Book: Убить и умереть



Автор неизвестный

Убить и умереть

Глава первая

Ивана разбудили крики, доносящиеся из работающего телевизора. Он неделю не выходил из этой квартиры, лежал перед выключенным телевизором и тупо смотрел на темный экран, стараясь ни о чем не думать. Как только его начинали одолевать воспоминания, он хватал пульт и включал чертов ящик на полную громкость. Звуки и картинки назойливо лезли в сознание, заставляя обороняться от них и волей-неволей приковывали к себе его внимание.

Он заснул пару часов назад под какой-то занудный старый советский фильм, где на экране жизнерадостные идиоты суетились из-за каких-то надуманных глупых проблем. И никто их них не имел представления о смерти. Впрочем, и сейчас большинство людей не думает о том, что они могут умереть каждую минуту, стоит только обстоятельствам сложиться определенным образом. Например, им неожиданно повстречается на пути Иван...

Иван усмехнулся, когда ему на ум пришла мысль сосчитать – сколько же людей он убил за годы, которые занимается этим ремеслом – смертью? Сосчитать не было никакой возможности. Люди, которых он убивал, настолько мало вызывали его интерес, что Иван забывал о них спустя пару часов. С этой ухмылкой на губах он и заснул.

– Власть в стране захватили евреи! – орал телевизор резким, привыкшим к повиновению голосом. – Они хотят разграбить Россию, уничтожить ее народ и создать на ее месте свое сионистское государство! Мы не должны этого допустить! Мы и так слишком долго молчали и терпели из издевательства над всем русским. Но больше молчать нельзя! Если мы их не уничтожим, то они уничтожат нас!.

Иван открыл глаза и посмотрел на экран. Пожилой пухлый человек в сером облезлом костюме кричал и брызгал слюной с парламентской трибуны. Такие же самодовольные мужики слушали его с серьезными лицами и озабоченно хмурились.

– Я военный человек и не умею юлить и прятаться за чужие спины! – продолжал разоряться за трибуной размахивающий руками крикун. – Я говорю прямо! Настанет день, когда я с автоматом в руках первым пойду по тому списку адресов, который у нас давно составлен! И тогда мы посмотрим, чьей будет Россия!

– Заткнись, козел! – сказал ему Иван. – Чего ты разорался?

– Я воевал за Россию! Я убивал ее врагов! – неслось из телевизора. – Мне не привыкать проливать за нее кровь! Во имя ее!

– Сука! – сказал ему Иван. – Ты только отдавал приказы таким как я, а они шли под пули и перегрызали горло зубами, если оставались без оружия...

– Если русские парни встанут за мной тесными рядами, мы очистим Россию от всякой там еврейской нечисти! – орал телевизор. – Мотайте в свой Израиль! Вы присосались к телу России как пиявки и сосете ее кровь!

– Заткнись, сволочь! – вновь сказал ему Иван. – Ты обсирал в штабе свои генеральские галифе, когда мы с ребятами пробивались из Чечни в Россию. И почти все ребята остались там – в Чечне!

Волна раздражения подняла его с дивана, на котором он спал и заставила напряженным взглядом уставиться на экран телевизора. Иван уже просто ненавидел этого крикуна из парламента с генеральскими замашками. Такие всегда прячутся за спины солдат, посылая их на верную смерть.

Иван схватил со стола, стоящего рядом с диваном, тяжелую мраморную пепельницу и запустил ею в экран. Раздался легкий взрыв, осколки кинескопа разлетелись по комнате, и в погасшем экране стало видно отверстие с неровными краями оставшегося по кромке экрана стекла.

Голос умолк, но злость, поднявшаяся откуда-то из глубины, не проходила.

Иван неожиданно поймал себя на мысли о том, что прежде его никогда не интересовало то, что говорят политики, какую бы ересь они не несли. Единственное, о чем думал Иван прежде серьезно – о том, как быстро и точно выполнить очередной заказ.

Там было о чем подумать – ему давали только такие задания, с которыми не справлялся никто другой. Задания, которые невозможно было выполнить. Но Иван их выполнял. Он брался за любой заказ и даже не обсуждал, насколько трудно ликвидировать того или иного человека, да и можно ли вообще его ликвидировать. Он просто шел, изучал обстановку и убивал его.

Деньги Иван никогда не считал и то, что переводил на его счет Крестный, его главный и единственный заказчик, он никогда не проверял и не пересчитывал.

Еще недавно он жил такой жизнью и не думал, что она когда-нибудь может измениться. Иван вообще ни о чем тогда не думал. До тех пор, пока в его жизнь не ворвалась женщина и не изменила его жизнь.

Сейчас все в прошлом – и прежняя жизнь и убитая Крестным Надя, и сам Крестный, которого Иван утопил в Москве-реке совсем недавно, но жизнь уже изменилась и прежней никогда уже не станет. Изменился и сам Иван, хотя и не мог понять, что с ним произошло.

Разбив телевизор, он начал лихорадочно одеваться. Через пару минут его уже нельзя было отличить от обычного жителя Москвы, какого-нибудь уставшего от трудностей жизни рядового инженера, едва-едва сводящего концы с концами. Правда, у этого «инженера» к плечевой кобуре висела отлично пристрелянная «беретта», а сзади за пояс джинсов был заткнут старенький, но надежный «макаров», из которого он положил не один десяток своих жертв.

Иваном двигал какой-то непонятный ему самому импульс, но он был настолько сильным, что Иван просто не мог оставаться на месте. Ему нужно было что-то предпринять, чтобы успокоиться.

Неподвижность и покой – все, о чем мечтал последнее время Иван. Но сейчас ему не давала этого покоя мысль о политиках.

Он не знал, куда идет и что собирается делать. Иваном овладела жажда движения и он просто отдался этому состоянию бездумно, как прежде отдавался ощущению близости смерти. Может быть, это, по сути, было одно и то же, Иван просто не знал, как ответить на этот вопрос, если бы он пришел ему в голову.

Но его головой овладела всего одна, но очень настойчивая мысль – как разыскать того крикуна из парламента и заткнуть его поганую глотку навсегда...

Всего несколько минут назад погасший и безразличный, Иван не мог остыть от мгновенной злости, волной нахлынувшей на него. Злости на таких вот крикунов, вопящих о гибнущей России, который вся эта Россия глубоко по херу! Перед глазами Ивана промелькнули лица ребят, бойцов его отряда, которые остались в Чечне, не сумев уберечься от подлой чеченской пули в спину...

Он помнил и о тех из своих друзей, кого ему пришлось убить своими руками... Другого выхода в чеченском плену не было – или ты на арене убиваешь своего друга, с которым не раз попадал в смертельные переделки и спасал жизнь ему, а он тебе, или друг убьет тебя... В другом случае чеченцы убьют и того, и другого. И останутся безнаказанными.

Иван сумел тогда выжить и наказать чеченцев. Он победил их воинственную Ичкерию. Объявил ей вою личную войну и победил в ней!

И теперь он заткнет глотку этой суке, которая своими руками не убила ни одного чеченца, а только посылала на верную смерть таких ребят как он сам.

Иван купил свежий номер «Московского комсомольца» и пробежал глазами страницы. Ага! Вот новости из российского парламента...

«Генерал Камышов призвал русский народ к еврейским погромам»... «Черносотенский лозунг – „Бей жидов, спасай Россию!“ вновь становится популярным среди депутатов-коммунистов.»

– Да ты и впрямь генерал, сволочь! – пробормотал Иван себе под нос, уткнувшись в газету. – Значит, я правильно тебя понял...

Он бросил газету в урну и посмотрел на часы. На улице уже темнело и светящиеся стрелки показывали десять вечера. Иван не думал, удастся ли ему сегодня найти этого самого генерала Камышова, он просто подошел к зданию Государственной думы, рассчитывая на случай, вернее сказать – ни на что не рассчитывая. На то, что все сложится само, как обычно и бывает.

Несмотря на поздний час перед парадным входом в здание думы стояла группа людей с плакатами и красными знаменами. Иван подошел ближе, остановился, прислушался к возбужденным голосам.

– Чубайсу этому яйца оторвать нужно, чтобы не рождались в России больше такие... рыжие! – басил сильно подвыпивший мужчина с усами, держащий плакат «Парламент России – для русских! Долой депутатов-евреев!». – Такие вот чубайсы всю Россию и продали!

– Вот взял бы, да оторвал, – прикрикнула на него толстая тетка с большим пакетом, из которого выглядывала перепачканная землей морковь и торчал порядком уже измочаленный пучок зеленого лука. – А то только воздух языком молотишь! Собрались бы вокруг Камышова, да поотрывали всем им и яйца, и языки заодно!

– Соберемся, женщина! Обязательно соберемся! – вмешался молодой парень в старой джинсовой куртке с наполовину оторванным воротом и, почему-то, в галстуке. – Народ устал ждать своего освобождения и стонет под игом евреев и демократов!

«А галстучек-то у тебя за сотню баксов, не меньше, – отметил по себя Иван, разглядывая парня. – Надо еще разобраться – сам-то ты кто, чего орешь здесь, и чего тебе на самом-то деле надо...»

Парень явно был то ли провокатором, то ли бывшим комсомольским деятелем, сумевшим попользоваться надежно в свое время припрятанными деньгами комсомола, которые в последнее время все чаще стали вылезать наружу, но на коммерческой поверхности российского рынка показалась пока еще только верхушка денежного айсберга. Рваная джинсовка служила парню легким маскхалатом.

Иван почувствовал и к нему тоже приступ ненависти и поспешно отвел глаза о его лица, чтобы не доводить себя до состояния, при котором он просто вынимает пистолет и нажимает на курок. Парень, к счастью для самого себя, перешел к другой группке, и Иван перестал различать его голос среди приглушенного разнобоя собравшихся перед думой сторонниками генерала Камышова.

– Вчерась, генерал-то, как вышел оттуда-то...

Она кивнула на вход в здание.

– ... так час, наверное, с нами разговаривал. Все, как есть объяснил и на путь наставил. Вот кого нам выбирать-то надо было! Такой им башки все сразу посносит. Некому думать будет, как деньги у народа воровать! Сама за генералом пойду, куда он поведет. Жидят душить, скажет, – своими руками задушу, пусть только покажет – кого!

– Скоро уже выйдет, – сказал тот, что ругал Чубайса. – Ребята, вон, из его охраны улицу осматривают. Значит – кончили заседать.

«У него и охрана есть! – подумал Иван и тут же понял, наконец, зачем прошел сегодня сюда, к думе – для того, чтобы убить генерала Камышова. – Ну, что ж, ребята, смотрите внимательнее сегодня, запоминайте, такое каждый день не увидишь.»

Иван на всякий случай отошел поближе к перекрестку, вдруг этим придуркам придет в голову обыскивать людей, собравшихся перед входом. Тогда ему придется уходить ни с чем, а генерал будет кричать о спасении России от евреев и завтра. Ивану было наплевать на евреев, но криков Камышова он больше слышать не мог.

Крепкие пареньки с красными ленточками на рукавах осмотрели машину генерала, порыскали в толпе и успокоились. Иван вновь присоединился к стоящим с лозунгами сторонниками генерала.

К Ивану подошел невысокий парень, в котором Иван с первого взгляда определил личность, постоянно конфликтующую с уголовным кодексом.

«Лицо без определенного места жительства, – пробормотал про себя Иван. – Но с определенным коммерческим интересом...»

Парень внимательно посмотрел на Ивана и, поймав его взгляд, спросил вполголоса:

– Ствол нужен?

– Покажи, – ответил Иван.

Парень приоткрыл запахнутую на груди джинсовку, и Иван увидел у него за поясом ржавый наган с покореженным барабаном, явно украденный из какого-то музея. Иван усмехнулся и хотел уже было послать предприимчивого торговца «оружием» подальше, но тут через его плечо заглянул мужчина с мрачным лицом и голодными глазами и спросил:

– Сколько хочешь за него?

– Сам брал за сто баксов! – зачастил продавец, сразу потерявший интерес к Ивану и повернувшийся к спрашивающему. – Тебе, так и быть, отдам за полтинник! Только потому, что на святое дело! Понимаем тоже, ведь. Не враги же мы России! Без ствола ты не человек, когда до драки дойдет! Бери, не сомневайся. Бьет, как снайперская винтовка. Я сам из него четверых положил...

– Стреляет? – недоверчиво спросил покупатель, не обращая внимания на слова парня с пистолетом. – А то мне, ведь, кусок ржавого железа не нужен, булыжник и бесплатно можно найти...

– Да что б мне провалиться, в натуре! – воскликнул бомж, косящий под уголовника. – Да, бля буду, стреляет! Хочешь, прям здесь сейчас попробуем?

Бомж сделал движение, словно собираясь достать пистолет. Но парень придержал его руку. Испытывать оружие перед дверями государственной думы он не предполагал. Впрочем, синяк тоже не собирался этого делать, он просто устраивал спектакль.

– Не, не! Не надо! – сказал мрачный мужчина. – Я те верю! Стреляет, значит, стреляет. Только – дороговато... Сбрось немного – тогда возьму.

– Ну, только для тебя! – согласился синяк. – Только для правого дела! Согласен! По рукам! Отдаю за двадцать. Давай деньги!

Мрачный начал шарить по карманам. Иван потерял интерес к этому эпизоду. Мрачный мужчина покупал явный металлолом, который стрелять не будет уже никогда... Синяку сильно хотелось выпить, только и всего...

Ближе к дверям послышались возбужденные голоса и стоящие вокруг Ивана люди пришли в движение. Все двинулись ближе к зданию, но не вплотную, там стоял усиленный наряд милиции и не подпускал никого близко к зданию. Послышались возбужденные голоса.

– Сколько нам ждать еще!? Руки чешутся!

– Они жируют, а нам – милостыню просить?

Иван заметил, что эту фразу выкрикнул мужчина, покупавший ржавый наган.

– Всех по столбам перевешаем, гадов! Хватит!

На Ивана весело посмотрел подвыпивший дядька с усами и жизнерадостно пояснил ему:

– Вот они где у меня сидят, эти жиды!

И черканул ребром ладони у себя чуть выше лба.

– Товарищи! – раздался уже знакомый Ивану голос генерала, от которого Иван передернул плечами. – Наступают исторические дни! Вся Россия ждет, когда мы от слов перейдем к делу... Историческая миссия русского народа – в освобождении России от жидовского ига! Хватит! Долго терпел наш многострадальный народ! Но терпение его кончилось! Масоны-евреи уже готовы полностью отобрать Россию у русских и создать на ее территории новое государство типа Израиля! Для русских будут отведены резервации за Полярным кругом – в Норильске, на Новой земле и островах Шпицбергена... Зловещая тень нового ига, на этот раз – еврейского – вновь нависла над Россией!..

Люди вокруг Ивана слушали выкрики генерала затаив дыхание. У них на глазах вся их жизнь приходила в строгое соответствие с их пониманием, все их проблемы находили объяснение и, мало того – они начинали видеть – как решить эти проблемы.

Кто виноват, что каждое утро просыпаешься с чувством жгучей ненависти к этому облезлому потолку у тебя над кроватью, а твой муж водку пьет чаще, чем воду? Евреи! Почему жизнь твоя вызывает у тебя только раздражение, а каждый раз, когда твой сын подносит ко рту кусок хлеба, тебе хочется крикнуть: «Ну сколько можно жрать!»?

Потому, что евреи продали Россию! Кому? Да какая разница! Продали – и все! Другим евреям, например. Или – международному капиталу! И вообще – жизнь хреновая только потому, что евреи сживают всех русских со света! Надо только передушить всех этих евреев, прогнать их ставленников в правительстве, поставить Президентом верного человека – и все наладится! Мы еще будем жить при коммунизме! Всего будет вдоволь и – бесплатно!

«Врешь, собака! – подумал Иван про генерала. – Все вы – продажные твари, готовые на все, только бы прибрать власть к своим рукам... Вы, как собаки, хватающие друг друга зубами, дерущиеся вокруг одной кости.

– Настала пора! – продолжал выкрикивать генерал пьянящие его самого фразы. – Народ поднял голову и занес карающую руку над всеми иноверцами, грызущими тело России, словно паразиты и сосущими ее кровь! Пора, братья! Пора нам самим умыться их кровью и стереть этот позор с лица великой русской России!

– Пора, брат! – завопила впереди Ивана женщина в каком-то невообразимом жакете с вылезшей песцовой оторочкой на рукавах и у горла. – Веди нас! Покажи нам, кто враги наши! И мы убьем их!

На мгновение она повернулась к Ивану вполоборота, и он разглядел возбужденное лицо с острыми чертами, горящими глазами и приоткрытым ртом, из которого вырывались какие-то почти сладострастные стоны. Она не сводила с генерала горящих восторгом глаз. Иван понял, что эта старая дева готова ради генерала на все! Даже на самое для нее страшное – готова отдаться мужчине...

Иван усмехнулся и осторожно огляделся. Он наслушался генеральского бреда досыта. Пора было подумать и о деле, о том, зачем он сюда пришел.

Четверо генеральских охранников взяли Камышова в кольцо и контролировали каждый свою сторону. Ближе к Ивану стоял невысокий, но очень плотный парень лет двадцати двух с грубым рязанским лицом и густой белесой шевелюрой. Когда он отворачивался, то с затылка становился похож на эстрадного поп-певца, случайно занесенного в эту небольшую кучку московских антисемитов. Но парень поворачивался к Ивану лицом и становился вновь тем, кем он был на самом деле – верным, но тупым псом-охранником жаждущего славы и власти генерала.



Иван подумал, что, скорее всего, генерал даже и не платит этим парням за их работу. Одного того, что он доверил им себя охранять, наверное, вполне достаточно, чтобы они чувствовали себя счастливыми...

«А вот я доверил себе тебя убить, товарищ генерал! – сказал сам себе Иван и нащупал правой рукой рукоятку „беретты“ под джинсовой курткой. – И не буду с этим тянуть долго... Меня еще в школе учили – никогда не откладывай на завтра то, что ты можешь сделать сегодня.»

Оглядевшись, Иван тут же составил для себя план отхода с огневой позиции. Стрелять он решил прямо с того места, где стоял. Нужно только подождать, когда генерал подойдет вплотную. Иван очень не любил стрелять издалека, когда жертва не видела его с нацеленным на нее пистолетом, а сам он не видел глаз того человека, в которого стрелял.

Генерал медленно двигался прокладывая себе дорогу между своих приверженцев к своей машине. Иван стоял примерно посередине того расстояния, которое генералу нужно было пройти до машины. Возбужденный народ расступался перед генералом неохотно, каждый хотел не только услышать генерала, но и высказаться сам.

– Доколе? – гудел дьяконским басом высокий плотный пожилой мужчина с мутными глазами и копной взъерошенных волос на голове. – Доколе терпеть будем, батюшка? Сил нет терпеть! Руки чешутся и к действию готовы!

– Товарищ генерал! – подскочили к Камышову два подростка с длинными тонкими шеями. – Где можно записаться в ваш отряд русской самообороны?

Иван стоял уже метрах в двух от генерала и видел, как на губах у того играет мечтательная улыбка, которую Камышов постоянно пытается стереть с лица, но она вылазит вновь и вновь. Камышов остановился и поднял руку, призывая к вниманию. Он собирался сказать речь. Народ понемногу затих, собираясь слушать генерала...

– К оружию, братья! – закричал тот сильным командирским голосом. – Евреи окружили себя гангстерами и убийцами! Голыми руками мы их не возьмем. Булыжник давно уже перестал быть оружием пролетариата! Нужны пистолеты и автоматы! Нужны гранаты и ракеты! Только так мы сможем одолеть врагов наших! К оружию! Когда каждый из вас будет иметь винтовку, тогда мы пойдем на правый бой!

Генерал бодро тряхнул лысеющей головой и снова двинулся по направлению к Ивану. Иван уже приготовился его встретить. Он достал «макаров» из-за пояса и придерживал его за полой джинсовой куртки. Выхватить «беретту» он мог за доли секунды. Вообще, убить человека очень несложно, это Иван знал давно. Самое трудное в убийстве – уйти после выстрела невредимым...

Генерал, наконец, твердой рукой отодвинул со своего пути стоящую перед Иваном старую деву, смотрящую на него в немом экстазе, и уперся прямо в неподвижного Ивана. Генерал был на голову ниже Ивана и взгляд его сначала ткнулся ему в грудь. Иван продолжал стоять молча. Генерал приподнял голову и посмотрел ему в глаза.

Иван увидел в них безумие полководца, готового двинуть свое войско на верную смерть, лишь бы вступить в сражение. Жертвы и потери его не волновали. «Наше дело правое и мы – победим!» – читал Иван в его глазах.

– Не сомневайся товарищ, в нашей победе, – сказал Ивану генерал. – За мной пойдут тысячи верных бойцов! Вставай в их ряды! Мы смешаем кровь этих еврейских выблядков с землей и удобрим русскую землю их костями... Ты пойдешь в бой за правое дело и за тобой пойдут десятки таких, как ты, патриотов!

Генерал точно попал в то самое больное место, из-за которого Иван не мог спокойно слушать его бред. В Чечню Иван попал тоже – за правое дело. И за ним шли несколько десятков его бойцов. Все они остались на земле Ичкерии. И некоторых из них пришлось убить самому Ивану. Тоже – за правое дело? Их тоже послал в Чечню такой вот урод-политик, страдающий словесным поносом.

Иван уже не испытывал ненависти к генералу Камышову. К человеку, жизнь которого уже, фактически, закончилась, невозможно испытывать ненависть. Иван чувствовал лишь удовлетворение от того, что сейчас он нажмет на курок и прекратит существование этого самодовольного крикуна, засирающего мозги ничего не понимающим людям, которых он призывает на смерть и на убийство. Иван лучше кого бы то ни было знал, что такое убийство и что такое смерть. Тот, кто отведает того или другого, перестает замечать границу между жизнью и смертью, начинает жить по ту сторону жизни и смерти. Жить там, где жил вернувшийся из Чечни Иван.

Генерал что-то увидел во взгляде неподвижно стоящего перед ним Ивана. Он заозирался на охранников и беспокойно завертел головой. Охранники не обращали на генерала никакого внимания, целиком занятые наблюдением подходов к толпе, каждый со своей стороны.

«Пора! – сказал сам себе Иван. – Что же ты медлишь? Еще секунда, и момент будет упущен...»

Как это не раз с ним уже бывало, все дальнейшее Иван воспринимал, словно в замедленном темпе. Он двигался в несколько раз быстрее, чем все остальные вокруг него, и ему казалось, что время течет медленно и плавно.

Иван вынул левую руку с «макаровым», а правой выхватил из-под левого плеча «беретту». Он успел их поднять уже на уровень лба генерала, когда тот только заметил движение Ивана. Иван видело как медленно округлялись глаза у старой девы в жакете с песцом, как постепенно раскрывался рот у высокого мужчины с дьяконским голосом. Иван ждал, когда до генерала дойдет, что через мгновение раздастся выстрел и жизнь его оборвется. Он ждал страха, который должен был мелькнуть в глазах генерала...

Глаза генерала раскрывались одновременно со ртом. Глаза заполнялись ужасом перед неизбежной уже смертью, а рот – криком. Но не криком приказа или призыва, даже не геройским возгласом, а самым обыкновенным воплем страха, заполнившего душу.

Этого момента и ждал Иван. Он выстрелил одновременно, с двух рук, и тут же его тело пришло в движение. Он двигался интуитивно, не рассуждая и не выбирая для себя наилучшего пути. Тело всегда само находило единственный безопасный путь, нашло оно его и сейчас.

Коротким нырком он присел, одновременно спрятав пистолеты в карманы, и поднял в воздух стоящую рядом с ним старую деву, разразившуюся диким воплем одновременно с выстрелами. Ее тело, словно снаряд он метнул в охранника, который стоял рядом с машиной, метрах в трех от Ивана и тут же бросился следом сам.

Стоящие вокруг него люди, несмотря на всю свою воинственность, которую только что они демонстрировали генералу, при выстрелах бросились бежать в разные стороны. Те, что стояли к Ивану ближе всего, попадали на асфальт и прижимались к нему, закрывая головы руками.

Наступая на их спины, Иван в три прыжка оказался у машины. Ногой он оттолкнул барахтающегося перед машиной охранника, похожего со спины на поп-звезду и рывком распахнул дверь. Увидев выставленный шофером перед собой пистолет Иван не стал дожидаться выстрела или уклоняться от него. Он схватил шофера обеими руками за запястье, блокируя его пальцы и не давая нажать на курок, и выдернул из машины за руку. Пистолет шофера он наставил на второго охранника и ослабил хватку. Пальцы шофера рефлекторно согнулись и охранник, который уже подбегал и машине, споткнулся и упал ничком на лежащих на асфальте людей.

Иван был уже в машине. Шофер дано уже был готов везти генерала и мотор завел заранее. Иван выжал газ, машина взревела и, подпрыгивая колесами по ногам лежащих на асфальте людей, заскрипела колесами по асфальту...

Последнее, что успел заметить Иван – объектив телекамеры, наставленный на него не примеченным раньше Иваном репортером и дырку в переднем стекле, неожиданно появившуюся перед ним.

«Охрана стреляет», – машинально отметил про себя Иван, нисколько не обеспокоенный этим обстоятельством.

Его больше волновало, что от пулевого отверстия стекло подернулось звездообразными трещинками, и видимость через него резко упала. Иван перестал видеть – что у него впереди, куда он едет. Выбросив вперед кулак, он выбил стекло и едва успел выровнять машину, несущуюся прямо на стену соседнего с думой здания...

Через две секунды он резко повернул и скрылся за углом. Он машины нужно было срочно избавляться... Генеральская машина слишком хорошо известна и ГИБДД, и вообще – московским ментам.

Иван влетел в первый попавшийся двор, выскочил из машины, огляделся по сторонам, перемахнул через невысокий забор из чугунных пик и оказался на улице, по которой одна за другой спешили автомобили. Он вскинул руку и тут же остановил девятку, за рулем которой сидел мужчина лет тридцати с совершенно беспечным взглядом.

– Ховрино! – сказал Иван водителю.

Тот присвистнул.

– Это дорого станет, – заявил водитель.

Но Иван уже сам открыл дверку и сел рядом с ним.

– Поехали, – заплачу! – сказал он.

Повеселевший водитель тронул машину и покосившись на Ивана, сказал:

– Полтинник!

– Если быстро – заплачу сто! – ответил Иван.

Водитель все понял и больше вопросов не задавал. Тем более, что Иван вытащил из кармана туго набитый деньгами бумажник, достал из него стодолларовую купюру и бросил ее на приборную доску девятки.

Пока они выбирались из центра Москвы, у Ивана перед глазами стояло искаженное страхом лицо генерала Камышова. Врал генерал! Все врал! Других призывал отдать жизнь за Россию, а сам смерти боялся.... Иван почувствовал приятную усталость после хорошо выполненного дела, и ему захотелось улечься в горячую ванну и лежать без движения, пока вода не остынет и его не начнет пробирать дрожь, а потом выбраться из воды, растереться до красноты грубым полотенцем и, заварив себе крепкого до черноты чая, улечься перед телевизором и смотреть, как в новостях будут сообщать о смерти генерала Камышова.

Все так и будет, подумал, Иван, стоит только добраться до Ховрино, где у него была одна из нескольких разбросанных по разным концам Москвы «чистых» квартир... Чистых – значит, известно о них только Ивану и больше – никому из людей, кто хоть когда-то его знал... В такой квартире он мог расслабиться и отлеживаться неделями, если это было ему необходимо...

По Новослободской девятка выскочила к Савеловскому вокзалу и свернула немного влево, оставляя вокзал в стороне. Пролетели по Бутырской и миновав железную дорогу, выбрались на Дмитровское шоссе.

Справа за машиной увязалась состязаться в скорости электричка, идущая по савеловской ветке, но быстро отстала, потому что водитель помнил обещание Ивана заплатить за скорость вдвое и не хотел терять хорошие деньги.

Вскоре савеловская ветка вильнула вправо, а девятка перескочила через рижскую ветку и через некоторое время за окнами уже мелькнул небольшой мост через Лихоборку. Водитель свернул с Димитровского шоссе на Коровинское и спросил у Ивана:

– Куда тебе – справа от железной дороги-то?

– К платформе Ховрино, – ответил Иван.

Он не хоте называть адрес, не надеясь, что водитель будет молчать, если узнает Ивана в выпуске телевизионных новостей. В том, что пленку, на которой снято убийство Камышова дадут в эфир, Иван не сомневался. Такие сенсации в редакциях не залеживаются.

Девятка по улице Ивана Сусанина вырулила на Путейскую и остановилась прямо напротив остановки электрички. Водитель выключил мотор и взяв мотавшийся по панели стольник, сунул его в карман. Иван не возражал. Желание спокойно отдохнуть у него пропасть еще не успело и было все так же сильно. Быстро доехали.

Иван вылез из машины и, прежде чем захлопнуть дверцу, наклонился к окну машины, заглянул в салон и сказал водителю:

– Если не хочешь, чтобы эти деньги стали последними, которые ты когда-нибудь держал в руках, тебе лучше забыть обо мне...

Водитель поморгал на него испуганными глазами и ничего не ответил.

«Зря! – подумал Иван. – Зря я его оставил в живых... Надо было...»

Но он даже не успел додумать – что надо было... Ему стало неимоверно скучно убивать этого хлопающего глазами тридцатилетнего балбеса, который понятия не имел, насколько опасно подвозить таких людей, как Иван, когда они не хотят оставлять за собой следов. Когда стремятся к спокойствию и неподвижности. Когда ложатся на дно.

Иван хлопнул дверцей и, не оглядываясь, пошел прямо к своей квартире, не петляя и не пытаясь скрыть от водителя направление своего пути. Ему было безразлично – наблюдает за ним человек, который привез его в Ховрино на машине или нет...

За пять минут он добрался до улицы Базовской, зашел в молочку и купил сыру, колбасы и три килограмма апельсинов. В ларьке рядом с магазином Иван взял бутылку дешевого коньяка и мимо длинного ряда гаражей-ракушек, выстроившихся вдоль девятиэтажки, добрел до своего подъезда. Усталость все сильнее наваливалась на него, а вместе с ней и ощущение бессмысленности того, что он сделал сегодняшним вечером. Но думать об этом он не мог. Стоило представить лицо генерала Камышова, как его передергивало от отвращения, а плечи покрывались мелкими противными мурашками...

Поднявшись на лифте на свой девятый этаж и буквально ввалившись в квартиру, Иван содрал с себя одежду, пустил в ванну горячую воду и поставил телевизор на раковину. Он решил, что прошло уже достаточно времени, чтобы приготовить репортаж об убийстве к эфиру, только никак не мог сообразить, какая же программа об этой новости сообщит первой. Он сел на пол, закрыл глаза и сосредоточился. В памяти постепенно всплыл смотрящий на него объектив телекамеры. Да, на ней была эмблема «НТВ»...

«Героем, неверное, себя сейчас чувствует,» – устало усмехнулся Иван, подумав о репортере, поймавшим столь удачный момент перед выходом в Госдуму.

У самого Ивана настроение было далеко не героическое. На него наваливалась апатия, и он не знал, как ей сопротивляться. Он и не хотел ей сопротивляться.

Иван поставил рядом с ванной бутылку коньяка, наложил горкой в большой поднос апельсины, нарезал сыра и колбасы и, наконец, дождавшись этого момента, растянулся в воде, уже до половины заполнившей ванну...

Ему стало так хорошо, что с полчаса он даже не вспоминал о телевизоре. Какое-то оцепенение овладело Иваном и словно парализовало его тело. Любое движение казалось ему нарушением его покоя. Он мог бы лежать так сутками, но бульканье воды, заполнившей ванну и уходящей через верхний клапан, вывело его из состояния покоя.

Иван опустил руку за край ванной, достал коньяк и прямо из горлышка выпил половину бутылки. Он заел коньяк колбасой и сыром и, включив телевизор, принялся сосредоточенно чистить апельсин, бросая шкурки на кафельный пол. В голове от коньяка постепенно расплывалось какое-то бесформенное, колеблющееся мутное пятно.

Полуночные новости все каналы передавали одновременно. Иван переключился на НТВ, и на него сразу же уставилось опять вызвавшее у него мгновенное отвращение лицо генерала Камышова.

– Лидеры политических фракций Государственной думы по-разному оценивают это убийство, – донесся до него голос диктора. – И если коммунисты утверждают, что демократы показали, наконец, свой звериный оскал, то «яблочники» говорят о явной бессмысленности этого неожиданного для всех убийства. Оригинален, как всегда руководитель либерал-демократов. Убийство одного из лидеров компартии Владимир Вольфович назвал результатом сговора российских демократов с американскими гангстерами и утверждает, что его фракция располагает свидетельствами о том, что генерала Камышова убил американский киллер. Однако предоставить эти свидетельства на рассмотрение прокуратуры или специальной комиссии, составленной из депутатов Госдумы, отказывается.

– Наша студия, – продолжал диктор, – в отличие от чрезмерно скрытных жириновцев, готова прямо сейчас показать человека, который убил генерала Камышова. Наша дежурная съемочная группа оказалась на месте произошедшей сегодня трагедии и ей удалось снять на кинопленку сам момент убийства...

Иван доел апельсин, отхлебнул еще коньяка и принялся за второй.

На экране показалась небольшая толпа людей, в центре которой можно было с трудом разглядеть генерала Камышова и стоящего перед ним Ивана с поднятыми на уровень головы двумя пистолетами. Репортер, судя по всему, заинтересовался происходящим только тогда, когда раздался крик старой девы, то есть – в момент выстрела.

Однако скорости его реакции можно было позавидовать... Если он не успел снять момент выстрела, то опоздал всего не доли секунды... Камера снимала генерала сзади и на экране хорошо было видно, как затылок Камышова разлетелся осколками, а стоящих рядом людей забрызгало генеральской кровью и его ненавидящим евреев мозгом...

Дальше Иван исчез из поля зрения, было видно только, как генерал падает на бок, как летит к машине тело старой девы, а за ним почти одновременно – устремляется спина Ивана. Когда Иван выдергивал водителя из машины, репортер решил показать лежащих на асфальте людей и труп генерала, поэтому и выстрела во второго охранника он снять не успел. Но вот в поле зрения опять возникла машина, быстрый наплыв выхватил напряженный взгляд Ивана, устремленный из машины прямо в камеру...



Иван ощутил легкое беспокойство от того, что его лицо, лицо убийцы показывают миллионам людей во всей России. Он никогда не стремился стать известным человеком, а в ситуации, когда он убивает свою очередную жертву – тем более это было нежелательно.

– Руководитель российских коммунистов обратился в нашу редакцию с просьбой сказать несколько слов своим единомышленникам в связи с постигшей их трагедией, – заявил диктор, чем несколько удивил Ивана.

«С каких это пор НТВ проявляет лояльность к коммунистам? – подумал он. – Наверное это стоило КПРФ немалых денег».

На экране возникло квадратное лицо коммунистического лидера. Он постарался придать своему мрачному лицу выражение серьезной озабоченности, отчего оно приобрело некоторую озлобленность. Впрочем, это хорошо сочеталось со смыслом того, что Иван из его уст услышал.

– Товарищи! Друзья! – сказал он. – Нас постигло горе! Убит рукой наемного убийцы один из лучших наших товарищей, генерал Камышов... Светлая память его светлому имени... Я верю, что его именем когда-нибудь назовут теплоходы и улицы российских городов. Я не буду говорить, кому выгодно было это убийство. Вы и сами это прекрасно знаете.. Пусть смерть генерала Камышова останется на совести этих грязных заказчиков политического убийства! Но человек, который получил их грязные деньги и за эти деньги убил прекрасного человека и патриота России, уйдет от возмездия. Мы знаем его в лицо. Вы все знаете его в лицо... Лицо дегенерата, опасного дегенерата, которого нужно найти и уничтожить... В связи с этим... Призываю вас, товарищи! – если этот человек встретится вам на пути – уничтожьте его тоже! Раздавите эту наемную гадину! Эта жалкая наемная тварь еще узнает, что такое гнев народа! Он еще почувствует, как горит под ногами земля у тех, кого народ приговорил к смерти...

Иван принялся за новый апельсин. Угрозы коммунистического лидера казались ему столь же не реальными, как шторм в мультфильме про капитана Врунгеля.

«Этот коммунистический Врунгель дождется, что отправится по следу Камышова!» – пробормотал Иван, пытаясь вызвать в себе неприязнь или гнев в адрес оскорблявшего его главного коммуниста России.

Но он по-прежнему не испытывал ни малейшего желания вылезать из ванной. Иван слегка шевелил ногами и наслаждался обжигающей при движении водой. Судьба расстроенного смертью генерала лидера коммунистов его нисколько не интересовала, так же, как и его слова. Все это входило теперь в сознание извне, а не напрямую изнутри, как со словами Камышова, тесно перепутавшимися в голове Ивана с его чеченскими воспоминаниями.

Иван переключил телевизор на другой канал, но там тоже передавали комментарии московских политиков по поводу убийства генерала Камышова. Иван слушал эти рассуждения усмехаясь. Каких только самых диких предположений не высказывали эти на вид очень серьезные люди. Послушав минут пять рассуждения о том, что политическая борьба в России обостряется и принимает размеры политического террора между фракциями, Иван понял, что не осталось в России ни одной политической силы, на которую не пытались бы повесить совершенное им убийство генерала. Каждый старался повернуть ситуацию в свою сторону, но каждый при этом выворачивал ее предварительно наизнанку. Иван тут же понял, что это происходит не от глупости или ограниченности этих людей, занимающихся политикой. Они все прекрасно понимают, но москвичей и вообще всех россиян считают полными идиотами, готовыми поверить в любой бред.

«Впрочем, – решил Иван – идиоты и есть, раз сумели выбрать таких людей в думу!

Его перестала интересовать вся эта мышиная возня. Иван выключил телевизор и вновь застыл неподвижно в воде... Коньяк легко и ласково, словно женщина у своей груди, покачивал его на волнах того моря, которое он себе представлял, лежа в ванной и стараясь не думать ни о чем.

Глава вторая

Спокойное существование Ивана прекратилось буквально на следующее утро. Он проснулся на кровати, хотя совершенно не помнил, как он до нее добрался. В ванной он нашел пустую бутылку коньяка и пустой поднос с горой апельсиновой кожуры. От одной мысли об апельсинах его начинало сильно мутить.

Они заглянул в холодильник, но минеральной воды, о которой сейчас просто мечтал, там не обнаружил. Мысль о том, что придется спускаться в магазин, вызвала у него раздражение, но он смирился с ней как с неизбежностью. Значит, придется идти.

Иван оделся, прихватил с собой «макаров», без которого он никогда не выходил на улицу и спустился на лифте на первый этаж. Выходя из подъезда он поймал на себе какой-то недоуменный взгляд мужчины с собакой, идущего ему навстречу. Иван тут же уловил запах угрожающей ему опасности. Он только сейчас сообразил, что на нем та же самая джинсовая куртка, в которой он был вчера возле Государственной думы. И даже зубами заскрипел от досады на самого себя.

«Надо же было так напороться, чтобы ни о чем не помнить! – раздраженно подумал он. – Теперь жди неприятностей...»

Неприятности для него сейчас заключались в необходимости убегать, скрываться, в кого-то стрелять, кого-то бить, вновь где-то прятаться, в общем проявлять ненавистную ему сейчас активность. Единственное, что он хотел сейчас – да литра минеральной воды и диван, на котором можно пролежать без движения сутки...

Мужчина несколько раз оглянулся на Ивана, но ничего не предпринял.

«Может быть еще обойдется?» – подумал Иван, хотя уже наверняка знал, что – нет, не обойдется.

Не усел он дойти до магазина, как почувствовал на себе еще несколько таких же неопределенных взглядов, от которых несло интересом, смешанным со страхом, а то и откровенной ненавистью...

Иван почувствовал себя обнаженным на большой арене, вокруг которой собрались одетые зрители. Они все смотрели на него и показывали пальцами на Ивана. Они все хотели его смерти. Вернее, он и вышел на эту арену для того, чтобы умереть...

Еле сдерживаясь, чтобы не выхватить пистолет, Иван свернул за угол в надежде, что на соседней улице народу будет поменьше... Метров сто ему удалось пройти неузнанным, и это его несколько успокоило.

Но у следующего перекрестка он буквально столкнулся со старушкой в роговых очках, которая через них в упор глядела на Ивана. Она указала на него своей пенсионерской клюшкой и закричала:

– Убийца! Это его показывали вчера по телевизору! Он убил генерала!

Прежде, чем Иван успел что-либо сообразить, его рука уже выхватила пистолет и нажала на курок. На месте правого глаза старухи появилась дыра, которую хорошо было видно сквозь выбитое пулей стекло очков. Старуха, так и не закрыв рот, завалилась на спину. Клюшка ее отлетела далеко в сторону.

Крики вредной старушенции прекратились, но их слышали редкие прохожие, которые спешили в этот рабочий день по одним им ведомым делам. Иван не сомневался, что хотя бы один из них позвонит в милицию. А та раджам будет проявить свое рвение... Спустя несколько минут вмешается ФСБ во главе со старым знакомым Ивана генералом Никитиным и ему придется уже иметь дело с высококвалифицированными профессионалами из отряда «Белая стрела»...

Иван даже коротко простонал от бессилия изменить эту ситуацию. У него остался единственный выход – бежать... Он коротко огляделся. Бежать, собственно, было некуда. Его окружало открытое пространство улиц Базовской и Весенней. Иван понял, что у него есть пара секунд на то, чтобы принять решение и минуты три, чтобы это решение воплотить в действие. Он знал оперативность, с какой при необходимости, ФСБ окружает несколько московских кварталов, не выпуская за кольцо патрулей живыми даже кошек...

Выскочив на середину проезжей части Весенней, Иван обеими руками выставил пистолет перед собой и не выбирая цели выстрелил в лобовое стекло первой попавшейся машины, которая довольно с большой скоростью мчалась на него. Он знал, что водитель успеет увидеть наставленный на него пистолет и затормозить.

Хлебный фургон завизжал тормозами и остановился в нескольких метрах от Ивана. Он бросился к машине. Водитель сидел, уткнувшись головой в рулевое колесо. Он был мертв, без всякого сомнения.

Иван не мог промахнуться в такой элементарной для прицельной стрельбы ситуации. Ему приходилось выбивать девяносто пять из ста и в более сложных условиях. Например, когда машина переворачивалась и вертелась в воздухе, а самого Ивана выбрасывало взрывной волной из второго этажа стоящего в тридцати метрах от дороги дома. Были такие упражнения в лагере спецподготовки, который он прошел, готовясь к отправке в Чечню...

Иван сдвинул мертвого водителя на место пассажира и включил зажигание заглохшего от резкого торможения мотора. Фургон медленно набрал скорость и двинулся по Весенней на Базовскую, а затем – к Коровинскому шоссе.

Москву Иван знал неплохо и хорошо помнил, что рядом с Кольцевой, до которой было совсем недалеко, находится старое кладбище, на котором в летнее время живут бомжи из Химок и Ново-Киреево. Еще чуть дальше расположено еще одно кладбище, – в небольшом лесу, в котором полно пионерских лагерей и ведомственных баз отдыха. Одна из таких баз лет десять уже стояла заброшенной, на ней устраивали игры в «терминатора» новокиреевские пацаны, но после того, как Иван по просьбе Крестного убил там одного из задолжавших ему заказчиков, пацаны стали бояться этого места. Иван тогда повесил обосравшегося со страха чиновника из министерства торговли на кронштейне для фонаря над входом в полуразрушившуюся столовую...

Сигнал перехвата, который неизбежно передает уголовка во всех случаях, когда уходящий от нее человек использует транспорт, предусматривает наиболее активные действия только в пределах кольцевой дороги. Иван знал, что машина может понадобиться ему только до кольцевой, там его неизбежно остановят, а если он не подчинится – откроют стрельбу... Устраивать шум на пути своего отхода ему не хотелось... Он бросил хлебный фургон с мертвым водителем у последних к кольцевой зданий и устремился прямо через дорогу пешком, уворачиваясь от летевших по ней машин.

Перейдя кольцевую и оказавшись в лесу, Иван почувствовал себя намного спокойнее. Здесь было гораздо безопаснее, чем в черте Москвы. Опасаться можно было только случайных контактов, которых Иван умел избегать, а если избежать не удавалось, лучше всего было – устранить свидетеля. Причем сделать это нужно было самым тривиальным способом, не оставляя автографа в виде нетрадиционного способа убийства, к которым Иван имел некоторую склонность. Например, просто всадить нож в спину или в живот и обшарить карманы, создав видимость ограбления...

Иван взял правее, чтобы обойти крупный санаторий-профилакторий, раньше принадлежащий АЗЛК, а теперь приобретенный одним из московских банков. За сорок минут неторопливой ходьбы он дошел, наконец до ключей из которых брала начало короткая речушка Бусинка, исчезающая под насыпью московской кольцевой дороги. Куда она девается, Иван не знал, скорее всего питает собой какое-нибудь подземное болото или небольшие пруды в районе Коровино.

На знакомой Ивану базе не было ни души. Слишком мрачное было в представлении окрестных жителей место. Все что можно было отвинтить, оторвать и отломать, было уже отломано и увезено, и глаз Ивана радовали безжизненные развалины бывших корпусов базы отдыха. Года два назад Крестный организовал в одном из подвалов главного корпуса «отстойник» лично для себя... Там можно было отсидеться спокойно хоть месяц, хоть год. Вход в него был надежно замаскирован и кроме самого Крестного и Ивана о его существовании не знал никто. Это было что-то вроде хорошо запрятанного от посторонних глаз бомбоубежища с автономным снабжением водой и электричеством. Запасов продовольствия, конечно, из непортящихся продуктов, было более, чем достаточно. Крестный всегда боялся голодной смерти...

«Ну так он и умер не от голода!» – мрачно усмехнулся Иван, вспомнив, как ломал его старческое жилистое горло под водой после ночного падения с моста в Москву-реку...

Ключ от подвала был спрятан недалеко от входа и Иван без особого труда разыскал его.

Войдя в подвал и захлопнув за собой тяжелую дверь, Иван, наконец, почувствовал себя в совершенной безопасности...

Его окружали темнота и безмолвие. И это как нельзя лучше соответствовало состоянию его души – темной и не способной уже откликнуться ни на чей зов.

Иван нашарил рукой на стене массивный выключатель и повернул его, включая освещение. Но свет не зажегся. Выругавшись, Иван достал из кармана зажигалку и осветил стену. Он сразу увидел обрывки проводов с содранной дочиста изоляцией. Идущая по стене внешняя электропроводка была безнадежно испорчена.

«Крысы, – понял Иван, заметив на полу под стеной несколько обглоданных крысиных скелетиков. – Так они могли тут сожрать все!»

Он имел в виду запасы сухого пайка, которыми Крестный забил один из углов обширного подвала. Если крысы съели все запасы, Иван не сможет отсиживаться здесь долго и вынужден будет вновь вернуться наверх. Голод рано или поздно выгонит его к людям.

Колеблющийся огонек зажигалки не давал возможности увидеть весь подвал сразу и от этого он казался огромным, протянувшимся на сотни метров в каждую сторону кроме одной, ограниченной стеной, в которой находилась дверь. Однако стоило Ивану сделать несколько осторожных шагов вглубь казавшегося неограниченным пространства, как из темноты вынырнула груда деревянных ящиков у стены сваленных на пол вперемешку с картонными коробками. С верхних ящиков метнулись вниз несколько быстрых теней.

Крыс Иван совсем не опасался. Ему приходилось каждую ночь спать на полу чеченского сарая и крысы бегали по его телу так же свободно, как по безжизненному предмету. Едва только самая смелая из них принималась хватать его зубами за пальцы ног или уши, Иван быстрым и точным движением бил ее рукой или ногой и она летела с переломанным позвоночником на съедение к своим прожорливым собратьям. Иван при этом даже не просыпался.

Его сейчас беспокоило другое. Если крысы источили и перепортили в подвале абсолютно все, он не сможет здесь остаться...

Иван подошел к ящикам и поднял лежащую сверху картонную упаковку. Внутри у нее сильно зашуршало и вместе с ворохом бумажной трухи и ленточек фольги из коробки вывалилась толстая большая крыса. Она тяжело шмякнулась к ногам Ивана и не спеша отползла в сторону. Иван понял, что коробки с шоколадом все распотрошены. Та же участь, скорее всего постигла и остальные продукты, хранившиеся не в металлической таре, а в картонной или бумажной.

Расшвыривая пустые картонные коробки, наполненные одной трухой и крысиным пометом, Иван свалил на пол что-то тяжелое. Раздался звук, словно что-то раскатилось по полу. Он посветил зажигалкой и увидел горку консервных банок, валявшихся у его ног. Иван поднял одну, прочитал название:»Завтрак туриста».

«Идиот! – подумал он о мертвом Крестном, который затарился этими полусъедобными консервами. – Не мог что ли получше что-нибудь выбрать?»

Но дальнейшие его поиски среди ящиков и коробок значительно разнообразили ассортимент уцелевших от крыс продуктов. Он обнаружил с десяток ящиков разнообразных рыбных консервов и даже пару десятков стеклянных баночек черной икры. Отдельно стояли на полу ящики с гаванским ромом – любимой выпивкой Крестного. Иван выругался, он терпеть не мог это отвратительное пойло, но ничего другого не было. Сойдет и это.

Иван успокоился и даже повеселел. Выходить из подвала не было необходимости по крайней мере неделю. Правда не было ни кусочка хлеба или какой-нибудь крупы, но на консервах он мог продержаться сколько угодно долго.

Разыскав продукты, Иван продолжил осматриваться в подвале и нашел огромный стеллаж, занимавший целиком одну из стен. Иван обрадовался находке и принялся рыться на полках при свете зажигалки.

Посуда, стаканы, груда источенной крысами бумаги, вероятно, какие-то книги, которые Крестный собирался читать во время вынужденного сидения в подвале, если такое случится... Наконец, он наткнулся на огрызки парафиновых свечей, от которых остались одни фитили и здесь же обнаружил электрический фонарик-жучок с маленьким электрогенератором, работающим от нажатия пальцев.

Иван вспомнил, что в глубоком детстве у него был такой и принялся машинально сжимать рукоятку. Раскалившуюся зажигалку можно было потушить. С фонариком дело пошло быстрее. Иван разыскал керосиновую лампу, под стеллажом нашел канистру с керосином и вдруг потерял всякий интерес к этому хламу, в котором рылся...

Он зажег лампу, отчего подвал наполнился неровным светом, и пространство сразу уменьшилось от вынырнувших из темноты стен. Иван сразу определил, что в одном из углов устроена раковина, открыл кран и с удовлетворение убедился, что вода идет, хотя и ржавая. В другом углу он нашел грубо сколоченный топчан с грудой какого-то тряпья на нем. Рядом лежал дочиста обглоданный скелет человека с редкими лоскутками одежды на костях...

Несколько минут Иван в недоумении смотрел на лежащий на полу голый череп, пока не понял, что это, без всякого сомнения один из шестерок Крестного, который таскал сюда все это барахло и продукты. О подвале не должен был знать никто и Крестный просто убил этого человека, поступив в полном соответствии с нравами зарывавших на островах свои сокровища пиратов вроде капитана Флинта. Свидетель остается охранять то, что он видел и никому не сможет передать тайну, которую знает сам...

Иван взял череп в руки и нашел в лобовой кости небольшое круглое отверстие. Выходит, Крестный, который так боялся убивать людей из-за страха перед своей смертью, все же иногда пересиливал свой страх. В тех случаях, когда другого выхода не было...

Например, когда ему нужно было убить Надю, из-за которой Иван чуть было не порвал с Крестным и не ушел из-под его контроля.

Воспоминание о Наде, о которой Иван стал последнее время забывать, вдруг наполнило его болью и смятением. Иван вспомнил их безмолвные ночи, когда он прижимался к ее груди и ему становилось сладко и спокойно, как в детстве, когда он засыпал вместе с матерью под одним одеялом, прижимаясь к ее теплому и такому надежному животу, а все страхи оставались где-то далеко, за пределами ее комнаты.

Встретив Надю, Иван решил, что возможно вернуться назад, забыть Чечню и смерть друзей, забыть чеченский плен и гладиаторские бои на арене за кругом костров, забыть рев зрителей, поставивших на него свои деньги, когда он голыми руками убивал противника и оставался в живых только для того, чтобы проведя ночь на цепи в сарае с крысами завтра вновь выйти на очередной бой...

Надя дала ему надежду на другую жизнь. Дала возможность заботиться о себе и испытывать тревогу за ее жизнь – чувства, о существовании которых вернувшийся из Чечни Иван забыл, словно они и не существовали вовсе... Его оттаявшая душа рванулась к этой женщине и почувствовала в ней смысл своего существования...

Те немногие ночи, которые Иван провел вместе с Надей, встали перед ним во сей своей безжалостности напоминания о том, что он сейчас назвал бы счастьем.

Он погружался в ее тело, забывая, что есть на свете что-либо другое, кроме этой женщины, дороже которой для него нет ничего на свете и ее тела, желаннее которого ничего нельзя и придумать... И он погружался в него вновь и вновь, стараясь войти в него без остатка и раствориться в этой женщине, спрятавшись от жестокого и ненавистного мира за окнами их спальни, мира, в котором есть Крестный и Чечня, есть убийство и смерть...

Они вместе Надей начинали вскрикивать от переполнявшего их ощущения соединения и обоим одновременно казалось, что мир взрывается для того чтобы они соединились в одно единое существо. И они соединялись на какое-то неуловимое мгновение для того чтобы тут же распасться вновь и испытывать вновь непреодолимую тягу к такому соединению... Потом они долго лежали в постели и гладили тела друг друга с благодарностью и нежностью, которая вновь переходила во вспышку желания и все повторялось снова и снова...

Иван застонал от боли, вспомнив огромные темные Надины соски и так притягивающий его темный треугольник внизу ее живота. Ни с какой проституткой он не сможет испытать того чувства, которое испытывал в постели с Надей. Ни одна женщина не сможет вновь оживить его душу...

Единственное, что он мог теперь сказать себе – у него была Надежда, Надя. Теперь она умерла... Весте с ней что-то умерло и в Иване, не замерзло, как в Чечне, а умерло и на этот раз – навсегда.

Иван упал на топчан, спугнув с него трех крыс, и застонал. Душа в нем корчилась, не желая расставаться с Надеждой и цеплялась за воспоминания, потому, что больше ей не за что было цепляться...

Иван что было силы стукнул себя кулаком по ноге, но боль от удара не сняла боли внутри. Боль требовала выхода, иначе она просто грозила разорвать Ивана изнутри... Он приподнялся схватил с пола первое, что попалось под руку и запустил в лампу. Стекло зазвенело и раскололось. Лампа свалилась на бок, но керосин не вытек и не вспыхнул. Фитиль покоптил еще несколько секунд и погас, погрузив подвал в полную темноту.

Сразу стало легче. Бетонные стены подвала исчезли и не напоминали всей своей реальной грубостью о невозвратности Ивановых потерь... Та, что умерла – не воскреснет. То, что было – не повторится...

Иван сообразил, что попалось ему под руку на полу. Череп. Бывшая голова. Помимо его воли в его руке возникло физиологическое воспоминание о том, как он держал в ней же другую голову. Голову человека, убитого им. Иван оторвал ее в честном бою в кругу чеченских костров...

Сидя в полной темноте, Иван вспоминал этот бой и в его глазах словно загорались отсветы костров, окружающих арену, а уши наполняли хриплые крики чеченцев, делающих ставки на одного из двух бойцов, которые должны драться сегодня вечером через несколько минут.

Его соперника взяли в плен только да дня назад и он не высоко котировался среди знатоков и любителей человеческого рукопашного боя. Но Иван знал, насколько ложным бывает мнение знатоков, привыкших верить только в то, часто они видели собственными глазами. В конце концов не им сегодня выходить на арену и на себе проверять силы и умение в драке этой «темной лошадки»! Это должен будет сделать Иван. Иван никогда не доверялся мнению знатоков и предпочитал узнавать о сопернике все уже в ходе поединка. Разведка боем – самая надежная разведка, раскрывающая и сильные и слабые стороны твоего соперника.

Хозяин Ивана, обычно подолгу растолковывающий Ивану перед началом поединка все, что ему известно о сегодняшнем противнике, на этот раз ограничился кратким восклицанием:

– Э-э! Дрянь, а нэ воин!

«Откуда тебе-то это известно, чернобородая сволочь? – подумал в ответ Иван, но промолчал, поскольку спорить с чеченцем не имело никакого смысла.

Не все ли равно, силен или слаб сегодняшний противник? Иван в любом случае должен его победить, поскольку проигравший как правило – умирает. По требованию зрителей победитель обязан его добить, хочет он этого или не хочет... На памяти Ивана зрители ни разу не потребовали побежденного оставить в живых...

Последнее время Иван дрался каждый день и каждый день, естественно побеждал. Это означало, что он каждый день оставался в живых. Но помимо всего прочего это же означало, что он каждый день убивал своего соперника голыми руками. Он каждый день дышал свежей кровью убитых им людей и его ноздри перед боем уже заранее раздувались в предвкушении этого пьянящего запаха. Запах крови побежденного врага означал, что ты сам – жив и ты будешь жить до завтрашнего вечера, до следующего боя. Дальше в будущее Иван никогда не заглядывал. Это было просто бессмысленно.

Так и сегодня Иван знал что они жив до начала боя, а дальше начинается отрезок жизни, не имеющий ни начала, ни конца – только бесконечное время борьбы за жизнь и за право распоряжаться другой жизнью и чужой смертью. В это время Иван боролся не только за свою жизнь, но и за жизнь всех своих предков, бесчисленной чередой стоящих за его спиной, и за возможность продолжения этой череды в будущее...

Соперник Ивана вышел на арену первым и близоруко щурился на пылающие по углам лесной поляны костры. Он был высокий и длиннорукий, что в рукопашном бою всегда расценивается как преимущество. Правда, чем выше человек, тем труднее ему координировать свои движения с необходимой для победы быстротой. Иван знал об этой особенности и хотя соперник был на голову выше его, не считал это решающим преимуществом в предстоящей им схватке.

Высокий, как сразу же окрестил его Иван, смотрел на костры с некоторым удивлением. Иван не понял, что его удивляет, пока не сообразил, что Высокого поразили зрители, жарко спорящие за кострами о том, кто победит в схватке. Еще бы не спорить!

Ставки на этих боях порой бывали такие, что за один вечер можно было выиграть столько, что хватило бы на дом в Грозном и калым за двух жен, а можно было и проиграть не меньше. Все зависело от азарта игрока.

Однажды чересчур азартный чеченец, профессиональный игрок, приехавший специально из Шали на бой Ивана, которого к тому времени прозвали Непобедимым, уломал его хозяина и вышел против Ивана сам, вооружившись своим древним родовым кинжалом...

Он так размахивал перед Иваном этой узкой полоской стали, что у того рябило в глазах. Наконец, Иван точным ударом выбил ему правую руку из сустава и она бессильно повисла вдоль тела. Чеченца спасло только то, что он был профессиональным игроком и видел немало боев на своем веку. Он прекрасно знал, что будет дальше. Поэтому он стремглав удрал с арены под дружный и довольный хохот зрителей. Благо, он имел возможность это сделать, поскольку вышел на бой по собственному желанию. Другие бойцы должны были находиться на арене до тех пор, пока могут двигаться. Дальше их судьбой распоряжался победитель.

Иван вышел на арену и посмотрел сопернику в глаза. Там было удивление и – злость. Злость на жизнь, случай и судьбу, что закинула его в круг этих костров и заставляет сражаться за свою жизнь. Иван понял, что Высокий – очень серьезный противник. Он не думает о своем поражении. он думает только о победе, только о ом, что останется в живых. А побеждает тот, давно уже сделал вывод Иван, кто сильнее хочет жить...

Иван двинулся на него первым, как только прозвучала длинная очередь – сигнал к началу боя. но это была не настоящая атака, а лишь симуляция нападения, Иван хотел проверить его скорость реакции и манеру защиты. Неожиданно парень тоже рванулся к Ивану и вместо того, чтобы уйти вправо, что было самое логичное и естественное в данной ситуации и далеко вперед вытянув свои руки, обхватил ими Ивана за предплечья, гася силу возможного удара, под который в этот момент он подставлялся...

Иван растерялся лишь на долю секунды. Он тут же упал на спину и, выставив колено вперед, принял на него тяжесть Высокого. по инерции тот перелетел за голову Ивана. Но рук не расцепил, так и оставшись соединенным с Иваном мертвой хваткой своих длинных пальцев. Короткими рывками он передвигал свои пальцы все выше по рукам Ивана и уже цеплялся за его плечи...

Иван забеспокоился не на шутку. Этот Высокий оказался настоящим липучкой. Иван еще дважды бросил его тело через себя – один раз через бедро, второй – через плечо, но каждый раз каким-то неимоверным образом пальцы Высокого оставались словно приклеенными к телу Ивана... Ударить руками Иван не мог, мешали руки парня, а ногами мог бить только по его ногам, выше – не доставал, сказывалась разница в их росте...

Правая рука Высокого добралась до Иванова горла и буквально впилась в его шею. Иван изо всех сил напряг мускулы шеи, не давая пальцам парня воткнуться между своих мускулов и проткнуть шею...

За линией костров раздался неистовый вой – зрители поняли, что происходит на арене. Прославленный непобедимый Иван попал в очень сложную ситуацию. Еще немного и длинный и худой новичок его задушит. Вот в такие моменты люди за несколько секунд становятся баснословными богачами или проигрывают родовые состояния.

Тактика высокого парня была понятна и проста – чтобы не делал с ним противник – не выпускать его тела из рук и постепенно передвигать свои пальцы к его горлу. А когда он доберется до тонких шейных артерий и хрупкой гортани, он сумеет обеспечить себе победу...

Иван уже почти испугался и едва не проиграл. Страх всегда рождает суетливость из-за которой боец совершает массу ошибок. но вместе со страхом в Ивана вошла ярость непобежденного ни разу бойца и вытеснила страх. Теперь он знал наверняка, что убьет этого цепкого паука с человечьими руками, хотя и не знал – как. Древняя вражда людей и пауков, существ принципиально разных по своей природной организации проснулась в Иване и повела его за собой к очередной победе...

Он совершил абсолютно нелогичный поступок, который и спас ему жизнь. Вместо того чтобы суетиться и отчаянными рывками пытаться стряхнуть с себя прилипшего к нему соперника, Иван остановился на секунду и опустил руки. Со стороны могло показаться, что он прекратил сопротивление и отдался на волю провидения. Но это было вовсе не так. Иван ждал ошибки, которую должен был совершить неопытный в схватках боец, и он ее дождался...

Не понимая, почему Иван прекратил сопротивляться его стремлению к его шее, Высокий решил воспользоваться неподвижностью своего врага и сразу сомкнуть обе руки на его шее. Он лишь на секунду оторвал обе руки от тела Ивана для того, чтобы перехватиться ими в последний раз и нанести последний удар – задушить Ивана. Но Иван этим последним моментом и воспользовался. Едва руки парня отцепились от его тела, он словно провалился вниз, лишая того возможности вновь в него вцепиться.

Иван упал парню под ноги и сильно ударил его пол яйцам. Парень застыл от боли, поднимавшей его словно в воздух и заставлявшей приподниматься на цыпочки, одновременно закрывая руками травмированную область промежности... Иван давно уже встал на ноги и был готов к удару. Он ни на секунду не пожалел этого парня.

Напротив он хотел его убить, он верил в Смерть, дающую силу убийце, продлевающую его жизнь, если он не боится своей госпожи и возлюбленной. Иван любил Смерть особенно в такие моменты – перед нанесение решающего удара. Он отскочил на несколько шагов коротко разбежался и коротким вращением в прыжке разогнал свою окаменевшую от ежедневного хождения босиком пятку до скорости боксерской перчатки при прямом ударе в голову. Он попал в висок и парень упал, так и не успев оторвать рук от своих яиц.

На мгновение онемевшие зрители разразились воплями разочарования и радости. Но Ивана не отрезвила победа. Он не мог остановиться над телом поверженного врага и ждать решения зрителей – оставить ли его в живых. Он жаждал смерти, жаждал насладиться видом его крови и запахом овладевшей его врагом Смерти.

Иван прыгнул на тело Высокого и если бы у него были когти и клыки, он начал бы рвать его тело на части. Но у него были только руки, сильные и умелые в убийстве руки, которыми он мог действовать не хуже, чем оружием. Об этом знали многие из его противников и опасались его рук сильнее, чем холодного оружия.

Иван сел на плечи сваленному на землю противнику и обхватил его голову ногами. Схватив его за волосы, он резкими поворотами по часовой стрелке повернул его голову на триста шестьдесят градусов, разъединяя хрящевые связки между шейными позвонками. Затем остановился перевел дыхание, встал на плечи парня ступнями и длинным мощным рывком оторвал голову от его туловища... Крик торжества вырвался из его глотки, когда он поднял над своей головой голову убитого им врага, из которой на его волосы и лицо сочилась кровь из оборванных артерий... Кровь стекала по лицу Ивана и он вдыхал ее пьянящий запах...

Трибуны вновь затихли, теперь уже пораженные тем, что они увидели. Таким Ивана не знал еще никто. Таким он и сам себя не знал. Но ему было невыразимо приятно держать на вытянутых руках голову врага и смотреть на зрителей сбившихся в кучу за костром и вцепившихся в свои кинжалы, словно Иван мог броситься на них и разорвать их на части просто голыми руками.

Чеченцы за линией костров тоже были его врагами и постепенно эта мысль пробилась в сознание Ивана. Он с размаха швырнул голову Высокого в зрителей и они шарахнулись от нее словно от бомбы, хотя наверняка не одному из них приходилось отрезать головы своим пленным, но то пленным. А тут – голыми руками...

В тот вечер хозяин Ивана забыл дать короткую очередь в знак окончания боя и не пришел проверить после получения выигрыша, как там его пленник, не оборвал ли цепь, на которую его сажали каждой ночью...

А Иван ворочаясь ночью на своей соломенной подстилке и, сладострастно улыбаясь при воспоминании, с каким лопающимся звуком оторвалась голова от тела, вдруг вспомнил, что про одного из бойцов его отряда, мрачного, медведеподобного автоматчика по кличке Гризли, ходили рассказы, что он отрывал чеченцам головы голыми руками. Причем именно так, как это сделал сегодня Иван.

«Значит, не врали ребята,» – подумал удовлетворенно Иван и спокойно заснул в ту ночь...

Но в эту ночь в подвале, в котором он прятался от преследующих его москвичей, Иван заснуть не мог. Он вдруг почувствовал непреодолимое отвращение к себе самому. К крови, которая лилась на него из той оторванной головы. Он тихо зарычал от бессилья и невозможности что-то изменить в прошлом и вновь упал на груду пахнущего пылью и плесенью тряпья на топчане...

Его жизнью всегда кто-то распоряжался понял Иван. Сначала начальник лагеря спецподготовки, который не мог нарадоваться на столь способного воспитанника и хвалился его успехами перед каждым проверяющим из ФСБ, попадающим в Рыбинский спецлагерь. Потом – кто-то из высших чинов ФСБ, направивший в Чечню тот отряд, командиром которого поставили Ивана. Потом – обстоятельства, которые вынуждали его отряд скитаться по чеченским горам, чтобы остаться в живых и не попасть в плен. Еще позже – хозяин чеченец, заставлявший Ивана каждый вечер убивать и тем самым убивавший его самого, его тело и душу.

Когда взбунтовавшийся Иван вырвался из ненавистной Чечни и попал в Москву, им начал распоряжаться Крестный, чутко уловивший в Иване тягу к смерти, принявшую вид потребности ежедневного убийства. В Иване это была вера в Смерть, в ее всесильность и тем самым, в свою силу... Но вот теперь, он, убивший стольких людей, непобедимый ни на чеченской арене, ни в Москве Иван, сидит в вонючем подвале, и не может показаться среди людей, потому что они все, все вместе – против него.

Что-то случилось с жизнью, думал Иван, которому вдруг стало скучно и неинтересно убивать других. Он перестал верить Смерти, перестал чувствовать у себя за спиной ее ежеминутное присутствие. Он потерял веру в Смерть и одновременно с этим – интерес к жизни.

Иван понял, когда это случилось. Не тогда даже, когда он узнал о смерти Нади. Это было тяжело, но после этого он мог жить и стремиться к цели, которая у него была – убить Крестного, взорвавшего Надю в высотке на площади Восстания. Но когда он достал, наконец, Крестного и разодрал под водой его горло, смысл жизни ушел из его существования и осталась только инерция движения во времени, которая и занесла его в этот подвал, словно нарочно, чтобы дать ему возможность понять, что с ним произошло...

Он был постоянно не свободен от чужой воли, он был марионеткой в чужих руках, хотя и не сознавал этого никогда. Напротив, ему казалось, что он самая свободная на свете личность, что убивая других, он осуществляет только свою личную волю... На самом деле свободным он стал только сейчас, когда оборвались его связи с жизнью... Друзья, Надя, Крестный, мать с отцом... Все остались в пошлом, всем они умерли, всех забрала Смерть, которой он столько лет слепо поклонялся до сегодняшнего дня...

Родители... Мать, парализовавшая его волю своей слепой эгоистической любовью и не допустившая в его жизнь женщину раньше, чем его увлекли другие дела, в которых участвуют одни мужчины. Мужчины без женщин, как сказал его любимый писатель... И еще – победитель не получает ничего. Он, Иван был победителем, он пережил всех своих врагов и... У него нет абсолютно ничего...

Иван вновь почувствовал себя голым на многолюдной площади. Люди смеялись над ним и показывали на него пальцем... Он заскрипел зубами и вспомнил отца.

У отца были две отвратительные привычки, которые настолько раздражали Ивана, что он готов был задушить его своими тогда еще детскими руками. Отец постоянно скрипел зубами и еще – чавкал во время еды, невольно провоцируя Ивана вскакивать из-за стола и уходить в другую комнату... Но сказать об этом отцу Иван не мог. Он чувствовал, что дело тут не в том, что отец не закрывает рот, когда жует, это только повод для ненависти...

«Хорошо, что он вовремя умер, – подумал Иван. – А то бы я его однажды просто убил...»

Отец первым начал подавлять его волю и породил в Иване жуткое сопротивление, которое стремился переломить и заставить непослушного сына поступать, как считал нужным он. Мать иногда заступалась за единственного сына. Но это только рождало скандалы между родителями и не давало никаких других результатов...

Иван хорошо помнил, как он впервые ударил отца. Ивану было тогда пятнадцать лет и его ненависть к отцу достигла предела. Тот же заставлял Ивана каждый день завтракать с собой за одним столом и при этом немилосердно чавкал. У Ивана от отвращения мурашки бегали по спине, он сидел как на иголках и постоянно вскакивал из-за стола. Но отец каждый раз окриком возвращал его обратно. Наконец, Иван начал подозревать, что отец знает, что Ивана сильно раздражают звуки, которые он издает во время еды, и старается нарочно погромче чавкать и скрипеть зубами, когда Иван сидит за кухонным столом вместе с ним...

Однажды Иван, не выдержав такого издевательства отца, прекратил есть и, положив вилку на стол, выпрямился на своей табуретке... Отец посмотрел ему прямо в глаза и вдруг... начал демонстративно чавкать... Иван не мог бы сказать, что действовал в этот момент осознанно, – его руки сами схватили тарелку с недоеденными макаронами и залепили ею прямо в лицо отцу.

Тот замер, слизывая с усов жидкую коричневую подливку. Иван тоже замер, сам пораженный тем, что сделал. Отец сидел неподвижно целую минуту, а потом коротко размахнулся и влепил сыну затрещину, от которой тот скатился со своего табурета и полетел головой под раковину, где стояло мусорное ведро.

Это мусорное ведро больше всего его и взбесило. Иван вскочил на ноги, совершенно не понимая, что делает, схватил со стола вилку и, размахнувшись, не глядя всадил ее в отца. Хорошо еще, что тот вовремя испугался и попытался загородиться рукой. Иван пробил ему ладонь насквозь. Удар был нацелен прямо в лицо...

После этого Иван сел вновь за стол и начал озираться в поисках своей тарелки...

Отец тяжело встал из-за стола и не обращая внимания на боль в пробитой руке, жестоко избил Ивана, стараясь бить его по лицу именно той рукой, из которой хлестала кровь... Ворвавшаяся в квартиру мать еле-еле отняла Ивана у отца. На Иване уже не оставалось живого места, а тому все казалось мало...

Только теперь Иван понял, что сцепился тогда с отцом из-за пустяка... Когда умерла мать, Иван сам заметил, что привычки отца скрипеть зубами и чавкать за столом перестали его раздражать. Он больше просто не обращал на них внимания. Он уже побывал на первых сборах в лагере, куда их возил вербовщик и твердо решил, куда ему идти после десятого класса...

Роль отца, подавляющего его волю, взяли в скором времени наставники в лагере... Иван даже не заметил, как произошла эта подмена.

Он больше не мог валяться на топчане, ворочаясь среди затхлых тряпок. Он сел и попытался сообразить, сколько времени прошло с тех пор, как он попал в этот подвал. Ивану казалось, что совсем немного. Ведь всего несколько минут назад он швырнул череп, найденный на полу в керосиновую лампу... Нет, после этого он, кажется совершенно машинально подошел в темноте к ящикам с консервами и взяв первую попавшуюся банку открыл ее своей финкой и съел. Или даже не один раз он это проделал? Иван не мог точно ответить...

Он нашел в кармане фонарик, и его тусклым лучом посветил вокруг своего топчана.

Он насчитал пять пустых банок из под консервов и пустую бутылку из-под гаванского рома. Оказывается, он пил это пойло Крестного! И не помнил этого. Среди пустых консервных банок он заметил и помятую, открытую жестянку от «Завтрака туриста».

– Ну и гадость! – передернул плечами Иван, хотя не мог даже припомнить вкуса этих консервов. – Неужели я это ел?

Сколько же дней он провел в подвале? Два? Пять, по количеству банок из-под консервов? Неделю? Часы на его руке стояли...

Ивану стало казаться, что он провел в этом подземелье всю жизнь. Паника волной прокатилась по его душе и вынесла его из подвала наружу...

Над окраиной Москвы стояла ночь. Небо было чистым и прозрачно-черным, сквозь него проглядывали белые звезды с фиолетовым отливом. Их было столько, что у Ивана мгновенно закружилась голова, он сел на траву и обхватил голову руками. Кружение понемногу успокоилось, и Иван начал понимать, что слишком долго просидел в подвале, погружаясь в свою память...

Он ощутил зверский голод, но возвращаться в подвал ему очень не хотелось. Иван сорвал травинку и разжевал. Рот заполнила горькая полынная слюна. Он сплюнул, поднялся на ноги и зашагал по направлению к Москве.

Его совершенно не интересовало, как будут реагировать на него встречные, – шарахнутся к телефону и начнут названивать в милицию, сообщая о том, что видели убийцу генерала Камышова, или просто достанут пистолет и начнут палить в Ивана...

Его судьба была ему абсолютно безразлична. Он чувствовал полную свободу – свободу от страха перед смертью и от желания жить. Иван понимал, что теперь он может делать все, что хочет.

Нет ничего, что могло бы его сдерживать. Был Крестный – он убит, и его труп уплыл куда-то вниз по Москва-реке. Была Надежда – она тоже убита, и ее тело разорвано на куски бомбой Крестного на восемнадцатом этаже высотного здания. У Ивана была вера в Смерть – она развалилась вместе с верой в жизнь и справедливость.

Никитина он нисколько не опасался. Что, собственно, может сделать с ним фээсбэшный генерал Никитин? Самое большее – убить!

Иван горько усмехнулся. Убить Иван может себя и сам. Стоит ли опасаться, что это сделает вместо него кто-то другой?

Иван был свободен от всего, что делает человека человеком – от любви, от друзей, от страха перед жизнью и смертью и от стремления к ним же... У него остался лишь вопрос – зачем все это было с ним? Зачем была необходима его жизнь? Зачем ему пришлось убить столько людей в одной только Москве? А в Чечне?

Изменилась ли жизнь от того, что эти люди умерли? Повлиял ли Иван хотя бы на что-то? Он не знал ответа на этот вопрос и это его мучало все сильнее с каждым шагом, приближавшим его к Москве.

Глава третья

Подходя к кольцевой дороге он привычно напрягся, ожидая реакции человека, который первым его встретит. Если на него объявлен всероссийский розыск, каждый рядовой мент узнает его. Убийцы знаменитых, известных людей запоминаются очень хорошо, это Иван знал и не питал иллюзий на счет того, что во время пути по лесу обнаружил на своем лице порядочную щетину, изменившую, наверное, его лицо...

Выйдя к шоссе. он первым делом сориентировался и направился прямо к ближайшему пункту автоинспекции, благо до него оказалось всего с полкилометра...

«Если сейчас меня узнают, – думал Иван, – все будет зависеть от того, как поведет себя мент. Если он начнет суетиться и хвататься за пистолет, я, наверное, не смогу удержаться от того, чтобы его не застрелить... Откуда я вообще знаю, что придет мне в голову в этот момент... Если он сумеет меня застрелить прежде, чем я его, значит, так будет суждено закончиться моей жизни...»

Последняя мысль показалась ему настолько нелепой, что он даже захохотал – громко и нисколько не прячась от милиционеров, которые настороженно поглядывали на смеющегося человека, подходящего к их посту по ночному шоссе.

Сержант останавливал некоторые из проходящих мимо машин, а младший лейтенант курил, прислонясь к двери своего поста и разглядывал подходящего к нему Ивана.

Иван подошел вплотную к лейтенанту и остановился, держа руки не засунутыми в карманы. Понимал ли лейтенант, что это со стороны Ивана был знак доброй воли? Тем самым Иван показывал, что не собирается стрелять первым. Нет, вряд ли лейтенантик разбирался в таких тонкостях поведения наемных убийц.

«Впрочем, – подумал Иван, – с чего я взял, что он непременно должен меня узнать? Ночь, щетина на лице, усталость от ночного дежурства...»

– Ну? – спросил его лейтенант. – Чего нужно? Кто такой? Чего ржал на дороге?

– Ой, сколько вопросов сразу! – вновь рассмеялся Иван, поворачиваясь лицом к свету, чтобы лейтенант получше его рассмотрел. – Кто такой? Человек, естественно... Просто – человек. Просто – только недавно это понявший... А что мне нужно? Да черт его знает! Вроде бы – ничего! Совсем – ничего!

– Напоролся! – возмущенно воскликнул лейтенант, который и сам бы не против был сейчас опрокинуть соточку, но – дежурство... – Вали отсюда, глаза не мозоль, и без тебя тут тошно...

Иван, не вступая в спор, пошел дальше по шоссе, сами не веря тому, что на него не обратили никакого внимания... Он даже не поверил в это сначала, а когда убедился, что милиционеры потеряли к нему всякий интерес, вновь захохотал – так же громко и ничуть не сдерживаясь...

На его поднятую руку никто долго не реагировал – водители опасались сажать ночью на окружной кого бы то ни было, даже малолетних детей, наученные горьким опытом своих убитых и ограбленных предшественников...

Наконец, когда уже начало рассветать, около Ивана остановился «зилок»-самосвал и водитель согласился подбросить его ближе к центру.

Водитель отчаяно зевал и сразу же пустился в разговоры, чтобы разогнать сон. Он сообщил Ивану, что мэрия запретила вывозить мусор из Москвы в дневное время, и теперь все свалки работают только по ночам, а стало быть и транспорту ЖКХ приходится под них подстраиваться...

– А ты чего торчал-то на дороге? – спросил водитель. – Меня Славкой зовут, это я так, на всякий случай, для знакомства... А тебя, значит?

– Меня – Иваном, – отозвался Иван, приглядываясь к парню.

Но тот не подавал никакого вида, что узнал в Иване человека, которого разыскивает милиция...

– А на дороге торчал потому, что из жизни выпал на несколько дней. Вот возвращаюсь теперь – не знаю, что на свете творится...

– Бывает! – согласился парень. – Я, вот, недавно тоже так напоролся, что забыл – сколько дней до получки осталось... Тоже – из времени считай выпал...

– А раз бывает, скажи честно – сколько дней прошло как я в Москве не был? – задал Иван вопрос, на который самостоятельно так и не смог ответить, сколько ни ломал голову.

– А что ты помнишь, пока трезвый был – спросил парень.

– Да вот, хотя бы, помню, это было на следующий день после того, как генерала Камышова убили...

Иван специально напомнил парню о смерти генерала, надеясь, что он вспомнит и лицо его убийцы, показанное по телевизору...

– Ну, ты брат, силен! – с уважением сказал водитель Славка. – Это, считай, сколько же... Это, считай, десять дней, как ты в запой ушел... С тех пор уже много чего в городе натворить успели. Про Камышова теперь уж и забыли все...

– Как это забыли! – обиделся даже Иван. – Его же на глазах у всех застрелили, прямо у дверей государственной думы... Еще убийцу его по телевизору показали...

– А как же, – согласился парень, – помню. Показали! Да только сейчас столько по телевизору показывают, что голова кругом идет... А убийцу того... Да на него сотни людей похожи! Вот, даже ты смахиваешь...

Иван почти обрадовался, что парень начал его узнавать... И решил его подтолкнуть.

– А что, если я и есть тот самый убийца? – спросил Иван. – шлепнул генерала, а потом – в лес и отсиживался десять дней, пока все поуляжется...

– Тогда я сказал бы тебе, – ответил парень, – что лишканул ты слегка. Хватило и пары дней, чтобы о тебе забыли напрочь... Тут такое началось, что про этого самого Камышова забыли все... Пальба в Москве стояла. Думали, сначала – как всегда, обычные разборки между крутыми... Оказалось, нет – коммунисты своих придурков молодых вооружили и на улицы выпустили – убийцу искать. А те, вместо убийцы, начали водку по ларькам искать и отбирать, угрожали пистолетами... Ларечника, сам знаешь, испугать не так просто. пальнул кто-то в них, те ответили... Короче – полный погром устроили... Столько стекла битого – все тротуары усеяны были. Подстрелили несколько человек – и с той, и с другой стороны... А на следующий день – новая напасть... Опять политическое убийство! На этот раз одного из яблоков стуканули. Но тут ФСб четко сработало. Взяли субчика сразу. Оказалось – тоже из коммунистов. Потому и взяли, наверное, что новичок, сунулся в киллеры, а сам стрелять толком не умеет... Как попал только, сволочь красная! В упор стрелял. Наповал мужика свалил! Так его тоже – по телевизору показывали... Орал на всю Россию: «Это вам в отместку за генерала Камышова!» Вот, значит. Еще через два дня клоун наш известный в думе потасовку затеял, на этот раз с членовредительством. Одному там глаз выбил, судят теперь, наверное, что-то давно его самого по ящику не показывали... Потом опять демократы с коммунистами схлестнулись, теперь – на улице уже... Двоих коммуняк насмерть забили ногами... Так теперь те орут, что в долгу вроде бы остались, ждите мол, расплаты... Милиция сотнями по Москве мечется, пасет и тех, и других, да все углядеть не может...

Парень вздохнул и свернул с кольцевой на Ленинградское шоссе.

– А ты говоришь – Камышов... – добавил он. – Кому он теперь на хрен нужен этот Камышов. И без него хватает поводов сцепиться...

Иван молчал, не в силах поверить, что это убийство прошло, фактически, незамеченным и в целом, мало на что повлияло... Впрочем, ведь, именно оно стало толчком для той цепной реакции драк между демократами и коммунистами, которые разразились в последние дни... Значит, Иван в состоянии совершать что-то значимое...

– Ты мне скажи, Славик, – спросил он парня, – Зачем ты этот мусор возишь?

– Ты чо, не протрезвел еще, что ли? – искренне удивился парень. – Мне деньги за это платят!

– Деньги и мне платят! – возразил Иван. – не в деньгах дело. Вот если не будешь вот этот мусор возить, откажешься. Что тогда? Так и будут кучи мусора лежать?

– Да попробуй только откажись! – воскликнул Славик. – Сейчас – под зад коленом и другого на твою машину посадят. В ту же ночь и вывезут! Сейчас любого заменить можно... А сам человек не нужен никому... Разве – бабе своей... Да и то – только когда у него деньги есть... А без денег ты сейчас – пустое место. Все равно, что и нет тебя...

Славик счел, что он удачно сострил и засмеялся над своей фразой. Но Ивана она больно резанула по душе...

«Все равно, что и нет тебя...» – продолжала звучать в его ушах фраза Славика.

«Все равно, что и не было...» – добавил он и жуткое чувство нереальности собственного существования заполнило его всего.

– Останови! – неожиданно сказал он Славику. – Я приехал.

Тот посмотрел на Ивана удивленно, но машину остановил и подождал, когда Иван выпрыгнет на асфальт.

– Эй ты, запойный! – крикнул он отъезжая, – Вот еще корешам своим я нужен! Мы с ними пиво по субботам пьем, так я свежие анекдоты рассказываю, а они ржут...

Его голос пропал, заглушенный урчанием мотора. Иван осмотрелся по сторонам и увидел себя в районе Северного речного вокзала. Над Москвой стояло раннее утро и воздух словно звенел от солнечных лучей, которые пробивались сквозь желтую уже листву деревьев Парка Дружбы...

Москва была реальной, осязаемой и... красивой. Осенняя Москва желтела и оголялась прямо на глазах, и оторванные легким ветерком разноцветные листья планировали прямо на сидящего в парке Ивана.

«Этот город сошел с ума, – думал Иван. – он не замечает людей, которые в нем живут. Он так же легко избавляется от них, как это дерево сбрасывает свои листья. Новые вырастут...»

Новые вырастут! Эта мысль прочно засела в сознании Ивана и не давала ему покоя. Сколько не убивай этих людей, на их месте тут же возникают новые, такие же или другие, не имеет значения. Важно лишь то, что ничего в результате не меняется... Все остается точно таким же, каким было до тебя. Словно тебя никогда и не было...

С этой мыслью Иван не мог примириться. Как странно, что ощущение своего небытия пришло к нему одновременно с чувством полной свободы. Или так и должно быть?

«Нет! Я был! Я жил в этом городе! Я убил всех тех людей, которых я убил. Если бы я, например, не убил Кроносова, „Интегралбанк“ получил бы тот огромный правительственный кредит в свое полное распоряжение и стал бы лидером среди московских банков. Я изменил судьбу этого банка и всех людей, которые с ним связаны. И это – доказательство того, что я жил и продолжаю жить...»

Иван понял, что ему просто необходимо узнать, что сейчас происходит в «Интегралбанке», председателя совета директоров которого, Сергея Кроносова, он, по заказу Крестного, ликвидировал несколько месяцев назад. Это было очень сложное задание, но Иван выполнил его, и сделал тогда все очень чисто...

Иван встал, повинуясь этому импульсу и пошел пешком между Ленинградским шоссе и Химкинским водохранилищем... Пройдя минут десять, он наткнулся на двух мрачных мужчин с рюкзаками, обросших темной щетиной с удочками в руках. Один из них встал на пути у Ивана и молча смотрел, как тот подходит к нему.

– Выпить хочешь? – спросил он у Ивана.

Иван вдруг резко ощутил потребность в хорошей дозе алкоголя. Первое желание, возникающее в нем, тут же становилось самым для него главным, вытесняя из его души все остальные...

Иван кивнул головой.

– Только не гаванский ром, – сказал он и добавил, чтобы не оставалось сомнений:

– Хочу!

– А это, что возьмешь, то и пить будем, – успокоил его сразу же повеселевший мужчина. – У нас-то покупать не на что. Не клюет сегодня, зараза! Вот и приходится по принципу дворника Тихона действовать.

– Кого? – переспросил Иван. – Он н знал никакого дворника Тихона, у него вообще не было ни одного знакомого дворника.

– А, не важно, – махнул рукой мужчина. – Весь принцип заключается в одном слове: «Угости!». Самое трудное – найти человека, который не только выпить хочет, этого-то добра сейчас... Но что б у него еще и деньги были. У тебя как с дефицитом платежного баланса...

– У меня бюджет бездефицитный! – ответил Иван, невольно подстраиваясь под тон собеседника. – Показывай, где тут ближе всего...

– Где, значит, ближе, а не где дешевле? – сообразил мужчина. – Так ты, выходит, богатенький Буратино? А щетина такая же как у меня...

Ларек, в котором продавали спиртное, оказался прямо за спиной у Ивана. Он купил три бутылки водки «Комдив», чем немало удивил своих «перехватчиков», которые рассчитывали максимум на одну «Анапу», когда выходили на свою «свободную охоту». Один из них тут же отказался пить водку и сказал Ивану, чтобы тот купил портвейна, только не импортного, а местного московского разлива и, желательно, попроще... Иван купил и портвейн.

Расплачиваясь, он заметил взгляды своих компаньонов, устремленные на его туго набитый долларами бумажник, и сразу же вспомнил русских проституток в Лозанне, собиравшихся убить его, чтобы завладеть его деньгами... Но, как ни странно, никакой опасности со стороны жаждущих выпить мужиков он не почувствовал. Он просто сунул бумажник в карман и забыл об их завистливых взглядах...

Когда же он купил на закуску целую палку вареной колбасы и две банки маринованных грибов, тот, что назвал его Буратино, вдруг остановился и заявил.

– Слушай, мужик, иди своей дорогой. Мы тебя не трогали, а ты нас не видел...

– А что случилось-то? – спросил искренне недоумевающий Иван.

– Да ничего не случилось! – разозлился мужчина. – Просто – опасная ты личность... Хрен тебя знает, какой ты, когда напьешься! Сейчас-то ты так, ничего, а напьешься, пушку из кармана выхватишь, да башки нам постреляешь?

– Что ж я, сумасшедший, что-то ли? – обиделся на него Иван.

– А что ж, нормальный, что ли, столько закуски покупаешь! – возмутился мужик. – Закуска у нас с собой. Можно было на эти деньги еще пузырек взять!

– Еще надо? – спросил Иван. – Давай, еще возьму! Деньги есть.

– Еще – не надо! – отрезал мужчина, и свернул на берег водохранилища, продолжая бормотать себе под нос. – Этого хватит. Но на закуску зря деньги истратил. Там бы как раз еще и на бутылку хватило... Закуски и так навалом. Хлеба – целая буханка. На насадку брали, осталась. Рыбы сушеной завались – штук пять и все с икрой! Куда, на хер, колбасы столько? Обожраться что ль?

Они расположились в небольшой рощице на берегу сильно вдающегося в ховринский берег узкого заливчика и молча выпили по очереди из граненого стакана, извлеченного из рюкзака вместе с хлебом и воблой.

– Вот ты, Буратино, обижаешься, – сказал мужчина, обращаясь к Ивану, – а совершенно напрасно... Мы с Пряником, можно сказать, жизнями своими сейчас рискуем, с тобой тут выпивая.

– Это почему же? – удивился Иван. – Я тебя первый раз вижу, что ты против меня имеешь?

– Я тебя тоже – первый раз! – согласился мужчина. – Но ты на себя в зеркало-то смотрел? Щетиной зарос как кабан, глаза – красные как у кролика, который срать хочет, короче – пугало огородное вроде меня. Да еще с жуткого похмелья, не иначе... А бабок – полный карман. Да все в баксах. Что там у тебя еще в кармане-то? Может пушка?

– Пушка, – подтвердил Иван, который не видел смысла что либо скрывать от своих собутыльников. – Надежная пушка. «Макаров»...

– Вот видишь, – укоризненно сказал мужчина. – Опасный ты человек.

– Нет, – сказал Иван. – я не опасный. Я из этого «макара» столько народа положил, что самого уже тошнит от этого занятия...

– Убийца, что ль? – спросил мужчина, наливая в стакан портвейн и подавая своему спутнику. – Киллер? И хорошо платят?

Иван покивал головой.

– Платят, платят... Не жалуюсь. Осточертело только все! – сказал он, принимая стакан с водкой. – Ты вот мне скажи – как ты живешь? Зачем ты, вот, на рыбалку сегодня пошел? Что б на водку заработать? Другого способа не было денег достать?

– Эх, деревянная ты голова! – воскликнул мужчина. – Да мы с пряником все лето – на рыбалке! А водка... Водку всегда достать можно. Вот, пьем же!

И он опрокинул в рот стакан водки.

– Люблю я рыбу ловить, понимаешь. И пряник – тоже любит. Скажи, Пряник?

Второй мужчина, не произнесший за все время почти ни слова, энергично закивал головой.

– Вот видишь, любит... Я себя человеком чувствую, когда с удочкой сижу и ни хера мне ничего больше не надо! Ничего, понял? Ни денег, ни водки, ни бабу! Я так живу, и мне нравится так жить!

Помолчали. Слышно было только как хрустят на зубах маринованные грибы.

– А ты, я смотрю, запутался, – сказал мужчина и добавил с ироничной усмешкой. – Киллер!

Иван кивнул. Он действительно не понимал своей жизни и отчаянно завидовал человеку, который сидел напротив него. Иван отдал бы все, что у него есть, лишь бы тоже испытывать удовольствие от ежедневного бездумного сидения с удочкой на берегу.

– Вот, что я тебе скажу, Буратино! – наставительно произнес мужчина запихивая в рот кусок колбасы. – Плюнь на все! И делай только то, что сам хочешь делать. Надоело убивать – брось! Захочешь убить кого-нибудь – убей! Но только сам. Не по приказу. Хочешь, с нами пошли. Мы здесь недалеко обитаем, на Головинском кладбище, пока не похолодало еще. Там и допьем это все.

Он показал рукой на две оставшиеся бутылки «Комдива», еще целые.

Иван кивнул. Ему вдруг очень захотелось взглянуть на кладбище. Просто взглянуть, посмотреть – как там, среди могилок?

Они долго, как показалось Ивану, брели по берегу озера, как называл мужчина, которого, как выяснил, наконец, Иван, звали Батей. По дороге Батя рассказал свою историю. Вернее, Иван выпытал из него, что тот был священником, «батюшкой», настоятелем небольшой церквушки на Владыкинском кладбище, что находится на окраине Ботанического сада. Оттого и кличка его пошла. На вопрос, как же его зовут на самом деле, Батя мрачно пробормотал.

– А никак меня не зовут. Просто – человек. Батя. И все на этом.

А вот вопрос о том, как же оказался он в бродягах, его задел и даже как-то возбудил.

– Тоже вот, как ты, о жизни задумался, – сказал он, шагая мимо станции метро «Водный стадион» вместе с Иваном и своим спутником Пряником. – Встал однажды утром, голова трещит с похмелья. Хочется чего-то, а чего – не пойму никак. Прихожанку-то турнул со своей постели, она оделась и ускакала, а я сижу в одном исподнем, думаю. Я в семинарию-то попал уже после того, как Московский университет окончил, кандидатскую защитил, биолог я по мирскому образованию. о душе человеческой много к тому времени узнал и передумал всякого немало. Мне службу утреннюю вести, а душа противится, не хочет перед прихожанами маяться. Мне бы, думаю, сейчас сидеть где-нибудь на бережку, на поплавок смотреть и следить, как вокруг него вода колышется. Ничего больше и не хочу. Ни бога и ни дьявола. Я столько лет о боге рассуждал, столько лет дьявольским уговорам уступал, что не могу больше. они друг с другом не ладят, а я тут при чем? Я не бог и не дьявол. Я просто – человек. Чего же они во мне-то поле битвы устроили? Да ну их у лешему! Рясу под кровать бросил, мирскую одежду надел, да и ушел из церкви. Ключи дьяку отдал... А Пряник, вот, со мной увязался... тоже – богу не верит, а за дьяволом не хочет идти... Он сторожем был при церкви-то... Так вот и живем с ним на кладбище, уже лет пять, наверное, а то и шесть. Летом рыбку ловим, зимой книжки читаем, да корзинки плетем из лозы.

Батя остановился и посмотрел на Ивана внимательно и многозначительно. Они уже подошли к воротам кладбища. Через ограду Ивану было видно, как покосились кресты на старых заброшенных могилах, а на новых сверкали золотыми буквами надписи на гранитных и мраморных обелисках.

– Вот, Буратино, живем мы где, – сказал Батя. – Там, где другие смертные отдыхают.

– Иваном меня зовут, – сказал Иван.

– Иваном ты станешь, когда в себе разберешься, – возразил Батя. – А пока ты – Буратино. Глупый деревянный мальчишка с коротенькими мыслями. Хоть и богатенький... Ну, пошли, чего стоять-то на пороге...

И они вместе с Пряником не торопясь вошли в кладбищенские ворота.

Иван почувствовал, что не может идти вслед за ними. Ему показалось, что его охватило ощущение тесноты от лежащих в этой земле один на другом покойников. Ему стало душно и захотелось расправить плечи и глубоко вздохнуть.

Он посмотрел вслед Бате и Прянику, которые н оглядываясь, шли мимо кладбищенской конторы, мимо мраморных заготовок и старых оград, сваленных в кучу, и остался стоять на месте. Потом медленно повернулся и пошел обратно по Головинскому шоссе к станции метро...

Через сорок минут он выходил из парикмахерской, в которой с него содрали густую щетину, щедро облили туалетной водой и коротко постригли. В ларьке у метро на маленьком базарчике он купил новые джинсы, рубашку и просторную джинсовую куртку, под которой хорошо скрывался его пистолет в плечевой кобуре.

Прямо за ларьком он переоделся, не смущаясь удивленных взглядов прохожих, бросил свою грязную одежду в урну и почувствовал, что внешне ничем теперь не отличается от всех остальных. А то, что внутри у него было не спокойно и не твердо, так у кого из тех, кто спускался сейчас с ним по эскалатору в метро, было по-другому? Только у полных идиотов, которые совсем ни о чем не думают?

Здание «Интегралбанка» находилось в двух минутах ходьбы от метро «Площадь Ногина», об этом Иван знал с того времени, когда наблюдал за Кроносовым, готовясь к его убийству. Но Придя туда сейчас, он с удивлением обнаружил, что вместо главной конторы банка там расположен его филиал. Клерк, встретивший Ивана у дверей, долго выяснял, какой именно из филиалов ему нужен, так как у «Интегралбанка» их по всей Москве разбросано не меньше десятка. Иван с трудом уяснил себе, что главное управление находится на Тверской, рядом с Пушкинской площадью, в огромном здании бывшей гостиницы «Минск».

«Филиалы, значит, у вас по всей Москве! – думал Иван раздраженно, пешком шагая от площади Ногина к Пушкинской. – Денежки, значит, кроносовские придержали, а потом развернулись на них! А за то, что я его замочил, мне же, значит, еще и спасибо. А у вас все по-прежнему! Еще и лучше дела ваши пошли? Ну, смотрите, козлы! Я ведь могу и еще кого-нибудь за Кроносовым вслед отправить!»

Иван даже остановился, настолько неожиданным и жгучим оказалось для него вдруг возникшее желание убить того, кто занял место Кроносова. Ему было абсолютно все равно – кто этот человек. Достаточно того, что он встал на место, которое должно пустовать, раз человек, который его занимал, убит Иваном. Иван не знал еще ничего об этом новом управляющем «Интегралбанком», но судьба его уже Иваном была решана. Он должен был умереть.

...Иван на несколько дней словно стал прежним, тем, который работал когда-то на Крестного. Он так же тщательно, досконально изучал режим работы банка, распорядок дня его управляющего Неонова, систему его охраны, схему смены охранников, арсенал технических средств защиты, которыми располагала банковская служба охраны, словом – все, что положено знать профессиональному киллеру. Иван работал, словно над ответственным заказом, хотя за это убийство никто не заплатит ему ни копейки, да и не думал теперь Иван о деньгах. Впрочем, он и раньше почти никогда о них не думал, и никогда не считал, сколько ему платит Крестный.

Через пять дней Иван убедился, что Неонова охраняют даже надежнее, чем тогда Кроносова, хотя казалось, что надежнее, уже просто некуда. И прошлый раз, прежде чем обратиться к Ивану за помощью, Крестный потерял около «Интегралбанка» и квартиры Кроносова несколько своих киллеров, не сумевших пробиться сквозь защиту из охранников или обмануть их. Иван тогда не стал ломиться напролом, а отравил Кроносова через систему водоснабжения его нового дома, отправив, правда, при этом на тот свет несколько его соседей, которые некстати воспользовались водопроводом в одно время с приговоренным к смерти Кроносовым...

Но теперь Иван даже не думал повторить свой прежний план. Он знал наверняка, что все подходящие к дому Неонова и к банку коммуникации взяты под строжайший контроль и охрану. Да и не ходил Иван одной дорогой дважды. Он прежде всего думал, а потом уже шел и убивал наверняка.

Убедившись, что достать Неонова ни в банке, ни дома нет абсолютно никакой возможности, Иван сел в скверике у памятника Пушкину и глубоко задумался. Он знал, что непробиваем ой защиты не существует. И если человек должен умереть, значит он обязательно умрет. Насчет Неонова Иван не сомневался – тот должен умереть. Значит, его можно убить. Нужно только найти решение этой непростой задачи...

«Из того, что мне известно, – размышлял Иван, – вытекает единственный вывод – ни в банке, ни дома, убить Неонова невозможно... Впрочем, есть еще дорога от банка домой и обратно... Система подавления радиосигналов не позволит применить радиоуправляемый заряд, машину тщательно осматривают перед тем, как в нее садится Неонов. Перед его машиной следуют два так называемых „тральщика“, проверяющих собой – нет ли не маршруте движения заранее заложенных мин нажимного действия... Ни с какой стороны и здесь не подкопаешься... Так рассуждал бы каждый на моем месте. И у каждого возникли бы сомнения, что он сумеет выполнить свою задачу. А у меня таких сомнений нет, потому, что я хочу смерти этого человека... Значит – решение существует...»

Иван сидел и уже несколько минут совершенно бездумно смотрел на спину Александру Сергеевичу. Какая-то полузабытая строчка вертелась в его памяти, не желая вылезать полностью и дразня каким-то намеком.

«Москва... – бормотал Иван. – Москва... Как долго... как много... Как много в этом звуке...»

– Я надеюсь, у вас найдется закурить? – слащаво улыбаясь и косясь на огонек сигареты, которую курил Иван, спросил у него присевший перед ним на корточки парень с накрашенными губами.

Он смотрел на Ивана снизу вверх и вопросительно заглядывал в его глаза. Руки он положил Ивану на колени и начал слегка поглаживать его ноги пальцами...

«Опять! – подумал Иван с досадой. – Как же вы все мне надоели!

Сбросив руки парня с колен, он положил ногу на ногу и сказал спокойно:

– Иди на хуй!

Парень заулыбался совсем уж откровенно, в глазах его появились жадные огоньки...

– С удовольствием! – прошептал он, вновь пристраиваясь к Ивановой ноге.

– Пошел отсюда, сука! – уже зло сказал Иван. – Яйца оторву козлу!

Парень отскочил и обиженно поджал губы.

– Дурак! – заявил он Ивану. – Почему ты ругаешься? Чем я-то тебе виноват? Природа требует... Ты мне понравился. Трахни меня! Хочу!

Парень говорил еще что-то Ивану, но тот уже не слушал. Решение задачи само возникло в его голове и оказалось таким простым, что Иван даже удивился...

«Охраняете? – спросил он, обращаясь у службе охраны Неонова. – Охраняйте, охраняйте... Один хрен, у вас ничего не выйдет. Я знаю, кто мне поможет...»

Иван понял, в чем заключается слабость охраны Неонова. Охраняется все, что только можно охранять. Но одного охрана не может предусмотреть. Случайностей, которые в Москве происходят на каждом шагу. Москва сама предоставит Ивану шанс убить Неонова. Он только поможет произойти необходимой случайности...

Иван отправился по маршруту, по которому Неонов каждый день ездил из дома в банк и обратно. Это был самый стандартный его маршрут и повторялся он практически ежедневно, даже по субботам и воскресеньям. Выходных у крутого финансиста Неонова просто не существовало. Если искать то, что нужно было Ивану, то только на этом маршруте.

Иван искал стройку. Обычную московскую стройку, каких немало в центре столицы. Главное, чтобы на ней уже стоял подъемный кран.

Ему повезло. В двух минутах езды на машине от дома Неонова, в самом начале Новослободской одна из крупных московских фирм строила себе офис. С размахом строила – на площади в полтора гектара, с рестораном, бизнес-центром, и даже казино, как указано было на щите, прибитом на заборе. Ивана заинтересовало не это, а огромный подъемный кран, возвышавшийся над построенными уже шестью этажами панельной конструкции.

«Здесь! – решил Иван. – Именно здесь это и произойдет».

Осталось только продумать детали и все точно рассчитать, чем Иван тут же и занялся... Неонов проживет только до ближайшей субботы, теперь в этом не было уже никаких сомнений.

В ночь с пятницы на субботу Иван сделал первое необходимое приготовление. Часа в четыре он скрылся за не работающим ночью ларьком, в котором днем продавали кофе и какие-то бутерброды, тщательно прицелился и трижды выстрелил по светофору на перекрестке возле облюбованной им стройки. Звук выстрелов из пистолета с глушителем не особенно был слышен в ночной Москве, в которой никогда не бывает тихо, даже под утро.

Светофор погас, из него на асфальт посыпались осколки стекла, но на это никто из проезжавших на машинах по Новослободской не обратил внимания.

Неонов выезжал из дома в семь утра, а по субботам и воскресеньям – в девять... Ровно в семь Иван был на стройке и разыскивал сторожа. Совершенно пьяного сторожа, молодого парня, в котором с первого взгляда угадывался наркоман со стажем, он обнаружил в совершенно бессознательном состоянии рядом со столь же бесчувственной девицей, на голой заднице которой и лежала голова горе-сторожа.

Иван не стал их будить. Так было даже лучше. Не придется убивать никого лишнего. Он только притворил поплотнее дверь его вахтовки и подпер ее найденным неподалеку ломиком...

Его интересовал подъемный кран. Поднимаясь по лесенке в кабинку, где сидит крановщик, Иван с удивлением для себя отметил, что никогда прежде не видел, как выглядит Москва сверху...

Какая она, оказывается, зеленая! И хотя ему открылся совсем небольшой кусочек Москвы, он поразил его своей красотой. Ослепительными точками сверкали на солнце купола церквушек и стекла современных зданий. Новослободская с высоты возвышавшегося над окружающими кварталами крана казалась нагромождением тусклых старых и блестящих серебром новеньких крыш. Но и это не вызывало раздражения Ивана. Может быть, от того, что все пространство было залито ярким осенним солнцем, а может быть от того, что цель, о которой он думал всю последнюю неделю, часа через полтора будет непременно достигнута.

На то, чтобы разобраться в управлении краном ему потребовалось десять минут. На стропах, зацепленных за крюк, висела пустая емкость для раствора. Зачем ее каждый вечер поднимали в воздух, Иван не знал и не видел в этом никакого смысла, но это была неизвестная ему традиция и его она не касалась.

Иван опустил емкость на землю и спустился с крана сам. Он сбросил ненужные ему стропы и привязал на капроновом тросике прямо за крюк связку гранат, одной из которых хватило бы на то, чтобы разнести машину Неонова вдребезги. Но – банкиры ездят на бронированных машинах, Иван хотел гарантированного результата и связал вместе шесть гранат. Этого, на его взгляд, должно было хватить с лихвой.

Он снова поднялся на кран и поднял крюк под самую стрелу. Гранаты повисли над стройкой на тонком туго натянувшемся под их тяжестью капроновом тросе.

Иван включил механизм поворота и развернул стрелу так, чтобы конец ее оказался точно над перекрестком. Ему пришлось спуститься еще раз, выйти на перекресток и проверить снизу точно ли он прицелился. Светофор по прежнему не работал. На перекрестке стоял автоинспектор и регулировал движение с помощью милицейского жезла.

На это Иван и рассчитывал. А вот с прицелом он немного ошибся. Пришлось лезть опять на кран и сдвигать стелу на полградуса влево. Зато когда он спустился вновь и опять вышел на перекресток, он увидел, что связка гранат висит точно над проезжей частью у светофора.

Все было готово. До поезда Неонова осталось тридцать пять минут. Иван забрался на чердак стоящего на противоположной стороне от стройки двухэтажного старого здания и открыв чердачное окно, с удовлетворением оглядел свои приготовления.

Перекресток лежал перед ним, как на ладони. Стрела крана находилась так высоко, что не привлекала ничьего внимания. Связка гранат снизу казалась непонятной точкой. Ветра не было совсем, чему Иван был очень рад, не хватало только, чтобы стрелу крана неожиданные и сбивающие прицел раскачивали порывы ветра...

Иван спокойно закурил и принялся поджидать Неонова. Милиционер на перекрестке нервно махал своей полосатой палкой, проклиная испорченные светофоры и бестолковых московских водителей. Движение по Каляевской и Новослободской было интенсивнее, чем по пересекающей их Селезневской, и автоинспектору приходилось делать неравномерные промежутки в интервалах движения.

Это и была та случайность, которую организовал Иван. Едва он начал наблюдать за Неоновым, он сразу же обратил внимание, что его машина все перекрестки пролетает на зеленый свет, легко вписываясь в «зеленую волну» от Новослободской по Каляевской и дальше – по Чехова. Иван организовал небольшой порожек на этом стремительном «зеленом» течении и теперь не сомневался, что на этом-то порожке Неонов и споткнется.

Два «тральщика» неоновской охраны – «девятки» той же окраски, что и следовавший за ними «мерседес» показались на перекрестке первыми. Случайность, на которую рассчитывал Иван произошла – девятки уперлись в спину регулировщика стоящего с широко раскинутыми в стороны руками. По Селезневской двигались несколько машин, водители которых дождались, наконец, когда им позволят переехать через главную дорогу.

«Девятки» застыли, преграждая путь неоновскому «мерседесу». Он как-то нехотя остановился, и из него тут же выскочили двое мужчин в хороших костюмах. Они встали по обеим сторонам от машины и заозирались по сторонам. Ситуация случилась нештатная и охранники несколько растерялись и занервничали.

По Селезневской машины уже проползали. Больше на ней транспорта не было. Еще три-четыре секунды и милиционер откроет движение по Новослободской.

Иван поймал на прицел посверкивающую голым металлом стрелу крюка, прикинул, в каком месте он привязал трос с гранатами и выстрелил. Звук выстрела не особенно был различим в треске автомобильных моторов и уличном шуме. Но у охранников сработал профессиональный слух. Они мгновенно повыхватывали пистолеты и нервно шарахались с ними из стороны в сторону, держа их на вытянутых руках. Мотор «мерседеса» взревел, но ехать он не мог, поскольку путь загораживали стоящие впереди «девятки». Да, честно говоря, и не успел бы...

Иван видел, как сразу после выстрела один из охранников дернул головой по сторонам и поднял взгляд наверх. Он мгновенно все понял и огромными скачками помчался к забору стройки. Но перепрыгнуть и укрыться за ним не успел. Иван видел, как связка гранат врезалась в крышу мерседеса, чуть ближе к месту водителя... Иван едва успел отшатнуться от вспышки и укрыться за стеной.

Грохот взрыва пронесся над перекрестком и всеми окружающими его кварталами Москвы. По стене дома, на чердаке которого сидел Иван, застучали камни и куски металла. Секунды через две Иван осторожно выглянул из своего чердачного наблюдательного пункта.

«Мерседес» со снесенной начисто крышей стоял на прежнем месте. Вернее стояло то, что от него осталось. Покореженное шасси с торчащими из него во все стороны рваными кусками металла. Те, кто находился внутри «мерседеса», не могли уцелеть...

«Девятку», которая стояла ближе к машине Неонова, отбросило в сторону и перевернуло. Вторую «девятку» только развернуло поперек дороги.

Ни из той, ни из другой машины никто не вылезал... Боялись, наверное. Вдруг неизвестные нападающие добивать будут тех, кто от взрыва не погиб...

«Не бойтесь, ребята, – мысленно сказал им Иван. – На хрен вы мне не нужны! Все на этом...»

Он сплюнул и начал спокойно спускаться с чердака. Сейчас набежит милиция, начнет шарит по близлежащим домам, такая суета поднимется.

А Ивану сейчас хотелось покоя... Неонов окончательно перестал его интересовать.

Глава четвертая

Генерал Никитин был вызван на самый верх и ему пришлось полоскать рот одеколоном, который специально для этой цели стоял у него в сейфе, чтобы отбить запах коньяка, которым он запивал вчера новости из оперативной сводки по Москве.

Он знал, конечно, почему его вызывают в Горки. Никитин уже представлял сурово нахмуренные брови и неторопливое, но раздраженное ворчание, словно медведя потревожили в его берлоге:

«Безобразие, понимаешь! Ты, генерал, совсем мячи брать разучился... Поменяю я тебя, понимаешь, на какого-нибудь молодого, который бегает быстро... В Москве жить стало опасно. Мне, понимаешь, жалуются. А мне их жалобы нужны, как личный мавзолей на Красной площади... Неделю тебе даю, чтобы порядок навел. Доложишь. И смотри, понимаешь! Выгоню – на хрен!..»

В общем, когда он красный и вспотевший вышел из кабинета президента и получил у его охраны личное оружие и свой сотовый телефон, которые сдал перед началом аудиенции, внутри у него клокотала ярость на своих подчиненных, которые, как он считал, его просто подставили, позволив произойти в Москве тому, что произошло...

Началось все опять с этого недобитого бандита, с этой чеченской сволочи, с Марьева Ивана, который за каким-то хреном застрелил у Государственной думы генерала Камышова. Мало того, что он опередил Никитина и сам прикончил Крестного, за которым Никитин охотился очень давно, чтобы своими руками расплатиться со своим бывшим дружком за предательство, которое не мог ему простить еще с тех времен, когда они оба работали во внешней разведке КГБ в Сальвадоре.

Труп Крестного разыскал заместитель Никитина, начальник аналитического отдела ФСБ Гена Герасимов, очень толковый мужик и молодой и перспективный. Никитин исподволь готовил его на свое место, если придется уйти. Герасимов просматривал материалы по всем неопознанным трупам в Москве и на одной из фотографий узнал Крестного. Выловили его из Москвы-реки с изодранным в клочья горлом. У Никитина не было сомнений, что это дело рук Ивана Марьева, только непонятно ему было, почему Иван просто не застрелил своего бывшего наставника и заказчика. Но, как говорится, чужая душа – потемки.

Так теперь этот придурок, у которого после Чечни явно крыша поехала, убил Камышова! За что, спрашивается? За то, что тот евреев и хвост, и в гриву склонял? Так сам Марьев вовсе не еврей. Что же он так за них обиделся? Одно слово – придурок! И убил-то в традиционной своей манере – нагло и открыто. У всех на глазах! И ушел! Талантливый, сволочь!

«Таких бы мне в управление, – подумал Никитин. – Вместо Коробова, например...»

Серега Коробов возглавлял отряд «Белая стрела», созданный специально для негласных разборок ФСБ с преступными авторитетами и вообще – чтобы показать московскому криминальному миру – кто в Москве главный, кто порядки устанавливает... Исполнительный, конечно, но – тупой, не в пример Генке Герасимову.

При слове «порядок» Никитин скривился, словно от зубной боли.

Это было слишком больное его место. Дело в том, что совсем недавно он внедрил в Москве разработанную им же самим систему новых взаимоотношений с криминальным миром. Никитин поставил им жесткие условия – делайте в Москве что хотите, но помните, что за все будете платить. Что-то вроде дифференцированного налога на преступление.

Убийство, например, пенсионера стоит дорого... Это для того чтобы пенсионеров не трогали. Убийство банкира или политика – вообще, огромную сумму. Те слишком на виду и о каждой подобной смерти становится тут же известно президенту. А тот вызывает на ковер Никитина. Как, например, сегодня...

Зато ларечников и вообще мелких коммерсантов Никитин пустил по дешевке, их и так до хрена в Москве развелось, надо почистить немного город...

Понятно, что сопротивление этой системе в Москве возникло огромное. Чтобы его сломить, Никитин перекроил подпольный мир по своим меркам, перемешал группировки, разбил всю Москву на три огромных объединенных сектора и поставил во главе каждого своего человека из нелегальных сотрудников. Так эта сволочь, Иван Марьев, ухлопал всех троих!

Ну, это ладно, дело прошлое, утряслось, новых нашел и натаскал. Кое-как дело свое справляют. Следят за Москвой. если и убивают теперь в городе кого-то, то платят исправно, по разработанной Герасимовым таксе. А если повыше кого убрать хотят, разрешения спрашивают. А Никитин уже решает – какую цену за этого человека взять. Иногда столько специально загибает, что с ними и связываться никто не хочет – с Никитиным потом не расплатишься. А с неплательщиками у Никитина разговор короткий. Теми Серега Коробов занимается со своим отрядом...

И все шло, вроде бы, последнее время как по маслу. Преступность в Москве упала до минимума, по сравнению с десятком последних лет. Президент доволен был, старая хитрая жопа!

Надо же опять этому Ивану вмешаться! Устроил спектакль! Спровоцировал красных! Те тоже упертые, как бараны! Беспомощные же как дети, право слово, а туда же – пистолетами махать. Уроды!

Теперь вот банкира хлопнули. И не рядового, а руководителя второго по значению в России банка. «Интегралбанк» – это вам не хрен собачий! Кто? Зачем? Почему? Вопросов куча и ни одного ответа!

Неонов, конечно, многим мешал, но... Он всех врагов своих в делах завязал, в которых главной фигурой был. Умный был мужик, не отнимешь. И сейчас все, кто его ненавидел больше всех, больше всех и потеряли.

«Охранять надо было лучше, козлы! – выругался Никитин в адрес неизвестных ему людей. – Рвите теперь волосы на своих задницах!»

В управлении на Лубянке он прежде всего вызвал Герасимова и потребовал доложить ему – что предпринято для поимки Ивана Марьева. Это первое. И второе – кто обращался за разрешением на отстрел Неонова, выдавал ли Герасимов такое разрешение, и сколько ФСБ за него было заплачено?

Герасимов заюлил. Они из кожи вон лез, рассылая по всей москве фотографии Марьева и заставляя осведомителей бегать с высунутыми языками, выспрашивая, не появлялся ли Иван в поле зрения какой-нибудь группировки? Но никакого следа нем было. Как сквозь землю провалился.

Герасимов подозревал, что Иван отлеживается где-нибудь в укромном месте. Но это означало для него только одно – что приказ генерала разыскать Ивана Марьева, он выполнить не сможет.

Поэтому он долго перечислял места, в которых Марьев, как установлено абсолютно точно – не появлялся. Никитин, наконец, не выдержал пустой генкиной болтовни и сказал зловеще ровным голосом:

– С этим ясно. Переходи ко второму вопросу.

Генка Герасимов отлично знал, что Никитин любит материться и ругаться на своих подчиненных, что человек он вообще – не выдержанный и нервный, и если он оговорит так спокойно, значит, внутри все у него кипит от раздражения. Значит, получил по первое число сам и теперь выльет все, что в него влили, на первого, кто попадется под руку. А попался именно он, Герасимов.

Генка вздохнул и доложил коротко и четко:

– По поводу председателя совета директоров банковского концерна «Интегралбанк» никто к нам не обращался, разрешение на его ликвидацию не выдавалось, не заплачено за него ни доллара.

– Как это – не обращался? – возмутился Никитин. – Да вы что тут охренели все?

– Я запросил все три зоны Москвы, – перебил его Герасимов. – Их лидеры утверждают, что никто из их людей на Неонова не прицеливался даже.

Никитин помолчал, сосредоточенно двигая своими густыми бровями.

– Сколько он стоит по твоей таксе? – спросил он у Герасимова.

– Нисколько, – ответил тот. – Неонов из особого разряда, на членов которого разрешение не выдается вообще...

– Ясно, – сказал генерал, хотя ему было совершенно ничего не ясно. – Кто это может быть, думал? Есть предположения?

– Думал, – кивнул головой Герасимов. – Хотя информации для размышлений практически – никакой. Следов на месте убийства Неонова – нет почти никаких.

– А ты мне не жалуйся, что преступники тебе следов не оставляют, – прикрикнул на него Никитин. – Если бы они на месте преступления свои визитные карточки оставляли, ты без работы остался бы!

– Теоретически, есть три группы мотивов, каждой из которых можно подобрать возможного исполнителя, – начал туманно Герасимов. – Первое. Конкуренция в деловых отношениях. Убить Неонова могли люди из любого банка Москвы, он всем стоял поперек дороги. Но, насколько вам известно из моего же доклада по ситуации в финансовой сфере Москвы, Неонов хорошо подстраховался и от его безопасности зависели многие банковские деятели. Никому из них смерть Неонова не была выгодна. Напротив, очень даже – не выгодна. Из мелких же фигур ни одна не смогла бы решиться на столь кардинальное действие...

Никитин кивнул. Знаю, мол, давай дальше.

– Второе, – продолжал Герасимов. – Бытовые мотивы. С этой точки зрения я сам проверял все, что есть у нас по Неонову. К сожалению – ни одного мотива из этой группы... Частная жизнь этого человека не могла породить мотив, достаточно сильный для его убийства. Жена, две любовницы, дети, родственники... Все они кормились вокруг него, никто от его смерти материальной выгоды не имеет. Жена даже рада была, стерва, что у Неонова она не одна женщина, у самой любовник есть...

Никитин поднял глаза на стоящего перед ним навытяжку Герасимова.

– У того алиби, – тут же добавил Герасимов. – Да и не заинтересован он был в смерти богатого мужа своей любовницы. Кормился через нее из той же кормушки. Зачем ему благодетеля своего убивать?

Никитин вздохнул.

– Ну! – сказал он. – Еще что?

– Третье. Внутренние мотивы. Борьба за руководством самого «Интегралбанка». Проверили. Никто из своих не мог организовать это убийство. Неонов окружил себя людьми мелкими, в смысле масштаба личности. Конкуренции ему никто составить не мог. Грызлись, в основном, между собой из-за того, кто пятки Неонову лизать будет. Никто из них его место не займет... Убивать – смысла не было.

– Так! – сказал Никитин. – Дальше.

– Четвертое. Неонова убили наши подшефные из одной из зон Москвы. Специально для того, чтобы показать, что подчиняться нашим порядкам не намерены. Эдакая демонстрация неповиновения. Будем, мол, убивать, кого захотим, а вы нам не указ.

Никитин удивленно поднял брови.

– Сам не верю в эту версию, – согласился с его невысказанным возражением Герасимов, – но проверить нужно. Я уже дал задание нашим людям в каждой зоне, чтобы потрясли своих, послушали, что рядовые братаны говорят. У тех ничто за зубами не держится... Братва всегда в курсе всех дел оказывается.

Никитин раздраженно махнул рукой – ерунда, мол, не стоит внимания.

– Наркомания, сексуальные извращения, психические отклонения, связи с зарубежными разведками? – спросил он нетерпеливо.

– Ничего похожего, – ответил Герасимов и, почему-то, замолчал.

Никитин тут же сделал стойку. Он хорошо знал своего заместителя и сразу почувствовал, что какое-то соображение у Герасимова есть, недаром же он предполагал его рекомендовать на свое место, когда будет уходить. Но что-то оригинальное и скорее всего – бездоказательное, из области предположений. Но тем и любопытнее, поскольку предположения Герасимова всегда почти били в десятку.

– Ну, чего жмешься, как целка на сеновале, – усмехнулся он. – Снял трусы, так ноги раздвигай...

Герасимова слегка передернуло. Никитин иногда позволял себе шуточки, которые Герасимову очень не нравились. Такие, как эта, в которых содержались намеки на нетрадиционность сексуальной ориентации. Генка терпеть не мог голубых и любой намек на себя в этом плане воспринимал, как личное оскорбление.

– Я ноги привык другим раздвигать! – не сдержался он и тут же понял неприятную для себя двусмысленность и этой своей фразы.

– Бабам! – добавил он, покраснев от злости.

– Ладно тебе! – засмеялся Никитин. – Я же нарочно тебя дразню. Прости старика... Выкладывай, что там у тебя придумалось...

Генка повеселел. Раз уж старый пердун Никитин извиняется, значит, он серьезно рассчитывает услышать от Генки нечто интересное.

«Знаю я, что тебя интересует больше всего, – подумал Герасимов. – Крестного упустил, так теперь с Ивана Марьева не слезешь, пока сам его не прикончишь. А больше тебя, пожалуй и не интересует уже ничто на свете... Кроме коньяка, конечно».

Герасимов всегда чутко улавливал настроение Никитина и не упускал случая им воспользоваться. Вот и теперь он ясно видел психологическую зависимость генерала от себя и тянул резину, наслаждаясь осознанием власти над этим человеком. Пусть мимолетной и такой непрочной, но этого было достаточно, чтобы потешить генкино самолюбие, так часто истязаемое Никитиным.

– Гена! – сказал ему вдруг Никитин. – Не перегибай палку, сломаешь, чем баб трахать будешь?

Герасимов покраснел, на этот раз от смущения, что генерал видит его насквозь, и торопливо выпалил свое мнение, которое не мог доказать фактами:

– Марьев! Его работа.

И не дожидаясь возражений Никитина, бросился защищать эту новую версию.

– Почерк очень оригинальный. Как раз в его духе. Решение задачи нетрадиционное и результат стопроцентный. Опять же точность, с какой все было выполнено в обоих случаях – виртуозная...

Никитин молчал, задумчиво почесывая переносицу указательным пальцем.

– Выпьешь? – спросил он Герасимова.

Тот неопределенно пожал плечами, что могло означать только согласие.

Никитин достал из сейфа бутылку своего любимого «Корвуазье» две огромных коньячных рюмки и лимон. Налил по полной в каждую, разрезал лимон. Он всегда любил готовить выпивку сам.

– Давай, Гена! За тебя! – сказал Никитин. – Я чувствую, не долго мне это место занимать. Уйду скоро. Сам уйду, дожидаться не буду, пока...

Он показал пальцем в потолок.

– ... под зад коленом даст. Уходить буду – тебя на это кресло порекомендую. Готовься.

«Готов уже! – мысленно ответил мгновенно вспыхнувший радостью Герасимов. – Не тяни только с этим, Никитин. А то я теперь спать плохо буду, в ожидании, когда ты, наконец, соберешься сделать то, что обещал...»

Однако с Никитиным нужно постоянно было быть начеку. Герасимов всегда знал об этом и теперь ждал какого-нибудь подвоха или проверки, экзамена какого-нибудь. И правильно – не ошибся.

– Но все это при одном условии, Гена, – сказал Никитин глядя ему в глаза. – Ты сейчас объясняешь мне – зачем Ивану нужно было убивать этого банкира? Зачем он шлепнул Камышова? Если объяснишь так, чтобы я тебе поверил, вот тебе мое слово...

Никитин положил ладонь на стол.

– Как только возьмем Ивана Марьева – ухожу в отставку.

Никитин замолчал, испытующе глядя на своего заместителя.

«Я с тобой в такие игры не играю, Никитин, – ответил ему Герасимов, молча глядя генералу в глаза. – Если ты сейчас поймешь, что я сплю и вижу, как бы твое место занять, то неизвестно, где я завтра окажусь! Может быть там же, где капитан Гусятников, которого Коробов застрелил по твоему приказу?»

– Я отвечу в любом случае, – сказал Герасимов. – Не скрою, что не отказался бы от предложения работать во главе управления. Но специально для того, чтобы это ускорить, ничего делать не намерен. И вообще – работа под вашим руководством меня вполне устраивает. Думаю, не стоит вам связывать поимку Марьева со своим уходом в отставку. Ваш опыт необходим и мне, и Коробову, и всем остальным нашим сотрудникам. Надеюсь, вы понимаете это не хуже меня, вашего заместителя. Я искренне хочу поработать с вами еще несколько лет, как минимум – лет пять...

«Поверил или нет?» – задал себе вопрос Герасимов, но так и не решил что же на него ответить.

– Ты мне зубы-то не заговаривай, – сказал Никитин. – Я свои решения без твоих советов принимаю. Ты ближе к телу, а то опадет, пока ты собираешься...

«Не поверил, скотина! – обиделся, почему-то, на генерала Герасимов. – Ну и хрен с тобой! Все равно я умнее тебя! И сейчас ты в этом убедишься!»

– Иваном мы занимаемся столько, что знаем о нем, пожалуй, больше, чем об иных наших сотрудниках, – сказал Герасимов, следя за реакцией генерала. – Я иногда начинаю думать о нем и ловлю себя на том, что представляю себя им. И многое понимаю в эти моменты. Правда, рассказать все это сложнее, чем почувствовать. Когда чувства пересказываешь словами, они становятся какими-то глупыми, неубедительными, смешными. Честное слово – самому смешно!

Генерал молчал, не перебивая, и Генка вдохновился этим его интересом, перестал ходить вокруг да около. Похоже, Никитин, слушает серьезно и не готовит никакого очередного подвоха.

– Зачем он убил генерала Камышова, мне тоже было непонятно, – сказал Герасимов. – До тех самых пор, пока у меня не возникло предположение, что и Неонова взорвал тоже он. Это же «Интегралбанк»! Помните Кроносова? Его тоже тогда Иван убил! Кроносов – вот единственное звено, которое соединяет эти два убийства и все, в конечном счете, объясняет!.. Нет, подожди. Никитин! Так я ничего не сумею объяснить!

Герасимов неожиданно замолчал. Он понял, что Никитин не понимает его логики, вернее – его интуиции. Герасимов никогда не славился интуицией и только занимаясь Иваном и постоянно примеривая на себя его поступки, ощутил, вдруг, как в нем некоторые выводы рождаются как бы сами по себе, то есть интуитивно. Но объяснять, как родились эти выводы – это просто мучение!

Генка взял бутылку со стола и, не спросив разрешения у генерала, налил себе еще рюмку. Рюмки у Никитина были подобраны по его вкусу – грамм на сто пятьдесят. Герасимов выпил, чувствуя на себе удивленный, но не раздраженный взгляд Никитина и попробовал начать сначала.

– Вспомни, Никитин, – сказал он и положил руку генералу на плечо, – что было у этого человека, когда он вернулся из Чечни? Ничего! Один Крестный! Ивану он заменял и отца, и друга, и жену! Нет, не в том, конечно, смысле, что они трахались! Нет! Как ты мог такое подумать? Иван, он голубых ненавидит, так же, как и я, кстати. Но он же не любил никого тогда и не мог любить. И вот эти самые чувства к Крестному заменяли ему любовь! А потом что-то случилось с Иваном... Не могу себе представить как, но у него появилась женщина! Крестный оказался в стороне и убил ее, чтобы не потерять влияния на Ивана. А в результате – потерял все, и жизнь свою в придачу.

– Это я все, Гена, знаю не хуже тебя, – сказал Никитин. – Зачем он их побивал-то? Вот что мне объясни! Этого я не понимаю!

– Эх! – воскликнул Герасимов. – Как же ты не понимаешь!

Он долго, минуту молчал, сосредоточенно глядя на Никитина, потом сказал:

– Он, когда Крестного убил, – все потерял. Абсолютно все, что у него было. Женщину потерял! Отца – потерял! Друга – потерял! Думаю, что если и верил он во что-нибудь, тоже веру свою потерял... Он – потерянный человек, Никитин. А что делает потерянный человек? Он ищет то, что потерял. То есть – самого себя. Я понятно говорю?

– Ты меня за дурачка-то не держи, – сказал совершенно спокойно Никитин, гораздо более трезвый, чем его заместитель. – Я пойму все, что мне нужно...

– Ладно! – согласился Герасимов. – За дурочка? Не-ет! Никаких дурачков! Все на полном серьезе! Что в Иване было главным? Что его делало Иваном, которого знали мы, которого ценил Крестный? Умение убивать быстро, четко, и наповал! Он – мастер убийства! Талант! Это единственное, что у его было. И вот он – растерялся! Никого вокруг. Пусто! Что делать дальше? Кого убивать? Да и убивать ли вообще? Кому это нужно? Ивану? Не-ет! Ему это не нужно вовсе... Он любит убивать, это – да! Но ему это не нужно. Он думать начал – а зачем я столько народа пострелял? Гора трупов – это все, что я в жизни оставил, да? Обидно, знаешь ли, Никитин! Он себя утешать начал – я, мол, их поубивал и тем самым жизнь изменил! Ну, богом-то он себя вряд ли возомнил, но чем-то вроде дьявола – это может быть. Это – свободно! Но вот он выходит на улицу из своей берлоги. Смотрит по сторонам...

Чтобы Никитин лучше понял, Герасимов для наглядности сам повертел головой.

– И что же он видит? А видит он очень обидную для себя картину... Видит, что ничего ни хера не изменилось от того что убивал он кого-то. Жизнь-то сгладила все углы, которые он наломал... Все абсолютно то же самое, что и прежде было! А Ивана как будто и не было вовсе!

Герасимов тяжело вздохнул и с тоской посмотрел на Никитина.

– Налить еще, Гена? – спросил тот, поразившись выражением глаз Герасимова – пустых и страдающих от непонятной генералу боли.

Герасимов молча кивнул. Говорить он не мог, горло перехватило и он никак не мог поглотить какой-то горячий комок, мешавший говорить.

Никитин торопливо налил ему полную рюмку и Герасимов залил свой комок коньяком. Тот, вроде, растворился, Генка прокашлялся и заговорил опять.

– Что стал бы делать на его месте ты, Никитин? Ответь мне!

Герасимов ткнул в генерала пальцем.

– Известно – что! Открыл бы вой сейф и напился! Как свинья!

Никитин согласно кивнул головой. Обязательно – напился бы! В этом Генка прав на все сто.

– Что стал бы делать я? Ну, я пошел бы к проституткам и неделю трахался бы! А что? Ебать женщину – это самое верное средство доказать себе, что ты существуешь. Как сказал один философ: «Коитус эрго сум!», что в переводе на понятный язык означает: «Ебусь – значит, существую!». Это звучит убедительно!

Герасимов выразительно посмотрел на Никитина, словно ожидая, что генерал подтвердит его правоту. Потом он разочарованно махнул на Никитина рукой и продолжил свои пьяные откровения.

– Но Ивану не нужно ни того...

Генка щелкнул себя пальцем по горлу.

– ...ни другого!

Герасимов ударил расслабленными пальцами по своей ширинке.

– Он знает только одно – убивать! И он решил убить их второй раз! Ты понял, Никитиин? Еще раз их всех убить! Чтобы убедиться, что он может что-то делать в этой жизни, как-то ее менять. А что он может делать, кроме как на курок нажимать, глотки рвать да виски пальцами протыкать? Что еще? Ни-че-го!

Никитин молчал, обдумывая генкины слова.

– Кого он у нас уложил после Кроносова? Как же, как же! кандидата в президенты, бывшего премьер-министра Белоглазова! Сейчас, видно, ничего более подходящего, чем этот придурок-антисемит Камышов Ивану под руку не подвернулось. Вот и порешил его... А потом и преемника Кроносова шлепнул, Неонова... Доказывает он себе, Никитин, что – человек... И сам не знает, чего ему хотеть сейчас. Жить он, по-моему, хочет, а – не может. Не умеет...

Язык Герасимова уже с трудом выговаривал слова. Голова его клонилась все ниже, он изредка вскидывал ее, чтобы увидеть глаза генерала, но после этого она опускалась еще ниже и, наконец, упала совсем, глухо стукнувшись лбом о крышку стола...

Никитин еще минут пять сидел молча и рассматривал генкин затылок. Он курил свою любимую «Приму», к которой привык еще в гэбовской учебке и потом долгие годы курил ее тайком на всех континентах, где ему приходилось работать на укрепление безопасности советского государства. Привозил с собой из Союза, часто рискуя головой и карьерой. Но удержаться не мог.

Генерал думал не об Иване. Генка добился своего и Никитин теперь понимал, что движет Иваном, разыскивающим аналогов и преемников своих бывших жертв. Никитин думал о Герасимове.

Он ведь не шутил, когда говорил Генке, что собирается подать в отставку после того, как поймает или убьет Ивана Марьева. Он и вправду – устал. Смертельно устал от вечного ежеминутного напряжения, от которого он спасался только коньяком. И еще – от пустоты своей холостяцкой и бездетной жизни...

«А я, ведь, к Генке как к сыну отношусь, – подумал вдруг Никитин и в нем проснулась неожиданная для него самого какая-то нежность к этому умному и красивому молодому мужчине, который уткнулся лицом в оперативную сводку и ровно дышал приоткрытым ртом. Из уголка губ вытекла струйка слюны и расплылась по листу сводки...

Никитин взял Герасимова под мышки и тяжело кряхтя, перетащил бесчувственного Генку на диван. Уложил, стянул с него сапоги, расстегнул воротничок. Постоял, посмотрел, поморщился от того, что в глазах вдруг что-то непривычно защипало...

Генерал поспешно вернулся к столу, взял бутылку и прямо из горлышка допил остатки коньяка.

«Вырос! – думал он и никак не мог съехать с этого слова. – Вырос Генка! Вырос... Пора дорогу ему уступать. Теперь вижу – готов он мое место занять. Понимает уже – больше меня. Остальному – научится».

Никитин вышел из кабинета и приказал вскочившей при его появлении из-за своего стола секретарше, – старой деве, которая была без ума от своего начальника – тот как-то по глубокой пьянке лишил ее девственности:

– Ко мне никого не пускать категорически! Даже уборщицу тетю Глашу. И самой – не входить! И – тише тут разговаривайте! А то как прибегут молоденькие капитанчики, хохот на все управление стоит!..

И, уже спускаясь на лифте, Никитин продолжал повторять ту же самую крепко поразившую его сегодня мысль:

«Вырос Генка! Надо же...»

Глава пятая

Ивану не надолго хватило удовлетворения от убийства Неонова.

Вечером того же дня, едва он повернул на улицу Герцена, где пару дней назад снял тихую квартиру в глубине квартала, как его остановили двое ментов, что слишком внимательно приглядывающихся к его лицу.

Менты были молоденькие, недавно, видно, только получившие звездочки лейтенантов, да еще и подвыпившие. Разве могли они знать, что мало узнать на улице человека, которого разыскивает вся московская ментура во главе с ФСБ? Что гораздо более важно после этого самим остаться в живых? Этому из не учили ни профессора-полковники, ни начальник райотдела, в уголовке которого они проработали без году – ровно одну неделю.

Они уже прошли мимо Ивана, как вдруг тот, что повыше и помассивней, схватил второго за руку и сказал настолько громким шепотом, что Иван отчетливо услышал каждое его слово:

– Стой, Санек! Где-то я этого хмыря видел! Рожа какая-то знакомая.

Он обернулся и крикнул спину Ивану:

– Эй, мужик! А ну, стой! Стой, тебе говорят!

Иван остановился и посмотрел на милиционеров с усталой усмешкой.

– Подошел ко мне! Быстро! – скомандовал высокий мент и начал скрести у себя за поясом, там, где у него болталась кобура, но она съехала на бок, и он никак не попадал пальцами на ремешок.

Иван молча подошел. В конце концов, он их не трогал, они сами обратили на него внимание. Он ничего не имел против этих молодых парней в милицейской форме, но и жалко их ему не было.

– Документы! – сказал, наконец, высокий, оставив кобуру в покое. – Кто такой?

– Парни! – сказал Иван. – Идите домой! Вас мамки ждут. И у меня свои дела есть!

– Санек! Ты слышал, чо он сказал? – воскликнул высокий.

– Ты это... – пробормотал Санек. – Ты, мужик, не прав! Мы хоть и выпили, но имеем право! Мы сегодня звездочки обмывали...

– Вот и продолжили бы, – посоветовал Иван. – А то настроение сейчас друг другу попортим...

– Заткнись, урод! – сказал высокий и положив пятерню на лицо Ивана толкнул его, но тот только слегка от клонился назад.

Бить этих пацанов Ивану было, как-то стыдно, что ли... Они нарывались на пару сломанных носов, но Иван пока терпел их выходки, ему не хотелось махать руками или ногами, бить кого-то вообще, а этих сопляков – тем более. Ну их на хер, пусть идут своей дорогой.

– Так где ты его видел, Жора? – спросил Санек. – Это не его ты с бабы сгонял в общежитии трамвайного треста вчера ночью? Ты еще нос ему, кажется сломал, а он все ругался, что ты ему кончить не дал.

Санек посмотрел на Ивана и сам себе ответил:

– Нет! У этого нос целый.

– И обращаясь к Ивану, сообщил:

– Нет мужик, это был не ты! Твое счастье. А то бы Жора тебе еще чего-нибудь сломал. Он все ломает, что под руку попадется... Жора? Ты где, Жора?

Высокий в это время почему-то замолчал, спрятался за спину Санька и что-то там ковырялся. Иван прекрасно понял, что он опять достает пистолет, но не понял еще – с какой целью?

Жора, наконец, выковырнул из кобуры пистолет и, отскочив в сторону, выставил его перед собой. Иван видел, как качается из стороны с сторону ствол пистолета вместе с самим Жорой.

«Ты скорее себе в лоб попадешь, чем в меня!» – вздохнул Иван.

– Санек! – закричал Жора. – Я узнал его. Он в розыске. По ориентировке ФСБ проходит. Я фотографию помню. Кличка Иван... Беги, Санек, группу вызывай, а я его на мушке подержу!

Иван вновь тяжело вздохнул. Ну, все, этот Жора сам все решил. Теперь у Ивана не остается выбора.

Санек еще не успел сдвинуться с места. Иван нырнул вниз и из-под его руки выстрелил из мгновенно появившегося в его ладони пистолета в высокого Жору. Рука того дернулась, и пистолет упал на асфальт.

– Ну ты! – завопил Жора, до которого еще не дошла серьезность ситуации. – Руку вывихнул!

Иван ударил стоящего к нему боком Санька по шее ребром ладони, и тот безжизненно осел на асфальт. Иван медленно пошел к Жоре.

– Ты чо, мужик? – заволновался тот. – Ты чо хочешь, а?

Иван молчал. Он думал, как бы оставить этих молодых идиотов в живых. Но Жора опять слишком поспешно распорядился своей судьбой.

Он резко повернулся и бросился бежать, низко нагнув голову и оставив открытой только спину и свою большую задницу. Ивану ничего не оставалось, как выстрелить. Он попал Жоре в копчик, и тот заорал, изогнувшись и схватившись руками за свой зад. Тазовые кости у него были раздроблены, и он уже падал на асфальт, когда Иван выстрелил ему в голову, чтобы прекратить его крик.

После этого Иван обернулся. Бледный как снег Санек сидел на асфальте и тер шею руками, не пытаясь даже доставать свой пистолет...

В конце улицы показался запоздалый прохожий. Иван посмотрел в его строну и досадливо сплюнул. Еще одного черти несут.

– Вот что, Санек! – сказал он, наклонившись над сидящим милиционером. – Жора твой сам нарвался. Запомни – такие как он долго не живут. А ты... Давай договоримся: ты меня не видел. Отошел поссать, услышал выстрелы. Прибежал – тут Жора лежит с двумя пулями – одной в голове, другой в жопе. Договорились?

Иван уже собрался уходить, но вдруг вернулся назад и добавил:

– А из милиции – уходи! Пришьют тебя! Характер у тебя не тот...

И перемахнул через ограду одного из выходящих на улицу двориков, который был проходным и выходил за пару кварталов от квартиры, которую снял Иван. Он все еще надеялся, что ею можно будет воспользоваться. Ему очень хотелось отдохнуть – полежать в ванне, выпить коньяка, посмотреть новости по телевизору...

Но Иван, после спокойного размышления решил все же не рисковать и подыскать себе новое пристанище на сегодняшнюю ночь. А коньяк с ванной? Что ж! Они никуда не денутся, в конце концов!

Иван уселся на лавочке в каком-то дворике и спокойно обдумал ситуацию.

То, что успел выкрикнуть Жора, Ивану сильно не понравилось... ФСБ его ищет и ищет активно. По улицам ходить не безопасно, рядовые сотрудники могут его узнать и вновь попытаться арестовать... Это значило бы опять стрельбу, опять трупы, при мысли о которых поднимается дурнота в желудке и ладони становятся потными.

Никто не может заставить Ивана убивать человека, Если только Иван почувствует, что кто-то или что-то навязывает ему свою волю, он воспротивится этому, просто восстанет против чужой воли. Даже обстоятельства, как вот только что произошло с этим высоким сопляком из милиции. Когда ему самому понадобится, Иван сам и понастреляет этих ментов хоть целую связку!

Правда, теперь не особенно и разберешь – где милиционер, а где махровый бандюга. Благодаря усилиям генерала Никитина все так в Москве перемешалось, что Никитин сам, наверное, уже не различает, где его секретные агенты, а где обычная московская шпана...

Шлепнул же Иван трех его человек – тех, которых Никитин поставил во главе Московских районов или как теперь принято говорить – во главе объединенных группировок. И самого генерала тогда едва не шлепнул. Но Никитин тогда Ивана не интересовал – Иван искал Крестного...

А сейчас Никитин ищет Ивана. Фотографии его разослал. Какие-то дристуны, только-только из яйца вылупившиеся, и те могут его узнать на улице.

«Это что же, Никитин? – подумал Иван. – Ты мне житья не даешь? Или ты не понял, что я имею такое же право на этот город, как и ты? Я тебе уже дал понять, что люди твои – дрянь по сравнению со мной. Или ты с родного раза не понимаешь?»

Иван искал повода для нового убийства и он его нашел. Нашел в себе самом, поскольку – как он этому ни сопротивлялся, а потребность в новом убийстве была в нем не менее сильной, чем стремление к покою, чем отвращение к трупам и чем желание убедиться, что убийство еще что-то значит в этом городе, который уничтожал населяющий его народ ежедневно – методично и безжалостно...

Нет, он докажет Никитину, что он, Иван, способен оставить после себя яркий след, пусть этот след и будет кровавым...

Было во всем этом и еще одно стремление Ивана, которого он пока еще не понимал о даже удивился бы, если бы узнал о нем, но мысль о том, что ему необходимо еще раз померяться силами с генералом Никитиным сформировалась у Ивана потому, что его жизни в этом случае угрожала настоящая серьезная опасность. Необходимость постоянно ее избегать придавала жизни хоть какое-то содержание...

Он начнет с Западной зоны, решил Иван. Просто потому, что о ее лидере он уже кое-что слышал и предварительную информацию о нем собирать было не нужно. Иван даже знал, где расположена сейчас штаб-квартира этого руководителя одной трети криминального мира Москвы.

Иван не сомневался, что Поляк – такой же оперативник, работающий на Никитина, каким был и его предшественник на этой придуманной и введенной самим Никитиным должности. Какой-нибудь капитан или даже – майор. А то и лейтенантик, если из способных...

Ивану, собственно, было все равно – кого отправлять на тот свет, майора или лейтенанта...

Никаким поляком Поляк, конечно, не был. По национальности был он евреем и носил фамилию Полянский. Иван за пару тысяч долларов без особого труда купил информацию о нем через верных людей в том же ФСБ – только через «черный ход» и третьих лиц.

Эдуард Полянский служил в ФСБ уже восемь лет, шесть из которых – на нелегальном положении. До того, как его «выбрали» на сходке первым человеком в Западной, он три года возглавлял небольшую группировку, контролирующую район ВДНХ, который ограничивался ленинградской веткой железки, Ботаническим садом, Яузой и межой с сокольнической группировкой, которая проходила по проспекту Мира, но ближе к ВДНХ отклонялась в сторону Сокольников и шла через Алексеевское кладбище к Яузе.

Никитин обратил внимание на Полянского только потому, что тот сумел поставить под относительный контроль такого монстра, как телецентр в Останкино. Эдик, конечно, не мог влиять на содержание информационных программ, но рекомендовать руководству главных редакций те или иные фигуры в качестве приоритетов для эфира было в его силах. Не всегда к его рекомендациям прислушивались, и ему приходилось периодически напоминать о себе, вырубая энергию в центре технического обеспечения телецентра, что для телезрителей обычно выдавалось за забастовки персонала техноцентра из-за невыплаты зарплаты...

Никитин оценил его усилия и рискнул доверить ему Западную зону – западное междуречье Москвы-реки и Яузы. Заскучавший было на своем доходном, но мелком месте Эдик воспрянул духом, приняв под свое начало почти треть Москвы и первым делом расквитался с «соколятами», с которыми у него шел вечный спор из-за территории того самого Алексеевского кладбища, по которому проходила граница влияния. Эдик считал, что кладбище принадлежит ему, сокольнические, естественно, возражали.

Спор был совершенно пустой, так как на кладбище, кроме трех десятков бомжей, практически не с кого было брать оброк, да и хоронили там крайне редко из-за каких-то неблагоприятных санитарных гидрогеологических условий. Но тут было дело принципа. Ни одна сторона не хотела отдавать бесполезный, но тем не менее, вожделенный кусок московской территории.

На том же кладбище и проходили разборки из-за его «административно-криминальной» принадлежности... На кладбище были даже специальные участки, на которых хоронили бойцов, павших в этих разборках от рук противоположной стороны. «Выставка» хоронила со своей стороны, «сокольничские», естественно – со своей...

Придя к власти, и, в том числе, к командованию объединенным отрядом боевиков, Эдик провел в Сокольниках карательную операцию, основным и единственным результатом которой стало увеличение числа могил на Алексеевском кладбище на двадцать процентов. Конечно, могил, расположенных с сокольнической стороны.

За эту операцию Эдик чуть не лишился только что полученной должности, но вымолил у Никитина разрешения искупить вину добросовестной работой, то есть установлением на всей территории зоны твердого и неукоснительного соблюдения введенного генералом Никитиным «нового порядка» совершения преступлений.

Среди уцелевших от разгрома «соколят» Иван и нашел себе надежного осведомителя и через пару дней знал о Полянском практически все, истратив на это всего пару сотен баксов. И те сильно помятый в ходе карательной операции «соколенок» отказывался брать, утверждая, что у него «душа горит на эту падлу!»

Поляк переехал из осточертевшего ему Останкино в самый центр, на Кузнецкий мост, о чем мечтал, практически с детства.

Полученная от Никитина должность требовала, конечно, немало энергии и времени, но – это только первое время. Чуть пообтеревшись, Эдик со свойственной его нации предприимчивостью рассовал свои главные обязанности своим помощникам, натравил их друг на друга так, что они ежедневно ему доносили о всем, что происходит в зоне. Себе он оставил только самое важное и необходимое – контроль за денежными поступлениями...

Организовав двойную бухгалтерию для отчетов перед Никитиным, он за очень короткое время сколотил из денег, поступающих от его же братвы в оплату за совершаемые преступления приличный капиталец и открыл на Кузнецком шикарный ресторан с старом еврейском вкусе – с фаршированной щукой, жареной курочкой, мацой, которую Эдик решил помещать в меню не только на пасху, но каждый день, официантами с бородами и пейсами в длиннополых лапсердаках ежедневным традиционным еврейским ансамблем...

Московские евреи поперли к Эдику, и тот последнее время считал себя самым счастливым человеком на свете. Единственное, о чем у него болела голова – во что вкладывать выручку – строить ли доходные дома в старых центральных кварталах Москвы, или выкупить в Иерусалиме кусочек «каабы», установить его в Москве и тем самым прочно увековечить свое имя.

Поразмыслив с неделю, Эдик пришел к выводу, что доходные дома в Москве гораздо выгоднее и был абсолютно прав, хотя бы потому, что не слишком был силен в вопросах символики иудаизма и не предполагал даже, что «Кааба» находится в Мекке, а не в Иерусалиме, и вообще – это священный храм мусульман, а не иудеев. Но долго ли еврею-фээсбэшнику спутать каабу с каббалой, о которой он слышал что-то от мамы в раннем детстве, но что – уже не помнил. О мавзолее Ленина он знал больше, чем о святых местах.

Иван побывал в ресторане, названном Поляком очень просто – «У Эдика», и еле высидел там часа полтора. Назойливая еврейская музыка с бесконечным повторение одной и той же музыкальной фразы в разных вариациях вызывала у него головную боль.

Блюда, которые он заказывал, казались ему какими-то пресными и приготовленными словно для беззубых стариков – все было перетерто и перекручено, но одного приличного куска мяса, в который можно было от души вцепиться зубами... В итоге Иван испытывал к евреям такое же раздражение, какое еще недавно испытал в адрес антисемита Камышова... Он плюнул на возможность дождаться Полянского в его ресторане, в котором тот бывал ежедневно, но в самое разное время и не придерживаясь никакой системы, и с облегчением вышел на Кузнецкий мост.

Чтобы не испытывать больше неприятностей с неожиданно опознающими его ментами, Ивану пришлось изменить внешность. Он отпустил усы, коротко и узко их постриг на татарский манер, и соединил с небольшой бородкой, скрывающей его подбородок.

Очки с простыми стеклами в тонкой металлической оправе придали ему вид какого-нибудь доцента или преподавателя вуза. Джинсовку он сменил на костюм с жилеткой, дополнил его строгим темным галстуком и перестал сам себя узнавать в зеркале.

Идею убить Эдика Полянского в его ресторане Иван решил оставить, черные лапсердаки и пейсы вызывали у него непреодолимую тоску и скуку. Поразмыслив над тем, что ему было известно о Поляке, он решил использовать его интерес к старым дешевым домам, которые можно было перестроить без больших затрат под вполне сносное жилье. Жилье в Москве, причем любое, всегда стоило приличных денег, а если дорого сдавать в аренду дешевые многоквартирные дома, на этом модно нажить хорошие деньги. На это Эдик Полянский, как Иван понял, и рассчитывал.

Иван присмотрел дом, предназначенный к сносу в треугольном квартале между Армянским, Телеграфным и Кривоколенном переулками, и позвонил в контору Полянского, предложив его помощнику сделку – Иван, якобы, готов свести Полянского с продавцом, если Эдик подпишет с Иваном договор на ремонт этого дома.

Дом был чрезвычайно старой постройки, хотя и не относился к памятникам архитектуры ни советского, ни дореволюционного времени. «Приговорила» его к сносу окружная префектура и не согласилась бы на продажу ни за какие деньги, потому что уже получила задаток за предоставление участка, занимаемого домом под строительство Армянского национального центра, в сооружении которого была заинтересована не только московская община армян, – деньги на него выделяли и американские армяне, и французские. Шарль Азнавур высказал намерение сделать после постройки Московский армянский культурный центр своей основной концертной площадкой в восточной Европе...

Все это Ивану было известно и он нисколько не сомневался, что когда Эдик ринется в окружную префектуру, чтобы обойти Ивана и самому выяснить покупателя и сговориться с ним на прямую, он встретит там жесткое неприятие. Несмотря на весь свой авторитет. У Эдика не хватило бы денег, чтобы перекупить «армянский проект». Иван же предлагал хорошие условия, называл вполне приемлемую сумму, за которую владелец-армянин соглашался, якобы, уступить права на участок и здание.

Единственное, что требовало обсуждения и торга – смета ремонтно-строительных работ, которую Иван приложил к проекту договора и заранее нарисовал там такое, на что Эдик не согласился бы ни за что на свете... Мало того, что сумма была вдвое завышена, Иван вписал в смету самые дорогие строительные материалы и самые дорогостоящие работы. Эдик потребовал встречи прямо на месте, в самом здании, и совместного обсуждения сметы.

На его еврейский характер и рассчитывал Иван, заманивая его в полуразрушенное здание... На подготовку у него не ушло много времени.

В девять утра, как и было условлено, похожий на татарина Иван появился нам углу Армянского переулка и улицы Богдана Хмельницкого. Он прождал ровно минуту и на перекресток выехали два «BMW» с охраной и джип с Эдиком. Посадив Ивана в «BMW» машины подрулили к стоящему в глубине квартала зданию и хмурый Эдик вылез из джипа.

Ивана обыскали, оружия у него не нашли и тоже выпустили из машины. Рядом с Эдиком постоянно держались два автоматчика и еще один тип с жестким взглядом и огромными кулаками. Он был на голову выше Ивана, носил очень длинные, собранные на затылке в пучок волосы, и словно сошел с экрана голливудского фильма.

– Ты, дорогой, понимаешь, что ты морочишь-таки мне голову этой своей сметой! – заявил Ивану Эдик. – Я не собираюсь строить здесь апартаменты во вкусе покойной принцессы Ди! Здесь будут самые обычные квартиры без всякого евродизайна и шелкографии на стенах. Потолки – белить, стены – красить! И не хрен ремонтировать крышу! Ты мне ремонт кровли такой впендюрил в смету, что я за пять лет этот твой ремонт не окуплю!

– Но крыша действительно течет, господин Полянский, – возразил Иван. – Я, конечно, могу и вообще здание не ремонтировать, но вы тогда его и не купите...

Эдик сообразил, что на покупателя он еще не вышел, в префектуре над ним попросту посмеялись и повторили то же самое, что ему говорил и Иван, за исключением того, что купить здание все же есть возможность... Иван набивал цену, создавая видимость, что тоже хочет немного заработать на этой сделке, причем вполне официально, ничего не проводя «черным налом».

– Но на такую сумму я согласиться все равно не могу! – твердо сказал Ивану Эдик. – Я сейчас сам все посмотрю своими глазами. Неужели! Чтобы Эдуард Полянский не разбирался, что чего стоит! только не надо мне говорить, что наша местная шпатлевка говно по сравнению с американской! Я не американское-таки посольство здесь поселить собираюсь, а наших российских граждан...

В шестиэтажном здании с высокими потолками лестница в двух подъездах были разрушены и подняться можно было только по единственной, уцелевшей в среднем подъезде. Ну, еще – по покореженной пожарной лестнице, но это уже – для каскадеров, к которым Эдик явно не относился...

Он послал охранников вперед и те добросовестно пролазили весь подъезд, проверяя, нет ли где посторонних и, не дай бог к тому же, вооруженных людей. Но дом был абсолютно пуст...

Трое – два автоматчика и голливудский громила – поднялись вместе с Эдиком на шестой этаж, еще четверо – два водителя и два автоматчика – остались внизу, у подъезда. Такой расклад Ивана вполне устраивал.

– Ну, ты, строитель! – говорил ему Эдик осторожно перешагивая через кучи хлама на полу и разглядывая потолок. – Ну где течет крыша? На хрен мне твой ремонт кровли! Ты голову себе отремонтируй – такую смету загибаешь! Где тут чердак, мы сейчас на чердак полезем, я сам-таки посмотрю эту кровлю! И если она в порядке – ты, строитель, вычеркнешь из сметы все свои навороты. Вдвое меньше – на это я еще согласился бы! И то при условии, что материал ты покупаешь на свои...

Иван давно уже не слушал, что толкует Эдик. Он уже нашел ту комнату, где у него было приготовлено все необходимое для финальной сцены... Один из автоматчиков словно приклеился к Ивану и не отпускал того ни на шаг. Мрачный верзила изредка угрюмо на Ивана поглядывал, словно говоря своим взглядом: «Только попробуй что-нибудь отмочить! Полетишь вниз головой без всякого лифта!»

Он не знал, насколько близок в своих предположениях о способе, которым Иван собирался возвращаться вниз. Иван подошел к окну, под которым стояли машины Эдика и его охраны. Закурил сигарету.

Держа в руках горящую спичку, многозначительно посмотрел на стоящего рядом охранника с автоматом. Потом он бросил спичку за окно, в котором не было ни одного стекла. Сам накануне повытаскивал из рамы все осколки. Охранник рефлекторно посмотрел вслед за спичкой и слегка перегнулся через подоконник. Иван резко присел и, подхватив его за ноги, выбросил наружу.

Лететь тот будет три секунды. Это Иван высчитал еще вчера. Секунду спустя, Иван стоял уже на подоконнике, и одной рукой сбрасывал вниз бухту прочного капронового троса висевшую на стене за окном на вбитом Иваном гвозде, а второй – снимал с ременной петли на наружной тоже стене свой проверенный «макаров».

– Эй, ты, строитель! – услышал он голос Эдика прозвучавший одновременно с воплем подлетающего к земле автоматчика. – Ты чего это, блядь, от меня прячешься?.. Где ты, сука?

– А ну, – быстро найти его! – это Эдик приказал уже своему голливудскому телохранителю. – Это ловушка! Убейте эту сволочь!

«Счастливо оставаться! – пожелал ему на прощанье Иван. – Мне, к сожалению пора, хотя наша беседа о тонкостях ремонта зданий была на редкость увлекательной!»

Взявшись одной рукой за трос и зацепившись за него ногой, прыгнул вниз.

Ему на спуск требовалось секунд пять, как он рассчитывал. За это время Иван совершенно спокойно сверху расстрелял оставшихся внизу охранников и двух водителей, которые шарахнулись в стороны от упавшего сверху тела, и, приземлившись, посмотрел вверх. В то окно, из которого он спускался, выглянул, наконец, голливудский горилла. Иван легко поймал на прицел его голову и увидел как от нее полетели в стороны осколки черепа.

Водитель джипа газанул, но Иван дал ему спокойно уйти. Его интересовал Эдик Полянский. На спуск по лестницам даже при очень большой ловкости и сноровке потребуется не меньше трех двух минут.

Иван бросился к ближайшему забору и, перемахнув его нащупал под ним аппарат взрывного устройства, провода от которого тянулись в подвал предназначенного к сносу здания, где Иван накануне установил два мощных заряда.

Прошло тридцать пять секунд. Эдик не мог за это время спуститься ниже третьего этажа.

Иван нажал кнопку.

Здание вздрогнуло и начало оседать сразу тремя стенами вертикально вниз. Нарастающий грохот, словно от сходящей лавины заполнил уши и скрыл в себе все другие звуки московской жизни...

Снизу, из под уходящих как будто в землю стен, поднималась туча пыли, заволакивая все вокруг белесым и лезущим в ноздри туманом.

Никаких криков о помощи Иван не услышал в грохоте рушащегося здания. Он подождал когда пыль немного рассеется и выглянул из-за забора.

На месте только что стоявшего шестиэтажного дома сквозь не улегшуюся еще пыль можно было тем не менее разглядеть огромную кучу обломков и остов одинокой голой стены, торчавшей примерно до четвертого этажа и зиявшую пустыми глазницами оконных проемов...

«Ну что, Эдик, – сказал Иван, обращаясь к куче строительных обломков, оставшихся от дома. – Тебе не придется-таки платить за ремонт кровли...»

Иван не спеша отряхнулся, протер запорошенные пылью глаза, вытер платочком свои очки, пристроил свой «макаров» за поясом и через пару проходных дворов вскоре оказался на улице Кирова.

Наметанным глазом он сразу определил две ментовские машины, спешащие к месту происшествия...

Передав с ними мысленный привет генералу Никитину, Иван неторопливо спустился вниз по улице и вскоре уже не спеша прогуливался по Кузнецкому мосту, с интересом поглядывая на шикарный ресторан «У Эдика», еще не подозревающий о смерти своего хозяина.

Глава шестая

О лидере самой большой, Замоскворецкой зоны, Ивану было известно только, что его резиденция находится где-то достаточно далеко от Садового кольца – в каком-то овраге, в верховьях то ли Котловки, то ли Коршунихи. Кроме этого знал Иван и о том, что у Пани были серьезные проблемы с солнцевскими, заявившими внезапно о своей автономии и претензиях на прямые контакты с ФСБ. Кто такой этот Паня, что он из себя представляет и почему забрался в овраг, словно в Москве не было более комфортабельных мест для резиденции, Иван не знал.

Иван прошелся пешком от Нижних Котлов по берегу Коршунихи, разыскал ключ, от которого она берет начало, но ничего похожего на штаб-квартиру Замоскворецкой зоны не обнаружил. Это мало расстроило Ивана, просто теперь он не сомневался, что Паня со своей гвардией обитает где-то на Котловке в районе Нахимовского проспекта...

Еще одно небольшое открытие Ивана несколько развлекло и повысило его интерес к предстоящей операции. Совершенно неожиданно для него оказалось, что канал утечки информации с Лубянки перекрыт и никто из его прежних посредников не берется доставать теперь оттуда сведения об интересующих его людях.

Иван сразу понял, что Никитин оперативно отреагировал на смерть Эдика Полянского, перетряс все управление, принял меры и вообще – активно включился в игру. Теперь следовало ожидать, что Паню будут охранять не только замоскворецкие братаны, но и профессионалы из ФСБ. Задействовал ли Никитин в этом отряд «Белая стрела» Иван, конечно, не знал, но это его и не слишком интересовало.

Стрела – не стрела, какая разница? Главное, что задача теперь усложнилась, Никитин понял, что ему объявлена война и приготовился к следующей атаке Ивана. Правда, он не знал, куда ударит Иван на этот раз – по Замоскворецкой или по Восточной зоне, но у ФСБ хватит сил охранять и ту, и другую одновременно.

«Одну войну в своей жизни я уже выиграл, – горько усмехнулся Иван, вспомнив свой исход из Чечни. – Чеченскую. Теперь московская война начинается...»

На войне – как на войне. Вспомнив эту банальную мудрость, Иван решил поступить в полном с ней соответствии. Высадившись в расположении противника на станции метро «Нагорная», Иван побродил по улице Ремизова, по Криворожской и, наконец, на Севастопольском проспекте нашел, что ему было нужно.

Около небольшого базара на пресечении проспекта с Нагорным бульваром он увидел две темно-зеленые «ауди», с открытыми дверцами. Так бросать машины могли только «хозяева» территории. Минут через пять он разыскал и самих хозяев. Четверо бритоголовых «братанов» обходили торговцев и снимали «оброк». Платили им безропотно, видно, аргументы на из стороне были самые увесистые.

Иван начал следить за ними. Ему нужен был всего один братан, устраивать неизбежную потасовку с четверыми, он не рассчитывал. Четверка держалась все время вместе, и Ивану это, наконец, надоело.

Он вернулся к оставленным братвой машинам, сел в одну из них, нашел сигнализацию, включил ее и вновь вылез, сильно хлопнув дверцей. Над базаром разнесся истошный вой и постреливание с поскуливанием вместе... Иван поспешил к тому месту, где оставил братанов, и с удовлетворение отметил, сто двое из них решительно двинулись к машинам – найти и наказать козла, который не знает, что чужие вещи трогать без разрешения нельзя!

Оставшиеся двое продолжили обход, запихивая полученные от торговцев купюры в карманы черных курток. Торговый ряд разделился надвое, братаны перебросились короткими фразами и каждый их них пошел по своему ряду...

Иван выбрал себе накаченного, невысокого «бойца», у которого, как Ивану показалось чуть больше ума проскальзывало во взгляде...

Иван немного обогнал его по ходу движения, решительно зашел в один из ларьков и скомандовал зло сверкнувшему на него глазами продавцу:

– Под прилавок! Быстро!

Пистолет в его руке не создавал сомнений, выполнять ли его приказ. Продавец скрылся внизу за ящиками с пивом и коробками с шоколадом...

В окошко ларька просунулась рука крепыша в черной куртке и пошевелила пальцами. Иван прицелился и плюнул прямо в центр ладони сборщика «оброка». Рука убралась обратно, в окошке появилось удивленное лицо, и крепыш недоуменно пробормотал:

– Не понял...

Иван подмигнул крепышу и продолжал неподвижно сидеть в ларьке на вертящемся стуле продавца, поблескивая на крепыша простыми стеклами своих очков.

– Ну, падла! – задохнулся крепыш и рванул на себя дверь ларька.

Иван встал со стула, чтобы его встретить. В руке крепыша он заметил нож поблескивающий обоюдоострым лезвием примерно двадцатисантиметровой длины.

Крепыш двинул руку с ножом с сторону Ивана, но едва его рука отделилась от корпуса, получил от Ивана короткий резкий удар по запястью. Нож выскочил из руки крепыша и воткнулся в потолок ларька.

Крепыш замер и поднял глаза на нож. Иван чуть не зевнул от скуки. До чего примитивны реакции этих накаченных тупых боровов! Он ударил Крепыши по горлу. Тот закатил глаза и начал валиться на Ивана.

– Подожди, дружок, ты рано захотел отдохнуть! – сказал ему ласково Иван. – Нам еще нужно немного прогуляться...

Иван взял его под мышки и, кряхтя от тяжести, выволок из ларька. он отволок его за ларек, похлопал по щекам, отчего крепыш пришел в себя и начал часто моргать, глядя на Ивана.

– Идти можешь? – спросил его Иван.

Но парень, еще не въехал в ситуацию и пробормотал хриплым голосом:

– Убью, сука!

Иван показал ему его же собственный нож, потом неглубоко воткнул его крепышу в грудь напротив сердца, всего на полсантиметра. Парень посмотрел на свою грудь. Под кожаной курткой расползалось пятно крови, а сердце заколотилось часто и неровно.

– Вставай! Пошли! – приказал Иван.

Он вывел парня с территории базара еще до того, как трое оставшихся братанов подняли шум. Иван подвел крепыша к уазику какого-то фермера, вышвырнул из машины толстую тетку, тут же истошно завопившую и засунул крепыша на заднее сидение. Достав из кармана наручники, он пристегнул его правое запястье к левой лодыжке, сам сел за руль и резко выехал с территории базара, сбив по пути бежавшего ему навстречу с коротким ломиком хозяина машины.

Далеко на засвеченной машине ехать было нельзя. Через несколько минут ее начнут искать и менты, которых вызовет жена фермера и замоскворецкие братаны, а еще через некоторое время, скорее всего и объединят свои усилия... Поэтому Иван доехал до ближайшего девятиэтажного дома, остановил машину метрах в трехстах от него, освободил крепыша от наручников и сказал:

– Иди спокойно и не дергайся! Пристрелю!

И сунул ему в нос ствол своего «макарова». Испуганный парень хлопал глазами и молчал, не понимая, что с ним происходит.

А происходил самый обычный захват «языка», от которого Иван рассчитывал получить необходимые ему сведения о штаб-квартире замоскворецких. Правда, на этой территории у Ивана не было заранее приготовленных плацдармов и явочных квартир, куда можно было бы доставить пленного. Но он решил провести допрос оперативно и воспользоваться для этого первым попавшимся помещением...

Зайдя во двор девятиэтажки и с удовлетворением отметя, что на лавочках нет ни одной досужей старушки, которые теперь сутками не отходили от телевизора, пытаясь смотреть все сериалы одновременно и не пропустить ни одного, Иван поднялся на второй этаж в ближнем к углу подъезде и позвонил в первую попавшуюся квартиру.

– Кто? – спросил настороженный женский голос.

– Мясо будете брать? – спросил Иван. – Дешево! На базар не хочу везти! Там обдерут как липку. Всю выручку отымут...

– А какое мясо? – перебили его из-за двери. – Свинина или говядина?

Иван посмотрел оценивающе на крепыша и ответил уверенно:

– Свинина. Да кабанчик-то не особенно жирный. Хорошее мясо – постное...

Послышался звук отпираемого замка. Едва в проеме двери показалась женщина лет пятидесяти с обвязанной пуховым платком поясницей, как Иван толкнул в дверь крепыша и весело сказал:

– Принимай, хозяйка, кабанчика!

Женщина открыла рот, и принялась визжать, словно это она – кабанчик, которого собираются зарезать... Морщась от ее криков Иван захлопнул дверь, протолкнул крепыша в зал и прицепил его наручниками к батарее парового отопления. После этого он подошел к женщине и сказал, укоризненно качая головой:

– Закрой рот, мать...

Та, не прекращая визжать, отрицательно покачала головой – не закрою, мол.

– Ну, как знаешь, – вздохнул Иван. – Показывай, где тут у тебя кладовка?

Она опять покачала головой.

– Да не вредничай! – засмеялся Иван. – Сам ведь, найду!

– А зачем тебе кладовка? – спросила вдруг женщина совершенно спокойно, словно и не она секунду назад верещала по-поросячьи. – У меня там варенье...

– Кладовку временно объявляю карцером! – заявил ей Иван. – И ты там, мать, отсидишь часок за сопротивление, оказанное действиям наших воинских частей.

Женщина вновь открыла было рот, но не завизжала, а вновь его захлопнула. Лицо ее вытянулось, а глаза часто заморгали.

– Чо? – спросила она. – Сбежал? Из Белых столбов?

Иван засмеялся.

– Все тебе расскажи! – И тут же строго прикрикнул. – А ну – топай в кладовку.

Женщина метнулась в соседнюю комнату.

– Ты одна дома-то? – крикнул ей вслед Иван. – Если из детей кто есть – с собой в кладовку забирай, чтоб не мешались...

Не услышав ответа, он повернулся к крепышу, потихоньку дергавшему трубу отопления, проверяя, нельзя ли ее втихаря оторвать...

– Сломаешь тетке батарею-то, придурок! – сказал ему Иван. – Давай! Отвечай по полной форме: имя, фамилия, кличка, звание, расположение части, расположение штаба. Ваши военные тайны меня не интересуют. Полковая касса, общак, то есть, – тоже.

Крепыш замер и молча хлопал глазами на Ивана.

– Ну! Смелее! – подбодрил его Иван. – Зовут как?

– Вова... – выдавил из себя крепыш.

– Молодец, Вова! – похвалил его Иван. – На все вопросы ответишь – домой пойдешь, к маме. Давай дальше... Братва тебя как кличет?

– Стулом, – сказал крепыш и увидя удивленный взгляд Ивана, добавил. – Фамилия моя – Стульнев.

Иван понимающе покивал головой.

– Так-так, Вова-Стул! – сказал он. – До бригадира ты, я понимаю, еще не дорос?

Крепыш помотал головой.

– Нас в бригаде четверо, – пояснил он на всякий случай.

– Кто бригадир у вас, если уж не ты? – спросил его Иван.

– Бригадир – Зюзя, – уже охотно пояснил Крепыш. – Он из Зюзино, так и прозвали – Зюзей.

– Ладно, Вовик, ладно! Молодец! – подбодрил Иван. – Я слышал ли ты, Вова, про Паню?

При этом вопросе Крепыш, почему-то, помрачнел и насупился. Он помолчал, потом покачал головой.

– Не. Не слышал никогда.

– А вот это ты, Вовочка, врешь! – ласково сказал ему Иван. – А зачем врешь, я сейчас узнаю.

Иван вышел в соседнюю комнату и сразу увидел как прикрывается дверь кладовки, которая только что была открыта шире.

Он тихо подошел к кладовке, так же тихо спросил свистящим шепотом:

– Тетка! Утюг к тебя где?

– В шифоньерке, – машинально ответила она таким же свистящим шепотом, но тут же спохватилась и спросила взволнованно:

– А тебе зачем? У меня утюг-то один всего!

– Да брюки хочу погладить, помялись, пока с тобой в коридоре возился, – засмеялся Иван.

В шифоньере он обнаружил старый тяжелый утюг еще советских времен. Вернувшись к крепышу Вове, он увидел, как тот остервенело дергает батарею, пытаясь вырвать кронштейны, на которых она висит, из стены.

– Вон как тебе вопрос-то про Паню не понравился! – протянул удивленно Иван. – Чего это ваш Паня так сильно боится, раз даже упоминать его вам запрещено?

Крепыш батарею дергать перестал, но упорно молчал, исподлобья глядя на Ивана.

– Ты, я смотрю, не дурак, —сказал ему Иван. – Значит должен сообразить: Паня твой далеко и, может быть, и не узнает еще, что ты мне о нем немного расскажешь, что знаешь. А я...

Иван показал на себя.

– ... я совсем рядом. И в руках у меня...

Он вынул левую руку с утюгом из-за спины.

– ...утюг! А ты, наверное, знаешь, для чего утюги выпускают? Верно для того же, для чего и паяльники! А в чем разница между ними знаешь? Тоже верно. Утюг он наружного пользования, а паяльник – тот внутреннего.

Неся эту околесицу, Иван включил утюг в розетку и стал постукивать по нему, слюнявя пальцы. Скоро раздалось характерное шипение. В комнате сильно запахло раскалившейся изоляцией...

Иван достал пистолет и сказал крепышу:

– Подставляй ладонь. Я тебе на нее утюжок поставлю подержать. Держать будешь минуту. Не роняй! Уронишь – выстрелю.

Крепыш зажмурился и протянул ладонь левой руки к Ивану. Но через мгновение отдернул ее назад, вспомнив, как ему самому приходилось вставлять одному козлу паяльник в жопу и как тот орал. Крепыш широко раскрыл глаза и испуганно забормотал:

– Я мало про Паню знаю. Моем дело маленькое – деньги сдал бигадиру, а дальше он сам их отвозит... Я всего раз с ним ездил. И Паню самого только издалека видел. В машине. Километр от моста вниз по Котловке, там овражек есть, на самом дне у Пани блиндаж там... Внутрь он никого не пускает. Жрет только картошку с салом. Говорят он деньги копит, ферму себе хочет купить где-то в Сибири, он сам оттуда, из деревни какой-то... Про него запрещено даже между собой говорить. Он Русака с Васькой Федоровым сам пришил, когда на них донесли, что про него болтают много. Боится он кого-то сильно. Из блиндажа своего не вылазит. Только – когда бригадиры деньги привозят. Или когда Инкассатор приезжает. Он ему чемодан с деньгами отдает и – опять в блиндаж...

Иван внимательно посмотрел на крепыша Вову, поскреб ногтями подбородок, спросил:

– Чего ж он боится, этот ваш Паня?

Крепыш пожал плечами.

– Не знаю! Зюзя как-то шепнул мне – болтают, что он на двух хозяев работает... Вроде бы видели, как к нему в овражек кто-то от «красных» приезжал и они часа два о чем-то с Паней шушукались...

– Да ты, оказывается столько знаешь, – воскликнул Иван, – что Паня бы тебя давно на кол посадил, будь ему это известно... Ну, ладно, Вова! Ты вел себя молодцом! Я свое слово сдержу! обещал отпустить – отпущу! Только с условием. Я никому не скажу, что с тобой о чем-то беседовал, ты – тоже молчок, что меня вообще видел... Скажешь – стукнули между ларьков трубой по голове – дальше совсем ничего не помню! Идет?

Крепыш подозрительно смотрел на Ивана, сомневаясь, что то говорит серьезно. На его памяти никого в таких ситуациях живым не отпускали.

– Ей, тетка! – крикнул Иван в сторону кладовки. – Хватит свое варенье охранять! Мы с кабанчиком уходим. Дверь за нами запри и не открывай больше никому. Даже если говядину будут предлагать.

Отцепив крепыша от батареи, Иван вывел его в подъезд и сказал:

– Поднимешься на девятый этаж, досчитаешь до тридцати и можешь спускаться. И помни, – добавил он на прощанье. – Как договорились. Трубой по голове тебя кто-то трахнул и ты – в отключку!

Подождав, когда Крепыш, еще не верящий в свое освобождение скроется на третьем этаже, Иван вышел из подъезда и, не поворачивая на улицу, где стоял уазик, угнанный им с базара, углубился в противоположную сторону, в сплетение каких-то проездов и переулков. Поблуждав с полчаса, он вышел на Большую Черемушкинскую, поймал такси и через десять минут уже подъезжал к площади Гагарина.

«Вот, значит, как, – думал Иван, развалясь на заднем сидении. – Никитинские кадры, значит, и налево работают, с „красными“ заигрывают. Ох, не знает про это генерал! Он бы этого Паню! Не зря, видно, тот так бережется, такую конспирацию вокруг себя наводит. Ну, да теперь ему никакая конспирация не поможет...»

План, как убрать Паню, у Ивана в голове уже сложился, осталось его только осуществить.

Прежде всего Иван прошелся Нахимовскому проспекту и покурил на середине моста, по которому проспект перепрыгивал через Котловку. Одной сигареты ему как раз хватило, чтобы рассмотреть все окрестности на расстоянии километра от моста. Он разглядел и ту дорогу, по которой машины спускались в овраг, в котором располагался блиндаж Пани, и нависающий над оврагом обрывчик.

«Отлично! – сказал сам себе Иван и даже руки потер, испытывая удовольствие от увиденного. – Пора готовить Пане гостинчик! Для начала посетим закрома».

Он припомнил, где именно расположен его самый крупный тайник с деньгами, скопившимися от гонораров, которые платил ему Крестный за заказные убийства, поймал такси и вскоре уже вытаскивал дипломат, набитый долларами из ячейки номер 2863 в камере хранения Южного речного вокзала. Он даже пересчитывать не стал, только прикинул на вес. Вполне должно было хватить.

Позвонив человеку, работающему в Министерстве геологии, который не раз оказывал Ивану определенного рода услуги, и получив от него телефон еще одного человека, Иван вскоре связался с тем, кто ему был нужен. Его телефонный собеседник несколько удивился объему товара, который желал приобрести Иван, но в конце концов сказал, что ничего невозможного нет, если деньги будут наличными. И, конечно, не деревянные. На этот счет Иван его успокоил.

Когда начинать операцию по ликвидации штаб-квартиры Замоскворецкой зоны вместе со всеми ее обитателями и охранниками, Ивану было совершенно безразлично. Все зависело теперь только от того, как скоро ему передадут обещанную партию товара.

Он все еще раз обдумал и совершил все-таки еще одно действие, но уже больше в эстетических целях, чем в практических. Сначала он собирался воспользоваться для осуществления своего плана любым грузовиком, который ему удастся угнать где-нибудь непосредственно перед операцией, но потом решил все-таки приобрести специально для этого новенькую «газель»...

На место встречи с продавцом он прибыл на вкусно пахнущей свежей резиной и посверкивающей на солнце свежей краской машине, один вид которой радовал душу. На заднем дворе какой-то геологической ремонтной конторы в «газель» загрузили десять пятидесятикилограммовых ящиков, над которыми Иван поколдовал не меньше часа, распределяя между ними ручные гранаты и мины ударного действия. После этого он спокойно выехал на своей «газели» с территории базы, везя за спиной груз, которым можно было снести с лица Москвы не только, например, высотку, но и небольшой московский квартал старой постройки.

Иван ни сколько не беспокоился о том, что мины могут сработать от слишком сильного сотрясения на выбоинах в асфальте и ехал осторожно вовсе не потому, что опасался за свою жизнь. Ему необходимо было доставить груз до Котловского оврага в целости и сохранности.

Вырулив на Варшавское шоссе, Иван прибавил газу на отличном асфальте, радуясь возможности побыстрее осуществить то, что задумал. Как только он переехал железную дорогу, он свернул на Симферопольский проезд, поблуждал по каким-то переулкам, проехал между двумя небольшими прудами и выбрался наконец, к обрывчику, который присмотрел, когда курил на мосту.

Иван остановил «газель», выбрался на край обрыва сел и закурил. Он видел с о своего возвышения, как бродит возле панинского блиндажа охранник, маясь бездельем и лениво поглядывая по сторонам.

«А где же никитинские орлы? – продумал Иван. – Не может быть, чтобы генерал не выставил здесь и свои кордоны против меня.»

Понаблюдав минут пять, Иван обратил внимание на рабочих, которые сидели на краю канавы, вырытой вдоль дороги, по которой машина могла спуститься на дно оврага, по которому протекала Котловка. Один из них ковырял землю лопатой так демонстративно, что у Ивана не осталось сомнений, что это и есть фээсбэшники.

Обрыв, на котором сидел Иван, никто не охранял, потому, что с него не то чтобы на машине, пешком-то спуститься было невозможно. Да и зачем было ломать ноги на этом обрыве, если буквально рядом, метрах в трехстах была вполне приличная дорога.

Выбросив сигарету вниз, Иван вернулся к «газели», включил мотор и уже собирался выжать газ, направляя машину прямо на обрыв.

Но вдруг убрал ногу с педали газа и выругался. Ему вдруг стало невыразимо скучно все происходящее. Собственная комедия с добыванием «языка», его шутовским допросом, дурацкий каприз с покупкой «газели» Ивана просто раздражали. Он подумал, не махнуть ли с обрыва вместе с этой машиной? По крайней мере, это должно быть не скучно! Но с кем он встретится там, внизу? С крестьянским выходцем Паней и его клевретами? Да на хрен они Ивану нужны! Вот если бы там сидел в блиндаже Никитин – другое дело. Тогда Иван, возможно, именно так и сделал бы.

Нет, надо все-таки довершить то, что он уже начал. Не зря же он загружал в эту машину ящики и добавлял к ним гранаты и мины. Но развлечься, пожалуй, стоит, раз уж есть такая возможность.

Иван вновь вышел на обрыв и, найдя взглядом все так же сидящих на краю канавы оперативников, резко свистнул в два пальца.

Один из них поднял голову, посмотрел на Ивана и махнул ему рукой.

«Вот, блин! – разозлился Иван. – За своего принимает! Ну, погодите у меня!»

Достав свой «макаров», Иван прицелился и несколько раз выстрелил. До фээсбэшного поста было порядочное расстояние, но Иван попал именно туда, куда хотел. Он видел, как вскочили оперативники, вспугнутые звоном пуль по лезвию лопаты, затем тут же скатились в канаву и открыли беспорядочную стрельбу сторону обрыва.

«Молодцы! – похвалил их Иван. – Хоть сообразили, откуда стреляют.»

Он опять вернулся к машине, встал на подножку, выжал полный газ и отпустил сцепление. «Газель» рванулась вперед, столкнув Ивана с подножки, и прыгнула вниз, как настоящая горная коза. Иван даже засмотрелся на ее полет.

«Красиво летит!» – подумал он, жмурясь на опускающееся за Черемушки солнце.

Приземлилась она метрах пяти от входа в блиндаж. Иван не стал ждать, когда его швырнет взрывная волна и бросился со всех ног от обрыва. Земля под его ногами дрогнула и поползла вниз. В прыжке он пролетел над трещиной, по которой прошел обвал, и ухватился за пучки высохшей травы на краю только что образовавшегося края обрыва. Над оврагом поднялся огромный огненный столб. Ивана, как ни далеко он находился от центра взрыва, обдало сильным жаром.

– Так и поджариться недолго! – пробормотал Иван, пряча лицо в свежую глину.

Повисев еще секунд двадцать и успокоив дыхание, Иван рывком выбросил свое тело на край обрыва и посмотрел вниз. Ни прежнего оврага, ни речки Котловки внизу не было. От блиндажа не осталось даже следов.

На том месте, где находился блиндаж Пани, зиял дырой в земле огромный котлован, в который с шумам и плеском сливалась вода из оборванной посередине Котловки. Иван засмеялся и плюнул вниз.

Но удовлетворения он не почувствовал. Он убил уже второго из поставленных Никитиным людей и до сих пор не только – невредим, ему даже опасность-то по настоящему еще и не угрожала.

«Ну же, Никитин! – думал Иван, гладя на постепенно заполняющийся водой котлован. – Вот я стою на берегу совершенно открыто и не собираюсь прятаться или защищаться. Ну! Стреляй в меня! Убивай! Что же ты медлишь? Где же твои люди? Где твоя знаменитая „Белая стрела“? Сегодня я победил тебя, Никитин! Ты со мной ничего сделать не можешь! Я одержу победу и завтра! Жди меня, Никитин! У меня не осталось никого в этом городе, кроме тебя, моего соперника. В чем соперника, спросишь ты? Не знаю... Может быть, – в искусстве убивать. Может быть – в желании жить... А может быть – и в неумении жить так, как ты хочешь. Как я хочу. Как мы с тобой хотим. Мы с тобой, Никитин, пленники нашей профессии. Она нас не отпустит никогда. И все что мы хотим, мы можем добиваться только с помощью нашей профессии.»

Иван оглянулся по сторонам, в надежде, что хоть кто-то из никитинских людей обратит на него внимание – выстрелит, бросится на него, хоть окликнет, в конце концов. Он хотел борьбы, драки, сражения...

Но им никто не интересовался. Какие-то люди бродили уже по берегу только что созданного волей Ивана и пятью сотнями килограммов тротила нового московского озера, но на Ивана они не обращали внимания.

Иван вздохнул, в раздражении плюнул еще раз в строну оврага и, повернувшись к нему спиной, побрел в сторону Варшавского шоссе.

«Кто ты по профессии, Никитин? – бормотал он бездумно. – Я – убийца! А ты – кто?..»

Глава седьмая

У Ивана осталась последняя возможность проиграть состязание с генералом Никитиным и всем ФСБ, которое он возглавляет. Он отдавал себе отчет, что может продолжать убивать милиционеров, фээсбэшников, гопоту или простых обыкновенных московских жителей, но это не даст ему успокоения, не принесет радости.

Убийство само по себе перестало играть для него особую, почти ритуальную роль, хотя и осталось привычным действием, совершаемым почти механически, часто – без участия сознания.

Думает ли человек, как он дышит и нужно ли ему расправлять грудь и набирать в легкие воздуха, когда он делает вдох? Конечно – нет! А вот задерживает дыхание он всегда сознательно.

Так и Иван. Его сознание подключалось к процессу убийства только тогда, когда он хотел удержаться от него, оставить кого-то в живых. Как того крепыша Вову-Стула, которого он взял в качестве «языка». Или тетку, в квартиру к которой затащил его на допрос. Иван чувствовал, что в эти моменты совершает над собой какое-то насилие. Словно заставляет себя быть другим человеком. И он, действительно, не узнавал себя, когда вспоминал, что говорил, как вел себя в эти редкие моменты.

«Но ведь жизнь и есть не прекращающееся насилие над собой! – подумал Иван. – Те, кого я убил, наверное, благодарны мне за то, что я избавил их от этой бессмысленной маеты. И я тоже буду благодарен тому, кто убьет меня. Только вот, у кого спросить, когда это случится, и долго ли мне еще ждать?»

Он вновь подумал о Никитине. Убийство в негласном диалоге Ивана с Никитиным стало своего рода высказыванием, символом, содержащим отношение Ивана к генералу. А может быть, не только отношение – но и вызов, или даже – просьбу. О чем? Этого Иван не то что – сказать не мог, не мог даже сформулировать для самого себя. Но ведь, содержание символа никогда нельзя определить точно, на то он и символ, выражающий невыразимое и неопределенное.

Иван чувствовал, в то же время, что этот диалог перестает его интересовать. У него оставалась последняя надежда, что генерал ответит ему, наконец, взаимностью и даст все же возможность Ивану почувствовать ненадежность и краткость его существования. Иван хотел испытать настоящую опасность для своей жизни, надеясь, что хоть тогда почувствует ее ценность и важность. Так было прежде, в Чечне, во время гладиаторских боев, и в Москве, пока он работал на Крестного, когда смерть проходила рядом, слегка касаясь его своим возбужденным дыханием и задевая его грудь своими набухшими от желания сосками.

Он хотел заставить Никитина перейти к активным действиям. Идя по старым адресам своих прежних убийств и, как бы, совершая второй виток по спирали, Иван не сомневался, что Никитин или его «умник» Герасимов поймут, что следующей его жертвой будет человек, руководящий Восточной зоной подпольного криминального московского мира. Впрочем, после внедрения в этом мир генерала Никитина со своими людьми, уже только наполовину – подпольного.

На руководство Восточной зоной по распоряжению Никитина и рекомендации Герасимова попал один из сотрудников его отдела, умный и энергичный капитан Олейников.

Генка давно уже пытался перевести его на нелегальную работу, но все откладывал, поскольку совать его в подпольные сотрудники ФСБ рядовым и потом годами продвигать на верх криминального мира было и хлопотно, и долго, и даже опасно. А свой человек среди нелегалов, который подчинялся бы больше Герасимову, чем генералу Никитину, Генке очень бы пригодился.

Он долго ждал подходящего случая, а случай этот нашел его сам. Никитин, подбирая кандидатуры на место выбитых Иваном лидеров зон, вдруг, ни с того, ни с сего, обратился за советом к Герасимову. Тот для вида подумал и предложил ему троих, из которых реально мог пройти один Олейников. Никитин лично изучил каждого, и выбрал, конечно, Олейникова, оценив и его хитрость, и настырность, и владение оружием, и умение добиваться своего то исподволь, то идя напролом. Разработать план его внедрения Никитин поручил тому же Герасимову. Генка мгновенно сочинил легенду, посадил Олейникова в Матросскую тишину, устроил ему побег, и через три недели Олень, как окрестил его Герасимов, уже считался одним из наиболее «крутых» в районе Измайловского лесопарка и станции Москва-Сортировочная.

Конечно, его проверяли, слали в Матросскую тишину запросы своим – кто таков, откуда взялся, за что попал и прочие подробности, но все запросы попадали прямо на стол Герасимову, а уж он постарался дать на них очень убедительные для братвы и обстоятельные ответы.

Когда на сходке, где выбирали замену убитому Иваном Марьевым во время его встречи с Никитиным Егору Быковцу, Оленя на лидера Восточной зоны предложили несколько голосов из совершенно разных группировок, его кандидатура прошла даже спокойнее, чем предполагал Герасимов. К тому времени и сам Олень сумел заметно повысить свой рейтинг несколькими делами, в которых проявил себя как расчетливый, но жесткий боевик.

Как только Герасимов узнал о последовавших одна за другой странных смертях Пани и Эдика Полянского, он не на шутку обеспокоился судьбой Олейникова. Генка был почти уверен, что и того, и другого убил все тот же Марьев, который пошел по второму кругу по старым адресам своих убийств. Не было только твердых и убедительных доказательств.

На месте обоих убийств не осталось никаких свидетельств о пребывании там Ивана. Да, собственно, не осталось и самих мест преступления – от шестиэтажки осталась лишь огромная груда строительного мусора, а от блиндажа Пани – вообще – одно воспоминание.

Иван воспылал странной любовью к эффектным взрывам и Генка Герасимов находил этому только одно-единственное объяснение.

«Его женщину Крестный именно взорвал в высотке на площади Восстания, – думал Герасимов. – Иван подсознательно продолжает переживать это и снова и снова возвращается к взрыву, хоть, неверное, и не осознает этого. От его Нади тоже – ничего не осталось. Вот он и переквалифицировался в подрывники...»

Герасимов вздохнул и добавил:

«Надо признаться, все же – эффективно это у него получается».

В том, что теперь настала очередь Оленя, можно было не сомневаться. Генка прибежал к Никитину с предложением усилить охрану своими людьми минимум в пять раз и взять тем самым под абсолютный контроль весь район расположения его штаб-квартиры. Он старался убедить скептически, почему-то, настроенного генерала, что рано или поздно Иван попадется в раскинутую для него сеть.

Никитин выслушал его, долго молчал, а потом покачал головой и сказал:

– Майора Панькова мы тоже охраняли – и что? Новый пруд назвать в его память? Нет! Думай, Герасимов, думай... Иван мне нужен на этот раз. И, желательно, – живым! Вот и думай, как это сделать.

Герасимов ушел от него вконец расстроенным. Этот Иван ломал всю его подготовительную работу к будущей карьере. он едва смирился с потерей Гусятникова, который погиб, в конечном счете – тоже из-за Ивана. Теперь еще и Олейникова ему сдавать? Ну, нет уж!

Думал Герасимов трое суток.

Генерал его не дергал, хотя не было никакой уверенности, что Иван не приступит к очередному своему «подвиге» уже завтра. Генка рисковал потерять расположение генерала и вместе с ним – всякие надежды занять когда-нибудь его место. Никитин просто уберет его куда-нибудь подальше – в погрануправление, например, на российско-китайскую границу, – и все, можно будет считать, что жизнь не сложилась, и прожита зря. Завянет там Герасимов, деградирует, пить начнет, так же, как Никитин, а пить он совсем, в отличие от генерала, не умеет...

Но он не торопился, боясь что-то упустить и подставить своего человека, как прошлый раз подставили Быковца, которого Герасимов же и предложил в качестве «наживки» для Ивана. Ну, да хрен с ним, с Быковцом, тупой был мужик, а вот Олейникова – жалко терять!

Наконец, план был разработан и, оказался оригинальным, даже, скорее, экзотическим. Напоминал он не столько план операции по поимке опасного преступника, сколько сценарий какого-нибудь голливудского шедевра – тот же масштаб и примерно такие же финансовые затраты на производство – на костюмы, декорации и статистов...

Никитин прочитал, почесал пальцем брови и согласился, хотя и посмотрел на Герасимова как-то странно. Так, что у того возникло желание посетить штатного управленческого психоаналитика и провериться – все ли у него в порядке с головой. Единственное, но весьма существенное замечание, которое сделал Никитин к герасимовскому плану, заключалось в том, что на операцию он не выделит ни копейки, поэтому Герасимову придется добывать все, что ему необходимо самому.

– Я что – курсантам платить буду? – спросил он иронически. – Они и бесплатно в твоем шоу поучаствуют. это для них – развлечение... Можешь позвонить от моего имени генералу Ромашову, скажешь я просил выделить ребят. Что-нибудь в районе батальона. Хватит тебе батальона?

Герасимов отозвал усиленную охрану Олейникова, на которую он, в тайне от Никитина, отправил ребят из своего отдела, самого Олейникова выслал на пару дней из Москвы и совершил предварительные оперативные действия. Они заключались прежде всего в том, что он вернул в управление несколько человек, которые прежде приторговывали на сторону разного рода информацией о том, что творится в ФСБ и что представляет собой тот или иной конкретный сотрудник, в том числе и из нелегалов. Ему нужен был надежный канал для внедрения информации, которую Ивану просто необходимо получить, чтобы он сам залез в ловушку, расставленную ему Герасимовым и генералом Никитиным.

Остальное было делом техники – договориться с министерством культуры, со школой милиции, с тремя десятками ателье мужского и женского платья. С этой задачей легко справились сами его работники, засидевшиеся в отделе на своих стульях.

«Геморрой – наша профессиональная болезнь! – шутил над ним и его отделом Никитин. – Проктолог – лучший друг аналитика! А вообще у вас головы крепкие. У вас другое слабое место – жопа!»

Генке вновь слышался в этих словах намек на процветание голубизны в их отделе и он мрачнел и обижался, словно генерал и впрямь обозвал его «пидором».

Через канал утечки информации Герасимов даже и не рассчитывал выйти на Ивана. Слишком умелыми в оперативных делах профессионалами были те, кто занимался в управлении этими делами. Да и до Ивана информация шла, как минимум, через посредника. И сколько таких посредников в этой цепи – неизвестно. Ивана так все равно не схватишь, только спугнешь.

Герасимов решил разыграть комедию в полном смысле этого слова. Комедию с неожиданным для Ивана завершением. Олейников в этой операции был фигурой весьма пассивной, но так и было задумано, чтобы не поощрять его, как всегда, энергичных, хоть и рациональных действий. Всем было готово к разработанной Герасимовым премьере, оставалось только ждать, когда появится исполнитель главной роли в спектакле – Иван Марьев.

Иван был немало удивлен, когда до него дошли слухи о том, что люди, которых вышвырнули из ФСБ, вновь там пасутся и вновь приторговывают информацией. Хоть Иван и не был начальником аналитического отдела ФСБ, как Гена Герасимов, в его «управлении», весь штат которого состоял из одного человека – его самого, и отделов-то никаких не было, он все же умел анализировать факты и правильно их оценивать. Возвращение наказанных могло быть никак не вязано с предстоящим террактом, а могло быть и специально подстроено Никитиным, чтобы внедрить к Ивану какую-то информацию. Тут полной уверенности не было, но такой вариант нужно было постоянно иметь в виду.

Конечно, Иван вновь обратился за справкой к этим людям. Раз существует возможность, что ФСБ жаждет нагрузить его дезинформацией, значит, нужно обязательно эту «дезу» получить. Во-первых, для того, чтобы Никитин был уверен, что Иван эти сведения получил, а во-вторых, ложные факты, особенно касающиеся планов противника, тоже могут быть весьма информативны, нужно только уметь их прочесть правильно, например – методом от противного.

В России это очень распространенный метод, которым пользуются все, кому не лень, даже Правительство. Если, например, перед Новым годом председатель Центробанка клянется, что никакой деноминации в начале года не будет – значит она, скорее всего, произойдет в первых числах января. А уж если ему вторит с экрана телевизора сам Президент – можно даже не сомневаться, что случится все с точностью до наоборот, и российские «деревянные» обязательно на несколько нулей похудеют.

Буквально через два часа ему принесли ответ, содрав за него очень приличную сумму. Наверное, для полного правдоподобия.

Иван купил небольшое досье на Оленя и очень удивился, что ему буквально навязали сведения о праздновании какого-то юбилея управления безопасности, в котором, как тут же выяснилось, примет нелегальное участие и Олейников. Иван даже рассмеялся, едва прочитав содержимое переданного ему конверта.

Герасимов играл почти в открытую. Ивана заманивали на это мероприятие, поскольку ни в досье, ни а остальных документах ни слова не говорилось о расположении штаб-квартиры Восточной зоны, не было никаких сведений о местопребывании Оленя. Досье подробно отвечало на вопросы, касающиеся личности капитана Олейникова, и содержащиеся в нем факты Иван счел истинными.

Он знал золотое правило составления дезинформации – искаженных сведений должно быть очень мало по сравнению с соответствующими действительности. Ложка лжи должна быть растворена в ведре правдивой информации. В этом случае привкус вранья становится неощутимым.

Его внимание привлекли свидетельства о высокой профессиональной подготовке капитана ФСБ Станислава Олейникова. Тот, несмотря на свою молодость успел побывать в Афганистане и Чечне, где командовал отрядом, освобождавшим группу пленных российских солдат и вообще – был кадровым боевиком по своему опыту. Как его занесло в аналитический отдел к Герасимову, оставалось только гадать, но сведения об этом в досье тоже были.

Ивана это насторожило. Если человек так резко меняет профиль своей профессиональной службы, значит, он обладает недюжинными способностями. Олейникова стоило опасаться самого по себе, даже не учитывая, что его будут теперь пасти всем управлением.

Иван как никто лучше знал, легко ли освободить российского солдата из чеченского плена. Ему пришлось освобождать из этого плена себя самого. Чеченцы легко расставались со своими пленниками, но не отдавали их, если уж складывалась такая ситуация, а попросту – убивали, спасая тем самым свое достоинство и честь....

Освободить пленника живым, особенно из тех районов, где приходилось жить в Чечне в качестве пленника Ивану, было практически невозможно. Упустить из своих рук бойца-гладиатора считалось у чеченцев позором, а ни один чеченский мужчина не рисковал своей честью так же безрассудно, как жизнью.

Если Олейникову удалось освободить хоть одного их таких, как Иван – он был очень опасным противником. О враге, знал Иван, говорит не его вид и даже не его оружие, а его дела, его прошлое.

Напоминание о Чечне, которая и без того постоянно выныривала из памяти неожиданными картинами, заставило его помрачнеть.

«Где ты был, Олейников, когда я убивал на поляне в кругу костров своих друзей? Я ждал тебя тогда. Тебя или еще кого-нибудь, кто окажет мне помощь. Но очень скоро понял, что надеяться можно только на себя, и помощи ждать – только от себя. Остальное – ложь и пустота...»

Теперь надеяться на самого себя должен был уже Олейников. Иван уверен был, что и на этот раз сумеет обмануть Никитина с его охраной, хотя его и возбуждала мысль померяться силами с ФСБ.

– «Будет буря, мы поспорим и померимся мы с ней...» – бормотал он рассматривая купленные бумаги. – «Вы лучше лес рубите на гробы...» потому, что – «...мы поспорим и померимся мы с ней!» Где будет-то этот ваш мифический юбилей? О! Размахнулись, ребята! В театре на Таганке? Отлично! Давненько не бывал я в театре, я все больше – в цирке! В роли клоуна, развлекающего публику. Так что – не откажусь от серьезной драматической роли. Только боюсь, ребята, и на этот раз вся ваша затея обернется фарсом!

Иван посмотрел на число, на которое назначено празднование юбилея. Так, в запасе – три дня. Ну, что ж, Никитин, спасибо, что оставил время на подготовку... Готовиться придется серьезно.

Едва Иван представил, сколько фээсбэшного народа соберется на этот карнавал, устроенный в его честь, как тут же возникла привычная уже мысль о тротиле.

Взорвать все это сборище, да еще при этом развалить на хрен один из самых популярных московских театров было очень даже соблазнительно. Это будет шум не только на всю Москву, – на всю Россию! Иван представлял уже обломки красных стен театрального здания, которые останутся торчать на Таганской площади памятником ему, Ивану, победившему в соревновании с Никитиным. Можно арендовать самолет в одном из московских аэроклубов, хотя бы – в Тушино, загрузить его поплотнее взрывчаткой, хорошо бы – тонны полторы! – и назначенный час спикировать на это здание из красного кирпича, в котором соберутся фээсбэшники, поджидая Ивана. Он и нагрянет на этот праздничек!

Иван представил все это очень живо, почти реально увидя стремительно надвигающийся на него район Таганки, вырастающее перед глазами здание театра, и самое последнее – круглые глаза и выражение ужаса на лице случайного прохожего, не имеющего к ФСБ никакого отношения. Потом яркая вспышка перед глазами и – ощущение собственного небытия, если, конечно, такое ощущение возможно!

Но, посверкав перед глазами Ивана заманчивыми красками, эта картина стала постепенно меркнуть и скоро потеряла всю свою привлекательность. Людей, которые будут в это время находиться в здании театра, он не представлял себе, да и не хотел о них думать, но этот случайный прохожий, влезший в картину планируемой им катастрофы, мешал Ивану ощутить полное удовлетворение от той картины, что он только что представил...

«Опять какие-то случайные люди, которые смотрят на меня глазами кроликов, когда их убиваешь! – подумал с досадой Иван. – Их, оказывается, большинство в этом проклятом городе! Шагу ступить нельзя, чтобы кого-нибудь не зацепить! Да не хочу я вас убивать! Оставьте меня в покое! Я не с Москвой воюю, а только с генералом Никитиным!»

Мысль о взрыве была безнадежно испорчена. Случайные жертвы, да к тому же – силы ПВО, ведь полеты над Москвой запрещены, всякие там зенитки, истребители-перехватчики, которые могут расстрелять Ивана прямо в небе вместе с его тротилом – такая получается суета! Нет, нужно придумать что-нибудь попроще, без такого размаха, оставляющего на теле Москвы неизгладимые шрамы.

Иван и любил и ненавидел этот город в одно и то же время. Москва отняла у него все – и Надю, и ощущение собственной значимости в этой жизни, и всякие надежды на будущее. Но Иван знал, что в этом городе он мог бы жить спокойно и счастливо, если бы...

Если бы его жизнь сложилась по-другому. Или сам он был другим человеком.

Но был именно тем, кто он есть – бывшим киллером, убийцей, своими руками вырвавшим себя из Чечни, а затем – этими же руками разрушившим свою жизнь в Москве.

«Причем здесь Крестный? – горько подумал Иван. – Он лишь платил мне деньги за то, что я делал бы и сам! Сейчас никакого Крестного нет, а чем я занимаюсь? Убиваю по-прежнему...»

Но тут он снова вспомнил о Никитине и все сомнения вылетели из его головы. Нет, он обязательно убьет этого молодого выскочку Олейникова и тем – сначала унизит Никитина, а затем убьет и его. Может быть тогда ему удастся остановиться...

Иван принялся за рекогносцировку местности и изучение здания театра...

Раздобыть план внутренних помещений театра оказалось не столь сложно, стоило только обратиться в окружное архитектурное управление и представиться директором фирмы, собирающийся по договору с театром производить капитальный ремонт и реконструкцию здания. Едва он преподнес пожилой грустной женщине, инженеру-смотрителю, изящный, сделанный в форме улыбки флакончик духов «Сальвадор Дали» от имени фирмы с надеждой на тесное сотрудничество в оформлении всевозможных разрешений и согласований, как получил доступ к инженерно-эксплутационной документации по зданию театра на Таганке. Сделав ксерокопии нужных ему листов Иван тепло расстался со вновь почувствовавшей себя женщиной инженером-смотрителем и отправился разрабатывать операцию.

Задача была очень сложной, но – тем более интересной.

– Клюнуло, Никитин! Еще как клюнуло! – фамильярно ввалился в кабинет к генералу Герасимов с сообщением, что по данным оперативной службы, дезинформация до Ивана Марьева доведена.

Герасимов знал, когда можно фамильярничать с генералом, а когда делать это противопоказано для карьеры. Сейчас, идя к нему с сообщением об удачном начале операции, Генка чувствовал, что можно немного понаглеть, Никитин стерпит. Герасимов хорошо знал перепады настроения своего начальника и как хороший синоптик, мог дать прогноз на ближайшие часы и объяснить, от чего это зависит.

– Почему ты думаешь, что он не разгадает твоего плана? – спросил его Никитин, искренне надеясь, что Герасимов не разрушит его надежды на успешное завершение только что начавшейся операции. – Он далеко не дурак. Я иногда даже думаю, что он вполне управился бы с твоими, например, обязанностями, Гена.

Герасимов задохнулся от возмущения. Додумался генерал! Сравнить какого-то убийцу с заместителем директора ФСБ, начальником аналитического отдела, самого важного, как считал Герасимов, во всем управлении.

Никитин улыбнулся о сделал рукой останавливающий жест, как судья на ринге, притормаживающий слишком рьяно рвущегося в бой боксера.

– Ну-ну, Гена! Не кипятись! Думаю, что Ивану Марьеву и все наше управление можно было бы доверить! Справился бы, наверняка!

– Вот поймаем его – и сажайте на свое место! – обиделся Герасимов, который не представлял себе кого-то на месте генерала, кроме себя, даже шутки на эту тему его раздражали.

Никитин засмеялся.

– Нет, Гена! Я свои обещания помню! – сказал он. – Как только возьмем Ивана Марьева, уступлю свое место тебе, а не ему.

Герасимов посмотрел на генерала Никитина очень внимательно и несколько раз подергал подбородком из стороны в сторону, словно его шею душил слишком тугой воротничок форменной рубашки.

«Посмотрим, сдержишь ли ты слово, генерал... – буркнул он про себя и вспомнил, зачем он пришел к Никитину. – Слово генерала – слишком не надежно. Надежен приказ о твоей отставке.»

– Финал операции назначен на послезавтра, – сказал он. – У меня есть к вам большая и, можно сказать, личная просьба. Останьтесь послезавтра здесь, в управлении. Я сам буду в театре и этого будет вполне достаточно. Вы не должны подвергать свою жизнь риску. Несмотря на ваши разговоры о возможной отставке, я надеюсь на не один еще год работы под вашим руководством. Вы нужны управлению и не должны рисковать столь безрассудно, как прошлый раз, когда лично встретились с этим отпетым убийцей.

«Э, Геночка, —думал Никитин, слушая эту тираду Герасимова, – а вкус-то тебе порой изменяет. Что-то слишком грубо ты мне льстишь. Что у тебя там в головенке-то копошится? Какие такие тайные мысли? Сам хочешь Марьева взять, чтобы потом о тебе все управление говорило? А если я там буду так скажут – Никитин Марьева взял. А ты – побоку! Так что ль?»

– Нет, Геннадий! – резанул его непривычным обращением по ушам Никитин, пусть знает насколько заметна неискренность в разговоре. – Ты не прав! Позволь уж мне, старику напоследок размяться. Ведь если я здесь останусь, я ж совсем заскучаю. Вы будете там перестрелки устраивать, а я – здесь отсиживаться? Нет, Геннадий, я так не умею! Мой опыт, как ты говоришь, он и при захвате пригодиться может. И стреляю я не на много хуже самого Марьева!

– Но, это же безрассудство, Никитин! – воскликнул Герасимов. – Там нужны молодые ловкие профессионалы! А люди опытные, мудрые нужны именно здесь, чтобы направлять молодых...

– Знаешь что, молодой и ловкий! – оборвал его Никитин. – Я дела тебе еще не передал! И продолжаю здесь командовать. Я приказываю, слышишь, приказываю! Включить в список объединенной группы захвата генерала Никитина. Сделаешь! Я лично проверю. Если не сделаешь, завтра пиши рапорт о своей отставке. Прежде чем ты успеешь занять мое кресло, я успею тебя уволить.

Герасимов присмирел.

«Прав, Никитин, —подумал он. – Нужно быть повнимательней в разговорах с ним. И вправду, ведь, уволит, чего доброго. Начнет Серегу Коробова дрессировать, чтобы на свое место посадить».

– Возьмем с собой «Белую стрелу», – сказал генерал, словно прочитал мысли Герасимова. – Остальные —твои статисты. Теперь слушай внимательно! Я чтобы никого из твоего отдела я театре не видел – узнаю, что кто-то по твоему указанию присоединился к статистам – расстреляю мерзавца вместе с тобой!

Генерал отвернулся от Герасимова и сказал ему напоследок:

– Все! Можешь идти! И скажи Верочке, чтобы Коробова мне вызвала, срочно!

Герасимов выскочил из кабинета, едва не плача от обиды. Он так рассчитывал, что ему удастся одному руководить операцией по захвату Марьева.

Это было ключевое звено в его плане дискредитации генерала Никитина, который он разработал, не веря обещаниям Никитина уйти в отставку. Ему нужно было как-то отстранить Генерала от этой операции, которая должна была закончиться успехом.

Никитин не совсем угадал, когда говорил, что Герасимов собирается присвоить себе все лавры по поимке Ивана Марьева. Не менее важным был и тот факт, что в этой операции не участвовал сам Никитин. Это давало бы Герасимову повод распускать в управлении всевозможные слухи о его немощности, о том, что он резко сдал и скоро, наверное, в отставку пойдет, пора уж, судя по всему...

Не сам, конечно, Герасимов этим занимался бы, верных людей у него на Лубянке хватало. Через пару месяцев в управлении создалась бы такая плотная атмосфера ироничного и снисходительного отношения к Никитину, что он сам не выдержал бы. Попросился бы. Если не в отставку, так куда-нибудь еще – например, банно-прачечным хозяйством Москвы руководить...

А место освободилось бы для Генки!

Он зло усмехнулся своим мечтам, но тут же вспомнил, что Никитин не оставил камня на камне от его прожекта, словно чувствовал, что не должен соглашаться на уговоры Герасимова. Теперь сам Герасимов находится в совершенно дурацком положении.

Кто он, в конце-то концов? Мальчик, которым генерал может помыкать, как хочет? То ему разработай, это... План ему давай! Да еще и шуточки про Генку отпускает, насчет голубизны! Это Герасимова особенно бесило. Он давно уже не мальчик! Рано или поздно, но генерал Никитин узнает об этом! В этом Генка клянется самому себе всем, что только можно придумать!

Да чтоб ему голубым стать, если он этого Никитина в один прекрасный день...

Эту мысль Генка в целях конспирации даже додумывать до конца не стал...

Он давно не был в техническом отделе. Кто их знает, этих монстров высоколобых, может быть уже есть у них какие-то экспериментальные разработки по чтению мыслей. Если есть, то испытывать их будут прежде всего в управлении и все полученные результаты, не беда, что экспериментальные – сразу на стол Никитину попадут.

Если бы Генка руководил ФСБ, он именно так и поступил бы! Мысли подчиненных нужно знать! Иначе додумаются они до чего-нибудь, до чего не следует! До чего Генка, например, сейчас додумался.

У Ивана все уже было готово: черный фрак аккуратно упакован в целлофан, в сумке с плечевым ремнем удобно уложен целый арсенал, прочный комбинезон из ткани красного цвета плотно облегал его тело. Многочисленные карманы комбинезона были заполнены самыми различными приспособлениями для скалолазания.

Иван спокойно покурил в последний раз на дорожку у себя на кухне и накинул, широкий легкий плащ, полностью закрывший комбинезон. Прогрев мотор приготовленного заранее «Москвича», Иван выехал из гаража и через десять минут уже гнал по Садовому кольцу против часовой стрелки.

Для разведки он решил раза три проехать мимо театра. С таким интервалом, который необходим для того, чтобы сделать круг по Садовому кольцу, это не вызовет никаких подозрений, да его «москвичонка» и не заметит никто! Но вовремя сообразил, что Садовое ныряет под Таганку и проехать мимо театра ему не удастся, разве что под театром. А это его не интересовало.

Иван свернул с Житной на Добрынинской площади и по Жукову щипку попал на Дербеневскую улицу. По мосту через Москву-реку он выехал в район Крутицких переулков и вскоре попал на Больших Каменщиков. Поднажав на газ он помчался с ветерком и вскоре вырулил на Таганскую площадь.

Еще издалека он заметил наружную охрану, выставленную около театра. Герасимов решил охранять не только входы и выходы, но, помня, что Иван предпочитает варианты бездорожья, как в случае с убийством Пани, возле каждой стены выставил еще по два человека.

«Вот здесь-то ты дружок, и ошибся!» – подумал Иван о Герасимове.

Он ехал теперь не спеша, чтобы можно было разглядеть обстановку подробно. «празднование» было назначено на девятнадцать тридцать.

Раньше генерал Ромашов не соглашался отпускать курсантов ни на какие мероприятия, и Герасимову пришлось соглашаться на вечер, когда заканчиваются занятия в военном училище. Курсанты должны были создать видимость юбилейной массы народа. Их частично переодели в костюмы, позаимствованные на вечер из всевозможных ателье, частично в форму ФСБ. Курсанты были уже в зале и сидели достаточно тихо, если учесть, что командиры взводов ходили между рядов и показывали кулаки прилично одетым молодым людям в гражданской одежде. Те мгновенно замолкали и поворачивались к сцене.

Олейникова с его охраной поместили рядом с дверью и отработали его эвакуацию в случае стрельбы: его стул опрокидывался и мгновенно исчезал вместе с ним за дверью из зрительного зала.

«Белая стрела» рассредоточилась по зрительному залу, придерживая свое орудие под широкими накидками из черного материала, чтобы не привлекать лишнего внимания курсантов. Они и так не понимали, что происходит и интересовались тем, куда им совать носы бывло не нужно...

Коробов занял пост на балконе, забравшись туда с ручным пулеметом. У него с Иваном были свои счеты – двое коробовских друзей погибли страшной смертью. Иван убил их голыми руками.

Вход в театр был открыт для всех желающих, но это была ловушка, простая и соблазнительная, как считал Герасимов, для Ивана. Зная его наглость и самоуверенность, Герасимов не сомневался, что Иван будет идти напролом, это его обычная манера. Переоденется каким-нибудь придурком-интеллигентом, или, еще лучше – женщиной, и попрет в наглую. А если тормознут на входе, откроет стрельбу и вообще – шум.

Всех входящих и вообще, приближавшихся к зданию, Герасимов разглядывал на экране мониторов сам, а затем проверял еще и на компьютере, чтобы установить личность. Иван не должен был проскользнуть внутрь незамеченным.

Расчет Герасимова основывался на самомнении Ивана и его стремлении доказать, что он кое-что значит в той жизни. Кому он вообще что-либо доказывать? Все его контакты с жизнью практически прервались. У него остались только враги в лице генерала Никитина и возглавляемого им ФСБ.

Герасимов пригласил и артистов, которые должны были провести, или по крайней мере начать концерт, который мог в любой момент прерваться перестрелкой. Артистам было заплачено вперед деньгами, добытыми Герасимовым, в тайне от Никитина провернувшим ограбление мелкой оптовой фирмы с тем же Олейниковым на территории его зоны. Ограбление «повисло», налог, установленный Никитиным, никто платить не хотел, Олейников получил выговор от Никитина, но, поскольку на руководстве зоной он был всего-ничего, выговором дело и ограничилось.

Однако на часах было уже девятнадцать сорок, а Иван в театр еще не входил. Герасимов решил начинать концерт. Не может Иван не воспользоваться случаем и не принять «приглашение». Появится. Нам же облегчает работу, думал Герасимов, в толкучке у входа перед началом ему было бы легче проникнуть в театр.

Иван не спешил. Утомленный ожиданием противник делает больше ошибок, считал он. Свернув с площади на Володарского, Иван выехал на Яузский бульвар и дал кружок по Бульварному кольцу. У метро «Кропоткинская» он свернул на Волхонку и по бывшему проспекту Маркса выбрался к Лубянке.

Проезжая мимо управления он усмехнулся.

«Столько народа у тебя там сидит, – сказал про себя он, обращаясь к Никитину, – а не можете справиться с одним человеком! Ты зря тратишь деньги налогоплательщиков, генерал! Тебе пора в отставку. Но ты до нее не доживешь. Сегодня я передам тебе последний привет, и займусь тобой вплотную...»

Иван свернул направо и Солянке выехал опять на мост через Яузу. Он посмотрел на часы. Ровно восемь. Пожалуй, пора, решил он. Хватит кататься по Москве, нужно делом заниматься, дорогой мой!

Попав опять на Таганскую площадь он остановил машину невдалеке от театра, откуда ему хорошо был виден тротуар, идущий вдоль стены театра. Иван ждал подходящего момента. Он следил за прохожими, идущими мимо театра и выбирал себе помощника из их числа. Или помощницу. Женщина даже, пожалуй, больше подойдет для этой роли. Да, решил Иван, это должна быть именно женщина.

Он заметил, наконец, молодую женщину, весьма, как издалека ему показалось, привлекательную, направляющуюся именно туда, куда было нужно ему. Иван прикинул, сколько секунд ему потребуется на разгон машины и небольшой разворот и включил двигатель.

Его машина рванулась с места и, вылетев на площадь, слегка ушла вправо со своей полосы движения. Со стороны казалось, что у «москвича» неожиданно испортилось рулевое управление и отказали тормоза одновременно. Иван летел как раз к той точке, куда через мгновение должна была подойти женщина – рядом с заскучавшим уже постом фээсбэшников, следивших за этой стеной театра.

Легкое движение рулем влево, и «москвич», вылетев на тротуар, слегка задел женщину бампером по ногам. Иван тут же нажал на тормоз. «Москвич» заскрипел, завизжал и остановился метрах в трех от женщины отлетевшей к ногам остолбеневших от неожиданности фээсбэшников.

Иван выскочил из машины и подбежал к лежащей на тротуаре женщине раньше, чем это успели сделать два молодых лейтенанта, уже вытащивших было пистолеты, но, поняв, что это обычное для Москвы дорожно-транспортное происшествие, спрятали их обратно.

– Вот, черт! – громко и возбужденно сказал Иван. – Рулевая колонка вылетела! Как же это? Я хотел свернуть в правый ряд, а меня потащило влево! Ребята! Эй! Посмотрите, что с ней? У меня руки трясутся. Нужен врач! Вызовите врача, ради бога! Господи, надеюсь, не насмерть! Вот черт! Теперь все кувырком полетело! Но у меня колонка вылетела! Я неделю назад техосмотр проходил. Да вызовите врача, черт вас подери! Что вы стоите!

Столь бурный напор со стороны сбившего женщину водителя, вывел лейтенантов из оцепенения и подвигнул к активным действиям. Да они, честно говоря и рады уже были, что случилось хоть что-нибудь! Они приготовились скучать у театральной стены, когда другие веселились внутри. А тут целая история и прямо у их ног. Лейтенанты посмотрели друг на друга и разом подбежали к Ивану и неподвижно лежащей на тротуаре женщине.

– Да, друг! – сказал один из них. – Хорошо ты ее приложил. Как минимум – перелом ноги. И, наверняка, сотрясение мозга.

– Ты что врач? – заорал на него Иван. – Пошел ты со своими диагнозами! Лучше ГАИ вызови.

– А ты на меня не ори! – ответил лейтенант. – Ездить сначала научись, водила хренов!

– У меня рулевое отказало! – возмутился Иван. – Я пятнадцать лет за рулем! Ездить научись! Я десяток таких как ты научу! Что ты на нее уставился, ее в сознание надо привести! Я не могу, давай сам. У меня трясется все внутри. Надо же такой хреновине случится именно со мной!

Лейтенант занялся поисками пульса, который он искал, почему-то, не на запястье, не на шее, а под левой грудью лежащей без чувств женщины. Иван на то и рассчитывал. Недаром выбирал женщину попривлекательнее.

Второй лейтенант побежал ко входу в театр, где дежурила машина ГАИ. Вокруг Ивана, женщины и склонившегося над ней лейтенанта собралась уже небольшая кучка праздных любопытствующих, которых всегда немало в Москве. Что бы в ней не случилось, обязательно собирается небольшая толпа и начинается обсуждение происшествия, которое неизбежно сворачивает на одну и ту же излюбленную тему, которая в обобщенном виде могла бы звучать так: «Кому страну доверили! Сплошные аферисты в правительстве!»

Иван спокойно и незаметно отодвинулся в задний ряд собравшегося народа. Он видел, что второй лейтенант пробежал уже полпути до входа. Сейчас он вызовет гаишников, потом они подъедут, потом поймут что к чему, потом лейтенанты доложат о происшествии начальству, Герасимов минуту подумает, тоже поймет, что к чему... Короче у него есть минут пять, решил Иван. Времени навалом, но действовать нужно быстро и не тратить его попусту.

Не замеченный никем, он сделал несколько шагов в направлении стены театра. Тень от дерева закрывала его от света фонаря и как бы прятала его от случайных взглядов. Иван сбросил плащ и, нацепив на руки и ноги скалолазские «когти», не торопясь пополз по стене вверх.

Самыми опасными были первые пять-шесть метров, когда его могли легко заметить с земли. Потом он выбрался на менее освещенный участок, куда уже не попадал даже рассеянный свет ближнего фонаря, и совершенно слился в своем красном комбинезоне с красной кирпичной стеной. Кирпичная кладка очень помогала ему забираться на стену быстро, что было очень важно для успеха его мероприятия.

На всю стену ему понадобилось три минуты. Внизу поднялся легкий шум. Иван понял, что лейтенанты обнаружили его исчезновение и решив, что он попросту слинял с места происшествия, бросились его искать по ближайшим улицам. Он мысленно пожелал им удачи. Как и большинство людей, они мыслили весьма стандартно, на чем и играл всегда Иван, твердо усвоивший, что обычный среднестатистический москвич часто просто не видит чего-то необычного и не укладывающегося в рамки его представления о жизни, даже если смотрит на это в упор. Обманывать таких людей легко, но скучно.

Поднявшись на крышу, Иван бросился не к двери, ведущей на крышу с верхних колосников, где наверняка стоял пост ментов, а к стене внутреннего дворика, в котором не должно было быть слишком уж плотной охраны, не имело смысла ставить там больше одного-двух человек.

Но Иван и не собирался спускаться до самого низа и вступать с ними в драку. Его интересовало окно под крышей, до которого он благополучно и добрался, легко и бесшумно открыв незапертую на шпингалеты раму. Что, ж, решил он, немного повезло и мне. Если бы окно оказалось запертым, пришлось бы слегка пошуметь, но это была бы лишь мелкая задержка на его пути.

Снизу его было практически не видно за выступом стены прямо под окном, выстрелов он не боялся. Охранники подняли бы тревогу и вообще – шум, но Иван от носился к этому философски. Шум так или иначе поднимется обязательно – рано или поздно. Какая же тогда разница – минутой раньше, минутой позже?

Забравшись внутрь здания, Иван на ходу избавился от мешавших нормально ходить по ровному месту «когтей» и сунул их в какой-то попавшийся по дороге ящик. Он знал, что попал в склад декорационного цеха, где хранилось оформление гастрольных спектаклей. Времени у него оставалось, по его расчетам – минуты полторы. Потом действовать придется с учетом того, что Герасимов догадается, что Иван уже сумел проникнуть в театр.

Узким коридором Иван пробежал к колосникам и спустился на нижний ряд, к которому крепились канаты и тросы поддерживающие декорации. На верхнем ряду были закреплены три занавеса. Выбрав трос, проходящий мимо собранного складками занавеса в левой стороне сцены, Иван надел на руки специальные перчатки с очень плотным слоем на ладонях, состоящим из нескольких слоев грудой кожи и взявшись за тонкий натянутый трос, скользнул по нему вниз...

На все это у него ушло ровно пять минут. В тот момент, когда Герасимов, по его расчетам, уяснил для себя, что Иван проник в театр, он уже стоял на сцене и смотрел на беременную женщину, влюбленно смотрящую в зал и придерживающую микрофон рукой. «Что ты один и я одна узнали мы только что...» – пела женщина. Ей вторил мужской голос, но самого мужчину Ивану из его укрытия видно не было.

Иван, честно говоря удивился увиденному, беременных певиц ему прежде видеть не приходилось. Фамилию певицы он вспомнил, хотя имя так и не всплыло в его памяти. Фамилия была какая-то непонятная.

– Варум, – пробормотал он. – Странная фамилия... Почему? Варум? Интересно, это псевдоним или ее настоящая фамилия?

«Пока февраль, как господин, снимает белое пальто...» – пела беременная. Иван сообразил вдруг, что теряет время и с сожаление отвернулся от сцены. За кулисами стояли участники концерта, которым вот-вот нужно было уже выходить на сцену.

– Нет, но это кошмар какой-то! Что они себе позволяют? – возмущалась Лолита из «Академии», которая высокой казалась только рядом со своим партнером. – У нас с Сашей через полчаса выступление на другой площадке, а они перекрыли выход из театра и сказали, что без разрешения генерала не выйдет никто. «И сколько ногам здесь сидеть?» – спрашиваю я его. «Не знаю!» – отвечает. Представляете? «Не знаю!» Он не знает! А я знаю, что если мы не появимся сегодня на финале «Золотого граммофона» на «Русском радио», это в итоге влетит нам в копеечку! Кто будет платить? Он? Этот солдафон в костюме интеллигента?

«О ком это она? – подумал Иван. – О Герасимове, что ли? Да может быть, и о нем, мне-то какая разница? Факт тот, что Герасимов уже понял, что я свой ход сделал, иначе бы он выходы не перекрыл. Теперь его очередь. А потом – посмотрим...»

Он вытащил из своей сумки черный халат, быстро сбросил с себя комбинезон и надел халат, став похожим на рабочего сцены. Достав из сумки белый мешок из грубой капроновой ткани, он сунул сумку с оружием в мешок т взял его под мышку так, чтобы прежде всего в глаза бросалась надпись «Реквизит», которую он сам вывел вчера на мешке фломастером печатными буквами.

Вспомнив, где должен находиться служебный туалет для артистов, Иван выскользнул из складок занавеса и уверенно направился туда. Он поджидал кого-нибудь из артистов, все равно кого, лишь бы был не очень известен, чтобы не бросалось мгновенно в глаза, например, разница между именем Филипп Киркоров и скромной внешностью Ивана. Не говоря уже о том, что он был совершенно не похож на этого самовлюбленного мужа великой жены...

Однако долго ждать было нельзя. Герасимов уже начал, наверняка, обход театра и сейчас прочесывает одно зам другим помещения, которых в театре чертова уйма и все они соединены запутанными коридорами.

Из сортира, возле которого стоял Иван со своим мешком, вышел Леонид Агутин, скользнул по Ивану невидящим взглядом и скрылся за поворотом коридора.

Со сцены доносилось что-то хорошо знакомое Ивану, но фамилию артиста он тоже не мог вспомнить. «Ян... Ян... – вертелось на языке.

– Вот ты, мужик, свистеть умеешь? А? Умеешь свистеть, я тебе спрашиваю? Ну-ка, свисни! Ну, ты, мужик, молодец! Хорошо свистишь! Громко! Будешь свистком от чайника! Понял? ну-ка свисни еще раз... Во! Отличено! Хороший из тебя свисток получился...

В холл перед туалетом вошел какой-то артист, фамилии которого Иван не знал и на вид он был не очень-то примечателен... Помоложе Ивана года на три, а так – самое рядовое лицо...

«Подойдет!» – решил Иван.

Он мог бы переодеться в свой фрак, который принес с собой, но это был запасной вариант, на тот случай, если бы не прошел первый. Иван должен был добыть чужой костюм, чтобы иметь возможность несколько мгновений находиться на сцене, не будучи узнанным ни за кулисами, ни из зрительного зала... Герасимов сейчас уже весь издергался, нервы его – на пределе. Он может открыть огонь в самый неподходящий момент, может вообще опередить Ивана. Тогда – прощай успех всей операции!

«Можно будет считать, что мой дебют на сцене провалился – подумал Иван, – если я допущу, чтобы меня убили или хотя бы вывели из строя, и мне остается только сдаться на милость и волю победителя...»

Иван вошел в туалет и увидел, что артист стоит спиной к нему у писсуара. Одет он был в зеленый костюм и черную шляпу с небольшими полями. Очень заметная одежда при самой рядовой внешности. Как раз то, что нужно.

Натягивать на себя мокрые штаны Ивану не хотелось, он дал артисту спокойно довести начатый процесс до конца и только потом легонько похлопал его по плечу. Мужчина вздрогнул.

– Тебе чего? – спросил он, обернувшись и недоуменно глядя на Ивана.

– Извини, – ответил Иван, – костюмчик твой понравился.

И ударил его сначала в солнечное сплетение, чтобы тот не смог закричать, а потом просто вырубил ударом кулака в висок. Вряд ли Иван его убил. он и не собирался этого делать, но заботиться о состоянии этого человека ему было сейчас некогда, и так слишком много времени ушло впустую. Иван подхватил обмякшего артиста подмышки, затащил в кабинку, усадил на унитаз и быстро его раздел. Затем натянул на себя его одежду, а свой черный халат сунул в мешок, где лежала сумка с оружием.

Выглянув наружу и убедившись, что никого в туалете нет, Иван вытащил из мешка сумку, задел его на артиста и завязал мешок крепким надежным узлом. Вытащив мешок в коридор. он оставил его в первом попавшемся темном углу, пристроив так, чтобы не было заметно с первого взгляда, что в мешке лежит человек. Надпись «Реквизит» оказалась, естественно, наверху и первой бросалась в глаза.

С полчаса должен полежать спокойно, решил Иван, а больше и не потребуется.

Наступил самый ответственный момент. Иван вышел за кулисы, где толпились возбужденные артисты. Особенно нервничали те, кто уже выступил – выход из театра все еще был закрыт. Лолита с Сашей скандалили где-то с начальством, остальные ругали дружно ментовский менталитет и вспоминали времена Берии и Ежова. Кто-то припомнил и Дзержинского.

«Ну да, – подумал Иван. – А чтобы вам еще и Марка Крысобоя не вспомнить? Он, кажется, был начальником конвоя у Понтия Пилата?»

За сцену заглянули трое в штатском и принялись пересчитывать артистов. Иван повернулся к ним боком, чтобы они не подумали, что он прячет от них лицо, но голову повернул так, что им видны были лишь его ухо и, пожалуй кончик носа. Этого штатским не хватило, чтобы узнать Ивана Марьева в человеке, носящем зеленый костюм приглашенного на концерт артиста. А мешок с надписью «Реквизит», судя по всему, еще никого не заинтересовал. Искали-то Ивана. Не мог же он сидеть в мешке, да еще завязанном!

Поверяющие ушли ни с чем.

«Ну, ребятки! – скептически подумал Иван. – С таким отношением к своей работе, вы ни хрена никого не поймаете! Всегда вас лупить будут. Халтура! И здесь, как и везде – халтура! Что за идиотская страна – эта Россия!» Ивану стало обидно за державу.

«Сейчас я покажу вам, ребята, как нужно работать, чтобы добиваться успеха!» – подумал он.

Иван давно уже разглядел сидящего у двери Олейникова, которого узнал по фотографии. Да и не трудно было узнать этого высокого блондина с резко очерченными мужскими чертами лица среди молодых и бестолковых рож курсантов, в восторге от халявного развлечения не сводили глаз со сцены. Взгляд Олейникова, напротив, больше бегал по залу. Роль у него, надо сказать, была сегодня самая хреновая. Сидеть в качестве приманки и каждую секунду ждать выстрела.

«Ничего, родной, – потерпи! – мысленно утешил его Иван. – Скоро я избавлю тебя от этого томительного ожидания!»

Иван мог бы точным выстрелом убрать его и сейчас, из-за занавеса, но это было против его правил. Противник должен видеть, кто его убивает. Для Ивана это была своего рода подпись автора, какую делают, например, художники на своих картинах. Нет он должен выйти на сцену и сделать это на глазах у всего зала.

«Иначе, какой же из меня артист? – сыронизировал Иван. – Голос за сценой? Ну, нет! Извините! Это – для статистов!»

– Емельянов, ну где вы ходите? – вцепился в его зеленый рукав какой-то суетливый мужчина. – После Малинина ваш выход!

Иван мгновенно сдвинул шляпу на глаза и пожал плечами, словно говоря: «Ну что ж так волноваться-то? Знаю я, что мой выход!». На сцене в это время Малинин довывал что-то такое о волчьей стае.

«Придурок! – подумал о нем Иван. – Что ты знаешь о волках?»

Аплодисменты зала в адрес Малинина привели его в состояние готовности к своему «выходу».

– Этого артиста я объявляю впервые в своей жизни, – сказал ведущий концерта – очень и очень интеллигентского вида улыбчивый мужчина лет сорока с небольшой бородкой – кажется Иван видел его как-то по телевизору, он вел программу о туризме, что ли... – И, такое уж совпадение, что и вы его сегодня увидите впервые в жизни. Потому что и он сам выступает впервые на столь большой аудитории. В нашем концерте состоится его дебют. Встречайте – юморист-пародист Сергей Емельянов!

Курсанты, изредка разбавленные случайной публикой, забредший на «юбилей» ФСБ, который нигде не рекламировался и вообще объявлен был лишь за сутки до его начала, дружно зааплодировали.

«А ведь про меня сказал, собака! – подумал Иван даже развеселившись от такого совпадения. – Все правильно – мой дебют!»

Иван глубоко надвинул шляпу на глаза и вышел на сцену развязной походкой человека привыкшего делать свою работу публично. Остановившись на расстоянии одной трети от левого края сцены почти у самой рампы, Иван неожиданно для зала сдернул с себя шляпу и резко швырнул ее высоко под потолок в направлении зрительного зала. Головы курсантов мгновенно взметнулись вверх. Раздалось негромкое ржание в зрительном зале. Начало курсантов заинтересовало и они уже настроены были на столь же интересное и оригинальное продолжение. И Иван их не разочаровал.

Закинув в зал шляпу, он натренированным движением расстегнул молнию на сумке и выхватил из нее автомат «Агран-2000». В зале кто-то ахнул, кто-то засмеялся, но все эти звуки Иван перебил грохотом автоматной очереди, прямо по тому ряду у самой двери, где сидел Олейников. Он стрелял не целясь, от бедра, руки сами взяли точный прицел – на уровне голов.

Иван видел, как перевернулось кресло, на котором сидел Олейников и мгновенно исчезло из зала в раскрытой двери. Но он не сомневался, что убил Оленя. Он видел, как пуля вошла тому в голову. Сбоку над ухом, потому, что Олейников в этот момент повернулся к залу. Он не следил за шляпой, он следил за залом, откуда ждал нападения. О том, что Иван может появиться на сцене, Олень не предполагал.

У Ивана теперь было не больше двух секунд, чтобы исчезнуть со сцены, открытой для стрельбы. В два скачка он оказался у люка, рванул его на себя и буквально провалился под сцену. уже падая вниз с поднятыми кверху руками, он почувствовал как его правую ладонь пробила пуля.

Только после этого до него донеслись звуки выстрелов, словно кто-то включил звук. Грохот над сценой стоял как в хорошем кассовом голливудском боевике.

«Идиоты! – подумал Иван. – Что они стреляют? Ведь меня же там нет!»

Однако отдыхать время еще не пришло. Так же как и зализывать раны. Ладонь болела, но Ивану на это было наплевать, как и вообще на физическую боль. Чечня отобрала у него человеческую способность бояться боли. Иван рванул по подвальному проходу под сценой, ведущему в фойе театра. Ему нужно было выбраться. Он убил Олейникова и сдержал свое слово, данное самому себе. Но если его сейчас убьют, он у мрет в разочаровании. Ведь, если генерал Никитин останется жив и, значит, Иван не выполнит другое свое же обещание – убить Никитина.

Открыв ногой дверь из подвального коридора в фойе, он длинной очередью снят троих охранников, стоявших за ней и тут же принялся стрелять по огромным стеклам фойе, выходящим на улицу. На мечущихся по фойе курсантов обрушился водопад стекла. Они бросились врассыпную.

А Иван, еще не дав долететь до пола всем осколкам оконного стекла с разбегу прыгнул в окно. он выкатился на улицу и еже лежа на асфальте в зеленом костюме, сбил фонарь у входа в театр одним выстрелом. Стало значительно темнее. Выбив у кого-то из рук наставленный на него автомат, Иван серой в семерках тенью мелькнул на Таганскую и скрылся во втором от угла дворе.

Он пробежал через двор, перемахнул через ограду небольшого сквера, нырнул в дыру в заборе, которую сам накануне и проделал, и через минуту уже спокойным шагом вышел в Фанельный переулок, где стояла его «девятка». Сев за руль, он закурил, подождал еще пару минут, давая никитинским людям шанс его разыскать и сесть ему на хвост и, так их и не дождавшись, включил мотор.

«Это становится скучным, в конце концов, – подумал Иван. – Что я маньяк какой-нибудь, что ли, – убивать всех этих людей? Нет, Никитин, теперь я буду разговаривать только с тобой!»

Иван тронул машину, выехал на Андроньевскую, потом на Таганскую и поехал к театру. Он знал, что это нелогично с точки зрения его преследователей, именно потому так и поступал.

В районе Товарищеского переулка дорогу ему преградили гаишники.

– Проезд закрыт! – лениво сообщил Ивану толстяк-автоинспектор. – Поворачивай обратно...

– А в чем дело? – возмутился Иван.

– Вали отсюда! – поменял тон гаишник. – Тебе не все равно? Говорят – поворачивай!

Иван не стал спорить, тем более, что он-то хорошо знал, почему закрыт проезд. Гораздо лучше гаишника, которому задавал этот вопрос.

Развернувшись. он по Абельмановской и Крутицкому валу спустился к Москве-реке, переехал на замоскворецкую сторону и не спеша покатил к станции Москва-Товарная, где у него была тихая квартирка в трехэтажном доме старой постройки. Там можно было отдохнуть, расслабиться и подумать, как быть с генералом Никитиным.

А сам Никитин в это время сидел в кабине осветителя, где он провел весь концерт до «выступления» Ивана и мрачно смотрел на пустую сцену. Герасимов нарезал круги по кварталам вокруг театра в поисках Ивана и боялся попадаться генералу на глаза.

Никитин тяжело поднялся, наконец, и пошел к выходу. В фойе, засыпанном осколками стекла, он увидел бегущего ему навстречу Герасимова.

– Ну? – спросил Никитин.

– Ушел! – ответил тот, понимая, что спрашивает Никитин про Ивана.

– Мы оцепили весь район через три минуты после того, как он выскочил из театра, – зачастил Герасимов в свое оправдание, но Никитин резко перебил его:

– Знаете, Герасимов, чем отличается профессионал от таких как вы? – сказал ему Никитин. – Профессионалу всегда требуется на одну минуту меньше, чтобы уйти, чем вам, чтобы его взять.

– Но товарищ генерал... – залепетал Герасимов.

– Пошел вон! – процедил Никитин сквозь зубы. – Сопляк!

Он отвернулся от Герасимова и не говоря больше ничего вышел из театра. Генка видел, как генерал направился к своей машине.

«Напрасно ты так со мной, Никитин! – билась в голове Герасимова злая мысль. – Очень даже напрасно...»

Глава восьмая

После неудачного спектакля в театре на Таганке Герасимов попал в опалу.

Никитин не замечал его, общаясь все больше с другим своим заместителем, командиром «Белой стрелы» Сергеем Коробовым.

Генке же пришлось разбираться с дирекцией театра и заместителем министра культуры, с которыми он вместе подсчитывал нанесенный театру ущерб. Расплатиться он должен был сам, поскольку Никитин передал ему через секретаршу, что все, что театр выставит в счет ФСБ, должен оплатить Герасимов из своего кармана. Своих денег у Генки было немного, а из тех сумм, которые стекались в ФСБ подпольными путями, он получал всегда немного, Никитин говорил, что все почти уходит наверх и многозначительно показывал пальцем на потолок, а у Генки не было возможности проверить, соответствуют ли слова генерала действительности.

Сумма, которую насчитали ему в театре была не столь уж и большая, как можно было подумать – в основном за стекла в фойе, остальное – по мелочам. Но для Генки и это были деньги.

Никитин последнее время сильно прижимал его с деньгами не давая «жировать», как он выражался. «На сытый желудок работа на ум не идет» – говорил генерал. Он и сам, кстати, жил так, что нельзя было утверждать, что он врет о том, что от подпольных денег ему самому перепадает очень мало. Разве что – складывал их дома в чулок. Хотя, опять же – откуда у Никитина дома возьмется чулок, если у него и жены-то никогда не было...

Но как бы там ни было, Герасимов нашел-таки способ выкрутиться.

Позвонив своему другу-сокурснику по академии права, который работал не последним человеком в налоговой полиции, он объяснил ему ситуацию и попросил помощи. Друг ответил, что такой суммой не располагает, хотя врал, наверняка, но это дело, конечно, его личное.

Зато друг предложил другой выход. Он пригласил Герасимова с собой в рейд по фирмам, на которые уже была получена информация от оперативного отдела полиции. Герасимов поездил с ним по Москве часа три-четыре и к концу рабочего дня на руках у него было даже больше, чем нужно... Он даже слегка позавидовал своему сокурснику, нашедшему в Москве такое хлебное место.

С театром он расплатился. Но на Никитина обиделся смертельно. И даже не столько за то, что тот наказал его материально, сколько за тесное общение с Коробовым, которого совершенно справедливо считал гораздо тупее себя и вообще к которому испытывал постоянное раздражение, а последние дни – даже откровенную ненависть.

Генерал не хотел его замечать и тем самым формировал у Генки Герасимова все более стойкое убеждение, что настала пора действовать более активно, иначе так не долго и совсем из управления вылететь. Прощайте тогда мечты о большой и громкой карьере!

Никитин же вовсе не собирался совсем избавляться от своего заместителя-аналитика. он даже и не винил его в провале последней операции. Никитин сам разрешил ее проведение, сам завизировал план, представленный Герасимовым и даже сам наблюдал за ее проведением... Сам и виноват! А Генка... Ну. что ж? Сыроват, конечно! Надо бы еще его понатаскать. Но это не уйдет.

Пусть пока понервничает! Никитин наказывал Герасимова исключительно в педагогических целях...

А сам постоянно обдумывал ситуацию, сложившуюся с Иваном Марьевым. Конечно, того нужно было обезвредить, и чем быстрее, тем лучше. Иван слишком много уже натворил в Москве и больше ему позволять свободно по ней гулять – нельзя. Это было ясно, неясным оставалось – как это сделать реально, не впадая в оторванное от жизни прожектерство, чем часто страдал Герасимов.

Генерал понимал, что больше всего сейчас Ивана Марьева интересует он, никитин. Он помнил разговор с Иваном в машине, когда они поклялись, что убьют друг друга, как только Крестный будет убит. Крестного Иван убрал уже давно. Иван не такой человек, чтобы забывать свои клятвы. Да и сам Никитин зря слов на ветер не бросал. Его останавливала лишь надежда на то, что Ивана удастся уговорить перейти на службу в ФСБ. Никитин просто мечтал о таком преемнике и серьезно вынашивал эту мысль, хотя однажды от подобного предложения Иван уже отказался.

«Иван должен связаться со мной! – думал Никитин. – Ведь до меня так же трудно добраться, как – арестовать или убить его! Он будет искать путь ко мне. Мне нудно появить выдержку и не пороть горячку. Единственное, что нужно сделать обязательно – побеседовать с ребятами из „Белой стрелы“, объяснить им – кто такой этот Иван Марьев, почему его стоит опасаться, какими стилями единоборств владеет в совершенстве, с какой легендарной точностью стреляет, причем – из любого типа.»

«Ребята из „Стрелы“ должны меня помнить, – думал Никитин. – Ведь не зря же я столько лет сам руководил этим отрядом и весьма удачно руководил. Именно при мне „Белая стрела“ стала реальной силой, а не фикцией, существующей лишь на бумаге.

И Никитин беседовал и беседовал с Коробовым, в надежде, что тот хоть немножко сдвинется в сторону большей самостоятельности и изобретательности в действиях.

Герасимов решил идти ва-банк.

«Нечего ждать милостей от природы, взять их – наша задача!» – вспомнил он полузабытую фразу из своего школьного детства. Правда, чьи это слова и по какому поводу сказаны, ему припомнить не удалось, но содержащийся в них призыв к активным действиям ему чрезвычайно понравился. он мерил шагами свой кабинетик от окна к двери и обратно и повторял про себя:

«Взять их – вот наша задача! Вот именно! взять и не ждать, когда они свалятся на твою голову сами. Это правильно! Под лежачий камень вода не течет – только собаки мочатся... Хватит сидеть у Никитина за спиной. Он еще лет двадцать протянуть может... А я? Я буду ждать эти двадцать лет, когда он освободит для меня свое место? Да за это время молодые подрастут, шустрые и наглые. Ототрут меня, и я в итоге окажусь ни с чем. Нет! Нельзя ждать милостей от природы! Взять из самим – вот наша задача! Очень верно сказано! Пора!..»

План, который Герасимов вынашивал в отношении генерала Никитина и обдумывал его долгими ночами в своем служебном кабинете на Лубянке, был, собственно, давно готов. Доверять его бумаге Герасимов, конечно, не стал, да и не было в этом никакой необходимости. План был изящен и лаконичен. Он представлял собой всего лишь маленькое дополнение в плану по захвату Ивана Марьева, разработанного отделом, которым руководил Герасимов. Маленький штрих мастера, легкое прикосновение кистью, от которого вся картина приобретала совершенно другое содержание.

Однако Никитин упорно не хотел его принимать. Герасимов звонил генералу, то не брал трубку. Генка пытался проникнуть в его кабинет без приглашения, как-нибудь обманув секретаршу Верочку, но та прижимала свой пухлый зад к двери кабинета и не отходила от нее, пока Герасимов был рядом, видно, получила специальное указание Никитина насчет Герасимова – не пускать!

«Какого же черта тогда он меня не выгоняет? – нервничал Герасимов и со дня на день ждал приказа о своем переводе куда-нибудь на Курилы. В соответствии с поговоркой: „Из сердца вон – с глаз долой!“

Но дождался он лишь того, что Никитин пригласил его на совещание, на которое собрал всех начальников служб управления. Герасимов вошел с замирающим сердцем ожидая всего, что только могло выдать его богатое воображение – вплоть до расстрела...

«Фу, черт, какая ерунда в голову лезет! – подумал он переступая порог генеральского кабинета.

Никитин, казалось, не обращал на него особого внимания. Когда Генка вошел, Никитин скользнул по нему взглядом и вновь углубился в какие-то документы, разложенные перед ним на столе.

За тридцать секунд до назначенного генералом времени все приглашенные собрались и уставились на своего начальника.

Все знали о том, что настроение Никитина последние дни оставляет желать лучшего и готовы были к любой манере ведения совещания. Даже к мордобитию. Бывало с Никитиным и такое. Врезал однажды начальнику «матросской тишины», когда узнал, что тот завел самостоятельные отношения с авторитетами и потихоньку от Никитина берет с них неплохие деньги, сам изредка устраивая их побеги... Хорошо, между прочим врезал, челюсть тому сломал и себе – средний палец на правой руке. С гипсом потом и черной подвязкой для руки недели две ходил...

Никитин никогда не начинал совещаний раньше назначенного времени, даже если все уже были на месте. Поэтому он поднял глаза от бумаг и все тридцать секунд разглядывал собравшихся у него в кабинете. Причем не Герасимове его взгляд задержался не дольше, чем на других. Сердце у Герасимова вновь упало.

Ясно теперь, что не выгонит, но с ролью генеральского фаворита придется распрощаться. А Генка столько времени целенаправленно добивался этой роли. И вот, когда, наконец, добился, о ней тут же придется забыть... Не жизнь, а хреновина сплошная!

Секунда в секунду в назначенное время генерал встал, прошелся мимо окон, за спинами сидящих по одну сторону длинного стола начальников служб и отделов главного управления ФСБ и сказал:

– Есть задачи, которые можно решать годами, всю жизнь, и все же – не решить. Например, снижение уровня преступности. И при этом никто даже не подумает, что не решена задача от того, что мы бездельничали и с преступностью вовсе не боролись... Есть и другие задачи, на решение которых отводится совсем мало времени. Потому, что они касаются отдельных, конкретных и живых людей. Можно биться как рыба об лед, работать по двадцать четыре часа в сутки, но если будет не решена такого рода задача, мнение о том, что мы сидим на жопах и протираем на них никому не нужные дырки, возникнет просто автоматически.

Генерал вернулся к своему столу.

– Это предисловие я сделал специально для дураков, которые не понимают, что уровень преступности нас сейчас совершенно не интересует. Мы можем сами регулировать этот уровень в какую захотим сторону! Сейчас весь уровень преступности в Москве зависит целиком от активности единственного человек, над которым мы не может установить контроль. Я имею в виду всеми вам уже конечно известного Ивана Марьева, которого вы знаете теперь не только по фотографиям, но и лично видели сна сцене театра во время его эффектного выступления, которое ему организовал начальник нашего аналитического отдела. Я еще не понял окончательно, но, кажется, он собирается нас покинуть и целиком заняться продюсерской и антрепренерской деятельностью. Не так ли, Герасимов? Вы уже приняли решение?

– Никак нет, товарищ генерал! – выдавил из себя мгновенно покрасневший как рак Генка.

– Садись, чего вскочил? – сказал ему генерал. – У тебя еще планы по захвату Марьева есть? Где ты собираешься проводить это мероприятие на этот раз? В Кремлевском дворце? В цирке на Цветном бульваре? Или вывезешь нас всех в Гранд-Опера? Нашим операм интересно было бы пообщаться с француженками из этой самой Опера. Почти коллеги, можно сказать...

Герасимов скосил глаза на сидевшего через два человека о него Коробова. Тот откровенно улыбался, иронично поглядывая на Генку.

«Радуется, сука! – со злостью констатировал Герасимов. – Радуйся пока...»

– «Вернемся к нашим баранам», как говорят французы, к которым мы с легкой руки нашего аналитика можем отправиться с служебную командировку на празднование еще какого-нибудь придуманного им юбилея. Правда, когда я произношу эту французскую поговорку, я думаю вовсе не о французах и даже не о француженках, а о руководителях некоторых наших подразделений...

Герасимов посмотрел на Коробова и увидел, что тот все так же довольно улыбается.

«Дурак! – мысленно сказал ему Герасимов. – На этот раз – про тебя!»

– Но вернемся все же к тому, зачем я вас сегодня собрал... Повторяю – с уровнем преступности в Москве все было бы в полном порядке, если бы не Иван Марьев, который портит нам всю картину. За последние три недели им совершено в Москве три терракта, которые по их значению для нашего управления я мог бы вполне назвать словом – «катастрофы». Арест Марьева и есть та первоочередная, реальная и неотложная задача, которую нам предстоит решить в ближайшее время, если мы не хотим никаких санкций в отношение нашего управления, которые вот-вот уже должны последовать. Я говорю – арест – и хочу, чтобы вы обратили внимание на то, что я подчеркнул это слово. Только в самом крайнем случае разрешаю ликвидацию. Самым крайним случаем я называю ситуацию, когда объект захвата уходит от нас и ясно, что контроль над ним будет безвозвратно утерян. Во всех иных ситуациях – стремиться взять живым, несмотря на возможные потери с нашей стороны. Этот человек нужен нам живым! Обращаюсь ко всем службам, поскольку Марьев стал уже одиозной фигурой и известен сотрудникам нашего управления пожалуй лучше, чем их непосредственный начальник...

При этих словах Никитин коротко взглянул на Герасимова и Генка испуганно, почему-то, подумал:

«Не понял... При чем тут я?»

– Обо всех случаях наблюдения Марьева работниками ваших служб, – продолжал Никитин, – немедленно, повторяю – немедленно! – сообщать мне лично.

– При моем отсутствии, – добавил генерал, вспомнив о вызове к Президенту, во время которого Коробов пытался взять двойника Крестного, – докладывать начальнику оперативного отдела Коробову...

Никитин секунду помолчал и договорил последнюю фразу до конца:

– ...и начальнику аналитического отдела Герасимову. Обоим!

«Что, сволочь, съел? – злорадно подумал Герасимов, взглянув вновь на Коробова, который сидел теперь с вытянувшимся удивленно лицом. – Тупица!»

– На этом все! Все свободны, кроме Коробова и Герасимова.

Подождав, когда начальники служб покинут его кабинет, Никитин продолжил разговор только с двумя своими заместителями.

– Вы конечно, обратили внимание, что я отдал приказ ставить вас обоих в известность об обнаружении Марьева при моем отсутствии. Не буду говорить о том, что ни на одного из вас не могу положиться полностью, это, надеюсь, вы и сами понимаете. Поэтому ген хочу, чтобы решение принимал кто-то один из вас. Приказываю: при возникновении такой ситуации собираться вдвоем и принимать решение вместе, коллегиально. Мое мнение – будет третьим. она всегда останется неизменным, поэтому мое личное присутствие не имеет особого значения. Я за то, чтобы в любой ситуации, повторяю – в любой!– брать Ивана живым. Даже если придется положить половину ребят из твоего отряда...

Никитин кивнул в сторону Коробова.

Тот нервно потер щеку, покрутил головой, но сдержался, промолчал.

– Сначала с тобой... – продолжал Никитин обращаться к Коробову. – От тебя требуется пока одно – чтобы десять твоих бойцов из «Белой стрелы» постоянно были готовы выехать на захват Ивана через пять секунд после поступления сообщения о том, что он обнаружен. Через пять секунд! Пусть в машине уже сидят целыми днями, пусть мотор не выключают, короче делай что хочешь, но чтобы через пятнадцать... Нет! Чтобы через десять минут они могли в полной боевой готовности появиться в любой точке Москвы. Вертолеты, на хрен, задействуй! С ПВО я договорюсь... Кто такой Иван и что он из себя представляет, ты знаешь, объяснять не надо. Сам объяснишь своим ребятам, что идут, скорее всего на смерть. Я тоже хорошо знаю, кто он такой и что умеет. Предупреди ребят, что на этом захвате процент потерь с нашей стороны может достигнуть восьмидесяти! Я говорю совершенно серьезно, отдавая отчет своим словам... Вспомни Паню и Полянского, Олейникова, наконец... Всем управлением облажались перед одним всего человеком! Я чуть со стыда не сгорел!

«Перед кем от стыда-то? – подумал Герасимов. – Перед Иваном, что ли? Ну дает, Никитин! Совсем у него крыша поехала! Нет! Пора! Давно пора...»

– Все! – перебил его мысли Никитин, продолжая обращаться к Коробову. – Операция может начаться каждую минуту. Чтобы отряд был готов к действиям в том режиме, который я назвал, через... Через полчаса! Выполняй!

Щелкнув каблуками, Коробов вышел, а Никитин повернулся, наконец, к Герасимову.

– Ну, что, Гена? – сказал он. – Вот мы, наконец, и одни остались!

Герасимов недоумевал, – что такое творится с генералом и постоянно ждал подвоха, но внешне держался очень даже невозмутимо. Никитин посмотрел на него долгим взглядом и сказал:

– А мне стыдно было именно за тебя, Гена... И ты правильно подумал – перед Иваном было стыдно, перед нашим врагом!

«Чтение мыслей? – испуганно подумал Герасимов, но успокоил себя – Нет, просто догадался, я же наводил справки в технической лаборатории, они над такой темой даже не работают, считают бесперспективной...»

– Самому стыдно! – пробормотал Герасимов изображая смущение, хотя на самом деле его состояние правильнее было бы назвать смятением.

– Ладно! Дело прошлое! – сказал Никитин. – Но ты слышал сегодняшний разговор на совещании. Ивана надо брать, иначе нас разгонят отсюда к той самой матери! Он же скоро пол-Москвы разрушит... Должен признаться тебе честно! Как его брать, я так и не придумал. Голову сломал за последние дни! Но ничего не получается. есть у меня только стойкое убеждение, что он мне позвонит, причем уже в ближайшие дни, или даже часы... Мне кажется, я понимаю этого человека, но как воспользоваться этим пониманием – не знаю... Потому тебя и оставил сейчас. Думай, Гена! Думай! Надеюсь на тебя, на твою светлую голову. Не может быть, чтобы ты этого чеченского убийцу не переиграл...

Герасимов даже задохнулся от радости. Вот так-то! Генерал сам расписался в своей беспомощности! Что он может без него, без Генки Герасимова? Ни-че-го! Да, лажанулся он немного в театре, но – с кем не бывает? Дошло-таки до генерала, что по одной неудачной операции нельзя оценивать человека, нудно учитывать весь контекст его работы, его способности, наконец! Прибежал-таки к нему генерал, как нос не воротил, а прибежал! Вот теперь и посмотрим, кто в управлении главный? Кто приказы отдает или тот, кто планы разрабатывает.

– План по захвату Марьева у меня уже готов, товарищ генерал, сказал Герасимов. – Но построен он, к сожалению на том самом предполагаемом событии, о котором вы говорили и на наступление которого мы своими силами никак повлиять не можем...

– О чем ты? – спросил Никитин.

– О том, что Иван должен вами позвонить, – ответил Герасимов. – Я тоже именно так считаю...

Генерал посмотрел на Герасимова с интересом.

– Ты прости, что я порезвился на совещании на твой счет, – сказал он совершенно неожиданно для Герасимова. – но, во-первых, ты это заслужил, если честно... А во-вторых, надо же было мне сформулировать свое отношение к произошедшему. В театре виновного нужно было указать, не на себя же мне было брать разработку этой операции?.. Так что, не обижайся уж...

Герасимов ушам своим не верил. Генерал Никитин извиняется перед ним, Генкой! И, главное, за что? За то, что не скрыл его, Генкины, промахи от других сотрудников управления, не взял на себя его грехи...

«У меня скоро у самого крыша поедет! – подумал Герасимов. – Нет! Точно спятил Никитин. Это без всякого психоаналитика видно...»

И в голове у него опять промелькнуло короткое словечко: «Пора!», от которого на Генку пахнуло холодом безумного риска и жаром волнения победителя...

– Мы должны обмануть Ивана! – сказал Герасимов, так и не поняв, что произошло с генералом. – Он слишком высокомерен, чтобы обманывать нас. Конечно, в том случае, если даст нам слово, то есть сам установит правила игры. На этом его можно поймать...

– Конкретно? – спросил заинтересовавшийся генерал – в том, что предлагал Герасимов, был смысл.

– Во время вашего разговора он скорее всего должен предложить встречу, на которой хочет провести последнюю разборку. Вы, надеюсь, хорошо помните, что он поклялся вас убить?

– И я его – тоже! – добавил генерал.

– Для того, чтобы вам удалось осуществить это, и разработан мой план, – ввернул Герасимов.

«Пока все идет отлично! – подумал он. – Никитин сам лезет в ловушку!»

– Итак Иван вам звонит и предлагает встречу, – продолжил Герасимов. – Вы соглашаетесь...

Никитин кивнул. Конечно, он соглашается! Ведь это единственная возможность установить местонахождение Ивана. Он будет именно в том месте, где они договорятся о встрече...

– Но выдвигаете со своей стороны единственное требование – встречаться без оружия. Здесь-то мы Ивана и обманем. Сам он придет безоружным, в этом я уверен, ему гордыня не даст слово нарушить... Но вам он на слово не поверит. Он будет вас проверять. не знаю уж – как? Но проверит обязательно! У вас в этот момент оружия, конечно, быть тоже не должно.

Генерал посмотрел на Герасимова удивленно.

– Ты сказал: «...в этот момент»?

– Да, я сказал – «...в этот момент...». но потом оно у вас появится!

– Каким же это образом? – нетерпеливо перебил его Никитин.

– Помните, убийство Полянского? Разрушенный шестиэтажный дом, несколько трупов его охранников, которые погибли не от того, что их обломками дома привалило. Их Иван из «макарова» расстрелял... Эдик не такой человек был, чтобы допустить на свидание с собой вооруженного человека, да еще в таком месте, как этот дом. Идеальное место для убийства!. Эдик и расслабился-то только потому, что у Ивана сначала никакого пистолета не было... Но потом он у него появился, совершенно неожиданно для людей Эдика.

– Каким образом? – повторил вопрос генерал, начиная уже слегка злиться на Герасимова, который любил потянуть кота за хвост.

– Иван спрятал его в этой самой шестиэтажке, где они встретились с Эдиком. Накануне спрятал именно в том месте, куда Эдик обязательно должен был прийти. Он, скорее всего, специально заманил Полянского на это место. И достал из тайника пистолет. Непонятно, правда почему в Эдике не оказалось ни одной пули?.. Но какая в конце концов разница? Результата своего Иван достиг стопроцентно – Эдик погиб и погиб от его руки...

– Ближе к телу будущего покойного Марьева, Гена! – перебил его Никитин. – Ты предлагаешь нам воспользоваться его же приемом?

– Конечно! Не очень это оригинально, но зато – эффективно!

– А если он обнаружит наш тайник? Тогда он меня просто пристрелит, придя вооруженным? Обманет нас в ответ на наше желание обмануть его?

– Вы же сказали, что хорошо понимаете Ивана! – возразил Герасимов. – Он слишком высокомерен, чтобы стрелять в безоружного противника. Пижон он! Он обязательно даст вам шанс себя убить. И покажет вам свое мастерство, не позволив себя убить. Ваша задача – чрезвычайно проста – показать Ивану свое мастерство! Потребуется всего один точный выстрел, и с Иваном будет покончено... Что же касается ваших рассуждений о том, что его нужно брать живым, что он нужен нашему управлению... Позвольте вас спросить, скажет любой из них...

Генка показал пальцем на потолок – точно так же, как делал это Никитин.

– Позвольте вас спросить, уважаемый вы наш генерал Никитин, а зачем вам был нужен это закоренелый убийца? Этот озверевший ужас всей Москвы? Этот человек, убивший столько народа из правительства, банковских кругов и вообще – наших людей, скажут там...

Генка снова показал на потолок.

– И что вы им ответите? Что завербовали Ивана, и он теперь работает на нас? А знаете что вам ответят в обратную? А может быть это он вас завербовал и теперь вы работаете на него?

Никитин молчал. Рассуждал Герасимов здраво и возразить было нечего. Если только поимку Ивана держать в строжайшей тайне? Но здесь, в управлении столько ушей и глаз, давно купленных и прикормленных, а Иван Марьев настолько легендарная личность, что утаить это просто не удастся. Если только у себя его держать на личной даче? Да нет – бред какой-то... Прав Герасимов, ничего не скажешь...

Генерал кивнул головой.

– Ты прав, Гена! – сказал он. – Ивана нужно убить. Никаких других вариантов нет. Приказ по управлению я изменю и подготовлю. Но это так, на всякий случай. А сделаю это именно я, лично. Из того пистолета, который ты для меня спрячешь. Хорошо? Подготовь оружие и придумай место, где это должно произойти...

– Иван, конечно, может не согласиться на наше предложение о месте встрече, – сказал Герасимов, – но место уже есть, осталось только подготовить тайник... Сейчас перестраивается Курский вокзал и в связи с этим некоторые дома предназначены префектурой и архитектурным управлением города к сносу. Как например, огромное здание на набережной академика Туполева. Оно было построено с нарушением технологии гидрогеологических работ при закладке фундамента и грозит обрушиться, хотя простояло всего пятнадцать лет. Решение о его сносе уже принято, но работы еще не начаты. Они начнутся, когда освободится техника, занятая на Курском вокзале. На это уйдет не меньше недели... В это время здание – в полном нашем распоряжении. Посты наблюдения за пустующим зданием я уже выставил, чтобы заранее распугать обитавших в нем бродяг...

– За неделю, – продолжил Герасимов, переведя дух и испытывая нечто вроде вдохновения, ведь он сам, своими руками строил сейчас свою судьбу, – Иван должен позвонить. Ведь вы сами сказали, что ждете его звонка с часу на час. Если недели не хватит, договоримся чтобы здание постояло еще столько, сколько нам потребуется. Это для нас и вовсе – не проблема.

– А если он будет настаивать на своем месте встречи? – спросил Никитин. – Что тогда?

– Тогда тянем время и назначаем встречу как минимум через два часа. Но не больше, чем через шесть. Иначе он заподозрит нас в нечестной игре и будет совершенно прав. Два часа нам вполне хватит, чтобы запрятать в любом месте целый арсенал и сообщить об этом вам...

– План твой интересен, что и говорить! – сказал Никитин задумчиво. – Но как ты думаешь, – зачем он вообще хочет со мной встретиться?

– А вы еще не поняли? – спросил Генка, снисходительно поглядев на Герасимова. – Разве не вы говорили, что у Ивана есть страшное оружие – его руки! Что этот человек умеет убивать руками, ногами, головой, чем еще?... задницей, да чем угодно. И я сомневаюсь, что вы сможете составить ему конкуренцию в рукопашной схватке без оружия. По нашим данным, Иван Марьев во время чеченского плена находился в предгорных районах Чечни и выставлялся своим хозяином на «круг». Это значит, что он участвовал в рукопашных боях в качестве бойца-гладиатора и... как вам известно, остался жив. По правилам в живых на этих боях остается только победитель, проигравшего почти всегда добивают... Представьте теперь его опыт в умерщвлении людей голыми руками! Он для того вас и приглашает, чтобы рассчитаться с вами наконец, а вы еще спрашиваете, зачем ему нужна эта встреча!

Никитин вздохнул и пробормотал:

– Ты прав, Гена! Опять ты прав! Ивана нужно убить и я сделаю это. Давай, готовь место встречи, оружие, я жду его звонка...

Глава девятая

Иван, действительно, собирался позвонить Никитину и назначить ему последнюю встречу, на которой окончательно решить их запутанные отношения. Герасимов и Никитин оба угадали его намерение. Он хотел встретиться с генералом Никитиным и убить его. Что с ним случится после этого, Иван не знал, да это не особенно его интересовало... Что будет – то и будет!

Выполнение этого намерения задержала новая встреча, ненадолго изменившая планы Ивана на ближайшие дни. Отправившись после своего «театрального» дебюта к Павелецкому вокзалу, чтобы купить продуктов на неделю и забить ими холодильник, Иван вдруг совершенно неожиданно увидел в машине, стоящей у ресторана «Павелец» знакомое женское лицо. Женщина сама по себе была малопривлекательной и уже, пожалуй, староватой для всеобщего мужского внимания – как говорят, на любителя. Но Иван зацепился за нее взглядом и не мог отвести глаз, пока не вспомнил, где и при каких обстоятельствах он ее видел...

«Это же та стерва из рекламного агентства, которая наводнила Москву двойниками Крестного, – подумал Иван. – Мне еще удалось все-таки вывести ее из себя, хотя с меня несколько потов сошло, пока я этого добился. Непробиваемая, гадина!»

Иван почувствовал непреодолимое отвращение к ж этой наглой сучке, готовой за деньги, да нет, даже проще – за предполагаемую возможность их получить терпеть любое унижение...

Иван вспомнил, как он в «Метелице» лазил ей рукой под платье и ему вдруг показалось, что руки у него грязные до сих пор.

«Вот от кого нужно очистить Москву в первую очередь! – подумал он, – Она одна из тех, кто сделал мою жизнь в этом городе невыносимой. Это такие как она одним своим существованием заставляли меня убивать! Она, кажется все же испугалась тогда, в „Метелице“? Ну, что ж она испугалась не зря! Прошло ее время платить по счету.»

Иван решительно двинулся к машине, но его опередил какой-то длинный хлыщ в черной куртке, который торопливо выскочил из ресторана и, сев в машину, тронулся с места, увозя от Ивана эту продажную куклу.

Не отдавая себе отчет, что он делает и зачем, Иван поймал первую попавшуюся машину и показал водителю на «BMW», за рулем которой сидел хлыщ в черной куртке. Водитель сразу сказал, что преследование будет стоить на полтинник дороже, но Иван, не слушая, кивнул ему головой, не в силах оторвать взгляда от черной машины впереди.

Хлыщ вырулил на Варшавское шоссе и гнал машину без остановки в одном направлении. Мелькнул знакомый Ивану поворот к Котловке, где он взорвал блиндаж Пани, проехали метро «Варшавская», а «BMW» не сбавлял скорости. И только когда справа остался перекресток с Балаклавским проспектом, недалеко от которого располагалась станция метро «Чертановская», Иван сообразил что ехать-то они могут только в Чертаново, дальше уже и Москва кончается.

Машина свернула на улицу Красного Маяка и остановилась у метро «Пражская» на углу с Кировоградской. Иван расплатился со своим водителем и отпустил машину, поскольку женщина с хлыщом направились к дому, на углу и вошли во второй от угла подъезд...

Иван чуть ли не бегом рванулся за ними. С переполненными пакетами он производил впечатление обычного инженера, получившего, наконец, зарплату и затарившегося продуктами до следующей.

Вбежав в подъезд Иван успел услышать, как хлопнула дверь на одном из верхних этажей. Кажется, на третьем, а может быть и на четвертом.

«Вот черт неповоротливый! – ругнулся на себя Иван. – Потерял! Придумывай теперь, как узнать, в какую квартиру они направились.»

Впрочем, насчет придумывания различных вариантов добывания информации у Ивана никогда проблем не было. Ситуации возникали сами собой, сами собой и разрешались. Иван чаще всего импровизировал, действовал по вдохновению, и оно его редко подводило.

Он подошел к первой попавшейся двери на первом этаже и позвонил. Его долго разглядывали в глазок потом осторожный голос спросил:

– Тебе кого?

– Простите, ради Бога! Я подвез сейчас одну женщину, она в ваш дом вошла, а пакеты свои у меня в машине забыла. Лет сорока, наверное, симпатичная, блондинка крашеная, с ней еще мужчина был молодой, лет двадцати-двадцати пяти... Высокий такой, в черной куртке.

– А ну-ка, что там у тебя в пакетах-то лежит? – потребовал ответить голос из-за двери, которая так и не открылась.

– Да что? Продукты какие-то, кажется. Сыр, масло, колбаса. Вот, пиво, кажется... Хлеба буханка, больше сверху не видно...

– Ты, знаешь что, милок? Голову-то мне не морочь! – отрезал голос из-за двери. – У нас одна только блондинка лет сорока, которая с молодым крутит, Ленка из двенадцатой квартиры, но ты врешь, что ее подвозил. Не ее это пакеты! Не станет она пиво-то пить. Она все больше шампанское употребляет... Такая, прости Господи, шалярва! Но это не она. Она сама-то и не покупает продукты, ей на дом привозят... Так что, ты мне голову-то не морочь, а проваливай, пока я в милицию не позвонила...

Дальнейших угроз Иван слушать не стал, он и так узнал, что ему необходимо. Женщина живет в двенадцатой квартире и зовут ее Лена. Точно! Он вспомнил как звали стерву из рекламного агентства – Елена Вольдемаровна с какой-то немецкой фамилией. Иван тогда ее еще «Дворниковой» обозвал. Ну да, конечно, же – Хофман! Елена Вольдемаровна Хофман. Из рекламного агентства «Свежий ветер – новые горизонты!», занимавшегося политической рекламой.

Двенадцатая квартира оказалась на третьем этаже и Иван не раздумывая, нажал кнопку звонка. Никто не отозвался. Он позвонил еще раз. Результат тот же. Иван уже подумал было, что подозрительная и осторожная старушка с первого этажа ошиблась и назвала ему не тот номер квартиры, но прислушался и различил в квартире какие-то крики. Кто-то там определенно был. Иван побарабанил в дверь кулаком, позвонил еще. Крики внутри прекратились и раздались ругательства. Потом Иван отчетливо услышал, как кто-то торопливыми шагами подходит к входной двери.

Щелкнул замок и Иван увидел совершенно голого хлыща, который вел машину, стоящего перед ним с напрягшимся членом, с конца которого капала сперма.

– Ты, сука, мне весь кайф испортил! – сказал хлыщ и замахнулся на Ивана.

Иван легко уклонился и хлыщ по инерции последовавший за своим кулаком вылетел на лестничную площадку. Иван захлопнул за ним дверь и сказал:

– Если вы оставили ключи дома и захлопнули дверь, стучитесь в любую другую, вам везде будут рады. Особенно – в таком виде.

Хлыщ уже барабанил кулаками в дверь и матерился. Не обращая на него внимания, Иван прошел на кухню и поставил свои пакеты.

Потом он отрыл дверь в комнату и увидел лежащую на широком диване Елену Вольдемаровну Хофман в более чем откровенной позе.

Голова ее была запрокинута, рот приоткрыт, ноги широко раздвинуты и согнуты в коленях. Грудная клетка часто приподнималась, видно она не могла отдышаться от слишком бурного общения в постели с хлыщом, стук в дверь которого поменял тон и ритм. Вероятно, он принялся стучать в дверь голыми пятками.

– Ну что ты так долго ходишь? – томно спросила Елена Вольдемаровна, не открывая глаз. – Кого там еще черт принес? Опять Кот за деньгами приехал? Когда ты только наберешься смелости и пришьешь, наконец, эту жирную сволочь, которая высасывает из меня все деньги? А это деньги могли бы стать твоими...

– Вот так встреча! – воскликнул Иван. – Просто поражен вашим радушием. Женщины еще никогда не встречали меня с таким гостеприимством, как вы!

При звуках его голоса женщина сначала замерла, потом дернула головой, коротко взвизгнула и закрыла руками свои обвисшие груди, но ноги почему-то оставила раздвинутыми, словно забыла о них. Ее расширенное влагалище смотрело прямо на Ивана, словно держало его под прицелом, угрожало ему опасностью.

– Вы... вы... Терентьев? – пролепетала она, наконец. – Что вы сделали с Парамошей?

– Это с тем длинным идиотом, у которого с конца капало? – спросил Иван.

Она кивнула.

– Что с ним? Он жив?

Иван рассмеялся.

– Он так стремительно выскочил мимо меня в подъезд, что я не успел бы в него даже плюнуть, не то чтобы ударить! Вон, он, кстати, стучит, наверное, обратно просится. Надоело ему, наверное, соседок ваших развлекать своим видом. Да вы за нег не волнуйтесь, соседки вынесут ему какой-нибудь халатик, чтобы срам прикрыть...

Женщина смотрела на Ивана в недоумении, пытаясь понять, что происходит... Он не спешил, до конца не будучи уверен, что хочет ее убить.

– Не пускайте сюда этого Парамонова! – тихо попросила женщина, слегка всхлипнула и видя, что получается правдоподобно, расплакалась. – Он исковеркал всю мою жизнь! Он заставляет делать меня ужасные вещи! Он в ресторане загоняет меня под стол, чтобы я сосала его член. Он трахает меня когда хочет, где хочет и сколько хочет. А я даже слова не могу ему сказать! Он требует, чтобы я ходила, извините, без нижнего белья... Потому что не любит возиться, когда у него стоит. А стоит у него, по-моему, всегда, круглые сутки! Я... Я измучилась с ним...

Иван слушал, кивая головой. Она не могла никак понять его реакцию на свои слова.

– Эти люди... Они забрали у меня все! Деньги, мое рекламное агентство, эту квартиру, теперь я даже телом своим не могу распоряжаться... Это ужасно! Я пыталась покончить с собой! Но Парамонов избил меня и сказал, что так просто я от них не уйду! Помогите мне, прошу вас! Спасите меня от этих людей!

Она рыдала весьма натурально, но Иван не верил ни одному ее слову. Влагалище все еще держало его под прицелом и этому своему ощущению он доверял больше, чем словам лживой женщины.

– Прекратите истерику! – сказал он строго. – Обещаю вам, что скоро ваши мучения закончатся. Я же доктор. Мне попадались в моей практике самые различные заболевания, но чаще всего сейчас встречается именно ваш диагноз – неудовлетворение собственной жизнью. На ваше счастье, лекарство у меня с собой...

Он достал пистолет и показал его лежащей на постели женщине.

– Это аппарат для введения целительных ампул. Достаточно одной ампулы, чтобы все ваши мучения навсегда прекратились. Гарантия успеха лечения – сто процентов. Но это, конечно, только когда за дело берется опытный врач. Новичок и не профессионал могут сделать только хуже – усугубить болезнь и усилить ваши страдания. Но не волнуйтесь, вам повезло. Я врач очень высокой квалификации. Вылечил немало людей от той же самой мучительной болезни, от которой так страдаете вы сейчас.

– Доктор, – томно сказала женщина, – а не могли бы вы вылечить меня как-нибудь по-другому. Просто – изменить мою жизнь? Не могли бы вы убить этого ненавистного мне Парамошу, а вместе с ним и его хозяина, который носит кличку Кот, кстати очень похож на кота внешне, и считает себя хозяином над всеми, кто живет в Чертаново...

– Отчего же и нет? – сказал Иван. – Последнее желание пациента – закон для любого врача. Вы хотите, чтобы я убил этих людей? Пожалуйста, в этом нет никакой проблемы, но только после того, как я убью вас...

Женщина посмотрела на Ивана призывно и спросила низким голосом:

– Неужели вы нисколько меня не хотите? Я помню ваши руки! А вы? Вы помните мое тело? Тогда... Вечером... В ресторане?..

Она положила одну руку между ног и пальцами начала раздвигать свое влагалище еще шире, словно собираясь засосать туда Ивана...

– Вы помните?.. – шептала она призывно.

Иван облегченно вздохнул. Ничего более повлиявшего бы на его решение она даже и придумать не могла.

Знакомая уже волна отвращения передернула его плечи и заставила указательный палец правой руки нажать на курок. Он не целился, но пуля вошла между ее пальцев прямо в красное влажное отверстие, которое она так старательно демонстрировала Ивану.

Он успел заметить выражение ненависти и презрения на ее лице, прежде чем вторая пуля пробила ее высокий лоб без единой морщины...

Больше Иван на нее не смотрел. Елена Вольдемаровна Хофман перестала его интересовать, словно ее не было вовсе. Зато Иван вспомнил про хлыща, который все еще барабанил в дверь, но уже как-то редко и безнадежно... Замерз, наверное, бедолага!

«Хорошо, что напомнил о себе, – подумал Иван. – Я же обещал покойнице...»

Он тихо подошел к двери и резко ее распахнул. Первое, что он увидел, была покрасневшая от ударов задница, которой хлыщ редко, но увесисто ударял в дверь. Он качнулся в очередной раз и ввалился спиной в коридор. Иван расслышал, как за дверью в квартиру напротив раздался приглушенный смех, словно кто-то зажимал рот рукой...

Парамонов вскочил и хотел с размаху ударить Ивана по голове каким-то сапогом, подобранным им на полу. Но Иван присел и высокий Парамонов шлепнул сапогом по стене. Больше ему резвиться Иван не позволил. Сильно стукнув его локтем по почкам, он посмотрел, как медленно оседает тот на пол и сказал:

– Вызывай Кота. У меня есть поручение, которое касается его...

Иван сунул ему в руки сотовой телефон, подобранный на полу возле кровати и продемонстрировал пистолет, нацеленный Парамонову в живот...

Хлыщ набрал номер.

– Кот, – сказал он хриплым голосом. – Приезжай за деньгами. Тут ждет тебя один... Один человек. Какое-то поручение к тебе имеет... Да нет, серьезный человек, я этот вопрос не решу. Сам приезжай...

– Молодец, сказал ему Иван. – но больше ты мне не нужен... Вставай, иди в ванну. Я тебя сейчас буду убивать согласно предсмертной воле Елены Вольдемаровны Хофман, только что скончавшейся...

Парамонов смотрел на него растерянно и не вставал с пола...

– Как ты сказал? – переспросил он. – Повтори! Ленка умерла?

– Да! – подтвердил Иван. – Я ее только что застрелил. Перед смертью она просила застрелить тебя, что я сейчас и сделаю. Не могу же я отказать женщине... Да еще – в последнем желании!

Парамонов зарычал и попытался вскочить на ноги, но Иван ударом ноги в грудь снова повалил его на пол у входной двери.

– Я любил эту суку! – кричал Парамонов. – Она еблась, как кошка! Что ты наделал! Я не хочу, чтобы она умирала! Я ее люблю!

– Тогда у тебя остался один выход – умереть! Так поступали все влюбленные! – сказал ему Иван и выстрелил Парамонову в грудь, под левый сосок.

Тот некоторое время поскреб руками половик у двери и затих...

Иван сходил на кухню за своими пакетами и, перешагнув через труп Парамонова, вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Он уже собрался спуститься в метро, как вдруг вспомнил, что остался еще Кот, которому звонил Парамонов и которого тоже предлагала убить Хофман.

«Ай-яй-яй, – сказал себе Иван. – Какой ты стал забывчивый. Сначала дело, пустяки – потом... С этим Котом надо разобраться».

Однако вновь подниматься в квартиру, где лежали два трупа, ему было лень и он решил подождать Кота у входа во двор. Другого пути не было и тот обязательно должен будет пройти мимо Ивана.

Иван оглянулся по сторонам, но ни одной лавочки поблизости не было видно. Ему пришлось присесть на бордюрный камень и пристроить рядом свои пакеты. Он обратил внимание, что пачка сливочного масла приняла бесформенный вид, наверное, масло порядком растаяло...

«Вот, тоже мне, сходил в магазин, – улыбнулся Иван. – Где же этот Кот проклятый? Сколько мне тут загорать, поджидая его?»

– Дяденька! – подошел к нему мальчуган лет четырех и сел рядом с Иваном на бордюрный камень. – А ты в войну умеешь играть?

– Умею! – серьезно кивнул ему Иван. – В войну я всегда очень хорошо играю. Всегда выигрываю. С кем бы ни играл. Неинтересно даже становится...

– Врешь! – убежденно сказал мальчуган. – У Васьки никто не выиграет. У него знаешь какой автомат? Как настоящий... Как начнет тарахтеть! А потом кричит: «Ты убитый! Слышал, как я стрелял?»

– А ты скажи ему: «Нет, не слышал!»

– Да-а! – протянул мальчишка. – А он знаешь, как по шее бьет!

– По шее и ты можешь научится бить, – рассудительно сказал Иван. – Убивать других легко научиться. Труднее научиться оставаться в живых...

– Опять врешь! – не согласился мальчишка. —Убивать труднее! Особенно больших!

– Нет ничего в этом трудного, – сказал ему Иван, заметив что к тротуару подъехал красный «мерседес» и из него вылез маленький плотный человек в такой же черной куртке, как у Парамонова. – Хочешь, я тебе это прямо сейчас докажу?

Мальчишки кивнул головой.

– Вон видишь, дядька идет. Он большой?

Пацан опять кивнул.

– Теперь смотри! – сказал Иван, и в руке его появился пистолет.

– Ого! – сказал мальчишка. – Как настоящий! Дай поиграть?

– Погоди-ка, – сказал Иван отодвигая пацана немного в сторону так, чтобы он не находился на одной линии между ним и Котом.

Подождав, когда Кот поравняется с ним, Иван коротко крикнул:

– Кот!

Тот подскочил и через мгновение уже отпрыгнул в сторону ворот. Еще мгновение, и он скрылся бы за углом, но этого мгновения Иван ему не дал. Пистолет в его руке вздрогнул и коротко рявкнул. Кот споткнулся и врезавшись головой в ворота, остался лежать неподвижно.

Пацан с уважением посмотрел на Ивана.

– Ну, видел? – спросил тот. – А ты говоришь – трудно!

Он поднялся и подхватил свои пакеты. Потом протянул руку пацану.

– Ну, прощай, мне пора. А Ваське так и скажи! Не слышу, как твой автомат стреляет и все тут! Пусть этот Васька утрется!

Иван спокойно направился к метро, хотя люди перед ним шарахались в стороны. Но он не обращал на них внимания. Он спустился по эскалатору и поспешил к вагону, остановившемуся рядом с ним.

Все вокруг него спешили. На Ивана перестали обращать внимание. Он затерялся в толпе москвичей, направлявшихся к центру столицы...

Глава десятая

Приехав домой и загрузив продукты в холодильник, Иван разлегся было перед телевизором, но ощутил вдруг легкое беспокойство, словно забыл сделать что-то важное и занимался весь день ничего не значащими пустяками.

«Я же так и не позвонил Никитину! —сообразил он наконец. – И чего это я связался с этой Хофман, с этой старой растрепанной мочалкой? меня же спокойно могли замести, когда я сидел у ее дома и ждал Кота! И потом тоже – в метро. Со мной творится что-то странное. Я забываю главное, а занимаюсь пустяками... Никитин! Вот что сейчас главное! Нужно срочно ему звонить...»

Иван снова вышел из дома, и отправился на Павелецкий вокзал. Он давно пришел к убеждению, что самое лучшее – звонить из телефонов-автоматов, если хочешь, чтобы тебя не засекли. Нужно только разговаривать коротко и по существу, не более трех минут. за три минуты эти олухи из ФСБ ни за что не развернут свои жирные задницы, и не успеют его накрыть.

Он набрал знакомый номер дежурного по главному управлению ФСБ и был очень удивлен, когда услышал голос Никитина, едва назвал его фамилию дежурному офицеру управления, снявшему трубку.

– Иван? – спросил Никитин. – Я давно уже жду твоего звонка.

– А чего ты ждешь от этого звонка, генерал? —спросил Иван.

Никитин рассмеялся.

– Чего может ждать старый человек, жизнь которого практически закончилась? – спросил он и сам ответил. – Только своих кредиторов. Тех, кому должен и тех, кто должен ему! Я привык платить по долгам, Ваня, и не люблю, когда остаются должны мне...

– Я вижу, у нас с тобой разные мнения, Никитин, по вопросу, кто кому должен и сколько, – сказал Иван. – Я хотел бы обсудить с тобой этот вопрос, но только – в личной беседе.

– А вот тут наши с тобой мнения совпадают! – опять рассмеялся Никитин. – У нас есть, оказывается, еще возможность договориться!

– Там видно будет, – неопределенно сказал в ответ Иван. – Смотря о чем ты собираешься со мной договариваться, генерал. У тебя есть предложения, где нам лучше встретиться? Так, чтобы никто не помешал нашему конфиденциальному разговору?

– Я мог бы предложить одно место, – осторожно сказал Никитин. – Не знаю, правда, понравится ли оно тебе... Десятиэтажное здание на Туполевской набережной, почти напротив Курского вокзала, чуть выше по течению Яузы, ближе к Елизаветинскому переулку. Да ты, собственно, сам сообразишь тут же, о чем идет речь, как только увидишь своими глазами... Какой этаж тебя устроит? Выбирай.

– Хорошо, – сказал Иван, секунду подумав. – Люблю последнее время смотреть на Москву свысока! Давай – на крыше. Только сразу предупреждаю – никаких сюрпризов. Приходишь один, без конвоя. Я проверю не поленюсь. Обманешь – твоим же ребятам хуже будет... И на хвост мне никого не надо сажать, только беготня лишняя, и свое время не трать, и мое уважай.

– Ладно, Ваня! Ладно! – заторопился Никитин. – Конечно, без конвоя, о чем разговор! но у меня есть встречное предложение. Встречаемся один на один и – без оружия... С голыми, так сказать, руками. Согласен?

«Без оружия? – подумал Иван. – Он что, спятил? Со мной идет на встречу – без оружия? Чудеса! Это что-то вроде самоубийства?»

– Идет! – ответил Иван. – на хрен оно мне сдалось против тебя, Никитин. Ты же знаешь, я тебя и голыми руками на части разорву...

– Знаю, Ваня, знаю. Не пугай меня. Я пуганый с детства...

– Ладно, как хочешь, – сказал Иван, взглянув на часы, три минуты разговора заканчивались, а звонить еще раз с другого телефона они не хотел. – Встречаемся через три часа на крыше твоей десятиэтажки. Все!

И повесив трубку, не спеша огляделся по сторонам. Все было спокойно. Иван облегченно вздохнул и поспешил к выходу из вокзала. Нужно было еще подготовиться к встрече с генералом.

Герасимов слышал весь разговор генерала Никитина с Иваном по параллельному телефону, сидя рядом с генералом в его кабинете.

Едва Иван положил трубку, Герасимов бросил взгляд на Никитина и, уловив движение его бровей, сорвался с места. Он торопился лично отправиться на Туполевскую набережную, чтобы самому положить оружие в тайник на крыше, который был уже готов.

На всякий случай, его ребята устроили тайники на каждом этаже, чтобы Иван мог свободно выбирать и ничего не заподозрил. А то ведь, генерал мог неожиданно передумать и отправить вкладывать оружие в тайник того же Коробова, а Генке приказать бы остаться, чтобы обсудить еще раз детали операции. тогда весь хитрый план Герасимова летел к чертовой матери.

Но генерал только грустно посмотрел ему вслед и промолчал.

Генка мчался на служебной машине к туполевской набережной и душа его пела от счастья. Наступают последние мгновения его подневольной службы. Еще три часа и события примут необратимый характер. Генка не сомневался в своем успехе, Его личный ангел-хранитель, если, конечно, таковой у него существовал, уверенно вел его к новой ступени в его карьере...

Он поднялся на крышу пустующего здания, которое еще совсем недавно было жилым домом и здесь рождались, развивались и заканчивались многочисленные житейские драмы, которыми полна частная московская жизнь. Кто-то кого-то любил, кто-то кого-то предавал, кто-то кого-то сживал со света... Прямо, как Генка сейчас. А теперь здесь произойдет и последняя драма, которую увидит это предназначенное к уничтожению старое здание...

Он примерился уже к двум трубам на крыше, но ни у одной из них не было подходящей дыры, куда бы можно было сунуть пистолет. Генка занервничал. До назначенного часа встречи оставалось уже только два с половиной часа, а кто его знает, когда этому Ивану Марьеву придет в голову сюда забраться. Может быть он и сейчас уже здесь?

Генка испуганно оглянулся по сторонам, но везде была только пустынная крыша, сделанная с небольшим наклоном для ската воды, а над ней – ясное и чистое московское небо, которое было свидетелем и не таких еще драм и трагедий этого города.

«Что такое, в сущности, жизнь человека? – рассуждал сам с собой Генка Герасимов, продолжая шарить по крыше в поисках тайника, про который он знал только, что тот устроен около вентиляционной трубы, выступающей над крышей примерно на два метра. – Случайно она дается, случайно забирается. Кем? Любым из нас же самих, кому это понадобится. Поэтому люди и убивают друг друга, что на бога, который должен координировать этот процесс перестали надеяться. Жди, когда бог приберет к рукам человека, который тебе жутко мешает, или надоел смертельно... Так можно и всю жизнь прождать. Нет, надо действовать самому и не ждать милостей ни от природы, ни от бога, если он, конечно, существует. Мне-то откуда знать!..»

Труб на крыше оказалось больше чем представлял себе Герасимов. Тайник он разыскал только около двадцатой по счету трубы, если считать по тому краю крыши, который выходил к Яузе.

Он вынул из кармана личное оружие генерала – старенький потертый «макаров» и вынул из него полный магазин с патронами.

– Вот так вот, товарищ генерал! – сказал он вслух. – Жизнь полна неожиданностей! И одна из них будет поджидать вас на этой крыше...

Сунув незаряженный пистолет в тайник, Герасимов зашвырнул магазин прямо в небо, достал телефон, набрал номер управления и сказал:

– Товарищ генерал, все готово. Инструмент на месте. Да именно там, где я вам показывал на плане. Двадцатая по горизонтали и...

Он посмотрел, далеко ли чердачная дверь.

– ...и вторая, если смотреть прямо из двери с чердака. Я займу наблюдательный пункт на соседнем здании. Как договорились, в случае необходимости, с территории налогового управления вылетают два вертолета со снайперами. Им потребуется ровно полторы минуты чтобы добраться до вас и снять с крыши... Как только вы подадите сигнал, что Иван с вами встретился, подходы к зданию будут перекрыты «Белой стрелой»... Все продумано. Все под контролем. Теперь все зависит только от вас. От вашего умения и настроя. Удачи вам генерал! Все! Отбой.

Герасимов сунул телефон в карман и сладко потянулся... Жизнь казалась ему прекрасной и удивительной. Впереди маячили новые горизонты, новые дела и новые заботы. Прекрасные заботы – о новых дырках в погонах.

– Все выше, и выше, и выше... – пропел он, глядя в безукоризненно чистое небо над Москвой...

Генка повернулся в сторону чердачной двери, собираясь покинуть крышу и голос его осекся на второй строчке песни. Перед ним стоял Иван Марьев. Дуло его пистолета, смотрело Герасимову в грудь...

– Ты неплохо поешь, – сказал Иван. – Только песня какая-то грустная – о душе, покинувшей тело и взлетающей в небо...

Герасимов молчал, лихорадочно соображая, что делать в такой ситуации. Драться? Ну да, ему, никогда не отличавшемуся ни физической силой, ни успехами на ковре в спортивно-тренировочном комплексе МВД, драться с Иваном Марьевым, прошедшим чеченскую школу бойца-гладиатора. Стрелять? Но пистолет его в кобуре, а ствол Ивана нацелен прямо на него. Одно резкое движение... Нет уж, спасибо! Остается только – говорить! Запутать этого мрачного убийцу и заставить его сделать ошибку...

– Не стреляй! – сказал Генка. – Я пришел специально, чтобы встретиться с тобой раньше генерала... Это в твоих интересах, Иван. Я хотел сказать тебе...

– Ну? – спросил Иван. – Что же ты хотел мне сказать? Говори!

Генка лихорадочно искал в своем растерявшемся мозгу идею, которой можно было бы заинтересовать Ивана. Но в голову, кроме спрятанного незаряженного пистолета, ничего не приходило...

– Ты напрасно поверил Никитину! – выпалил, наконец, Герасимов. – Он хочет обмануть тебя! Он придет сюда, чтобы убить тебя!

– В чем же здесь обман, Герасимов? – спросил Иван. – Я сам пришел сюда, чтобы убить Никитина. Просто перед его смертью мне хотелось бы задать ему несколько вопросов... Только и всего.

– Он обманул тебя, что придет сюда безоружным! – сказал Герасимов. – На крыше есть тайник, в котором лежит пистолет с полным магазином... Генерал уже знает об этом тайнике...

– Было бы сумасшествием приходить на встречу со мной без пистолета, – сказал Иван. – Я ни на секунду не поверил вашему хитрому плану... Эх, Герасимов. Ко всем своим грехам ты прибавил еще и воровство! Думать-то нужно своей головой, а не красть чужие идеи. Это сработало один раз и только. Ты предполагал, что я забыл о том, как обманул Эдика Полянского? Как только Никитин сказал об этом здании, я сразу подумал, что вы его напичкаете оружием, словно завод Арсенал в Питере... Это же банально, Герасимов! Это банально и скучно, как любая банальность.

Иван грустно посмотрел на Генку. Того начала пробирать крупная дрожь, поскольку он понял, что стоит за этим взглядом...

– А ко всему прочему ты еще и лжец, Герасимов, – сказал Иван. Это, наверняка, была твоя идея. Никитин не стал бы надеяться на какие-то тайники. Он пришел бы с оружием и дрался бы со мной, как солдат с солдатом... У нас ведь с ним война, Герасимов! Понимаешь, что это значит для тебя? Ведь я международной конвенции о гуманном отношении к пленным не подписывал, да и в Организации Объединенных Наций не состою. А ты, Герасимов, – предатель.

– Нет! – быстро сказал Герасимов.

Он знал, хорошо знал отношение к предателям и генерала Никитина, которого всю жизнь жизнь мучило давнее предательство его друга Владимира Крестова, ставшего впоследствии Крестным, и самого Ивана... Получить ярлык предателя в их глазах означало только одно – смерть! А умирать очень не хотелось.

– Знаешь, Герасимов, – задумчиво сказал Иван, – Я не хотел больше никого убивать. После того, как я убил Крестного... Но, вот странное дело – люди сами напрашиваются на смерть.

– Не надо! Не надо! – закричал Герасимов, увидев, что Иван медленно поднимает пистолет выше, на уровень его головы.

«Все! – мелькнуло в голове у Генки. – Конец!»

Его тело как-то само извернулось перед Иваном в немыслимой акробатической фигуре и генка прыгнул не то – боком, не то – спиной за ближайшую к нему вентиляционную трубу. Иван выстрелил, но, видно, мысли его были заняты чем-то другим, и пуля лишь выбила кирпичную пыль из трубы, за которой скрылся Герасимов.

Он буквально вырвал из кобуры пистолет и наставил его на тот угол трубы, за которым остался Иван. Но никто не появлялся, не стрелял, не бросался на него...

Герасимов подождал минуты две, потом осторожно выглянул из-за трубы. У чердачной двери никого не было. Генка взялся рукой за свою воспаленную страхом голову. Его трясло от возбуждения.

«Что это было? – подумал он. – Глюки? С чего бы это? Перенервничал последние дни? Или это заразное, от Никитина подцепил. У того тоже крыша поехала... Да нет! Это был настоящий Иван и он хотел меня убить! Но если хотел, то посему не убил? Промахнулся, а потом испугался и убежал? Ну да! Марьев – испугался и убежал! Меня испугался! Да я, точно – придурок!»

Герасимову такой смешной показалась эта мысль, что он не удержался и расхохотался во все горло. Он катался по крыше, не в силах удержать смеха и ему стало даже страшновато от этого своего смеха. Наконец, он понемногу стал успокаиваться, только вздрагивал иногда и оглядывался по сторонам. Ивана ни рядом, ни в пределах видимости не было. Померещилось?

Генка, наконец, взял себя в руки, выставил вперед зажатый в обеих руках пистолет и начал обход крыши. Он заглядывал за каждую трубу, неожиданно оглядывался, пытаясь захватить врасплох того, кто мог прятаться за его спиной, но никого не было, кроме него, на крыше..

– Тьфу ты, черт! – сплюнул Герасимов, сунул пистолет в кобуру и достал сотовый телефон.

– Никитин? – сказал он, набрав номер. – Готов? У меня все в порядке! Нервничаю только немного... Ты тоже? Ничего, держись, старик! Сегодня он будет наш! Сегодня, говорю! Отбой!

Герасимов самому себе казался уже другим человеком – этаким супергероем, решающим любые проблемы и вершащим судьбы. Кругом враги, но ему все – нипочем! Даже зловещие тени убийц, которые его преследуют.

– Тьфу на тебя! Говно чеченское! – сказал он призраку Ивана, который сосем недавно привиделся ему на крыше. – Сегодня твой последний день! Сегодня вообще – мой день! Мой главный день!

Генка последний раз оглянулся на крышу и шагнул в чердачную дверь. В полутемном коридоре, ведущем с крыши на чердак, прямо перед ним сидела черная кошка и рассматривала его очень внимательно.

– Кыш, ты, скотина! – замахнулся на нее Герасимов, но кошка и глазам не повела.

Она не сделала ни одного движения, просто смотрела на Генку и того вновь начало колотить. Герасимов нагнулся за обломком кирпича, который лежал у его правого ботинка. Разогнуться он не успел.

Сильный удар рукояткой пистолета по затылку буквально вбил его в бетонный пол. Теряя сознание, он еще раз посмотрел вперед.

Никакой кошки у него на пути е было...

– Это все мне только кажется... – пробормотал Герасимов и потерял сознание.

– Ты оказался прав, – сказал бесчувственному Генке Иван, взваливая его на плечо. – Сегодня твой главный день. Второй из двух главных дней которые случаются в жизни человека. В жизни есть только два события, заслуживающие внимания – рождение и смерть. Поэтому и дней – только два. Первый – день рождения, – второй – день смерти... Ты, Герасимов, прожил уже оба...

Иван подтащил Герасимова к полуразрушенной трубке на краю крыши и приподняв его, засунул в вентиляционное отверстие. Тело Герасимова пролетело по трубе пару метров и застряло где-то на уровне последнего, десятого этажа. После этого наступила тишина на крыше. Лишь снизу доносился рассеянный высоким небом шум большого города.

Не получив от Герасимова никакого сообщения вплоть до назначенного Иваном времени, Никитин счел, что его заместитель слишком занят, чтобы еще раз докладывать, что все в порядке, то есть, по существу, не докладывать ни о чем. Если бы что-то было не так, как они рассчитывали, Герасимов обязательно сообщил бы... Молчание – знак удачи, решил генерал.

Он оставил у себя в кабинете два своих пистолета, с которыми не расставался практически, никогда – старая привычка оперативника со стажем, прекрасно знающего, какие иногда сюрпризы готовит судьба. Его третий пистолет, с которым он еще начинал свою службу в КГБ, дожидался его теперь на крыше, чтобы сделать свой решающий выстрел. Выстрел часто становится решающим аргументом в напряженном разговоре... А Никитин любил говорить аргументированно.

Никитин приказал шоферу везти себя на Туполевскую набережную и его «джип» свернул сначала на Богдана Хмельницкого, потом на Чернышевского и выехал на Чкалова. Курский вокзал был весь огорожен заборами, а близлежащие улицы и переулки оказались перекрыты.

– Придется объезжать, товарищ генерал! – сказал Никитину шофер.

Генерал махнул рукой, давай, мол.

– Не опоздай! – сказал он. – У меня осталось двадцать минут.

Водитель, демонстрируя свою реакцию на замечание генерала, прибавил газу. «Джип» выехал к мосту через Яузу и спустился на набережную. Они двинулись по набережным вверх по течению Яузы, пару раз поднырнули под мосты, и через десять минут «джип» затормозил уже у огромного длинного десятиэтажного здания, зияющего почти на всех этажах черными глазами выбитых окон.

Исключение, почему-то, составляли три последних этажа, на которых окна почти везде сохранились... На первый взгляд это вызывало недоумение, но генерал сразу же понял, что окно перебили снизу – кидая камни, а до верхних этажей добросить камень нелегко, сила нужна недюжинная. Вот стекла и остались.

Все на свете можно объяснить рационально, все, что только может случиться. Только человека, порой, не объяснишь рационально. Человек – вот одна единственная загадка в жизни...

На десятый этаж ему пришлось подниматься с остановками. Дойдя по лестнице до шестого этажа, он вынужден был остановиться и отдышаться. И дальше делал остановки через каждые два этажа.

Это его несколько задержало, но он подумал, что Иван, наверное, учтет его возраст и отсутствие лифтов и не станет зря нервничать...

Добравшись до чердака, он вновь отдышался, выкурил сигарету и двинулся разыскивать выход на крышу. В коридоре, ведущем с чердака на крышу, его встретил большой черный кот, пушистый и гибкий. Он внимательно посмотрел на Никитина и уселся прямо у него на пути.

Никитин улыбнулся и поднял кота на руки.

– Не пускаешь? – спросил он. – Предупредить что ли, о чем-нибудь хочешь? Поздно брат! Предупреждай, не предупреждай, мы с тобой здесь, на крыше, и с этим теперь ничего поделать нельзя. Мы сами выбрали такую жизнь. Так чего ж прятаться?

Едва Никитин вышел на крышу, он увидел Ивана, сидящего возле вентилляционной трубы, и смотрящего куда-то далеко в небо. Иван сидел именно у той трубы, сразу определил Никитин, возле которой как раз и находился тайник со спрятанным в нем пистолетом.

«Удачно! – подумал Никитин. – Пока мне определено везет!»

– Обыскивать будешь? – спросил он Ивана, который даже не повернул в его сторону головы и все так же смотрел в небо.

– А зачем тебя обыскивать? – возразил Иван. – Если бы у тебя было из чего выстрелить, ты бы меня уже давно пристрелил. Думаешь, я имею какие-то иллюзии насчет твоей порядочности?

«Наглец! – подумал генерал, но тут же вынужден был признаться самому себе: – Но, вообще-то, он прав. Пристрелил бы!»

– Так вся наша жизнь – сплошная иллюзия! – рассмеялся генерал. – Мы все считаем, что жизнь бесконечна, когда рождаемся. И эта самая стойкая иллюзия. Люди расстаются с ней очень неохотно.

– Садись, демагог, – сказал ему Иван, показывая на место рядом с собой, у самого тайника. – Скольких людей ты лишил этой иллюзии?

– Не знаю, честно говоря, – сказал Никитин, усаживаясь рядом с Иваном. – Никогда не занимался такими подсчетами.

– Вот и я – не подсчитывал! – рассмеялся Иван. – А там...

Иван показал головой на небо.

– ...там кто-нибудь их подсчитывает?

«Он меня пригласил о Боге, что ли, разговаривать? – недоуменно подумал генерал. – В роли проповедника, насколько я помню, мне выступать еще не приходилось. И сейчас, что-то не хочется!»

– Думаю, что —нет! – сказал Никитин. – Разве что какой-нибудь мелкий чиновник из третьеразрядных ангелов, вечно пьяный от райского нектара и по пьянке не видящий и половины того, что творится на земле...

– Я много думал, Никитин, – сказал Иван, – что остается от тех людей, которых я убиваю? И вообще – остается ли что-нибудь вообще?

– А вот это ты зря, Ваня! – ответил Никитин. – Так ты быстро придешь к мысли, что этих людей и не было никогда. А следовательно ты из и не убивал. А значит – и тебя на земле не было...

– Я смотрю, генерал, – сказал Иван, – ты и сам много думал о том, что меня сейчас мучает...

– Думал, Ваня, много думал, – подтвердил Никитин. – А как же? Мне, ведь тоже приходилось людей убивать. Являлись потом, голубчики, вопросы задавали – за что, мол? Чуть в психушку не попал...

Никитин вдруг поймал себя на том, что совершенно забыл о тайнике и лежащем в нем пистолете. Вопросы Ивана его интересовали, как ни странно, больше, чем возможность его убить. Мало того, Никитин ощутил вдруг, что те вопросы, что задает Иван, волнуют и его тоже, несмотря на то, что он когда-то, давно, много лет назад, уже находил на них ответы, которые казались ему тогда мне только приемлемыми, но даже – убедительными... Иван заставил его теперь сомневаться в тех ответах...

– Скажи, Никитин, только честно, спросил Иван, – что ты чувствовал, когда людей убивал?

Никитин помолчал немного и ответил серьезно, как и просил Иван.

– Ничего! Я чувствовал только что поступаю правильно, убивая какого-то человека. Что я должен его убить, этого требует мое дело, моя работа. Я оставался спокоен, когда убивал.

– Нет! – перебил его Иван. – Я тебя спросил совсем не о том! Не что ты думал, а что ты чувствовал? Что у тебя было в этот момент там, внутри? Радость? Удовольствие? Веселье? Страх?

Никитин вдруг ощутил раздражение от настойчивости Ивана.

«Что тон себе позволяет, в конце концов? – думал он чувствуя как какая-то волна сопротивления Ивану разливается по нему. – Почему я, генерал ФСБ, должен отвечать этому полусвихнувшемуся киллеру, который строит передо мной психоаналитика? Да пошел он!»

– Я уже сказал тебе, – ответил он резко, – что я ничего не чувствовал. Просто однажды когда-то давно, много лет назад, передо мной встал выбор: мучаться и сходить с ума, в поисках ответов на вопросы, которые сейчас задаешь себе ты, или просто выбросить из себя все это и продолжать жить! Я выбрал второе. И, как видишь, жив до сих пор. Я ничего не чувствовал. Я не хотел ничего чувствовать. Я не умею теперь чувствовать. Я умею выполнять, мою работу. И ничего больше я знать не хочу!

– Это ты врешь, Никитин, – возразил Иван. – У тебя дети есть?

Генерал покачал головой, но потом вспомнил свое неожиданное чувство к Генке Герасимову и сказал дрогнувшим голосом:

– У меня есть один человек, которого я считаю своим сыном.

– А вот у меня такого человека нет, —сказал Иван тоже, почему-то, дрогнувшим голосом. – Женщина, которая могла бы мне родить сына, умерла прежде, чем успела это сделать...

– Ты отомстил за нее! – напомнил Никитин.

Иван неожиданно вскочил и закричал:

– Да! Я отомстил! Я убил человека, который убил ее! И ты думаешь, мне стало от этого легче? Что изменилось от т ого, что я его убил? У меня родился сын? Воскресли люди, которые умерли от моих рук? Какой смысл был в этом убийстве? Я хочу убить тебя, Никитин! Но что это изменит в жизни? Ничего! Я так же буду мучаться всеми теми же вопросами и вспоминать о своей несбывшейся жизни! Отомстил! Зачем мне нужна эта месть? Что я с ней буду делать? Если ты мне об этом говоришь, то ты или идиот, для которого нет разницы между человеком и...

Иван оглянулся по сторонам и ударил рукой по кирпичной трубе.

– ...и камнем! Или ты ломаешь тут передо мной комедию делая вид, что разговариваешь со мной серьезно, а сам только и думаешь, как дать знак свои бандитам в милицейской форме, чтобы те схватили меня и сунули за решетку или расстреляли бы сразу. Ну так убей меня, если тебе от этого станет легче! Убей, и я посмеюсь над тобой, потому что точно знаю, что от смерти человека жизнь остальных людей абсолютно не изменяется.

Слушая Ивана Никитин вдруг вспомнил и в самом деле – зачем он явился сюда, на крышу. Не разговаривать же с убийцей о жизни и смерти, в выполнять свой долг. Он осторожно, чтобы не привлекать внимания Ивана сунул руку в тайник и вытащил пистолет. Затем он резко встал и наставил пистолет в грудь Ивану.

– Все, Ваня! – сказал он. – Оставим разговоры. – Я думал не только об этом, но и об этом – тоже. Я не врал тебе, когда говорил, что не чувствую ничего, когда убиваю человека. Или почти не врал. Я не буду тебя арестовывать. Я сейчас нажму на курок и убью тебя. но я хочу, чтобы ты понимал, что сейчас произойдет. Это не я, старый вояка Никитин, подробивший по всему свету и сходивший когда-то с ума от невозможности жить так, как я хочу, буду нажимать на курок. тебя убьет моля должность. Мы с тобой по разные стороны какой-то черты, хотя оба – убиваем людей. Но для меня – это работа, а для – тебя – преступление. Именно по этому я вынужден тебя убить, хотя я этого и не хочу. Я хотел бы долго разговаривать с тобой и вместе искать ответ на вопрос – как жить. Но тебя этот вопрос сейчас совсем перестанет интересовать!

Пока он говорил, Иван медленно, шаг за шагом приближался к нему до тех пор, пока ствол никитинского пистолета не уперся ему в грудь.

– Стреляй! – крикнул Иван.

Никитин вздрогнул и его палец помимо его воли нажал на курок.

Раздался сухой щелчок, но выстрела не последовало. Никитин в недоумении посмотрел на пистолет. Только теперь он обратил внимание, что тот не заряжен хотя должен был сразу это почувствовать рукой, привыкшей к весу заряженного оружия. Следом за этой мыслью на него нахлынуло резкое раздражение на Ивана.

«Клоун! Фигляр! – думал Никитин. – Он нашел тайник и пистолет, лежащий в нем, разрядил его, а потом своими разговорами спровоцировал меня на выстрел. А теперь веселится как последний идиот!»

– Это дешевый юмор, Ваня, – сказал Никитин. – Так потешаться впору только школьникам, а ты уже далеко не в том возрасте...

– Ты сам над собой потешаешься, генерал Никитин, который считал своим сыном своего заместителя Герасимова. – сказал Иван, иронично поглядывая на генерала. – Это была одна их тех иллюзий, о которых ты говорил в начале нашего разговора. Я лишил тебя этой иллюзии, разрушил ее. Извини! Иллюзии всегда кто-то разрушает.

– Почему ты говоришь – считал своим сыном? – переспросил Никитин. – Ты угадал, я имел в виду его, когда ты спросил о сыне... Но почему ты сказал – «считал...»? Что с ним? Где он сейчас? Что ты с ним сделал? Ответь мне – он жив?

– Я с ним только поговорил несколько минут и понял, что он не тот, за кого он себя выдает, – ответил Иван совершенно спокойно. – Он пытался выдать себя за начальника аналитического отдела главного управления ФСБ, за твоего заместителя, короче. – Но я ему не поверил, потому, что разглядел, что он не фээсбэшник. Его призвание в другом, решил я, и переквалифицировал его в трубочисты. Именно поэтому он сейчас находится в одной из вентиляционных труб, кажется, вон в той...

Иван указал на трубу, расположенную у самого края крыши. Потом повернулся и показал на другую трубу, гораздо дальше.

– ...или вон в той! Право, не помню! Да и какая тебе разница?

– Ты убил его? – спросила Никитин глухо.

– Тебе знакомо слово предатель? – Ответил ему Иван вопросом на вопрос.

Никитин долго смотрел на крышу у себя под ногами,.. потом спросил:

– Это Генка разрядил мой пистолет?

Иван кивнул головой.

– И поэтому ты его убил?

Иван вновь кивнул.

Никитин помолчал еще, потом спросил.

– Меня ты тоже убьешь?

Иван долго молчал, потом пожал плечами.

– Не знаю, не решил еще...

– А ты не думал больше над тем предложением, которое я тебе уже делал? – спросил вдруг Никитин. – Ты не хочешь работать со мной вместе? Мне такие люди очень нужны. Я уже просто задыхаюсь от лжи и предательства,, которые меня окружают. И сам я становлюсь таким же, как и они....

Иван опять отрицательно покачал головой.

– Только не это! – сказал он. – Около тебя я стану тенью, у которой на совести сотни убийств. Я не смогу жить спокойно. Да и ты – тоже...

Иван грустно посмотрел на Никитина и добавил как бы нехотя:

– И потом – ты меня опять заставишь убивать! А я этого не хочу, мне скучно их убивать... Особенно скучно убивать тех, кто не может убить меня. А они оказываются такими все... Ответь мне, Никитин, еще на один вопрос. Когда ты убьешь меня, что будет дальше?

– Как это? – не понял Никитин. – О чем ты?

– Ну, что ты будешь делать потом, после того, как убьешь меня? – уточнил свой вопрос Иван. – Только не выкручивайся, говори, как есть...

Никитин пожал плечами и хотел что-то сразу ответить. Но потом помрачнел и задумался.

Они с Иваном молчали долго. Никитин не хотел отвечать. Он знал, что соврать не сумеет, а говорить правду – тоже не мог. Не нужна была сейчас была эта правда. Такая правда! Словно удар молотка по последнему гвоздю в крышку гроба... Вот он и молчал, в надежде, что Иван не станет переспрашивать.

Иван и не переспрашивал. Он встал, устало потянулся, расправил плечи и направился к краю крыши.

– Ваня? – сказал Никитин, но Иван не обернулся и промолчал.

Они подошел вплотную к самому краю и посмотрел вдаль, на Москву, которая вставала за рекой и тянулась, закрывая крышами весь горизонт.

– Иван! – крикнул Никитин. – Подожди!

– Зачем? – спросил Иван, глядя на небо, потом повернулся и добавил:

– Спасибо,. что не соврал...

Он сделал еще шаг вперед и пропал за краем крыши... Спустя несколько мгновений Никитин услышал донесшийся снизу глухой стук. Генерал вскочил и осторожно подойдя к краю крыши, долго смотрел вниз, но рассмотреть ничего так и не сумел.

«Зачем? – повторял он про себя последний вопрос Ивана. – Я не смог соврать. Но он и не поверил бы мне, если бы я даже и соврал. Он сам знал ответ: после того, как я убил бы тебя, Иван, я продолжал бы убивать...»

Он еще раз посмотрел вниз и спросил вслух:

– Когда ты спрашивал меня об этом, ты думал о себе, Ваня?

В ответ ему не раздалось ни звука. Только неожиданно свежий ветерок, потрепал слегка седые генеральские волосы и умчался в ясное и чистое небо над Москвой...


home | my bookshelf | | Убить и умереть |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу