Book: Мелисандра



Мелисандра

Виктория Холт

Мелисанда

Часть первая

МОНАСТЫРЬ

Глава 1

Монастырь Пресвятой Девы Марии стоял на склоне холма высоко над городом – близкий и в то же время недоступный. Подобно суровому часовому, он взирал с высоты на прихотливые изгибы реки, которая несла свои воды к подножию холма. Мощные стены, сложенные из толстых гранитных плит, казалось, должны были служить грозным предупреждением любому захватчику. Монастырь царил над городом, словно крепость, и свысока поглядывал через реку на убогий полуразвалившийся особняк, напоминая высокомерного аристократа, брезгливо шарахающегося в сторону при виде грязного попрошайки.

Следует напомнить, что и великолепный монастырь, и старый дом были построены задолго до того, как наступили дни правления веселого короля Франсуа. Они оба еще помнили, как король проезжал по берегу реки. Жизнерадостный монарх любил прекрасные здания ничуть не меньше, чем красивых женщин, и прелесть то да еще великолепного особняка привела его в восторг так же, как и очарование местных девушек. Он приказал сделать несколько пристроек к особняку, чтобы он стал еще величественнее, а потом долго развлекался с городскими красавицами, пока, наконец, не пресытился и одним и другими. Тогда король уехал.

Как любила повторять мать настоятельница монастыря, с тех пор в особняке царили дьявольский разгул и все возможные пороки. Теперь от него уже почти ничего не осталось, так, жалкие развалины – груды камней тут и там, остатки некогда мощных стен, почти развалившаяся каменная площадка, где в незапамятные времена, должно быть, устраивались пикники. Год назад один англичанин, бродя среди этих руин и карабкаясь по ветхим остаткам лестниц, сломал ногу и был вынужден провести не одну неделю в гостинице Лефевра, к величайшей своей досаде и к вящей выгоде самого хозяина Лефевра. Да, поистине руины старого особняка на одном берегу и монастырь на другом смотрели друг на друга как Порок и Добродетель. И это, как не раз говорила мать настоятельница вверенным ее попечению юным неопытным созданиям, хороший урок всем тем, кто взирает на горделиво уходящие вверх стены монастыря Пресвятой Девы Марии с другого берега, из-за развалин особняка.

Местные крестьяне привыкли жить под аккомпанемент колоколов монастыря Пресвятой Девы. Колокол будил их, возвещая о начале нового дня, колокол звал их ко сну, призывая оставить до завтра все дневные труды. На рыночной площади часто можно было видеть укутанные в длинные черные балахоны фигуры монахинь, которые еще не дали окончательный обет, – они торговали овощами и фруктами с монастырских огородов, но не только, особенно прелестны были вышивки, сделанные руками сестер. Монахинь хорошо знали в городе. Сестра Тереза, к примеру, была такой же известной фигурой, как и местные старики, которые часами сидели в трак тире, без конца вспоминая давно минувшие дни, когда во Франции бушевала революция и мостовые города были красны от пролитой крови.

«Добрый день, сестра Тереза!» – так приветствовали ее даже совсем крохотные дети, которые едва ковыляли на неокрепших ножках, а она, оборачиваясь, пристально вглядывалась в детские личики и одаривала каждого малыша ласковым взглядом спокойных близоруких глаз. Она не была красива, к тому же спина ее давно согнулась из-за постоянной работы в саду. Кожа на лице покрылась морщинами и цветом напоминала кожуру ореха – все из-за тяжкого ежедневного труда. В городе поговаривали, что она, дескать, потому так пристально вглядывается в лица прохожих, что в те далекие годы, когда дни ее молодости еще не миновали, и она только-только приближалась к зениту своей женской судьбы, сестра Тереза лелеяла надежду, что ее воз любленный, разыскивая ее, вернется в город. Именно поэтому она и не давала обет, ожидая, что он приедет со дня на день. Но сейчас уже поздно было надеяться, что ее Жан-Пьер вернется, и диковинная манера пристально вглядываться в каждое лицо стала просто привычкой. Однако как ни странно, сестра Тереза так и не дала окончательный обет.

В монастыре сестре Терезе было доверено обучать послушниц – юных девочек, таких трогательно серьезных, преисполненных сознания важности выбранной ими стези, – и горожане все до одного умилялись, когда она вела их по улицам, словно строгий пастух кротких, невинных овечек. День за днем она готовила их для жертвоприношения, которого сама, однако, не стремилась разделить с ними! Именно так и сказал когда-то Арман Лефевр; но он был простой, грубый человек, бездельник и богохульник, все дни напролет просиживавший в своем кабачке, готовый пить с каждым, кому не лень, и предоставивший своей многострадальной жене заботу о том, чтобы у них был кусок хлеба и крыша над головой.

Каждый день, незадолго до полудня, детишки унылой цепочкой тянулись в город по узенькой тропинке, которая бежала вдоль берега реки, а потом возвращались во главе с сестрой Евгенией, сестрой Марией или старой Терезой, словно маленькие сгорбленные старушки, даже не помышлявшие о том, чтобы сбросить с ног сабо и порезвиться в воде, ибо это было строжайше запрещено. Сердобольные городские кумушки при виде этого печального зрелища роняли слезу и называли девочек не иначе как les pauvres petites.[1]

Англичанин, который жил в гостинице и проводил время с Арманом за стаканом вина, обычно провожал их взглядом.

Этот англичанин был высок ростом, с изысканными манерами, словом, настоящий лорд, как говорили в городе, хоть сам он и называл себя просто Чарльзом Адамом, что заставляло почтенных супругов Лефевр только недоверчиво покачивать головой. Они были непоколебимо уверены, что все это не больше чем маскарад или какой-то розыгрыш. К тому же им в руки попал носовой платок англичанина со странными метками – «Ч. Т.» вместо «Ч. А.». Он настоящий лорд, шептались они между собой, истинный аристократ вроде тех, которых они не раз имели удовольствие видеть, пока не наступили черные дни террора, а с тех пор их и вовсе не осталось, хотя сейчас во Франции снова был король – слабый и тучный Луи-Филипп. Мадам горделиво утверждала, что ей достаточно одного взгляда, чтобы узнать настоящего аристократа. И, как сказала эта достойная женщина своей кухарке Мари, если мсье милорду угодно хранить в тайне свой маленький секрет, так это только делает его еще более очаровательным в ее глазах, ведь за всем этим кроется какая-то романтическая история, – мадам готова была поклясться в этом!

Выглянув из маленького окошка под самой крышей, мадам обнаружила мужа в компании англичанина. «Да, – подумала она, – Арман всегда был законченным лодырем, но порой и его лень на пользу делу». Да и по правде сказать, было не так уж много людей, способных выдерживать его бесконечную болтовню. Этот довольно-таки надоедливый старикашка, однако, мог в любую минуту с точностью сказать, когда и в каком семействе города запищит новорожденный младенец, а уж кипящую вокруг него жизнь созерцал как истинный знаток, и так явно наслаждался тем, что всегда находится в курсе дела, что было невозможно не разделить с ним эту почти ребяческую радость.

Но вот со стороны монастыря раздался колокольный звон, и на улице появились les pauvres petites. Их вела сестра Тереза, рядом с ней семенила сестра Евгения. Черные одеяния сестер развевались вокруг них словно зловещие крылья какой-то диковинной птицы – точь-в-точь две черные вороны с взъерошенными ветром перьями.

Мадам с жалостью взглянула на детей – какими хорошенькими они могли бы быть, если бы не эта уродливая темная одежда! Все знали, как трудолюбивы святые матери и как они искусны в любых рукоделиях, но – увы! Бедняжки, видимо, в своей святой простоте просто не представляли себе, как должна выглядеть детская одежда!

Мадам подавила тяжелый вздох. Перед ее мысленным взором встали лица обоих сыновей и единственной дочери – все они теперь обзавелись своими семьями и давно упорхнули из родительского гнездышка.

В самом конце унылой цепочки плелось крохотное создание – очаровательное непослушное дитя, чье нежное личико в форме сердечка, освещаемое прозрачны ми зелеными глазами, всегда согревало теплом сердце мадам. Сколько же лет было маленькой Мелисанде? Говорили, что тринадцать. Правда, в некотором отношении она казалась намного старше своих лет, а во многом была сущим ребенком – то прелестная юная женщина, то шаловливое дитя.

Мелисанда уныло тащилась в самом хвосте шеренги. Как-то раз она замешкалась, остановилась переброситься парой слов с сидевшим в лодке парнишкой, и сестра Мария страшно рассердилась. Страдала ли девочка от этого? Мадам оставалось лишь надеяться, что бедных крошек не наказывают, когда они греются в теплых солнечных лучах или робко пытаются поиграть с другими детьми. Ведь эти старые святоши способны усмотреть страшный грех в том, что любая здравомыслящая мать сочла бы просто детским озорством.

Они уже поравнялись с гостиницей и прошли как раз неподалеку от столика, за которым сидел Арман, болтая с англичанином, в этот момент что-то пристально разглядывавшим на земле. Мадам то и дело украдкой бросала взгляд в их сторону. Она заметила, что маленькая Мелисанда, потихоньку стащив с ног сабо, сунула их под мышку. Вдруг один из деревянных башмаков выскользнул у нее из рук и откатился прямо к ногам англичанина.

Он молча поднял его. Мелисанда покинула шеренгу и робко подошла к нему, протянув руку за своим башмаком. Англичанин поднялся, выпрямившись во весь рост, и протянул ей сабо.

Искушение было слишком велико. Мадам не смогла удержаться – она высунулась из окна и прислушалась.

Мелисанда, подняв очаровательное личико, с видимым удовольствием вглядывалась в англичанина.

– Мне было жарко, – спокойно объяснила она, – вот я и сняла сабо.

Мадам пришло в голову, что в эту минуту прозрачные глаза девочки похожи на маленькие озерца, наполненные холодной чистой водой, в которой отражается зеленая листва деревьев.

– Благодарю, мсье, – сказала Мелисанда. – Простите, если побеспокоила вас.

– Никакого беспокойства, мадемуазель, – возразил он на ломаном французском.

– Так вы англичанин! – воскликнула Мелисанда. – Я тоже немного говорю по-английски, меня научили сестры. – И она продолжила, но уже на его родном языке: – Как поживаете? Сегодня довольно жарко, не правда ли? Вы не видели мою книгу? Вот портрет моей бабушки. – И тут же, не выдержав, прыснула и расхохоталась, весело и безудержно, что, по мнению мадам, должно было привести в дрожь монастырских сестер.

Англичанин невольно улыбнулся. И мадам вдруг подумала, что в первый раз видит улыбку на этом лице.

Мелисанда между тем продолжала непринужденно стоять перед ним, слегка расставив босые ноги и наслаждаясь тем, что, вне всякого сомнения, казалось ей настоящим приключением. Вдруг она испуганно оглянулась через плечо, и мадам поняла, что неизбежное случилось: шепоток пополз по шеренге девочек от хвоста к началу, где шагали сестры Тереза и Евгения. И вот шеренга замерла, и сестры увидели, что произошло. Евгения, во всяком случае, увидела точно. Тереза продолжала изумленно таращиться на ее рассерженное лицо.

Мелисанда перешла на французский:

– А ведь я и раньше видела вас, мсье. Вы всегда сидите за этим столиком. А вчера, когда мы проходили мимо, я даже вам улыбнулась, только вы не ответили. Я живу в монастыре. А мне так хотелось жить здесь, в этой гостинице. В монастыре скучно – все время уроки да уроки. – Она задумчиво почесала свой короткий прямой носик. – Да еще молитвы, молитвы, бесконечные молитвы… От них у меня колени стерты до кости.

Раздался строгий оклик Евгении:

– Мелисанда!

– Сейчас, сестра. – Девочка приняла скромный, даже застенчивый вид, опустив веки, опушенные густыми ресницами, так, что глаза потемнели и стали похожи на влажные изумруды. Теперь от нее невозможно было отвести глаз. Казалось, перед ними святая – такая невинность была в этом полудетском лице. Чистейшие глаза девочки будто спрашивали: «В чем же я провинилась?»

– Немедленно обуйся!

– Да, сестра.

– И догоняй остальных.

– Но было так жарко. И я стерла ногу. Понимаете, я просто не смогла бы больше сделать ни шагу, вот…

– Прошу тебя, присоединяйся к остальным детям, – оборвала ее сестра Евгения. – И быстро Мелисанда еще немного помедлила, успев бросить долгий кокетливый взгляд на англичанина, к которому уже успел присоединиться и Арман. А уж Арман, вздохнула мадам, не пропустившая ничего из этой сцены, всегда славился своей податливостью к женскому очарованию – не важно, совсем юному или уже достаточно зрелому.

– Очень сожалею, что мсье доставили беспокойство, – пробормотала Тереза.

Говорила она не поднимая глаз; несмотря на то, что она так и не дала окончательный обет и поэтому не вела, как другие монахини, строгую затворническую жизнь, а достаточно часто появлялась в городе, эта женщина не могла заставить себя поднять глаза, когда перед ней стоял мужчина.

Она увела Мелисанду, и через несколько минут ма дам, которая все еще не покинула свой наблюдательный пост, убедилась, что девочка заняла место в голове шеренги. Теперь она шла между старой Терезой и сестрой Евгенией.

Мадам подняла глаза к небу и прошептала короткую молитву, прося святого заступничества для несчастных крошек из монастыря. Ведь чистые духом святые сестры могут даже обычное жизнелюбие с легкостью принять за грех.

Арман, от которого не ускользнула ни единая деталь короткой сцены, принял глубокомысленный вид. Старый хитрец успел подметить, что это событие ненадолго вывело англичанина из его обычного состояния невозмутимости. Ведь все произошло так неожиданно. Эта девочка постаралась сбросить сабо именно так, чтобы он не мог не поднять его, а у нее появилась возможность хорошенько разглядеть его поближе да еще дать волю своему язычку. Ну а почему бы и нет, в конце концов? Да и потом, этот надутый англичанин был довольно загадочной личностью: привез с собой багаж, а метки на белье не совпадают с тем именем, которое он им назвал. К тому же он завел привычку провожать взглядом шеренгу монастырских воспитанниц, и при этом не сводил глаз именно с Мелисанды. Девочка была прирожденной соблазнительницей. От нее так и веяло очарованием, и она прекрасно это знала, хотя в монастыре вряд ли имела случаи проверить, так ли это на самом деле. Было совершенно очевидно, что ни Тереза, ни Евгения и понятия не имеют ни о чем подобном. Арман был уверен, что то же относится и к святой матери настоятельнице. Тем не менее, он ни минуты не сомневался, что прятать такое очарование за монастырской стеной – грех. Девочка напоминала ему прелестный весенний цветок; а такая красота, считал Арман, самый настоящий дар Божий!

И вот в их городе появился этот странный англичанин и мгновенно заинтересовался именно Мелисандой. Поэтому-то он и торчал тут неизменно, и к тому же, как раз в то время, когда мимо гостиницы проводили девочек. В эти минуты глаза его были прикованы к Мелисанде. Как слышал Арман, та тоже была англичанкой. Со всем крошкой ее привезли во Францию и отдали на воспитание в монастырь. При этом за обучение и содержание девочки сестрам была уплачена изрядная сумма. Особо оговаривалось, что Мелисанду должны были непременно учить и английскому.

Откуда все это было известно Арману? Он собирал сведения по крупицам, подобно сороке, которая тащит в свое гнездо то сверкающий камушек, то осколок стекла. Вот так и Арман – словечко тут, словечко там, как волокна сплетаются в пряжу, а уж из пряжи получается затейливый узор. Да и что ему было делать, сидя день за днем у дверей гостиницы, как не сплетать те замысловатые узоры, из которых складывалась жизнь каждого человека в этом городе?

Они с женой, укладываясь в огромную супружескую кровать, не раз обсуждали явный интерес приезжего англичанина к Мелисанде. При этом оба старались говорить как можно тише, потому что от комнаты, где спал англичанин, их отделяла всего лишь тонкая пере городка.

– Неосторожность! – объявил Арман. – В этом все и дело!

– Этот англичанин – само благоразумие.

– Все мужчины неосторожны.

– Может, и так, только он… он истинный англичанин!

– Ну и что? И англичане порой бывают неосторожны. В конце концов, в любой стране рождаются дети, не в капусте же их находят! Даже англичане, насколько мне известно, не открыли еще другого способа производить на свет себе подобных.

Кровать мелко-мелко затряслась от хохота Армана. Он всегда любил и ценил хорошую шутку, а уж эта пришлась ему особенно по душе.

– Ну а как еще по-другому объяснить то, что он глаз не спускает с крошки Мелисанды? – спросил он.

– Может, он смотрит не только на нее. Вдруг он просто любит детей?

– Хочешь сказать – это все его дети?! – Арман снова затрясся от смеха.

«Боже, – подумала мадам, – как он растолстел! Когда-нибудь это сыграет с ним гадкую шутку».



– От смеха еще никто не умирал, – задыхаясь, прокудахтал Арман. – Да и со мной ничего не случится – по крайней мере, до тех пор, пока я не раскрою этот симпатичный маленький секрет: что за дело нашему англичанину до маленькой Мелисанды?

И он вбил себе в голову, что непременно выведает эту тайну, тем более что интерес англичанина к девочке, казалось, был ниспослан свыше. Арман даже побагровел от волнения. Глаза его с быстротой молнии перебегали со свежего юного личика на физиономию таинственного постояльца. Он делал все возможное, чтобы не пасть жертвой очарования этого ребенка, боясь, что упустит возможность разгадать секрет англичанина, если тот хоть на миг приподнимет маску сдержанности. Арман не сомневался, что разгадка тайны прячется за этим невозмутимым взором. Юная Мелисанда явно ни о чем не по дозревала.

– Мсье нравится наш городишко? – спросил он, снова усаживаясь напротив своего постояльца. – Мсье по душе, когда в городе случаются такие забавные маленькие происшествия? Разве не так? Наши колокола… наше вино… сестры-монахини… эти бедные маленькие сиротки… А эта девочка – ведь она на редкость хорошенькая! Просто прелесть, не так ли, мсье?

– Здесь очень спокойно, – ответил англичанин.

Звук его голоса обрадовал Армана ничуть не меньше, чем окружавшая постояльца завеса какой-то тайны. Корректный и безупречно вежливый, Чарльз Адам все-таки был до мозга костей типичным упрямым англичанином. Вот и сейчас он говорил так, что по его виду можно было предположить, будто его силой заставили посмеяться чьей-то на редкость глупой шутке.

– Как это печально… печально… бедные, никому не нужные крошки, – с дрожью в голосе произнес Арман.

Лицо англичанина оставалось все таким же бесстрастным. Ни один мускул не дрогнул на нем, но Арману показалось, что в этой каменной неподвижности есть что-то неестественное. К тому же он был уверен, что рука его собеседника сильнее стиснула стакан.

– Однако, возможно, они и счастливы по-своему, эти бедные крошки, – продолжил он тем размеренным голосом, которым всегда говорил со своим постояльцем. – Ведь судьба их могла оказаться куда печальней. А наши сестры славятся добротой.

– Да, сестры очень добры, – кивнул англичанин.

– И к тому же, – гнул свое Арман, – нет ничего полезнее для всех этих юных неопытных созданий, чем жить в соответствии со строгими монастырскими правилами.

– Для всех? – переспросил англичанин.

Арман придвинулся к нему ближе и впился взглядом в невозмутимое лицо таинственного постояльца.

– Эти бедные дети, мсье… кое-кто из них остался сиротой, а другие… им бы лучше вообще не родиться на свет. Плод чьей-то печальной неосторожности, вы меня понимаете? Так сказать, дитя преступной страсти любовников, которые не могли сочетаться законным браком!

Англичанин все так же безразлично взглянул на Армана.

– Так бывает, – невозмутимо пробормотал он. – Да, вы правы, такое действительно случается.

– А для таких детей разумная строгость просто необходима. – Арман помолчал, подливая вина в стаканы. – Мсье, – с пафосом продолжил он, – вот я иногда думаю… неужели родители этих бедных крошек никогда не вспоминают о них? Все гадаю – ведь я человек любопытный, – а приезжают ли они когда-либо в наш город взглянуть на них хоть издалека? У нас останавливаются многие… очень многие. Ведь наш маленький городок по-своему красив! Эта река… развалины на том берегу… Многие обожают старые развалины. Все говорят, что у нас тут красиво! Но вот что не дает мне покоя: родите ли этих бедных детишек – неужто они никогда не приезжают сюда посмотреть на несчастных сироток?! Как бы вы чувствовали себя, мсье, будь вы сыном или дочерью, которую сочли необходимым – а только милостивый Господь знает, как легко доходит до этого дело! – так вот, которую сочли необходимым оставить на воспитание добрым сестрам? Не раз об этом думал! О, уж я бы непременно приезжал сюда! Приезжал бы посмотреть хоть издалека на бедных малюток… и на свое родное дитя…

– Может быть, – лаконично пробормотал англичанин, отгоняя муху, которая уселась на лацкан его великолепного сюртука. В эту минуту на лице его не было ничего, кроме брезгливости.

«Настоящий аристократ!» – восхищенно подумал Арман. И забеспокоился: уж не зашел ли он слишком далеко? Англичанин, однако, и виду не подал, что его задело хоть одно из довольно-таки бесцеремонных предположений Армана. Как и всегда, он продолжал прихлебывать из стакана местное вино, то и дело невозмутимо кивая и вставляя фразу-другую на своем ломаном французском.

А Мелисанда в это самое время шагала между сестрами-монахинями во главе цепочки детей. Никто не обращал на нее внимания, поэтому ей удалось принять равнодушный вид, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. «Мне нечего бояться», – то и дело повторяла про себя девочка. На самом деле, если она чего и боялась, так это струсить.

В эту минуту Мелисанда и не думала о наказании, которое было ей обеспечено. Нет, в душе она все еще переживала то восхитительное приключение, участницей которого только что стала. Еще по крайней мере пять минут дети наслаждались теплыми лучами солнца, прежде чем вступить под мрачные своды. Мелисанда вспомнила историю несчастной девушки, которая, как испуганно перешептывались воспитанницы, была замурована в стене во время строительства монастыря. Потом к стене пристроили церковь, и Мелисанда свято верила, что в сумерках призрак бедняжки скользит легкой тенью, пугая монахинь и послушниц. Сама она ни разу не видела привидение, но воображала, что неоднократно чувствовала его присутствие. Мелисанде казалось, что однажды она слышала обращенные к ней слова: «Будь счастлива. Радуйся жизни, как это делала я, пока они не погубили меня за это». Но скорее всего, девочке просто очень хотелось в это верить. Она страстно мечтала о счастье. Мечтала наслаждаться всеми радостями, что дарит жизнь, пить эту радость как пьянящий напиток, глоток за глотком. Оттого-то Мелисанде и было так приятно, что и пришелица из потустороннего мира советует ей жить именно так, как хотелось ей самой.

Мелисанда часто думала о несчастной монахине, у которой якобы был любовник. Много лет назад одна из старших воспитанниц рассказала об этом. Однажды монахиню застали во время свидания с возлюбленным. Его безжалостно казнили; но его подруга, как заявили суровые судьи, была виновна вдвойне, поскольку была монахиней и Христовой невестой. И не мужчине она изменила, а самому сладчайшему Иисусу Христу. Страшнее этого греха ничего и быть не может. Дабы покарать несчастную, вокруг нее была возведена глухая стена, отрезавшая ее от света и воздуха. Там ее и оставили умирать.

Как раз об этой давно умершей монахине и думала Мелисанда, когда сбросила с ног сабо. Она знала, что это запрещено, впрочем, и давно умершая монахиня тоже знала, какое наказание ждет ее, нарушившую священные обеты. Но есть искушения, которым просто невозможно противостоять. Ей позарез нужно было обменяться хотя бы парой слов с этим загадочным англичанином. Девочка давно заметила, что он не сводит с нее глаз. Впрочем, так на нее смотрел не он один, она привыкла к этому. Раньше, когда девочки проходили мимо пекарни, пекарь каждый раз выглядывал наружу и угощал ее миндальным пирожным, пока однажды сестра Эмилия не увидела и не запретила этого. «Прошу прощения, если я что-то сделал не так, – сказал тогда смущенный пекарь, – но дитя так прелестно… очаровательная девочка». Все, кто стоял тогда рядом, не могли сдержать улыбки, поэтому внимание англичанина ничуть не удивило Мелисанду. Да она и сама украдкой поглядывала на него – ведь он был такой высокий, представительный, настоящий аристократ. К тому же так роскошно одет. Его синий сюртук, жилет из узорчатой материи, завязанный пышным уз лом галстук представляли такой контраст с убогим костюмом мсье Лефевра – продранном на локтях, кое-где заштопанном и заляпанном жирными пятнами.

Мелисанда с глухим раздражением провела руками по собственному унылому черному одеянию. Платье было чересчур велико для нее.

«Вот и хорошо, значит, надолго хватит, – заявила, заметив это, старая Тереза.

– Лучше уж велико, чем мало. Ведь и в жизни так порой – многого, особенно хорошего, лучше иметь побольше!»

Но упрямая Мелисанда возразила: «Да, только плохого хорошо бы поменьше, а это ужасное платье вряд ли можно назвать хорошим!»

При этих словах сестра Тереза чуть не задохнулась от возмущения.

«Неблагодарный ребенок!» – возмущенно закричала она.

«Почему?! – удивилась Мелисанда, которая, как уже не раз жаловалась сестра Эмилия, не лезла за словом в карман. – Разве вы сами не видите, какая грубая материя на платье? У меня из-за него вся кожа расцарапана. Неужто мне следует быть благодарной за эту дурацкую власяницу… да и как по-другому назвать то, что на мне надето?!»

Вне всякого сомнения, ее платье иначе как уродством не назовешь! А Мелисанда мечтала носить восхитительные платья, сшитые из такой же роскошной дорогой материи, что и костюм англичанина. Девочка вспомнила, как он улыбнулся, и какое у него было довольное лицо, когда она притворилась, что потеряла свое сабо. Глаза его были серо-карие, словно после осенних проливных дождей вода в реке, когда она вы ходит из берегов и подступает к самым домам. Судя по всему, улыбается он редко, но ведь ей-то он улыбнулся! Она поклялась себе, что непременно вспомнит об этом, когда ее станут наказывать.

Унылая цепочка детских фигурок уже проползла под воротами и карабкалась по тропинке, ведущей через ухоженную лужайку. Как же холодно было внутри монастырских стен! Печально звонили колокола. Было время второго завтрака. Сердечко маленькой Мелисанды гулко заколотилось. Ей впервые пришло в голову, что ее могут в наказание оставить без еды, а она уже проголодалась. Она всегда была голодна, но сегодня – больше обычного. Petit dejeuner[2] – жидкий кофе с тоненьким ломтиком хлеба. Этого едва ли хватило бы даже кошке, к тому же прошла, казалась, уже целая вечность с тех пор, когда Мелисанда ела в последний раз. «Но какое бы наказание ни ждало меня, – упрямо подумала она, – я буду думать только о том, как он улыбался мне, тем более что он никогда никому не улыбается!» Она даже попыталась представить, о чем думала несчастная молодая монахиня в ту страшную минуту, когда глухая стена на веки отделила ее от всего мира и темнота сомкнулась вокруг – словно в могиле.

За ее спиной вдруг раздался голос сестры Евгении:

– После завтрака ты отправишься в швейную, и там сестра Эмилия скажет, каким будет наказание.

После завтрака! Мелисанда чуть не зарыдала от счастья. Так, значит, пройдет еще немало времени, прежде чем на ее голову падет кара; а пока, глоток за глотком поглощая постный суп из капусты и заедая его тонюсеньким ломтиком хлеба, она будет вспоминать чудесную улыбку англичанина. Девочка застыла возле стола, скромно сложив руки, пока сестра Тереза читала благодарственную молитву, а мысли ее и взоры были прикованы к стоявшей прямо перед ней огромной миске, над которой поднимался пар. Как только все сели, Мелисанда бросила быстрый взгляд на сестру Терезу, сидевшую во главе стола, и сестру Евгению – на обычном месте, в конце, и торопливо опустила ресницы, испугавшись, что они заметят, какое торжество сияет в ее похожих на влажные изумруды глазах.

Но завтрак закончился слишком скоро. За супом из капусты последовали клецки, которые она обожала. Мелисанда набила полный рот и все еще жевала, когда страхи вернулись к ней. Сестра Тереза уже ее ожидала.

– Не забудь! В швейной!

Мелисанда терпеть не могла комнату для шитья. Направляясь туда, девочка вспоминала бесконечные часы кропотливой работы, исколотые иголкой пальцы, а она кладет стежок за стежком, сшивая грубую толстую материю, из которой делали одежду для таких же бедняков, как она, а потом продавали на рыночной площади. Посредине комнаты, на возвышении, стоял огромный стол, на нем громоздился расшитый покров на алтарь, над которым было позволено трудиться только самым искусным мастерицам. Это была великая честь – сидеть за столом и шить золотыми и багрово-алыми нитками под завистливыми взорами тех, кто теснился на расставленных вдоль стен скамейках и гнул спины над уродливыми грубыми платьями.

Сестра Эмилия любила повторять, что шить на этом помосте – значит, трудиться для Господа и его святых мучеников, а шить на скамейках – значит, работать для людей. Мелисанда однажды шокировала ее, заявив, что предпочитает вообще не работать, чем гнуть на кого-то спину. Втайне девочка любовалась богатыми красками, которыми сиял алтарный покров, однако порой ловила себя на мысли, что мечтает носить платья из такой же богатой ткани, а не шить часами покрывало для Господа и всех его святых.

– Знаешь ли, – сказала ей сестра Эмилия, – я порой ломаю голову, кто же ты: дурочка или, наоборот, слишком умная девочка?!

– Может быть, и то и другое, – медленно произнесла в ответ Мелисанда, – ведь la Mere[3] обычно говорит, что все мы и хитры, и в то же время простодушны… все мы, бедные грешники… даже святые сестры и сама la Mere…

И на этот раз сестра Эмилия онемела от изумления, как и многие другие сестры при знакомстве с острым как бритва язычком Мелисанды.

– Неужто тебе не хочется в один прекрасный день сесть на возвышении и потрудиться над этим великолепным покровом? – только и нашла она, что сказать.

– Какая разница, что шить? – фыркнула Мелисанда. – Ведь пальцы-то так и так исколоты!

Но сейчас, конечно, и речи быть не могло о том, что Мелисанде будет доверено вышивать, сидя на почетном помосте, переливающийся яркими красками драгоценный покров. Для нее наверняка припасли какую-либо отвратительную работу. Должно быть, ее заставят часы напролет сидеть и шить, пока не заболит спина и глаза не начнут слезиться, и все это только за то, что она осмелилась ненадолго покинуть шеренгу девочек и заговорить с каким-то англичанином!

– Проходи, – велела сестра Эмилия. Мелисанда повиновалась. Глаза ее были покорно опущены. Не было ни малейшего смысла расточать улыбки.

– Мне было неприятно услышать о том, что ты снова ослушалась, – сказала сестра Эмилия. – Садись и принимайся за работу. Возьми верхнюю рубашку из стопки. Уйдешь отсюда, когда закончишь работу.

Мелисанда молча взяла рубашку. Она была как раз из той грубой материи, которую она всегда так ненавидела. Присев на скамейку, девочка принялась за шитье. На ткань ложились крупные неровные стежки. Вскоре на ней появились и крошечные кровавые пятнышки, ведь Мелисанда не преминула исколоть себе пальцы.

Мелисанда, однако, была верна данному себе самой слову – все это время перед глазами у нее стоял англичанин. Вскоре она принялась мечтать вслух:

– Думаю, это совсем не так страшно, как когда тебя замуровывают в монастырскую стену.

– Что именно? – удивленно спросила сестра Эмилия.

– Прошу прощения, сестра. Я думала о монахине, у которой был возлюбленный и которую за это замуровали в стену.

Эмилия встревожилась.

– Но эти мысли совсем не свидетельствуют о раскаянии, дочь моя, – закудахтала она. – Разве можно думать о таких вещах – тем более в этих святых стенах?!

– Конечно, нет, сестра.

Повисло молчание. Мелисанда уныло тыкала иголкой в грубую ткань, а из головы у нее не выходила страшная судьба, которая постигла юную монахиню и ее возлюбленного. Да разве ее чудесное приключение не стоило того, чтобы принести ради него подобную жертву? Может быть, иметь возлюбленного – огромное счастье хотя и думать, и говорить о подобных вещах было строго-настрого запрещено, впрочем, как думать и говорить и о многом другом, столь же восхитительном, такое огромное, что за него не жалко и жизнь отдать, каплю за каплей, медленно умирая во тьме и холоде за толстой монастырской стеной?

А тем временем в холодной, почти пустой келье неподалеку Тереза и Евгения стояли перед столом, за которым сидела мать настоятельница.

Руки ее были скрещены на груди, а это, как знали сестры, свидетельствовало о сильном волнении. Матери настоятельнице было шестьдесят три года, но она казалась гораздо старше своих лет. Лицо ее, изрезанное глубоки ми морщинами, казалось серым, как старый пергамент. Спокойствие матери настоятельницы было не так-то легко нарушить. Обычно это происходило лишь в том случае, если кто-то нарушал заведенные правила – кто-то из вверенных ее попечению.

Первой заговорила Евгения:

– Матушка, это очень серьезно. Дело в том, что девочка все заранее обдумала. Снять сабо – это уже само по себе хитро придумано, но устроить все так, чтобы башмак упал прямо к ногам этого человека… причем намеренно! Мы даже не знаем, как теперь поступить!

– Он остановился в гостинице, – пробормотала настоятельница. – Это не слишком благоразумно!



– Неужели, матушка, вы думаете, что это он и есть?

– По-моему, сестра Тереза, такое вполне возможно.

– Но ведь именно девочка устроила так, чтобы они встретились.

– Да, да, но уверена, что именно он каким-то образом привлек ее внимание.

– Есть что-то особенное в этой девочке, – задумчиво добавила сестра Тереза. – Да, в ней, несомненно, что-то есть!

– Она постоянно позволяет себе всякие шалости, – вступила в разговор Евгения.

– Она по сути своей принадлежит миру, – сказала настоятельница.

Какое-то время она молчала, но губы ее беззвучно шевелились. Сестры догадались, что старуха молится. Не раз видели, как она, вот так же беззвучно шевеля губами, бродила вдоль монастырских стен. Никто ни когда не сомневался, что она молча возносит молитву святым заступникам. Но кому же она молилась сейчас, невольно подумала Тереза. Святому Христофору? Как и он, матушка готова была перенести дитя через реку и, как и он, чувствовала порой, что ноша слишком для нее тяжела.

Вдруг мать настоятельница подняла голову и негромко сказала:

– Садитесь.

Сестры уселись, и в комнате вновь воцарилось молчание. Все трое по-прежнему думали о Мелисанде. Ей было только тринадцать – очень опасный возраст. Сестра Тереза вздохнула, вспоминая свою жизнь. В эти годы ноги, кажется, сами несут тебя по пути, который ведет к праздности и роскоши, к распутству и греху, вместо того чтобы стремиться к добродетели и благочестию. Сестра Евгения, которая, в отличие от нее, всю жизнь провела в стенах монастыря, наивно считала, что наилучшим решением было бы посадить непослушного ребенка под замок и держать там до тех пор, пока англичанин не уедет из города.

Вздохнула и мать настоятельница. Тринадцать лет. Ей было столько полвека назад. Тогда вокруг, казалось, царили мир и покой. Она вновь увидела себя в родительском особняке неподалеку от площади Сен-Жермен, увидела свою старую классную комнату и лицо строгой гувернантки. Потом перед ее мысленным взором всплыли одно за другим лица слуг – такие, какими они стали, когда в их глазах появился страх. Она вспомнила, как каждый вечер они тщательно запирали двери особняка. До нее порой долетал их приглушенный шепот: «А вы слышали, как кто-то кричал прошлой ночью? Что, если они придут?.. Шшш, малышка услышит». Она вспоминала сад вокруг дома – деревья в цвету, мелодичное журчание бесчисленных фонтанов, потом ей на память пришел тот день, когда мать с отцом вдруг приехали домой в панике. «Жанна… быстро наверх… возьми плащ… Нельзя терять ни минуты!» Испуганное перешептывание слуг, встревоженные взгляды, суетливая беготня из комнаты в комнату… Все это было словно зловещий грохот барабанов судьбы, которые сулили всем им опасность и смерть. Тогда она ни о чем не догадывалась, не понимала, что их ждет. Она взбежала по лестнице с одной мыслью: то неведомое, что все они так боялись, наконец, нагрянуло к ним. «Мы убежим, – думала она, – и вскоре будем в безопасности». Но ошибалась – им не удалось спастись. Еще до того, как она спустилась, внизу, в холле, послышались выстрелу и те, кого она еще много лет спустя называла не иначе как «уродами», появились в их доме. Спрятавшись за балюстрадой лестницы, она видела, как увели родителей. Чужие люди заполни ли весь дом, для них не было ничего святого, и никто не мог считать себя в безопасности. До нее то и дело доле тал звон разбитого стекла, девочка вздрагивала от чьих-то душераздирающих криков, хриплого гогота и пьяных голосов, распевающих слова, которые с тех пор намертво врезались в ее память: «Вперед, сыны отчизны…»

И они увели с собой ее дорогих папу и маму – увели на Гревскую площадь, где в те страшные дни скатилось немало благородных голов. Ей удалось ускользнуть только благодаря сообразительности старой гувернантки, которая провела ее через сад, и обе они укрылись в густом кустарнике. «Уродам» не пришло в голову искать их там. Всю ночь, вздрагивая от малейшего шороха, маленькая Жанна и гувернантка пробирались темными улочками к монастырю Пресвятой Девы Марии. С тех пор она так и жила в монастыре, отгородившись толстой монастырской стеной от всего того ужаса, что творился за ней. Это случилось почти полвека назад. В то время ей самой было как раз столько же лет, сколько сейчас Мелисанде.

В этом возрасте каждый ребенок нуждается в защите. Мать настоятельница еще не забыла, каково это – в ужасе просыпаться среди ночи, видеть вокруг себя уродливые бородатые физиономии, залитое кровью любимое лицо, слышать, как с треском рвут шелковое платье на визжащей от ужаса женщине, которая умоляет о пощаде. И в снах ее, больше похожих на кошмары, жутким зловещим грохотом барабанов до сих пор звучала «Марсельеза». Она ненавидела весь мир, потому что боялась; ей хотелось собрать вокруг себя всех детей от мала до велика и укрыть их в безопасности за толстыми монастырскими стенами; она была бы счастлива, если бы их жизнь, как когда-то ее собственная, была отдана молитве и служению Господу. И покой воцарился бы в ее душе, сумей она, подобно ангелу-хранителю, укрыть этих бедных крошек от опасностей, подстерегающих их в жестоком и страшном мире.

Но мать настоятельница была достаточно умна для того, чтобы признать: среди них есть и такие, кому эта защита вовсе не нужна. Мелисанда как раз одна из них, но старая монахиня все равно тревожилась о ней.

А Тереза тем временем вспоминала, как, работая в поле, украдкой любовалась могучими мускулами Жан-Пьера. Он протянул к ней руки и горделиво сказал: «Смотри, какой я сильный, малышка! Я могу поднять тебя на руки! Могу унести отсюда далеко-далеко… и ты не остановишь меня!» Тогда ей тоже было тринадцать. Жизнь вообще страшная штука, особенно для таких молодых.

Мать настоятельница, по-видимому, приняла какое-то решение.

– Ему следует все объяснить, – сказала она. – Завтра же утром ты, сестра Тереза, и ты, сестра Евгения, отправитесь в гостиницу и попросите у этого человека разрешение побеседовать. Говорить вы должны со всей возможной откровенностью. Постарайтесь узнать, существует ли какая-то особая причина его интереса к малышке. Если он тот самый человек, то поймет вас. Скажите, что с его стороны большая неосторожность – приехать в наш город. У девочки не по-детски острый ум. Ему следует скрывать свой интерес, иначе Мелисанда заподозрит неладное, и постепенно докопается до правды. Надо убедить его уехать, по крайней мере, держаться подальше от монастыря. Конечно, в том случае, если он не приехал специально для того, чтобы сделать нам какое-то предложение.

Сестры покорно склонили головы.

– Будем надеяться, что нет, – со вздохом продолжила матушка. – Это дитя нуждается в защите. Ей необходим душевный покой и безопасность. Я так надеялась, что со временем она присоединится к нам.

На лице сестры Евгении отразилось сомнение. Старая Тереза сокрушенно покачала головой.

– Нет, боюсь, этого никогда не случится, – прошептала настоятельница. – Но малышка нуждается в защите хотя бы до тех пор, пока не повзрослеет. Заронить ненужные мысли в такую головку, как у нее, значит, посеять зерна греха в ее душе.

– Вы, как всегда, правы, матушка, – сказала Тереза.

– Итак… проследите, чтобы она не покидала пределов монастыря, пока он не уедет. А сами завтра же отправляйтесь в гостиницу и поговорите с ним. Это будет самое лучшее.

Сестры вышли, а старая настоятельница устало прикрыла глаза. В ушах ее с новой силой гремела «Марсельеза» и звучали хриплые вопли революционеров.

Раздался бой часов. Мелисанде казалось, что швам не будет конца. Чего она только не делала, чтобы немного отвлечься, даже попыталась представить, что грубая материя – это сказочный город, а иголка, проворно сновавшая от стежка к стежку, – путешественник, пробирающийся по незнакомым улицам. Вот это церковь, там – лодочный сарай, а вот и пекарня, маленькие домики, гостиница, река и руины древнего замка. Она представила, как пекарь стоит у дверей и раскланивается с ней, когда она проходит мимо. «Пирожное для малютки…» Оно восхитительно. Даже сейчас Мелисанда почувствовала запах пряностей, который придавал ему особый аромат. Пекарь слыл настоящим волшебником – ни одна живая душа не могла разгадать тайну его рецептов. Можно было только ломать себе голову, что он кладет в свои булочки и пирожные, но вкус они имели восхитительный. Сестра Тереза и сестра Евгения, слава Богу, ничего не заметили. Вдруг пекарь ухмыльнулся. «Не бойтесь, мы проведем их! – сказал хитрец. – Кому же и есть мои пирожные, как не вам – самой очаровательной, самой хорошенькой из всех воспитанниц! Да это великая честь для меня!»

Мелисанда рассмеялась про себя. Сейчас она была далеко-далеко от ненавистной комнаты для шитья. Девочка шла от дома к дому, направляясь к гостинице, а за столиком сидел он и смотрел, как она приближается. На лице его играла улыбка, и он больше не ждал, пока она сбросит свои сабо. Взгляды их встретились, и мужчина сказал: «Вы так хорошо говорите по-английски. Я бы мог принять вас за англичанку. Хотите, заберу вас из монастыря и увезу с собой?» В памяти Мелисанды было еще свежо воспоминание о том, как в прошлом году в монастырь приехала какая-то женщина и забрала Анн-Мари. Дети, замирая от восторга, следили, как от ворот отъехал роскошный экипаж. «Это ее тетка, – перешептывались они. – Теперь Анн-Мари будет жить с ней. Она очень богата и подарит Анн-Мари шелковые платья и плащ, опушенный мехом». С тех самых пор Мелисанда без устали мечтала, как в один прекрасный день другая, не менее богатая женщина приедет, чтобы увезти с собой ее. «Впрочем, – подумала она, – богатый мужчина тоже сойдет».

Дверь отворилась, и на пороге появилась сестра Евгения. Торопливо подойдя к столу, она прошептала несколько слов на ухо сестре Эмилии. Та, ничего не ответив, вышла, и Мелисанда осталась наедине с сестрой Евгенией.

Монахиня бросила неодобрительный взгляд на рубашку, которую подшивала девочка. Вытянув вперед костлявый палец, она ткнула в уродливый рубец, испещренный кривыми, слишком большими стежками.

– Возьми книгу и читай вслух, – велела она. – А рубашку отдай мне. Пока ты читаешь, я постараюсь исправить то, что можно.

Мелисанда взяла в руки книгу. Это было «Странствие Пилигрима» на английском. Девочка читала медленно, наслаждаясь рассказом человека, с таким достоинством несущего свое бремя. Но еще большее удовольствие по лучила бы она, если бы перед ней сейчас лежала история некоей Мелисанды, которую еще младенцем оставили в монастыре, и только много лет спустя какая-то богатая женщина или мужчина забрали ее, чтобы поселить в великолепном доме, где ей было суждено провести оставшуюся жизнь, набивая рот пирожными и расхаживая в роскошном голубом платье, отороченном мехом.

Мадам Лефевр заметила двух монахинь, которые остановились перед входом в гостиницу. Бросив все дела, она кинулась к окну. Арман, как всегда сидевший за столиком, поднялся и вежливо поклонился сестрам. До мадам донеслось его громоподобное «Бонжур!» и тихий ответ одной из монахинь. Впрочем, можно было не беспокоиться: даже со святыми сестрами Арман будет так же изысканно галантен, как и с прочими представительницами прекрасного пола.

– Счастлив видеть вас здесь! Наша скромная гостиница в вашем распоряжении, – любезно произнес он.

Мадам не стала ждать, что они ответят, подобрала юбки и опрометью бросилась вниз по лестнице. Сделав реверанс, хозяйка приветствовала святых сестер с такой же искренней радостью, как и муж.

– Сестры пришли поговорить с английским джентльменом, – сообщил он.

– Ах, вот оно что! – воскликнула мадам.

– Но я уже сказал им, что англичанин этим утром уехал.

Мадам вздохнула. Конечно, это было печально. Его отъезд наполнил грустью сердце хозяйки.

– Вчера вечером он так неожиданно решил уехать… – сказала она. – Подходит ко мне и говорит: «Мадам, я должен срочно уехать!» Ни свет ни заря сел в дилижанс и укатил!

Сестры молча кивнули. В глубине души они порадовались, что его нет. По крайней мере, все кончено. Они поблагодарили хозяев и медленно направились в обратный путь.

Плечи Армана ссутулились, он отводил глаза в сторону, стараясь не встречаться взглядом с мадам, поскольку чувствовал себя виновным в том, что англичанину пришлось уехать в такой спешке. Но ни за что на свете он не решился бы признаться жене, о чем они толковали накануне.

Но этот человек непременно вернется, успокаивал себя Арман. Как и раньше, будет сидеть за столиком и провожать взглядом цепочку монастырских воспитанниц, но глаза его будут прикованы к крошке Мелисанде. Она вылитая англичанка, да и он тоже, и для Армана этим было все сказано.

Некоторое время мадам еще стояла на пороге, ломая голову, зачем все-таки приходили монахини. Потом повернулась и ушла в дом, где, как всегда, ждали неотложные дела.

А Арман вернулся к своему столику и своему графинчику. Вскоре мимо прошел один из конюхов, тащивший на спине связку корзин, – он собирался продать их на рыночной площади. Крикнув «Здорово!», он присел за столик, утер лоб и попросил стакан вина.

За их спиной зазвонили колокола монастыря. Близился полдень. Арман прислушался – вдалеке послышался слабый стук детских сабо по дороге. Цепочкой потянулись унылые маленькие фигурки монастырских воспитанниц во главе с сестрой Терезой. Она вгляделась в лица мужчин близорукими глазами и склонила голову.

– Здравствуйте, мадам. Здравствуйте, дети.

– Здравствуйте, мсье.

Унылая шеренга удалилась, петляя по тропинке, бегущей вдоль реки. Слышался мирный топот, сегодня башмаки стучали как-то особенно громко, словно протестуя. Вряд ли кто-либо из девочек успел забыть, как накануне Мелисанда храбро стащила с ног опостылевшие сабо и пошла босиком.

А вот и она – с любопытством приглядывается к сидящим за столиком. «Надеется увидеть его, – подумал Арман, – но птичка улетела! Да, да, моя крошка, увы! Это ты и я, мы с тобой заставили его уехать».

Дети скрылись из виду. Арман болтал с конюхом, они обсуждали городские новости.

Жизнь шла своим чередом.

Глава 2

Дилижанс тарахтел по пыльной дороге, направляясь к Парижу. Англичанин вновь погрузился в свои невеселые думы, которые не давали ему покоя во время поездок в монастырь. Уезжая, он каждый раз клялся себе, что побывал здесь в последний раз. И, тем не менее, снова и снова возвращался. Его словно магнит притягивало воспоминание об изящной, хрупкой девичьей фигурке в уродливом черном одеянии, о бледном лице, на котором изумительным светом сияли прозрачные зеленые глаза. Эти глаза уже много ночей не давали ему покоя.

Да и какая польза от этих поездок в монастырь, спрашивал он себя. Ровным счетом никакой! Что они принес ли ему, кроме душевных мук, став живым напоминанием о печальном событии, которое лучше всего было бы навсегда выкинуть из памяти, и о котором он с чистой совестью мог бы давно забыть? Он был богат, к тому же не глуп и давно убедился: ничто на свете не может успокоить человеческую совесть лучше, чем деньги. Ему не стоит больше тревожиться о Мелисанде. И в первую очередь не следует впредь поддаваться искушению увидеть ее – раз и навсегда прекратить эти бессмысленные, изматывающие душу и тело поездки в монастырь. К тому же в это посещение он выдал себя. А это непростительно. Старый инквизитор, хитрец трактирщик, на которого он смотрел как на источник нужных сведений, выкопал столь тщательно хранимый им секрет. Но не это тревожило его – этот человек не мог причинить ему никакого вреда. Но при мысли о том, что скоро всем в городе станет известно о его поступках, желудок скручивало ледяной судорогой страха.

Сэр Чарльз Тревеннинг был человеком, который редко выдавал свои чувства. Он вел спокойную, упорядоченную жизнь, не отказывая себе ни в чем, а коль случалось так, что предметом его желания становилось нечто такое, о чем миру знать не следовало, то мир и оставался в неведении. И вот теперь он как последний дурак выдал себя – и кому? – обычному трактирщику!

Эта неприятная мысль не давала сэру Чарльзу покоя. Однажды ему удалось обвести вокруг пальца своего опекуна, и, вне всякого сомнения, он получил от этого удовольствие. Даже наслаждение, если, конечно, у него хватит смелости дать этому чувству столь фантастическое название. Но и за удовольствие, и за наслаждение следовало платить. А сейчас предчувствие надвигающейся опасности терзало его душу, не давая покоя. В какой-то момент сэр Чарльз Тревеннинг чуть было не поддался панике, однако он был человеком, который ни за какие блага в мире не согласился бы заплатить по счету дороже, чем следует.

И когда он, невозмутимый, прямой, как палка, сидел за столиком в гостинице Лефевров, по его бесстрастному лицу никто не смог бы догадаться о том, какая буря бушевала в его душе, – буря, которую вызвала маленькая девочка из монастыря. Стоило только прозрачным, как лесные озера, глазам встретиться с его взглядом, как он понял, что маска ледяного спокойствия, надеваемая им специально для этого случая, неумолимо сползает с лица как шелуха. Это было странно и в то же время страшно. Та минута в скромной деревенской гостинице вдруг напомнила ему о другой, которую он когда-то пережил в садах Воксхолла,[4] и скромная, неприметная девчушка вдруг посмотрела на него точно так же, как молодая женщина и тот памятный день. Как и тог да, сэр Чарльз вдруг почувствовал, что у него слабеют ноги.

Он, сельский эсквайр и землевладелец из Корнуолла, мировой судья и один из наиболее уважаемых джентльменов графства, человек, чьи финансовые интересы охватывали весь Лондон, друзья которого и в городе, и в деревне принадлежали к сливкам высшего общества, просто не имел права сидеть в какой-то захолустной французской гостинице, болтая с трактирщиком. Он не имел права бродить в садах Воксхолла. А уж если бы ему пришла охота погулять в увеселительном саду, так следовало отправиться в Рэйнлоу, куда он мог бы поехать в карете, окруженный шумной толпой друзей. Теперь, когда он мысленно обращался в далекое прошлое, ему казалось, что какой-то неумолимый рок привел его в тот день в сады Воксхолла, где представители его класса не бывают и где, как обычно считали, место лишь вульгарным торговкам. И если бы он тогда не поехал в Воксхолл, то потом не сидел бы за столиком в скромной деревенской гостинице, коротая время за стаканом вина с болтливым пьянчугой хозяином.

И вот теперь он трясся в дилижансе среди бедных, просто одетых людей, которые непрерывно болтали, жестикулировали, потягивали вино и от которых плохо пахло. Он, такой брезгливый, такой утонченный, был вынужден выносить то, что оскорбляло его тонкий вкус, больше того, он делал это с покорностью. Сама мысль об этом была ему невыносима, он не узнавал самого себя.

Чарльз Тревеннинг закрыл глаза, чтобы избавиться от необходимости лицезреть невообразимо вульгарную женщину, сидевшую напротив. Ее кошмарное муслиновое платье, украшенное прихотливым узором из ленточек, с широкими вверху и суживающимися книзу рукавами, не блистало чистотой; слишком тесный, украшенный кружевами корсаж был так затянут, что пухлая грудь чуть не вываливалась наружу; безобразно громадная шляпа занимала все свободное пространство; а кроме того, ему страшно не понравились взгляды, которые она то и дело бросала на него.

Но уже через секунду он совершенно забыл о ее существовании. Его мысли вновь вернулись к тому печальному происшествию в Воксхолле, вследствие которого он и очутился в нынешнем затруднительном положении.

Шестнадцать лет назад теплым летним днем он поехал в Воксхолл-Гарденс. Будто вновь он увидел себя совсем молодым, таким же гордым, как сейчас, только чему? Повинуясь все тому же неосознанному влечению, не знающим этой предательской слабости и страсти, перебрался через реку по, мосту в Ламберте.

Как прекрасны были сады Воксхолла в начале лета!

Вновь он увидел их перед собой, словно все это было только вчера: ровные аллеи аккуратно подстриженных деревьев, а под ними маленькие столики, посыпанные гравием дорожки, разноцветные павильоны, причудливые гроты и лужайки, вычурные игрушечные замки, вызывавшие бурное восхищение мещан, все эти галереи, ротонды, бесчисленные колоннады, звучавшая всюду музыка, миллионы китайских фонариков, которые загораются, чуть только наступят сумерки, то и дело вспыхивающие тут и там фейерверки, кружки пива с пеной по краям и огромные ломти ветчины, взлетающие пробки от шампанского – и люди, множество людей, по случаю теплого летнего вечера вырядившихся в свои лучшие туалеты.

Две юные девушки мелькнули впереди него и скрылись в кустах – две легкие тени в полупрозрачных муаровых и бомбазиновых платьицах, так похожих в сумраке на шелковые, которые носят аристократки. Воксхолл был переполнен девушками – красотками в пунцовых шляпках и кокетливых капорах, развевающихся пышных юбках и надвинутых на глаза плотных капюшонах. Были там и молодые люди – щеголи с причудливо завязанными галстуками, в ослепительных жилетах, разряженные в пух и прах копии Браммела,[5] которые можно было легко спутать с блистательным оригиналом… в сумерках конечно.

Там он в первый раз увидел Милли. Она была так молода и так ослепительно хороша собой, что ей не страшен был дневной свет.

Что привело его туда в этот день? А ведь все началось с его навязчивого желания хоть иногда ускользнуть от Мод, убраться подальше от тишины и спокойствия, которые царили в деревне, и вновь окунуться в шумную, полную веселья жизнь большого города, увидеть старых друзей, побывать в салоне несравненной Фенеллы, втайне надеясь на то, что их старая дружба перерастет в нечто гораздо более восхитительное, более волнующее, как это уже случилось однажды, и легко могло случиться вновь.

Может быть, старая Уэнна виновата в этом? Как-то странно, когда твоя же собственная служанка понемногу выживает тебя из дому. Он никогда ее не любил и давно бы вышвырнул вон, но Мод – и что только находило на нее порой? – никогда бы не согласилась. Старуха Моруэнна Пенгелли когда-то нянчила пяти летнюю крошку Мод (Господи, сколько же раз приходилось ему выслушивать эту историю?!), да и самой Уэнне тогда было не больше четырнадцати. С тех самых пор Мод была для нее «мисс Мод», и так суждено было оставаться до конца дней. Кстати, почему она всегда казалась ему старухой? Ведь она была всего девятью годами старше Мод и всего лишь пятью – его! Это еще не старость. Но в ней всегда было что-то старообразное. Невозможно было даже представить ее себе юной девицей. В пятнадцать лет это было высох шее, сморщенное существо, не спускавшее глаз с доверенной ее попечению Мод и, казалось, не имевшей ни малейшего понятия о всех легкомысленных шалостях и пустяках, что составляют смысл жизни пятнадцатилетней девушки. Ему бы этому радоваться, ведь Уэнна была самой верной служанкой, которую он когда-либо знал. Но почему-то она была ему не по душе – наверное, потому, что он чувствовал ее враждебность. Другого слова он так и не смог найти. А уж с тех пор, как ее дорогая мисс Мод в первый раз понесла, злоба, которую Уэнна питала к нему, выросла до чудовищных размеров. Глупая, вздорная женщина! Но преданная служанка. Да нет, конечно же он ошибается, и Уэнна не имеет ни малейшего отношения к его желанию хоть ненадолго сбежать из дому! Просто он устал от царившей в нем удушливой атмосферы. Мод, которая через три месяца должна была родить, превратилась во властную тиранку, игравшую в семье первую скрипку, а его, мужа и повелителя, оттеснили на второй план. Ну, вот он и решил на время исчезнуть, сбежать к друзьям, чтобы немного развеяться, сыграть партию-другую в карты, повеселиться на званых вечерах, возобновить старые связи, поохотиться, – словом, он нуждался в перемене. Да и кроме того, его пригласили на крестины первенца Брюса Холланда! Вот он и сказал Мод:

– Дорогая моя, будь все проклято – думаю, мне придется все-таки съездить в Лондон! Дела требуют моего присутствия.

Она попыталась было скрыть облегчение, которое доставили ей его слова, но это не удалось. Это никогда не удавалось.

– Ох, Чарльз, как ужасно! – воскликнула она. И, стараясь, чтобы он не заметил звучавшей в ее голосе радости, добавила: – И надолго ты уезжаешь?

Наверное, она подумала: «Я опять стану обедать вдвоем с Уэнной! Господи, как хорошо! Не надо будет ломать голову, что он скажет в следующую минуту и что ему отвечать!»

– На неделю или две, – легкомысленно отозвался он, равнодушным взглядом подметив, что при этих словах она с облегчением откинулась на подушки.

Склонившись к ней, он легко коснулся ее лба небрежным поцелуем. Он был доволен. От Мод он никогда не слышал ни одного вопроса, который задала бы на ее месте ревнивая супруга. Да неужели ей никогда не приходило в голову, что его могут призывать в Лондон не одни только дела?! Похоже, что так и было. Бедняжка Мод! Сама чистота! Очевидно, ее бедная маменька никогда не учила ее, что мужчина порой может вести двойную жизнь. Единственное, что ее беспокоило, – это его удачливость в делах.

Мод с головой погрузилась в заботы, вся в ожидании будущего материнства, поэтому он, очевидно, и почувствовал, что нуждается в притоке свежих сил, которые могла дать только поездка в Лондон.

– Брюс пригласил меня на крестины, – сказал он.

– Конечно же, ты должен поехать.

Ответив ей спокойной улыбкой, он подумал: «Если дитя, которое она носит, окажется девочкой, я обручу его с парнишкой Брюса». В эту минуту он почти надеялся, что она никогда не подарит ему сына, о котором он прежде мечтал. Было бы чудесно иметь дочь. Он выдаст ее за сына Брюса Холланда. Это просто замечательно! Ему всегда были по душе помолвки, которые родители устраивали заранее. Нет! На это не стоило рассчитывать. Ведь они с Мод женаты уже более пяти лет, и она впервые понесла. Его первенец должен оказаться сыном! У Тревеннингов всегда рождались сыновья, наследники. Он уже понемногу начал опасаться, что Мод бесплодна, ни минуты не сомневаясь, что вина в этом лежит на ней одной. Страсть была неведома ей, с самого начала она возненавидела плотские утехи. Впоследствии нормальным ее со стоянием стало какое-то необъяснимое равнодушие и рассеянность. Возможно, таково было влияние беременности? Впрочем, Фенелла, в салоне которой велись достаточно фривольные разговоры, утверждала, что этого быть не может.

Уэнна, бесшумно появившаяся в комнате, увидела его, торопливо пробормотала извинения и повернулась, чтобы незаметно выскользнуть за дверь, но он махнул ей рукой, показывая, что и сам уже собирался уходить.

Неделю спустя он уехал в Лондон. Поездка оказалась еще более приятной, чем обычно. Только однажды, когда, пересекая Бэгшот-Хит, кучер решил пустить лошадей в галоп, им пришлось пережить довольно не приятную минуту, но все обошлось, и он благополучно добрался до гостиницы, где уже поджидал Брюс Холланд. Тот выехал заранее, чтобы встретить своего приятеля, к тому же позаботился заказать обед. Не прошло и нескольких минут, как они уже наслаждались свежей рыбой, отлично поджаренным цыпленком, сыром и салатом. Подобные деликатесы никогда не доставались простолюдинам, которые путешествовали обычным дилижансом.

Остановился Чарльз Тревеннинг у Брюса, но с удивлением заметил, что его друг как будто стал менее интересным, менее компанейским, точно все его внимание занято новорожденным сыном, которого было решено назвать Фермором Денби. Возможно, будь Брюс не так поглощен своими делами, Чарльз и не забрел бы со скуки в Воксхолл-Гарденс в тот трагический день.

При первой же возможности он послал весточку Фенелле. Она была так же великолепна, как всегда. Трудно было даже представить себе, что женщина, подобная ей, может появиться на свет. Да и оценить ее по достоинству можно было, только став частью того тесного круга не обыкновенных и выдающихся людей, которых она собрала вокруг себя. Ничто иное не могло бы резче контрастировать с гостиной в доме Тревеннингов, чем салон Фенеллы на Лондонской площади. Ее ныне покойный муж, прежде чем уснуть вечным сном, был так любезен, что оставил ей небольшое состояние, которое странным образом куда-то улетучилось. Фенелле было тогда немногим больше двадцати, и она оказалась в отчаянном положении: ни мужа, ни денег. Тогда она поставила перед собой задачу – добыть себе состояние и поклялась, что ни один человек в мире, тем более муж, если он у нее будет, не увидит и гроша из этих денег. Любовники, считала Фенелла, куда более предпочтительны, ведь в этом случае женщина может заботиться только о себе, а уж воздыхатели позаботятся о том, чтобы отвадить возможных кандидатов в женихи. Фенелла всегда отличалась вопиющей экстравагантностью, приятели и восторженные ее поклонники кричали на всех углах, что эта женщина – редкое явление для своего века. Высокая, своей величественной красотой напоминающая Юнону, Фенелла к тому же предпочитала только необычные вызывающие туалеты. Она обожала придумывать новые фасоны, платья всегда были ее слабостью. В конце концов, она презрела все общепринятые правила и устроила у себя нечто вроде крохотного модельного салона, в котором шили туалеты лишь дамам, принадлежавшим к сливкам общества. Как все остальное, что имело отношение к Фенелле, этот салон не был похож ни на один другой. Такова уж была эта необыкновенная женщина – все, к чему она прикасалась, принимало какой-то своеобразный, неповторимый оттенок.

У нее был роскошный особняк на Лондонской площади, а моделей, способных демонстрировать создаваемые туалеты, она подбирала на редкость придирчиво, и к концу дня они незаметно смешивались с толпой гостей и фатов, и государственных мужей с женами, причем не имело ни малейшего значения, к какой из политических партий они принадлежат. Для Фенеллы взгляды ее гостей не играли никакой роли; она всегда называла себя женщиной, которой одинаково интересно послушать обе соперничающие стороны. Прелестная Каролина Нортон называла себя ее подругой, а среди гостей, толпами наполнявших ее гостиную, можно было часто встретить Веллингтона, Мельбурна и даже Пила.

Злые языки утверждали, что большинство ее девушек легко находили себе в салоне хозяйки богатых покровителей. Были и такие, которые позволяли себе намекать, будто салон Фенеллы служит скорее домом свиданий, чем швейной мастерской, и что хозяйка его не брезгует получать от состоятельных джентльменов или государственных мужей изрядные суммы за услуги своих девушек. Впрочем, если в обществе появляется фигура подобная Фенелле, сплетен избежать невозможно.

И она мирилась с этим. Более того, порой казалось, что распространяемые о ней грязные слухи забавляют ее ничуть не меньше, чем их создателей. Да и что с того – ведь с каждым годом, и Фенелла не могла не радоваться этому, росло ее богатство. Она свила себе уютное гнездышко, где каждая веточка была под пару другой. А что касается ее моральных устоев, то они всегда отличались невероятной гибкостью. Вместе с тем Фенелла была по-настоящему благородной и добросердечной женщиной, которая всегда отличалась проницательным, на редкость острым умом и не знала себе равных, когда речь заходила о заключении какой-нибудь рискованной сделки. Все, кто работал на Фенеллу, были от нее без ума. Друзья и любовники ее обожали. Она была истинной королевой своего небольшого мирка. Впрочем, многие по-прежнему не понимали, как эта женщина – к тому же не брезгующая заниматься ремеслом – имеет такое влияние и почему ее считают своим другом многие выдающиеся представители высшего света. Конечно, правдой было и то, что те самые люди, которые бывали у нее запросто, никогда не принимали ее в своем доме, но Фенеллу это мало заботило. Она и не стремилась быть в числе приглашенных, самое главное – чтобы люди приходили к ней.

Брюс Холланд, типичный представитель своего поколения, не признающего каких-либо новых традиций, чувствовал себя так же уютно в «Олмаке»,[6] как и на петушиных боях где-нибудь в Ист-Энде. Именно он познакомил Чарльза с жизнью ночного Лондона, водил его на медвежьи и собачьи бои, на боксерские поединки, в которых принимали участие как джентльмены из общества, так и завсегдатаи грязных портовых кабаков. Он-то и ввел Чарльза в салон Фенеллы.

Однажды Чарльз задержался, разъясняя ей некие тонкости финансовых вложений, в которых он принимал непосредственное участие. Время текло незаметно, и рассвет он встретил уже в спальне Фенеллы – восхитительном гнездышке, где полы были устланы толстыми коврами, а стены увешаны очаровательными гобеленами, где стояла самая прелестная в Лондоне мебель и были собраны оригинальные безделушки – дары бесчисленных поклонников красавицы Фенеллы.

Приключение было очаровательно. При первом же удобном случае оно повторилось.

Впрочем, Чарльз не стал бы возражать, если бы удобный случай представлялся ему как можно чаще. Но любовников у прекрасной Фенеллы было не счесть, и она отнюдь не мечтала о том, чтобы навеки связать себя с одним из них. Весьма удобно, решил он тогда. Да и что может быть менее обременительно, чем любовница с чисто мужской точкой зрения на подобные вещи?! В обществе Фенеллы ему не грозили ни сцены ревности, ни утомительные объяснения, ни слезы или истерики при расставании, ни бессмысленные упреки или сожаления. Любовь для нее была чередой непрерывных радостей. Она кружила ей голову, как хорошее вино. Ее следовало пить маленькими глотками, наслаждаясь и пьянея от счастья, а не прятать под замок и не омрачать радости слезами сожаления. И сама она, когда дело касалось любви, отбрасывала в сторону свойственную ей трезвую расчетливость. Что за удовольствие было любить и быть любимым такой женщиной, как Фенелла! Особенно если за плечами сомнительные радости плотских утех с равнодушной и холодной женщиной, к тому же связанной с тобой узами законного брака!

Некоторое время спустя Фенелла оставила Чарльза. Она по-прежнему уверяла, что всегда рада его видеть, называла близким другом, необыкновенные ее глаза сверкали счастьем, когда они занимались любовью в благоуханной спальне, но в улыбке Фенеллы уже сквозила едва заметная усталость. Интерес ее привлек один совсем еще молодой человек, протеже Мельбурна. В конце концов, однажды вечером Чарльз, немного уязвленный, непривычно рано покинул ее салон и бездумно направился к реке.

Он так и не понял, далеко ли забрался, когда вдруг у него над ухом прозвучал хриплый голос, принадлежавший настоящему кокни:

– Желаете лодку, сэр? На ту сторону, сэр? Ночью Воксхолл куда как хорош, уж вы мне поверьте, сэр!

Вот так он и попал в Воксхолл.

Проходя по тенистым аллеям, Чарльз как будто не замечал вульгарности, которая царила в этом месте. Крики и смех гуляющей толпы словно не доносились до него. Понемногу смеркалось, и бесчисленные парочки нетерпеливо ожидали, когда вспыхнут первые фейерверки. Где-то неподалеку играли Генделя.

Милли сидела под деревом, руки ее были покойно сложены на коленях. Он бы так и прошел мимо, не заметив ее, если бы не маленькое происшествие. Какой-то парень из породы уличных приставал уселся возле нее на скамейку. Чарльз замер на месте – он заметил, что девушка, дрожа, отодвинулась на самый край, потом попыталась вскочить, но мужчина быстро схватил ее за руку. Милли в отчаянии огляделась, взгляд ее остановился на Чарльзе, которому не осталось ничего иного, как с решительным видом направиться к ней и ее обидчику.

– Что вам нужно от этой молодой леди? – решительно спросил он.

В голосе Чарльза Тревеннинга слышалась властность, привычная для человека, с самого детства отдававшего приказы. Это и смутило наглеца. Отпустив руку девушки, он поспешно вскочил, в одно мгновение успев заметить элегантный покрой великолепного сюртука из дорогой ткани. Не ускользнуло от него и холодное высокомерие соперника – перед ним явно был человек, который привык к тому, чтобы ему повиновались.

– Я ничего такого не хотел… – принялся оправдываться он.

Чарльз повернулся к молодой женщине, которая жалобно смотрела на него, словно умоляя о помощи, и, надменно подняв брови, вновь обратился к наглецу.

– Убирайтесь! – процедил он сквозь зубы, поднимая тяжелую трость. – И если я еще раз поймаю вас, когда вы попробуете надоедать какой-нибудь молодой леди, вы об этом горько пожалеете!

Незнакомец попятился, повернулся и побежал. Чарльз проводил его хмурым взглядом. Он был уверен, что на этом можно поставить точку. Но, обернувшись, увидел стоявшую перед ним Милли. Она оказалось очень маленькой – не больше пяти футов ростом. Его поразило мягкое, застенчивое выражение ее глаз. Чарльз почувствовал, как что-то дрогнуло в его сердце.

– Я… благодарю вас… сэр, – выдохнула она.

Уже собиравшись поклониться в ответ и пройти мимо, он почему-то остановился. Может быть, причиной тому стали какая-то беспомощность и печаль, написанные на прелестном юном личике, но только Чарльз вдруг неожиданно для себя довольно бесцеремонно к ней обратился:

– Что вы здесь делаете… к тому же одна?

– Я и не собиралась быть здесь, – пробормотала девушка. – А потом пришла… потому что… я должна была прийти.

Глаза ее внезапно наполнились слезами и стали похожи на два огромных лесных озера, в которых отразилась зелень деревьев. Теперь он заметил, как изумительно хороши ее глаза, опушенные темными густыми ресницами.

– Это неподходящее место и неподходящее время, чтобы молодая девушка вроде вас гуляла одна, – заявил он как можно резче, чтобы дать понять – все возможные расчеты на более близкое знакомство обречены на провал.

– Да, сэр, – кротко произнесла девушка.

Чарльз почувствовал некоторую неуверенность.

– Милочка, – сказал он, чтобы подчеркнуть разделявшую их пропасть. – Ни один истинный джентльмен не пройдет мимо, увидев молодую особу вроде вас, попавшую, по-видимому, в затруднительное положение. Ну же, расскажите мне, что заставило вас прийти в такое место?

– Воксхолл напоминает мне о нем… о Джиме… моем муже.

– Он покинул вас?

Она беспомощно покачала головой и украдкой вытащила носовой платок из кармана простенького платьица.

Чарльз с сомнением посмотрел на нее и вдруг спросил:

– Вы не голодны?

Она так же молча покачала головой.

– Нет, нет, не обманывайте, – настаивал он. – Когда вы ели в последний раз?

– Я… я не знаю.

– Глупости!

– Тогда вчера.

– Так, следовательно, у вас нет денег.

Девушка беспомощно мяла в руках платок. В глазах ее было отчаяние.

– Если вы так и будете молчать, я вряд ли смогу вам чем-то помочь, – нетерпеливо проворчал он. – Может быть, вы хотите, чтобы я оставил вас в покое и шел своей дорогой, а, милочка? Тогда так и скажите.

Девушка бросила на него еще один взгляд, и от жалости у него все перевернулось внутри.

– Вы так добры, – пролепетала она, и Чарльз заметил, как дрожат ее мягкие губы, а крохотная фигурка вызвала в нем жгучую жалость и, как ни странно, любопытство. – Я… я… мне уже лучше, сэр, – продолжила она. – Просто я испугалась.

По губам его скользнула слабая улыбка.

– Пока вы сидите здесь одна, такое может случиться еще не раз.

– Конечно, сэр, – улыбнулась она в ответ.

– Отправляйтесь домой. Это самое лучшее, что я вам могу посоветовать. – Заметив, что губы ее вновь задрожали, он торопливо добавил: – Похоже, вы попали в беду.

Трудно было придумать что-либо глупее этой фразы. Девушка упала на скамейку и закрыла лицо руками. Глаза Чарльза остановились на ее перчатках, черных, тщательно заштопанных. Там, где они заканчивались, виднелись тонкие, просвечивающие от худобы запястья.

Странное чувство шевельнулось в душе Чарльза. Он понял вдруг, что если сейчас уйдет и оставит ее, то никогда не сможет простить себе этого, как если бы он, услышав чей-то крик о помощи, сделал вид, что ничего не слышит. Смущенный, он опустил руку в карман и нащупал там деньги. Нет, это невозможно! Он не может предложить ей деньги, по крайней мере, пока не выяснит, что за беда с ней стряслась.

Потоптавшись, Чарльз уселся на скамейку возле нее. Сумерки постепенно сгущались, поэтому он не опасался попасться на глаза кому-нибудь из своих приятелей.

Похоже, ему ничего не грозило. Кроме того, Чарльз с удивлением понял, что с каждой минутой растет его интерес к этой странной девушке. «Рискну», – подумал он.

– Конечно, вы меня совсем не знаете, – сказал Чарльз. – Но вы попали в беду, и, возможно, я сумею чем-нибудь помочь.

– Вы так добры, – повторила она. – Я сразу это поняла, чуть только вы остановились.

Он видел, что внушает ей почти благоговейный страх. То, что она мгновенно поняла, с кем имеет дело, приятно пощекотало его самолюбие.

– Первым делом надо вас накормить, – грубовато проворчал он. – Думается, вы в этом нуждаетесь сейчас больше всего.

Она покорно последовала за ним.

Вскоре они отыскали трактир, у входа в который стояли огромные узорчатые горшки с кустами пышной зелени. Внутри играла музыка. Чарльз усадил девушку за самый дальний столик у стены и, усевшись спиной к переполненному залу, наконец, смог как следует разглядеть ее. Он приказал принести жареных цыплят и самое лучшее шампанское и следил, как она осторожно глодает подрумяненную ножку, прихлебывая мелким глоточка ми светлое вино. Постепенно на ее щеках появился слабый румянец, а глаза потемнели и стали похожи на зеленый китайский нефрит. Разглядывая ее, он чувствовал себя неким милосердным божеством, снизошедшим до жалкой нищенки, эдаким сказочным королем, рассыпающим милости. Ощущать это было приятно, тем более приятно, что в его силах было в любую минуту встать и уйти. А пока он наслаждался, хотя и недоумевал, что за удовольствие – сидеть в компании самой обычной простолюдинки?

Девушка постепенно насытилась, и они сидели друг против друга, слушая музыку, когда, наконец, она решилась поведать ему свою печальную историю. Теперь он мог снова слышать ее голос – слегка хриплый и дрожащий, порой в ее дыхании слышался какой-то странный присвист, который он с удивлением заметил еще раньше.

– Вот как все это случилось, сэр, – сказала она. – Я приехала в Лондон из деревни, из Хартфордшира, где родилась и выросла. Семья у нас большая, и родители хотели, чтобы те, кто постарше, наконец, хоть как-то пристроились… все полегче. Мне представилась возможность попасть ученицей к портнихе, она шила манто и согласилась обучать меня. Одна девушка из нашей деревни уже училась у нее. Так вот, как-то раз она приехала домой погостить и сказала, что возьмет меня с собой, потому что, дескать, хозяйке нужна помощница. Вот так, понимаете… так и случилось, что я уехала из дома…

Постепенно он словно своими глазами увидел женщину и нескольких совсем молоденьких девушек, которые работали бок о бок в огромной комнате. Они вставали до рассвета и не разгибая спины шили до самой ночи. Так без просвета и текла их жизнь, в ней не было никаких радостей, кроме удовольствия изредка поболтать друг с другом. Миссис Рикардс, хозяйка, была женщиной суровой. Она никогда не позволяла девушкам выходить из дому в одиночку. Бедняжкам никогда не разрешалось хоть как-то развлечься, не довелось даже ни разу присутствовать на публичной казни в Ньюгейтской тюрьме. Порой хозяйка бывала жестокой. При малейшей провинности била учениц хлыстом, держала в черном теле, поддерживая их существование лишь жидким молоком да назидательными текстами из Библии. Они пришли к ней в дом, чтобы работать, не уставала она повторять, а не бездельничать и развлекаться. Если они будут стараться, то в один прекрасный день сами станут мастерицами, смогут заработать себе на жизнь и у них не будет необходимости идти на панель, как у других несчастных. В тех редких случаях, когда хозяйка выводила куда-нибудь своих подопечных, она не упускала случая с жалостью указать на сидевших вдоль дороги нищих оборванных побирушек, окруженных изнуренными от голода детьми, попрошаек, выставлявших на всеобщее обозрение затянутые бельмами глаза, ужасные лохмотья и язвы, – всю эту нищету, от вида которой переворачивается сердце. «Подайте на пропитание!» – жалобно вопили несчастные, а миссис Рикардс в этих случаях обычно говорила: «Вот так и ты кончишь, Агнесс, ленивая дрянь. Да и ты тоже, Рози. Смотри, Милли, вот что бывает с теми, кто ленится. Все вы кончите именно так, если станете бездельничать и не сможете заработать себе на кусок хлеба!»

Девушки трудились не разгибая спины, и даже порой бывали счастливы. Обычно они усаживались на скамейку у окна и шили, а молодые люди, проходя по улице, то и дело окликали их. У каждой из девушек был поклонник, о котором она думала долгие часы, пока проворно шила под бдительным оком грозной миссис Рикардс.

– И вот однажды, – продолжала Милли своим чуть хрипловатым нежным голосом, похожим на голос обиженного ребенка, – мне пришлось пойти к мистеру Латтеру, торговцу тканями, за куском шелка, из которого одна леди хотела сшить себе мантилью. Как правило, этим занималась сама миссис Рикардс, но накануне она объелась устриц и чувствовала себя неважно, поэтому послала меня. В лавке я и познакомилась с Джимом.

При упоминании этого имени лицо девушки смягчилось. Он уже не считался подмастерьем, объяснила она с трогательной гордостью, и мистер Латтер слишком дорожил им, чтобы позволить ему уйти к другому хозяину. Поэтому он предпочел взять его к себе в помощники, платил ему жалованье, и, как говорил Джим, именно на нем и держалась вся торговля.

Знакомство их длилось больше десяти месяцев. У Джима водились деньги, к тому же он ничуть не боялся грозной миссис Рикардс. Он пообещал Милли, что позаботится о ней и ей уже никогда не придется гнуть спину в мастерской. По его словам, как только она станет миссис Сэнд, будет шить только для себя.

Рассказывая о том вечере, который они вместе провели в Воксхолл-Гарденс, она вся светилась.

– Там были фейерверки. А потом мы с Джимом танцевали. Я все думала, что скажет миссис Рикардс, когда я вернусь. Подходя к дому, я увидел ее: она ждала меня на пороге, волосы накручены на папильотки, в руках эта ее ужасная палка… Но Джиму, казалось, до нее и дела нет. Он подошел к ней и сказал: «Я собираюсь жениться на Милли. Поэтому не смейте и пальцем ее тронуть!»

Вскоре обвенчались. Милли ушла от миссис Рикардс, и поначалу они с мужем жили в маленьком домике, который Джим снял на Сент-Мартин-Лейн. Там они были счастливы целый год.

Лицо ее потемнело.

– К тому времени мы были женаты уже год… день в день. И как-то раз Джим предложил: «Давай пойдем в Воксхолл». Так мы и сделали. Приехали туда, любовались фейерверком и танцевали. Все произошло, когда мы уже собирались уходить. Зашли в один трактир, где раньше никогда не бывали. Если бы знать… ноги бы моей там не было! Я вовсе не хотела пить. И Джим тоже… во всяком случае, не очень. Мы просто бродили весь день. Ну и знаете, как бывает… – Она немного помолчала, потом снова заговорила: – Мы сидели там и смеялись… нам было хорошо вместе. Мы были счастливы. День выдался такой чудесный… а потом появились эти люди. Не знаю, кто они такие. Я и понятия не имела, что это за трактир. Но это… это были дурные люди. Сначала они уселись за столик и принялись пить, а на столе перед ними лежали драгоценности и еще какие-то вещи – они их разглядывали. Джим взглянул на меня и сказал: «Пойдем, надо убираться отсюда!» Но как только мы оказались у дверей, один из них… такой громадный верзила в красной куртке… подошел к нам. Он едва стоял на ногах. Протянув руку, он схватил меня… Это было ужасно! Мне до сих пор становится плохо, когда я вспоминаю тот случай.

Чарльз наполнил ее бокал и велел ей выпить. Девушка повиновалась. Он догадался, что всю жизнь она слушалась чьих-то приказов, – сначала родительских, потом миссис Рикардс и, наконец, Джима, – и это вошло у нее в привычку.

– Расскажите мне, что было дальше, только покороче, – сказал он. – Не стоит подробно останавливаться на событиях, которые вас расстраивают.

Она молча кивнула.

– Началась драка. Помню звон бьющегося стекла… чьи-то крики… У одного оказался пистолет. Это были разбойники с большой дороги, им и раньше случалось убивать, и не раз. Какая разница – одним больше, од ним меньше… Но на сей раз это был мой Джим!

Воцарилось глубокое молчание. Чарльз понимал, что она снова переживает ужас того дня, и вдруг его охватило негодование и злость – злость на самого себя, на свое любопытство, которое растравило ее горе. Но что делать, сказал он себе, воспоминания есть воспоминания.

– Но закон, конечно… – начал он.

– Закон? – печально улыбнулась она. – Это для таких, как вы. Они даже не пытались разыскать этих людей, да и чего было беспокоиться… ради кого? Подумаешь, какой-то бедняк!

Чарльз смешался, тщетно пытаясь найти способ успокоить ее. Но сколько он ни ломал голову, ничего не смог придумать. Подняв глаза, он заметил, что сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Конец ее истории был столь же прост, сколь и печален. За дом было уплачено вперед. Оставалось еще немного денег. Но этого хватило ненадолго. Последние несколько медяков она потратила, чтобы приехать в Воксхолл. А что будет дальше? Она не знала. Просто боялась об этом думать. Собиралась пойти в тот трактир, где погиб Джим. Может быть, эти люди опять окажутся там? Если ей повезет, она тоже встретит свою смерть.

– Не знаю, что меня привело сюда, – закончила она. – В самом деле, не знаю.

К ее величайшему удивлению, Чарльз вдруг сказал:

– Я тоже не знаю, зачем пришел.

После этого он отвез ее домой и дал ей немного денег. Возможно, подумал он, она просто сообразительная попрошайка. Таких в Лондоне было много. Кое-кто не брезговал даже брать взаймы чужих детей – чем уродливее, тем лучше; а кто-то даже сам уродовал бедных крошек, да и себя, чтобы видом своим вызывать у прохожих жалость.

Так почему бы и этой зеленоглазой девушке не сочинить трогательную историю, способную заставить расчувствоваться приехавшего из провинции джентльмена? Как знать – в конце концов, эти негодяи в трактире вполне могли быть ее сообщниками!

Проще всего было не забивать себе голову этими вопросами, а дать ей денег, после чего выкинуть из головы всю эту историю. Проще простого! Денег, которые он ей оставил, хватит на несколько недель. Чего еще она могла ожидать от случайно встреченного человека?

Но, несмотря на все это, Чарльз так и не смог ее забыть. Было еще несколько встреч и много сомнений и колебаний, прежде чем неизбежное случилось.

Вскоре после того, как он увидел Милли впервые, ему пришлось вернуться в Корнуолл – его срочно вызвали домой, когда родилась дочь Каролина. Приехав, он обнаружил, что Уэнна от волнения на себя не похожа, а дом погружен чуть ли не в траур. Слуги были в смятении. Уэнна смотрела на него глазами, горевшими ненавистью. Но и ребенок, и Мод были в полном порядке.

Прошло немало времени, прежде чем он смог вырваться в Лондон. Чарльз так и не сумел забыть девушку, которую встретил в Воксхолле. Он успокаивал себя тем, что постарается найти ей какое-либо место, но вместо этого, как и в первый раз, просто оставил небольшую сумму на расходы.

Сначала Милли отказывалась.

– Нет, я не могу взять деньги, – возражала она.

– Можете, потому что жизнь бывает жестока к одним и милостива к другим, – твердо сказал он. – Попробуй те думать обо мне как о добром дядюшке, который подвернулся в нужную минуту.

– Вы для этого слишком молоды! – возразила Милли.

Странно, Милли могла радоваться и тут же грустить, легко, как ребенок, переходить от слез к смеху. Чарльзу казалось, что она мечтает о грядущем счастье.

Со свойственной ему деловитостью Чарльз быстро все устроил. Хозяйка дома, в котором Милли снимала комнатушку, была по-матерински добра к ней. Немолодая женщина отличалась особой снисходительностью к молодым любовникам, за которых она принимала Милли и ее неожиданного благодетеля. Хозяйка гордилась умением с первого взгляда отличить истинного аристократа и без колебаний признала в Чарльзе настоящего джентльмена, который всегда готов платить по счетам. Для подобной публики она делала множество мелких уступок. И вот однажды после поездки в Воксхолл случилось так, что Чарльз остался у Милли на ночь, ведь он был так же одинок, как и она.

Как долго это продолжалось? Неужели только три года? Иногда ему казалось, что гораздо дольше, иногда – что много короче. Но за то время, что они были вместе, он открыл в себе способность испытывать совсем новые для себя чувства. Он полюбил прогулки под густой сенью деревьев, впрочем, это свойственно влюбленным. Вдвоем они часто ездили в небольшую деревушку в Хэмпстеде и подолгу бродили по поросшим вереском пустошам. Она собирала букет из этих скромных цветов, чтобы потом засушить его между страницами Библии, и говорила, что он напоминает ей родной Хартфордшир. И прогулки в увеселительном саду доставляли немалую радость им обоим, там, вдали от нескромных глаз, они порой проводили целые дни. Случалось им ездить в Мэрилебон или Бэггниг-Уэллс, а иногда они, словно дети, весело гонялись друг за другом по аллеям Флорида-Гарденс.

Для Чарльза началась совсем другая жизнь. Приезжая к Милли, он старался и выглядеть и вести себя словно преуспевающий торговец. Его удивляло и забавляло, что он наслаждается простыми радостями людей низшего сословия; раньше он и поверить бы не смог, что такие люди, как Джим, тоже могут быть счастливы. Теперь ему доставляло удовольствие все то, что прежде он считал убогой безвкусицей, а Милли восхищалась тем, что представлялось ей истинной роскошью. И это непрерывное изумление, которое испытывали они оба, приводило их в восторг.

И вот его возлюбленная забеременела.

Милли всецело доверяла ему. Она была такая мягкая, такая беззащитная. И с ней Чарльз был совсем другим человеком, не тем, кого знала Мод. Чарльз жил двумя жизнями; только теперь он понял, что такое двойная жизнь. У этого совсем еще молодого человека, завсегдатая увеселительных садов, нежного возлюбленного Милли Сэнд по имени Чарльз Адам, казалось, нет, и быть не может ничего общего с сэром Чарльзом Тревеннингом.

Однажды, еще в самые первые месяцы беременности, когда они вместе были в Хэмпстеде, Милли впервые заговорила с ним о будущем ребенке. О маленькой девочке, как она мечтала, о чудесной, желанной дочке.

– Я бы хотела, чтобы она выросла настоящей леди, – сказала она и принялась перечислять, о чем мечтает для своей будущей дочери: – Я бы так хотела, чтобы у нее было платье из настоящего гроденапля[7] и длинная мантилья из того же материала, а еще длинная шелковая пелерина и большой капор, отделанный пышными кружевами и цветами. Однажды, когда я еще работала у миссис Рикардс, мне довелось шить платье из настоящего гроденапля – мы работали над ним вшестером, и то нам понадобилось не меньше недели, чтобы закончить! Хозяйка без конца нас торопила, так что мы шили не разгибая спины.

– Ты говоришь так, словно ребенок уже вырос, – улыбнулся Чарльз.

– Да просто я думаю о ней… как о леди.

– Ты чего-то боишься? – внезапно спросил он.

– Боюсь? – удивилась она.

– Ну, многие ведь боятся… особенно в первый раз.

– Ах, вот ты о чем. Так ведь я же не одна – у меня есть ты.

Молли так безгранично ему доверяла, что у него защемило сердце. Пожелай он, ему ничего бы не стоило обмануть ее. Но он и не помышлял об этом. Разве можно по своей воле отказаться от счастья?

Чарльзу Тревеннингу пришлось немало испытать в своей жизни, прежде чем судьба послала ему Милли. Теперь он изменился, стал гораздо мягче и терпимее к Мод, она больше его не раздражала. И это тоже приводило его в недоумение, ведь раньше он не испытывал к ней ничего, кроме равнодушия. Как странно, что такое довольство жизнью пришло к нему только после грехопадения! Но еще более диким представлялось ему, что люди могли назвать грехом то, что произошло между ним и Милли Сэнд.

Но все имеет свой конец. И она, его нежная Милли, умерла, дав жизнь ребенку. Какое горе охватило его! Печаль, отчаяние, одиночество – все это он испытал в те далекие страшные дни. Теперь он не представлял, как бы пережил все это, если бы не Фенелла – она была единственной, кого он смог посвятить в эту страшную трагедию.

И именно Фенелла дала имя девочке.

– Когда Милли говорила о ней, – сказал он, – она и ее называла Милли. Звала ее «маленькая Милли Сэнд»…

Фенелла сделала недовольную гримаску:

– Милли Сэнд! Подходит только для ученицы в лавке! Не забывай, Чарльз, ведь этот ребенок – твоя родная дочь! Миллисент? Мы можем называть ее Миллисент. Н-да… немного официально, ты не находишь?

Терпеть этого не могу! Миллисент… Мелисанда! О, прелестно! Давай назовем ее Мелисандой? А фамилия… Сент-Мартин! По улице, на которой она родилась. Отлично – Мелисанда Сент-Мартин! Звучит просто чудесно. И очень ей идет. Итак, решено – она будет Мелисандой Сент-Мартин!

Так случилось, что маленькую Мелисанду переправили через Канал и оставили на попечение добрых сестер монастыря Пресвятой Девы Марии. Там она должна была получить образование, и Чарльзу долгие годы не пришлось бы тревожиться о ней. К тому же было не исключено, что, когда девочка подрастет, она и сама не захочет покинуть монастырь, – такие случаи не были исключением. Его долг по отношению к покойной Милли Сэнд можно будет считать выполненным.

Но Чарльз не смог устоять перед искушением. Он хотел увидеть свою дочь. Ему не терпелось узнать, какое дитя произвели на свет они с Милли.

И вот он встретил ее, восхитительную Мелисанду. И после этого его уже неодолимо тянуло увидеть ее вновь и вновь.

В одном Чарльз теперь был совершенно уверен. Она никогда не останется в монастыре.

Когда колеса дилижанса загрохотали по мостовой Парижа, он как раз думал о том, что насмешница-судьба уготовила им с Мелисандой.

Глава 3

В доме все было перевернуто вверх дном – слуги носились взад и вперед, моя и начищая все вокруг до ослепительного блеска. Каждая вещь, на которой обнаруживалось хоть малейшее пятнышко, безжалостно отправлялась в стирку. Садовники в оранжерее буквально пылинки сдували с каждого цветка, предназначенного в торжественный вечер украсить собой бальную залу. Деревня тоже бурлила – в вечер, когда должен был состояться бал, все крестьяне рассчитывали пробраться к господскому дому и хоть одним глазком полюбоваться на высокородных леди и джентльменов, которые будут танцевать и веселиться, празднуя день рождения и помолвку мисс Каролины.

Мисс Пеннифилд, на которой лежала тяжкая обязанность позаботиться о туалетах хозяек, распускала невероятные слухи о тех поистине изумительных тканях, из которых сошьют бальные платья для леди Тревеннинг и самой мисс Каролины. Шелк цвета лаванды для миледи и белый атлас для мисс Каролины! К тому же платье из белого атласа будет украшено нежно-розовыми бутона ми. «О мои бедные глаза! – обычно добавляла при этом мисс Пеннифилд, имея в виду розы, – и так по двадцать раз на дню. – Никогда в жизни не видела подобного великолепия!»

Сейчас она хлопотала в будуаре леди Тревеннинг, подгоняя платье мисс Каролины по фигуре. Пальцы ее слегка дрожали, потому, что это был день, когда ждали приезда важных гостей из Лондона, и туалеты уже должны были быть готовы. Сама леди Тревеннинг объявила, что платье лавандового шелка пришлось ей по вкусу. Но с мисс Каролиной все обстояло гораздо сложнее – то ее не устраивало, как сидит рукав, то она волновалась из-за того, что платье будто бы длинно.

Внешностью Каролина пошла в отца, только вот по характеру они были совсем не схожи: он – холодный, замкнутый, она – капризная словно майский день. На строение ее менялось каждую минуту, и угодить молодой леди бывало довольно трудно. Это все потому, мрачно думала мисс Пеннифилд, которую жизнь особо не баловала, что у некоторых людей всего в избытке, вот они и бесятся с жиру!

– Только посмотрите, как ужасно сидят плечи! – простонала Каролина, откидывая назад пышные локоны, которые носила, подражая молодой королеве. – Из-за этого рукава кажутся слишком узкими!

– А, по-моему, все чудесно, дорогая, – заметила леди Тревеннинг. – А вы как думаете, Пеннифилд?

– Мне тоже так кажется, миледи. – Мисс Пеннифилд в присутствии своей хозяйки была сама кротость, ничуть не напоминая ту сварливую женщину, которую знали в деревне.

– Ничего подобного! – взорвалась Каролина. – Говорю вам – вот тут неправильно заложена складка, и тут тоже! Да разве так шьют в Лондоне?!

И бедная мисс Пеннифилд со слезами, которые застилали ей глаза, и сотнями булавок, торчащих у нее из корсажа, куда она их в спешке повтыкала, принялась торопливо переметывать злосчастные рукава.

Уэнна, сновавшая вокруг леди Тревеннинг, чтобы закутать шалью плечи ее милости, бросила взгляд на Каролину и в одно мгновение поняла и страх и волнение, которые сводили с ума девушку.

В это утро Каролина была сама не своя. И никакой, пусть даже безупречно сидящий рукав не мог бы успокоить ее. Уэнна это отлично понимала. Все ее раздражение из-за нового платья было не чем иным, как обычным страхом, что она может не понравиться мистеру Фермору. «Бедная маленькая королевна, – с горечью подумала Уэнна. – Все будет хорошо. Ты прелестна! Ты – самое очаровательное создание в мире… А если ты не похожа на тех надменных лондонских леди, что ж, ничего страшного! К тому же я слышала, что молодые люди неравнодушны к переменам».

Уэнна приблизилась к мисс Пеннифилд.

– Ну-ка, – бесцеремонно сказала она, – дайте взглянуть! И что тут такого страшного, радость моя? По мне, так все превосходно. К тому же тебе наверняка не захочется, чтобы слишком длинные рукава закрывали твои хорошенькие пальчики?

Память Уэнна имела отличную и до мельчайших подробностей помнила все, что касалось мисс Каролины, так же как когда-то помнила все о мисс Мод. После первой поездки в Лондон Каролина вернулась домой сама не своя. Тогда ей было всего четырнадцать, и ее впервые взяли в столицу на свадебные торжества королевы. Каролина приехала обратно, пылая от возбуждения, – не потому, что увидела королеву и ее мужа принца, а потому, что в тот раз встретилась с Фермором. К тому же ей уже было известно, что в один прекрасный день он станет ее мужем.

Каролина тогда открыла свою юную душу Уэнне, как, впрочем, поступала всегда, с самых первых своих дней. «Пойди расскажи все Уэнне» – так повелось с тех самых пор, как она себя помнила: в горе ли, в радости – она всегда бежала к Уэнне. Когда она была еще ребенком и ее мучили ночные кошмары, она помнила тихий ласковый голос, что каждый раз возвращал ей покой. «Скажи Уэнне». И Уэнна сама бережно хранила эти воспоминания, словно бесценные сокровища. Но во время той знаменательной поездки воображение ее любимицы за полнил молодой очаровательный юноша, который к тому же был всего несколькими месяцами старше самой Каролины. Девушка ему понравилась, но обращался он к ней с покровительственным видом старшего. Снизошел даже до того, что назвал ее руки прелестными.

И вот сейчас Уэнна напомнила об этом, с удовлетворением отметив, что ее слова заметно успокоили взволнованную девушку.

– Не так ли? – повернулась она к портнихе.

– Конечно, – кивнула бедная мисс Пеннифилд.

– А теперь давай-ка снимай платье и отдай его мисс Пеннифилд, а то она никогда его не закончит. И я бы на твоем месте не стала то и дело натягивать его на себя. Сердечко мое, ведь так оно никогда не будет готово! Вот умница! Что-то ты раскраснелась. Пойдем, я тебя уложу – надо немного отдохнуть до того, как съедутся гости.

– Ой, они никогда не приедут, Уэнна!

– Ерунда! Уж мистер Фермор приедет в любом случае. Вот уж я удивилась бы, если б он не приехал!

Стрела попала в цель. Каролина вспыхнула от радости. «Радость ты моя, – подумала Уэнна. – Ты такая красавица, когда улыбаешься».

Уэнна осторожно помогла девушке стянуть с себя белый атлас.

– Я, пожалуй, прилягу ненадолго, – сказала Каролина. – Ты, глупая женщина, что делаешь? Я же не инвалид!

– Очень хорошо. Перестань вертеться, детка, лучше ступай переоденься. Твое платье из муарового шелка подойдет как нельзя лучше… вдруг кто-нибудь приедет. Возьми книжку и приляг в гостиной на диване.

– Прекрати командовать, Уэнна, – буркнула Каролина, но, тем не менее, послушалась.

Мисс Пеннифилд с видимым облегчением забрала белый атлас в швейную, и Уэнна, наконец, осталась наедине с леди Тревеннинг.

– Я и в самом деле не представляю, Уэнна, что бы мы без тебя делали, – со слезами в голосе промолвила леди Тревеннинг.

Уэнна со вздохом подумала, что последнее время хозяйка готова заплакать при каждом удобном случае. Леди Тревеннинг роняла слезы радости и слезы обиды, слезы благодарности и слезы разочарования. Уэнна считала это признаком слабости, но она видела, что слезливость хозяйки до крайности раздражает сэра Чарльза. Уэнна всегда недолюбливала мужчин, а сэра Чарльза возненавидела с первого же дня. Он был виновен в том, что не смог сделать счастливой ее любимую хозяйку. Уэнна терялась в догадках, почему так произошло, – ведь он был неизменно вежлив и предупредителен с Мод. Правда, много времени проводил в Лондоне, и Уэнне казалось, что она догадывается почему. «Другая женщина! – обычно ворчала она про себя. – Ничуть бы не удивилась! Такие, как он, легко кружат головы несчастным дурехам! Голову даю на отсечение, что хозяин свил себе в столице любовное гнездышко». В такие моменты та неизвестная женщина даже вызывала в ней жалость. Но в другое время Уэнна ее прямо-таки ненавидела – ненавидела так же сильно, как своего хозяина.

– Бедняжка мисс Каролина! – ласково проворчала Уэнна. – Немного взволнованна. Да и какая бы девушка на ее месте не волновалась?! Подумать только – сегодня ее помолвка. Да еще этот красивый молодой человек приезжает из Лондона и все такое!

– Этого красивого молодого человека она до сих пор видела только пару раз, не забывай об этом, Уэнна. Надеюсь, она будет с ним счастлива!

– Похоже, она без ума от него, мисс Мод!

– Но что она знает о замужестве? Это так напоминает мне…

Уэнна сокрушенно кивнула. Она тоже вспомнила, как двадцать два года назад готовила свою невинную крошку Мод стать женой почти незнакомого человека.

– Ладно, ладно, – проворчала Уэнна, – ложитесь-ка отдыхайте. Вот ваша нюхательная соль. А я посижу рядом да закончу вашу новую белую пелерину. Вдруг вам что понадобится, так я здесь!

Мод кивнула. Она всегда была послушна, точно ребенок, и Уэнна хорошо знала, как управляться с обеими своими драгоценными хозяйками – Мод и Каролиной.

Глядя сейчас в лицо своей хозяйке, она вновь и вновь вспоминала ее молоденькой девушкой – юной, как сейчас Каролина, взволнованной, немного испуганной, но счастливой.

«Если бы только они знали…» – вдруг с гневом подумала Уэнна.

Ни один мужчина никогда не осмеливался заговорить с ней, и она, как ни странно, даже гордилась этим. По крайней мере, думала она, у них хватает ума не нарываться на неприятности.

Уэнна вспомнила о сэре Чарльзе, который сегодня весь день пребывал в состоянии какой-то отрешенности. Интуиция подсказывала ей: что-то с ним неладно. Точно она ничего не знала, подозревала только, что это как-то связано с той тайной жизнью, которую хозяин вел вне дома. Только этим утром она заметила пришедшее с утренней почтой письмо. Адрес на конверте был написан витиеватым незнакомым почерком. Его переслали из Лондона адвокаты сэра Чарльза вместе с толстой пачкой каких-то бумаг. Хозяин и словечком не обмолвился о нем мисс Мод, потому что, если бы он это сделал, уж та бы непременно рассказала Уэнне. Глупец! Будто бы она сама не знала, что есть вещи, о которых совсем не нужно знать ни мисс Мод, ни Каролине!

Мод лежала, прикрыв глаза, тонкие пальцы ее сжимали флакон с нюхательной солью. Она казалась очень хрупкой и бледной. Однажды, посмотрев на жену, сэр Чарльз сказал: «Мод, я уверен, немного физических упражнений на свежем воздухе пойдут тебе на пользу». И бедняжка мисс Мод послушалась, поехала верхом и вернулась домой еле живая от усталости. А Уэнна потом ночи не спала, выхаживая хозяйку своими отварами и питательными поссетами.[8]

Уэнна тогда сидела у ее изголовья, штопая толстые шерстяные чулки, которые связала для себя, или вышивая тонкое как паутинка белье для своей хозяйки, – ей и в голову не приходило позволить мисс Пеннифилд прикоснуться к подобным вещам, – и время от времени со злостью втыкала иголку в полупрозрачную ткань, будто воображаемую шпагу в горло ненавистному хозяину. В ее дрожащих от гнева руках даже вязальные спицы звенели, словно скрещиваемые на поединке стальные клинки.

Свою ненависть Уэнна растравляла, мысленно воображая себе все те отвратительные вещи, которые, должно быть, проделывал в Лондоне этот негодяй со своей таинственной любовницей. И ярость ее росла с каждой минутой. Она ненавидела его так же сильно, как любила свою ненаглядную мисс Мод.

В дни молодости Уэнны, – а она была одной из многочисленных отпрысков семей, обитавших в разбросанных тут и там возле причала лачугах, – все только и мечтали о том, как бы пристроить ее в господский дом, ведь даже родители не раз говорили: «Надо хоть как-то пристроить Уэнну, ведь нам вряд ли удастся выдать ее замуж». И вдруг с внезапно вспыхнувшим бешенством Уэнна подумала: «И не удалось бы! Я бы ему глотку перегрызла!»

В это время Мод открыла глаза, и Уэнна пробормотала:

– Что-то сегодня хозяин не в духе. Надеюсь, ничего не случилось.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мод.

– Утром вместе с бумагами адвокаты переслали какое-то письмо. Почерк был такой, как будто писал иностранец. Хозяин прочел и аж в лице переменился.

– Вот как – письмо из-за границы? – вяло откликнулась Мод. – Должно быть, денежные дела. Помню, сэр Чарльз рассказывал о каких-то вложениях…

В голосе ее не было ни малейшего беспокойства. Дела, особенно связанные с деньгами, в ее понимании были чем-то загадочным, важным и запутанным, почти все джентльмены были вынуждены заниматься ими время от времени, но эта сторона жизни, как считала Мод, находилась за пределами понимания благородной леди. На губах Уэнны зазмеилась ухмылка. Она не испытывала подобного благоговения перед тем, что мужчины называли «делами».

А Каролина тем временем нетерпеливо покачивалась в шезлонге. Она не находила себе покоя, мысли ее были заняты Фермором. Девушка попыталась представить, как будет выглядеть в белоснежном атласе. Казалось бы, платье ей очень идет, но понравится ли оно Фермору? В ее памяти все еще жило воспоминание о первой поездке в Лондон. На ней тогда было зеленое платье с мелкими оборками и пелерина в тон. Себе самой она казалась прехорошенькой и была в отличном расположении духа – до тех самых пор, пока не увидела лондонских модниц.

Они с отцом приехали в гости к Фермору и его родителям, мама чувствовала себя неважно и решила остаться дома. Перед мысленным взором Каролины снова встало лицо Фермора – каким она увидела его в первый раз. Он был в гостиной вместе с матерью. На лице его запечатлелось легкое недовольство. Без сомнения, ему было известно, что родители договорились со временем их поженить. И он всеми силами постарался дать понять Каролине, что все это ему не по душе, уделяя ей ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы не показаться невежливым. Ему, по-видимому, и в голову не пришло принять участие в разговоре об их загородном доме, как будто он был уверен, что уж о жизни в деревне она должна знать все. А родители с довольным видом перешептывались у них за спиной.

– Какая прелестная пара! – восхищалась его мать. – Так приятно наблюдать за молодыми, когда в их сердцах пробуждается любовь!

Эти слова заставили Каролину смущенно опустить глаза, а Фермор побагровел от бешенства.

Когда они вместе со всеми приехали в Роу, ей показалось, что он немного оттаял и уже с большей симпатией посматривал в ее сторону. Каролина была отличной наездницей, и ей пришло в голову, что Фермору нравится видеть вокруг себя людей, которые ничем не уступа ют ему.

Юноша старался держаться с нею так, будто между ними Бог весть сколько лет разницы, пока она не на помнила ему, что они, в сущности, ровесники. «Но ты ведь раньше никогда и носа не высовывала из своей деревни, – возразил он. – Вот в этом-то все и дело!» – «Подумаешь! Ты старше всего на несколько месяцев и можешь сколько угодно задирать нос, но тут уж ничего не изменишь!» Он сделал возмущенное лицо: «Как?! Возражать джентльмену?! Что за дурные манеры!» – «А, так, значит, возражать леди можно? Это не дурные манеры? Так вот у нас в провинции джентльмены воспитаны куда лучше!» – «Именно поэтому, наверное, их и считают неотесанной деревенщиной!» – насмешливо фыркнул он, очень довольный, что за ним осталось последнее слово. И тогда Каролина поняла, что для него это очень важно.

Во время бала, который устроили его родители, он вел себя совсем по-другому. Оба они были еще слишком юны, чтобы принять участие в танцах, поэтому в компании дедушки, бабушки и нескольких престарелых тетушек их усадили на галерее, откуда они могли с завистью наблюдать за танцующими. Каролине хотелось надеяться, что в своем голубом нарядном платье она сегодня выглядит настоящей красавицей. Как раз тогда он и сказал те самые слова: «У тебя на редкость красивые руки. Даже не верится, что тебе по силам управляться с лошадью!» В его глазах это было своего рода признанием. Даже то, что со временем он будет вынужден жениться на ней, постепенно перестало раздражать Фермора.

После этого он совсем по-мальчишески расхвастался: поведал ей о своих совершенно невероятных приключениях на лондонских улицах, о том, как он некогда был грабителем с большой дороги, эдаким Робин Гудом, отбиравшим золото у богатых, чтобы раздать его бедным. В одних рассказах он был героем, в других же – человеком, наводившим на окружающих ужас. Каролина слушала затаив дыхание, хотя и не верила ни единому слову. Тем не менее, ей льстило, что все это он выдумал исключительно ради того, чтобы произвести на нее неизгладимое впечатление. Им разрешали вместе кататься по Лондону. Фермор показывал ей в толпе приверженцев Пила,[9] одетых все как один в синие фраки и белые лосины, в шляпах с высокой тульей. Но особенное внимание он уделял темным сторонам лондонской жизни, стараясь поразить воображение девушки. Фермор взахлеб рассказывал, что столичные улицы кишат опаснейшими преступниками, то и дело с видимые удовольствием кивая в сторону какой-нибудь зловещего вида личности: «Вот это убийца! А вот смотри – это карманник!» И чтобы доставить ему удовольствие, она взвизги вала, делая вид, будто умирает от страха.

За эти дни он почти влюбился в нее. Они вместе ездили в Гайд-парк, где в честь королевской свадьбы была устроена грандиозная ярмарка. Каролина даже не могла себе представить подобного великолепия, все эти развевающиеся разноцветные флаги, гремящие оркестры и танцующие парочки, множество лодок на Серпентайне, от которых рябило в глазах, ослепительные фейерверки поразили ее воображение. Родители послали с ними одного из лакеев и даже разрешили полакомиться мороженым, которым торговали в одной из палаток и о котором все вокруг говорили как о немыслимой роскоши.

На обратном пути, насколько она помнила, Фермор рассказал ей о том, как однажды видел настоящую казнь в Ньюгейтской тюрьме. А потом похвастался, что сам не раз наблюдал, как ловко карманники в толпе срезают кошельки.

И Лондон казался Каролине загадочным и восхитительным городом, а Фермор – самым замечательным человеком на свете.

Единственной каплей дегтя для нее был поцелуй, который Фермор украдкой сорвал с губок хорошенькой горничной, будучи уверен, что их никто не видит. Каролина и виду не подала, что знает об этом. Фермору еще не было и пятнадцати, но на вид можно было дать все двадцать, а горничной, смазливой хохотушке, – не больше шестнадцати. Девица повисла у него на шее, что показалось Каролине отвратительным, ведь сама она ни за что не осмелилась бы на такое. «Ах, мистер Фермор… ну и проказник же вы! Опять за свои проделки!» Каролина, дрожа от негодования, бросилась к себе в комнату и была рада, когда на следующий день отец увез ее из Лондона.

С тех пор она не видела его. Все это случилось почти три года назад. Поездка из Лондона в Корнуолл была достаточно утомительной, по причине плохих дорог. Колеса экипажей беспрестанно вязли в разбитых колеях, кареты то и дело переворачивались, а несчастные путешественники становились жертвой непогоды, а то и чего похуже. Поэтому только весьма серьезные причины могли заставить человека пуститься в подобное путешествие.

И вот теперь Каролине уже почти восемнадцать, и в день ее рождения будет объявлено о помолвке. Она мечтала о том, как выйдет замуж, ни минуты не сомневаясь, что именно Фермор станет ее избранником. Но вновь и вновь мечты, которые опьяняли ее, затуманивало горькое воспоминание – перед глазами вставало лицо Фермора и раскрасневшееся личико горничной, а в ушах звенел ее кокетливый голос: «Опять за свои проделки!» Опять… Опять!

И тогда. Каролину одолевал страх.

Фермор отыскал ее. Каролина слышала, как он приехал, и сгорала от желания увидеть его.

– Каролина… Каролина! – звал он.

Девушка с волнением и радостью вглядывалась в его лицо. Фермор был очень высок, с бронзовой от загара кожей и светло-синими глазами. С виду тот же неисправимый хвастун, которого она помнила, и все-таки почти на три с половиной года старше, а главное – гораздо более взрослый, более искушенный, уверенный в себе и, вне всякого сомнения, считающий себя мужчиной с большим жизненным опытом.

Улыбаясь, он поднес ее руку к губам, она с трепетом поймала его взгляд. Внезапно, громко расхохотавшись, Фермор потянул ее за руку и привлек к себе.

– Обойдемся без церемоний, – заявил он просто, чего за ним раньше не водилось. – А ты выросла, Каролина! Батюшки, да ведь ты почти достаешь мне до плеча! Ну-ка, дай посмотреть на тебя. Похоже, ты еще больше похорошела за это время! – Он нежно поцеловал ее в щеку. – Что с тобой? Разве тебе нечего сказать мне? Что-нибудь подобающее молодой леди, когда она приветствует своего жениха.

Каролина попыталась выдавить из себя несколько слов, но еще больше смутилась.

– Мне сказали, что я найду тебя здесь, – сказал Фермор, видя ее замешательство и стараясь ободрить девушку.

Каролина опустила глаза:

– А ты разве забыл, когда мы виделись в последний раз? Это ведь было больше трех лет назад, разве не так? Родители все время оставляли нас вдвоем, а сами шептались за спиной.

– Да, конечно, я помню.

– А мы с тобой едва терпели друг друга только потому, что нас тащили к алтарю.

– Чушь какая! Что касается меня, то я был очарован тобой с первого взгляда!

– Это неправда!

– Зато тебе приятно это слышать! – быстро ответил Фермор.

Каролина рассмеялась и подхватила его под руку.

– Пойдем, я покажу тебе наш сад, – предложила она. Пока они гуляли, Фермор рассказывал, как проводил время, пока они были разлучены. По его словам, он едва смог вынести эти три года – так ужасающе долго тянулось время с тех пор, как они виделись в последний раз. Родители к тому же чуть не уморили его бесконечными занятиями, а под конец отправили путешествовать. Он только что вернулся в Англию. В Италии сейчас жаркое лето, добавил Фермор, поэтому-то он и загорел как негр.

– А мне нравится, – застенчиво прошептала Каролина.

Они были заранее готовы к тому, что понравятся друг другу. Все были довольны. Все, кроме Уэнны. Каролина втайне считала, что та бы только радовалась, невзлюби она Фермора, тогда бы Уэнна могла утешать свою любимицу.

Они вернулись в дом. Каролина считала не совсем приличным слишком долго оставаться с Фермором наедине. За обедом они сидели рядом, а после долго разговаривали. И вечером она с трудом заставила себя уснуть, все думала о нем, но по-прежнему, словно свежая рана, ее мучило воспоминание о том, как ее жених целовал служанку.

Тщетно Каролина пыталась уверить себя, что ей нечего бояться. Их судьбу устроили родители – это был во всех отношениях прекрасный союз. Конечно, любовные союзы заключаются и без разрешения родителей. Но ведь их брак одобрили обе семьи. И Каролина чувствовала, что не перенесла бы, сложись все по-другому.

Все случилось так неожиданно. Будто гром с ясного неба. Наступил день бала, и все веселились от души. Все были счастливы. Каролина была ослепительна в своем белом атласе, и Фермор сказал, что она похожа на ангела или на прекрасную фею. Они кружились в танце, а все соседи и друзья любовались ими и осушали в их честь бокал за бокалом. Шампанское лилось рекой. Обручение состоялось, и как свидетельство этого на пальце Каролины сверкало обручальное кольцо.

У огромных окон столпились сгорающие от любопытства крестьяне. Кое-кто из них, не удержавшись, подобрался почти вплотную, так что Микеру, дворецкому, пришлось оттеснить их назад.

Ночь была душная. Потом никак не удавалось вспомнить, кто же предложил выйти на воздух и продолжить веселье на лужайке перед домом. Впрочем, почему бы и нет? Светила луна, и вся эта затея выглядела невероятно романтичной. Молодые люди кинулись к родителям за разрешением. Старшие по привычке стали возражать, хотя в голосе их слышалась некоторая неуверенность, предполагавшая, что согласие вскоре будет получено. В конце концов, так и вышло, и родители отправились на веранду полюбоваться, как веселится молодежь.

Дневная жара понемногу спадала, и леди Тревеннинг, всегда чувствительная к холоду, заметила это одной из первых. Она огляделась по сторонам, собираясь отдать кому-нибудь из слуг распоряжение, чтобы ей принесли шаль. За ее спиной стоял сэр Чарльз.

– В чем дело, Мод? – спросил он.

Она зябко поправила накинутый на плечи тонкий как паутинка кружевной шарф:

– Немного прохладно. Я бы с удовольствием набросила шаль.

– Сейчас принесу, – отозвался он.

Сэр Чарльз поднялся на крыльцо. Там сидела парочка – совсем еще юная девушка и возле нее молодой человек. Она была так миниатюрна, что казалась ребенком, а черное платье делало ее еще меньше. Девушка подняла к нему лицо, и он заметил, как блеснули ее изумрудные глаза, когда она улыбнулась.

Конечно, между ними не было ни малейшего сходства. Он сразу узнал ее – Джейн Коллинз, дочь его старинного друга Джеймса, но на мгновение его сердце застучало как бешеное. Ему вспомнилось письмо, которое лежало у него в кармане, и он немедленно забыл о том, куда и зачем направлялся. Мод и шаль вылетели у него из головы. Вместо этого он укрылся в тишине библиотеки и, вынув из кармана листок, внимательно перечитал письмо еще раз. Оно было от матери настоятельницы монастыря Пресвятой Девы Марии. Она тревожилась о Мелисанде. Девочке было уже почти пятнадцать, и монахини выучили ее всему, что знали сами. Она, как писала настоятельница, обладала блестящим умом, но была несколько легкомысленна. Матушка не раз подолгу беседовала и с самой девочкой, и с монахинями, которые ее обучали, и они пришли к выводу, что пребывание Мелисанды в монастыре более нежелательно. К тому же девочка уже не раз причиняла им беспокойство, когда без спросу убегала из монастыря. Ей нравилось заглядывать в местный трактир и подолгу беседовать с приезжими. Это было, по меньшей мере, необычно и вызывало недовольство настоятельницы. Не будет ли мсье так любезен поставить их в известность о своих дальнейших намерениях? Чувствовалось, что настоятельница будет рада, если Мелисанда уедет из монастыря, несмотря на то, что им будет недоставать и ее, и денег, которые регулярно поступали на содержание девушки. Мелисанде необходимо подыскать какое-нибудь место. Полученного ею образования будет вполне достаточно, чтобы устроиться гувернанткой. К тому же она прелестно шила, если, конечно, старалась. Настоятельница просила принять ее искренние поздравления. Внизу стояла подпись: Жанна Д'Айл Горонкур.

С тех пор как это письмо попало к нему в руки, он не переставая думал о Мелисанде.

Сэр Чарльз никак не мог найти решения. Может быть, спросить совета у Фенеллы? Однажды она уже помогла ему, и ее совет оказался хорош. С годами она стала мудрее, и сэр Чарльз ни минуты не сомневался, что она будет рада ему помочь.

Пока он ломал себе голову, дверь приоткрылась и вошла Уэнна. Она с некоторым удивлением оглядела его, и глаза ее сузились, остановившись на письме, зажатом в его руке.

– Ах да, Уэнна, – спохватился он. – Ее милость просила принести шаль.

Она подошла к столу, и он вдруг заметил, что она по-прежнему не сводит глаз с письма. Неприятное подозрение охватило его. Сэр Чарльз сунул письмо в стол и немедленно пожалел об этом. Опустив глаза, он раздраженно буркнул:

– Становится холодно.

– Я схожу за шалью… сейчас же, – сказала Уэнна.

Когда Уэнна появилась в саду, Мод пробормотала:

– А мне показалось, он забыл. Прошло уже столько времени…

– Мужчины! – с возмущением фыркнула Уэнна. – Думают только о себе! Господи, да вы промерзли до костей! Пойдемте-ка домой, я принесу вам выпить что-нибудь горячее.

– Что ты, Уэнна, а гости? Ты забываешь, что я уже не маленькая! Ведь я хозяйка дома!

– Вы простудитесь насмерть, – предрекла Уэнна, как делала это уже неоднократно. Только на сей раз ее мрачное пророчество оказалось правдой.

На следующее утро хозяйка горела в жару. Через два дня ее не стало.

В гостинице Лефевра поднялась суматоха.

– Да ведь это же мсье собственной персоной! – воскликнула мадам. – Ах, мсье, сколько же времени прошло с тех пор, как мы видели вас в последний раз?! Входите смелее! Ваша комната будет готова через минуту. Выпьете стакан вина? А я пока приготовлю что-нибудь повкуснее. Рагу… и немного свежей камбалы с хрустящей корочкой? Или ростбиф, как любят у вас на родине?

– Благодарю вас, – кивнул он.

– Надеюсь, вам будет у нас хорошо.

– Я пока не знаю, надолго ли здесь задержусь.

Но мадам уже выбежала из комнаты, на ходу окликая слуг, которые тащили кто грелку, кто горячую воду в комнату гостя, на тот случай, если ему будет угодно принять ванну.

Мадам собственноручно приготовила ужин, не решившись доверить это никому другому.

Англичанин тем временем выпил вина с Арманом.

«А он постарел», – подумал Арман. В густых волосах англичанина серебрилась седина.

Они немного поговорили, но местные сплетни сейчас мало занимали Армана. Он покачал головой:

– А вот послушайте, мсье, что говорят в больших городах. Даже до нас донеслось. Это ведь как буря, издалека слышно! Вы понимаете, о чем я, мсье? Этот самый Луи-Филипп и его Мария Амелия… Правда ли, что они последовали за Людовиком и Марией Антуанеттой? А у нас говорили, что они, дескать, ни рыба, ни мясо – ни за аристократов, ни за народ. Вечно совали нос в государственные дела, давали судьям взятки и указывали газетчикам, что писать. Французам это не по душе, мсье, мы не такие хладнокровные, как ваши соотечественники. К тому же у вас в стране царит покой. Люди счастливы, имея добрую королеву, хотя, говорят, этот ее муж-немец держит бедняжку в ежовых рукавицах.

Его собеседник мог бы возразить, что у англичан есть свои заботы: взять хотя бы восстание луддитов или вечные стычки из-за хлебных пошлин, концессии, которые передавались из рук в руки благодаря реформам, ужасающую пропасть между высшими классами и погрязшей в нищете беднотой – настоящий позор нации, но решил промолчать. Все это можно было найти и во Франции, только в куда больших размерах. Что толку было возражать? Поэтому он продолжал слушать да время от времени сокрушенно кивать и поддакивать.

Он не переставал думать о цели своей поездки.

Торопиться не было нужды. К тому же спешить вообще не в его характере. Он молча гадал, что скажет, оставшись наедине с этой девушкой, которую не видел с тех пор, когда она так ловко сбросила сабо прямо ему под ноги.

Потом он с аппетитом съел великолепную рыбу, которую специально для него приготовила мадам, почти не заметив ее вкуса, хотя и уверил хозяйку, что все было восхитительно. После этого поднялся к себе и лег. Завтра его ждет нелегкий день, подумал он.

Мелисанда стояла перед целой группой младших воспитанниц. За окном весело сияло солнце. О стекло билась бабочка – крохотное белоснежное создание с едва заметными зелеными пятнышками на крыльях. Мелисанду она занимала куда больше, чем малыши.

Бедная бабочка! Заперта в комнате точно так же, как сама Мелисанда – в монастыре! Она не имела ни малейшего понятия об окружавшем ее огромном мире, до сих пор знала только жизнь, размеренно текущую под монотонное гудение монастырских колоколов, – колокольный звон будил ее, звал на молитву, на завтрак, на первое занятие, на второе, на прогулку по городу, – и так день за днем и год за годом. И каждый последующий день был похож на предыдущий, словно две капли воды, кроме разве что праздников и воскресений. Однако каждый праздник был похож на другой, и каждое воскресенье ничем не отличалось от предыдущего.

Да и чем они могли отличаться?! Коликами, которые мучили малышку Жанну Мари? Или успехами в чтении крошки Иветты? Мелисанде было жалко Жанну Мари, и она искренне радовалась за Иветту. Но разве это была жизнь?!

Мелисанда проводила долгие часы, мечтая о тех чудесных вещах, которые могли случиться с ней: о том, например, как к монастырю подъедет незнакомый рыцарь и похитит ее. Представляя себе, как он увозит ее в свой замок в Париж, Лондон, Рим, а то и вовсе в Египет, – обо всех этих чудесных местах она слышала на уроках географии, – Мелисанда вспыхивала.

Разглядывая со старшими детьми географические карты, она представляла себя плывущей в лодке по реке или карабкающейся по крутым горным отвесам.

На рынке, куда ее посылали продавать выращенные в саду фрукты, девушка частенько бродила между прилавками и беседовала с торговцами. Каждый раз, когда ее видел Арман, в глазах старика вспыхивали огоньки, а его молодой внук удивленно смотрел на нее, как бы давая понять, что такой красивой девушке не место в монастыре. Она бы охотно посидела в auberge,[10] отведала бы кусочек приготовленного мадам жирного gateau[11] и, глядя в восхищенные глаза Армана, с радостью слушала бы его вопросы: «И как долго бы намерены оставаться в монастыре, мадемуазель Мелисанда? А ваши родственники так и не объявились?»

Девушка подошла к окну и распахнула его. Но и после этого бабочка не знала, куда ей лететь. Осторожно, кончиками пальцев, Мелисанда взяла насекомое и выпустила его на улицу.

– Полетела. Домой к своим деткам, – сказала маленькая Луиза.

– В свой крошечный домик, где живут ее малышки, – добавила Иветта.

Девушка взглянула на детей, и ее зеленые глаза стали печальными. Каждая из девочек постоянно думала о доме, пусть и убогом, о родителях, влачивших полунищенское существование. Дети тосковали по братьям и сестрам. Сама же Мелисанда уже давно привыкла к жизни в монастыре, и мысли о доме ее не мучили.

Едва бабочка исчезла в окне, как дверь отрылась, и в комнату вошла сестра Евгения.

Мелисанда, предчувствуя неприятности, тяжело вздохнула – дети еще гудели, обсуждая дальнейшую судьбу бабочки. За шум в классе ей непременно сделают замечание. «И почему при каждом моем проступке мне непременно вспоминается дом?» – подумала девушка.

Как ни странно, но на шум в классе сестра Евгения внимания не обратила. На щеках монашки играл легкий румянец, а глаза возбужденно горели. Такой Мелисанда ее еще не видела.

– Я приму класс, – сказала ей монахиня, – а ты сразу же иди к матушке.

Мелисанда была поражена. Она открыла было рот, чтобы расспросить сестру, но та отрезала:

– Иди сейчас же. Но сначала приведи в порядок волосы. Матушка ждет.

Мелисанда поспешила из классной комнаты, прошла по коридору и свернула в общую спальню. Над кроватью, чуть большей по размеру, чем остальные, висело зеркало. И кровать, и зеркало над ней были ее. Теперь, когда ей почти шестнадцать, девушка должна была спать вместе с младшими детьми.

Волосы ее, хоть и заплетенные в косы, как всегда, растрепались. Неудивительно, что сестра Евгения это заметила!

Девушка распустила волосы, причесалась и заново заплела их в косы. Интересно, зачем это матушка вызвала ее? Снова идти на рынок? Но она только вчера там была. Может быть, из-за того, что они так весело болтали с Анри, что даже собственный внук сделал ему замечание: «Дедушка, перестань заигрывать с молодой леди!»

Наверное, кто-то из монахинь оказался поблизости и теперь нажаловался на нее матушке. Боже, какой грех она совершила! Какое же ждет ее наказание?

По дороге к комнате, где настоятельница читала религиозные книги и занималась текущими делами монастыря, Мелисанда лихорадочно думала над тем, как оправдаться перед матушкой.

– Входи, – отозвалась матушка, когда девушка постучалась в дверь.

Мелисанда вошла и, увидев сидящего за столом мужчину, замерла. Кровь прихлынула к ее лицу. Ей был знаком этот человек. Она узнала бы его и в толпе, потому что он не был похож ни на кого из тех, с кем ей доводилось встречаться. Это был тот самый англичанин, который сидел возле гостиницы.

– Мелисанда, дитя мое, подойди ближе, – сказала настоятельница.

Девушка подошла к столу, а матушка продолжила:

– Это мистер Чарльз Адам.

Мелисанда, глядя на англичанина, сделала реверанс.

– Детка, говори с ним по-английски, – сказала матушка. – Таково его желание. Мистер Адам хочет кое-что тебе сообщить, но предпочитает побеседовать наедине. Я вас оставлю, и вы сможете поговорить без помех.

– Да, la Mere.

– Мелисанда, мистер Адам – твой опекун. И не забудь… про английский. Он хочет знать, насколько ты в нем преуспела.

Настоятельница поднялась и, взяв девушку за плечо, легонько подтолкнула ее к мистеру Адаму. Тот тоже встал со стула и протянул Мелисанде руку.

– Ты удивлена? – спросил мистер Адам, когда матушка вышла из комнаты.

– Тем, что вы… мой опекун? – спросила она.

– Да… да.

– Но вы же мне ничего не сказали. Я имею в виду, там у… ну, когда у меня соскочил башмак. Могу представить, что бы со мной было тогда, узнай я, что вы мой опекун. Я же понятия ни о чем не имела…

Мелисанда замолчала. Она была настолько взволнованна, что никак не могла подобрать нужные слова. Даже сестра Евгения как-то указала ей, что, волнуясь, Мелисанда начинает говорить бессвязно. Как она, узнав такую ошеломляющую новость, сможет описать свои чувства, да еще по-английски?

– Прости, – сказал мистер Адам. – Тогда я не мог тебе всего объяснить. Да и сейчас это нелегко…

– Да, конечно, мсье, – ответила она, с восхищением разглядывая мужчину.

Мелисанда оглядела его элегантный костюм, слегка посеребренные сединой виски, суровый взгляд серых глаз, жесткую линию губ и решила, что он просто великолепен. Именно так, по ее мнению, и должен был выглядеть опекун. Ни у сестры Терезы, ни даже у ма тушки никогда бы не появилось сомнений в его порядочности. Как странно! Впервые в жизни она находилась в комнате наедине с мужчиной!

Подумав об этом, Мелисанда тотчас сурово сжала губы.

– Итак, мсье, вы мой опекун.

– Я… я знал твоего отца.

– Пожалуйста, расскажите мне о нем. Я часто представляла его себе. Как он выглядит? Где он сейчас? Почему меня отдали в монастырь? Он жив?

– Твой отец был настоящим джентльменом, – ответил он.

– А моя мама?

– Твоя мама умерла вскоре после твоего рождения.

– А папа тоже умер?

– Ты… ты лишилась и его. Он и попросил меня приглядеть за тобой.

– Так это вы отослали меня в монастырь?

– Образование, которое здесь дают, не хуже любого другого… Так меня уверяли.

Девушка засмеялась и, заметив его удивленный взгляд, извиняющимся тоном произнесла:

– Я рассмеялась от радости. Ведь вы первый, кто проявляет интерес к моей судьбе.

– А я полагал, что этот монастырь станет для тебя домом.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Мелисанды. Она почувствовала себя бабочкой, которой дали глотнуть свежего воздуха, указали путь к свободе, а потом снова закрыли окно.

– Хорошей монахини из меня все равно не получится, – мрачно ответила девушка. Блеск в ее глазах пропал, лицо стало печальным. – Ни молитвы, ни пост не вызывают у меня воодушевления. Вот маленькая Луиза говорит, что там, на алтаре, в костюме ангела она чувствует, как у нее за спиной вырастают крылья, и она начинает парить в небесах. А я, когда меня наряжали в костюм ангела, таких чувств не испытывала. Мне быстро это надоедало, и начинали болеть глаза. Видите ли… – начала она, но осеклась. «Конечно же, мистеру Адаму совсем не интерес но слушать о малышке Луизе, моих чувствах или слезящихся глазах», – подумала девушка.

Англичанин на ее слова не отреагировал, и она решила больше не говорить с ним о своих переживаниях и впредь только отвечать на его вопросы.

– Выходит, что жизнь в монастыре не для тебя, – констатировал опекун. – Если ты не желаешь в нем оставаться, мне придется тебя забрать.

У Мелисанды неожиданно задрожали руки, и она, чтобы скрыть волнение, сжала кулаки.

– У меня к тебе два предложения, – глядя на ее просветлевшее лицо, сказал опекун. – Говорят, у тебя способности к преподаванию. Так что ты могла бы пойти в гувернантки. Мне также известно, что ты хорошая рукодельница. Можно было бы подыскать тебе и такую работу.

«Он хочет, чтобы я из одной тюрьмы попала в другую», – решила девушка.

Увидев на ее лице глубокое разочарование, мистер Адам сразу же понял, что ни то ни другое предложение ее не обрадовало. Лучшим для него выходом было взять ее к Фенелле. Однажды Фенелла помогла ему и на этот раз охотно удовлетворила бы его просьбу.

Англичанин с волнением смотрел на Мелисанду, которая даже в мешковатом одеянии выглядела красавицей. Перед ним стояла вторая Милли – Милли, которая воплотилась в облике этой девушки. Но если Милли была хорошенькой и притягивала к себе взгляды мужчин, то Мелисанда оказалась настоящей красавицей.

Милли не получила надлежащего образования, а у ее дочери, помимо красоты, дарованной природой, был еще и интеллект, а пытливый взгляд больших зеленых глаз придавал девушке особое очарование. Как можно было устоять перед соблазном и не предложить своей родной дочери поселиться с ним вместе? Тогда он мог бы каждый день видеть ее. Нет, невозможно допустить, чтобы его младшая дочь стала прислугой в чужом доме! В ушах его звучал голос Милли, говорившей: «Хочу, что бы у нее было платье из настоящего гроденапля и длинная мантилья…»

«Так оно и будет! – решил Чарльз. – Раз в жизни забуду об осторожности, но поступлю так, как задумал. Пусть при этом возникнут проблемы – ничего, я с ними справлюсь».

– Могу предложить тебе и другой вариант, – медленно произнес он.

– Да?.. Какой?

– У меня недавно умерла жена, – быстро сказал он. – Осталась дочь несколькими годами старше тебя. Ей нужна подруга. Не хочешь ли жить в нашем доме? Для тебя это будет не очень обременительно, а дочери в твоей компании станет веселей. У тебя будут те же права и обязанности, что и у нее.

Глаза девушки заблестели, она была готова обнять и расцеловать мистера Адама.

– Да, я согласна, – радостно ответила она.

– Когда можно тебя забрать?

– Прямо сейчас! – воскликнула Мелисанда.

– Думаю, что через пару дней было бы удобнее. Тебе ведь надо собраться.

Девушка просияла и, как обычно, сказала первое, что пришло ей в голову:

– Уверена, что вы очень дорожили дружбой с моим отцом.

Мистер Адам резко отвернулся от Мелисанды, затем повернул голову и бросил через плечо:

– Почему ты так решила?

– Потому что вы заботитесь обо мне, совсем меня не зная. Я рада, что буду жить в вашем доме.

Мистер Адам снова повернулся к девушке, и лицо его уже было спокойным.

– Надеюсь, мы все будем рады.

Предстоящий отъезд Мелисанды не мог остаться в секрете, и первыми о нем узнали владельцы гостиницы.

– А что я тебе говорил? – радостно воскликнул Арман. – Убедилась, что я был прав?

– Теперь он никогда не приедет в нашу гостиницу, – чуть не плача произнесла мадам. – Да и Мелисанду мы уже никогда не увидим.

– Конечно, а ты очень любила ее, – с грустью в голосе сказал Арман. – Мелисанда – чудесная девочка, и нам следует за нее порадоваться – она будет жить в доме своего отца, ходить в шелках и бархате. Потом с хорошим приданым найдет себе богатого жениха.

– Но в шелках и бархате мы ее не увидим. Ни один из них не приедет и не заглянет к нам.

– Не они, так другие джентльмены… другие джентльмены приедут, – успокоил жену Арман. – Сядут рядом со мной и будут наблюдать за детьми.

– На это вряд ли можно рассчитывать, – парировала мадам.

– Как знать, – пробормотал Арман. – Всякое может случиться.

Мадам заплакала навзрыд, а Арман, смахнув слезу, потянулся за бутылкой вина.

Супруги с тоской во взоре провожали глазами экипаж, увозивший в Париж странного вида парочку: задумчивого респектабельного англичанина и сияющую от счастья молодую девушку, одетую в монастырское платье.

Они еще не доехали до Парижа, когда Чарльз решил сообщить Мелисанде свое настоящее имя. Монастырь с его обитателями остался далеко позади, а узнать его подлинную фамилию она должна была до приезда в Англию.

– Монахиням я представился как Чарльз Адам, – сказал он девушке. – Но настоящая моя фамилия Тревеннинг. Чарльз Тревеннинг.

– Тревеннинг, – повторила она с французским прононсом. – А зачем вы назвались другим именем? – Мгновение спустя девушка поняла, что поступила бестактно, и лишний раз убедилась, что она сначала говорит, а только потом думает. – Это… это было… – продолжила она, мучительно подбирая слова. – Это было необходимо?

– Видишь ли, мои друзья… они не могли тебя забрать…

– Вы имеете в виду моих родителей?

– Да. А у меня… у меня самого остался ребенок. Девушка понимающе кивнула.

– Да, для вас это было не совсем удобно. Даже очень неудобно, – сказала она, радуясь, что смогла точно подобрать слово.

Глаза ее загадочно сверкали. Находясь в монастыре, она украдкой прочитала несколько запрещенных книг, в которых описывалась светская жизнь. В свое время в гостинице останавливалась одна дама, которая прониклась симпатией к молодой девушке. Они много раз говаривали, и женщина подарила ей несколько книг. Мелисанда тайком пронесла их в монастырь. Они показались девушке куда интереснее Библии и церковных книг, в которых описывались странствия паломников. Какое волнение испытывала она, читая о протекавшей за стенами монастыря жизни, о которой она ничего не знала!

Так что Мелисанда, в отличие от монахинь, посвятивших жизнь служению Богу, уже имела представление, что творится в недоступном для нее мире. Узнав, что англичанин ее опекун, Мелисанда решила, что после смерти родителей ее отдали на попечение этого джентльмена. Но почему именно ему? Такого вопроса у нее не возникло – ведь этот человек был другом ее отца.

– Но монахиням ваше настоящее имя все равно бы ничего не сказало, – задумчиво произнесла девушка.

– Я посчитал, что так будет лучше, – ответил он. – Теперь запомни, что я – Чарльз Тревеннинг, сэр Чарльз Тревеннинг. Ты, наверное, заметила, что на нас обращают внимание. Людям интересно, кем мы доводимся друг другу. Думаю, пока мы в дороге, будет разумнее, если я стану называть тебя… дочерью.

Мелисанда радостно закивала.

– Для меня это большая честь, – сказала она. – Мне будет очень приятно.

Чарльз Тревеннинг не мог не отметить про себя, какая Мелисанда вежливая и смышленая девушка. Чем дольше они находились вместе, тем сильнее он к ней привязывался.

– И вот еще что. Твоя одежда… – продолжил сэр Тревеннинг. – Приедем в Париж, подыщем тебе что-нибудь приличное.

Возможность сменить, наконец, ненавистное монашеское одеяние привела Мелисанду в восторг.

Чарльз Тревеннинг намеревался на несколько дней задержаться во французской столице. Перед отъездом в Англию молодая девушка должна была выглядеть как окончивший школу английский ребенок, который вместе с отцом возвращается на родину.

Чарльз Тревеннинг понимал, что девушка привлекает к себе внимание странной одеждой и восторженностью, с которой воспринимает окружающий мир. Он надеялся, что за несколько дней пребывания в Париже возбуждение Мелисанды пройдет, но вскоре убедился, что, несмотря на все его старания, она не выглядит такой, какой ему хотелось бы ее видеть. Он представил ее в темном клетчатом платье и маленькой шляпке на затылке. «Нет, такой головной убор ей не подойдет. Нужна нормальная шляпа, из-под которой бы не так светились ее восторженные глаза», – подумал сэр Чарльз.

Они вошли в магазин, и англичанин на ломаном французском обратился к продавщице:

– Хочу, чтобы моя дочь имела достойный вид.

Но он опоздал – Мелисанда уже разглядывала нарядное платье с глубоким вырезом, все в рюшах и оборках, с широкими сверху и сужающимися книзу рукавами. Девушка замерла, сложив на груди руки, и восхищенно смотрела на платье.

– Мадемуазель слишком рано носить такое, – осторожно заметила продавщица.

– Но платье очень красивое, – возразила девушка. Продавщица понимающе улыбнулась, они с Мелисандой громко рассмеялись и затараторили по-французски. Англичанин ничего и не понял из их разговора.

– Нам нужно дорожное платье, – сказал он.

– Что, мсье?

– Дорожное платье…

– Хочу платье ярко-красного цвета! – воскликнула Мелисанда. – Красного, голубого и золотистого. Пусть в нем будут самые яркие в мире цвета. Я ведь всю жизнь провела в монастыре и ничего, кроме черного, не надевала…

– Черное будешь носить, когда немного повзрослеешь, – заметила продавщица. – Тебе, с твоими глазами, черный цвет очень подойдет. Я уже вижу тебя в длинном, с глубоким декольте черном платье. С воланами из прозрачного шифона.

– Нам нужно дорожное платье, – настойчиво повторил англичанин.

Продавщица предложила мужчине кресло и увела Мелисанду вглубь торгового зала. Он слышал восторженные возгласы девушки и думал о Милли Сэнд из Хэмпстеда. А какое платье она сама выбрала бы для своей дочери? А вдруг она сейчас смотрит на них? Сэр Чарльз Тревеннинг в душе надеялся, что люди, покинувшие этот мир, наблюдают за теми, кого оставили на земле. Если так, то Милли непременно сказала бы ему: «Я знала, что тебе можно доверять».

Время бежало, а сэр Тревеннинг сидел и вспоминал о том далеком времени, когда страстно любил девушку, связь с которой доставила ему столько хлопот и волнений. Он знал, с какими проблемами ему предстоит столкнуться, когда их дочь, живой укор прошлому, появится в его доме. «Как же давно это было. Окажись Милли рядом, я вряд ли узнал бы ее», – подумал англичанин.

Появление Мелисанды прервало его воспоминания. Теперь девушка была одета в строгое приталенное черное платье, отделанное зеленым шелком. Шляпка из такого же зеленого шелка прикрывала ее маленькую головку. В новом одеянии она выглядела особенно трогательно. Она незамедлительно сообщила мистеру Тревеннингу о том, что под платьем у нее надета пышная нижняя юбка и другие предметы женского туалета, и уже подняла подол платья, чтобы их продемонстрировать, но продавщица остановила ее.

– Вот так темперамент! – улыбаясь, воскликнула женщина. – Мсье, обслуживать такую клиентку одно удовольствие. Для особо торжественных случаев мы еще подобрали платьице с широкой юбкой на кринолине. Вы не возражаете?

Чарльз Тревеннинг смотрел на Мелисанду и думал о Милли. Какое чувство гордости за их дочь испытала бы она сейчас! Их девочка получила такое же образование, как и дети из богатых семей, а теперь еще и одета по последней парижской моде.

– Нет, не возражаю. Его мы тоже возьмем, – с восхищением глядя на Мелисанду, произнес сэр Тревеннинг. – Может быть, вы предложите что-нибудь еще?

Продавщица пришла в восторг, а о Мелисанде и говорить было нечего – та сияла.

Англичанин распорядился, чтобы покупки упаковали и доставили к ним в отель.

– Вы так много потратили, – с благодарностью заметила Мелисанда.

– Но ты же должна прилично выглядеть, – ответил он.

Девушка подпрыгнула от радости, обвила его шею руками и поцеловала в щеку.

– Ее легко понять, – смеясь, произнесла продавщица. – Мадемуазель благодарит своего щедрого папочку.

– Он самый лучший папа на свете! – воскликнула Мелисанда.

Ее глаза игриво заблестели. Она помнила, что до того; как они приедут в Англию, каждый обязан играть свою роль: опекун – отца, а она – дочери. Девушка понимала, что, если их секрет раскроется, у мистера Чарльза Тревеннинга непременно возникнут неприятности.

Пока они шли по улице, прохожие то и дело оборачивались и бросали на девушку восхищенные взгляды. «Пожалуй, было бы разумнее оставить ее в монастырском платье», – подумал сэр Тревеннинг.

Ему, проезжавшему по знакомым местам, казалось, что он здесь впервые. С каким восторгом воспринимала Мелисанда все, что попадалось ей на глаза! Даже незначительные мелочи способны были привести ее в неописуемый восторг. Взять хотя бы поездку по железной дороге. Мелисанда никогда не думала, что это так приятно. С каким удовольствием она сидела в вагоне первого класса, смотрела на проплывающий мимо окон пейзаж и жалела пассажиров, путешествующих третьим классом. Настроение девушки то и дело менялось. После бурно го восторга, в который привели ее красоты Воксхолла, она, завидев нищих и сгорбленных старух со сморщенными лицами, тут же опечалилась.

Приплыв на пароме в Англию, они снова сели в поезд, и Мелисанда стала испытывать смешанное чувство.

Она вроде бы немного успокоилась, но, в то же время, загрустила.

– Нам больше не нужно никого обманывать, – сказал ей англичанин.

– Я уже не ваша дочь? – спросила девушка.

– Теперь мы оба должны привыкать к новым для нас отношениям.

– К каким?

– Ты – дочь моего хорошего друга. Узнав, что ты ищешь работу, а моя дочь чуть старше тебя и пока одинока, я предложил тебе стать ее компаньонкой.

– Понимаю. Вы не хотите, чтобы кто-то знал, как вы добры по отношению к дочери своего друга. Вы не любите, когда вас благодарят?

– Нет, люблю. Даже очень.

Мелисанда покачала головой и с улыбкой сказала:

– Нет. Когда я благодарила вас за платья, за ту радость, которую вы мне доставили, вам это не понравилось, и вы поспешили перевести разговор на другую тему.

– Ты слишком часто меня благодаришь. Одного раза вполне достаточно. А теперь, пожалуйста, делай так, как я прошу. Пусть все думают, что ты дочь моего друга. Ты жила во Франции. Тебе нужно место, и я предложил тебе стать компаньонкой моей дочери. Как я уже говорил, ее мать недавно умерла. Дочь готовилась выйти замуж, но из-за смерти матери свадьбу пришлось отложить. На год, не меньше. Ты поможешь ей подбирать платья, будешь сопровождать ее на прогулках, вместе с ней вышивать и играть на фортепьяно, обучишь ее французскому.

– Я сделаю все, что вы скажете, – пообещала Мелисанда. – Что бы вы ни пожелали. Правда, иногда с моего языка срывается не то, что нужно, но я обещаю, что этого больше не произойдет. Я всегда будут помнить о той радости, которую вы доставили мне, мсье и мадам Лефевр, монахиням, и даже продавщице в магазине одежды.

– Ну что ты. Чем же я вас всех так облагодетельствовал?

– О себе я уже не говорю – и так ясно. Продавщица осталась довольна, потому что вы купили у нее дорогие платья. Арман будет рассказывать о вас всякие истории, а для мадам вы стали особым клиентом. Монашки тоже не нарадуются – не забери вы меня с собой, я все равно убежала бы из монастыря.

– Ты смотришь на мир сквозь розовые очки.

– А я обожаю все розовое, – ответила Мелисанда. – Это потому, что, живя в монастыре, была вынуждена одеваться только в черное.

Неожиданно девушка вновь поцеловала его.

– Это в последний раз, – извиняясь, произнесла она. – Вы же теперь для меня не отец, взявший свою дочь после окончания обучения и накупивший ей нарядных парижских туалетов. Отныне вы человек, предложивший мне место компаньонки для своей дочери.

Сказав это, Мелисанда выпрямилась, и лицо ее стало серьезным. Всем своим видом она напоминала молодую даму, направляющуюся к месту новой работы.

Добравшись на поезде до конечной станции Девон, они пересели в почтовую карету и направились в Корнуолл.

Мелисанду не покидали тревожные мысли. Мост между прошлым и будущим она почти преодолела, и теперь ей предстояло встретиться с дочерью своего опекуна, которая всего на несколько лет старше ее. И этой встречи она страшилась.

Почтовая карета медленно катила по дороге, а девушка, широко открыв глаза, восхищенно любовалась сельским пейзажем – таких высоких холмов она еще никогда не видела. Дорога была настолько разбита, что колеса кареты несколько раз застревали в выбоинах. Тогда кучер с почтальоном спрыгивали на землю и, упершись в карету плечом, толкали ее вперед.

Мелисанда заметила, что чем меньше им оставалось ехать до дома Чарльза Тревеннинга, тем сильнее нервничал ее опекун. Поняв его настроение, девушка совсем замкнулась. Мелисанда нисколько не сомневалась в том, что волнуется сэр Чарльз из-за нее. Наверняка он бес покоился, понравится ли дочери компаньонка, которую он сам для нее выбрал.

Пока меняли сломанное колесо кареты, сэр Чарльз успел поведать девушке несколько забавных историй о своем герцогстве. Рассказал ей об обитающих в этой местности маленьких человечках, которые носят красные одежды и сахарные шляпы, о привидениях, живущих в оловянных рудниках и считающих себя их хозяевами. Желая их задобрить, шахтеры, спускающиеся в забои, оставляют им часть принесенного с собой обеда, будучи уверены, что если не сделают этим привидениям подношений, то их ждет беда.

Мелисанда слушала его широко раскрыв глаза. Лицо ее было серьезным. Она верила всему, что говорил ей опекун, и горела желанием побольше узнать о загадочных привидениях.

– А какие они, эти маленькие человечки? Очень злые или добрые?

– Они могут быть очень злыми. Но их легко задобрить. Говорят, что это души евреев, которые распяли Христа.

– А если мне попадутся эти маленькие человечки и привидения, я их узнаю?

– Сомневаюсь, что ты когда-нибудь с ними встретишься. Вот скоро увидишь старых шахтеров. Привидения очень на них похожи. Только они такие маленькие, что могут усесться на твоей ладошке. А маленькие человечки одеты в красное, и на голове у них белые шляпы из сахара.

– А что, если мне нечем будет их угостить? Тогда я подарю им свой носовой платок. Или шляпку.

При мысли о том, что она может лишиться своей красивой шляпки, глаза Мелисанды стали грустными.

– Она им будет не нужна, – поспешил успокоить ее сэр Чарльз. – У них крохотные головки, так что шляпка как твоя им не подойдет. Скорее всего, ты никогда с ними не встретишься. Я, например, их ни разу не видел.

– А мне бы очень хотелось.

– Люди боятся таких встреч. Некоторые с наступлением темноты вообще не выходят на улицу.

– Я бы тоже пришла в ужас, – поежившись, сказала девушка и засмеялась. – Но увидеть их все равно хочется. – И Мелисанда в надежде разглядеть привидения высунулась в окошко, чем рассмешила англичанина.

– Это всего лишь легенды, – сказал он. – Их придумали люди. Но Англия – страна удивительная. Надеюсь, что она тебе понравится.

– Уже понравилась. Я никогда не была так счастлива, как сейчас:

– Пусть это будет для тебя началом счастливой жизни.

– В монастыре, конечно, неплохо, – признала девушка, – но мне всегда хотелось, чтобы произошло… какое-нибудь чудо. Вроде вашего приезда.

– А ты считаешь, что мое появление в монастыре и твой отъезд – это чудо?

Она посмотрела на него удивленными глазами:

– Конечно. Самое потрясающее чудо, которое могло произойти с кем-либо из обитателей монастыря.

Внезапно Чарльза Тревеннинга охватило беспокойство. Он наклонился к девушке и коснулся ее руки:

– Никто не знает, чем все это кончится. Не ошибся ли я, взяв тебя с собой? Хочется верить, дитя мое, что я поступил правильно.

– Конечно же, вы поступили правильно. Я знаю. Это то, о чем я мечтала всю жизнь. Все ждала, когда же это произойдет, и, наконец, вы приехали. Видите, вышло так, как я хотела.

– А-а, ты, наверное, из тех людей, чьи желания всегда сбываются, – весело произнес Чарльз Тревеннинг.

– Это точно.

– Ну, это легко проверить. Когда приедем домой, моя дочь отведет тебя к колодцу желаний. Загадаешь желание, и тогда посмотрим, сбудется оно или нет.

– А я сделаю это прямо сейчас, – сказала Мелисанда и закрыла глаза. – Я хочу, чтобы…

– Нет, нет, не загадывай вслух, – засмеялся англичанин. – Иначе желание никогда не исполнится.

– Какие у вас чудесные места! Живут привидения, маленькие человечки… Мне будет здесь очень хорошо. Я сделаю все, чтобы стать для вашей дочери образцовой компаньонкой, и вы никогда не пожалеете, что взяли меня с собой.

Девушка замолчала и стала перебирать в памяти все, что она хотела бы пожелать себе и своим знакомым.

До поместья сэра Тревеннинга оставалось совсем не далеко.

Уже спустились сумерки, когда они свернули на дорогу, ведущую к высокой ограде. Вышедшая из сторожки женщина, завидев Чарльза Тревеннинга, сделала реверанс и открыла железные ворота. Мелисанде так хотелось расспросить о ней опекуна, но она промолчала и по-прежнему сидела, сложив на коленях руки. Теперь ей ни на минуту нельзя было забывать, что она не дочь богатого англичанина, а всего лишь компаньонка его родной дочери.

В вечернем полумраке Мелисанда разглядела под ступавшие со всех сторон пологие холмы, густые кроны высоких деревьев, кусты рододендрона, пруд, огромную лужайку за ним и, наконец, дом.

Девушка затаила дыхание. Дом ее опекуна оказался гораздо больше, чем она себе представляла. «Огромный, как монастырь, – подумала Мелисанда. – Но это все-таки дом, и жизнь в нем не такая, как в монастыре. Каким же опекун должен быть богатым! Неудивительно, что он, не колеблясь, купил мне такие дорогие платья».

Карета въехала на посыпанную гравием площадку и остановилась перед крыльцом облицованного серым гранитом дома. У порога их уже ждал ливрейный лакей. Он с почтительным поклоном принял у хозяина плащ и шляпу.

– Мисс Каролина дома? – спросил его Тревеннинг.

– Да, сэр Чарльз. Она с мисс Холланд и мистером Фермором в библиотеке.

– Скажи ей, что я приехал. Или нет… мы сами пройдем к ним.

Мелисанда оказалась в огромном холле, на стенах которого висели портреты и охотничьи трофеи. Из холла наверх вела широкая каменная лестница, а слева и справа от себя девушка увидела двери. Опекун открыл одну из дверей и вошел в комнату. Мелисанда, ловя на себе пристальный взгляд лакея, последовала за ним.

В просторном помещении горели свечи. На полу лежал большой мягкий ковер, вдоль стен тянулись книжные шкафы, а окна обрамляли тяжелые бархатные шторы. Великолепие библиотеки поразило Мелисанду.

– Добрый вечер, мисс Холланд… Каролина… Фермор… – произнес сэр Чарльз, направляясь к сидевшим в библиотеке людям.

Те дружно поднялись с кресел и направились ему на встречу.

Мелисанда разглядела стареющую даму в платье жемчужно-серого цвета, высокого молодого человека, и одетую в черное светловолосую девушку. На фоне траурного платья светлые локоны девушки казались почти седыми. Сэр Чарльз чопорно поприветствовал всех троих, за тем повернулся к Мелисанде и взял ее под руку.

– Каролина, это мисс Сент-Мартин, твоя компаньонка. Мисс Сент-Мартин, это мисс Холланд, тетушка мистера Фермора Холланда, жениха моей дочери. А это – мистер Фермор Холланд… и моя дочь, мисс Тревеннинг.

Каролина сделала шаг в направлении Мелисанды.

– Как поживаете, мисс Сент-Мартин? – сказала она. Мелисанда улыбнулась, и молодой человек, поймав ее улыбку, тоже улыбнулся.

– Добро пожаловать, мисс Сент-Мартин, – поприветствовал он девушку.

– Уверена, мисс Тревеннинг будет приятно в вашей компании, – заметила мисс Холланд.

– Спасибо. Большое спасибо, – произнесла в ответ Мелисанда. – Вы так добры.

– Мисс Сент-Мартин выросла во Франции, – пояснил сэр Чарльз. – С ее помощью, Каролина, ты сможешь улучшить свой французский.

– Вы прекрасно говорите по-английски, – не сводя с девушки голубых глаз, произнес Фермор.

– Боюсь, что не очень. Я еще… делаю ошибки, но уверена, что через некоторое время от них избавлюсь. Я же теперь в Англии.

– Ну, ваши ошибки несущественны. Они придают вашей речи особое очарование.

– Вы все так добры ко мне. Я словно попала в родной дом и очень счастлива.

– Вы с дороги и, должно быть, устали, мисс Сент-Мартин. Или предпочитаете, чтобы вас называли «мадемуазель»?

– Мисс или мадемуазель – для меня все равно. Пожалуйста, обращайтесь ко мне как вам удобнее.

– Вас всегда называли «мадемуазель». Постараюсь всегда об этом помнить. Я распорядилась приготовить для вас комнату. Наверное, вы хотели бы сразу в нее подняться?

Мелисанда не успела ответить, так как послышался стук в дверь, и тут же в библиотеку вошла невысокая кареглазая женщина с ярко-красными щеками.

– А вот и Уэнна, – произнес сэр Чарльз.

– Как ваша поездка, сэр Чарльз? Надеюсь, она оказалась не очень утомительной, – сказала Уэнна.

Выражение лица вошедшей женщины неприятно поразило Мелисанду. Прислуга даже не улыбнулась, словно втайне надеялась, что у ее хозяина в дороге случились большие неприятности.

– Нет, путешествие было очень приятным, – ответил сэр Чарльз.

– Уэнна, эта молодая дама, которую привез отец, будет моей компаньонкой, – сказала Каролина.

– Ее комната готова, – холодно произнесла женщина.

И тут Мелисанда растерялась. Она чувствовала, в каком затруднительном положении находится ее опекун. Как отнеслась к появлению компаньонки Каролина, девушка не поняла – на дочери сэра Чарльза словно была маска. Пожилая дама явно была с ней добра и даже ласкова. Фермор, жених Каролины, отнесся к ней по-дружески и был так же приветлив, как старик Арман Лефевр, его внук Анри и другие мужчины, с которыми она ехала в одном купе. Мужчины-попутчики открывали для нее окно, и всякий раз галантно поднимали с пола вещицы, которые случайно роняла девушка. Все улыбались ей и вели себя так, словно хотели с ней подружиться. Точно так же улыбался ей и Фермор.

Но после взгляда Уэнны Мелисанде стало не по себе. В карих глазах женщины она прочитала ненависть.

Часть вторая

ТРЕВЕННИНГ

Глава 1

Итак, Мелисанда попала в поместье Тревеннингов.

Сэр Чарльз задернул на окнах шторы и лег в постель. У него было желание уехать из этого дома и никогда не появляться в этой комнате, где все напоминало ему о Мод.

«Правильно ли я поступил?» – спрашивал он себя вновь и вновь. А мог ли он направить Мелисанду в чужой дом, где она жила бы на положении не то прислуги, не то члена семьи?

Да, взяв девушку к себе, он поступил неосмотрительно. Теперь он должен следить за собой и не проявлять к ней излишнего внимания. Во время поездки он уже поступил опрометчиво – дал понять Мелисанде, что она ему симпатична. Тогда ее обаяние обезоружило его. Ему было приятно, что все принимали их за отца и дочь. Нельзя было допустить, чтобы в родовом поместье Тревеннингов разразился скандал. Он должен попросить Каролину по-доброму отнестись к бедной сироте. Может быть, даже сочинить какую-нибудь душещипательную историю из жизни Мелисанды.

Сэр Чарльз уже начал обдумывать подробности такой истории, но потом решил, что этого делать не стоит, – нельзя добавлять к и без того таинственной биографии девушки всякие небылицы.

Он закрыл глаза и попытался заснуть, но не смог. Долгая дорога слишком утомила его. Даже находясь в постели, он не мог избавиться от ощущения, что все еще трясется в карете и видит проплывающий мимо сельский пейзаж. Чарльз Тревеннинг думал о Мелисанде, вспоминал, как заразительно она смеялась, как радовалась всему, что было ей в новинку, как искренне жалела всех, кого считала несчастными. Несомненно, Мелисанда была чудесной девушкой, и, будь это возможно, он с огромной радостью публично признал бы ее своей дочерью. Но сейчас сэр Чарльз больше всего на свете боялся, что станет известно, кто такая Мелисанда, и разразится громкий скандал, его доброе имя будет запятнано. Подобное уже не раз случалось с представителями рода Тревеннингов.

Пожалуй, нужно было отвезти Мелисанду к Фенелле. Ничто не должно связывать дом Тревеннингов с монастырем Пресвятой Девы Марии. Ему не следовало знакомить своих дочерей.

Жалея о совершенной ошибке, сэр Чарльз, однако, нисколько не сомневался в том, что, имей он возможность повернуть время вспять, сделал бы то же самое.

«Но больше рисковать я ни за что не стану», – твердо решил он.

Лежа в постели, Каролина тоже думала о Мелисанде. Шторы на окнах задергивать она не стала – ей было не до этого. Неприятные мысли одна за другой лезли девушке в голову. Она не могла не заметить, какие взгляды бросал Фермор на ее компаньонку.

Мелисанда, помимо того, что была красива, излучала обаяние, которого так не хватало Каролине. Все это дочь сэра Чарльза прекрасно понимала. Девушка знала, что недурна собой, богата и многие молодые люди почли бы за честь предложить ей руку и сердце. Однако и это не удержало ее жениха от того, чтобы открыто восхищаться появившейся в доме девушкой.

Прочитав письмо отца, в котором он сообщал ей о Мелисанде Сент-Мартин, Каролина решила, что ее будущая компаньонка – женщина лет сорока, сурового вида, которая ничего, кроме жалости к себе, не вызывает. Как же теперь она, Каролина, могла испытывать жалость к такой молодой и красивой девушке, какой оказалась мадемуазель Сент-Мартин?

В словах и поведении Мелисанды Каролина усмотрела женское кокетство. «Еще бы ей не кокетничать, когда Фермор бросал на нее такие восторженные взгляды!

Как хорошо, что он вскоре уедет из Корнуолла», – подумала она.

Фермор со своей теткой мисс Табитой Холланд приехал в поместье Тревеннингов, чтобы побыть с Каролиной до возращения сэра Чарльза. Девушка тяжело переживала смерть матери и нуждалась в поддержке. Жених как мог утешал невесту, пылких чувств, правда, не про являл, но был с ней нежен, хотя и предпочитал появляться в компании с теткой. Каролина замечала, какими маслеными глазами он поглядывал на Пег и Бет, молодых служанок, но не думала, что в ней проснется ревность.

Все это время Фермор говорил ей, что не видит смысла в том, чтобы на целый год откладывать свадьбу, и обещал поговорить на эту тему с ее отцом и своими родными. «Нас не осудят, если устроим тихую свадьбу, скромную, без особых торжеств», – предложил он. Фермор Холланд не любил соблюдать условности. Он был человеком упрямым и решительным, что и привлекало в нем Каролину. Девушка не видела повода усомниться в своем женихе до тех пор, пока не заметила, какие взгляды он бросал на ее компаньонку.

«Ничего, он скоро уедет, – постаралась успокоить себя Каролина. – Кто знает, может быть, к его возвращению Мелисанду удастся куда-нибудь отослать».

В комнате для прислуги во главе стола восседал Микер. Вечернее время, когда челядь собиралась за ужином и принималась делиться последними новостями, было всем в радость. Кухарка миссис Соади готовила на всех обитателей дома, в том числе и на обслугу. Стол всегда ломился от пирогов, кулебяк и прочей выпечки. Миссис Соади являла чудеса кулинарии, и никто не мог догадаться, какая начинка скрывается под хрустящей корочкой ее огромного пирога. Иногда под ней оказывалось нежнейшее мясо молочного поросенка, в другой раз – прослойка из яблок, бекона, лука и баранины. Бывала также начинка из гусиных или куриных потрохов, баранины или пряных трав. Но самым популярным произведением кулинарного искусства миссис Соади был пирог с сардинами, и каждый, садясь за стол, впивался глазами в румяную корочку в надежде увидеть выпирающие из нее рыбьи головки. Ни один стол, накрытый миссис Соади, не обходился без взбитых сливок. Кухарке доставляло огромное удовольствие наблюдать, как сидевшие за столом брали сладкую слоеную булочку, обмакивали ее в сливки и отправляли в рот. Все это запивалось легким напитком, приготовленным из меда, или сидром. Напитков, как и пирогов, на столе у миссис Соади всегда было великое разнообразие. Вся прислуга, собираясь за одним столом, на одном конце которого восседал мистер Микер, а на другом – кухарка, чувствовала себя одной счастливой семьей.

В тот вечер Уэнны за столом не было. Но это ни кого не удивило – она редко ужинала вместе с остальными слугами. Когда леди Тревеннинг еще была жива, Уэнна обслуживала только ее и всегда находилась неподалеку от ее комнаты. В любой момент хозяйка могла позвать служанку и обратиться к ней с самой неожиданной просьбой. Теперь Уэнна была приставлена к мисс Каролине, а потому оставалась в доме Тревеннингов на привилегированном положении.

В тот день события, произошедшие вне дома, за ужином не обсуждались. Миссис Соади, обычно рассказывавшая о своей мудрой сестре и других членах ее большого семейства, молчала. В семье кухарки с незапамятных времен царил матриархат, установившийся еще при ее прародителях. Главенствовала в их семействе та самая сестра, о которой так любила рассказывать миссис Соади. Эта женщина была седьмым ребенком. Из утробы матери она появилась на свет вперед ногами, и все знали, что это верный признак того, что с годами она будет пользоваться в семье неограниченной властью. Так что обсуждение событий, происходивших в доме кухарки, было для остальных одной из любимых тем.

Мистер Микер старался не отстать от миссис Соади и при каждом удобном случае заводил разговоры о своих родственниках. Правда, матриархата в доме мистера Микера не установилось, но зато все без исключения члены его семьи были немощными и мучились от всех возможных и невозможных болезней. Он не так долго прослужил в доме Тревеннингов, как некоторые другие слуги, и до сэра Чарльза успел сменить нескольких хозяев. Судя по его рассказам, дома, в которых он служил, были куда больше, чем дом сэра Чарльза, а все их обитатели дружно страдали самыми тяжелыми не дугами. Так что обычно, заслушав под очередную кулебяку и бокал сидра его и миссис Соади сообщения, слуги расходились.

Но сегодня за ужином предметом обсуждения, конечно же, была компаньонка мисс Каролины.

Источником новостей на сей раз стала Пег, горничная, помогавшая новенькой распаковывать багаж. Основным недостатком Пег было то, что она, глуповатая от природы, едва открыв рот, начинала давиться от смеха, а потом – беспрестанно икать. Дабы с горничной не случилась истерика, приходилось стучать ее по спине или давать ей стакан с водой или сидром. Мистер Микер неоднократно предупреждал Пег, что для нее это может плохо кончиться, – один из его родственников зашелся в таком же, как у нее, приступе икоты, не прерываясь, икал шесть недель, а потом скончался.

– Ну, Пег! – не выдержав, с раздражением в голосе произнесла миссис Соади. – Неужели так трудно говорить спокойно, без смеха? И что же было у нее в багаже?

– О, совсем немного, миссис Соади… Но и то, что я там увидела, показалось мне жутко смешным. У нее в сумке лежала черная ряса и зеленая шелковая шляпка… Не вру, зе-ле-на-я!

– Ну, это еще ни о чем не говорит, – ответила кухарка. – Мистеру Микеру доводилось видеть и более странные вещи.

Микер обрадовался возможности вставить свое слово.

– Новенькая производит впечатление симпатичной деревенской девочки, миссис Соади. Крепенькая и со здоровым цветом лица, – сказал он и, улыбаясь, нарисовал в воздухе контуры фигуры компаньонки мисс Каролины.

– Перестаньте, мистер Микер! – осадила его кухарка. – Мне кажется, что мистер Фермор обратил на нее внимание.

– Так оно и есть, миссис Соади, – не преминула вмешаться Бет и хитровато посмотрела на Пег.

У Бет не было таких пышных форм, какими обладала глупая Пег, и девушка втайне надеялась, что теперь мистер Фермор не будет волочиться за второй служанкой и та останется с носом. Бет знала о ней то, чего не знали остальные. Пег была родом из Вест-Лу, а Бет – из Ист-Лу, и, естественно, девушки всегда и во всем соперничали между собой. Пег по утрам приносила в комнату мистера Фермора горячую воду. Иногда она там задерживалась, а когда выскакивала за дверь с порозовевшими щеками, загадочно хихикала. Бет видела все это, но рассказывать о проказах жениха своей молодой хозяйке не стала, потому что ее побаивалась.

– Ну, Пег, расскажи нам еще что-нибудь интересное! – попросила ее Бет.

– Не думаю, что мисс Каролине понравилась ее новая компаньонка, – смеясь, ответила горничная.

– А вот мистер Фермор настоящий джентльмен, – неожиданно заметил мистер Микер. – Таких господ, как он, еще поискать. Взять для сравнения хотя бы моего бывшего хозяина, мистера Ли. Но не того, который сейчас во главе дома, а его покойного батюшку. Уж слишком был охоч до служанок. Говорят, непомерная страсть к ним его и сгубила…

Все сидящие за столом с уважением посмотрели на мистера Микера. У дворецкого были манеры и речь джентльмена. Кроме того, он любил употреблять слова, которых остальная обслуга даже не слышала.

Мистер Микер обвел взглядом присутствовавших за ужином слуг и рассмеялся:

– Помнится, горничная Лил Треморни с первого дня большую часть рабочего времени проводила в кровати хозяина. Слышали бы вы, какие стоны доносились из его спальни!

– Мистер Микер, не забывайте, что вас слушает молодежь, – укоризненно произнесла миссис Соади. – А ответственность за нее в этом доме несу я.

– Нижайше прошу прощения, миссис Соади… Нижайше прошу… Но жизнь есть жизнь, и молодые должны о ней знать.

Кухарке не терпелось вернуться к теме разговора, которая интересовала ее много больше.

– Компаньонка как будто приехала из-за границы, – заметила она.

– А говорит так, что можно сдохнуть со смеху, – вставила Пег, и те, кто слышал, как произносит слова прибывшая с материка девушка, это подтвердили.

– Я слышала, что она француженка, – сказала миссис Соади. – Мистер Микер наверняка знает, как во Франции называют молодых девушек. К ним обращаются не «мисс», а как-то по-другому.

Мистер Микер, гордый от того, что настал момент еще раз показать свою эрудицию, объяснил окружающим, что там девушек или незамужних дам называют «мамзель».

– Да, да! Именно так! – воскликнула кухарка, с восхищением поглядывая на мистера Микера, который, как ей казалось, знал все на свете. – Какое забавное слово.

– Когда я подавала чай… – вступила в разговор Энни, горничная, прислуживавшая за господским столом. – А чай я принесла после обеда… в гостиную…

– Энни, – оборвала ее миссис Соади, – нам всем и без того известно, что чай господам подаешь ты.

– Вот тогда я услышала, как мистер Фермор сказал француженке, что она очаровательная. Он что-то еще ей сказал, но что именно, я уже забыла.

– И дырявая же память! – укоризненно произнесла кухарка.

– А как отреагировала на это мисс Каролина?

– О! Вы бы видели ее лицо!

– Не понимаю, что это вдруг нашло на нашего хозяина, – сказал мистер Микер. – Будь он таким, как старик Ли, тогда все бы было понятно. Но сэр Чарльз-то, мы знаем, приличный человек и вдруг привозит в дом совсем молоденькую девушку. Ну, зачем мисс Каролине молодая компаньонка?

– И к тому же очень хорошенькая! – воскликнул ливрейный лакей.

– Тогда я хотела бы, – отрезая себе кусок пирога и пододвигая блюдо мистеру Микеру, произнесла миссис Соади, – чтобы наша молодая хозяйка как можно скорее вышла замуж.

– А как же траур по матушке, миссис Соади? – спросил мистер Микер.

– Не знаю, но, по-моему, со свадьбой мисс Каролины и мистера Фермора тянуть не следует. Никто не знает, что может произойти… а тут еще в доме появилась эта молодая и симпатичная особа.

Откусив большой кусок пирога, кухарка умолкла. Все словно по команде принялись за еду. Жуя аппетитный пирог с начинкой, каждый из присутствующих за столом думал о мистере Ферморе, на схожесть которого со старым бабником мистером Ли так прозрачно намекнул Микер. Все присутствовавшие за столом жалели мисс Каролину, поскольку сравнение с модно одетой француженкой, которая, по словам лакея, была самой красивой девушкой от Торпоинта до Ленд-Энда, было явно не в пользу их молодой хозяйки.

Мелисанда лежала в большой кровати с четырьмя массивными ножками. Служанка Пег распаковала багаж девушки, и теперь все ее платья висели в гардеробе. Перед тем как лечь в постель, Мелисанда приняла горячую ванну, которую приготовила для нее все та же Пег. «Боже, в какой роскоши я начинаю жить!» – думала девушка, оглядывая красиво обставленную комнату, в которой, не смотря на летнее время, горел камин. Свет от него падал на тяжелые бархатные шторы и большой ковер цвета спелой сливы. Прежде чем забраться под одеяло, Мелисанда задула свечи – ей вполне хватало того света, который давал камин. Раздвинув шторы, она попыталась рассмотреть, куда выходит ее окно, но так ничего и не увидела – ночная тьма уже окутала поместье Тревеннингов.

Как мало напоминает ее новое ложе то, на котором она спала в монастыре! Теперь девушка лежала на кровати под большим балдахином, с которого свисали тон кие шелковые занавески. Мебель в ее комнате, как и многие вещи в этом доме-замке, была старинной, и Мелисанда затруднялась определить, к какому веку она относится.

Стоило Мелисанде сладко потянуться в постели, как она тут же напомнила себе, что поселилась она здесь всего лишь на правах прислуги. Ей надлежало расположить к себе Каролину, а сделать это, как она уже успела понять, будет нелегко. Вот симпатии мистера Фермора завоевать было бы гораздо легче. Если бы она приехала, чтобы стать компаньонкой его, а не этой молодой мисс, новая жизнь оказалась бы куда проще!

Подумав так, Мелисанда рассмеялась.

Фермор сидел рядом с ней, когда в гостиной все пили тот странный чай, и она без умолку болтала. «Да, говорила я чересчур много», – упрекнула себя Мелисанда.

– В монастыре мы никогда не пили чай, – сказала она тогда Фермору. – У этого чая странный привкус. Но он мне нравится… даже очень. В Англии мне нравится все. Здесь так интересно…

Молодой человек рассмеялся и, наклонившись к ней, стал расспрашивать о монастыре. Девушка, не в силах сдержать себя, – впрочем, она и не подумала, что это следует сделать, – затараторила в ответ, изредка сбиваясь на французский.

– Да, я учила английский. Но писать на чужом языке… гораздо легче, чем говорить. Мысли приходят гораздо раньше, чем я успеваю подобрать нужное слово, – извининяющимся тоном произнесла Мелисанда.

Боже, каким восторгом засияли его голубые глаза! Да, Фермор понравился ей. И даже очень. Никто еще так не радовал ее, как этот молодой человек. Даже сэр Чарльз, когда купил ей в Париже красивую одежду. Но почему в присутствии Фермора она чувствовала себя такой счастливой, Мелисанда не понимала. Может быть, потому, что каждым своим словом и взглядом он показывал ей, что хочет стать для нее другом?

– У вас необычное имя, – сказал он ей. – Мелисанда… Очень милое имя. Кстати, а почему вас так назвали?

– Откуда же мне знать, если я никогда не видела своих родителей! – ответила девушка.

Ответ Мелисанды несколько шокировал сидящих в гостиной. Только на Фермора ее слова не произвели никакого впечатления.

– У меня имя, которое в моей семье передается из поколения в поколение, – спокойно произнес он. – Фермор – имя такое же редкое, как и ваше.

Последние слова молодого человека были приятны Мелисанде. У них оказалось что-то общее. Пусть этой тонкой нитью, связывающей обоих, были всего лишь их редкие имена.

Девушка чувствовала, с каким вниманием и дружелюбием относится к ней Фермор, и была счастлива.

Фермор высказал предположение, почему ей дали такое очаровательное имя – Мелисанда:

– Родители, увидев, какая необыкновенная родилась у них дочь, по-другому назвать ее просто не могли.

– Ну что вы! Это вы необыкновенный, – возразила Мелисанда. – Наговорили мне столько приятных вещей, что я буквально на седьмом небе.

Такого говорить жениху мисс Каролины ей не следовало, и девушка, увидев застывшие лица сэра Чарльза и его дочери, сразу это поняла. Опекун и его дочь держались настороженно, не то, что она или Фермор, которые болтали все, что приходило им в голову.

«Наверное, я веду себя очень глупо. Слишком много болтаю. Совсем забыла, что я здесь всего лишь прислуга», – подумала Мелисанда и вспомнила слова сестры Евгении: «Только кроткому и смиренному воздается».

Каролина все это время внимательно наблюдала за своим женихом и новой компаньонкой. Наконец она не выдержала и сказала:

– Уверена, что мадемуазель в дороге очень утомилась.

Слово «мадемуазель» было произнесено ею так, что Мелисанда сразу же поняла: в доме Тревеннингов она не больше чем служанка.

– Не могу допустить, чтобы от вашей болтовни, Фермор, девушка потеряла последние силы.

И тут Мелисанда вновь допустила ошибку.

– Ну что вы! Я совсем не устала, и разговор наш доставляет мне огромное удовольствие, – легкомысленно произнесла она.

Мисс Каролина нервно дернула шнурок колокольчика, и вскоре в гостиную вошла коротышка Пег.

– Возьми свечи и проводи мадемуазель Сент-Мартин в ее комнату. Она очень устала с дороги.

Мелисанда пожелала сэру Чарльзу и Фермору спокойной ночи и направилась вслед за Пег, которая успела взять подсвечник и зажечь свечи. Мисс Каролина пошла рядом со своей компаньонкой.

– Какой огромный дом! – восхищенно воскликнула Мелисанда, когда они стали подниматься по лестнице. – Даже не могла себе представить, что он будет таким громадным.

– Род Тревеннингов живет в нем уже несколько столетий, – с гордостью произнесла Каролина.

Мелисанда почувствовала, что с того момента, как они оставили Фермора в гостиной, отношение к ней мисс Тревеннинг стало более дружелюбным.

– Как это прекрасно, когда можешь сказать, что твои дедушка, прадедушка и прапрадедушка жили здесь… А я даже своих родителей никогда не видела.

Мисс Каролина умела уклоняться от разговоров на неприятные темы. Указав на портреты в массивных рамах орехового дерева, которые висели на стенах, девушка пояснила:

– Это все представители нашего рода. Сейчас здесь темно, но при дневном свете их хорошо видно.

– С нетерпением буду ждать завтрашнего утра, – ответила Мелисанда. – Жаль, что приехала так поздно. Спать в незнакомом доме всегда очень страшно.

На этот раз мисс Каролина промолчала – впереди с подсвечником в руке шла Пег, и молодая хозяйка не хотела, чтобы эта глупая служанка слышала, о чем говорят они с Мелисандой. Каролина знала, что их с компаньонкой разговор Пег в подробностях перескажет остальным слугам, и с облегчением вздохнула, когда они наконец-то оказались в комнате Мелисанды.

Как только Пег зажгла все находившиеся в комнате свечи, Каролина приказала служанке:

– Иди принеси горячей воды. Или вы, мадемуазель, хотели бы, чтобы она сначала помогла вам разобрать вещи?

– О, вещей не так уж и много, – ответила Мелисанда.

– Пег, – начальственным тоном произнесла Каролина, – пожалуйста, займись сумкой мисс Сент-Мартин.

– Да, мисс Каролина.

Служанка склонилась над дорожной сумкой прибыв шей компаньонки, а Каролина отошла к окну. Мелисанда последовала за ней.

– Какая за окном тьма. Ничего не видно. Как говорят шахтеры, темно точно в шахте, – заметила Каролина и задернула шторы. – Вот так лучше. Надеюсь, вам здесь понравится. Сейчас в нашем доме не до веселья. Моя мать…

– Да, я слышала… Ваш отец говорил мне. Очень сожалею… Вас постигло огромное горе. Я никогда не видела матери, но, поверьте, не лишена чувства сострадания. Когда ваш отец сказал мне, что…

– Все случилось так неожиданно, – прервала ее Каролина. – Хоть мама и была слаба, но никто не ожидал, что ее смерть наступит так скоро.

У Мелисанды на глаза навернулись слезы. Девушка, которая не знала, что такое родительская ласка, всегда считала матерей святыми, наделенными чертами Богоматери и мадам Лефевр, и потерю самого близкого человека воспринимала как страшную трагедию.

– Если бы она не умерла… вы никогда бы здесь не оказались, – почти со злобой вдруг заявила мисс Каролина.

После ее резких слов возникла пауза.

«Она на меня злится, – подумала Мелисанда. – Почему она так меня невзлюбила?»

Пег, разобрав вещи прибывшей компаньонки, ушла за водой.

– Свадьбу мою пришлось отложить, – повернувшись к Мелисанде, отрывисто произнесла Каролина.

– Жаль. Вы, должно быть, очень огорчены.

– Мы расстроились… Оба – я и мой жених.

– Понимаю.

– Мистер Холланд пытался убедить моего отца и родных, что свадьбу откладывать не стоит. Но вы понимаете… из-за этих условностей… Мы очень расстроены.

– Условностей? – удивленно переспросила Мелисанда.

– Да. Мы должны вести себя соответственно занимаемому нами положению. Обязаны соблюдать приличия.

Мелисанда хотела ей что-то сказать, но Каролина ее опередила:

– Прочитав письмо, в котором отец сообщал, что приедет с вами, я представила вас совсем другой.

– Какой же?

– Отец писал, что нашел бедняжку, которой нужен дом, а поскольку мама совсем недавно умерла, а свадьба моя отложена и мне одиноко, надумал привезти компаньонку. Так что я представила вас сорокалетней женщиной, очень бедной, с седыми волосами, серьезной и… отзывчивой на доброту.

– А я действительно очень бедна! – улыбаясь, воскликнула девушка. – Правда, мне нет сорока, но это с годами придет. Серьезной я быть могу, а на доброту очень отзывчива. Надеюсь, что не разочарую вас.

– О нет… нет. Уверена, вы быстро поймете, что к чему… и мы останемся довольны друг другом. Ваш английский немного своеобразен… но, думаю, вскоре вы заговорите как настоящая англичанка.

Пришла Пег с большим кувшином горячей воды. Перед тем как попрощаться, она сказала Мелисанде, что, если ей еще что-нибудь понадобится, пусть дернет за шнурок колокольчика, и к ней придут.

Каролина пожелала девушке спокойной ночи и тоже ушла.

Мелисанда разделась, приняла ванну, надела ночную рубашку из хлопка, которую надевала в монастыре, и забралась в постель. Из-за сильного перевозбуждения она никак не могла заснуть. Девушка лежала с открытыми глаза и думала о тех, кого встретила в доме Тревеннингов. Но мысли ее были сосредоточены на двух новых знакомых: на Ферморе, который явно желал с ней дружбы, и на Каролине, которая отнеслась к своей компаньонке более чем настороженно.

«Как все-таки прекрасна жизнь!» – подумала в конце концов Мелисанда. Завтра ей предстояло осмотреть дом, замок и познакомиться с остальными его обитателями.

Глядя на весело полыхающие поленья, она вспомнила, какой холодной была ее постель в монастыре, помещения в котором не отапливались даже зимой.

Девушка уже начала засыпать, когда в дверь ее комнаты кто-то постучал. Мелисанда от неожиданности вздрогнула и насторожилась. Стук повторился.

– Входите, пожалуйста, – отозвалась Мелисанда. Дверь отворилась, и в комнату вошла женщина. Это была кареглазая горничная по имени Уэнна, которая ненадолго заходила в библиотеку, чтобы поздороваться с сэром Чарльзом.

Войдя в комнату, прислуга остановилась. Увидев ее, девушка замерла. Чувство тревоги овладело ей – у горничной Уэнны было сердитое, недовольное лицо. «За что она может на меня сердиться, если я только что приехала?» – подумала Мелисанда и приподнялась на кровати.

– Я всего лишь хотела узнать, не нужно ли вам чего-нибудь, – сказала Уэнна.

– Нет, мне ничего не нужно. Большое спасибо… Вы так добры.

Горничная медленно подошла к кровати и в упор посмотрела на девушку:

– Раз вы уже в постели, я не имела права вас беспокоить. Но я думала, что вы еще не легли.

– Я рада, что вы зашли. Спасибо за заботу.

– Постель удобная, верно? Наверняка все здесь для вас непривычно… особенно после того места, откуда вы приехали. Не так ли?

– Да, здесь все другое.

– Пег сделала все, что от нее требовалось? А то она все время какая-то сонная и постоянно обо всем забывает.

Мелисанда добродушно рассмеялась. Почему она вдруг решила, что Уэнна сердитая? Она же пришла проверить, все ли сделала для нее Пег.

– Пег была очень добра. Здесь все такие добрые.

– Тогда я зря вас побеспокоила.

– Ну что вы! Никакого беспокойства. Вы очень добры ко мне.

– А вы приехали к нам из-за Пролива?.. Из другой страны?

– Да.

– И все время там жили?

– Да. В монастыре.

– Боже! Какое жуткое место.

– Что вы! Никогда так не думала. Просто жила и считала его своим домом.

– Наверное, вас туда поместил отец… или мать.

– Думаю… так оно и было.

– Странный способ воспитывать детей. Или за границей так принято?

– Нет, что вы. Просто родители умерли, а мой опекун решил, что монастырь для меня самое подходящее место. Так я в нем и оказалась.

– Бог ты мой! Как интересно! И вы что, никогда не видели своего отца?

– Нет.

– А матери?

– Нет.

– А этого… вашего опекуна видели? Он-то хоть человек приличный?

– О да. Даже очень приличный.

– Бедная крошка! И часто этот опекун вас навещал?

– Нет, только организовал мой отъезд.

– Наверное, ваш опекун – хороший знакомый нашего хозяина?

– Я… не знаю. Вообще-то мне мало что известно.

– Совсем интересно. Почему же такая секретность?

Мелисанде от этого разговора стало не по себе. Ей захотелось, чтобы эта любопытная женщина как можно скорее ушла и оставила ее в покое. Ее не оставляло предчувствие, что своими назойливыми вопросами Уэнна пытается заманить ее в ловушку, а Мелисанда вовсе не хотела выдавать своего благодетеля, который так много для нее сделал. Нет, сэра Чарльза она ни за что не выдаст, и на всю жизнь останется ему благодарна.

– В монастыре обо мне заботились, кормили… дали образование. Теперь я выросла и могу себя обеспечить.

– Но вам, должно быть, интересно узнать, кем были ваши родители, да и что это за опекун, наконец. На вашем месте я навела бы о них справки.

– Понимаете, в монастыре я воспитывалась с детьми, большинство из которых ничего о своих родственниках не знали. Спасибо вам за совет. Все так добры ко мне. Вы, Пег. Мне здесь очень хорошо.

Но избавиться от Уэнны оказалось не просто.

– Жаль, что вы появились у нас так поздно. Наш дом до смерти миссис Тревеннинг был таким радостным, – сказала назойливая горничная.

– Да, ее кончина – настоящая трагедия.

– О, эта женщина была просто ангел. Почти всю жизнь я служила у нее.

– Искренне вам соболезную. Для вас смерть хозяйки – огромное горе.

– И надо же, такая женщина умерла! Всегда добрая, деликатная. А умерла она, простудившись на холоде. Никто не позаботился принести ей шаль. Когда я подошла, миссис Тревеннинг уже была холодна как лед. Никогда этого не забуду. Такого не должно было случиться.

Мелисанда смотрела на женщину и видела, как в ней постепенно закипает злоба.

– Если бы этого не произошло, – медленно произнесла Уэнна, – вы бы здесь не оказались. Ведь так? Остались бы в своем монастыре, а не лежали бы в теплой уютной постели перед горящим камином. Вот что было бы, если бы наша хозяйка не умерла.

Девушка растерялась и не знала, как ей ответить. Слова горничной прозвучали так зло, словно Мелисанда была виновна в смерти супруги сэра Чарльза.

– Будь миссис Тревеннинг жива, не думаю, что ее дочери потребовалась бы компаньонка.

– Скоро, очень скоро мисс Каролина выйдет замуж… – робко начала Мелисанда, но горничная прервала ее:

– Да, молодая леди выйдет замуж и уедет отсюда. А я поеду вместе с ней.

– Вы, должно быть, очень любите мисс Каролину, – заметила девушка, на что горничная ничего не ответила.

– Значит, вам ничего не нужно, – выдержав паузу, сказала Уэнна.

– Нет, большое спасибо.

Уэнна ушла, а Мелисанда легла на спину, продолжая смотреть на дверь, за которой исчезла служанка.

«Какая странная женщина!» – подумала девушка. Она никак не могла избавиться от неприятного ощущения, вызванного появлением горничной. «Почему эта злая женщина так дотошно меня расспрашивала? Зачем она вообще приходила?»

Мелисанда еще долго не могла заснуть, тщетно пытаясь понять истинную цель прихода этой неприятной особы. Затем она все-таки заснула, но несколько раз просыпалась среди ночи и с опаской поглядывала на дверь, боясь, что она вот-вот откроется, и в комнату снова войдет Уэнна.

Недели сменяли друг друга, и каждый день пребывания Мелисанды на новом месте был наполнен волнующими впечатлениями. Девушке столько еще хотелось узнать и увидеть. Она любила смотреть из окон своей комнаты на виднеющееся вдали море. Оно находилось всего в какой-то миле от дома Тревеннингов. В первое же утро Мелисанда, подбежав к окну, сверкавшими от восторга глазами завороженно уставилась на большой пологий холм, лежавший по другую сторону синего залива. Очертаниями он напоминал ей громадного торчавшего из воды барана. Она наблюдала за плывущими по небу облаками, которые позолотили лучи восходящего солнца, любовалась необыкновенным цветом моря – в это раннее утро оно приобрело коралловый оттенок.

Отныне ей предстояло жить в огромном замке, расположенном в изумительном по красоте месте, познакомиться с окрестными обитателями. А многочисленная прислуга дома Тревеннингов? В первую очередь она, соблюдая те самые английские условности, о которых упомянула мисс Каролина, должна будет сделать все, чтобы расположить к себе всех домочадцев. Слуги, конечно же, отнесутся к ней настороженно, поскольку стоит она пусть и не на той ступеньке социальной лестницы, что их хозяева, но все же и не прислуга. Для самой Мелисанды социальные различия не имели никакого значения. Слуг она считала людьми, живущими с ней под одной крышей, и горела желанием с ними познакомиться.

Сначала Мелисанда очаровала мистера Микера и ливрейного лакея, а затем восторг, выраженный по поводу изумительных пирогов и другой выпечки миссис Соади, снискал ей уважение и чудо-кухархи. Горничные были смущены и одновременно рады, что компаньонка совсем не кичилась своим положением и даже предложила им в случае необходимости обращаться к ней за помощью. Слуги-мужчины наперебой говорили о ее красоте и не обыкновенном обаянии. Успех Мелисанды у обслуги дома Тревеннингов был несомненен.

Особый восторг у слуг вызывало ее французское происхождение. Порой Мелисанда неправильно произносила английские слова, забавно коверкала фразы, а это давало тем, кто ее слушал, ощущение некоторого превосходства. Вместе со всеми девушка смеялась над своими ошибками и при этом говорила: «Ой, опять я смешно выразилась. Скажите, как это следовало произнести».

Мелисанда с серьезным видом слушала того, кто ее поправлял, а потом искренне благодарила. Она хотела знать буквально все, тем не менее, вела себя сдержанно, не обращала внимания на мелочи. Вся прислуга заметила ее хорошие манеры.

«Вот если бы Тревеннинги так относились ко мне, как их слуги!» – думала Мелисанда.

Сэр Чарльз все это время был занят делами, и девушка почти его не видела. Мисс Каролина в присутствии Мелисанды сразу же становилась чопорной и немного раздраженной. Всем своим видом она давала компаньонке понять, кто в доме хозяйка. Мелисанда чувствовала, что та одержима одним-единственным желанием – попросить ее уехать из дома. Но для этого мисс Каролине надо было прежде получить согласие отца.

На следующий день после приезда Мелисанды мисс Каролина сказала ей:

– У меня никогда не было компаньонки. Только гувернантки. Думаю, что положение компаньонки такое же, как и у них. Обедали они в маленькой комнате, соседней с классной. Полагаю, что будет лучше, если и вы будете там обедать. Вы же не хотите обедать с нашей семьей, правда? Конечно, в особых случаях вы будете садиться за наш стол. Помнится, мои гувернантки обеда ли с нами раз в неделю. Их приглашали, чтобы мои папа и мама могли справиться у них о моих успехах. Иногда на торжественном ужине требовалось присутствие еще одной дамы. В таких случаях тоже приглашали одну из моих воспитательниц. Но в остальные дни гувернанткам подавали еду в той маленькой комнате. Видите, какие сложности? Нельзя же, чтобы вы сидели за одним сто лом со слугами.

Мелисанда громко рассмеялась.

– Нельзя? – переспросила она. – А я бы не возражала. Они такие чудесные. Миссис Соади и мистер Микер…

Мисс Каролина недовольно поджала губы. Она поняла, что самое время осадить компаньонку:

– Мои гувернантки за оскорбление бы почли, если бы им предложили обедать внизу со слугами. Так что и вам лучше всего обедать в той же комнате, где ели гувернантки.

Отныне Мелисанда должна была принимать пищу в одиночестве. Она не находила в этом ничего трагического, но предпочла бы сидеть за одним столом с сэром Чарльзом и мистером Холландом или с обслугой. Девушка обожала компанию. А что одной? Ни поболтать, ни пошутить и ни посмеяться.

– Не знаю, чем вы будете заниматься в нашем доме. О чем только думал папа, когда брал вас с собой? У леди Говер есть компаньонка. Так каждый день после полу дня она читает ей книги. Но леди Говер почти слепая. А потом, я вовсе не хочу, чтобы мне читали. Кроме того, компаньонка шьет леди Говер платья, но для меня такую работу выполняет Пеннифилд… да и Уэнна отличная портниха.

– Это меня очень радует. Я не люблю шить. Каролина недовольно скривила губы.

– Шитьем заниматься вам придется каждый день, – строго сказала она. – Когда мама была жива, она брала книгу и читала вслух, а я шила одежду для бедняков. Скорее всего, в ваши обязанности будет входить и то и другое.

Таким образом, дочь сэра Чарльза дала своей компаньонке понять, что та будет делать не то, что ей нравится, а то, что прикажут.

Мелисанда, обиженно поджав губы, умоляюще посмотрела на Каролину, но промолчала. А ей так хотелось сказать молодой хозяйке: «Пожалуйста, любите меня, потому что мне невыносимо, когда меня кто-то не любит. Скажите же, за что вы меня так невзлюбили, и я сделаю все, чтобы исправиться».

В эту минуту, с глазами полными мольбы и отчаяния, Мелисанда выглядела еще более очаровательной, и этим еще больше разозлила Каролину. Будь на месте ее компаньонки некрасивая сорокалетняя женщина, тогда Каролина отнеслась бы к ней совсем иначе. Мегерой она никогда не была, но терпеть не могла тех, кого боялась. А в молодой компаньонке ее пугало все, даже ее нищета и беззащитность.

Еще до разговора с Мелисандой Каролина, отлично знавшая, что отец очень не любит, когда его беспокоят, направилась в его кабинет.

– Папа, – войдя к сэру Чарльзу, произнесла она, – не понимаю, зачем ты привез с собой эту девушку. Я не хочу никакой компаньонки. У меня перед свадьбой столько дел…

– Компаньонка пробудет в нашем доме до твоего за мужества. Это не больше года. Я хотел, чтобы ты в совершенстве выучила французский. Кроме того, тебе не обходима молодая компаньонка, с которой бы ты ходила в гости.

– Но наши знакомые ее не примут.

– Они примут ее как твою компаньонку. Девушка она интеллигентная, хорошо образованна. Боюсь, даже лучше, чем ты. Тихая, скромная. Такую с удовольствием примут везде.

– Тихая?! Скромная?! Вот уж чего бы я не сказала! – воскликнула Каролина.

– Ты ужасная эгоистка, Каролина. Эта девушка нуждается в месте. Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Я готова пожалеть любого, кому нужна работа, но это вовсе не значит, что мне требуется компаньонка. Почему бы не подыскать ей место у какой-нибудь старушки… Например, у леди Говер?

– Леди Говер довольна компаньонкой, которая у нее есть. Когда потребность в услугах мисс Сент-Мартин отпадет, я непременно подыщу ей другое место. А пока был бы очень рад, если бы ты восприняла Мелисанду как свою компаньонку и вела себя так, как этого требует твое положение. Думай хотя бы немного о тех, кто счастлив менее, чем ты.

Из кабинета сэра Чарльза Каролина вышла ни с чем – родной отец оказался на стороне компаньонки. Не нашла она поддержи и у Фермора. Тот вообще ее осудил.

– Тебе должно быть стыдно за то, что бедная девушка вынуждена есть одна, – сказал он.

– А ты, как я вижу, проявляешь к ней повышенный интерес, – резко парировала Каролина.

– Повышенный интерес?! – воскликнул жених. – Да, она человек очень интересный, мужественный, с большой силой воли. А как умна! Просто удивительно.

– Мисс Сент-Мартин за нашим столом чувствовала бы себя неловко, а обедать со слугами сочла ниже своего достоинства. С такими, как она, всегда сложности. Помню, одной из моих гувернанток постоянно казалось, будто ее унижают. Не думаю, что компаньонки другие. В особенности бедные.

– А почему бы у нее самой не спросить? – предложил Фермор. – Уверен, что она нашла бы мудрое решение.

– Не забывай, что Мелисанда всего лишь одна из слуг, хотя и ставит себя гораздо выше.

Фермор молча пожал плечами. Он не решился продолжить разговор о компаньонке, поскольку знал, что дальнейшее упоминание ее имени ничего, кроме раздражения, у его невесты не вызовет. Ведь Каролина прекрасно знала, как он относится к Мелисанде.

Перед тем как расстаться, Каролина предупредила жениха, что в течение часа будет заниматься французским.

Занятия языком были в полном разгаре, когда в библиотеку вошел Фермор.

– Хочешь мне что-то сообщить? – спросила его Каролина.

– Нет. Хотел бы тоже заняться французским, если мадемуазель не возражает.

– Ну что вы! Никаких возражений! – просияв, воскликнула Мелисанда. – Тягу к языкам можно только приветствовать.

Каролина, заметив на лице компаньонки счастливую улыбку, стиснула от злости зубы.

– Тогда садись, – глядя на жениха, строго произнесла она. – Но учти, до окончания занятий все говорят только по-французски.

– Mon Dieu![12] – вскинув руки, воскликнул молодой человек.

Мелисанда звонко рассмеялась, а затем, перейдя на французский, стала быстро задавать Фермору вопросы: бывал ли он во Франции, если да, то в какой ее части, и были ли у него проблемы с языком.

– Помилуйте! – воскликнул молодой человек. – Да пожалейте же бедного англичанина.

– Фермор, такие занятия мой папа не одобрит, – строго заметила Каролина.

– Тысяча извинений, – сказал Фермор и стал отвечать на вопросы Мелисанды.

Говорил по-французски он медленно и размеренно, как в школе, и с сильным акцентом. «Он специально коверкает слова, чтобы Мелисанда указала на его ошибки», – подумала Каролина. Она уже представила себе, как ее жених вслед за француженкой произносит слова, как они вместе весело хохочут над каждым не правильно произнесенным им словом.

Каролина с ревностью наблюдала за Фермором. «Его уже ничто не изменит. Раз он так ведет себя в моем присутствии, то оставлять его наедине с красивой женщиной нельзя ни в коем случае. Мне всю жизнь придется ревновать его. Если бы не наши родители, то Фермор никогда бы не сделал мне предложения», – думала она, поглядывая на жениха и компаньонку.

– Мсье очень плохо говорит по-французски, – наигранно сурово констатировала Мелисанда.

– Самое время мне помочь, – сказал по-английски Фермор. – Мадемуазель, мне надо больше времени заниматься языком. Часа в день для меня явно недостаточно. Чаще обращайтесь ко мне по-французски, а то я ни когда не выеду за пределы Англии.

«Да как он осмелился такое сказать! – с возмущением подумала Каролина. – Он же видит, что я рядом. Ему, похоже, на меня наплевать!»

– Пожалуйста, мсье, на французском! – воскликнула Мелисанда. – Не забывайте.

– Мсье – ощень плох школьник. Да? – коверкая английские слова, произнес Фермор. – И заслуживает сурового наказания?

– Фермор, – резко прервала его невеста. – Папа сказал бы, что ты только напрасно теряешь время. Он очень серьезно относится к моим занятиям французским. Поэтому мадемуазель и получила место в нашем доме.

– Хорошо, впредь я паинька. Буду сидеть тихо и отвечать, только когда меня спросят. И только по-французски. Если, конечно же, смогу, – улыбаясь то невесте, то Мелисанде, заверил мистер Холланд.

– Вам нужна разговорная практика. Только тогда вы добьетесь успеха, – сделала вывод Мелисанда. – Ваш французский никуда не годится. Но, как мне показалось, желание учиться у вас есть. А это уже половина успеха.

– Я очень хочу выучить французский, – приложив к сердцу ладонь, поклялся Фермор. – И очень хочу, что бы вы остались мною довольны.

До конца занятий Каролина просидела как на иголках. Когда урок закончился, она с облегчением перевела дух.

– Покатаемся на лошадях? – предложила она жениху.

– Отличная мысль! После такой напряженной работы мозга мне просто необходимо развеяться.

– Тогда пошли.

– А мадемуазель Сент-Мартин?

Каролина была потрясена. «Как же он решился предложить такое? Да Фермор ведет себя так, будто эта француженка не прислуга, а почетная гостья!»

– А я не умею ездить верхом, – сказала Мелисанда. – Нас в монастыре этому не обучали.

– Но я на это и не рассчитывал. – Фермор добродушно рассмеялся. – Извините. Не смог удержаться от смеха, когда представил монашку, скачущую на коне… галопом… в черной сутане, развевающейся на ветру. Не правда ли, удивительное зрелище? Но, мадемуазель Мелисанда, мы не можем допустить, чтобы вы так и не вы учились верховой езде. Это не охота на зверей – научитесь быстро. Вы станете учить меня французскому, а я вас – управлять лошадью.

– Это было бы великолепно. Мне уже хочется стать наездницей. Какой вы добрый. Я так рада.

– Тогда по рукам. Все, сделка состоялась. Когда приступим?

– Не забывай, Фермор, что на следующей неделе ты уезжаешь в Лондон, – поспешила напомнить жениху Каролина.

– Я немного задержусь. Срочных дел в Лондоне у меня все равно нет. А уеду, когда увижу мадемуазель Мелисанду, скачущую в легком галопе.

– Поскольку мадемуазель Сент-Мартин нанял мой отец, то думаю, что прежде, чем учить ее ездить на лошади, следовало бы спросить у него разрешения, – заметила Каролина.

– Да, ты совершенно права, – ответил Фермор.

На лице его невесты заиграла торжествующая улыбка.

– Я с ним поговорю, – пообещала Каролина.

– Не надо. Я сам спрошу разрешения у сэра Чарльза, – сказал Фермор. – Возможно, завтра, мадемуазель Мелисанда, у вас будет первый урок верховой езды.

– Спасибо, но если сэр Чарльз или мисс Каролина не захотят, чтобы я…

– Положитесь на меня, – прервал ее молодой человек. – Я все устрою.

Фермор, продолжая улыбаться, поднялся с кресла и вместе с Каролиной вышел из библиотеки. Оставшись одна, Мелисанда задумалась. «Насколько все-таки жизнь в монастыре проще, чем за его пределами», – было первое, что пришло ей в голову.

– Какое у тебя сегодня плохое настроение! – заметил Фермор невесте, когда они, сидя на лошадях, выезжали из конюшни.

– У меня?

– А у кого же? Наговорила бедняжке столько неприятных слов.

– Я сказала ей только то, что обязана была сказать.

– Ты считала себя обязанной ее обидеть?

– Интересно, а заботился бы ты о чувствах моей компаньонки, будь она косая и с заячьей губой?

– А ты бы ее тогда так же стремилась обидеть?

– Не в этом дело.

– Нет, моя дорогая Каролина, именно в этом.

– Ты не можешь учить ее ездить на лошади.

– А собственно говоря, почему не могу? Из нее получится отличная наездница.

– Ты забываешь, что она всего лишь прислуга.

– Может быть, я и забываю, но ты об этом постоянно напоминаешь. И стараешься это делать в ее присутствии.

У Каролины от обиды на глаза навернулись слезы.

– А как я должна поступать? Терпеть, когда меня унижают перед слугами?

Фермор мог быть жестким с людьми, что сейчас же продемонстрировал невесте.

– Это ты своим поведением унижаешь себя, – холодно произнес он и пришпорил лошадь.

Каролина поскакала за ним. Она мчалась на лошади, смотрела сквозь слезы на его прямую спину и думала: «Какая я несчастная. Фермор меня не любит и никогда не любил. И женится на мне только по настоянию его родственников. Но что бы ни случилось, я от него ни за что не откажусь».

Они достигли скалистого участка дороги. Дальше пускать лошадей быстрым шагом было опасно. Медленная езда устраивала Каролину.

– Давай спустимся к пляжу, – предложил Фермор, – и галопом поскачем по песку.

– Хорошо, – согласилась Каролина.

«А вдруг Мелисанда не удержится на лошади, упадет… изуродует себе лицо или сломает шею», – с надеждой подумала она и тут же ужаснулась: какая страшная мысль пришла ей в голову! Нет, она никому не хотела зла. Если бы отец привез с собой средних лет женщину, бедную и некрасивую, с каким бы сочувствием отнеслась она к ней!

На песчаной косе Каролина поравнялась с Фермором, и лицо ее было уже спокойным.

– Ну что, поскакали? – предложил молодой человек. Они пришпорили лошадей и понеслись по пляжу мимо серых скал, поблескивавших вкраплениями бело го кварца и сиреневого аметиста. Попадавшиеся на их пути чайки взлетали с песка и с криком взмывали в небо.

– На Ричмонд-Хилл девчонка живет… – в восторге от быстрой езды запел Фермор.

Даже топот копыт не мог заглушить его радостного голоса.

После шести недель пребывания у Тревеннингов Мелисанда пришла к выводу, что здесь ей оставаться больше нельзя. Однако при мысли о том, что надо покинуть этот дом, девушку охватила паника. Куда же она поедет? Где еще она будет чувствовать себя такой счастливой, как здесь? Если бы Каролина по-другому относилась к ней, она никогда не задумалась бы об отъезде. Но дочь опекуна постоянно давала ей понять, что делать компаньонке в доме Тревеннингов абсолютно нечего. Правда, уроки французского продолжались, но в основном благодаря настояниям сэра Чарльза. Иногда они с Каролиной в четыре руки упражнялись на рояле. Но молодая хозяйка дома была не менее виртуозной исполнительницей, чем ее компаньонка. Так что научить ее чему-либо Мелисанда не могла. А в искусстве вышивания Каролина и вовсе значительно ее превосходила. Вечерами, если мисс Холланд чувствовала себя уставшей или мучилась очередной головной болью, Мелисанда вместо нее садилась играть в вист, но девушке требовалась подсказка, поскольку в карты она никогда прежде не играла. Ее партнером по висту всегда был сэр Чарльз, но она предпочла бы играть на пару с Фермором. «О мадемуазель, вы слишком торопитесь. Чуть подождали бы, и я сам взял бы эту взятку…» – мягко укорял Мелисанду сэр Чарльз, когда она поспешно выкладывала карту. Девушка видела, что он, проявляя к ней снисходительность, боялся показать свое доброе отношение. Она нисколько не сомневалась, что, будь ее партнером Фермор, он никогда бы не упрекнул ее за не правильно сделанный ход. Так что за карточной игрой Мелисанда не столько отдыхала, сколько мучилась. Девушка постоянно думала, чем же ей отплатить за питание и проживание в этом уютном доме.

Дом Тревеннингов, с огромным холлом, где когда-то стоял большой бильярдный стол, а потом обеденный, за которым собиралась вся семья, включая слуг, казался ей необычайно красивым. Мелисанда могла часами бродить по его галереям и, задрав голову, всматриваться в потемневшие портреты давно умерших предков опекуна. В этом доме были помещения, в которых ничего не изменилось со времен Генриха VIII. Широкая, с изумительными резными перилами лестница, большие, с высокими потолками комнаты, зарешеченные окна с ромбовидными стеклами и широкие подоконники поражали воображение девушки. В самой старой части здания размещалась обслуга. Мелисанде было достаточно спуститься в кухню с полом, выложенным большими каменными плитами, с огромным камином и глиняной печью, взглянуть на старинную кухонную утварь, поднять голову и посмотреть на массивные деревянные балки, заглянуть в многочисленные подсобные помещения и кладовые, чтобы ощутить дух далекого прошлого.

Она уже успела полюбить этот дом. Ранним утром ей нравилось, замерев у окна, наблюдать за восходом солнца и любоваться морем, которое каждый день выглядело по-иному: то начинало сверкать, словно какое-то божество высыпало на его поверхность алмазы, то лежало, укутанное густым тягучим туманом. Еще Мелисанде нравилось следить за бежавшими к берегу белыми барашками волн. Но в особый восторг девушку приводил шторм, когда разбушевавшееся море выбрасывало на сушу обломки мачт и охапки темно-зеленых водорослей. В ясную погоду из ее окна просматривался похожий на тонкий карандаш Эддистонский маяк, к востоку от него виднелись очертания Плимута, а к западу – Лу-Айленда. Ей доставляло огромное наслаждение, взобравшись на высокую скалу, наблюдать за парящими над морем чайками, бродить по зеленым лугам, по узким змеящимся тропинкам. Добравшись пешком до города, она спускалась на пристань, радостным криком приветствовала рыбаков, сидевших у дверей своих домов и чинивших порванные сети. Выйдя на самый край пирса, девушка, закрыв глаза и затаив дыхание, подставляла соленому ветру лицо. Она любила, блуждая по городским улочкам, разглядывать большие серые дома и уютные маленькие домики, стоявшие по берегам реки. Все жилые строения в городе были по крыты черепицей необычной формы – у каждой керамической плитки имелся продольный бугорок. Горожане верили, что благодаря этим бугоркам танцующие по ночам на домах привидения с их крыш никогда не упадут. А по местному поверью, танцующие на крыше дома привидения приносили его жильцам удачу.

Как много еще в этом мире для Мелисанды оставалось загадок, как много ей хотелось узнать! Жители округи тепло относились к девушке, наперебой угощали ее медовым напитком, приправленным пряностями, ежевичной наливкой или вином, настоянным на лепестках левкоев, предлагали ей кекс с изюмом, который выпекался по особо торжественным случаям. У них для молодой иностранной леди всегда находился кусочек пирога с начинкой или шафранового бисквита.

У нее было много друзей как в Вест-Лу, так и в Ист-Лу. Жители поселков, стоявших на противоположных берегах реки, которые издавна недолюбливали друг друга, с радостью встречали Мелисанду и обращались к ней не иначе как «наша маленькая мамзель». Многим из них не нравилось, что девушка дружит и с теми, кто живет на другом берегу, но очаровательной француженке они могли простить все.

Мелисанда слышала об их непростых отношениях, но вела себя так, будто ничего не знает. Дружила она и с изумительной бабушкой Треморни из Вест-Лу, и с добрым стариком Кнакером Полдауном, жившим в Ист-Лу. Старый Кнакер, маленький и тщедушный, много повидал на своем веку. Он рассказывал Мелисанде о том, как много лет работал на шахтах, а, в конце концов, приехал в это графство и поселился в Ист-Лу в большом доме под черепичной крышей. Его истории девушка слушала раскрыв рот. Не менее интересной рассказчицей была и бабушка Лил Треморни, которая, усевшись у порога дома, попыхивала трубкой и делилась воспоминаниями о своей бурно проведенной молодости.

У Мелисанды появилось столько друзей, чутких и доброжелательных, что потерять их теперь было бы для нее невыносимо больно. Вот только вчера ее приглашали к миссис Пенгелли взглянуть на новорожденную малютку и отведать кимбли, которым здесь угощают только самых дорогих гостей. Так что чести съесть кусочек кимбли, этого изумительно вкусного торта, который выпекается специально к крещению ребенка, удостоилась и Мелисанда.

Но, помимо таких милых, очаровательных друзей, было еще и нечто такое, чего больше всего не хотела лишаться девушка.

Уже несколько недель Фермор обучал ее ездить на лошади. Сэр Чарльз не возражал против таких занятий. Он даже был этому рад и сказал, что это отличный способ заставить Фермора расплачиваться за уроки французского. При этом жених мисс Каролины объявил во всеуслышание, что занятия верховой езды будут проводиться ежедневно, и в Лондон он не поедет до тех пор, пока Мелисанда не станет держаться в седле как профессиональный наездник.

Доброта и внимание молодого человека стали пугать Мелисанду.

Однажды во время очередного урока верховой езды девушка окончательно осознала сложность своего положения. В тот день лошадь, на которой она сидела, неожиданно сорвалась с места и понеслась к крутому обрыву. Фермор, увидев это, поскакал ей наперерез и на самом краю обрыва остановил обезумевшее животное. Замерев, молодой человек и девушка несколько секунд молча смотрели друг на друга. В глазах их застыл ужас. И в этот момент Мелисанда поняла, как дорог ей Фермор и что их чувства взаимны.

– Прошу, чтобы такого больше не было, – неожиданно резко сказал ей Фермор. – Эта лошадь стоит больших денег.

– А моя жизнь не в счет? – трясущимися от страха губами спросила Мелисанда.

Он подъехал к ней ближе и коснулся руки.

– Вы – самое ценное из того, что есть в этом мире, – глядя Мелисанде в глаза, ответил Фермор.

После пережитого страха желание продолжить занятие у Мелисанды пропало.

– Возвращаемся, – сказал ей Фермор. – Вы жутко перепуганы.

Весь путь до дому они ехали тихим шагом. В конюшне Фермор протянул девушке руку, а когда та спрыгнула с лошади, заглянул ей в глаза, нагнулся и поцеловал в щеку.

– Завтра поедем опять. – Это был не вопрос, а утверждение. – Вы испугались, Мелисанда. И очень сильно. Но учтите: когда чего-либо боитесь, то не отворачивайтесь от опасности – смотрите ей прямо в глаза, и страх исчезнет. Если же этого не сделать, то страх останется с вами на всю жизнь.

Мелисанда поняла, что Фермор имел в виду не только верховую езду. Ей захотелось как можно скорее покинуть конюшню.

– Я должна идти, – сказала она. – У меня еще столько дел.

Фермор не стал ее удерживать, и Мелисанда, выйдя из конюшни, сразу же поспешила в дом.

В коридоре она встретила мисс Пеннифилд, которая направлялась в комнату, где занималась шитьем. На щеках портнихи полыхали красные пятна, губы дрожали. В руках она держала платье.

– Что-то случилось, мисс Пеннифилд? – участливо спросила ее Мелисанда.

Портниха была готова разрыдаться. Не в силах ответить, она вытянула перед собой руки с платьем и горестно покачала головой. Мелисанда проводила расстроенную женщину в ее комнату. Она не могла оставить человека наедине с его неприятностями, к тому же на деялась, что чужие проблемы помогут ей отвлечься от своих собственных.

– Мне уже дважды приходилось его распарывать, – чуть не плача, пожаловалась мисс Пеннифилд. – Никак ей не угодишь.

– Может быть, я вам помогу? – предложила девушка.

– Вы так добры, мамзель. Уж не знаю, что с ним и делать, – сказала портниха и указала на разложенное на столе платье. – Беда мне с этими рукавами. Мисс Каролина говорит, что такой рукав ее не устраивает. Я уже дважды переделывала, а она все недовольна. Она сего дня с самого утра не в духе и с каждым часом становится все злее. Ладно бы еще просто злилась, а то набрасывается на меня как тигрица.

– Бедняжка мисс Пеннифилд! А что ей не нравится в рукавах?

– Сначала они были слишком широкими… вот здесь. Потом слишком широкими вот тут. Нет, ей сейчас ни чем не угодить. Не знаю теперь, когда я его закончу.

– Я могла бы подшить подол, а вы бы тем временем занялись рукавами, – предложила Мелисанда.

– Правда? Вот спасибо. Иногда так расстроишься, что жизнь не мила, а услышишь доброе слово – и сразу легче становится. Честно говоря, я даже рада, что мисс Каролина выйдет замуж и уедет в Лондон. И работы у меня поубавится, и в доме станет спокойнее. Не знаю, что с ней случилось. Ведь никогда такой не была. Может, нервничает перед свадьбой? Судить не берусь – я замужем не была, и даже не собиралась.

– Стежки делаю правильно? – спросила ее Мелисанда. – А то портниха-то я не очень умелая.

– Делайте их короче, моя дорогая, и чаще. А то она еще и к ним придерется. Миссис Соади говорит, что мисс Каролине необходимо как можно скорее выйти замуж. Но я думаю, что, когда она станет замужней женщиной, к лучшему характер ее не изменится. Кстати, кухарка считает, что жених молодой хозяйки не из тех, кто может долго любить. Не знаю… с мужчинами дел не имела.

– Вы, мисс Пеннифилд, всегда зарабатывали на жизнь шитьем?

– Да, моя дорогая. Всю жизнь я только и делала, что шила… Еще плела кружева. Вместе с моей сестрой Джейн.

– Вам это занятие нравится?

– Дело нелегкое, но здесь, в провинции, работать лучше, чем в городе. В свое время мы с сестрой плели кружева в Плимуте. Помню, ехали туда на экипаже через Кратхоул, Миллбрук и Кремилл. Потом плыли на пароме через Тамар. Боже мой, какое это было увлекательное путешествие! Нас у хозяйки было восемь или девять кружевниц, и все – маленькие девочки. Некоторым не больше пяти. Работали в тесной как шкаф комнате. Да, да. Ну, может быть, чуть побольше. Сидишь сгорбленная, перед глазами коклюшки мелькают. Головы не поднять – хозяйка следит. Сколько раз я оставалась без ужина! Но из-за этих рукавов я уже подумываю, не заняться ли мне снова кружевами. Отвозила бы их в Плимут на продажу.

– Бедная мисс Пеннифилд! – посочувствовала ей Мелисанда.

Девушка вспомнила, как ей приходилось шить сорочки, как ненавидела она эту работу, но зато какой счастливой для нее была жизнь в монастыре.

– Какая же у вас добрая душа! – увидев полные со страдания глаза девушки, воскликнула портниха.

– Как бы мне хотелось хорошо шить. Так, как вы, – быстро и красиво.

– Со временем научитесь.

– Думаете, у меня получится? Из меня выйдет хорошая портниха? Знаете, мисс Пеннифилд, хоть я и не умею шить, но знаю, как правильно пришить к платью бант, искусственный цветок… или подшить юбку. Может быть, из меня действительно получилась бы портниха.

– Дорогая, кто же это знает? Но вам, молодой и образованной леди, владеющей двумя языками, не стоит зарабатывать шитьем. Лучше оставаться компаньонкой. Это все равно, что гувернантка. Так что забудьте о шитье.

– Мисс Пеннифилд, расскажите мне о себе, о своей сестре… – попросила Мелисанда и замолчала.

После приезда к Тревеннингам девушка постоянно сдерживалась, чтобы не показаться болтушкой. Она часто замечала за собой безудержное желание говорить самой, вместо того чтобы слушать других, рассказывать собеседнику о своих мечтах и желаниях.

– Только не вспоминайте о своей хозяйке в Плимуте, – попросила она мисс Пеннифилд. – Меня это печалит, а я хочу радоваться. Расскажите лучше о счастливых днях. Они же у вас наверняка были.

– О да, знавала и я веселые времена, – улыбнулась мисс Пеннифилд. – И самые радостные – это Рождество, когда украшали костел. Мистер Данесборо, возглавлявший наш приход, был чудесным человеком. Но когда я была совсем маленькой, наша семья переехала в другое место. Поселились мы неподалеку от Сент-Мартина. Нашим викарием стал мистер Форорд Мичелл… Каждое Рождество мы украшали костел венками из лавра и остролиста, а потом обходили дома, и жители давали нам по шесть пенсов на праздничный ужин. Впрочем, вы не из наших мест и о такой традиции не знаете. Мы заходили во все большие дома, расположенные по обоим берегам реки… Приходили сюда, к Ли, к Кевералам, Морвалам и Бреям. Затем шли в Тренант-парк, Треворджи и Вест-Норт. Один мастер подарил нам резной кубок. Мы украсили кубок цветами утесника и стали ходить с ним за подношением. Пили из него пиво, пели здравицу хозяевам, а те давали нам шестипенсовики.

На лице мисс Пеннифилд заиграла улыбка, и она тонким, пронзительным голосом пропела:

Хозяин с хозяйкой, двери отворяйте, в день Христова Рождества золотые короба счастья принимайте![13]

Как мы тогда шутили, смеялись, шалили! Как мы радовались! Мазали сажей лица, наряжались Бог знает во что, танцевали в поле и звали привидения. И веселыми были не от вина или сидра. Какие это были счастливые времена! А великая страстная пятница? В тот день каждый брал по ножу и шел на берег. Там взрослые забивали бычков или баранов, мы резали туши на куски, клали в сумки и несли домой. После этого начинался пир. Нет, все-таки самое безудержное веселье приходилось на первый день мая. Или нет, на День святого Иоанна – двадцать четвертое июня. Мы шли в лес и разводили там костры. Нет, нет, в мае все-таки было лучше. В тот день все веселились до полуночи, потом отправлялись на ближайшие фермы, где нас угощали молоком, сладким творогом со сливками или сытным пирогом. Иногда подносили шафрановый бисквит и даже легкую выпивку. Ферморы никогда нам не отказывали, чтя старый обычай – угощать в эту ночь всех, зашедших на огонек. Да и привидения могли бы рассердиться, если бы кто-то нарушил эту вековую традицию. Потом мы всю ночь танцевали на открытом воздухе. Танцы исполнялись только старинные. Ой, это надо было видеть! В ту ночь молодые не только ели, пили, танцевали, играли в увлекательные игры, но и занимались любовью. Нет, нет, я от парней бежала как черт от ладана. Еще мистер Данесборо, а он был мудрейшим человеком, перед нашим отъездом предупреждал моих родителей о тех жутких нравах, которые царят в той округе, куда мы направлялись. Так что девушки, идя на гулянье, брали с собой свистки и, если парни к ним приставали, начинали громко свистеть. Знаете, многие ребята пытались воспользоваться темнотой и затащить меня в укромное местечко, но я, несмотря ни на что, так и осталась девственницей.

Сказав это, мисс Пеннифилд снова громко расхохоталась. Настроение ее не испортилось и после того, как мисс Каролина, принимая от нее готовое платье, недовольно скривила рот.

После того как повеселевшая мисс Пеннифилд ушла, Мелисанда загрустила. «Как все плохо! – подумала она. – Теперь придется стать портнихой!» Тут же девушка представила себя старой, как мисс Пеннифилд, женщиной с усталыми от постоянного шитья глазами. «Но если я покину этот дом, куда же мне ехать?»

Но долго предаваться унынию Мелисанда не умела. Она прошла на кухню и спросила, нельзя ли ей поужинать сегодня со всеми вместе. Мистер Микер выразил по этому поводу сомнения – в домах, в которых он служил до Тревеннингов, ни компаньонки, ни гувернантки со слугами за одним столом не сидели. Однако миссис Соади, услышав просьбу мамзель, расплылась в улыбке.

– А никто из господ об этом не узнает. А потом, разве не мамзель решать, где ей питаться? – сказала кухарка, помня, что сегодня на ужин она испекла свой самый вкусный пирог.

Миссис Соади кое-что слышала об изысканной французской кухне и решила доказать маленькой мамзель, что в Корнуолле еда ничуть не хуже. В этом ей должен был помочь ее фирменный пирог и свиной пудинг. «Не забыть поставить на стол цветы», – подумала кухарка.

За ужином миссис Соади усадила Мелисанду справа от себя.

– У нас сегодня за ужином гостья, – радостно объявила она, когда все собрались за столом. – Так что ведите себя прилично.

– Нет, нет! – воскликнула Мелисанда. – Я не хочу причинять вам никаких неудобств. Ведите себя так, будто меня здесь нет. Говорите о чем угодно. Я попросилась за общий стол не для того, чтобы подслушивать ваши разговоры. Я буду только есть, есть и есть.

Раздался громкий смех, и все разом повеселели. Восторженными возгласами присутствующие встретили миссис Соади, которая, заглянув ненадолго в кладовку, принесла бутылку своего лучшего вина, настоянного на пастернаке.

– Я слышала, что французы обожают вино, – сказала кухарка, – и нам не следует забывать, что сегодня за нашим столом французская мамзель. Теперь, дорогая, для начала отведай этого вина. А в пироге я запекла маленькие сардинки, обжаренные в масле и приправленные лимонным соком. Такое кушанье, как у нас говорят, не стыдно подать даже родственникам испанского короля. Мистер Микер, пододвиньте-ка нам блюдо с пирогом… Ага, спасибо. У нас, мамзель, каждый накладывает себе в тарелку и наливает в стакан столько, сколько хочет. Полная демократия!

– Это замечательно! – радостно воскликнула Мелисанда.

Поначалу в присутствии компаньонки слуги вели себя скованно, но потом их смущение прошло и они оживленно заговорили. На этот раз предметом их об суждения стала молоденькая служанка Пег, которая влюбилась в рыбака с западного причала, но никак не могла привлечь его внимание. Бедная девушка готова была обратиться за помощью к белой колдунье и хотела узнать у миссис Соади, как ей поступить. В таких делах лучшей советчицы, чем миссис Соади, в округе не было.

– Белая колдунья? – удивленно переспросила Мелисанда. – А кто это такая?

Все молчали, так как по праву старшей юной француженке должна была ответить миссис Соади. И кухарка не заставила себя долго ждать:

– Дорогая, это такая ведьма, но, в то же время, ведьмой ее назвать никак нельзя. Белая колдунья не летает на метле и с чертом никаких общих дел не имеет. Белые колдуньи – это добрые ведьмы, умеющие заговаривать бородавки. При встрече с ними не надо хвататься за пожарный багор и гнать их прочь. Ничего плохого людям они не делают. Наоборот, если к ним обратиться за помощью, то они обязательно посодействуют. Белые колдуньи снимают сглаз, отводят злых духов, лечат коклюш. Умеют даже готовить приворотное зелье, за которым так гоняются молодые девушки.

– Приворотное зелье?! – с горящим взором воскликнула Мелисанда. – С его помощью можно добиться взаимной любви! Это же замечательно! И белая колдунья способна такое зелье приготовить? Странно, почему тогда мисс Каролина…

Девушка запнулась. В кухне воцарилась гробовая тишина. Обычно слуги не стесняясь обсуждали дела своих господ, но сейчас оробели. Они не знали, можно ли делать это в присутствии компаньонки, ведь они ей не ровня.

Пег, Бет и все остальные слуги ждали, как в этой ситуации поведет себя миссис Соади или, по крайней мере, мистер Микер.

Мистер Микер решил проявить осмотрительность и промолчать, но миссис Соади, видимо разогретая настойкой на пастернаке, не упустила возможности раз вить свою любимую тему.

– Да, дорогая, ей бы не помешало обратиться к колдунье, – сказала кухарка.

Кровь прилила к щекам Мелисанды – если Каролина таким образом сможет влюбить в себя Фермора, то ей не придется покидать дом своего опекуна. Тогда она сможет и дальше сидеть за одним столом с этими милыми ее сердцу людьми.

– А я считаю, что никакой любовный напиток на этих господ не подействует, – заметил мистер Микер. – Магия перед ними бессильна.

– Легко понять почему, – резко произнесла миссис Соади. – Они ни во что не верят. Даже в привидения.

– Миссис Соади, а вы верите, что привидения существуют? – спросила Мелисанда.

– Конечно, моя дорогая. И они прекрасно ко мне относятся. Знают, из какой я благопристойной семьи. Однажды мы с сестрой отправились на болота. День был ясный, а потом вдруг все вокруг заволокло густым туманом. Я заблудилась там, где до меня еще никто не терялся. Можете себе представить мое состояние. Меня сна чала охватил ужас, но потом я вспомнила о привидениях и запела:

О, Джек Фонарик! О Джоан Мгла!

Или вы не видите, что я чуть жива?

Укажите дорогу, отведите домой.

Так смилуйтесь, смилуйтесь вы надо мной!

И вы знаете, – продолжила кухарка, – туман мгновенно рассеялся, и я сразу же нашла дорогу.

– О миссис Соади, спойте еще раз, – попросила Мелисанда. – О, Джек… О Джоан… Как там в этой песенке?

Кухарка вновь спела тот же куплет, а в третий раз детскую песенку затянули уже хором. Мелисанда пела со всеми вместе. Она старалась подражать их произношению, но у нее это так смешно получалось, что, закончив петь, все дружно засмеялись. Бедняжка Пег хохотала, пока не подавилась, Бет сделалась такой пунцовой, что лакею пришлось постучать ей по спине, а мистер Микер, когда, наконец, успокоился, пропустил еще стаканчик вина.

После того как Мелисанда всех так рассмешила, не которое напряжение, которое до этого испытывали сидевшие за столом слуги, разом исчезло.

Пег тотчас заявила, что непременно пойдет к колдунье, иначе Джим Подер, молодой рыбак, в которого она влюбилась, на нее никогда не взглянет. Миссис Соади посоветовала ей обратиться к Тэмсон Трекуинт, живущей в избушке, в глухом уголке леса, принадлежавшего Тревеннингам. По мнению кухарки, эта белая колдунья самая искусная из тех, к которым она обращалась.

– Помните, какие у меня были бородавки? А где они теперь? Можете меня внимательно осмотреть – ни одной не найдете. Так эта Тэмсон Трекуинт сказала мне: «Найди, моя милая, стручок с девятью горошинами. Выбрасывай из него по одной горошине и приговаривай: „Бородавка, бородавка, отсохни!“ И как только горошины сгниют, твои бородавки исчезнут».

– И они действительно исчезли? – удивленно спросила Мелисанда.

– Следа не осталось. Так теперь скажите мне – если это не белая магия, то что такое?

– Да, это магия, – подтвердила Пег. – А как насчет приворотного зелья, миссис Соади?

– Дорогая моя, пойдешь к Тэмсон, когда стемнеет. Колдуньи в дневное время бессильны.

– Удивительно, – прошептала потрясенная Мелисанда. – Это так… необычно. А Тэмсон никому не отказывает? А она захочет помочь… мне?

– К Тэмсон могут обращаться все, даже наша королева. Могу замолвить за тебя словечко. Я уже однажды просила ее помочь моей сестре.

– А кого бы вы хотели приворожить, мамзель? – поинтересовалась Пег.

Все вопросительно посмотрели на Мелисанду.

– Таким красивым личиком, как у вас, мамзель, можно приворожить любого мужчину, – заметил лакей.

– Что правда, то правда, – подтвердила миссис Соади.

– Вы так добры ко мне… И вы, и те, кто живет в го роде. Все такие добрые, – счастливо улыбаясь, сказала Мелисанда и развела руки, словно хотела обнять всех сидящих за столом. – Вы пригласили меня на ужин, угостили чудесным пирогом и напоили изумительным вином с пастернаком. А теперь с вашей помощью могу и любовный напиток попробовать.

Миссис Соади подождала, пока Пег, которая каждый раз заливалась смехом, едва только Мелисанда открывала рот, успокоится, и, посмотрев на мистера Микера, произнесла:

– Ну, мистер Микер, я думаю, что самое время открыть еще одну бутылочку. Сегодня особый день. Выпьем за здоровье нашей мамзель и будем надеяться, что любовный напиток, который Тэмсон Трекуинт даст ей, поможет обрести того, к кому у нее лежит сердце. А Пег тоже заполучит своего рыбака. Вот за это и давайте вы пьем.

Вдруг за столом воцарилась тишина. За разговорами они не заметили, как открылась дверь и в комнату вошла Уэнна. Она, должно быть, уже несколько минут стояла, прислонившись к ярко-зеленой двери, а никто и не подозревал о ее присутствии.

Мелисанда почувствовала на себе пристальный взгляд карих глаз. Они неистовым огнем прожигали ее мозг, словно Уэнна старалась извлечь оттуда то, что хотела знать.

– Вы так расшумелись… – сказала она. – Мне стало интересно, что тут происходит.

В присутствии Уэнны все слуги чувствовали себя скованно – даже миссис Соади и мистер Микер. Миссис Соади первой обрела дар речи:

– Не желаете ли присесть и отведать свиного пудинга? Корочка так и тает во рту. Пег, поставь, дочка, чистую тарелку, да стакан не забудь!

– Вино из пастернака?! – сказала Уэнна осуждающе.

– Это, можно сказать, первая проба, – пояснила миссис Соади. – Я отлила немножко, когда ставила бродить последнюю порцию. А сегодня вспомнила об этом и подумала, что вино уже как следует настоялось. Вот мы и решили попробовать.

Она знала: Уэнна – человек продажный и непременно перескажет мисс Каролине все, что не понравилось ей из услышанного. Да, челядь теперь ведет себя совсем не так, как при жизни прежней хозяйки. Впрочем, миссис Соади чувствовала себя уверенно. «Пусть мисс Каролина и злопамятна, – подумала кухарка, – мне уже сорок пять, да и фигурой напоминаю деревенский каравай, а господин Фермор не прижимает таких в темных уголках, чтобы потискать. Куда лучше для этого подходят Пег или Бет. Они обе бойкие девушки. И мне совершенно безразлично, насколько далеко они зашли – в доме или на лоне природы. Какой смысл их судить? Все одним миром мазаны. Вот насчет маленькой мамзели – не уверена. Но ясно как белый день, в ней есть что-то такое, что провоцирует мужчин. Уэнна подслушала о любовном зелье, а она никому спуску не дает, это всем известно. Может, маленькую мамзель предупредить?» Уэнна села за стол и спросила:

– Значит, мамзель не отнесли еду в ее комнату?

– Я сама попросилась сюда, – поспешила объяснить Мелисанда. – Мы прекрасно провели время. Гораздо приятнее делить трапезу с другими, чем есть в одиночестве. Я не из тех, кто довольствуется собственным обществом. Мне нравится слушать разговоры, смеяться… знать все, что происходит в доме. Я так много сегодня узнала!

– Никто из хозяев никогда не сидел за одним столом со слугами, – отрезала Уэнна. – Миссис Соади не даст соврать.

– Да, так и есть, – согласилась миссис Соади. – Но мы пригласили мамзель из чувства расположения, она здесь совсем чужая, не поймите нас превратно…

Мелисанда посмотрела на Уэнну и почувствовала, как ее окатило волной страха. Уэнна была похожа на смерть с косой, пришедшую на дружескую пирушку. Невзлюбив Мелисанду, она наверняка расскажет мисс Каролине, что видела ее здесь, а для хозяйкиной компаньонки сидеть за одним столом со слугами непростительно. А Каролина ухватится за этот повод, чтобы избавиться от Мелисанды. Компаньонка должна вести себя как леди. Это непререкаемое условие.

Осчастливить Каролину может только одно – уверенность, что Фермор любит ее, она будет довольна и перестанет придираться к Мелисанде. Ей просто необходимо приворотное зелье, но, судя по тому, что говорят об этом слуги, дворяне отвергают подобные возможности, потому, что в них не верят.

Итак, для Каролины приворотное зелье. А как быть с Уэнной? Ей-то чего не хватает?

Мелисанда не могла догадаться, но одно знала наверняка: Уэнна не оставит ее в покое.

Уэнна постучала в дверь кабинета. Ей было известно, что сэр Чарльз терпеть не может, когда его отвлекают, и меньше всего хочет видеть ее. Она и сама не питала к нему особого расположения. Но ей наплевать.

– Войдите! – отозвался сэр Чарльз.

Он сидел на своем неизменном месте – в кресле за столом у окна, откуда мог любоваться садом и видеть, как Мелисанда гарцует на лошади. На той самой лошади, на которой, по мнению Уэнны, она не имела права сидеть. Разве слуг обучают верховой езде? Почему же для нее делают такое исключение? Уэнна знала ответ на этот вопрос. Она давно подметила симпатию и снисходительность, которые появлялись в его взгляде, когда он смотрел на Мелисанду, – некое тайное удовольствие от того, что девушка живет в его доме. Считалось, что она служанка, но почему-то пользовалась такими привилегиями, какие служанкам и не снились. И скоро, совсем скоро не только Уэнна, но и другие заметят это.

– Мне нужно поговорить с вами, хозяин, – сказала служанка. – Это переходит всякие рамки. Барышня, что вы привезли сюда в качестве компаньонки мисс Каролины…

Взгляд сэра Чарльза неожиданно стал холодным и полным едва сдерживаемого гнева, но Уэнна стояла на своем, мысленно подбадривая себя: «Господи, мисс Каролина скоро выйдет замуж, и я уеду с ней. Я сумею защитить ее от греховных помыслов человека, женой которого она собирается стать. Появятся детишки, как две капли воды похожие на мисс Каролину…»

– Вы говорите о мисс Сент-Мартин? – переспросил он.

– Именно о ней, сэр Чарльз. Думаю, вам следовало бы знать, что она совершенно не подходит на роль компаньонки вашей дочери, мисс Каролины.

– Ничего подобного. Мисс Сент-Мартин наилучшим образом подходит… наилучшим.

– Она опускается до общения с челядью, сидит с ними за одним столом и выпивает. Вчера я спустилась в помещение для слуг и обнаружила всех под хмельком… И это ее рук дело, потому что ничего подобного раньше не случалось. Она их к этому склонила, ведь они пили за здоровье мамзели!

Казалось, губ сэра Чарльза коснулась легкая улыбка, словно он одобрял подобное поведение Мелисанды, сочтя ее умницей. «Стыд какой! – подумала Уэнна. – Сам притащил в дом такое позорище, да еще считает, что прав!»

– У нее очень общительный характер. Девушка воспитана не на английский манер. Нет ничего плохого в том, что она обедала со слугами. Ведь ей приходится есть в одиночестве, и, вероятно, время от времени она скучает по обществу. Похоже, ее все любят… и не только слуги… Полагаю, вам следует учесть, что она не англичанка…

– Утром она катается верхом с мистером Фермором и мисс Каролиной, а вечером пьет со слугами вино из пастернака! Так нельзя, хозяин!

– Вы должны понять: девушка воспитывалась в монастыре. А там слуг не было. Монахини были для нее и слугами и друзьями одновременно. Поэтому-то она и не понимает сословных различий так, как мы с вами.

– Я в этом ничего не смыслю, но одно знаю: мисс Каролине не следует относиться к ней как… как к своей сестре.

Удар попал точно в цель – сэр Чарльз смутился. Теперь у Уэнны не осталось никаких сомнений. Она ощутила себя ангелом отмщения. Он заплатит за те несчастья, которые принес ее дорогой мисс Мод. Заплатит за убийство мисс Мод – да, это было убийство! Если бы он, вместо того чтобы размышлять о написанном на непонятном языке письме, подумал бы о мисс Мод, которая может схватить простуду, она была бы жива до сих пор!

И Уэнна снова почувствовала горе утраты.

Как она ненавидит этого старого греховодника! И не успокоится до тех пор, пока эту девчонку не выбросят вон из дому. То, что она находится здесь, – пренебрежение к памяти мисс Мод. Возможно, сэр Чарльз специально подстроил все так, чтобы госпожа простудилась, а он смог привезти эту вертихвостку в дом, не отвечая на вопросы той, которая имела полное право задать их ему.

Как только эта мысль пришла Уэнне в голову, она обрела уверенность, зная, что попала в точку.

– Я полагаю, – сказал сэр Чарльз, помедлив всего какое-то мгновение, – мне лучше знать, что хорошо для моей дочери, а что – нет.

«Хочешь сказать, для твоих дочерей! – мысленно упрекнула его Уэнна. – Ну да, они обе его дочери. Только одна – ребенок моей милой мисс Мод, а другая – плод греха блудницы вавилонской. О мисс Мод, пусть у меня руки отсохнут, если я не отомщу ему за все то зло, что он вам причинил!» – поклялась она.

– Думаю, эта барышня принесет в наш дом одни неприятности, – сказала она. – У меня такое предчувствие. Точно такое же, какое было перед тем, как мисс Мод навсегда нас покинула. Я уверена. Всегда чувствую такие вещи.

Сэр Чарльз немного смягчился, вспомнив, как Уэнна была преданна Мод. Воспоминания о Мод всегда смягчали его сердце. Он чувствовал вину за то, что забыл взять ее шаль, хотя убеждал себя, что к ее смерти это не имело никакого отношения. Она всегда прихварывала, а доктора пророчили ей скорую смерть.

– Отправьте ее отсюда, хозяин, – не унималась Уэнна. – Отошлите, пока ничего не случилось… ни чего ужасного.

Сэр Чарльз был изумлен такой настойчивостью служанки. «Она просто суеверная старуха, – подумал он. – Разве в этой стране не все старухи суеверны? Они воображают, что их сглазили, все время поджидают неприятности».

– Вы вздор несете, Уэнна! – резко возразил он. – Конечно же, я никуда не отошлю девушку. И будьте же милосердны! Мелисанда так молода и резва. Я рад, что она учится ездить верхом. Она давала мистеру Холланду уроки французского, поэтому нет ничего предосудительного в том, что он в свою очередь обучает ее верховой езде. Вы пристрастны к Мелисанде, потому что Каролина проводит с ней слишком много времени.

Уэнна отвернулась, бормоча что-то себе под нос.

– Уэнна! – сказал сэр Чарльз почти просительно. – Будьте добрее к этой девушке. Не противьтесь ее присутствию в доме только из-за того, что она нравится Каролине все больше и больше. Помните: ей несладко придется, если я отошлю ее отсюда.

– Я свое слово уже сказала, хозяин, – продолжала упорствовать Уэнна. – У меня предчувствие.

Выходя из хозяйского кабинета, она подумала с издевкой: «Нравится Каролине! Как бы не так! За то, что пытается увести у нее Фермора, отнять, как отняли у меня мою милую мисс Мод, ее мать! И если я не вмешаюсь, свершится еще одно преступление. Я все, сделаю, чтобы этого не произошло. Я еще увижу Мелисанду мертвой, пусть она и твоя дочь – вопиющее доказательство твоего греха и позора!»

Они ехали в Лискеард. Их было четверо: Джон Коллинз, сын главы местного охотничьего общества, который подружился с Фермором, Фермор собственной персоной, Каролина и Мелисанда.

Каролина сердилась. «Что за абсурд! – думала она. – Зачем нам нужна Мелисанда? Это Фермор все устроил. Кажется, только двое людей намерены обращаться с Мелисандой как с дочерью хозяина дома – мой отец и Фермор».

Мелисанда сидела верхом на лошади – маленькая и соблазнительная. Сэр Чарльз подарил ей наряд для верховой езды, в котором она сейчас красовалась. «Если Мелисанде придется сопровождать Каролину, она должна быть прилично одета», – настаивал он. Джон Коллинз, как и многие соседи, считал Мелисанду бедной приживалкой, дальней родственницей по линии сэра Чарльза. А что еще он мог думать, если к барышне относятся соответствующим образом? Никакая обычная компаньонка не имела подобных привилегий. Пусть люди думают так, вряд ли благоразумно их переубеждать. «К счастью, – размышляла Каролина, – поскольку я все еще в трауре по матери, мне не часто приходится появляться на людях». Каролина чувствовала, что в противном случае Мелисанде присылали бы приглашения, и ей пришлось бы от них отказываться под вымышленными предлогами.

Наступил сентябрь, и висевший в воздухе туман, который сгущался по мере подъема в гору, бриллиантовыми каплями оседал на кустах, придавая свежесть кистям дикой калины, бархатистость ягодам терновника. С соцветий диких фуксий у дороги фестонами свисала паутина.

Тишину нарушало только цоканье копыт и крики чаек, скорбные, как всегда, в это время года.

Каролина бросила через плечо взгляд на Мелисанду, которая, казалось, всегда была безудержно жизнерадостна. Вот и сейчас она радовалась туману, который у окружающих вызывал одно лишь уныние.

Они ехали по двое: Фермор рядом с Мелисандой, Джон Коллинз – с Каролиной. Каролина слышала, как Фермор подшучивал над Мелисандой, а та радостно хохотала.

Джон Коллинз пространно рассуждал о том, что надеется в скором времени снова увидеть Каролину на приемах, и выражал надежду встретиться с ней на псовой охоте. Им всем ее так не хватает, уверял он.

Каролина с раздражением почувствовала, что Джон жалеет ее, видя, как неприятно ей удовольствие, которое двое едущих впереди находят в обществе друг друга. Она совсем не слушала Джона Коллинза – ее внимание было приковано к Мелисанде и Фермору.

– Туман сгущается, – заметила Мелисанда.

– На вересковых болотах он будет еще плотнее, – сказал ей Фермор.

– А что, если мы заблудимся в тумане?

– Вас унесут пикси.[14] Их появятся сотни. Они окружат вас кольцом и – крибле-крабле-бумс! Чую английскую кровь… Нет, нет, эту маленькую мамзель, как называют ее в этих краях…

Каролина не удержалась и вставила:

– Мадемуазель Сент-Мартин, мистер Фермор ничего не смыслит в подобных вещах. Он ведь не корнуоллец, поэтому потешается над нашими легендами. А его попытка сымитировать местный диалект крайне неудачна.

– Это не совсем верно, Каролина. Я вовсе не потешаюсь. Я боюсь эльфов, пикси и прочих представителей племени духов. Я склоняю голову, когда прохожу мимо лачуги старой Тэмми Трекуинт из страха, что он меня сглазит.

– Тэмсон Трекуинт не делает таких вещей! – воскликнула Мелисанда. – Она добрая ведьма, занимается так называемой белой магией и не причиняет людям зла. Она может заговорить бородавки, вылечить лающий кашель… или дать приворотное зелье.

– Интересно… – оживился Фермор. – Но у меня нет ни бородавок, ни кашля, значит…

– Мне о ней рассказывала миссис Соади, – поспешно перебила его Мелисанда. – Ой, знаете, миссис Соади из приличной семьи, хоть у нее и слабоумная сестра.

– Какую ерунду болтают слуги! – прервала ее Каролина. – Им не следовало бы говорить вам подобные вещи.

– Но мне нравится их слушать. Это так здорово! Одно удовольствие! Подумать только – добрая ведьма живет совсем рядом! В мире столько всего интересного, не правда ли?

Фермор слегка наклонился к ней:

– Юной леди всегда есть чему поучиться, но Каролина имела в виду – и я с ней совершенно согласен, – что миссис Соади не из тех, у кого вам следует учиться, и не важно, из какой она семьи и насколько необычная у нее сестрица.

– Но я учусь при каждом удобном случае. У разных людей можно научиться разным вещам.

– Видишь, Каро, – сказал Фермор, – Мелисанда мудрее нас с тобой. В своей жажде знаний она ни одной чаши не оставляет неиспитой.

– В этих краях бытует множество преданий, мадемуазель Сент-Мартин, – вступил в разговор Джон Коллинз. – И особенно суеверны слуги, так что вы не должны судить по ним обо всех нас.

– Если уж на то пошло, – возразил Фермор, – корнуолльцы все как один суеверны… все как один! Мы с вами, мадемуазель, родом не из здешних мест, причем я еще больше чужестранец, чем вы. И все равно скрестим пальцы, тогда пикси не осмелятся к нам прикоснуться. – И он запел громким мелодичным тенором:

Уже берега Алан-Уотер снегом заметены.

У дочки мельника с жизнью счеты уже на нет сведены.

Пока он пел, его веселый взгляд искал глаза Мелисанды. Каролина, поджав губы, подумала: «С чего это он? Да еще при мне! Неужели ему все равно? Или он хочет дать мне понять, что, когда мы поженимся, не ста нет и пытаться сохранять мне верность?»

Она начала беседовать с Джоном Коллинзом. Насколько счастливее сложилась бы ее жизнь, будь она обручена с молодым человеком вроде Джона! Он вырос в сельской местности, у него нет этих городских замашек, пусть он и не столь привлекателен, сколь Фермор, однако с ним Каролина была бы гораздо счастливее.

А Фермор все пел и добрался до конца песни, только когда они подъехали к окраине Лискеарда.

Она лежит и чиста, и прелестна у реки, как с милым вчера…

Но уже вьюгой в белое платье одета, на челе – зимы покрова…

Последние слова он пропел с притворным пафосом, и Мелисанда не сумела сдержать смех.

– Но это же так печально! – как бы себе в укор сказала она.

– Никогда не прощу себе, что так вас опечалил! – провозгласил Фермор. – Но это же просто песня. На самом деле никакой дочки мельника не было.

– Но дочек мельников много, – возразила Мелисанда. – Та, что в песне… она существовала только в воображении автора. А сколько девушек в реальности любили и умерли из-за любви? И эта песня о них.

– В любом случае девушка была глупой, – подвела итог Каролина. – Ей бы следовало знать, что солдат обманывает ее, и не верить его сладким речам.

– Но откуда она могла знать об этом? – изумилась Мелисанда.

– Да любой бы понял!

– А она вот не поняла.

– Так я и говорю – она глупа.

– Лично я считаю, – вставил Джон Коллинз, – она могла бы дождаться более подходящего времени года. Топиться, когда падает снег?.. Почему она не подождала до весны?

– Она же была так несчастна! Подождать до весны… Да она не могла больше жить! – горячо возразила Мелисанда. – До весны же было так далеко! А бедняжка так горевала… Какая ей разница, идет снег или нет!

– И жаркие же дебаты вызвала моя песенка! – усмехнулся Фермор.

– Неудивительно, если она предназначалась исключительно для того, чтобы предупредить глупеньких молоденьких барышень, которые слушают сладкие речи предателей! – заметила Каролина.

– Все, кто любит, говорят сладкие речи, – сказала Мелисанда.

– Удивительная предусмотрительность со стороны матушки-природы! – поддержал ее Фермор. – Как песенка дрозда или павлиний хвост.

– Но как молодой девушке отличить правду от лжи?

– Девушка, не способная этого сделать, должна отвечать за последствия, – отрезала Каролина.

– Я спою вам другую песенку, – объявил Фермор, – дабы показать, что опасаться следует не только молоденьким женщинам. – И без промедления он запел:

Семь старых цыганок на графском дворе, волосы распустив, пели:

«Оставь чертог на заре, чудесной воли вкуси!»

И зачарованно леди взяла имбирь горьковатый у них.

Вспыхнули грецким орехом глаза, подхватил ее табора вихрь!

Фермор продолжал петь о том, как граф приехал домой и обнаружил, что его жена ушла с цыганами, и едко пародировал графа, который просил графиню вернуться, а та отказалась.

Когда вернулся в поместье граф, его встретила тишина.

Грозил: «Нищета тебя ждет и грязь!» Молил: «Ты вернись, жена!»

Но что ей злато, что жемчуг его, угрозы, посулы счастья!

Ей стала воля дороже всего, ветров поцелуи, объятья…

Въезжая в город, все они смеялись – даже Каролина.

– Да здравствует покинутый граф! Спасибо ему за то, что развеял печаль по поводу безвременной кончины надоевшей всем дочки мельника! – воскликнул Фермор.

Молодые люди направились к постоялому двору, где накормили лошадей, пока сами отдыхали, прежде чем отправиться на конную ярмарку. Фермор хотел взглянуть на лошадей, а Джон Коллинз намеревался купить коня.

Они расположились в отдельной комнате, с посыпанным опилками полом. Девушка в милом чепце принесла им высокие кружки с крышками, наполненные корнуолльским элем. К элю были поданы горячие – только что из печки – пирожки, благоухающие луком.

– Похоже, сегодня в городе будет веселье, – сказал Фермор девушке в чепце. Она была премилой, а у Фермора для хорошенькой девушки всегда имелось наготове ласковое словечко или улыбка, не важно, сколь сильно он был увлечен в это время другой.

– Вы приехали в самое время, сэр, – ответила она, потупившись. – Сегодня будут пороть старика Тома Мэттьюса. Его поймали, когда он воровал кур у фермера Трегерта. Весь город выйдет на улицу, чтобы посмотреть.

– Значит, повеселимся! – обрадовался Фермор. – Принеси нам, пожалуйста, еще пирожков, они очень неплохи.

Девушка почтительно присела и удалилась.

– Я не совсем поняла, что она сказала, – попросила объяснения Мелисанда.

– О, эти люди радуются пустякам. Будет наказан еще один преступник, только и всего, – пришел ей на помощь Джон Коллинз.

– И его станут пороть прямо на улице? – спросила Мелисанда.

– Он воровал кур, и его поймали с поличным, – ответила ей Каролина.

– Но пороть его прилюдно!.. Это такое бесчестье! Да и больно к тому же!

– Ну, будем надеяться, что это послужит ему хорошим уроком и отучит красть, – сказал Фермор.

– Но на улице… на виду у других… – содрогнулась Мелисанда. – Когда человека подвергают физическому наказанию – это само по себе плохо. Но прилюдно…

– Зато другим неповадно будет, мадемуазель, – резко произнесла Каролина. – Некоторым стоит показать, какие последствия их ожидают, если они возьмут то, что им не принадлежит.

Мелисанда умолкла, и, когда служанка принесла новую порцию пирожков, оказалось, что у нее совсем пропал аппетит.

Выйдя на улицу, они столкнулись со зловещей процессией. Преступник, обнаженный по пояс, был привязан к задку повозки, которая медленно тащилась по улицам города. Позади шли двое мужчин с хлыстами и по очереди опускали хлысты на кровоточащую спину жертвы.

Каролина, Фермор и Джон взирали на эту картину безразлично, только Мелисанда с содроганием отвернулась. «А что, если он был голоден? – думала она. – А может, ему нечем было кормить семью? Откуда нам знать, заслуживает ли он подобного наказания?»

Мелисанда погрустнела, и следа не осталось от того веселья, которое она излучала на подернутой туманом дороге.

Фермор оказался рядом с ней.

– В чем дело? – осведомился он.

Мелисанда покачала головой, но он подъехал ближе, требуя ответа на свой вопрос. Она попыталась объяснить, хотя сомневалась, что он ее поймет.

– Кусты, цветы и туман… все было так красиво. А это… это безобразно!

– Воры должны нести наказание. В противном случае они без колебаний разденут и разуют нас на ходу.

Они подъехали к конюшням, и, пока Фермор с Джо ном выбирали лошадь, Каролина сказала Мелисанде:

– Вас так легко ввести в заблуждение, мадемуазель Сент-Мартин. Вы слишком жалостливы к преступникам… и к дочкам мельников тоже. Глупые люди и преступники должны отвечать за свои поступки.

– Я понимаю, – ответила Мелисанда. – И все-таки не могу их не пожалеть.

– Брать чужое – непозволительно… не важно, что именно, – со значением произнесла Каролина. – И людям необходимо время от времени об этом напоминать.

К несчастью, на обратном пути через город им пришлось увидеть безумную Анну Квелле. И Мелисанде показалось, что порка Тома Мэттьюса по сравнению с горькой участью Анны Квелле не такая уж большая трагедия.

В тот день на Анну пришли поглазеть многие. Одни приехали на конную ярмарку, а другие – поприсутствовать на порке Тома Мэттьюса. Не взглянуть на Анну было бы уж совсем непростительно.

У крошечного домика, в котором жила Анна Квелле, собралась толпа. Молва об Анне разнеслась по округе, и все спешили воспользоваться возможностью ее увидеть. Эта женщина была городской сумасшедшей, и ее безумие привлекало невежественную толпу. В отличие от спокойных, погруженных в себя тихопомешанных, она была буйной. И в приступах ярости, словно дикий зверь, шипела и плевалась, царапала любого, кто осмеливался подойти к ней, кидалась на стены, пыталась сорвать с себя одежду, выкрикивая непристойности. В последнее время приступы сумасшествия случались с ней все чаще и чаще, и увидеть их своими глазами считалось замечательным развлечением. Анна бросалась на землю, колотила руками и ногами, прикусывала язык. Ее лицо багровело, когда она изрыгала пронзительные и странные нечленораздельные звуки. Говорили, что в нее вселились демоны, однако демоны не всегда обнаруживают свое присутствие. Каждый из зевак надеялся, что демоны проявят себя, когда он придет посмотреть на Анну, и изо всех сил старался спровоцировать их показаться во всей красе. Вскоре Анну должны были увезти в Бодмин, где ее посадят в клетку и станут показывать прохожим.

«Какой позор! – возмущались жители Лискеарда. – Теперь у бодминцев будет такое замечательное развлечение! В Бодмине и так полно ненормальных. Их можно увидеть в клетках в любой день, когда только заблагорассудится. Нечестно отбирать у нас последнее развлечение и отдавать его жителям Бодмина!»

Так что лискеардцы и гости города были намерены воспользоваться последней возможностью и получить наибольшее удовольствие от лицезрения Анны.

Она была прикована цепью в домике, где еще недавно проживали ее родители и все их многочисленное семейство.

Взрывы хохота и выкрики были слышны за несколько улиц.

– Чем вызвано такое веселье? – поинтересовался – Фермор у человека в рабочей блузе и кожаных гетрах.

– Так вы не знаете, сэр?! – громко воскликнул муж чина.

– Конечно, нет, поэтому-то и спрашиваю.

– Это все наша старушка Анна Квелле. Ох, и чудная она. А люди собрались в городе по случаю публичной порки, сэр. Вы ведь видели порку?

– Да, видели. Так что ты хотел сказать насчет Анны Квелле?

– Ее скоро увезут в Бодмин. Какая несправедливость! Подошли еще двое мужчин – оба в летах, с лицами, выражающими нетерпение. Разговоры с незнакомыми людьми они считали самым лучшим развлечением. Делиться тем, что им было известно, но о чем незнакомые люди не имеют ни малейшего представления, – неплохой стимул к самоуважению. Они узнали Джона Кол линза и мисс Каролину Тревеннинг, хотя другая леди и джентльмен были им незнакомы.

– Ну, сэр, значит, так… – начал было один.

– Нет, Гарри, дай мне сказать. Ты слишком долго…

– Эй, слушай, Том Тревинг, заткнись!

– А что, если вы будете говорить по очереди? – предложил Фермор. – По одному предложению. Согласны?

Собеседники смотрели на него с недоумением. Наверняка дворянин. Однако иностранец – говорит не как все. А туда же: хочет показать, какой он умный. Иностранцев они не любили.

Тогда Джон Коллинз взял инициативу на себя:

– Что тут происходит, дружище? Мы торопимся.

– Ну, сэр, это все Анна Квелле. Она вон там, в доме. Скоро ее увезут в Бодмин, а мы всегда считали Анну своей. Она всегда была городской дурочкой, и каждый мог видеть, как она валяется на базарной площади, брыкается и колотит руками и ногами. Она так орала, будто… одержимая демонами. А потом совершенно неожиданно успокаивалась, словно демоны покидали ее тело. Да, так оно и было, сэр, через рот. Некоторые горожане даже видели их. И тогда Анна успокаивалась и уходила прочь.

– Так, значит, ее от вас увозят, а людям это не нравится?

– Точно так, сэр. Вот и пришли посмотреть на нее в последний раз, можно сказать. Видите ли, сэр, она сейчас прикована цепью, поскольку остальных членов семейства Квелле уже увезли из города. Ох, и странные они, эти Квелле. Две девушки ненормальные, да и мать с отцом не лучше… Прошу прощения у дам. Мы здорово повеселились… свистели, улюлюкали и все такое…

Короче, заставили их убраться из города. Осталась одна Анна, сэр. А теперь ее заковали и отправляют в Бодмин.

Зеваки, собравшиеся у домика, повернулись, чтобы посмотреть на четырех всадников, и, поскольку толпа отхлынула от двери, Мелисанда мельком увидела самое жуткое зрелище, подобного которому ей еще не доводи лось наблюдать.

В комнате, куда можно было попасть, шагнув прямо с улицы, стояло создание, больше похожее на дикого зверя, чем на человеческое существо.

Мелисанда видела голые плечи, испещренные кровоподтеками; руки, бессильно висящие по бокам; грязную кожу, просвечивающуюся сквозь еще более грязные лохмотья; сосульки волос, обрамляющих лицо; слюнявый рот, изрыгающий отвратительные нечленораздельные звуки. Однако сильнее всего потрясло Мелисанду выражение глаз сумасшедшей, ее взгляд, страдальческий, дикий, дерзкий и, казалось, взывающий о помощи.

И именно в этот момент какой-то мальчишка из толпы, стоящий близко к двери домика, подался вперед и пихнул сумасшедшую длинной веткой, которую держал в руке. Та попыталась схватить за ветку, и ей почти это удалось, но мальчишка быстро отдернул руку. Анна метнулась вперед, насколько ей позволила цепь – железное кольцо вокруг талии причиняло ей сильную боль. Мальчишка опять ткнул в нее веткой, и безумная снова попыталась схватить ее, издав сдавленный яростный рык. Было ясно, что мальчишка развлекается таким образом уже некоторое время.

Из толпы слышались восторженные вопли, а дворяне безразлично взирали на забавы черни. Только один человек среди собравшихся испытывал ту же боль, что и сумасшедшая, над которой издевались. Мелисанда, ни секунды не колеблясь, не дав себе труда подумать о последствиях своего поступка, – все ее мысли занимала та боль, которую испытывала безумная Анна, – соскользнула с лошади, сунула подводья Джону Коллинзу, который оказался к ней ближе остальных и был слишком удивлен, чтобы что-нибудь предпринять, и машинально взял их, бросилась вперед и выхватила ветку из руки мальчишки.

– Не смей! – закричала она. – Это мерзко! И жестоко!

В порыве праведного гнева Мелисанда заговорила по-французски.

Мальчишка испугался и выпустил из руки ветку, но после минутного колебания вознамерился вернуть свою собственность назад. Он брыкнул Мелисанду, пытаясь дотянуться до ветки, которую девушка держала над головой. И тогда она стегнула веткой ему по лицу.

Мелисанда почувствовала, как чьи-то руки схвати ли ее… потом еще чьи-то. Она видела перекошенные злобой лица вокруг, яростный вопль пронесся по толпе. Девушка разобрала лишь одно слово: «Иностранка!» Руки тянули ее к земле.

Однако Фермор уже соскочил с лошади, бросил поводья Джону Коллинзу и врезался в толпу.

– Она француженка! – кричал кто-то.

– Говорят, у французов есть хвосты…

– А не проверить ли это самим?

– Назад, свиньи, мерзавцы, деревенщина неотесанная… Назад! – воскликнул Фермор с горящими глазами, изо всей мочи размахивая кулаками.

Кто-то споткнулся и упал, и Фермору удалось отбить Мелисанду.

– Садитесь на коня… быстро! – приказал он.

Мелисанда повиновалась. Никто не попытался остановить ее. Фермор стоял лицом к толпе с тем пренебрежительным высокомерием, которое эти люди так хорошо знали, уважали и которому повиновались всю жизнь.

– Как вы посмели?! – выкрикнул он. – Как посмели поднять руку на леди?!

Он отступил через толпу и несколько секунд спустя уже сидел в седле.

Толпа последовала за ним, народ негодовал. Фермор был дворянином, но иностранцем. Эти люди только что наслаждались видом крови преступника, которая пролилась в тот день на улице, а сейчас им не дали получить удовольствие от мучений Анны Квелле. Они протестовали против подобного вмешательства в их дела. Это слишком! Не хватало еще, чтобы какие-то иностранцы мешали им как следует поразвлечься… пусть даже эти иностранцы и знатного происхождения! И только присутствие известных им дворян – Джона Коллинза и Каролины Тревеннинг – помешало им немедленно наброситься на этих высокомерных иностранцев.

Один из мужчин схватил Фермора за ногу, но был отброшен пинком и шмякнулся на землю.

– Прекратите! – попытался образумить чернь Джон Коллинз. – Какого дьявола!..

– Вымажем иностранцев дегтем и обваляем в перьях! – раздался голос из толпы. – Посадим на цепь вместе с сумасшедшей… ведь они – родственные души!

Тем временем Фермор схватил уздечку коня Мелисанды и проталкивался сквозь толпу. Вскоре, почуяв свободу и вырвавшись из толпы, лошади поскакали рысью, а потом, галопом промчавшись по базарной площади, вы ехали из города.

Некоторое время спустя Мелисанда закричала:

– Стойте! Остановитесь! Другие отстали!

Фермор рассмеялся, но не стал натягивать повод.

– Я говорю, наши отстали, – повторила она. Несколько минут он продолжал гнать лошадь, потом остановился.

– Разве они не едут за нами? – спросил он и громко рассмеялся. – Нет худа без добра.

– Что… что вы имеете в виду?

Фермор обернулся и бросил взгляд на оставшийся далеко позади город.

– Проклятая безобразная толпа! – сказал он. – У наглецов кровь взыграла. Ни я, ни вы им не понравились. У этих олухов совсем нет вкуса… Вы так не считаете?

– Это я в ответе за все случившееся!

– Ах, Мелисанда, вам за многое придется ответить.

– И что мы будем делать теперь?

– Нам есть чем заняться. Сначала поищем таверну и утолим жажду. После подобных упражнений страшно пить хочется. А потом разыщем остальных… Или поздравим себя со счастливым избавлением от них.

– Поздравим?..

– Потому что мы наконец-то остались наедине.

– И с этим нам стоит себя поздравить?

– Думаю, да. Надеюсь, что и вы такого же мнения. По крайней мере, я отчасти благодарен этой толпе. Поехали дальше. Мне бы не хотелось, чтобы нас догнали и схватили.

– Но… Джон Коллинз с Каролиной… они станут нас искать.

– Не беспокойтесь. С ними все будет в порядке. Джон позаботится о Каролине.

– Но ведь мы бросили их на растерзание этим… людям.

– Мы им только докучали, вы и сами знаете.

– Но вы ведь беспокоитесь… о Каролине.

– С ней ничего не случится. Эти люди и пальцем ее не тронут. Они ненавидят только тех, кого считают иностранцами, а значит, не такими, как они. Мы с вами не такие. Мы – чужие в чужой стране, и нам следует утешать и поддерживать друг друга. – Фермор взял и поцеловал ее руку. – Умоляю, улыбнитесь. Мне так нравится, когда вы радуетесь жизни. Ну же! Мы спасены! Так будем радоваться!

– Простите. Я боюсь, что эти люди плохо обойдутся с Каролиной.

– Почему же? Каролина в полной безопасности и только рада, что мы оттуда уехали. Останься мы там… дело приняло бы очень неприятный оборот. А Каролина не любит попадать в трудное положение. Давайте лучше поищем таверну. Поехали?

– Нет. Мы должны вернуться.

– Что?! Вернуться к этим вопящим хулиганам?! Между прочим, вы меня даже не поблагодарили. А это, как вы знаете, полагается по обычаю. Особенно когда вам спасают жизнь.

– Я вам так благодарна!

– Вы действительно мне благодарны?

– Боюсь, я навлекла на вас большие неприятности.

– Неприятности и вы неразделимы, Мелисанда. Придя в этот мир, вы тем самым уже дали повод для неприятностей. Поэтому одной меньше, одной больше – разницы нет.

– Полагаю, вы шутите? Нам нужно попробовать найти остальных, я уверена.

– Вам этого не хватает для полного счастья?

– Да, конечно.

– Я, как всегда, к вашим услугам. Поехали.

– Это та дорога, что нам нужна?

– Та самая.

Они поехали дальше, но через некоторое время Мелисанда переспросила:

– Вы уверены, что мы не сбились с пути?

– Уверен, – снова успокоил ее Фермор.

Туман, наконец, рассеялся, и Мелисанда увидела, что вокруг расстилаются болота – на вереске блестели капельки влаги, мелкие ручейки обегали камни. Серые пики холмов напомнили ей о бедняжке Анне Квелле, поскольку походили на измученных существ.

– Я так давно хотел поговорить с вами наедине, – сказал Фермор.

– И о чем вы хотели поговорить?

– Я думал, вы догадываетесь. Должны были догадаться. С тех пор как встретил вас, я все время хотел стать вашим… другом.

– Вы очень добры. Спасибо за дружеское отношение ко мне.

– Я буду еще добрее. Стану вам самым лучшим другом. Не подъехать ли нам вон туда, чтобы дать лошадям отдых?

– А что, они действительно нуждаются в отдыхе? Их напоили и накормили на постоялом дворе, где нас угощали пирожками. Нет, нам нужно поскорее вернуться в Тревеннинг. Каролина будет тревожиться, не застав нас там, когда вернется.

– Но я хочу поговорить с вами, а на ходу говорить не слишком удобно.

– Тогда, может быть, мы поговорим в другой раз?

– Да, но, видите ли, слишком трудно улучить момент, чтобы поговорить наедине. А здесь как раз нет никого. Посмотрите. Вы и я… мы здесь одни. Может, такого случая нам больше не представится.

Фермор подъехал к Мелисанде и, неожиданно схватив ее, притянул к себе и страстно поцеловал. Конь Мелисанды испугался, шарахнулся в сторону, и она высвободилась из объятий Фермора.

– Пожалуйста, не надо! Я хочу немедленно вернуться домой! Такое не должно повториться! По-моему, мы сбились с пути.

– Мы-то с вами идем по нужной дорожке, Мелисанда. Какое нам дело до других… путей?

– Я вас не понимаю.

– Все вы прекрасно понимаете! Я-то считал вас правдивой молодой леди!

– Я не верю своим ушам… Вы хотите сказать, что я…

– А как вы думаете? Почему бы нет? Вы, должно быть, знаете, что чертовски привлекательны?

Мелисанду охватила нервная дрожь. Она хотела ненавидеть Фермора, ведь он причиняет боль Каролине. И все-таки возненавидеть его была не в силах. Она не думала о том, как жестоко он поступает с Каролиной, о его безразличии к страданиям других людей. Но его грустная баллада о дочке мельника, которую он пел по дороге, и веселая песенка о цыганах и посрамленном графе никак не шли у нее из головы. Мелисанда думала только о том, как сверкали его голубые глаза, когда он схватил ее лошадь под уздцы и стал прокладывать путь через толпу.

– Милая малышка Мелисанда, – произнес тем временем Фермор, снова пытаясь обнять ее за плечи.

Девушка попыталась отстраниться от него, Фермор рассмеялся, и этот неожиданный смех обезоружил ее.

– Что за нелепое положение! – воскликнул он. – Чтоб мне провалиться! Никогда прежде не попадал в столь нелепую ситуацию… и никогда так долго не оставался в вертикальном положении. Что, если я спешусь? Наверняка вы умчитесь от меня галопом, оставив меня стоять тут в полном недоумении. А может, стоит попробовать? Не помочь ли и вам спешиться? Не отнести ли вас на травку, вон там, в зарослях папоротника, будет подходящее для нас ложе.

– Вы говорите слишком быстро. Я вас не понимаю.

– Не притворяйтесь, что плохо знаете английский. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Вы любите меня, а я люблю вас. Так зачем противиться? Жизнь слишком сложна, чтобы оспаривать очевидное.

– Очевидное?

– Милая моя Мелисанда, разве вы сможете скрывать свои чувства дольше, чем я?

– А как же Каролина?

– Я позабочусь о Каролине.

– Как? Причинив ей боль, как дочке мельника? А что, если она?..

– Это не песня, это жизнь. И Каролина – не дочка мельника. В противном случае я бы не был с ней обручен. Если Каролине станет известно, что я вас люблю… Да, впрочем, откуда? Мы с вами не настолько глупы, чтобы попасть в нелепое положение. Можете быть спокойны – труп Каролины не найдут в холодных водах реки. Каролина понимает, что мы с ней должны пожениться исключительно ради наших семей, ради нашего будущего. А что касается нашей с вами любви… это совсем другое дело.

Мелисанда отъехала от него подальше, ее зеленые глаза негодующе блеснули..!

– Думаю, вы безнравственный человек.

– Еще чего! Вряд ли вы полюбили бы меня, будь я ангелом.

«Я должна бежать от него как можно быстрее, – подумала Мелисанда. – Он – мерзавец. Он – именно такой мужчина, о котором думали сестры Тереза, Эмилия и Евгения, никогда не поднимая глаза на мужчин. Лучше бы и мне не смотреть ему в лицо…»

Вдруг ей пришла в голову мысль о девушке, которую когда-то давно замуровали в монастырской стене. «Неужели тот человек, которого любила монахиня, был таким же, как Фермор? – спросила себя Мелисанда. – Да, вероятно, именно таким».

Мелисанда поспешно развернула коня и поскакала по дороге, которой они приехали сюда.

Она слышала, что Фермор скачет следом за ней, и пустила лошадь в галоп.

– Мелисанда! Дуреха! Сумасшедшая! Остановитесь! Вы что, хотите свернуть себе шею?

– Надеюсь, вы сломаете свою! – бросила она через плечо. – Это будет благо… для Каролины… и для меня тоже.

– Я-то себе шею не сверну! Я хорошо умею ездить верхом.

Вскоре он догнал Мелисанду, схватил ее коня за уздечку и заставил скакать медленнее.

– Ну вот, видите, вам от меня не сбежать. Никогда, Мелисанда. О, сначала вы станете строить из себя недотрогу. Будете говорить: «Изыди, Сатана! Я добродетельная молодая женщина с высокими идеалами. Я воспитывалась в монастыре и мыслю готовыми категориями». Но вы уверены, что эти категории неизменны, Мелисанда? Вы уверены в собственной добродетели?

– Уверена в одном: я вас презираю. Вы знали, что мы едем не по той дороге, и намеренно завезли меня сюда. А Каролину мне жаль.

– Ложь! Вы ей завидуете.

– Завидую?! Уж не из-за того ли, что она выйдет за вас замуж?

– Конечно же, завидуете, моя дорогая. Минуту назад, пока вы все еще мыслили монастырскими категориями и считали, что я намерен разорвать помолвку с Каролиной и жениться на вас, вы не сумели скрыть своего удовольствия. Но подождем… подождем, пока вы научитесь мыслить свободно, пока научитесь быть честной с самой собой.

– И это вы… говорите о чести! Вы… кто подстроил все это! Кто привез меня в уединенное место?

– А кто все начал? За кем гналась разъяренная толпа? Неужели вы не понимаете, что, не будь меня, вас бы уже давно приковали цепью к той сумасшедшей?

– Неправда!

– Вы ведь никогда прежде не видели разъяренной толпы, не так ли? Вам еще многому предстоит научиться, моя милая Мелисанда. Не окажись меня там, все могло бы обернуться для вас не столь благополучно.

– Меня бы спас Джон Коллинз.

– И все-таки я предотвратил катастрофу, вы согласны?

– Согласна. Я же вас уже благодарила за это.

– Так, значит, вы мне все-таки благодарны? Говорят, жалеет – значит любит. А если благодарит?

– Я благодарю вас за то, что вы спасли меня от толпы. А теперь давайте поедем домой.

– Образумьтесь, Мелисанда! Подумайте хорошенько. Что вы станете делать, когда Каролине больше не потребуются ваши услуги? Вы думали о такой возможности?

– Вы хотите сказать, когда вы поженитесь?

– Она может решить, что не нуждается в ваших услугах, гораздо раньше.

– Да, верно.

– Вам следует подумать о будущем.

– Подумать о будущем? Да если я приму ваше предложение, то мое будущее превратится в один сплошной грех.

– Грех – некрасивое слово. А я люблю все красивое.

– Но красивыми словами не говорят о некрасивых вещах, правда?

– Вы слишком серьезны. От любви люди получают удовольствие. Люди созданы для счастья, даже компаньонки. И я сделаю вас счастливой. Горе никогда не коснется вас. Я подарю вам дом в Лондоне, там мы будем жить вместе. Разве вы можете оставаться здесь… в глуши… в положении, мягко скажем, неопределенном? – И он запел:

Весь день тебя буду с ума сводить, забавлять, целовать ночью долгой, но сможешь ли ты дом родной забыть и меня без оглядки любить там, в стороне далекой?

– Давайте возвращаться, – перебила его Мелисанда, – и, пожалуйста, самой короткой дорогой.

– Вам не нравится мое пение? Нравится, я уверен. Оно вас завораживает. Думаете, я не знаю?

– Лучше бы подумали, какое впечатление производит ваше пение на Каролину.

– Не стоит. На Каролине я женюсь – и хватит с нее.

– А вы циничны.

– Хотите сказать – честен. Цинизмом сентиментальные люди называют правду. Я бы мог наобещать вам золотые горы… как солдат дочери мельника. Но не стану. Только подумайте, как красиво я мог бы обставить свое предложение. Сказать: «Мелисанда, давайте тайно сбежим в Лондон. Я поеду туда первым, а несколько дней спустя вы последуете за мной». Видите, это отвело бы от меня всякие подозрения. Потом я встретил бы вас, мы сыграли бы свадьбу, конечно же, не по-настоящему. Бывает и такое – фальшивые свадебные церемонии существуют вот уже несколько лет. А потом все шло бы хорошо, пока меня бы не разоблачили. И тогда вы узнали бы, что я подлец. Конечно, я мерзавец, но, по крайней мере, честный мерзавец. Поэтому вам и признаюсь: я люблю вас. Люблю в вас все, даже притворное благочестие, потому что мне есть что преодолевать, и, клянусь Богом, я его преодолею! Я выложил вам правду, ибо никогда не был негодяем под личиной святоши. И вот что еще вам скажу, Мелисанда: присмотритесь к тем святошам, что вам встречаются в жизни. Ручаюсь, у каждого из них есть и отрицательные черты. Но я, видите ли, предпочитаю быть честным грешником, нежели нечестным праведником.

– Пожалуйста, замолчите, – сказала Мелисанда. – Я достаточно вас наслушалась… даже чересчур.

К ее удивлению, Фермор послушался, и вскоре они увидели вдали очертания города.

– Нам лучше объехать Лискеард стороной, – решил Фермор. – Нас могут узнать, а лишние неприятности ни к чему, верно? На этот раз нам не удастся с такой же легкостью избежать их. Ради своей дамы я готов любому свернуть шею голыми руками, однако я не горю желанием оказаться в многочисленной толпе мерзавцев.

Мелисанда поняла, что теперь они едут верной дорогой. Жизнь больше не казалась такой простой и безоблачной. Ей многого стоит опасаться: Каролины, Уэнны, жестокой и разъяренной толпы… и Фермора.

Девушка бросила на него быстрый взгляд. Не замет но, что он обеспокоен. Она чувствовала себя неопытной и перепуганной. К кому обратиться за советом? К Каролине? Невозможно. К сэру Чарльзу? Он такой добрый, хорошо к ней относится, но кажется таким отстраненным. Оставаясь с ним с глазу на глаз, Мелисанда чувствовала его неловкость, чувствовала, что он хочет как можно скорее избавиться от ее присутствия. Нет, она не может просить у него совета. А как насчет ее друзей из числа слуг? Они слишком словоохотливы, слишком любят посплетничать. А эти неприятности касаются не только ее, но и Каролины.

Мысли ее снова вернулись к монахине, которая не шла у нее из головы. Мелисанда ставила себя на ее место, а любовником видела Фермора. Она боялась, что окажется такой же слабой духом, как и монахиня.

Ей нужно бежать – не только ради себя самой, а ради Каролины. Но куда?

Мелисанда чувствовала на себе взгляд Фермора, чувствовала, что, наблюдая за ней, он насмехается про себя. Она считала его столь проницательным, что верила: он может прочесть ее мысли, греховные мысли, стоящие того, чтобы над ними посмеяться. Фермор – плохой человек. Именно из-за таких, как он, мужчин монахини порывали связь с внешним миром.

Они съехали с горной дороги и были на расстоянии мили от Тревеннинга. Фермор затянул еще одну из своих песенок:

Как жатву начинать, когда не зубрен серп

Как милую обнять, когда в разлуке с ней?

Мелисанда попыталась обогнать его, но он не позволил – держался рядом, напевая:

Что лить потоки слез,

Коли душа пуста?

Что сумрак, полный грез, коль жизнь уже не та!

И что за толк в цветах жасмина, розмарина, в корраловых устах и в персиях рубина?

Когда не я, другой, срывает их, смеясь, когда не я, другой, пьет чаровную сласть…

Что звать любовь назад, коли она глуха?..

Под ношею утрат моя душа тиха.

Так они въехали в Тревеннинг.

Уэнна сидела у постели Каролины и гладила лоб девушки холодными пальцами:

– В чем дело, моя королевна? Расскажи Уэнне.

Каролина совсем не такая, как мисс Мод. Она пугала Уэнну. Мисс Мод лила слезы по любому случаю. Каролина плакала редко. Уэнна же считала, что в некоторых случаях слезы помогают.

Уэнна могла только догадываться о том, что произошло. Молодые люди выехали вчетвером. Каролина с Джоном Коллинзом вернулись домой первыми, Фермор с Мелисандой приехали после.

Казалось, Каролина носит маску, чтобы скрывать свои страдания, но Уэнну никакая маска не обманет. «Да покарает Господь всех мужчин! – думала Уэнна. – О, если бы моя маленькая королевна могла обойтись без них! Если бы она бросила кольцо в лицо жениху и сказала отцу, что скорее умрет, чем выйдет за него! Тогда ему здесь делать было бы нечего. Давным-давно пришлось бы уехать в Лондон. Ясно, что он тут задержался».

Мысли путались в голове Уэнны. Как бы ей хотелось, чтобы Фермор и Мелисанда оба уехали отсюда! Уэнна играла бы на дудке и плясала в честь их отъезда. Она громче всех выкрикивала бы непристойности им вслед. По возвращении эти бесстыдники вели себя по-разному: Фермор был весел и беспечен, а Мелисанда казалась испуганной. Девчонка не из тех, кто умеет прятать чувства. Ее щеки алели, глаза отливали зеленью ярче, чем прежде. Что-то между ними произошло. Уэнна догадывалась, что именно. Какой стыд! Средь бела дня! Осквернили покрытую зеленой травой и цветами землю. Несомненно, они согрешили.

В тот вечер Каролина надела самое красивое свое платье. Она смеялась и шутила с отцом – этим старым греховодником – и с молодым повесой, за которого собиралась замуж. О, мужественная мисс Каролина, она смеялась, когда ее сердце было разбито!

Однако это сатанинское отродье не присутствовало за общим столом. Ей послали поднос с едой в комнату, и Уэнна видела, как выходила оттуда Пег, чтобы отнести поднос на кухню. Губы служанки лоснились от жира, и она что-то дожевывала. Похоже, Пег ела вместо Мелисанды. Все пляшут под ее дудку! Миссис Соади, мистер Микер, Пег и все остальные… все эти глупцы!

«Как бы мне хотелось наслать на нее проклятие! Как бы мне хотелось, чтобы она умерла! Я даже пошла бы к какой-нибудь ведьме, найдись такая, что занимается подобными вещами. Взяла бы у нее восковую фигурку и каждую ночь втыкала в нее иголки – вот что я сделала бы! Пусть Мелисанда попадет в беду. Пусть она умрет…»

– Скажи, моя красавица. Скажи Уэнне. Каролина, милая моя, скажи Уэнне.

– Ты и сама все знаешь, Уэнна, разве нет? – ответила Каролина.

– Да, знаю все, что касается моей овечки.

– Уэнна, мне больше не с кем поговорить об этом.

– Конечно. Уэнна всегда будет с тобой. Расскажи – и тебе полегчает. Что случилось, милая моя? Что случилось, моя королевна?

– Знаешь, Уэнна, она делает все, чтобы заполучить его, а он…

– Ну, моя королевна, я много чего могу порассказать о нем, но, между нами говоря, он такой же, как все мужчины… не лучше и не хуже.

– А она, Уэнна, она очень хорошенькая. Даже больше, чем просто хорошенькая.

– Дьявол во плоти!

– Ты судишь о ней превратно. Не думаю, что она намерена…

– Не только намерена! Она прилагает к этому все усилия. Уставится на любого простака своими огромными честными глазищами… Лично мне никогда не нравились зеленые глаза – в них есть что-то дьявольское. Я не знаю ни одного зеленоглазого человека, который был бы непорочен…

– Нет, Уэнна, ты не права.

– Ты слишком добра, моя драгоценная. Слишком мягкосердечна, и очень хорошо относишься к людям. Ты похожа на свою мать.

– Не знаю, что она замышляет, но он… С того самого момента, как увидел возможность скрыться от нас…

– Так что же произошло? Расскажи Уэнне.

– В Лискеарде у нас возникли неприятности. Это произошло у домика Анны Квелле. Там собралась толпа, а Мелисанда осмелилась вмешаться.

– С нее станется!

– Можешь себе представить, Уэнна, как все разозлились, – она же иностранка!

– Какое бесстыдство! Странно, почему ее не разорвали на кусочки?

– Это могло бы произойти. Но Фермор… О, я наблюдала за ним! Он спешился прежде, чем кто-либо из нас успел что-нибудь предпринять… и вид у него был такой, словно он готов убить любого, осмелившегося поднять на нее руку. Он усадил ее на лошадь, и они ускакали. И все произошло так быстро, что мы с Джоном не успели сообразить, в чем дело. Тогда Джон сказал: «Нам лучше отсюда уехать…» Толпа расступилась и дала нам дорогу, будто устыдившись содеянного. И все потому, я полагаю, что они знали, кто мы такие. Никто и не собирался причинять нам зла. Мы никак не могли найти этих двоих, Уэнна. Мы не знали, куда они уехали.

– Значит, они сбежали от вас. И сбежали намеренно.

– Это все он!

– Без нее тоже не обошлось.

– Мы отправились домой, а потом приехали и они. Отстали от нас не больше чем на полчаса.

– Полчаса – вполне достаточно, чтобы осуществить самые дурные намерения, и притом не привлечь к себе внимания.

– О Уэнна, я так несчастна!

– Ну-ну, моя дорогая. Почему бы тебе не сказать ему, что ты хочешь разорвать помолвку?

– Я не могу, Уэнна. Никогда не смогу порвать с ним.

– Почему? Останешься здесь. Уэнна всегда будет рядом, присмотрит за тобой и утешит.

– Куда бы я ни поехала, ты всегда будешь со мной.

– Я знаю. Да благословит тебя за это Господь! Мы никогда не расстанемся, моя малышка. Но он не для тебя.

– Для меня, Уэнна, для меня! Но меня вот что пугает: а вдруг он так сильно в нее влюбился, что решит на ней жениться?

– Только не он! Ведь кто такая Мелисанда? Чья-то незаконнорожденная дочь! Возможно, это тебя шокирует моя лапочка, но так оно и есть. Уж я-то знаю. Какая-то вертихвостка заимела младенца, который ей был совершенно не нужен. Мистер Фермор – человек гордый. И его семейство тоже. Такие, как он, не женятся на безродных девицах – пусть у них будут какие угодно зеленые глаза.

– Но такие браки случаются.

– Ей потребуется помощь самого дьявола и все колдовские чары, чтобы такое случилось. Разве он намекнул, что подумывает о том, чтобы взять свое обещание назад?

– Нет, Уэнна.

– Ну и не беспокойся об этом. Ты выйдешь за него замуж, любовь моя. Только, боюсь, у тебя еще будут с ним неприятности… и похлеще, чем сегодняшние. Но мы дадим надлежащий отпор, если потребуется. Будем сражаться вместе. Уэнна умрет ради тебя, моя драгоценная. Уэнна сможет даже убить ради тебя. Пусть только она мне попадется! Схвачу ее за горло и буду сжимать руки до тех пор, пока не сверну ей шею, как сворачивают ее цыпленку, прежде чем бросить его в кипящий котел.

– О Уэнна, ты меня так утешила! – Не беспокойся, моя дорогая. Уэнна всегда рядом.

Каролина успокоилась. Она лежала тихо, закрыв глаза, а Уэнна тем временем думала о тонкой шее в своих руках и о зеленых глазах, округлившихся от ужаса, молящих о пощаде, которой не будет.

В доме стояла полная тишина. Оставалось полчаса до полуночи.

Мелисанда, завернувшись в плащ и держа башмаки в руках, поджидала в своей комнате.

В коридоре скрипнула доска. Мелисанда замерла, прислушиваясь, осторожно приоткрыла дверь, и в комнату скользнула низенькая плотная фигура.

– Вы готовы, мамзель? – спросила Пег.

– Да, Пег.

– Дверь не заперта, – зашептала Пег. – Миссис Соади велела не забыть опустить засов, когда вернемся. Еду захватим по пути. Все приготовлено. Пошли.

Они на цыпочках спустились по лестнице, время от времени останавливаясь, чтобы удостовериться, что не перебудили домочадцев. Потом сошли по черной лестнице, миновали комнату слуг и вздохнули свободнее: если проснется кто-нибудь из челяди – не важно, ведь они уходят с благословения миссис Соади.

Девушки вошли в просторную кухню, выложенную большими камнями, где на столе лежало два аккуратных свертка.

– Это жареная индюшка, – прошептала Пег. – Тэмсон Трекуинт обожает жареную индюшку. Миссис Соади сказала, что за крылышко или за кусочек грудки она даст нам такой заговор! Ну а теперь… вы готовы?

– Да, – сказала Мелисанда.

– Тогда пошли.

Они вышли через черный ход.

– Держитесь ближе к дому, – прошептала Пег, – на случай, если кто-то проснулся и подсматривает в окно.

Им предстояло пройти через парк.

– Быстрее, – сказала Пег. – Мы должны прийти до полуночи. Это очень важно. Заговоры в полночь самые лучшие, так сказала миссис Соади, а уж она-то знает.

Добравшись до горной дороги, Мелисанда огляделись. Лупа заливала волшебным светом окрестности, яркой дорожкой искрилась на морской глади. Скалы походили на скорчившихся гигантов, на воде время от времени вспыхивали флюоресцирующие огоньки, призрачные и завораживающие.

– Что вы там разглядываете? – подозрительно спросила Пег. – Чего там такого необычного на море?

– Это так красиво!

– Но это же всего лишь море, старое как мир.

– Но посмотри на тени вон там.

– Подумаешь, просто скалы.

– А огоньки! Смотри! Они то появляются, то пропадают.

– Это всего лишь макрель… и ничего больше. А огоньки означают, что завтра у нас на обед будет рыба… Пойдемте. Вы ведь хотите получить полуночный заговор, мамзель, или мы пришли любоваться макрелью?

В лесу было жутко. Одни деревья отливали серебром, как выходцы из других миров, другие были черны и напоминали гротескные человеческие фигуры. Время от времени в подлеске слышались какие-то шорохи.

– Что это? – испуганно спросила Пег.

– Крыса. Или кролик.

– Я слыхала, будто людей, которые в одиночку вы ходят ночью, уносят пикси.

– Но мы же вдвоем!

– Да я никогда и не вышла бы одна. Ни за что на свете, даже если потом у меня каждый день на обед будет жареная индюшка. Говорят, что маленький народец н станет похищать сразу двоих. Но все равно мне страшно. Лучше прочитать оберег. – И Пег начала дрожащим голосом:

О Джек Фонарик! О Джоан Мгла!

Или вы не видите, что я чуть жива?

Укажите дорогу, отведите домой.

Так смилуйтесь, смилуйтесь вы надо мной.

– Но нам не нужно указывать дорогу домой – погода не такая уж плохая, – заметила Мелисанда.

– Ну, слова «укажите дорогу» можно опустить, – со гласилась Пег. – Но точно помню, что пикси могут сбить с пути так, что заблудишься, если пойдешь куда-нибудь ночью одна. Я так рада, что нас двое!

Девушки стали пробираться по лесу. Пег вскрикнула, когда зацепилась волосами за низкую ветку и не смогла сразу освободиться. Они обе боялись, что вот-вот увидят сотни маленьких фигурок, которые обступят их, защекочут до смерти и уведут в другой мир – подземный. В конце концов, Мелисанда отцепила волосы Пег. Девушки припустили бегом и мчались без остановки до хижины Тэмсон.

Уэнна услыхала скрип ступенек – спала она чутко.

«Кто-то крадется по дому», – решила горничная. Кто бы это мог быть, она не задумывалась, считая, что ей все известно. Конечно же, мамзель, дочь вавилонской блудницы, крадется в комнату жениха ее хозяйки. И Уэнна представляла, чем они там будут заниматься.

А что, если застать их на месте преступления? Нет, так не пойдет. Мисс Каролина огорчится. Нет! Лучше пойти и выложить все, как есть, хозяину.

Она подошла к двери своей комнаты, соседней со спальней Каролины.

«Слава Богу, мисс Каролина не проснулась! Бедная овечка!» – подумала Уэнна.

Она ждала. Больше никаких звуков слышно не было. Неужели она ошиблась? Неужели ей все приснилось? Ну, ничего, она всегда настороже! Она им спуску не даст! Стоит наглецам оступиться, она сразу же побежит жаловаться хозяину. А он не потерпит в своем доме гулящую девку… уж во всяком случае, не ту, которая собирается отбить у его родной дочери будущего мужа. Возможно, ему станет стыдно! Разве не он поселил дочь шлюхи в одном доме с мисс Каролиной?

Уэнна отошла от двери и уже собралась было лечь в постель, когда услышала под окном какой-то шорох. Так, значит, они встречаются не в доме! Как она сразу не догадалась!

Через мгновение она уже стояла у окна. Лужайку ярко освещала луна. Уэнна прислушалась. Да, определенно, это шаги. Как жаль, что она не внизу! Пробираются рядом с домом. Куда это они направляются грешить? На мягкую сочную травку? Пусть их там застигнет смерть!

Тут она их увидела – две фигуры. Одна – мамзель, другая – невысокая и приземистая. Пег!

Что же они там делают? Куда держат путь? Идут к лесу. Внезапно Уэнну осенило, и эта мысль наполнила ее дурными предчувствиями.

Она знала, куда ходят девушки парами в полночь. Знала, зачем они направляются к лесной хижине.

Уэнна уселась у окна и принялась ждать.

Мелисанду стала бить дрожь когда они с Пег ступили в хижину. Помещение скудно освещала свисавшая с потолка лампа, которая распространяла сильный запах рыбьего жира. В углу в углублении земляного пола горел костер. Два черных кота развалились на полу. Увидев гостей, один поднялся и выгнул дугой спину, другой остался лежать, не спуская с них настороженных зеленых глаз.

– Спокойно, Сэмюель, – раздался тихий голос. – Эти две юные леди пришли нас навестить.

Черный кот уселся на полу и стал наблюдать за девушками.

На столе в беспорядке валялись самые разнообразные предметы – кусочки воска, деревянные сердца и бутылки с красной жидкостью, по виду напоминающей кровь. Были там и талисманы из дерева с металлом, карта звездного неба и огромный хрустальный шар.

По обмазанным глиной стенам были развешаны пучки сушеных трав. Через весь потолок хижины проходила балка, с которой свисали какие-то черные звериные тушки в различных стадиях разложения. У огня грелись две живые жабы. Там же висел котел, в котором что-то кипело. От него поднимался пар с запахом земли и гнилых овощей.

Тэмсон Трекуинт встала. Это была очень старая женщина. Ее нечесаные седые волосы спадали до плеч. Кожа задубела от ветра и солнца и стала совсем коричневой. Колдунья была очень худа. А тяжелые веки над черными и блестящими глазами придавали ей сходство с орлом.

– Проходите, проходите. Не бойтесь, – сказала она. – Сэмюель не причинит вам зла. И Джошуа тоже. Что вы мне принесли?

Пег была так напугана, что не могла произнести ни слова. Мелисанда, запинаясь, еле выговорила:

– Мы… принесли вам… индюшку.

– А ты не из наших мест. Подойди сюда, милочка, дай-ка я тебя получше рассмотрю. Ты ведь не боишься меня, верно? С этими служанками всегда одно и то же. Им нужны мои талисманы. Хотят приворожить своих деревенских парней да рыбаков, но пойти и попросить у меня помощи боятся. А чего ты хочешь, милочка? Говори. Ты ведь не веришь мне, верно? Но все равно пришла.

– Говорят, вы можете дать талисманы или приворотное зелье, чтобы заставить человека полюбить, – сказала Мелисанда. – А сумеете сделать так, чтобы человек полюбил того, кого нужно, даже помимо своей воли?

– Я могу дать талисман, могу сделать девушку привлекательной, милочка. Могу натереть ее такой мазью… что ни одна оса или пчела не укусит. А там, откуда ты, есть ведьмы? Злые колдуньи, как некоторые… или добрые, как Тэмми Трекуинт?

– Я ничего о них не знаю. Я жила в монастыре… вдали от подобных вещей.

– Понимаю, милочка. Ты теперь чувствуешь себя птичкой, которую выпустили из клетки на свободу. Только берегись, птичку может кто-нибудь поймать и подрезать ей крылышки. Зачем ты сюда пришла?

– Мне нужен талисман… заговор… Если вы будете так добры…

– Ты хочешь приворожить мужчину? Зачем тебе талисман, у тебя и так получится.

Мелисанда заглянула в глаза с нависшими веками и увидела, что, несмотря на всю странность, в них светилась доброта. Она торопливо произнесла:

– Я опасаюсь… одного человека. Хочу, чтобы он больше не уделял мне внимания, а чувства обратил на ту, которой они нужны. Вы можете это сделать?

– Значит, нужен отворотный талисман.

– Вы можете мне дать такой?

– Это не так просто. Некоторые приходят и просят меня об этом, но я-то знаю, что им это понадобилось только для того, чтобы разлучить парочку влюбленных. Но ты – совсем другое дело, милочка. Ладно, посмотрим. А чего хочет другая девушка?

Пег выступила вперед. Ее желание просто. Ей нужен любовный талисман, чтобы завлечь молодого рыбака, которого она, как ни старалась, не могла поймать в свои сети.

– Посмотрим, что вы тут принесли.

Колдунья развернула сверток с припасами и понюхала.

– Неплохо, – сказала она. – Вас послала миссис Соади, а она мне друг.

Старуха положила еду на стол и, выбрав ловкими пальцами кусочек воска, вдавила в металлическую форму для отливки, которую положила в костер.

– Представляй его лицо, милочка, – сказала она, обращаясь к Пег. – Думай о нем. Вызови его в своем воображении. Вот он здесь, стоит позади тебя… худой парень. Закрой глаза и скажи его имя. Ты его видишь?

Пег кивнула. Тут форма была вытащена из огня, и колдунья поставила ее остывать.

– Сядь на эту табуретку, милочка. Не открывай глаза и не переставай думать о нем ни на минуту. Когда остынет, получишь свой талисман. А сейчас сиди тихонько.

Пег сделала, как велела колдунья.

– А теперь с тобой, милочка. Тебе нужен двойной заговор. Сперва мы должны его отвадить от тебя. Тут у меня имеется луковица. Проткни ее иголками. В старые времена мы использовали не что иное, как овечье или воловье сердце. Но и луковица подойдет, с ней даже легче обращаться. А теперь, милочка, возьми эти иголки и, втыкая их в луковицу, представляй его образ. Ты должна представить, что он стоит рядом с тобой.

– А это ему не повредит? – обеспокоенно спросила Мелисанда. – Я не причиню ему этим вреда?

Тэмсон неожиданно рассмеялась:

– Что такое вред? То, что вредно одному, полезно другому. Если он и в самом деле тебя любит, он может найти с тобой свое счастье. Если же ему придется полю бить другую, возможно, его ждет горе. Поэтому сказать, что из этого всего получится – зло или благо, – я не могу. Я – ведьма, но ведьма добрая. Ты мне понравилась, поэтому я и говорю тебе: игры с судьбой не доводят до добра. То, что написано в книге судеб, все равно сбудется. Судьба есть судьба, ее не изменишь. А люди, приходя ко мне за зальем, стремятся ее изменить. Изменить судьбу могут только бесы, их нужно вызывать. С помощью магии. Но от этого больше вреда, чем добра.

– Но я знаю: нужно отвратить его мысли от меня. Для него это будет благо.

– Тогда втыкай иголки.

Слезы выступили у Мелисанды на глазах.

– Это все от лука. Слезы – это хорошо. Слезы лить никому не вредно. Ну как, готово? Воткнула иголки? Теперь он здесь. Стоит позади тебя. Он – высокий, красивый и веселый. Многих он любил, но никого не любит так сильно, как самого себя. Теперь мы зажарим это «сердце», и, пока оно будет жариться, повторяй за мной: «Не это сердце хочу я сжечь, а отвернуть от себя сердце мужчины…» А потом, милочка, скажи про себя имя той, которую он должен полюбить, и представь их вместе. Когда будешь повторять эти слова, вообрази, как они берутся за руки. Повторяй их имена… представляй, как они сольются в любовном порыве.

Мелисанда закрыла глаза и стала повторять про себя заклинание. Она попыталась представить Каролину и Фермора, заключающих друг друга в объятия. Но вместо этого ей почему-то ужасно захотелось оказаться на месте дочери сэра Чарльза, оказаться избранницей Фермора. И Каролины уже не было в ее воображаемой картине. А Фермор был: он сидел верхом на коне и распевал свои песенки, потом наклонился, чтобы поцеловать Мелисанду. Он подшучивал над ней и заразительно хохотал. И Мелисанда уезжала от него, но знала, что он ее нагонит. Тут ей в голову пришла мысль о монахине, нарушившей свои клятвы много лет назад и умершей в своей гранитной могиле.

– Ну, вот и все! – сказала Тэмсон Трекуинт. – Готово. А теперь ты, милочка, – продолжила она, обращаясь к Пег. – Вот тебе восковая куколка. Втыкай иголки каждую ночь туда, где должно быть сердце, и если ты будешь беспрекословно выполнять мои указания, то, когда увидишь этого парня, станешь его милой еще до восхода новой луны. Вот, бери.

Пег, еле переводя дыхание, затараторила:

– Миссис Соади сказала, что у нее вот-вот вскочит ячмень. Как ей быть?

– Пусть потрет его кошачьим хвостом.

– А мистер Микер опасается, что его астматические приступы возобновятся.

– Пусть соберет паутины, скатает ее в ладонях в шарик и проглотит.

– Большое вам спасибо, госпожа Трекуинт. Миссис Соади сказала, что оставит вам что-нибудь.

– Передай миссис Соади – я всегда к ее услугам.

Девушки вышли в лес. Обратное путешествие было не столь устрашающим, как поход к хижине колдуньи. Они были слишком поглощены тем, что с ними произошло, чтобы думать о сверхъестественных лесных обитателях. Пег сжимала восковую куколку и мечтала о своем рыбаке. Мелисанда не была столь счастлива.

Они пересекли лужайку и направились к дому.

– Теперь как можно тише, – предупредила Пег.

Но Уэнна, которая поджидала у окна, уже заметила их.

Довольно оставаться пассивной наблюдательницей, решила Уэнна, настало время действовать.

Эта мерзкая девчонка не бегала на свидание, она слишком хитра. Тем не менее, Фермора не отталкивает. Она более чем распутна – она коварна!

Уэнна представила, как Мелисанда говорит Фермору, что она не из тех, кто готов стать одной из его любовниц. А сама отправляется к колдунье и просит заклятье, что бы заставить его плясать под свою дудку… исполнять любые ее прихоти. А главной ее прихотью будет свадьба.

Значит, медлить больше нельзя.

Уэнна спустилась в кухню…

Миссис Соади сидела за столом и лечила ячмень кошачьим хвостом. Большой откормленный кот расхаживал по столу, а миссис Соади пыталась заставить его стоять смирно, – чтобы она смогла потереть веко его хвостом.

– Что тут происходит? – спросила Уэнна.

– Опять этот проклятый ячмень! Мой братец страдал от ячменей, а теперь они и меня допекают. Вот пытаюсь вылечить глаз, пока веко не разнесло и оно не закрыло мне глаз.

– И кто тебе посоветовал такой способ?

– Старуха Тэмми Трекуинт. Она добрая. Помню, когда трое детишек Джейн Пенгелли болели корью, она велела ей надрезать левое ухо кота, взять три капельки крови, вылить в стакан с чистой ключевой водой и выпить. И на следующий день детишки все как один были здоровы! Вот что такое Тэмми Трекуинт!

«Значит, тебе известно, что девчонки ходили к ведьме, – подумала Уэнна. – Это ты их туда отправила, тайно покровительствуя колдовству… Так ты заодно с этой мамзелью?»

Уэнна посмотрела на миссис Соади. Та была настолько толста, что казалось, стекала с табуретки, словно тесто с краев квашни. Крошечные глазки миссис Соади улыбались миру из-за пухлых щек. Она стала такой толстой, потому что битый день поглощала лакомые кусочки, что не мешало ей с удовольствием вкушать и завтрак, и обед, и ужин. Миссис Соади была любительницей поесть. Почти так же страстно она любила и посплетничать – чем пикантнее сплетня, тем лучше. Что ей нравилось больше – мясной пудинг или слухи о том, кто кого соблазнил, рыба в сметанном соусе или сплетни о том, что Анни Полгард встречается с Сэмом? Трудно сказать, но только она не могла устоять ни перед едой, ни перед возможностью посплетничать.

У миссис Соади была еще одна отличительная черта. Щедрая по натуре, она не могла насладиться пищей, вкушая ее в полном одиночестве, не могла получить удовольствия от чужого секрета, если не поделится им с кем-то еще. И не важно, раздавала ли она пищу своего хозяина, не важно, поклялась ли она хранить чужую тайну. Щедрость ее не имела границ.

– Так, значит, ты была у Тэмсон? – спросила Уэнна.

– Нет, туда добираться слишком далеко, да и дорога идет через лес. Рецепт принесла мне одна из служанок.

– Так, значит, она туда ходила сегодня, верно?

– Нет, но не так давно.

– И зачем же на этот раз?

– Малышка Пег без ума от одного рыбака.

– Гадкая девчонка!

– Ну, я бы так не сказала. Просто она влюбчивая. Такие люди встречаются время от времени, Уэнна, дорогуша.

– А Пег ходила туда одна или кто-то еще воспылал к кому-нибудь чувствами?

Миссис Соади понимала, что ей не следует говорить, но удержаться и не рассказать было очень трудно. А Уэнна слишком торопилась выведать у нее секрет, словно извлечь моллюска из раковины, и поэтому безразлично сказала:

– Я видела, как они пришли. После полуночи. Миссис Соади, вы же знаете, молоденьким девушкам не следует выходить из дому среди ночи.

– Дорогуша, но заговоры обладают магической силой только в полночь. И нет ничего плохого в том, что они пошли к колдунье, – ведь они были вдвоем.

– Так, значит, мамзель тоже ходила за талисманом?

– А почему бы и нет? Хоть какое-то развлечение. Правда, как сказал мистер Микер, такой хорошенькой девушке, как она, не нужен никакой талисман.

– Легко ловить только мух, моя дорогая, а для того, чтобы поймать редкую бабочку, нужен сачок.

– Господи Боже мой! – Миссис Соади была сражена такой мудростью. – Так, значит, вы думаете, что… О, я не знаю. По-моему, это просто развлечение. Я ведь и сама была молодой. – И миссис Соади тихонько рассмеялась своим воспоминаниям.

Уэнна, стиснув кулаки, подумала: «Мелисанда должна уехать. Ей нельзя тут оставаться».

Любыми средствами Уэнна должна выжить Мелисанду из этого дома.

Пойти к хозяину и выложить все, что ей известно? Нет, он только от нее отмахнется. Ему нет дела до того, что Мелисанда отбирает мистера Фермора у его собственной законной дочери, разбивая бедняжке сердце. Разве он любил миссис Мод? Нарочно довел ее до могилы, потому что был занят только этой вертихвосткой.

Ну ладно! Уэнна знает его больное место. Знает, куда его укусить. Он человек гордый. Гордится своим положением в графстве. Возможно, он и развлекался где-то за границей или в Лондоне, но здесь, в Корнуолле, его репутация должна оставаться незапятнанной.

– Миссис Соади, – сказала Уэнна. – Мне кое-что известно об этой мамзели.

– Что известно? – Глаза миссис Соади заблестели, как блестели они, когда она нарезала яблоки, бекон и лук и выкладывала их с бараниной поверх нежного молодого голубя для начинки в пирог. Ее глаза блестели так, словно она добавляла свиной крови в кровяной пудинг.

– Не знаю, стоит ли говорить об этом…

– О Уэнна, моя дорогая, можете мне довериться.

– Ну, тогда никому ни слова… ни единой душе. Клянетесь?

– Клянусь, милочка, клянусь!

Уэнна придвинула свой стул поближе к миссис Соади:

– Мне случайно удалось узнать, чья она дочь.

– Неужели?

– Хозяина.

– Не может быть!

– Точно. У него была женщина в Лондоне.

– Что вы говорите!

– Да, точно. Он все время бывал в разъездах. Говорил, что отправляется по делам. Что еще за дела такие? – спрашивала я себя. А потом появилась эта девчонка, и ее отправили в монастырь во Францию. Когда она выросла, хозяин пожелал привезти ее сюда. Но пока была жива хозяйка, он не мог этого сделать. Он крепко держался приличий… не хотел, чтобы все открылось.

– А откуда, Уэнна, вам стало известно? Дочка хозяина тоже знает?

– Нет, она ничего не знает. Я не собираюсь посвящать ее в это дело. Миссис Соади, как раз перед смертью мисс Мод пришло письмо… письмо из другой страны. Сэр Чарльз был очень им обеспокоен. Я видела, как он его читал. Размышлял, как ему быть. Мисс Мод была жива. Мисс Мод попросила его принести ей шаль… Это было в ночь, когда праздновали помолвку. Он вместо того, чтобы принести ей шаль, ушел и снова принялся читать это злополучное письмо. А мисс Мод простудилась и умерла.

– Вы хотите сказать, что он нарочно… чтобы мамзель смогла сюда приехать?

– Я этого не говорила. Вы сами сделали такой вывод, миссис Соади.

– Господи спаси мою душу! Я ничего плохого не имела в виду. Знаю, хозяин – хороший человек, лучше и не надо. Но неужели все это правда?

– Нет причин сомневаться, миссис Соади. Мелисанда – его дочь, его незаконнорожденный ребенок.

– Проще сказать, ублюдок, – произнесла миссис Соади приглушенным голосом. – Никогда бы не подумала!

– Ну вот, миссис Соади, я вам доверилась. Вы не должны говорить об этом ни одной живой душе. Это наш секрет.

– Ну что бы, Уэнна, милочка. Можете мне верить. Ни словом ни обмолвлюсь. Клянусь жизнью! В какие времена мы живем!

– Не забудьте о своей клятве, миссис Соади. Если правда выплывет наружу, я и представить не могу, что сделает хозяин!

– Бог ты мой! Чтоб мне провалиться! Ой, я совсем забыла про обед.

Миссис Соади встала из-за стола. Ее маленькие глазки блестели, но думала она вовсе не о молочном поросенке, которого собиралась готовить, а о странных делах, что творились в хозяйском доме.

Некоторое время миссис Соади будет рассеянной, и Микер поймет: у нее что-то на уме. А старик Микер в том, что касается сплетен, ничем ей не уступает. Он не даст ей смаковать эту тайну в одиночестве, заставит ею поделиться.

«И это будет очень скоро, – размышляла Уэнна. – А потом это станет известно и остальным слугам. Они станут перешептываться и сплетничать насчет необычных отношений между хозяином и мамзелью. Вскорости эти сплетни достигнут ушей хозяина. И тогда, милашка мамзель, насколько я знаю сэра Чарльза, тебя здесь держать больше не станут и ушлют подальше, чтобы о тебе не было ни слуху ни духу! Как умно я придумала избавиться от тебя!»

Глава 2

Октябрь принес с собой штормовые ветры. Дождь, налетавший с моря, клонил к земле пихты, обрушивался на дома, затекая в оконные щели и под двери. Море, свинцово-серое и злобное, оставило рыбаков без улова. Безутешные, они собирались в «Веселом морячке», толкуя, как и в любой другой год, о штормах, от которых рыбаку нет житья. Туман опустился на землю, словно мокрый занавес.

– Повсюду сырость! – сетовала миссис Соади. – В моих туфлях за одну ночь заводится плесень.

Мистер Микер жаловался на свой ревматизм. Только Пег была благодарна погоде. Уж теперь-то ее возлюбленному волей-неволей приходилось сидеть дома, а всем известно: если рыбак не выходит в море, его нужно как следует утешить, – заговор Тэмсон, похоже, подействовал!

Мелисанда не находила места, снова и снова спрашивая себя, окажется ли ее утыканная булавками луковица столь же действенной, как восковая куколка Пег. От природы Мелисанда обладала веселым нравом, и первое потрясение от неприятной ситуации, в которой она оказалась, уступило место привычному оптимизму. Нужно жить сегодняшним днем. Ей всего шестнадцать лет, и каждая неделя, казалось, заключала в себе целую вечность. Так стоит ли слишком серьезно размышлять о будущем? А что касается Фермора, то его чувства к ней объясняются просто: она склонна к дурным поступкам, разве монахини не говорили, что ни один дурной поступок не обходится без участия Мелисанды? Фермор порочен, подобно Сатане, он склоняет ее в грех, и это вполне естественно. Фермор искушал ее, считая способной легко поддаться искушению. Людям, как известно, следует любить святых и ненавидеть грешников, но человек помимо воли своей тянется к грешникам, и она, бедная маленькая сиротка, испытывала волнение, потому что с ней в первый раз завели речь о любви.

С кем она могла говорить о любви в монастыре? Пекарь угощал ее пирожными, к ней тепло относился Лефевр, но это была дружба. Сэр Чарльз привез ее сюда, но сделал это, побуждаемый добротой. А любовь, словно вино с пастернаком, ударяла в голову. Значит, решила Мелисанда, ей простительны мысли о Ферморе. Он всего лишь искушает ее, точно так же, как один из дьяволов с вилами, изображенных на алтарной завесе, искушал святого Антония и святого Франциска.

Пег частенько прокрадывалась к ней в комнату по болтать, считая, что они стали родственными душами после того, как вместе ходили к Тэмсон. Пег ставила поднос и принималась болтать о своем рыбаке. Девушка при этом раскачивалась на каблуках, теребила волосы, и взгляд ее теплел.

Пег вдруг пришло в голову, что в рыбака она влюбилась из-за мамзель. До появления в доме Мелисанды ее мыслями владел господин Фермор. Пег просто не могла в кого-нибудь не влюбиться, но она отнюдь не была мечтательницей, считая любовь чувством, требующим взаимности. А господин Фермор перестал обращать на нее внимание и пребывал в рассеянности, когда она приносила ему горячую воду, и все потому, что мысли его были заняты мамзель. Тогда Пег, хорошенько оглядевшись, отыскала своего рыбака.

– Кажется, мой заговор подействовал, – сообщила Мелисанда. – Тэмсон Трекуинт – просто замечательная.

– Да, замечательная, – поддержала Пег. – Правда, ячмень у миссис Соади так и не прошел. А все этот старый кот. Ужасная тварь. Ничего волшебного в нем нет. А знаете, мамзель, я никогда прежде не слышала, чтобы кто-то хотел отвратить от себя любовь…

Пег силилась выразить свою мысль, но никак не могла подобрать нужных слов. Ее занимало, что же становится с такими людьми, как мамзель. Да, Пег знала, гувернантки есть и у Данесборо и у Ли. Но они не из тех, в кого влюбляются. Существуют также компаньонки вроде той, что живет у леди Говер. Все это были женщины средних лет, и Пег испытывала к ним смутное презрение.

Как быть этим гувернанткам и компаньонкам? Как сыскать подходящую пару? Им никогда не выйти замуж за господ вроде мистера Фермора и Фрита Данесборо, а стать женой шахтера или рыбка они сами не захотят. Да, невеселая это судьба – быть гувернанткой или компаньонкой. Но молодая компаньонка – это уж совсем странное положение.

Пег спрашивала себя: что станет с Мелисандой, когда мисс Каролина выйдет замуж? Возьмет ли она ее с собой? Если да, то это будет просто поразительно. Ну а если не возьмет – сможет ли мамзель остаться в доме? И при ком тогда она будет состоять компаньонкой?

Это было слишком сложно для Пег, потому она снова вернулась к мыслям о своем рыбаке. Если все сладится, то они поженятся, и Пег переедет в его домик у моря. Она шла по проторенной дороге. А вот мамзель ступила на извилистую тропинку, которая неизвестно куда ее выведет.

– Мамзель, – решилась она наконец задать не дающий ей покоя вопрос, – что вы станете делать, когда мисс Каролина выйдет замуж?

Мелисанда, помолчав немного, ответила:

– Я не знаю.

Но Пег смотрела на нее с сочувствием, а Мелисанда в нем не нуждалась, а потому почти с вызовом сказала:

– Это секрет – ведь так? Откуда нам знать, что с нами станет? Эта тайна как раз и делает жизнь… волнующей. Живя в монастыре, я понятия не имела, что произойдет дальше. Но однажды я покинула… я ушла от монахинь и всего того, к чему привыкала столько лет. Я видела сестер каждый день, а потом распрощалась с ними. Все изменилось. Новая страна… новый дом… новый люди. Все новое. Это все равно, что шагнуть из одной жизни в другую. Немного грустно, но и волнующе – спрашивать себя, что произойдет дальше.

Пег перестала крутить свой локон и теперь не сводила глаз с Мелисанды.

А Мелисанда все с тем же вызовом продолжала:

– Может статься, я уеду их этих краев. Отправлюсь в другую страну, в новый дом, к новым людям. Увлекательно гадать о том, что тебя ждет, но о чем ты пока пребываешь в неведении.

Наступило молчание. Мелисанда забыла про Пег. Она перенеслась в свои детские годы. Богатая дама пришла тогда в монастырь забрать Анн-Мари, и с это го дня Мелисанда мечтала, как и за ней придет богатая дама, заберет ее, и она проведет всю свою жизнь лакомясь засахаренными фруктами и щеголяя в шелковых платьях. Наивная мечта, но приятная, она скрашивала однообразные дни Мелисанды. Теперь на смену ей пришли другие мечты. А что, если Каролина полюбит Джона Коллинза и захочет выйти за него замуж? А вдруг Фермор чуточку изменится? Останется самим собой, но станет добрее, ласковее. В мире иллюзий случается все, что угодно, и сейчас грезы Мелисанды были столь же яркими, как в те дни, когда она мечтала о засахаренных фруктах и шелковых платьях. Неужели эти мечты несбыточны?

Казалось, все в доме предчувствовали – что-то должно произойти.

Сэр Чарльз часто запирался в своем кабинете, садился у окна, так чтобы видеть всех, оставаясь при этом не замеченным, и наблюдал за девушкой, которую привез в дом. Он знал о ссоре между Фермором и Каролиной, знал, что совершил самый глупый поступок за всю свою поистине безупречную жизнь, став любовником Милли, не меньшей глупостью было решение поселить в своем доме ее дочь.

Сэру Чарльзу казалось, что Мелисанда – это ее мать, рожденная заново. Приведя ее сюда, он согрешил против своей дочери Каролины, так же как, полюбив Милли, согрешил против жены Мод. Он видел, какую страсть Мелисанда разожгла в Ферморе, и с пониманием относился к этой страсти. Но что он мог поделать? Прогнать Мелисанду? Он не сомневался: куда бы девушка ни отправилась, Фермор последует за ней. Похоже, сэру Чарльзу оставалось только одно – смотреть и выжидать.

Уэнна с нетерпением ждала, когда поползут слухи. Но слухов все не было. Вот уже и октябрь миновал, наступил ноябрь. Не одна неделя прошла с тех пор, как она поделилась секретом с миссис Соади. Кухарка проявила необычную для нее скрытность. Быть может, она шепнула о секрете мистеру Микеру, а тот посоветовал ей держать язык за зубами?

Каролина боязливо выжидала. Фермор относился к ней с нежностью, часто говорил о женитьбе. Если бы только она не знала так много…

Мелисанда с надеждой смотрела в будущее. Ей не верилось, что жизнь не хороша. Мечты, настолько яркие, как у нее, непременно должны исполниться. Пусть не в таком виде, в каком являются ей, – она ведь не прорицательница, не ведьма, – и все-таки они сбудутся.

Мелисанда уже жалела, что пошла к той ведьме в лесу, как обычно, поддавшись минутному порыву. Ей нужно было узнать заговор, который помог бы приворожить Каролину к Джону Коллинзу, а Фермора сделать любящим мужем самой Мелисанды.

Конечно же, это свершится. Жизнь – благо, а Мелисанда – любимица фортуны.

Умудренный опытом, Фермор, зная, что творится сейчас в душе Мелисанды, как орел, следил за своей добычей. Он разрывался между страстью, почти всегда жестокой, и столь непривычной для него нежностью. Строил коварные планы, как заманить Мелисанду в ловушку, но всякий раз необъяснимая нежность приходила к нему, словно строгий родитель, присматривающий за непослушным ребенком. Тогда, на вересковых лугах, Мелисанда не смогла разобраться в своих чувствах. Она была молода и наивна, потому что жила в монастыре, ограждавшем ее от реальности, но быстро все постигала. Фермор порой хвалил ее с той же холодностью, с какой выбирал бы лошадь. В ней соседство вали породистость и простота. Он интуитивно чувство вал, что Мелисанда – плод любви какой-то знатной особы и человека низкородного – возможно, госпожи и ее лакея. Подобные вещи порой случались. И образование ей дала та самая знатная особа, имеющая отношение к ее зачатию и рождению.

Фермор не сомневался – сэр Чарльз посвящен в тайну ее появления на свет. Он пытался выведать у будущего тестя этот секрет, но сэр Чарльз упорно хранил молчание, давая понять, что считает столь вульгарное любопытство непростительным отступлением от хороших манер.

Но Фермор ненавидел бездействие и привык удовлетворять свои желания, пока они еще горячи и животрепещущи. Он страшился собственных чувств, хотя едва ли сознался бы в этом. Время от времени он подумывал о браке с Мелисандой. Конечно, это стало бы катастрофой. Катастрофой даже здесь, в Корнуолле. Вправе ли он так безответственно распорядиться судьбой? Парламент – вот куда прочил его отец. Его ждет жизнь захватывающая, насыщенная событиями. Приложить руку к государственным делам, творить историю – это казалось Фермору весьма заманчивым. Отец его имел приятелей в высших сферах, водил дружбу с Пилом, Мелборном[15] и Расселом[16] и обеспечил бы сыну продвижение. Множество молодых людей стремились наверх, а при его возможностях было бы смехотворным жениться на девушке не своего круга лишь для того, чтобы удовлетворить мимолетную страсть. Мелборн в свое время фигурировал в неприглядном бракоразводном процессе. Мелборн, человек могущественный, уже побывавший премьер-министром, добился своего, но не избежал урона для репутации – такое никому еще не удавалось, – хотя и пережил скандал. Теперь уже не стоило сомневаться: в Англии, где молодая королева все больше попадает под влияние своего педантичного мужа-немца, сословные разграничения постепенно ужесточатся и мезальянс станет губителен для мужской карьеры.

К тому же Фермор не раз испытал страсть и успел убедиться, что она скоротечна. Многие женщины любили его, и сам он любил многих женщин. Так неужели сваляет дурака с одной из них? Подобные глупости – для неоперившихся юнцов, для неопытных мальчиков.

Нужно внушить Мелисанде: то, на что она уповает, невозможно.

Отец торопил Фермора с возвращением в Лондон, считая, что время от времени появляться в свете необходимо. Предаваться затворничеству в сельской глуши – значит, лишить себя возможности заводить полезные знакомства.

И Фермор решил положить конец ожиданию. Он отправился в кабинет сэра Чарльза.

Чарльз Тревеннинг нервничал. Он ожидал визита молодого человека и спрашивал себя: как он сам поступил бы на его месте. Конечно же, он никогда не женился бы на Милли, но Мелисанда – образованная молодая леди. Он понимал, какое это искушение для Фермора. Да, в годы его молодости все было проще. В георгианскую эпоху порядки в монастырях были менее строгими, чем в викторианскую.

– Я пришел сообщить вам, сэр, – сказал Фермор, – что отец настоятельно требует моего возвращения в Лондон, и я считаю, что до моего отъезда нам следует назначить дату бракосочетания. Мать Каролины скончалась совсем недавно, и мы сейчас соблюдаем траур, но, учитывая огромное расстояние отсюда до Лондона и особые обстоятельства – ведь мы условились о свадьбе еще до этой трагедии, – хотел бы просить вашего согласия на то, чтобы ускорить дело. Возможно, нас не упрекнут в недостаточной почтительности, если празднества пройдут несколько скромнее, чем это предполагалось вначале.

Сэр Чарльз посмотрел на молодого человека. «Крепкий орешек, – подумал он, – крепче, чем был я в свое время. Такой не влюбится сгоряча в маленькую портниху, шьющую манто». Его вдруг охватила усталость. Пусть молодые живут собственной жизнью. Пусть Мелисанда сама за себя постоит. Глупо взваливать всю ответственность на свои плечи. Так можно дойти до того, что придется винить или чествовать каждого отца за все то, что происходит с его сыновьями и дочерьми.

– Поступайте так, как считаете нужным, – сказал он. – Вы правы, мы имеем дело с особыми обстоятельствами.

– Тогда, – сказал Фермор, – позвольте нам сочетаться браком здесь, на Рождество. На следующей неделе я уеду в Лондон и вернусь в декабре.

Сэр Чарльз дал согласие, и, когда Фермор вышел, он улыбался – вот и конец ожиданию.

Мелисанде хотелось побыть одной.

Ее заговор все-таки подействовал. Наконец-то Каролина будет счастлива.

Они шили одежду для бедняков, когда Каролина сказала:

– Давайте не будем читать этим утром. Я так взволнована. День моей свадьбы уже назначен.

Мелисанда еще ниже склонилась над фланелевой юбкой, кладя стежок за стежком.

– Это случится на Рождество, – продолжала Каролина, – времени осталось не так много. О да, меньше двух месяцев… шесть недель. Совсем скоро. Я хочу, чтобы вы сегодня отправились к Пеннифилд. Передайте ей – пусть все отложит и немедленно идет сюда. В эти несколько недель ей придется как следует поработать. Дел очень много.

– Да, дел действительно много.

– Фермор сказал, нелепо ждать дольше. Я боюсь, что пойдут разговоры. Не успели похоронить, как уже играют свадьбу! Но Фермор настаивает, что у нас особые обстоятельства. Честно говоря, мне кажется, Фермора не особенно волнует, что скажут люди. Но мы условились о свадьбе до того, как умерла мама.

– Да, – откликнулась Мелисанда, – обстоятельства и в самом деле особые.

Каролина с нежностью посмотрела на Мелисанду. «Через шесть недель мы расстанемся, – подумала она. – Бедняжка! Что она станет делать? Наверное, найдет место в другом доме. Впрочем, она такая хорошенькая, что у нее непременно все наладится. Может быть, она даже подыщет себе жениха с положением».

Этим утром Каролина любила весь мир.

Мелисанда продолжала молча шить.

«Завидует мне, – решила Каролина. – Бедняжка не сомневалась, что Фермор ее любит. Она его совсем не знает. Фермор всегда приударял за девушками, и Мелисанда значит для него не больше, чем горничная, с которой он целовался в пятнадцать лет. Когда я стану его женой, придется обуздать ревность, напоминая себе, что подобные интрижки ничего для него не значат. Некоторые мужчины пьют больше, чем следует, и, вероятно, Фермор не исключение. Другие питают пристрастие к азартным играм, и он, без всякого сомнения, игрок. И к женщинам неравнодушен. Нужно смотреть сквозь пальцы на его пороки, ведь они придают столько обаяния».

Мелисанда была рада возможности уйти из комнаты для шитья, от веселой болтовни Каролины. Она укрылась в своей комнате. Пег принесла ей поднос с едой.

– Да что же это такое! – воскликнула служанка. – У вас совсем нет аппетита.

– Я сегодня не голодна – вот и все, – пояснила Мелисанда.

Вскоре она отправилась к маленькому домику, в котором жили мисс Пеннифилд с сестрой. Это была прилепившаяся к скалам хибарка, с глинобитными стенами и крохотными оконцами. Энергичная мисс Пеннифилд разбила на склоне живописный сад с желтофиолями, махровыми розами и лавандой. В окрестностях было много таких домиков. Единственный этаж разделяли перегородки, немного не достающие до потолка, чтобы дом лучше проветривался. На окнах висели изысканные канифасовые занавески, пол покрывали циновки из кокосового волокна, очень чистые и местами заштопанные. От бабушек и дедушек им осталась кое-какая изящная мебель. Посудная полка, прикрепленная высоко на стене, сквозь стеклянные дверцы которой виднелся дорогой фарфор. Два стула и стол, за которым они работа ли. Возле крохотного очага, на каминной полке, стояли бронзовые подсвечники – остатки былой семейной роскоши, две фарфоровые собачки и кое-какие бронзовые безделушки. Дом был для его обитательниц отрадой и источником волнений; они все время боялись, что нужда заставит расстаться с пожитками. В трудные времена они уже продали пару своих сокровищ. Сестер мучил один и тот же кошмар: когда-нибудь они совсем состарятся, не смогут больше работать и постепенно потеря ют этот дом, которым так дорожат. Но сегодня речи об этом не шло. Мадемуазель пришла, чтобы предложить им работу.

Мелисанда села за стол, прислушиваясь к их ожив ленной трескотне.

– Да, да, нужны платья, и, конечно же, юбки, и все, что положено к свадьбе. А времени осталось всего ничего. Каких-то шесть недель! Шесть недель!

Мисс Джанет Пеннифилд, не такая искусная швея, как ее сестрица, лишь помогала ей от случая к случаю, а также брала на дом стирку, чтобы пополнить семейный бюджет. Позади дома, на камнях и ветвях кустарника, почти всегда сушилась одежда.

Сейчас Джанет размахивала парой итальянских утюгов, которые называла Быстрые Джинни, – ими Джанет разглаживала оборки на дамских чепцах и тому подобных вещах.

– Ну, конечно же, я справлюсь с этой работой, – сказала мисс Пеннифилд, – а ты мне поможешь, Джанет. Да, ну и дела, свадьба сразу после похорон! Но если сэр Чарльз разрешил, значит, все в порядке.

Мелисанда понимала, что за их веселой болтовней стоит чувство облегчения. Впереди у них шесть недель тяжелой работы, но зато и шесть недель, обеспеченных заказами.

– Мне так страшно браться за подвенечное платье, – призналась вдруг мисс Пеннифилд.

– У тебя получится, – успокоила ее Джанет. – Ты ведь лучшая швея по эту сторону Теймара. Мисс Пеннифилд повернулась к Мелисанде:

– Выпейте с нами стаканчик настойки из самбука, Джанет отлично ее делает.

– Вы очень любезны, но у меня много дел по дому.

– Да, но самбуковая настойка Джанет… самая лучшая.

Мелисанда знала, что обидит хозяек дома своим отказом, она знала, что нужно похвалить Джанет, сказать, что ничего вкуснее не пробовала, и попросить, чтобы они не рассказывали об этом Джейн Пенгелли, потому что у Джейн ей тоже не раз подносили стаканчик самбуковой, и столько же раз она уверяла Джейн, что ее на стойка – лучшая в мире.

– Вот! – сказала мисс Пеннифилд. – Попробуйте-ка. И мне тоже, сестрица, налей один наперсточек, за компанию.

Тут мисс Пеннифилд вдруг пристально посмотрела на Мелисанду, стакан в ее руке задрожал, и немного драгоценной жидкости расплескалось.

– Ох, милая, я ведь понимаю, почему вы сегодня такая тихонькая!

Мелисанда чуть заметно покраснела. Неужели она чем-то выдала свою жалость к этим женщинам, с их скудной обстановкой и отчаянным стремлением обеспечить завтрашний день?

– Я… я… – начала она, но мисс Пеннифилд перебила:

– Что вы станете делать… когда мисс Каролина выйдет замуж? Я хочу сказать – есть ли у вас на примете новое место? О Господи, до чего же я легкомысленная! Мне даже в голову не пришло… Сидим тут, посмеиваемся, пьем самбуковую, а ведь вы…

– У меня все будет хорошо, благодарю вас – сказала Мелисанда. – Я очень тронута вашей заботой.

– Я думаю, вы подыщете себе прекрасное место, – не унималась мисс Пеннифилд. – Многие с удовольствием вас пригласят – ни минуты в этом не сомневаюсь. А мисс Каролина тоже ведь… не мед с сахаром, верно?

– Да, – признала Мелисанда, улыбаясь, – совсем не мед.

– Но благодаря вам она стала лучше. Сэр Чарльз – хороший, добрый джентльмен. Он не выставит вас за дверь, пока вы не будете готовы уйти. Жаль, что у леди Говер все места заняты. А может быть, мисс Данесборо нужна компаньонка? В доме Ли сейчас служит мисс Робинсон. А ведь вы, наверное, с удовольствием учили бы мисс Аманду… если бы мисс Робинсон ушла от них.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы подыскиваете мне место. Давайте выпьем. Очень вкусная настойка.

Мисс Пеннифилд настояла на том, чтобы еще раз наполнить ее рюмку. Джанет сочувственно кивала. Обеим женщинам было неловко – удача, которую они праздновали, вполне могла обернуться несчастьем для маленькой мамзель.

Наконец Мелисанда сказала, что ей пора, и сестры не стали ее останавливать. Она радостно поспешила наружу, в сырость ноябрьского дня.

Какое-то время она в нерешительности постояла на вершине скалы, глядя вниз, на песчаную бухту, ограниченную с одной стороны нагромождением валунов, а с другой – коротким каменным молом.

Море, безмолвное в туманном свете, походило на унылое серое покрывало из шелка. Не задумываясь, куда она направляется, Мелисанда стала спускаться по склону скалы.

Тропинка была узкая, очень крутая и каменистая. Мелисанда то и дело останавливалась, хватаясь за куст, спрашивая себя – зачем отправилась вниз таким трудным путем. И вдруг тропинка оборвалась, затерявшись в густых зарослях. Девушка поскользнулась и, вцепившись в колючий кустарник, негромко вскрикнула от боли. Осмотрев пораненную руку, она оглянулась – узкая тропка, убегающаяся кверху, теперь казалась на много круче. И Мелисанда решила продолжить спуск. Настало время отлива, она пройдет вдоль побережья, мимо Плейди-Бич к Милендрифу. Правда, придется сделать большой крюк, но это к лучшему – ей сейчас хотелось побыть одной.

Мелисанда окинула взглядом море. Чайки то камнем падали вниз, то парили в воздухе, заунывно крича, и девушке казалось, что они прощаются с ней.

Визит к Пеннифилдам поверг ее в уныние. У нее не будет никакого предлога остаться. Ей придется переехать в другой дом – в качестве гувернантки или компаньонки. Там все пойдет по-другому. Она с грустью вспомнила появление сэра Чарльза в монастыре, счастливые дни в Париже. Но сэр Чарльз в Тревеннинге отличался от того человека, каким она знала его в первую неделю их знакомства. По мере того как они приближались к Тревеннингу, он казался все более отчужденным.

Наверное, она могла бы спросить у мисс Каролины или у сэра Чарльза, что станет с ней, когда Каролина выйдет замуж. Стоя здесь, на скалах, она чувствовала, как гнев закипает в ней. Почему кто-то всегда решает за нее? Почему она не может быть сама себе хозяйкой? Мелисанда мало что знала о людях, одиноких в этом мире. Она помнила бедняков, виденных в Париже и Лондоне, помнила человека, которого пороли, ведя по улицам Лискеарда, и сколько будет жива, не забудет умалишенную женщину, прикованную цепями в доме.

«Что станет с тобой?» – настойчиво вопрошал Фермор и предлагал ей один выход.

В ушах Мелисанды зазвучал его голос:

Весь день тебя буду с ума сводить, забавлять, целовать ночью долгой, но сможешь ли ты дом родной забыть и меня без оглядки любить там, в стороне далекой?

«Там, в стороне далекой». Ну и где же это? Куда он поведет ее, если она вложит свою руку в его ладонь и отправится вслед за ним?

Она боялась… боялась собственной гордыни, желания самой распоряжаться своей судьбой. Обе мисс Пеннифилд, удрученно покачивая головой, уже рисовали себе картину, как она изо всех сил старается угодить новым хозяевам, и, без всякого сомнения, жалели ее. Сестры Пеннифилд знали, что к чему, а она еще была несмышленышем. Мелисанда находилась на жизненном этапе, для них уже пройденном, но она получила образование, и, возможно, поэтому ей было труднее смириться со своей участью. Ей приходилось видеть компаньонку леди Говер – печальную старушку с безжизненным, равнодушным к мирским радостям лицом. Такой же тусклый, недовольный взгляд Мелисанда замечала и у гувернантки в доме Ли.

Такова добродетельная жизнь. Фермор предлагал ей нечто другое – жизнь греховную. И сейчас, оставшись наедине с собой, она понимала, что монахини не напрасно за нее опасались.

А пока она стояла так, размышляя, в какую сторону ей отправиться, чей-то тоненький голосок произнес на безукоризненном французском:

– Мадемуазель, здесь вы не спуститесь.

– Кто это? – воскликнула она по-французски, озираясь по сторонам.

– Ага, значит, вы меня не видите? Я – разбойник. Вам, наверное, очень страшно, мадемуазель? Вот возьму сейчас и убью вас, а потом выпью вашу кровь на ужин.

Голос этот принадлежал ребенку, и Мелисанда, засмеявшись, сказала:

– А ну-ка, выходи!

– Вы отлично говорите по-французски, мадемуазель. Больше здесь никто так не говорит… кроме меня и Леона.

– Еще бы. Я ведь выросла во Франции. Ну, где же ты? Леон с тобой?

– Леона здесь нет. Если найдете меня, выведу вас в безопасное место.

– Но я тебя не вижу.

– Оглянитесь. Как же вы увидите, если не смотрите?

– Так ты в этих зарослях?

– Сходите и посмотрите.

– Слишком высоко.

Справа от Мелисанды зашевелились кусты, и перед ней возник мальчик. Совсем маленький – с виду лет шести. Выразительные черные глаза сияли на загорелом лице, на голове красовался венок из водорослей. Выглядел маленький незнакомец исключительно самонадеянным.

– А ты, случайно, не пикси? – полюбопытствовала Мелисанда.

– Нет, – ответил мальчуган, преисполненный достоинства. – Меня зовут Рауль де ла Роше. Ваш покорный слуга, мадемуазель.

– Замечательно. Я как раз нуждаюсь в помощи. Не покажешь ли мне, как проще сойти вниз.

– Я знаю очень удобный путь. Сам его отыскал. Если хотите, я вас провожу.

– Очень любезно с твоей стороны.

– Идемте.

Ей с трудом верилось, что он настолько мал, – уж очень серьезный имел вид. Заметив, что Мелисанда поглядывает на его водоросли, мальчик снял венок.

– Это маскировка, – пояснил он. – Я прятался в пещере и нацепил эту штуку, чтобы отпугивать людей… на тот случай, если кто-нибудь заявится. Не хочу, чтобы кто-то сюда приходил. Только я могу сюда забраться. Я наблюдал за вами. Вид у вас был испуганный.

Мелисанду забавляло, как он налегает на личное местоимение. В этом угадывалось некоторое пренебрежение ко всему остальному миру и величайшее уважение к мсье Раулю де ла Роше.

– Ты здесь живешь? – спросила она.

– Мы остановились здесь с Леоном, чтобы поправить мое здоровье, – на ходу ответил мальчик. – Говорят, оно у меня неважное. А вы здесь тоже лечитесь?

– Нет, я здесь живу как компаньонка, то есть…

– А, знаю, – быстро сказал Рауль. – Леон тоже состоит при мне компаньоном.

– Да, но, понимаешь, я – платная компаньонка.

– И Леон тоже, правда, он ко всему прочему мой дядя. Говорят, я взрослый не по годам. Люди смотрят на меня с улыбкой. А все потому, что привык общаться со старшими, и мне больше нравится чтение, чем игры.

– Да, ты необычный, это верно, – признала Мелисанда с улыбкой – ее позабавила самонадеянность мальчика.

– Я знаю, – сказал он. – А они пытаются сделать меня более обычным… Не совсем, конечно, но более обычным. Поэтому-то я здесь с Леоном.

– А где сейчас Леон?

– Внизу.

– А он не запрещает тебе так высоко забираться?

– Нет, мне это только на пользу. Я делаю это, чтобы порадовать Леона, – играю в разбойника и навешиваю на себя водоросли. Доктора говорят, что мне полезно.

– Но тебе эта игра нравится, верно? Я поняла это по твоему голосу – когда ты кричал, что выпьешь мою кровь.

– Ну, может быть, немножко и нравится, иначе я бы этого не делал. А вы тоже француженка?

– Пожалуй, что так. Я выросла во Франции… в монастыре. Однако не знаю точно, были мои родители французами или нет.

– Вы – сирота. Я тоже сирота.

– Значит, мы с тобой одного поля ягода.

– Здесь очень крутой спуск. Смотрите не поскользнитесь.

– Я иду за тобой – след в след.

– Окрепну немного и начну плавать. Это полезно для моего здоровья. Скажите, а как вас зовут? Я ведь должен как-то представить вас Леону.

– Сент-Мартин. Мелисанда Сент-Мартин. Мальчик кивнул и двинулся дальше.

– А вот и Леон. Он нас уже разглядел.

Высокий тощий человек с книгой в руке шагал им на встречу; между ним и мальчиком было заметно отдаленное сходство.

– Леон! – воскликнул мальчик. – Это Мелисанда Сент-Мартин. Возможно, француженка. Она сама тол ком не знает. Она сирота, так же как и я. Заблудилась, но я провел ее вниз.

– Добрый день, – сказала Мелисанда.

– Добрый день, – улыбнулся мужчина в ответ и стал очень симпатичным. – Так, значит, мой племянник с вами познакомился.

– Он оказал мне любезность – проводил вниз.

– Я рад, что он был вам полезен.

– Для меня это пара пустяков, – хвастливо заявил мальчик.

– Ах, Рауль, Рауль… – слегка пожурил его мужчина, правда, со снисходительной улыбкой, и повернулся к Мелисанде: – Вы уж простите, что он так разошелся. Племянник и в самом деле очень рад, что помог вам.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Рауль сказал, что вы останетесь здесь на зиму.

– Да, мы сняли домик. До чего же приятно встретиться с человеком, с которым можно так свободно разговаривать.

– Мне тоже очень понравилось, – вставил мальчик. – Я рассказал мадемуазель Сент-Мартин, что здесь люди или очень плохо говорят по-французски, или не говорят совсем.

– Ну, тебе это только на пользу, – сказала Мелисанда. – Так ты быстрее выучишься английскому.

– Мы здесь вообще никого не понимаем, – посетовал мужчина. – Я считал, что прилично владею английским, но того диалекта, на котором говорят здесь, не понимаю.

– Это смесь корнуолльского и английского, – пояснила Мелисанда.

– Я найму мадемуазель переводчицей! – заявил мальчик.

– Сомневаюсь, что она захочет оказать тебе эту услугу, – поспешно заметил мужчина. – Вы уж простите Рауля, мадемуазель Сент-Мартин. Ему десять лет, мы привезли его сюда, чтобы он окреп на сливках и пирогах. Искали климат потеплее, чем на востоке Англии. Прошлую зиму жили в Кенте, так там было очень холод но. Впрочем, что это я так разговорился! Простите меня. Это все потому, что мне слишком долго приходилось подбирать каждое слово и запинаться.

– Вы тут вдвоем живете?

– Мы взяли с собой слуг, но они не французы.

– Большинство из Кента, а некоторые – из Лондона, – уточнил Рауль, явно не желая оставаться в стороне от беседы. – Я считал их речь невнятной, пока мы не приехали сюда. А уж как говорят местные жители…

– Ну что же, спасибо, что проводил меня вниз, – сказала Мелисанда, повернувшись к Раулю.

– Только не вздумайте уходить! – Эта фраза прозвучала у мальчика как приказание.

– Да, но мне нужно возвращаться. Я ведь на работе. Меня отправили с поручением, а теперь по берегу я буду добираться домой дольше, чем предполагала. Так что пора нам прощаться.

– Давай пройдемся с мадемуазель, – предложил Рауль.

– Но вначале спросим, позволит ли она пройтись с ней.

– С удовольствием, – улыбнулась Мелисанда.

– Я не устану, – заверил мальчик. – Я ведь поспал днем.

Они пошли по камням к песчаной полосе.

– Надеюсь, мы еще встретимся, – произнес мужчина. – Вы могли бы нас навестить?

В это время вниманием мальчика завладела какая-то живность, обитающая в заводи среди камней, и он остановился, приглядываясь.

– Я ведь всего-навсего компаньонка – вы это понимаете?

– Я тоже в некотором роде компаньон.

– Мальчик уже объяснил мне.

– Рауль очень болезненный, – негромко сказал мужчина. – Он смышленый, с богатым воображением, резвый, но слабый физически. Боюсь, это его слегка испортило… как, впрочем, и кое-что другое. Моя обязанность – присматривать за ним. Насколько я понимаю, вы бедная молодая леди и состоите компаньонкой при богатой даме. Я же – бедный мужчина, компаньон богатого мальчика.

– Но Рауль сказал, что вы его дядя.

– Родство наше не настолько близкое. Он считает меня своим дядей, а на самом деле я всего лишь его троюродный брат. Как видите, у нас с вами сходное положение. Я присматриваю за ним, учу, оберегаю его здоровье. Такова моя обязанность.

– Должно быть, приятная обязанность?

– Я очень к нему привязан, хотя порой возникают сложности. Как вы наверняка заметили, он слегка испорчен, но в душе самый лучший паренек на свете. Скажите, мадемуазель, вы еще долго собираетесь здесь пробыть?

– Не знаю. Я приехала сюда не так давно, в качестве компаньонки мисс Тревеннинг. Тревеннинг – название имения. Возможно, вам оно знакомо. Хозяйка скоро выйдет замуж, а после этого… я не знаю.

– И как скоро она выйдет замуж?

– На Рождество.

– То есть впереди еще несколько недель?

– Ну да.

– Я рад. За это время мы обязательно встретимся. Соотечественникам за границей нужно держаться друг за друга.

Мальчик подошел к ним и стал оживленно рассказывать о тварях, которых рассматривал в заводи. Лицо его слегка порозовело, он запыхался; бриджи на коленях пропитались влагой.

– Но ты ведь промок, – сказал мужчина. – Нам нужно сейчас же идти домой.

– Нет, я хочу остаться здесь и разговаривать с мадемуазель.

– Ты должен немедленно пойти домой и переодеться. Миссис Кларк рассердится, если ты станешь разгуливать в мокрой одежде.

Лицо мальчика сделалось упрямым.

– Миссис Кларк должна подчиняться моим желаниям.

Мужчина обернулся к Мелисанде, словно не расслышал замечания Рауля.

– Миссис Кларк – наша экономка, – пояснил он. – Чудесная женщина. Мы ее обожаем.

– Все равно, – стоял на своем мальчик, – ее не касается, когда мне приходить и уходить.

– Пойдем, – твердо сказал мужчина, – я уверен, мадемуазель Сент-Мартин простит нас, если мы поспешим.

– Конечно-конечно, мне и самой нужно поторопиться, – поддержала его Мелисанда. – Я должна попрощаться с вами… не мешкая. До свидания.

– Аu revoir! Мы будем на пляже завтра.

– Я приду, если смогу.

Мелисанда старалась не смотреть в насупленное лицо мальчика. Ей вдруг стало жаль мужчину, бедняка, взявшего на свое попечение избалованного богатого мальчишку. Она почувствовала жалость ко всем бедным людям, вынужденным угождать богачам.

– Спасибо тебе, – обратилась она к Раулю, – за то, что проводил меня вниз.

Лицо мальчика просияло, хмурость как рукой сняло.

– Аu revoir, мадемуазель. Завтра я буду вас искать.

– Всего доброго. Аu revoir.

Мелисанда торопливо зашагала к Плейди-Бич, а добравшись туда, покинула берег, вскарабкалась по крутой тропке, уводящей от моря. И услышала, как кто-то засмеялся и окликнул ее по имени.

Она узнала голос Фермора.

– Что это за друг у вас, мадемуазель? – спросил он, неторопливо шагая ей навстречу.

– Друг?

– Я оказался невольным свидетелем вашей встречи. Узнал, что вы пошли к мисс Пеннифилд и отправился навстречу. Я стоял на вершине скалы и видел вас с вашими друзьями.

Ее охватило приятное чувство, к которому примешивалась тревога. Мелисанда испытывала его всякий раз, оставаясь наедине с Фермором.

Он подошел совсем близко.

– У вас такой вид, словно я горгона и собираюсь обратить вас в камень.

Она отступила назад и быстро проговорила:

– Как странно, что они оказались французами, и что я наткнулась на них вот так, случайно.

– А как это произошло?

– Я спускалась со скалы, сбилась с дороги. И тут мальчик выбрался из пещеры, где играл в разбойников, и помог мне сойти вниз.

– Затем отвел вас к папаше?

– Он ему не отец – троюродный брат.

– Быстро вы ознакомились с их генеалогическим древом. И я вижу, совсем не скучали в обществе троюродного брата.

– А вы, оказывается, очень зоркий.

– Я зорок как ястреб… когда дело касается вас.

– А я чувствую себя с вами как полевая мышка, на которую вот-вот налетит хищная птица. Выбросьте это из головы. Я не из тех, кого хватает и уносит ястреб. А сейчас я спешу домой. И так уже припозднилась.

– Вы провели чересчур много времени со своими новыми друзьями, мышка-норушка. Я бы даже сказал – мышка-ворчушка, вы становитесь сварливой.

– Очень хорошо, что вы так считаете. Мышки-норушки – милые создания, а сварливые мышки не настолько милы. Возможно, ястребы не слишком на них падки.

– На них спрос еще больше. А знаете ли вы, что лучшие из ястребов славятся терпеливостью?

– Вы все еще думаете о том предложении, которое мне сделали?

– Я постоянно о нем думаю.

– Как… даже сейчас… когда назначен день вашей свадьбы?

– Свадьба – это совсем другое дело.

– Да, вы мне все очень ясно объяснили. А интерес но, Каролине вы тоже объяснили?

– Не будьте глупенькой сварливой мышкой, пора повзрослеть. Конечно, Каролина ничего об этом не знает.

– А что, если я ей расскажу? Запомните: еще раз попытаетесь подкараулить меня наедине, я так и сделаю.

– Что?! – воскликнул он беспечно. – Это шантаж?

– Вы – самый дурной человек из всех, кого я встречала в своей жизни. Даже предположить не могла, что бывают настолько дурные люди.

– Значит, настало время вам об этом узнать. Но в ваших силах меня исправить. Вы просто обязаны это сделать. Если вы полюбите меня, вернее, если признаетесь, что меня любите, – ведь вы, конечно же, меня любите, – то увидите, какой я замечательный… какой хороший, нежный, преданный.

– Мне нужно поторопиться домой.

– Думаете, я за вами не поспею?

– Я предпочла бы идти в одиночестве.

– А я предпочитаю пойти вместе с вами.

– Вы когда-нибудь считаетесь с желаниями других людей? Или всегда делаете только то, что вам заблагорассудится?

– Ну а вы сами? Поступаете ли вы так, как хотят другие? Будь в вас то самое бескорыстие, которого вы ждете от меня, вы бы сказали: «Да, я знаю, что мне не следует так поступать, но раз я ему нужна, то обязана сделать приятное. Это и есть бескорыстие, а я ведь такая хорошая, такая добрая – к тому же, не такая это большая жертва с моей стороны, ведь мои собственные желания ничего не значат».

– Вы все передергиваете. До чего же вы ветреный. Знай Каролина, каков вы на самом деле, ни за что бы вас не полюбила.

– Но вы ведь меня любите, несмотря на все, что вам обо мне известно.

Мелисанда пошла быстрее, но Фермор тоже прибавил шагу, тогда она бросилась бежать.

– Так вы долго не выдержите… слишком уж тут крутые тропки. – И он схватил девушку за руку.

– Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне!

– Довольно командовать, – засмеялся Фермор, наблюдая, как Мелисанда дергает руку, стараясь освободиться. – Вот видите, это бесполезно. Если начнете сопротивляться, то выбьетесь из сил, и только, а ведь мы здесь совсем одни. Можете сколько угодно звать на помощь – кто прибежит сюда? Ваш храбрый маленький разбойник и этот красавец, троюродный брат, далеко отсюда. А если они и услышат, то решат, что вызволять вас из моих рук – совсем другое дело, чем провести по горной тропке. Так что вы в моей власти.

– Вы все время говорите неправду.

– Нет. Это вы притворяетесь. Не делаете различия между тем, чего хотите, и тем, чего, как вам кажется, следует хотеть. Когда я сказал: «Вы в моей власти», глаза ваши засверкали от этой мысли. Думаете, я не понимаю! Потом вы ведь сможете сказать: «Я ни в чем не виновата!» Ну, разве это не наслаждение! Когда тебя принуждают к тому, что ты так долго не решалась сделать! Что может быть лучше? Доставить вам это удовольствие? Я так сильно вас люблю, что испытываю сильнейшее искушение ублажить подобным образом.

– Вы говорите самые жестокие и циничные слова, которые я когда-либо слышала. Я даже не знала, что бывают такие люди, как вы.

– А откуда вам было знать? Как долго вы пребываете в миру? А мы ведь не бродим по монастырским угодьям и не соблазняем благочестивых монашек.

Фермор отпустил руку Мелисанды, и она снова пошла быстрым шагом.

– Давайте, наконец, поговорим серьезно, – сказал он, нагоняя девушку и вновь беря ее за руку, – нам так редко удавалось встретиться наедине. В конце недели я уезжаю в Лондон. О, да вы огорчены…

– Нет, я очень рада. Это самая хорошая новость для меня за последнее время.

– Да, та трусиха, которая сидит в вас, ликует, но разве это настоящая Мелисанда? Нет, не верю. На самом деле вы огорчены. Но горевать не стоит – нужно только проявить здравый смысл. Скажите, что собираетесь делать, когда уедете отсюда?

– Это мое дело.

– О, да будьте же разумны – пусть это станет моим делом!

– Я не представляю, как оно может стать вашим.

– Вам нужно покровительство.

– Я сама способна за себя постоять.

– Говоря, что вы нуждаетесь в покровительстве, я употребляю данное слово в его светском значении. Вы можете постоять за себя, прибегая к своему уму, но ум подскажет вам, что без посторонней помощи невозможно обеспечить себя всем, что необходимо в жизни. Поэтому вам нужен покровитель.

– Пожалуйста, поймите – я сама хочу себя защищать.

– Где? В доме какой-нибудь привередливой дамы?

– Разве все дамы, нанимающие гувернанток, привередливы?

– По отношению к гувернанткам и компаньонкам – большинство из них.

– Ну что ж, значит, таков мой жребий на этом свете, и я должна с ним смириться.

– И вы удовлетворитесь той жизнью, что уготована вам Господом?

– Я должна прожить ее хорошо.

– Она не будет хорошей. Это отвратительно для девушки с вашим характером. Мне очень жаль, что я не могу на вас жениться. И почему только вы не Каролина, а Каролина – не вы. О, каким бы я тогда был добродетельным, образцовым женихом! Добродетель – следствие неких обстоятельств, вам это не приходило в голову? Я убежден – заключи мы с вами брак, я стал бы верным мужем.

– Люди становятся добродетельны, приспосабливаясь к обстоятельствам, а не подстраивая обстоятельства под себя. Уверена – разница между добром и злом как раз в этом и заключается.

– Послушайте, мадемуазель, – вы ведь не мать настоятельница монастыря, читающая проповедь. Если мир не устраивает меня, я перекрою его на своей лад. Поймите, дорогая, вы молоды и неопытны, у вас слишком догматические представления о жизни. Я сейчас предельно серьезен. Позвольте, я подыщу для вас укромный домик. Это так же надежно, как брак. Все на свете станет вашим, чего ни пожелаете.

– Вы все равно, что Сатана с его искушениями – собираетесь показать мне царства мира.

– Царства мира стоят того, чтобы ими завладеть.

– Любой ценой?

– Когда вы вдоволь натерпитесь унижений, которым беспечные хозяева, не колеблясь, вас подвергнут, когда вы настрадаетесь, пребывая в их власти, не имея возможности даже подыскать себе другое место, тогда, возможно, вы не станете столь пренебрежительно отзываться об этих царствах покоя. И не только покоя… царствах нежной привязанности и дружбы, страсти и любви, которые я подарю вам.

– Вы говорите очень убедительно, но не можете скрыть своей порочности. Говори вы это будучи несчастливы в браке – тогда другое дело. Но строить подобные планы, когда только собираешься жениться… с таким хладнокровием… накануне свадьбы…

– Я вовсе не хладнокровен. И – я предрекаю! – вы в этом убедитесь.

Мелисанда молчала, и Фермор мягко спросил:

– О чем вы думаете?

– О вас.

– Я так и знал. Ну а теперь, когда вы настроены на откровенность, сознайтесь, что постоянно обо мне думаете.

– Я очень много думаю о вас… и Каролине. Жалею, что так мало прожила в миру, иначе, быть может, лучше вас понимала.

– Так дайте себе время, чтобы меня понять. Постарайтесь отбросить большинство представлений об этом мире, которые вам внушили монахини, – сказал Фермор, обнимая Мелисанду. – Им нравится жить в затворничестве, влачить существование покойников. Вы не знаете, сколько всего можно обрести на этом свете – какую радость, какое наслаждение. Я открою их вам. Да, я предлагаю вам царства мира. Но, видите ли, дорогая моя Мелисанда, жизнь – не черно-белая, какой вам ее рисовали монахи ни, считая, что учат вас истине. Они не знают ничего другого. Бедные маленькие трусихи… они боятся мира! А такие люди, как вы и я, не должны ничего бояться.

– Но мы оба боимся. Я боюсь согрешить. Вы сокрушаетесь о том, что не меня избрали в невесты. Но если вы так смелы, почему бы вам не сделать свой собственный выбор? Нет, вы боитесь точно так же, как и я. Боитесь чужих мнений… условностей. Боитесь жениться на женщине не своего круга. И это, как мне кажется, большая трусость, чем боязнь греха.

Некоторое время Фермор пребывал в замешательстве и, наконец, произнес:

– Это не страх. Это понимание того, что брак между нами невозможен.

– Называйте это как вам нравится, я же называю это страхом, а вас – трусом. Вы не боитесь сойтись в поединке с любым мужчиной, не боитесь разъяренной толпы. Это потому, что вы большой и сильный… физически. Но духовной силы у вас нет; в душе вы трус. Трепещете перед мнением тех, кто способен помочь вам достичь того положения, к которому вы стремитесь. И этот страх куда худший, чем тот, который испытываешь перед дракой, не обладая достаточной физической силой.

– Вы путаете мудрость и страх.

– Вот как? Тогда, пожалуйста, продолжайте быть мудрым, но не требуйте от меня другого.

– Я обидел вас, – выдохнул Фермор, – был слишком откровенен. Другими словами, вел себя как последний дурак. Я раскрылся перед вами. Сам не знаю, почему это сделал. Мне нужно было ждать, чтобы застать вас врасплох…

– Вы слишком заняты собой, мсье. Считаете себя не отразимым. Но на меня ваше обаяние не действует.

Рассердившись, Фермор заключил ее в объятия и поцеловал. Мелисанда не могла сдержать его и чувствовала, что не хочет этого делать. Потрясенная, она созналась себе, что, предложи он ей то же самое в другое время, не накануне женитьбы на Каролине, она, возможно, не устояла бы перед соблазном.

Она должна бороться с ним, никогда не дать ему понять, как близка была к тому, чтобы сдаться. Должна видеть его таким, каков он есть на самом деле, а не таким, каким он представляется ей в мечтах.

– Вы думаете, я вас не понимаю? – спросил Фермор, словно прочитав ее мысли.

– Вы, вне всякого сомнения, очень искусно занимаетесь самообманом.

– Вы жалите меня своим язычком и все-таки себя выдаете.

– Вы, мсье, очень высокого мнения о себе. Оставайтесь при нем, если вам так нравится.

– Не называйте меня «мсье», будто я один из этих расфуфыренных французишек.

– Имей я глупость сделать так, как вы хотите мы бы всю жизнь провели в ссорах.

– Наши ссоры – полезнее иного согласия.

– Не нахожу в них ничего полезного… Они только раздражают.

– Вот почему ваши щечки раскраснелись, глаза блестят, вот почему со мной вы в сто крат привлекательнее, чем с кем-либо еще.

– Мне нужно возвращаться. Каролина вот-вот меня хватится. Не могла же я потратить целый день на то, что бы сходить к мисс Пеннифилд и заказать ей платья для вашей свадьбы. – И она торопливо зашагала прочь.

– Мелисанда, – окликнул Фермор, – постойте!

– Лучше не ходите за мной дальше, – бросила она через плечо. – Ведь вы, храбрец, не хотите, чтобы Каролина увидела нас вместе.

Мелисанда засмеялась, но смех получился неприятно визгливый. Она надеялась, что Фермор не уловил в нем истерических ноток.

– Мелисанда, – повторил он, – Мелисанда!

Однако теперь он не стал ее преследовать. «Мы слишком близко от дома, – подумала девушка, – а в нем столько мудрости. Бедная Каролина! И бедная Мелисанда!»

Фермор уехал в Лондон, и без него Тревеннинг переменился. Из него словно выветрился сатанинский дух, подумала Мелисанда, но до чего же скучным стало это место!

Жизнь, казалось бы, сделалась проще. Все выглядели счастливыми. Каролина почти все время проводила с мисс Пеннифилд, примеряя наряды из своего приданого. Они обнаружили, что Мелисанда, хотя и была неважной швеей, давала дельные советы относительно отделки платьев – где прибавить украшение, где, наоборот, убрать. И туалеты на глазах преображались, приобретали совершенно иной вид.

– Это все твоя французская кровь, – говорила Каролина, ставшая теперь милой и приветливой. – Француженки лучше кого бы то ни было разбираются в таких вещах.

– У мадемуазель определенно есть способности! – воскликнула мисс Пеннифилд. – А что, мисс Каролина, когда выйдете замуж, возьмите ее с собой – пусть помогает вам одеваться.

«Бедная, наивная мисс Пеннифилд! – подумала Мелисанда. – Она, сама того не ведая, нарушила установившийся мир».

Но вскоре мисс Пеннифилд ушла в комнату для шитья, и Каролина, забыв о своих страхах и предложив Мелисанде почитать что-нибудь вместе из французской книги, сказала:

– Между прочим, я слышала, что где-то по соседству с нами живут французы. Все только об этом и толкуют. Говорят, они очень занятные.

– Я знаю, – сказала Мелисанда. – Однажды повстречалась с ними.

– Неужели?

– Да. Это случилось на прошлой неделе, когда я ходила к мисс Пеннифилд. Я пыталась спуститься со скалы, но склон оказался очень крутым; маленький мальчик играл там – он и проводил меня вниз. На пляже его ждал опекун, который к тому же доводится ему троюродным братом. Мальчик представил нас друг другу.

– Наверное, это было весело.

– Да, весело. Они обрадовались случаю поговорить по-французски. Сказали, что не понимают выговор местных жителей, и я объяснила, что это корнуолльцы… а не англичане.

– Приятно, должно быть, встретить людей со своей родины.

– Это было… чудесно.

– Наверное, вы говорили без умолку.

– Так оно и было. С тех пор я встречала их еще несколько раз. Им здесь действительно одиноко, к тому же приятно поговорить по-французски.

– Вы, наверное, знаете о них больше, чем кто-либо еще, – улыбнулась Каролина. – Я слышала, что мальчик – богатый и своенравный, он командует экономкой миссис Кларк. А она большая сплетница. Говорят, частенько наведывается в Шерборн.

– В Шерборн? Я этого не знала.

– Ну, это такая старая поговорка – она родилась в те дни, когда у нас была только одна газета, доставляемая из Шерборна. «Шерборн Меркьюри», если не ошибаюсь. И вот про человека, любящего посплетничать, стали говорить, что он частенько наведывается в Шерборн.

Мелисанда рассмеялась. Никогда еще она не была в столь чудесных отношениях с Каролиной.

– Так вот, – продолжила Каролина, – миссис Кларк утверждает, что они принадлежат к старинному французскому аристократическому роду. Представители одной его ветви лишились владений во время революции и бежали из страны, а представители другой – выжили. Мальчик принадлежит к богатым де ла Роше, а мужчина – к обедневшей ветви того же семейства; но если мальчик умрет, то состояние перейдет к его троюродному брату. Миссис Кларк очень сочувствует мужчине; она говорит, что мальчик – сущее наказание.

– Я бы сказала, что любительница наведаться в Шерборн совершенно права. Мальчик – забавный, но в его возрасте не пристало сознавать свою власть. А мужчина – добрый и терпеливый.

– Вы часто с ними виделись?

– Пару раз.

Каролина улыбнулась своим мыслям. Ее очень заинтересовали иностранцы, и в особенности мужчина. Ей было приятно, что он подружился с Мелисандой. Она надеялась, что этот мужчина поможет разрешить их с Фермором проблему к всеобщему удовлетворению заинтересованных сторон.

В Тревеннинге все только о том и говорили, что сэра Чарльза, мисс Каролину и мамзель пригласили отобедать в доме приходского священника Данесборо.

– Я в первый раз слышу, – сказал мистер Микер, – чтобы компаньонка отправлялась на званый обед вместе с семьей… Конечно, бедные родственницы не в счет.

Миссис Соади восседала во главе стола, разрезая пироги так, что от лукового запаха у всех текли слюнки. Она хранила молчание, но, глядя на ее поджатые губы, все понимали – если она заговорит, то остальные попадают со стульев.

Мистер Микер испытывал легкое раздражение. Если она что-то знала, то, по действующему в лакейской этикету, сведениями следовало поделиться со слугами.

– Ну а вам, миссис Соади, – вкрадчиво произнес он, – это разве не кажется странным?

Миссис Соади застыла в величественной позе, с ножом и вилкой, занесенными над пирогом.

– Право, не знаю, мистер Микер. Я удивлена не меньше вашего – вот и все, что могу сказать.

– Я служил в нескольких солидных домах, – заявил мистер Микер, – и повторяю: никогда еще с таким не сталкивался, если не брать в расчет бедных родственниц.

– Вообще-то вы правы, мистер Микер.

– Конечно, – сказала Пег, – она очень хорошенькая.

– И образованна лучше, чем иная леди, – вставила Бет, – хотя это может обратиться против нее, – некоторые считают, что образование женщине ни к чему.

– Мистер Данесборо, – заметил лакей, – никогда не придавал особого значения условностям… хоть он и приходской священник.

– И родственник лорда, – добавил мистер Микер. Все смотрели на миссис Соади, которая, передавая куски пирога, многозначительно улыбалась своей тайне.

– Значит, вы считаете, – высказала догадку Пег, – что эта мамзель… кем-то хозяевам приходится?..

При этих словах на лице миссис Соади появились ямочки.

«Она определенно что-то знает! – подумал мистер Микер. – Что-то о мамзель».

С этого момента мистер Микер задался целью вытянуть секрет из миссис Соади.

Для Мелисанды приглашение на обед стало великим событием. Ей предстояло в первый раз надеть платье, купленное в Париже специально для торжественных случаев, с пышной юбкой, на кринолине. Она ловко смастерила розу из шелка и бархата, которые дала ей мисс Пеннифилд, и прикрепила ее к корсажу, тем самым освежив парижское платье, – ко всему прочему зеленый стебелек и листочки розы очень шли к ее глазам.

В комнату вошла Каролина. На ней было очаровательное платье из синего шелка, которое, как она прежде считала, ей очень к лицу, но, едва взглянув на Мелисанду, она нашла его безвкусным. Как Мелисанда могла позволить себе такое платье? И почему простенькая одежда выглядит лучше, чем все ее оборки и складки из синего шелка, на создание которых у мисс Пеннифилд ушли долгие часы?

Каролина почувствовала, что, будь сейчас в доме Фермор, она бы возненавидела Мелисанду.

– Какое милое платье! – сказала она. – Совсем простенькое… если не считать цветка. Да, цветок просто прелесть.

– Он ваш, – предложила Мелисанда.

– Нет, нет. Он для вашего платья, я вижу. – Каролина заставила себя улыбнуться. – Мистер Данесборо пригласил вас не случайно.

– Не случайно?

– Погодите немного – вы все узнаете. Это сюрприз. И, по-моему, очень приятный.

Мелисанда выглядела очень взволнованной, и Каролина подумала: «Она такая молодая, свежая, очаровательная. Неудивительно, что Фермора влечет к ней. Ради него я с удовольствием оставила бы ее при себе в качестве компаньонки».

А Мелисанда сказала себе: «Какая досада! Все беды – от Фермора. Она радуется, что меня ожидает приятный сюрприз. Но что это? Что бы это могло быть? Как тихо и счастливо мы живем без него!»

Некоторое время спустя, сидя в карете вместе с сэром Чарльзом и Каролиной, она ощутила свою принадлежность к ним, и это чрезвычайно ей польстило.

Сэр Чарльз поддерживал беседу с ними обеими. Живо интересовался успехами Каролины во французском.

– Она прекрасно занимается, – сказала Мелисанда.

– А тебе приятно с нами ехать?

– Для меня это огромное удовольствие, – заверила она его.

Мелисанда ждала, охваченная тягостным предчувствием. Возможно, сейчас он скажет, что ей придется уйти. В любом случае, ей должны очень скоро сообщить об этом, и вот теперь, во время столь доверительной беседы, разве не настал подходящий момент?

Но ни он, ни Каролина ничего не сказали о ее уходе.

– Наверное, Каролина завалила вас с мисс Пеннифилд свадебным шитьем?

– Да, папа. У мадемуазель Сент-Мартин прекрасный вкус.

– Я в этом не сомневаюсь.

Он закрыл глаза, давая понять, что не расположен продолжать разговор. Поехав вот так, с ними обеими, он раз бередил себе душу. Дочери вызывали в нем воспоминания о Мод и Милли, поскольку каждая из них в достаточной степени походила на свою мать. Молоденькая красавица Мелисанда очень его беспокоила. Он спрашивал себя – как поступить с ней после отъезда Каролины? У него был смелый план на этот счет – сделать ее экономкой. Но что на это скажут слуги? Да, они хорошо к ней относятся, но вознести молоденькую девушку на такую высоту, уравнять ее с миссис Соади и мистером Микером! Это чревато неприятностями. Хуже того, может вызвать догадки. Вот что его пугало.

Больше всего он уповал на то, что Каролина возьмет Мелисанду с собой, когда выйдет замуж. Это стало бы наилучшим решением. Впоследствии он, возможно, подыщет ей подходящего мужа. Но конечно, она не уедет с Каролиной. Нельзя не принимать в расчет Фермора.

Да, это смелое намерение – оставить ее в доме, назначив ее на какую-нибудь должность. Ему придется действовать с величайшей осторожностью, потому что он не перенесет скандала, который разразится в случае огласки.

Его радовало, что Уэнна уедет вместе с Каролиной. Да, он будет счастлив распрощаться с этой женщиной.

Каролина рассказала ему про встречу Мелисанды с французом. Данесборо, верный себе, быстро завел знакомство с молодым человеком и его дражайшим подопечным. Сэр Чарльз сам предложил, чтобы компаньонку Каролины пригласили в расчете на молодого француза; и Данесборо, который пригласил де ла Роше на обед, без всякого колебания включил в число гостей и Мелисанду.

Данесборо – человек широких взглядов; а сэр Чарльз к тому же подчеркивал, что Мелисанда девушка хотя и бедная, но образованная.

В гостиной Данесборо их тепло приветствовал хозяин дома и его сестра, которая после смерти миссис Данесборо приняла на себя все хлопоты по хозяйству.

Были и другие гости, и среди них Мелисанда с удивлением и радостью увидела Леона де ла Роше.

– А, мадемуазель Сент-Мартин! – весело воскликнул Данесборо. – Я так рад, что вы пришли. Мсье де ла Роше рассказывал, как маленький Рауль представил вас друг другу.

– Да, действительно, – сказала Мелисанда. – Но мальчик оказал двойную любезность – не только представил меня мсье де ла Роше, но и помог спуститься со скалы.

Мистер Данесборо явно был очарован ею. Он отметил, что сэр Чарльз рассказывал об учености девушке, но умалчивал о ее красоте. Мистер Данесборо пообещал мсье де ла Роше, что пригласит Мелисанду к обеду и дал понять, что завидует ему. Леон де ла Роше в новой обстановке показался Мелисанде совсем другим – замкнутым, не слишком дружелюбным, невыразительным иностранцем; но то, что он рад ее видеть, не вызывало сомнений.

– Я счастлив, – произнес он в своей обычной манере.

– Я понятия не имела, что повстречаю вас здесь, – по-французски заговорила Мелисанда. – Должно быть, вы и есть тот самый сюрприз, который обещала мне Каролина. Весьма приятный, по ее словам, сюрприз.

Девушка рассмеялась. Она чувствовала себя легко и беззаботно. В этом доме ничто не напоминало о Ферморе и, болтая с Леоном, она могла начисто забыть о нем. Она завела разговор о том, как это волнующе для нее – отправиться на званый обед.

– Я прежде никогда не ездила ни к кому обедать. Это мой первый званый обед. Конечно, мне приходи лось ужинать вместе со слугами в лакейской. Там такие вкусные блюда подавали! Было очень весело. Но здесь просто великолепно… А вы так не похожи на себя! И я, наверное, тоже.

– Вы очаровательны. Вы всегда выглядите великолепно, но сегодня особенно красивы.

– Меня красит платье. Я мечтала его надеть, но лишь сейчас появился подходящий повод. Надеюсь, что будут и другие поводы… и не раз.

– Я тоже надеюсь. Платье просто восхитительное.

– Платье – французское, поэтому оно вам и нравится. Хотя цветок – английский. И изготовлен вот этими самыми руками из обрезков, которые дала мне мисс Пеннифилд. Так что, наверное, французское оно лишь наполовину. Я уже подумываю – не зарабатывать ли мне на жизнь изготовлением цветов?

– Это уж слишком. Зачем вам зарабатывать изготовлением цветов?

– Ну, в случае необходимости, – объяснила Мелисанда. – Кто знает – вдруг это станет небольшим, но достоинством?

– Достоинств у вас хоть отбавляй.

– Я их не знаю. Мистер Данесборо сказал, что вы поведете меня к столу.

– И очень этому рад.

– Ну, разве это не занятно… встретиться вот так, по всем правилам… а не просто столкнуться друг с другом на берегу, после моего обещания прийти, если смогу выкроить время и если не пойдет дождь!

– Да, действительно. Но на берегу было весело… очень весело.

– А какое это удовольствие – разговаривать по-французски в полный голос. Никто, или почти никто, из них не поймет, о чем мы ведем речь.

– Это придает некоторую обособленность нашей беседе. Вы не представляете, как я обрадовался, встретив вас здесь. Мистер Данесборо – интересный человек. Он навестил нас и много интересного поведал о местной жизни… нынешней и минувшей. Рауль привязался к его сыну Фриту, который приходил вместе с ним.

– К его сыну?

– Его сегодня здесь нет. Думаю, он приехал домой на каникулы, но еще слишком молод для званых обедов, хотя вряд ли намного моложе вас.

– Вот преимущества светской жизни. Ты приходишь на званый обед и возобновляешь знакомство с интересными людьми, которых повстречала на пляже.

Они вошли в обеденный зал вместе. Как это замечательно, подумала Мелисанда, идти вот так, в числе прочих пар, легко опираясь на руку джентльмена. Эти шествующие друг за другом пары напомнили ей о другой процессии – и как ни странно, именно своим не сходством.

Стол, с цветочной вазой посредине и столовыми приборами, поразил Мелисанду своим великолепием. «Сегодня вечером все прекрасно», – подумала девушка. Она старалась не вспоминать о Ферморе, гнала мысли о том, что произойдет после этого вечера. Оказавшись за сто лом, между Леоном и сэром Чарльзом, она почувствовала себя как дома.

Сэр Чарльз поддерживал разговор с дамой, сидевшей справа от него, но Мелисанда понимала – он прислушивается к ее беседе с Леоном, хотя и сомневалась, что он поспевает за их беглой французской речью.

– А как поживает Рауль? – поинтересовалась она.

– Прекрасно. Это место ему подходит. Ему здесь нравится, так что мы остаемся.

– Довольно странно… что все решает маленький мальчик, – улыбнулась Мелисанда.

– Да, ситуация необычная. Порой мне кажется, что ему полезнее было бы находиться в кругу своих сверстников.

– Которые, возможно, укротили бы его своевольный нрав. И давно он находится на вашем попечении?

– С пяти лет. В ту пору умерла его мать. Бедный Рауль! Его семейство преследуют трагедии. Его бабушка была еще молодой, когда случилась революция. Она состояла при дворе, была близкой подругой Марии Антуанетты. Несчастная женщина попала в тюрьму и перенесла немало страданий. Но по какому-то исключительно удачному стечению обстоятельств ее освободили. Она попала в число тех, кто избежал гильотины. Впрочем, было много таких, кто жил и страдал на протяжении всей революции.

Леон опечалился, и Мелисанда подумала: «До чего же у него грустное лицо! Как хочется заставить его улыбнуться. Улыбка грустного человека особо замечательна тем, что очень редка». Она вспомнила о Ферморе с его бесшабашной веселостью. До чего же Леон не похож на него! Его тихая печаль импонировала ей, поскольку она знала Фермора.

– Рауль – еще одна жертва.

– Рауль? Через столько лет?

– Его бабушка спаслась, но месяцы, проведенные в Консьержери, подорвали ее здоровье. Ей было всего семнадцать, когда ее освободили, а вскоре она вышла замуж, но умерла сразу после того, как родила дочь. Ее дочь, мать Рауля, тоже была слабого здоровья. Пони маете – та же самая болезнь, болезнь Консьержери, передалась ей. И все повторилось: она вышла замуж, родился Рауль, а его мать умерла. Признаки болезни стали проявляться и у Рауля.

– Какой ужас! – воскликнула Мелисанда. – Недуг передается из поколения в поколение; неужели, точно злой рок, он будет преследовать эту семью вечно?

– У Рауля есть надежда. Теперь об этих вещах знают больше. После смерти его отца – моего кузена – Рауль остался на моем попечении. Я пообещал присматривать за ним, дать ему образование, следить за его здоровьем. Вот уже четыре года, как я этим занимаюсь.

– Очень благородно с вашей стороны.

– Не хочется рисоваться перед вами. Я был беден… очень беден. Видите ли, моя семья лишилась всего во время якобинского террора. Поместье… состояние… все пропало. У меня не было ничего. Богатый кузен, оставив мне на попечение сына, не забыл и про меня.

– Ну, вам, пожалуй, повезло. У вас есть маленький мальчик и ваше собственное здоровье.

– Вы – хорошая утешительница, – заметил Леон с мягкой, меланхолической улыбкой.

– А вы мечтаете об иной жизни?

– Мы многого лишились, но, как вы верно заметили, у меня хорошее здоровье, а это – самое ценное из всех достояний. Моей семье чернь оставила больше, чем семье несчастного Рауля. А вы совсем не едите. Наверное, я отвлекаю вас своими разговорами.

– Стол просто роскошный! – с улыбкой сказала Мелисанда. – Какая вкусная рыба! А это игристое вино! До чего оно мне нравится! Но ваша история куда более захватывающая, чем рыба или вино. Пройдет день-два – еда с вином будут забыты. Но ваш рассказ я запомню на всю жизнь.

– А рассказы других людей вы помните так же отчетливо?

– Да.

– Интересно почему?

– Может быть, потому, что со мной мало что происходило? Да, пожалуй. Я до сих пор помню старую Терезу из монастыря, которая вглядывалась в каждого человека, – в городе поговаривали, будто она ищет своего Жан-Пьера, которого любила когда-то, очень давно… Я помню Анн-Мари, которая уехала в карете с богатой дамой. Да, я и в самом деле помню любую, самую мельчайшую подробность из происходившего с другими людьми. Знаете ли, слушая эти истории, я представляю, что все случилось со мной. Я была старой Терезой, озирающейся по сторонам в поисках Жан-Пьера; я была Анн-Мари, уезжавшей в карете; я была бабушкой бедного Рауля, заболевшей в Консьержери. А подобные происшествия невозможно забыть… даже если они случаются лишь в вашем сознании.

– Вас интересует жизнь других людей, потому что у вас отзывчивое сердце.

– По-моему, вы мне льстите. Сестра Тереза утверждала, что я любопытна… самый любопытный ребенок из всех, которых она знала, а любопытство – грех, или почти грех.

– По-моему, в вашем случае это прелестный грех.

– Разве грехи бывают прелестными?

– Большинство грехов прелестны – ведь так? Не поэтому ли людям так трудно противостоять искушению?

Мелисанда внезапно вспомнила о том обольститель ном грешнике, которого тщетно пыталась выкинуть из головы. Но, как выяснилось, он тут как тут – нескольких слов оказалось достаточно, чтобы воскресить его в памяти.

– По-моему, разговор наш приобретает атеистическую направленность, – сказала она и засмеялась.

От вина глаза Мелисанды блестели, сэр Чарльз обернулся и, заглянув в ее оживленное лицо, спросил:

– Нельзя ли и меня посвятить в вашу шутку?

– Я сказала мсье де ла Роше, что очень любопытна и что это грех, или почти грех, а он утверждает, будто грехи, как правило, прелестны, поэтому так трудно им противостоять.

– А вы и в самом деле так любопытны?

– Боюсь, что да.

В разговоре наступило затишье, и стало слышно, что мистер Данесборо упомянул о Джозефе Смите, основа теле странной секты мормонов, убитом в этом году.

Все сидящие за столом нашли тему мормонов увлекательной и принялись оживленно ее обсуждать.

– О чем они говорят? – спросил де ла Роше.

– О мормонах – религиозной секте в Америке. Я мало о них знаю – только то, что эта религия разрешает многоженство.

– Не сомневаюсь, – говорил мистер Данесборо, что мистер Бригхам Янг последует по стопам Смита.

– Говорят, у него уже десять жен, – сказала леди, сидевшая по правую руку от Данесборо.

– Отвратительно! – воскликнула мисс Данесборо.

Мистер Данесборо заметил, что сомневается – можно ли осуждать это явление, пока не станут известны все факты, после чего все присутствующие воззрились на священника с мягким укором и озабоченностью. Он был самым необычным из священников и вряд ли избежал бы неприятностей, если бы не его богатство и семейные связи.

– Но я точно помню, – возразила одна дама, – где-то в Библии сказано: мужчине полагается иметь только одну жену.

– У Соломона их было довольно много, – неожиданно вставил сэр Чарльз, – а у Давида – разве нет?

Молодой человек, сидевший рядом с Каролиной, сказал:

– Мужчины убивали своих жен, потому что хотели обзавестись другими. Теперь же, если они, подобно по следователям Бригхама Янга, будут иметь столько жен, сколько смогут себе позволить, подобных убийств удастся избежать.

Тут Мелисанда поймала на себе взгляд Каролины и поняла, что этот разговор заставил их обеих подумать о Ферморе. Неужели они подумали о том, что если бы принадлежали к мормонам, то сейчас, возможно, обе готовились бы к свадьбе?

Мелисанда высказала свою мысль вслух:

– Но я полагаю, даже мормоны могут жениться одновременно только на одной женщине.

Она произнесла это по-английски, и ошеломленные взгляды устремились на нее. За столом священника разговор этот был совершенно неуместен, и на мистере Данесборо лежала такая же вина, как и на всех остальных, но даже если мужчины и позволили себе смелые замечания, никто не ожидал того же самого от дам.

Мисс Данесборо поспешно сменила тему разговора, а Леон де ла Роше наклонился к Мелисанде и проговорил:

– Теперь, после того как мы встретились с соблюдением всех формальностей, вы должны нас навестить. Миссис Кларк с удовольствием накормит вас ленчем или обедом. Если вы пожалуете на ленч, Рауль, без всякого сомнения, обрадуется.

– Благодарю вас. Я спрошу у Каролины. Если она сможет без меня обойтись, я с удовольствием приду.

– Мисс Тревеннинг мы тоже пригласим. Возможно, в этом случае у нас появится больше шансов увидеть вас.

– Я буду ждать этого визита с нетерпением.

Дамы расположились в гостиной, а мужчины все еще оставались за столом, и Мелисанда воспользовалась случаем рассказать Каролине, что Леон намерен пригласить их на ленч.

– Вы бы хотели пойти?

– Да, конечно, – сказала Каролина.

– Я очень рада.

– Я пойду в качестве компаньонки? – поинтересовалась Каролина, дружески улыбаясь.

– Ничего подобного он не сказал.

– Ну что же, я не против. Вы ведь знаете, что вам не пристало одной ходить к джентльменам в гости.

«До чего же она очаровательна! – подумала Мелисанда. – До чего приветлива! А все потому, что здесь нет Фермора».

Чуть позднее приглашение прозвучало и было принято. Двумя днями спустя Каролине и Мелисанде предстояло разделить ленч с де ла Роше.

Обратно они ехали молча, а когда вернулись, Каролина сказала Мелисанде:

– Пойдемте, вы мне поможете. Я не хочу будить Уэнну в этот поздний час.

И вот Мелисанда прошла в спальню Каролины, помогла ей расстегнуть крючки на платье и распустить волосы.

– Вечер удался на славу. – Каролина взглянула на отражение Мелисанды в зеркале. – Все вами восторгались. Вы это чувствовали… Мелисанда?

Мелисанда зарделась. Ей польстило не замечание Каролины, а то, что та впервые обратилась к ней по имени.

– Нет, – произнесла она.

– Пожалуйста, называйте меня сейчас Каролиной. К чему нам все эти церемонии, правда? Вами восторгались, Мелисанда. По-моему, все считают, что вы как-то связаны с нашей семьей.

– Вы так думаете… Каролина?

– Я в этом уверена. Интересно, а мсье де ла Роше тоже так считает?

– Нет. Я рассказала ему, что приехала из монастыря.

– Ну, ему-то все равно. А он довольно интересный – вам не кажется?

– Очень интересный.

– И явно к вам неравнодушен!

Каролина негромко рассмеялась, и Мелисанда поняла: сейчас она думает о Ферморе. Ей хотелось, чтобы Леон заинтересовался Мелисандой, а Мелисанда – Леоном… И все это из-за Фермора.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Уэнна.

– Ну что же ты меня не позвала? – начала она и умолкла, заметив Мелисанду.

– Ах, Уэнна, я не хотела тебя тревожить. Мадемуазель помогает мне.

– Напрасно ты меня не позвала, – сказала Уэнна. – Хочешь я…

– Нет-нет, – нетерпеливо произнесла Каролина. – Отправляйся спать, Уэнна.

– Хорошо, хорошо. В таком случае спокойной вам ночи.

Обе девушки пожелали ей спокойной ночи, наступило молчание, и дверь закрылась.

– Она не любит меня, – вздохнула Мелисанда. – А жаль. Иногда она смотрит на меня… с ненавистью.

– Такой уж Уэнна имеет нрав, и, конечно, никакая это не ненависть.

– И все-таки она меня ненавидит.

– Мелисанда… не беспокойтесь насчет Уэнны. Все образуется.

Каролине, улыбающейся перед зеркалом, представлялись две свадьбы – ее собственная с Фермором, и Мелисанды с Леоном де ла Роше. После бракосочетания она и Фермор никогда больше не увидятся с Мелисандой.

– Да, – повторила она, – все образуется.

За ужином в комнате для прислуги сидевшие за столом горячо обсуждали отношения между французской мамзель и французским мсье. Миссис Соади сидела поджав губы, как и всякий раз при обсуждении данной темы, и улыбалась чему-то своему, прислушиваясь к болтовне окружающих.

Мистер Микер то и дело поглядывал на кухарку.

Это совершенно на нее не похоже – хранить секрет так долго; должно быть, ее предостерегли, самым настоятельным образом призывая хранить молчание.

– Дело ясное – у них роман, – сказал лакей.

– Красивая история, – поддержала его Пег. – А мамзель такая хорошенькая, что вполне сошла бы за переодетую принцессу.

При этом замечании у миссис Соади задергались губы. Ее секрет, догадался мистер Микер, касался мамзель.

– Хотя, – сказала Бет, – этого мсье едва ли можно назвать принцем, верно?

– Ну, – согласилась Пег, с нежностью подумав о своем рыбаке, – может быть, в нем и нет ничего особенного, но все говорят, что он – замечательный джентльмен.

Бет сказала, что, думая о переодетом принце, она представляет его в образе мистера Фермора.

– Понимаете, – пояснила она, – он всегда поет, смеется, он большой, сильный и очень красивый.

– Красота, – важно заявил лакей, сам ни на что не претендующий, – это понятие относительное… Для улитки другая улитка – красавица. О вкусах не спорят.

– Но они – не улитки! – заметила Пег. – А мистер Фермор такой красавец! Рядом с ним почти все выглядят невзрачными… совсем невзрачными.

– И все-таки, – заявила горничная, – если две улитки находят друг друга привлекательными, возможно, с двумя французами происходит то же самое. Наверное, они так нравятся друг другу, потому что она – мамзель, а он – мсье.

– Я слышал, что мальчик не слишком рад дружбе между нашей мамзель и своим дядей, – сказал мистер Микер, передавая тарелку, чтобы ему положили кусок пирога.

Он набил себе рот и принялся неторопливо жевать.

– Эти нарумяненные леди, – произнес он, изучая картофель в своей тарелке, – ничуть не лучше нарумяненных лордов.

– О да, – резко сказала миссис Соади, – нарумяненные леди – те еще штучки. А откуда вам стало известно про маленького барина и нашу мамзель, мистер Микер?

– Ну, я как-то поехал в город по делу и зашел в «Веселого морячка» промочить горло, а туда заявился не кто иной, как мистер Фитт, тот самый, что служит кучером у мсье… или мне следует сказать – у барчука? Это странная семья. Хозяин – мальчик, и все деньги принадлежат ему, а мсье – не более чем домашний воспитатель, хоть он ему и родственник. А барчук этот – не то герцог, не то граф. В общем, что-то в этом роде… хотя во Франции все это, наверное, несколько по-иному. Мсье – его опекун, но он мало что решает, как я понял.

– А что мистер Фитт рассказал про мальчика и мамзель? – настаивала миссис Соади.

– Ну… – Мистер Микер поднял свой бокал и от пил меда, прежде чем продолжить, – по-моему, мальчик этот испорченный, очень испорченный. Хотя он первый встретил нашу мамзель и поначалу привязался к ней, ему совсем не нравится, когда кто-то, помимо него, оказывается, так сказать, на первом плане.

– До чего противный мальчишка! – возмутилась миссис Соади. – Да кем он себя возомнил? А ведь это такой прелестный роман, и, клянусь, мамзель вполне его заслуживает.

– Да, конечно, миссис Соади, вы совершенно правы, но, видите ли, мальчик – хозяин… Так, во всяком случае, мне сказал мистер Фитт. Если он доживет до двадцати одного года, ему достанется громадное состояние, а мсье получит совсем немного денег. Но если барчук умрет, то состояние отойдет мсье.

– Странно, что он так печется о барчуке! – удивилась Бет.

– Перестань, Бет! – резко оборвала миссис Соади.

– Ох уж эти иностранцы! – вздохнул лакей.

– Ну, надо же такое придумать! – продолжала кипятиться миссис Соади. – Оставить наследство маленькому мальчику!

– Да, странное положение, – признал мистер Микер. – У нас с мистером Фиттом состоялся очень интересный разговор.

Миссис Соади наблюдала за Микером. А тот сидел, наслаждаясь обращенным на него всеобщим вниманием, ощущая себя чрезвычайно умным и осведомленным.

«Знал бы он то, что знаю я! – подумала миссис Соади. – Он и этот его Фитт!»

– Подумаешь, мистер Фитт! – сказала она, когда они остались наедине, потом села на стул и расхохоталась.

– А что такого смешного в мистере Фитте?

– Да я могу рассказать вам такое, мистер Микер, от чего у вас глаза на лоб полезут.

– Наверняка можете, миссис Соади.

– Вы ошалеете больше, чем от любого рассказа мистера Фитта.

– Конечно же, ошалею, миссис Соади.

Миссис Соади, охваченная искушением, уже готова была все ему выложить. Мистер Микер наклонился к ней, и глаза его лучились, льстили, умоляли посвятить его в тайну.

– Ну, хорошо, – сдалась миссис Соади, – пожалуй, вам следует это знать. Вы – старший над мужской при слугой, и негоже держать вас в неведении. Но учтите, мистер Микер, только между нами!

– Да, конечно, миссис Соади. Дальше меня не пойдет.

– Вы удивлялись, почему с мамзель так обращаются. Спрашивали, почему к ней относятся как к члену семьи. Ну, так вот, я вам скажу – она и есть член семьи.

– Член семьи, миссис Соади?

Миссис Соади хмыкнула:

– Да, вот именно – член семьи. Она дочь самого хозяина.

Глаза мистера Микера округлились от удивления и восхищения.

– Хотя и, что называется, незаконнорожденная, – добавила миссис Соади. – Другими словами…

– Внебрачный ребенок! – прошептал мистер Микер.

Теплая погода продержалась весь ноябрь, вплоть до начала декабря. В доме кипела работа. Приготовления к бракосочетанию, назначенному на рождественские праздники, шли полным ходом, и, хотя решено было сыграть тихую свадьбу, первоначальные планы приобретали все больший размах, и гостей пригласили столько, что, в конечном счете, событие обещало стать грандиозным.

Фермор слал письма Каролине. Мелисанда не раз наблюдала, как та получает эти письма, уносит в свою комнату и затем появляется с сияющими глазами. Однажды Каролина прочла ей выдержку из такого письма: «Передай наилучшие пожелания твоему отцу, старенькой Уэнне, всем лакеям и служанкам, населяющим Тревеннинг, и не забудь маленькую мамзель». Вот и все.

Мелисанда стремилась вырваться из дому, убежать от суматохи, вызванной приготовлениями к свадьбе. Иногда это было не больше чем удовольствием, иногда становилось настоятельной потребностью. «Каково же мне будет, когда он вернется? – спрашивала она себя. – Каково мне будет в день его женитьбы на Каролине?»

Утешением для нее становился Леон, поджидавший на берегу, в том самом месте, где они впервые встретились, и которое теперь стало постоянным для их встреч. Она часто приходила туда, если ничто не удерживало ее в доме. Если мальчик был расположен к прогулке, то они приходили туда вдвоем, если нет – приходил один Леон. Мелисанда чувствовала облегчение, когда Рауль отсутствовал; он был веселый, смышленый, зачастую забавный, но время от времени в его поведении проскальзывало недовольство. Ему нравилась Мелисанда, но то, что Леон уделяет ей столько внимания, вызывало возражение, в его манере держаться появлялась властность. Леон же, по ее убеждению, был самым терпеливым человеком на свете. Рауль жаждал знаний, и ей порой удавалось обратить его негодование в интерес к маленьким обитателям горных водоемов. Уделяя мальчику внимание, Мелисанда умеряла его тщеславие и заносчивость, она часами просиживала в библиотеке в Тревеннинге, стараясь почерпнуть интересные факты, с тем, чтобы поделиться ими с Раулем. Он мог бы быть чудесным ребенком, часто думала она, но огромное состояние, предназначенное ему, и та власть, которую оно давало над окружающими, совершенно его испортили.

Потому однажды – шла уже вторая неделя декабря – Мелисанда, придя на берег, обрадовалась, застав там одного Леона. Он растянулся на песке, прислонившись спиной к камню, но, увидев ее, вскочил на ноги. На лице его безошибочно читалась радость.

– Я так надеялся, что вы придете, – сказал он.

– Вырвалась всего на полчаса. Дольше остаться не смогу. Сейчас совсем рано темнеет.

– Я провожу вас обратно, так что не бойтесь тем ноты.

– Благодарю вас, но меня скоро хватятся. В доме столько дел… До Рождества осталось всего две недели!

– И до свадьбы тоже. Полагаю, скоро приедет жених?

– Мы ждем его не раньше, чем за день до Рождества.

– Мелисанда… Могу я вас так называть? Так я называю вас в своих мыслях.

– Пожалуйста, называйте.

– Тогда можно я стану для вас Леоном?

– Да, когда мы с вами вдвоем – как сейчас. Но в присутствии других людей, мне думается, нам следует оставаться друг для друга мсье де ла Роше и мадемуазель Сент-Мартин.

– Хорошо. Давайте возьмем это за правило. А что вы станете делать после свадьбы, Мелисанда?

– Сэр Чарльз уже говорил об этом со мной и предложил остаться.

– После отъезда мисс Тревеннинг?

– Да. Возможно, я еще пригожусь в этом доме. Я много умею делать – так он говорит. Его дочь уедет и возьмет с собой Уэнну – одну из служанок. Сэр Чарльз говорит, что дом тогда опустеет, ведь и у Каролины, и у ее горничной были определенные обязанности. Он предлагает мне взять эти обязанности на себя. Так что все складывается весьма удачно.

– Похоже, сэр Чарльз очень добрый человек.

– Мало кто знает, насколько он добр. Но я знаю. Он говорит, что для меня найдется дело, и к тому же я прижилась в доме, нравлюсь Данесборо… и другим тоже. Он упомянул и о вас. Сказал, что теперь, когда у меня здесь появились друзья, я не захочу уезжать.

– Для меня это самая радостная новость за долгое время.

– Для вас?

– Для меня. Мне не давала покоя мысль: каково ста нет здесь после вашего отъезда?

– Вам не нравится это место?

– С тех пор как мы встретились, оно мне очень нравится. Наша дружба многое изменила в моей жизни. – Леон подобрал камешек и бросил его в море. Они смотрели, как он прыгает по воде, то подскакивая кверху, то падая. – Значит, наша дружба продолжится.

– Надеюсь, что она продлится долго. Но вы ведь не останетесь здесь на лето? – спросила Мелисанда.

– На лето, вероятно, нам придется перебраться в местность с другим климатом. Поедем в Швейцарию… в высокогорные районы.

– Звучит очень заманчиво.

Леон грустно улыбнулся:

– Вы считаете меня неблагодарным. Да, я недоволен. Иногда я ропщу на судьбу. И спрашиваю себя: почему одни рождаются в богатстве, а другие – в бедности?

– Меня удивляет, что вам в голову приходят такие мысли.

– Все бедняки думают об этом. Только бедных волнует неравенство и несправедливость.

– Вы хотите быть богатым?

– Я хочу быть свободным.

– Свободным? Свободным от Рауля?

– Я нахожусь в сложном положении. Часто спрашиваю себя: достаточно ли я хорош для мальчика? И в то же время думаю: разве это жизнь? Кто я – нянька? Наставник? Любая женщина лучше справилась бы с первой ролью. Найдется немало учителей, которые стали бы для него лучшими наставниками, чем я.

– Но такова была воля родителей Рауля, чтобы именно вы стали нянькой и наставником. Вы с ним родственники, и никто не сможет любить мальчика так, как любите его вы.

– Вы правы, Мелисанда, я просто неблагодарный. Но вы относитесь ко мне с сочувствием, поэтому я и изливаю вам свои печали.

– А что бы вы сделали, став богатым и свободным? Расскажите, Леон, мне интересно послушать. Вы вернулись бы во Францию?

– Во Францию? Нет. В моем доме теперь разместилось правительственное учреждение. Это в Орлеане Я был там… недавно, ходил по улицам мимо старых деревянных домиков, стоял на берегах Луары и думал: «Если бы я стал богатым, вернулся бы в Орлеан, построил дом, женился, завел детей и жил бы, как люди жили раньше, до террора». Но теперь я знаю, что никогда не вернусь в Орлеан. Хочу уехать далеко-далеко… в другой мир. Может быть, в Новый Орлеан. Из своего окна я буду смотреть не на Луару, а на Миссисипи. Я не намерен выстроить особняк и жить в нем как аристократ. Куда лучше обзавестись плантацией, на которой можно выращивать хлопок, сахарный тростник или табак…

– Да, это гораздо интереснее, чем особняк. Что бы вы делали в особняке?

– Грустил о прошлом, постепенно превращаясь в одного из тех зануд, которые всегда смотрят назад.

– А в Новом Свете нужно смотреть вперед… в ожидании следующего урожая сахарного тростника, табака или хлопка. Интересно, как они выглядят в пору цветения? Мне больше всего нравится сахарный тростник. Наверное, потому что его едят. Леон рассмеялся.

– А что бы вы стали выращивать, будь у вас выбор? – спросила она.

– Теперь, после разговора с вами, я бы, пожалуй, остановил свой выбор на сахарном тростнике, – улыбнулся он. – Мелисанда, вы так отличаетесь от меня. Вы искритесь радостью и весельем. А я меланхолик.

– Но что заставляет вас быть меланхоликом?

– Дурацкая привычка оглядываться на прошлое. Мои родители все время повторяли, что старые добрые времена остались позади и что нам никогда не вернуть былого величия. По их словам, прошлое было замечательным, великолепным. Думаю, то же говорили им их родители.

– Значит, ваша меланхолия передается по наследству?

Леон взял ее за руки и произнес:

– Я хочу избавиться от нее. Мечтаю покончить с ней навсегда.

– Вы можете это сделать прямо сейчас. Мы живем в прекрасное время. В прошлом не было ничего хорошего, зато в будущем вас ждут чудесные времена.

– Правда?

– Я в этом уверена. А Раулю понравилось бы выращивать тростник?

– Его убьет этот климат.

– Понятно. Значит, вам придется подождать до тех пор, пока он не сможет обходиться без вас.

– Когда ему исполнится двадцать один год, я получу немного денег. И, наконец, стану свободным.

– Долго придется ждать. Но пока вы должны заботиться о Рауле. Конечно, временами с ним приходится трудно, он сирота, и вы… единственный… кто может любить его, помогать ему, ухаживать за ним так, как этого хотели его родители.

Немного погодя Леон вновь заговорил о Новом Свете. Его переполнял энтузиазм, и это удивило Мелисанду – она никогда прежде не видела Леона таким взволнованным. Он объяснил ей, что хочет поехать туда, так как понял, что Франция никогда не вернется к прежним временам, о которых рассказывали ему родители.

– Старой Франции больше нет, – сказал он. – Правда, на троне сидит король – но какой король! Сторонник равноправия, человек, который отказался от своих титулов, чтобы вступить в Национальную гвардию. Что можно ожидать от такого короля? Нет! Для меня Франция больше не существует.

– Расскажите мне о своей плантации. Давайте представим, что Раулю будет хорошо в том климате, и сейчас вы строите планы относительно отъезда.

– Раулю никогда не подойдет тот климат.

– Но мы же только мечтаем. Вы говорите, что, в отличие от вас, меланхолика, я веселая. Так вот знайте: когда мне грустно, я притворяюсь. Я всегда притворялась. Это лучшее, что можно сделать. Представить себе что-нибудь хорошее, а не переживать из-за плохого, с которым к тому же ничего нельзя поделать. Ну… как мы поедем?

– Сначала пересечем Атлантический океан. Вы хорошо переносите качку?

– Я отличная мореплавательница.

– Так я и думал. В Новом Орлеане у меня есть друзья. Мы отправимся к ним. Вам придется присматривать за Раулем, пока я буду работать и учиться управлять плантацией.

– Это будет несложно. Мы увидим много нового, а Раулю все интересно.

– Наймем негров, которые будут работать на нас; как только я стану специалистом и налажу работу на плантации, мы построим дом.

Мелисанда мечтательно улыбалась и видела перед собой не скалы и море, а огромную плантацию сахарного тростника. Она не знала, как выглядит такая плантация, но представляла себе бесконечные ряды тростника и смеющихся людей в цветастых одеждах, с темными сияющими лицами. Она видела, как они танцуют в Марди-Грас.

Леон прервал ее мечты:

– Если я когда-нибудь соберусь, вы поедете со мной? Вы выйдете за меня замуж, Мелисанда?

– Но…

– Забудьте об этом. Я поторопился. Теперь я понимаю, это была ошибка. Меня сбил с толку ваш энтузиазм. – После короткого молчания он спросил: – Я прав? Я действительно поторопился?

– Да, – ответила девушка. – Думаю, поторопились.

– Что вы имеете в виду, Мелисанда?

– До сих пор мы были друзьями, и я была счастлива… Мне было хорошо с вами. Время для серьезных решений еще не пришло. Мы слишком мало знаем друг друга.

– Я знаю достаточно.

– Вы даже не знаете, кто были мои родители.

– Мне совсем не обязательно знать ваших родителей. Главное – я знаю вас.

– Вы – моя опора, и мне это очень помогает.

– Я готов поддерживать вас всю жизнь.

– Я верю вам, Леон, вы добрый и печалитесь, только когда оглядываетесь на прошлое.

– Если бы вы согласились стать моей женой, я смотрел бы только вперед.

– Новая жизнь… – мечтательно проговорила Мелисанда. – В новом мире…

– Нам придется ждать долгие годы. Вы забыли… о Рауле.

– А как бы Рауль отнесся к вашей женитьбе на мне?

– Поначалу, наверное, чувствовал бы себя немного обиженным. Но он привязан к вам, а тогда привязался бы еще сильнее. Вы очаровали его, как и всех остальных. Пока он слишком сосредоточен на самом себе и не видит дальше собственного носа; но мы бы быстро преодолели его сопротивление.

– Рауль неплохой мальчик. Просто ему дана слишком большая власть… и он пока не в силах справиться с ней. Думаю, он изменится.

– Как было бы хорошо, если бы мы вдвоем за ним ухаживали. Более… естественно, что ли. Мы могли бы заменить ему родителей. Одинокому мужчине слишком тяжело с этим справляться.

– Да, я понимаю. Но сейчас мы говорим не о Рауле, Леон. Мы говорим о нас.

– И я слишком тороплюсь…

– Да, верно. Мы можем… отложить этот разговор? Давайте вернемся к нему через несколько недель. Ответ придет сам собой, и придет скоро. Я чувствую это. Вы меня понимаете, Леон?

– Да, Мелисанда, понимаю.

Она вскочила:

– Скоро стемнеет… Мне нужно идти.

Они вернулись в Тревеннинг и по дороге больше о браке не говорили. Но, расставаясь, Леон предложил:

– Давайте встречаться чаше… каждый день. Нам нужно как можно лучше узнать друг друга. Вы очень красивы, а я слишком нетерпелив.

– Спокойной ночи, – произнесла в ответ Мелисанда. Леон взял ее руки и поцеловал их.

– Я очень привязана к вам, – произнесла она, – и немного к Раулю. Думаю, мы были бы счастливы все вместе.

Девушка отстранилась, когда он попытался ее обнять.

– Прошу вас… мы должны подождать. Все слишком серьезно, а мы пока ни в чем не уверены.

Мелисанда шла к дому, и ей казалось, будто она слышит насмешливый хохот Фермора. Два предложения – и какие разные!

– Жизнь – странная штука, – пробормотала она по-английски.

Перед ней лежали три пути. Какой же выбрать?

«Выбери тот, о котором мечтаешь! – кричал ей внутренний голос. – Будь смелой. Распрощайся со скучной, унылой жизнью. Живи весело и безрассудно». Она явственно слышала мелодичный тенор:

Весь день тебя буду с ума сводить, забавлять, целовать ночью долгой, но сможешь ли ты, дом родной забыть и меня без оглядки любить, там, в стороне далекой?

В далекую сторону навстречу грешной жизни… и приключениям. «Будь я немного поумней, – подумала Мелисанда, – вышла бы замуж за Леона».

Наконец настало Рождество.

Мелисанда лежала с открытыми глазами, хотя было еще очень рано, и весь дом спал.

Наступил день свадьбы Каролины.

Фермор вернулся только вчера, объяснив, что пришлось задержаться в Лондоне. Едва заслышав его голос, Мелисанда почувствовала, как в ней поднялась волна возбуждения. Она выглянула в окно и увидела, как он, смеясь, здоровается со слугами и конюхами. В душу закралось беспокойство.

А сейчас, в это раннее утро, она взглянет в лицо фактам и больше не будет бежать от реальности. Все время она жила мечтой, что прежде, чем наступит этот день, что-нибудь обязательно произойдет. В ее грезах все заканчивалось хорошо: Каролина выходила замуж за Джона Коллинза, Леон влюблялся в очаровательную девушку, а Мелисанда оставалась с Фермором, который, словно по мановению волшебной палочки, становился совсем другим человеком – серьезным, сохранив при этом веселость, нежным и по-прежнему страстным. Вместо похоти в нем просыпалась любовь.

В мечтах Мелисанда жила в идеальном мире.

Но довольно мечтать! Сегодня, в день свадьбы Каролины, реальность возобладала над фантазиями и готовилась безжалостно их растоптать.

В шкафу висело зеленое шелковое платье, сшитое по ее собственной модели с помощью мисс Пеннифилд; по вырезу шли маленькие бантики из черного бархата, а на поясе красовалась большая черная роза из шелка и бархата.

– Черная! – возмущалась мисс Пеннифилд. – Как будто вы в трауре. Черный цвет подходит для похорон, но никак не для свадьбы. Почему вы не хотите сделать симпатичный розовый цветок? Розы бывают алые, желтые, белые, но никак не черные, моя дорогая. Я подберу вам хорошие лоскутки.

– Только черный, – упорствовала она. – Он больше подходит… к зеленому платью.

А мысленно закончила: «И к моему настроению».

Мелисанде еще не исполнилось семнадцати, и она была слишком молода для отчаяния. «Интересно, сколько лет было той монахине, когда ее замуровали в стене?» – подумала девушка. Сегодня она, Мелисанда, обнесет себя глухой стеной из умерших надежд.

После возвращения Фермора они ни разу не были наедине. Он не искал с ней встреч – если бы хотел, нашел бы способ с ней встретиться. Он приехал со свадебными подарками… для Каролины. Он разговаривал с Каролиной, он ездил верхом с Каролиной. Так и должно быть.

Следовательно, Мелисанда ничего для него не значила – была всего лишь возможным партнером в необременительном приключении, в которое он намеревался ее вовлечь. Мелисанда отвернулась от него, и он, пожав плечами, отправился к другой.

Послышались первые звуки просыпающегося дома. Слугам сегодня придется встать очень рано. Миссис Соади, жрица кастрюль и сковородок, уже несколько дней ничего и никого вокруг не замечала, колдуя над своими пирогами, пирожными и пудингами. В канун свадьбы ей некогда даже посплетничать.

Мелисанда встала с постели. Нужно спуститься вниз и помочь прислуге. Это лучше, чем лежать в кровати и горевать над несбывшимися мечтами.

Каролина не спала. Всю ночь она не смыкала глаз.

Вот этот день и настал, а она боялась, что он ни когда не придет. Она оставила дверцу шкафа открытой, чтобы видеть белое платье, над которым они столько мучились с мисс Пеннифилд. На туалетном столике лежала белая кружевная фата, которую надевали ее мать и бабушка.

Каролина старалась думать о будущем, но мысли ее постоянно возвращались к прошлому. Она вспоминала о том, с каким насмешливым презрением Фермор относился к ней в Лондоне, когда они еще были детьми, о тихом шепоте горничной на лестнице, о Мелисанде. Нет, напрасно она переживает из-за этого. Вчера он едва взглянул на Мелисанду.

Во время прогулки верхом она хотела рассказать ему о дружбе, которая возникла между Мелисандой и Леоном де ла Роше и которая, похоже, движется к неизбежному завершению, но побоялась, как бы это известие не испортило вечер перед ее свадьбой.

Каролина больше не могла лежать в постели и ждать. Она хотела, чтобы этот день скорее наступил, чтобы церемония уже была позади. Еще две недели они проживут в этом доме, так как решили обойтись без медового месяца, заключив по этому поводу своего рода договор. Сэр Чарльз дал согласие на бракосочетание, хотя еще не прошел год со дня смерти матери Каролины, но весело укатить сразу после свадьбы, чтобы предаться развлечениям, было бы с их стороны дерзким и непочтительным поступком. Этот вопрос обсудили с несколькими уважаемыми людьми, и все решили, что молодоженам следует несколько недель пожить в Тревеннинге, а потом тихо уехать в Лондон.

Медовый месяц не имел значения для Каролины – главное, что они с Фермором поженятся, но теперь поняла, что чувствовала бы себя увереннее, если бы они уехали сегодня же… сразу после венчания и приема.

Однако, сблизившись в последнее время с Мелисандой, она знала, что эта девушка не из тех, кто строит козни. Она – импульсивная, милая и дружелюбная, всегда готова угодить. Но Каролина предпочла бы распрощаться с ней навсегда. С возвращением Фермора вернулась старая ревность.

«Не нужно выдумывать себе несчастья», – решила Каролина. Она встала с кровати, подошла к столику и примерила фату. В зеркале отразилось бледное лицо со следами бессонной ночи под глазами. Да, она мало походит на счастливую невесту, однако сегодня получит все, о чем мечтала.

Открылась дверь, и в комнату заглянула Уэнна:

– Господь милосердный! Уже встала! Что случилось? О, моя королевна, ты выглядишь такой усталой. Совсем не спала? Да еще фату надела. Разве ты не знаешь, что это плохая примета?

– Уэнна…

Горничная подбежала к Каролине и обняла ее.

– Я боюсь, Уэнна.

– Чего, моя крошка? Расскажи Уэнне, чего ты боишься. Это все он, я точно знаю.

– Нет. Я боюсь будущего, Уэнна. Это нервы, Уэнна… предсвадебное волнение. Говорят, все обычно нервничают перед свадьбой.

– Знаешь, еще не поздно, моя жемчужина. Скажи только одно слово…

– Нет, Уэнна, нет! Никогда! Уэнна смирилась:

– Я буду с тобой, моя жемчужина. До конца моих дней буду рядом.

Церемония закончилась, и в доме царило веселье. Разве могло быть по-другому? Правда, еще не прошел год после смерти хозяйки, – а все знали, что между похоронами и свадьбой в одном и том же доме должно пройти не менее года, – но гости были рады об этом забыть.

Заразительное веселье жениха не оставляло места для печали. Красивый, элегантный, он казался самим воплощением счастья.

А Каролина выглядела подавленной, бледной и явно нервничала, что, по мнению гостей, было естественно для невесты.

Несмотря на серьезный вид, сэр Чарльз не скрывал своей радости по поводу брака дочери; родители жениха, богатые и одетые по последней лондонской моде, были не менее довольны выбором сына. В Тревеннинге собралась вся местная знать; а поскольку присутствовали также и гости со стороны жениха, в доме было полно народу. Никогда еще этот большой зал не видел столь великолепной церемонии. К Рождеству его украсили остролистом, плющом, лавровыми и самшитовыми листьями. Рождество и свадьба хозяйской дочери в один день! Что может быть лучше? Прочь печаль! Нужно просто сказать: «Я знаю, ее мать умерла совсем недавно, но она бы этого хотела». Они могут радоваться, смеяться, танцевать, петь, изредка напоминая себе, что тем самым выполняют волю дорогого человека, ушедшего в иной мир.

На огромном столе стояли чаши с пуншем; там был мед со всевозможными специями, а также напиток, сваренный из пива, ямайского рома, лимона, коричневого сахара и мускатного ореха, без которого не обходится ни одно корнуолльское Рождество.

Стол был уставлен кулинарными шедеврами миссис Соади. Кабаньи головы соседствовали с пирогами на любой вкус; помимо обычных мясных пудингов, миссис Соади приготовила рыбные пироги с лещом, скумбрией и сардинами. Настоящие знатоки корнуолльской кухни могли оценить всевозможные блюда из сардин. Кроме того, гостям предлагались молочные поросята; и, конечно же, свиной пудинг – корнуолльский деликатес, который лондонцы никогда не пробовали.

По дому метались измученные слуги и служанки; из кухни подносили пироги и пирожные, приготовленные на случай, если еды окажется недостаточно.

После банкета слуги толпой спустились в зал и быстро все убрали, чтобы гости могли потанцевать и порезвиться, как и подобает на свадьбе, которую справляют на Рождество.

Гости танцевали старинные танцы, и вся компания с женихом и невестой во главе сплясала кадриль и старинный английский танец «Роджер де Каверли». А когда гости попросили настоящих корнуолльских танцев, корнуолльцы выстроились в ряд и показали приезжим народный ферри-данс, который исполнили под аккомпанемент специально приглашенных музыкантов.

Все веселились.

Леон был в числе приглашенных; он стоял рядом с Мелисандой и явно получал удовольствие от корнуолльского Рождества и свадьбы.

– Соберись мы пожениться, – вздохнул он, – наша свадьба не стала бы таким грандиозным событием, а жаль.

– Внешние атрибуты не имеют значения, – возразила Мелисанда.

– Вы сегодня немного печальны.

– Печальна? В такой день! С чего бы мне быть печальной?

– Может быть, оттого, что Каролина скоро уедет отсюда. Вы беспокоитесь… за нее?

– Беспокоюсь? Она же влюблена, это очевидно. Вы согласны?

– Да, согласен.

– И Фермор тоже. Это сразу заметно, правда?

– Он? О, этот человек влюблен в самого себя.

– Мелисанда пристально посмотрела на Леона.

– Возможно, я завидую, – признался он. – Не тому, что у него есть… о нет! Я не завидую его богатству или тому, что у него такая невеста. Но мне бы хотелось иметь ту уверенность, которую дает богатство. Я бы хотел, что бы у меня была невеста, любящая меня так же, как Каролина любит его.

– Будьте осторожны! – предупредила она. – Это Корнуолл, и здесь иногда происходят странные вещи. Повсюду скрываются пикси и феи. Ваши желания могут исполниться. Может случиться так, что вы получите его богатство и – как вы сами о нем говорите – влюбитесь в самого себя.

– Ему, несомненно, с этим легче справиться, чем мне. Во-первых, он красив, а во-вторых, весьма доволен собой.

– Надеюсь, Каролина будет счастлива.

– Вы говорите так, словно думаете по-другому.

– Значит, я веду себя глупо.

Фермор словно почувствовал, что они говорят о нем. Он улыбнулся молодым людям, а вскоре и подошел к ним.

– Вам нравится свадебный пир, мадемуазель Сент-Мартин? – поинтересовался он.

– Очень. По-моему, вы незнакомы с мсье де ла Poшe?

– Я его видел.

– Не помню, чтобы мы с вами встречались, – возразил Леон.

– Я стоял на скале, а вы были внизу. Но я узнал вас. Говорят, я зорок как ястреб. Мои глаза многое замечают.

– Это мистер Холланд, как вам известно, – сказала Мелисанда Леону.

– Конечно, известно. Мы все знаем жениха.

– Я слышал, – заметил Фермор, – вы с мадемуазель Сент-Мартин с удовольствием разговариваете между собой по-французски. Как приятно встретить соотечественника в чужой стране!

– Да, это очень приятно.

– Вообще-то я подошел, чтобы предложить мадемуазель принять участие в танцах. Молодые дамы не должны стоять в сторонке, когда все кругом веселятся. Мы даже и словом не перебросились с тех пор, как я приехал вчера. Должен извиниться за свое невнимание и попросить прощения.

– Я не только прощаю, – ответила Мелисанда, – но и восхищаюсь вами. Разве не естественно, мсье де ла Роше, что жених забывает обо всех на свете, кроме своей невесты?

– Думаю, обычно женихи именно так себя и ведут, – согласился Леон.

– Вы когда-нибудь были помолвлены? – поинтересовался Фермор, по мнению Мелисанды, его вопрос прозвучал довольно неучтиво.

– Нет, но я прекрасно вас понимаю.

– Как говорится, доверьтесь французу! Но я не должен быть прощен так просто. Любой мужчина – будь он женат или холост – имеет обязательства по отношению к обществу. Toujours la politesse,[17] как говорят у вас дома.

– Во Франции, – парировала Мелисанда, – никто не смешивает понятия la politesse и l'amour. Спасибо за предложение. Спасибо за извинения. Пожалуйста, возвращайтесь к своей жене с чистой совестью. Это единственное, что вы обязаны сделать.

– О, но я должен заботиться о наших гостях.

– Обо мне заботится мсье де ла Роше, а я забочусь о нем.

Фермор с насмешкой взглянул на нее:

– Я так и думал, но не позволю ему одному наслаждать вашим обществом. Пойдемте… потанцуйте со мной.

Еще секунда – и он вытянул бы ее в центр зала, где гости разобрались по парам, чтобы танцевать польку. Но в этот момент раздался стук в дверь, какие-то крики на улице, и в зал вошли ряженые.

– Еще один древний обычай! – воскликнул Фермор. – Кто эти люди?

Его вопрос услышала Джейн Коллинз и объяснила, что это ряженые, которые в Рождество всегда ходят по богатым домам.

– Значит, это действительно еще один древний обычай!

– Очень древний. Он появился раньше христианства! – ответила Джейн.

Большинство ряженых были в масках, а те, кто пришел без них, разукрасили свои лица черной краской так, что их невозможно было узнать. Некоторые надели костюмы любимых корнуолльских персонажей. Двое пришли в костюме сэра Джонатана Трелоуни, а также в костюмах Карла I и Монмаута. Они сыграли небольшой спектакль для гостей, а потом станцевали старинные танцы, которые разучивали в течение нескольких недель перед Рождеством.

Перед окончанием спектакля появились святочные певцы. Теперь в зале яблоку было негде упасть; все пели, танцевали и пили за здоровье жениха и невесты:

Во время последней церемонии Фермор должен был стоять рядом с Каролиной. Встав рядом с невестой, он посмотрел на Мелисанду, и по его лицу трудно было понять, о чем он думает. Мелисанда поежилась. Зрелище казалось ей нереальным. Черные лица танцоров придавали им причудливый вид, некоторые маски были уродливыми, почти угрожающими. Однако девушка знала, что под ними скрываются лица добрых, простых людей. Жених в элегантном свадебном костюме, сшитом в Лондоне, был самым красивым мужчиной в зале, – она слышала, как его называли идеальной партией для мисс Тревеннинг, – но его красивое лицо тоже являло собой маску, и гораздо более обманчивую, чем маски пирующих. Внезапно она повернулась к Леону.

– Что с вами? – спросил он.

– Я выйду за вас замуж. Думаю… мы будем счастливы вместе.

– Мелисанда…

– Да, если вы все еще этого хотите, я согласна.

Он сжал ее руку:

– Не знаю, что сказать. Я потерял дар речи от счастья.

– Думаю, это правильное решение, – проговорила Мелисанда. – Если мне захочется кому-нибудь рассказать, что мы собираемся пожениться, я могу это сделать?

– Я хочу, чтобы все знали. Может, объявим об этом сейчас?

– Нет, только не здесь. Никто не обратит внимания. Кто мы такие? Подумайте – объявить о нашей помолвке на этой грандиозной свадьбе!

– Когда же?

– Через некоторое время. Нам нужно будет подготовиться.

– Я сообщу эту новость Раулю. Вы не будете против того, чтобы он жил с нами?

– Я – нет, а он? Как он отнесется к этой идее?

– Мальчик привыкнет. Может быть, мы поженимся здесь… Тогда сможем уехать все вместе. Моя милая Мелисанда, мы больше никогда не расстанемся… никогда.

Глаза Фермора были прикованы к ним.

– Я счастлива, что вы рядом, – призналась она.

– Как бы я хотел оказаться сейчас где-нибудь с вами наедине.

– Мы, может быть, встретимся завтра.

– Там же, где всегда. На нашем месте. И будем час то приходить туда. Я никогда не забуду, как вы спускались по скале с Раулем, а я стоял внизу на песке и смотрел на вас.

– Я словно нашла убежище.

Им пришлось прервать разговор – по обычаю Каролина должна была спеть для гостей.

Она раскраснелась и светилась от счастья.

«Сегодня она счастлива, – думала Уэнна. – Но стоит ли один день счастья целой жизни, наполненной страданиями?»

– Как вы знаете, у меня не очень хороший голос, – сказала Каролина, – но я постараюсь для вас. Я хочу спеть песню, которую все вы знаете и, надеюсь, мне подпоете.

У Каролины был красивый, но слабый голос, поэтому во время ее пения наступила полная тишина. Она пела:

Есть на западе родник, из которого напиться жаждет втайне от жены непутевый муж водицы!

Несколько гостей подхватили песню. Вместе с Каролиной они пели о страннике, который пришел к роднику и напился из него. А потом старик, увидевший, как он пьет, рассказал ему о магической силе родниковых вод.

Чары, о любви мечты в той воде Сент-Кейн хранила, перед тем, как в рай уйти, так родник заговорила:

«Первым кто к воде придет, поклонясь, напьется вдоволь, тот и в жизни верх возьмет, тот и станет главным в доме!»

Мелисанда внимательно слушала слова песни.

«Незнакомец, в брачный день повезло тебе сполна, ты пришел к воде Сент-Кейн прежде, чем твоя жена!»

Фермор незаметно подошел к Мелисанде и Леону и прошептал:

– Мы с вами тут чужие. Эти корнуолльцы просто подавляют.

– Как жаль, – посетовал Леон, – что я не понимаю слов. Я еще слабоват в английском, поэтому не улавливаю смысла.

– Мадемуазель обязательно все вам объяснит. Уж она-то понимает, нисколько не сомневаюсь. Она настолько преуспела в английском, что понимает почти все.

– Послушайте последние куплеты, – прервала его Мелисанда, и все они повернулись к Каролине.

«Обхитрить свою небось, смог ты, корнуоллец, тоже?» – вопрошал с улыбкой гость… И в ответ услышал что же?

«Был у родника я первым, обвенчавшись, но – увы! – принесла плутовка в церковь загодя с водой бутыль!»

Раздался гром аплодисментов. Многие корнуолльцы снова и снова повторяли последние слова песни, лукаво поглядывая то на Каролину, то на Фермора, словно пытались угадать, кто из них первым напьется из волшебного источника.

– Эта песня… вы считаете ее подходящей случаю? – поинтересовалась Мелисанда.

– Пожалуй, да, – ответил Фермор.

– И вы напились этой воды? Или собираетесь?

– Милая мадемуазель, неужели вы думаете, что мне требуется помощь этой Сент-Кейн, или как там ее зовут? Нет. Я рассчитываю только на собственные силы. Мо жете не беспокоиться, я сам о себе позабочусь.

Он похож на сатира, подумала Мелисанда, насмехающегося над ней, уверенного, что когда-нибудь она сдастся. Такое поведение в день свадьбы казалось ей низким и подлым.

Внезапно наступила тишина. Гости закончили пес ню о Сент-Кейн. Объявили, что настала очередь жениха петь.

– Сначала невеста… потом жених. Таков древний корнуолльский обычай.

Фермор медленно подошел к музыкантам.

– Дамы и господа, – обратился он к гостям, – как я могу петь свои песенки после такого вдохновенного исполнения? Прошу меня извинить…

– Нет, нет! – закричали все. – Вы должны петь. Невеста спела. Теперь должен спеть жених.

Мелисанда понимала – он только притворяется, что не хочет петь. Все в нем фальшиво, думала она. Он хочет петь. Хочет, чтобы все восхищались его голосом. Высоко мерный себялюбец! Теперь, лучше узнав его, она поняла, что он и есть дьявол, о котором рассказывали ей Тереза и сестры из монастыря.

Фермор запел сильным мелодичным голосом, и в зале сразу стало тихо. И только Мелисанда знала, что эта песня звучит для нее.

Прелестная роза, прильни к устам любимой моей.

Жар поцелуев твоим лепесткам я подарил, не ей!

Напрасно она, гордясь красотой, от меня ускользает.

В пустыне росток без воды живой чахнет и умирает.

Под сенью стыдливости от любви прятаться вечно нельзя.

Скажи, что пленяют цветы твои, когда их видят глаза.

В дивной судьбе твоей пусть она узнает свою:

Тогда восхищает мир красота, когда отдает себя всю.

Несмотря на все, что она знала о Ферморе, Мелисанда чувствовала, что его пение завораживает ее и влечет навстречу опасностям. Он искушал ее, и она боялась поддаться соблазну.

И Мелисанда повернулась к Леону в надежде, что он поможет ей выбраться из зыбучих песков, по направлению к которым она уже сделала шаг.

В комнате для прислуги с потолка свисал рождественский венок – все слуги собирали для него листья вечно зеленых растений. Стены были украшены остролистом и омелой, по красоте ничуть не уступая большому залу.

Миссис Соади, довольная собой, сидела во главе стола. Близилась полночь; гости удалились отдыхать, и теперь слуги могли посидеть за столом. Время от времени кого-нибудь вызывали, но уже не так часто.

Миссис Соади, которая отведала не только свои любимые кушанья, но и любимые вина, говорила, что все они до конца дней не забудут это Рождество. В этот момент вошла Пег и объявила, что мамзель все еще вместе с французом, и они держатся за руки.

Миссис Соади кивнула – в таком состоянии она любила весь мир и хотела разделить свою радость с друзьями.

– Не удивлюсь, – сказала Бет, – если скоро здесь сыграют еще одну свадьбу.

– Ну, не знаю, – возразил лакей. – Этот француз ухаживает за маленьким мальчиком, а мальчик будет герцогом или кем-то еще – правда, французским. И этот мсье… если он его родственник, пусть и бедный, все же ближе к герцогам… ну, вы понимаете.

– И что с того? – немного резко спросила миссис Соади.

Лакей испортил ей настроение. Миссис Соади любила маленькую мамзель, как собственную дочь, которой у нее никогда не было, и хотела, чтобы мсье женился на Мелисанде. Ей нравились свадьбы. Вы только посмотрите, как они встретили Рождество – и все благодаря свадьбе!

– Ну, миссис Соади, – убеждал ее лакей, – вы же знаете, что эти семьи ужасно разборчивы.

– Могу вам сказать, – заявила миссис Соади, – что мамзель происходит из хорошей семьи – не хуже, чем у всяких французских мсье, – и может выйти замуж за любого герцога… по крайней мере, за французского уж точно.

Мистер Микер насторожился. Он бросил на миссис Соади предостерегающий взгляд. Одно дело – поделиться важной тайной с ним, возглавляющим мужскую прислугу, но разве можно доверить ее болтливым служанкам и горничным? Нет, миссис Соади на такое не способна, разве что под воздействием праздничного угощения и хорошего вина.

Миссис Соади заметила взгляды мистера Микера, но не обратила на них никакого внимания, так как была возбуждена.

– Ты даже не знаешь, кто такая мамзель, – заявила она, повернувшись к лакею.

– Кто же, миссис Соади?

На нее уставились несколько пар внимательных глаз.

Мистер Микер мысленно застонал. Он понял, что миссис Соади не в силах совладать с искушением. Она с улыбкой откинулась на спинку стула:

– Только между нами. Тайна не должна выйти за эти стены. А теперь я расскажу вам…

И она рассказала.

Гости разошлись только под утро.

Мелисанда поднялась в свою комнату. Она очень устала. Перед ее мысленным взором мелькали картинки праздничного вечера. Она видела себя стоящей рядом с Леоном, слышала его шепот и свое обещание выйти за него замуж; она видела себя машущей на холодном ветру вслед его карете. Но самыми яркими были видения жениха и невесты, стоящих рука об руку; Фермора, направляющегося к ней; Фермора, с улыбкой поющего для нее.

У нее болела голова, и в тот момент, когда она собиралась задуть свечи, ее вдруг охватил ужас. Она подбежала к двери и повернула ключ в замке. Оставив свечи зажженными, легла в постель, не в силах оторвать взгляда от двери.

Внезапно ей показалось, что она слышит какие-то звуки за дверью – тихие крадущиеся шаги.

Это не может быть Фермор. Он бы не оставил Каролину в их первую брачную ночь. Просто кто-то спускается вниз. Не стоит забывать, что в доме полно гостей.

Но шаги замерли около ее двери. Она задрожала от страха и почувствовала огромное облегчение, вспомнив, что заперла дверь.

Вдруг она увидела на ковре что-то белое и по скрипу полов за дверью поняла: тот, кто шел по коридору, подсунул записку ей под дверь.

Мелисанда встала с кровати и подняла свернутый листок бумаги. Из него выпал цветок.

В записке четким почерком, который она сразу узнала, было написано:

«Говорят, эти цветы лечат безумие. Они успокаивают и возвращают рассудок. Это всего лишь рождественская роза, но в одном все цветы одинаковы – у них та же судьба, что и у прочих красивых вещей».

Мелисанда завернула цветок в бумагу и сожгла.

Бесчувственный грубиян! Она возблагодарила судьбу за то, что может опереться на руку Леона и больше никогда не думать об этом человеке.

На следующий день с раннего утра начался шторм. Дождь стучал в окна, и вокруг дома завывал ветер.

Мелисанда проснулась затемно; все утро она забывалась беспокойным сном, но тут же просыпалась от сильных порывов ветра, которые сотрясали Тревеннинг до самого основания. И каждый раз, когда она просыпалась, ее охватывал ужас. Позже она решила, что шторм был предвестником трагедии.

Девушка встала с постели и подошла к окну. Бушующее море вздымалось огромными пенистыми волнами; она видела, как оно билось о скалы, которые, точно грозные черные сторожа, защищали землю от взбесившегося чудовища.

В доме все спали после вчерашней пирушки. Сэр Чарльз предупредил гостей, чтобы они и близко не подходили к скалам в такую погоду. Случалось, во время шторма людей смывало с берега и уносило в море.

Все утро дождь лил как из ведра, и никто не рискнул выйти на улицу; днем дождь прекратился, но ветерке утихал.

Мелисанда собиралась на встречу с Леоном, но ее остановил сэр Чарльз:

– Неужели ты собираешься выйти из дому в такую погоду?

– Я только немного пройдусь.

– На твоем месте я бы не стал этого делать… если нет ничего срочного.

– Думаю, ничего срочного нет. Можно подождать до завтра.

Он улыбнулся ей той печальной улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда они оставались наедине.

– Значит, подожди до завтра. На море страшный шторм. К завтрашнему дню он может успокоиться. Наши шторма быстро выбиваются из сил.

Поблагодарив его, Мелисанда вернулась в свою комнату. Некоторое время она стояла у окна, глядя на свирепые волны. Шторм не кончался, и теперь уже было поздно идти куда бы то ни было. Скорей бы наступило завтра, и тогда она увидит Леона. Мелисанда не могла избавиться от тягостного предчувствия, что ее решение не пойти на свидание обернется несчастьем.

В господском зале и на половине слуг продолжали праздновать, но Мелисанда, сославшись на головную боль, осталась у себя в комнате. Сегодня она бы не вы несла беседы с Фермором.

Девушка совершенно вымоталась накануне и ночью крепко спала, а когда проснулась утром, за окном светило солнце, и зеленые сосны сверкали радужными каплями. На море стоял полный штиль – светлая голубовато-зеленая гладь не шевелилась.

Когда Пег принесла ей завтрак в небольшую комнатку, в которой она обычно ела, она сразу поняла: что-то случилось. Пег дрожала от возбуждения, которое охватывает людей, когда они собираются сообщить какое-то необычное известие – плохое или хорошее. Но когда Пег встретилась глазами с Мелисандой, ее лицо приняло трагическое выражение, и Мелисанда поняла, что новости плохие.

– Ой, мамзель, произошло ужасное несчастье, – вы палила Пег. – Нам только что рассказал один из слуг. Миссис Соади сказала, чтобы я вас подготовила.

– В чем дело, Пег?

Ну что же она тянет и почему Мелисанда сразу поду мала о Ферморе и Каролине? Но после первых же слов Пег эти мысли улетучились.

– Это мальчик… маленький герцог… французский герцог.

– Что такое, Пег?

– Несчастный случай. Вчера днем во время шторма они с мсье вышли погулять. Они были на молу. Ничего глупее придумать не могли – все знают, как там опасно. Его унесло в море.

– Их обоих?

– Нет, только мальчика. Он затерялся в море.

– А мсье де ла Роше?

– Ну, он ничего не мог сделать, понимаете? Похоже, из него никудышный пловец. Не думаю, что все обернулось бы по-другому, даже плавай он так же хорошо, как Джек Пенгелли.

– Но… расскажи мне, Пег. Расскажи все подробно.

– Ночью мальчика вынесло на берег.

– Мертвого?!

– По-другому и быть не могло… он пробыл в воде около десяти часов.

– и?..

– Мсье… говорят, убит горем. Знаете, когда малыша смыло волной, ему пришлось бежать за помощью. Он нашел Джека Пенгелли, и тот нырял аж два раза. Говорят, море было как кипящий котел. Марк Биддл тоже нырял. Но все напрасно.

– Я должна пойти к нему.

– Миссис Соади сказала, что вы именно так и захотите поступить.

Мелисанда взяла плащ и сбежала вниз. Подойдя к комнате для прислуги она услышала слова миссис Соади:

– Говорят, и, похоже, так оно и есть. Выйти на мол в такую погоду! А когда малыш упал, он просто побежал за помощью. Конечно, тут замешано целое состояние. Так что, может быть…

«Нет! – подумала Мелисанда. – Нет! Это неправда». Миссис Соади замолчала на полуслове, увидев ее.

– Милочка моя, вы уже слышали новость?

– Да, мне сказала Пег. Вы не должны думать… он бы никогда…

– Ой, это страшная трагедия. Говорят, мсье обезумел от горя. Куда вы собрались, мамзель?

– Я иду к нему. Я должна его увидеть.

– Уильям отвезет вас в экипаже. Я уверена, сэр Чарльз не будет против. Бет, сбегай к Уильяму и скажи ему.

– Спасибо, миссис Соади.

– Ну же, деточка, не принимайте близко к сердцу. Во время этих ужасных штормов сплошь и рядом случаются трагедии. На этом молу погибло много людей. Гиблое место – и по правилам в такие дни должно быть огорожено.

– А что вы имели в виду, когда сказали, что здесь за мешано состояние?

– Боже правый? Разве я говорила такое? Вы, наверное, не расслышали. Я сказала, что мсье в плохом состоянии, просто с ума сходит от горя.

Мелисанда уставилась перед собой невидящим взглядом. «Они будут говорить о нем ужасные вещи, – подумала она. – Даже такие добрые люди, как миссис Соади, в это верят».

Миссис Соади посмотрела на мистера Микера и покачала головой. Иногда немота – достоинство, думала миссис Соади. Вся эта история ей не нравилась; она взяла маленькую мамзель под свое крыло и должна защитить ее от суровой действительности.

Вошла Бет и сказала, что экипаж уже ждет. Мелисанда быстро выбежала на улицу.

Казалось, дорога никогда не кончится. Она представляла себе, как они оба идут против яростно задувающего ветра. Интересно, это мальчик попросился погулять на мол? Или идея принадлежала Леону? Нет, Леон ни за что не предложил бы такую прогулку. Мальчик, наверное, уговорил его. «Если бы я пошла… если бы только я была там, – думала она, – ничего бы не произошло».

Сквозь окна кареты она видела самодовольную улыбку моря. Словно чудовище, которое нанесло удар и поглотило свою добычу, теперь, довольное собой, решило на время стать добрым и спокойным. В утреннем свете дома выглядели посвежевшими. Омытые дождем черепичные крыши переливались голубым и зеленым в бледных лучах солнца.

Мелисанда подъехала к дому, миссис Кларк отвела ее в комнату Леона и оставила молодых людей одних.

– Утешьте его, – прошептала она перед уходом. – Он страшно переживает.

Поэтому Мелисанда, увидев его изможденный вид, без всяких церемоний подошла и протянула к нему руки. Леон встал, и они обнялись. Потом он отстранил ее от себя.

– Значит, вы уже знаете…

– О Леон… прошу вас… пожалуйста, не смотрите так. Это ужасно, но мы с этим справимся… вместе.

Он покачал головой:

– Мне никогда с этим не справиться.

– Вы справитесь. Конечно, справитесь. Прошло еще слишком мало времени, поэтому горе заслонило собой все вокруг.

– Я был там, Мелисанда. Я был там.

– Я знаю. Мне сказали.

Его лицо потемнело, ожесточилось.

– Что еще вам сказали?

У нее перехватило дыхание.

– Что еще? Да ничего. Только то, что случилось.

– Вы не можете этого скрыть, Мелисанда, хоть и пытаетесь. Вы знаете, о чем они будут говорить, уже говорят. Вы все слышали, по глазам вижу.

– Я ничего не слышала, – солгала она.

– Смелая ложь. Но вы – смелая девушка. Сейчас вам жаль меня. Вас переполняет жалость. Но смельчаки презирают трусов, а вы сейчас видите перед собой одного из них.

Мелисанда взяла его за руку и заглянула в глаза:

– Это ужасно… вдвойне ужасно, потому, что вы были там. Но вы ничего не могли сделать, Леон.

– Я мог броситься за ним, – в отчаянии возразил он.

– Но вы не умеете плавать.

– Я мог попытаться. Кто знает? В такие минуты человек обладает сверхъестественными способностями. А вдруг мне удалось бы его спасти?

– Нет, не удалось бы. Вы поступили единственно возможным образом. Вы привели Джека Пенгелли. Джек знает побережье… знает море. Он отличный пловец. Он и раньше спасал людей. Вы поступили разумно – хотя, может быть, и не столь эффектно.

– Вы просто пытаетесь меня успокоить.

– Конечно, я пытаюсь вас успокоить. Что еще я могу сделать? Вам нужна поддержка. Вы потеряли горячо любимого ребенка.

– И приобрел состояние, – горько усмехнулся он.

– Не говорите так.

– Это правда. Вам известны условия завещания моего двоюродного брата. Похоже, их знают все. Думаете, мне не понятны их взгляды? Я прекрасно знаю, о чем они думают. Рауль мертв… и все считают, что я его убил.

– Ерунда. Никто так не думает. Это просто глупо. Все знают, как вы любили и баловали мальчика.

– И разрешил ему пойти на мол… и погибнуть.

– Он был очень упрям. Он всегда делал, что хотел. Могу представить, как все произошло. Вы запретили ему идти на мол, а он сказал, что все равно пойдет. Я словно наяву вижу эту сцену. Я знала его и знаю вас, Леон. Леон, если мы хотим быть счастливы, мы должны справиться с горечью потери.

– Значит, мы будем счастливы?

– Вы сделали мне предложение, помните? А я его приняла. Вы хотите разорвать помолвку?

– Значит, теперь вы готовы выйти за меня, – тихо произнес он. – Но вы говорили, что мы должны получше узнать друг друга до свадьбы, а я вас торопил. Все произошло как нельзя быстро. Теперь вы знаете, что я – трус. Я же не открыл для себя ничего нового. Всегда знал, что вы не оттолкнете от себя неудачника, поддерите слабого в трудную минуту.

– Нет, Леон, нет! Вы так несчастны. Конечно, несчастны. Так давайте не будем примешивать к этому несчастью еще и наши отношения.

– Меня никогда не оставят в покое, Мелисанда. Те люди, которые знают меня и мою ситуацию, всегда будут сомневаться во мне.

– Пусть так, но мы не должны из-за этого ломать свои жизни.

– Мелисанда, я смогу жениться на вас только при условии, что вы мне верите.

– Разумеется, я вам верю. Любой, кто знает вас и видел с мальчиком, ни на секунду не поверит в то, что вы могли причинить ему зло. Так может думать только злой человек…

Мелисанда вспомнила о миссис Соади. Она знала, что миссис Соади – добрейшая женщина. Выходит, и добрые люди любят посплетничать.

Но девушка прогнала от себя эти мысли. Она ни за что не поверит в эту нелепую выдумку. Увидев, как Леон нуждается в ней, она решила поскорее выйти за него замуж.

– Это вы сейчас так говорите, – возразил он. – Но если другие станут все время повторять эти сплетни, вы, в конце концов, в них поверите. Я этого не вынесу.

Мелисанду захлестнула волна нежности. Она поняла, в чем его слабость. Леон всегда будет видеть плохие стороны жизни и всегда ожидать худшего. Даже в такую минуту она сравнивала его с Фермором. Как бы поступил Фермор на его месте? Ну, конечно же, он умеет плавать. Он нырнул бы и спас ребенка. А потом собрал бы вокруг себя толпу восхищенных зрителей. А если бы Фермор не умел плавать и оказался в таком отчаянном положении, как Леон? Он бы все равно представил себя в выигрышном свете. В этом-то и заключалась разница между ними, из-за которой она отдала предпочтение Леону.

Она любит Леона, убеждала себя Мелисанда, она обнаружила в себе неведомую доселе нежность. С Леоном произошла ужасная трагедия, и она разделит ее с ним.

И Мелисанда нежно заговорила с ним, составляя планы на будущее. Она позаботится о нем. Скоро они уедут отсюда – но не сразу, иначе все подумают, будто он сбежал. Если люди и вправду станут злословить, он должен стойко выдержать это испытание; они вместе пройдут через этот ад.

В Тревеннинг Мелисанда вернулась со спокойной душой, зная, что принесла Леону успокоение.

Прошло десять тревожных дней. Все знали, что Мелисанда собирается замуж за Леона де ла Роше, и в ее присутствии никто не говорил нем плохо, но она знала: все только о нем и судачат.

Миссис Соади покачала головой. Теперь она была не довольна помолвкой Мелисанды.

– Убийство, – втолковывала она мистеру Микеру, – как хорошее вино: чем больше пьешь, тем больше хочется.

Мистер Микер тоже пребывал в мрачном настроении. Он считал, что среди богачей деньги часто служат мотивом для убийства. Мсье теперь богат, а когда человек так быстро становится богатым из-за чьей-нибудь смерти, это наводит на размышления; а когда начинаешь размышлять, появляются вопросы.

Нет, им совсем не нравилась помолвка мамзель. Помолвка стала главной темой разговора. Им нравилось говорить об этом, но, в то же время, не нравилась сама идея замужества Мелисанды.

Вся округа бурлила. Смерть. Богатство. Человек, который не умеет плавать. Они вдвоем на молу… В самом опасном месте, которое только можно найти.

Мелисанда читала их мысли по кивкам, ужимкам, взглядам украдкой.

Однажды в комнату для прислуги вошел лакей в крайне возбужденном состоянии. Он что-то прошептал на ухо мистеру Микеру, а мистер Микер передал это миссис Соади. Весь день они шептались о том, что видел лакей. Атмосфера еще больше накалилась, когда на следующий день мистер Микер увидел то же, что и лакей; а потом это увидели и все остальные.

За столом собрали совет. Что делать?

– Нужно немного подождать, – осторожничал мистер Микер.

– Но я, – заявила миссис Соади, – не собираюсь ждать слишком долго.

Мелисанда даже не догадывалась об этих тайных переговорах, потому что все посвященные пришли к единому решению: мамзель пока не должна ничего знать… Такую новость ей нужно преподнести как можно мягче.

Каролина жалела Мелисанду, потому что слышала кое-какие разговоры. Леона де ла Роше обвиняли в ужасном злодеянии. Каролина была счастлива и хотела, чтобы Мелисанда тоже устроила свою жизнь. Она вздохнула с облегчением, когда узнала о помолвке Мелисанды и Леона. Все сложилось очень удачно; а ведь одно время ситуация грозила обернуться катастрофой.

Приготовления к отъезду в Лондон шли полным хо дом. Каролина радовалась, что они уезжают. А пока старалась как можно дружелюбнее держаться с Мелисандой.

– Надеюсь, вы будете так же счастливы, – говорила она ей, – как и я.

Мелисанда не могла смотреть ей в глаза. Она постоянно думала о Ферморе и Каролине, о записке, которую нашла под дверью в их первую брачную ночь, и о вложенной в нее рождественской розе.

– Мы так рады за вас… Фермор и я. У вас изможденный вид, Мелисанда. Это ведь не из-за сплетен? Дорогая, люди всегда сплетничают. Они просто завидуют. Мсье де ла Роше теперь станет очень состоятельным человеком. Я этому рада. Так приятно не беспокоиться о деньгах.

– Он предпочел бы остаться бедным, – ответила Мелисанда. – Нам бы хотелось, чтобы все было… как раньше.

– Я вас понимаю. Он был очень привязан к мальчику… и вы тоже. Но, Мелисанда, не стоит беспокоиться о всяких глупостях, которые болтают люди.

– Вы очень добры. – Мелисанда почувствовала, что ей необходимо выговориться, и торопливо продолжила: – Рауль… он был таким упрямым. Понимаете, если он хотел что-то сделать, то добивался своего. Леон был слишком снисходителен к нему. Вот и тогда он не хо тел идти с мальчиком на мол. Но Рауль привык поступать по-своему.

– Я слышала, что он был своенравным. Но, Мелисанда, забудьте о дурацких сплетнях. Будь я на вашем месте, я бы даже думать о них не стала. Предположим, кто-нибудь выдумал бы какую-нибудь глупость про Фермора… я бы ни за что не поверила.

Бедная Каролина, подумала Мелисанда. Бедная Каролина и бедный Леон! Какой же несправедливой бывает жизнь.

Мелисанда надеялась, что Каролина никогда не пой мет, за какого человека вышла замуж.

– Мы не будем думать о сплетнях, – сказала Мелисанда. – Вы правильно говорите – все это выдумки.

А к концу этих десяти дней Леон сообщил, что уезжает по делу в Лондон. И пробудет там неделю или чуть больше.

Это известие обрадовало Мелисанду. Поездка пойдет ему на пользу. Он немного отдохнет от пересудов, ведь в Лондоне никто не знает о том, что произошло.

После его отъезда она почувствовала облегчение, как будто избавилась от тяжкого бремени.

Похоже, она была рада не только за Леона, но и за себя.

После свадьбы Каролины прошло три недели. Стояли ясные деньки – предвестники весны; у изгороди расцвели примулы; пели птицы, решившие, что весна уже наступила.

Молодые все еще не уехали в Лондон. Их отъезд уже не один раз откладывался. Похоже, Фермор не торопился, а Каролина с готовностью исполняла все его прихоти.

Мелисанда собирала ранние примулы на тропинке у изгороди. Погруженная в свои мысли, она не сразу заметила, что за ней наблюдают. Внезапно подняв глаза, она увидела, что у калитки, ведущей в поле, стоит Фермор.

– Доброе утро! – поздоровался он.

– Давно вы здесь? – спросила она.

– Вот это приветствие! – насмешливо произнес Фермор. – Какое это имеет значение?

– Мне не нравится, когда за мной подглядывают.

– Я стою здесь не больше двух минут. Я прощен? Просто увидел, что вы идете сюда. Вы все время меня избегаете, поэтому мне пришлось незаметно подкрасться к вам… словно к дикой кобылице.

– Мне нужно идти, – заторопилась Мелисанда.

– Так скоро?

– У меня много дел.

– Неужели? Мсье уехал, и вам не нужно теперь его навещать, ведь так?

Мелисанда промолчала.

– Вы действительно собираетесь за него замуж?

Она повернулась и поспешила прочь, но он перепрыгнул через забор и схватил ее за руку.

– Не делайте этого, Мелисанда, – сказал он. – Не делайте.

– Не делать чего?

– Не выходите замуж за убийцу.

Вспыхнув, она вырвала руку.

– Можете ударить меня, если хотите, – заявил он. – Вы ведь считаете, что я этого заслуживаю, не так ли?

– Думаю, вам доставило бы огромное удовольствие, если бы я вышла из себя, а я не хочу доставлять вам какого-либо удовольствия.

– Жаль, а я готов сделать что угодно, лишь бы порадовать вас. Постоянно думаю о вас. Вот почему я рискнул вызвать ваше недовольство и умолять вас не иметь с ним ничего общего.

– Что вы можете знать о нем?

– Что он – убийца.

– А я знаю, что вы – лжец. Неужели вы думаете, что я поверю хотя бы одному вашему слову?

– Вы должны забыть свою обиду. Я не мог жениться на вас, Мелисанда. Не стоит сердиться на неизбежное. Но я обязан помешать вам выйти за него. Вы не сможете чувствовать себя в безопасности рядом с таким человеком. Говорю вам, он умышленно убил мальчика.

– Я больше не хочу этого слышать.

– Я знал, что вы упрямы. Я знал, что вы глупы. Но я не подозревал, что вы еще и трусливы, – боитесь посмотреть правде в лицо.

– Вы, наверное, забыли. Я доказала вам, что трус – это вы.

– Я не принял такой оценки моего характера.

– Я тоже не принимаю вашей. Не верю ни одному вашему слову. Вы циничны, грубы, и я вас презираю.

– Предпочитаю вашу горячую ненависть, чем ту безразличную жалость, которую вы испытываете к нему. По крайней мере, ваше чувство ко мне гораздо сильнее. Это моя единственная надежда.

– Значит, вы не только грубы, но еще и глупы, если питаете какие-либо надежды в отношении меня.

– Сначала послушайте, что я знаю, Мелисанда. Этот человек был беден, а теперь он богат. Так? Вы согласны?

– У меня нет ни малейшего желания обсуждать это с вами.

– Вы всегда бежите, когда вам страшно.

– Мне не страшно.

– Тогда выслушайте меня, и я докажу вам правоту своих слов. Я точно знаю, что произошло на молу. Завывал ветер, но дождь уже прекратился. Обстановка благоприятствовала его плану. Он предложил мальчику: «Пойдем погуляем», и тот согласился. Они вышли на улицу. «По шли на мол, – сказал он, – оттуда хорошо видны волны». Мальчик согласился. Откуда ему было знать, что он идет навстречу своей гибели? А дальше – все просто… Легкий толчок… заламывание рук… и бегом за Джеком Пенгелли. У ребенка не было ни единого шанса уцелеть в такой шторм!

– Полагаю, вы там были и видели все своими глазами.

– Меня там не было, но, тем не менее, я знаю, что произошло. Если ребенок упал в воду, какой должна быть естественная реакция? По крайней мере, попытаться его спасти.

– Если бы не умеющий плавать человек прыгнул в штормовое море, он поступил бы крайне глупо. Самым разумным в такой ситуации было позвать на помощь, что он и сделал.

– Вот именно! Если человек не умеет плавать… Но, моя дорогая Мелисанда, мсье Леон умеет плавать. Он очень хорошо плавает.

– Это неправда.

– Правда. Я сам видел, как он плавает.

– Где?

– Примерно в миле отсюда… в очень тихой бухте.

– Я вам не верю.

– Я и не думал, что вы поверите.

– Значит, больше вам нечего сказать.

– Нет, есть. На следующий день я снова отправился к бухте. Около полудня. Он снова был там… и плавал. На т раз я взял с собой одного из конюхов. Джима Стэнда. Я попросил его пока никому ничего не говорить. Вы можете пойти сейчас к нему и спросить. Он вам все расскажет.

Мелисанда недоверчиво посмотрела на него, но ее сердце сжалось от страха.

– Я все равно вам не верю, – упрямо заявила она.

– А Джиму Стэннарду?

– Не сомневаюсь, что вы хорошо ему заплатили за то, чтобы он подтвердил вашу ложь.

С этими словами она отвернулась и пошла к дому.

Вернувшись в дом, она направилась прямиком в свою комнату. Пег принесла ей поднос с завтраком. Казалось, Мелисанда ее даже не видит, и любопытная Пег решила немного задержаться.

– Что-нибудь случилось, мамзель?

Мелисанда недоуменно взглянула на нее. Она ее не слышала. «Неужели это правда? – думала она. – Но разве я могу верить ему?»

Могло ли быть преступление заранее спланировано? Когда замешаны большие деньги… Она подумала о Леоне и его мечтах о новой жизни. Он умеет плавать – так сказал Фермор. Значит, он либо трус, который побоялся нырнуть в море, чтобы спасти Рауля… либо хладнокровный убийца.

Пег внимательно наблюдала за ней.

– Мамзель, у вас шок. Вы чего-то боитесь?

– Все в порядке, Пег.

Служанка уставилась себе под ноги. Ей нравилась мамзель. Пег со страхом думала о слухах, которые ходили среди слуг. Увидев Мелисанду в таком состоянии, она больше не могла молчать.

– Мамзель, – выпалила она, – не выходите за него! Пожалуйста, мамзель, это будет неправильно.

Мелисанда встала и подошла к Пег:

– Пег, что тебе известно? Если ты что-нибудь знаешь, скажи мне. Ты мой друг, Пег, и не должна ничего от меня скрывать.

– Миссис Соади говорит, что вы не должны ничего знать. А мистер Микер так не думает. Он говорит, что пойдет к сэру Чарльзу и попросит…

– Пег, я имею право знать. Это касается…

– Это касается французского господина. Ох, мамзель, вы не должны выходить за него. Все так говорят… потому что… понимаете, мамзель… мы его видели. Я видела его своими собственными глазами. Как-то утром мы ходили туда вместе с Бет. Мистер Микер его видел, и лакей тоже. Он плавал в море в тихой бухте… Мистер Микер говорит, у него был шанс спасти мальчика… а он притворился, будто не умеет плавать. Нам это не нравится, мамзель. Совсем не нравится.

– Значит… многие видели. А почему я не видела?

– Ну, они вам не говорили, мамзель. Просто не могли. Но теперь вам все расскажут. Он плавал в море. Всего лишь через неделю после того, как уверял, что не умеет плавать. Это странно, мамзель. И страшно. Миссис Соади просто вне себя от возмущения. Она говорит, что иностранцы не такие, как мы. Они совершают ужасные вещи.

– Пег, я знаю, что ты мой друг.

– Мы все – ваши друзья, мамзель. Уже решено, что вы остаетесь здесь… и мы все надеемся, что вы разорвете помолвку. Мистер Микер говорит – ничего нельзя доказать… но он надеется, что мсье уедет отсюда и мы никогда его больше не увидим. А вы еще встретите хорошего человека и выйдете за него. В море достаточно рыбы, как говорит миссис Соади. А хозяин устроит вам свадьбу не хуже, чем у мисс Каролины. Так и должно быть… ведь вы… его дочь… так же как и мисс Каролина, правда, и с небольшим отличием. Мистер Микер уверяет, будто в приличных семьях не очень-то обращают внимание на такие отличия. Я уверена, сэр Чарльз все для вас сделает. Только не выходите за этого чужеземца… после всего, что случилось.

– Пег! Пег, о чем ты говоришь? Я… я – дочь сэра Чарльза?

– Ой, это секрет, я знаю, но хозяин любит вас, поэтому привез сюда и относится к вам как к знатной особе. Ни с кем из слуг так не обращаются. И теперь, когда мы все знаем, мы ничего не имеем против… ведь мы все вас так любим.

Сколько всего произошло за короткий период! Она узнала, что Леон умеет плавать и, следовательно, мог спасти Рауля, хотя убеждал всех в обратном; да еще сэр Чарльз оказался ее отцом.

Мелисанда старалась скрыть от Пег свое волнение. Она поблагодарила девушку за ее доброту и слова утешения и повернулась к своему подносу. Пег вышла.

Мелисанда даже не притронулась к еде. Она направилась прямиком в кабинет сэра Чарльза. Постучала в дверь и с облегчением обнаружила, что он еще не ушел в столовую.

Его напугал взгляд, которым она смотрела на него.

Мелисанда выпалила прямо с порога:

– Я только что услышала невероятную новость. Это правда, что я ваша дочь?

Она увидела, как кровь отлила от его лица.

– Кто тебе сказал?

– Одна из служанок.

– Одна из служанок, – рассеянно повторил он. – Которая?

– Судя по всему, об этом знают все. Все… кроме меня.

– Какая нелепость.

– Значит, это неправда?

Мелисанда заметила его колебание, и ей стало невыносимо горько. Она действительно его дочь, но он стыдится признать ее. И встревожен оттого, что его тайна раскрыта.

Она знала, что Фермор – плохой человек; Леон, к которому она была так привязана, оказался трусом, если не хуже; а сэр Чарльз, на которого он взирала с восхищением, и вовсе слабый человек, не способный признать дочь из страха повредить своей репутации.

Монахини были правы. Мужской мир – жестокий мир. Неудивительно, что они удалились из этого мира, неудивительно, что они старались не смотреть на мужчин.

Теперь она тоже испытывала желание убежать от всех мужчин, спрятаться, пересмотреть свои взгляды на жизнь. Все они слеплены из одного теста, все до одного, и вряд ли Фермор – столь откровенно порочный – намного хуже других.

Сэр Чарльз постепенно оправился от потрясения. Она видела, что ее кумир, свергнутый с пьедестала, думает только об одном – как защитить свою репутацию.

– Это смешно и нелепо, – заявил он. – Подобная глупость не должна пойти дальше.

– Вам придется все отрицать. – На губах Мелисанды блуждала едва заметная улыбка. – Может разгореться настоящий скандал, – гневно продолжала она. – Вы приехали в монастырь и забрали меня сюда. Вы не обращались со мной как со служанкой, но и не относились ко мне как к члену вашей семьи. Как глупо, необдуманно вы поступили, и вот вам пожалуйста – скандал.

Сэр Чарльз не заметил насмешки в ее глазах. Он был слишком озабочен затруднительным положением, в которое попал.

– Отрицать, – размышлял он вслух, – значит признать, что такое могло произойти. Нет. Есть только один выход. Ты должна немедленно уехать отсюда.

– Да, – согласилась Мелисанда. – Я и сама об этом думала.

Сэр Чарльз приблизился к ней. Его лицо озарила прежняя доброта. Он не замечал разочарования Мелисанды, граничащего с презрением.

– Не беспокойся. Я все устрою. У меня есть друзья. Я прослежу, чтобы все было сделано… как должно. О тебе позаботятся. – Он улыбнулся, и его улыбка показалась ей хитрой и коварной. – Эта твоя помолвка… – нерешительно продолжил он, – и гибель ребенка… Боюсь, все обернулось несколько неудачно.

– Значит, вы слышали…

– Мне рассказал мистер Холланд, а слуги подтверди ли, что видели, как мсье де ла Роше плавал вскоре после трагедии, поэтому…

– Мне уже сказали, – перебила его Мелисанда.

– Какой скандал. Столько разговоров… – посетовал он. – Так неприятно. А что думаешь ты?

– Я хочу уехать! – выкрикнула девушка. – Хочу уехать от всего этого… и от всех. Хочу спрятаться там, где меня никто не найдет.

Он положил руку ей на плечо:

– Понимаю. Ты уедешь отсюда. Я не скажу ему, где ты… если такова твоя воля. Тебе это пойдет на пользу. Когда уезжаешь подальше от проблем, они предстают в более ясном свете.

– Как все удобно складывается, – усмехнулась Мелисанда.

– Я все устрою, – успокаивал ее сэр Чарльз. – Можешь не беспокоиться о будущем. Предоставь это мне.

– Вы очень добры, – сказала она, – к девушке, которая… не является вашей дочерью.

Не в силах продолжать этот разговор, Мелисанда повернулась и выбежала из комнаты.

Она была готова полюбить весь мир, а в нем оказалось так много ничтожных людей. В этом мире было три человека, которых она хотела любить. Сэр Чарльз – спаситель, человек долга и чести, который трясся над своей репутацией. Леон, который играл разные роли: то был мягким и нежным пессимистом – полная противоположность Фермору, то зловещим убийцей, который, умея плавать, позволил погибнуть маленькому мальчику, чья смерть принесла ему богатство – достоинство, о котором он говорил с такой страстью, – уверенность, плантацию в Новом Орлеане. И Фермор, лишенный даже капли порядочности, не признающий ничего, кроме своих низменных инстинктов, и готовый на все ради удовлетворения плотских желаний.

Да, она хотела уехать, остаться наедине с собой, оставить этот мир, в котором мужчины выглядят героями, но под их сверкающими доспехами скрываются ничтожные трусы или чудовища.

Мелисанда долго лежала в постели. Приходила Каролина, пыталась утешить. Каролина, ее сестра. Бедная Каролина! Она так же, как и Мелисанда, беззащитна в этом жестоком, порочном мире мужчин.

Часть третья

САЛОН ФЕНЕЛЛЫ

Глава 1

Лежа на кровати, Фенелла Кардинглей неторопливо, словно веером, обмахивала себя только что полученным письмом от своего старого друга Чарльза Тревеннинга, На губах ее играла улыбка.

В спальню вошла Полли Кендрик, личная горничная и преданная обожательница Фенеллы, и, присев на край кровати, устремила на хозяйку полный ожидания взгляд, как спаниель, который надеется, что его выведут на прогулку или наградят подачкой. Такие подачки Полли получала в виде сплетен, которые время от времени подбрасывала ей Фенелла. Полли была существом добродушным и благодарным, но Фенелла знала, что даже ее личные дела не кажутся горничной святая святых. Полли должна была знать все, за доверие госпожи она платила верной службой.

Озорной по натуре Фенелле нравилось томить Полли в ожидании, поэтому, продолжая улыбаться и помахивать письмом, она неторопливо обводила взглядом претенциозно роскошную спальню.

Фенелла, женщина дородная, предпочитала окружать себя предметами соответствующей величины. Кровать, громадная, под стать хозяйке, выглядела очень современно. На спинке красовались перламутровые инкрустации: нимфы с такими же пышными, как у Фенеллы, формами, и языческие боги, поразительно схожие с некоторыми тогдашними знаменитостями; то были не какие-нибудь пастушки, а полные достоинства благообразные мужи. Шелковые простыни переливались оттенками бледно-голубого и бледно-лилового, одеяло тех же тонов было простегано золотой нитью. Кровать стояла на возвышении, куда вели покрытые голубым ковром ступеньки; и лесенку эту, и помост можно было отгородить от остальной комнаты, задернув тяжелую голубую занавеску. Стены вокруг алькова, где помещалась кровать, завешивала шпалера, на которой были изображены нимфы и боги, подобные тем, что фигурировали на перламутровой инкрустации. Прежде на месте шпалеры висели зеркала, но несколько лет назад Фенелла приказала их снять, объяснив при этом Полли, которой поверяла почти все, что, когда в это святилище наведывались джентльмены, им можно было внушить мысль о сходстве с фигурами на спинке кровати. Это, как утверждала Фенелла, придавало им уверенности в себе и вдохновляло на подвиги, но зеркала в последнее время превратились в помеху, и шпалеры оказались куда предпочтительнее. «Вы потому, милая мадам, их убрали, – заметила Пол ли, чье малопочтительное отношение к хозяйке с лихвой возмещала нежная привязанность, – что не хотели, чтоб и вас в них было видно». Фенелла рассмеялась в ответ и не стала этого отрицать. Она и в самом деле с годами не становилась моложе, но от многого еще способна была получать удовольствие; жизнь ее была столь же богата и насыщена красками, как и ее заведение.

В спальне стояло множество ваз и статуй, причем все весьма ценные, – подарки ее поклонников. Роспись на потолке изображала нимф и богов, подобных тем, что уже были упомянуты.

Полли – дитя ист-эндских трущоб – ощущала себя в доме Фенеллы Кардинглей как в экзотическом дворце, где, подобно калифу, безраздельно властвовала мадам, однако сама Полли была верховным визирем, наделенным особыми полномочиями; на ее долю перепадало не меньше радостей и удовольствий, чем на долю хозяйки.

Роста Полли была невысокого – всего четыре фута одиннадцать дюймов, и такая тоненькая, что, если бы не морщины, могла легко быть принята за ребенка; на ее лице с мелкими чертами выделялись глубоко посаженные подвижные глазки. Яркие, горящие сжигающим ее вездесущим любопытством, они придавали лицу Полли смышленое выражение. Рядом с высокой – пяти футов девяти дюймов ростом, – большегрудой и пышнотелой Фенеллой, темные волосы которой, как утверждала Полли, с каждым годом становились все темнее, одетой в яркий наряд причудливого покроя и увешанной драгоценностями, Полли выглядела невзрачной серой мышкой. Однако такие внешне разные, Полли Кендрик и Фенелла Кардинглей счастливо жили в своем восхитительном мире, и ни одна из них не представляла себе жизни без другой.

Их знакомство состоялось при необычных обстоятельствах: Полли попала под колеса экипажа Фенеллы, которая в то время была супругой Ральфа Кардинглея и ни о чем ином не помышляла, и только после его смерти нашла себя, вложив душу в создание того захватывающего, экстравагантного и бесстыдного царства, в котором теперь восседала на троне.

Бедной побирушке, ежедневно терпящей голод и унижения, Фенелла показалась богиней, сошедшей с небес; Фенелле же преданность этого маленького забитого существа пришлась как нельзя кстати. Так Полли была спасена от нищеты, Фенелла получила стимул к великим свершениям, дабы еще ослепительнее сверкать в глазах своей рабыни.

С каким восторгом следила Полли за любовными историями их юных дам! Она считала, что они принадлежат ей в такой же степени, как и Фенелле. Все они вели в храме Фенеллы умопомрачительную жизнь, ибо Фенелла, не без помощи Полли, выстроила вокруг них умопомрачительный мир.

Фенелла быстро разбогатела. Она продавала средства, с помощью которых возрастало женское очарование, и снадобья, которые придавали силы мужчинам. Фенелле мог доверять всякий, независимо от положения в обществе, возраста и пола. Мужчины и женщины могли, не привлекая внимания, приходить в ее святилище и уходить из него, как она говорила, совершенно другими людьми. Все прекрасно знали, что в комнатах на верхнем этаже ее большого дома находится портновский салон. Когда ее юные дамы – шесть граций, как она их называла, – выходили к гостям, на них были платья, сшитые в мастерских Фенеллы. Девушки постоянно менялись, ибо ни одна из ее граций надолго не задерживалась в этом храме, быстро покидая его. Фенелла частенько говаривала, что это всего лишь место для отдыха.

Теперь Фенелла редко выходила из дому, но, когда-то случалось и ей при этом где-нибудь в магазине или просто на улице попадалась хорошенька девушка, она непременно предлагала ей пойти к ней в обучение. Для девушек встретить Фенеллу означало встретить свою судьбу, ибо, не случись этого, их ничто, кроме нищеты, не ожидало, а будучи в руках Фенеллы, они непременно обзаводились покровителем и, если проявляли мудрость, – а Фенелла учила своих воспитанниц мудрости, – находили возможность позаботиться о себе в том случае, когда лишались заботы этого покровителя. Некоторых юных дам присылали сюда и отцы, платившие Фенелле солидные суммы за то, чтобы она обучила их чад изящным манерам и умению очаровывать; и, пройдя школу Фенеллы, они непременно заполучали таких мужей, каких желали им родители.

Фенелла умела ловко переплетать достойное с предосудительным. Она могла быть дуэньей для состоятельных девушек, чьи родители не имели доступа в высшее общество, и сводней для своих менее обеспеченных красавиц. Открыв модный салон, она потихоньку приторговывала теми услугами, которые люди предпочитали покупать тайком. В одной из комнат ее заведения находилась так называемая кровать плодородия. Провести ночь на этой кровати стоило огромных денег. Комната, где стояла кровать, очень напоминала ту, где Фенелла сейчас читала письмо. Такой же помост и такие же за навески, но висевшая на стене шпалера живописала разные стадии любовной игры. Прекрасные статуи и картины тоже изображали утехи любовников. Ходили слухи, будто имелись желающие оплатить стоимость проведенной в комнате ночи лишь ради того, чтобы на все это полюбоваться. Однако, по замыслу Фенеллы, кровать эта предназначалась для супружеских пар, которые желали иметь детей, и которых в этом постигло разочарование. Проведенная в спальне ночь почти гарантировала зачатие ребенка. Фенелла сдавала комнату внаем из благих побуждений.

Вот такие порядки были заведены в ее царстве. Одна лишь благопристойность вышла бы скучной, а чувственность – натуралистичной. Но Фенелла предлагала их в причудливом сочетании. Чувственность шествовала рука об руку с добропорядочностью.

Наблюдая за Фенеллой, Полли по ее улыбке поняла: что-то должно произойти. Она терпеливо ждала.

– Ну, – сказала Фенелла, – что ты здесь сидишь?

– У милой мадам есть новости?

– Скоро узнаешь.

– А… значит, новенькая.

– Кто сказал?

– Милая мадам, уж Полли вы не проведете.

– Ах ты, старая букашка!

– Я вас на два года моложе, милая мадам. Так что говорить насчет старой я бы на вашем месте поостереглась.

– Вот тут ты ошибаешься. Ты родилась старухой, а я вечно останусь молодой.

– Не верьте этому, милая мадам. Вы на все свои сорок пять и выглядите.

– Пошла вон, мерзавка!

– Ну, скажите мне сначала, что же там в письме, – заскулила Полли.

– Только чтобы от тебя отделаться. Налей мне кофе.

– Сливки добавлять, милая мадам? А то у вас в последнее время жирку прибавилось.

– Он меня вполне устраивает. И кофе со сливками тоже. В общем, Полли, ты все равно узнаешь. У нас будет новая воспитанница.

– Ах, милая мадам! Когда?

– Кажется, скоро.

– А кто такая?

– Очаровательный ублюдочек.

– Ага, одна из этих.

– Помнишь того корнуолльца?

– Да, конечно же, помню.

– Так это ему мы обязаны, Полли. Как-то раз он заглянул к нам, чтобы провести ночь. Я тогда была влюблена – не помню уж в кого, но не в этом дело… дело в том, что потом он – я имею в виду корнуолльца – закрутил с одной маленькой белошвейкой. И появился ребенок… вот этот самый ребенок.

Полли восхищенно прищелкнула языком:

– Значит, мы за нее в ответе, так?

– Вот он ее к нам и посылает, эту Мелисанду Сент-Мартин. И напоминает, что когда-то я помогла ее окрестить.

– Милое имечко.

– Не вмешайся я, ее назвали бы Милли. Бог знает, что бы из нее вышло, если б не я.

– О да! Если бы не вы, она вообще бы на свет не по явилась… судя по вашим словам.

– Я позаботилась о том, чтобы ее послали в один французский монастырь. Теперь она образованная девушка.

– И вы собираетесь… найти ей подходящего мужа?

– Сделаем все, что от нас зависит, Полли. Для этого он ее сюда и направляет. Девушка будет изучать у нас портновское искусство. Если она хорошенькая, то выдадим ее замуж. Если нет… что ж, будет работать в салоне.

– Но тогда девушек станет семь… Такого никогда раньше не было. Не люблю семерок. Мы когда-то жили в доме номер семь… если это можно назвать домом. Там в трех квартирах ютилось семнадцать человек, и семеро из них умерли от лихорадки. Матушка моя скончалась, когда седьмого ребенка рожала…

– Не будь такой суеверной, Полли.

– Можно подумать, что вы сами в приметы не верите!

– Никогда. Всему должно быть объяснение. Помни об этом!

Полли, оттопырив большой палец, указала им наверх:

– Как же тогда наша кровать, а? Что там за объяснение под простынями лежит?

– Люди ложатся на кровать плодородия, уверенные в своем успехе. А это уже половина победы, Полли. Стоит поверить, что ты заполучишь какую-нибудь вещь, и, считай, она у тебя в кармане. Вот на чем все основано. Иди скажи девочкам, что скоро у них появится новая подружка. Но сперва принеси мне перо и бумагу, я прямо сейчас напишу моему любезному другу, что мы ждем его малышку Мелисанду.

Поезд вез Мелисанду через всю страну на восток, прочь от Корнуолла. Она сидела в вагоне первого класса в растерянности и замешательстве, чувствуя, как в душе поднимается волна возмущения против тех, кто, по-видимому, взял ее жизнь в свои руки и распоряжается ею по собственному усмотрению. Неужели она не имеет права голоса в решении своей судьбы?

Поезд подходил к Лондону, и ей пришла в голову мысль убежать, скрыться от тех, кто придет ее встретить; разорвать на клочки лежавшую у нее в кармане бумажку с адресом, чтобы никто больше в ее жизнь не вмешивался.

Будь Мелисанда человеком другого склада, она вернулась бы в монастырь. Девушка догадывалась, что именно на это и надеется сэр Чарльз. Как бы он был доволен! Замечательно бы все получилось – сбыл бы ее с рук раз и навсегда. Нет, такого удовольствия она ему не доставит. Да и потом, разве может она жить так, как живут сестры и мать настоятельница? Бросив беглый взгляд на жизнь, они, как и сама Мелисанда, нашли ее полной невзгод и разочарований и решили посвятить себя служению Господу. Но Мелисанда была натурой совершенно иного склада. Заточение в монастыре привлекало ее куда меньше – и она вполне отдавала себе в этом отчет, – чем постоянное преодоление нападок порочных мужчин.

«Однако можно научиться, – сказала она себе, – разбираться в том, что же этим порочным мужчинам нужно. И научиться им противостоять. Будь у меня побольше опыта, я не позволила бы ни Фермору, ни Леону себя дурачить. Будь у меня побольше опыта, я поняла бы, почему сэр Чарльз забрал меня из монастыря. Мне следовало еще тогда сообразить, что он отказался признать меня своей дочерью, что репутация и положение в обществе ему дороже собственного ребенка. Знай я все это раньше, меня бы не постигло такое горькое и внезапное разочарование».

Из своего печального опыта она сделала неожиданный вывод: самодовольный негодяй Фермор заслуживает не большего презрения, чем прочие представители его пола. Таковы все мужчины, решила она, из-за них стало необходимым существование монастырей, ибо хоть в малой степени напоминай мужчины святых, порядочным женщинам не пришлось бы прятаться от них за высокими стенами и крепкими замками.

Фермор был порочен, ему, наверное, еще не раз предстояло выступить в роли соблазнителя; но Мелисанда помнила, как он однажды сказал, что предпочитает быть не совсем законченным негодяем, нежели не вполне безупречным джентльменом. Возможно, она испытывала к мужчинам подобного типа большее влечение, чем к лицемерам, поэтому до сих пор вспоминала о Ферморе с некоторым сожалением. Теперь Мелисанда отдавала себе отчет в том, что самое счастливое время в доме Тревеннинга провела, когда была с ним. И если он подвержен пороку, то и она не столь уж безгрешна, ведь она наслаждалась его обществом, зная, что он помолвлен с Каролиной.

Как он был прав, когда сказал ей, что ее время прошло, как проходит время прекрасной розы. Ее час минул. Ей никогда больше не суждено с ним увидеться; и теперь, находясь на значительном расстоянии от соблазна, она вынуждена признаться себе, что, в отличие от благонравных монашек, хочет жить в расцвеченном яркими красками мире, дверь в который он ей приоткрыл, делить с ним заманчивые восторги и радости.

Даже теперь еще она с трудом могла ясно мыслить, припоминая дни между своим открытием и отъездом.

Тогда Мелисанда была в замешательстве, а находясь в замешательстве, обычно проявляла излишнюю поспешность. И ни за что не поверила бы в виновность Леона, если бы к тому времени благодаря Фермору и сэру Чарльзу не приобрела уже некоторые познания о мужчинах. Фермор всегда посмеивался над ее просто той. А сэр Чарльз?.. Разве она не была свидетельницей того, как, представ перед неоспоримыми фактами, он принимался лгать и изворачиваться, теряя весь лоск в этой недостойной борьбе за свою репутацию?

Возможно, она и сама, совершив неблаговидный поступок, не захотела бы этого признать; и, уж, безусловно, попыталась бы оправдать себя. Но отказаться от собственного ребенка! До этого она никогда бы не опустилась.

А Леон? Ей никак не удавалось забыть, с какой страстью он рассказывал ей о своей мечте. А на пути к вожделенному благополучию стоял этот мальчик. Мелисанда не могла поверить, что он заранее спланировал убийство Рауля. Нет, просто поддался соблазну под действием минутной слабости. Она была убеждена в этом и с предельной ясностью представляла себе картину происшедшего: бушующий ветер, сильный шторм и бегущий по пирсу ребенок – избалованный мальчишка, который привык идти туда, куда ему взбредет в голову, – которого волной смыло в море. Кинуться в бушующее море и попытаться спасти его означало бы для Леона подвергнуть риску свою собственную жизнь; оставить же тонуть – значило осуществить свои мечты. Так много денег было поставлено на карту. Она не могла изгладить из памяти его исказившееся от муки лицо, его готовность поверить в то, что о нем ходят разные слухи… когда он наверняка еще не знал, что люди и в самом деле начали перешептываться. «Qui s'excuse s'accuse», – как говорили сестры в монастыре. Кто оправдывается, тот себя обвиняет.

Через неделю после того несчастного случая несколько человек неоднократно видели, как он плавал в укромном месте.

Мелисанда была рада, что он уехал и ей не придется с ним снова видеться. Записку она ему написала краткую и по существу.

«Любезный Леон. Теперь я знаю, что вы умеете плавать. Вас видели за этим занятием. Какой же я была дурочкой! Слава Богу, я в вас разобралась. Соблазн оказался для вас слишком велик. Полагаю, вы поймете, почему нам не следует больше встречаться.

Мелисанда».

Она все объяснила Каролине и попросила их обоих – и ее, и сэра Чарльза – ни при каких обстоятельствах не сообщать Леону, где она находится.

Мелисанда отдавала себе отчет, что боится увидеть Леона, боится, что он попытается воззвать к ее жалости и, как многие другие, взяться устроить ее будущее. Нужно убежать от Леона, спастись любой ценой.

Теперь ей предстояло окончательно порвать с прошлым. Как причудлива жизнь. Совсем недавно она жила бок о бок с сестрами в монастыре, где день ото дня повторялось одно и то же. А теперь вдруг чья-то неведомая рука переносит ее в новое, непривычное ей существование. Совершенно новая жизнь, новые люди со своими заботами и радостями.

Только вчера она простилась с миссис Соади, мистером Микером и другими слугами, с Каролиной, Фермором и сэром Чарльзом. Все они вышли ее проводить, и у нее возникло ощущение, что эти люди, так же как и она сама, были уверены, что никогда больше с ней не встретятся.

Вскоре после того печального происшествия, когда она поведала сэру Чарльзу, о чем сплетничает прислуга, он вызвал ее к себе в кабинет. Держался он сурово, сдержанно, почти неприязненно. Рассказал, какие сделал по поводу нее распоряжения; ей предстояло отправиться в салон модистки и научиться портновскому ремеслу. Мелисанде это будет очень полезно, а миссис Кардинглей – весьма достойная дама – присмотрит за ней и обучит многим полезным вещам.

Вопросов Мелисанда задавать не стала, интереса не выказала. Девушка не могла дождаться, когда же сэр Чарльз закончит, и она сможет уйти.

Перед отъездом сэр Чарльз предложил ей деньги, которые она сначала высокомерно отвергла, но мгновенно поняла, что сглупила. Надо их взять – уж помочь деньгами-то он наверняка ей обязан! – и бежать, куда глаза глядят.

– Но они ведь, знаешь ли, могут тебе в дороге понадобиться, – настаивал сэр Чарльз.

– У меня есть деньги, я кое-что успела скопить.

Он заискивающе улыбнулся:

– Возьми, пожалуйста. Я очень огорчусь, если ты откажешься.

Тогда она смягчилась и приняла деньги.

Поезд, замедлив ход, остановился. Встрепенувшись, Мелисанда огляделась по сторонам. Вот она и в Лондоне. Девушка вышла на перрон из вагона первого класса, и ей предложил свои услуги носильщик. Она заметила табличку: «Обслуживать пассажиров третьего класса носильщикам запрещается». Ее пробрала дрожь. Вот очередное напоминание, что у нее гроша нет за душой.

– Меня встречают, – сказала она носильщику.

Дотронувшись до фуражки, он отсалютовал Мелисанде, и не успела она двинуться с места, как к ней поспешно подошла какая-то женщина. Совсем маленькая и, как показалось Мелисанде, своим скукоженным лицом и юркими горящими глазками похожая на ведьму.

– Могу поспорить, вы мисс Сент-Мартин, – приветствовала ее ведьма, изображая на сморщенной физиономии дружелюбную улыбку.

– Да.

– Значит, вы наша пташка. Я Полли Кендрик. Пришла вас встречать.

– Полли Кендрик? Но я вас не знаю.

– Нет, конечно, вы ждете мадам Кардинглей. Но ма дам редко выходит из дому и послала меня вас встретить.

– А, понимаю…

– Так, значит, вы иностранка. Мадам мне рассказывала. Образованная барышня из Франции. И какая хорошенькая! Держу пари, вы у наших девушек всех поклонников отобьете!

– У ваших девушек?

– Да, у нас большая компания. Ну что же мы здесь стоим? Мадам прислала за вами экипаж. Эй, ты, – обратилась она к носильщику, – возьми у дамы багаж. Ну, пошли. Вы ведь из самого Корнуолла ехали, да? И со всем одна? Надеюсь, вас никто не пытался похитить. Вот забавно бы получилось… не успей вы добраться до ма дам… правда?

Мелисанда улыбнулась; чем-то эта женщина сумела вызвать ее расположение. Наверное, оживленным интересом, показывающим, что Мелисанду здесь ждут.

Они сели в экипаж, и кучер взмахнул кнутом.

Полли Кендрик болтала без умолку:

– Вот теперь я вас хорошенько разглядела. Бог мой, какая вы красавица! Мадам вы понравитесь. Она питает слабость к хорошеньким девушкам. – Полли слегка толкнула Мелисанду локтем. – Да и я тоже. Мадам говорит, что видит в них отражение собственной юности; она сама когда-то была красавицей. А мне, по ее мнению, они нравятся потому, что я такой никогда не была. Такая уж наша мадам – рассудительная и большая умница. В жизни никого умнее не встречала. Да уж верно, и не встречу. Мадам о вас позаботится. Всему научит. Она будет от вас в восторге… а остальным придется поостеречься. Вот потеха-то будет. Наша мисс Женевра, голубоглазая, как невинное дитя, и мисс Люси, фигуристая такая… У них теперь будет соперница. Но такова жизнь. Не может же всегда быть по-твоему. Так как же вас по имени величают?

– Мелисанда.

– Чудесное имя… Мадам сама вас крестила. Уж она выберет подходящее имя, можете на нее положиться.

– Мадам меня крестила?

– О, да, так оно и было. – Полли снова легонько подтолкнула Мелисанду и наклонилась поближе. – Это тайна. Ваш отец однажды заехал навестить мадам, но у нее был другой обожатель, поэтому ему пришлось обратиться к вашей матушке, к маленькой белошвейке из Воксхолла. Ваш папочка в нее влюбился и свил с ней любовное гнездышко. И вот результат.

– А… понятно.

– Как, неужели вы не знали? Ну, кто бы мог подумать! А я-то язык распустила. Ну ладно. Не говорите никому, что я вам рассказала. Но, по-моему, моя милочка, лучше, чтоб вы знали. Если мне в жизни и повезло, то лишь потому, что я ухо держала востро и глядела в оба. Мадам, правда, говорит, что у меня еще язык работает так, что дай Боже, и он-то меня до добра не доведет. Вот она какая, наша мадам.

– И мадам меня крестила?

– Ну да, потому что, когда вы родились, ваша бедная матушка скончалась, и бедный папочка не знал, к кому обратиться. Вот мадам и нарекла вас Мелисандой и устроила так, чтоб вас отправили на воспитание в монастырь. Вот она какая, наша мадам.

– Так, значит, мадам мне вроде крестной матери…

– Мадам всему миру вроде крестной матери. Дай ей Бог здоровья. Но как мне вас называть, моя птичка? А, знаю, Мелли. Прелестно, правда? Малышка Мелли из Франции. Ах, ты Господи, у вас же глаза зеленые… и впрямь зеленые. У нас еще не было зеленоглазых девушек. Вы будете первой.

– Прошу вас, расскажите мне про них. Я понятия не имею, куда еду, и пребываю в полном замешательстве. Знаю только, что меня послали к мадам Кардинглей учиться шить, хотя сомневаюсь, что из меня выйдет толк.

– Шить?.. С такими-то глазами!

– Я думала, что шьют не глазами, а пальцами.

– Ого! Я ей передам. Мадам это понравится. Она любит острых на язычок. Да и джентльмены таких любят… пока об этот язычок не порежутся. На язычки мужчины тоже падки, как и на разное другое… другие прелести… – Полли снова расхохоталась. – Нет, мадам наверняка захочет, чтобы вы показывали наряды. Этим все наши грации занимаются. Она, понятно, не знала, какая вы из себя. Если бы вы оказались такой, как я… – При этой мысли Полли опять разразилась смехом. – Что ж, тогда б вам и впрямь пришлось работать пальцами. Но раз вы такая хорошенькая… вам, кроме вашего личика, ничего и не потребуется.

– Я что-то не понимаю…

– Ой, да ведь мы уже почти приехали, так что нет времени объяснять. Мадам не терпится вас увидеть. Так что, если я вас задержу, меня за это не похвалят. Она приказала, когда мы приедем, вести вас прямиком к ней. Вы вместе будете чай пить. У мадам все по последней моде. Она не только после ужина чай пьет, но и днем.

Экипаж остановился на тихой площади с домами в георгианском стиле. Сойдя на тротуар, Мелисанда подняла глаза и увидела перед собой высокий дом с лестницей в шесть ступеней, ведущей к широкому портику, украшенному с обеих сторон затейливыми резными колоннами. Второй и третий этажи венчали балконы с вечнозелеными растениями в цветочных горшках.

Дверь им открыл лакей в ливрее.

– К нам новая барышня, Бонсон, – подмигнув, сообщила ему Полли.

Бонсон поклонился и тепло улыбнулся Мелисанде.

– Пойдемте, моя милочка, – поторопила Полли. – Мадам ждать не любит.

Пол в холле был покрыт красным ковром, убегавшим вверх по широкой лестнице. На площадке, где лестница расходилась в стороны, располагалось высокое, во весь следующий пролет, окно. А рядом с ним стояла статуя, изображавшая античную красавицу с длинными волоса ми, которые волной покрывали ее плечи.

– Один джентльмен сказал, что скульптура напоминает ему мадам, – прокомментировала Полли. – Поэтому она ее сюда и поставила. Это, разумеется, подарок.

– Прекрасная статуя. И мадам такая же красавица?

– В молодости, моя милочка, равных ей не было. Но время никого не щадит. Вас, красоток, это, конечно, должно печалить. Я вот когда думаю о том, что время идет, мне даже весело. У меня много не отнимешь. Как говорится, чего нет, о том и не жалеешь. А вам очень, должно быть, обидно красоту свою терять.

Пройдя под свисавшей с потолка роскошной люстрой, мимо изысканной мебели и многочисленных зеркал, они поднялись по лестнице.

– У мадам слабость к зеркалам, – прошептала Полли, – Хотя сейчас уже не такая, как раньше. Вот мы и пришли. – Она распахнула дверь и провозгласила: – Мадам, вот она, наша седьмая, и самая прехорошенькая.

Взору Мелисанды предстали толстые ковры, массивная мебель, изящные статуи и тяжелые бархатные шторы. Благодаря зеркалу во всю стену комната казалась просторнее, чем была на самом деле. В просвет бархатных штор виднелся уставленный зеленью балкон. В воздухе витал аромат дорогих духов.

Фенелла Кардинглей сидела откинувшись в шезлонге; ее пышные телеса обтягивал голубой шелковый халат с глубоким вырезом, открывавшим великолепный бюст. Ткань скрепляли фигурные застежки, усыпанные алмазами и сапфирами. В причудливом сооружении из черных волос тоже блестели драгоценности. Протянув унизанную бриллиантами белую руку, она произнесла:

– Добро пожаловать, дитя мое! Добро пожаловать, малышка Мелисанда!

Полли подтолкнула Мелисанду вперед, словно та была обнаруженным ею сокровищем, которое ей не терпелось продемонстрировать.

– Ну как, – горделиво спросила Полли, – нравится она вам?

– Очаровательна, – ответила Фенелла. – Опустись-ка на колени, дорогая, чтобы мне лучше тебя разглядеть.

Мелисанда почувствовала себя так, словно стоит на коленях перед королевой. Фенелла взяла ее лицо в ладони и поцеловала в лоб:

– Надеюсь, ты будешь счастлива, моя дорогая.

– Вы очень добры, – ответила Мелисанда.

– Мы стараемся окружить наших девушек добротой. И с радостью примем тебя к себе. Полли, пойди, прикажи принести нам чаю. Я хочу немного побеседовать с Мелисандой.

Полли поморщилась и не двинулась с места.

– Пошевеливайся, букашка! – прикрикнула на нее Фенелла.

Полли неохотно удалилась.

– Она, наверное, уже надоела тебе своей болтовней по пути с вокзала. Что ж, дорогая, бери стул и садись ближе, чтобы мы могли поболтать.

Мелисанда повиновалась.

– Ты, наверное, не ожидала такое увидеть?

– Никак не ожидала. Я думала, что приеду в портновскую мастерскую.

– Так вот, значит, что он тебе сказал? – рассмеялась Фенелла. – Портновская мастерская…

– Нет, сэр Чарльз мне этого не говорил. Сказал только, что у вас шьют платья, вот я и представила себе мастерскую.

– Платья шьют не в мастерских, моя девочка. Наше заведение называется салоном. Ах, до чего же ты хорошенькая! А если тебя еще нарядить! Тебя здесь ждет большой успех.

– Благодарю вас, миссис Кардинглей.

– Меня зовут мадам Фенелла, дорогая. Звучит лучше, чем миссис Кардинглей. Или просто мадам. Какой у тебя грустный вид! Ты и вправду несчастна? Чарльз написал мне, что у тебя была в Корнуолле неудачная любовь.

Фенелла, замолчав, ждала рассказа. Тогда Мелисанда произнесла:

– Я бы предпочла об этом не говорить… если вы не против.

– Разумеется, тебе сейчас не хочется об этом вспоминать. Позже поведаешь обо всем. Не сердись на меня. Что тебе отец про нас рассказывал?

– Мой отец? Вы хотите сказать, сэр Чарльз? Ведь он не желает признавать меня дочерью.

– Это на него похоже, – рассмеялась Фенелла. – Он всегда боялся общественного порицания. Но это можно объяснить. Только те, у кого, как у меня, хватает смелости, позволяют себе не обращать внимания на мнение других. Остальным приходится с ним считаться.

– Значит, вам известно, что он мой отец?

– Именно поэтому он тебя ко мне и прислал. Хочет, чтобы я о тебе позаботилась.

– И вы?..

– Дорогая моя, я пообещала Чарльзу для него сделать все, что в моих силах, но теперь, увидев тебя, могу добавить: и для тебя тоже. Ты меня очень заинтересовала.

– Мне кажется, я знаю почему.

– Полли?

– Она успела мне кое-что рассказать.

– Ей только дай волю! Я часто грожу, что в один прекрасный день велю затащить ее в темный угол и отрезать ей язык. Да не пугайся так, дорогая. Это всего лишь шутка. Но с ее язычком и вправду иногда беды не оберешься. Мы здесь живем одной семьей в маленьком мирке, счастливом и уютном. Ты скоро познакомишься с остальными девушками. У меня здесь есть белошвейки и грации. Ты будешь одной из граций. Тебе не придется утруждать чудесные глаза и колоть иголкой изящные пальчики. Мужчинам не нравятся исколотые пальчики, моя дорогая, хотя это и свидетельствует о трудолюбии. Бывает, конечно, что мужчина в женщине ищет именно трудолюбие, но такие к нам редко заглядывают.

– Но если мне предстоит показывать платья, то на них ведь и дамы будут смотреть?

– К нам приходят и дамы, и господа, моя дорогая. Дамы всегда выбирают те платья, на которые мужчины смотрят дольше всего, – хотя смотрят они, честно говоря, вовсе не на платья. А их дамы, по-видимому, никак не могут об этом догадаться. Я знаю, что ты будешь пользоваться успехом.

– Скажите, а в чем будут заключаться мои обязанности?

– В основном станешь демонстрировать одежду. Будешь и в мастерских кое в чем помогать… но только если у тебя самой возникнет такое желание.

– Не знаю, будет ли от меня прок… я ведь не очень ловко с иголкой управляюсь.

– Шитье – ремесло не слишком прибыльное, дорогая моя. Для того чтобы показывать одежду, требуется гораздо большее умение.

– Боюсь, что я этим умением не обладаю.

– Встань-ка, моя милочка. А теперь пройдись по комнате. Вот так. Голову держи прямо. Женевра научит тебя ходить. В тебе есть врожденная грация, а это уже немало. Нужно будет усвоить всего несколько маленьких хитростей.

– Вы хотите сказать, мадам, что я смогу зарабатывать на жизнь, просто прохаживаясь туда-сюда?

Фенелла кивнула.

– Но мне это кажется очень легким заработком.

– Дитя мое, зачастую то, что кажется самым легким заработком, приносит наибольшую прибыль. Взгляни на меня. Я немало времени провела на этом диване, но сама себя обеспечиваю, и вполне прилично. Лучший способ заработать на жизнь в этом мире – возложить эту обязанность на других. Именно так умные люди и поступают. Возможно, и ты этому научишься. Кто знает! – рассмеялась Фенелла.

Бонсон вкатил в комнату столик с подносом. Фенелла, подавив смех, объявила:

– А вот и чай. Разольешь, моя милая? Чтобы мы остались совсем наедине. Мне, пожалуй, со сливками.

Мелисанда дрожащей рукой наполнила чашку и передала ей Фенелле.

Та пристально наблюдала за ней. «Какое изящество! Какая красавица! – подумала она. – И платье на ней сидит великолепно».

Фенелла любила возиться с юными девушками. Устраивать их будущее было все равно, что строить планы на свою собственную жизнь. Обретать новую молодость. А тут еще редкая красавица – очаровательнее всех ее граций, – и такая интересная история! Дочь добропорядочного корнуолльского джентльмена, результат кратковременного безумства, которому он когда-то поддался. И романтично и интересно – и то и другое вполне во вкусе Фенеллы.

– Ты немного растеряна, – сказала она. – Для тебя все так странно и так не похоже на то, чего ты ожидала. Ну, так тут, наоборот, есть чему порадоваться. Ты, наверное, думала, что я окажусь отвратительной старой каргой, которая заставит тебя делать тысячу стежков в день, а если у тебя не получится, то даст отведать палки?

– Я очень боялась. Понимаете, я не такая уж рукодельница. Хотя цветы мастерить умею неплохо. Взгляни те, вот этот я сама сделала.

– Он идет к этому платью. Подчеркивает его достоинства. Да ты, я думаю, и в мастерской нам пригодишься. Уверена, что ты здесь будешь очень счастлива. Я поняла это, как только тебя увидела. Ты мне напомнила меня саму в твоем возрасте. Я, конечно, была крупнее, и мы с тобой разного типа, но в тебе есть нечто такое… Я хочу, чтобы ты себя у нас чувствовала… уютно. Какая-нибудь из наших девушек все тебе здесь покажет. Мы часто развлекаемся, и теперь ты украсишь наши вечеринки. Заглянешь в примерочную и подберешь себе платье, чтобы общаться с гостями. После этого многие дамы захотят купить тот наряд, что ты носила. Он на тебе будет так чудесно выглядеть, что они решат, будто красота исходит не от тебя, а является достоинством одежды.

– Судя по вашим словам, это и не работа вовсе.

– Ты, без сомнения, найдешь, что у нас все устроено иначе, чем у Тревеннинга. Если тебе что-то будет неясно, обязательно обращайся ко мне. Жить будешь в комнате еще с тремя девушками. К сожалению, отдельную комнату я тебе выделить не могу. Дом у нас большой, но и семья большая. Пока что твоими соседками будут Женевра, Люси и Клотильда. Но Люси скоро уедет – она выходит замуж. Все мои девушки рано или поздно выходят замуж. Мне их не удержать. Ты разбираешься в политике?

– Нет… совсем немного.

– Тогда тебе нужно подучиться. И, кроме того, побольше узнать об искусстве, поэзии и музыке. В моем салоне ведутся разные беседы, и девушке в дополнение к красоте требуется еще и образование. Тогда ее выше ценят. Женевра – удивительная красавица, однако знает очень мало, а учиться тому, что я ей пытаюсь втолковать, не хочет или не может; но зато у нее есть врожденная хитрость, которой она умело пользуется. Такая, как она, не пропадет.

– Им известно, что я… непризнанная дочь сэра Чарльза Тревеннинга?

– Имени его они не слышали, дорогая. И лучше им этого не говорить. Никогда не знаешь, до чьих ушей могут дойти такие сведения. Они знают, что ты незаконно рожденная. Клотильда – тоже внебрачная дочь одной высокопоставленной дамы. Ее мать попросила меня взять ее к себе… как и твой отец. А Люси – дочь простой крестьянки и дворянина, хоть и не столь знатного. Она вы ходит замуж с согласия отца. Мы все очень радуемся за Люси. Мои девушки находят в этом заведении все, что им нужно, а это удача для меня.

– Я вижу, вы очень добры.

– Ах, мне просто повезло и нравится делиться везением с другими. Я учу моих девочек полагаться только на самих себя. Когда я вышла замуж, мне было столько же лет, сколько тебе. У меня было состояние и, казалось, блестящее будущее. Однако муж изменял мне и, что еще хуже, растратил все мои деньги.

– Не могу понять, почему женщины так стремятся выйти замуж.

– Большинство женщин к этому стремится, моя дорогая; одни – по глупости, другие – потому что умны. Дурочки ищут, к кому бы юркнуть под крылышко, а умные сами прибирают мужчин к рукам. Держать их у себя под каблуком – вот чему, дорогая, я учу своих девушек, править мужским миром. Но править исподволь – в этом секрет нашей власти. Единственный способ обуз дать мужской эгоизм – ни в коем случае не оскорбить самолюбие мужчины, не дать ему понять, что все держишь в своих руках. Очень примитивный подход к этим примитивным существам. Половина мира состоит из тех, кто правит, другая половина – из тех, кем правят. Решай сама, к какой половине ты хочешь принадлежать.

– Ваши речи кажутся мне такими странными… Со мной никто так раньше не разговаривал.

– Ты жила с монашками.

– Они ненавидят мужчин и прячутся от них в монастыре.

– А я к мужчинам ненависти не питаю. Они мне нравятся. Я понимаю их. Я их, собственно, очень люблю, но никогда не даю чувствам заслонять от меня их слабости. Посмотри: взять их и взять нас. Мы позволяем им считать нас тщеславными: будто мы не в силах оторваться от зеркала и печемся только о нарядах да драгоценностях. Бедняги! Они называют это тщеславием, а сами считают себя столь совершенными, что даже в украшениях не нуждаются. Но скоро ты все поймешь. Когда мы допьем чай, я позвоню и попрошу одну из девушек показать тебе твое новое жилище. Тебе помогут одеться, и ты – если, конечно, к тому расположена и не слишком устала – можешь уже сегодня вечером выйти в салон. Какую ты с собой взяла одежду? Найдется подходящий вечерний туалет?

– У меня есть одно платье для особых случаев. Мне его купил мой… сэр Чарльз, когда мы были в Париже.

– Оно на тебе так же хорошо сидит?

– Платье очень милое, но у меня почти не было поводов его надевать.

– Покажешь его Женевре, и она решит, подходит ли оно для салона. Если подходит и ты пожелаешь спуститься вниз, то милости прошу. Но если предпочитаешь остаться у себя в комнате и отдохнуть с дороги, то оставайся. Мы скажем, что ты воспитывалась в монастыре, а сейчас приехала из деревни, поскольку твой отец считает нужным дать тебе возможность пообщаться с разными людьми. Какие у тебя познания в литературе?

– Когда я жила в монастыре, то читала «Путешествие пилигрима» и кое-какие романы Джейн Остин. В Корнуолле прочла «Sartor Resartus» и «Последние дни Помпеи».

Фенелла поморщилась:

– А Байрона?

– Нет… Байрона не читала.

– Тогда тебе лучше помалкивать… если ты к нам сегодня спустишься. Ты же, в конце концов, из Франции. Если поддерживать разговор тебе станет не по силам, можешь притвориться, будто не понимаешь. Женевра, например, прикрывает свое невежество дерзостью. А ты можешь для начала сделать вид, что плохо знаешь язык. Завтра я составлю для тебя список книг. Ты, вижу, смышленая и быстро выучишься. Сможешь беседовать о произведениях Теннисона, Пикока, Макколея и этого, нового, – Диккенса. А что касается политики, то у нас здесь в основном симпатизируют вигам. Тебе, по-видимому, такие понятия, как освобождение негров, подоходный налог и чартисты, мало о чем говорят?

– Боюсь, что так.

– Ну что ж, на первых порах, если разговор зайдет о политике, ты будешь превращаться в очаровательную француженку. Сомневаюсь, чтобы кому-нибудь оказалось по силам вести подобную беседу на французском языке. Меня же, признаться, трогают условия работы детей и женщин на шахтах и фабриках. Мы тут с некоторыми тори ведем ожесточенные споры. Ты спрашивала, в чем будут заключаться твои обязанности. Ты должна быть в курсе текущих событий. От моих юных дам требуется не только быть красавицами, но и интересными собеседницами. Ну, моя дорогая, я вижу, что совсем тебя смутила. Позвоню одной из девушек, что бы она проводила тебя в комнату. Она покажет тебе все, что может понадобиться. Будь так любезна, дерни за шнурок.

Мелисанда повиновалась, и на вызов явилась горничная, которую Фенелла попросила разыскать либо мисс Клотильду, либо мисс Люси, либо мисс Женевру и отослала.

Вскоре раздался стук в дверь, и на пороге появилась такая красавица, каких Мелисанде еще видеть не доводилось.

Блондинка с маленьким заостренным личиком, слегка вздернутым носом и поразительными голубыми глазами; в ее стройной фигуре ощущалась чувственность, а в манере держать себя – затаенная живость.

– А! – воскликнула Фенелла. – Женевра!

– Да, мадам? – В ее речи слышался выговор, характерный для лондонских улиц.

– Женевра, это Мелисанда Сент-Мартин, ваша новая подруга. Я хочу, чтобы ты о ней позаботилась… все ей показала… Надо, чтобы она ни в чем не нуждалась.

– Ну, разумеется, мадам. – И она улыбнулась Мелисанде.

– Проводи ее, Женевра.

Мелисанда отправилась вслед за девушкой.

Не успела Мелисанда выйти за дверь, как в комнате появилась Полли.

Фенелла встретила ее ироничной улыбкой:

– Ну что?

– Расскажите об этой малышке! – попросила Полли. – Готова поспорить, что она напомнила вам собственную молодость… как и все красавицы.

– Попридержи-ка язык!

– Какие у вас относительно нее планы?

– Сэр Чарльз хочет, чтобы я подыскала ей подходящего мужа – он бы предпочел адвоката.

– Не очень-то высоко метит, верно? – фыркнула Полли.

– Не забывай, что он из деревни и всему знает свою цену. Она девушка с сомнительной родословной, поэтому годится в жены лишь человеку, который зарабатывает себе на жизнь собственным трудом, – скажем, в адвокатской конторе. И приданое за ней дадут неплохое – это, безусловно, увеличивает ее привлекательность.

– И нам тоже кое-что перепадет, милая мадам?

– Нам заплатят за ее пребывание у нас в пансионе, когда появится муж, сверх того получим порядочную сумму.

– Как вы все умеете обделывать! – восхищенно произнесла Полли. – Никто, кроме вас, с этим бы не справился. Подумать только: уж блюстительницей нравов вас никак не назовешь, милая мадам, а все же благовоспитанный деревенский джентльмен строгих взглядов не погнушался отдать дочь на ваше попечение. Юные девушки из монастырей под одной крышей с потаскухами… потому что Кейт и Мэри Джейн иначе как…

– Ах, Полли, ты обнаруживаешь свою посредственность. Во всем нужно знать меру. Помести всех девушек в монастырь, так некоторые из них, пожалуй, и умом тронутся. Конечно, тебе-то откуда об этом знать? Но поверь мне на слово: в монастырях полным-полно женщин, которые мечтают о любовниках, а в былые времена они оргии устраивали, настоящие оргии – и все по тому, что им ничего не позволялось. А шлюхи в борделях тоскуют по пению псалмов, молитвам и исповедям. Нет, нет, Полли, в жизни много разных ингредиентов, и не так-то просто состряпать из них достойное блюдо. Что бы по-настоящему вкусить жизнь, нужно добавить в нее все возможные приправы. Возьмем, к примеру, меня. Я в жизни немало мужчин повидала…

– Да уж это точно! – восхищенно воскликнула Полли.

– Так вот, изучив мужчин всех сортов и мастей, я больше подхожу на роль попечительницы дочек добропорядочных господ, чем мать настоятельница, которая ничего в светской жизни не смыслит. Достоинство не обходимо приправлять чувственностью, а добродетель – либеральностью взглядов.

– Ну, милая мадам, у меня ведь не такие современные взгляды на жизнь, как у тех, кто к вам обращается. Я же не джентльмен, который покупает пудру, чтобы понравиться дамам, и не дама, которая стремится разными притираниями сбавить себе несколько лет. И не бездетная пара, что жаждет провести ночь на вашей волшебной постели.

– Замолчи, уродка. Что ты можешь об этом знать? Как ты можешь быть джентльменом, ищущим способ понравиться дамам? И позволь мне сказать, что никакие притирания тебе не помогут, да и какой толк сбавлять тебе годы! Ты и в четырнадцать лет была так же отвратительна, как теперь в сорок. А что до ночи на моей волшебной постели – кто же, будучи в здравом уме, захочет продлить твой род?

Полли откинулась на спинку шезлонга; глаза ее лучились преданностью и обожанием.

Фенелла наградила ее улыбкой.

Они обе испытывали величайшее наслаждение, существуя в своем обворожительном мире. И были вполне довольны друг другом.

Мелисанда пребывала в доме на площади уже целую неделю. Это была самая необычная неделя в ее жизни – именно то, что требовалось, чтобы освободиться от корнуолльских переживаний. Ничего более непохожего на Тревеннинг, чем салон Фенеллы Кардинглей, нельзя было и придумать. Казалось, будто Фенелла провозгласила: «То-то и то-то считается нормальным, поэтому у меня все будет наоборот». Это смущало Мелисанду и одновременно будоражило воображение.

Мелисанда разделяла с тремя другими девушками просторную комнату с окнами на площадь, расположенную на четвертом этаже высокого дома; над ней было еще два этажа и мансарды под крышей, где жила прислуга. В комнате стояли четыре узкие кровати с деревянными спинками и покрывалами в зеленых и бледно-лиловых тонах. На туалетных столиках красовались зеркала, а на стене висело еще одно – во весь рост. Пол покрывал зеленовато-лиловый ковер, а элегантная мебель датировалась XVIII веком. В комнате всегда витал смешанный аромат духов, которыми пользовались ее юные обитательницы.

Девушки сразу же приняли Мелисанду в свое общество. Они рассказали, что компания их постоянно меняется, то уменьшаясь, то пополняясь вновь. Мало кто задерживался у мадам надолго. Ее воспитанницы либо выходили замуж, либо уезжали по другим причинам. Слова «по другим причинам» вызывали у них смех. Девушки часто посмеивались над тем, о чем говорили.

С этими девушками происходили удивительные и восхитительные события; собственно, все, что их касалось, представлялось Мелисанде удивительным и восхитительным. Она и не знала раньше, что бывают такие люди. Казалось, они совершенно лишены скромности. Могли расхаживать по комнате полностью обнаженными, за исключением цепочки на шее да пары туфель, любуясь на свое отражение или обсуждая друг друга.

Мелисанда помнила, что в монастыре, когда они принимали ванну, девочкам запрещалось оглядывать себя. Им давали понять, что за ними неустанно наблюдает Бог и святые, и любой взгляд, брошенный украдкой, был бы расценен как грех. А эти девушки не стеснялись своего откровенного любопытства в отношении себя и других. А когда Мелисанда поведала им, как относились к наготе монахини, они от души посмеялись.

– Что ж, – заметила Женевра, которая привыкла говорить без обиняков, – уж если сэр Франциск не захочет на меня поглядеть, то он будет первым.

– Святой Франциск, – поправила Люси, дочь благородного человека и крестьянки, предпочитавшая помнить свое происхождение по отцовской линии, а про материнскую забыть.

– Святой или сэр, какая разница, – парировала Женевра, – все равно никому из них нельзя доверять. Правда, держу пари, что у монахинь и посмотреть было не на что.

После приводивших ее в некоторое смущение вечеров, когда Мелисанда, надев подобранное ей платье, развлекала гостей, девушки лежали в кроватях, обсуждая, как прошел прием. Разговаривали они с откровенностью, поначалу поразившей Мелисанду. О себе рассказывали все, не таясь. Мелисанда узнала, что Женевра раньше жила в ужасающей бедности. Девушка не делала секрета из своего прошлого. Ее мать с детства работала на фабрике с раннего утра до позднего вечера; каждый день ее, невыспавшуюся, вытряхивали из постели и отправляли на работу, подгоняя пинками, потому что она с ног валилась от усталости. В течение долгих часов стоя на рабочем месте, несчастная терпела побои и издевательства надзирателя, наградившего ее двумя детьми – Женеврой и ее младшим братом.

Однажды утром, проснувшись в служившей им жильем каморке под крышей, Женевра обнаружила, что мать ее все еще лежит в постели; она потрясла ее за плечо, а когда попытки разбудить мать не увенчались успехом, с холодным удивлением осознала, что та мертва. Сожаления Женевра не почувствовала. Мать к ней особой любви не питала. Надзиратель, который иногда заглядывал в их каморку, начал замечать, в какую необыкновенную красавицу превращается Женевра. Страха перед кровосмешением девушка не испытывала, ибо не знала, что это такое, но надзиратель вселял в нее леденящий ужас. Она заметила внезапную перемену в мужчине, от которого раньше не получала ничего, кроме побоев.

Девушка знала, что ее братишку, когда тому было три года, продали в услужение трубочисту. Женевра говорила, что до конца своих дней не забудет, как жалобно плакал ребенок, когда его забирали из дому. Она встретила его годом позже – искалеченного, с обожженными руками и ногами и въевшейся в кожу сажей. И это ее братишка, ее маленький братишка, который раньше был таким прелестным ребенком.

– Во мне что-то переменилось, – сказала Женевра. – Я поняла, что никогда в жизни не пойду на фабрику.

Женевра с легкостью относилась к своему горю. Жизнь ее проходила весело. Да, другие страдали в этом жестоком мире, но не она; и если Женевре повезло больше, чем остальным, то это нельзя было объяснить простой удачей. Женевра существовала за счет своей неиссякаемой энергии и огромного запаса жизненных сил.

Поговорить она любила больше остальных.

– Когда мы жили в той каморке, к нам иногда заглядывала женщина – приносила хлеб и похлебку и заставляла нас повторять за ней:

Пускай удел мой нынче – нищета,

В богатых вызову любовь и уваженье,

Коль буду я скромна, опрятна и чиста

И все упреки их приму смиренно.

Никогда этого не забуду. Я решила тогда, что обязательно вызову у богатых любовь к себе. Я, конечно, не много другое имела в виду, но так всегда бывает: то, что тебе говорят, нужно приспосабливать к себе.

– Да, тебе удалось вызвать любовь богатого! – подтвердила Клотильда, и они снова засмеялись.

– Я чиста, – сказала Женевра. – А опрятной меня можно назвать?

– Нет, – ответила Люси. – Скорее расфуфыренной.

– А скромной?

– Тому, кого мы имеем в виду, скромность не нужна его упреки смиренно принимаешь?

– Упрекает он меня как раз за то, что я не смиряюсь. Тот богатый, о котором они говорили, был знатный лорд, владелец обширного поместья. Однажды взглянув на Женевру, он нашел ее обворожительной и с тех пор неотступно добивался. Женевра держала маленькую компанию в курсе развития их романа.

До встречи с Фенеллой ее звали Дженни, но Фенелла сказала, что девушек по имени Дженни пруд пруди, перекрестила ее в Женевру. А попала она к Фенелле. Как-то раз та отправилась в лавку к торговцу шелком и бархатом. Дженни – очень голодная Дженни – остановилась у входа в лавку, заглядевшись на выходившую из экипажа шикарную даму и прикидывая, удастся ли быстренько стащить у нее носовой платок и отнести его владельцу притона, скупавшему краденые вещи. Девчонка залезла к ней в карман и была поймана за руку. Однако Фенелла, войдя в лавку, присела, поставив Дженни перед собой. Бойкая на язык Дженни быстро сообразила, что перед ней – способная к состраданию слушательница, и поведала свою историю. Фенелла узнала про грязные домогательства надзирателя, про искалеченного хозяевами брата и про то, что Дженни сей час ужасно хочется есть.

Фенелла приказала девочку отпустить и предложила ей заглянуть в дом на площади. Дженни пришла. Ее выкупали в теплой ванне и красиво нарядили. Затем Фенелла нарекла ее Женеврой, а Женевра отплатила ей любовью и преданностью. Фенелле она была обязана всем, включая дружбу со знатным лордом. Она пробудила в богатых, в лице лорда и Фенеллы, любовь к себе, причем не скромностью, не опрятностью и чистотой, и даже не смирением, поскольку, стоя перед Фенеллой в лавке, она злобно сверкала на нее исподлобья глазами, пока не поняла, что у той самые добрые намерения.

У Люси была другая история. Она выросла в деревенской тиши, с гувернанткой. Девушка жила у Фенеллы два месяца и собиралась выйти замуж за порядочного и серьезного молодого человека, с которым здесь и познакомилась.

История Клотильды отличалась от двух предыдущих. Дочь высокопоставленной дамы и ее дворецкого, Клотильда в детстве воспитывалась в доме у матери. Характер у девушки был легкий. В отличие от Люси, она не стремилась всячески показывать, что в ее жилах присутствует примесь голубой крови. Не преследовала ее, как это было с Женеврой, и жестокая необходимость навсегда расстаться с нуждой. Клотильда меняла сердечные привязанности со скоростью метеора, не признавая ограничений. Не будь она отчасти благородного происхождения и не посылай ее мать регулярно Фенелле приличные суммы, она бы оказалась в одной комнате с Дейзи, Кейт и Мэри Джейн. Женевру же от такой участи спасали лишь ее исключительная привлекательность и сила характера.

Девушки проводили время вместе, но прекрасно при этом понимали, что попали к Фенелле разными путями. Дейзи, Кейт и Мэри Джейн в Фенелле души не чаяли. Она спасла их, по словам Женевры, от участи, близкой, судя по описанию, к тому, что было хуже смерти – от изнурительной работы и голода, от унизительной нищеты, которая постигла многих в голодные 1840-е годы. Одну из них она нашла в лавке, другую – в швейной мастерской, третью – на улице; и все же в этих жалких отбросах женского пола Фенелла сумела разглядеть столь милую ее сердцу красоту. Поэтому она и привела их к себе в дом, накормила, дала образование, и они стали демонстрировать ее наряды. Удачного замужества Фенелла им гарантировать не могла – разве что за редким исключением. Иногда, к взаимному удовольствию, эти девушки развлекали джентльменов, а джентльмены – девушек. Фенелле, равно как и обеим сторонам, подобное общество шло на пользу. Такое приятное времяпрепровождение девушки, конечно же, предпочитали тяжелому труду и полуголодному существованию, которые им могли бы предложить фабрики и мастерские. Они расцвели и поправились. Как говорила Фенелла: «Пускай лучше торгуют добродетелью, чем здоровьем. Уж лучше продавать то, что имеешь, любовнику, чем фабриканту. В моем доме они получают еду, отдых и комфорт, а это больше, чем они получили бы, работая на фабрике».

Женевра тоже принадлежала к этой категории, сумела доказать, что обладает особым талантом. Женевра завладела вниманием знатного лорда, а Фенеллу чрезвычайно развлекало и забавляло, как простая девчонка с улицы, получившая в салоне весьма поверхностное образование, одну за другой одерживает победы в войне с противоположным полом.

Мелисанде дни, проведенные в доме Фенеллы, доставляли удовольствие, вечера же немного ее настораживали.

По утрам девушки просыпались поздно, после того как служанка приносила им в комнату чашки с шоколадом. Некоторое время они лежали в постелях, с обычной откровенностью обсуждая подробности минувшего вечера. Потом читали книги, выбранные для них Фенеллой. Иногда Фенелла присоединялась к ним за обедом, чтобы поговорить о политике и литературе. После обеда девушки отправлялись в парк подышать воздухом – либо катались в экипаже Фенеллы, либо гуляли по усыпанным гравием дорожкам в сопровождении Полли. В парке они часто встречали джентльменов, которые бывали у Фенеллы. По возвращении все четыре грации направлялись в салон, где им подбирали платья для предстоящего вечера. Затем они удалялись в свои комнаты и облачались в вечерние туалеты с помощью двух горничных-француженок, которые сразу же привязались к Мелисанде и с удовольствием болтали с ней по-французски.

Мелисанда потихоньку оправлялась от потрясений, пережитых в Корнуолле. К ней вернулась свойственная ей жизнерадостность, она легко приспособилась к окружающим и теперь превращалась в ту очаровательную, живую и остроумную юную даму, которую намеревалась сделать из нее Фенелла.

Монахини в ужасе воздели бы руки к небесам. Мелисанда и сама удивлялась: неужели она, будто хамелеон, меняет цвет в зависимости от окружающей обстановки? Вот она, одетая в изящные наряды, смеется вместе с девушками и, как и они, ведет счет своим победам.

Умалчивать об этом подруги по пансиону ей, разумеется, не позволили. Им удалось кое-что выведать у Мелисанды, хотя она и намеревалась держать свои сердечные дела в секрете. Скрытной ее назвать было нельзя, и все-таки о том, что сэр Чарльз приходится ей отцом, она девушкам не сообщила, чувствуя себя обязанной считаться с его желанием сохранить тайну. Но она рассказала им про Леона и Фермора в надежде, что эти девушки, прекрасно, как ей казалось, разбиравшиеся в жизни, помогут ей понять этих двух мужчин.

– У тебя, вероятно, был возлюбленный, – стали допытываться они однажды утром, прихлебывая шоколад.

– Еще совсем недавно, – призналась Мелисанда, – я думала, что вскоре выйду замуж.

Женевра отставила свою чашку:

– И ты молчала! Что же случилось? Он был каким-нибудь герцогом?

– Завистники помешали? – предположила Люси.

Клотильда терпеливо ждала продолжения.

Мелисанда поведала им историю о том, как познакомилась с Леоном, о его стремлении к свободе, о внезапной смерти маленького Рауля, в результате которой Леон унаследовал состояние.

– Состояние?! – вскричала Люси. – И ты от него отказалась? Ну и дурочка же ты, Мелисанда.

– Тебе следовало подождать, Мелли, – рассудительно произнесла Женевра. – Нужно было выслушать его объяснения.

Клотильда же, глядя, как это часто бывало, куда-то внутрь себя, словно созерцая минуты близости с одним из своих возлюбленных, сказала:

– Если бы ты его по-настоящему любила, не уехала бы, не повидавшись с ним. Признайся, ведь был еще кто-то?

Мелисанда молчала, но девушки хором принялись допытываться:

– Был кто-нибудь? Был?

– Я не знаю.

– Нет, должна знать, – настаивала Клотильда. – Хотя, – добавила она, – может, только сейчас об этом догадалась.

И тогда Мелисанда рассказала им о Ферморе, о его коварстве и обаянии, о том предложении, которое он сделал, будучи помолвленным с Каролиной, о рождественской розе, которую он вместе с запиской подсунул ей под дверь в свою брачную ночь.

– Он негодяй, – объявила Люси. – Ты правильно сделала, что не связалась с ним.

– Они в самом деле такой красавчик, как ты рассказываешь? – спросила Женевра.

За Мелисанду ответила Клотильда:

– Навряд ли. Мелисанда была влюблена и смотрела него сквозь розовые очки.

– Скажите, – спросила Мелисанда, – как же я должна была поступить?

– Разумеется, подождать и объясниться с Леоном, – ответила Люси.

– Выйти за него замуж и уехать в его поместье… в общем, не важно, куда, – добавила Женевра.

– Ты не должна была уезжать от того, кого любила, – прощебетала Клотильда.

И они стали обсуждать Леона и Фермора так же, как обсуждали собственных возлюбленных.

– Но тебе долго тосковать не придется, – пообещала Женевра, – скоро появится из кого выбирать.

В тот вечер в салоне Фенеллы собралось блистательное общество. Девушкам, как было заведено, предстояло присоединиться к гостям после ужина. Одетые в самые изящные платья, придуманные модистками Фенеллы, они должны были общаться с посетителями. Красотки Фенеллы, наряду с едой и напитками, считались украшением ее приемов.

Ничто не предвещало Мелисанде, что этот вечер будет чем-то отличаться от всех остальных. На ней было чудесное платье – такого красивого и смелого наряда ей еще не приходилось надевать, лиф из шелкового фая с заостренным корсажем был так узок, что пришлось даже ее тонкую талию зашнуровать потуже, чем обычно, дабы он налез. Юбка представляла собой пышно насборенное тончайшее черное кружевное полотно, прошитое золотистой нитью, прикрытое изумрудно-зеленой тканью. Декольте было очень глубоко, а спину до самой талии прикрывала лишь черно-золотистая ажурная сетка. Платье было скроено так, чтобы подчеркивать каждый изгиб женского тела.

На Женевре было похожее платье, только голубое, под цвет ее глаз. Люси, одетая в серое, производила впечатление скромницы, а Клотильда в красном – соблазнительницы. Дейзи, Кейт и Мэри Джейн должны были, если понадобится, спуститься позже.

Девушки вошли в салон, и почти все головы повернулись в их сторону. Фенелла разглядывала своих подопечных, восседая, как на троне, на стуле с высокой спинкой. Она никак не могла решить, какое платье ей больше нравится – зеленое или голубое. Зеленое, как ни странно, казалось проще голубого; не потому ли, что ему передался характер той, на ком оно было надето? Таких, как Женевра, одна на тысячу, размышляла Фенелла. Вполне возможно, что ей удастся заполучить своего лорда. Но хватит ли у нее на это ума? Жаль, что Мелисанде предначертано выйти замуж за адвоката или кого-нибудь из этого круга. Надо поскорее подобрать человека, и пусть начнет ухаживать. Мелисанда не должна знать, что все устроено заранее. Что-то в упрямом повороте ее головы говорило о том, что она может отказаться вступить в подобные отношения. Нет, эта девушка обладает очаровательной простотой; сейчас она пребывает в некотором смятении чувств и требует осторожного подхода. Женевра-то прекрасно сама о себе позаботится. В лондонских трущобах произрастают более выносливые растения, чем во французских монастырях.

К Фенелле направлялся какой-то молодой человек. Она его не узнала и помнила, что приглашения от нее на этот вечер он не получал. Подобные незваные гости у нее обычно раздражения не вызывали (иногда она изображала недовольство, но в душе искренне восхищалась их смелостью), особенно если к ней в салон заглядывал столь привлекательный молодой человек.

Ростом он был далеко за шесть футов. А какое высокомерие! Какая наглость! Но все же она заметила в его голубых глазах веселую искорку. Лицо наглеца, но наглеца не без чувства юмора. Фенелла сразу прониклась к нему симпатией.

Он взял протянутую ему руку и прикоснулся к ней губами.

– Ваш покорный слуга, – произнес он.

Фенелла вскинула резко очерченные брови:

– Боюсь, что не имею удовольствия вас знать, сэр.

– Вы не знаете меня? Но я вас знаю. Как можно быть в Лондоне и не услышать о верховной жрице моды и красоты.

– Льстить вы умеете, – улыбнулась Фенелла. – А кто, скажите мне, вас сюда приглашал?

Он изобразил шутливое раскаяние:

– Неужели меня так быстро разоблачили?

– Вы можете сказать что-либо в свое оправдание?

– Незваному гостю нечего сказать, кроме того, что, стремясь попасть в рай, он приготовился прорваться сквозь любые заслоны и преграды, которые ему попытаются поставить.

– Я вижу, – одобрительно кивнула Фенелла, – что вы, молодой человек, себя подать умеете. Как вас зовут?

– Холланд, – ответил он. – По-вашему, человек, навещая друзей своего отца, проявляет слишком большую дерзость? Мой батюшка был частым гостем в вашем замечательном доме.

– Брюс Холланд, – улыбнулась она.

Молодой человек поклонился:

– Я его сын… его единственный оставшийся в живых сын. Фермор Холланд, к вашим услугам.

Фенеллу это начинало развлекать. Ничто ей не было так по душе, как смелость. Похоже, ей была известна причина его посещения, и все же не терпелось проверить, верно ли ее предположение. Взгляд Фенеллы обратился к стройной фигуре в изумрудно-зеленом платье.

– Фермор Холланд… – медленно повторила она. – Мне кажется, вы недавно стали счастливым мужем.

Он поклонился в знак согласия.

– Вы пришли сюда с супругой?

– К сожалению, она не смогла меня сопровождать.

– Воспитание, несомненно, не позволило ей явиться без приглашения.

– Несомненно, – согласился он.

– Погодите-ка… она ведь дочь Чарльза Тревеннинга… другого моего знакомого, добрейшего корнуолльского эсквайра.

– Мы польщены тем, что вы проявляете к нам интерес, мэм.

– Мэм! – воскликнула она. – Так-то вы величаете королеву.

– О да, вы – королева, – согласился Фермор. – Все могущая, наипрекраснейшая королева Фенелла.

– Ах, какой вы льстец! Только не говорите, что явились сюда повидаться со мной.

– Но так оно и есть.

– А еще с кем?

– Кого же еще могут заметить глаза, ослепленные вашей непревзойденной красотой?

– Вы хотите возобновить знакомство с мисс Сент-Мартин?

Он широко раскрыл глаза и молчал, словно лишившись дара речи.

– Я вас не виню, – продолжила Фенелла. – Она очаровательна, но не для вас, друг мой. Сегодня можете у нас остаться, однако больше сюда не являйтесь, пока я не посоветуюсь с вашим тестем. Ну, теперь идите и помните: я вас не приглашала. Вы совершили непростительный поступок, явившись сюда без моего ведома. Вы для меня не существуете, и долго здесь оставаться не можете. Сдается, мне следовало бы запретить вам разговаривать с мадемуазель Сент-Мартин, но я знаю, что это бесполезно.

– Значит, я получаю ваше разрешение увидеться с ней?

Фенелла отвернулась:

– Я не желаю участвовать в этом. Вы пришли сюда без моего приглашения. Вы, молодой человек, как я вижу, ни перед чем не остановитесь. Отец ваш был таким же. И только в память о нем я вас отсюда еще не выставила. Но предупреждаю: не задерживайтесь здесь!

Он склонился над ее рукой.

Фенелла проводила его пристальным взглядом блестящих глаз. Какой привлекательный молодой человек! Решительный… находчивый… обаятельный. Теперь таких мало осталось… теперь мужчины уже не те.

Увидев Фермора, Мелисанда возблагодарила Бога, что не одна. Рядом с ней находился молодой человек, развлекавший ее в тот вечер, а кроме того, Женевра со своим лордом и Люси с адвокатом.

– Похоже, вы привидение увидели, мадемуазель Сент-Мартин, – приветствовал ее Фермор.

– Я… я не ожидала вас здесь увидеть, – запинаясь, проговорила Мелисанда. – Представить себе не могла, что вы знакомы с мадам Кардинглей.

– Мой отец – ее старинный друг.

– Нас нужно представить, – громко, так, чтобы все слышали, прошептала Женевра.

Мелисанда сделала усилие, пытаясь совладать со своими эмоциями. Она испытывала одновременно радость, возбуждение и страх. В эту минуту она поняла, почему не стала встречаться с Леоном и требовать объяснений. Она была влюблена в Фермора.

Представляя подруг Фермору, Мелисанда заметила, что глаза Женевры блестят, Люси же, опустив веки, смотрела вниз.

– У меня такое впечатление, будто я давно вас знаю, – сказала Женевра. – Мелли про вас рассказы вала.

– Вдвойне польщен, – ответил он. – Приятно услышать, что о тебе помнят.

– Да, но вы не знаете, что именно нам сообщили о вас, – улыбнулась Женевра.

– Наверное, что-то хорошее, раз вы так рады меня видеть.

– А может, мне просто любопытно поглядеть, такой ли вы страшный, каким вас нарисовали. Тедди, – обратилась она к своему лорду, – готовьтесь: вы будете меня ревновать. Мистер Холланд мне нравится.

Люси и адвокат, Фрэнсис Грей, в свою очередь приветствовали его, и он ответил им так же вежливо и дружелюбно, как Женевре и Тедди, но по отношению к спутнику Мелисанды проявил видимую холодность.

– А Каролина… она здесь? – спросила Мелисанда.

– Она не смогла прийти.

– Как жаль! Может, в следующий раз?

– Как знать…

Он не мог оторвать от нее глаз. Ему казалось, что перед ним совсем другая Мелисанда, не та, которую он знал в Корнуолле. Она выглядела старше своих семнадцати лет, тогда как в Корнуолле, наоборот, казалась моложе. В атмосфере чувственной роскоши она представлялась ему более уязвимой.

Они являли собой великолепное зрелище – три юные девушки в нарядных платьях и четыре молодых человека в сшитых по последней моде фраках. Наблюдавшая за ними Фенелла, заметив напряжение, которое возникло между Мелисандой и Фермором, пожала плечами, думая: «Ах, ладно, скоро подыщу ей подходящего мужа».

Сопровождавший Мелисанду в тот вечер молодой человек производил довольно приятное впечатление, но его положение в обществе вряд ли можно было назвать надежным. Он принадлежал к сторонникам сэра Роберта Пила, а Пилу из-за хлебных законов грозила отставка.

Фенелле следовало поторопиться, ибо в Эдем вполз змей-искуситель – очаровательный красавец змей.

Спутник Мелисанды принялся рассуждать о политике:

– Конечно же, сэр Роберт прав. Разумеется, он вернется. Я знаю, что его действия раскололи партию, но…

– Вы обворожительны, – прошептал Фермор на ушко Мелисанде. – Как мне повезло… что я вас здесь нашел.

– Вас мадам Кардинглей пригласила? Она должна была знать, что…

– Нет, она меня не приглашала. Я обнаружил, что вы здесь, и, сделав это открытие, немедленно поспешил сюда. Приглашения я дожидаться не стал. Пришел, обратился к мадам Фенелле и, по-моему, покорил ее своим обаянием. Или может быть, своей искренней преданностью… Кто это сказал: «Кто любит сам, любим всем светом»? Кажется, Шекспир. Он, как правило, знал, что говорил.

Пропустив его слова мимо ушей, Мелисанда ответила тому, в чьем обществе находилась до того, как появился Фермор:

– Вряд ли он теперь сможет вернуться. Тори ему ни когда этого не позволят.

– Такой человек, как сэр Роберт, способен сделать то, что на первый взгляд кажется невозможным.

– Пожелай самозабвенно и получишь непременно, – продекламировала Женевра.

– В вас очарование соседствует с мудростью, – галантно заметил Фермор, окидывая Женевру взглядом, перехватив который Тедди напрягся.

– Может быть, – сказала в ответ Женевра, – лучше родиться мудрой, чем красивой. Для того чтобы красота по-настоящему расцвела, необходимо столько мудрости…

– Красота, как и цветы, – подтвердил Тедди, – лучше всего цветет на благодатной почве.

– Вот видите, Тедди – воплощенная мудрость! – воскликнула Женевра.

Юный политик начинал проявлять признаки раздражения. Мелисанда обратилась к нему:

– А если верх возьмет лорд Рассел, как это скажется на вас?

– Я уверен, что сэр Роберт скоро обретет свое прежнее положение, – настаивал молодой человек.

– Мадемуазель Сент-Мартин, – вмешался Фермор, – разрешите проводить вас к столу?

– Еще не время ужинать.

– Тогда разрешите переговорить с вами наедине? У меня для вас важные новости. Я только по этой причине здесь и оказался.

Она подняла на него глаза и бесстрашно улыбнулась. Женевра пришла ей на помощь:

– Пойдемте, господа. Важные новости ждать не мо гут. Вернемся позже, позволим им поговорить. Надеюсь, новости хорошие?

– Думаю, что да, – ответил Фермор. – И позвольте поблагодарить вас за тактичность – преклоняюсь перед ней почти так же, как перед вашей мудростью и красотой.

Женевра в шутку присела в реверансе и взяла под руку Тедди, который явно был рад отойти подальше от этого наглеца с пристальным взглядом голубых глаз. Люси и Фрэнсис последовали за ними; и серьезному политику не оставалось ничего иного, как присоединиться к ним.

– Неплохо придумано, правда? – спросил Фермор, когда молодые люди удалились.

– Мне следовало от вас этого ожидать.

– Я польщен, что вы столь высокого мнения о моей изобретательности.

– Никаких новостей, как я полагаю, у вас нет?

– Почему вы так полагаете?

– Потому что уже научилась разгадывать вашу двуличность.

– Вы уже и по-английски неплохо научились разговаривать.

– Я много чему научилась.

– Вижу. Скоро вы сравняетесь в мудрости с великолепной Женеврой. А красотой же и очарованием вы ее уже превосходите.

– Прошу вас… Я уже не девочка.

– Вы так быстро повзрослели?

– Взрослеют не с годами… а с опытом.

– Вы посуровели.

– Вот и хорошо, если вы так считаете. Я, как моллюск, спряталась в раковину; как еж, свернулась в клубок и выставила иголки.

– Вот уж на кого вы не похожи, так это на ежа или моллюска.

– Это просто метафора… или это сравнение?

– Вас можно было бы сравнить и с чем-нибудь более подходящим.

– Ну, так и что же вы собирались мне сообщить?

– Что я вас люблю.

– Вы сказали, что у вас для меня важные новости.

– Что же может быть важнее?

– Для вас? Наверное, ваша женитьба.

Он нетерпеливо щелкнул пальцами:

– Нам здесь где-нибудь можно поговорить наедине?

– Нет, нельзя.

– А в оранжерее?

– Нам туда нельзя.

– Почему?

– Поймите, что я здесь работаю – показываю платье. То платье, что сейчас на мне надето, не мое. Я ношу его, чтобы богатые леди взглянули на него со стороны и захотели купить такое же. А развлекать своих друзей в оранжерее мне не положено.

– Даже если ваши друзья – гости хозяйки салона?

– Я относительно вас указаний не получала.

– Зачем вы сюда приехали? – спросил он.

– Чтобы работать… зарабатывать на жизнь.

– Работать? Вы это называете работой? А остальные девушки? Вы что, не знаете, кто они такие? Или думаете, будто я не знаю?

– Мы показываем платья. А некоторые работают в мастерской.

Фермор рассмеялся:

– А я-то думал, что вы и в самом деле повзрослели.

– Меня сюда послал сэр Чарльз, – сказала она.

– Неужели?! Чтобы вы направились по стопам своей матери?

Мелисанда вспыхнула и отвернулась. Фермор схватил ее за локоть.

– Вы должны простить меня, – сказал он. – Вспомните, ведь именно за откровенность вы меня и любите… помимо всего прочего.

– Я вас люблю?!

– Разумеется. Я не святой, и не раз это вам объяснял. Женитьбу я вам предложить не могу, но и маленьких мальчиков из-за наследства убивать не собираюсь.

– Замолчите! – возмущенно прошептала Мелисанда. – Замолчите и уходите. И больше никогда не являйтесь сюда, чтобы меня мучить.

– Я не мучить вас пришел, а помочь… осчастливить вас. Вы и в самом деле не знаете, что это за заведение?

Мелисанда молча воззрилась на него.

– Какая невинность! – воскликнул он. – Вы и в самом деле ничего не знаете или притворяетесь?

– Я не понимаю, о чем вы… Что вы хотите сказать… про это заведение?

– Оно ведь не похоже на монастырь, верно? А как эти девицы проводят время? Явно не в благочестивых молитвах. И от монахинь они сильно отличаются. А я, может, груб и резок… Но я знаю, что вы меня простите.

– Вечно вы все портите. Я здесь была счастлива. Думаю, и в Тревеннинге могла бы быть счастлива… если бы не вы.

– Возможно, вы вышли бы замуж за этого убийцу. И как по-вашему, были бы счастливы? Как овца в загоне… Не зная другого мира, кроме четырех стен. А потом ему вздумалось бы и вас укокошить… если бы он пристрастился убивать людей. Но вы его не любили. Иначе, почему не дождались? Почему не дали ему шанс оправдаться? Сказать вам? Потому что не любили. Потому, что для вас существует один-единственный мужчина на свете. И этот мужчина – я.

– Какая жалость, что для вас существует только одна-единственная женщина на свете. И эта женщина – ваша жена!

– Как просто все у вас получается! Но мы-то ведь с вами знаем, что жизнь гораздо сложнее.

– По-моему, Каролина думает иначе.

– Да, вы и впрямь повзрослели. Научились показывать коготки. Мелисанда, любовь моя, в вас есть характер. Учитесь управлять им. Характер – вещь опасная. Помните, как вы соскочили с лошади и бросились отбирать палку у мальчишки, который издевался над сумасшедшей? Вы показали характер… Это был праведный гнев. Толпа могла бы вас тогда растерзать. Но вы не стали об этом раздумывать. А может, знали, что я готов за вас вступиться? Что бы случилось, если бы меня не оказалось поблизости? Но я всегда буду поблизости, Мелисанда, когда вам понадоблюсь. С таким бешеным характером, как у вас, с таким огненным темпераментом вам понадобится защитник. Я вновь предлагаю себя на эту роль.

– Я отклоняю ваше предложение. Пора ужинать. До свидания.

– Я провожу вас к столу.

– Вы же знаете, что я на работе.

– Вам вообще не следует здесь находиться. Вы должны позволить мне избавить вас от этого недостойного положения.

– Поставив в положение еще более недостойное? Так вот, в своем нынешнем положении я ничего недостойного не вижу!

– Это потому, что вы столь невинны.

– Я полагаю, Мадам Кардинглей вряд ли известно, что вы за человек, иначе бы она вас сюда не пустила.

– Она принимает меня именно потому, что ей пре красно известно, какой я человек. Ну, пойдемте ужинать.

За ужином к ним присоединились остальные, чему Мелисанда очень обрадовалась. Разговор шел на общие темы: от политики – излюбленной проблемы для обсуждения на вечеринках в салоне Фенеллы – до литературы. Мелисанда быстро научилась вести себя благоразумно, и если в процессе обсуждения не могла добавить ничего существенного, то просто молчала. Фенелла часто повторяла, что девушке лучше казаться тихоней, чем дурочкой.

Одна из присутствующих на вечеринке дам заинтересовалась платьем Мелисанды и стала прикидывать, как оно будет выглядеть в цвете бордо. В обязанности Мелисанды входило обсудить с дамой бордовое платье, которое та, возможно, пожелает заказать, предложить не большие изменения, чтобы сделать его приемлемым для более зрелой, чем у нее самой, фигуры. Задачу свою Мелисанда успешно выполнила, а ничто не могло доставить ей большего удовольствия, чем когда после данного ею совета платье удавалось продать. Она чувствовала, что таким образом оправдывает свое уютное существование в этом странном мирке.

Разговор перешел на бедняков. В последнее время все любили поговорить о бедняках, как будто только недавно обнаружили их существование. Фенелле уже давно было известно об их проблемах, однако она только сей час смогла пробудить к ним всеобщий интерес. На любом приеме находился вспоминавший Библию: «Но ведь Христос сказал: „Блаженны нищие духом“, а это значит, что всегда будут существовать бедные и богатые. Так зачем же поднимать такой шум вокруг того, что естественно и неизбежно?» Другие же в ответ цитировали «Песнь рубахи» или «Оливера Твиста». В их группке завязалось обсуждение «Плача детей» и нового романа «Конингсби», написанного тем самым евреем, который, по слухам, собирался возглавить движение протекционистов среди тори.

Самые смелые собеседники затронули последнее представление Фанки Кемби; но Мелисанда хранила молчание – не потому, что не могла принять участие в обсуждении, а из-за присутствия Фермора.

Он поднял свой бокал с шампанским и выпил за их будущее.

– Не представляю, какое у нас с вами может быть совместное будущее, если только… – начала она.

– Если только вы не одумаетесь? – закончил он за нее. – Обязательно одумаетесь, дорогая. Обещаю вам.

– … если только, – продолжала сна, – вы не измените своего поведения. Тогда, возможно, я захочу встретиться с вами и с Каролиной.

– Изменить… Изменить! – пропел он. – Как сейчас любят все менять. Одни сплошные реформы. Неужели мало им этих хлебных законов? Неужели обязательно нужно переходить на людей?

– Какое вам дело до других людей? – спокойно произнесла Мелисанда. – Ведь вы же эгоист, вас интересует только ваш маленький мирок, в центре которого – Фермор Холланд.

– Не обманывайтесь. Все мы находимся в центре своих маленьких мирков – даже все эти ваши ученые друзья, которые болтают о литературе, политике и реформах. «Послушайте меня! – говорят они. – Послушайте, что я вам хочу сказать». И я говорю то же самое, и если касаюсь других тем, то это ни в коей мере не значит, что я – больший себялюбец, чем все остальные.

– Зачем вы только сюда явились!

– Признайтесь честно: вы ведь этому рады.

Она немного помолчала и, заметив его улыбку, произнесла:

– Как странно видеть кого-то из той жизни, с которой, как мне казалось, я уже распрощалась.

– Вы ведь знали, что я появлюсь, правда? И всегда так будет, Мелисанда. Я всегда буду с вами.

Шампанское вскружило ей голову. Она выпила больше, чем обычно. Неужели она немного навеселе? В глазах Фенеллы это был непростительный грех. «Пить вино – благое занятие, – гласил один из ее постулатов. – Пьют ради общения. Надо учиться искусству пить, что значит – точно соблюдать меру. Выпить слишком мало – невежливо, слишком много – отвратительно».

Восприятие Мелисанды обострилось, и все представлялось ей с небывалой отчетливостью. Что она здесь делает? Зачем отец ее сюда прислал? Как он говорил, чтобы она обучилась шитью? Наверняка не за этим. А затем, чтобы научиться носить красивые платья и вызывать восхищение. Для чего? Краешком глаза она заметила Дейзи. На той было надето розовое платье с очень глубоким де кольте, в котором она выглядела как распустившаяся роза. Дейзи о чем-то договаривалась с одним толстяком. Через некоторое время они исчезнут, и до завтрашнего дня Дейзи не появится. «Вы и в самом деле не знаете, что это за заведение?»

Для чего Фенелла держит у себя девушек? Что здесь происходит? То ли это место, куда заботливые отцы присылают своих дочерей? В самом ли деле Фенелла – добрая покровительница, какой представлялась Мелисанде? Как называются подобные заведения, где живут и работают девушки вроде Дейзи, Кейт и Мэри Джейн? А женщины, которые содержат подобные заведения и организуют подобные приемы? Неужели это – бордель для высшего общества? А мадам – его хозяйка? С какой целью направляют сюда девушек?

Нет, это он, этот человек, вложил в ее голову дурные мысли. Фенелла к ней так добра. Мелисанда здесь счастлива. Не потому ли она верит в это, что хочет верить, ведь иначе она не знала бы, как ей поступить?

Ничто не может поколебать ее мнения о доброте Фенеллы. Она приехала сюда, растерянная и измученная, а под крышей этого необычного дома получила такое утешение, о каком и не мечтала.

Фермор взял у нее бокал и поставил на стол. Мелисанда поднялась с места.

– Вернемся в салон, – предложил он, взял ее за локоть и крепко сжал.

Мелисанда порадовалась этой поддержке. В коридоре больше никого не было.

– В столовой столько народу, там невозможно говорить, – сказал Фермор. – Мы можем где-нибудь уединиться… на пять минут?

– Вы знаете, – смутно донесся до нее голос, непохожий на ее собственный, – почему меня сюда прислали?

Фермор кивнул:

– И я хочу, чтобы вы отсюда уехали. Подобное заведение – не для вас, вам здесь нечего делать.

– Я вас не понимаю.

– Разве такое возможно?

Открыв какую-то дверь, Фермор заглянул внутрь. Обнаружив, что в маленькой гостиной никого нет, втащил туда Мелисанду и заключил ее в объятия.

– Я не позволю вам здесь оставаться, – страстно произнес он.

– Если здесь существует какое-то зло, то это вы его с собой принесли. До сих пор…

– Это я привел сюда проституток и поставил кровать плодородия? Что сейчас творится в этом здании… в эту минуту? Интересно, какие тайны можно обнаружить, если как следует поискать?

– Но вы сказали, что мадам Кардинглей – друг вашему отцу… и сэру Чарльзу тоже.

– Мой отец – человек своего поколения. Я его люблю и уважаю. Сам во многом на него похож. Он сюда иногда заглядывал, но никогда не привел бы в это заведение мою мать или сестер. Готов поклясться, сэр Чарльз прислал вас сюда, чтобы вам подыскали муженька. Фенелла же держит под этой крышей ярмарку ублюдков.

Мелисанда вырвалась из его рук.

– Всего хорошего! – бросила она.

Рассмеявшись, Фермор снова ее обнял:

– Неужели вы думаете, что, когда мы наконец-то остались с вами наедине, я вас отпущу? То, что я имею вам предложить, по сравнению с этим местом – сама благопристойность.

– Я вам не верю.

– Давайте не будем ссориться и насладимся несколькими минутами уединения. Ах, Мелисанда, знай я, как сильна моя страсть к вам, ни за что не женился бы на Каролине.

– Это вы сейчас говорите, когда ваша свадьба уже состоялась, – возмущенно произнесла Мелисанда. – Теперь можно говорить все, что угодно.

– Я не кривлю душой. Вы не идете у меня из головы. И вам тоже не удастся скрыть от меня своих чувств. Мы созданы друг для друга. И не возражайте.

– Но я буду возражать… Буду! – Голос ее дрожал. К своему ужасу, она обнаружила, что перешла на крик.

Фермор поднял ее и отнес на диван. Присел рядом, не размыкая рук. Теперь он был мягок и нежен, так не отразим, что она ничего не могла с собой поделать.

Некоторое время они молчали. Мелисанда знала, что все ее возражения бесполезны. Она выдала себя и чувствовала, что он торжествует. Ей не оставалось ничего другого, как, оставаясь в его объятиях, позволить ему вытирать своим носовым платком ее слезы.

– Все могло бы сложиться совсем по-другому, – сказала она, – если бы вы вправду любили меня и взяли замуж.

– Я вас не обманываю, – ответил он. – Но что сделано, то сделано. Давайте воспользуемся тем, что нам остается.

– А Каролина?

– Каролине вовсе не обязательно ничего знать.

Мелисанда резко поднялась с дивана.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Меня могут хватиться.

– Какое вам до того дело?

– Меня взяли сюда на работу, чтобы я показывала платья.

– С этой минуты вы больше ни на кого не работаете. Вы свободны, любовь моя.

– У меня такое чувство, будто мне никогда не стать свободной.

– Я все устрою. Завтра же найду подходящий дом. Там мы сможем быть вместе… и ничто нас не разлучит.

– Вы не поняли. Я с вами прощаюсь. В его глазах вспыхнул огонек.

– Быстро вы меняетесь. Минуту назад вы вселили в меня надежду…

– Вы сами вселили в себя надежду.

Мелисанда выбежала из комнаты. Пробраться в салон незамеченной было сложно. От глаз Люси и Женевры не ускользнуло ее возвращение. Женевра приблизилась к ней и не отходила до конца вечера. Женевра, дитя лондонских трущоб, взяла под защиту девушку из монастыря.

Фенелле захотелось выпить перед сном чашечку шоколада. Полли, принеся ей это лакомство, села на кровать и вгляделась в лицо хозяйки.

– Вас что-то беспокоит, милая мадам, – заключила она.

– Чепуха! – фыркнула Фенелла.

– Это вы из-за тех, кто на кровати? Никогда им детей не видать. Им и сотня таких кроватей, как наша, не поможет. – Полли хихикнула. – Пятьдесят гиней за ночь! В один прекрасный день кто-нибудь явится и потребует вернуть деньги.

– Кровать редко подводит, Полли, ты это прекрасно знаешь.

– А сегодня может и подвести. Что, если после этого за вас возьмется какой-нибудь из этих реформаторов? Что, если вас обвинят в мошенничестве?

– Замолчи, дурочка. Можно подумать, что я на этого реформатора управы не найду.

– Но бывали же у нас неприятности…

– С которыми мы успешно справлялись. Послушай: трое самых известных законодателей страны – мои близкие друзья. Политики тоже мои друзья. Я поддерживаю дружбу со всеми, кто обладает властью. Не захотят же они, чтобы какой-нибудь скандал опрокинул наш мир наслаждений? Если разразится скандал из-за кровати, то они больше не смогут сюда приходить. Значит, скандала не будет. Нет, не это меня волнует.

– А, так, значит, вас что-то волнует?

– Сказала бы тебе, если б не знала, что ты не способна держать рот на замке.

– Не волнуйтесь, я сама все выясню. Ведь дело в нашей малышке француженке? Мне показалось, что после ужина с ней стало твориться что-то неладное. Глаза у нее на мокром месте, и Женевра от нее ни на шаг не отходит, как овечка от Мэри из детской песенки.

– Сегодня сюда заглянул один человек. Он-то ее и расстроил. Больше он к нам являться не должен. От него добра не жди.

– А что, если поручить его чьим-нибудь заботам? Последний поклонник Кейт что-то к ней охладел. С каждым днем проявляет к нашей девочке все меньше интереса. Бедняжка Китти заслужила утешительный приз.

– Если бы это было возможно. Он большой чаровник, но вряд ли его устроит кто-нибудь, кроме девушки, к которой у него лежит душа.

Полли нахмурилась:

– А у Мелли к нему душа лежит?

– Наша Мелли – послушная девушка, Полли Кендрик, и она знакома с его женой. Иначе… я не уверена. А я должна быть уверена. Полли, нам с тобой поручили работу. Отец прислал ее сюда, чтобы выдать замуж, а я никогда не подвожу людей, которые вверяют своих дочерей моим заботам. Мы и так уже слишком промедлили с этой девушкой. Она мне приглянулась. Хотелось, чтобы она задержалась у нас чуть дольше, но ее надо выдать замуж… и поскорее. Тогда этот голубоглазый кавалер меня больше беспокоить не будет. Я его боюсь – он так обаятелен, Полли, и так настойчив!

Они еще поговорили о Мелисанде и незваном госте; посмеялись над парой на кровати плодородия; обсудили, какие у Женевры шансы выйти за своего лорда; и закончили перечислением нескольких молодых людей, которые были бы рады заполучить Мелисанду в жены, ибо ее неоспоримые прелести в сочетании с обещанным ее отцом приданым делали девушку завидной для них невестой.

С того вечера Мелисанда часто видела Фермора. Он заглядывал в салон три или четыре раза в неделю, а Фенелла, хотя всякий раз после его посещений и говорила Полли о своем намерении положить конец этим визитам, так на это и не решилась. Красивых молодых мужчин она находила очаровательными, а красивых молодых мужчин, которые добиваются молодых женщин, просто неотразимыми.

– Выдадим замуж Люси, – сказала она Полли, – и следующей будет свадьба Мелисанды.

– При том, конечно, условии, – вставила Полли, – что наша маленькая француженка до тех пор не улизнет со своим обожателем. Тогда, милая мадам, даже вам нелегко будет ее пристроить.

– Чушь! – фыркнула Фенелла, но ей сделалось не по себе. – Однако надо немедленно что-то решить с этой девушкой.

Она утешила себя мыслью, что бесполезно пытаться отлучить Фермора от дома, поскольку он все равно найдет способ видеться с Мелисандой.

Она послала за Люси, девушкой послушной, никогда не доставлявшей хлопот. Почему же Фенелла симпатизировала ей меньше, чем всем остальным? На Люси она могла положиться; если бы все девушки были такими, то не о чем было бы беспокоиться. Она благополучно готовилась вступить в брак по расчету, сознавая, что после свадьбы обретет доселе недоступное ей положение. Слишком высоко она не метила, в отличие от сумасбродки Женевры, а шла верной дорожкой к спокойному и надежному существованию.

– Люси, дорогуша, – обратилась Фенелла к девушке, – я хочу с тобой поговорить насчет Мелисанды.

– Да, мадам?

– Я часто думаю, как вы с ней похожи. Она находится в том же положении, что и ты, и мне доставит огромное удовольствие, если ты возьмешь ее под свое крылышко. Я буду рада, если она так же счастливо устроит свою жизнь, как это предстоит сделать тебе. Выдели ее из числа остальных подруг и почаще говори с ней о своей будущей свадьбе. Полли отвезет вас обеих посмотреть твой новый дом. Люси, дорогуша, понимаешь ли, девушки вроде Женевры и Клотильды могут дурно повлиять на такую впечатлительную натуру.

– Я сделаю все, как вы говорите, мадам.

– Насколько нам известно, Эндрю Беддоуз дружит с твоим будущим мужем.

– Они знакомы по службе.

– Чудесно было бы укрепить их отношения. Можно дружить всей компанией: ты со своим милым Фрэнсисом, Мелисанда и Эндрю.

– Что ж, разумеется.

– Я бы хотела, чтоб все развивалось естественно-романтично.

Люси улыбнулась. Она была благодарна Фенелле. Может, кто-то и придирался к неблаговидным сторонам того, что происходило в этом доме, но другого такого заведения не существовало, и другой такой женщины, как Фенелла, тоже не существовало. Она помогала девушкам, которым в жизни не слишком повезло, к каждой из них находя подход. Люси собиралась, благополучно выйдя замуж, порвать все связи с заведением Фенеллы Кардинглей, но, пока этот счастливый день не настал, она с готовностью повиновалась мадам Фенелле.

– Я постараюсь, – пообещала Люси. – Мелисанда так не похожа на других. Она воспитывалась в монастыре и так невинна. Мистер Беддоуз для нее – подходящая пара.

Девушка удалилась, а Фенелла ядовито произнесла:

– Дорогуша Люси!

Ее совесть успокоилась. Больше не было оснований волноваться из-за этого дерзкого красавца. Пусть посещает ее заведение, как это делал его отец. Будущее Мелисанды не замедлит благополучно устроиться.

Полли, игравшая роль дуэньи, сопровождала обеих девушек на прогулку. Она знала, что он их уже поджидает. Предупреждала мадам, что этот человек все время появляется на их пути неизвестно откуда. Та только смеялась в ответ: он такой чаровник!

Люси, обращаясь к Мелисанде, говорила:

– Я очень рада, что ты согласилась поехать со мной. Все остальные… слишком легкомысленные. А в такую минуту хочется иметь надежного друга.

– Я рада, что ты взяла меня с собой, – ответила Мелисанда. – Надеюсь, ты будешь счастлива, Люси.

– А что же может этому помешать? Я получу все, чего хочу. Мистер Грей продвинется по службе. Уж я об этом позабочусь.

Ее лицо, наполовину прикрытое широкими полями шляпы, выглядело серьезным и безмятежным. Такое выражение Женевра называла чопорным. Нет, оно не чопорное, подумала Мелисанда, скорее просто удовлетворенное. Мелисанда вздохнула. Люси так благоразумна, она никогда не навлечет на свою голову неприятностей.

– Поторапливайтесь, мои птички, – вмешалась Полли. – До вашего нового дома, мисс Люси, путь неблизкий, а мадам будет ждать вас к чаю. Боже правый, а это кто?

Фермор Холланд с поклоном приблизился к ним:

– Три дамы… одни на улице! Вы обязательно должны позволить мне вас сопровождать.

Люси, отпрянув от неожиданности, смерила его холодным взглядом:

– Благодарю вас, мистер Холланд, мы не нуждаемся в сопровождающем.

– За юными дамами приглядываю я, – сказала Полли. – И делаю это не хуже любого мужчины.

– Лучше! – воскликнул он, награждая ее обезоруживающей улыбкой. – Я знаю это, вы знаете, юные леди знают. Но знают ли об этом все остальные? Дорогая моя Полли, ваша миниатюрная фигура вводит в заблуждение относительно вашего бесстрашия, так что я все-таки возьму на себя обязанность быть вашим спутником.

Полли поцокала языком и покачала головой. Фермор поцеловал Люси руку, и девушка смягчилась. «В конце концов, – подумала она, – мы же на улице, что же тут дурного?»

Затем он взял руку Мелисанды, поцеловал и, задержав в своей, проговорил:

– У вас будет личная охрана. Можно ли желать большего?

Люси пришлось пойти рядом с Полли.

Когда эта парочка двинулась вперед, Мелисанда обратилась к Фермору:

– Вас же не желают видеть. Вам это известно. Где ваша гордость?

– Гордость моя раздувается до небывалых размеров, когда я думаю о том, сколь желанно мое присутствие. Полли во мне души не чает, вы тоже. А что до чопорной малышки Люси, то я уверен, что мои чары способны растопить даже ее ледяное сердце.

– Я не хочу, чтобы вы так часто появлялись у нас в доме.

– Вас огорчит, если я буду появляться реже.

– Меня это обрадует.

– Но признайтесь, что вы обо мне часто вспоминаете.

– Я часто вспоминаю о Каролине. Она очень несчастна?

– Благодарю вас, она в добром здравии и расположении духа.

– И не догадывается о вашем поведении?

– Ей пока не на что жаловаться. Мелисанда, давайте кончим пререкания. Давайте будем самими собой и вы скажем все, что у нас на душе. Я люблю вас… а вы меня.

– Нет!

– Я предложил вам говорить правду. Обещайте мне, что честно ответите на один мой вопрос. Обещаете или вы боитесь?

– Я не боюсь говорить правду.

– Будь я свободен и предложи вам руку и сердце, вы бы согласились?

Мелисанда помедлила с ответом, он напомнил ей:

– Вы обещали сказать правду.

– Я и пытаюсь сказать правду, но мне неловко…

Он удовлетворенно рассмеялся:

– Это все, что я хотел узнать. А ваша неловкость меня не смущает. Ведь неловкость означает неравнодушие, верно? Вы ведь, как и я, очень дорожите… дорожите тем чувством, которое мы оба испытываем. Мелисанда, давайте раз и навсегда покончим с ссорами. Давайте вообразим, что мы идем смотреть наш собственный дом… что это нашу свадьбу скоро должны сыграть. Вы можете себе это представить?

– Могу, – призналась она.

Здесь, на улице, она могла позабыть об осторожности. Ее удивило, какое наслаждение доставляют ей подобные мечты. Когда она шла с ним рука об руку, так легко было в них поверить.

Фермор держал ее руку в своей, но ее это не беспокоило. Полли шла впереди с Люси. К тому же Полли только воскликнула бы: «Каков смельчак!» – причем воскликнула бы с одобрением. Она, как и ее хозяйка, питала слабость к юным смельчакам.

Подняв глаза, Мелисанда смотрела на Фермора, и он смотрел на нее сверху вниз; их взгляды светились любовью и желанием. Они ничего не говорили. Как чудесно, что в жизни бывают такие мгновения, подумала Мелисанда, когда можно выйти из реального мира и вступить в мир воображаемый. Никакой Каролины не существовало; Фермор был самим собой и в то же время таким, как ей хотелось. Двое влюбленных на пути в свой собственный дом.

Фермор тихо запел, так, что было слышно только его спутнице, задумчивую и нежную, простую и трогательную песенку:

Если злые ветра подуют и беду тебе наколдуют, ты позови, и я приду, руками беду разведу.

Если тучи тебе пригрозят и дорогу судьбе затмят, ты не бойся, я рядом встану, с неба солнце достану!

Вот бы вечно бродить так по улицам Лондона, как бы она была счастлива!

Они свернули в переулок, где стоял симпатичный маленький домик, в котором предстояло поселиться Люси, и тут чары внезапно рассеялись.

Мелисанду охватил леденящий ужас. Почувствовав чей-то взгляд, она резко обернулась и увидела идущую позади старуху, которая, возможно, следовала за ними от самого дома на площади. На мгновение Мелисанда встретилась взглядом с блестящими злобными глазками. Уэнна приехала с Каролиной в Лондон и теперь шпионит за ними.

Содрогнувшись, она поспешно отвела глаза.

– Что такое? – поинтересовался Фермор. Мелисанда снова взглянула через плечо, но Уэнна уже исчезла.

– Там… там Уэнна, – пролепетала девушка. – Она, наверное, вас выследила.

– Ах, старая ведьма!

– Она расскажет Каролине, что видела нас вдвоем.

– Ну и что из того? Неужели я мог отказаться сопровождать вас и вашу подругу?

– Мне не по себе. Я знаю, что она меня ненавидит.

– Она и меня ненавидит. И не делает из этого тайны. Она присосалась к Каролине, будто пиявка, а на меня рычит, как бульдог.

– Я боюсь ее.

– Боитесь? Боитесь этой старухи… прислуги!

– Вы не должны больше к нам приходить.

– Давайте доживем до завтрашнего дня, а там поглядим.

Они переступили порог маленького домика. Его еще не отделали до конца, работа была в самом разгаре, и Люси, переходя из комнаты в комнату, с гордостью демонстрировала им предметы изысканной обстановки, толстый ковер в гостиной, обивку на стенах. Особого ее восхищения удостоилось зеркало в оправе из золоченой бронзы – заранее сделанный Фенеллой свадебный подарок.

Глядя в зеркало, Мелисанда видела там хмурое лицо Уэнны, угрожающе сверкавшей глазами. Она чувствовала, что Уэнна выследила ее и сумела подглядеть ее любовь к мужу Каролины, заметила, что Мелисанда уже совсем готова сдаться. И девушка решила, что это будет ее последняя встреча с Фермором.

Глава 2

Итак, Люси выдали замуж.

Фенелла была довольна. Богатый родитель Люси тоже был доволен. Девушку пристроили, обеспечили ей будущее, и это еще больше укрепило репутацию Фенеллы. По-прежнему леди и джентльмены будут отдавать на ее попечение своих незаконнорожденных детей, которым лежащее на них темное пятно не позволяет устроиться в жизни традиционными способами. Фенелла же оказывала им такую полезную услугу.

Фенелла, роскошная, сказочная и непостижимая, возможно, принадлежала к былой эпохе, когда жизнь проживали более ярко и красочно; однако новая эпоха еще только начиналась, так что Фенелле предстояло процветать еще долгие годы.

Шафером жениха на свадьбе был Эндрю Беддоуз – серьезный, сдержанный молодой человек, избравший Мелисанду предметом своего внимания, и не отходивший отнес в течение всего вечера.

Вежливый и предупредительный, он столь разительно отличался от Фермора, что Мелисанда даже обрадовалась его обществу.

Он поведал ей о своей дружбе с женихом, об их службе, о том, как повезло Фрэнсису Грею – больше го счастья мужчине нельзя и пожелать. Горячее одобрение, с которым он говорил о женихе, Мелисанде понравилось.

Потом он завел разговор о планах на будущее. Фрэнсиса ждет блестящая карьера. С помощью Люси он, несомненно, быстро продвинется по службе. При их профессии супруга просто необходима, именно такая супруга, как Люси. Нужно общаться с клиентами, развлекать их и успокаивать. А Люси – такая уравновешенная, скромная и элегантная и держится так уверенно.

– Вы говорите так, словно сами в нее влюблены, – заметила Мелисанда.

– Нет, – с серьезным видом покачал головой молодой человек. – Я влюблен не в Люси. – Улыбнувшись, он поблагодарил Мелисанду за то, что она его так внимательно слушает.

– О, вы очень интересно рассказываете. Надеюсь, вам повезет так же, как и Фрэнсису Грею.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил он.

После свадьбы Люси Мелисанда стала все чаще видеться с Эндрю Беддоузом. Он часто заходил в салон, и Фенелла принимала его с особой теплотой. Разрешала ему водить Мелисанду на прогулки в парк в сопровождении новобрачных.

Иногда они наносили визиты Люси и ее супругу. Мужчины говорили о политике, а Люси расписывала прелести ведения домашнего хозяйства. В доме у них и вправду было очень уютно, и Мелисанде казалось, что после за мужества Люси еще больше похорошела.

Фермора все происходящее приводило в ярость.

Фенелла не отлучала его от дома. Она решила, что соперничество Эндрю не повредит. Они с Полли от души забавлялись, наблюдая за сдержанными ухаживаниями одного и пылкими домогательствами другого.

– Мы играем с огнем, – заметила Полли. – От таких молодых людей можно ожидать чего угодно. Я не удивлюсь, если мистер Холланд похитит Мелисанду. Он на это способен.

– Знаю, знаю, – отмахнулась от нее Фенелла. – Но ему придется заручиться согласием Мелисанды.

– Может, ему это и удастся.

– Но разве ты не заметила, как она изменилась? Еще недавно я боялась, что она может попасться в его сети. Но теперь – нет. Что-то произошло. Она настороже. Возможно, ей стала известна какая-нибудь из его грязных тайн. Поверь мне, их у него достаточно.

– Как по-вашему, она согласится на брак с Эндрю?

– По натуре Мелисанда девушка порядочная, Полли. Уж мне ли этого не знать? Я ведь в девушках разбираюсь. Она жаждет того наглеца, и он, возможно, заполучил бы ее, но она знакома с его женой. Я уверена, что он допустил ошибку. Он, должно быть, начал совращать Мелисанду до женитьбы. Порочность, конечно, тоже может быть привлекательной, но ее нельзя так откровенно выставлять напоказ. Слишком уж он дерзок. Думаю, что это по молодости. Он идет напролом, не сомневаясь, что все у него получится. Ему следовало подождать и начать действовать после свадьбы. Тогда бы он мог явиться к Мелисанде печальный и подавленный и поведать ей, что жена его не понимает.

– Завести эту старую песенку?

– Все песенки кажутся новыми для тех, кто слышит их в первый раз. Ему следовало ее разжалобить. Мелисанда – добрая душа и действует под влиянием душевных порывов. Сначала действует, потом думает. Но теперь он своим поведением заставил ее задуматься. И крепко задуматься. А Люси льет воду на мельницу Эндрю Беддоуза. Наша бедняжка Люси начисто лишена воображения и поэтому, как и все ей подобные, считает других людей бледной тенью себя самой. Она счастлива. Заполучила свой дом и своего адвоката. У нее есть все, о чем мечтала. Поэтому она полагает, что и Мелисанде нужно то же самое.

– Но с нашей Мелли что-то произошло, причем в тот день, о котором я вам рассказывала. Они шли вслед за нами с Люси… словно пара голубков. А когда мы потом зашли в дом, я заметила, что Мелисанда бела как полот но. С тех пор она изменилась.

– Может, их видела вместе его жена?

– Как? Следила за ними? Нет, благородные леди на го не способны, милая мадам.

– Ревнивицы еще как способны, Полли; а благородья леди могла превратиться в ревнивицу. Наверное, что-то в этом роде и произошло. Что ж, мистеру Фермору это послужит уроком. Пусть знает, что не все будет получаться так, как он того хочет. Он похож на своего отца. Вот такими и были мужчины во времена моей молодости. Охочие до жизни, до вина и до любви. Времена меняются, букашка моя. Мы черствеем. Сейчас я уже не смогла бы открыть свой салон. Этот юный Глэдстон – не наш человек, он один из тех, за кем будущее. Не люблю я этих порядочных, Полли. Суют свой нос куда не надо. Дурное видят лучше, чем хорошее. Нет! Мужчины теперь уже не те. Но Фермор – обломок былых времен. Он мужчина на шей эпохи, а не той, что идет ей на смену. Мы тоже к ней не принадлежим, Полли. Мы застряли на переправе от одной эпохи к другой.

Все гуляке нипочем: где захочет, там и спит, а женатого и днем дома женка сторожит.

Вспомни, совсем недавно подобные стихи свободно печатались в газетах, и это никого не приводило в ужас. Так мы тогда рассуждали. Большинство людей и теперь так рассуждает – люди всегда рассуждают одинаково, но на нас надвигается новая эпоха, Полли. Мы превращаемся в людей, которые накладывают на себя толстый слой грима и считают, что истинное лицо при этом исчезает. Но оно остается. Оно продолжает существовать!

– Так, значит, он человек старой закалки? – откликнулась Полли. – Свою жену он считает тесным сапогом, а Мелли хочет превратить в просторный башмак. Не сомневаюсь в этом, нисколько не сомневаюсь. Но нашу малышку он спугнул, и будем надеяться, что она станет искать утешения в объятиях мистера Беддоуза. Будем надеяться.

– Он, я вижу, не только Мелисанду околдовал, но и тебя. Вот такими и были мужчины в старые времена.

– Что ж, поживем – увидим. Но мне так бы хотелось, чтобы наша маленькая француженка была счастлива, так бы хотелось.

– Она будет счастлива. Вот выйдет за Беддоуза и заживет с ним в любви и согласии. А мы исполним свой долг.

– И получим денежки.

– Не будь вульгарной, Полли. Со временем Мелисанда поймет, что с надежным замужеством и солидным счетом в банке не сравнятся никакие голубоглазые воздыхатели… если, разумеется, загадывать на будущее.

Но Полли в ответ на это вздохнула. Вздохнула и Фенелла. В душе они обе были мечтательницами.

Общение Мелисанды и молодого адвоката всячески поощрялось, и месяц спустя после свадьбы Люси Эндрю Беддоуз предложил Мелисанде руку и сердце.

– Я знаю, что вам это, возможно, кажется неожиданным, мисс Сент-Мартин, – сказал он, – но дело отчасти в том, что я вижу, как счастлив мой друг, Фрэнсис Грей. Не буду отрицать, что я давно подумывал о женитьбе. И даже с Греем разговаривал на эту тему. Вы ему нравитесь, и жена его к вам привязана. Мы могли бы дружить семьями, а с Фрэнсисом даже вступить в деловые отношения.

– А… понятно, – выдавила из себя Мелисанда.

Мелисанда поглядела в ясные, честные, серьезные глаза Беддоуза. Фермор приучил ее к мысли, что объяснение должно быть гораздо более страстным; но это предложение, разумеется, отличалось от того, что сделал ей Фермор. Ей вспомнился Леон, который тоже предлагал ей руку и сердце на свой, иной манер. Чувствует ли она к этому адвокату то же, что когда-то испытывала к Леону? Трудно сказать. Тогда она была неопытна и невинна. Теперь знает, что Леон пробудил в ней жалость, и она кинулась к нему, чтобы спастись от Фермора. И снова она ищет способ спастись от этого человека. Этот уверенный в себе молодой адвокат не пробуждал в ней жалости, зато вызывал восхищение. Он всегда был вежлив, держался ровно и страстно желал преуспеть в своем деле. Сколько раз она сравнивала его с Фермором – и всегда не в пользу последнего! Она была уверена, что Эндрю станет верным мужем, а Фермор – никогда. Эндрю намеревается пробить себе дорогу в жизни. А есть ли честолюбивые планы Фермора? Может быть, один-единственный – соблазнить ее. Поговаривали о том, что его собираются избрать парламент. Но не слишком ли Фермор для этого ленив? Он и так имеет приличный доход, а в один прекрасный день унаследует еще большее состояние. Фермору и стараться особо не нужно – стоит лишь руку протянуть, и он получит все, что захочет.

Эндрю во всех отношениях был достоин восхищения так же как Фермор – всяческого порицания. Любая девушка, будь у нее хоть капелька мудрости, не стала бы колебаться. К сожалению, Мелисанда мудростью не обладала.

Но она все больше узнавала о том заведении, в котором оказалась. Присматривалась к девушкам. Прислушивалась к Люси, которая намекнула ей, что у Фенеллы слишком долго задерживаться не стоит, а то рано или поздно станешь такой же, как Дейзи, Кейт и Мэри Джейн. Они, конечно, девушки очень милые – болтушки и хохотушки, – но какое их ждет будущее?

Джейн и Хильда, две белошвейки, тоже когда-то были желанны; и, разговаривая с тремя грациями, с грустью вспоминали, что сами когда-то были такими же. Теперь же они с утра до вечера сидят, склонившись над шитьем, но и этой возможностью заработать на жизнь целиком и полностью обязаны Фенелле Кардинглей.

Мелисанда должна выбраться из этого заведения Сэр Чарльз, как она догадывалась, послал ее сюда по своему невежеству. Иначе бы никогда этого не сделал. Люси права. У Фенеллы слишком долго задерживаться не стоит. Как раз вчера Мелисанда случайно забрела в комнату, находившуюся в стороне от всех остальных, где стояла кровать плодородия. Вдыхая тяжелый от аромата благовоний воздух, она с отвращением оглядела картины и статуи. После этого ее еще долго не покидало чувство неловкости.

А теперь этот молодой человек предлагал ей спасение – спасение не только от Фермора и от той трагедии, которую любая проявленная ею слабость, несомненно, принесет Каролине, но и от Фенеллы и ее таинственного заведения.

– Итак, – произнес Эндрю, – каков же будет ваш ответ, мадемуазель Сент-Мартин?

– Я… я не знаю. Мне нужно время, чтобы подумать.

– Конечно, конечно. Я слишком поторопился. Совсем потерял голову.

Мелисанда улыбнулась ему. Разве может такой человек, как он, потерять голову, разве может он слишком поторопиться? Хотя сам он в этом не сомневается.

– Сколько вам нужно времени, чтобы все обдумать? – нетерпеливо спросил он.

– О… несколько дней… может быть, неделя.

– Значит, вы дадите мне ответ не позже чем через неделю?

– Да, но вам следует кое-что про меня узнать.

– Ничто не изменит моих к вам чувств.

– Вы очень добры, мистер Беддоуз, – сказала она. – Я этого никогда не забуду.

Эндрю Беддоуз поцеловал Мелисанде руку и удалился, и девушка решила, что с ее стороны будет величайшей глупостью не принять его предложения.

Поделиться новостью Мелисанда отправилась к Фенелле. Фенелла была вполне довольна. Развалившись в шезлонге, она протянула девушке руку и, взяв ее ладонь в свою, нежно потрепала.

– Дитя мое, мистер Беддоуз говорил со мной. Я все знаю.

– Я догадалась.

– Он хороший человек, моя дорогая.

– Да, знаю.

– И ты согласна выйти за него замуж?

– Я еще не решила. Он дал мне неделю на размышление.

– Надеюсь, – произнесла Фенелла, потянувшись за веером из слоновой кости, – что ты примешь мудрое решение.

– Иногда то, что кажется мудрым, на деле оказывается неразумным.

– Но только не с таким человеком, как Эндрю Беддоуз, дорогая. Он знает, чего хочет от жизни. Через несколько лет он станет преуспевающим адвокатом. Составит себе известное имя. Может, ему даже рыцарство пожалуют. Меня бы это ничуть не удивило.

– А что, легче жить с теми, кто имеет титул, чем с теми, у кого его нет?

– Ха! С преуспевающим человеком жить легче, чем с неудачником. Насчет рая в шалаше не обманывайся. Очарование исчезает после первого месяца, а мы хотим устроить тебя на всю жизнь. Не отрицаю, я втайне полагала, что ты достойна стать женой и пэра Англии. Лет двадцать назад девушке с твоей внешностью это удалось бы. Но теперь, дитя мое, общество изменилось. Мужчина, который мог бы сделать тебе более выгодное предложение, его вообще не сделает.

– Разве личная привязанность роли не играет?

– Разумеется. Но разве мистер Беддоуз тебе не нравится?

– Я им восхищаюсь.

– Восхищение – не худший фундамент, чем любовь тех, кого любим, мы пытаемся превратить в совершенное существо в соответствии со своим идеалом. Тому, кем восхищаемся, стараемся подражать. Да, взаимное восхищение – превосходный фундамент для супружества.

– Мадам, я в замешательстве. Почему мой отец меня к вам послал? Почему сказал, что мне предстоит научиться шить, когда…

– Он не мог объяснить тебе, что из себя представляю я или мое заведение. Это вообще трудно объяснить. Надеюсь, что ты здесь была счастлива. Может, ты видела кое-что, не предназначенное для твоих глаз, – каждая из вас живет собственной жизнью, и то, что хорошо для одной, другой не подходит. Главное наше достоинство – терпимость. В терпимости нельзя зайти слишком далеко, дорогая. Ты никого не осуждаешь и не обвиняешь. Ты просто говоришь: «Этот путь не для меня». Вот и все, Здесь нет несчастных. Это моя мера добра и зла. Счастье – добро, печаль – зло. Если я дарю счастье, значит, творю добро.

– Понятно. А вы обрадуетесь, если я приму предложение мистера Беддоуза?

– Лучшего для тебя и пожелать нельзя. Я очень за тебя порадуюсь, и твой отец тоже.

– Мой отец?

– Ну, конечно же, он тоже хочет, чтобы ты была счастлива.

– Так, значит… его это беспокоит?

– Беспокоит? Разумеется, беспокоит. Он регулярно посылает мне письма и спрашивает, как продвигаются твои дела.

– Я не знала.

– Тебе самой он написать не может. Ему этого не позволяют сделать условности. Он совершил предосудительный поступок, за который, стань об этом известно, ему грозит общественное порицание. Ты, конечно, можешь назвать его трусом. Но будь терпима, Мелисанда. Всегда пытайся взглянуть на мир глазами других, это поможет тебе взрастить в себе лучшее, на чем держится этот мир: доброту, терпимость, сострадание и любовь.

Мелисанда наклонилась и поцеловала Фенелле руку.

– Полагаю, – сказала она, – я приму предложение мистера Беддоуза.

В ту ночь и на протяжении всего следующего дня Мелисанде не раз приходила в голову мысль о том, скольких трагедий можно было бы избежать, если готовиться к потрясениям заблаговременно.

Горничная-француженка одевала ее, Клотильду и Женевру.

Женевра болтала без умолку, поскольку горничная, не знавшая английского, все равно не могла поддержать беседу.

Женевра, затянутая в корсет, ждала, когда на нее наденут шелковое платье. Клотильда расслабленно лежала в кресле. Мелисанда стояла перед зеркалом и смеялась, держась за спинку стула, пока Элиза туго затягивала на ней корсет.

– Хватит, – сказала Женевра. – Assez, assez! А то бедняжка упадет в обморок прямо в объятиях мистера Беддоуза. Но я готова поспорить, что его сегодня опередит тот, другой джентльмен.

– Это правда, – спросила Клотильда, – что ты вы ходишь замуж за мистера Беддоуза?

– Я еще не решила.

– Ты делаешь ошибку, – покачала головой Клотильда. – Я по твоим глазам вижу. Величайшую ошибку…

– Как ты можешь быть в этом уверена? – возразила Женевра. – Что для одного лекарство, для другого – яд.

Что для одной девушки приятно, для другой – болезненно.

– Мадемуазель готова? – спросила Элиза. Мелисанда кивнула, и поверх многочисленных нижних юбок легли мягкие бархатные складки.

– Ах, – воскликнула Элиза, – c'est charmante. Мадемуазель будет первой красавицей на soiree.

– Предательница! – вскричала Женевра. – А я как же?

– Женевра тоже красавица, – ответила Элиза. – Но мадемуазель Мелли… ах, parfaite!

– Просто на мне сегодня платье красивее, – сказала Мелисанда.

– Ну, разве это справедливо? – гневно нахмурилась Женевра. – Ты свою добычу поймала. А мне еще нужно охотиться. Ты знаешь, что родственники моего Тедди пытаются принудить его жениться на девушке из благородной семьи?

– Никто его не принудит, – успокоила ее Мелисанда. – Ты этого не допустишь.

– Бедняжка Тедди, – вздохнула Женевра.

Клотильда же сказала:

– Ты влюблена, Мелисанда, но не в этого своего адвоката.

– Я считаю, – ответила Мелисанда, – да и все считают, что это был бы очень удачный брак.

– Но удачный брак не обязательно бывает счастливым.

– Любовь! – вмешалась Элиза. – L'amour, ma cherie… это самое прекрасное на свете.

– Любовь, любовь, любовь! – воскликнула Женевра. – Разве на любовь проживешь? Разве любовью можно питаться? Разве из нее построишь крышу над головой?

– Все остальное не имеет значения, – возразила Клотильда.

– Согласна, если у тебя уже есть еда и кров. А если нет? – парировала Женевра.

– За любовь можно отдать все, что угодно.

– Все, что угодно, можно отдать за корку хлеба, если ты умираешь от голода. Ты, дорогая моя Кло, никогда не голодала, мне это совершенно ясно. И на фабрику ни когда не заглядывала, правда? А я там была. И вот что скажу. Дайте мне пищу, дайте крышу над головой, освободите от необходимости зарабатывать на жизнь, и тогда… если я чего-нибудь еще могу просить… дайте мне любви. А ты, Мелли, выходи замуж за своего адвоката. Играй в ту же игру, что и я. Конечно, у меня ставка выше – я в один прекрасный день стану миледи. Я начала ниже, но нацелилась выше, но мы карабкаемся по одной и той же лестнице. Фермор Холланд – мужчина привлекательный. И соблазнительный, не буду отрицать. Но не будь дурочкой, моя милая. Все это долго не продлится, а что будет потом? В лучшем случае ты пойдешь по рукам, как старое платье. Сначала его надевает леди, потом ее горничная, потом экономка… потом им моют пол на кухне… а потом его выбрасывают в помойное ведро. Нет, мои дорогие, я в жизни многое повидала. Нельзя допускать, чтобы тебя передавали из рук в руки. Любовь проходит, супружество продолжается. Не обольщайся сладкой карамелькой. Адвокат – человек рассудительный. Стал бы он вступать в этот брак, если бы твой отец не придал тебе должной привлекательности?

– Мой отец?! – вскричала Мелисанда.

– Конечно, девочка моя. Тебе повезло. Ты из тех же, что наша Люси. Ее отец купил для нее молодого многообещающего адвоката, и твой делает то же самое. А таким нищенкам, как я, приходится самим о себе заботиться. Поэтому я так и вцепилась в Тедди. Тедди не нужно приданое, ему нужна одна лишь Женевра. Мне нелегко, но такое и раньше случалось, а если смогли другие, смогу и я.

– Приданое… – растерянно повторила Мелисанда.

– Да, я все знаю – и держу ухо востро.

– У тебя ужасные манеры, – сказала Клотильда. – Боюсь, что их уже ничем не исправить. Даже если станешь миледи, все равно будешь подслушивать у замочных скважин.

– Говорят, что тот, кто подслушивает, ничего хорошего о себе не услышит, – скривилась Женевра. – Ну и что из того? Все равно полезно знать, что о тебе говорят – хорошее или плохое. Кто же скажет что хорошее у тебя за спиной? Мои дурные манеры не раз меня в жизни выручали. Поэтому мне и известно, какой у нашей Мелисанды добрый папочка. Тебе повезло, милочка. Мадам говорила Полли, что он подробно изучил всю подноготную твоего мистера Беддоуза и заключил, что этот молодой человек будет подходящим мужем для его паршивой овечки. В тот день, когда ты сделаешься миссис Беддоуз, твой адвокат получит кругленькую сумму и приличную практику. Он, доложу я вам, заключает двойную сделку. Получает и нашу милашку Мелли, и состояние. Ему даже чуть больше повезло, чем Фрэнсису с Люси. Эй, в чем дело, милая?

– Я этого не знала, – прошептала Мелисанда. Клотильда, Женевра и Элиза не отрывали от нее глаз.

На ее побелевшем лице как два зеленых огня горели глаза. Она молчала.

– Женевра… дурочка! – проговорила Клотильда.

Тогда Мелисанда подала голос:

– Нет, нет! Спасибо тебе, Женевра. Ты правильно делаешь, что подслушиваешь. Спасибо тебе. Дурочка-то я, Клотильда, потому что я поверила, будто он хочет жениться на мне. Я ничего не знала о приданом. Говоришь, у меня добрый папочка? Наверное, так оно и есть. Ты говоришь, кругленькая сумма? Значит, сама по себе я не так уж дорого стою, если жениху дают такие большие деньги.

Она захохотала. Женевра начала волноваться – не слишком ли много она наболтала? Первой пришла в себя Клотильда.

– Мелисанда, – сказала она, обняв подругу за талию, – ты понимаешь, так принято. За всеми благородными девушками дают приданое. Просто так принято.

– Не надо мне этого объяснять, – сверкая глазами, возразила Мелисанда. – Теперь все ясно. Я как будто повязку на глазах носила. Спасибо, Женевра, что ты ее сняла. Ах, как бы мне хотелось быть такой же умницей. Поживи я с твое в трущобах, с самого начала познала бы людей. Мы с тобой такие разные, Женевра. Ты все видишь в истинном свете, а я была такой глупой… такой дурочкой. Теперь я все поняла. Эти порядочные мужчины больше других достойны презрения. Этот адвокат, которому не терпится на мне жениться… из-за приданого. Он еще хуже тех двоих. Спасибо, Женевра. Спасибо, что раскрыла глаза на те вещи, которые мне самой следовало знать.

– Ладно тебе, – сказала Женевра. – Успокойся, дорогая.

– Понимаешь, милая, они тебе только добра желают, – объяснила Клотильда. – Они же не виноваты… И он не виноват…

– Мне надо было сразу сказать. Разве ты не понимаешь, я не могу выносить лицемерия, притворства. Они меня все обманули, кроме…

– Ну и дура же я, – сокрушенно произнесла Женевра. – Я думала, что ты все знаешь. И про Люси тоже…

– Это я – дура. Я ни в чем не разбираюсь. Живу как слепая… и не способна разглядеть правду, пока добрые люди вроде тебя не подсунут ее мне под самый нос. – Она положила девушкам руки на плечи. – Ах, Женевра, Клотильда, вы настоящие подруги. Вы не притворяетесь, что лучше, чем есть на самом деле. А те, кто строит из себя порядочных, – дурные люди, я их ненавижу. И мужчину этого теперь ненавижу. Никогда его не любила, но восхищалась им. Уважала его. Какая идиотка!

– Не надо, мадемуазель, – подала голос Элиза. – Прошу вас… успокойтесь. Нехорошо так смеяться. Это не к добру.

Женевра заключила Мелисанду в объятия и прижала к себе:

– Не волнуйся, Мелли. Мы тебя не бросим. Прости, что я тебе об этом рассказала. Я думала, что ты все знаешь… честно.

– Может, оно и к лучшему, – добавила Клотильда. – Этот брак с самого начала ничего хорошего не сулил, я уверена.

– Мелли, – обратилась к ней Женевра, – что ты собираешься делать?

Мелисанда переводила взгляд с одной на другую. Кло тильда поняла. В битве между риском и надежностью победил риск.

Мелисанда внезапно вскинула руки.

– Я свободна! – вскричала она. – Теперь я буду только самой собой. Никто не сможет продать меня вместе с приданым для большего веса. У меня такое чувство, будто я носила тугой корсет, а теперь его сняла. Теперь я буду делать только то, что сама пожелаю… а не то, что желают другие.

– Вид у тебя совершенно дикий, – с сомнением проговорила Женевра. – Может, тебе сегодня лучше не появляться на людях?

– Мне сегодня нужно кое-чем заняться, Женевра. Я влюблена… влюблена в свою новую жизнь.

Бархат цвета слоновой кости, мягко облегавший стройную фигуру, произвел, по мнению Фенеллы, на стоящий фурор, никогда еще Мелисанда не была так хороша. Что с ней сегодня? Глаза ее сверкают как два изумруда.

Она казалась на ред