти сейчас же! Я не хочу!

Он со смехом пощелкал языком.

– А сегодня ночью вы говорили совсем другое, миледи. И тогда, черт меня подери, вы были более убедительны!

– Врешь, нахал! Бабник... Говорю тебе, отпусти – или я сейчас же уйду!

Это звучало очень смешно, потому что она уже лежала на той самой двуспальной кровати, с которой встала час назад, и видела над собой огромные серые глаза. Они смотрели насмешливо и влюбленно. Но Борька, вопреки ее ожиданиям, не засмеялся. Напротив, он заговорил серьезно, как давно уже не говорил со своим «Шуриком».

– Никуда ты теперь не уйдешь, слышишь? Я тебя никуда не отпущу! Ты моя! Приговор окончательный, сопротивление бесполезно, и все такое. Я ж тебе еще в первый день сказал, что стану твоим ангелом-хранителем – помнишь?

– Хорошо же ты меня сохранил, ничего не скажешь!

– Так я же для себя тебя и сохранял, глупенькая! Я так давно ждал этого дня, вернее, этой ночи... И заруби на своем вздернутом носике: я так осторожно и постепенно тебя совращал совсем не для того, чтобы теперь отдать какому-то козлу, понимаешь? Я сам хочу сделать из тебя потрясную женщину, Шурик!

Жемчужников окинул Сашу быстрым самодовольным взглядом – словно оценивал первые результаты своего грандиозного плана.

– Это и есть мой главный подарок к вашему совершеннолетию, миледи. Когда-нибудь ты поймешь, что это настоящий королевский подарок! Надеюсь, это будет очень скоро. Ну, а теперь можешь злиться на меня сколько влезет, маленькая зеленоглазая фурия! Моя странная женщина...

Александра еще что-то выкрикивала и лепетала, но Борис, не обращая на нее больше никакого внимания, деловито приступил к подготовительному этапу. Нащупав узел передника, который первым попался на его пути, он неожиданно остановился и окинул девушку взглядом художника, замышляющего композицию будущей картины.

– А ты знаешь, фартучек мы, пожалуй, оставим. По-моему, это будет пикантно. Как думаешь?..

Книга вторая. Гроза

8

Капли начавшегося дождя мгновенно расчертили стекла машины длинными косыми штрихами. Несмотря на это, Ольга Геннадьевна Жемчужникова возвращалась в город в самом солнечном настроении. Уик-энд на заводской турбазе был как по нотам разыгран! С погодой им повезло просто расчудесно: никто не помнит, чтобы в апреле стояла такая теплынь. Они с Вадимом даже позагорали голышом в уединенном местечке пляжа; он сказал, что вряд ли кому-нибудь из сослуживцев взбредет на ум соваться сейчас к воде, да еще в такие заросли – и оказался прав.

– Гляди, лисичка-сестричка, как парит сегодня! Не иначе гроза будет: видишь тучки там, на юго-западе?

– Ты что, в апреле?!

– «Люблю грозу в конце апреля...» – продекламировал Вадим, переврав классика. – Элементарно, Ватсон. У нас в Закарпатье – обычное дело. Может, это я к вам привез такую моду!

И в самом деле: тучи, постепенно берущие в кольцо небосвод, до обеда безупречно голубой, выглядели все подозрительнее. Но они не омрачили воскресного отдыха: этой парочке, связанной затянувшимся служебным романом, и без того пора было собираться в обратный путь. Вадим непременно хотел поспеть на встречу с кандидатом в первые президенты России, которая должна была начаться в «Рубине» в пять. Ольга не разделяла этого энтузиазма: ее не волновала ни свобода, ни ее «глашатаи». А впрочем, в апреле девяносто первого ее вообще ничто не волновало – кроме того единственного дела, которое занимало все ее существо.

Нет, главный повод мажорному настроению Ольги Геннадьевны дала, конечно, не погода. Куда приятнее была долгожданная новость, которую сообщил ей Вадим: он наконец-то поговорил с женой насчет развода! Собственно, женщина, с которой он прожил больше двадцати лет, нажив двоих детей, давно перестала быть женой Вадиму Кривицкому. С тех самых пор, как полтора года назад в жизни сорокавосьмилетнего инженера-конструктора появилась Ольга, его рыжая «лисичка-сестричка» с раскосыми янтарными глазами. Но только в прошедшую пятницу – непосредственно перед этим самым давно запланированным уик-эндом – все было окончательно решено на семейном совете: разбитого не склеить, разводу быть. Дети, слава Богу, взрослые: дочка замужем, сын заканчивает институт. Квартира остается, конечно же, матери с детьми, машина и недостроенная дача – отцу.

Само собой, Ольга Геннадьевна обрадовалась бы еще больше, узнай она, что бывшее семейство ее избранника решило в добровольном порядке освободить в ее пользу и трехкомнатную заводскую квартиру. Но Ольга Жемчужникова, будущая Кривицкая, была не просто хищницей, а хищницей-реалисткой: она всегда знала, что возможно, а что – нет. И давно решила для себя, что жить они с Вадимом будут у нее на улице Комиссаржевской. Это единственный вариант. Вадим хоть и важная фигура на заводе – начальник КБ! – но вторую квартиру за три года работы не дадут и ему. Если, конечно, его высокопоставленный братец не похлопочет за «младшенького». Однако на это рассчитывать не приходится: этот чертов партократ, зануда-моралист, с самого начала горой встал на защиту «законного» брака. Как будто тот, который собирается заключить с Вадимом она, Ольга Жемчужникова, – незаконный! Ну ничего... Когда они поженятся, всесильному Герману Кривицкому волей-неволей придется обласкать новую невестку. Никуда не денется! Ведь он так любит своего братика Вадика, а Вадик любит ее, «лисичку-сестричку»...

Итак, Ольга понимала, что жить придется у нее. По крайней мере, на первых порах. Но тут нежданно возникло новое препятствие! Вадим Кривицкий, похоже, был таким же неисправимым идеалистом, как и Феликс, ее первый супруг.

– Постой, Олюшка, а как же твой «пасынок», Борис? Ведь ему двадцать шесть, он завтра сам жену в дом приведет, а тут мы с тобой... Нет, по-хорошему, тебе самой надо бы оттуда уйти, освободить парню дорогу! Ну подумай: кто ты ему теперь, после смерти его отца? Даже некрасиво как-то получается: живешь под одной крышей с молодым одиноким мужиком... Кстати: он к тебе не пристает, а?! – И Вадик с шутливой подозрительностью заглянул ей в глаза.

Ольгу бросило в жар, но она и бровью не повела. Мужественно выдержала взгляд жениха.

– Кривицкий, как тебе не стыдно! Он же мальчишка! Не забывай, в свое время я заменила Борису мать. И ты еще спрашиваешь, кто я ему!..

– Не смеши. Мать она заменила... Ты же всего на каких-то двенадцать лет старше его!

– На тринадцать, но дело даже не в этом. Факт, что я его законная мачеха и имею на эту квартиру такие же права, как и Борька.

– Нет уж, лисичка-сестричка. Ты – еще туда-сюда, а я?.. Как хочешь, но я так не могу. Не хочу, чтобы он по гроб жизни меня ненавидел.

По такому показателю, как упрямство, Вадим значительно превосходил ее бывшего мужа – это Ольга давно уяснила. И потому временно отступила. А через пару месяцев как бы невзначай, между прочим, вернулась к трудной теме.

– Ты знаешь, Вадик, кажется, мой Борька женится!

– Ну вот, а я что тебе говорил?

– Да нет, все дело в том, что невесту-то он подцепил с квартирой! Кажется, у нее там одна мать в трехкомнатной, я точно не в курсе. Ты же знаешь, мы с Борисом сейчас не ладим... Но жить они намерены там, он сам сказал. Если так, то это и для нас хорошая новость, верно?

– Ну, ты погоди, лисичка-сестричка: это еще, как говорят, вилами на воде писано. Он еще не женился и не переехал...

– Но если все-таки женится и переедет – тогда как? Вадим, не увиливай от ответа! Я устала встречаться с тобой на квартирах подруг, понимаешь?!

«Сама живи пока, с тобой я ничего по закону сделать не могу, – сказал как-то Борька. – Но если здесь появится кто-нибудь из твоих хахалей... Тогда пеняй на себя, поняла? Пока менты подоспеют, вам обоим уже понадобятся санитары». И Ольге Геннадьевне как-то не пришло в голову проверить – не пустая ли то угроза...

– Понимаю, Олюшка, как не понять. Думаешь, я сам не устал от такой жизни? Если в самом деле все так, как ты говоришь, тогда отчего же... Если он и правда выпишется и не будет претендовать на квартиру – в чем я, честно говоря, сомневаюсь... В общем, нужно будет с ним серьезно поговорить. Разумеется, не давить на парня. Если только он добровольно...

– Разумеется, дорогой. Предоставь это мне.

Этот разговор состоялся примерно за месяц до уже упомянутого судьбоносного совета в распавшейся семье Кривицких. И дней за десять до другого бурного объяснения – между двумя людьми, которых насмешница-судьба тоже связала общей фамилией и общей жилплощадью. Однако считать их одной семьей мог только такой «неисправимый идеалист», каким был покойный Феликс Михайлович Жемчужников.

Припомнив ту недавнюю сцену в квартире на улице Комиссаржевской, Ольга Геннадьевна невольно передернула плечами, словно от озноба. Второй раз в жизни она видела Борьку в бешенстве. Да что там видела: сама стала причиной и объектом его гневного припадка! Брр... Почти как тогда, когда погиб Феликс.

Жемчужникова инстинктивно потерла горло – настолько живо оно хранило ощущения, вызванные двухнедельной давности железной хваткой Бориса. Ощущения, прямо скажем, мало приятные! Могильные... Слава Богу, что на ней был свитер из ангорки с толстым воротником – только благодаря ему не осталось следов от пальцев этого негодяя. Пришлось бы тогда объясняться с Вадимом, а эти объяснения могли бы их завести о-ох как далеко...

Глядя на дорожный пейзаж сквозь стекло, испещренное дождевыми брызгами, штрихами и зигзагами, она думала о своем и едва слушала болтовню Вадима – о погоде и о политике, о видах на урожай и на будущее демократии.

Ольга Геннадьевна думала: до чего же несправедливо устроена жизнь! Ну почему она одним с самого рождения дает все, чего можно пожелать, и даже больше?! В то время как другим – которые ничуть не дурнее и не уродливее! – приходится когтями и зубами выцарапывать у судьбы каждую малость...

Угораздило же ее появиться на свет от простого шофера, да еще в захудалом райцентре! Своим умом зарабатывать хороший аттестат, своим умом поступать в МГУ на экономический, потом подыскивать приличное место для распределения...

Примерно за год до ее появления на заводе овдовел главный инженер Жемчужников, и Ольга решила, что судьба таким образом явила ей наконец-то немного справедливости. Правда, кандидату в мужья было уже за сорок, и внешне он был далеко не Ален Делон, и удалью – не Бельмондо, и к тому же имел на иждивении сына-подростка... Но все это Ольга была согласна принять «в нагрузку» к несомненным достоинствам Феликса Михаловича: его зарплате и премиальным, квартире в центре города, даче в Сосновке и «Жигулям» новой модели. И, конечно, к его «блестящей» фамилии: она тоже сыграла далеко не последнюю роль. Ольга с детства злилась на собственную – «серенькую», неказистую. И стеснялась отцовского, «шоферского» имени: «Ольга Геннадьевна»... Тьфу! Звали бы ее Ольга Феликсовна – совсем другое дело.

Тут мысли Ольги Геннадьевны – мысли, десятки и сотни раз крутившиеся в ее рыжекудрой головке! – вновь вернулись к тому человеку, который как раз и носил отчество, казавшееся ей таким престижным, «не шоферским».

«Мерзавец, паршивый щенок! Неблагодарная тварь! Нет, он не посмеет разболтать Вадиму. Как? Они ведь даже не знакомы. Не пойдет же он специально на завод! И анонимку писать не станет – нет-нет, Борька негодяй, но не настолько! Ничего он не сделает. Особенно теперь, когда я прижала его к стенке... Он мне за все заплатит! И за „шлюху“, и за „убийцу“, и за свои пальчики на моей шее. Все будет по-моему. Или женится на Люськиной дочке и пойдет к ним в примаки, или...»

Ольга Геннадьевна хищно усмехнулась.

– Ты что, лисичка-сестричка? О чем думаешь?

– Конечно, о тебе, милый. О ком же мне еще думать!

– Ах, так это, значит, ты надо мной смеешься?!

– А разве нет повода? Вот ты жалуешься, что опять «дворники» заело, а сам их даже не включил!

Если она сейчас и кривила душой, то самую малость. Ольга Жемчужникова действительно думала теперь о своем женихе. И посмеивалась – тоже над ним: снисходительно, как посмеиваются над наивностью ребенка, чьи реакции вполне предсказуемы. Ну, а если даже Борька доберется до Вадима и расскажет ему все – что тогда? Неужели она не сумеет убедительно изобразить праведный гнев? Оскорбленную добродетель приемной матери, которую неблагодарный пасынок – из ревности или шкурных побуждений – обвиняет во всех смертных грехах?! Неужели Вадик поверит какому-то мальчишке, а не ей, ради которой он бросил семью, не побоялся ни парткома, ни обкома, ни «общественного мнения»?..

Ерунда. Полная чушь! Конечно же, Вадим поверит ей. Потому что он, в силу своей идеалистической натуры, просто не сможет поверить в то, что услышит от этого щенка. Потому что у того нет доказательств! Единственную улику – ту фотографию с двусмысленной надписью, которую она сдуру подарила Борьке перед его уходом в армию и про которую они оба забыли, – уничтожила эта ненормальная девчонка, что крутила с Борисом последние года полтора.

Правда, и улика-то была не улика, а так... «Моему любимому сыночку и мужу от мамочки». Ну и что такого? Прочти эту дарственную кто-нибудь посторонний – подумали бы, что снимок предназначался одновременно для сына и его отца, и только. Ольга специально так выпендрилась, чтоб истинный смысл был понятен только Борьке и больше никому. Тогда им обоим было приятно лишний раз пощекотать себе нервишки. И действительно: сколько народу видело эту фотку, но никто ничегошеньки не заподозрил! Даже Феликс...

Но ведь эта девчонка из провинции – Александра или как ее там – почему-то сразу поняла все! Сразу, как только откопала ту фотографию среди старого хлама в Борькиной комнате... Просто удивительно! Слава Богу, что эта влюбленная студенточка тогда изодрала снимок на мелкие клочки. Раз она догадалась – мог бы и Вадик поверить. Фу ты, не приведи Господи!

Ольга Геннадьевна припомнила еще один эпизод своей биографии, связанный со студенточкой из Звенигорска. Потом ей вспомнились другие мгновения – более приятные. Вспомнилось то давнее субботнее утро на жемчужниковской даче в Сосновке...

Феликс, как всегда по выходным, торчал на заводе допоздна, его ждали только к вечеру. Ольга, которой недавно исполнилось двадцать девять, была замужем за главным инженером уже пятый год – срок вполне достаточный, чтобы в ее точеном теле возникла острая, сосущая жажда новых ощущений. Собираясь на озеро, она задумчиво наблюдала из окошка, как ее ладно скроенный пасынок подтягивается на самодельном турнике. Насчитала раз тридцать – и сбилась.

Уже давно она с интересом – и не без удивления – присматривалась к подросшему Борьке. Тот за целый день, бывало, ни слова не скажет своей молодой мачехе, кроме хмурого «здрасте». Но ее опытный глаз все чаще подмечал, как при малейшей женской вольности с ее стороны штаны у парня предательски встают «палаткой»...

Пухлые капризные губки Ольги Геннадьевны тронула игривая улыбка. Она приняла решение. А почему нет?

«Сынок» оказался таким способным учеником, что «мамочка» только удивлялась. Но не огорчалась, о нет! За все шесть лет их близости – с перерывом на Борькину армию – у Ольги Геннадьевны не было повода обидеться на своего пасынка в постели. И вот однажды, таким же летним субботним утром, безоблачным и многообещающим, все разом кончилось... Ее «двоемужество», прочное материальное положение, машина и даже дача. Дачу пришлось продать: ни Борька, ни она сама не могли после всего случившегося бывать в Сосновке.

В тот роковой день Феликса тоже ждали под вечер, как обычно. А его, на грех, принесло в неурочный час! Надо же: бедняга ни о чем не догадывался, пока своими глазами не увидел свою жену и сына, так сказать, при исполнении. Они так увлеклись, что даже не услышали, как подъехала машина... Не мудрено, что обманутый муж и отец отреагировал неадекватно: как полоумный прыгнул в «Жигули» и помчался не разбирая дороги. А тут – сердечный приступ...

«Да, скверно все вышло с Феликсом. Роковое стечение роковых обстоятельств!»

А с другой стороны... Если б не это «роковое стечение» – как бы все они выбрались из патовой ситуации? Развод, только развод! И пришлось бы ей, Оле Жемчужниковой, начинать свою борьбу с нуля. За все – кроме разве что фамилии...

После похорон Феликса Михайловича пасынок удостаивал ее лишь холодным презрением. Ольга бесилась, но в конце концов ей пришлось смириться. Настолько, что она стала думать: такова ее карма. «Мы разошлись, как в море корабли...» Что ж, еще не вечер. Ей тогда было только тридцать пять. А не заглядывать в паспорт, так больше четвертака не дашь. Она еще очень, очень недурна, и она просто обязана позаботиться о себе! У нее все получится. А этот сопливый ублюдок, возомнивший себя суперменом, пусть катится ко всем чертям! В конце концов, он не единственный мужик на свете. реалистка!


Когда городские окраины сменились величественными зданиями Плехановской, большая часть которой была застроена после войны в стиле «социалистический ампир», над крышей Вадимовой «Лады» впервые полыхнуло, а потом и крепко громыхнуло. Будто испугавшись, дождь на несколько мгновений притих, а потом с новой силой обрушился на город. Редкие прохожие на тротуарах помчались бегом под зонтами-парусами, наполненными бурей.

– Ну вот тебе и гроза, лисичка-сестричка! Что я говорил? Ч-черт, какая пробка... Наверное, что-то там с трамваем впереди.

Кривицкий озабоченно взглянул на часы.

– Ладно, Вадик, высади меня здесь, – милостиво разрешила Ольга Геннадьевна. – Тебе же сейчас направо. А то потом не пробьешься обратно, еще полчаса потеряешь.

– Ну что ты, Олюшка: льет как из ведра! Промокнешь!

– Это за полквартала-то? Не бойся, растаять не успею: кое-что тебе останется!

Она игриво провела ладонью по его бедру – от колена к паху, и Вадим судорожно вцепился в руль сразу ослабевшими руками.

– Прижмись поближе к тротуару, я выскочу. – Ольга достала из сумки зонт и чмокнула любовника в щеку. – Чао, милый, до завтра! Спасибо за чудесный уик-энд.

«Какая женщина! – смятенно думал Вадим, провожая глазами изящную фигурку под розовым зонтиком.

Когда Ольга Геннадьевна, бегом преодолев свои полквартала, вскочила в просторный подъезд, выложенный кафельной плиткой, ее текстильные полукеды были мокры насквозь, а с ветровки и брюк – не говоря уж про зонт – ручьями стекала вода. Снаружи бушевала настоящая гроза с ливнем. А здесь, за двойными дверями подъезда, стихия отдавалась лишь слабым шумом дождя и редкими приглушенными раскатами. Каждый шаг, каждое движение рождали гулкое эхо. Было пустынно, таинственно и совершенно темно – как ночью. Разумеется, никто из соседей не догадался включить свет: ведь из-за грозы стемнело средь бела дня!

Чертыхаясь и отфыркиваясь, Ольга Геннадьевна пошарила сбоку на стене, щелкнула кнопкой выключателя, но светлее не стало. Вот дьявол! Наверное, пацаны опять лампочку выкрутили. Или из-за грозы что-то с электричеством?.. Этого еще не хватало!

А, черт с ним, с этим светом! Не так уж тут и темно – разве у самой двери... Не споткнется же она, в самом деле! Осторожно выбрасывая вперед ноги, Ольга преодолела широкий лестничный пролет – самый первый. Здесь действительно было посветлее: сквозь пыльное окошко на лестницу проникал сумрачный свет, размытый потоками дождя.

В этот миг ослепительная вспышка молнии на доли секунды выхватила из мрака каждую трещинку в ступеньках, каждую букву «настенной росписи»... Вслед за этим грохнуло так, как если бы снаружи обрушилась на землю вся Вселенная. Скорее! Скорей к себе, на четвертый этаж, укрыться от этой ужасной стихии... Почему-то этот всегда сумрачный, но такой знакомый подъезд, в который она ежедневно заходит столько лет подряд, сегодня вызывал у Ольги Геннадьевны смутную, необъяснимую тревогу. Какое-то противное сердечное дрожание... Вот что значит – гроза! Пожалуй, лучше все-таки, чтобы Борька оказался дома...

Но его не было. В квартире, которую ей пришлось отпирать всеми тремя ключами, было почти так же, как в подъезде: темно, сыро и абсолютно тихо – если не считать светопреставления за окнами. Ольга нажала спиной на тяжелую старинную дверь из натурального дерева, услышала, как слабо щелкнула собачка английского замка, и неуверенно позвала:

– Борис?..

В ответ, как и следовало ожидать, не раздалось ни звука. Вздохнув – не то разочарованно, не то, наоборот, с облегчением, – хозяйка щелкнула выключателем в прихожей. Слава Богу, со светом все в порядке! Лампочка под круглым матовым плафоном едва заметно моргала, но в квартире сразу стало уютнее. «И где его только носит в такую грозищу, Господи?..» А, черт с ним. Пора ей привыкать к тому, что скоро Борьки здесь совсем не будет. Между ними все уже выяснено, точка! Скоро здесь, на этих тридцати восьми квадратных метрах, воцарится Вадик Кривицкий – окончательно и бесповоротно. Уж тогда-то у нее всегда будет рядом надежное плечо, где можно спрятать испуганное личико от грозы.

Пристроив раскрытый зонт у самой двери, Ольга Геннадьевна расшнуровала и с отвращением сбросила с себя мокрые кроссовки, стряхнула с плеч куртку. Сунула ноги в теплые домашние тапочки и обошла всю квартиру – удостовериться, что Бориса действительно нет дома. Заглянула в его комнату, прошла на кухню, где на подоконник сквозь двойную раму протекла дождевая лужа, даже проверила зачем-то ванную и туалет... В ванной она задержалась: открыла оба крана, отрегулировала струю так, чтобы та была толстой и достаточно горячей, и заткнула пробкой белоснежную никелированную емкость.

В этот момент резкий телефонный звонок прорезал шум воды за окном и в квартире, и женщина от неожиданности вздрогнула.

– Алло?.. Алло, вас слушают!.. Да говорите же, черт возьми!

В трубке явно чувствовалась жизнь, но она не проявила себя ни единым словом. Потом раздался щелчок, и Жемчужникова услышала короткие гудки. Она с ожесточением швырнула трубку на рычаг: «Придурок!» Наверное, какой-то идиот понял, что не туда попал, и решил не затруднять себя извинениями.

Ольга Геннадьевна прошла к себе в комнату, открыла створку шифоньера – так, чтобы видеть себя в большом зеркале, – и стала раздеваться. Стянула влажные, прилипшие к телу джинсы, не спеша расстегнула батник, сняла черный полупрозрачный французский лифчик – недавний подарок Вадима. Вадик, бедняга, просто «тащится» от черного белья, с ума сходит... впрочем, Борька тоже. Последними пали маленькие трусики – того же цвета и той же кондиции, что и «анжелика».

Еще несколько минут она деловито обследовала свою обнаженную фигуру на предмет загара, потом достала с полки чистое белье и отправилась в ванную. «Что-то затянулась эта проклятая гроза... Просто невероятно, до чего долго длится!»

По давней своей привычке Ольга Геннадьевна, отправляясь в ванную, прихватила с собой телефон: так она поступала всегда, когда оставалась в квартире одна. Ведь она любит плескаться долго, а вдруг в это время позвонит кто-нибудь важный и нужный?.. В этот раз привычка пришлась кстати: не успела рыжекудрая русалка занести ножку над краем ванны, как телефон опять затрезвонил. Чертыхнувшись, Ольга потянулась к нему.

– Алло, здравствуйте, – услышала она сквозь шум льющейся воды далекий женский голос. – Я могу поговорить с Борисом?

Этот голос она никогда не слышала.

– Его нет дома! – рявкнула Ольга Жемчужникова, которая вовсе не собиралась быть любезной с Борькиными девками.

– А когда он появится?

– Понятия не имею, он мне не докладывается.

Она хотела уже швырнуть трубку, но трубка неожиданно возвысила голос, заторопилась.

– Простите, я бы тогда хотела... Ведь это его... это Ольга Геннадьевна, да?

– Вы очень догадливы. А вы кто, собственно?

– Я Александра. Саша Александрова... Я понимаю, это не то имя, которое... которое способно вызвать радость у вас в голосе, но только... Мне надо с вами поговорить!

– А мне с вами – не надо! – Ольга Геннадьевна даже задохнулась от такой наглости. – Честно говоря, совершенно не представляю, о чем мы с вами можем беседовать. После всего...

– О Борисе, – твердо ответила трубка.

– Ну нет, эта тема меня больше не интересует. Всего хорошего, маленькая бесстыдница!

– Постойте, минуточку! Пожалуйста, мне очень нужно! Можно мне сейчас зайти к вам, ненадолго? Вы не волнуйтесь, я только...

– Ах, вот даже как?! Еще чего не хватало... «Не волнуйтесь»! Да с какой стати я буду волноваться у себя дома?! Я тебя просто не впущу, вот и все! И вообще, – Ольга Геннадьевна перешла на визг, – я занята, понятно? Оставьте меня в покое! Я не желаю ни видеть вас, ни говорить с вами!

Жемчужникова наконец-то бросила трубку. Хамка бесстыжая, она еще звонит сюда! Да еще после того, как Борька дал ей отставку!

Дрожание лампочки под потолком и отдаленный раскат грома очень убедительно проиллюстрировали праведный гнев голой фурии. Ольга Геннадьевна осторожно попробовала ногой воду в ванне, которая все еще наполнялась: ага, нормально. Сейчас она заберется в эту теплую купель, расслабится и успокоится. Будет думать о Вадиме!

Она поставила в ванну одну ногу, потом вторую. И тут только впомнила, что наружная дверь закрыта на одну «собачку». Ну да ладно, не вылезать же теперь... Черт! Это, оказывается, еще не все, что она позабыла – из-за этого отвратительного звонка. Пена для ванны!

Ольга Геннадьевна обернулась, потянулась к полочке за любимым лавандовым ароматом. В это время ее левая рука инстинктивно ухватилась за змеевик уже отключенного отопления, проходящий по задней стенке ванной: очень удобно держаться, когда садишься и встаешь. Ольга Жемчужникова всегда боялась поскользнуться в своей сверкающей ванне...

И тут произошло невероятное, немыслимое! Молния с ужасающим треском пробила крышу, ворвалась в это уютное царство белоснежной сантехники и голубого кафеля, прошла сквозь Ольгу Геннадьевну и ее наполненную водой ванну. Она еще успела увидеть, как все это – и кафель, и ванна, и она сама! – вспыхнули ослепительным синеватым светом, мертвым светом. Успела ощутить, как волосы у нее встали дыбом, глаза вылезли из орбит, и кровь закипает в жилах... Она кричала – так, что лопались связки, – но не слышала своего крика.

Потом Ольга Геннадьевна почувствовала, что молния выходит из нее через сердце. «Наконец-то...» Свет погас, и больше не было ничего.

9

– ... Девушка, вы скоро?! Дайте позвонить товарищу по несчастью!

Саша Александрова медленно повесила телефонную трубку, злобно пищавшую ей в ухо короткими гудками. Медленно отошла от автомата, машинально отжала свой слипшийся сосульками «конский хвост», который сочился водой словно плохо закрытый кран. Потом прислонилась лбом к стеклу.

«Что дальше?..»

Там, на Плехановской, по которой она бежала еще десять минут назад, бушевал вселенский потоп. Одежда была не в лучшем состоянии, чем волосы, но девушка этого не замечала. Даже на щеках у ней до сих пор не просохли крупные капли дождя. Впрочем, если б кому-нибудь пришла фантазия попробовать их на вкус, он бы удивился: эти капли были соленые.

Справа и слева от нее, и сзади, и кругом разговаривали люди, смеялись, восторженными воплями приветствовали каждую вспышку молнии и каждый громовой раскат. В тесный «предбанник» магазина «Океан» набилось не меньше трех десятков Сашиных товарищей по несчастью, так же как она застигнутых врасплох воскресной апрельской грозой.

Александра усмехнулась сквозь слезы. «Эх, знал бы ты, родненький, мои несчастья...»

А ведь еще год назад – всего только год! – она была так счастлива, и ничто тогда не предвещало грозы... Подперев мокрое лицо ладонями – чтобы никто не видел ее слез, – Александра вспоминала весь этот последний год своей жизни. Сценка за сценкой, эпизод за эпизодом...

Она вспомнила такие же апрельские дни, их с Борькой «медовый месяц» у него в квартире. Когда его мачеха изволила отбыть в Москву – тогда еще Саша и помыслить не могла, что эта женщина может быть Борису кем-то еще, кроме нелюбимой мачехи. «Месяц» был длиною всего в одну неделю, но ей тогда показалось, что она стала старше и опытней на целые годы. Наверное, так оно и было на самом деле.

С самой первой ночи Борька не делал почти никаких скидок на ее неопытность и стыдливость. Только снисходительно объяснял, что к чему, когда Саша оказывалась слишком уж непонятливой. Впрочем, его снисходительность была лишь верхушкой такого айсберга страсти, что девушка заранее прощала ему все «учительские замашки». Многие Борькины сексуальные эксперименты казались ей слишком смелыми, а его требования – нахальными; его опытность очаровывала и немножко пугала, но не вызывала у Саши никаких сомнений. Она была уверена, что все это должно делаться именно так и не иначе: Борька лучше знает! Он вообще знает все и все умеет.

В первый же день сотворения ее нового мира Борис посадил ее к себе на колени и задал такой вопрос, от которого она просто чуть не провалилась сквозь землю. Потом вышел в другую комнату и вскоре вернулся с какими-то таблетками и мазями. Не обращая внимания на ее попытки возмутиться, очень подробно объяснил, как всем этим пользоваться.

– Глупенькая, мы же с тобой хотим получать удовольствие, а не проблемы! Ты можешь забеременеть, понимаешь? А это гораздо безопаснее, чем аборт.

Как ни странно, за всеми переживаниями последних дней Александра совсем упустила из виду возможные последствия интимной близости и потому растерялась. А когда пришла в себя, то сильно удивилась.

– О чем ты говоришь, Борька?! Ведь у нас все равно должны быть дети, правда? При чем же тогда аборт?

– Конечно, будут, Шурик, но не сейчас же! Надо сперва институт закончить – мне, по крайней мере. Устроиться в жизни... Да и ты у меня еще слишком маленькая! – Борис нежно щелкнул девушку по носу. – Погуляй пока...

Конечно, он был прав – как всегда.

Все началось прошедшей зимой, незадолго до нового, тысяча девятьсот девяносто первого года. Вернее, началось-то гораздо раньше – летом, только вот Александра узнала обо всем лишь спустя месяцы. Да и то по воле слепого случая! Если бы она в тот день не пошла в областную научную библиотеку – посмотреть редкую литературу для реферата, которой не оказалось в университетской «научке», – может, и до сих пор не ведала бы, что она у Бориса Феликсовича вовсе не единственная «яркая брюнетка». Не только в прошлом, но и в самом что ни есть настоящем!

Саше вспомнилась очередь за творожными сырками в библиотечном буфете, спины двух девиц, стоявших перед нею. Одна из них рассказывала подружке о своих сердечных делах, в том числе и о некоем Борьке Жемчужникове:

– Помнишь того парня, с которым у меня было летом... Ну, в «Каравелле»? Я тебе говорила... Ну да, а теперь появился! Недели две назад нашел меня на репетиции в студии, представляешь? Я обалдела! – девица чуть понизила свой хорошо поставленный голос. – Ну, и прямо из клуба потащил в какую-то пустую хату в Юго-Западном... Представляешь?!

Борька Жемчужников! Красивая фамилия... Да если б даже было сказано только это – и то совпадение исключалось: слишком яркое сочетание! Это ж не какой-нибудь там Петя Иванов... Но были еще и «Каравелла», и «пустая хата» в Юго-Западном районе – квартира Борькиного одноклассника, уехавшего за большими деньгами на Север, квартира, в которой она сама бывала столько раз...

– Не реви! – приказала Маринка, влив в нее рюмку «трофейного» коньяка и уложив в постель. (Обе девчонки уже жили в общежитии). – Я знала про этот «медицинский роман». Не знала только, что пошел рецидив.

– Как – знала?! – задохнулась Саша. – Да как ты... А еще подруга! Ты почему ничего мне не сказала?!!

– Ты на меня свои зеленые глазоньки не таращи, а лучше мозгами поработай. Я тебя предупреждала, что твой Борька гад и бабник? Предупреждала. Что ты мне ответила? Не суйся, мол, Мелешкина, не твоего ума дело. Разве не так?

Александра рыдала, уткнувшись в подушку. Возразить было нечего.

– Вот сказала б я тебе, Сашка, – и что дальше? Поверила бы ты мне? Да ни в жизнь! Решила бы, что я опять качу бочку на твоего чудесного Бореньку, и я бы стала врагом номер один... Ладно, прости меня, дурочку, слышишь? Говорю же – не знала, что он опять с этой медичкой таскается. Думала, все в прошлом, так зачем тебе зря переживать...

И Мелешкина рассказала, что эту самую Светку штаб прислал на замену неожиданно заболевшего «судового врача» «Каравеллы». Пробыла она на позициях недолго – что-то около двух недель, однако успела наделать шуму среди команды... В этот раз Борька был гораздо осторожнее, чем два года назад в колхозе, и все-таки «медицинский роман» не заметили разве самые безнадежные лохи.

– Ты б давно уже и сама узнала. Да только стройотрядовцы – народ не болтливый, потому и не было утечки, – закончила Маринка. И отрубила: – Если ты простишь этого козла, то нашей дружбе конец, так и знай!

Саша торжественно поклялась не прощать. Тем же вечером Борька молча выслушал ее пламенную отповедь на пустынной аллее парка. Его тонкие губы кривились в усмешке, а темно-серые глаза смотрели в сторону.

– Ну что ж... Возразить мне нечего: ты кругом права, Шурик. Оправдываться глупо, просить прощения – пошло. Я тебе сказал, что со Светкой покончено. Но если ты решила, давай разойдемся как в море корабли. Пока!

И, повернувшись, он быстро зашагал прочь между двумя рядами заснеженных скамеек.

Тогда Александра целых четыре дня пыталась привыкнуть к новой жизни. Вернее, к ее отсутствию: ей казалось, что жизнь кончилась. А на пятый день Жемчужников с помощью предателя Фили заманил девушку в пустую аудиторию, запер дверь на стул, упал ей в ноги – в буквальном смысле – и не отпускал до тех пор, пока та не простила. Маринка жутко ругалась, но и она не сдержала данное слово...

Потом почти полтора месяца Борька был очень похож на того «ангела-хранителя», который в прошлом году обхаживал наивную первокурсницу Сашу Александрову. Только встречались они теперь реже: он ссылался на профессиональные дела, на то, что занят поисками предстоящей работы – «доходного места». По этой же причине стал чаще пропускать занятия, иногда Александра не видела его по два-три дня... Маринка многозначительно смотрела на подругу и шумно вздыхала, но Саша делала вид, что ничего этого не замечает.

Они вместе встретили Новый год, пили шампанское за «наше счастье» и даже поговорили о своей свадьбе – отложенной, правда, на неопределенный срок. Успокоенная, Саша сдала зимнюю сессию как и подобало студентке-отличнице и на короткие каникулы в Звенигорск уехала почти что счастливая.

А потом... Потом все сразу полетело в тартарары – покой, счастье, любовь...

После их «медовой недели» то был второй раз, когда Саша снова очутилась в квартире на улице Комиссаржевской: прошел почти год! Ольга Геннадьевна, которую она знала только понаслышке и с которой вовсе не стремилась познакомиться лично, уехала с ночевкой на заводскую турбазу – праздновать восьмое марта. Ожидая Бориса Феликсовича из ванной, «Шурик» от нечего делать стала перебирать пожелтевшие черно-белые снимки, как попало сваленные в картонную коробку. Вот крошечный Борька в детской кроватке, улыбается... Борька на трехколесном велосипеде, чуть постарше... Борька с мамой и папой, наверное, на даче... Пардон, а это кто?..

Александра смотрела на большой, весьма профессионально выполненный портрет молодой женщины, кокетливо опершейся подбородком на сцепленные кисти рук. Если б не прическа – длинные распущенные волосы в мелких кудряшках, – она была бы очень похожа на кинозвезду Лолиту Торес. И если бы не взгляд... Что-то было отталкивающее в этих выразительных, чуть-чуть раскосых, сильно накрашенных глазах.

Саша озадаченно перевернула снимок и прочла надпись, выведенную мелким «кудрявым» почерком: «Моему любимому сыночку и мужу от мамочки». Ниже стояла дата – 25 мая 1982 года. Девушка быстро сопоставила: в марте Борьке исполнилось восемнадцать, значит, эту фотку ему подарили перед самым призывом. Мачеха?.. Ну конечно, других вариантов быть не может. «Любимому сыночку», хм... То, что Борька был когда-то у Ольги Геннадьевны «любимым сыночком», стало для Саши откровением. Он рассказывал совсем другое. И, главное, почему «сыночку и мужу», почему она подарила им один снимок на двоих? Да еще накануне проводов в армию... Странно как-то!

– Что это ты там рассматриваешь?

Борис стоял на пороге комнаты, вытирая полотенцем мокрые вихры.

– Борька, кто это? Твоя Ольга Геннадьевна? Боже, какая трогательная дарственная! Оказывается, вы с ней не всегда были врагами, а?

Она встретилась глазами со своим парнем – и увидела, как его взгляд скользнул мимо нее на снимок, потом метнулся вбок и, описав полный круг по стенам и потолку, наконец-то достиг Александры. Все это длилось доли секунды, но их оказалось достаточно. Мгновенное Борькино замешательство стало тем толчком, от которого в голове девушки проснулась страшная догадка.

Жемчужников холодно усмехнулся – он уже взял себя в руки.

– Это моя новая «мамочка» пыталась выдать желаемое за действительное. Где ты это откопала? Дай сюда!

Он приблизился и протянул руку, но Саша кошачьим прыжком перебралась на другую сторону софы. Широко распахнутыми зелеными глазами она смотрела в лицо женщины, которая нашла «два в одном». Теперь Александра поняла, что ей не понравилось в этом взгляде: то был взгляд проститутки, нацелившейся на клиента.

– Борька, ты... Ты – с ней?!. – Она ошарашенно переводила глаза с портрета на того, кому он предназначался. – Нет, это невозможно!

– Дура ненормальная, что ты несешь?!

Отшвырнув полотенце, Жемчужников перемахнул через софу и зажал Сашу в углу. Она увидела его глаза: они были сейчас совсем белые от бешенства. Он вцепился в снимок, пытаясь выхватить его из рук девушки, но та держала крепко, и артистически-проститутская мордашка Ольги Геннадьевны мгновенно оказалась разодранной на две неравные части.

– Значит, это правда... Ты был ее любовником! Иначе ты бы так не взбесился. Впрочем, почему – был? Может быть, и сейчас...

Саша обессиленно уронила руку с рваным куском фотографии. Борис злобно скомкал в кулаке свою половину – ему досталась меньшая – и зашвырнул бумажный комочек в дальний угол комнаты. В бессильной ярости поискал глазами – что бы такое еще скомкать и зашвырнуть – и остановился на Александре.

– Да, правда! Правда! Ты этого хотела? Ну, получай свою правду! Правдоискательница... Это было правдой пять лет назад, но тебе ведь на это наплевать! Тебе непременно надо перетрясти все грязное белье, всех выпотрошить и вывернуть наизнанку, всех сделать несчастными! И себя – себя в первую очередь. Неужели тебе было плохо со мной без этой долбаной правды?! Чего тебе не хватало – внимания? Ласки, секса? Может быть, денег, подарков? Чего?! Ну, так я расскажу тебе всю правду, до конца. Как эта сука положила на меня глаз, когда я был совсем пацаном, и затащила в постель, и приучила меня к себе... Как все эти годы я ненавидел и ее, и отца, и себя, ненавидел – и трахал, понимаешь?!

Это уже была истерика.

– Трахал, потому что не мог остановиться... И вот теперь еще вынужден жить с ней под одной крышей – с ней, которая каждую секунду напоминает мне, какое я дерьмо! Да, я, Борька Жемчужников, – дерьмо! А ведь я так хотел стать героем... Твоим героем, Шурик! Ну что, стало тебе легче от моей правды?! Может быть, еще сильнее полюбишь меня за муки? А я тебя – за состраданье к ним...

– Я тебя ненавижу, Жемчужников. Не-на-ви-жу!

Мелкие клочки фотобумаги полетели в свежевымытую физиономию несостоявшегося героя...

Она не помнит, как тогда добралась до общежития; кажется, на каком-то перекрестке ее чуть не переехал трамвай. В комнате никого не было. Маринка с чистой совестью гуляла в какой-то компании со своим Мишей (к тому времени он уже успел стать ее «лечащим врачом»), остальные девчонки тоже где-то носились: восьмое марта! Александра не стала рыдать и не стала глотать снотворные таблетки, чтобы покончить счеты с жизнью: ей такое просто не могло прийти в голову. Тем более что у нее еще оставалось важное дело. Она села за стол и написала письмо Ольге Геннадьевне Жемчужниковой – письмо на четырех тетрадных страницах мелким почерком. Она высказала ей все, что о ней думает.

Борис появился в университете только на третий день. Когда он решительно приблизился к Саше прямо внизу, в раздевалке, он был совсем спокоен – только очень бледен и сильно отдавал перегаром, которого не смогла забить никакая мятная жвачка. Девушка изумилась: такого с ним еще не было, как спортсмен Жемчужников пил очень мало.

– Ты и правда очень странная, Александра. Гораздо более странная, чем я думал вначале. Ты просто ненормальная! Ну зачем ты ей написала? Чего ты хотела этим добиться? Вызвать у Ольги угрызения совести, заставить ее посыпать голову пеплом и уйти в монастырь? Или сделать мою жизнь еще более хреновой?.. Что ж, считай, что второе у тебя получилось!

Его глуховатый голос сейчас звучал совсем глухо. Это был голос чужого человека. И он никогда раньше не называл ее Александрой.

– Это все, что ты хотел мне сказать?

– Нет, не все...

И Борис добавил те самые слова. Про то, что они, наверное, ошибались, и теперь надо расстаться – «на время». Потом повернулся и твердым спортивным шагом двинулся к лестнице. Саша смотрела ему вслед и думала, что у Борьки плоховато с логикой. Если он считает, что принял за любовь что-то другое, то почему тогда – на время? Нет, она знала: он уходит навсегда.

Вот и все. «Извини, Шурик».

Простить его она не могла. Но и ненависть – вполне искренняя в тот празднично-траурный вечер! – оказалась недолгой. Саша не перестала любить этого типа тогда, когда он изменял ей, не перестала и теперь – когда узнала, что он изменял собственному отцу с собственной мачехой. Наверное, она вообще не сможет разлюбить Бориса! Это невероятное открытие потрясло девушку и выбило ее из колеи гораздо сильнее, чем сам разрыв с Жемчужниковым. До сих пор Александре казалась надуманной и глупой расхожая сентенция, что любят, мол, ни за что – просто так. Как это – «просто так»?! Она, например, совершенно четко знала, за что она полюбила Борьку. Точно так же, как теперь знала, за что должна его разлюбить! Только любовь почему-то оказалась сильнее этого «должна»...

А спустя месяц покинутая Александра с ужасом убедилась в том, что Жемчужников оставил ей еще одну «проблему» – ту самую, которую он так не хотел иметь. Она была беременна.

...Кто-то случайно толкнул ее локтем, и она очнулась от своей спячки наяву. Гроза, кажется, пошла на убыль, но дождь – еще нет. Давка между двойными дверями магазина, где висел телефон-автомат, только усилилась, и духота стояла невыносимая.

Александра взглянула на часы: невероятно! Прошло только восемь минут с тех пор, как она беседовала с Ольгой Геннадьевной. Всего же того, что она за это время прокрутила перед своим мысленным взором, с лихвой хватило бы на восемь лет.

«Ну зачем ты звонила туда, дуреха?! Ненормальная, совсем ненормальная – Борька прав! Все уже ясно, точки над „i“ расставлены. За полтора месяца он не сделал ни одной попытки помириться. Что ты хотела ему сказать? Растрогать известием, что он станет папочкой? Умолять его жениться на тебе или клянчить денег на аборт? Тьфу ты...»

Сашу даже передернуло – настолько мерзкие вещи говорил сейчас ее внутренний голос. Нет, она не собиралась ни о чем просить. Она только хотела исполнить свой долг – сообщить будущему отцу о ребенке. Ведь, отказываясь от нее, Борька ничего не знал о ее положении! Во всяком случае, он должен стать первым, кто о нем узнает. А там – пусть сам решает, что ему делать.

Она уже не надеялась, что Борис возьмет на себя все эти проблемы. Но еще верила: он поможет их разрешить. Надо только поскорее сказать ему, не носить это в себе, а то так можно сойти с ума! Конец семестра уже пошел наперекосяк, а ведь на носу сессия...

В конце концов она не придумала ничего лучше, как позвонить Борьке домой по телефону. Спокойным голосом передать ему свое сообщение и повесить трубку – вот и все. Так он не будет видеть ее глаза. Так она выиграет время, чтобы подготовиться к его реакции, о которой Саша боялась даже думать.

Ну, а сейчас просто все совпало: воскресный вечер, когда Борька – так она наивно полагала! – должен сидеть дома, гроза с ливнем, телефон-автомат, возле которого она случайно оказалась, застигнутая стихией. И одиночество, безумное одиночество в толпе людей, равнодушно толкающих ее локтями... Нет, она просто не могла не позвонить Борису именно теперь!

Но зачем, черт возьми, она стала разговаривать с этой женщиной?! Почему не бросила трубку, как только услышала ее голос, зачем выдумала эту чушь, что ей надо поговорить с Ольгой Геннадьевной? Да еще и очень надо?! Будто черт дернул за язык, честное слово... В самом деле – о чем им говорить? Все, что Александра хотела сказать Ольге Жемчужниковой, она уже высказала ей в том письме без обратного адреса, с одной подписью. В письме, о котором, кстати сказать, нисколько не жалела.

«Так нет же! Я с ней все равно поговорю! Я посмотрю ей в глаза, я должна... Это из-за нее, рыжей гадины, случилось то, что случилось, это она околдовала Борьку, отворотила от меня! Он, наверное, и сейчас еще спит с ней, старые привычки нелегко забываются... Очень даже хорошо, что Борьки нет дома! Через пять минут я буду там. Скажу, что телеграмма... Она мне откроет, в двери нет глазка... Она не подумает, что это я. Я ее убью!»

10

Перед знакомой дверью на четвертом, последнем этаже – внушительной дверью, выкрашенной блестящей красно-коричневой эмалью, с прикрученной к ней медной цифрой «41», – Саша остановилась перевести дух. У ее ног, на резиновом коврике, тут же образовалась небольшая лужица: ведь у нее даже зонта с собой не было! Какой умник, уходя из дома в ясное апрельское воскресенье, догадается взять зонтик?

Впервые до Александры дошло все безумие ее затеи. Одному Богу известно, чем может кончиться это рискованное мероприятие: ведь она собирается, ни много ни мало, вторгнуться в чужую квартиру, где ее никто не ждет – и это еще мягко сказано... От такой особы, как эта самая Ольга Геннадьевна, можно ожидать всего, вплоть до вызова милиции. А главное – зачем? Какого, собственно, она ждет результата от этого недружественного визита?..

«Если не знаешь, что делать – делай шаг вперед!» Главная заповедь философии каратэ, ее часто повторяет Борька. «Повторял...» – поправила она сама себя, будто речь шла об умершем. Тяжело вздохнув – будь что будет! – Александра решительно протянула руку к кнопке электрического звонка.

Две короткие энергичные трели отозвались эхом внутри квартиры. Саша прочистила горло, приготовившись изобразить казенный голос разносчицы телеграмм. Однако за коричневой дверью не раздалось никаких звуков, свидетельствующих о том, что ее собираются открыть. То есть вообще никаких звуков. Саша снова позвонила, а потом еще.

«Вот те раз! Что она там – уснула, что ли?»

Озадаченная, Александра прислушалась, приложив ухо к двери. Ей почудилось... да нет, она явственно услышала в глубине квартиры глухой шум воды. «Все ясно: она принимает ванну. То-то, когда я с ней говорила, мне почудился шум воды... Вот черт!»

Такой поворот не входил в Сашины планы. Она была настроена решительно и собиралась довести задуманное до конца. Неужели же просто так повернуться и уйти с позором – и только из-за того, что этой стерве-бабе не вовремя вздумалось поплескаться в ванне!

«Уходи ты отсюда, Сашка! Уходи, пока не поздно! Брось эту глупую авантюру!» Но, упрямо отмахнувшись от внутреннего голоса, она не двинулась с места. Внимание девушки привлек стык двери с косяком: ей показалось, что дверь прикрыта не совсем плотно. Не думая о последствиях, повинуясь исключительно логике «глупой авантюры», Александра осторожно нажала на дверь. Потом чуть сильнее...

Оглушительный щелчок эхом пистолетного выстрела раскатился по всему подъезду, и дверь слегка приоткрылась! Сашино сердце упало в пятки от неожиданности. Вот сейчас она уж точно выскочит, и начнется... Одно оправдание: квартира не была заперта. Собачка английского замка неглубоко вошла в свой паз и легко выскочила из него, когда на дверь надавили снаружи.

Но хозяйка почему-то и теперь не спешила выскакивать. И даже не крикнула – вообще никак не отреагировала на вторжение в ее квартиру! «Да что ж такое, неужели она не слышала?! Ведь хлопок и в самом деле был только чуть-чуть послабей выстрела... Хотя у нее там вода льется вовсю, могла и не услышать». В конце концов, Ольга Геннадьевна могла задремать в теплой ванне. Или...

Сашу кольнуло какое-то недоброе предчувствие. Может, с ней там что-нибудь случилось? Уж очень тихо в ванной, подозрительно тихо – если не считать, конечно, шума воды... Ни всплесков, ни мурлыканья – никаких звуков, которые обычно издает купающийся человек. И еще эта вода, как-то чудно она льется...

Вода и в самом деле шумела довольно странно: было такое впечатление, что внутри квартиры работает фонтан «Каскад». Мощная струя била в переполненный резервуар, из которого вода стекала на другой уровень тысячами мелких струек...

Александра просунула нос в образовавшуюся щель и вполголоса позвала:

– Ольга Геннадьевна?..

Когда, повторив имя хозяйки погромче, девушка так же не получила отзыва, она поняла, что ей придется на свой страх и риск пересечь порог и проверить, в чем там дело.

На пути возникло еще одно препятствие в виде раскрытого зонта, поставленного в передней у самой двери; у Саши снова заколотилось сердце, когда он неожиданно заскрежетал, сминаемый дверью. Осторожно устранив помеху (зонт был еще совсем влажный), авантюристка с зелеными глазами прикрыла за собой дверь.

– Ольга Геннадьевна!.. Борис!.. Есть тут кто живой?

Саша сделала несколько несмелых шагов по циновке передней – и увидела огромную лужу, вытекающую из-под двери в ванную. Она уже распространилась на добрую половину кухни: видимо, пол в квартире имел уклон в ту сторону.

– Боже мой!

Уже не думая об осторожности, Александра рывком распахнула дверь с пластмассовым купающимся малышом – и застыла на пороге, беспомощно хватая ртом воздух...

Ольга Геннадьевна была мертва.

Голая, она лежала на дне переполненной ванны, через край которой хлестала вода. Только длинные крашеные волосы с рыжеватым отливом плавали на поверхности, словно бурые водоросли. Они бесшумно колыхались, почти скрывая лицо с полуоткрытым ртом и вытаращенными янтарно-желтыми глазами.

Это было так ужасно, что Александра почувствовала острый приступ тошноты. У нее не было сил добежать до соседней дверцы, и ее вырвало прямо на пол ванной, покрытый водой на целую ладонь.

Плохо соображая, она кое-как прополоскала рот над раковиной и только тогда догадалась закрыть оба крана. Наступила убийственная тишина, которую нарушало лишь тоненькое журчание мелких струек «каскада». Боясь смотреть в сторону трупа, Александра сползла по дверному косяку и тихонько завыла, зажав рот ладонью. Из нее рвался крик, но вместо этого получалось что-то похожее на кошку, застрявшую в водосточной трубе.

«Боже, что теперь делать?! Кого звать?.. Соседей, милицию, „скорую помощь“? Где же Борька, где он?!!»

Мысль о «скорой помощи» натолкнула Сашу на следующее звено в ассоциативной цепочке, и она резво вскочила на ноги. Возможно, Ольга не совсем захлебнулась, и еще жива?! Может быть, она еще успеет ей помочь...

Превозмогая ужас перед этим безжизненным телом, не переставая скулить, Александра зачем-то засучила рукава рубашки (хотя они и так были мокры до нитки!), сунула руки в ванну и, ухватив труп за плечи, вытащила его из-под воды. Убрала мокрые волосы с бледного, кошмарного лица – оно напомнило зарубежные триллеры, которые Саша иногда смотрела по видику в Борькиных компаниях. Заглянула в тусклые зрачки, попыталась нащупать пульс... От потрясения она сразу позабыла все азы первой помощи пострадавшему, которым их учили на кафедре медицины ГО – гражданской обороны.

Впрочем, не надо было быть отличницей, чтобы сообразить: здесь все это ни к чему. Про Ольгу Жемчужникову можно было сказать смело – мертвее не бывает. Последние сомнения у Саши отпали, когда она обнаружила во рту погибшей кровь, смешавшуюся с водой.

Первым душевным движением опоздавшей спасительницы было вытащить женщину из ванны, положить тело в какое-нибудь более пристойное место и чем-нибудь прикрыть. Но едва она просунула руку под коленки бывшей хозяйки этого маленького бело-голубого царства, а другой рукой обхватила ее за плечи, – как резкий телефонный звонок, прозвучавший над самым ухом, заставил девушку вздрогнуть и выпустить свою скорбную ношу. Телефонный аппарат стоял на полке над ее головой, но она его только теперь и заметила.

Александре и в голову не пришло, что в ее положении отвечать на звонок не стоит. Напротив, она схватила трубку с облегчением – точно кто-то протянул ей через пространство долгожданную руку помощи. И когда услышала на том конце провода знакомое хрипловатое «алло» – ее сердце затрепетало: пожалуй, никогда еще она не была так рада слышать своего бывшего возлюбленного!

– Борька, это ты! Слава Богу... Ты где?! Скорей, скорей приезжай! – Не в силах больше произнести ни слова, Саша зарыдала в трубку.

– Александра?!

Даже сквозь собственные истерические всхлипы она уловила в голосе Жемчужникова смятение.

– Как ты... Как ты там оказалась?!! Почему ты ревешь? Где Ольга?!

– Борька... Я... пришла... А она... она в ванне... умерла-а-а...

– Как – умерла?.. Что ты несешь?! Да что случилось, говори толком!

– Н-не знаю... Разрыв сердца... или еще что. Захлебнулась... может быть... Воды полно кругом... Борька, что мне делать?! Приезжай, слышишь! Я тут одна... с ума сойду!

– Воды полно, говоришь?.. – словно эхо повторил Борис.

Саша до глубины души возмутилась его непонятливостью.

– Ах, да при чем здесь вода, Господи! Приезжай немедленно, я же не знаю, что делать! Она умерла, умерла, понимаешь?! А ты про какую-то воду...

– Понял, понял, не кричи. Теперь вижу, что ты не шутишь. Ну-ну, Шурик, не плачь...

Услышав в его голосе прежние ласковые интонации, девушка заревела еще сильнее.

– Перестань же, будь умницей. Послушай меня... Ты внимательно слушаешь?

Саша промямлила что-то маловразумительное, но хлюпать носом перестала.

– Я сейчас приеду и сделаю все что нужно. – Голос Борьки зазвучал твердо, он уже оправился от первого шока. – А ты... Тебе лучше оттуда исчезнуть, Шурик, и побыстрее. Тебя кто-нибудь видел?

– Не-ет... Борька, но почему я должна...

– Ради Бога, не трать время на вопросы и возражения! Потом, когда успокоишься, ты и сама поймешь. Соберись и отвечай на мои вопросы. Ты ее трогала?

– Д-да, я думала, может быть, она еще... Хотела вынуть ее из ванны.

– Ч-черт! Ну ладно, это не так страшно... К чему-нибудь прикасалась?

– Конечно – ко всему. Краны закрыла...

Борис отчетливо выругался. Это случалось с ним только в состоянии крайнего возбуждения. Впрочем, в теперешней ситуации это нисколько не удивило Сашу.

– Немедленно открой их, слышишь? – Он повысил голос в ответ на ее изумленный возглас. – Я говорю, сделай все как было! Возьми сухую тряпку и быстро протри все, где могли остаться твои отпечатки. Кран, ванну, телефон... Что там еще? Да, ручку двери!

Александра слушала его словно во сне – во сне, в котором показывали плохой детектив. «Почему, почему я должна стирать свои отпечатки, как преступница?! Неужели он думает, что...»

– Впрочем, нет: лучше я сам! Не трать на это время. Мы же затопили соседей, они могут в любую минуту примчаться! Просто открой краны и быстро уходи. Только посмотри, чтобы на лестнице никого не было, тебя никто не должен видеть, поняла? Да дверь за собой захлопни. Бегом, Шурик, торопись!

– Борька, да ты что! Ты думаешь, что это... я ее..?

– Не болтай глупости, это просто несчастный случай, – отмахнулся Жемчужников. – Но другие могут так подумать. Соображаешь, что начнется, если тебя случайно застукают там рядышком с трупом? И запомни: я сюда не звонил, с тобой не говорил и вообще знать ничего не знаю, ясно? Ну же, будь умницей, Шурик! Послушайся меня – и все будет о'кей.

– Ладно, если ты считаешь...

Он перебил:

– Да, еще, Шурик: ради Бога, ни к чему больше не прикасайся, особенно в ванной! Ни к чему! Там кафель, металл... На них остаются особенно четкие отпечатки. Быстро открой оба крана и уходи незамеченной. Можно – крышами. Вопросы есть, миледи?

Это был прежний Борька Жемчужников, ее Борька! Саше даже хватило духу ответить ему в его же манере.

– Вопросов нет, поручик. Будет исполнено!

– Вот и класс. Целую, Шурик! До встречи... когда все это кончится!

В трубке раздался щелчок, его сменили короткие гудки.

Прежде чем положить ее на рычаг, Александра все же тщательно протерла весь аппарат своим носовым платком, который лежал в нагрудном кармане рубашки и потому остался относительно сухим. Она замешкалась на мгновение, борясь с искушением нарушить Борькины распоряжения и поступить так, как подобает отличнице, спортсменке и комсомолке: то есть не спасаться бегством, а лицом к лицу встретить свою судьбу – судьбу главного свидетеля по делу. Потом она прерывисто вздохнула и, не глядя на мертвое тело в ванне, решительно открыла краны...

Борька, конечно, прав: так будет лучше. Какое там еще «дело»? Никакого «дела» не будет, не может быть: просто несчастный случай, это точно! С людьми часто происходят несчастные случаи в ванне. Даже с теми, от кого этого меньше всего ожидают.

Когда Александра была уже внизу, никем не встреченная и не замеченная, у нее над головой с шумом распахнулась тяжелая металлическая дверь. Прижавшись к стенке во мраке подъезда, девушка затаила дыхание. Кажется, шлепанцы со второго этажа зашаркали вверх по лестнице. Слава Богу...

– Люба, это ты там, что ли? – Какая-то женщина перегнулась через перила, пристально вглядываясь в темноту. – А я к тебе! Сахарку занять хотела, в магазин неохота бежать по этой мокрети... Что молчишь? Или не ты?..

Вместо ответа внизу хлопнули двери подъезда – сначала одна, потом вторая.

«Она меня не видела. Никто меня не видел! Я все сделала так, как он сказал, и все будет о'кей. О'кей!»

Саша Александрова бежала по улице Комиссаржевской, перепрыгивая через бурные последствия недавней грозы, и твердила это как заклинание. Вот так же, как через эти лужицы и ручейки, она сможет перепрыгнуть через все проблемы, большие и маленькие. «Мы с Борькой!» – поправилась Александра, и сама удивилась: до чего естественно это у нее вышло.

«До встречи... когда все это кончится!.. Целую, Шурик!» Это совсем не то что «извини, Шурик». Это – прежний Борька! Может быть, ужасная смерть этой женщины и в самом деле сделает его прежним, вернет их друг другу?..

Он понял, что ему плохо без своего «Шурика»! Он любит ее. Они любят друг друга. Они ждут ребенка. Они будут вместе!

11

– Ну что ж... Перекурим, пожалуй – если вы не возражаете.

Старший следователь городской прокуратуры Сергей Юрьевич Мыздеев вежливо улыбнулся, блеснув золотыми очками. Изящным щелчком выбил из початой пачки «Мальборо» длинную тонкую сигаретину, чиркнул зажигалкой, купленной прошлым летом в одной из маленьких лавчонок на Брайтон-Бич. В данном случае он был избавлен от необходимости ухаживать за дамой: его собеседница не курила. Поэтому Сергей Юрьевич не торопясь, со вкусом прикурил сам, затянулся, затем подошел к окну и широко распахнул форточку.

Скрестив не груди холеные руки с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями, старший следователь с наслаждением вдыхал весну, смешанную с ароматным голубоватым дымком сигареты.

Сергей Юрьевич Мыздеев был молодым человеком лет двадцати восьми-тридцати, хорошо воспитанным и всегда хорошо одетым. На работу он скромно ездил на «стареньком» – предпоследней модели – «вольво», неброский темно-синий цвет которого очень гармонировал с «нейтральными» костюмами Сергея Юрьевича, сшитыми в «третьих странах» вроде Италии и Австрии. Внешность этого скромного труженика тоже была под стать его мягким манерам и заграничному прикиду. По совокупности всех названных причин Сергей Юрьевич считался у сослуживцев в юбках первым парнем на деревне... Пардон – на шестом этаже учреждения, именуемого на местном жаргоне «конторой», который занимал следственный отдел.

Пальму его первенства подпирали и факторы, так сказать, иного – но не второго! – плана. Во-первых, Сергей Юрьевич весьма быстро продвигался по службе. Во-вторых, он был единственным сыном Мыздеева-старшего – бессменного первого зама начальника областного управления торговли, пережившего за семнадцать лет своего заместительства восьмерых шефов. Злые языки были склонны тесно связывать между собой «во-первых» и «во-вторых», но... на то они и злые языки!

Самые бесспорные красотки и самые профессиональные соблазнительницы удивлялись, что слишком хорошее воспитание не позволяет Сергею Юрьевичу переступать границы служебных или, в крайнем случае, приятельских отношений. Удивлялись, обижались, но – не теряли надежды. И поскольку личная жизнь старшего следователя Мыздеева была для всех что называется «большой-большой секрет», все были уверены, что причина кроется в тайной связи либо сильном чувстве, либо – всего вероятнее – в том и другом сразу.

Бедняжки... Им всем было невдомек, что шансов у них нет никаких. Ни у бесспорных красоток, ни у профессиональных соблазнительниц, ни даже у тех, кто подходил под оба определения. Сергей Юрьевич не интересовался женщинами вообще. Он интересовался... мужчинами.

Это и был «большой-большой секрет» старшего следователя, который делал его жизнь вне «конторы» практически недоступной для товарищей по работе обоего пола. Можно даже сказать – страшный секрет! Легко себе представить дальнейшую судьбу «безупречного» Мыздеева-младшего, если всплывет на свет Божий хотя бы его последний дружок – этот Алик, актеришка местной оперетты... Партия – «наш рулевой» – хоть и теряет мало-помалу управление, а все же раздавить «голубого» в своих рядах, да еще и в органах прокуратуры, – на это у нее газу хватит, можно не сомневаться! Тогда и Мыздеев-старший не спасет: такие пойдут круги по всем «компетентным конторам», что и престарелый родитель потонет не за понюшку «Мальборо»... Брр!

Сергей Юрьевич нервно передернул плечами и прикрыл форточку: ему как-то вдруг стало холодно.

«Какая же сука могла настучать Соколову? – смятенно думал старший следователь. – Если вообще кто-то настучал... Может, старик просто брал меня на понт? Да нет, зачем бы ему... Может, пронюхал что-то насчет отца, хотел прощупать почву? Тоже не в кон: папашка, по-моему, сидит крепко, будь что – я бы знал... Е-к-л-м-н, за все пять лет безупречной карьеры ни единого облачка на горизонте, а ведь у меня бывали „девочки“ покруче этого говнюка Алика... А тут враз – ушат дерьма на голову! Неужто он засветился, падла?!. Точно он! Больше некому... Ладно, с ним я разберусь. Главное – самому теперь выкрутиться, спасти свою задницу!»

Если б кто-то из сослуживцев мог в эту минуту прочитать на расстоянии мысли Сергея Юрьевича, он, разумеется, сильно удивился бы. Однако у Мыздеева-младшего были сейчас все основания для того, чтоб не следить за своими выражениями хотя бы наедине с собою! Он-то думал, что у него все о'кей – по крайней мере, на службе. Что касается некоторых сложностей в личной жизни, то к ним он давно притерпелся и научился преодолевать их ради удовольствий, которые были их обратной стороной. Не далее как в прошлом месяце «старик» – главный прокурор города Соколов – недвусмысленно дал понять, что Зорина, шефа следственного отдела, проводят на пенсию сразу же, как только в июле тому стукнет шестьдесят, и кандидатура на эту вакантную должность – только одна...

Сергею Юрьевичу уже грезились в недалеком будущем просторные кабинеты восьмого этажа – с кондиционерами, толстыми коврами на полу, с двойными солидными дверями и секретаршами в «предбанниках» – на восьмом этаже размещалось руководство не только городской, но и областной прокуратуры. Он мечтал даже, что обязательно найдет себе секретаря – лет двадцати двух-двадцати трех, белокурого, хорошенького и не болтливого... Опасно, конечно, но... Кто не рискует – тот не пьет шампанского! А шампанское Сергей Юрьевич очень уважал – настоящее, французское.

И вдруг... «Слезь с подножки, Сергей Юрьевич!» Приехали... Позавчера Старик вдруг ни с того ни с сего вызывает его, усаживает в кресло, бросает секретарше: «Меня ни для кого нет». И... начинает откровенно разглядывать своего старшего следователя – будто впервые видит! Потом смотрит в глаза так серьезно-многозначительно и говорит: «Я возлагал на вас большие надежды, Сергей Юрьевич»... От этого прошедшего времени старшему следователю сразу стало так паскудно, словно на него возложили не надежды, а нечто совсем другое. Однако шеф продолжал:

– И сейчас еще возлагаю. Хотя не скрою: могут возникнуть, м-м... обстоятельства, которые заставят меня пересмотреть мое отношение к вам. Я говорю, разумеется, не о слухах, а о фактах, доказанных фактах. Вы понимаете, о чем я?

Тут бы старшему следователю, прямо глядя в очи начальнику своими честными глазами, твердо заявить, что ни черта он, извините, не понимает, и попросить объясниться. Но вместо этого Сергей Юрьевич заюлил, заерзал в кресле и промямлил что-то насчет того, что, мол, обстоятельства прокурорской немилости могут быть разные.

«Кретин! – ругал он себя.

Взгляд Соколова не стал ласковей.

– Добро, Сергей Юрьевич. Надеюсь, что вы меня правильно поняли. Ваша задача – не допустить непоправимых обстоятельств, при которых ни я и никто другой не смогут вам помочь.

Старик снял очки и наклонился к Мыздееву через огромный дубовый стол.

– Я тебе так скажу, Сережа. Откровенно скажу. Что бы там ни болтали, я на твоей стороне. Ты знаешь, мы с твоим отцом... не чужие, одним словом. Но не все зависит от меня, пойми ты это, голубушка моя! И над Соколовым есть люди... А слухи уже поползли и выше, смекаешь? Не мне тебе объяснять, чем это может кончиться, в такое говно вляпаешься, что... И не ты один! Так что тебе, парень, осторожнее надо быть, понял? Теперь – вдвойне и втройне! А для начала надо заткнуть глотки этим... любителям совать носы в чужие дела. Знаешь что? Возьми-ка себе это дельце, которое мы перетащили из Центрального райотдела. Ну, этой, утонувшей бабы, как ее...

– Жемчужниковой, – подсказал Сергей Юрьевич. – «Дело» номер 1313.

– Вот-вот. Дельце, по-моему, плевое, там тебе на полдня работы. Ну, шучу: от силы на недельку. Но эффектное! И, скажу тебе по секрету, в нем кое-кто заинтересован... Мне вчера звонили. Словом, Мыздеев, это дело может тебе сильно помочь, ты меня понял? Забирай его, с Зориным я уже все обговорил. Но смотри, долго не возись! И в дебри не лезь... Выводи там на чистую воду кого следует – и делу конец. Все понял?

– Понял, Михал Петрович. Все будет четко! – заверил старший следователь, настроение которого с начала беседы заметно улучшилось. – С-спасибо вам!

– На здоровье. – Соколов водрузил очки обратно на нос, давая понять, что аудиенция окончена. – Вы свободны, Сергей Юрьевич. Идите работать.

Старший следователь со вздохом отошел от окна, уселся за свой рабочий стол и вдавил окурок в серебряную пепельницу девятнадцатого века – безделица, подарок одного благодарного антиквара... Впрочем, неважно: к «делу» номер 1313 это не имело никакого отношения.

К «делу» номер 1313 имела отношение – самое прямое! – вот эта зеленоглазая девчонка, что сидела сейчас напротив Мыздеева.

– Ну что же, Александра Александровна, подозреваемая вы моя... Вернемся, так сказать, к нашим баранам?

Подозреваемая по «делу» номер 1313 ничего не ответила. Только приподняла густые темные брови – и снова сдвинула их к переносице.

– Итак, вы продолжаете упорствовать?

– В каком смысле?

– То есть продолжаете утверждать, что двадцать восьмого апреля, в вокресенье, вы не были в квартире потерпевшей Жемчужниковой, Ольги Геннадьевны, по адресу...

– Так что же, Александрова? Я должен занести в протокол.

– Да, утверждаю. То есть, продолжаю... В общем, меня там не было! И вы уже сто раз заносили это в свои протоколы.

Сергей Юрьевич терпеливо улыбнулся.

– Что поделать, вы сами виноваты, Александра Александровна. С такими упрямыми клиентами, как вы, приходится понапрасну изводить горы бумаги. Итак, ваш ответ – нет?

– Нет!

– Пишите, Валя, – следователь кивнул стенографистке и, откинувшись на стуле, с интересом воззрился на подозреваемую. – Не понимаю я вас, Саша... Можно мне так вас называть? На что вы надеетесь? Ведь против вас все улики.

– Какие улики? Они все косвенные!

– Что ж, почти верно, – улыбнулся Мыздеев. – Но их слишком много, Сашенька! А когда косвенных улик слишком много, согласитесь, все вместе взятые они очень смахивают на прямую улику. Вас заметила соседка Жемчужниковых, когда вы спускались по лестнице: это в точности совпадает по времени с установленным экспертизой временем смерти Ольги Жемчужниковой...

– Она опознала меня неуверенно. Я имею в виду – соседка, Марьина.

– Понятно: сама потерпевшая вас опознать уже не сможет. Да, Марьина не уверена: в подъезде было темно. Но она показала, что это могли быть вы. Кстати, поднявшись на четвертый этаж, Марьина заметила на резиновом коврике перед дверью сорок первой квартиры и на лестнице множество мокрых следов. На основании чего свидетельница сделала заключение, что неизвестная, которую она заметила в подъезде, приходила именно к Жемчужниковым... Ладно, Александрова: предположим, это свидетельство против вас – действительно косвенное. Зато вас уверенно опознали два других свидетеля – Долин и Курышев, которые в тот день вместе с вами пережидали грозу в магазине «Океан». И опять-таки, было это примерно в то время, когда Жемчужникова умерла от разрыва сердца в результате утопления. Один из них показал, что вы разговаривали по телефону-автомату с женщиной по имени Ольга Геннадьевна и просили ее о встрече. Другой слышал, как вы произносили угрозы в адрес некой особы, которую называли «рыжей гадиной», при этом упомянули также имя «Борис» – следствие полагает, что это Борис Жемчужников, еще один свидетель по делу. И наконец, вы, в состоянии крайнего возбуждения, выбежали из укрытия под дождь и направились именно в сторону дома, где жила потерпевшая.

– Вот именно: в состоянии крайнего возбуждения! Я была взволнована, расстроена... вы знаете чем. Разве можно относиться серьезно к таким «угрозам»?!

– Предположим, это так, и ваши слова действительно не стоило бы принимать всерьез – если бы Ольга Жемчужникова осталась жива и невредима. Но она умерла, Александра Александровна! И умерла именно в этот день и в этот час. Не кажется вам, что это довольно странное совпадение?

Саша опять переживала хорошо ей знакомое с недавних пор чувство: словно все происходящее происходит не с ней. Вот она сидит в этом почти что уютном кабинете и спокойно беседует с этим милым молодым следователем – беседует о чем-то отстраненном, не имеющем к ней, к ее судьбе никакого отношения.

– ... Я говорю – «совпадение»-то получается не в вашу пользу, Саша! Кстати, могу угостить хорошим кофейком. Хотите?

– Нет, спасибо. В самом деле, совпадение странное. Но от этого оно еще не перестает быть совпадением, правда? Ведь, насколько я понимаю, не доказано, что Жемчужникова умерла насильственной смертью. Если бы я или кто-то другой пытались ее утопить, она бы, наверное, сопротивлялась! Остались бы следы борьбы, ну, я не знаю... Соседи слышали бы шум. Наконец, на трупе остались бы синяки, ссадины...

– Верно. В логике вам не откажешь, Александра Александровна, – кивнул Мыздеев. – Но вы забываете об эффекте внезапности. Скорее всего, убийце удалось проникнуть в квартиру незамеченным – иначе он не застал бы свою жертву в ванне. Возможно, вернувшись с турбазы, Жемчужникова забыла запереть дверь. Или заперла ее недостаточно тщательно. Во-вторых, убийцей был, скорее всего, человек, физически более крепкий, чем его жертва.

Следователь окинул подозреваемую оценивающим взглядом.

– Вы знаете, что Ольга Жемчужникова отличалась хрупким телосложением, значит...

– Я этого не знаю! Я никогда ее не видела!

– Хорошо, пусть так. Я только хотел сказать, что сильной, спортивной девушке вроде вас вряд ли было бы трудно утопить в ванне особу вроде Жемчужниковой, да еще если бы вы застали ее врасплох. Соседи внизу не могли ничего слышать: их не было дома. Наконец, вы – или кто-то другой, прошу прощения! – могли воспользоваться, к примеру, полотенцем, чтобы не оставить следов на трупе. Кстати, оно и было обнаружено на полу в ванне – мокрое полотенце, скрученное жгутом...

«Господи, неужели оно там было?! Я не заметила никакого полотенца...»

– Абсурд какой-то... Я ее не убивала, понимаете?! Это был несчастный случай! И вообще: как это я могла вот так взять и убить совершенно незнакомого человека?! Ведь я никогда раньше не видела Жемчужникову, говорю же вам...

– «Раньше»? Вот вы и попались, Саша! – добродушно засмеялся Мыздеев.

– То есть, я хотела сказать – никогда не видела, вообще! Это вы меня запутали!

«Дура, дура, дура!!!»

– Хорошо, забудем об этом. Как вы могли вот так взять и убить, вы говорите? Ревность, Александра Александровна, все ревность! Она порой толкает людей и не на такое.

Сергей Юрьевич знал, о чем говорил.

– Ведь вы не скрываете своих... м-м... близких отношений с Борисом Жемчужниковым, который проживал в одной квартире с потерпевшей. И вы подозревали его в любовной связи со своей мачехой. В распоряжении следствия имеется письмо, написанное вами и адресованное Ольге Жемчужниковой. И в нем вы обвиняете Жемчужникову в таких вещах, что... Ну, вы-то понимаете, о чем я: сами писали! Конечно, свидетель Жемчужников категорически отрицает эти обвинения, но ведь вас это, как я понимаю, не убеждает...

– Вы сказали, он отрицает?!

– Категорически: вот его показания. Скажу вам больше, нет никаких свидетельств, указывающих на наличие между ними интимной связи – в настоящем или прошлом. Кроме вашего письма, разумеется. Напротив: свидетели показывают, что в течение многих лет отношения между Жемчужниковым и его мачехой были весьма натянутыми. Между нами говоря, – следователь доверительно наклонился к Саше, – я бы нисколько не удивился, если б это ему пришла в голову мысль убрать свою «мамочку» с дороги! Но он отпадает: стопроцентное алиби. Весь день провел с друзьями – вплоть до восемнадцати пятидесяти пяти, когда Жемчужников вернулся домой вместе с приятелями, небезызвестными вам Филимоновым и Чипковым, и обнаружил труп своей мачехи в ванне... Вы там, случайно, не пишете, Валя? Моя доверительная беседа с подозреваемой – не для протокола!

– Ладно, шутки в сторону! – Сергей Юрьевич хлопнул ладонями по столу и стер с лица улыбку. – К сожалению, уважаемая Александра Александровна, улик против вас предостаточно. И не только косвенных. Вы знаете, что повсюду в квартире были обнаружены ваши пальчики, совершенно свежие отпечатки...

«Почему же Борька их не стер, как обещал?! Вероятно, помешали Филя и Чип. Но зачем он их с собой притащил, он же знал, что у него в квартире труп?.. Нет, я ничего не понимаю!»

– ...Не было их только на телефонном аппарате потерпевшей. Но и это, Сашенька, является уликой против вас!

– Это почему же?!

– Да потому, что на нем не было вообще никаких отпечатков! А мы точно знаем, что непосредственно перед своей смертью Ольга Жемчужникова разговаривала по телефону – с вами же и разговаривала. Согласитесь, маловероятно, чтобы сразу после разговора ей вздумалось тщательно протереть аппарат: она же не уборкой занималась, а собиралась принять ванну! Значит, это сделали вы, Саша. Очевидно, вы зачем-то взяли телефон в руки, быть может, хотели позвонить, да передумали...

«Нет, это мне позвонили, да передумали! Если он сейчас спросит меня об этом, я расскажу про Борькин звонок. Я не выдержу больше вранья!»

– А про другие отпечатки – на ванне, на дверях и стенах – вы от волнения просто позабыли, правда? Так часто бывает: люди теряются в экстремальных ситуациях и допускают досадные промахи, которых никогда не совершили бы в обычном состоянии... Несколько сложнее было идентифицировать следы вашей обуви: милиция взялась за дело, когда эти парни, Жемчужников с компанией, уже порядком все затоптали. Но все же один довольно четкий отпечаток женской ножки найти удалось – на линолеуме прихожей. Как вы знаете, обувка была у вас изъята в тот же вечер и приобщена к делу. Даже рвотные массы на полу ванной – пордон за такую натуралистическую подробность! – принадлежат именно вам, что установлено экспертизой.

Следователь резко захлопнул папку с «делом» номер 1313 и оттолкнул ее от себя.

– Так что, милая девушка, наследили вы там предостаточно! Были вы в день смерти Ольги Жемчужниковой в ее квартире или не были – это уже не вопрос для следствия. Были, Саша! Вопросы в другом: зачем вы там появились и что вы там делали? Уверен, в свое время мы ответим и на них. Только вы как хотите, а у нас еще и с первым вопросом не покончено, Александра Александровна. Не могу я согласиться с этим вашим «нет» в протоколе. Ну никак не могу!

Сергей Юрьевич уставился на подозреваемую своим пристально-проникновенным взглядом, который так нравился женщинам (и мужчинам тоже). Александра отвела глаза и пожала плечами.

– Послушайте, Саша! Неужели вам не надоела эта бесконечная карусель? Кабинеты, следователи, допросы, очные ставки... Следственный изолятор, наконец? Условия там, м-м... оставляют желать лучшего. Молоденькой девушке, как вы, из хорошей семьи, там не место.

– Вы считаете, что тюрьма будет для меня более подходящим местом?

Мыздеев рассмеялся: он всегда был рад случаю продемонстрировать свои великолепные фарфоровые зубы – чудо дантистского искусства.

– Хорошая шутка! Что вы, Сашенька, зачем так мрачно смотреть на вещи... До этого еще далеко. И вообще, – поспешно поправился Сергей Юрьевич, – это будет решать суд. А суд, он, как известно, у нас независимый, следствие ему не указ. Пока вы не преступница, а только подозреваемая по делу.

– Спасибо, то-то мне стало легче!

– Нет, я понимаю, это тоже очень нелегко. Особенно для человека, впервые совершившего... то есть, я хотел сказать – впервые столкнувшегося с нашей, мягко скажем, не слишком маневренной следственной машиной. Валя, это тоже писать не надо... Именно об этом я и говорю, уважаемая Александра Александровна! Зачем вам лишние страдания, моральные и физические? Кстати, зря отказываетесь от кофе, я бы тоже с удовольствием выпил... Вы же умный человек, отличница... Такую профессию выбрали: журналист, так сказать, наш идеологический авангард! Должны же вы понимать: следствие и без вас установит истину, но помочь ему – в ваших же интересах! Чистосердечное признание...

«Конечно, он прав, этот очкарик. Сама себя загоняешь в тупик, Сашка! Он прав. И он, в конце концов, первый, кто за эти две недели отнесся к тебе по-человечески. Были бы все следователи такие!»

– Хорошо, Сергей Юрьевич. Давайте ваш кофе. Я расскажу все. Только признаваться мне не в чем: Жемчужникову я не убивала.

И Александра во всех подробностях поведала старшему следователю обо всех похождениях и переживаниях того страшного апрельского воскресенья, когда над городом пронеслась первая гроза. Умолчала только о двух маленьких деталях: о своей беременности и о странном Борькином звонке в собственную квартиру, где уже лежал труп его мачехи.

«А ведь и в самом деле странно: зачем он тогда звонил? Он же с Ольгой и без телефона едва разговаривал...»

Отличный бразильский кофе придал беседе аромат особой доверительности. Сергей Юрьевич Мыздеев слушал внимательно и сочувственно. Изредка задавал уточняющие вопросы, больше кивал и улыбался. С «делом» номер 1313 ему было все ясно. Завтра нужно будет подготовить обвинительное заключение, а там и в суд оформлять. Дважды несчастливый номер, а вот поди ты: как ловко он с ним управился! Вот и верь после этого в приметы...

Мысленно будущий начальник следственного отдела уже сочинял рапорт Старику.

12

«Дьявольщина, а ведь в деле полно белых пятен! – думала адвокат Елена Гольдштейн, постукивая шариковой ручкой по листку блокнота с „дважды несчастливым“ номером, заключенным в жирный кружок. – Опять этот сопляк Мыздеев проскакал галопом по Европам. Чертов папенькин сынок!»

Будучи хорошим адвокатом, адвокатом с именем, которое она сделала себе сама, Елена Марковна с вполне закономерной неприязнью относилась к тем типам, кто козырял своей знатной фамилией, подобно гусям из произведения знаменитого русского баснописца. К старшему же следователю городской прокуратуры Сергею Юрьевичу Мыздееву Елена Гольдштейн относилась с особой неприязнью, которую верней было бы назвать презрением. И на то у члена коллегии адвокатов имелись свои причины.

Она уже предвкушала, как завтра в зале суда вытянется физиономия государственного обвинителя. Нет, на оправдательный приговор Гольдштейн, конечно, не рассчитывала. Обвинение наверняка уже «установило контакт» с судьей Колчиным: к кому-кому, а к этому и подходы искать не надо – всегда готов! Кроме того, что ни говори, улики против ее подзащитной весьма серьезные. А главное – девчонка сама сделала все возможное, чтобы максимально осложнить свою судьбу!

Но обвинение в умышленном убийстве – это уж слишком! В том, что ей удастся добиться отправки дела на доследование, Елена Марковна не сомневалась. Она это непременно сделает! Ну, а дополнительное расследование неизбежно выявит грубейшие ошибки, допущенные в ходе «основного» следствия: обвинительное заключение Мыздеева не только плохо скроено, но и шито белыми нитками! Как ни покровительствуй ему старик Соколов, а тут он вынужден будет признать прокол своего любимчика и укрепить следствие настоящим профессионалом. Слава Богу, в прокуратуре работают не одни мыздеевы!

«Чего стоит беременность этой Александровой, которую он прохлопал! – думала Елена Марковна, барабаня пальцами по своему блокноту с записями. – Ведь не было никакого смысла в этой драконовской мере пресечения! Ну что, сбежала бы она, что ли?! Так нет же: непременно надо упечь человека в каталажку! Идиотизм, больше ничего... Держу пари, из-за этого и случился выкидыш. У девки отрицательный резус, первая беременность, ей было необходимо постоянно наблюдаться у врача. А тут еще такой стресс... Сволочи!»

Завтра она размажет по стенке этого самовлюбленного щенка, который уже не стесняясь примеривается к креслу бедняги Зорина. Да что там к зоринскому – бери выше! Кстати: в дополнение ко всем его «достоинствам» ходят упорные слухи, что он голубой. Неужели правда?!. Если судить по смазливой роже и манерам – слухи не лишены оснований...

В этом «деле» номер 1313 – судьба ее подзащитной, девятнадцатилетней девчонки со странным именем: Александра Александровна Александрова. «Ударение на букву „о“, – поправила она адвоката при первой встрече, на полном серьезе... Смешная! В такое дерьмо вляпалась, а думает о каком-то ударении... А вообще-то, в ее имени что-то есть. Какая-то законченность, цельность. Стержень! И в имени, и в ней самой, Саше.

«Подумать только: всего на два года старше моей дочери Маргаритки, а сколько уже успела... И полюбить, и разочароваться, и забеременеть, и потерять ребенка... И даже предстать перед судом по обвинению в умышленном убийстве! Эх, девки вы, девки глупые... Как же вы спешите сами сигануть в омут, да еще и вниз головою!»

Нет, как бы там ни было с моральными принципами, ей все-таки жаль эту девочку, Сашу Александрову. Искренне жаль! Адвокат нисколько не сомневалась, что ее подзащитная не совершала убийства, в котором ее обвиняют. Даже матерым преступникам редко удавалось обвести вокруг пальца Елену Гольдштейн, специализирующуюся на крупных, громких уголовных процессах. Что уж говорить о подавленной, несчастной студенточке, которая вообще врать не умеет!

Елена Марковна сразу поняла, что Саша что-то скрывает. И это «что-то», вероятнее всего, связано с Борисом Жемчужниковым, ее бывшим возлюбленным. Однако все попытки адвоката добиться от подзащитной полной правды закончились провалом: даже многоопытная Елена Марковна вынуждена была капитулировать перед упрямством сопливой девчонки. Напрасно она кричала, выйдя из себя (случай в ее практике редчайший!):

– Пойми же ты, глупая: ты сама себя губишь! Ведь ты, возможно, лишаешь меня той ключевой детали, на которой я могла бы построить твою защиту! Может, этот подонок просто подставил тебя, а ты его покрываешь?! Если так, тогда ты действительно преступница, ты просто дура! Знаешь, что он ответил, когда ему сообщили, что у тебя случился выкидыш? «Мне жаль. Но чем я могу ей помочь, если она даже не рассказала мне, что ждет ребенка?» Понимаешь – ему «жаль»! И все! А ты пытаешься его выгородить...

Но Александра только отрицательно мотала головой, и было не понятно, что же она, собственно, отрицает: то ли то, что она выгораживает Жемчужникова, то ли то, что он мог такое сказать. А в темно-зеленых глазах закипали слезы...

«Упрямая дурочка! Но она не убивала, нет. Если бы убила – она вела бы себя иначе. Я сразу поняла бы».


Елена Марковна была уверена в победе. Но отчего-то в этот раз вместе с уверенностью не пришло привычное успокоение. Точно она, Елена Гольдштейн, не сделала для своей подзащитной всего, что могла бы сделать... Глупые мысли! Глупые нервы. Это синдром хронической усталости, вот что это такое. Она просто переутомилась...

Вот же они, эти белые пятна! Как будто бельмо на глазу у следствия, которое предпочло не увидеть очевидного... «Пятнышко» номер один – свидетель по фамилии Сбейкопытко. Сосед Жемчужниковых со второго этажа. Елена Марковна углубилась в чтение его показаний, хотя знала их едва ли не наизусть. Эти показания она переписала в свой блокнотик почти дословно.

Свидетель Сбейкопытко Петр Иванович, шестидесятитрехлетний одинокий инвалид и горький пьяница, готов был отдать на отсечение свою вторую ногу, что двадцать восьмого апреля около шести часов вечера его в собственной ванной поразила электричеством... труба центрального отопления! Елена Гольдштейн живо представила себе, как покатывались над этими показаниями на шестом следственном этаже. Мыздеев, конечно, решил: поскольку субботней «малости» хватило, чтобы уложить дядю Петю в горизонтальное положение почти на целые сутки, то вполне вероятно, она же сбила его с копыт еще разок – в ванной...

Честно говоря, все это именно так и выглядело. Выглядело бы – если б речь шла об обычных кухонных сплетнях. Но следователь – не досужая соседка, он не имеет права выбирать из обилия поступающей информации ту, которая более всего соответствует его представлениям о предмете. Следствие обязано проверить все возможные версии и не должно игнорировать ни один факт, ни одну деталь, какой бы она ни казалась малозначительной или вовсе «посторонней».

А в материалах следствия по «делу» номер 1313 не было ни малейшего намека на то, оно отнеслось серьезно к показаниям Сбейкопытко. На них попросту наплевали! Перед судмедэкспертизой даже не был поставлен вопрос, могла ли пострадавшая Ольга Жемчужникова подвергнуться воздействию электрического тока. Исключительная халатность! Причина смерти не вызывала сомнений: разрыв сердечной мышцы. Но отчего он наступил? От каких причин? Поскольку в легких жертвы была обнаружена вода, следствие предложило такую версию. Проникнув в квартиру Жемчужниковых и обнаружив ненавистную ей Ольгу в ванне, обвиняемая – физически более сильная женщина – принялась топить соперницу. Вода наполнила дыхательные пути. Однако сердце несчастной не выдержало раньше, чем та захлебнулась окончательно...

Но что если все было иначе? Что если убийца не присутствовал при совершении убийства, а только тщательно его подготовил и занялся обеспечением собственного алиби? Что если сердце Ольги Жемчужниковой лопнуло вовсе не от ужаса перед неминуемой смертью, а из-за многократно прошедшего через него высокого напряжения? Ведь бедняга находилась в ванне, наполненной водой, значит, электрическая цепь замкнулась на ней... В таком случае наличие жидкости в легких жертвы тоже можно объяснить: она успела сделать несколько рефлекторных вдохов, оказавшись под водой.

Единственное, что удосужилось предпринять следствие, – они поспрашивали других жильцов дома номер пятьдесят четыре дробь пятьдесят шесть на предмет таинственных электрических явлений. Просто так – для очистки совести. Разумеется, никого другого, кроме дяди Пети Сбейкопытко, током в ванной не шибало.

«А ведь никого другого просто не было дома в этот момент! – размышляла адвокат, перебирая бумаги. – Дом старой планировки, к одному стояку подключены всего четыре квартиры. Змеевик отопления в ванной вообще сам по себе, с основной системой никак не связан. Если бы кто-то, к примеру, подсоединил к этому „аппендиксу“ обе фазы электрического провода и дал напряжение, то смертельно опасным местом во всех четырех квартирах стала бы только ванная комната. Убийца мог знать, что жильцы из тридцать восьмой квартиры в отъезде, а хозяин тридцать второй, что на первом этаже, по воскресеньям занят на службе: он работает официантом в баре „Океан“...»

Вопреки профессиональной этике, Елена Марковна почувствовала себя гончей, взявшей след. Убийца знал все! Он знал, что осуществлению его планов не должны помешать лишние свидетели. Знал, что, кроме намеченной жертвы, рискует только жизнью старого пьяницы из тридцать пятой квартиры – жизнью, которая, в сущности, никому не нужна. Он знал, что в то воскресенье Ольга Жемчужникова вернется домой с турбазы, знал, в какое примерно время, знал, что, вернувшись, она непременно будет смывать с себя загородную пыль... Возможно, у нее даже была такая привычка: вставая или садясь в ванну, держаться за этот самый змеевик отопления – так делают многие... Он мог знать и об этом тоже!

Наконец, убийца должен был иметь возможность привести свой план в исполнение. Он должен был знать схемы электропроводки и отопительной системы в доме, должен был забраться незамеченным на чердак и подключить напряжение, а потом так же незаметно отключить...

Так кто же он тогда, черт возьми?! Кто одновременно и знал, и имел возможность?..

Телефонный звонок прервал ее мысли так неожиданно, что член коллегии адвокатов вздрогнула и выронила ручку.

Дребезжащий голос Старика – прокурора города Соколова – не узнать было невозможно.

– А, Елена Марковна? Поздновато засиживаетесь, голубушка моя, поздновато... Не мешало бы отдохнуть – перед завтрашним-то процессом.

– Спасибо за заботу, Михаил Петрович, да только нам не привыкать. Приходится гореть на работе, чтоб не отстать от доблестного обвинения!

«Что нужно от меня этому старому лису?..»

На этот раз дребезжащему голосу в трубке предшествовало дребезжащее хихиканье.

– Вы в своем репертуаре, милейшая Елена Марковна: вам палец в рот не клади! Небось, и к завтрему приготовили моим орлам немало своих «фирменных» колкостей, а?

– Ба! То-то я думаю: чего это ради сам прокурор города в девятом часу вечера удостоил своим вниманием скромного адвоката без «вертушки»?.. Так вы хотите, чтобы я обсудила с вами тезисы своего завтрашнего выступления?!

– Помилуйте, голубушка: Бог с вами! Может, мне и правда пора на покой, как кое-кто считает, но я еще не выжил из ума! Нет, уважаемая Елена Марковна: ваше пусть при вас и останется. Богу, как говорится, Богово, а кесарю – кесарево. Я хотел только, как старший товарищ, проявить чуткость и понимание момента. Как коллега по Фемидиному, так сказать, цеху, хе-хе...

– За чуткость благодарю. Хотя – не буду кривить душой! – меньше всего рассчитывала найти ее у вас. Только я, Михаил Петрович, что-то не возьму в толк: о каком таком понимании момента вы говорите? По-видимому, у меня это самое понимание как раз отсутствует.

– Ну что вы, уважаемая, что вы! Вы не можете не понимать момента. Я просто отказываюсь в это верить!

Елене Марковне не понравились ни тон, которым были сказаны эти слова, ни пауза, последовавшая за ними. «К чему это он клонит, черт побери?!»

– В то время, когда глобальные задачи перестройки требуют от каждого из нас масштабных дел и нового мышления, – мы с вами, голубушка моя Елена Марковна, просто не можем позволить себе использовать наш профессионализм как мелкую разменную монету! Не имеем права!

«О Боже, старик сошел с ума! Неужели он это серьезно?»

– Не можем мы, не должны растрачивать себя по пустякам. Вроде этого трехкопеечного дела по обвинению в умышленном убийстве на почве ревности, которое слушается завтра в Центральном нарсуде. Признаться, я был просто обескуражен, уважаемая Елена Марковна, когда узнал, что защиту будете представлять вы, юрист такого высокого класса...

– Минуточку, минуточку! – Гольдштейн не верила своим ушам. – Или я в самом деле сегодня переработала, или... Или я должна буду расценить все услышанное как попытку оказать давление на защиту!

– Уверен: вы этого не сделаете, моя дорогая. Какое там давление, что вы... У нас с вами приватная беседа, так сказать, между четырех глаз. Виноват: между четырех ушей. Просто я хотел по-дружески предупредить вас, что существуют, так сказать, соображения высшего порядка, о которых забывать не следует. Даже вам, Елена Марковна...

– Предупредить?!

– Ну, не стоит придираться к словам, голубушка моя. Не предупредить – так напомнить о некоторых обстоятельствах, которые иногда могут... м-м... осложнить нам жизнь. Если, конечно, мы вовремя их не оценили правильно и не просчитали возможные последствия... Вы меня слышите?

– Прекрасно слышу. Настолько прекрасно, что теперь мне понятно: это не я переутомилась, а вы сошли с ума, товарищ Соколов! Какие еще «обстоятельства», какие «возможные последствия»?! О чем вы, черт возьми?!

Она еще надеялась, что сейчас услышит хихиканье, похожее на дребезжание старой треснувшей жестянки, и слова: «Ладно, ладно, голубушка моя, не кипятитесь! Что, ловко я вас разыграл, а?» Правда, подобные розыгрыши Старик не практиковал раньше, но, быть может, он начал теперь?..

Однако «треснутый» голос в трубке отнюдь не был похож на голос шутника.

– Елена Марковна, вы же умная женщина! И, говорят, с богатым воображением... Включите его! Не заставляйте меня, старика, озвучивать то, что, как говорится, и ежу понятно.

Тут Соколов закашлялся, извинился перед собеседницей. Наступила короткая пауза, в течение которой адвокат мучительно соображала – швырнуть ли ей трубку прямо сейчас или все-таки дослушать этот бред до конца.

Лицо Елены Марковны, обычно бледное, сейчас пылало красными пятнами. Случалось, ей и раньше предлагали «учитывать обстоятельства» и «просчитывать последствия», частенько предлагали... Но, как правило, то были либо ее подзащитные, либо их «доверенные лица». Изредка – представители обвинения. Сам прокурор города делал это впервые.

Когда «старший товарищ» заговорил снова, это опять был добродушный, заботливый дедуля.

– Ох, простите вы меня, голубушка моя! Столько времени у вас отнял по пустякам... А вас, наверное, дочурка заждалась, а? Она ведь у вас, кажется, с золотой медалью закончила? Умница, умница, такое прилежание нынче редкость. Моя вон внучка... А, не хочу и говорить, одно расстройство! Я слышал, она у вас собирается на наш юрфак поступать – по маминым, так сказать, стопам? Похвально, похвально. Только... трудновато будет, Елена Марковна! Там ведь, считайте, из одних медалистов конкурс – четыре человека на место, не считая ребят с отличными аттестатами... Да что это я вам толкую, вы же сами знаете. Скажу вам откровенно, голубушка: надо бы, надо поддержать своих, ой как надо! Нам отличные специалисты нужны – специалисты с местными, так сказать, корнями.

– Ну, если вы только об этом беспокоитесь, Михаил Петрович, то, право же, не стоит!

Еленой овладело смешанное чувство гнева, досады и облегчения: дешево же ее покупает этот старый пакостник! Раз уж взялся за шантаж – мог бы придумать что-нибудь покруче. Ну, например, припугнуть, что ее могут вышибить из жилищного кооператива, многострадального и долгожданного, который наконец-то должен вступить в строй к новому году...

А с другой стороны... Ведь этот старый мафиози с его огромными связями и вправду может навредить Маргаритке! А она так мечтает о юридическом, и думать не хочет, что может не поступить...

– Надеюсь, что знания моей дочери позволяют ей рассчитывать на честную победу в честной борьбе. Нам не нужна поддержка, которая покупается.

Трубка тихонько захихикала.

– Браво, Елена Марковна! Реплика, достойная ваших лучших речей в зале суда. Только позвольте вам заметить... Не обижайтесь на меня, старика, за эти слова: вы еще так молоды... И еще не постигли одну простую и мудрую истину: в этой жизни всем нам нужна поддержка. Не стоит рубить с плеча, отказываясь от помощи друзей: ведь мы не можем знать, где и когда она нам пригодится... А вам, голубушка моя, поддержка особенно необходима. Вы одна растите дочь, а это тяжкое бремя. Дай Бог, конечно, чтоб она поступила в институт, но ведь это только начало всех проблем, Елена Марковна! Вы посмотрите, что кругом творится: в молодежной среде растет преступность, наркомания, а теперь еще и СПИД появился, прости, Господи... Дурные компании... Да мало ли какие опасности подстерегают молодую девушку! Вам надо уделять дочке больше времени, ведь у девочки такой трудный возраст. А при вашей занятости, дорогая моя Елена Марковна...

– Михаил Петрович... – Елена не узнала собственного голоса. – При чем здесь моя дочь?!

– Что вы, что вы, голубушка: она тут совершенно не при чем! Просто к слову пришлось... У нас же с вами неофициальная, дружеская беседа: о том, о сем... Поверьте мне, старому опытному человеку: не стоит принимать так близко к сердцу судьбы преступников, которые все равно свое получат. Подумайте о собственной дочери – она этого больше заслуживает, Елена Марковна! Подумайте... Ну, еще раз простите за беспокойство! Доброй вам ночи, голубушка. Желаю успеха завтра, в суде. Поверьте – совершенно искренне желаю.

– Постойте! Я...

Но трубка уже пищала равнодушными короткими гудками. Член коллегии адвокатов сделала над собой громадное усилие, чтобы не выронить ее прямо на стол: так дрожали руки.

С минуту Елена Марковна смотрела ничего не видящим взглядом на одинокую строчку с именем свидетеля Жемчужникова Бориса Феликсовича. Это имя было заключено в рамку из жирных вопросительных знаков. Потом женщина так сдавила ладонями свою стриженую голову, что хрустнули фаланги пальцев.

13

«...Александрову Александру Александровну... признать виновной в совершении преступления... и определить меру наказания: лишение свободы сроком на восемь лет с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии общего режима...» – все еще звучало у нее в ушах.

Вчера, в суде, Александра не узнавала свою защитницу, еще накануне такую уверенную и убедительную. Куда что девалось? Ни на какие пробелы и тем более ошибки, якобы допущенные следствием, в выступлении Гольдштейн не было и намека. Вместо этого она попыталась доказать, что ее подзащитная совершила убийство «в состоянии сильного душевного волнения». Встретившись с подсудимой в перерыве перед прениями сторон, адвокат прятала глаза. «Понимаешь, Саша... новые обстоятельства... Мы не сможем придерживаться прежней схемы. Надо сделать ставку на сто четвертую статью: она более мягкая, гораздо более мягкая... И знаешь... тебе лучше признать себя виновной».

В тот миг подсудимая не испытала ни обиды, ни гнева, ни разочарования: на это у нее просто не было сил. Все оставшиеся она употребила на то, чтобы не разрыдаться. Она поняла, что рухнула последняя надежда на свободу, и больше не во что верить.

– Нет, Елена Марковна. Я ее не убивала, и признаваться ни в чем не буду. А вы делайте что хотите!

В результате истина восторжествовала без особых проблем.

«Интересно, что сказал Жемчужников, когда узнал? Если он вообще поинтересовался исходом дела... Еще раз повторил – „мне жаль“?»

Его не было в зале суда, когда оглашали приговор. Напрасно Александра не отрывала глаз от входа в помещение, где томились духотой и любопытством десятка три зевак, включая судебных репортеров. Саша насчитала лишь несколько знакомых лиц: середина июля – не то время, когда можно рассчитывать на студенческую публику. Были несколько однокурсников-горожан; Даня Кулик все время вытирал мокрый лоб и поправлял сползающие с носа очки – кстати, он тоже что-то строчил в блокноте. Где-то на заднем плане мелькали «мушкетеры» Филя и Чип, которые выступали как свидетели обвинения. Единственный свидетель защиты – Марина Владимировна Мелешкина – сидела в первом ряду и не отрывала от подсудимой красных опухших глаз...

Бориса Жемчужникова Саша увидела только однажды: еще утром, когда судья вызвал его для дачи свидетельских показаний. Увидела в первый раз с тех пор, когда все это началось. И, по всей видимости, в последний.

Почему-то им даже не устроили очную ставку в ходе следствия, хотя девушка ждала этого: она хотела заглянуть в честные глаза своего бывшего «ангела-хранителя». Хотела она этого и теперь, в суде. Но его глаза были неуловимы – как и его слова, как и его мысли. Лишь один-единственный разок они скользнули к ее лицу, но глянули как бы сквозь него...

– ... У подсудимой есть вопросы к свидетелю?

– Вопросов к свидетелю нет.

Александре казалось, что перед ней стоит, демонстрируя свой волевой профиль, совершенно незнакомый ей человек. Как будто она в первый раз услышала его красивую фамилию, звучное, запоминающееся имя... Вот ведь странно: в тот день, когда Саша действительно впервые увидела Бориса – первого сентября восемьдесят девятого – все было с точностью до наоборот.

В ту минуту, в зале суда, Александра впервые за много-много дней вспомнила о своей любви к этому человеку. Разглядывая знакомого незнакомца с интересом и удивлением, она вдруг озадачила себя вопросом: «А люблю ли я его до сих пор?» Нет, не так! Она спросила: «Разве я его все еще люблю?» И удивилась еще больше, когда поняла, что уже не может ответить утвердительно.

За день до суда Елена Марковна передала ей записку от тети Оли, маминой подруги из родного Звенигорска.

«Шурочка, дружок! Ты прости Бога ради, но маму я на суд не пущу. Ей не выдержать... Сама постараюсь приехать, но не обещаю: мой отец совсем плох. Мы все за тебя молимся! Уверена, что скоро весь этот ужас кончится, и ты снова будешь с нами».

На суде тети Оли не было. Мамы, конечно, тоже. «Значит, ей совсем плохо: иначе она бы непременно приехала! Но так даже лучше: умерла бы прямо здесь, когда читали приговор. Такого она не ожидала. Такого я сама не ожидала. Такого нельзя было ожидать... Мамочка, милая моя, бедная! Увижу ли я тебя еще?! Прости меня, прости...»

Областной суд рассмотрел кассационную жалобу по уголовному делу номер 1313 в рекордно короткий срок – за неделю. Александра Александрова, осужденная по статье 103 УК РСФСР, спокойно кивала головой и с едва заметной усмешкой смотрела на члена коллегии адвокатов Елену Гольдштейн, которая срывающимся голосом читала ей определение «суда второй инстанции». «Судебная коллегия не считает возможным удовлетворить... Приговор... оставить без изменения».

До верховного Фемидиного ведомства никто так и не дошел: адвокат Елена Марковна Гольдштейн, дочка которой только что блестяще сдала вступительные экзамены на юрфаке, отбыла в срочную командировку в Соединенные Штаты Америки, перепоручив свою подзащитную молодому коллеге. Коллега был очень занят, а подзащитная – не слишком настойчива, поэтому сроки подачи апелляции в Верховный Суд были упущены, и приговор благополучно вступил в законную силу.

Первого сентября, когда во всей еще единой стране самым актуальным был вопрос: «А что вы делали девятнадцатого августа?» – спецвагон какого-то «пятьсот-веселого» поезда уносил Сашу Александрову в те места, которые черт знает почему называют не столь отдаленными. Ей еще предстояло убедиться, что это – чья-то шутка, или злая, или горькая. Женской колонии в солнечной среднеазиатской республике, куда этапировали Александрову, оставалось быть советской всего три месяца, но будущей заключенной, разумеется, об этом не было известно. Да и кому вообще было известно, что нас ждет, – еще за три месяца до конца?!.

Зато уж на сакраментальный вопрос, которым граждан России – уже более года независимой, но еще не свободной! – проверяли на верность идеалам демократии, Александра могла ответить со всей определенностью: «Сидела».

... По странному совпадению, именно в этот день Борис Феликсович Жемчужников, который только что вернулся в город с летних заработков, без всяких видимых причин нокаутировал зеркало в своей двухкомнатной квартире на улице Комиссаржевской. Спокойно брился, смотрел в свои спокойные стальные глаза – и вдруг...

«А ты на самом деле дерьмо, Жемчужников. Большое дерьмо!»

Он с удивлением посмотрел на осколки зеркала в раковине, на свой окровавленный кулак – и добавил:

– А еще дурак!

Книга третья. Возвращение

14

– ...Эй, господин-товарищ таможня! Скорее давай «добро», у меня все о'кей.

За спиной младшего таможенного чина замаячила лысина его непосредственного начальника.

– Оформляй, Рашидов, у Ребрицкой все чисто.

«Еще бы не „чисто“, козел безбородый! После той кругленькой суммы в баксах, которую ты получил в лапу...

Эффектная пассажирка чартерного рейса Стамбул-Москва сердито вырвала из рук клерка проштампованные и подписанные документы и отошла от стойки.

Тут блудную дочь России атаковали самодеятельные носильщики, и секундная ностальгия мгновенно отступила под натиском привычной деловитости. Минута ушла на то, чтобы наметанным глазом выбрать на рынке услуг подходящий «товар» и распределить между четырьмя наемными руками три огромных полосатых сумки и одну черную. Себе «челночиха» оставила полиэтиленовый пакет – тоже, кстати сказать, не маленький.

– Полный вперед, други! К такси. И не вздумайте «сделать ноги»: стреляю без предупреждения!

– Мадам изволит шутить, – отозвался тщедушный мужичонка лет пятидесяти с очками доцента и лысиной профессора. – С таким багажом не то что «сделать ноги» – впору их протянуть! И что только вас заставляет этим промышлять, девочки?..

– А вас, мальчики? – парировала вновь прибывшая. – Интуиция мне подсказывает, что и вы не всегда таскали сумки в аэропорту, милейший. Небось, тоже вузовский диплом имеете, а?

– Даже два, – усмехнулся «доцент». – Плюс незаконченная диссертация и четыре запатентованных изобретения...

– «Вышли мы все из народа», – подвел итог второй носильщик, высокий мрачного вида субъект, густо поросший растительностью на всех открытых для обозрения участках. – Знаем, кому спасибо сказать за все хорошее, мать их... С вас будет пятерка за все, хозяйка.

Вся троица двинулась к стоянке такси. Вокруг волновалось и шумело человеческое море, бурные пестрые волны которого так и норовили разметать маленькую полосатую флотилию во главе с «флагманом», закованным в кожаную броню. Был час прилива, в течение каких-то пятнадцати минут объявили прибытие сразу нескольких рейсов. Чертыхаясь то тише, то громче, а то и вовсе ненормативно, Ребрицкая прокладывала курс в давно освоенном фарватере.

Внезапно она вздрогнула и остановилась – точно корабль, на полном ходу пораженный торпедой.

– Стоп машина, ребята! Нет, этого не может быть...

Где-то на дальнем плане, возле газетного лотка, мелькнули зеленые глаза, которые она до сих пор видела иногда в ночных кошмарах. Мелькнули – и исчезли, и больше ничто в той женщине, разглядывающей газеты, не казалось знакомым, ни о чем не напоминало... Однако Ребрицкая устремилась к ней, сметая всех на пути.

– Не может быть! Сашка?.. Сашка, Александрова!!!

Теперь она летела прямо на свет этих глаз, которые метнулись на зов и с каждым ее шагом приближались, расширялись, наполнялись живым влажным блеском. Высокая стройная женщина, с темными волосами, остриженными под «каре», в сером простеньком платье и какой-то допотопной кофточке поверх него, тоже сделала порывистый шаг навстречу.

– Маринка?..

– Сашка, это ты! Это ты, Боже мой... Черт меня подери!

– Милая ты моя! Здравствуй, здравствуй! Ма... Маринка...

Все еще не веря, они смеялись сквозь слезы, и обнимались, и щупали друг друга. «Доцент» и лохматый деликатно переминались с ноги на ногу за спиной хозяйки.

– Не заикайся, это правда я! Хотя иногда сама в это не верю... Но ты-то как здесь?! Господи, ты давно... оттуда?

– Третий день. И мне уже кажется, что я все семь лет провела на вокзалах и в аэропортах! Представляешь, у этих придурков в Ташкенте нет прямого рейса до Воронска, вот и пришлось переться через Москву. Грохнула последние «бабки» на самолет, да и те не мои – девчонки собрали... Ну и цены у вас тут, однако... Бедному советскому зеку такое и не снилось, третьи сутки как в музее живу... Теперь хоть пешком топай на малую родину!

Носильщики многозначительно переглянулись.

– Те-те-те! Так я тебя и отпустила! Нет, подруга, ни о каком Воронске даже не думай: сейчас мы с тобой двинем ко мне в Лужники...

– Постой, Мелешкина, а что значит – к тебе в Лужники?

– Во-первых, я не Мелешкина, а Ребрицкая. Во-вторых, я теперь москвичка, а в Лужниках у меня хаза. Туда мы с тобой сейчас и рванем. Ребята, полный вперед! Сашка, где твои вещи?

– Все мое ношу с собой, – Александра пнула носком маленький коричневый чемоданчик у своих ног. – Погоди-ка, погоди! А как ко мне отнесется твой Ребрицкий? Кстати, кто он такой?

– Один колоссальный козел, не бери в голову, – отмахнулась Маринка. – А к тебе он никак не отнесется, потому что уже больше года я не имею о нем ни малейшего понятия, чему несказанно рада! Так что будем с тобой балдеть одни, Сашка, хоть голая бегай!

Маринка захохотала и потащила Александру к выходу.

– Господи, Сашок! Неужели я не сплю, ущипни! Это ты, подружка... Е-мое, а если б я полетела другим рейсом?!

«В самом деле... А может, это я сплю? Может, сейчас проснусь – и опять вокруг будет моя привычная зековская жизнь? Камера 412-б, Кривая Сара и Хромосома, утренний развод, построение на завтрак, на работу, на прогулку?.. Мастерская с тремя рядами проклятых швейных машинок. Я, наверное, теперь до конца своих дней ни к одной машинке близко не подойду... „Заключенная Александрова, статья 103 УК РСФСР, восемь лет...“

Нет! Это не сон. Я выдержала! Я дожила. Это – свобода! Это – Москва! И это – Маринка Мелешкина. Настоящая!»

Да, это была настоящая Маринка, хотя многое в ней изменилось. Саша во все глаза глядела на трещавшую без умолку лучшую подругу, которую не видела семь долгих лет, узнавала – и не узнавала... Впрочем, она и не знала, куда смотреть, голова шла кругом: на Маринку ли, на Москву ли, которая простиралась за окнами такси совершенно фантастическими пейзажами, или на пеструю, шумную, разноликую толпу нормальных людей. На ту толпу, частью которой когда-то была и она сама. Сотни вопросов, тысячи восклицаний роились у нее в голове, жгли язык, но она потрясенно молчала, не в силах произнести ни слова: только жадно впитывала потоки информации.

В первые же минуты небыстрой дороги от «Шереметьева» до Лужников Маринка успела объяснить подруге не только природу своих огромных полосатых сумок, но и механику «челночного» бизнеса вообще, а заодно поделилась последними стамбульскими впечатлениями. Потом – решив, по-видимому, что зря она начала рассказ с конца, – вернулась к типу по фамилии Ребрицкий.

– Я за этого хмыря вышла только чтоб в столицу перебраться. Приехал в Воронск какие-то дела обделывать, крутым прикидывался. А я к нему за интервью пришла: я же после универа в «Коммунар» устроилась. В первый день сходили в кабак, а на второй – в загс. Ребрицкий, конечно, был против формальностей, ему бы сразу – к нему в номер, и все дела. Но я поставила условие. Через две недели переехали с Машуткой к нему в «белокаменную». О дочке я думала, Сашок: хотелось ей нормальную жизнь обеспечить. Да видишь, как все обернулось... Тоже мне – «крупный московский предприниматель», блин... Оказалось – обычная шпана!

– Господи, Маринка! У тебя же дочурка, а я и забыла, башка дырявая... Ты последний раз писала, когда она родилась, а потом перестала, нахалка. Так что же у тебя вышло с твоим Мишей Воронковым – неужели развелись?! А такая была любовь...

Конец фразы замер у Саши на губах. Она увидела, как в один миг лицо подруги окаменело, превратилось в маску.

– Ты ничего не знаешь... – Голос Маринки тоже как бы «окаменел». – Любовь была и осталась, Сашок. Только Миши нет.

– Боже мой... Когда?!

– В девяносто третьем. Рак крови. Потому я и писать перестала, не было сил. Прости, Сашок!

Потрясенная Александра сжала руку подруги, которая молчала, отвернувшись к окну.

– Это ты меня прости, Маришка!

– Брось. Тебя-то – за что?..

– Приехали, девчата. Ваш адресок. Где тормозить? – подал вдруг голос молчавший всю дорогу таксист.

– И правда приехали, а я и не заметила! Вон к тому, третьему подъезду подгребай... Спасибо, шеф, получи как договаривались.

Когда они наконец-то втащили турецкие трофеи на четвертый этаж панельной «спичечной коробочки», где, конечно же, не работал лифт, Маринкина квартира показалась Саше вовсе не такой уж «конурой». Впрочем, после семи лет, проведенных в общей камере, ей, очевидно, показалась бы уютной даже настоящая собачья будка – если б только она была отдельная.

С трудом втиснув сумки в дальний угол просторной комнаты, Мелешкина-Ребрицкая с размаху плюхнулась на софу и широким жестом швырнула свою кожаную куртку на кресло. Подруга последовала ее примеру.

– Вот мы и дома, Сашок. Господи, как ноги гудят... Гори она синим огнем, моя базарная суббота – не пойду! «Не могу и не хочу!» – пропела она басом, подражая Пугачевой.

– Как, ты собиралась сегодня торговать? Прямо с самолета?!

– А как же? Если б тебя не встретила – так прямехонько бы в Лужники, не заезжая домой.

– Что значит «в Лужники» – на стадион, что ли?

– «На стадион»! Это ж теперь самая крутая во всей Москве барахолка! – Маринка засмеялась. – Темнота ты, Сашка! Святая простота... Ничего, за недельку пооботрешься, привыкнешь. Я тоже вначале думала, что никогда к этому бардаку не привыкну, а вот видишь... Ладно, не бери в голову! Сегодня гуляем!

Она затормошила подругу.

– Сашка, Сашка! Это ты – здесь, у меня... Я все еще не верю! Ты что такая смурная – не рада, что ли?!

– Иди ты – «не рада»... Прости, это я из-за Миши: все никак в себя не приду.

– Хватит об этом, поняла? Не будем, Сашок, довольно... Давай сегодня оторвемся, отдохнем, а? Посидим как люди, выпьем, вспомним хорошее... всех наших. Вот что, ты топай в ванную, это, наверное, для тебя сейчас самое актуальное. Горячая вода, кажется, есть. А я сбегаю в гастроном, а то в холодильнике небось мышь сдохла.

– Постой, Маринка, не трещи. А где твоя дочка?

– У мамы, под Калининградом. Вот, посмотри на нее, мою зайку!

Мелешкина метнулась к итальянской «стенке» и вытащила из-за стекла цветную фотографию толстощекой улыбающейся малютки. У Александры сжалось сердце: очаровательная кареглазая девочка была маленькой копией своего отца. Потом глаза затуманила давняя, но не забытая картина. Кровавая лужа на полу под ногами... Разрывающая, шрапнельная боль уходящей из тебя жизни... Женщина в белом халате, ее слова: «Отрицательный резус... Жаль, моя милая, очень жаль!»...

«У нас будут дети, Шурик, но не теперь же...» Не теперь, Борис Феликсович, не теперь. Никогда. Но об этом не положено знать никому – даже Маринке.

– Ты что, Сашок? Тебе плохо?!

– Нет, не волнуйся. Просто устала... Она прелесть, Маринка!

– Да. Если б ты знала, как я скучаю... Я отвезла Машутку к родителям, когда Ребрицкий окончательно оборзел. В Москве стало для нее небезопасно, понимаешь? Да и работу надо было искать, а как я с маленьким ребенком?..

Вытащив из кармана куртки пачку сигарет, она протянула ее Александре, но та отрицательно качнула головой.

– Спасибо. За семь лет так и не научилась.

– Да ну?! Ты молодец, Сашок. Сила! А я вот, как видишь... – Словно извиняясь, Маринка неопределенно махнула рукой с сигаретой. – В общем, дошла я до того, что хоть на панель иди, честное слово! А тут познакомилась по случаю с девчонками, что торгуют в Лужниках, они меня и сагитировали. Вступай, говорят, в наш «профсоюз», ты контактная, у тебя получится. Доходы не Бог весть какие, но крутиться можно. Вот я и махнула рукой: была-не была! Нашлись добрые люди, ссудили «бабками» – на раскрутку, значит, чтоб товар закупить. Потом отдала с процентами. Вот так, Сашок, и кручусь – уже полтора года...

– И долго еще?

– Что – долго? – не поняла подруга.

– Я говорю – надолго тебя хватит? Это ж не жизнь, Маринка.

– Насколько хватит, настолько и хватит. Это моя жизнь, мои проблемы. Ну, а ты-то сама что думаешь делать?

– Для начала – займу денег, вот хоть у тебя, и съезжу в Звенигорск, на могилки.

Маринка снова помрачнела.

– Да... Не дождалась Тамара Васильевна, бедная...

– Не надо, Мелешкина, а то опять разревусь! Маму не вернешь. Не прощу себе, что даже похоронить ее не могла. Ах, тетя Оля, Ольга Ивановна... Сообщила уже потом. Может, удалось бы как-нибудь вырваться!

– Ерунда, ничего бы тебе не удалось. Только извелась бы вконец и, не дай Бог, наделала бы глупостей. Ты же бешеная, Сашка! Правильно она сделала, что не сообщила. А я была на похоронах, знаешь...

– Спасибо.

Подружки помолчали.

– Ну хорошо, съездишь ты, а потом?

– Потом... Потом – суп с котом! Не знаю, Маринка, родненькая, ничего еще не знаю... Надо там осмотреться маленько. Разузнать насчет работы, решить, что делать с квартирой. Она же кооперативная, наверное, что-то стоит. Тетя Оля писала, что мама оставила завещание на меня, успела... Может, продам, а себе куплю что-нибудь поменьше. В общем, на «потом» у меня одни вопросы и ни одного ответа!

– Ну ладно, совсем я тебя заболтала, а ты у меня грязная и голодная! – Мелешкина решительно поднялась на ноги и открыла дверцу шкафа-»купе». – Вот тебе полотенце, а все остальное найдешь в ванной. Чистое белье у тебя есть?

– Обижаешь, начальник!

Даже лучшей подруге Александра не спешила признаться, какое дельце было у нее намечено «вторым пунктом» – после посещения родного пепелища. Впрочем, она не соврала, ее программа-максимум пока и вправду состояла из одних вопросов. И на самом деле требовала прежде всего осмотреться, составить план действий, раздобыть необходимую информацию. А главное – деньги, деньги и еще раз деньги... Вот почему Саша Александрова подумывала о продаже материнской квартиры, хотя все ее существо восставало против этого.

Александра направилась в ванную, предвкушая давно забытое удовольствие. Ого, да у Мелешкиной и тут весьма недурственно... Белоснежная, сверкающая сантехника... Голубоватый кафель с нежным узором-»паутинкой»... Батарея всевозможных флаконов, флакончиков, баночек и скляночек на полке сбоку...

Ванна наполнилась за считанные минуты, Саша только-только успела отобрать на полочке все необходимое и раздеться. Усаживаясь в восхитительно горячую воду, над которой парили пушистые ароматные облака лавандовой пены, девушка неосознанно ухватилась за трубу отопления, извивающуюся по задней стенке ванной. В блаженно затуманенное сознание Александры стучались еще какие-то ассоциации, смутные воспоминания... Но никак не могли достучаться. Она с наслаждением прикрыла глаза и, откинув голову на край ванны, погрузилась в голубоватую пену почти по самый нос. Не хотелось шевелиться, не хотелось думать – хотелось только спать и мечтать во сне...

«Вот так же и она в тот день, двадцать восьмого апреля девяносто первого, забралась в горячую ванну и расслабилась. Наверное, тоже думала о чем-то приятном... Хотя нет: я же ей испортила настроение, она была на взводе. Но в остальном все очень похоже: интерьер, лавандовая пена для ванны... Я помню: там на полу, в луже, валялся пузырек, точно такой же, какой был у Маринки – потому-то я и обратила на него внимание, несмотря на весь ужас ситуации. Вижу, Мелешкина до сих пор не изменила своим вкусам... Что же случилось с Ольгой, что?! Отчего произошел разрыв сердца? Ведь она была еще молода – только сорок... Правда, Борька упомянул как-то, что его мачеха „наглоталась корвалола“, но он смеялся над этим, говорил, что она придуривается... Господи, я, наверное, свихнусь, сломаю себе мозги на этой загадке! Семь лет, изо дня в день я думала о ее смерти, но ответа нет до сих пор. И никогда не будет! Потому что это и в самом деле был несчастный случай. Ее сердце не выдержало высокой температуры, наверное, вода была слишком горячей... Да, конечно! Ольга перегрелась в ванне, другого объяснения нет. Единственная нестыковка – этот странный Борькин звонок... Впрочем, этому звонку могут быть тысячи самых невинных объяснений. Он же просто не захотел ничего объяснять. Не захотел спасти меня от тюрьмы – ну, хотя бы попытаться...»

Горьковатая пена забралась ей в нос, и Александра, отфыркиваясь, вынырнула из воды. Пена, пена... Пузырек... Что-то, связанное с ним, казалось ей странным, не отпускало, но она никак не могла вспомнить – что именно...

«Боже мой, ну конечно! Ведь он был закрыт, этот капроновый пузырек на полу! Я помню зеленый колпачок: он был навинчен. И лавандой там совсем не пахло – я бы обязательно почувствовала ее аромат. И не было никаких признаков пены, ни в ванне, ни на полу... Значит, она не успела ее налить! И закрыть воду тоже не успела!»

Сердце Саши заколотилось так, что даже пышная пена, прикрывающая ее грудь, заколыхалась. Ольга Жемчужникова не могла перегреться в ванне, потому что она в нее даже не села! Смерть настигла беднягу прежде, чем она успела погрузиться в воду. Смерть, которую Александра теперь уже не могла с такой легкостью квалифицировать как несчастный случай...

В полном смятении мыслей и чувств она подняла глаза – и увидела совем рядом извилистую трубу, выкрашенную блестящей белой эмалью. Она выходила из потолка и убегала куда-то под ванну – в нижние квартиры. Еще один родственный признак: там, где умерла Жемчужникова, тоже был такой же змеевик отопления. И не просто был – он даже фигурировал в уголовном деле номер 1313, давно отправленном в архив!

Александра напряглась до боли в висках, но заставила свой перегруженный мозговой «компьютер» вызвать из памяти нужную информацию. Она припомнила неоспоримые доводы, которые приводила ее адвокат в пользу того, что суд должен непременно отправить ее дело на доследование. Главный довод тогда показался Саше несущественным, просто каким-то фантастическим. Речь шла о показаниях одного свидетеля, соседа Жемчужниковых, который утверждал, что получил удар электрическим током у себя в ванной, прикоснувшись к змеевику отопления...

В какой-то миг – словно вспышка молнии из той давней апрельской грозы! – на Александру снизошло прозрение. Она поняла все. «Некто Б. Жемчужников», который в то время был еще «ее Борькой», не просто бросил и предал ее: он ее подставил. Потому что именно он и был настоящим убийцей.

Разрозненные фрагменты – факты, воспоминания, смутные догадки – сами собой сложились в законченную картину преступления, которая потрясла девушку своей логической завершенностью и чудовищным реализмом. Здесь нашлось место и показаниям старого алкаша по фамилии Сбейкопытко, и болтовне старшего следователя Мыздеева во время их «доверительных бесед», и соображениям известного адвоката Елены Марковны, которые суд так и не учел – потому что она их так и не высказала... И, главное, Борькин звонок в собственную квартиру – звонок, о котором никто не узнал, кроме ответившей на него Александры, – этот звонок больше не выглядел странным.

Не хватало в этой картине лишь одного: мотива. Ненависть? Да, Борис ненавидел Ольгу Жемчужникову – это однозначно. И однако, ненавидя ее, он продолжал в течение многих лет жить с ней под одной крышей и не пытался свести счеты с мачехой. До того самого дня... Значит, обычная ненависть в этом случае на мотив убийства не тянет. Тогда что же?..

«Я узнаю это, Борис Феликсович. Обязательно узнаю!»

Нет, в столице ей пока делать нечего. Да и в Звенигорске задерживаться ни к чему. Чутье подсказывало Александре, что ответы на многие вопросы надо искать в губернском городе Воронске, где прошла ее усеченная студенческая юность.

...Она услышала, как загремели замки входной двери, и не без труда заставила себя вернуться из того дня в день сегодняшний.

15

Выйдя из ванной, Саша, завернутая в Маринкин желтый махровый халат, нашла его хозяйку хлопочущей на кухне.

– С легким паром, Сашок! Не боись, умереть тебе не дадим. На вот, слопай пока бутербродик. Надеюсь, через полчаса у нас будет пицца.

От кухонных натюрмортов и запахов у Александры закружилась голова. Но еще сильнее голода было желание спать. Против ее ожидания, судьбоносное открытие, которое она сделала несколько минут назад, почти не взволновало душу. Скорее даже наоборот, сняло напряжение, не отпускавшее Сашу с того дня, когда она стала осужденной Александровой.

– Давай помогу, – без особого энтузиазма пробубнила она, набросившись на толстенный бутерброд с ветчиной.

– Ладно уж, проваливай отсюда! – отмахнулась кухарка. – Пойди полежи, а то небось ног под собой не чуешь.

– Ну, ты голова, прямо мои мысли читаешь! Не обидишься, если и в самом деле прилягу?

– Не болтай ерунду. Хочешь – телик там включи, а можно и видик. Есть неплохие кассеты. Помнишь еще, как с ним управляться?

– К черту видик! «Я хочу забыться и заснуть».

– А вот это не вздумай! Моя пицца – или что там будет вместо нее – тебе этого не простит.

«Пицца – это хорошо, но... К черту и пиццу! Спать, только спать... Надо копить силы, очень скоро мне их потребуется много-много...»

Александра с наслаждением вытянулась на мягком диване во весь рост и закрыла глаза, в которые будто кто сыпанул по пригоршне песку в каждый. Ее лицо – не то чтоб постаревшее за последние годы, но определенно изменившееся, и сильно изменившееся! – выглядело сейчас спокойным, даже умиротворенным. Засыпая, она чувствовала себя грешником, который заранее – еще не согрешив – получил индульгенцию.

Нет, пожалуй, такое сравнение сильно прихрамывало: Саша ощущала себя не грешницей, а мстительницей, благословленной на правое дело.

Семь лет, семь долгих лет здесь, в земном аду общего режима, она мечтала о том, как когда-нибудь «отблагодарит» Бориса Жемчужникова – тоже здесь, на земле, не дожидаясь мифического Божьего суда. Саша еще не знала – как, но воображение рисовало перед ней зловещие и величественные планы.

– Сашка, у меня все готово, иди! – крикнула Маринка из кухни.

Однако в ответ не раздалось ни звука. Тогда Мелешкина-Ребрицкая заглянула в комнату – и обнаружила свою гостью крепко спящей. Упрямую линию сжатых Сашиных губ чуть-чуть смягчила легкая улыбка.

Ах, если б только Марина Владимировна могла знать, чему улыбается во сне ее вновь обретенная подруга! Некоторое время Марина молча смотрела на спящую Александру, покачивая головой. Потом вздохнула и, на цыпочках приблизившись к «стенке», извлекла из-за дверцы пестрый турецкий плед, осторожно набросила на босые ноги, торчащие из-под желтого халата.

Проделав эту операцию, Мелешкина застыла у Сашиного изголовья как изваяние, сцепив руки в замок. Было очевидно, что в ее головке напряженно работает мысль. Затем – приняв, по-видимому, окончательное и бесповоротное решение, – она вновь подкралась к своему универсальному хранилищу барахла и нырнула за другую дверцу. Оттуда Маринка вынырнула, держа в руках что-то маленькое, похожее на визитную карточку.

Это и в самом деле была визитка, причем не какая-нибудь: блестящая, с двусторонним белым текстом по черному полю – на русском и английском. Марина Владимировна внимательно перечитала карточку, как будто ее содержание было ей неизвестно. Затем, взглядом связав прочитанное со спящей на диване женщиной, выскользнула из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь.

Когда через четыре часа Александра проснулась, она чувствовала себя вполне готовой к подвигам. Но она, конечно же, и представить не могла, как скоро понадобится ей эта готовность...

– А я уж собиралась взять грех на душу, разбудить тебя.

Маринка появилась на пороге в бигудях и с физиономией, сплошь покрытой какой-то белой питательной маской. Видуха у нее была что надо.

– Тьфу ты, черт, испугала! Я было подумала, что еще сплю, и мне снится кошмар... Который час?

– Ни за что не прощу, если проваляешься еще хоть пять минут. Немедленно вставай, у нас куча дел! Надо привести тебя в боевую готовность, Сашок, сегодня вечером у нас намечен выход в свет.

– Тю! Обалдела ты, Мелешкина? Какой еще выход, в какой еще «свет»?! Мы же хотели тихо-мирно посидеть дома, поговорить, выпить...

– Вот там и выпьешь. Пока ты дрыхла, планы изменились. Вставай, вставай! Леночка ждет – это парикмахерша, она живет в соседнем подъезде.

Показывая, что она вовсе не шутит, Маринка решительно сдернула плед с сидящей на диване растрепанной Александры.

– Нет, да ты и в самом деле рехнулась! Куда ты меня тащишь? Что задумала?! Сейчас же говори!

– Ну ладно, ладно, не ерепенься. Это сюрприз. Я подумала, что лучше нам будет сегодня не распускать тут бабские сопли в четырех стенах, не плакаться друг дружке в халаты. Хватит уже, хорошего помаленьку. В общем, я заказала столик в ресторане.

Саша всплеснула руками почти что с жалостью.

– Маринка, Маринка, да ты что! Родненькая ты моя... Ты меня просто убила. Мне сейчас только ресторана и не хватало! Нет, ты как хочешь, а я никуда не пойду. Ты меня извини, конечно...

– Нет, это ты меня извини! – Мелешкина присела перед нею на корточки, схватила за руки. – Почему это ты не пойдешь, в самом деле?! Я так старалась, выклянчивала этот столик у знакомого администратора... Ты не представляешь, чего мне это стоило: сегодня же суббота! Думала тебя отвлечь, развеселить...

Саша чувствовала, что ее обложили как волка флажками.

– Очень складно врешь, Мелешкина. Сейчас разрыдаюсь! Ты что, в самом деле, хочешь распугать мною весь ресторан? Хочешь, чтоб твой знакомый администратор перестал с тобой здороваться?! Ты только посмотри, на кого я похожа, не говоря уж о том, что мне не в чем идти. А ты – «в свет»...

Маринка поняла, что надо ковать железо, пока горячо.

– Вот еще, нашла проблему! Неужели я не найду, во что тебя приодеть?! Обижаешь, начальник! Ты же помнишь, мы и раньше частенько стреляли друг у друга тряпки... Сейчас, правда, мое барахло на тебе болтаться будет, ну так это же самый кайф, Сашок! А мордашку наштукатурим так, что все восемнадцатилетние швабры сдохнут от зависти.

– Что ты несешь, дурочка? Да я же вся седая!

– Тоже мне напугала! Нынче это двадцатиминутное дело. У меня есть потрясная краска – как раз твой цвет.

«Твою мать, – в смятении думала Мелешкина-Ребрицкая, – только б не проболтаться! Тогда она уж точно никуда не пойдет, да еще устроит мне такой бенц, что мало не покажется... Впрочем, она его все равно устроит, только потом».

Через два с половиной часа Александра с изумлением рассматривала в большом зеркале совершенно незнакомую ей молодую женщину. Из-за ее спины выглядывала Маринка Мелешкина. Словно Пигмалион, она восхищенно взирала на творение своих рук.

Это была, безусловно, не прежняя Саша, но и не заключенная Александрова из камеры 412-б! Эта женщина была постарше первой, но несомненно моложе второй. Она выглядела современной и модной. И она была... нет, не то чтоб красивее первой (не говоря уж про вторую!), но – как бы это сказать? Гораздо привлекательней, женственней, сексуальней, что ли... Это было другое измерение – вот и все.

Александра категорически отвергла все ультрасовременные туалеты, которые подруга в немалом количестве разбросала перед ней на софе, радикально короткие снизу и радикально открытые сверху. Вся ее женская натура, угаснувшая в период расцвета макси-юбок и на семь лет упрятанная под арестантскую робу, восставала против такого безобразия.

– Какой ужас, Мелешкина! Как вы вообще выходите на улицу в этих коротеньких комбинашках?! Все равно что голая... А как в них сидеть, как подниматься по лестнице, ездить в транспорте, наконец?!

– Ты права, Сашок! – засмеялась Маринка. – В этом лучше ездить не в общественном транспорте, а в иномарках. Но иногда просто нет выбора!

После короткого, но бурного «консилиума» они остановили выбор на классическом брючном костюме из тяжелого зернистого шелка – зеленовато-сером, с жемчужным отливом. Он бесподобно сочетался с глазами Александры и с новым сочным цветом ее волос, из которых парикмахер Леночка соорудила модную «выщипанную» прическу.

Больше всего хлопот доставили туфли. У Мелешкиной, которая всегда обожала обувь, ее хватило бы на целый магазинчик, но нога была на размер меньше Сашиной. Внезапно приунывшая Маринка хлопнула себя по лбу:

– Сашка, какая же я дура! По-моему, у меня есть как раз то, что нужно. А ну-ка...

Она порылась в «стенке» и через минуту извлекла оттуда черную блестящую коробку.

– «Made in Itali». Это настоящая фирма, не какая-то там картонная фабрика. Примерь.

Александра с замиранием сердца сунула ногу в белую «лодочку» с экстравагантным каблуком и большой жемчужной пряжкой. Туфелька приняла ее как родную.

– Ну как, Золушка, впору башмачок? Отлично... У-у, какая я умная – это что-то!

– Маринка, что это за туфли? Я не могу их надеть. Они же совсем новые, и явно не твои!

– Тебе какая забота? Носи на здоровье. Одна мадам попросила продать. Вот мы их и купим. Подумаешь, какие-то пятьдесят баксов...

В общем, в конце концов Александре пришлось подчиниться – надо сказать, не впервые за сегодня.

Перед тем как она все это на себя надела, Маринка торжественно вручила ей еще один подарок – комплект белоснежного кружевного белья в коробочке с прозрачным слюдяным окошком.

– Держи, Сашок. Сама себе подарила, да чувствую – маловато будет... Из бутика.

– Из чего?

– Ладно, проехали! Это у нас теперь так фирменные магазины называются. Надевай, я могу выйти.

– Маринка, не выдумывай! Маловато ей будет... Зачем мне такая красотища? Сойдет и мое, под костюмом все равно не видно.

– Как знать, как знать! Вдруг тебя сегодня кто-нибудь украдет и захочет заглянуть под костюм... Была б я мужиком – уж точно украла бы!

– Будешь трепаться – вообще никуда не пойду!

– Шучу, шучу. Дурочка ты, Сашка. При чем тут – «видно», «не видно»... Это нужно, чтобы почувствовать себя женщиной, поняла?

«Неужели это я?!. Значит, меня еще рано списывать в тираж? Еще на что-то гожусь?.. Нет, Сашка! Это одна видимость. Это нужно затем, чтобы осуществить задуманное – получить доступ в этот новый мир, где так уверенно обосновался Борька, можно только в том случае, если ты сама станешь его частью. Вернее, прикинешься, что стала... Но ты никогда больше не сможешь чувствовать и переживать как женщина. Может, это даже к лучшему!»

Александра усмехнулась, но в этой усмешке было мало радости.

– Ты что, Сашок? Чем недовольна? Выглядишь просто потрясно, я тебе врать не буду!

– Да нет, все о'кей. Как говорится, исправимых изъянов нет. Идем, если ты готова. Только хочу еще раз напомнить, что вся ответственность за сегодняшний вечер целиком и полностью лежит на тебе, авантюристка!

Маринка тяжело вздохнула.

– Уже трепещу... Ага, вот и Вован подъехал!

Со двора, приглушенный закрытыми окнами, долетел автомобильный клаксон, он резко пропиликал обрывок какой-то знакомой мелодии.

– Какой еще Вован, Господи?! Я думала, мы поедем на метро!

– Ни в коем случае! Гулять так гулять! Вован – мой кореш по рынку, можно сказать, сосед: рядом сидим. Он любезно согласился подбросить нас до центра. Не волнуйся, я его предупредила, что развлекать дам разговорами вовсе не обязательно.

– А он усек?

– Сказал, что усек. У Вована есть два хороших качества: понятливость и обязательность. Правда, это единственные...

Вид вечерней Москвы, залитой разноцветным мерцающим неоном и движущимися потоками автомобильных огней, потряс Сашу еще больше, чем Москва под голубым осенним небом. Поэтому она совсем не обращала внимания на низколобого качка, сидящего за рулем, который изредка перебрасывался словами с Маринкой и гораздо чаще посматривал в зеркальце на ее подружку. Последняя опомнилась только тогда, когда водитель джипа высадил их в каком-то переулке.

– Дальше не могу, девчонки, извиняйте. На Тверской ментов как собак нерезаных, а у меня левый подфарник плохо контачит, обязательно прицепятся, падлы...

– Спасибо, Вовчик, с меня причитается!

Джип фыркнул, мигнул «неконтактным» подфарником и, развернувшись прямо посреди улицы, в одно мгновение исчез из виду. А девушки через пять минут влились в широкую, бурную живую реку, именуемую Тверской улицей, и поплыли по течению.

Саша не сразу сообразила, что они прибыли в самый центр столицы. А сообразив, хотела подивиться, но не успела. Неожиданно Маринка остановилась у неприметного на первый взгляд погребка без неоновых огней.

– Нам сюда.

Две каких-то странных лампадки освещали дверь подвальчика, отделанную бамбуком, и выдержанную в таком же стиле вывеску: «Ресторан-бар „Сафари“. В полукруглых, задрапированных изнутри бамбуковыми шторками окошках, едва пропускавших наружу мягкий свет, Александра разглядела что-то похожее на охотничьи дротики, причудливые африканские маски темного дерева и даже высокий барабан.

Весь этот экзотический антураж всколыхнул в Сашиной душе неясные ассоциации, словно она внезапно столкнулась с чем-то, что некогда занимало значительную часть ее жизни, но давным-давно из нее ушло.

– Странное местечко, Маринка! Интересно, где ты отхватила такого администратора?

– Скоро узнаешь, – загадочно отвечала подруга. – Я же сказала, что тебя ждет сюрприз...

Она смело спустилась по ступенькам и постучала в запертую дверь маленьким костяным молоточком. Александра, которая осторожно держалась на заднем плане, только-только собралась усомниться в эффективности подобного средневекового способа, как внутри ресторанчика мелькнула тень, и дверь распахнулась. Очевидно, дверной молоток служил лишь маскировкой обычного электрического звонка или другого сигнального устройства.

На пороге появился высокий симпатичный парень в шортах. Назвать его швейцаром не поднимался язык. Скорее он походил на охотника – участника сафари. Для полноты впечатления не хватало лишь оружия и пробкового шлема.

– Добрый вечер. Что вам угодно?

Поздоровавшись, Маринка наклонилась и сказала что-то экзотическому вышибале почти на ухо. Тот кивнул и вежливо отступил внутрь помещения, приглашая девушек:

– Да, вас ждут. Прошу!

«Однако!» – подумала Саша, которой все больше овладевали недоумение и смутная, необъяснимая тревога.

Эти чувства захватили ее с головой, как только она оказалась внутри бара-ресторана. Даже настроенная на Маринкин сюрприз, – Александра все-таки не ожидала увидеть ничего подобного. У нее возникло ощущение, что она и впрямь попала в кабачок, затерянный где-то в Центральной Африке, на границе джунглей и саванны. Повсюду были бамбук и лианы, маски и статуэтки, характерные культовые и бытовые предметы – от копий из слоновой кости и ожерелий из зубов тигра до посуды, которой позавидовал бы любой этнографический музей. Множество охотничьих трофеев украшали небольшой – столиков этак на десять-двенадцать – зал. Головы какой-то винторогой антилопы, черной пантеры и даже носорога, чучела дикобраза, павлина, молодого крокодила, еще каких-то несчастных птиц и зверушек... В огромной клетке за стойкой бара порхали разноцветные попугаи; они вопили, перекрывая рассыпчатые звуки стилизованной африканской музыки – еле слышной и потому неназойливой.

Во всем этом была лишь одна несообразность. По законам жанра, отдыхать за стойкой бара и за столиками этой таверны должны были белые охотники, а туземцы и туземки – обслуживать их. Здесь же все было с точностью до наоборот. Саше бросилось в глаза, что посетители ресторанчика – сплошь иностранцы, преимущественно негры. Правда, почти все они были с белыми спутницами. В отличие от обслуживающего персонала, публика была одета явно не для сафари.

Появление в подвальчике двух новых персонажей не прошло незамеченным. Однако цветным прожигателям жизни не дали возможности долго пялиться на наших подружек. Привратник-вышибала быстро передал девушек с рук на руки другому «охотнику», тоже шепнув ему что-то на ухо, а тот – с еще более любезным и почтительным видом – проводил их через зал в отдельный кабинет.

– Прошу сюда, милые дамы. Желаю приятно провести вечер в нашем заведении! – И прежде чем Александра успела открыть рот, метрдотель в шортах растаял за плотным занавесом – разумеется, бамбуковым.

Саша повернулась к подруге.

– А ты у нас, оказывается, важная птица! Объясни мне, наконец, что означает вся эта чертовщина? Зачем ты меня сюда притащила?

– Не я, Сашок! И притащила не я, и важная птица – тоже не я, к сожалению.

– Что значит – не ты?! А кто же? И почему, черт побери, стол накрыт на троих?..

Где-то сбоку нежно звякнули бамбуковые висюльки.

– Я надеялся, ты не будешь возражать, если я присоединюсь к вам без твоего приглашения. А, Саша?

Этот голос... Он сразу пробился к ней через семь с половиной лет разлуки – низкий грудной голос с мягким акцентом и богатыми интонациями. При первых же его звуках Александра поняла, какие именно воспоминания не давали ей покоя с той самой минуты, как она увидела вывеску «Ресторан-бар „Сафари“. Только она не могла сразу вспомнить все, потому что считала ту разлуку вечной, окончательной...

Медленно-медленно, чтобы не потерять самообладания, она повернула голову.

– Рэй...

16

Он изменился совершенно.

Саша помнила своего однокурсника из Эфиопии симпатичным пареньком: застенчивым, робким, влюбленным в нее. И по-студенчески простым. Тогда он казался ей моложе своих лет. Теперь она увидела мужчину, для которого возраст уже не имел значения. И не просто увидела – она его почувствовала, сильного, уверенного в себе, привыкшего к успеху. Александре хватило для этого нескольких мгновений, в течение которых Рэй одним прыжком преодолел расстояние между ними, как пушинку оторвал ее от пола и смеясь закружил на руках. Что-что, а улыбка у него осталась совершенно прежняя, мальчишеская.

– Саша, Саша, Саша!!! Дорогая... Как я рад!

– Рэй, отпусти, ненормальный... У меня и так голова идет кругом от всего этого. Ай! Ты меня уронишь!

– Что ты говоришь! Я готов всю жизнь носить тебя на руках!

Александра поймала себя на том, что крепко обхватила друга за шею и крепко прижимается губами к его тщательно выбритой щеке. И хоть шоколадной сладости она не ощутила, все же это оказалось как-то по-новому приятно – до сердечного замирания...

– Рэйчик, милый! Ты не представляешь, как я рада тебя видеть! С ума сойти: две такие встречи в один день! Сначала Маринка, а теперь и ты...

Оказавшись наконец на твердой земле, Саша вспомнила подлое предательство Мелешкиной, которая умильно улыбалась на заднем плане, и показала ей кулак.

– Так вот, значит, каков твой «знакомый администратор»! Погоди у меня... Не могла предупредить!

– Рэй! Помни, ты обещал мне защиту! – Марина повисла на другой руке чернокожего атлета. – Я тебе говорила, что эта ужасная женщина будет мне мстить.

– Месть? О нет, Саша, нет! Наоборот, Маринке надо дать награду. Если бы не она, я бы с тобой не встретился.

Рэй благодарно чмокнул Мелешкину в щеку, которую та с готовностью подставила.

– Правда, она была очень виновата передо мной, Саша. Пропала на целый год после нашей первой и последней встречи, не оставила ни телефон, ни адрес. Я не мог ее найти! Но теперь, Маринка, ты полностью... ре-а-би-ли-ти-ро-ва-лась, – выговорил он по слогам.

– Во-первых, ни на какой не на год, а всего только на семь месяцев, а во-вторых... Ладно, не будем об этом, хорошо? Судя по твоему виду, дела у тебя все это время шли неплохо, а? Ты всегда был красавчиком, мистер Рэй, а сейчас – просто шикарный мужчина!

Маринка сказала истинную правду. Шикарный мужчина – это определение как нельзя лучше подходило Рэймонду Кофи, несмотря на цвет его кожи. Конечно, во многом он был обязан этим великолепному вечернему костюму от Versace, который сидел на нем лучше, чем на манекене в бутике, галстуку стоимостью в двести долларов и прочим аксессуарам. Но – не только этому... Нет-нет, не только!

– Ну что ты... Это я должен делать вам комплимент, девочки! Вы обе такие красивые, о Иисус... У меня глаза, э-э... бегут в разные стороны!

Вопреки данному заявлению, Рэй смотрел исключительно на Александру. Его большие карие глаза с пушистыми ресницами больше не казались ей телячьими. Их взгляд волновал и смущал девушку – это после всего-то, что с ней случилось за последние семь лет... Тот самый взгляд, которым он смотрел на нее в их самую первую встречу, и много-много раз после. Только теперь в нем было нечто новое, как и в самом Рэймонде. То был взгляд мужика, который вышел на свое сафари и без трофея не вернется...

«О Боже, только этого мне сейчас не хватало!»

Она сделала вид, что не замечает подтекста в его глазах.

– Но, Рэй, что ты делаешь в в России? Давно здесь? Рассказывай!

– Э, нет, моя дорогая! Не все сразу. Сначала ужинать. Я так проголодался, что готов съесть даже дохлого крокодила, который стоит там, в зале!

Рэй подхватил обеих девчонок под руки и потащил к столу. Едва они уселись, как рядом словно из-под земли вырос «охотник»-официант, и ужин начался.

Саша уплетала за обе щеки, не слишком задумываясь об особенностях национальных кухонь. Лишь изо всех сил старалась не забыть о хороших манерах. После кухни ее «родного» исправительного заведения даже вокзальный пирожок «с котятами» казался ей райским наслаждением, а тут...

Отвыкнув от спиртного, она захмелела от двух бокалов сухого мартини и сквозь легкие пары благородного алкоголя, сквозь блаженное ощущение сытости, покоя и свободы следила за дружеской болтовней Рэя и Маринки, изредка вставляя слово или фразу. Александре доставляло невыразимое удовольствие просто сидеть вот так рядом с ними, смотреть на их милые лица, слушать их и думать о том, что эти двое не забыли ее, не предали, не отказались, что они через семь с лишним лет встретили ее как родную, и все так же любят, и все так же готовы помочь... Еще вчера она и не мечтала о таком счастье!

– Рэй, а где сейчас твой друг, где Бен? Может, и он в Москве? Вы же были неразлучны!

Хозяин открыл свои великолепные зубы в «полнометражной» улыбке.

– Э, Саша! Неужели ты думаешь, что если бы Бен был в Москве, то его не было бы сейчас с нами?! Это невозможно, Саша! Нет, Бен далеко. Он сейчас дома. Все так же живет в столице. Работал на телевидении, а теперь у него свой бизнес – рекламное агентство. Пишет, что дела идут неплохо. Ты же знаешь, Саша: Бен кого хочешь уговорит и заставит подписать выгодный контракт! Теперь наш дружище Бен – отец большого семейства. Два года назад женился на девушке, которая победила на конкурсе красоты у нас в столице, представляешь?

– Да ну?! Во дает!

– Я же тебе сказал, что он уговорит кого хочешь. Сейчас они ждут третьего ребенка. В общем, Бен везде успевает и вполне доволен жизнью.

– Хорошо, с Беном мы разобрались. Может, пора наконец поговорить о присутствующих? Я вижу, вам тоже есть чем похвастаться, мистер Рэймонд Кофи!

Рэй смешно сморщил нос.

– Фу, Саша! Мы не на официальном приеме. «Мистер», «господин»... Как мне это надоело! Раньше в России я был нормальным простым парнем, а теперь...

Он не выдержал и снова расплылся в улыбке.

– Вам нравится мое «сафари», девочки? – Рэй обвел рукой экзотическое великолепие вокруг.

– Значит, этот ресторан – твой? – Александра не могла скрыть изумления.

– Ну, не совсем... У меня есть компаньоны. Но идея была моя. Так тебе нравится?

Саша замешкалась с ответом – ее одолевали противоречивые чувства, и Мелешкина опять выручила.

– Да что ты, Рэй. Шикарно – одно слово! Хотя, на мой взгляд, вы немножко переборщили с экзотикой. Но с другой стороны – это бизнес, надо привлекать клиента... Главное – хороший доход!

– Да, доход... Но я не могу сказать, Маринка, что для меня это главное. Мне хотелось чего-то... для души – я правильно сказал? Экзотика – да, это для белых. Они готовы платить за экзотику. А для нас, африканцев, это напоминание о доме, о родине, от которой мы далеко... Ты понимаешь меня, Саша?

– Это я понимаю. Я не понимаю другого, как ты вдруг оказался ресторатором в Москве?

– «Ресторатором»?.. А-а, понимаю. Нет, Саша, ресторан для меня – хобби, и только. Это не основной бизнес. В Москве я представляю одну крупную итальянскую фирму – «Мазино индустрик». Может, слышала? Она поставляет в Россию оборудование для перерабатывающей и пищевой промышленности и технологии. У нас крупные совместные проекты с вашей страной, сейчас создаем сеть предприятий в Москве и в других регионах. Кстати, и в нашем Воронске тоже. В общем, планы большие.

– Невероятно... Значит, ты теперь итальянский подданный?

– Да, Саша. Уже почти три года.

– Но как? Помнится, у тебя не было родственников в Европе. Африканский журналист вдруг за какие-то четыре года переквалифицировался и стал макаронным боссом в Италии... Ведь ты босс?

Рэй улыбнулся слегка смущенно.

– Ну что ты... То есть здесь, в Москве, – да, здесь я босс.

– А в Италии?

Он впервые за весь вечер опустил глаза.

– В Италии я – зять босса.

«Странно... Когда он это сказал, я почувствовала почти то же самое, что и тогда, в девяносто первом, – когда Борька сделал мне ручкой. „Извини, Шурик“. Нет... Конечно, не то же самое! Теперь я просто не могу чувствовать так, как тогда. А впрочем... Впрочем, я уже сама не знаю, что я могу и чего не могу! Ведь еще сегодня днем я нисколько не сомневалась, что мужики существуют только затем, чтоб им мстить – если они не друзья, конечно. Но друзей единицы, а мужиков – миллионы... Я думала, мне больше не пригодится то, чему меня научил Жемчужников. Я была абсолютно уверена, что больше никогда и ни с кем... Что после Борьки не смогу открыть душу ни одному врагу женского рода, а после того жирного борова Мухтарганиева, начальника внутренней охраны, меня просто стошнит от одного вида голого мужика! Странно... Значит, они еще не все во мне убили? Значит, я еще могу быть настоящей женщиной – не только по виду?..»

Большое зеркало в спальне Рэя – прямо напротив огромной кровати, своими размерами напоминающей полигон, – не оставляло поводов в этом сомневаться. Картинка в черно-белых тонах, которую оно показывало, была столь же трогательной, сколь и эротичной. Единственное, что слегка резало глаз, – это арестантские мослы, которые выпирали там, где это вовсе не требовалось. Усмехнувшись, девушка отвела глаза и попыталась осторожно сменить положение, у нее начало затекать плечо.

Предосторожность оказалась тщетной, темная мускулистая рука, лежащая на ее груди, тотчас же проснулась и ожила. Рэй еще крепче прижал к себе ее тело, ткнулся в шею жадными губами, заскользил вниз...

– Пусти, бешеный... Ты меня совсем запалил. Я пить хочу!

– Сейчас принесу. Сок, джин с тоником, мартини? А может быть, шампанского?

– С ума сошел! Да мы и так его выпили ведро – не меньше... Я еще никогда в жизни так не пьянствовала. Мне апельсиновый сок.

Рэй сел на постели, поиграл мускулами. В размытом свете уличного фонаря его совершенное тело казалось покрытым черным лаком. Саша удержала его руку, потянувшуюся за халатом.

– Не надо... Я хочу тебя видеть.

Он обернулся, посмотрел на девушку долгим взглядом. В нем было чуть-чуть изумления и много-много другого чувства.

– А ты не боишься, что я сейчас вообще не пойду за этим соком?!

Рэй взял руку Александры и прижал кончики своих пальцев к ее подушечкам. Она вздрогнула, предвкушая... Этот черный шаман обучил ее невинному, на первый взгляд, упражнению с ладошками, и за несколько часов их близости Саша убедилась в его огромной, просто невероятной силе сексуального и психо-эмоционального воздействия. Пальцы африканца постепенно распрямились, девушка последовала его примеру. Теперь их ладони соприкасались по всей площади, все усиливая и усиливая давление друг на друга. Раскаленная рука Рэймонда вздрагивала, покалывала Сашу пучками текучей энергии. Других точек соприкосновения у этих двоих не было, но обоим казалось, что у них, напротив, нет точек несоприкосновения, что они проникли друг в друга каждой клеточкой, каждым атомом... Саша не видела глаз Рэя, притушенных длинными ресницами, и только дыхание выдавало клокотавшую в нем бешеную страсть.

Наконец, когда наслаждение стало почти невыносимым, он понемногу ослабил давление, в его планы сейчас не входило доводить их обоих до экстаза. Гибкие сильные пальцы прошлись, лаская, по Сашиной ладошке, все еще растопыренной, потом оказались между ее пальчиками. Этот «замок» Рэй поднес к губам, затем медленно разжал объятия рук. Рывком встал во весь рост и не спеша вышел из комнаты.

Александра вцепилась в подушку...

Апельсиновый сок со льдом чуть-чуть остудил их пыл. «Черная пантера» опять растянулась рядом с девушкой.

– Я уже не хочу спать, Саша. А ты?

– Нет.

– Знаешь, я хочу тебе рассказать...

– Что, родненький?

– Хочу рассказать, что это для меня значит, все это... – Рэй обвел взглядом спальню, скользнул глазами и по их обнаженным телам, тесно прижавшимся друг к другу. – Мы с тобой еще не поговорили как следует: не было времени... Только боюсь, мне не хватит всех русских слов, которые я знаю. А я думал, что хорошо говорю по-русски!

Саша засмеялась, зарылась пальцами в курчавые жесткие волосы.

– Тогда, может быть, и не надо ничего говорить? Я же не прошу у тебя никаких объяснений. Да и сама не хочу ничего объяснять.

– Нет – надо! Наверно, ты думаешь, что я предатель, да? У меня жена в Италии и маленький сын, а я... я здесь в постели с другой женщиной...

– Оставь, Рэй, к чему эти разговоры? Я знала, что ты женат, и все-таки поехала к тебе – потому что сама этого захотела. Все мужчины изменяют своим женам, не ты первый, не ты последний!

– Вот видишь, ты считаешь меня недостойным человеком. И ты права, Саша, тысячу раз права! Изменять – очень плохо. Тереза, моя жена, она хорошая девушка, красивая, добрая, отличная мать... Она не заслуживает измены. Только, Саша... Ведь я изменил не ей, а тебе!

– Не надо, я тебя прошу! Не путай секс с высокими материями. Нам было хорошо вместе, давай поблагодарим друг друга за доставленное удовольствие и пойдем каждый своей дорогой.

«Как я могу говорить такое? Мне же представить страшно, как мы теперь, после всего, что между нами произошло, „пойдем своей дорогой“... Но иного выхода нет. Нет его!»

Рэй смотрел на нее пристально и с тревогой.

– Саша, Саша! Я тебе не верю. Это говоришь не ты – это говорит твоя обида. Тебя очень сильно обидели, ты много страдала, и теперь боишься опять страдать из-за мужчины. Наверное, я должен был держать в себе свои чувства, прости меня... Но ты не стала злой и равнодушной, я знаю! Не стала обиженной. И сейчас ты со мной не только ради секса, правда? Скажи мне! Что ты чувствуешь?

Александра притянула к себе его голову.

– Я чувствую, что ты очень хороший человек, Рэй. Если твоя итальянская жена не заслужила измены, то и ты сам заслужил немножко счастья. Поэтому перестань гоняться за призраком и почаще смотри на фотографию своей Терезы с малышом – я уверена, что у тебя есть такая. А еще лучше – забери их сюда, в Москву.

Рэй грустно улыбнулся.

– Тереза не захотела в Москву. Она сказала, что здесь слишком трудная жизнь для ребенка. Быть может, если бы они были со мной, все произошло бы иначе... Хотя нет, не думаю! А фотография у меня, конечно, есть, Саша. Я на нее часто смотрю... И знаешь, кого вижу? Тебя! Да, Тереза очень на тебя похожа, ты сама можешь убедиться, если посмотришь на фото.

– Рэй...

– Наверное, поэтому я на ней и женился. Когда я впервые увидел ее – она с подругами совершала тур по Африке, – я подумал, что это сон, видение! Решил, что судьба дает мне второй шанс... Шанс любить и быть счастливым. Я же думал, что навсегда потерял тебя, Саша, что больше никогда не увижу! А с Терезой я мог думать, что это ты... Понимаешь?

– Понимаю, милый. А что было дальше?

– Дальше... Дальше все было очень быстро. Я увидел, что глаза у нее, конечно, совсем другие, чем у тебя, но было поздно... Тереза была такая хорошая, милая, ласковая... Она потом сказала, что влюбилась в меня с первого взгляда. Я знаю, это возможно, со мной тоже так было. Только я сначала не поверил в ее любовь, ей было девятнадцать лет, а мне уже за тридцать. К тому же я черный, а она – красивая белая девушка, это тоже много значит...

Рэй помолчал немного. Длинные и сложные русские монологи все-таки утомляли его.

– Тогда я еще не знал третье обстоятельство – что Тереза богата. В отличие от меня! Она не сказала мне, что она дочь «макаронного босса». Неделю мы были вместе, потом она уехала. Это было в октябре девяносто пятого года. А через месяц она прислала мне приглашение посетить Милан. Я полетел в Италию. В Милане Тереза меня встретила, сказала, что сняла для меня номер в гостинице, она должна подготовить свою семью к моему появлению. На самом деле она хотела подготовить и меня тоже. Она очень боялась, что когда я узнаю, что она богатая наследница, я из гордости не захочу жениться на ней. Так и случилось, Саша. Когда Тереза рассказала мне, кто ее отец, я понял, что мой второй шанс тоже неудачный. Я сказал ей, что между нами все кончено, потому что даже если ее семья согласится принять меня, все будут думать, что я женился на ее деньгах, а я этого не хочу. Тереза плакала и просила, говорила, что я дурак. Но я принял решение и не собирался отступать.

– Ты и в самом деле дурак, Рэймонд Кофи! Хотя я тебя понимаю...

– Мне было очень плохо, но я был уверен, что поступаю правильно. Я простился с Терезой навсегда. А в тот день, когда я улетал... За два часа до самолета ко мне в гостиницу приехал сеньор Джованни Мазино, ее отец. Сам! Он сказал мне... Моя дочь, сказал он, говорила, что полюбила сильного и смелого человека, а я вижу перед собой труса, который собирается сбежать от трудностей. Много сказал неприятных, но справедливых слов. Мы с ним сильно поругались, а потом... потом понравились друг другу. Он сказал, что ему наплевать, какого я цвета и какой у меня банковский счет – он сам начинал свой бизнес с маленькой булочной в бедном квартале. Главное – что Тереза любит меня и что она не ошиблась в своем выборе. Оказывается, он уже успел навести справки обо мне, понимаешь? Но у него было одно условие. Он сказал, что Бог не дал ему сыновей, которые могли бы продолжить его дело, поэтому вся надежда – на будущих зятьев. У него были другие планы насчет Терезы, старшей дочери, но раз она сама нашла себе мужа, то мне придется оставить журналистику и заняться бизнесом с сеньором Джованни. Мне было очень странно это слышать, но... Знаешь, он как будто угадал мои мысли! Я и без того собирался подыскивать себе в Эфиопии другую работу: кое-кому из сильных людей перестали нравиться мои статьи, меня почти не печатали. А мне надо было кормить двух сестер и мать. Мой отец умер, когда я еще учился в Союзе, Саша.

– Моя мама тоже умерла, Рэй.

– Я знаю. Многое случилось за эти семь лет... Одним словом, Саша, я подумал и решил, что у меня больше причин сказать «да», чем «нет».

– Я вижу, тебе повезло не только с женой, но и с тестем.

– Я сказал ему то же самое. Так я пришел работать в его фирму – сначала на самые скромные должности. Засел за компьютер, за учебники по финансам и маркетингу. Но главное – Джованни оказался прекрасным учителем, без его опыта все учебники были бы пустая трата времени. Было очень трудно, Саша... Я столько раз хотел все бросить к чертовой бабушке и уехать домой! Но каждый раз вспоминал слова, которые тогда сказал мне тесть – что сильный и смелый не бежит от трудностей...

Он опять перевел дух.

– А потом... Потом мне стало интересно, Саша! Я понял, что начал что-то соображать, и что это дело – не чужое мне. У меня стало кое-что получаться. В августе Джованни сказал, что я выдержал испытательный срок, и мы можем назначить свадьбу. Честно говоря, в то время Тереза была уже беременна, так что если бы я свое испытание не выдержал, нам пришлось бы пойти против воли отца... Но все вышло удачно. Через год работы в фирме я уже смог перевезти в Италию мать и сестер. В апреле девяносто седьмого у нас родился сын. А в конце лета отец сказал, что мне пора сменить шефа российского представительства. Так твой Рэй снова оказался в Москве, Сашенька! Но уже в качестве иностранного бизнесмена... Живу здесь почти год, в Милане бываю только наездами. Познакомился с другими западными предпринимателями, с земляками. Втретил кое-кого из тех, кто раньше учился в Союзе, как и я. Вот ресторанчик открыли...

– Нет, Рэй. – Саша мягко накрыла ладонью его руку. – Ты теперь не мой и никогда уже моим не будешь! Не надо обманывать ни себя, ни...

Его пальцы не дали ей договорить. Александра чувствала губами, как они вздрагивают. Огромные глаза с голубоватыми белками печально сияли прямо над ней, как звезды.

– Я не обманываю себя, Саша! Можно обмануть всех, но только не себя! Я это понял вчера вечером. Три года я пытался обманывать сам себя, убеждал, что у меня все о'кей, что я счастлив и доволен жизнью. Но стоило мне увидеть тебя, твои глаза... все сразу полетело к чертям, понимаешь?!

Александра мычала, пытаясь возразить, но нежная печать на ее устах была крепка. И глаза молили: «Молчи, не перебивай!»...

– Как я рвался в Москву – если бы ты знала! И как я боялся сюда ехать... Я чувствовал, что приходит конец обману. Знал, что все равно тебя найду, никто мне теперь не помешает! Я считал твои годы, Саша, – годы, месяцы, дни... Правда! Я писал тебе письма. Писал и прятал – потому что не мог их посылать. Я просил у Маринки адрес твоей тюрьмы, но она не дала, сказала, что это бесполезно, что я только себе сделаю хуже, а ты все равно ничего не получишь... Я знаю, что я грешник, Саша. Большой грешник! Я совершил даже два предательства. Сначала предал тебя, а теперь и Терезу с сыном. Вчера, когда мы встретились в ресторане, я пил и болтал, мне было весело... Но это только казалось! Моя душа была в крови, она разрывалась между долгом и любовью. Мне нет прощения! Иисус милосерден, но даже если он простит – сам я себя не прощу. Я буду наказан за все, жестоко наказан... Это я тоже знаю. Но я хочу, чтобы и ты знала: пока я могу дышать, пока Божий гнев меня не настиг – моя жизнь принадлежит тебе. Любовь оказалась сильнее, Саша! Я твой. Только твой...

Его горячие пальцы соскользнули с лица девушки.

– Ты молчишь, Саша? Скажи что-нибудь. Скажи хотя бы, что я дурак. Кстати, это будет правдой.

– Ты дурак, Рэймонд Кофи! Если бы ты знал, что было со мной там... Если бы знал, в каком дерьме побывала твоя любимая Саша – может, тогда твоя любовь не была бы такой пылкой, а? Хочешь, я тебе расскажу? Про Хромосому и Кривую Сару, про козла Мухтарганиева, про то, как и с кем я жила эти семь лет...

Там, где недавно были пальцы Рэя, теперь возникли его губы.

– Не надо, замолчи! Замолчи... Ты можешь рассказать, если хочешь... только я думаю, что ты этого не хочешь. А мне все равно, понимаешь? Ты ничего этим не изменишь: я все равно буду тебя любить. Даже сильнее... Я еще не сказал тебе, как зовут моего сына. Его зовут Александр. Я надеялся, что родится девочка...

– Ты дурак! Дурак... А еще я тебя люблю – наверное, потому, что сама дура. Поцелуй меня...

За «утренним кофе», который имел место вскоре после воскресного полудня, они весело щебетали, вспоминая «дела давно минувших дней». Рэй никуда не торопился, его единственной на сегодня деловой встречей был ужин с партнерами. А Александра – тем более.

Словом, у Александры в то утро были все основания выглядеть довольной и счастливой. И только мимолетное воспоминание о Борисе Феликсовиче чуть-чуть углубило складку на ее высоком лбу.

Будто прочитав ее мысли, Рэй тоже нахмурился.

– Саша, я должен тебе сказать... Тот человек... ты понимаешь, о ком я говорю... Он здесь, в Москве. Стал большой шишкой.

– Вот как! Знаешь, Рэй, же этот человек меня интересует.

– Он тебя интересует?!

– Нет, не в том смысле, о котором ты подумал. Жемчужников был моей болезнью, дурным сном, от которого я не могла очнуться семь лет. Но я вылечилась, Рэй. Так что ты знаешь о нем?

– Я встречался с ним. Недавно.

– В самом деле? Как это было? Расскажи.

– Это был прием для иностранных бизнесменов. Я знал, что он там будет, но не мог не поехать. Пришлось мобилизовать все свои дипломатические способности, чтобы... чтобы не нарушить этикет.

– Представляю себе картинку: раут бокса посреди светского раута... Ты говорил с ним?

– Да, несколько слов. Никак нельзя было уклониться. Это был не обязывающий разговор.

– И как он на тебя отреагировал? Я имею в виду – он понял, кто ты?

– По-моему, нет. Я попросил атташе итальянского посольства, который нас представил друг другу, не упоминать о том факте, что у нас была общая alma mater. Жемчужников меня не узнал.

– Не может быть!

– Почему же? Прошло столько лет... А потом, для белых, особенно мужчин, все африканцы – на одно лицо! В университете мы с ним не пересекались, учились на разных курсах. Он, конечно, даже фамилию мою не знал...

– Но имя-то он знал! Я его много раз называла при нем.

– Рад это слышать. Но даже если он до сих пор не забыл, что того черного парня, про которого ты говорила тогда, звали Рэй, это ничего не значит. Сегодня в Москве меня гораздо чаще называют «господин Кофи». Рэем я остался, пожалуй, только для тебя и для Маринки.

Александра шутливо ущипнула друга.

– Ах, Боже ты мой! Я и позабыла, какая вы у нас теперь важная птица, господин, мистер, сеньор или как вас там...

– Для этого типа я был и буду «господином», другого он не заслуживает. А что касается тебя, то мне больше понравилось бы слово «любимый».

Саше это обращение тоже пришлось по вкусу, и несколько минут они с упоением репетировали. А потом, угомонившись в объятиях любимого, Александра сказала:

– Ты говорил ночью, что ты мой, что пойдешь со мной до конца. Ты еще не передумал?

Рэй красноречиво закатил глаза – о, эти несносные женщины!.. Вечно им требуются доказательства аксиом.

– Наверное, передумал бы – если б только мог. Куда прикажешь?

– Рэй, то, что я сейчас скажу, очень серьезно. Я собираюсь уничтожить этого человека. И ты мне поможешь.

17

Через три недели, октябрьским утром – пасмурным, чреватым холодным осенним дождичком, – звенигорский автобус мчал Александру к губернскому граду Воронску. Откинувшись в высоком кресле и глядя за окно на проносящиеся мимо поля и леса, подернутые серой дымкой, она ушла в себя – так глубоко, что если б кто-нибудь случайный заглянул в эту бездну, его душа похолодела бы...

Позади была душераздирающая встреча с родным домом: холодным, нежилым, покрытым толстым саваном пыли, со скелетами цветов в горшках, погибших Бог знает сколько лет назад... Сердобольная соседка, у которой еще при жизни Тамары Васильевны хранился запасной ключ от квартиры, ходила их поливать, но разве заменит чужая рука заботливую хозяйскую?.. Только любимый мамин кактус, который они вместе покупали в Воронске, в цветочном магазине на Плехановской, каким-то чудом выжил. Стоял больной, покрытый уродливой коростой, с пожелтевшими у основания колючками – но все-таки не сдался одиночеству и смерти. Над этим кактусом, одна в пустой квартире, Александра плакала во второй раз с тех самых пор.

«Милый ты мой бедняга! До чего же мы с тобой сейчас похожи: оба искорежены, но не сломлены, оба еще топорщимся, выставляем свои колючки – как будто кого-то они могут всерьез напугать... Но ты прав, маленький уродец: даже умирая – не надо сдаваться! Надо изо всех сил тянуться к солнцу и свету. А вдруг произойдет чудо – и ты еще зацветешь, и пойдешь в рост, и покроешься молодыми зелеными пупырышками-»детками»?.. Ты только дотяни до весны, малыш! Я тебя пересажу, подкормлю, вылечу, и все у нас будет хорошо. Все будет хорошо!»

Позади осталось смиренное кладбище с тремя дорогими могилами: дед-фронтовик занял здесь место для жены и дочери в семидесятом году, когда его единственная внучка еще не родилась. Позади были соседи, у которых уже подрастали внуки – отпрыски Сашиных ровесников, с кем она в детстве штурмовала деревья и заборы и до упаду играла «в выбивного». И соседские вздохи сочувствия пополам с косыми взглядами, и визит к Ольге Ивановне, постаревшей и сильно сдавшей... Позади были все хлопоты, связанные с наследством, обустройством кладбищенской оградки, выплатой долгов, исполнением некоторых формальностей, и так далее, и тому подобное.

Она сделала для своего родового гнезда все, что могла сделать за такой короткий срок. Самое главное – она уберегла его от продажи, от чужих рук и чужих душ. Но потратить на все это больше времени она просто не могла себе позволить! Сегодня утром Александра в последний раз обошла две маленькие комнатки, проверила все краны, перекрыла воду и газ, заглянула в каждый уголок, попрощалась с кактусом – и, подхватив дорожную сумку, решительно повернула ключ в замке. Соседке-старушке, которой она оставила немного денег за труды и которую попросила по-прежнему присматривать за квартирой, Саша сказала, что едет в Воронск хлопотать о восстановлении в институте и не знает, когда вернется.

Она и в самом деле не знала этого. Знала только, что вернется обязательно.

Добравшись до Воронска, Саша назвала водителю такси Саша назвала адрес в одном из так называемых «спальных» районов Воронска, удаленном от центра. Там жила бывшая однокурсница – девчонка, не блиставшая особыми талантами, но порядочная и неболтливая. Вернее, она там уже не жила, а бывала, так как недавно вышла замуж и перебралась к супругу. С однокомнатной же квартирой на окраине пока ничего не решили, и хозяйка без лишних вопросов согласилась за небольшую плату сдать ее на любой срок Сашке Александровой, воскресшей из небытия.

С кредитной карточкой, которую открыл на ее имя господин Рэймонд Кофи, генеральный директор представительства «Мазино индустрик» в Москве, и с небольшой наличностью в долларах и рублях Александра могла бы позволить себе поселиться хоть в гостинице «Брно» на Плехановской. Но, во-первых, она предусмотрительно не хотела привлекать к себе лишнего внимания, а во-вторых, не собиралась попусту транжирить чужие деньги, предназначенные для серьезного дела.

«Рэй, милый мой! – с нежностью думала любовница господина Кофи, вспоминая свои короткие и бурные „московские каникулы“. – Кто еще мог сделать для меня столько?!»

Однокурсница, которой она позвонила накануне, уже ждала на своей прежней квартире. За сорок минут обеденного перерыва (Лена работала в заводской многотиражке) она успела зацеловать Сашу, немного всплакнуть, накормить ее, расспросить, рассказать о собственном житье-бытье, объяснить, что к чему, и пригласить к себе в гости на сегодняшний вечер. После чего вручила своей жиличке ключ и упорхнула.

Спустя полчаса вышла из дома и Александра – несмотря на зарядивший все-таки дождь. Для нее было слишком большой роскошью откладывать на завтра визит, от которого она ждала многого – и именно сегодня. Она уже потеряла целых семь лет, и больше не собиралась ждать ни дня.

Прежде всего она направилась к газетному киоску и спросила «Воронский колокол». Киоскерша взглянула на нее как-то странно:

– Что вы! Субботнего номера давным-давно нет, его обычно раскупают в течение получаса. Вот себе один оставила, читаю.

– А можно мне на него взглянуть? Мне нужен только телефон редакции.

– Это пожалуйста.

Старушка протянула ей малоформатную «толстушку» в шестнадцать страничек.

«Во дает Данька! – с уважением подумала Саша, переписывая в блокнот единственный номер телефона, указанный на последней полосе, рядом с фамилией редактора. – Чтоб в наше время держать тираж двадцать тысяч и все продавать до номерочка... Тут надо покрутиться!»

Она купила у той же киоскерши жетон и отправилась на поиски работающего телефона-автомата. Его удалось обнаружить в пределах квартала. Занятый номер ответил с четвертого или пятого набора – зато сразу тем голосом, который Александра жаждала услышать.

– Алло! – Саша постаралась изменить голос, хотя вероятность, что ее узнают, была и без того ничтожна. – Я говорю с редактором «Воронского колокола»?

– Вы угадали. А я с кем говорю?

– Это неважно... Вернее, важно, но мне, пожалуй, лучше представиться при встрече. У меня есть важная информация, которая наверняка заинтересует вашу газету. Я могла бы подъехать к вам прямо сейчас, и вы обо всем узнаете.

– Хорошо... – В голосе редактора слышалось сомнение. – Раз вы говорите, что это важно – приезжайте. До пяти часов я буду на месте. Но не могли бы вы все-таки объяснить...

– Спасибо, до встречи! – Александра повесила трубку.

Редакция «Воронского колокола» занимала две комнатушки в здании научно-исследовательского института проблем агропромышленного комплекса. НИИ переживал сейчас далеко не лучшие времена и пытался хоть как-то удержаться на плаву, пользуясь своим удачным расположением в старом центре города – сдавал в аренду помещения.

Александра помнила «Колокол» еще со времен студенчества, тогда он уже шевелил своим языком. Помнила она и то, что кое-кто из ребят-старшекурсников проторил туда дорожку. Свободомыслящее руководство факультета закрывало на это глаза, хотя и не поощряло. Среди тех, кто откровенно сотрудничал с «Колоколом», был и Даня Кулик. А вот о том, что именно здесь он и «сделал себе имя», Саша узнала, конечно же, от Маринки, та все еще держала руку на пульсе провинциальной жизни.

Не прошло и часа, как женщина, пообещавшая предоставить независимой газете нечто «жареное», уже стучалась в дверь с табличкой «Редактор», выполненной на компьютере.

Кроме редактора, за дверью оказались еще двое: женщина средних лет и молоденькая девушка. Все они сидели за своими рабочими столами, на одном из которых – у девушки – стоял компьютер, и все как один подняли головы и уставились на Александру.

– День добрый. Я к вам, Даниил Викторович! – Она сдвинула шляпу дальше на затылок, чтобы свет от единственного пыльного окошка падал ей прямо в лицо.

Бывший Дейл открыл рот, закрыл его, потом снова открыл – и больше уже не пытался бороться с упавшей челюстью. Вскочил со стула, рухнул на него обратно, опять вскочил – и ухватился руками за край стола. По-видимому, чтобы не упасть вслед за своей челюстью.

– А... А... Александра?.. Шура, Александрова!

– Точно! Собственной персоной.

– Да как же было тебя ждать-то, чертушка! Как снег на голову... Девочки! Лариса Вячеславовна, Таня! Это же Шурка Александрова!

«Девочкам» это имя не говорило ровным счетом ни о чем, но из уважения к главному они вежливо улыбались. Даниил Викторович наконец обрел силы оторваться от стола. Он подскочил к Александре, ухватил ее за руку и принялся трясти. Этого редактору показалось мало, и он, несмотря на все свое смущение, нырнул под шляпу гостьи и чмокнул ее в щеку. При этом его неизменные очки чуть не свалились с носа.

Саша могла бы поклясться, что на нем тот же самый обвислый серый свитер, в котором она впервые встретила Дейла девять лет назад. Казалось, на календаре все еще сентябрь далекого восемьдесят девятого... Только вот сквозь пегую шевелюру этого «орла от журналистики», все еще буйную на висках и затылке, теперь отчетливо проблескивала намечающаяся лысина.

– Шурка, я так рад! Значит, ты уже... гм... Давно?

– Не прошло и месяца. Отдохнули – и хватит, пора честь знать.

– Так-так-так... Да ты вся мокрая, там дождик, что ли? Снимай пальто, сейчас мы с тобой чайку... А к нам в Воронск тоже по делам, или так – на море позагорать?

– Конечно, по делам, Данечка, а то как же! Загорать недосуг. Вот пришла к тебе на работу проситься – жить на что-то надо!

– А что? Я бы тебя взял! – воодушевился Даня. – Ну и что, что без диплома! Не в нем счастье. Опыт тоже придет, было бы желание. А писать ты можешь... Вот только зарплата у нас...

– Спасибо тебе, Даня. Я пошутила. Может быть, когда-нибудь это будет и всерьез, а пока у меня другие планы. Мне сейчас нужен не работодатель, а компаньон.

– Компаньон? Это в каком же смысле? Ты что – тоже решила заняться бизнесом?

– Упаси Боже. В том смысле, что к тебе я пришла не с информацией, а за информацией.

– Ах, так это все-таки ты звонила? А я целый час сижу мучаюсь – голос какой-то знакомый... Было плохо слышно, а то бы я узнал! Зачем тебе понадобился весь этот спектакль? Могла бы просто сказать, что это ты и хочешь встретиться.

– Извини, старик, это был невинный розыгрыш. Хотела сделать тебе сюрприз.

Александра усмехнулась, не могла же она признаться, что ей нужна была первичная реакция Дани Кулика на ее неожиданное вторжение! Она хотела лишь убедиться, что совесть редактора «Воронского колокола» чиста перед ней, что у него нет причин прятать глаза от бывшей однокашницы. Ведь она не видела его больше семи лет и понятия не имела, кому он теперь друг, а кому враг...

И она, конечно, убедилась в том, в чем хотела. Славный Даня, бескорыстный рыцарь истины! Не то чтобы друг, но надежный, верный товарищ. И он был искренне рад ее возвращению.

Данька стащил с девушки пальто, а шляпу гостья сняла сама. Когда она уселась на видавший виды стул для посетителей, придвинутый к редакторскому столу, главный опять смутился. момент требовал от него сказать даме комплимент, а это всегда было для Кулика тяжким испытанием.

– Да уж, сюрпризец получился что надо... хм... А ты здорово выглядишь, Шура! Нет, без дураков. И не сказать, что... – Даня вовремя прикусил язык, не то ему пришлось бы, наверное, провалиться сквозь землю. – Ну, словом, на все сто.

– Спасибо. А вы, Даниил Викторович, гляжу я, кое-что из своего былого великолепия подрастеряли, да! – Александра кивнула на его плешь.

– Не говори! – Кулик добродушно махнул рукой. – Супруга мне каких только бальзамов не покупала, и народными средствами пользовала, и к докторам таскала... Все без толку!

– Давно женат?

– Пятый год.

– Дети есть?

– Дочка, Дашка. Четыре года. Бойкая такая девка, знаешь...

– Молодец. Вернее, оба молодцы: и Дашка, и Данька!

Они засмеялись.

– Так ты сказала, Шура, что тебе нужна информация? Какая? Если только я могу чем-нибудь тебе помочь...

– Думаю, можешь. Есть тут у вас местечко потише, где мы не будем мешать твоим сотрудникам?

– Потише? Хм, потише... – Даня задумчиво почесал продукт «вечных стрессов». – А знаешь что? Пойдем-ка в буфет, он должен быть еще открыт. Заодно и пожуем чего-нибудь, я, признаться, еще не обедал. Ты не возражаешь, Шура?

– Нисколько. Буфет так буфет.

– Стало быть, я пошел обедать, – распорядился главный. – Лариса Вячеславовна, скажите, пожалуйста, Шалевичу, что с него сегодня интервью с Мыздеевым. Пусть никуда не убегает, пока не сдаст. Или нет, лучше я сам ему скажу – все равно пойду мимо.

«Мыздеев, Мыздеев... Знакомая фамилия. Я определенно ее слышала!».

Саша подождала в коридоре, пока Данька перекинулся парой слов с невидимым ей Шалевичем, сидящим за соседней дверью.

– Даня, кто такой Мыздеев?

Ответ прозвучал неожиданно желчно.

– Ну как же, как же! Страна должна знать своих героев. Сергей Юрьевич Мыздеев – первый зам областного прокурора.

– Боже мой! Так это...

– Да, Шура! Это он вел твое дело. Уголовное дело номер 1313 – как сейчас помню... Как же ты могла забыть?

Они сидели в институтском буфете – заброшенном, как и сам институт, – и ели унылый винегрет, запивая его остывшим черным кофе, который по цвету легко было принять за чай. Александре опять подумалось: как тогда...

– Помнишь, как ты мне сказал: «Тормозитесь здесь, коллега, мы тут заначили стульчик...»?

– Еще бы! Будь он трижды неладен, этот чертов стульчик... Лучше б тебе на него вовсе не садиться!

– Брось, Дейл. Стульчик тут ни при чем. Да и ты тоже, дружище. То была судьба, а я верю в судьбу. Есть она, предопределенность! Но ты прав: нельзя просто плыть по течению. Зло должно быть по возможности наказано здесь, на земле. Поэтому я тут, Даня. Я хочу выяснить, что же на самом деле произошло тогда, в девяносто первом. Я ничего не забыла, Данька! Ничего и никого. Ни своего следователя Сергея Юрьевича – просто его фамилию не сразу вспомнила, потому что называла по имени-отчеству. Ни своего защитника Елену Марковну, знаменитого адвоката, которая вчистую проиграла простенький процесс, хотя даже практикант юридического института мог бы добиться отправки дела на доследование... Не забыла суд под председательством судьи Колчина. И Борьку Жемчужникова не забыла – свидетеля обвинения. Только мне еще не до конца ясны их роли в том давнем уголовном спектакле номер 1313. Под названием «Умышленное убийство»... Так ты говоришь, что читал мое дело? Вот уж сюрприз так сюрприз! Как же тебе удалось?

– Ну, «читал» – сильно сказано. Так, бегло просмотрел, и только. В любую минуту могли поймать с поличным, и тогда нам с Иринкой пришлось бы туго. Это сестренка одного приятеля, она работает в архиве облсуда. Мне и так стоило большущей коробки конфет ее уломать... А с их ролями, Шура, по-моему, все ясней ясного – все они тебя сдали. Я имею в виду всю эту судейскую шакалью публику, а не Борьку. Понимаешь, я не отрицаю, что вообще-то он вел себя с тобой как подлец, но к твоему обвинению он не приложил руки! Он...

– Не приложил, говоришь? Добрый, наивный Даня...

– А разве ты думаешь иначе? Я понимаю, ты обижена на него за все, но... Не надо вешать на него всех собак, Шура. В твоем деле он был только свидетелем, и не по собственному желанию! Подумай, разве он мог уклониться? Но я не могу понять, зачем им-то всем понадобилось стряпать дело об убийстве, которого на самом деле не было?! И валить все на тебя... «Дело» шито белыми нитками! Ведь ясно же, что все это – роковое, случайное стечение обстоятельств. Да, ты действительно пришла туда, на Комиссаржевскую, чтобы поговорить с Ольгой. А придя, нашла ее уже мертвой и от страха, от растерянности наделала глупостей. Ведь так? Если бы следствие было проведено как следует, они могли бы легко доказать, что ты ее не убивала, что это на самом деле был несчастный случай в ванне. Разве не так, Шура?

Наконец-то у его собеседницы появилась возможность вставить свое слово.

– Нет, не так! Никакого несчастного случая не было. Это было убийство.

Даня поперхнулся винегретом. Его глаза под толстыми стеклами очков полезли на лоб.

– Что-о?!

– Ты не ослышался: это было умышленное убийство, как они и думали. Ольгу Жемчужникову убили, Дейл! И я знаю, кто это сделал.

18

Главный редактор «Воронского колокола» сидел над стаканом ледяного кофе, потерянно подперев руками свою лысо-лохматую голову.

– Александра, ты понимаешь, что это очень серьезное обвинение?

– Не более серьезное, чем то, которое было предъявлено мне. И по которому я отсидела на полную катушку, Данечка. Пардон: годочек все-таки скостили – за примерное поведение. И на том спасибо!

– Да я не об этом, это я все знаю! Я имею в виду, у тебя есть доказательства?

– Ни единого. Есть только уверенность, что все было именно так и не иначе. За доказательствами я и приехала в Воронск.

– Это спустя семь с половиной лет, о Господи... Нет, как хочешь, а я не могу поверить! Борька Жемчужников...

– Имей в виду, ты первый, кому я об этом сказала! Так что если ты распустишь язык...

– Об этом можно было не предупреждать! – взорвался Кулик. – Если ты обо мне такого невысокого мнения, могла бы вообще со мной не откровенничать! Да если хочешь знать, твое сфабрикованное «дело» все эти семь лет не дает мне покоя! Совесть гложет, что тогда не довел до конца свое расследование...

– Значит, ты даже вел расследование?

– А ты как думала? Я же не только твой товарищ по универу, но и журналист, между прочим!

– Не «между прочим», Данечка. Ты отличный журналист! Да и редактор, по-моему, неплохой. Твоя газета в городе нарасхват, я сегодня не могла ее купить... Так что, как видишь, я о тебе очень высокого мнения, не кипятись.

– Да, я вел расследование, Шура. Вернее, начал, но не закончил. Мне мало что удалось раскопать, почти ничего. Так – слухи, намеки, недомолвки, не имеющие прямого отношения к делу. Гольдштейн, Мыздеев, судья Колчин – все они наотрез отказались разговаривать со мной. Но в конце концов материала набралось все же достаточно для острой корреспонденции, доказывающей, что следствие было проведено некомпетентно, наспех, а суд не имел достаточных оснований поддерживать обвинительное заключение. Однако в последний момент тогдашний редактор «Колокола» просто перестраховался. Не захотел рисковать своим креслом из-за сомнительных доводов пятикурсника журфака. Идти в «Правду Черноземья» или в «Молодой коммунар» было бы и вовсе зряшной тратой времени. Я сунулся в несколько центральных газет, да куда там... Как только они узнавали, что мой материал фактически оспаривает решение суда, вступившее в законную силу, со мной переставали разговаривать. Я понял, что мне не пробить эту стену, и отступил. Я ничего не мог сделать!

– Так, может быть, мы попытаемся сделать что-нибудь вместе, Данька? Теперь, когда ты сам стал редактором «Колокола»?

Он посмотрел на девушку из-под насупленных косматых бровей, прикрытых ладонью. В этом взгляде Саша отчетливо увидела борьбу журналиста с редактором.

– Единственное, что мы с тобой сможем сделать, Александра, это подставить наши с тобой головы! Или – в лучшем случае – извини меня, задницы. Ну, ты сама подумай, кто мы с тобой такие? Кто ты такая? Погоди, не перебивай! Ты же знаешь, что я вовсе не хочу тебя оскорбить. Ты – судимая, безработная, бездипломная, женщина без связей и наверняка без денег...

– Ты прав во всем, кроме последнего. Деньги у меня есть.

– Да? Хм... Действительно, по твоему прикиду я должен был догадаться. Ладно, это не мое дело, откуда они у тебя. Но должен предупредить, для того предприятия, которое ты задумала, могут потребоваться не просто деньги, а большие деньги. Впрочем, и они еще не все решают. Нужны связи в так называемом обществе и... много чего еще.

– А ты, Данечка? Ты и есть моя связь в обществе! В Воронске ты теперь фигура заметная.

– Н-да? – Кулик взглянул на Сашу со всем ехидством, на какое был способен. – Сказал бы я тебе, для кого она заметная, да уж ладно... Так что ты собираешься делать?

– Я собираюсь доказать, что у Борьки Жемчужникова был мотив убить свою мачеху. Я собираюсь доказать, что его так называемое алиби – липа. Я собираюсь достать «судейскую шакалью публику», как ты их назвал. И настоящего убийцу, разумеется. Пока не знаю, как я это сделаю, но каждый из них получит по заслугам. А для начала мне нужны Филя и Чип. Они были вместе с Борькой в день убийства и должны что-то знать!

Даня покачал головой.

– На это не надейся: вряд ли они тебе помогут.

– Почему?

– Толька Чипков пропал в Чечне три месяца назад. Я думал, ты знаешь.

– О господи! Маринка мне не сказала... Как это случилось?

– Никто не знает. Пограничники нашли расстрелянную машину на границе с Дагестаном, со следами крови – вот и все, что известно. Чипков возвращался из Грозного вместе с оператором. Он был собкором «РТР» – российского телевидения.

– Бедный Чип... У него семья?

– Нет, только родители. Я недавно навещал их, хотя после универа мы с Чипом встречались нечасто. В отличие от Филимонова, этот фрукт нынче возглавляет пресс-службу «Омега-банка». Одному Богу известно, как он туда пролез.

– Вот это Филя! «Перпетуум мобиле»... Ты хочешь сказать, что такая важная птица откажется принять судимую, безработную и бездипломную женщину без связей?

Данька пожал плечами.

– Этого я не говорил. Принять-то он тебя, конечно, примет, и даже ностальгически вспомнит с тобой «золотые деньки», и чаем угостит с пирожными, и приударит за тобой – это уж как пить дать. Да только про Жемчужникова он тебе ничего не скажет, попомни мое слово! Даже если ему действительно известно что-то про те старые дела – в чем я, честно говоря, сомневаюсь. Ты думаешь, я не разговаривал с ними, когда готовил тот свой материал? Конечно, говорил со всеми, включая Борьку.

– Вот как? И тебе не показалось, что эта троица знает больше, чем говорит?

Подперев рукой щеку, Кулик сначала наморщил лоб, размышляя, потом закусил губу и сдвинул брови.

– Ты знаешь... Тогда – нет, не показалось. Когда я их расспрашивал, все они выглядели смущенными, выбитыми из колеи, но я подумал, что им неприятно вспоминать. А сейчас, после того, что ты мне сообщила... Черт! Не знаю, Шура. Честное слово, не знаю, что и думать!

– Что, что? – затормошила его Александра.

– Да нет, ничего. Ничего конкретного. Мне кажется, Чип точно не кривил душой. Впрочем, в день убийства он сильно перебрал, так что свидетель из него был плохой. А вот те двое... Видишь ли, с Борькой мы к тому времени давным-давно не разговаривали, но я пересилил себя. Сказал ему, что не согласен с приговором в отношении тебя и провожу собственное расследование. Мол, мне нужна его помощь. Он хмыкнул и сказал, что если мне не жаль терять время, то он к моим услугам. И рассказал мне все в подробностях: чем занимался в день убийства, где и с кем был, что увидел, когда вернулся домой. В общем, ничего существенного, все это было в «деле». Разумеется, Филя и Чип подтвердили все, что он сказал.

– Ты думаешь, наши «поручики» Жемчужников и Филимонов и сейчас связаны между собой?

– Не думаю – уверен! – кивнул Данька. – Во всяком случае, Филя бесконечно мотается в Москву. Не надо быть большого ума, чтобы понять – к кому именно. Он повсюду раззвонил, что у него «прихват в Москве». А этим летом его «прихват» посетил родной город, они встречались здесь. Своими глазами видел, как однокурсники жали друг другу ручки в местных теленовостях. Это было за несколько дней до того, как погиб Толька. Я хотел сказать – пропал...

– Извините, Даниил Викторович, – вклинился откуда-то извне смущенный голос девушки-буфетчицы. – Вы что-нибудь еще хотите? А то мне закрываться пора...

– А? Да-да, хорошо, мы уже уходим.

Он встрепенулся и стал собирать со стола посуду. Александра удержала его за руку.

– Так что же, Даня? Ты со мной или нет?

Кулик тяжело вздохнул. Потом одним махом допил из своего стакана коричневатую жидкость и скривился, точно хлопнул сто грамм.

– Прости меня, Шура. Мне кажется, что все это не имеет никакого смысла.

Она поняла, что редактор победил журналиста. Вернее, их обоих победил трус.

– А как же твое расследование?

Кулик не выдержал и опустил веки, спасаясь от презрительно-насмешливых зеленых глаз, прожигавших его насквозь.

– Пойми же ты, я теперь не только журналист, я прежде всего редактор! Нет, да это просто дикость какая-то, средневековье... Вендетта, синдром графа Монте-Кристо!

Саша резко отодвинула стул.

Итак, мелкие удачи этого дня обернулись первым по-настоящему крупным разочарованием. Даниил Викторович Кулик оказался вовсе не орлом. Александра не опасалась, что он проболтается кому-нибудь об их разговоре – нет, этого можно было не опасаться. Но она рассчитывала на его помощь, и крепко рассчитывала!

«Значит, остаются Рэй и Маринка. Но они в Москве, и не владеют всей информацией, и вообще... Один слишком заметен, другая слишком глубоко затянута в рыночное болото. Это хорошо, что я не проговорилась им, что это Борька убил! Было бы слишком много эмоций, а эмоции трудно контролировать».

Приводя в порядок мысли, Саша побродила немного по центру города, на который быстро опускались осенние сумерки пополам с мелкой дождевой моросью. Нахохленные прохожие под зонтами и капюшонами, быстро пробегавшие мимо, с удивлением посматривали на элегантную даму в черном, которая никуда не спешила.

Она без труда нашла в совершенно незнакомом ей районе нужные дом и квартиру и провела совсем неплохой, почти семейный вечер. Саше понравился Ленкин муж, простой работяга с дипломом инженера-механика.

Дом был уютный, компания приятная, ужин вкусный. И однако Александра, пропустив пару рюмочек, почувствовала себя совсем разбитой. Наверное, сказалось все: и прощание со Звенигорском, и встреча с Воронском, и трудный разговор с саморазвенчавшимся «опальным редактором». Да и необходимость все время «держать удар» чужого сочувствия на грани жалости – она тоже утомляла... Словом, едва только по телику кончилась программа «Время», Александра засобиралась домой. Радушные хозяева пытались было оставить ее на ночевку, но она чувствовала потребность побыть наедине с собой.

Прощаясь, гостья еще раз предупредила, что о ее появлении в Воронске не должен знать никто, включая бывших однокурсников. Возможно, Ленка и заподозрила, что дело тут нечисто, но свои подозрения оставила при себе.

У своего подъезда Александра чертыхнулась, зацепившись полой пальто за бампер старенького зеленого «жигуленка», припаркованного довольно неуклюже: «Понаставили тут...». Она с опаской миновала самую темную часть подъезда, пока еще чужого, непривычного, и с сомнением остановилась возле лифта. В Москве Маринка порассказала множество жутких историй о том, что маньяки делают с женщинами в лифтах. Разумеется, Саша была уверена, что с ней ничего подобного случиться не может, но тут поневоле задумаешься... Она услышала, как лифт лязгнул дверями где-то вверху, тоскливо взглянула на лестницу, по которой ей придется карабкаться аж до седьмого этажа, и решительно нажала кнопку вызова. В конце концов, пустынная лестница в ночное время не более безопасна, чем лифт!

Кабинка со скрипом спустилась на первый этаж, двери, испещренные автографами жильцов и формулами любви, разъехались в разные стороны... И матерый грабитель, он же насильник, в черной куртке и вязаной шапочке, надвинутой на глаза, схватил девушку за руку, одним махом втащил в лифт!

– Ага! Попалась...

Она знала, конечно, в какое место надо бить грабителей и насильников, пока они не опомнились. Но привычка сработала быстрее, чем сознание. Саша резко выбросила вперед сжатый кулак, в который постаралась вложить всю накопившуюся в ней злость. Он вошел в черную куртку, словно нож в масло. Преступник хрюкнул и сложился пополам.

Последний раз Александра пользовалась своим коронным ударом в солнечное сплетение в камере 412-б лет пять назад и сильно опасалась, что утратила навыки, разучилась концентрироваться. Но ничего: кажется, все в порядке! Она с удовлетворением смотрела на результат своих трудов, совсем не думая о последствиях.

– Ну что, козел?! Получил?

– Совсем ты рехнулась, Шурка?! У-у-у... чокнутая! Какого черта?!

Не может быть...

– Данька!!! Это ты, что ли?!

– Нет, бандитка! Это был я – еще пять минут назад, но теперь сильно в этом сомневаюсь... По-моему, здесь осталось мое мертвое тело, а душа уже вылетела наружу сквозь дырку, что ты во мне проделала!

Побитый редактор медленно, придерживаясь за стенку лифта, принял вертикальное положение и, стащив свою вязаную шапочку, отер со лба испарину. А Александру одолел нервный смех. Она зажала рот ладонью и тут заметила, что ее бьет дрожь. Впрочем, если б не моральные и физические потери с обеих сторон, ситуация и в самом деле была бы смешной до чертиков!

– Не волнуйся, Данечка, мертвые тела не разговаривают. Это я тебе могу сказать: какого черта?! Шутить ему со мной вздумалось... Сам виноват!

– Да уж... – Кулик вымученно ухмыльнулся. – Чтоб я еще раз попытался или хоть помыслил с тобой пошутить... Да ни в жизнь – клянусь своим солнечным сплетением! Ты у нас женщина сугубо серьезная.

Он потер живот, и оба засмеялись.

– Кстати, теперь я не сомневаюсь, что ты доведешь свою «страшную месть» до конца, Александра!

Она вспомнила о том, что сегодня Даниил Викторович уже имел перед ней бледный вид, и набрала в рот побольше желчи для ответа.

– Весьма тронута твоим доверием. Только, по-моему, эту тему мы уже обсудили и закрыли. Я думаю, ты не затем явился сюда ночью, чтобы бередить мои старые раны, которые уже начали рубцеваться?

Данька смущенно усмехнулся.

– Перестань кусаться, Шура. Я и так уже сам себя изгрыз... А тут еще ты меня вздула! Не кажется тебе, что уже достаточно даже для меня?!

– Пожалуй, ты прав. Во всем нужна мера. И поскольку ты есть пострадавший от моих рук, – хоть и не безвинно! – я согласна загладить содеянное, напоив тебя чаем. А то так мы можем и задохнуться в этом лифте!

Только сейчас оба заметили, что кабинка с закрытыми дверями все еще стоит на первом этаже.

– О чае, Шура, я не смел и мечтать! Надеялся только, что ты не захлопнешь дверь перед моим носом и выслушаешь.

– Значит, считай, тебе крупно повезло. Кстати, как ты меня разыскал?

– Секрет фирмы.

– Э, коллега! Ты думаешь, я отстану так просто?

– Да нет, не думаю. Поэтому сдаюсь без боя. Это было элементарно, Ватсон: простая дедукция и немного везения! На проверку гостиниц я не стал тратить время.Ясно же, что с твоими далеко идущими планами ты не станешь там останавливаться. Да и дорого. Самый простой вариант – однокурсники, местные или осевшие в Воронске. Их не так уж много. Я просчитал всех, и вышло, что это должна быть Ленка Кудрина, больше некому!

Саша уже отпирала ключом квартиру на седьмом этаже.

– Она теперь Журавлева, наша Ленка. Проходи.

Саша провела позднего гостя в небольшую кухоньку, которую Ленка предусмотрительно оснастила всем самым необходимым для жилички – впрочем, как и всю квартиру. Как только на плите запел чайник, а вокруг распространился божественный запах краковской колбасы, сыра и свежего масла, в кухне сразу стало чертовски уютно.

– Полный кайф!

Данька блаженно щурил близорукие глаза. Его длинные ноги вытянулись с табурета почти до противоположной стенки.

– А жена тебе что дома скажет? Вернешься под утро – такой «кайф» тебе устроит, что мало не покажется!

– Все под контролем, Шура. Ее самой дома нет. Теща приболела, и Нина решила у нее переночевать вместе с Дашкой. А вообще-то она мне уже перестала устраивать сцены ревности, привыкла, что никто на меня не покушается. Другие «сцены», правда, случаются частенько. Вот, не далее как вчера вечером...

Кулик отодвинул чашку с ароматным дымящимся чаем, прочистил горло.

– В общем, ты прости меня, Шура! Я был дурак. С женой только что поцапался из-за своих вечных «производственных стрессов», ну, сама понимаешь... Она пригрозила, что заберет Дашку и уйдет, а я ведь без них не могу... Словом, то была минутная слабость. Прости!

– Значит, ты правда хочешь, чтобы мы с тобой друг друга поняли?

– Эх, да я-то тебя понял с полуслова! Неужели ты подумала, что Данька Кулик струсил?! Говорю ж тебе, то было краткосрочное помрачение моего гражданского самосознания, вызванное внешними обстоятельствами. Ты можешь на меня рассчитывать во всем, Александра. Если, конечно, тебе еще нужна моя помощь.

19

Вечером следующего дня Саша сидела рядом с водителем зеленого «жигуленка», который колесил по темным кривым улочкам Отмашки – дальнего пригорода Воронска. Все они вели к главной, так сказать, градообразующей «достопримечательности»: железнодорожной станции с тем же названием.

Александре никогда прежде не приходилось здесь бывать, однако прошедшей ночью она узнала, что именно здесь живет человек весьма редкой профессии. Настолько редкой, что одно его присутствие делает Отмашку знаменитой на всю губернию! Правда, большинство аборигенов об этом и не подозревают...

– Надеюсь, что он в своей берлоге, – в который раз нарушил напряженное молчание Данька. – Иначе нам придется устроить здесь засаду.

– Что это за частный детектив, у которого нет даже телефона, чтоб договориться о встрече? – ворчливо подхватила Александра, и тоже далеко не впервые.

– Был у него телефон, я же тебе говорил. Полгода назад отрезали за неуплату.

– Что это за частный детектив, у которого отрезают телефон за неуплату?! Если, как ты говоришь, он зарабатывает тысячи...

– Долларов, Шура, долларов! Только гонорары для Вано – не самоцель, скорее дело принципа. Он может отказаться работать за целое состояние, если дельце ему не по вкусу, и может раскопать целый какой-нибудь «ирангейт», взяв с тебя только оплату телефонных разговоров. Кстати, телефон для него тоже был делом принципа. Это он таким образом протестовал против повышения тарифов и абонентской платы, понимаешь?

– Мысль интересная. Только кому он сделал хуже, оставшись без телефона?

– Нам, конечно. Самому Вано телефон ни к чему. Он как-то сказал, что за свою жизнь подслушал столько телефонных разговоров, что это навсегда отбило у него охоту иметь собственный аппарат. То есть, конечно, сотовым он обзавелся, но совсем не для того, чтобы звонили ему. Говорит, если он кому нужен, то и без телефона найдут.

– И что – находят?

– Еще как! Если б ты видела, какие шикарные «мерсы» и «роллс-ройсы» паркуются иной раз в его подворотне...

– Ну хорошо, а как друзья с ним связываются? Так же, как ты – выясняют друг у друга, кто, когда и где его в последний раз видел?

– У Вано нет друзей. То есть в нашем, привычном понимании нет. Таких, чтоб вместе выпивать после работы, резаться в карты и ходить в баню по субботам. Он делит весь род человеческий на людей и клиентов. Клиент – не обязательно тот, кто его нанимает. Это означает всего лишь, что данный тип годится только для того, чтоб его использовать. А человек... В общем, это тот, который не клиент – вот и все. Вано может напиться и проговорить всю ночь с самым последним бомжем, если он человек. Вот так-то.

– А к какой из категорий относятся женщины? – скептически спросила Саша, предчувствуя недоброе.

– Ни к какой. Выделены в отдельную: бабы.

– Так я и думала. И ты меня уверял, что этот дикарь будет нам полезен! По-моему, мы зря теряем время.

– Александра, я тебя предупреждал, что встреча с ним будет далека от светских канонов! Но все это сейчас неважно! Важно, что другого такого профессионала в Воронске нет. А может быть, таких вообще единицы. Поверь мне, Шура, я знаю, что говорю!

– Оставляю это утверждение на твоей совести. Так, значит, его зовут не Иваном? А я думала...

– Зовут его Стас. Станислав Сергеевич Иванов. Кстати, он где-то вычитал, что Сергеи довольно часто становятся отцами великих людей: Пушкин, Грибоедов, Тургенев, Даргомыжский, Станиславский...

Саша фыркнула:

– А он нигде не вычитал, что Станиславы – люди с гипертрофированным самомнением?

Данька тоже усмехнулся.

– Между нами говоря, ты права на все сто. Но говорить об этом Стасу вовсе не обязательно. Впрочем, сам он предпочитает «Вано». И я тебе от души советую избегать в общении с ним имени-отчества!

– Но я не могу называть незнакомого человека какой-то кликухой!

– Ох, Александра... Ну, кажется, мы у цели. Молись!

Данька заглушил мотор у какой-то двухэтажной длинной избушки с каменным фундаментом и бревенчатым верхом. Выглянул наружу. Саша последовала его примеру, ища глазами вереницу иномарок, но ничего такого не увидела.

– Ну конечно, света у него нет. Впрочем, это еще ничего не значит. Выходи, я запру машину.

В подъезде, где было темно как в склепе и пахло мышами и кошками, спутник предупредил Александру, чтобы двигалась со всей возможной осторожностью. И вовремя, иначе она запросто могла бы переломать ноги! Скрипучие деревянные ступеньки с громадными щелями прогибались под тяжестью двух пришельцев в черную бездну; повсюду были понатыканы детские коляски, велосипеды, лыжи, какие-то ящики, железнодорожные «башмаки», которые подкладывают под колеса вагонов, и даже обрезки рельс...

– Это что-то вроде «общежития имени монаха Бертольда Шварца» Ильфа и Петрова, только на железнодорожный лад, – пояснил Даня, понизив голос.

– Неужели знаменитый частный сыщик не может купить себе квартиру в более презентабельном местечке?! – чертыхнулась потенциальная клиентка.

– Разумеется, может. Но Вано здесь нравится. Он уверен, что тут гораздо чаще встречаются люди, чем в так называемых «презентабельных местечках». И в этом я с ним, между прочим, согласен. Можешь считать, что это один из его прибамбасов, в которых у него нет недостатка... Тсс! Мы пришли.

Кулик остановился в самом конце коридора на втором этаже, перед дверью, которая отличалась от прочих разве тем, что на ней не было номера. Прислушался и громко постучал – каким-то сложным, по-видимому, условным стуком. Опять прислушался и разочарованно покрутил голово. За дверью стояла гнетущая тишина. Данька стукнул еще разок, приложил нос к дверному косяку и громко позвал: «Вано!» Но и без того было очевидно, что дверь им открывать не собираются. Барометр Сашиного настроения резко упал от вполне понятного возбуждения к глухому разочарованию.

– Так я и думал: его нет. Надо быть фантастическим везунчиком, чтобы застать Вано в его берлоге!

– Ты ошибаешься, старик, – прозвучал за их спинами густой прокуренный баритон, который заставил обоих мигом обернуться.

– С некоторых пор я стал таким домоседом, что аж самому противно! – продолжал живописный обладатель этого голоса. – Решил устроить себе бессрочный отпуск и заняться хозяйством. Ты давно не бывал у меня, парень.

– Фу ты, Вано... Как хорошо, что ты дома, черт бородатый! Привет! Но почему ты...

– Привет, старик. Кого это ты ко мне притащил? Я вроде не рассылал приглашения на вечеринку.

Слова приветствия замерли на губах у девушки.

– Вано, это моя... – Данька запнулся на слове «подруга», которое наверняка было бы неправильно понято этим медведем. – Это мой товарищ, ее зовут Александра. У нас к тебе дело.

– Товарищ, говоришь? А косит под госпожу!

Вано-Стас бросил на Сашу такой взгляд, словно она была манекеном. Та снова открыла было рот – на этот раз чтобы поставить грубияна на место, – но Дейл толкнул ее в бок, и она сдержалась. Главный редактор «Колокола» ответил вместо своего товарища:

– Считай, что мы оценили твой юмор, Вано. Так как же насчет дела?

– Мне плевать, что вы там оценили. Разве я не сказал, что в отпуске? К тому же сейчас у меня тут, – детектив ухмыльнулся себе через плечо, – предстоит дельце явно поинтереснее твоего. Знаешь что, старик? Приходи после нового года, если не передумаешь.

Саша увидела, как бородач захлопывает дверь перед их носами. Но тут Дейл отважно бросился вперед и сунул ногу в щель.

– Послушай, Вано! – Данька тоже «завелся» не на шутку. – Я понимаю, что мы не вовремя, извини! Но ты прекрасно знаешь, когда не горит, я тебя не тревожу без приглашения. И тебе придется нас выслушать прямо сейчас или собственноручно спустить с лестницы. А свой «новый год» можешь засунуть себе в задницу!

Его спутница опять стояла с разинутым ртом – теперь уже от изумления. Она никак не ожидала от интеллигентного Дейла таких подвигов! Между тем здоровенный субъект в атласном халате, который едва доставал ему до коленок, да и вообще грозил разъехаться полами каждую секунду, широко распахнул свою дверь и оказался по эту сторону порога. Если б не серьезность момента, Александра, наверное, покатилась бы со смеху. В куцем бабском халатике с крикливым рисунком из «огурцов» этот Алеша Попович смотрелся донельзя комично. А тот, задумчиво глядя на непрошеных гостей, так же задумчиво почесал курчавую каштановую бороду, которая являлась естественным продолжением его буйной шевелюры. Из-за этой густой поросли, сплошь покрывающей лицо детектива, да еще из-за коридорного полумрака Саша не могла определить, сколько ему может быть лет – тридцать или все пятьдесят. Последнее, вероятно, было ближе к истине.

Как видно, хозяин берлоги вполне серьезно размышлял над поступившими предложениями – в смысле выбора между лестницей и деловой беседой. Решив, видимо, что первое всегда успеется, Вано вернул свои огромные лапищи в карманы халата.

– Надрать бы тебе как следует твою задницу, пацан, – процедил он. – Ну да ладно, с этим можно обождать. Говори, что у тебя ко мне? Только живо!

– Изволь, если тебе угодно объясняться в коридоре. Эту девушку зовут не просто Александра, а Саша Александрова, – Данька подчеркнул фамилию. – Если ты помнишь, Вано, я тебе о ней говорил. Та самая, что...

– Не трынди! – оборвал его бородач. – Если ты мне говорил, значит, помню. Какого ж ты... сразу не сказал, что это она? Ну, а от меня вам чего надо?

Александра отметила, что этот ужасный тип впервые обратился не к одному Даньке, а к ним обоим. Да и в быстром остром взгляде, которым одарил ее детектив, было теперь гораздо больше интереса. Она почувствовала, что должна, наконец, что-то сказать.

– Нам нужна ваша помощь.

Вано принял решение через несколько секунд, в течение которых откровенно разглядывал свою гостью, как бы вовсе не замечая больше ее спутника. Потом крикнул в глубь комнаты:

– Эй, крошка! Планы изменились. Даю тебе минуту на сборы. Ко мне пришли.

Возникшую паузу заполнил Данька.

– Вано, какого черта ты делаешь в этой комнате?! Тебе что, надоел вид на твой Пятый железнодорожный тупик, и ты решил поменяться с Михалычем, чтобы лицезреть в окошко мусорку у себя во дворе?

Бородач даже хохотнул – настолько улучшилось его настроение.

– Зачем меняться? Я просто купил ее у Михалыча, Данька! Старик решил перебраться к сыну, тот давно звал. А я тут подумал, что при моей вредной работе неплохо иметь обзор на обе стороны, мало ли какие гости вздумают наведаться к Вано... К тому же две комнаты – это уже свобода маневра! Есть у меня кое-какие соображения по этому поводу. В общем, можешь поздравить меня с расширением, как у нас раньше говорили. А там, – он кивнул на запертую дверь, в которую Даня безуспешно ломился, – сейчас ремонт. Говорю ж тебе: давненько ты в наших краях не был!

– Давно, это точно... А что ты будешь делать со второй комнатой, Вано?

– А я решил обеспечить себе максимум комфорта, старик. Буду жить цивильно. В одной комнате оборудую рабочий кабинет с приемной, все как положено, а в другой – будуар с ванной! Как тебе идейка?

И тут на сцеле появился новый персонаж. Огромного роста рыжая деваха, в профессиональной принадлежности которой не приходилось сомневаться, выплыла из бывшей Михалычевой комнаты, виляя задом. Это у нее выходило особенно эффектно, потому что из одежды на ней были только черные колготки с сапогами-ботфортами, закрывающими колени, да коротенький полушубок из какого-то искусственного барса. До минусовой температуры на улице было еще далеко, но с учетом того, что этот распахнутый лапсердак был напялен прямо на голое тело...

Проститутка окинула ту, на которую ее променяли, взглядом, полным превосходства, потом притиснула Стаса к дверному косяку своими буферообразными грудями.

– Пока, пупсик! Платить будешь наличными или как?

– «Или как», крошка. Запиши на мой счет!

Он сунул обе лапы под пятнистую душегрейку и блаженно зажмурился.

– Ты видишь, старик, как много я теряю по твоей милости... Клянусь чертом, есть очень немного людей, ради которых Вано способен на такие жертвы! Цени это, парень.

Редактор промямлил нечто невразумительное, опустив свои близорукие глаза. Но Александра все же успела прочитать в них, что Данька совсем не прочь обрести то самое, что потерял его приятель. «Все ясно, дружище Дейл: основной инстинкт! Перед ним бессилен даже такой моралист, как ты. Впрочем, на такое „хозяйство“ не клюнул бы разве что труп».

Сама она была не то чтоб смущена разыгравшейся сценкой – нет! Да и возмущаться уже устала за последние десять минут. Просто Саша поняла окончательно и бесповоротно, что в лице частного детектива Иванова-Вано она вынуждена иметь дело с конченным типом.

«Он еще хуже, чем Борька Жемчужников. Хотя я думала, что хуже быть уже невозможно!»

– Ну, заползайте! – Бородач толкнул дверь перед гостями и отступил в сторону. – За бардак не извиняюсь, потому что я вас не приглашал, сами явились.

Просторная квадратная комната, в которой очутилась Александра, вряд ли могла бы натолкнуть кого-либо на мысль о необходимости снять обувь. Наоборот, у девушки возникло желание подобрать длинные полы пальто. Господствующее положение здесь занимала громадная тахта – арена любовных сражений. Впечатление, однако, было такое, что в последней битве, прерванной несколько минут назад, досталось всей обстановке без всяких исключений. В этом тотальном бедламе глаз не мог определить, где кончается скомканная простыня и начинается линолеум, серый в черную крапинку; не мог отличить спортивную гирю от бочонка из-под пива «Балтика» – тем более что гиря почему-то стояла посреди журнального столика с остатками закусок, а бочонок валялся на полу...

Нет, одно исключение, пожалуй, все-таки было. На письменном столе под окном стоял компьютер, и вот он-то – единственный! – не был завален грязной посудой и всяким хламом, утыкан окурками, загажен липкими кругами от мокрой питейной посуды. Вокруг машины тоже царил порядок, прямо-таки образцовый для подобной комнаты. «Электронный разум» казался тут чем-то инородным, чудом заброшенным в этот примитивный бордель из другого мира, из другой цивилизации.

Еще в коридоре гости почувствовали, что из комнаты разит, как из пивной. Теперь же, когда они переступили порог, концентрация алкогольных и табачных паров достигла предельно допустимых значений. Девушка почувствовала легкий приступ тошноты. Кулик сморщил нос:

– Фу, Вано! Ты бы хоть форточку открыл, что ли.

– Щас, разбежался! Ты видишь, как я легко одет, могу и простудиться, между прочим... Снимай пальто, крошка, у меня тут не холодно. Давай-ка помогу: что-что, а раздевать я умею!

Ну, это уж слишком!

– Послушайте, вы! Я вам не крошка!

– В самом деле, Вано... – начал было Даня.

– Пожалуй, ты права, крошкой тебя не назовешь! – Сыщик окинул девушку с головы до ног откровенно насмешливым взглядом. – Раздевайся, детка.

В ярком свете разбитой трехрожковой люстры под потолком Саша заметила, что глаза у этого хама не просто голубые, а синие – как осеннее небо в солнечную погодку. Еще у него была круглая славянская физиономия с грубоватыми, но правильными и чувственными чертами. И лет ему, конечно, далеко не тридцать, об этом можно было догадаться уже тогда, когда он назвал Даньку «пацаном». Хотя чтоб пятьдесят – это тоже вряд ли...

– Я вам не детка! И вообще, Станислав Сергеевич, вы много себе позволяете! Вано устало повернулся к парню, который уже успел освободиться от куртки и шапки.

– Послушай, старик! Разве ты не объяснил своей подружке, прежде чем явиться сюда с ней, что меня зовут Вано, что со всеми, кто переступает порог моего дома, я общаюсь на «ты» и что называю всех так, как мне заблагорассудится? И что я всегда и везде беру на себя столько, сколько сам считаю нужным, черт бы меня побрал! А кому это не нравится – вот порог! Честное слово, я начал терять терпение.

Данька не успел ни возразить, ни согласиться. С другой стороны на него тоже обрушились раскаты грома – только чуть повыше тоном.

– А я его уже потеряла! Идем отсюда, Дейл!

– Погоди, Шура, постой...

– Отцепись! Не знаю, как ты, а я собираюсь воспользоваться его предложением и переступить этот порог в обратном направлении. С меня хватит! Неужели ты думаешь, что я за свои же собственные деньги позволю этому типу издеваться надо мной?! Да будь он хоть сам Шерлок Холмс – меня сейчас вырвет от него!

Еще в начале этой гневной тирады светлые кустистые брови Стаса поползли вверх, да так и остались в этом положении. Он сокрушенно покрутил кудрявой башкой.

– Ай-яй-яй, кто б мог подумать, что ты, Вано, еще можешь вызывать столь сильные эмоции... Ну вот что, детка: если и в самом деле надумаешь блевать – тазик вон там, в углу. У меня на полу и без того дерьма хватает.

С этими словами детектив оторвался от дверного косяка, пересек комнату и распахнул форточку во всю ширь. Александра с рычанием обернулась ему вслед, намереваясь вцепиться в бороду, – и, конечно, вцепилась, но Вано был уже далеко, а догонять его было бы новым ударом по Сашиному женскому достоинству. Поэтому всю свою ярость она направила на ручку двери, которая почему-то не поддавалась. Девушка с остервенением дергала за нее, не обращая никакого внимания на увещевания Дейла, который, в свою очередь, пытался оторвать ее от ручки. И тут вдруг Александра вспомнила, что несколько мгновений назад хозяин повернул ключ в замочной скважине и опустил его в карман халата.

– Отдай ключ, ты... Пуаро несчастный!

Саша надеялась, что ее реплика приведет Стаса в бешенство, но не тут-то было. Он не двинулся с места, а глаза мерцали все такими же холодными голубыми ледышками.

– Выпусти меня сейчас же, слышишь? Ведь ты сам только что предлагал нам убраться!

– А я передумал. Вижу, в наших отношениях наметился прогресс – мы уже перешли на «ты». Так с какой стати мне терять клиента? К тому же в твоем теперешнем состоянии ты наверняка попадешь под поезд или под машину, а нам с Данькой совсем не светит выступать свидетелями по делу.

– Открой дверь, чертов Мегрэ!

– Послушайте, вы оба! – неожиданно рявкнул потерявший терпение Даниил Викторович, водружая на нос свалившиеся очки. – Если вы сейчас же не прекратите дурацкую перебранку, под поезд брошусь я, и уж тогда вы пойдете не свидетелями, а обвиняемыми! Александра, сними, наконец, пальто и успокойся. И ты тоже хорош... Связался черт с младенцем!

С этими словами Кулик решительно вытряхнул девушку из верхней одежды, одновременно метнув гневный взгляд приятелю-детективу. Как ни странно, вмешательство третьей стороны подлило в огонь не масла, а воды. Саша молча отступила от двери и сняла шляпу. Поискала глазами зеркало и, не найдя его, просто тряхнула головой, чтобы волосы легли как надо, и «причесала» их растопыренными пальцами. Хозяин же, не произнеся ни слова, подошел к холодильнику и достал початую полуторалитровую бутылку минеральной воды. Потом жестом иллюзиониста извлек «из рукава» высокий тонкий стакан и наполнил его на три четверти. Александра насмешливо следила за его движениями. «Ну вот, „медведь“ в своем репертуаре! Ему, видите ли, захотелось пить. А предложить гостям – ни-ни, он не так „дурно“ воспи...»

Она не закончила мысленную фразу. Вано протягивал ей стакан, усмехаясь одними глазами.

– На, остынь маленько. На горячую голову о делах не говорят.

Ей очень хотелось врезать по этому дурацкому стакану, чтобы этот выскочка не очень-то чувствовал себя хозяином положения. Но вместо этого Саша – неожиданно для самой себя – взяла протянутую ей запотевшую посудину, кипящую хрупкими пузырьками. Только сейчас она поняла, до чего ей хочется пить, беспрецедентная наглость этого типа совсем ее запалила.

– Спасибо, – процедила она. – В таком случае себе тоже не забудь налить.

– Обязательно. А потом мы раскурим трубку мира, если хочешь. А не хочешь – так я сам ее раскурю, я не гордый.

Он залпом осушил свой стакан, уронив несколько серебристых капель на густую бородищу. Потом и в самом деле у него в руках оказалась трубка – самая настоящая курительная трубка! Вано тщательно выбил ее в пепельницу, размерами напоминающую полоскательницу, потом не торопясь набил едко пахнущим табаком из металлической шкатулочки. Но раскуривать не стал, положил обратно на стол.

Александра смотрела на него во все глаза. До сих пор она видела людей, курящих трубку, лишь в приключенческих фильмах про морских волков. А тут – обычный сухопутный медведь, хоть и бородатый, как моряк!.. Она все еще ненавидела его: эту трубку, эту прокуренную бороду и пропитый голос, синие нахальные глаза, волосатые руки и ноги, весь его медвежий облик. Но уже не так сильно, как в первые мгновения...

– Тебе чего налить, Данька?

Журналист достал из кармана свою неизменную пачку «Бонда».

– Водки! От того приема, который ты нам устроил, мне хочется как следует надраться, Вано.

– А ты что, ожидал, что у меня тут институт благородных девиц? Так я вроде не давал тебе повода. А водку будешь жрать дома или в кабаке, раз пришел по делу. Пей водичку, пока дают.

Хозяин наполнил третий стакан.

– Старик, поищи тут, куда можно посадить твою подружку – без особого ущерба для ее клевого прикида. А я с вашего позволения что-нибудь на себя накину, что-то стало холодать! – добавил Стас, покосившись, однако, не на форточку, а на девушку.

Он извлек из кучи тряпья на стуле какие-то шмотки и исчез за ширмой в углу, которую Саша поначалу приняла за штору. Она проводила его широкую спину в сиренево-синих «огурцах» насмешливым взглядом. Интересно, зачем ему такой бытовой атавизм, как ширма?! Вряд ли его «крошки» настолько стеснительны, а уж он-то сам...

«Еще подумает, что я его разглядываю, чертов медведь... Тьфу ты! Вот уж действительно удовольствие ниже среднего!»

Через час с небольшим Стас Иванов, он же Вано, знал историю осужденной по уголовному делу номер 1313 во всех деталях. Ну, не во всех, конечно: к примеру, о ее давней беременности, как и о совсем свежем романтическом эпизоде с бывшим однокурсником, вовсе не обязательно было знать ни детективу, ни его приятелю-журналисту. Напрямую к делу это не относилось, а потому Саша могла с чистой совестью обойти молчанием наиболее интимные моменты собственной биографии.

Вано слушал, попыхивая своей вонючей трубкой, развалясь на тахте, с которой он предварительно сгреб всю постельную амуницию и небрежно запихнул куда-то – кажется, прямо под диван. Теперь на нем был адидасовский спортивный костюм, который, правда, не делал его больше похожим на знаменитого детектива, зато на спортсмена – штангиста или борца – да. Получше разглядев того, кого собиралась нанять, Александра была вынуждена признать, что зря она сгоряча окрестила его «жирным боровом». Вано вовсе не был жирным, он был мощным – вот словечко, которое подходило к нему лучше других. И еще ему шло прозвище «медведь», Саша поймала себя на том, что мысленно употребляет его особенно часто. Хотя она затруднилась бы сказать, бывают ли в природе голубоглазые медведи.

Поймав паузу, он нетерпеливо пошевелился.

– Суду все ясно. Значит, ты хочешь, чтобы я раскопал компромат на господ Мыздеева, Гольдштейн и Колчина, которых ты считаешь виновными в своих бедах? Я прав?

– Абсолютно.

– И зачем тебе это – могу узнать?

– Чтобы разослать им благодарственные письма с полным перечнем всех заслуг. Не волнуйся, – Саша усмехнулась, – твоей подписи там не будет, Вано!

Детектив тоже усмехнулся.

– Ну-ну. В конце концов, меня волнует только то, за что мне платят бабки. Во-вторых, тебя интересует далекое прошлое некого Бориса Феликсовича Жемчужникова – когда-то студента журфака и Данькиного однокурсника, а нынче московского дельца? В особенности то прошлое, которое относится к началу приснопамятного девяносто первого года – так?

– Так. Но не только прошлое – его настоящее тоже. Оно может быть связано с прошлым, ведь такое не исключено.

– Не исключено...

– Лады! – Огромная фигура так резко остановилась перед их носами, заслонив свет трехрожковой люстры, что парочка заговорщиков отпрянула от неожиданности. – Мои условия вы знаете. Задарма я пахать не буду, тем более в отпуске. Так что, если ты не боишься разориться на этом, детка...

– Не боюсь, папаша. У меня недвижимость в провинции и небольшой печатный станок в Москве. По рукам!

Усы и борода погасили усмешку, но в синих глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

– Ну-ну... Что касается первого параграфа – всех этих судейских, – то тут особых проблем не возникнет. Народец все известный, кое к кому у меня и свой старый счет имеется. В общем, денька через три, я думаю, смогу тебе предоставить подробные досье на всю троицу. А вот с Жемчужниковым будет сложнее... Погоди-ка! – вдруг перебил он сам себя и вцепился в свою бороду.

– Что такое, Вано? – встрепенулся редактор.

– Погоди, погоди... Сдается мне, что по первому пункту мы имеем дело совсем не с троицей, а... Нет, количество клиентов еще нуждается в уточнении!

– Как это?! – в один голос вскричали журналисты.

Но сыщик уже никого не слушал и не слышал, он метнулся к компьютеру, защелкал кнопками. Машина запиликала, заурчала, на темном экране появились какие-то строчки...

– Ну, так и есть! В твоем дельце, – Вано взглянул на клиентку, – не обошлось без моего старого знакомца Геры Кривицкого – царство ему небесное!

– Это еще кто такой?!

– Ну как же! Герман Анатольевич Кривицкий, бывший второй секретарь Воронского обкома КПСС. Годы «правления» – восемьдесят шестой тире девяносто первый. А в следующем, девяносто втором, погиб в автокатастрофе при загадочных обстоятельствах. Наверное, свои же грохнули. Подозревался в коррупции и связях с мафией, в связи с чем находился под наблюдением ребят из большого серого дома на маленькой и неприметной улице Феликса. Ты догадываешься, о чем я, детка?

– Пожалуй, да... Я догадываюсь также, что в то время в «большом сером доме» еще служил Станислав Иванов, так?

Данька сделал ей за спиной сыщика страшные глаза, но бури, против ожидания, не последовало. Стас смотрел в глаза девушке все тем же ничего не выражающим взглядом.

– Ты догадлива. Полковник Иванов, он же Вано, подал рапорт об отставке десятого декабря девяносто первого. Но к твоему делу это не имеет никакого отношения. В отличие от вот этого телефонного разговорчика Геры Кривицкого. Взгляни-ка!

Детектив выделил строчку на экране дисплея, и Александра впилась в нее глазами.

– Видишь дату – тридцатое апреля? Тебе это о чем-нибудь говорит?

Еще бы... Тридцатое апреля девяносто первого! Уже двое суток она сидела под замком в «отстойнике» Центрального райотдела милиции, вместе с проститутками и бомжихами, сходя с ума от унижения, страха и неизвестности. Ее арестовали тем же вечером, когда она нашла Ольгу Жемчужникову в ванне убитой, и очень долго Саша не могла понять, как же они сумели выйти на нее так скоро... А второго мая, несмотря на праздничный день, ее перевезли в городской следственный изолятор, и сразу после праздников она встретилась с новым следователем – Сергеем Юрьевичем Мыздеевым.

– Так я и думал, – удовлетворенно кивнул Стас. – Значит, ты была уже у них в руках. Отличная подозреваемая, просто конфетка, лучше не придумаешь! И поскольку команда «фас!» была дана, прокуратуре оставалось только создать видимость следственной работы и быстренько передать состряпанное дельце в суд. Ну, а там настала очередь старого шакала Колчина. Этот всегда повернет любое дело так, как выгодно обвинению – конечно, если защита не подмажет как следует. Знаешь, им просто безумно повезло, что вся эта катавасия с Жемчужниковой произошла именно в Центральном районе! Конечно, и в других районных судах у прокуроров «схвачены» судьи, но такого экземпляра, как Колчин, еще поискать.

– Погоди, погоди! У меня голова кругом... Я не могу понять, почему вообще этот Кривицкий, или как его там, дал команду меня затравить?! Кто был он и кто я? Простая студентка! И преступление не какое-нибудь там – обычная бытовуха...

Саша вчиталась в светящуюся строчку на экране: две фамилии, дата, время разговора.

– А кто такой этот Соколов, которому он звонил? О чем они говорили?

– Соколов – тогдашний прокурор города. Сейчас посмотрим, о чем они говорили? А мы сейчас посмотрим. Если только...

Детектив щелкнул «мышью», и на погасшем экране появился светлый квадратик с надписью: «ФАЙЛ НЕ ПОДЛЕЖИТ ВОССТАНОВЛЕНИЮ».

– Увы! Этого я и боялся. – Вано вернул компьютер к исходной строке «Кривицкий – Соколов». – Пару лет назад была тут у меня одна заварушка... Ну, ты помнишь, Данька. В общем, с моей стороны больше всех пострадал компьютер. Что-то с памятью его стало...

– Но тогда как ты узнал, что тот разговор имел какое-то отношение ко мне?

– А вот эта память на что, детка? – Сыщик с довольной ухмылкой постучал себя по лбу. – Она у меня будет покрепче компьютерной, да и сама «коробочка» тоже. На твое счастье, я сам прослушивал тот разговор, и сейчас могу воспроизвести почти что слово в слово.

Александра не подала виду, что столь феноменальные способности произвели на нее впечатление.

– Ну, раз можешь – воспроизведи!

– Нет нужды. В нем не было ничего интересного. Ни фактов, ни фамилий – кроме фамилии пострадавшей, Жемчужниковой. Разумеется, Кривицкий не давал указаний строго осудить задержанную по этому делу студентку Александрову, – Вано усмехнулся. – Он был не такой дурак. Да он вообще вряд ли поинтересовался твоей фамилией. У меня создалось впечатление, что Герман действительно хотел только, чтобы прокуратура разобралась и нашла виновных.

– Ах, вот как?

– Именно так. Разговор был совсем недолгий – видишь? Четыре минуты с копейками. Кривицкий сказал примерно так: «Там у тебя, Михаил Петрович, есть одно дельце... Умышленное убийство в Центральном районе, пострадавшая – Жемчужникова. Так вот, у меня в этом деле свой интерес. Прошу тебя, разберись как следует. Кажется, менты подозревают девчонку, подружку пасынка убитой. Может, она виновата, а может, еще кто. Словом, разберитесь и накажите, чтоб по заслугам». Вот и все, пожалуй. Соколов отвечал, что с делом пока не знаком, но сегодня же познакомится и возьмет под личный контроль. Мол, пусть руководство не беспокоится, он все усек. Прокуратура разберется, суд накажет, а он, Соколов, доложит – все будет тип-топ. После этого они немного поболтали о погоде и о природе и распрощались. Я тогда, признаться, не обратил внимания на этот разговор, мы-то ждали совсем другого... Да в нем и не было ничего криминального, если разобраться. Попытка давления на прокуратуру? Нет, маленькая просьбишка, и только... Словом, об этом разговоре все забыли, как только его прослушали.

Вано щелкнул «мышкой», экран погас. Некоторое время Саша не могла выговорить ни слова, потрясенная относительностью всего происходящего на этом свете.

– Значит, этот тип, Герман Кривицкий, сказал, что у него «свой интерес»? Но почему?! Какое отношение он имел к Ольге Жемчужниковой?

Детектив приподнял пшеничные брови.

– А вот на эти «почему» ответа у меня пока нет, детка. В том телефонном разговоре на это не было ни намека. Но ответ, безусловно, есть!

– А что если дело не в самом Германе, а в ком-то из его родичей или друзей-приятелей? – выдвинул версию Кулик. – Если кто-то из них был знаком с Жемчужниковой, и довольно близко знаком?.. Кажется, я припоминаю: Борька как-то проболтался в сердцах о каком-то «служебном романе» своей мачехи...

– Служебный роман, говоришь? Постой-ка...

Стас вскочил из-за стола и опять заметался по комнате со своей трубкой в зубах.

– Вы сказали, эта баба, Жемчужникова, работала на заводе? На каком?

Александра в замешательстве пожала плечами, переглянувшись с Данькой. Внезапно редактора осенило:

– На электромеханическом она работала, как же это я сразу не «въехал»! Там она и познакомилась с Борькиным отцом, он был главным инженером.

– Так что второй служебный роман тоже имел место на электромеханическом заводе, верно?

Вано удовлетворенно хлопнул себя по ляжке.

– Ну что ж, детки, похоже, картинка складывается. Конечно, это только версия, она нуждается в проверке...

– Что, что?! – наперебой загалдели журналисты.

– Без паники. Я же сказал: только версия. Дело в том, что у Германа был здесь двоюродный брат – между прочим, с той же фамилией. Вот только имя, имя?.. В конце восьмидесятых Кривицкий-старший перетащил его с семьей с Западной Украины. И пристроил именно на электромеханический завод.

Саша снова переглянулась с приятелем, у которого за стеклами очков горел победный огонек. Да и сама она чувствовала – становится «теплее».

– Кажется, Кривицкому-младшему доверили конструкторское бюро, дали квартиру. Но вскоре в семье этого самого примерного братца-инженера произошел какой-то разлад. Из-за бабы, как это обычно и бывает. У нас были записи нескольких телефонных разговоров Германа, в которых он увещевал брата, упрашивал одуматься и так далее. Чем все закончилось, я не знаю, но было это примерно на рубеже девяностого-девяносто первого. Вот я и подумал, чем черт не шутит – может быть, эта самая ваша убиенная Ольга и была пассией Вадима Кривицкого? Вадимом звали братца, я вспомнил.

Они потратили еще с полчаса на обсуждение персоналий по разделу «благодарственные письма без подписи». Некоторые сомнения у Вано вызвала лишь кандидатура адвоката Елены Гольдштейн. По имеющимся у детектива сведениям, она пользовалась безупречной репутацией. Стасу пришлось даже включить свой компьютер еще разок, но он лишь подтвердил блестящую профессиональную память хозяина.

– Ладно, займусь ею вплотную. Может, что и выплывет. Но вот чего я не исключаю: Соколов мог повернуть дело так, что ей ничего другого не оставалось, кроме как стать пешкой в его игре. Уверяю тебя, детка, этот старый хитрый лис облезлый только с виду, а зубы у него очень даже острые!

– А где он сейчас? Неужто до сих пор не вышел на покой и не осел где-нибудь на приватизированной дачке?

– Куда там! – ответил вместо сыщика редактор. – Такие, как Старик, покой находят только на кладбище. Да и то вряд ли – учитывая, что нам тут Вано говорил о чертях и сковородках... Помнишь, я тебе вчера сказал, что наш Филя теперь обретается в пресс-службе «Омега-банка»? Если ты меня спросишь, что это такое, я скажу: своего рода прииск для отмывания грязных денег, «крыша» для крупных финансовых афер. Все об этом знают, но это вроде как само собой разумеется. Так вот, Михаил Петрович Соколов – председатель совета директоров этой самой «Омеги»!

Александра даже присвистнула.

– Думаешь – простое совпадение?

– Думаю, да. Славик – слишком мелкая сошка, чтобы быть замешанным в это широкомасштабное дерьмо. А впрочем... Принимая во внимание, что пристроил его в «Омегу», по моим сведениям, наш общий друг Борька Жемчужников, – все может быть!

– А что, есть данные, что Жемчужников как-то связан с делишками «Омега-банка»?

– Хороший вопрос! Если мы найдем на него ответ, то второй параграф договора, считай, будет выполнен наполовину... Борька связан со своим шефом, господином Кондрашовым. Настолько тесно, что даже в столице тот не рискнул обойтись без его услуг. А Кондрашов – не кто иной, как один из учредителей «Омега-банка». Разумеется, через подставных лиц и подставные фирмы...

И тут интересную новость выдал Даня Кулик:

– Я не говорил тебе, Вано... Чип – ну, Толька Чипков – звонил мне перед тем, как уехать в ту, последнюю командировку.

– Он сказал, что должен рассказать мне что-то, когда вернется. Что-то важное. По-моему, это было связано с Жемчужниковым и Филимоновым.

– С чего ты взял?

– Я понял, что он встречался с ними. Борька как раз в это время приехал в Воронск. Чип был в стельку пьян, и толком я ничего не разобрал. Это было странно само по себе, до того Толик не пил года два – завязал. Но еще более странным было то, что он назвал их обоих «погаными козлами». Такого в адрес этой парочки я от него никогда не слышал! И вообще, он говорил со мной как будто с того света...

20

Судья Эдуард Михайлович Колчин вел прием в предурном расположении духа. Все эти истцы и ответчики с их идиотскими тяжбами вконец измотали ему нервы. У судьи Колчина был безошибочный нюх на тех, кто способен должным образом оценить будущие справедливые решения суда. За всю его долгую судейскую практику этот нюх дал осечку всего несколько раз, но эти прискорбные случаи можно было пересчитать по пальцам одной руки.

До конца приема оставалось чуть больше часа, а его «сети» до сих пор еще не притащили «золотую рыбку». Что-то сегодня судье Колчину чертовски не везло с уловом! А Эдуарду Михайловичу нужны были деньжата, и именно сегодня. Ну, можно не сегодня – завтра, послезавтра... Но – много! И желательно в твердой валюте.

В минувшую субботу, в сауне, которую они именовали «мужским клубом», высокий покровитель районного судьи недвусмысленно намекнул, что очень скоро последнему может понадобиться «отмазка».

И вот теперь Эдуард Михайлович ерзал в кресле за своим рабочим столом, и ждал свою «золотую рыбку». Уж он бы не стал заказывать ей разные чудеса, а просто выпотрошил бы ее и пустил золотишко в оборот. С деньгами тебе любое чудо по карману.

В этот миг на столе перед ним затрезвонил телефон. Судья схватил трубку.

– Эдуард Михайлович, если не ошибаюсь? Здравствуйте.

Приятный мужской голос, скорее молодой, чем старый. И он ему не знаком, это точно.

– Не ошибаетесь. Кто говорит?

– О, боюсь, мое скромное имя вам ничего не скажет. А впрочем... Моя фамилия Панин, Николай Панин. Я внук Ивана Порфирьевича Панина, известного филателиста из Нижнего Новгорода. Вы его знали, не так ли?

– А-а... Да-да-да...

Меньше всего Эдуард Михайлович ожидал сейчас разговоров о своем хобби, поэтому не сразу настроился на нужную волну.

– К сожалению, лично я его не знал, но много о нем слышал. Мы даже переписывались одно время, но потом, знаете, как-то... Очень уважаемый коллекционер. Так вы его внук?

– Единственный. И его наследник. Возможно, вы не знаете, что дедушка три месяца назад скончался?

– Что вы говорите! Нет, я не знал... Мне очень жаль. Пожалуйста, примите мои соболезнования, молодой человек!

– Благодарю вас. Но, разумеется, Эдуард Михайлович, я решился побеспокоить вас не только затем, чтобы разделить с вами скорбь своей утраты.

– Да-да?.. Я вас внимательно слушаю, молодой человек... Николай, кажется?

– Совершенно верно. Видите ли, после смерти дедушки кое-что осталось... Как вы знаете, у него была одна из лучших частных коллекций в России. Согласно воле деда, большую часть его сокровищ унаследовал областной краеведческий музей, но наиболее ценные экземпляры... Словом, я думаю, никто не осудит покойного за то, что он решил оставить их в распоряжении своей семьи.

– Да-да, я понимаю.

Сердце Эдуарда Михайловича забилось чуть чаще.

– К сожалению, – голос молодого человека зазвучал слегка смущенно, как бы извиняясь, – я не разделяю дедушкину страсть к маркам. Вот почему...

– Что вы говорите?! В самом деле?

Судья Колчин совершенно искренне не понимал, как можно быть равнодушным к филателии, тем более – будучи внуком знаменитого коллекционера. Из многих страстей, раздиравших его порочную натуру, страсть к маркам была наиболее неуемной, всепоглощающей. Можно было бы добавить – и самой невинной, если б не одно «но». Ради обладания крохотным клочком бумаги с зубчиками судья был готов запродать душу самому дьяволу.

– Увы, это так. К тому же я сейчас очень нуждаюсь в деньгах, и поэтому...

«Какое совпадение!» – подумал судья.

– Словом, я хочу кое-что вам предложить, Эдуард Михайлович, – решился наконец Николай. – Думаю, у меня есть нечто, что вас заинтересует.

Разумеется, Эдуард Михайлович знал, что все закончится именно этим! Сейчас этот профан предложит ему какую-нибудь дешевку, которую можно купить за полтинник на любом углу, где обычно собираются задрыги от филателии. Можно себе представить, что есть «ценный экземпляр» в понимании такого сопляка!

– Вот как? И что же вы продаете? – В вопросе судьи слышалась плохо скрываемая ирония.

– «Королеву Викторию» тысяча восемьсот пятьдесят второго года выпуска.

Колчину показалось, что он ослышался. Да нет, точно ослышался, такого просто не может быть!

– Что-что? Боюсь, я не расслышал. Пожалуйста, повторите!

Николай повторил громко и четко, почти по слогам. Ошибки не было никакой.

– Молодой человек, вы ничего не путаете? Возможно, вы имеете в виду «Королеву Викторию» пятьдесят восьмого года? Это тоже весьма ценный экземпляр, но у меня он уже имеется. Однако я могу...

– Эдуард Михайлович, поверьте, я в состоянии отличить пятьдесят второй год от пятьдесят восьмого! Я сказал вам, что не разделяю вашу общую с моим дедом страсть к филателии, но не сказал, что я в ней не разбираюсь.

Теперь ирония звучала в голосе колчинского собеседника.

– О да, конечно, прошу прощения! Я просто не могу поверить... Значит, у вас и в самом деле «Королева Виктория» пятьдесят второго года? Но я не знал, что она была в коллекции Панина!

– Что же тут удивительного? У каждого из нас имеется свое тайное, которое нам хочется как можно дольше сохранить в тайне, не так ли?

– Да-да, разумеется...

«Ты даже не подозреваешь, насколько ты прав, сопляк!»

– Так вас интересует эта марка, Эдуард Михайлович?

– О да, непременно! Обязательно! Знаете что, Николай? Давайте встретимся где-нибудь завтра и все не спеша обсудим.

– Боюсь, я не могу ждать так долго. Мои личные обстоятельства как раз-таки побуждают меня поспешить с этой сделкой.

– Ах, вот как? Хорошо, сегодня! Сегодня, после восьми. Вас устраивает?

– Сожалею, но и это невозможно. Я должен получить от вас ответ до семи вечера.

– Господи! Почему же непременно до семи?!

У судьи Колчина был уже самый настоящий приступ тахикардии.

– Хорошо, Эдуард Михайлович, я буду с вами откровенен. Дело в том, что в вашем городе я проездом. Прилетел час назад и сегодня же вечером улетаю. Моя цель – продать эту марку. По некоторым причинам я не могу это сделать ни в Москве, ни у себя в Нижнем. – Николай замялся. – Вы меня понимаете?

– Конечно.

– Вот я и подумал, что Воронск – самый подходящий город для такой сделки. Меня здесь не знают, и в то же время тут есть знакомые, надежные люди. А главное – покупатели есть! Если с одним не получится – авось с другим повезет больше...

Сердце Эдуарда Михайловича упало в пятки.

– Кого вы имеете в виду? Вы что – предложили «Королеву Викторию» еще кому-то?!

– Пока еще нет, вы первый. Я помню, что дед всегда отзывался о вас с большим уважением, Эдуард Михайлович... Но если вы откажетесь, я намерен позвонить Крейдину. Мне сказали, что он будет дома в семь. А мой самолет...

– Нет! – От одной мысли, что королева достанется Крейдину, судье стало дурно. Он не может, не должен этого допустить! – Я... я согласен! С-сколько?

– Эдуард Михайлович! – укоризненно пропела трубка. – Вы не боитесь обсуждать цифры по телефону?

– Вы правы, вы правы, – поспешно перебил судья, чувствуя, как у него похолодели ноги. – Но как же тогда?..

– Давайте поступим так. Вы, должно быть, хотите взглянуть на марку, прежде чем... говорить о деталях?

– Разумеется!

– Отлично. Вам сейчас ее принесут прямо в кабинет. Минут через тридцать-сорок. Это будет удобно?

– Да, вполне. В шесть у меня как раз заканчивается прием, я и буду ждать. Вы придете сами?

– Нет, к сожалению, я сейчас занят. Марку принесет женщина, мое доверенное лицо. Она же назовет вам и сумму. А потом я вам перезвоню, и вы мне скажете, устраивает ли вас цена. Таким образом, мы как раз управимся до семи. Мой самолет в девять вечера. До связи, Эдуард Михайлович!

Николай повесил трубку.

«Я возьму ее! Я ее куплю, даже если этот тип заломит за нее пятьдесят тысяч баксов. Она должна быть моей!»

«Ты совсем рехнулся, Эдик! – сурово одернул судью внутренний голос. – Какие еще пятьдесят тысяч баксов?! Тебе сейчас надо думать о своей заднице, а не о какой-то там марке!»

«Нет, нет! Я не могу ее упустить. В провинциальном Воронске появится вторая „Королева Виктория“ восемьсот пятьдесят второго года: с ума сойти! Да Крузерман просто выдерет себе пейсы, когда узнает... Он так кичился этой маркой, а теперь больше не сможет тыкать мне в глаза „драгоценной жемчужиной“ своей коллекции. Разве я могу отказаться от удачи, которая сама плывет в руки? Да я потом сам себя прокляну!»

Эдуард Михайлович ровно в шесть велел секретарю объявить, что прием окончен, тут же отпустил и секретаря тоже. Он не хотел, чтобы кто-нибудь или что-нибудь отвлекало его от предстоящего свидания с королевой Викторией.

В двадцать минут седьмого – судья уже начал тревожиться – в дверь кабинета тихо постучали, и вошла женщина, одетая во все черное и неимоверно элегантное. Единственным пятном цвета в ее костюме был изумрудно-зеленый шарф, выбивавшийся из-под распахнутого пальто. На ней была шляпа с широкими полями, бросавшими на лицо густую тень.

– Прошу, прошу! Вы от Николая?

Гостья вежливо поздоровалась, но это были единственные слова, которые она произнесла. Она с достоинством опустилась в кресло для особых посетителей и вместо ответа протянула судье длинный белый конверт.

В яркий кружок света от настольной лампы из конверта выпали небольшой листок бумаги, сложенный вдвое, и... крошечный портрет знаменитой английской королевы в розовых тонах. Тот самый, за который наш филателист – вопреки своему внутреннему голосу! – был готов заплатить любые деньги. Судья Колчин даже застонал от восторга...

Он спустил очки на самый кончик носа, потом вздернул их на лоб. Выхватил из ящика стола лупу и с вожделением впился в марку – глазами и всеми своими линзами. Минут десять судья осторожно крутил ее пинцетом и так и этак, придирчиво изучал каждый зубчик, переворачивал...

Это была она, «Королева Виктория» тысяча восемьсот пятьдесят второго года! Без всяких сомнений. Колчин видел ее однажды у своего соперника Семена Крузермана и узнал бы, даже будучи в тяжелом бреду.

Наконец он с сожалением положил марку обратно в конверт и поднял вопросительный взгляд на женщину. Но она лишь кивнула на сложенный листок, о котором судья совсем позабыл. Он развернул бумажку – и схватился за сердце. Однако прежде чем Колчин смог вымолвить хоть слово, женщина уже растаяла будто видение. А с нею исчез и конверт с вожделенной маркой. На столе осталась лишь бесполезная записка с пятью нулями. Колчин был готов вывернуться наизнанку – если б только это помогло...

Ему казалось, прошла целая вечность, прежде чем зазвонил телефон.

– Что скажете, Эдуард Михайлович? Вы ее видели?

– Видеть-то видел...

Колчин не узнал собственного голоса. Он хотел уже продолжить: «Звоните Крейдину», – но тут неожиданная мысль пришла ему в голову, и он ухватился за нее как за спасительную соломинку.

– Николай, вы имели в виду... доллары?

– Доллары?.. Ну что вы, конечно, наши, «деревянные». Я же не изверг какой-нибудь! Впрочем, не имею ничего против твердой валюты по действующему курсу.

«Боже мой, Боже... Да он сведет меня с ума, этот Панин! А я уж совсем было поверил, что имею дело с серьезным человеком... Или ему и в самом деле очень срочно нужны бабки, или... Или тут какой-нибудь подвох!»

Будто в ответ на его сомнения невидимый собеседник усмехнулся в трубку:

– Эдуард Михайлович, мне прекрасно известно, что эту марку можно продать значительно дороже. Поэтому, я думаю, названную сумму можно считать окончательной, торговаться мы не будем. Так вы ее берете?

– Конечно, конечно!

– Тогда последний вопрос, Эдуард Михайлович: когда вы сможете обменять ваши деньги на мою марку?

Это и был самый сложный вопрос. Колчин замялся.

– Понимаете, это не такая сумма, которая лежит у бедного судьи дома в чулке. Мне нужны хотя бы сутки...

– Разумеется, – легко согласился Николай. – Я и не требую, чтобы вы мне отдали деньги сейчас же. Они мне нужны, но до завтра потерплю. Марка останется здесь, в Воронске, и вы сможете получить ее сразу же, как будете готовы. Завтра между двенадцатью и четвертью первого позвоните по телефону, который я вам оставлю, спросите Сюзанну и скажите... Ну, к примеру: «Я жду обещанного». И назовите время и место встречи. Только одна просьба: ничего не говорите о марке, хорошо? Не исключено, что трубку возьмут люди, которые ничего не знают о «Королеве Виктории», а это мои родственники... Словом, у меня могут быть неприятности, понимаете?

– Что ж тут непонятного? Притязания на наследство... Я все понял – позвонить, спросить Сюзанну... Это та девушка, которая приходила сегодня? Говорите номер телефона.

Николай продиктовал.

– Ты был просто великолепен! – сказала Саша, когда Даня Кулик положил трубку.

– Да, кажется, наш старикашка клюнул!

– Еще бы он не клюнул! Он же просто помешан на марках, видел бы ты, как он трясся над этой самой королевой... Мне даже жалко его стало на какой-то миг. Ты разыграл его как по нотам! В тебе погиб великий артист, Данька.

– Ну, значит, еще не совсем погиб, раз я все-таки имею успех! По правде говоря, с таким режиссером, как ты, это не мудрено.

Александра взглянула на часы.

– Теперь очередь Мелешкиной. Ну, в талантах этой звезды я нисколько не сомневаюсь! Должно быть, она уже на сцене.

– Ладно, а я побежал к Крузерману. Боюсь, он с минуты на минуту пришлет ко мне на квартиру наряд милиции. Я обещал вернуть эту чертову марку к половине восьмого, а сейчас уже семь пятнадцать! Гони королеву.

Саша надела перчатки и осторожно, пинцетом, вытащила из целлофанового пакетика длинный белый конверт, который недавно побывал в руках судьи Колчина. Из этого конверта она все тем же пинцетом извлекла драгоценный почтовый знак и переложила в другой конверт, лежавший здесь же, на столе. Дейл спрятал его за пазуху и застегнул «молнию» на куртке.

– Смотри не потеряй, а то нам с тобой придется похуже, чем Колчину! Слушай, Данька, а почему все-таки Крузерман дал ее тебе?

– Черт возьми, ты думаешь, было легко его уломать?! Но он мне кое-чем обязан, вернее, газете... Ну, словом, это был решающий аргумент. К тому же, он, очевидно, думает, что я тоже еврей.

Слушая, как его шаги гулко отдаются на лестнице, Саша думала о том, что хоть ей и не повезло в любви – зато здорово повезло с друзьями.

А в это время в рабочем кабинете юриста Колчина все еще горела настольная лампа. Вахтер на входе в Центральный райсуд не переставал дивиться, что это Эдуард Михайлович так задержался на службе? Приемные часы уж когда кончились, а к нему все еще народ валом валит...

В кресле для особых посетителей сбоку от судейского стола снова сидела женщина. Она поднесла к своим пухлым вишневым губам стакан воды, предложенный хозяином кабинета, и опустила дрожащие пушистые ресницы. В ресницах сверкали слезинки, и рука ее с длинными пальцами и блестящими темно-вишневыми ноготками тоже дрожала вместе со стаканом.

Эта женщина была так же молода, как и та, первая. Но она не была так загадочна. На ней не было шляпы с широкими полями, и кожаное пальто она тоже сняла – оно висело на спинке стула. Так что Эдуард Михайлович мог видеть товар лицом, а тут было на что посмотреть!

Кроме того, он прекрасно понимал, что этой женщине нужно. Он уже знал, чувствовал, какую роль ей предстоит сыграть в одном из эпизодов его жизни. Это была та самая золотая рыбка, которую Колчин напрасно ждал в часы приема. Однако судьбе было угодно, чтобы она приплыла с опозданием, когда ее уже не ждали! Ведь он лишь случайно задержался вечером у себя в кабинете – из-за этой марки... Ну ничего, хорошо то, что хорошо кончается!

– Ну, успокойтесь же, успокойтесь, голубушка! Все будет хорошо. Я уверен, что мы с вами найдем способ... м-м... помочь вашему делу.

– Ах, Эдуард Михайлович! Вы возвращаете меня к жизни. Святой человек... Сердце мне подсказывало, что только у вас я найду понимание и поддержку.

Ручка с вишневыми ногтями благодарно легла на высохшую птичью лапу престарелого судьи.

– Значит, вы ведете дела с Рафиком Мамедовым?

– Ах, сказать, что я с ним «веду дела» – значит не сказать ничего! Все мои средства вложены в бизнес Мамедова. У меня своя маленькая фирма, Эдуард Михайлович. ИЧП «Сударушка» – может быть, вы слышали?

– М-м...

– Это сеть небольших кафе и магазинчиков. Рафик Мамедович обещал, что на участке, который примыкает к восточной трибуне стадиона «Авангард», я смогу открыть еще одну точку. Кафе, но не совсем обычное. Что-то вроде ночного клуба для элиты. Вы не подумайте, все будет законно, лицензия и все такое. Мы задумали грандиозный проект, и главное – доходный. Я вбухала в него все свои деньги, Эдуард Михайлович! Ну, почти все... Все поставила на мамедовскую карту! И вот теперь из-за этого ужасного Карапетяна все может сорваться. Из-за этого гоблина без извилин, но с большими кулаками и большим карманом, который неизвестно откуда взялся... Нет, я этого не выдержу!

Она горько затрясла красиво причесанной головкой и прижала платочек к тройному объему своих ресниц. Колчин заерзал на месте. Он чувствовал, что пора тащить невод.

– Ну-ну, успокойтесь. Слезами тут не поможешь. Поверьте, я очень хорошо вас понимаю, Мариночка. И по-человечески очень вам сочувствую, но... Боюсь, позиции Карапетяна, подавшего иск против вашего партнера Мамедова, довольно прочны. У него хорошие адвокаты, и послезавтра в зале суда они постараются доказать, что эта спорная территория за восточной трибуной принадлежит вовсе не городскому парку, а стадиону. Вы же понимаете, что решение суда будет зависеть от убедительности доказательств, предоставленных обеими сторонами...

Ясный взор посетительницы продемонстрировал полное понимание.

– О, конечно, конечно! Мы готовы предоставить вам доказательства. Надеюсь, они будут достаточно убедительны.

«Если она сейчас спросит: „Сколько?“ – ничего не поделаешь, придется прекратить столь приятное знакомство. Это будет уж слишком отдавать провокацией. Хотя эта малютка не похожа на сексота, но осторожность – превыше всего! Тем более что адвокат Карапетяна очень недвусмысленно намекнул, что его клиент тоже не прочь предоставить убедительные доказательства...»

– Я, конечно, не адвокат, Эдуард Михайлович. И вообще, я не представляю интересы Мамедова, а только свои собственные... – Женщина выдержала многозначительную паузу. – Но я тоже заинтересованная сторона, и хотела бы участвовать в диалоге, который поможет суду найти истину. Если бы вы только подсказали – как...

«Приятно иметь дело с умным человеком,» – подумал судья.

Тут на глаза ему попалась маленькая бумажка из конверта, принесенного той, первой женщиной, она все еще лежала на его рабочем столе поверх прочих бумаг. Колчин почувствовал тягу к экспромту. В самом деле, почему бы нет? По сравнению с ожидаемыми доходами от ночного клуба «для элиты» – это сущая безделица... Эдуард Михайлович как бы невзначай взял записку в руки и словно невзначай, играючи, развернул так, чтобы посетительница могла видеть нарисованную на ней внушительную цифру.

Заметив, как расширяются и без того огромные прекрасные глаза Мариночки, Колчин вспомнил собственное недавнее смятение и усмехнулся в душе. Ну конечно, она тоже подумала про доллары! Кому нынче придет в голову мыслить в рублях?

Судья не спеша положил бумажку перед собою, подрисовал рядом с последним нулем маленькую буквочку «р» и опять, как бы между прочим, продемонстрировал женщине.

«Сударушка» сразу повеселела. Она смущенно припудрила носик и даже улыбнулась.

– Вы очень славный, Эдуард Михайлович. Надеюсь, мы с вами подружимся... Я позвоню завтра утром.

– Лучше до девяти – вот по этому телефону, – судья протянул ей свою визитку.

Карточка исчезла в сумочке из крокодиловой кожи. Женщина поднялась, собираясь уходить. Внезапно она покачнулась и схватилась за сердце. Сумка шлепнулась на пол, а посетительница, в один миг побледневшая, – обратно в кресло.

– Ради Бога, что с вами, Мариночка?!

– О-о... Что-то в сердце кольнуло. Все эти переживания... Пожалуйста... Не найдется ли у вас какой-нибудь таблетки?

– Разумеется, разумеется! Не волнуйтесь, выпейте водички, вот... Сейчас мы что-нибудь отыщем.

В приемной, в аптечке, кажется, имелся валидол. Извинившись, Колчин выскочил за дверь.

Когда через две или три минуты судья с пригоршней таблеток в руке стремился обратно в кабинет, он услышал, как порывом ветра распахнуло плохо прикрытую форточку, и посетительница вскрикнула от неожиданности. Оказавшись на пороге, Эдуард Михайлович увидел, что ветер наделал у него на столе беспорядок. Несколько деловых бумаг даже рассыпались по полу. «Золотая рыбка» все так же сидела в кресле, прижав руки к груди.

– Ах, как я испугалась! Такой сильный порыв... Я помогу вам все это собрать.

– Что вы, что вы! Я сам все подберу, – судья замахал руками. – Вот таблетка. Вам надо посидеть, а еще лучше прилечь. В приемной есть диванчик, я провожу...

– Нет-нет, спасибо! – Мариночка положила валидол под язык и слабо улыбнулась. – Мне уже лучше. Благодарю вас, Эдуард Михайлович, вы были очень добры. Мне пора.

– Могу вас подвезти, я на машине!

– Спасибо, я тоже на машине. Меня ждут. До завтра, Эдуард Михайлович.

В самом радужном настроении судья подбирал с пола разлетевшиеся бумажки. И не обратил внимания, что одной не хватает. Той самой, с пятью нулями, которую он украдкой показывал просительнице. Признаться, это был гениальный экспромт Мелешкиной-Ребрицкой.

Зато в судейском кабинете появилось нечто новое, чего не было до прихода посетительницы. Оно было такое маленькое, что легко уместилось в щели массивной дубовой тумбы стола, под крышкой...

Но об этом бедный Эдуард Михайлович и подавно не догадывался.

21

Писк сотового телефона застал Ашота Карапетяна в машине. Он скривился, будто от зубной боли, и взглянул на часы: кто-то уже соскучился по Ашоту! Часы показывали десять тридцать пять – естественно, утра. Сегодня ночью Ашот крепко перебрал в клубе, по причине чего ехал к себе в офис позже, чем обычно.

– А-а?.. – Это, вероятно, означало «алло».

– Привет, Ашот. Не бросай трубку, для тебя есть интересная информация.

– Это кто-о?

– Неважно. Твой доброжелатель. Слушай внимательно, речь идет о твоем иске против Рафика Мамедова.

Карапетян засопел в трубку.

– Ну-у?!

– Так вот, дело твое труба, Ашот! Твоим адвокатам не оттяпать тот клочок земли за стадионом «Авангард». Мамедов доказал, что он будет покруче тебя. Он купил судью Колчина. Считай, решение суда уже готово, и оно – не в твою пользу!

– Шутишь, да-а? Это я купил судью. Я, а не Мамед, ты, козел! Да пошел ты...

Однако какое-то седьмое чувство заставило Карапетяна остаться на связи.

– Ты-то купил, да азер больше дал! – заторопилась трубка. – Я хотел тебе помочь, но если тебе приятно оставаться в дураках – пожалуйста! Это твое дело. Но если хочешь убедиться, что я не шучу, – такая возможность есть. Подъезжай к двенадцати часам к телефонной будке, что напротив Центрального суда, около входа в парк. Представляешь себе это местечко?

– Ну-у?

– Телефон там давно не работает, но если ты снимешь трубку и подождешь маленько, то услышишь, как судья Колчин договаривается с людьми Мамедова о передаче взятки. Я устроил это специально для тебя. Алло!.. Ты слушаешь?

– Ах, козел! Собака бешеный, шакал! Он у меня землю жрать будет... Слушай, ты кто, а? Почему позвонил, а? Деньги хочешь, да? Откуда про судью знаешь?

– Слишком много вопросов, Ашот. Придет время – все узнаешь. Денег мне твоих не надо. Считай, что у меня на судью свой зуб. Так что теперь, получается, у нас с тобой общий интерес! Я помогу тебе, а ты – мне.

– Ну-у? – насторожился Карапетян.

– Можешь до двенадцати дня собрать полмиллиона рублей?

– Сколько будет в баксах?

– Сорок тысяч.

– Это не вопрос. А зачем? Ты же сказал, деньги не хочешь.

– Да это не мне! И не насовсем – на время. Деньги нужны как наживка для судьи, понимаешь? У меня есть один план, он должен сработать. Сорок тысяч долларов привезешь с собой и оставишь в этой самой телефонной будке, я их заберу. А вечером получишь обратно все до цента, можешь не сомневаться!

Армянин захихикал.

– Вай-вай-вай, что так мало просишь? «Не сомневайся», значит, да?!! Да я тебе за такие шутки...

– Ашот! Напряги свои мозги и подумай – ну куда я могу от тебя убежать? От тебя, Ашота Карапетяна?! Неужели ты думаешь, что мне надоело жить? Кто мешает тебе дать команду своим ребятам проследить за мной, узнать, куда я поеду, и «пасти» меня до тех пор, пока я не верну тебе эти чертовы деньги? И если только я попытаюсь тебя надуть... Ты же лучше меня знаешь, что ты со мной тогда сделаешь, правда?

Последовала короткая пауза.

– Пока еще не знаю, но я об этом подумаю. И не дай Бог тебе узнать, что я придумаю, понял?

– Звучит убедительно. Значит, ты принесешь деньги?

– Я сказал!

– Не забудь, напротив здания суда, у входа в парк. В двенадцать часов. Смотри не опоздай! Да, еще... Предупреди своих ребятишек, Ашот, чтоб следили тихо, без шума и пыли. А то сорвут мне всю операцию. Там же наверняка будут люди Мамедова, еще не хватало твоим с ними сцепиться. Ну все, пока.

– А что потом?

– Как только получу баксы – я с тобой свяжусь и скажу, что делать дальше.

Через некоторое время, когда до полудня оставалось не больше получаса, зазвонил телефон в офисе Рафика Мамедова Помощник – узкий во лбу, зато широкий в плечах – нажал кнопку селектора.

– Босс, это вас – какой-то лох. Говорит, важно и срочно. Послать?

– Обожди, послать всегда успеем. Переведи на мобильник, я отвечу... Это Мамедов! Кто говорит?

– Твой друг, Рафик. Для тебя есть важная информация.

– Говори!

– Речь идет о том клочке парковой землицы, который Карапетян хочет у тебя оттяпать. Завтра суд...

– Пока ты не сказал ничего нового, парень.

– Сейчас скажу. Можешь попрощаться с этой территорией, Мамедов! Суд примет решение в пользу Карапетяна.

– Врешь, шакал! – взвизгнул Рафик. – Не знаю, кто ты и чьим голосом поешь, но эта земля моя! По закону!

– А вот судья Колчин думает иначе, – спокойно возразила трубка. – Что бы ты сказал, если б узнал, что судья фактически уже продал твою землю Карапетяну за полмиллиона рублей?

На несколько секунд в трубке воцарилось гробовое молчание.

– Я сказал бы, что мне нужны доказательства, парень.

– Они у тебя будут. Если ты сейчас же пошлешь своих людей понаблюдать за телефонной будкой, что напротив Центрального суда, у входа в парк, то они увидят кое-что интересное. Ровно в двенадцать часов туда пожалует сам Ашот Карапетян собственной персоной. Он позвонит по телефону, а потом оставит чемодан с деньгами для судьи Колчина.

– Я тебе не верю! Этот Колчин известный сукин сын, но не дурак. Он не станет брать деньги прямо у входа в суд, среди бела дня! И Карапет тоже... Зачем им обоим так рисковать? Их же заметут в два счета!

– А с чего ты взял, что они рискуют? Судья все продумал. Никакого риска – по крайней мере, для него. Разумеется, Ашот позвонит не Колчину, а одному из его людей. И за чемоданом придет тоже не сам судья. Если этого типа и заметут с деньгами, он никогда не признается, для кого они предназначались. А Карапетян скажет, что он просто забыл свой «дипломат» с денежками в этой чертовой телефонной будке... Нет, Рафик, взять их с поличным не так просто! Если бы это было просто, я бы не обращался к тебе, а позвонил бы рубоповцам.

– Ты сказал – в двенадцать?

– Да! Только предупреди своих ребят, чтоб вели себя тихо. Там наверняка будут люди Карапета. Ты не должен его спугнуть.

– Ты прав, парень. Я пошлю женщину, ее никто не заподозрит. Обожди, не вешай трубу...

Мамедов прорычал в селектор какие-то отрывистые распоряжения и вернулся к ожидающей его трубке.

– Ты там, парень? Все в порядке, она выехала. Через полчаса я узнаю, соврал ты мне или нет. Молись...

– Тебе не придется беспокоиться. Все, чего я хочу – это отомстить судье Колчину. У меня с ним старые счеты.

– Ну нет, парень, судья теперь мой! Если ты не врешь... Я его разрежу на тысячу кусков и скормлю собакам, не будь я Рафик Мамедов!

– И окажешь ему тем самым большую услугу! Нет, Мамедов, не делай этого. Самое страшное наказание для Колчина – оказаться за решеткой. Будь уверен, те, кого он туда отправил раньше, сделают там с ним такое, что тебе сроду не придумать.

– Хм... Ты прав, парень! Но как мы отправим его туда? Если ты говоришь, что с поличным судью не поймать...

– Этого я не говорил. Я только сказал, что это не так просто. Но у меня есть план. Давай дождемся, когда вернется твой наблюдатель. Потом я тебе перезвоню.

В двенадцать часов с минутами Эдуард Михайлович на всякий случай выслал секретаря в канцелярию за какими-то бумагами и набрал номер, который оставил ему вчера Николай Панин. Мариночка, очаровательная женщина, не подвела! Правда, она заставила судью изрядно переволноваться, когда, позвонив ему на квартиру рано утром, сообщила – разумеется, с помощью особого словесного шифра, – что деньги будут оставлены на железнодорожном вокзале в семь вечера, раньше, мол, никак не получается.

– Нет-нет, это поздно, поезд уже уйдет! – зашипел Эдуард Михайлович, прикрыв трубку рукой, чтоб не услышала жена. – Хотя бы на полчаса раньше!

– Хорошо, на четверть часа, и ни минутой позже, – милостиво согласилась «золотая рыбка». – Вагон 13 и место 13, не забудьте ваш телефон и фамилию...

Это означало, что без пятнадцати семь пятьсот тысяч рублей уже будут лежать в камере хранения номер 1313, а в качестве шифра надо использовать первую букву фамилии судьи и первые три цифры его домашнего телефона.

Итак, в двенадцать часов с минутами Колчин набрал заветный номер.

– Алло! Могу я поговорить с Сюзанной?.. Здравствуйте, это Колчин говорит. Колчин, Эдуард Михайлович! Да, очень плохо слышно... Вы знаете, Сюзанночка, а я ведь жду от вас обещанного!.. Ах, вы поняли, по какому поводу, да? Прекрасно... Надеюсь, наш договор остается в силе? Нет-нет, не сомневался, что вы... Но, знаете, совсем успокоюсь только тогда, когда обещанное будет у меня! Да и вам нужны гарантии как можно скорее, я понимаю... Когда и где? Если вам удобно – давайте в семь на стоянке у вокзала. Да, железнодорожного. Устраивает?.. Ну и отлично! У меня серый «седан», номер – пять-четыре-три-два, очень легко запомнить... До встречи, Сюзанночка!

Судья положил трубку и довольно потер руки.

Ашот Карапетян пулей выскочил из телефонной будки и прыгнул в свой черный «БМВ» с затемненными стеклами. Он был так взбешен, что, пожалуй, отдал бы приказ тут же расстрелять здание суда, но «птурсы» они с собой не захватили.

– В офис! – рявкнул он водителю.

Похоже, неизвестный из телефонной трубки его не обманул. Этот судья совсем оборзел, не боится даже, что его телефон могут прослушивать! В открытую разговаривает про взятку, старый козел... Ведь это и ежу понятно – что такое это самое «обещанное» и каких «гарантий» ждут от Колчина «как можно скорее». Конечно, им надо скорее, завтра суд. Куда уж дальше тянуть!

Голос, который армянин только что слышал, принадлежал именно Колчину – в этом не могло быть никаких сомнений. Еще Ашот знал, что одну из любовниц Мамедова зовут Сюзанна. Чего уж больше? Ясно, что судья решил сыграть с ним плохую шутку. С ним, Ашотом Карапетяном!

Ашот усмехнулся, а в его агатовых глазах вспыхнули какие-то волчьи огоньки. Все это не предвещало Эдуарду Михайловичу Колчину ничего хорошего.

На «дипломат», оставленный в телефонной будке, Карапетян даже не оглянулся.

Мамедов схватил телефон, как только ему доложили, что на линии «друг».

– Что скажешь, Рафик? Я был прав?

– Он был там! – прохрипела трубка. – Я выпущу ему кишки!

– Не спеши, Мамедов! Сперва судья. Мы же договорились... Твоя женщина видела, как Карапет оставил деньги?

– Моя женщина видела все! Он говорил по телефону, потом оставил «дипломат» и уехал, а вторая машина с армяшками осталась. Деньги забрал какой-то здоровый мужик в темных очках с наклеенной бородой, моя женщина его не знает. Он уехал в такси, а армяшки – за ним. Понятно, Карапет хотел проследить, чтобы его денежки дошли до судьи. А судья стоял у окошка в своем кабинете и все видел. Теперь, парень, я понимаю, зачем им нужна была эта чертова будка прямо под окнами суда!

– Теперь слушай меня, Рафик. Ты готов заплатить за то, чтобы закопать в землю судью Колчина вместе с Карапетом?

– Ты еще спрашиваешь! Сколько?

– Ашот дал судье сорок тысяч баксов – это полмиллиона в рублях. У меня есть записка, которую Колчин вчера передал человеку Карапетяна, там названа именно эта сумма. Записка написана рукой судьи, на ней есть его отпечатки. Для ментов это важная улика, Рафик! Но без денег она не стоит ни гроша, а деньги уже у судьи, и он успел замести следы...

– Кажется, я понял, парень. Тебе нужны эти бабки, чтобы разыграть сценку для ментов, да? Как будто Карапет еще не давал судье деньги, а только собирается?

– Точно! У меня есть идея, как это сделать. Должно сработать.

– Если ты это сделаешь, парень, я скажу, что башка у тебя здорово варит! Но как?!

– Это уже моя забота. Есть сведения, что сегодня вечером судья лично встретится с Карапетом. Я даже знаю, где и когда – в семь, у железнодорожного вокзала. Им надо обсудить кое-какие детали, не впутывая в это дело адвокатов. Я собираюсь подбросить им в машину «дипломат» с деньгами, и менты возьмут обоих тепленькими. Все дело за деньгами, Рафик!

– За этим дело не станет. Можешь приезжать за ними хоть сейчас.

– Мамедов, ты же умный человек! – возразила трубка. – Мы с тобой никогда не встречались и даже не разговаривали. Я тебе не звонил! Ты вообще не подозреваешь о моем существовании! Как же я могу приехать к тебе в офис за деньгами?!

– Ты прав! Мне ни к чему светиться в этом деле.

– Мы сделаем так: пусть кто-нибудь оставит пятьсот тысяч в камере хранения на вокзале. А я их заберу, когда мне будет удобно.

«Друг» назвал номер ячейки и шифр.

– Только помни, Рафик, деньги должны быть «чистые»! Если ты мне не веришь, можешь лично позвонить ментам и навести их на судью и Карапета...

– Нет, нет! Звони сам – хоть ментам, хоть самому шайтану, только сделай так, чтобы этих двоих повязали. Тогда Рафик Мамедов твой должник.

«Доброжелатель» позвонил Ашоту Карапетяну, когда тот уже не чаял его услышать. Мальчики на черном «БМВ» вернулись в офис несолоно хлебавши и доложили боссу, что бородатый мужик, забравший «дипломат» из телефонной будки, буквально у них на глазах испарился из такси в одном из проходных дворов в спальном районе. Ашот уже высказал вслух своей «секьюрити» все, что о ней думает, и мысленно воздал себе самому за проницательность, заставившую его вместо настоящих долларов подсунуть аферисту поддельные.

– Ты, козел! – набросился на него Ашот. – Ты где заныкался?! Почему из тачки выскочил, а? Договор был, что мои люди за тобой проследят!

– Тише, Ашот. Я же не виноват, что у твоих ребят вместо голов пустые пивные банки! Может, я им должен был адресок оставить, да заодно и паспорт показать?! Откуда мне было знать, что это твои люди висят у меня на хвосте, а не люди Мамеда? А что до нашего с тобой договора, так договор был, что ты принесешь настоящие баксы, а не фальшивые!

– Ладно, ладно... Ну да, фальшивые! Что с того? Ты же сказал, это только чтобы взять судью на живца. Вот я и подумал: какая разница? Судья на них только посмотрит, правильно? В банк с ними не побежит... А как ты узнал?

– Эх, Ашот, Ашот! Ты сорвал мне хорошо подготовленную операцию, для которой нужны были именно настоящие, а не фальшивые баксы! Судья просил меня снять с его счета крупную сумму и тут же перевести ее в доллары. Я, между прочим, его банковский поверенный, голова твоя... Он собирался сделать крупную покупку. Ну, а я не хотел трогать его счет, хотел подсунуть ему твои доллары, а потом доказать, что свою покупку Колчин сделал на деньги, полученные в качестве взятки. Эх, да что с тобой говорить!.. А знаешь, я, пожалуй, сделаю лучше: не буду возвращать тебе эти фальшивые баксы, а пойду с ними прямиком к Рафику Мамедову.

– Ну-у?!

– Да-да, пойду к Мамедову, а уж он-то придумает, что с ними делать! Кстати, не сомневаюсь, Рафик будет мне о-очень благодарен, не то что ты... И тогда завтра точно не будет никакого процесса «Карапетян против Мамедова». Состоится совсем другой суд, только ты, Ашот, будешь там выступать не истцом, ты будешь сидеть на скамье подсудимых!

– Ах ты... Ты кому грозишь, а?! Ашоту Карапетяну грозишь, да? Да я твои поганые кишки по одной вытяну и...

– Кишки – это, конечно, круто, – насмешливо перебила трубка. – А ты меня сначала поймай, Ашот-джан!

Карапетяну очень хотелось шарахнуть телефон об стенку кабинета, облепленную золотистыми шелковыми обоями. Но он понимал, что это ничего не изменит.

– Послушай, друг... Забудем, а? Мы же цивилизованные люди, да? Не надо ходить к Мамеду. Ашот Карапетян тоже умеет благодарить своих друзей! Сколько баксов тебе надо – сорок штук, пятьдесят? Сто? Настоящие дам! Только ты скажи, что пошутил, а? Не ходи к азеру!

– Ладно, ладно. Пошутил я! Не пойду я ни к какому Мамеду. Но и с тобой, Ашот, больше не хочу дела иметь. Сегодня вечерком оставлю твои баксы в камере хранения, а после звякну, скажу, где их можно забрать. Они мне без надобности. Все, привет горячий!

– А как же с судьей и Мамедом?

– Я сказал – теперь это твои проблемы.

– Ты же говорил, тебе нужна голова судьи!

– Я и не отказываюсь. Только теперь придется получить ее в другой раз.

– Зачем другой раз, дорогой? Другой раз ждать долго надо! Слушай... А если просто позвонить в ментуру, а? Мы знаем время и место, знаем, что Мамед принесет деньги...

– Н-да? – Густой баритон анонима источал ехидство. – А кто тебе сказал, что Мамед их принесет сам? Нет, никакого Мамеда там не будет! Будет его женщина или надежный человек. А главное – не известно, принесут ли они деньги сразу с собой. Скорее всего, захватят судью и поедут за ними вместе. А менты могут их только спугнуть, но с поличным не сцапают.

– Значит, ментам стучать не будем. Что же делать?

– Да есть один вариант... Но это очень рискованно. Боюсь, у твоих ребят для такой штуки кишка тонка.

– Говори. Мне решать.

– Я подумал: а что, если кто-то из твоих людей попробует пробраться в машину судьи и подбросить чемодан с баксами? Колчин приедет раньше семи и будет ждать, такой характер, я его знаю. Ну, а те, с кем он встречается, раньше не приедут, это точно. Я мог бы выманить судью из машины, так что мешать никто не будет. А потом, когда приедут гости, можно смело звонить в ментуру. Они возьмут их всех тепленькими и вместе с денежками, так что Мамедову не отвертеться!

Несколько секунд трубка только сопела, затем послышалось:

– Знаешь что, друг? Мне это нравится!

– Но это большой риск, Ашот! Для такого дела нужен не просто человек смелый и ловкий, но и умеющий быстро соображать.

– Смелый, ловкий и чтоб соображал? Есть такой! Но только один, его зовут Ашот Карапетян.

– Ты шутишь, Ашот? Чтоб ты лез в чужую машину как пацан и подвергал себя опасности?! Нет, это несерьезно. Забудь о том, что я тебе сказал.

– А я сказал, я это сделаю! Сам пойду. А ребята рядом будут, на случай чего.

– Ну, гляди, Ашот. Ты сам решил, так что ко мне чтоб никаких претензий. Машину судьи знаешь?

– Знаю, знаю. Серый «седан».

– Открыть сможешь?

– Обижаешь, дорогой!

– И в самом деле, что это я... Ну, с Богом, Ашот! Только гляди, чтоб баксы на этот раз были настоящие, без обману.

Закончив разговор с «новым армянином», бородатый здоровяк швырнул сотовый телефон на стойку бара и одним махом осушил кружку темного пенистого пива. С утра он только тем и занимался, что водил за нос двух крупных воронских бизнесменов, некогда было даже промочить горло! Покончив с пивом, он подтолкнул кружку к бармену, хлопотавшему на другом конце стойки, показав глазами, что сосуд надо снова наполнить, и опять взялся за телефон.

– Привет, детка, это твой агент ноль-ноль-семь! Можешь вписать в графу «накладные расходы» двадцать рублей: я сейчас заправляюсь пивком. Производственная необходимость!

– Обойдешься: эту «необходимость» ты вполне можешь оплатить из своих суточных. Как у тебя дела?

– Спецобработка клиентов прошла согласно намеченному графику, несмотря на известные тебе непредвиденные обстоятельства.

Александра поняла, что Стас имеет в виду фальшивые доллары Ашота, заставившие заговорщиков на ходу вносить коррективы в «домашнюю заготовку».

– Как я и предполагал, наша интернациональная «сладкая парочка» не вызвала особых проблем. Один хитер, расчетлив, но мстителен, другой доверчив, как неопытный щенок, и так же непроходимо глуп. В общем, мы можем друг друга поздравить, детка. Мой подбор исполнителей плюс твой сценарий – в итоге получается довольно симпатичная пьеска. Есть вести со стальных магистралей?

– А как же! И очень весомые, целый «дипломат»... Он уже в надежном местечке – у меня под боком. Азербайджанского «хвоста» за мной не было, проверяла тщательно, как ты учил.

– Молодец, детка. А как насчет содержимого?

– На сей раз без подвоха. Слава Богу, что это оказались не баксы, а то пришлось бы ждать тебя, «банковский поверенный»! В наших «соточках» мы с Дейлом разбираемся гораздо лучше.

– Ну, хоть в чем-то... Стало быть, – сыщик понизил голос, – операция «Чистые руки» вступает в завершающую фазу. Я поджидаю свою «опергруппу», чтобы провести последний интруктаж. Ты не забыла, кому звонить и что говорить?

– Обижаешь, начальник.


Когда в половине четвертого подполковник Худяков подполковник появился на пороге приемной, секретарь протянула ему рапорт дежурного офицера штабного «телефона доверия». Еще не читая, по глазам секретарши, Худяков понял, что конец рабочего дня не будет спокойнее, чем его первая половина.

Это и в самом деле было нечто особенное! Настоящая «бомба» – если, конечно, не «утка». В четырнадцать сорок пять поступил звонок от женщины, которая сообщила, что сегодня в семь вечера на автостоянке у железнодорожного вокзала судье Эдуарду Михайловичу Колчину будет передана взятка в размере сорока тысяч долларов. Звонившая, разумеется, не назвала себя, но сказала, что ее информация абсолютно достоверна. Еще она сказала, что сделка, вероятнее всего, состоится в машине Колчина – сером «седане» номер 54-32 ВОР. Засечь звонок не удалось, звонили, конечно же, из уличного автомата.

Подполковник Худяков почувствовал, как в нем зашевелился охотничий инстинкт. Как когда-то в Афгане, перед атакой на «духов», засевших в ущелье.

Подполковник ослабил узел галстука и еще раз перечитал короткий – в пятнадцать строчек – рапорт. Нет, не похоже на «утку»! Профессиональный нюх говорил офицеру милиции, что этот странный, как бы искусственно вылепленный след – не ложный, что он приведет его к добыче. Как же долго он выслеживал ее! Хитрый, ушлый старый зверь все время ускользал из рук охотника, пользуясь несовершенством законов, благоволением высоких покровителей, безгласностью своих жертв, утративших веру в справедливость... Но это должно было когда-нибудь случиться!

Кто эта неизвестная женщина? Откуда узнала о том, что должно произойти сегодня вечером? Может быть, одна из тех, кому надоело мириться с диктатурой беззакония?.. Иван Худяков не знал этого. Но если бы он знал, что за этим анонимным звонком стоит большой бородатый человек по имени Иванов-Вано... Тогда резкие складки на лбу подполковника немного разгладились бы, а его усталые глаза потеплели бы. И он больше не сомневался бы – доверять или не доверять своему нюху.

Они знали друг друга. В те времена, когда они вместе служили закону, Вано был младше возрастом, но старше по чину и, конечно, по статусу своей «конторы». Несмотря на все эти различия, они были очень близки. Они и теперь друг друга не забыли, хотя не виделись очень-очень давно. Они по-прежнему были рядом, потому что ни тот, ни другой с тех пор не запачкали своих рук подлостью.

Впрочем, само это выражение – «чистые руки» – было скорее из оборота Ивана Худякова. Вано сказал бы короче и проще: он человек.

Подполковник усмехнулся, но не потому, что вспомнил своего старого друга. Он подумал о том, что скажет ему завтра вернувшийся из командировки шеф управления, если он сегодня задержит с поличным судью Колчина. Вряд ли, однако, это будут слова благодарности...

Худяков подтянул узел галстука и нажал кнопку селектора.

– Марусева, Саблина, Корниенко – срочно ко мне!

Стоя у окошка в том крыле вокзала, где помещались билетные кассы, Александра видела забитую автомобилями привокзальную площадь как на ладони. Да вот беда, серому «седану» нашлось местечко лишь на самой окраине ряда, вдалеке от наблюдательного пункта, который заняла женщина в черном. А может быть, судья намеренно не хотел подъезжать ближе к центральному входу в роскошное старинное здание, чтоб не привлекать внимания.

Словом, всю финальную сцену этого трагифарса – сцену, разыгравшуюся стремительно и бурно, – главному режиссеру и сценаристу спектакля пришлось наблюдать как бы с галерки. Это ни в коей мере не устраивало Сашу, и она на чем свет стоит ругала «чертова медведя», категорически запретившего ей подходить ближе и вообще трогаться с места. Но ослушаться его не рискнула.

В шесть сорок девять судья Колчин – в длинном кашемировом пальто с поднятым воротником и шляпе, низко надвинутой на лоб, – быстрым шагом выдвинулся из темноты и тут же растворился в толпе у бокового входа, ведущего к камерам хранения. До встречи с мифической «Сюзанночкой» он должен был забрать из хранилища деньги вполне реальной Мариночки и убедиться, что с ними все в порядке.

Почти одновременно с этим из центральной «кулисы» вышел на сцену еще один персонаж: рыжая каланча в сапогах-ботфортах, доходящих ей почти до нижнего края свитера, который она, наверное, считала платьем. Проститутка окинула перспективу скучающим взглядом и двинулась вдоль длинного ряда машин, профессионально виляя задом. Никто не заподозрил бы, что ее интересует один-единственный и вполне конкретный «седан», но тем не менее она уверенно направилась именно к нему.

Как только деваха поравнялась с иномаркой судьи, она остановилась и пристально взглянула на номер. Потом девица открыла дверцу и нырнула на переднее сиденье. Представив себе реакцию Ашота Карапетяна, тень которого мелькнула возле машины секундой раньше, Саша мысленно пожалела его.

Кажется, путана еще не успела захлопнуть за собой дверцу, когда из боковой двери под неоновой вывеской «Камеры хранения» выскочил судья Колчин. Даже сквозь седое от грязи оконное стекло Александра видела, что с Эдуардом Михайловичем что-то неладно. Его шляпа сбилась на затылок, а руки, в которых по-прежнему не было никакой ноши, судорожно метались по лацканам пальто. Как безумный, судья озирался по сторонам, словно ища в толпе кого-то или что-то. Потом вытер ладонью лоб и со всех ног бросился к своей машине.

Конечно же, Александра знала причину судейского смятения – и гораздо лучше, чем сам Колчин! Бедного Эдуарда Михайловича ограбили. Ему не дали обещанную взятку. Ячейка автоматической камеры хранения под номером 1313 оказалась пуста.

Согбенная спина в кашемировом пальто быстро удалялась в сторону серого «седана», в котором в этот момент наверняка происходило нечто весьма интересное. Саша увидела, как Колчин сел на шоферское сиденье. В салоне загорелся свет, но тонированные стекла и расстояние мешали разглядеть что-либо внутри. А спустя несколько секунд машину окружили тени в камуфляжной форме.

Несколько зевак, оказавшихся в тот момент поблизости от серого «седана» номер 54-32 ВОР, стали свидетелями задержания двух мужчин и одной женщины. Разумеется, все трое шумно протестовали и заявляли о своих правах, но сопротивление оказал только один. Впрочем, оно было недолгим и успеха не имело. После того, как задержанных увезли, с места происшествия тихо отъехал бронированный «БМВ». Обстоятельства на сей раз оказались явно сильнее Ашота Карапетяна и его «секьюрити».

– Занавес! – сказала женщина в черном.

И отвернулась от пыльного окна.

22

Ничего не понимая, адвокат Елена Марковна Гольдштейн смотрела на записку, которую держала в руке. Собственно, это была даже не записка – скорее какой-то код. В первые мгновения Елене показалось, что на бумажке в клеточку изображены две пузатые заглавные буквы – «ВВ». Но потом, приглядевшись, она поняла, что это вовсе не буквы, а цифры: «1313». Черт побери, что сие могло означать?! Кому пришло в голову играть с ней в эти дурацкие шарады?..

Загадочное послание распространяло едва уловимый аромат французских духов. Оно абсолютно ни о чем не говорило Елене Марковне – кроме того, естественно, что она стала жертвой глупого розыгрыша. Но «дважды несчастливое» число против воли вызвало какое-то неприятное сосание под ложечкой. А еще неприятнее было, что где-то глубоко-глубоко в подсознании шевелилось: де жа вю? Все это уже было...

Елена Гольдштейн разорвала пахучую записку на мелкие кусочки и швырнула их на стопку грязных тарелок. Нет, пожалуй, с психоаналитиком ей придется поспешить!

Напрягая память, адвокат пыталась вспомнить какой-то существенный эпизод из своего прошлого, связанный с числом 1313, но не могла.

А вечером, придя домой, она вытащила из почтового ящика еще одно послание. Оно было более пространным, но не более понятным! Двойная «чертова дюжина» на тетрадном листке была снабжена восклицательным знаком, а ниже шли три слова, склеенные из вырезанных газетных букв: «ЗАВТРА ЖДИТЕ НОВОСТЕЙ». Елена Гольдштейн почувствовала себя героиней дешевого детектива, и чувство это, надо сказать, было не из приятных.

Однако ей не пришлось мучиться до завтра. В одиннадцатом часу позвонил шапошный приятель Сема Голобородько, тоже адвокат, и захлебываясь сообщил сенсационную новость: сегодня вечером задержан при получении взятки судья Колчин.

– Погоди, Сема! А откуда милиция узнала? Кто сообщил про взятку?

– Был анонимный сигнал. Звонила женщина, кажется, молодая. Личность не установлена.

– Женщина, молодая? Не может быть...

Последнюю фразу Елена Марковна произнесла уже в никуда: приятель отключился.

Внезапная догадка пронзила могз адвоката острым жалом. Она вспомнила, где встречала двойную «чертову дюжину»: ну конечно, это номер уголовного дела! Того самого... Елена Марковна как наяву увидела перед собой упрямую девчонку с зелеными глазами, опухшими от невыплаканных слез. «Александра Александровна Александрова... Ударение на букву „о“...»

В каком году это было? Ну да, в девяносто первом. Этой девчушке, Саше, тогда было девятнадцать. Теперь, значит, двадцать шесть... «Молодая женщина», конечно. Сколько ей тогда дали? Восемь лет, кажется. Прошло семь... Все правильно, по первой судимости редко кто сидит от звонка до звонка, она могла выйти на свободу еще года два назад. Но, видимо, вышла только теперь. Вышла – и решила свести счеты с теми, кто упрятал ее за решетку... Нет, не может быть! Бред... Такое бывает только в романах!

Ночью Елена Марковна не сомкнула глаз. А утром нашла в почтовом ящике, среди газет, новую записку.

«1313! ЗАВТРА НАСТУПИЛО...»

Ниже этой строчки под пунктом «1» был наклеен заголовок, целиком вырезанный из какой-то газеты: «ИЗВЕСТНЫЙ СУДЬЯ ПОДАЛ В ОТСТАВКУ». А вторым пунктом шел жирный вопросительный знак...

Так адвокат Елена Гольдштейн потеряла покой и сон. Анонимные послания больше не поступали, зато начались телефонные звонки, полные зловещего молчания. Елена Марковна выходила из себя, а после дрожащей рукой капала из пузырька корвалол. Но не решалась заговорить с живой пустотой в трубке.

Она боялась. Боялась не мести этой женщины – хотя, разумеется, отдавала себе отчет, чья фамилия должна стоять под цифрой «2». О нет! После того, как она лишилась самого дорогого – дочери, – какую еще кару они могли для нее придумать?.. Она боялась, что окажется права. Что это он, ее давний и, казалось, забытый грех вернулся, чтобы напомнить о себе.

Гольдштейн перевернула свои архивы и откопала старый блокнот с записями по уголовному делу номер 1313. Она восстановила в памяти все до мельчайших деталей, словно надеялась найти нечто такое, что могло бы служить ей оправданием, а ее тогдашней подзащитной – обвинением. Ей, наверное, стало бы легче, если б она могла кому-нибудь рассказать все. Но рассказать было некому.

Вечером третьего дня ее нервы не выдержали. Елена Марковна закричала срывающимся голосом:

– Александра, это вы? Я знаю, что это вы, ради Бога, не молчите!

– Нет, – глухо ответила пустота, – это не я. Я умерла в июле девяносто первого, в душегубке воронского следственного изолятора, забитого тараканами и моими товарками-уголовницами. На следующий день после суда, объявившего меня преступницей, и примерно за месяц до того, как мое тело отправили по этапу на чужбину. Вы помните меня, Елена Марковна?

– Бог мой, что вы такое говорите... Значит, вы... вернулись? Я рада за вас!

– В самом деле?!

– Конечно, вы можете мне не верить, но я на самом деле желаю вам добра. Как ваша мама? Помнится, она тогда перенесла операцию...

– Вот теперь я вижу, что вы меня помните! Мама умерла, Елена Марковна. Честно говоря, у нее не было никаких шансов меня дождаться.

– Боже мой!.. Извините, Саша, я не знала. Примите мои...

– Ну что вы! Такие мелочи... Откуда вам было знать, в самом деле. Вы же знаменитый адвокат, Елена Марковна, у вас столько обязанностей по выгораживанию воров, бандитов и убийц. Разве вам до нас, безвинно осужденных!

– Послушайте, Александра! Я вижу, вы не принимаете ни мою искренность, ни мои добрые чувства к вам. Что ж, наверное, вы имеете на это право! – Елена Гольдштейн почти кричала. – Тогда скажите прямо, что вам от меня нужно? Зачем вы меня мучаете этими детскими забавами – дурацкими записками, звонками?

– Ах, простите великодушно, Елена Марковна! Вам не понравились мои невинные шутки? Должно быть, за семь лет я разучилась шутить. Знаете ли, тюряга не слишком спобствует развитию интеллекта.

– Да прекратите же вы, ради Бога! Неужели я не заслуживаю даже того, чтобы поговорить со мной серьезно пять минут?! Чего вы хотите – отомстить? Может быть, убить меня? Сделайте одолжение!

– Какие ужасы вы говорите! Я же не убийца. Наверное, поэтому вам было не интересно меня защищать, и вы не стали, не так ли?

– Нет, я сойду с ума! Послушайте... Вы можете думать обо мне все что хотите, вы можете делать что хотите... Только умоляю вас, выслушайте меня! Да, я виновата перед вами, Александра. Очень виновата! Я должна была защищать вас, но не защитила. Но это совсем не потому, что... Словом, это не то, что вы думаете! Я собиралась...

Александра услышала в трубке судорожные всхлипы. Пора кончать эту телефонную пытку.

– Вас попросили этого не делать. Не так ли, Елена Марковна?

– Да... Он позвонил... накануне. Специально, чтобы я не успела опомниться. Он дал понять, что если я не проявлю «понимание момента», с моей дочерью может что-нибудь произойти. Что-то ужасное...

– Так я и думала.

– Поймите меня, Александра! У вас тоже была мать, она вас любила... Я не могла поступить иначе. Эти люди не шутят! Только это нам не помогло, нам с дочкой...

– Кто вам звонил, Елена Марковна?

– Бог мой, какая теперь разница! Я не могу... не могу сказать.

– Это был Соколов, прокурор города?

– Вы знаете!..

– Я знаю все, Елена Марковна.

– Саша, если вы все знаете... Тогда вы должны знать, что я уже наказана за все. Богом ли, судьбой ли – неважно. Моя дочь... Простите меня, Саша...

– И вы меня простите, Елена Марковна. Я должна была быть жестокой с вами. Чтобы узнать, почему вы это сделали.

– Вы меня прощаете?

– Полноте, я не Господь Бог, чтобы прощать! У меня самой грехов хватает. Но могу вам сказать определенно, вторым пунктом пойдет не ваша фамилия.

– Значит, это в самом деле вы... с Колчиным?

Саша усмехнулась.

– Ну что вы! Наш друг судья сгорел в пламени своих собственных страстей. Честное слово, это должно было когда-нибудь случиться! Спокойной ночи, Елена Марковна.

– Ты не боишься, что она тебя выдаст? – спросила Маринка, когда они с подругой вышли из кабины телефона-автомата.

– Нет. Только не она. Таким людям, как эта Гольдштейн, одной минутной слабости хватает, чтобы терзаться потом всю жизнь. Черта, крайне редко встречающаяся среди адвокатского племени, должна тебе сказать.

– Это уж точно. Значит, этот пункт можно вычеркнуть из нашей программы-максимум?

– Окончательно и бесповоротно. Она сказала, что уже наказана, и она права.

С минуту стук их каблучков по асфальту был единственным звуком, нарушающим тишину позднего вечера в спальном районе. Саша первая прервала молчание.

– Тревожно мне что-то, Маринка...

– С чего это? – поразилась та. – Все ведь идет как по маслу!

– Именно поэтому! Все слишком хорошо. А это значит, что скоро надо ждать какой-нибудь пакости. Вот и Вано предупредил, разделаться с Мыздеевым и Соколовым будет потруднее, чем с судьей. Про Борьку я вообще молчу...

– Вот еще! А на что нам «тяжелая артиллерия» – Рэймонд Кофи?

– Тише ты, болтушка!

– Сама тише! С судьей тоже было непросто – по крайней мере, мне. Когда ты поначалу рассказала, что от всех нас требуется, – помнишь, что я сказала? Что это бред сумасшедшего и нам ни в жизнь не провернуть ничего подобного. А вот провернули же, да еще какой куш сорвали! Так что не разводи панику – все получится!

Маринка подцепила подружку под руку.

– Завтра приезжает герой твоего романа! Ждешь, небось?

– Да ну тебя, – Саша смущенно отмахнулась. – Сама же меня с ним свела, нахалка, а теперь еще подначивает!

– Свела, Сашок! И, между прочим, нисколько не раскаиваюсь. А ты, можно подумать, жалеешь?

– Жалею? Ну уж нет! О таком жалеть нельзя, Маринка. Даже если знаешь, что будущего нет, что все это скоро кончится...

– Не болтай ерунду! Кто может это знать? Еще неизвестно, как у вас все повернется.

Саша ответила тихо, но твердо:

– Я это знаю.

И быстро, прежде чем подруга успела вникнуть в смысл ее слов, переменила тему:

– Зато ты вот уезжаешь...

– Ну, опять! Не навек же мы расстаемся. Ты же знаешь, Сашок, по первому твоему слову...

– Конечно, знаю. Что собираешься делать? Опять вернешься на свой базар?

– Ну нет! С такими-то деньгами? Шутишь... С этим покончено, Сашок. Навсегда. Для начала хочу съездить к маме недельки на две, повидать Машутку и своих стариков. Соскучилась – страх! А потом вплотную займусь поисками работы. С нового года мне обещали в одной серьезной газете...

23

Председатель совета директоров акционерного «Омега-банка» тяжело вздохнул, опустил итальянскую штору и вернулся за свой громадный резной рабочий стол. Против обыкновения, вид из окна на этот раз не оказал на Михаила Петровича умиротворяющего действия. Взгляд его упал на кучу свежих газет, как попало разбросанных по столу, и он вздохнул еще раз. Выбрав среди них одну – малоформатную «толстушку» с броским красным заголовком «Воронский колокол», вчитался, шевеля губами, в отчеркнутые фломастером строчки на первой полосе. А вчитавшись, злобно отшвырнул газету.

– Писаки, мать вашу...

В последние недели под глазами у Соколова наметились отечные мешки, свидетельствующие о некоем «отрицательном балансе» душевных переживаний. В самом деле, неприятности пошли что называется косяком! Сначала обострилась старая болячка – прямо скажем, весьма нежелательная при том далеко не стариковском образе жизни, который вел бывший прокурор. Потом как-то сразу начали сгущаться облака над «Омега-банком».

Финансовая мощь одного из крупнейших банков региона упала до угрожающей отметки. Настолько угрожающей, что среди крупных акционеров началось брожение. Все слышнее стали мнения, что Соколов, мол, постарел, исчерпал себя, не понимает новых условий, и, следовательно, его надо проводить на покой. И это говорили те, кто своим хапужничеством в первую очередь способствовали снижению оборотных капиталов!

А тут еще, в дополнение ко всем проблемам, «сгорел» этот идиот Колчин! «Кретин, – ругал его банкир – Придурок! Ведь я ж его предупреждал, что менты не дремлют...»

Не обладая богатым воображением, Михаил Петрович был далек от того, чтобы видеть в аресте судьи Колчина «первый звонок», предвещающий начало его собственного конца. С какой стати?! Но как бы там ни было, а событие неприятное, что и говорить. Весьма неприятное!

А еще неприятнее было то, что для этих чертовых газетных писак оно стало поводом «поднять на перо» не только самого беднягу Эдика, но и его, Михаила Петровича Соколова, и «Омега-банк»...

Хозяин кабинета пробормотал какое-то совсем уж непечатное словцо и загасил его еще одним шумным вздохом. Потянулся к селектору.

– Филимонова ко мне!

Услышав приглашение зайти к шефу, пресс-секретарь тоже подавил в себе тяжелый вздох. Он прекрасно знал, зачем его требует Старик, и предстоящее свидание с начальством не вызывало у него энтузиазма. Вячеслав Арнольдович Филимонов всегда был горазд чесать языком, но особым мужеством никогда не отличался.

Бывший «поручик» очень мало напоминал сейчас того жизнерадостного и непосредственного Филю, которого знала Саша Александрова. Из зеркала, в которое он заглянул прежде чем выскочить за дверь, на него посмотрел бледный конопатый субъект с каким-то отечным лицом и бегающими глазками, в дорогом, но мешковато сидящем костюме.

Филимонов торопливо пригладил расческой свои бесцветные волосы, схватил со стола блокнот и поспешил через приемную в чистилище.

– Вызывали, Михаил Петрович?

– Вызывал, вызывал. Садись...

Пресс-секретарь примостился на самом краешке стула, пристроил фирменный «омеговский» блокнотик на столе для «малых» совещаний.

– Да ты крепче садись, голубушка моя, а то еще свалишься. Я тебя сейчас бить буду.

– За что, Михаил Петрович?

– Он еще спрашивает! – Соколов грозно сдвинул очки на кончик носа. – Плохо работаешь, Филимонов! Ты вот это видел? Это видел?.. А это?..

Взяв в руку пачку газет, словно колоду карт, босс принялся по одной метать их через стол поникшему Славику.

– Михаил Петрович! Я же сам их вам на стол положил...

– Ах, скажите пожалуйста, он положил... Премного вам благодарен, господин Филимонов! – Шеф ернически наклонил свои очки. – Может, и мне в благодарность на тебя положить, а? В самый раз будет, по заслугам! Ты думаешь, я тебе за то плачу такие бабки, чтобы ты мне тут газетки раскладывал? Нет, голубушка моя, это и без тебя есть кому сделать. Референт разложит, да любая девчонка из приемной! Я тебе плачу за то, чтобы этих пасквилей вовсе не было, ты меня понял? Чтоб ни один борзописец на нас свою пасть не разевал, а писал что нам нужно и как нам нужно. Тебе ясно, Вячеслав Альфредович, или как там тебя?

Так и не дождавшись от подчиненного «понимания момента», Михаил Петрович снял очки и устало потер глаза.

– Плохо работаешь, Вячеслав. Очень плохо! Я пошел навстречу Евгению Евгеньевичу... Думал, с человеком, которого рекомендовал господин Кондрашов, мне не придется беспокоиться за наши связи с общественностью. Но, как видно, твой сокурсник, Жемчужников, который сделал тебе протекцию, оказался гораздо более толковым парнем, чем ты. Если ты даже своего бывшего дружка, этого Кулика-воробышка, не можешь утихомирить.

– Михаил Петрович, я не думаю...

– Это заметно, голубушка моя. Вижу, мне самому придется думать за тебя и говорить, что надо делать. Открывай блокнот, пиши. Первое: «устанавливать личные контакты с прессой». Написал? Второе: «устанавливать стойкие личные контакты с прессой»... Что ж ты остановился? Пиши, пиши, не стесняйся! Третье: «хорошо устанавливать стойкие личные контакты с прессой». Можно, конечно, добавить еще про всякие там брифинги, пресс-релизы и прочую дребедень, которой ты занимаешься, но для успеха вполне достаточно этих трех пунктов. Ты все понял?

– Понял, Михаил Петрович. Я свободен?

– Погоди, торопыга! Так просто тебе не улизнуть. А про эту беллетристику ты забыл? – Соколов кивнул на газеты. – Видел, что сочинил твой приятель Кулик? Прочти-ка.

– Да читал я, Михаил Петрович...

– Что будем с этим делать?

– Что ж тут можно сделать, Михаил Петрович? Что написано, то написано. Ну-у... Давайте в суд подадим на него!

– Вот спасибо тебе, уважил! И за что же мы с тобой твоего дружка привлечем, позволь узнать? За то, что он перечислил, где мы с Эдуардом Колчиным работали вместе? Или за то, что потешается над нашими заслугами? Так за это ведь не сажают! Он же ни одного факта не переврал, стервец. И раскопал же, не поленился, мать твою... Умно пишет, гад, не подкопаешься. И вроде ничего такого особенного не сказал, а людишкам-то в башку вдолбил – сволочь этот Соколов, сволочь такая же, как взяточник Колчин!

– Шеф, вы только успокойтесь...

– С этим писакой из «Колокола» я сам разберусь. Вижу, он тебе не по зубам. Надо было еще раньше побеспокоиться, да вот... – добавил Старик, как бы размышляя вслух. – А ты вот что, Вячеслав. Подготовь-ка информацию во все газеты, ну там, на радио, телевидение – всюду, где нас полоскали и где еще могут полоскать. В том духе, что, мол, пресс-служба «Омега-банка» заявляет, что все попытки связать имя председателя совета директоров такого-то с именем задержанного правоохранительными органами по подозрению в получении взятки – подчеркни, что «по подозрению», вина еще не доказана! – с именем Колчина Э.М. является грубой инсинуацией и... Ну, еще что-нибудь сочини пострашнее, ты же у нас спец. Много не надо – на пол странички. И без эмоций, в сугубо деловом тоне. Усек?

– Все ясно, Михаил Петрович.

На пульте селекторной связи вспыхнул огонек.

– Михаил Петрович! – раздался голос секретарши. – К вам господин Кофи.

Босс подскочил в своем глубоком кресле.

– Да-да, просите! Можешь идти, Филимонов, – он отпустил подчиненного кивком роговых очков.

«Бог ты мой! Это еще что такое?» – подумал пресс-секретарь, столкнувшись в дверях с высоким негром, который одарил его белозубой улыбкой. По сравнению с темно-серой в полоску «двойкой» африканца, дополненной безупречно черным жилетом и жемчужным с «искрой» галстуком, собственный костюм показался Славику купленным в подвальчике «секонд хенда» после уценки. Впрочем, причина была, скорее всего, не в самом костюме, а в том, как этот парень нес его на себе.

– Кто? – одними глазами спросил Филимонов у секретарши, когда за иностранцем закрылась дубовая дверь графской гостиной.

– Итальянский бизнесмен, – громким шепотом ответила девушка. – Крутой – страх! Говорят, сын «макаронного короля» Джованни Мазино, или что-то в этом роде. «Мазино индустрик», знаешь? Собираются строить у нас свои заводы.

Пресс-секретарь уважительно выпятил нижнюю губу.

– А-а... Тогда это не он. Показалось... Эти черномазые все на одно лицо.

С этого дня господин Рэймонд Кофи стал своим человеком в «Омега-банке». Он сразу понравился председателю совета директоров, и не без взаимности. Можно сказать, это была любовь с первого взгляда. Правда, далеко не бескорыстная, у обоих были свои причины для дружеского чувства, но оба предпочитали о них умалчивать.

Обхаживая «мешок, набитый баксами», Михаил Петрович почти каждый день приглашал «своего друга Рэя» то на обед, то на ужин в самые элитные рестораны Воронска. Поил и кормил, знакомил с «представителями деловых кругов», подсовывал ему «прекрасных русских девушек», готовых к любым услугам. Рэй со свойственным ему артистизмом прикидывался шлангом: сорил деньгами, много пил и куражился, до пьяных слез восхищался Россией и ее людьми, чудесным городом Воронском, строил грандиозные проекты освоения черноземных просторов фирмой «Мазино индустрик» – само собой разумеется, что центральное место в этих планах отводилось «Омега-банку». Вот только девушками почему-то не интересовался. Угощал их, болтал с ними, танцевал, но на этом все и кончалось...

Зато кое-кто заметил, что ниггер живо интересуется... мужчинами. Причем, вовсе не теми, с которыми его знакомил «друг Михаил», потому как среди представителей деловых кругов молодые и красивые попадались нечасто. Нет, господин Кофи все больше посматривал на танцовщиков и официантов, музыкантов, артистов, молоденьких клерков из банка. И не только посматривал, а ласково заговаривал с ними, норовил дотронуться, взять за руку...

Этим самым кое-кем, который первым приметил все это безобразие, был заместитель главного прокурора области Сергей Юрьевич Мыздеев, представленный Рэймонду на одной из вечеринок. За ужином они несколько раз встретились глазами, и эти взгляды о многом поведали друг другу...

– Слушай-ка, дядя Миша, – сказал после в приватной беседе Мыздеев-младший своему бывшему патрону, – тебе не кажется, что этот твой негр скорее голубой, чем черный, а?

– Эхма! – Михаил Петрович поперхнулся виски. – То-то я гляжу, он на девок – ноль внимания. Да неужели же, Сережа?! А я его собирался в субботу пригласить с нами в сауну!

– Могу себе представить! – хохотнул Сергей Юрьевич. – Нет, ему в другую сауну надо. Точно тебе говорю.

– Ну, тебе виднее, сынок. Ах, мистер Рэй, ну, бестия! Ишь, черножопый – а туда же...

– Ах, да что вы все в этом понимаете, Михал Петрович! Черный, белый – какая разница, разве в этом дело?

– Э, да я вижу, он уже тебе приглянулся, сынок?!

– Нет, – серьезно ответил Мыздеев-младший. – Мы с ним можем быть только соперниками, но не любовниками. Он активный, как и я.

– Черт вас подери, гомики поганые! – беззлобно захохотал Старик. – Стало быть, Сереженька, придется тебе взять над ним сексуальное шефство. Веди арапа в свою сауну!

– Да ты что, Михал Петрович?! Соображай, что говоришь! У нас же закрытый клуб – мышь не проскочит! Секретность почище той, что на стратегических объектах. Ты забыл, кто я?

– Эхма! Да и он не с улицы пришел, голубушка моя! Этот парень тут такие дела закручивает, что тебе с твоим прокурорством и не снились. Думаешь, ему очень надо светиться? У них там, на Западе, насчет морального облика и общественного мнения строго – не то что у нас!

– Да знаю я, не учи ученого... Нет, все равно не могу! Как я покажу твоего негра Вьетнамцу или Лене Паневичу? Что им скажу? Да они же меня с дерьмом смешают!

– Ну, так уж и с дерьмом! Скажи своему Вьетнамцу, что этот черномазый нужен не только мне и тебе, но и ему тоже. Негр набит долларами, и наша задача – сделать так, чтобы они проросли здесь, в Воронске, и сорвать хороший куш!

Видя, что «сынок» все еще в сомнениях, Михаил Петрович отечески обнял его за плечи.

– В общем, так, Сереженька. Я тебе теперь, после смерти родителя, вместо отца, так что слушайся! Завтра ужинаем у меня, в семейном, так сказать, кругу. Рэй изъявил желание засвидетельствовать почтение моей половине. Твоя задача – сойтись с ним поближе и найти точки соприкосновения. Когда там у вас очередное сборище элитных педиков?

– Дядя Миша, что за слова! Гомики, педики... В субботу.

– Вот, чтоб в субботу взял Рэя с собой и обеспечил ему кайф по полной программе. Отвечаешь мне за него... нет, не головой – сам знаешь чем, сынок.

Вечером в пятницу в очередной квартирке на окраине города, снятой под штаб «мстителей», состоялось их последнее совещание – последнее перед первым этапом операции «Голубая полночь». Название было предложено Александрой и принято единогласно при одном воздержавшемся.

– Почему «голубая» – это понятно, – насмешливо процедил Вано, дымя своей трубкой. – Но почему «полночь»? Может быть, это произойдет в три утра или в десять вечера. Если вообще произойдет...

– Все равно полночь – это... это...

– Время перемен, – подсказал Данька. – Вечер сменяется ночью, а на самом деле начинается новый день...

– Да! А еще полночь – час мщения.

– Детский сад! – фыркнул сыщик.

Он еще раз подробно проинструктировал Рэя, как ему вести себя завтра, что говорить, что делать и чего не делать. Предварительно африканец взял несколько уроков теоретического гомосексуализма у настоящего голубого (его притащил откуда-то все тот же Вано) и теперь выкидывал такие коленца, приставая к Дейлу, что того бросало в краску, а вся компания покатывалась со смеху.

– Ладно, хватит, парень, – вынес вердикт детектив. – Я в этом мало что смыслю, но, глядя на тебя, готов был поклясться, что ты гомик! Если бы моя клиентка не пожирала тебя такими плотоядными взглядами...

– Послушай, ты!..

В бешенстве Александра повернулась к нахалу, но в последний момент решила избрать другое оружие. Она сказала спокойно, глядя прямо в насмешливые голубые глаза Вано:

– Да, я люблю его и не считаю нужным это скрывать. Если даже ты имеешь что-то против, мне на это глубоко наплевать.

– Я – против? Что ты, детка. Любовь клиентов не входит в мою компетенцию.

Стас как ни в чем не бывало выпустил целую очередь сизых колец и отвернулся, чтобы выбить свою вонючую трубку. Но в глазах сыщика Саша впервые заметила... нет, не смущение – просто намек на что-то живое, человеческое.

– Конечно, Мыздеев не сказал, куда вы поедете завтра? – спросил детектив у смущенно молчавшего Рэя.

– Нет. Мы только договорились, что он заедет за мной в отель в восемь.

– Ну естественно! И авто будет, я думаю, с затемненными стеклами, потому как завязать тебе глаза эти педики не рискнут. Впрочем, для первого раза неважно, куда тебя повезут. Я аккуратненько вас провожу и выясню это. Главное – чтобы завтра не была очередь самого Мыздеева устраивать прием. Тогда придется ждать, когда теплая компашка соберется у него в следующий раз, а это два-три месяца. За это время ты, парень, станешь у них своим в доску. Но боюсь, тогда тебе и в самом деле придется поменять ориентацию!

– Черт, только не это! – вырвалось у Александры.

Конечно, она имела в виду, что не собирается так долго ждать «часа мщения», но получилось-то совсем другое! Данька и Вано согласно заржали, и даже Рэй улыбнулся.

– Не беспокойтесь, шеф, я не стану приносить в жертву самое святое, – заверил он. – Любого, кто будет покушаться на мою честь, я просто убью.

– Ты с этим не шути, парень! – посерьезнел детектив. – Там собираются очень крутые ребята, и каждый со своей «группой поддержки». Так что если ты выкинешь какой-нибудь фортель – не надейся выбраться оттуда живым. Но первыми они тебя не тронут. Если будешь вести себя по уму, как договорились. Твой главный козырь – что ты настоящий иностранный бизнесмен, а не «подсадная утка». И ты им нужен, нужен как дойная коровка!

От таких речей у Саши защемило сердце. Перед лицом реальной опасности, на которую она обрекала любимого человека, собственный план больше не казался ей безупречным.

– Вано, ты уверен, что эти типы действительно собираются друг у друга дома по очереди, а не в каком-то одном, постоянном месте?

– Они собираются друг у друга на квартирах, но это единственное, что мне удалось разузнать. Да еще – три-четыре имени, среди которых и наш общий друг Сережа Мыздеев. Всего постоянных членов клуба десять-двенадцать человек. Кстати, называется он «Голубая роза», а не «Голубая полночь». Чужаки практически не допускаются, так что твоему дружку, – сыщик отвесил Рэю насмешливый поклон, – крупно повезло!

– Я все понял, – кивнул Рэй. – Главное – узнать, когда будет вечеринка у прокурора.

– Точно. И еще – вернуться живым и невредимым. Иначе моя клиентка постарается во что бы то ни стало удержать из гонорара.

Время близилось к одиннадцати, пора было расходиться – по одному и незаметно, как и подобает заговорщикам. Исключение составляли Саша и Рэй, этим двоим непременно надо было исчезнуть вместе и в одну сторону. Вано и в этом увидел повод прицепиться.

– Детки, ваши амурные дела могут выйти вам боком. Твой приятель слишком хорошо засветился в этом городишке, чтоб позволить себе разгуливать под ручку с тобой!

– Ты думаешь, за ним могут следить? – испугалась Александра.

– Не будь наивной, крошка. Не могут – наверняка следят, я ему об этом говорил. Особенно после того, как прокуроришка обговорил с Вьетнамцем и другими его появление в клубе. Они не такие лохи, чтобы допускать в «семью» чужака, полагаясь только на его «визитную карточку» – банковский счет.

– Что же делать?

– Я бы дал хороший совет. Рэю следует вернуться в гостиницу прямо сейчас и тем же путем, каким я его доставил сюда. Но вы же все равно на него начихаете!

Саша посмотрела на Рэя, ища ответа у него. Мысль, что придется расстаться сейчас и потерять целую ночь, была для нее невыносима. Но в вопросах безопасности она привыкла доверять Стасу, как бы это ни было ей противно. В конце концов, это его профессия!

Африканец чуть заметно улыбнулся и перевел взгляд на детектива.

– Почему обязательно под ручку, друг? Ты зря беспокоишься. Саша пойдет впереди, а я сзади, как будто мы совсем не вместе. Если кто-то меня увидит, то подумает, что какой-то глупый негр заблудился на окраине города...

– Да нет проблем, ребята, я вас подвезу! – Это, конечно, подал голос Даня Кулик – вечная «палочка-выручалочка». – Тут всего-то крюк в десять минут, не стоит разговоров... А мой старикашка уж точно не привлечет внимания.

Данька молча вел свой «москвичонок» по малолюдным улицам спального района, лавируя в глубоких колеях мокрого снега, перемешанного с грязью. Ему хотелось спать. Рэй и Саша сидели в обнимку сзади. Им спать не хотелось, но они тоже молчали, думая о своем. И никто не догадался хотя бы взглянуть, нет ли за ними «хвоста».

Впрочем, они бы его все равно не заметили. Старенькая «Нива» Иванова-Вано, в которую знакомый автомеханик пересадил «сердце» быстроходного «ягуара», держалась на безопасном расстоянии.

24

Писк «Ориента» на запястье вывел Бориса Феликсовича Жемчужникова из оцепенения, в которое его вверг многостраничный доклад. Восемь?!. Не может быть! Он просидел над этой мурой почти три часа!..

Все давно разошлись, пора и самому трогаться, не ночевать же здесь... А куда, собственно, трогаться? Он сейчас один, жена в Европе. Тестюшка, Евгений Евгеньевич, устроил все в лучшем виде – дочка, молодой политолог, три месяца будет стажироваться в Оксфорде, а он, любимый зятюшка, отправится к ней в конце декабря, чтобы вместе провести рождественские каникулы где-нибудь на Лазурном берегу. Потом они вместе вернутся домой. А до тех пор – гуляй, братва!

Может, стоит позвонить Анне? Давненько не виделись...

Впрочем, насчет погулять – это он всегда успевает, жена – не стена. Да, они живут в одной квартире – вот уж полгода, иногда занимаются любовью, но это их обоих ни к чему не обязывает. У него своя жизнь, у Ларисы своя. Она намного моложе, только что закончила МГУ.

Так Борис Феликсович Жемчужников к тридцати четырем годам наконец-то стал женатым человеком. Однако он при этом не потерял свободу, и тем самым выгодно отличался от подавляющего большинства женатых людей.

Шеф маленького, но хитрого отдела службы информации очень серьезного предприятия подошел к единственному окошку своего кабинета и глянул на подсвеченную московскую улицу.

Закинув руки за голову и глядя широко раскрытыми глазами в несуетную ночь, Борис больше не видел ее. Он видел другое время, другие места. Там никто еще не называл его Борисом Феликсовичем, ежеминутно напоминая об отце, которого он предал. Звали то Борькой, то Борисом (на иностранный манер – с ударением на «о»), звали «трепачом», «поручиком», «мушкетером», и почему-то это было гораздо приятнее...

Он вспомнил, как чуть было не стал женатым человеком в первый раз – в том самом, девяносто первом... И все из-за собственной глупости! Из-за той дурацкой мальчишеской шалости с крадеными автомобилями. Черт попутал, а вернее, Серега, московский братец – царство ему небесное! Они с Филей только месяца два и поработали, разбирая угнанные тачки на запчасти, а ему чуть было не пришлось расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь. Ольга каким-то образом прознала про их делишки и поставила ультиматум: или немедленно женишься на дочери моей подруги и выметаешься из квартиры, или...

Тогда он почти целый месяц жил как в бреду, мучаясь этим «или – или». Ему хватило одного знакомства с толстым крокодилом и его мамашей-крокодилицей, чтобы начисто отвергнуть предполагаемую женитьбу. Вот тогда он точно потерял бы не только мужскую свободу, но и всякую надежду на радость жизни до конца своих дней! И Борис выбрал третий вариант – тот, на который никак не рассчитывала рыжая стерва.

Она была слишком самоуверенна. Она уже предвкушала, как поселится на освобожденной жилплощади со своим хахалем – в той самой квартире, где родился он, Борька, где жил с отцом и мамой! Она уже праздновала победу над ним... Ее необходимо было убрать с дороги. Он это сделал – и никогда, ни на миг не пожалел о содеянном.

Он жалел о другом, что на месте преступления – вернее, происшествия! – случайно, нелепо оказалась девчонка с зелеными глазами...

Борис Феликсович зажмурился, словно от боли, и потряс головой, отгоняя видение. Что это с ним сегодня?.. Не сметь заходить в запретную зону! Не хватало еще заниматься самоедством сегодня, когда прошло столько лет и когда он в полном порядке – как никогда!

Не сметь, не сметь!

Борис Феликсович решительно задернул шторы и вернулся к столу. Надел пиджак из мягкого темно-серого букле, висевший на спинке полукресла. Кто-то ему сказал, что этот пиджак чертовски удачно оттеняет его глаза и волосы. Взгляд начальника отдела упал на роскошный, с золотым тиснением пригласительный билет, который секретарша Вероника положила на самое видное место. Да, конечно, ужин в будущую субботу. А он уже забыл. Надо будет подумать, с кем пойти. На такие мероприятия по этикету положено являться с дамой. Черт бы побрал этот этикет – иногда чувствуешь себя полным идиотом!

Борису вспомнился прошлый прием. Наверное, опять будет этот высокий негритос, представляющий итальянскую корпорацию «Мазино индустрик». Тогда, в августе, он видел его впервые – может быть, потому, что сам первый раз оказался участником такой крутой бизнес-тусовки. Этот тип напомнил Жемчужникову кого-то – потому Борис и обратил на него внимание. Он тогда даже посмеялся над собой: ну кого, в самом деле, может напоминать негр? Только другого негра, они же все одинаковые! Разве что одни больше похожи на свою прародительницу обезьяну, а другие чуть меньше.

Но этот итальянский негр, как ни странно, был совсем другого сорта. Даже Лариса сказала про него: «Какой лапочка!» И Борис вспомнил – он похож на того парня, который учился на курсе Александры и, кажется, даже бегал за ней. Разумеется, он тогда не приглядывался к какому-то там цветному. И напрочь не помнил, как его звали, хотя Шурка, кажется, говорила. Но это все равно не может быть он, тот был журналист. Да и при чем здесь Италия?..

Через двое суток, в воскресенье, на той же самой конспиративной квартире Рэймонд Кофи отчитывался о блестящем завершении первого этапа операции «Голубая полночь». Иванову-Вано пришлось изрядно потрудиться, чтобы африканец смог здесь появиться, так как Вьетнамец, беспокоясь о здоровье нового «друга Ри», выставил свои посты чуть ли не на каждом этаже гостиницы «Брно».

Рэю было приятно чувствовать себя героем дня. Его глаза блестели, и ровные белые зубы то и дело открывались в улыбке, когда он рассказывал о своих подвигах.

– Я это узнал! Встреча в доме прокурора будет через две недели, – он взглянул на календарь, прикрепленный к стене. – Значит, четырнадцатого ноября.

– Расскажи поподробнее! – потребовал детектив.

– Ну, когда меня отнесли в ту, другую комнату, туда пришли прокурор и этот маленький, с узкими глазами... Его все называли просто Вьетнамец, без имени.

– Считай, что это и есть его имя. Он вор в законе.

– Вор в законе? Это как? Не понимаю...

Саша усмехнулась и похлопала друга по плечу.

– Рэйчик, не забивай этим свою умную голову. Бандит, одним словом.

– Мафиози, – уточнил редактор «Воронского колокола». – Давай шпарь дальше.

– Ну вот. Они пришли не сразу, а, по-моему, уже утром. Я лежал там на диване один и думал, что я дурак, слишком рано «напился» и теперь ничего не узнаю. Дверь оставалась открытой, но из-за музыки и смеха мне не было слышно разговоров. Потом вошел парень, одетый как женщина, блондинка. Его звали Алиса, я понял, что они его пригласили для меня...

– О, подлый изменник! – Александра театральным жестом заломила руки.

Африканец смущенно усмехнулся.

– Да, я уже подумал, что сейчас мне придется трудно. Но этот Алиса ничего не успел сделать – Иисус милостив! Только он ко мне прижался, как тут вошли Вьетнамец и прокурор Сережа. Почти совсем голые. Я мычал и бры... брыкался – правильно? Вьетнамец прогнал этого Алису и сказал, что я никакой. Значит очень пьяный, да?

– Точно, – хмыкнул Вано. – Выходит, ты их убедил.

– Я очень старался. Там было большое растение... Я думаю, оно теперь алкоголик. Если бы я сам выпил все это, то я бы с вами сейчас не разговаривал!

Все захохотали.

– Вьетнамец подошел и посмотрел мне в глаз, вот так, – Рэй показал, как ему оттягивали веко. – Сказал, что черный совсем не умеет пить. Сережа ответил, что меня надо отвезти в отель, для меня удовольствия уже закончились. Вьетнамец пошутил по этому поводу, и они засмеялись. Потом они стали разговаривать. Немножко.

– О чем они говорили?

– Да так – ни о чем. Говорили про свое мероприятие, что все было в лучшем виде, как всегда у Вьетнамца. Сережа его хвалил как хозяина. Прокурор в гостях у бандита говорил ему комплименты! Вот только, говорит, наш негр нажрался как свинья. «Извини, Вьет, представления не получилось», – он так и сказал. Я очень жалел, что не могу дать ему ногой по зубам.

– Что же дальше?

– Дальше Вьетнамец ответил: «Ничего, мы его посмотрим у тебя через неделю. Я хочу, чтобы негр там был». Он очень плохо говорит по-русски, я еле-еле понимал... Тогда Сережа сказал: «Нет, я могу вас собрать только через две недели». Он объяснил, что седьмого ноября день смерти его отца, который умер год назад, и в этот день он будет с семьей. «Хорошо, – сказал Вьетнамец, – пусть будет через две недели. Тогда в следующую субботу мы соберемся у Леника без тебя». Они еще похлопали меня по лицу, посмеялись, а потом вышли. Еще через какое-то время я услышал, что вечеринка заканчивается. За мной пришли ребята, посадили в машину и отвезли в отель. По дороге я стал немножко приходить в себя. А остальное вы знаете.

– Ну что ж, детки, все складывается неплохо, – подвел черту Вано. – Значит, ваша «голубая полночь» случится четырнадцатого. Времени у нас уйма, каждый знает, что ему делать, поэтому лишний раз светиться вместе не стоит. Следующую явку назначаем на среду, одиннадцатое ноября, в восемь вечера. А до того времени лично мне есть чем заняться.

Он встретился глазами с Александрой и фыркнул.

– Виноват, детка, превысил свои полномочия. Это тебе у нас по должности положено вести собрания.

– Не стоит извиняться. У меня нет ни дополнений, ни вопросов. Вернее, один вопросик имеется: как обстоят дела с информацией на Жемчужникова?

– Я же сказал – «мне есть чем заняться». Именно этого чиновного господина я и имел в виду. В следующую встречу передам тебе все, что удастся раскопать.

– Кто еще, кроме меня, хочет кофе?

Рэй вскочил с дивана и увлек с собой Сашу.

– Пойдем, босс, сейчас ты у меня займешься грязной работой, будешь мыть посуду.

На кухне он сказал:

– Это очень удачно, что в следующую субботу прокурор Сережа занят – я тоже занят! Мне надо быть в Москве. Вернее, нам с тобой.

Девушка обвила руками его шею.

– Не имею ничего против, здесь все равно делать нечего. А зачем?

– Седьмого ноября бизнес-ужин. Я уже получил приглашение. Думаю, мы должны пойти туда вместе, этикет требует присутствия дамы.

Саша захлопала в ладоши.

– Какой он славный, этот этикет! А у меня как раз завелась энная сумма, которую мне просто необходимо потратить в столичных магазинах.

– Подожди, Саша, ты меня не поняла. Мы не просто так туда пойдем – там будет Борис.

Радость погасла на лице девушки.

– Нет, тогда я не могу. Ты что, Рэй? Он меня увидит, и весь мой план полетит к чертям!

– Конечно, он тебя увидит. Но кто сказал, что он тебя узнает?

«Черт возьми! А ведь он прав... И как я сама не догадалась?»

– Ты думаешь, милый, что парик сделает меня достаточно неузнаваемой? Боюсь, совершить над собой пластическую операцию я уже не успею!

– Саша, какая операция! Вполне достаточно цветных контактных линз. Твои глаза, понимаешь? Если они будут другие, он никогда не догадается... Прическа тебя уже сильно изменила, но можно еще посоветоваться с имиджмейкером. Ну, решайся!

– Да что тут решаться, Рэйчик... Когда едем?

– Летим. И прямо завтра утром. Наш детектив с его конспирацией меня уже достал!

– Надеюсь, у вас хотя бы хватит ума не брать билеты на соседние места? – прозвучал насмешливый голос за спиной у Саши. – А что до детектива, который тебя достал, парень, то он явился сюда на запах твоего сбежавшего кофе!

Строго говоря, это был не совсем ужин. Однако отсутствие необходимости рассаживаться в соответствии с чинами и безошибочно орудовать всем ассортиментом ножей и вилок ничуть не принижали это шоу для московской элиты в глазах его многочисленных участников и участниц.

Среди последних никому не известная гостья столицы, на днях прилетевшая из провинциального Воронска, была, пожалуй, самой неискушенной. И хотя она целую неделю морально готовила себя к «первому балу», однако великолепие шведского стола и роскошь вечерних туалетов произвели на нее довольно сильное впечатление.

И вместе с тем девушку не покидало чувство, что она не туда попала. Что к этому «потолку», на верхушку, всплыло... ну, словом, то, что обычно и всплывает. И потому она, Саша Александрова, хотела бы оказаться где-то в другом месте, но не здесь. Ей было очень неуютно в этом огромном шумном зале, среди дорогостоящих валютных шлюх, где умные лица над воротничками от Диора и тысячедолларовыми галстуками были почти такой же редкостью, как несчастная «Королева Виктория» тысяча восемьсот пятьдесят второго года...

И все-таки было кое-что, ради чего стоило сюда пойти. Зеркала холла, которые слепили глаза стократно размноженными отражениями светильников, мрамора и позолоты, неожиданно показали Саше нечто еще более ослепительное: потрясающую пару, которая как будто сошла с обложки журнала или с экрана голливудской мелодрамы. Высокий белозубый негр атлетического сложения (по своему обыкновению, элегантный, как рояль) и платиновая блондинка с фигурой топ-модели – они дополняли друг друга столь же экстравагантно, сколь и эффектно.

Александра подумала, что не зря она грохнула на свое простенькое платьице, открывающее спину и почти не скрывающее бедер, почти треть «гонорара», полученного от Рафика Мамедова. Его жемчужно-серый тон прекрасно оттенял матовую кожу девушки и ее голубые глаза. Она все еще не утратила своей бледности, в которой, благодаря стараниям косметологов и оживляющей силе любви, теперь нелегко было распознать последствия недавнего пребывания в зоне. Зато ее фигуре два месяца свободы явно пошли на пользу: она округлилась именно там, где это было необходимо.

– Жаль, что придется потерять здесь полночи... Ты выглядишь потрясающе, Саша... Ой, Люба! – промурлыкал спутник ей на ушко, украшенное маленьким скромным брильянтиком.

От этого подарка девушка никак не могла отказаться. Однако попытки любовника оплатить прочие ее счета отвергла так решительно, что это чуть было не привело к серьезной размолвке.

– Что я слышу?! Ты уже готов изменить реальной Саше с какой-то мифической Любой, и только потому, что она голубоглазая блондинка? Стыдитесь, сеньор!

– О Иисус, мне очень стыдно, но это действительно так! Все знают, что блондинки – любимый деликатес негров, не могу же я идти против моей черной природы...

Сашины глаза, все еще не привыкшие к контактным линзам, резал нестерпимо яркий свет, он рассыпался по краям зрачка голубоватыми искрами. Это было немного утомительно, но красиво. В «электрических» искорках двигались фигуры расфуфыренных мужчин и женщин. Они раскланивались, жали и целовали друг другу руки, протягивали их за бокалами и закусками, собирались небольшими группками, расходились и снова сталкивались. Но Жемчужникова среди них не было видно.

– Его тут нет! – прошептала «Люба».

– Не может быть. Этикет не позволит пропустить такое мероприятие, если только он не при смерти.

– Размечтался...

Александре очень хотелось оказаться невидимой, чтобы оторваться от Рэя и спокойно обследовать все закоулки этого диковинного «гомопарка», как следует разглядеть его обитателей и найти тот единственный экземпляр, ради которого она сюда явилась. Но об этом можно было лишь только мечтать! Едва они переступили порог зала торжественных приемов, как Рэймонд Кофи тотчас же попал в магнитное поле пресловутого этикета, а вместе с ним и его очаровательная блондинка. Африканца на каждом шагу останавливали и заговаривали – по-русски, по-английски, по-итальянски, по-немецки. Он то и дело представлял Саше – то есть Любе – каких-то крутых мужиков, преимущественно иностранцев, и повторял им одни и те же слова: «Мой друг, референт одной московской фирмы». Ей говорили, что она чертовски мила, обворожительна и даже умопомрачительна, а Рэю – что ему крупно повезло, ей слюнявили ручку и шарили по ней липкими взглядами. Кажется, она имела здесь успех!

– Рад вас видеть, господин Кофи! – проговорил у нее за спиной тенорок, который Саша почему-то сразу окрестила фальшивым, хотя его обладатель не исполнял оперную арию, а всего-навсего поздоровался.

Она обернулась и увидела представительного лысоватого господина в золотых очках, лет пятидесяти с небольшим. Рядом с ним стояла со скучающим видом дородная дама в опушенном страусом декольте, которое явно не соответствовало ее возрасту. В руках оба держали бокалы с мартини.

– Вы меня помните? Нас представил друг другу сеньор Танзатти.

– О, разумеется! Как поживаете, Евгений Евгеньевич? Мадам...

Отдав короткую дань этикету, Рэймонд познакомил со своей очаровательной спутницей господина Кондрашова и его супругу. Саша с интересом смотрела на того, о ком она до сих пор только слышала от Кулика и Вано. Это был отец той женщины, на которую Жемчужников ее променял. Однако странное шестое чувство говорило девушке, что этой пассивной «ролью без текста» участие Кондрашова в ее судьбе не ограничивается. Она была почему-то уверена, что улыбчивый господин, похожий на вузовского профессора, прочной ниточкой связан со всеми событиями, к которым имеет некоторое отношение и она сама. С событиями, которые уже произошли, происходят и еще произойдут...

Евгений Евгеньевич сказал ей несколько приятных слов, но Саша сразу поняла, что его гораздо больше интересует Рэймонд Кофи как бизнесмен, нежели она как женщина.

– Мои друзья в Воронске сообщили мне, что вы заинтересовались нашим чудесным городком? – спросил он с приятной улыбкой.

– Они сообщили вам правду. Я только что вернулся из этого прекрасного города, где установил, как мне кажется, крайне полезные для нашего бизнеса контакты.

– Вот как? Рад это слышать. Вам не приходилось прежде бывать в наших краях, не так ли?

– Ну что вы, Евгений Евгеньевич, конечно, приходилось. Не только бывал – в свое время я учился в Воронске целых пять лет.

– Что вы говорите?! Я не знал.

– О, это было так давно, что уже не считается. Я все забыл, кроме того, что был тогда молодой и глупый! – Рэй непринужденно рассмеялся.

«Конечно, он был вынужден сказать правду, это ведь проще простого проверить. Может быть, они уже проверили – потому он и спросил... Ведь эта „ворона из провинции“ не забыла о своем родном гнезде. Да и как забыть, если Соколов и вся бывшая стая высиживают там для нее золотые яички!»

И тут Александра наконец-то увидела его.

Он уверенно прокладывал себе путь среди сытого гомона элитной тусовки, а где-то на втором плане мелькала эффектная брюнетка со стрижкой «каре», с бледным лицом и кроваво-красными губами, типичная женщина-вамп. Саша усмехнулась про себя: «Что ж, по крайней мере, Борис Феликсович не изменил своим вкусам».

Он приближался, и сквозь «электрические» искорки Сашиного обманно-голубого взгляда сияла его располагающая белозубая улыбка. Когда-то действие этой улыбки на восемнадцатилетнюю девчонку в самом деле было подобно действию электрической молнии. Но то осталось в далеком прошлом. Сейчас Саша видела только мужчину, не то чтоб совсем постороннего, но и не знакомого, еще не стареющего, но уже далеко не юного, не маленького и не высокого, не худого и не толстого, далеко не урода, но отнюдь не красавца. Он был холен, отлично одет и имел внешность и манеры провинциальной знаменитости. Он производил впечатление человека в полном порядке.

Однако в глубине его больших серых глаз девушка разглядела нечто, что выдавало его с головой, словно Борис отчаянно боялся перестать производить такое впечатление.

Сколько же раз она представляла себе вот эту встречу с бывшим возлюбленным...

«Странно. Когда-то я любила его. А теперь не чувствую даже желания уничтожить».

– Господин Кофи, вы ведь знакомы с моим зятем? Борис?..

– Да-да, мы уже встречались...

Он говорил что-то подобающее случаю, а глаза глядели мимо африканца – на девушку в облегающем жемчужном платье. Когда Борис Феликсович увидел ее, он мгновенно позабыл обо всех брюнетках на свете. Он понял, чего ему не хватает для счастья: этой женщины.

Опять последовала порядком осточертевшая Саше процедура знакомства. Кондрашов шутливо попенял подчиненному за то, что не успела, мол, жена за порог, как он уже показывается на людях с другой женщиной. «Ага, значит, эта самая Анна – всего лишь любовница, – отметила Александра. – Что ж, тем хуже для него!». Когда Борис взял ее руку в свою, чтобы поднести к губам, девушка почувствовала, как в его ладони пульсирует горячая кровь, а губы полны желания – все как когда-то...

«Боже мой! – думала она. – Неужели он проглотил наживку, на которую я ловила не его?! Ведь в мои планы вовсе не входило вступать с ним в контакт... Чем ближе мы будем друг от друга, тем больше вероятность, что он меня узнает!»

«Господи, – думал Жемчужников, – эта женщина... Эта рука... Должно быть, я в самом деле схожу с ума! Ведь я же точно знаю, что ничего подобного не испытывал никогда – и вместе с тем все это как будто уже было со мной... Проклятый ниггер! Его Любовь должна быть моей!»

«О Иисус, дай мне терпения!» – думал Рэймонд Кофи, которому женщина-вамп как раз предлагала в свободное от бизнеса время позировать ей в мастерской...

Тут, на его счастье, какая-то иссиня-черная лапища в белом манжете в нарушение всякого этикета схватила его за плечо, и господин Кофи был таким образом избавлен от семейства Кондрашовых и примкнувшей к ним дамы с тонким художественным вкусом.

Видя, что ее черная «половина» отвернулась, чтобы поболтать с земляком, Александра тоже произнесла «извините!» и покинула Бориса Феликсовича, даже не взглянув на него. Но с этой минуты повсюду, куда бы она ни обернулась, она встречала его пронзительные глаза.

Улучив момент, когда поблизости никого не было, Рэй простонал:

– Проклятье! Я убью его, Саша!

– Тсс!..

– Что «тсс»?! Этот парень просто срывает с тебя одежду глазами! А на тебе ее и так почти нету...

– О Господи, ты думаешь, он меня узнал?!

– Узнал ли он? Да мне на это наплевать! Я ревную, понимаешь ты?! Как будто и не было этих лет, как будто...

– Рэйчик, дурачок! Я торжественно обещаю тебе, что дальше глаз у него дело не пойдет. Но сейчас ты должен меня покинуть.

– Что?!

– Пожалуйста, исчезни отсюда под любым предлогом или без всякого – мне все равно, – и жди меня дома. Я должна с ним поговорить и прощупать, не заподозрил ли он чего. А если ты все время будешь торчать рядом, как часовой, мы этого так и не узнаем.

– Ты правда хочешь, чтобы я ушел? Оставил тебя с ним?!

– Рэймонд Кофи, я тебя умоляю! Неужели после всего, что между нами было, ты еще мне не веришь?

– О Иисус, тебе-то я верю, но не этому донжуану! – горячился африканец. – Ведь тебя некому будет спасать от него, если меня здесь не будет, эта женщина, которая пришла с ним, по-моему, уже слишком много выпила...

Глоток холодного мартини немного притушил страсти. В томных карих глазах Рэя появилось их обычное выражение, та самая смесь влюбленности и ироничности, которая сводила Сашу с ума.

– Ты должна понять бедного негра, моя неверная блондинка! Вдруг тебе вспомнится то, что у тебя было с этим красивым белым мужчиной давным-давно? Тогда я ему не соперник, увы!

– Не смей называть Жемчужникова красивым! Если хочешь знать, я никогда его таким не считала, – соврала Александра. И добавила чистую правду: – Для меня нет никого прекрасней тебя, моя черная пантера... Ну прошу тебя, дай мне часок на разборку с этим бледнолицым!

– Так и быть, Любочка. Только час!

Он послал ей пламенный взгляд, не нуждающийся в комментариях, и громко сказал:

– Дорогая, у меня так разболелась голова... Пожалуй, я бы уехал. Как ты думаешь?

– О, Рэймонд... Здесь так превосходно, я только начала расслабляться. Если ты устал, милый, поезжай один, а я еще повеселюсь. Не возражаешь?

– Как хочешь, дорогая. Но кто тебя отвезет домой?

– Не беспокойся, я доберусь на такси. Спокойной ночи, дорогой.

Рэй поднес руку девушки к губам, потом шепнул ей на ушко:

– Веселись, Дездемона, да знай меру!

Саша ответила ему в тон:

– А ты не вздумай уснуть до моего возвращения, Отелло!

Роскошная блондинка, слегка прикрытая жемчужной материей, проводила господина Кофи до выхода из зала, ей надо было привести себя в порядок. И пока они не скрылись за дверью большого зала, Саша прямо-таки физически чувствовала обнаженной спиной обжигающий взгляд Бориса.

«Ага, голубчик!.. Пострадай, пострадай. Ты же думаешь, что я ухожу насовсем, а ты ко мне так и не „пришвартовался“ и даже не спросил телефончик».

В дамской комнате мрамора и позолоты было ничуть не меньше, чем повсюду, зато зеркал – значительно больше. Еще здесь стояли очень славные кресла для отдыха уставших тусоваться дам. В одном из них, подобрав под себя ноги в черных колготках с блестящим «змеиным» рисунком, мирно дремала женщина-вамп. Рядом валялись ее туфли и мокрое полотенце – очевидно, оно упало с Аннушкиной головы. Когда Саша вошла, Борькина брюнетка продрала мутные глаза.

– А, это ты, милочка... Славный вечерок, правда? – И она опять погрузилась в пьяное забытье.

– Гораздо лучше, чем вы можете предположить, дорогая.

Убедившись, что ее макияж на месте и она не стала больше походить на Сашу Александрову, мнимая Люба вышла в коридор и едва не была сбита с ног Борисом Феликсовичем, летевшим со стороны холла. От неожиданности девушка потеряла равновесие и... оказалась в объятиях неловкого чиновника.

– О, простите меня! Ах, это вы...

Он не смог скрыть мгновенного торжества, вспыхнувшего в его глазах. Но вместе с радостью эти серые глаза излучали сейчас такое смущение, что Саша невольно усомнилась, а тот ли это самый Борька Жемчужников?

– Как вы меня напугали, Борис... Феликсович! Может быть, вы меня все-таки отпустите?

– О-о, простите... – Он смутился еще больше и медленно разжал пальцы, сжимавшие локти Александры. – Ради Бога, умоляю вас: просто Борис, без отчества. Я еще не такой старый, Любочка!

– Не кокетничайте, таким мужчинам, как вы, вовсе ни к чему об этом напоминать. Так куда же вы неслись, сметая всех на своем пути?

– Я...

– Должно быть, разыскиваете свою спутницу, Анну?

– А?.. Да-да. В самом деле, она куда-то исчезла. Я подумал, может быть, она вышла на воздух, проветриться... Вы ее не видели?

«Ври больше, Жемчужников. Конечно, ты выскочил за нами следом, и тебе, конечно, сказали, что Рэй уехал один. И ты помчался как угорелый разыскивать меня, а не Анну!»

– Я ее видела ровно минуту назад. Она осталась вот за этой дверцей, – Александра указала себе через плечо.

Борис нахмурился.

– Она в порядке?

– Более-менее. По-моему, будет лучше некоторое время ее не тревожить.

Жемчужников понимающе покачал головой.

– Я должен был предвидеть, что этим все закончится. Ах, Аннушка! Она прекрасный друг, но ничего не может поделать со своей слабостью к спиртному...

«Точно так же, как я в свое время ничего не могла поделать со своей слабостью к тебе! И еще неизвестно, какое из двух зол имеет более разрушительные последствия...»

– Я думаю, вам следует отвезти ее домой, Борис.

– Разумеется, но не сию минуту. Вы же сами сказали: лучше ее пока не беспокоить.

От его озабоченности не осталось и следа.

– А где ваш друг, Любочка? Важный черный господин Кофи?

Саша сделала вид, что не заметила скрытой в его словах иронии.

– К сожалению, Рэймонду пришлось уехать, у него сегодня был трудный день.

– Как жаль! – произнес Борис с нескрываемым воодушевлением. – И вы не составили ему компанию?

– Как видите. Мне захотелось побыть еще немного. И вообще, с Рэймондом мы только друзья. Хотя, конечно, вы не обязаны этому верить...

«Любочка» тщательно изображала в своей речи легкий прибалтийский акцент, который в течение трех лет перенимала в зоне от одной из заключенных – просто так, на всякий случай. Как выяснилось, акцент довольно существенно меняет голос.

Ухмылка Бориса Феликсовича дала ей понять, что он и не думает верить в эти сказки.

– Со стороны вашего друга большое легкомыслие – покидать такую женщину одну в подобном местечке. Да и в любом другом тоже!

«Вот оно: начинается...»

Саша улыбнулась.

– Сразу видно, что вы не знаете Рэймонда. Он очень уверенный в себе мужчина. И поверьте, у него есть на то все основания!

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Но что если у какого-нибудь другого мужчины их окажется еще больше?

Александра внимательно взглянула ему прямо в глаза – не то чтоб поощряюще, но уже заинтересованно...

– Я вижу, вам хорошо знакома эта тема. Почему бы нам не продолжить ее где-нибудь в более приятном местечке? Скажем, за коктейлем или в танцевальном зале? Я осталась без кавалера, вы – без дамы... Что скажете?

– Отличная идея!

– Какая именно? Их было две.

– Да любая, черт возьми! Все ваши идеи, Любочка, я заранее принимаю с восторгом. Кроме одной – послать меня подальше.

Блондинка засмеялась серебристым смехом.

– Не волнуйтесь, Борис Феликсович, это вам не грозит, если будете хорошо себя вести. По крайней мере, в ближайшие час-полтора.

Когда прошли час и еще двадцать минут, Борис был на волосок от того, чтобы, схватив ее за руку, прошептать: «Уедем отсюда... К тебе или ко мне?». Но какая-то неведомая сила удерживала у него на языке такие старые, такие привычные слова. Впервые в жизни он был не совсем уверен в себе. Он чувствовал, что с этой женщиной так нельзя. Он даже до сих пор не рискнул перейти с ней на «ты», какое уж тут «уедем»...

Пока он так глупо медлил, Люба решилась первая. Она выпрямилась, явно собираясь подняться со стула. Они сидели за уединенным столиком на двоих в баре отеля.

– Мне пора. Вы проводите меня?

– О, Любочка... Неужели я могу?!.

– До такси, Борис Феликсович, только до такси. Именно это я имела в виду.

– Да, конечно. Извините меня! Я сегодня весь вечер думаю, говорю и делаю одни только глупости, и все из-за вас, Люба. Вот и сейчас сидел и думал, что я не в силах с вами расстаться.

– Неужели вы думаете, что я вам поверю? Вы же всем так говорите, наверняка...

– Да, вы правы! Говорил я это часто, даже слишком часто. Но вся штука в том, что думаю я так впервые!

– Давайте оставим этот бесполезный разговор. Вы женатый человек, Борис... Вам не кажется, что все это слишком уж банально?

– Вы путаете брак с приговором, Люба! Разве женатому человеку запрещено испытывать чувства к другой женщине? Особенно если к собственной жене он их никогда не испытывал...

– Зачем же вы женились?

– Черт возьми! Да потому что мне было все равно, жениться или нет! И Лариске тоже было наплевать – выйти за меня или за кого-то еще, она же не пропускала ни одних штанов... Извините, Люба. Ее отец – вы его сегодня видели – был моим шефом, и он хотел, чтоб я на ней женился. Может быть, поэтому он до сих пор остался моим уважаемым начальником, а я – его любимым подчиненным. Откуда же мне было знать, что когда-то мне станет не все равно?!

– Неужели вы никогда никого не любили, Борис?

Ей показалось, что он вздрогнул. Во всяком случае, когда Жемчужников заговорил снова, голос его охрип, а глаза глядели куда-то в сторону.

– Я не знаю... Право, не знаю, что вам ответить. Любил, наверное. Во всяком случае, думал, что люблю. Но это было давно, очень давно... Задолго до моей женитьбы. Люба, я...

– Почему же вы не женились на той девушке?

– П-почему?.. Я не мог. И она... она тоже. Были обстоятельства... Пожалуйста, Люба, хватит об этом! Сейчас все это не имеет никакого значения. Особенно теперь, когда я встретил вас. Теперь-то я точно знаю: все, что было раньше, это ненастоящее, неважное – все прежние женщины, чувства, отношения. Вы, Любочка! Только вы теперь для меня существуете на всем свете. Вы – мой мир, мой бог, смысл моей жизни. Со мной еще никогда такого не было.

Честно говоря, Александра чувствовала то же самое, такого Жемчужникова она еще не видела! А она-то думала, что он уже не сможет ее удивить. Девушка мягко высвободила руку из плена горячих ладоней.

– Борис, вы меня просто пугаете. Я не хочу сомневаться в искренности ваших слов, но... Но это же просто смешно! Вы меня впервые видите, и вдруг – такая буря чувств.

– Ах, да я и сам себя пугаю! Я же сказал, что никогда еще такого не испытывал. Когда я вас увидел сегодня, меня будто молнией поразило. Я ослеп и оглох, и очень резко поглупел, уверяю вас! У вас даже имя особенное: Любовь! Вы так похожи...

– На кого я похожа?!

– Да на любовь, Бог ты мой! Вы похожи на саму любовь. Но не только потому, что вы – самая соблазнительная женщина из всех, кого я встречал. Вы – самая удивительная, самая загадочная и самая необыкновенная из всех.

– А я думала, вы скажете, что я похожа на ту девушку, которую вы любили когда-то.

– Что?..

На доли секунды в его глазах, подернутых влажным блеском, промелькнуло выражение, которое испугало Александру. «Черт тебя дернул за язык, дура!» – ругнула она себя.

– Странно, что вы это сказали, Люба. – Борис пристально вглядывался ей в лицо, будто только сейчас увидел. – Очень странно... Я где-то читал, что человек склонен искать и находить в своих любимых черты тех людей, которых он любил раньше. Да, действительно, меня с первой минуты не покидает чувство, что я вас уже видел. Нет, не так, что я вас знаю всю жизнь. Наверное, это и называют любовью с первого взгляда.

Несколько секунд серые глаза посылали девушке любовные импульсы – как когда-то, в прежние времена.

– Нет, Люба, вы совсем другая. Ни на кого не похожи. Я уже сказал: вы удивительная.

Блондинка решительно отодвинула от себя давно опустевший бокал и встала.

– Мне в самом деле пора. Не ходите за мной, Борис.

– Только до такси, мы же договорились!

– Я передумала. А то вы, чего доброго, запишете номер машины, отыщете таксиста и выпытаете у него, куда он меня отвез.

– Я надеюсь, что вы мне это сами скажете. Вы же не уйдете просто так, не оставив даже телефона? – Жемчужников заторопился, стараясь оттянуть страшную минуту расставания.

– Я вам сама позвоню, обещаю.

«Нет, Жемчужников. Мы с тобой обречены не любить друг друга, а погубить. Посмотрим – кто кого? Я однажды уже умирала из-за тебя. Но, к счастью, выжила, и теперь у меня мощный иммунитет к твоим словам, улыбкам, глазам. Сейчас – мой ход, и ты, похоже, крепко влип, дружочек... Мне тебя жаль, но теперь поздно давать отбой. Да я и не хочу! Пусть все идет как идет: судьбе виднее».

Когда она ушла, ушла необратимо, Борис Феликсович понял, что он так ничего и не узнал об этой женщине. Кроме ее удивительного имени и прибалтийской фамилии. Да еще того, что он не может без нее жить.

25

Леха Хохряков, начальник внутренней охраны, был вне себя. Эта долбаная сигнализация его уже заколебала! Начиная с двух сорока пяти, когда лампочка на пульте мигнула в первый раз, они с Саньком почти не приседая носились по двухэтажному мыздеевскому коттеджу общей площадью триста сорок два квадратных мэ в поисках нарушителей спокойствия. Разумеется, никакими нарушителями и не пахло – ни в самом коттедже, ни вокруг него. Нигде никаких следов, замки на дверях и окнах в полном порядке. То есть все так, как и должно быть на его, Лехиной, территории. В натуре! А эта паскудная лампочка все мигала и мигала...

Лехина должность гордо именовалась «начальником внутренней охраны», так что можно было подумать, он мордует не меньше роты караульных. На самом же деле под началом у Хохрякова были всего-навсего пять гавриков, дежуривших парами посменно – по двенадцать часов. Сам Леха нес службу наравне с другими, при этом за каждого своего «кадра» отвечал головой (или, как предпочитал выражаться босс, задницей), а получал за эту канитель всего на каких-то пятьдесят баксов больше. В неделю, разумеется.

Сегодня у Лехи и его напарника Санька по графику было дневное дежурство. Однако нынче в восемь вечера смениться с поста им не светило, на предстоящую ночь босс потребовал усиленный наряд. Хохряков прекрасно знал, с чем это связано, и про себя материл «Сереню» как только умел – а уж в этом-то деле Леха знал толку не меньше, чем во «внутренней охране»! За каким, спрашивается, ... держать здесь всю ночь четверых ребят, если дом все равно будет напичкан косоглазой шпаной Вьетнамца и быками Паневича?! Ни тех, ни других начальник охраны не жаловал и опасался – надо сказать, не без оснований – разных провокаций со стороны блатных.

На днях Леха услышал по радио одну фразочку, которая произвела на него впечатление, и теперь решил сразить наповал своего напарника. Пусть знает, что Хохряков вышел в начальники не только пудовыми кулачищами, но и башкой!

– ...Вот я тебя и спрашиваю, Санек: на фига создавать прецедент?

Санек хрюкнул в банку с пивом, тупо уставился на шефа.

– Чего создавать?

Мигание лампочки на пульте – дьявол знает, в какой уже раз! – лишило Леху возможности насладиться своим моральным превосходством. Он от души выматерился.

– Все, достала, мать твою! Вырубай эту гребаную систему, Муравлев, а я звоню в эту долбаную фирму, пусть присылают ремонтников.

– Ты че, Лех? Времени – пятый час, суббота! Кто тебе щас ремонтников пришлет? И ваще, отключать сигнализацию... Босс нам с тобой башку оторвет, если что.

– Ага, ты хочешь, чтоб эта сучья лампочка мигала тут всю ночь?! Да нам тогда гости, мать их, устроят такой фейерверк, что мало не покажется. Вырубай, я сказал!

В это время на стоянке при маленькой частной автомастерской, расположенной в полукилометре от вышеупомянутого коттеджа, бородатый человек, который сидел за рулем скромной старенькой «Нивы» с затемненными стеклами, поднял вверх свой внушительный большой палец. Двое пассажиров на заднем сиденье – интеллигентного вида парень в очках и молодая женщина, одетые как для турпохода, – торжествующе переглянулись. Все трое слышали каждое слово, произнесенное в доме. Потому как два часа назад его посетил некий суровый испектор пожарной охраны, и теперь загородная резиденция Сергея Юрьевича Мыздеева была нашпигована «жучками», как кусок сала – чесноком. Кстати, инспектор был самый настоящий, а так называемые разовые поручения бородача выполнял по старой дружбе и, разумеется, за хороший гонорар.

Так же безмолвно, но эмоционально вся компания прослушала телефонные переговоры Лехи Хохрякова с фирмой «Элма», устанавливавшей сигнализацию по адресу Березовая роща, 15. Переговоры шли, мягко говоря, на повышенных тонах, потому что Леха давил на собеседника, пытаясь заполучить мастера немедленно, а дежурный по офису всеми силами старался оттянуть этот визит до понедельника. Наконец в ход пошла «тяжелая артиллерия» – неминуемый гнев Мыздеева, оставленного без сигнализации, и бедный «элмовец» дрогнувшим голосом пообещал поискать мастера.

– Вот-вот! Ты поищи, браток, поищи. Да смотри, постарайся! А если через полчаса не найдешь – ну, тогда я сам тебя найду, не будь я Леха Хохряков!

Ровно через семь минут после того, как начальник внутренней охраны закончил разговор, сбившегося с ног дежурного по офису снова призвал к ответу мобильный телефон.

– Слышь, браток, – Хриплый голос Вано звучал примирительно. – Это опять я, Хохряков. Ну да, из Березовой рощи. Мастер к нам еще не выехал? Нет?.. Да не, все нормально, браток, я без претензий. Я и хотел тебе сказать, что не надо нам мастера. Ну да! У нас все тип-топ, ваша система работает как часы. Это тут у нас свои причины, внутренние. Что было? Да нашли, блин, злоумышленника: кошка... Ну да! Тут ее ребята как-то валерьянкой побаловали, для смеха, да, видать, осталось еще чуток кайфа, вот и терлась... Вот такие дела. Чего? Конечно, отменяй вызов, какой базар! Все нормально, браток. Извиняй, что нашумел на тебя, работа, понимаешь, вредная. Ну, бывай!

Детектив швырнул трубку на сиденье.

– С этим все. А теперь вытряхивайтесь из машины. Времени в обрез, браток Леха Хохряков еще не знает, что ихняя сигнализация работает как часы, может и занервничать... Сверим время. Сейчас шестнадцать тридцать три. Ровно через пятнадцать минут вы должны быть на месте и начать незаконное вторжение в частное владение господина прокурора. На все про все вам ровно двадцать минут и ни секунды больше. Действуем четко по плану, никакой самодеятельности. При малейшей опасности, Данька, посылаешь радиосигнал, как договорились. Вопросы есть?

– Вопросов нет. Мы пошли, Вано.

– С Богом!

Две тени выскользнули из автомобиля и растаяли в быстро густеющих ноябрьских сумерках. Один из «туристов» нес за плечами увесистый рюкзак со снаряжением. Почти бесшумно «Нива» тронулась с места и на самой малой скорости вырулила со стоянки на грунтовую дорогу, уходящую в противоположную сторону от трассы. Выезжая, водитель посигналил фарами знакомому механику, а тот за ярко освещенным окном своей конторы приветственно поднял руку.

Километрах в трех от автосервиса грунтовая дорога резко взяла вправо и вплотную приблизилась к той самой асфальтовой магистрали, от которой так старательно удалялась. Выждав момент, когда ни спереди, ни сзади не было ненужных свидетелей, Иванов-Вано включил свет в салоне и, выбравшись на трассу, рванул обратно. Вскоре мелькнула мимо знакомая мастерская, но бородач даже не взглянул на нее.

Резиденция Мыздеева на фоне соседних домов выглядела приятным исключением: и двор, и дом – вернее, несколько окошек на первом этаже – были ярко освещены. Когда, затормозив перед запертыми стальными воротами, водитель нетерпеливо ударил несколько раз по клаксону, его часы показывали шестнадцать сорок восемь.

В свете мощных уличных прожекторов Хохряков обстоятельно изучил мандат «мастера-ремонтника». Однако он напрасно старался обнаружить в документе какой-либо изъян. Стас Иванов по праву гордился своей коллекцией «липовых» удостоверений, которая пополнялась непрестанно. Выяснить правду Леха мог только одним путем: перезвонив в фирму «Элма» и поинтересовавшись, работает ли у них некто Иванов Станислав Сергеевич. Но комбинация такой сложности была недоступна серым клеточкам начальника охраны, а потому прозрение Лехе не грозило. Он нехотя вернул удостоверение хозяину и кивнул на асфальтовую площадку перед домом.

– Поставь тачку здесь и пошли.

Хохряков провел мастера в помещение дежурки, где торчал его напарник и располагался злополучный пульт – нарушитель спокойствия.

– Вот, мигает и мигает...

– Посмотрим.

– И че ей, падле, надо? Вроде все путем.

– Поглядим.

– Я сам полчаса проторчал на третьем объекте, смотрел в оба. И ни хрена! А она все равно, сука. Наверно, пожарник что-то задел, когда лазил по дому. Был у нас тут сегодня...

– Проверим. Когда отключили сигнализацию?

– Минут сорок.

– Ясненько. Знаешь, друг, тут все о'кей. Где этот твой третий объект? Надо взглянуть, что там. А ты, парень, – мастер кивнул второму охраннику, – не вздумай включать рубильник без моего сигнала, если не хочешь потом всю жизнь платить пенсию моей молодой вдове.

– Я с ним на третий объект. Гляди тут, – коротко распорядился Леха.

Они прошли через холл, сплошь устеленный мягким ковровым покрытием, и спустились в подземный гараж, который и был тем самым «объектом номер три». Сейчас он был пуст. Наскоро осмотревшись, Иванов-Вано безошибочно направился к датчику суперсовременной сигнализации, реагирующей даже на усиление звука и изменение температуры. Осторожно вскрыл крохотную пластмассовую коробочку и принялся колдовать над ней.

Леха остановился у него за спиной и скрестил на груди руки. Он терпеть не мог всю эту хитромудрую механику-электронику, гораздо больше полагаясь на собственные глаза, уши и кулаки. Сегодня Хохряков лишний раз убедился в том, насколько ненадежна техника. Он своими глазами видел, что в гараже даже мышь не пробегала, а эта чертова сигнализация реагировала невесть на что! Соответственно, люди, которые разбирались в технике, тоже были на особом подозрении у старшего охранника. Но он понимал, что иногда без их услуг не обойтись, и вынужден был их терпеть.

На самом деле датчик был в полном порядке, и сыщик это знал как никто другой. Ту самую хитроумную штуковину, из-за которой эта «падла» все время мигала, он удалил еще там, в дежурке. Теперь Вано просто тянул время, которое неумолимо отсчитывала секундная стрелка его часов.

Времени у них оставалось еще шестьсот секунд – у Даньки и у этой ненормальной зеленоглазой девчонки, втравившей его, Вано, в дурацкую вендетту по-русски. Отвинчивая микроскопической отверткой какой-то микроскопический шурупчик, большой человек пытался представить себе, где сейчас эти двое, что делают? Здесь они уже, в доме, или все еще копаются с замком балконной двери, дилетанты? Если так – скверно, тогда им не успеть.

У Стаса была еще одна причина незаметно для Лехи поглядывать на свои часы. В любую секунду на циферблате могла засветиться крохотная точка – «SOS», означающий, что его клиентке грозит смертельная опасность... Тьфу! Он уже и сам запутался, кто она ему, клиентка ли, салага ли, над которой он сдуру взял шефство по жизни, или наоборот – старший по званию? Жил себе спокойно Стас Иванов по прозвищу Вано, зарабатывал хорошие бабки, выслеживая сбежавших с кассой кассиров и собирая компромат на коммерческих партнеров, мог в любой момент устроить себе отпуск с «крошками» и добрым бочонком пива... И вот тебе здрасьте! В один распрекрасный момент появляется эта чокнутая – и все побоку. А хуже всего то, что он и сам не понимает, ради чего он вот уже месяц носится с этой девахой и ее проблемами?! Почему он, Вано, так легко послал свою привычную жизнь, вместо того чтобы послать подальше эту самую Сашку Александрову?

А она его, за все хорошее, еще и на дух не переносит. Это ясно как белый день. Ну и плевать.

– ...Эй, мужик, ну че там? Нашел причину?

– Ищу, друг. Какой ты нетерпеливый! Это тебе не хухры-мухры, электроника – дело тонкое... Ага! Вот оно, кажется.

– Че «оно»? – насторожился начальник охраны.

– Да короткое замыкание в параллельной цепи последовательного соединения. Ишь ты, как контакты размахрились.

– А ну покажь! – потребовал Леха.

Он вовсе не собирался принимать на веру размахренные контакты в «параллельной цепи последовательного соединения». Начальнику охраны надлежит лично контролировать все, что касается безопасности вверенного объекта. Демонстрируя «неполадку», Стас остался абсолютно невозмутимым. Он думал о том, что этот парень просто прелесть. Настоящая находка для фальшивых электронщиков, электриков и даже слесарей-сантехников. Единственное, что в нем самом есть настоящего, – это кулаки да пушка, что оттопыривает кожанку.

– Видишь, что ли?

– Вижу, не слепой. Ну и че теперь? Когда починишь-то?

– А ты куда торопишься? Дежурство, что ли, сдаешь?

– Ага, сдашь тут, бляха муха... Мне еще всю ночку трубить, у шефа сегодня прием. Надо, чтоб все путем, а тут этот, как его... Прецендент!

– Какой прецедент, ты о чем?

– Да о лампочке! Ну ты, мужик, глупой, в натуре! Тебя зачем сюда позвали?

– А-а... Так бы сразу и сказал, а то я не врубился.

– Ну! Я и вижу, ты не врубаешься ни хрена. Давай чини, а не трепись, не то... Дом без сигнализации, сечешь?

– Да ничего с ними не случится, с домом твоим. Слышишь – все тихо? Минут через десяток все будет о'кей. Не беспокойся, друг.

Ах, если б он сам мог не беспокоиться! «Все тихо», сказал он своему конвоиру. Действительно, в доме – насколько об этом можно было судить, находясь в подземном гараже, – царило могильное безмолвие. Вано не мог определить, что его тревожило больше, эта самая хрупкая тишина – или ожидание того, что в любой миг она может взорваться и разметать ударной волной всех, кто находится в доме! Может, именно сейчас, в это мгновение оставшийся наверху амбал услышал какой-то подозрительный шум? Нет, если он его услышит, он тут же предупредит напарника, а Лехина рация молчит...

Часы! Это его единственная связь с той парочкой. По графику, у них осталось только четыре минуты с «копейками». Значит, они должны уже все закончить и рвать когти. Конечно, он накинет им еще минут пяток на неопытность, но нельзя же, в самом деле, «ремонтировать» эту чертову сигнализацию до утра! В конце концов, его совесть чиста. он предлагал этой упрямой девчонке воспользоваться услугами профессионала, но она отказалась. «Я не могу все время подвергать риску других, хотя бы и за деньги. Это моя месть, и я должна хоть что-то сделать сама. Как-нибудь справлюсь». Ну и на здоровье, пусть справляется. Само собой, Данька, верный рыцарь, потащился с ней, разве он мог отпустить «товарища по борьбе» одну в логово врага!

«Слава Всевышнему, – думал Стас, – она хоть своему черномазому хахалю не сказала, что решила идти на дело сама. Иначе они бы там сейчас соображали на троих, это уж как пить дать! И тогда Леха Хохряков услышал бы топот этого стада даже из подвала». Романтические сопляки!

– Друг! Подержи-ка отвертку, мне не с руки.

– Перетопчешься. Положь в карман.

Ага, мы бдим. Мы помним, что нельзя расслабляться наедине с чужаком. Сережа Мыздеев может гордиться таким кадром! Разумеется, если после сегодняшней «голубой полночи» ему будет до того...

Часы. Если вдруг сию минуту чертов SOS замигает, призывая на помощь, этого прелестного малыша с глазками подозрительной свиньи не спасет ни огнестрельное, ни «ударное» оружие. Но тогда на всей операции можно будет поставить крест! На дурацкой операции с дурацким названием, на всем том, что придумала его чокнутая клиентка и что он, крутой профессионал, вынужден был одобрить, потому что никто, собственно, его одобрения не спрашивал... Тогда из-за сегодняшнего инцидента с «секьюрити» высокопоставленный педик станет втрое осторожней, и подобраться к нему будет совсем непросто. Но девчонка по имени Александра Александровна Александрова, конечно же, не оставит своих попыток. И обязательно сломает себе шею, потому что постарается на сей раз обойтись без услуг «противного медведя». Ведь она его просто на дух не переносит, это факт.

«Кажется, ты это уже думал, старик». Ну и плевать! Плевать, что думал, и плевать, что не переносит. В конце концов, он просто делает свою работу.

Чего же он, в самом деле, рассопливился, как баба?! Опасность этим двоим грозит чисто теоретически. В самом худшем случае против него, Вано, только два гоблина с пушками – это просто смешно! Когда-то своими боевыми искусствами он славился на все управление. Да и после отставки судьба все время заботилась, чтобы он не потерял форму... В чем же дело?

«Неужто стареешь, друг Вано? А может, еще хуже, может, ты влюбился, старик?..»

Но это еще смешнее, чем единоборство с двумя охранниками! Он – и вдруг влюбился! Это через двенадцать-то лет одинокой, холостяцкой, распутной жизни с чужими женами, гулящими девками и пьяными загулами?! Пока еще медленного, но верного продвижения к концу, который его ждет, по всей видимости, гораздо раньше календарной старости...

Бородач испугался, что охранник услышит скрежет его зубов, так некстати сегодня нахлынули на него воспоминания.

Двенадцать лет... Уже двенадцать, как погибли Шурочка и их еще не родившийся ребенок. Ее сбил лихач на Плехановской. Никто из очевидцев не запомнил ни номер, ни марку скрывшейся машины.

Некоторое оживление за спиной отвлекло Станислава Сергеевича от его невеселых мыслей. Кто-то вызывал начальника охраны по рации! Это могло не означать ничего, но могло и означать самое скверное. Душа Вано – позабыв, видимо, что она давно мертва, – опять предательски дрогнула. Впрочем, быть может, то была и не душа вовсе, а естественная реакция профессионала – только и всего.

Запястье с часами, слава Богу, находилось у него прямо перед глазами. Так что детективу, который продолжал как ни в чем не бывало копаться в «сердце» сигнализационной системы крохотным «скальпелем», не пришлось делать лишних движений, чтоб убедиться: призыв о помощи ему не шлют. Это во-первых, а во-вторых – время, отведенное его сообщникам на работу, вышло полторы минуты назад. Значит, как раз сейчас они могут выбираться из осветительной, или уже спускаются с балкона по раздвижной лестнице, или...

– Че?.. – Несколько секунд Леха напряженно слушал доклад напарника. – Это ты меня спрашиваешь, в натуре?.. Так сходи посмотри... Снаружи все чисто? Ну и лады... Не, я тут в подвале застрял... «Че-че» – ремонтирует! Давай, Санек, сгоняй погляди. Я остаюсь на связи, доложишь.

Хохряков с чувством выругался. Ну и денек! Наверное, он его окончательно доконает.

А в это самое время парочка «туристов», которую бородатый ремонтник так часто поминал последние двадцать минут в своих отнюдь не святых молитвах, еще и не думала спускаться ни по какой лестнице. Александра и ее напарник застыли в позе столбов в крошечной захламленной каморке между вторым этажом и чердаком, которая располагалась над огромной гостиной, сбоку.

Глядя друг на друга блестящими от ужаса глазами, заговорщики ждали неминуемой расплаты за Данькину неловкость. И надо ж ему было наткнуться на этот чертов штатив, когда они уже все подготовили и двинулись к выходу!

«Это еще счастье, что он не подфутболил нашу бомбочку, не то сразу можно было бы идти сдаваться!» – в смятении думала девушка. «Бомбочка» была вовсе и не бомба, а так – хлопушка с часовым механизмом и запахом сигаретного дыма. Навредить она могла разве что мухе, и тем не менее в скрупулезно разработанном плане операции ей отводилась наиважнейшая роль.

Расплата не заставила себя ждать. Внизу, в гостиной, заскрипели тяжелые шаги охранника, приглушенные толстым ковром. Саше показалось даже, что она слышит его сопение... Но это, конечно, сопел Кулик, а не охранник.

– Может, он сюда не пойдет? – скорее угадала, чем услышала Александра.

Вместо ответа она только махнула рукой и прислушалась. Охотник медленно обошел просторную гостиную – очевидно, заглядывая за каждую штору, под каждую банкетку, – и шаги его заглохли за порогом. Александра не разделяла Данькиного оптимизма по поводу дальнейших действий этого парня, а потому не собиралась медлить ни секунды. Не обращая внимания на отчаянную жестикуляцию напарника, она на цыпочках кинулась к двери.

По воле проектировщиков – а может быть, и самого хозяина – коттедж Мыздеева имел довольно причудливое внутреннее устройство. Бригада мстителей потратила не один час на изучение плана, с большим трудом раздобытого Стасом, и теперь вся троица ориентировалась в громадном особняке прокурора не хуже, чем в собственных малометражных квартирках. Чтобы из гостиной попасть на маленькую лестницу, ведущую к так называемой осветительной, охранник должен был сначала выйти на площадку парадной лестницы, а затем пройти метров двадцать по застекленной галерее в заднюю, «рабочую» часть дома – мимо той самой балконной двери, через которую наша парочка полчаса назад беспрепятственно проникла внутрь. У Саши Александровой было примерно полминуты на то, чтобы выскользнуть из укрытия, осторожно положить поперек лестницы одну из дюжины хорошо обструганных жердин, что стояли прислоненные к стене за дверью, и так же скоренько вернуться в темный чулан.

Этому типу надо показать, что здесь упало, грохнув на весь дом. А пока он находился внизу, прямо под ними, двигаться с места было слишком опасно. Охранник увидит свалившуюся жердину и не станет дальше искать причину. Может быть, не станет...

Им оставалось только надеяться на это, потому что дверь чуланчика, увы, даже не запиралась! Примитивный английский замок в ней имелся, но он был сломан. Так что весь Александрин опыт обращения с отмычками, который она активно приобретала последние недели под руководством Вано, оказался здесь бесполезным.

Девушка едва успела нырнуть в их жалкое убежище и прикрыть за собой дверь, как тяжелые башмаки охранника замерли у выхода из галереи. В этом месте она заканчивалась своеобразным аппендиксом, несколько ступенек полукругом загибались к дверце осветительной. Тупик. Бежать некуда...

«Брось, Александра. О каком „бежать“ может быть речь, если на нас нарвется вооруженный амбал? Вряд ли этого парня проймешь твоим знаменитым ударом в брюхо! Это еще может сгодиться для интеллигента-очкарика, но здесь... Как жаль, что в женской тюряге не обучают всяким приемчикам самообороны.

Все это промелькнуло в ее лихорадочно работающем мозгу в короткие доли секунды, пока Сашины глаза вновь привыкали к темноте. Тогда она бесшумно проскользнула за какой-то ящик и сложилась там втрое. Тусклое поблескиванье линз выдало ей местопребывание интеллигента-очкарика, казалось, бедняга перестал даже дышать.

Они услышали, как Санек негромко выругался, водружая на место «упавшую» дубину. Потом он вызвал напарника по рации и доложил, что наверху свалился один из плинтусов для чердака, которые какой-то козел приставил к стенке. У Александры отлегло от сердца. Но уже в следующую минуту она поняла, что рано обрадовалась.

По-видимому, Хохряков отдал подчиненному приказ перетащить стройматериал в чуланчик, чтоб впредь не создавать прецедента. И минуту-другую, пока Санек пытался добром объяснить своему шефу, почему он не хочет этого делать, двое в чулане болтались на волоске надежды над пропастью отчаяния. Потом судьба смилостивилась. Наплевав на всякую субординацию, охранник выдал в эфир такую кучерявую тираду, что, несмотря на серьезность момента, невольные слушатели едва не обнаружили себя хохотом. Из всего сказанного более-менее переводилось на литературный русский лишь то, что он, Санек, не грузчик и что Леха сплошь да рядом превышает свои полномочия.

Вслед за тем шаги загрохотали по лесенке вниз и – все более отдаляясь – по галерее вокруг дома.

– Уф! – выдохнул Данька, вытирая лоб рукавом куртки. – Я уж думал, нам хана.

Александра прислушалась.

– Скорей! Теперь одна надежда на то, что наш «мастер-ремонтник» дал нам фору. Да смотри, ни на что больше не налети! Не то я тебя убью раньше, чем мыздеевская «секьюрити».

Начальник внутренней охраны в бешенстве шарахнул кулаком по выдвижной антенне своего переговорного устройства. Его злобные поросячьи глазки тяжело уперлись в затылок бородача, который все так же сосредоточенно что-то зачищал и подкручивал, мурлыча себе под нос мотивчик.

– Слушай, ты, мастер!

Посланец фирмы «Элма» медленно повернул голову. Леха увидел, что глаза у него голубые-голубые. Но не это поразило охранника, а другое. Было в этих голубых глазах что-то такое, от чего его язык сразу прилип к гортани.

– Полегче на поворотах, парень. Я не виноват, что ты поцапался с напарником. Надеюсь, у вас на объекте все в порядке? А то, знаешь, мне вовсе не светит вместе с вами влипнуть в историю!

– Надеется он... Тебе-то что за забота? Ты лучше свое дело знай, а не надейся. Долго еще?

– Спокойно. Сейчас будем проверять.

«Судя по всему, там ничего серьезного. Раз этот гоблин не сорвался с места... Если даже причиной шухера были мои ребятки, то им удалось выкрутиться. Где они сейчас, дьявол их подери?! Успели или нет? Пора закругляться с „ремонтом“, старик, больше тянуть нельзя. Нет, еще пару минут...»

– Готово, друг. Зря ты так нервничал. Скажи своему парню, чтоб врубал.

«Господи, сделай так, чтобы они успели!»

Хохряков приложил ухо к рации.

– Е-мое! Опять мигает!!!

– Которая?

– Да эта же самая, на третьем объекте!

– Вот и хорошо, что мигает. Как же ей не мигать, если ты тут стоишь и орешь под самым датчиком! Пошли к пульту, сам увидишь – все о'кей.

«Спасибо, Господи».

В дежурке мастер не спеша уложил свои инструменты в чемоданчик.

– Ну, бывайте здоровы, ребята. Больше мигать не будет, обещаю.

Уже когда его «Нива» летела по пустынной трассе между темных особняков – к условленному месту, где водитель должен был подсадить двух пассажиров, – Стас Иванов высчитал, что он не держал во рту своей трубки ровно два часа, тринадцать минут и сорок восемь секунд. За последние двенадцать лет это был абсолютный рекорд.

26

– А где ниггер? Где мой большой друг Ри? – недовольно спросил Вьетнамец, окинув взглядом весь голубой цвет губернии.

Сам он приехал последним. На госте был роскошный черный фрак от Валентино, который, несмотря на характерную физиономию, делал узкоглазого авторитета разительно похожим на Чарли Чаплина. Для полного сходства не хватало только котелка, да еще тощая косица, в которую были забраны иссиня-черные с проседью волосы, выглядела чем-то чужеродным.

Впрочем, никому из двенадцати присутствующих членов «клуба» – включая главного рэкетира города Леню Паневича, отличавшегося, кстати сказать, огромными габаритами, – не пришло бы в голову смеяться над этим претенциозным коротышкой. Во всяком случае, пока они находились в здравом уме и твердой памяти.

– Рэя сегодня не будет с нами, Вьет. – Хозяин старался, чтобы его голос звучал беспечно, но это у него плохо получалось. – Дела задержали в Москве, не смог приехать.

– Плохо.

Присутствующие знали по опыту, когда Вьетнамец говорит «плохо» – это дурной знак.

– Но он прислал телеграмму с извинениями. Рэй желает нам всем славно повеселиться, а тебе, Вьет, передает персональный дружеский привет.

– Положил я на его извинения. Ты меня расстроила, Шмон.

По некой прихоти, самому ему не ведомой, этот тип употреблял мужскую форму русских глаголов лишь по отношению к себе.

– Господи, Боже ты мой, а я-то тут при чем?! Ты же знаешь, черномазый до последнего дня обещался быть. Звонил мне... Не мог же я привезти его сюда из столицы под конвоем!

– Ладно, хватит свистеть, – бесцеремонно оборвал Сергея Юрьевича его гость. – Будем веселиться! Мой плохой друг Ри сегодня много теряет.

Ближе к полуночи – в разгар веселья – на Вьетнамце уже не было фрака. В обнимку со своей постоянной подружкой Симоной, которая по паспорту значилась Семеном Торчелия, он полулежал на антикварной оттоманке под разлапистой пальмой. Его глаза, узкие от природы, сейчас и вовсе превратились в щелочки – от кайфа, выпитой водки и голоса Хулио Иглесиаса, под которого Вьет обожал заниматься любовью.

Впрочем, до настоящей оргии с групповухой было еще далеко, она обычно начиналась под утро, когда всем уже надоедал просто секс. То, что происходило в голубой гостиной сейчас, можно было назвать вполне невинной прелюдией.

Внезапно глаза Вьетнамца открылись так широко, как только были способны. Где-то раздался довольно сильный хлопок. Вслед за тем наверху что-то зашуршало, перекрывая томные придыхания знаменитого тенора. Впечатление было такое, что на чердаке уронили нечто довольно тяжелое, и это нечто покатилось по полу. А может, и не покатилось, может, то были быстрые шаги человека, пробежавшего по чердаку...

– Что это было, мышонок? – капризно спросила Симона с южным акцентом, от которого никак не могла избавиться. – Там, наверху, кто-то есть!

Было очевидно, что странные звуки привлекли не только их внимание. Несколько лиц повернулись на шум, послышались удивленные возгласы. В приглушенном, интимном свете, наполнявшем помещение, Вьетнамец отчетливо увидел струйку тонкой пыли, стекающую с потолка.

– Шмон! – громко позвал он хозяина.

Возникло некоторое замешательство, так что бандиту пришлось повторить свой призыв. Спустя несколько секунд заместитель прокурора области, который отзывался на эту кличку, возник рядом с оттоманкой. Его женоподобная фигура с покатыми плечами и хорошо заметным брюшком была облачена в голубые шелковые шаровары с золотистым кушаком. Экстравагантный наряд дополняли голубая феска и парчовые домашние туфли с золотым шитьем.

Вьетнамец приветствовал его самой обворожительной из своих волчьих улыбок.

– Оказывается, у тебя здесь мыши, друг?

– Мыши?! Что ты, Вьет! С чего ты это взял?

– Значит, нету мыши?

– Конечно, нет. Ты меня обижаешь!

– Ну, извини, извини. Я пошутил. Но если мыши нет, тогда что это было?

Хозяин дома проследил за перстом, указующим в потолок, потом недоуменно уставился на мафиози.

– Ты о чем, Вьет?

– Звук! Там, наверху. Ты слышала?

– Не-ет... Какой звук?

Мыздеев выглядел вконец озадаченным.

– Так это мы тебя пытаем, роднуля! – Паневич ласково приобнял Сережу за плечи. – Кто у нас хозяин-то – не ты разве? Тебе лучше знать своих барабашек.

– Каких еще барабашек, Леонид? Да вы что тут все, очумели?! Вроде еще и не пили...

Сергей Юрьевич начинал нервничать.

– Товарищ не понимает, – кивнул на него Леня. – Я, главное дело, слышал. Вьетнамец слышал. Херостратов вот тоже слышал – скажи, Артист? Я уж не говорю про девочек. И только наш дорогой хозяин ничегошеньки не слышал! Не получается, роднуля. Свидетелей многовато, чтобы гнать нам тут туфту.

– Погоди, погоди... Постойте, господа! Это какое-то недоразумение. Не знаю, что вы тут слышали, я ведь выходил распорядиться насчет ужина.

– Это верно, его не было в комнате, – подтвердили сразу несколько голосов.

– Ну вот видите! Леня, Вьет! Сейчас мы во всем разберемся. Так что вы...

– Тихо! – перебил «массовку» резкий властный голос настоящего хозяина – Вьетнамца. В гостиной сразу воцарилась послушная тишина.

– Что у тебя там, Шмон?

– Как – что? Чердак, конечно. Самый обычный чердак.

– Обычный, говоришь? А эта дырка – что это? Звук была там.

Все присутствующие как один задрали головы вверх. Никакой дырки в потолке, разумеется, не было. Просто небольшой его участок – в самом углу гостиной – выглядел немного не так. Во-первых, он выступал вниз, будто прогнувшись под тяжестью какого-то большого груза. Во-вторых, на нем не было богатой лепнины под старину, квадратик площадью в два-три метра был закрыт обычными пластиковыми плитами. Так называемый подвесной потолок.

Заместитель прокурора залился краской и страдальчески заломил руки.

– Ах, это. Действительно, очень некрасиво, я понимаю. Разрушает все впечатление от голубой гостиной, но что было делать?..

– Плевать на впечатление. Почему это?

– Сейчас я все объясню, Вьет. По проекту, там была предусмотрена так называемая осветительная, которая обязательно должна сообщаться с гостиной. Понимаешь?

Едва намеченные природой брови Вьетнамца поползли вверх.

– Как в театре, уважаемый, – услужливо подсказал ему оперный дирижер Геростратов, пожилой и благообразный. – Однако, Серж! Вам не откажешь в размахе.

Маэстро был единственным из членов клуба, кто до этого позднего часа сохранил свой вечерний костюм в полном порядке – вплоть до галстука-бабочки. Зато свою звучную фамилию он в этой компании утратил давно и бесповоротно.

– Ну, «осветительная» – это одно название, для удобства. На самом деле там должно было разместиться специальное оборудование для спецэффектов, которое есть далеко не в каждом театре. Во всяком случае, в вашем, Виктор, его точно нет. Это такой компьютер последнего поколения, который позволяет...

– Фигня, – отрубил Вьетнамец. – Что там сейчас?

– Так, ничего. Маленькая комнатушка, заваленная всяким хламом. Честно говоря, я уже не помню, когда заглядывал в нее последний раз, понятия не имею, чего туда строители натащили. Ведь отделка дома еще продолжается. Должно быть, что-то свалилось – вот вам и шум. Хочешь, я пошлю своих ребят проверить? Чтобы исчерпать это недоразумение...

Сергей Юрьевич взялся за телефон, но Вьетнамец ласково придержал его руку.

– Ну-ну, друг. Зачем тебе беспокоиться? Это я посылаю свои ребята проверять.

Мыздеев только пожал плечами. Этот Вьетнамец совсем обнаглел, хозяйничает в его доме как в своем! Пожалуй, надо будет обмозговать с Соколовым, как поставить его на место.

Лене Паневичу тоже показалось, что его авторитет может быть ущемлен самоуправством конкурента. Только он, в отличие от Шмона, имел право решающего голоса.

– Погоди, роднуля, давай по-честному. Мои ребятки тоже пойдут с твоими, чтоб не скучали. Мало ли что!

Оба бандита отдали короткие распоряжения в свои мобильники, и в гостиной воцарилось ожидание. Не сказать, чтоб оно было очень напряженным. Все – за исключением, быть может, не в меру подозрительного Вьетнамца, – были уверены, что инцидент не стоит выеденного яйца.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и трех минут, как переговорные устройства Вьета и Леника запищали почти одновременно. По мере того, как они выслушивали доклады, менялись их лица – и, соответственно, атмосфера в комнате. Каждый из них разговаривал со своим человеком, а глазами – друг с другом. Большинство присутствующих знали этих двоих достаточно, чтобы научиться читать мысли по их взглядам. И то, что прочел Мыздеев в раскосых щелочках Вьетнамца, прошибло заместителя прокурора холодным потом.

– Что... Что случилось? Ваши головорезы нашли привидение?

– Он еще шутит, с-сука! – злобно прохрипел Паневич, сжав кулаки.

Сергей Юрьевич вскочил с кресла, губы его тряслись.

– Ты что, Ленчик, охренел?! Что тут происходит? По какому, собственно, праву...

– Право? – перекрыл его визг каркающий голос Вьетнамца. – Вы все слышите? Шмон говорит – «право». Это смешно! Ах, я и забыл, ты же у нас прокурора, Шмон. Правда, бывшая...

– Б-бывший?! Почему? Как это – бывший?!

– Да что ты с ним цацкаешься, Вьет, с этой падлой прокурорской, в натуре...

– Погоди, Бугор, не шуми. Я вижу, наш друг нас не понимала. Не хотела понимать! Надо ему объяснять.

– Не хочу? Да я и правда ничего не понимаю, клянусь папой!

– Отца хоть не трогай, падла! – Паневич яростно стряхнул с плеч повисших на них «девочек». – Папашка твой, царство ему небесное, был человек, в отличие от тебя, беспредел поганый!

– Кто беспредел? Это я беспредел?! Ленчик... Вьет... Друзья! Вы все меня не первый год знаете, я же всегда... – Сергей Юрьевич чуть было не сказал «верой и правдой». – Всегда играл по правилам! Я не знаю, что случилось, но все это какое-то чудовищное недоразумение. Давайте спокойно разберемся!

– Давай, – миролюбиво согласился Вьетнамец. – Идем, Бугор. Пусть смотрит свое «недоразумение». Мне самому интересно тоже.

Он крепко взял бывшего прокурора под локоток и подтолкнул к выходу. С другого боку на Мыздеева навалился огромный Леня-Бугор.

Внезапно Сергей Юрьевич понял все. Никакое это не недоразумение! Эти два скота решили от него избавиться и подстроили ему ловушку в его же доме! Собрав последние силы, Мыздеев рванулся из дружеских объятий.

– Помогите!!! Они меня подставили, они хотят меня у...

Азиат сделал едва заметное движение ребром ладони, и жертва обмякла в руках бандитов, подавившись своим тщетным призывом о помощи. Вьетнамец ощерил клыки.

– Господа! Наша хозяина просит его извинять, он должна вас покидать. Он много пить и плохо себя чувствовать. А вам отдыхать и веселиться! – Он щелкнул пальцами. – Симона, делай музыка громко!

Никто в гостиной не проронил ни единого звука...

Очнулся Сергей Юрьевич от того, что кто-то довольно бесцеремонно хлопал его по щекам. Он с трудом разлепил глаза и увидел прямо перед собой желтую оскаленную физиономию Вьетнамца.

– Очухался? Хорошо. Смотри – узнаешь своя «осветительная»? Ай-яй-яй, Шмон! А ты обманывала, что будем обходиться без спецэффект...

Мыздеев повел вокруг мутным взглядом. В самом деле, это был чуланчик над его гостиной, залитый ярким электрическим светом. От большого скопления народа он казался еще более крохотным, чем был на самом деле. Хозяин дома узнавал его – и не узнавал. Вьет отступил, чтобы Сергею было лучше видно, и два узкоглазых головореза подтолкнули его поближе к «спецэффекту».

За ящиком с метлахской плиткой стоял низенький штатив-треног, на котором было укреплено нечто вроде миниатюрной кинокамеры. Ее объектив был нацелен почему-то в пол чулана – вернее, в широкую щель пола. Рядом стояло какое-то устройство наподобие магнитофона с наушниками, а на ящике – одноразовая тарелка с остатками пищи и консервная банка с несколькими окурками. Они еще наполняли комнатушку едким запахом дешевых сигарет.

– Что это, ребята?! Откуда?..

Вьетнамец с Паневичем весело переглянулись: шутник он, однако, наш Сережа! Впрочем, несчастный не ждал от них ответа. Он и сам догадался, что это такое, хотя не особенно разбирался в шпионской технике. Из глубин его смятенного сознания поднималось и заполняло все существо бывшего прокурора мутное, тошнотворное откровение: «Это конец, конец...» Но сознание отказывалось верить, оно еще сопротивлялось.

– Господи! Я впервые все это вижу. Я не имею к этому никакого отношения!

– В первое еще можно поверить, но во второе – извиняй, браток! Если б такой магазин обнаружился на чердаке у меня дома – ты поверил бы, что я не имею к этому отношения?

Конечно, он не поверил бы. И никто бы не поверил. Никто не поверит сейчас и ему самому. Это конец!

– Падлы уголовные! Сволочи! Вы же знаете, что это не я. Вы сами все это мне подложили, чтобы разделаться со мной. Вы боялись, что я стану прокурором области, и вам надо будет делиться властью. Ну погодите...

– Нет, ты только послушай, что он несет! Да я его сейчас, суку...

Вьетнамец резко шагнул Бугру наперерез, придвинул свое страшное лицо к самым глазам Мыздеева.

– Послушай, ты, прокурора! Твой голова совсем плохо работал, потому что ты уже пачкала свой штаны. Чтобы разделаться с такой трусливый собака, как ты, Вьет совсем не нужно было делать этот театр. И Бугор тоже не нужно. Вьет нужно было сказать только один слово – и ты была бы мертвец.

– Какой же ты козел, роднуля! – с сожалением вставил Паневич.

– Пока ты была с нами, разве Вьет сказал такой нехороший слово? Нет, не сказал. Ты была мой друг. Я так думал! Но ты захотела стать самый умный. Умнее Вьетнамец! Ты ела из мой рука, а сам осталась настоящий ментовский сука! Ты пригласила нас как свой гость и посадила здесь наверху свой человек, чтобы делать красивый фильм, а потом шантаж...

– Нет, Вьет, голубчик! Клянусь тебе! Какой шантаж, что ты... Если это не вы с Леником – значит, меня подставили. Кто-то еще подставил, кто-то третий.

– Ты сам себя подставила, Шмон. Теперь не обижаться!

– Не убивайте меня, ребята! Братки... Мне плохо! Здесь душно, мне надо выйти... Пожалуйста, давайте выйдем отсюда!

Несколько секунд назад в мозгу Сергея Юрьевича родилась последняя безумная надежда. Он вспомнил, что его загородный дом, помимо обычной, внешней сигнализации, снабжен так называемой внутренней, целой сетью замаскированных под бытовые предметы сигнальных устройств, связанных с центральным пультом в дежурке. Ближайшее из них находилось в нескольких метрах от двери чуланчика, на выходе из «аппендикса» в галерею. Если б только добраться до той заветной кнопочки, похожей на сучок в обшивке стены. Начальник его охраны, Леха Хохряков, – парень недалекий, но свое дело знает. Если он еще жив – а стрельбы пока не было слышно, – он что-нибудь предпримет. Обязательно предпримет!

Сквозь эти лихорадочные, сбивчивые мысли он услышал, как заржал сука Паневич.

– Слышь, Вьет! Выведи его на лестницу, пущай дыхнет воздухом. А то еще подохнет, а мы и не попользуемся!

Азиат сделал знак рукой, и боевики подтолкнули Мыздеева к выходу. Видя, что бывшему прокурору совсем худо, они привалили его к стенке как мешок с картошкой и, поддерживая плечами, стали разминать затекшие руки. Улучив момент, Сергей Юрьевич что было силы рванул одного из стражей за рукав куртки, и тщедушный кхмер, потеряв равновесие, рухнул под ноги своему товарищу. Перепрыгнув через упавшего с резвостью, неожиданной для ста семи килограммов живого веса, хозяин дома одним прыжком преодолел несколько ступенек лестницы. В спину ему летели гортанные вопли, щелканье автоматных затворов и отрывистый лай Вьетнамца: «Не стрелять!»

Он навалился на сигнальный «сучок» всей своей тяжестью и не отпускал до тех пор, пока сзади на него ни набросились человек десять. Тогда, колошматя ногами, руками и прикладами, они окончательно загасили в мозгу Сергея Юрьевича протестные мысли.

Леха Хохряков заметил мигание лампочки на пульте одновременно с двумя боевиками Паневича, развалившимися в креслах в дежурке. Мгновенная реакция этих лбов верней самого сигнала убедила начальника охраны – в доме что-то неладно! Он это давно чуял, но не имел веских оснований покинуть пост.

– Санек, атас!!!

Один из парней Леника так и остался сидеть в кресле, пригвожденный к нему короткой очередью. Второй успел выстрелить, заставив Леху нырнуть под пульт сигнализации, который у него над головой превратился в дымящийся металлолом. Лежа на полу, он резанул из своего «стечкина» по ногам фраера, и тот рухнул, визжа, как подстреленная сука. Вторым выстрелом начальник охраны положил конец его мучениям и подхватил с пола автомат американского производства.

Санек не спешил на подмогу, и как только Леха выскочил в холл, он понял – почему. Его напарник отдыхал в уголке за напольной вазой, прислонившись к стеночке. Вся башка его была залита кровью.

– Япона мать!..

По всей видимости, двух других ребят постигла сходная участь, потому что их не было видно. Зато со стороны подвала и парадной лестницы одновременно показались двое косоглазых, и Лехе пригодились обе его вооруженные руки. Скорее вверх! Мимо гостиной, туда, откуда босс Сереня или кто-то из парней послал призыв о помощи.

Хохряков слишком спешил и забыл об опасности, которую таят в себе крутые виражи лестниц. Он понял это слишком поздно, только когда увидел темный силуэт наверху и огненную вспышку. В ту же секунду очередь, раскроившая ему череп, отбросила его тело к подножию, откуда он только что начал свое восхождение.

Этот денек его все-таки доконал.

– ...Выключи, я больше не могу это слышать!

Даже в непроглядной темноте автомобильного нутра Стас заметил, как дрожат губы его клиентки. Несколько секунд он, усмехаясь, вглядывался в черные пропасти ее глаз, отблескивавшие ненавистью и страданием. Потом медленно выключил прослушивающую аппаратуру. В машине стало тихо, как в могиле.

– Разве ты не этого хотела, детка?

– Нет! Я хотела отомстить, но не так. Не так...

– Ерунда. Ты же прекрасно знала, чем закончился такой же трюк у Сидни Шелдона: смертью адвоката. Эта девчонка – Трейси или как ее? – разделалась с ним руками его же дружков-мафиози. С той лишь разницей, что того беднягу просто пришили, а нашего Сергея Юрьевича сначала...

– Заткнись!

– Как тебе будет угодно, детка. Ты платишь – ты и заказываешь музыку. А моя шарманка что-то сегодня никак тебе не угодит.

– Ты думаешь, они убьют его?

Редактор «Воронского колокола» изо всех сил старался сохранить присутствие духа, но и у него это плохо получалось.

– Это не вопрос. Он уже труп! Боюсь, Мыздееву-младшему не придется стать прокурором области. Точно так же, как его покойный родитель не дослужился до кресла начальника торгового департамента, так и сошел в могилу вечным первым замом.

– Но это ужасно, Вано! Надо что-то делать, мы не можем просто сидеть и слушать весь этот кошмар!

– А мы уже и не слушаем – видишь, я выключил прямую трансляцию? И сидеть не будем, сей же час уезжаем отсюда подобру-поздорову. Сдается мне, в скором времени на этой дороге начнется очень оживленное движение.

Больше до самого города никто не проронил ни слова. Через сорок минут – уже глубокой ночью – машина въехала в Воронск практически с противоположного конца. Во всяком случае, ни один гаишник или случайный свидетель не заподозрил бы водителя в том, что он держит путь прямехонько из Березовой рощи.

Увидев, как дежурный трамвай номер восемь распахнул двери на кольце, Кулик односложно попрощался и выскочил из машины. Никто не возражал, чем меньше людей будут видеть их вместе, тем лучше. Еще через пятнадцать минут «Нива» затормозила в двух кварталах от дома, где квартировала Александра. Опять же, из конспирации она никогда не подъезжала прямо к своей девятиэтажке и никогда не выходила из машины в одном и том же месте.

– Тебя проводить, детка? – неожиданно спросил детектив.

Это было таким вопиющим нарушением конспирации, а главное, логики их взаимоотношений, что девушка посмотрела на него с изумлением.

– Конечно, нет.

– Как знаешь. Хочу тебя спросить... Кто теперь?

Саша не поняла – или сделала вид, что не поняла.

– В каком смысле?

– В смысле праведной мести, конечно. Теперь ты все знаешь о Жемчужникове – я имею в виду, все, что удалось о нем разузнать мне. Возьмешься за его грешную душу?

– Жемчужников? Нет, он останется напоследок. Еще не завершен воронский этап. Я не могу уехать, пока Михаил Петрович Соколов процветает в «Омега-банке». А почему ты спрашиваешь?

– Из профессионального любопытства, разумеется. Ты уже знаешь, как это сделаешь?

– В общих чертах. Тебе не кажется, что твое профессиональное любопытство заходит слишком далеко?

– А что тут удивительного? Ведь мне тоже, как я понимаю, предстоит принять в этом участие?

– Нет. Наше сотрудничество окончено.

Теперь пришла очередь Вано удивиться.

– Ты даешь мне отставку, детка?

– Ну что ты. Отставку дают любовникам и премьер-министрам, а ты ни то и ни другое. С наемной рабочей силой просто расторгают контракт.

– Понятно. Стало быть, ты его расторгаешь?

– Полагаю, в нашем случае это естественный исход. Обе стороны выполнили все условия договора. Вернее, ты выполнил, а я собираюсь. Как клиент я довольна вашей работой, Станислав Сергеевич, вы оказали мне... Хм, чуть было не сказала – неоценимую услугу. Но в том-то и дело, что эта услуга вполне оценима и, я бы сказала, хорошо оценима! Ты сам оценил ее в десять тысяч баксов, и завтра ты их получишь. Поскольку банковского счета у меня нет, тебе придется взять наличку. Данька с тобой свяжется – он это как-то умеет.

Впервые со дня их знакомства Стас почувствовал, что взбешен не на шутку. Он хотел крикнуть, что ему плевать на ее деньги, но вовремя сдержался. Эта девчонка только и ждет, чтоб он сорвался, и вовсе ни к чему делать ей такой желанный подарок.

Бородач ограничился туманной ухмылкой.

– А если я скажу, что не возьму твоих денег?

– А куда ты денешься?

– И то правда. Только гляди, не запаздывай с расплатой, детка. А то подам на тебя в суд и слуплю проценты!

– Ну вот, это гораздо больше на тебя похоже! А то – «не возьму»... Спокойной ночи, Станислав Сергеевич. Позвольте вместе с моей клиентской благодарностью выразить надежду, что нам больше никогда не придется работать вместе. Это, так сказать, примечание за рамками договора.

– Можешь не сомневаться, я первый под ним подпишусь.

– Ну слава Богу, значит, какого-то взаимопонимания мы все-таки достигли!

Она открыла дверцу машины.

– Погоди! Возьми вот это на всякий случай.

Стас что-то быстро черкнул на бумажке и протянул девушке. Это был номер телефона.

– Что это? Неужели твой собственный – святая святых?

– Размечталась! Нет, мой номерок тебе ни к чему, ведь ты больше не собираешься прибегать к моим услугам. Это номер одного честного мента. Зовут его Иван Степанович Худяков. Сейчас он заместитель начальника городского управления, но не в том дело. Телефон этот не его рабочий, кабинетный, и не домашний. Это так называемый «контактный» номер, о котором мало кто знает. По нему тебе ответят в любое время дня и ночи. Если когда-нибудь влипнешь в паршивую историю – а при твоем хобби это может случиться в любую минуту, – позвони по этому номерочку. Тому, кто снимет трубку, скажешь пароль: «Вано кланяется Ивану». И Даньке тоже передай, чтоб и он знал. Все запомнила?

– Невелик труд.

– Телефон выучи, а бумажку уничтожь.

– Не учи ученого. Спасибо тебе, Вано...

– На здоровье. Ну ладно, выметайся из машины, в конце концов! А то я усну за рулем.

Он следил за ее высокой стройной фигуркой в джинсах и короткой курточке, пока Саша совсем уж вдалеке ни скрылась во дворе своего дома. Потом нажал на стартер и в тот же миг достиг той самой девятиэтажки. Вышел из машины и, стоя за углом, дождался, когда в нужном окошке на седьмом этаже загорелся свет. Все в порядке, она дома.

Все в порядке, Вано. Все в полном порядке! Ты ее больше не увидишь. Но ведь это всего-навсего твоя долгожданная свобода, заслуженная возможность гордиться хорошо сделанной работой – и только...

У него было чувство, что ему не только подрезали корни, но и обстригли все колючки.

27

Михаил Петрович Соколов тяжело вздохнул и рывком сбросил очки на стол. Яростно потер слезящиеся глаза. На несколько мгновений в голове прояснилось – или ему это только показалось?.. Должно быть, показалось, потому что когда председатель совета директоров «Омега-банка» нащупал – с третьей или четвертой попытки – бронзовую львиную голову, служившую ручкой, и открыл ящик своего антикварного стола, то позабыл, зачем он сюда полез. Вообще, ему казалось, что за последние трое суток он постарел сразу лет на десять.

На столе перед ним опять лежала газета со статьей, отчеркнутой синим фломастером. На сей раз это был «флагман» областной печати, но фамилия под статьей стояла все та же самая, «птичья», которая в последние месяцы частенько портила жизнь Старику. Однако сегодня ему было не до этого писаки. Когда нынче утром банкир по привычке просмотрел подготовленную для него прессу, то даже не возмутился. Только отметил про себя, до чего же точно этот сукин сын Кулик попал в «десятку», сам того не подозревая. И еще подумал: «Его уже печатает „Воронская правда“. Значит, дела совсем плохи».

С минуту старик сидел не шевелясь, потом достал из ящика коробочку. Вытряхнул пару капсул, аккуратно запил водой из графина. В конце концов, что изменится, если он плюнет на свой омолаживающий курс и не будет принимать лекарство вовремя? Сережу этим все равно не вернешь. Боже мой, мальчику было всего тридцать шесть, такой молодой! Кажется, только вчера поминали Юрку, отца, и вот спустя всего год – сын... Бедная мать, она совершенно убита.

«Проклятый Вьет, косоглазая сволочь! И ведь явился на кладбище как ни в чем не бывало, со скорбным видом и в глубоком трауре, и всю свою шпану увешал цветами. Подонки! За что они расправились с мальчишкой? Ведь он не давал повода... Что им было надо от него? Что им надо от меня?!»

Михаил Петрович ни на секунду не верил в «дорожно-транспортное со смертельным исходом». Это для дураков, но не для него, старого матерого лиса! Он знал, что Мыздеева-младшего убили и что стоят за этим Вьетнамец с Паневичем. Уж он-то, Соколов, уверен, что Сережа никогда бы не сел за руль даже в состоянии легкого подпития. Мальчик был осторожен, чтоб не сказать – трусоват. Да и вообще бедняга был слаб на выпивку. Зная, что после будет жестоко маяться, он «перебирал» крайне редко, а уж если такое случалось – не то что до машины, но и до горшка не всегда доходил. Сразу скисал, сердешный, царство ему небесное... А экспертиза установила, что кровь погибшего содержала лошадиную дозу алкоголя!

Нет, это почерк блатных – тут и думать нечего. Точно так же они убрали когда-то Германа Кривицкого. Да разве его одного, э-хе-хе... В тот самый вечер, в субботу, Сережа собирал всю эту шушеру в своем новом доме в Березовой роще – об этом знали многие. Что-то у них там вышло, и эти козлы вынесли Сергею приговор. А может быть, они спланировали все заранее!

Соколов осторожно навел справки и выяснил, что двое парней, служивших охранниками в коттедже Мыздеева, в самый день трагедии обращались за медицинской помощью – разумеется, неофициально. А один, некто Хохряков, вообще исчез после субботнего дежурства! Михаил Петрович почти не сомневался, что в ближайшее время простреленный труп этого бедолаги всплывет где-нибудь в волнах Воронского моря или на городской свалке.

Бывший прокурор слишком хорошо знал, чем кончится следствие по этому делу. Ничем! Оно уже сейчас зашло в тупик, и не сегодня-завтра будет поставлена точка – несчастный случай. Охранники скорее признаются в том, что это они сами по предварительному сговору укокошили собственного босса, чем назовут имена уголовных авторитетов. Все хотят жить! Никаких улик против Вьетнамца и Паневича не будет, в этом можно не сомневаться.

Соколов и не сомневался. Он отлично знал эту систему, потому что сам ее создавал. Не один, конечно, но он определенно был одним из ее авторов.

Он не сомневался и в том, что убийство Сережи Мыздеева, который был ему вместо сына, – это удар по нему, Соколову! Эта сволочь Вьетнамец держит на него зуб еще со времен его прокурорства. Будь воля этого фраера – он давно и ему подстроил бы какую-нибудь «дорожно-транспортную» пакость. Да кишка тонка. Знает, какие люди стоят за Соколовым.

«Знал, – поправил сам себя Михаил Петрович. – Все время знал. А теперь, видать, зарвался. Решил, что у него уже все „схвачено“. Думает, дай-ка прощупаю Старика, может, из него уже весь дух вышел, может, пора его на свалку? Врешь, голубушка моя, рано ты Соколова хоронишь...»

Однако, вопреки своей браваде, старый мафиози не ощутил прилива бодрости. Даже напротив, он почувствовал, как по хребту ползет волна липкого страха, как она поднимает на загривке остатки шерсти, прокалывает мозг тысячью холодных иголок и, прокатившись по носоглотке, рассыпается изжогой в пищеводе...

Почему Вьет – по сути дела, «шестерка»! – осмелился бросить ему вызов? И именно теперь, когда у него под ногами зашаталась земля? Может, он узнал то, что еще неизвестно Соколову – что «большие люди» здесь и в Москве уже отказались от Старика, поставили на другую лошадку? Не может быть... Хотя, собственно, почему – не может? Ведь он уже давно чувствует, что над ним сгущаются тучи. Теперь Михаил Петрович был уверен, что это настоящие темные, грозовые тучи, а никакие не облачка, которые можно руками развести.

Вчера вечером, вконец измученный своими явными переживаниями и тайными страхами, он набрал номер старого товарища. Последнего из живых, кому он мог, не таясь, рассказать все. Друг не стал его успокаивать, что, мол, все это ерунда, из чего Михаил Петрович сделал вывод, что его положение действительно серьезно. «Позвони ему сам, – посоветовал товарищ, не называя имен, они понимали друг друга с полуслова. – Я знаю, это трудно, но это будет самое лучшее. Он редкая сволочь, но у него есть свои принципы. Если он и правда получил карт-бланш, он даст тебе это понять».

– Ты хочешь, чтобы я позвонил этому мерзавцу сам? Нет, это невозможно! Последние пять лет я общался с ним исключительно через Сережу. А теперь, после того, что случилось, не может быть и речи...

– Дело твое, Михаил. Но я считаю, это единственный выход. Больше никто тебе правду не скажет – ни здесь, ни в Москве. Переступи через себя. Хуже, чем есть, уже не будет, пойми ты! По крайней мере, будешь точно знать, чего ожидать.

Старый друг был, конечно, прав, так будет лучше. Он должен позвонить Вьетнамцу. И сегодня целый день Соколов пытался набрать номер, который его прихотливая стариковская память хранила в одном из дальних своих уголков. Но оказалось, принять решение намного легче, чем его выполнить.

Дело было вовсе не в том, что бывший прокурор не мог «переступить через себя», позвонив криминальному авторитету. Ерунда собачья! Он боялся. Боялся до дрожи в руках, до тошноты в горле этого разговора с Вьетом. Боялся того, что почувствует по тону, по намекам, по шуткам бандита, что у него уже есть этот самый проклятый «карт-бланш» – неписаное, но утвержденное организацией разрешение на его, Соколова, физическое устранение! Ему, Старику, как и многим высокопоставленным членам организации, было хорошо известно, кто именно выполняет в ней деликатные функции «санитара леса»... Соколов боялся и того, что Вьетнамец услышит в его голосе этот животный страх, и тогда уж точно его песенка спета. Хищники чуют малейшую слабинку своих жертв и обязательно ею воспользуются.

Но он должен это сделать. Должен, если не хочет загнать сам себя! И сделать это надо сегодня, сейчас – иначе он просто свихнется. Никто не помешает – среда, профилактический день. Он специально отпустил пораньше и секретаршу, и референта, начальников отделов – всех. В банке осталась одна охрана, но она не в счет.

Михаил Петрович сделал правой рукой торопливое движение, в котором с трудом можно было угадать крестное знамение, и придвинул к себе сотовый телефон. Покосился на приоткрытую дверь в приемную, но махнул рукой – все равно там никого.

Банкир шумно выдохнул и трясущимся указательным пальцем набрал заветную комбинацию цифр. «Господи! Хоть бы его не было дома...»

Резиденция Вьетнамца ответила почти мгновенно – безликим голосом с азиатским акцентом.

– Это Соколов. Мне нужен босс, и поскорее.

– Соколов?..

По некоторому замешательству в голосе «шестерки» Михаил Петрович понял, что тот не прочь переспросить, а кто, собственно, такой Соколов? Но пораскинув мозгами и, видимо, сообразив, что дворник или учитель словесности запросто звонить Вьетнамцу не станут, парень решил на всякий случай воздержаться от уточнений. Вместо этого он спросил коротко:

– По какому делу?

– Это я объясню ему самому, любезный. Не советую тебе тянуть резину.

«Молодец, хорошо начал. Без наездов, но с достоинством».

Воодушевленный собственным мужеством, он слушал таинственное пиликанье эфира. Должно быть, хозяин все-таки дома – иначе трубку давно бы взял секретарь. Банкир уже и сам не знал, радоваться ему или бояться, и что означает столь долгое промедление – если оно вообще что-то означает. Ему уже стало казаться, что этот перезвон и потрескиванье никогда не кончатся, когда он наконец услышал знакомый голос, похожий на сухое карканье.

– Здравствуй, Михаила. Это ты, правда?

Ага, назвал по имени – хороший знак. Было бы хуже, если б он сказал: «Здравствуй, прокурора».

– Да, это я. Здравствуй, Вьет. Однако, ты не очень-то спешил поздороваться со старым приятелем.

– Извиняй, Михаила. Я принимаю ванна, и секретарь стеснялась ко мне заходить, понимаешь? Я рад, что ты вспомнила свой старый друг Вьет. Только плохо, что... – Он помычал, подыскивая в русском языке подходящие для выражения мысли слова. – Плохо, что причина для твой звонок очень нехороший, грустный причина. Ты звонила из-за Сережа. Вьет прав?

– Ты угадал. Да, я действительно хотел... – Михаил Петрович против воли запнулся, – поблагодарить тебя за помощь в организации похорон. Ты же знаешь, я относился к Сергею как к своему сыну. И сейчас, после его нелепой смерти, мне очень важно все...

– Не надо меня благодарить, – перебил Вьетнамец. – Я только исполнял мой долг. Долг друга! Сережа была мой друг, Михаила. Ты это знала?

– Д-да... Знаю, конечно.

– Вот! Разве можно благодарить друг за то, что он пришел провожать свой друг в последний путь и помогал его мать и сестра? Ты сделала бы то же самое для свой друг, так?

«Господи! И это я вынужден терпеть, да еще и поддакивать!»

– Конечно, Вьет. Да-да, конечно. Ты прав.

– Ты хотела сказать мне что-то еще, Михаила?

– Н-нет... То есть, да. Мне кажется, после того, что случилось с Сережей, мы должны стать ближе друг к другу. Забыть старые счеты. Ведь мы оба его друзья, и, по-моему, ему это было бы приятно. Что скажешь?

– Что я сказал? Что ты хитрый человек, Михаила. – Банкир услышал в трубке каркающее хихиканье. – Ты сказала – «забыть старые счеты». Но у Вьет нет никакой старый счет к Михаила Соколов, правда! Если ты его имела – ты и забывай.

– Ну, ладно, ладно... Кто старое помянет – тому глаз вон. Какие счеты между своими, Вьет!

– Ты читала моя мысль, Михаила. Вьет давно говорил Сережа наш вьетнамский поговорка: нельзя пить из один источник волк и собака. Надо – или все волк, или все собака! Если нет, кто-то обязательно будет умирать, и тогда вода становится грязный от кровь, пить больше нельзя. Ты меня понимала?

– Кажется, да. Значит, из нашего источника должны пить только волки, так?

Бандит радостно рассмеялся.

– Ну конечно, не собака! Вьет рад, что мы понимали друг друга. У нас с тобой одна кровь, Михаила, кровь волка. А волк не убивает волк – они вместе охотятся.

– На собак?

– И на собака тоже! Ты умный человек, Михаила. Мы с тобой будем дружить, да? У тебя проблема, Михаила?

– Проблема?..

Вопрос застал банкира врасплох. В самом деле, не скажешь же, что все проблемы исчерпаны, потому что он, Вьетнамец, обещал Соколову свою дружбу!

– Только не говори мне, что ты позвонила только чтобы благодарить за похороны. Если кому-то нужен Вьет – значит, у этот человек проблема. Может, есть собака, который надо охотиться, а?

Михаил Петрович лихорадочно соображал, ему не хотелось разочаровывать «нового старого друга». Тут его взгляд уперся в броский газетный заголовок, заскользил вниз, к фамилии автора... Вот же он, его неоплаченный «должок»! Мелочь, но вернуть требуется. И как раз по профилю Вьетнамца.

– Как тебе сказать... Не то чтоб проблема – так, пустяшное дельце.

– Скажи как есть. Или ты не верила, что Вьет может помогать?

– Ну что ты! Дело вот в чем. Ты, конечно, знаешь, что в последнее время случилось много неприятностей, которые... м-м... неблагоприятно отражаются на деятельности нашего банка. Сначала арест судьи Колчина, с которым я когда-то имел несчастье работать вместе, теперь вот ужасная смерть Сережи Мыздеева. И на того, и на другого в свое время газеты вылили ушаты грязи, да и мне, признаться, досталось вместе с ними.

– Вьет не читать газета, Михаила. Как у вас говорят? Собака лает, а ветер... несет, да?

– Завидую тебе! А я вот никак не могу отделаться от партийной привычки. Но если даже я вовсе перестану заглядывать в газеты, проблема от этого не исчезнет, Вьет! К сожалению, многие люди имеют привычку их читать, а некоторые даже им верят. Журналисты создают дурную репутацию банку, и это очень опасно. Писаки порочат деловых людей, собирают компромат, сочиняют всякие небылицы. Даже мертвых не щадят! Читал, что нацарапал в сегодняшней «Воронской правде» один борзописец по фамилии Кулик? Ах да, ты не читал...

– Что он писала?

Голос Вьетнамца был как натянутая тетива.

– Он дает понять, что Сережу убрали свои. То есть представители криминальных кругов, с которыми он был тесно связан. Можешь себе представить? Другие тоже хороши, но этот парень совсем оборзел! По его статейкам уже копает специальная комиссия при губернаторе, материалы пошли в прокуратуру. А ты говоришь – «ветер носит»...

Несколько секунд в трубке слышалось напряженное дыхание. Вьет принимал решение.

– Твой правда, друг, газета надо читать. Иногда! Этот парень и есть твой проблема, Михаила?

На секунду бывший прокурор испугался, но слово уже вылетело. А Вьетнамец не тот человек, у которого можно забирать назад слова! Да и зачем, собственно?

– Значит, не собака – птица, ха-ха! Птица – это слишком легкий охота для Вьет, но чего не сделаешь ради друг, Михаила! Не беспокойся, это был последний статья твой Кулик. Больше он не будет делать тебе неприятность. И мне тоже.

– О Господи, Вьет, ты меня не так понял! Я не имел в виду, хм... радикальные меры. Его надо просто поучить, объяснить, что к чему...

– Вьет правильно понимал тебя, прокурора. Я же сказал, не беспокойся. Теперь это мой проблема, а как решать свой проблема, Вьет знает. Сегодня вечером этот парень будет иметь сюрприза.

– Сегодня вечером... – машинально повторил собеседник.

– Если ты больше ничего не хотела сказать мне, Михаила...

– Нет-нет, это все. Еще раз спасибо тебе... за помощь.

– Хватит свистеть, – добродушно отмахнулся бандит. – Ты сама сказала, какой счет между свои люди? Нужно помогать – звони Вьет в любой минута день и ночь.

Эфир опустел, оборвав хихиканье Вьетнамца. Старик уронил на стол дрожащие руки.

– Слава Богу! – чуть слышно шептал он, не отдавая себе отчета. – Слава Богу...

Этот пятиминутный разговор забрал все моральные и физические силы Старика. Пальцы, все еще судорожно сжимавшие телефонную трубку, превратились в сосульки, и спина под теплым пиджаком заледенела. А ведь еще полчаса назад в кабинете было душно, он даже распахнул обе двери в приемную...

Что это?.. Михаил Петрович готов был поклясться, что кто-то легонько прикрыл дверь, ведущую из приемной в коридор. Он ясно слышал звук! И по ногам потянуло мгновенным сквознячком, и тяжелый тюль на окне еле заметно качнулся...

Кто-то был здесь! Кто-то стоял в приемной, пока он разговаривал с Вьетнамцем. Кто?! Долго ли он стоял? Что он слышал?! О Господи...

С проворством шестнадцатилетнего мальчика пожилой банкир сорвался с места, выскочил в приемную, распахнул дверь в коридор... Он был пуст.

Соколов закрыл дверь и потянул ноздрями воздух, словно гончая. В нем висел довольно плотный дух дорогого мужского одеколона – какой-то очень знакомый запах... Смятенный взгляд Михаила Петровича упал на большие электронные часы в приемной, они показывали 18.11.

Боже! Ведь он вызвал на шесть часов Славку Филимонова. Пресс-секретарь должен был подготовить тезисы его спича на завтрашнем банкете по случаю четырехлетней годовщины банка. Совсем из головы вон!

Босс метнулся к пульту селекторной связи.

– Вахта?.. Это Соколов. Филимонов ко мне проходил?

– Только что вышел, босс. Сказал, что забыл дома какие-то бумаги. Вернуть?.. Ой, он уже отъехал!

– Черт! Давно он вошел?!

– Секунду... В семнадцать пятьдесят семь. А что...

Но Старик уже нажимал кнопочки на сотовом телефоне. В конце концов, ему милостиво разрешили обращаться за помощью в любое время дня и ночи. А сейчас помощь ему требовалась самая скорая, безотлагательная.

Славик гнал свою «девятку», в голос матеря красные сигналы светофоров. Твою мать, до Данькиной редакции нормальной езды – каких-нибудь десять минут! Так нет, понаставили везде этих самых трехглазых...

В его бедной рыжей голове все смешалось: страх, ошеломление, возмущение, запоздалое прозрение и какая-то отчаянная, мальчишеская отвага. Она-то, вопреки страху, и гнала его вперед. Предупредить Даньку Кулика! Он должен это сделать во что бы то ни стало, а потом...

«А что потом, дуралей? – пробивалось сквозь его решимость что-то противное, предательское. – Гляди, выйдут тебе боком не погасшие дружеские чувства к опальному редактору...» Но он щелкал по носу свою слабую, зависимую натуру – и она, поскуливая, уползала в темноту. А Филя только крепче сжимал руль.

Вячеслав Арнольдович подмигнул зеркальцу, подбадривая «супермена». Тут его мысленному взору явился другой супермен – настоящий, тот, за которым он тянулся с тех самых пор, как они познакомились в универе. Тянулся яростно и оголтело, тащил себя за уши, вставал на цыпочки, наделал в подражание ему массу глупостей – но так и не смог даже приблизиться к своему идеалу. Идеал звали Борькой Жемчужниковым.

– Интересно, а он смог бы так? – спросил водитель «девятки», не замечая, что говорит сам с собою вслух.

Он имел в виду все, что пережил в последние несколько минут: свое смятение в пустой приемной, за приоткрытой дверью босса, свое мгновенно пришедшее решение спасти друга, который тебя презирает, считает совсем пропащим, и эту одинокую гонку по вечерней улице, и эти незнакомые, прекрасные глаза в автомобильном зеркале... Спросил – и удивился, потому что впервые не смог ответить на этот, казалось бы, риторический вопрос.

Что он, Борька Жемчужников, сказал ему тогда, в девяносто первом, когда уговаривал заняться вместе «автомобильным бизнесом»? «Подумаешь, делов куча, разбирать ворованные тачки! Не мы же их угоняли – это во-первых. А во-вторых, пусть не будут лохами, не оставляют где попало без присмотра. Это же не навсегда, старик, вот подзаработаем бабки – и привет. Пойми ты, все равно кто-то будет этим заниматься – так почему не мы с тобой? Не бери в голову!»

А потом, когда погибла его мачеха, и так по-глупому обвинили в убийстве Борькину девчонку, Шурочку, – что он сказал? «Пойми, старик, она влипла, ее все равно посадят! Менты уже доказали, что она вломилась к нам в квартиру как раз в тот момент, когда у Ольги случился сердечный приступ. Если у меня не будет бесспорного алиби, нас обвинят в сговоре – и тогда обоим кранты! Черт, да если б я знал, что так все обернется, – разве б я побежал за этим чертовым пивом, будь оно неладно?! Я же тебя не уговариваю лжесвидетельствовать – так, сущий пустячок... Не бери в голову, старик! Ты же не думаешь, в самом деле, что это я укокошил Ольгу?!»

Разумеется, он так не думал. И потому согласился подтвердить «сущий пустячок» – что ни за каким пивом Борька не бегал и вообще не покидал его, Филину, квартиру до самого вечера, когда неожиданно подхватился и потащил всех к себе – «смотреть потрясную кассету». Чип тогда, помнится, малость перебрал и закемарил, и они легко внушили ему, что Жемчужников все время неотлучно находился на глазах честной компании.

А этим летом, в ресторане «Брно»? Сто лет не встречались втроем, и вот, наконец, «совпали». Борька приехал, а тут и Чип позвонил. Договорились посидеть как люди. Толик предлагал пригласить еще Даньку, но Жемчужников и слышать не захотел. Вы что, говорит, этот борец за правду просто плюнет вам в рожи. А вышло, что в рожи им обоим – Борису и ему, Филе, – плюнул Толька Чипков. Напился, слово за слово... В общем, вышла отвратная история. Толик орал на весь кабак, что Борькин шеф Кондрашов через «Омега-банк» занимается финансовыми аферами и разными темными делишками, «и вы, дружки хреновы, во всем этом паскудстве по уши увязли». Что он, мол, раздобыл убойной силы документы, и как только вернется из командировки – «все ваше осиное гнездо разворотит на хрен».

Естественно, у него, у Славки, тогда возникли вопросы к «другу и учителю по жизни». И что тот ответил? «Не бери в голову, старик. Ты что, не видишь, наш Чип просто с цепи сорвался! Два года был „в завязке“, а тут даже нажрался от зависти, что у нас с тобой все о'кей. Обычный пьяный бред! На девять десятых».

«Значит, хоть на одну десятую, но все-таки правда?» – не отставал Филя. Борька сузил свои стальные глаза. «А ты думал, из каких шишей тебе платят десять штук в месяц, плюс премиальные? Из бюджетных ассигнований? Или из щедрых спонсорских пожертвований? То-то! Достали вы меня сегодня, правдоискатели долбаные! Хотите одновременно сладко жрать и крепко спать? Тогда, Филечка, один выход – не бери в голову! Я тебе уже сказал. А то ведь можно ее и лишиться, старик...»

Славик часто вспоминал потом эти его слова. Особенно после того, как Толька не вернулся из командировки. Филимонов не мог отделаться от ощущения, что пьяные откровения его друга-корреспондента в ресторане и его исчезновение как-то связаны между собой. Но в паузах между этими грешными мыслями, между собственными наблюдениями, сопоставлениями и выводами старался все-таки, по Борькиному совету, «не брать в голову». И это у него с грехом пополам, но получалось. Вплоть до сегодняшнего вечера, когда, явившись к шефу с тезисами его будущей речи, услышал, как Михаил Петрович жалуется человеку по имени Вьет на свою «проблему». Это имя было слишком известно в городе, чтобы пресс-секретарь вежливо заткнул уши. Он и понятия не имел, что его босс, бывший прокурор и уважаемый человек, знается с таким отпетым бандитом! А «проблемой» был не кто иной, как Данька Кулик, его однокурсник и в давнем прошлом друг, далеко не супермен, но честный и порядочный парень.

Вот впереди, на расстоянии двух кварталов, заблестели желтые фонари Плехановской. Пересечь ее – а там рукой подать. Только бы Данька был еще в редакции! Во всяком случае, в прежние времена, когда они еще знались, его «железно» можно было застать вечерами в редакционном кабинете. Дождется, когда все разойдутся, и сидит часов до девяти-десяти, строчит свои шедевры свободной журналистики... Зато по утрам его раньше полудня на месте не ищи.

Филимонов глянул в зеркало заднего вида и обомлел, на «хвосте» у него висела черная бронированная громадина – «Галлопер». Он держался на расстоянии не более пяти метров, и Славик прекрасно видел сверкающий передний бампер, высокие, как будто изготовившиеся к прыжку колеса, «вытаращенные» фары и черное, слепое лобовое стекло, в котором отражался зеленый акулий глаз светофора...

Он мог бы поклясться, что несколько раз видел эту самую машину у подъезда «Омега-банка». Но как-то не удосужился узнать, кому она принадлежит. Зато теперь пресс-секретарь мог сделать на сей счет предположение с большой долей вероятности!

Одно было совершенно ясно, этот монстр неспроста оказался позади него на вечерней улице.

Славик почувствовал, как шевелятся волосы у него на затылке. Однако мысль, против ожидания, заработала быстро и четко. Он понял, что до редакции ему не добраться. А если даже доберется, то это уже ничего не изменит. Поздно... Единственный выход – разыскать телефон и позвонить. Это еще, наверное, не поздно. Вряд ли Вьетнамец уже отправил туда вторую «бригаду». К тому ж ему потребуется какое-то время, чтоб навести о Даньке справки. Соколов же не назвал ничего, кроме фамилии.

Надо добраться до телефона!

Филимонов даже усмехнулся, до чего же спокойно он обо всем этом рассуждает. И о чем?! Пристрелят его или не пристрелят. С ума сойти!

Он заставил себя сбросить скорость у светофора, который уже дал предупредительный желтый сигнал. Убедился, что и преследователи сделали то же самое, намереваясь остановиться... И вдруг – в самый последний миг! – резко нажал на газ и дал левый поворот.

Этот трюк дал ему фору в полквартала. Почти не разбирая дороги, он нырнул под арку какого-то проходного – то бишь проездного – двора и помчался по пересеченной газонами, детскими площадками и мусорными бачками местности. Эти старые дворики в центре родного Воронска он знал как свои пять пальцев.

Наконец он заглушил мотор где-то на задворках кукольного театра, который выходил своим симпатичным фасадом прямо на проспект, – и только тут перевел дух. Осмотревшись, запер машину, высоко поднял воротник своего длинного стильного пальто, а шляпу, наоборот, надвинул пониже на лоб – и смешался с толпой.

В зале игровых автоматов с оптимистическим названием «Веселый Роджер» в этот ранний вечерний час было оживленно. Но Вячеслав Арнольдович не заинтересовался «однорукими бандитами», а направился прямо к дверце с надписью «Администратор». Охранник проводил его взглядом, но не более того. Этот парень был как две капли воды похож на всех тех, которые являются к администратору каждый день, вечер и даже ночь.

Филимонов закрыл дверь с обратной стороны и навалился на нее спиной.

– Привет, Ларик. Не ждала?

Молодая женщина за столом застыла над дымящейся чашкой кофе, глядя на гостя во все глаза. Глаза у нее, кстати, были большие и выразительные.

– Господи, Славка! Черт... Откуда ты свалился? Три месяца ни слуху ни духу...

– Погоди, Ларик, это потом. Я потом тебе все объясню. А сейчас гони телефон. Это очень важно!

Не дожидаясь разрешения администраторши, он подскочил к стоящему перед ней оранжевому аппарату и сорвал трубку.

– Да скажи хоть, что стряслось? На тебе лица нет...

– В самом деле? А мне казалось, я сегодня эффектен как никогда... Погоди, не сбивай меня.

Пресс-секретарь лихорадочно накрутил на диске номер «Воронского колокола» и с возрастающим отчаянием слушал длинные гудки. Он уже подумал было, что все напрасно, когда в редакции сняли трубку, и послышалось знакомое дейловское «алло».

– Данька!!! Слава Богу, ты там! Скорее...

У Славика пресекся голос.

– Кто это?

– Да Филя, Филя! Славка Филимонов это, понимаешь? Там у тебя... все спокойно?

– Ты что – пьян? – прозвучало суровое.

– Нет, Данька, как стеклышко. Хотя лучше бы, если б я был пьян и мне померещилось все это спьяну...

– Да что – «это»? Ты можешь говорить нормально?

– Да, да! Я и говорю, только ты слушай, не перебивай... С минуты на минуту у тебя будут ребята Вьетнамца. Надеюсь, это имечко тебе что-то говорит?

– Дальше!

– Полчаса назад мой босс Соколов «заказал» тебя Вьету. Я сам слышал разговор, никаких сомнений. Вьетнамец обещал сделать все сегодня же. Так что вешай замок на свой «Колокол» и дуй куда угодно, только подальше! Да, и жене позвони, пусть берет дочку в охапку и едет сейчас же к какой-нибудь подруге. Дома вам оставаться нельзя. Я мог бы предложить свою хату, да боюсь, сегодня это ненадежное укрытие...

– Погоди, Славка! Ты сам-то где?

– Неважно. Я ехал к тебе, но не доехал. Добрался только до телефона. В общем, меня они тоже пасут, Данька. Босс знает, что я все слышал.

– Дьявол! Говори немедленно, где ты находишься! Я сейчас за тобой приеду.

– Хватит трепаться! Уходи оттуда, слышишь?! – Бывший пресс-секретарь заорал так, что охранник в игровом зале повернул голову и прислушался. – Все, Данька, все. Не теряй время, пожалуйста! Уходи! Мне многое надо тебе сказать, но это потом, потом. Это все, что я мог... Прости!

– Постой, Сла...

Даня Кулик ошеломленно переводил глаза с телефонной трубки, в которой пищали гудки, на тормошившую его Александру.

– Надо уходить. Он сказал – надо уходить!

– Кто, кто? Кто это был, Данька?

– Славка Филимонов. По-моему, он больше не пресс-секретарь Соколова.

– Что это значит? – Саша захлопала ресницами.

Главный редактор наконец-то «врубился» и подскочил со стула как ужаленный.

– Это значит, что сейчас здесь будут хлопчики Вьетнамца! Ты оказалась права, ни к чему мне было раньше времени высовываться с этой статьей, да еще в «Воронской правде». Чаша терпения Михал Петровича Соколова переполнилась.

– Что теперь, после драки-то, кулаками махать! Я тебя предупреждала.

– Да нет, Шура, драка как раз впереди. Давай-ка быстренько выметайся, тебя еще здесь не хватало!

– А ты? Можно подумать, от тебя в драке большой прок!

– Ну... Прок не прок, а нужен-то им я. Я серьезно, Шура! Что ты стоишь? А ну-ка марш отсюда! Нет, погоди, вылезешь через окно. Может, они уже следят за входом.

Данька метнулся к окну, видимо, всерьез собираясь выпроводить Сашу таким путем. С усмешкой наблюдая за ним, девушка покачала головой.

– Данька, Данька... Никуда я не уйду. И ты, кстати, тоже. Потому что, куда бы ты ни ушел, они тебя все равно найдут. По-моему, это как раз тот случай, когда мы с тобой должны прибегнуть к «пожарному варианту».

Кулик замер возле телефона.

– «Вано кланяется Ивану»?

– Вот-вот. И будем с тобой молиться Богу и черту, чтобы Иван ответил на поклон без промедления!

«А Филя, рыжий черт, так и не сказал, где он», – подумал Данька, набирая номер «службы спасения».

Филя медленно опустил на рычаг оранжевую трубку вместе с тревожным голосом друга. Подмигнул Ларисе, которая испуганно смотрела на него, сложив руки замком под подбородком.

– Господи, да что случилось-то?!

– Не бери в голову, Ларик. У меня были неприятности, но теперь все о'кей.

– Но я же все слышала! Какой ужас, Славка...

У самой двери он обернулся, еще разок подмигнул и приветственно поднял сжатый кулак: «Прорвемся».

«Какой мужик!» – думала Лариса, глядя украдкой из-за занавески, как супермен в шикарном пальто и элегантной шляпе вышел из «Веселого Роджера» и твердым шагом направился к «зебре» наземного перехода.

Все произошло мгновенно, неуловимо для глаза. Откуда-то из разбавленной огнями черноты городской ночи, из бесконечной вереницы фар и какофонии гудков выскочила огромная черная машина. Девушке показалось – а может, так и было на самом деле, – что даже стекла зазвенели от чудовищного удара, который перебросил тело через капот и отшвырнул его далеко на полосу встречного движения, под колеса троллейбуса, в ужасе осадившего назад...

Охранник в зале вздрогнул, одновременно услышав шум уличной аварии – и душераздирающий женский крик в администраторской.

28

Все смешалось в доме Вьетнамца. Вот уж скоро сутки, как сам он метался по своим шестикомнатным апартаментам, точно раненый волк, круша все, что попадалось на пути, а его узкоглазые вассалы ежеминутно прислушивались в паническом ужасе, не слышно ли на лестнице шагов босса. Или еще хуже – не звенит ли колокольчик, призывающий наверх кого-нибудь из слуг. Когда в какой-либо части дома раздавалось его нежное треньканье, вся челядь вздрагивала и смотрела на несчастного с жалостью, достойной приговоренного к смерти.

И весь этот содом и гоморра – из-за смерти Конга, любимого боевика босса, начальника его личной охраны! Весь дом знал, что вчера вечером Конг вместе с пятью другими парнями уехал на какую-то операцию, но ни один из них не вернулся. Вместо этого уже около полуночи хозяину позвонил его адвокат и рассказал о случившейся трагедии – вот тут-то все и началось... Подробностей, разумеется, никто не знал, но ужасные слухи распространились молниеносно. Пятеро, в том числе и Конг, убиты, а шестой находится в том месте, которое в доме Вьета называли не иначе как «ментура». Еще говорили о том, что для этого шестого было бы лучше, если б он сразу составил компанию остальным пяти.

Сейчас, к исходу дня – первого дня без Конга! – маленький человечек лежал на пестрой вьетнамской циновке в своем «кабинете», посреди изодранных подушек, поверженных статуэток, разбитой посуды и пустых бутылок из-под рисовой водки. Он смотрел в потолок остановившимся взглядом и, казалось, остался бы безучастным даже к концу света, случись он в эту самую минуту.

Вьетнамец думал. Он думал о том, что никогда уже у него не будет такого отважного и верного человека, каким был Конг. Он был его глазами и ушами, его железным мускулом и разящим смертоносным кулаком, его тенью! Десять лет назад, уже будучи большим боссом, он подобрал Конга беспризорным пацаном на одном из московских рынков, и за десять лет сделал из него мужчину и воина. В этом мальчике пятидесятисемилетний Вьет видел себя – молодого и сильного.

И вот Конга больше нет! Нелепая случайность, злая шутка судьбы. А ведь он пошел вчера на это проклятое «дело», просто чтобы размяться... Конечно, парень бывал в таких переделках, что вчерашняя по сравнению с ними должна была стать приятной прогулочкой! Вполне хватило бы двух средних ребят, чтоб заставить этого журналистишку замолчать навсегда. Но Конг сам просил хозяина отпустить его: хотел сделать «как надо». Все равно, говорит, с тех пор, как с Бугром замирились, без дела сидим, скучаем... Кто же знал, что там будет засада и полным-полно ментов?!

Вьетнамец думал о том, что за смерть Конга этот город дорого заплатит ему. Но сначала должен заплатить тот, кто стал причиной этой смерти, кто подставил его, Вьета! Эта собака, кто бы он ни был, пожалеет, что родился на свет. Если бы кто-нибудь в эту минуту мог заглянуть в щелочки узких агатовых глаз, ему показалось бы, что он заглянул в могилу...

Но Вьет еще и сам не знал, чья то будет могила. Он думал и об этом тоже, об этом – больше всего.

Журналиста, конечно, предупредил его корешок, секретаришка Соколова – тот самый, которого его ребята вчера размазали по асфальту. Но перед этим он сумел-таки их перехитрить, ушел от погони и успел позвонить. Ладно, с этим базаром все ясно. А вот дальше, как ни крути, получается полная туфта! Не прошло и получаса, как Конг со своими был уже в редакции – и вместо наложившего в штаны журналиста нашел там ментовские пули. Причем, судя по всему, это был не обычный патруль, не пара пузатых участковых, а настоящая крутая засада. Профессионалы, которые даже Конгу оказались не по зубам!

Вьет чувствовал, что-то не вытанцовывается. Почему мусора были там? Кто такой этот Кулик, чтобы по его звонку как из-под земли выросла группа захвата?! Так – тьфу! Обычный рядовой писака, редактор мелкой, но вредной газетенки, от которого те же менты – как и многие другие! – были бы рады избавиться... Нет – шалишь! Сам журналюга тут ни при чем.

В изощренном мозгу бандита не укладывалось, что некие могущественные силы – способные потягаться с самим Вьетнамцем! – могли вот так запросто взять и прийти на помощь такой мелкой рыбешке, как Данька Кулик. Чутье подсказывало ему, что засада появилась совсем не по указке опального журналиста. Он – только приманка. Пешка в чужой игре! А этот придурок из банка просто затесался на чужое поле, сам того не подозревая. За что и поплатился.

Вьетнамец снова и снова прокручивал в голове свой вчерашний разговор с «Михаилой». Еще десять лет назад, будучи прокурором города, Соколов спал и видел, как упрячет его, Вьета, в железную клетку, а теперь... Сам позвонил, когда приспичило, другом назвался. Давай, говорит, забудем счеты... Старая сука! «Забывал бы я тебе, прокурора, если б ты не стала наша банкира...»

Зачем он звонил? Чтоб «заказать» журналиста? Да тьфу на него: мало ли, что они там царапают, если б всех за это мочить – пришлось бы все газеты позакрывать... Может, Старик в натуре оскорбился за светлую память Шмона? Тоска заела по этому говнюку, царство ему небесное? Собака его знает. А может быть...

Чем больше Вьет думал обо всем, что может быть и чего не может, тем тяжелее и муторнее становилось в его темной душе.

– ...Босс, телефона! – услышал он сквозь дурман рисового хмеля и своих тягостных раздумий.

Должно быть, этот Ван совсем рехнулся, если лезет к нему сейчас с телефонными разговорами. Патрон лениво поискал глазами, чем бы запустить в секретаря, показавшегося из-за портьеры с трубкой в руках. Но не нашел ничего достаточно тяжелого и потому решил подманить «собаку» поближе.

– Телефона, ты сказала? – переспросил он с ласковым оскалом, и сел на циновке.

Со своими секретарями Вьет всегда говорил по-русски, как-никак, обоим нужна языковая практика.

– И кто же нам звонила, дорогой Ван?

– Женщина, босс. Она себя не называла. Но она сказала, – зачастил секретарь, осторожно приближаясь к ложу, – сказала, что знает, кто убивал Конга.

– Конга?!! Дай!

Одним прыжком Вьетнамец достиг цели, умудрившись одновременно выхватить у Вана телефон и пинком выставить беднягу за дверь.

– Кто говорила?

– Неважно, – услышал он молодой женский голос, и успел подумать, что этот грудной голос был бы еще красивее, если б принадлежал молодому мужчине. – Но я знаю то, что хочешь узнать ты, Вьет.

– Откуда ты узнавала, что хочет знать Вьет?

– Догадалась! – фыркнула незнакомка. – Мне казалось, что это совсем не трудно. Но если я ошиблась, и тебе не интересно, почему твои парни засыпались вчера на улице Девятого Января, – тогда извини за беспокойство, Вьет! Поверь, мне совсем не хочется отнимать время у такого важного босса разными пустяками.

– Стой! Девушка, не вешай трубка! Мне интересно. Говори.

– Ну так слушай. На тебя стукнул Соколов. Я сама слышала, как он звонил полковнику Незовибатько, заместителю начальника УВД – и как раз по делам организованной преступности. Небось, знаешь такого?

Вьетнамец издал какой-то неопределенный звук.

– А потом, узнав, что здесь был Филимонов, решил все свалить на него – мертвый уже не скажет правду. Ты слушаешь?

– Вьет тебя слушает, девушка. Но он тебе не верит! Как ты мог слушать, как Соколов разговаривала с этот мент?

– Я с удовольствием рассказала бы тебе все подробности, но как-нибудь в другой раз. А если вкратце, то я оказалась в приемной банкира по своим делам. Эти дела имеют отношение к Соколову, но к тебе, Вьет, – никакого. Когда я вошла в приемную, Михаил Петрович уже разговаривал с тобой. Я сначала даже не поняла, что он говорит по телефону. Думала, что разговаривает с человеком, который находится у него в кабинете, с тем человеком, который мне нужен. И включила магнитофон...

– Ты включал магнитофон?!

– Да. Но тут услышала шаги в коридоре, и спряталась в кабинете пресс-секретаря. Ты, может быть, знаешь, что его дверь тоже выходит в приемную босса и тоже не запирается – запирается только одна приемная.

– К черту приемная! Рассказывай дальше! Что ты слышал?

– Сначала я услышала только, как вошел пресс-секретарь, Славик Филимонов. Я подумала, что погибла, но он, на мое счастье, не стал заходить в свой кабинет. Я видела его в замочную скважину. Он услышал, что шеф говорит по телефону, и не стал заходить к нему. Остановился у стола секретарши и стал ждать. Он стоял так совсем недолго, а потом вдруг быстро вышел из приемной – как будто что-то вспомнил. А тут, следом за Славиком, из своего кабинета выскочил шеф. Наверное, он услышал, как хлопнула дверь. Позвонил на вахту и узнал, что Филимонов только что вышел из банка. И сразу стал звонить по сотовому. Должно быть, ты догадываешься, Вьет, кому он звонил и по какому поводу?

– Дальше! – проскрипел Вьетнамец.

– А дальше Соколов сразу стал звонить Незовибатько. Сначала я не поняла, кому он звонит, он называл его просто Сережей, я после узнала, что Незовибатько его ученик. Но я видела, как он нажимал кнопки на телефоне, и запомнила номер, а после проверила по справочнику.

– Значит, ты записал все, что слышал? – спросил Вьет елейным голосом.

– Ну конечно. Об этом я тебе и толкую.

– Все три разговор?

– Все три. Только два из них я потом стерла. Они мне не нужны, Вьет, – твердо отчеканила собеседница. – На пленке остался только один – разговор с полковником Незовибатько. Вернее, только то, что говорил Соколов, ты же понимаешь.

– Сколько ты хочешь за этот пленка, девушка? Без пленка все, что ты рассказал, – только красивый сказка.

На самом деле Вьетнамец так не думал. То, что он только что услышал от незнакомки, слишком уж сильно перекликалось с его собственными мрачными думами!

– Мне не надо денег, Вьет. И ничего другого тоже. У меня в этом деле свой интерес – вот и все. Ты можешь получить эту пленку хоть сейчас. Для этого пошли кого-нибудь на угол, где газетный киоск. Это в двадцати метрах от твоего дома. Рядом с киоском есть железная урна. Вот в этой урне твой человек найдет маленький пакет из желтой бумаги. Только поспеши, а то как бы тебя не опередили сборщики бутылок!

– Не беспокойся, девушка, я забираю пленка очень быстро! Ты еще позвонишь Вьет, правда? – спросил бандит с надеждой в голосе. – Может, тебе интересно знать мой впечатления от этот кассета? Может, расскажешь про свой интерес в этот дело, а?

Трубка засмеялась.

– Нет уж, Вьет, извини! Я сделала то, что хотела сделать, а дальнейшее меня не интересует. Кассета твоя. Если она тебе сгодится – Бог в помощь. А если нет, то мне она и подавно не нужна. Ну, а твои «впечатления»... Я вполне могу потерпеть до завтра, чтобы узнать о них из газет!

В ответ азиат тоже рассмеялся. От его недавней «депрессии» не осталось и следа.

– Вьет уже сказал, ты очень умный девушка!

– Надеюсь, мое творчество тебя не разочарует, козел! – пробормотала себе под нос Александра, убирая телефон в сумочку.

И как раз вовремя, кто-то начал настойчиво дергать ручку дамской уборной.

Сидя за столиком в кафе, у окошка, она наблюдала, как от резиденции Вьетнамца в направлении киоска трусцой проследовал некто мелкий и, предположительно, узкоглазый, а через минуту пробежал обратно с ее желтым свертком в руке. Потом заказала еще чашечку кофе и пирожное.

В то самое время, как ей принесли заказанное, неподалеку отсюда – через улицу – на втором этаже старинного серокаменного особнячка Вьетнамец встал в стойку над стереосистемой «Самсунг». Он вставил кассету в магнитофон и с замиранием сердца нажал кнопку пуска. После недолгого ожидания бандит услышал приглушенный звук шагов, шелест каких-то бумаг, старческое кряхтенье и характерное попискиванье сотового телефона при наборе номера. Затем зазвучал четкий голос «банкиры-прокуроры».

– Сережа?.. Привет, это Соколов. Я по поводу нашего вчерашнего разговора. У меня хорошая новость. Кажется, клиент созрел... «Какой-какой»! Тот, кого мы с тобой давно хотим взять за жабры, хе-хе... Наш вьетнамский друг согласился. Да, клюнул! Сегодня вечером он будет в том самом месте, ну, ты знаешь. Так что будь готов. Во сколько? Ну, я же не мог еще и время ему назначить, подождешь. В конце концов, это тебе надо, а не мне. Постарайся не упустить золотой шанс! Ну все, Сережа, пока. Я твою просьбу выполнил. Желаю удачи, страж закона!

Когда раздался щелчок отбоя, на лице Вьета застыла волчья улыбка. Сомнений нет, пленка подлинная! Картинка сложилась. Теперь он точно знал, кого первым загонит в могилу за Конга.

Откуда же было знать Вьетнамцу, что «вчерашний» разговор Соколова «с полковником Незовибатько» на самом деле был разговором... с покойным Сережей Мыздеевым! И записал его около месяца назад не кто иной, как Рэймонд Кофи – «большой друг Ри». Речь шла о невиннейшей сделке – покупке чудной дачи в сосновом бору на берегу водохранилища, которую очень дешево продавал однокашник Михаила Петровича и которую мечтал приобрести Сергей Юрьевич. Вот он и домогался от дяди Миши, чтоб тот организовал ему встречу с «клиентом» в одном уютном ресторанчике. Оба они бывали «в том самом месте» частенько, а потому не было смысла упоминать название.

Единственным чужеродным элементом в этой практически готовой беседе с полковником милиции была фраза «наш вьетнамский друг согласился». Вот тут Александре и Даниилу Викторовичу пришлось попотеть, прежде чем в богатейшем «шпионском» материале, собранном африкано-итальянским бизнесменом, они откопали этот крошечный звуковой фрагментик, имеющий отношение непосредственно к Вьетнамцу. Кажется, он был заимствован из разговора Соколова с самим Рэем не то по поводу финансирования какого-то проекта, не то по поводу посещения иностранцем клуба «Голубая роза»...

Когда Александра допила свой кофе, по улице мимо кафе с ревом пронесся огромный черный «Галлопер». Несколько завсегдатаев забегаловки проводили его глазами и зашушукались. Пожалуй, лишь одинокая женщина в черном, которую здесь никто не знал, нисколько не заинтересовалась этой необычной «похоронной процессией». Она расплатилась и вышла из кафе.

Дело сделано, волки пустились по следу. Теперь можно домой – и спать, спать... Только сейчас Саша поняла, что она смертельно устала.

29

На следующий день, сидя в самой большой из трех «меблированных комнат» в старом районе города, куда позавчера прямо из аграрного института отвезли Александру с Данькой ребята Ивана Худякова, маленькая компания горячо обсуждала последнюю воронскую новость. В сегодняшние газеты она не поспела. Но в утреннем выпуске местных теленовостей дикторша сообщила траурным голосом:

– ...Печальное событие омрачило вчера вечером празднование четырехлетней годовщины создания «Омега-банка» – одного из крупнейших финансово-кредитных учреждений региона. Прямо во время торжества от сердечного приступа скончался председатель совета директоров акционерного банка Михаил Петрович Соколов. Многим воронцам знакомо это имя. В прежние годы Михаил Петрович много лет отдал работе в органах прокуратуры, защищая законность и правопорядок. Но и выйдя на пенсию, не ушел на покой, был избран председателем совета директоров «Омега-банка» и уже в новом качестве продолжил служение обновленной России и родному Черноземному краю. Через несколько месяцев Михаил Петрович Соколов должен был отметить свое семидесятипятилетие. Гражданская панихида состоится...

Данькина жена Нина, решительная миниатюрная женщина двадцати девяти лет, не выдержала и ткнула в экран пультом дистанционного управления. Экран погас.

– Ну вот! Не дала послушать про гражданскую панихиду, – разочарованно протянул главный редактор.

– А ты хотел сходить? – съехидничала супруга. – Валяй, милый. Только если этот твой бандюга – Вьетнамец или как его там – подрежет тебя прямо у одра покойничка, можешь домой не возвращаться!

– Побойся Бога, Нина. Я и так-то почти перестал бывать дома!

– Вот-вот, золотые слова! А теперь из-за ваших игр и мы с Дашкой дома лишились. Вынуждены сидеть в этой дыре под охраной, точно преступники! Да меня теперь из-за вас с работы уволят!

– Тише ты, дочку разбудишь.

– Ребята, давайте жить дружно! – вмешалась Саша. – Ты, Ниночка, кругом права, я жутко перед тобой виновата. Но ты, должна тебе сказать, выдающаяся женщина! Если б мой муж пропадал днями и ночами с другой, я бы, наверное, придумала для обоих что-нибудь пострашнее «сердечного приступа». Точно тебе говорю!

– А ты знаешь, я, пожалуй, воспользуюсь твоим советом!

– Ну, спасибо тебе, Шура, подсказала моей благоверной! – возмутился Данька. – Как всегда, кто бы ни был виноват, а жертвой женского заговора падают мужья.

– Ладно уж, сиди, «жертва заговора»! – жена ласково потрепала его по будущей лысине. – Так вы закончили, что ли, свою священную войну, неуловимые мстители? Или продолжение следует? Скажите хоть, чего мне ждать-то...

– Что касается Даниила Викторовича, то он твой окончательно и бесповоротно, – торжественно объявила Александра. – Надеюсь, мы с вами еще обмоем завершение воронского этапа операции, и на банкете, в присутствии всех, я скажу вам обоим, что я о вас думаю. А думаю я, кстати, что ваша помощь была просто бесценна!

– Особенно моя, – усмехнулась Нина. – Мне, правда, досталась лишь эпизодическая роль «девушки по телефону», но где уж угнаться за такими звездами, как вы все...

– Не скромничай. Иногда именно эпизодическая роль держит весь спектакль. Без той самой телефонной Сюзанны, которую ты так блестяще исполнила, мы не подловили бы судью Колчина. Господи, как давно это было – с ума сойти... В общем, ребята, я с вас слезаю. Покаталась – и хватит, пора честь знать!

– Знаешь, Шура, я чувствую себя такой свиньей! – сказал Кулик. – Я про Славку Филимонова. Ведь я просто вычеркнул его из своей жизни, понимаешь? Меня распирало от гордости: вот, мол, какой я принципиальный, не подаю гаду руки... А может, я был ему нужен? Может, если б я вовремя ему эту самую руку подал, ничего бы не случилось, а?

– Брось ты это самоедство, Данька. Зачем теперь?.. Ты ни в чем не виноват.

– Да виноват я, виноват! Но дело не в этом. Я знаешь что подумал? Может быть, и Борька еще не такой конченный, как мы о нем порешили? Может, не надо его так однозначно размазывать по стенке? А вдруг нам еще удастся вытащить его?

Саша ответила не сразу.

– Нет, Даня. Борька обречен. Я тоже много об этом думала после нашей с ним встречи. Я действительно хотела размазать его по стенке, как ты сказал. Но потом увидела – это не нужно. Он сам себя размазал, сам себя кончил, сам себя обрек. Та боль, та разруха, которые он нес и несет людям, уже обернулись против него самого. Только он пока еще не знает этого, не понял. Но поймет, Данька, очень скоро поймет!

Данька печально качал головой.

– Послушай, мы с тобой еще не говорили о том эпизоде с Толькой Чипковым – помнишь? Все как-то недосуг было. Ты думаешь... Неужели Борька имеет какое-то отношение к похищению Чипа?

«Значит, и у Даньки возникло это же самое чувство!»

– Ты знаешь, Филя явно хотел мне что-то рассказать тогда... Я имею в виду – в тот последний раз, по телефону. И мне почему-то показалось, что это было связано с той их летней встречей втроем, когда они разругались. Почему Чип тогда обозвал их последними словами, почему напился? О чем он хотел мне рассказать по возвращении?

– Боюсь, теперь нам остается лишь строить догадки. Из них троих один Жемчужников остался в состоянии говорить, но я не думаю, чтобы когда-нибудь у него развязался язык.

– Нет, Шура, ты как хочешь, а я не могу думать, что Толяна тоже нет в живых! Это слишком! Неужели судьбе мало одного Филимонова? Ведь никто не видел Чипа мертвым.

Но оба они понимали, замешан в том Борька Жемчужников или не замешан, а Толик Чипков вряд ли уже когда-нибудь вернется из своей затянувшейся командировки.

Ниночка принесла кофе, и постепенно разговор снова закрутился вокруг самого последнего, «горячего» события.

– А вы знаете, ребята, я, пожалуй, все-таки схожу на похороны Соколова, – сказала Александра. – Так сказать, для полноты впечатлений. А ты как, Данька?

– Нет уж, спасибо. Я не самоубийца! Боюсь, мне и Славку Филимонова придется завтра хоронить, изменив внешность. Меня каждая собака знает в лицо, и Вьетнамец...

– Кстати! Насчет Вьетнамца.

Саша отставила чашку, и Данька увидел в зеленых глазах товарища по борьбе хорошо ему знакомых чертиков. Он сразу понял, у нее уже созрела очередная бредовая идея. И за что ему такое наказанье?! Определенно кончится тем, что жена прогонит из дому...

– А что с ним такое?

– Да пока ничего. Я просто подумала, он ведь все равно не даст тебе покоя, Данька. Как-никак, а прокололся Вьет именно на тебе! Такое не прощается. Не могут же ребята из худяковской группы быстрого реагирования ходить за тобой всю оставшуюся жизнь.

– И что ты предлагаешь, Шура? Нанять для него киллера?

– Ну что ты... Это несерьезно. Да и не нужно, этот парень все равно плохо кончит и без нашей помощи. Вопрос времени! Но мы можем поспособствовать, чтобы это произошло поскорее. А для начала надо просто переключить Вьетнамца на другую цель. Надеюсь, братья-журналисты нам помогут. Как ты думаешь, Данька?

Нина в изнеможении откинулась на спинку стула.

– Нет, – простонала она, – я точно убью вас обоих!

В течение следующей недели в воронских газетах самого разного толка прошла серия сенсационных и скандальных публикаций, резко поднявших тиражи этих изданий. В маленьких заметках, в «колонках редактора» и в огромных «подвалах» усиленно муссировались и комментировались пикантные факты из жизни криминального мира. Приводились такие детали, которые могли быть известны только очевидцу, – и в то же время преподносилось все это так, чтобы написанное можно было при необходимости выдать за богатую фантазию автора. Направо и налево упоминались имена Вьетнамца и Паневича, а одна «желтая» газетенка даже назвала в одном ряду с ними фамилии трех высокопоставленных чиновников, двух крупных предпринимателей и одного заслуженного артиста. Разумеется, вытащили на свет Божий призрак Сергея Юрьевича Мыздеева, не дожившего самую малость до кресла прокурора области. Намекнули, что и его «дорожно-транспортное», и даже скоропостижная кончина его бывшего патрона и друга Соколова – все это, мол, неспроста и все имеет глубокие корни, уходящие в «половые разногласия членов тайного ордена „Голубой розы“...

Все материалы, естественно, были подписаны разными фамилиями, среди которых были и очень известные, маститые. И все без исключения авторы ссылались на такие близкие к мафии источники информации, что... «Ближе не бывает», как выразился один паренек из «Слухов».

И только «Воронский колокол» – вопреки ожиданиям многих – ограничился вполне пристойным обозрением «Конец эпохи Старика». На фоне разнузданных откровений собратьев по перу оно казалось просто скучным.

Что касается Вьетнамца и Лени Паневича, то эти, еще не оправившись от первого шока, в один день получили анонимные письма почти идентичного содержания. Различались они, естественно, именами «виновников базара».

Расчет Александры оказался верен. Несмотря на общую сексуальную ориентацию, оба волка люто ненавидели один другого и ждали только повода, чтоб насмерть вцепиться друг другу в глотки. А после мощной «артподготовки» в прессе нервы у обоих были на пределе. Словом, еще через неделю те же газеты уже пестрели сообщениями о кровавых разборках, и Даня Кулик мог смело «выходить из подполья». Вьетнамцу теперь было не до него.

Банкет по случаю успешного завершения «воронского этапа» прошел на высоком идейном и дружеском уровне. Чтобы «не светиться», решили собраться на бывшей квартире Лены Журавлевой – той самой, которую последние два месяца снимала Александра. Присутствовали все, кто имел хотя бы самое скромное отношение к операции, для которой ее автор и разработчик предложила кодовое название «Букет кактусов». И даже Маринка, успевшая за прошедшее со дня их расставания время превратиться из Ребрицкой обратно в Воронкову.

Не было лишь Иванова-Вано. Разумеется, он должен был быть, просто обязан, но... Кулик оборвал все телефоны общих знакомых, истер все покрышки своего драндулета, разыскивая детектива в городе и окрестностях, но все без толку. С той самой ночи, когда он высадил Александру возле ее дома, и она сказала ему, что больше не нуждается в его услугах, Вано будто сквозь землю провалился. По одним слухам, он махнул на Канары с какой-то «крошкой», по другим – наступил на хвост некому «крупному зверю» и лег на дно...

В Отмашке, в Пятом железнодорожном тупике, полным ходом шел капитальный ремонт. Обе комнаты сыщика были заставлены козлами штукатуров-маляров, кишмя кишели мастеровым людом. Исчез куда-то не только компьютер, но и вся мебель и всякое, казалось, напоминание о хозяине. Могучий комендант тетя Клава, лично надзирающая за ходом работ, на все Данькины домогательства сурово отвечала: «Ничего не знаю, не видела. Не велено говорить».

Наконец Кулик вышел из себя.

– Знаешь что, Шура? Забирай-ка ты свои десять штук обратно и разбирайся с ним сама, а мне это надоело. Что я тебе, инкассатор – таскать с собой такие бабки? Ты еще не поняла, что Вано специально от тебя прячется? Не хочет брать деньги – значит, и не возьмет. Я тебя предупреждал, он такой.

Конечно же, Саша это понимала – потому и бесилась. Разумеется, она не горела желанием видеть этого угрюмого бородатого медведя. Особенно на своем прощальном банкете. Вообще никогда! Но теперь получается, что не она его отшила, а он – ее! Она все время козыряла тем, что наняла его за большие деньги, а в итоге осталась ему должна. Он опять сделал по-своему, чтобы побольней задеть свою клиентку. Видите ли, позволил себе роскошь работать на нее бесплатно! Несносный, невыносимый тип...

И все же в эти дни – в окружении всех, кого она любит, на вершине своей славы «режиссера и сценариста», «стратега и тактика», в лавровом венце победительницы, – Александра чувствовала себя почти счастливой. И сама, наверное, не могла бы сказать, в чем оно заключается, это маленькое «почти». Да нет, конечно, могла бы, если б захотела. Но она не хотела. И потому убеждала себя, что все идет отлично, что ей больше нечего желать.

Смерть Славика Филимонова внесла, конечно, грустную нотку в их торжество. Вспоминали его, вспоминали Толю Чипкова, судьба которого по-прежнему была окутана какой-то криминальной тайной. И, будто сговорившись, ни единым словом не обмолвились о Жемчужникове, который в один и тот же день со скорбным видом шел сначала за гробом Фили, а затем – погубившего его Соколова. Разумеется, это было на разных кладбищах.

Разбившись на мелкие группы, вся компания побывала на первом. На девять дней свежую могилу Вячеслава Арнольдовича завалили цветами. Посовещавшись, ребята решили сброситься и поставить здесь надгробие, достойное скромного подвига усопшего раба Божия. А на нем начертать девиз мушкетеров, которому он остался верен в буквальном смысле до гроба: «Один – за всех, все – за одного!». Данька и Нина взяли на себя все организационные хлопоты.

А еще через два дня – уже одной большой компанией – все отправились на железнодорожный вокзал. Рэй, привыкший ценить время выше, чем деньги, хотел взять для себя с Александрой и для Марины билеты на самолет, но его подруга настояла на «СВ»: «Такой романтической ночи у нас с тобой еще не было, милый».

Когда проезжали Отмашку, Сашу неприятно кольнули воспоминания, но она прогнала их. Пройденный этап!

Сейчас ее гораздо больше занимало будущее, за которым она ехала в Москву. Она не знала, что ее ждет, но была уверена: ничего, что было бы хуже уже пережитого ею. Четыре пятых из задуманного она уже сделала. Так неужели же одна пятая может доставить серьезные хлопоты?..

Книга четвертая. Апокалипсис

30

Борис Феликсович с сомнением смотрел на бутылку виски «Блэк Джек». Ставить ее на стол или нет? С одной стороны, ему хотелось покорить свою гостью разнообразием закусок и выпивки, а с другой... С другой стороны – он боялся оскорбить крепким мужским напитком утонченный вкус женщины, которую сегодня – Борис был в этом уверен! – он назовет своею. До сих пор он не видел, чтобы Люба Вилниньш пила что-либо, кроме легких сухих вин. Правда, они и встречались-то всего четыре раза, считая тот первый вечер, и он по-прежнему не знал об этой девушке почти ничего. Но был почему-то уверен, она именно такая, какой он создал ее в своем воображении. Наверное, это и называется любовью.

Нет, пожалуй, виски не надо. Пусть будут мартини, который они пили в день их знакомства, розовое полусладкое итальянское вино и, конечно, шампанское. Люба говорила, что обожает «шипучку», но для нее нужен особый повод. Так вот, сегодня повод есть, и без шампанского с фруктами не обойтись. А если выставить «Блэк Джек», то он, чего доброго, сам назюзюкается от избытка чувств и от смущения, и Любочка подумает, что он заурядный алкаш. А Борис Феликсович был полон решимости сегодня вечером бросить к ногам этой женщины все, и ему было далеко не безразлично, что она о нем подумает. Вполне возможно, скоро у него не останется ничего и никого, кроме этой женщины...

Вот уже пятый день – после объяснения с тестем – Борис жил в каком-то подвешенном состоянии. Как бы между небом и землей. Его еще не сбросили с Олимпа, но уже вынесли, образно говоря, первое предупреждение, что он – кандидат на вылет. Но обижаться не на кого. Он прекрасно понимал, чем рискует, когда объявил Евгению Евгеньевичу, что не полетит в Англию за женой и вообще намерен развестись с Ларой, потому что полюбил другую женщину.

Подбрасывая на ладони плоский приятно побулькивающий груз, Жемчужников припомнил тот воскресный разговор, неприятный для обоих. Вернее, просто неприятным он был в самом начале, а потом так и вовсе принял какой-то странный оборот. Кстати, они тоже пили тогда «Блэк Джек» – любимый напиток его «благодетеля»...

Выслушав краткую речь Бориса, которую тот готовил целую неделю, тесть, против ожидания, не стал топать ногами и материться. Он некоторое время молча разглядывал своего зятя – с интересом и с оттенком жалости, как будто выискивал в нем симптомы какой-то новой, еще не известной болезни. Потом спокойным, даже дружелюбным тоном задал несколько вопросов. Кто, мол, такая, откуда выплыла, и насколько все это серьезно. Жемчужников не видел смысла скрывать правду и рассказал, что его избранница – та самая девушка, которая седьмого ноября была на приеме с негром, этим самым Кофи.

Услышав об этом, тесть поднял свои светлые брови.

– Хм. Ну что ж, как мужик я тебя понимаю, даже очень. Но как отец... – Он сокрушенно покачал головой. – И давно ты с ней закрутил?

– А я еще не закрутил, Евгений Евгеньевич, только собираюсь. Между нами пока ничего нет.

– Извини, не поверю. Не очень-то на тебя похоже, зятек. Ты кобель известный.

– Значит, я стал другим под влиянием сильного чувства. Что же касается серьеза... Неужели вы думаете, что я не взвесил все сто раз, прежде чем говорить об этом с вами? Для вас не секрет, что я никогда не любил Ларису – я имею в виду, по-настоящему. И женился на ней... ну, словом, потому что женился. Но сейчас все по-другому. Серьезнее некуда, Евгений Евгеньевич. Я не могу жить без Любы.

– Ну разумеется. Знакомая песня: я тоже был молодым, Боренька. Только ты ведь уже далеко не мальчик, чтобы жить по чувствам! Ну, а она-то что?

– Не знаю. Я пока ее не спрашивал. Мы не очень часто видимся. Главное – что я принял решение, а ее согласие – вопрос времени. Я добьюсь. Если бы я ей не нравился, она бы, наверное, не принимала мои ухаживания, правда?

Шеф, который расхаживал туда-сюда по мягкому ковру в своем домашнем кабинете, остановился прямо перед зятем, и интереса в его глазах стало еще больше.

– Прямо даже и не знаю, что тебе на это ответить, дорогой зятек. Вот уж не думал, честно говоря, что ты такой дурак, милый мой! Знает девчонку без году неделя, даже не переспал – если не врешь, конечно, – а уже все решил за двоих! Кто она такая вообще? Может, аферистка? Ты навел о ней справки?

Борис только усмехнулся, надо же – ляпнуть такое! «Аферистка»... Впрочем, шефа понять можно, в нем говорит обида за дочь.

– Нет, Евгений Евгеньевич, справки я не наводил. Мне это ни к чему. Любе двадцать пять лет. Отец латыш, мать русская. Закончила филфак в Риге – в некотором роде моя коллега. Вышла замуж за москвича, художника, но очень быстро развелась, не сошлись характерами. Работает референтом начальника какой-то коммерческой фирмы. Что вам еще?

– Какой фирмы?

– Черт, да какая разница?! Забыл название... Я люблю ее, понимаете?

– Да уж куда яснее! И даже то, что эта твоя Любовь якшается с черномазыми, тебя не останавливает?

– Боже мой! Да черномазых в Москве нынче больше, чем нас, аборигенов, попробуй-ка с ними не якшаться. А этот Рэймонд Кофи, к вашему сведению, педик, так что, когда Люба с ним, я ничего не теряю. Они просто приятели, познакомились на какой-то вечеринке.

– Хм... Это она тебе сказала, что он... того?

– Она. Да его же за версту видать, разве вы не заметили, шеф?

– Возможно, возможно... Между прочим, ты знаешь, что он учился в Воронском университете в одно время с тобой?

– Не-ет... Очень любопытно!

– Да, зятек. И даже на одном с тобой факультете – вот так-то. Закончил журфак в девяносто четвертом. А в девяносто седьмом уже всплыл в Москве как итальянский бизнесмен. Вот как надо уметь – учись, Борька!

– В девяносто четвертом?..

Борис был поражен. Значит, это все-таки тот самый негритенок. С ума сойти!

– А что тебя так удивило?

– Да нет, ничего... То-то мне сразу показалась знакомой его рожа! Да, теперь я его вспоминаю, кажется. Только... Вот странно! В те годы он совсем не производил впечатление гомика. Даже наоборот, я бы сказал.

Ему показалось, что тесть взглянул на него с каким-то особенным выражением.

– Вот как? А ну-ка, ну-ка, расскажи!

– Ах ты, Господи, дался он вам, этот ниггер! Ну, он, кажется, был влюблен в Шурку... Ту самую девушку, с которой у меня был роман и которую потом... Вы знаете эту историю. Они с ней учились на одном курсе. Только я никак не мог провести параллель между тем Рэем и этим Кофи.

Кондрашов опять заходил по комнате. Казалось, он совсем забыл о главном предмете их беседы – что его зять собирается бросить его дочь.

– Ты знаешь, Борис, все это и вправду весьма любопытно. Смотри сам. В студенческие годы этот парень не проявляет склонности к однополой любви. Да и сейчас известно, что в Италии у него остались молодая жена и маленький сын. Ведь он не кто иной, как зять Джованни Мазино, хозяина корпорации. Ты знал об этом?

– Бог ты мой! Впервые слышу.

– Это неудивительно, Рэймонд предпочитает об этом не распространяться. С одной стороны, вроде бы благородное проявление, не хочет козырять родством с боссом. А с другой стороны – возникает вопрос: а не скрывает ли он свою нормальную мужскую жизнь намеренно?

– Но зачем?!

– Вот то-то и вопрос – зачем... Зачем ему вдруг понадобилось убеждать общественное мнение, что он гомик? Кстати, я навел о нем справки и выяснил вот что: это странное превращение случилось с господином Кофи лишь нынешней осенью. До этого – а ведь он в Москве уже больше года – ни в чем таком нетрадиционном замечен не был. Вел довольно скромный образ жизни и, действительно, общался в основном с приятелями мужского пола, однако не чуждался и дамского общества. Охотно рассказывал о своей семье, показывал фотографии жены и сынишки. Вот ведь какая странная штука получается, Боренька!

– Знаете, что я вам скажу, шеф? Не знаю, зачем вам приспичило собирать информацию об этом черномазом, только все ваши досужие домыслы не стоят выеденного яйца. Даже если все так, как вы говорите – не вижу в этом ничего сверхъестественного. Он бисексуал – только и всего. Таких случаев сколько угодно. Многие из голубых вполне могут и с женщинами тоже, даже женятся и заводят детей, однако не перестают развлекаться и с мальчиками. А за пределами нашей Родины нравы спокон веку были гораздо свободнее, люди имели возможность смело экспериментировать в сексе, накопили богатый опыт... Вы же раздули из этого целую детективную историю, честное слово! Все гораздо проще, Евгений Евгеньевич. Поверьте мне.

– Ты думаешь? Хм... Возможно, возможно. Уж в этом-то, безусловно, ты понимаешь побольше моего. Мое поколение еще не имело возможности «смело экспериментировать в сексе». Да, пожалуй, и слава Богу, что не имело.

Борис усмехнулся, отхлебнул виски.

– Отрицательный момент во всем этом есть, но только для меня лично: если Рэймонд и правда бисексуал – значит, я не могу быть спокоен за мою очаровательную блондинку! Ну ничего, скоро мы этому положим конец.

Некоторое время Кондрашов молча глядел в окно, за которым, глубоко внизу, тянулся самый длинный мост в мире – улица Кузнецкий мост.

– Значит, ты решил окончательно? – спросил, не оборачиваясь.

– И бесповоротно. Обжалованию не подлежит. Так что можете казнить, шеф.

– Это всегда успеется. Только много ли с тебя проку, с дохлого-то? Живой ты мне до сих пор больше годился...

Евгений Евгеньевич резко развернулся, подошел к маленькому столику, возле которого стояли их кресла. Плеснул в стопку из бутылки густой ароматной жидкости и одним махом опрокинул в себя.

– Знаешь, о чем я тебя попрошу, Борис? Ты все-таки не спеши. Подумай еще сто первый разок, прежде чем резать по живому. Отрежешь – потом ведь назад не пришьешь, тут хирургия особая.

– Евгений Евгеньевич...

– Молчи! Я тебя прошу – подумай. У тебя еще почти две недели до самолета, а за две недели, знаешь, всякое может случиться. Не звони пока Ларе, не травмируй девочку. Обещаешь?

– Господи, шеф, ну будьте же вы мужиком, посмотрите правде в глаза. Ну хорошо, обещаю. Но на том самолете меня все равно не будет, так и знайте!

– Ладно, ладно. Мы об этом еще поговорим попозже. Только ты не пори горячку, Борис. Это все, чего я у тебя прошу. Неужели это так много?

Угрызения совести, которые втихую мучили Жемчужникова с того самого момента, как он полюбил Любу, наконец прорвались наружу. Если он перед кем-то и чувствовал себя свиньей, то не перед женой, а перед тестем, которого считал своим другом.

– Ну что вы, Евгений Евгеньевич. Вы простите меня, если можете. Я еще подумаю, конечно. Но я хочу вам сказать... Как бы ни сложились мои отношения с Ларисой, как бы они ни сказались на моей карьере, вас я всегда буду уважать и всегда буду помнить, что вы для меня...

– Брось, брось. Еще карьеру сюда приплел, умник. Езжай домой, Борис, поздно. Да не забудь, что обещал любимому тестю.

Уже в дверях кабинета Кондрашов остановил зятя.

– Постой-ка. А эта твоя бывшая пассия, которую тогда упекли за решетку... Ты в курсе, где она сейчас? Что с ней?

Борис сжал челюсти.

– В курсе. Она умерла.

– Вот как? Откуда же такие сведения?

– Мне позвонила ее университетская подруга. Несколько дней назад.

– Интересно. И что она сказала?

– Сказала, что получила из зоны, где сидела Александра – кажется, это где-то в Средней Азии, – извещение о ее смерти. От сердечной недостаточности или что-то в этом роде.

– Весьма прискорбно. Но зачем она сообщила это тебе? Чего хотела?

– Не знаю. Наверное, хотела, чтобы я почувствовал себя сволочью. Мы с этой фифочкой не ладили еще в университете.

– Ну и как – у нее это получилось?

– Спокойной ночи, Евгений Евгеньевич.

– И тебе счастливо, зятек.

Борис Феликсович сунул нераскупоренную бутылку обратно в бар и судорожно взглянул на часы. Фу ты, слава Богу, еще есть время прийти в себя. А то от этих мыслей он что-то совсем раскис. Не хватало, чтобы Люба застала его в прострации.

Он должен думать сейчас только о ней. О ее прекрасных синих глазах – каких-то просто неестественно синих, будто в них капнуло ясное осеннее небо... И о том, что эта женщина так мучительно напоминает ему ту, другую, которая была когда-то и которой больше нет, нет...

Борис в ужасе вздрогнул. «Идиот! Неврастеник! Нет, об этом ты думать не будешь! Не сметь об этом думать!»

Усилием воли он отогнал наваждение. Но его тело, которое только что само было готово плавиться от страсти, теперь покрылось ледяными мурашками. Жемчужников накинул пиджак и опять посмотрел на часы. Уже совсем скоро...

«Ничего не может случиться! Ни-че-го, что могло бы разлучить меня с Любой. Ни за две недели, ни за два месяца, ни за двести лет. Нам не помешают быть вместе ничто и никто. Ни Кондрашов с Ларисой Евгеньевной, ни Рэймонд Кофи, какой бы он ни был – голубой или просто черномазый. Ни эта чертова Мелешкина с призраком Александры!»

Господи, ну надо же было ей позвонить именно сейчас! Когда у него появилась Люба, когда счастье стало так возможно, так близко... Мерзавка! Она же понимает, что Шурку теперь не вернешь, зачем она отравила ему жизнь этим звонком? «Я хочу, чтобы ты, Жемчужников, каждую минуту, каждую секунду помнил о том, что это ты загнал Сашку в могилу. И ты будешь помнить об этом всегда, я тебе обещаю!» Какая дешевая мелодрама – как раз в духе этой вульгарной красотки. Ей бы в «мыльных операх» сниматься! А в довершение ко всему Вероника, кажется, подслушала разговор, смотрит теперь как-то странно. Бог с ней, если б только смотрела, но она же будет болтать, поползут слухи...

Резкая трель в прихожей подбросила его с подлокотника кресла будто пружиной. Это она! Нет... Тьфу ты! Нервы так напряжены, что принял телефон за домофон. Кто это еще в такой час? Неужели Люба передумала?!

– Борис? – услышал он какой-то чужой голос тестя. – Слава Богу, ты дома! Один?

– Да. Добрый вечер, Евгений Евгеньевич.

Он хотел сказать: «Пока да», но решил не усложнять. Быть может, так он поскорее отделается от шефа.

– Ах да, извини: здравствуй. Послушай, Борис, ты не мог бы сейчас приехать? Произошло нечто... Словом, ты мне нужен, и срочно.

– Что случилось, шеф? Что-нибудь с Олимпиадой Павловной?

– Нет, с Липой все в порядке, насколько это вообще возможно. Мне надо с тобой поговорить, очень серьезно.

– Именно теперь, в десять вечера?

Что это с ним, в самом деле? Забыл поздороваться, и зятьком ни разу не назвал...

– Дело, как говорится, не терпит отлагательств. Так ты едешь?

– Извините, Евгений Евгеньевич, никак не могу. Я жду гостей.

– Гостей или гостью?

– Ну, раз вы спросили... Предположим, гостью. Это имеет какое-то значение?

– Еще какое! Разумеется, это твоя Люба? Говори быстро!

– Да, это она. В чем, собственно, дело? Раньше вас не шокировало, когда я изменял вашей дочери.

И в этот миг прямо у него над ухом прозвучал сигнал домофона.

– Борис, сейчас не время для иронии! Эта женщина...

– Шеф, ради Бога, извините. Звонят, я должен открыть дверь. Уверен, ничего не случится, если мы перенесем этот разговор на завтра.

– Погоди, дурак! Не бросай трубку! Ты же ничего не знаешь о ней!

– Я знаю главное, она пришла, а я не могу ее впустить. Еще раз простите, но я прерываю разговор. Спокойной ночи, Евгений Евгеньевич. Я заеду к вам завтра утром, до службы.

И Борис быстро опустил трубку на рычаг.

Одной рукой он торопливо нажал кнопку ответа, а другой – решительно выдернул телефонный шнур из гнезда.

– Боря? Ты почему не впускаешь меня, бессовестный? У тебя что – другая женщина?

«Ты». Она сказала ему «ты»!

– Простите, Любочка... То есть прости! Я отвечал на телефонный звонок. Поднимайся, я жду тебя у лифта... любимая. Восьмой – не забыла?

– Не бойся, мимо не проеду.

Она была восхитительна в своей короткой песцовой шубке, румяная, пахнущая морозной свежестью и такая желанная... Она положила руки ему на плечи, но, как всегда, подставила щеку вместо губ. Ничего. Он подождет.

Борис помог девушке освободиться от шубки. Не удержался и коснулся жадными губами ее теплой шеи, еще и еще... Когда он втянул ноздрями ее запах, ему показалось, что он сходит с ума и все это уже было с ним когда-то! Он ощущал аромат этой кожи, ласкал ее языком... Может, это было в его прошлой жизни?

Люба неуловимо выскользнула из его объятий.

– Ах, бессовестный, ты же мне обещал... Не спеши, Боренька. Сегодня у нас будет незабываемый вечер, обещаю тебе.

– Я знаю, любимая.

«Нет, Жемчужников. Ты ничего не знаешь!»

Она осмотрела его четырехкомнатную квартиру в двух уровнях, отказавшись заглянуть лишь в спальню: «Это царство твоей жены, сюда я не войду».

– А ты неплохо устроился, Борис Феликсович.

– Борис Феликсович, Любочка, все и всегда делает неплохо. Но на эту квартирку ты не рассчитывай, ее я оставлю моей благоверной. Нам придется купить что-нибудь попроще.

– «Нам»? А с чего ты взял, что я собираюсь жить с тобой под одной крышей, Боря?

Разумеется, это было сказано только из кокетства. Но отчего-то Борис испугался.

– Как, разве я тебе еще не сказал? Мы с тобой поженимся, заведем детей, будем жить долго-долго...

– ...И умрем в один день? Говорил, Боренька. Только уже не помню, когда.

И опять ему почудилась знакомая интонация! «Это все из-за проклятой Мелешкиной. Тебе надо лечиться, Борис».

– Что же тогда тебя удивляет, милая?

– Но я, кажется, еще не дала свое согласие! Или, может, согласилась, да забыла? Что поделать, девичья память, Боря.

Он засмеялся, взял ее за обе руки.

– С твоей памятью все в порядке. Ты действительно еще не дала согласие. Но я почему-то уверен, что мне удастся тебя убедить. Вообще у меня талант убеждать, Любочка, и тебе еще предстоит в этом убедиться.

«Боже мой, Жемчужников! Ты говоришь теми же самыми словами...»

– И часто тебе приходится убеждать женщин, бессовестный?

– Ну-у... Раньше, не скрою, приходилось частенько. Но это все в прошлом. С той минуты, когда я увидел тебя, для меня других женщин не существует, Люба. Теперь – только ты! Вернее, мы с тобой. Давай выпьем за это, я сейчас открою шампанское...

«Сейчас он еще скажет, что хочет стать моим ангелом-хранителем. Это становится невыносимо! Господи, дай мне духу нанести этот последний удар! Честное слово, я не ожидала, что это будет так трудно – трудно для меня же самой... Нет, я больше не люблю Бориса, я не чувствую к нему ничего, кроме презрения и жалости, но... Эта месть отняла у меня все силы, Господи! Я-то думала, что она даст мне силу жить, а выходит все наоборот...»

– Погоди ты с шампанским. Оставь его на десерт. У меня для тебя сюрприз, Боря.

– О, звучит интригующе. Мне закрыть глаза?

Она усмехнулась.

– Можно и так для полноты впечатлений. Я выйду на минутку, а потом опять войду. Жди и трепещи!

Девушка выскользнула из комнаты с загадочной улыбкой, оставив Бориса в одиночестве. Он ждал и трепетал. Мужское воображение рисовало ему сладостные картины – одну восхитительнее другой. Наверное, будет лучше не прос