Book: Русская мечта



Русская мечта

Геннадий Прашкевич, Александр Богдан

Русская мечта

Купить книгу "Русская мечта" Прашкевич Геннадий + Богдан Александр

Катерина вздрогнула.

В бизнес-класс втолкнули Кошкина.

Лицо у него было разбито. Кровь скопилась в уголках губ, капала на дорожку под ногами. Кошкин неаккуратно сморкался и прикладывал к разбитым губам носовой платок, почерневший от крови.

– К вам… К вам…

Кошкина подталкивала мужская рука.

Упав в кресло под иллюминатором, Кошкин увидел фляжку с коньяком, неосторожно оставленную американцем на столике, и одним махом опростал ее. И отключился. А человек, втолкнувший Кошкина в салон, пожаловался: «Совсем забодал, козел! Одни травкой гасятся, другие выпивкой, а этот что удумал! – И показал, что удумал этот: звучно похлопал себя ладошкой по голой лысине. – Ну совсем испорченный пассажир».

И вдруг до Катерины дошло: это же тот толстяк, что наступил ей на ногу в накопителе, и не извинился! И до Павлика дошло: это же тот самый фэтсоу, которого он окрестил Пахомычем. Только американец смотрел на странного гостя с непониманием. В России все быстро происходит, подумал он. Мазер факеры. Почему в России все так быстро происходит?

Но на Катерину американец смотрел с восторгом и с ужасом.

Такой женщине просто так не предложишь дэйт, такую женщину нужно носить на руках. Поистине все в России неправильно.

– Ну, совсем забодал, – сердито отдул толстую губу лысый фэтсоу (он, понятно, имел в виду Кошкина). – Все Пахомыч да Пахомыч! А какой я ему Пахомыч? – пояснил он, нехорошо глядя на Павлика. – Никакой я не Пахомыч, а вовсе Романыч. А этот подойдет, пошлепает по лысине ладошкой, будто я лох. Пахомыч, говорит.

И спросил:

– Кто отнесет записку?

Первым ситуацию просек американец.

С небольшим опозданием, но он первым учуял темную опасность, исходящую от лысого толстяка. Серьезную опасность. Настоящую. Раздутый живот под широким пиджаком… И правый карман оттопыривается…

Впрочем, в кармане лысого оказались сигареты.

Скользнув невыразительным взглядом по напряженным лицам, фэтсоу неторопливо раскурил дешевую вонючую сигарету.

– Хотите кофе? – спросил американец.

Предупредительность к пассажирам такого толка выработалась в нем еще в юные годы.

Романыч не ответил.

Сперва выпустил из ноздрей вонючий дым, брезгливо глянул на Катерину, только потом на Павлика:

– Куда летим?

– То есть, как это куда? – занервничал Павлик. – В Ганновер.

– И баба туда же?

– И баба.

– И ты? – спросил Романыч американца.

– А что? Есть выбор?

Романыч не ответил.

Мрачно курил. Столбик пепла упал на дорожку.

Наконец как бы очнулся и презрительно сунул окурок в пепельницу подлокотника. Оттуда еще долго тянуло дешевым дымом. С той же непонятной брезгливостью уставился на Катерину, но выбрал американца. «Передашь записку». Подумав, пояснил: «Бабам передашь, стюардессам. Жрут кофий за занавеской. Скажешь, у меня справедливые требования. А то самолет разнесу в пыль».

Произнося эти короткие, ужасные слова, Романыч как бы ненароком расстегнул широкий серый пиджак. Полы разошлись и все увидели, что полнота лысого фэтсоу в большой степени искусственная: живот был охвачен кожаным поясом, из специального кармана торчала ручка с кольцом – может, граната. И торчали какие-то подозрительные цилиндры и трубки, опутанные цветными проводами. И убедительно мигала на поясе зеленая лампочка.

Часть I. Вокруг «бассейна»

Это кот в сапогах, это барселонский мир между Карлом V и Климентом VII, это паровоз, это цветущее миндальное дерево, это морской конек, но, перевернув страницу, Аллесандро,

ты увидишь

деньги;


это спутники Юпитера, это автострада Солнца, это классная доска, это первый том «Poetae Latini Aevi Carolini», это ботинки, это ложь, это афинская школа, это сливочное масло, это открытка, которую я получил сегодня из Финляндии, это аборт, но, перевернув страницу, Алессандро,

ты увидишь

деньги;


вот это деньги,

а это генералы с их пулеметами,

а это кладбища с их могилками, а это банки с их сейфами,

а это учебники истории с их историями, но, перевернув страницу, Алессандро, ты ничего не увидишь.

Эдоардо Сангвинетти в переводе Александра Карпицкого

Глава I

Пьяный юрист

Июль, 1999

1

Семин проснулся без пяти пять.

Не звонил будильник, никто не стучал в дверь, утреннюю тишину ничто не нарушало. Семин, Семин, сказал он себе, спи. Он действительно не собирался вставать, но как подтолкнуло: поднялся, выловил из холодильника пластмассовую бутыль с «Карачинской», подошел к окну.

Город лежал в нежной рассветной дымке.

Драная бумага, окурки, обрывки тряпья, радужные потеки на вспученном, полопавшемся асфальте, банановая кожура – много там всего под туманной дымкой. Большая река катилась между островами к тяжелым мостам. Семин прекрасно знал, сколько мусора на улицах города. Он и сам всю жизнь занимался мусором – живым. Это у Петра Анатольевича другие представления о жизни. Не случайно поинтересовался:

«Слетал в Лозанну?»

«Не успел».

«Тогда бросай все и бери билет».

«В Лозанну?»

Большой человек хохотнул.

«Кстати, почему Лозанна? – хохотнул. – Ну, понимаю, Женева. Банки, живая жизнь. Цюрих, ленинские места. – Снова довольный хохоток. – А Лозанна – деревня. Кто пойдет в твою гостиницу? Да и не тянет она на пять звездочек…»

И сразу коротко: «В Энске давно был?»

«Ну, не так чтобы…»

«Где сейчас твои люди?»

«Собрать?»

«Ты, кажется, водный кончал? – Большого человека свои мысли томили. – Значит, дело по твоей бывшей профессии. Поработаешь с одним дельным юристом. Он приедет в Энск из Томска. В Энске вокруг ОАО „Бассейн“ возня началась. Река, понимаешь, вдруг всем стала нужна. А мы не в стороне, нам нельзя упустить реку. Просьба энергетиков. У них там хорошие перспективы. Так что разберись на месте. Документы и все прочее – у юриста. Элим – такое имя. Немой, если по-еврейски».

2

Элим позвонил ночью.

Плохим голосом пожаловался: надоело ждать.

С укором говорил бессвязные вещи. Видно, что хорошо поддал. Семин даже пожалел юриста: «Не извиняйся. Ну, пришлось ждать. Я здесь не при чем – рейс задержали».

Разглядывая бесплотную дымку, укрывающую город, не чувствовал никакого умиления. Ничего в городе, наверное, не изменилось. Пыльные переулки, частный сектор по глинистому берегу, вечный запах угара (он тревожно потянул носом), пух тополей… Низкие плоские острова, распустившие по течению перья песчаных кос… Крошечные (издали) лодки, буксир, разворачивающийся от моста…

Бросив сигарету, потянул носом.

Ну, точно. Тянуло угаром. Не шашлычным дымком, не влажным угольным дымом, а настоящим ядовитым угаром. Наверное, неподалеку пузырился лак на раскаленных панелях, оплывал вялый жгучий пластик. Семин явственно услышал треск и тут же (показалось?) приглушенный вскрик: хриплый, сорванный. Даже если показалось, от таких вскриков передергивает. Бросил бутыль на пол и торопливо натянул джинсы. Документы и электронная записная книжка – в один карман, сотовый – в другой. Набрасывая рубашку, глянул в окно: ну, точно, вот оно! – из-за южной стены гостиницы празднично выносило клубы дыма.

Крик повторился.

Семин приоткрыл и сразу захлопнул дверь.

Длинный гостиничный коридор затопило дымом, густые темные клубы мощно выдавливало с лестничной площадки, из шахты лифта. Нырять в эту клубящуюся черную неизвестность не хотелось, но крик повторился.

Сорвав с окна гардину, Семин вооружился ею как пикой.

Теперь мокрое полотенце – на голову. Арабы под такими покрывалами выдерживают жгучие песчаные бури. Вывалившись в коридор, бросился к застрявшему на этаже лифту. Металлические створки заклинило, но теперь Семин слышал возню и всхлипывания оказавшегося в ловушке человека. Орудуя гардиной, как ломиком, раздвинул створки, и буквально на руки Семину выпала полуголая девица. Кофточкой она догадалась обмотать голову, а лифчиков, наверное, сроду не носила. Неизвестно, сколько времени она провела в лифте, может, совсем немного, но этого хватило: даже глаза у девицы выцвели от страха.

Гостиничная проститутка, решил Семин. Какой-то дятел ее на маршруте поставил.

Хрипя, кашляя, отплевываясь, в номере девица сразу вбежала в ванную, и Семин услышал плеск, значит, воду не отключили. В неширокую щель под плотно прикрытой дверью, нехорошо клубясь, втягивались струйки мерзкого дыма, а за окном все шире и шире распускался еще более мерзкий, праздничный, черный шлейф. В самом конце коридора, прикинул Семин, трехкомнатный люкс. Огонь до него дойдет не сразу, это северная сторона, а ветер как раз с севера. Может, там отсидимся? Повел взглядом по стене, но вместо схемы аварийных выходов увидел веселое художественное полотно, выполненное местным умельцем.

«Ходоки до Музы».

Семеро крепких бурлаков.

На ногах – разбитые кроссовки, на плечах – футболки; застиранные, линялые, надорванные на коленях джинсы. Широкие лямки через грудь, через натруженные плеча. Какой Музы можно добиваться ценой столь тяжелого труда? И кто эта Муза? Продавщица сельмага? Держательница пивного ларька? Самогонщица?

– Скоро вы там?

Девица не ответила.

Семин заглянул в ванную.

Неяркий свет горел, звенела вода. Девица, как лягушка, сидела в ванне под включенным душем. Молитвенно сложила руки. На красивый живот падали прозрачные струйки. Вода заливала загорелые плечи, ровно обегала груди, вызывающе торчащие в стороны, струилась по локтям. Почему-то это разозлило Семина. Он бросил в воду валявшуюся на полу юбку:

– Одевайтесь!

– Вы что? Юбка стоит двести баксов!

– А это на голову, – бросил он туда же в воду махровое полотенце. – А то волосы спалите. Как зовут?

– Мария.

– Быстрей!

Как это ни странно, на девицу хотелось смотреть.

– Сейчас мы выскочим в коридор. Без раздумий. Наберите полную грудь воздуха. Не останавливайтесь, а то потеряемся в дыму. Бегите за мной в конец коридора.

Несколько запоздало девица прикрыла груди руками:

– У вас найдется рубашка?

– Накиньте на голову полотенце. Смочите его. Сильней смочите. Дышите через ткань. И к черту туфли! Они же на каблуках.

3

В коридоре было темно, страшно.

Когда наконец в клубящемся дыму возникла дверь, Семин, не раздумывая, саданул ее плечом и втолкнул Марию в номер. Захлопнув дверь, увидел просторную гостиную, ковер на полу. У стены – горка с хрусталем. Белый холодильник, огромное окно. А за круглым лакированным столом – трое.

Грохот выбитой двери не произвел на них впечатления.

Ни Семин, ни полуголая Мария игроков не заинтересовали. Все трое смотрели в развернутые веером карты. Каждый в свои, понятно. На столе валялись мятые баксы, стояла початая бутылка «Арарата», рюмки. «Помоги мне», – крикнул Семин Марии, но она, как подхваченная вихрем, уже исчезла в ванной. Рубашкой, сорванной с чужой вешалки, Семин торопливо законопатил щель под входной дверью и бросился в ванную. Подставляя лицо под струи душа, закашлялся. Мария выплюнула копоть изо рта:

– Мы сгорим?

– Какой смысл думать об этом?

– Но я не хочу! Не хочу! Здесь наверное есть балкон?

– В высотных гостиницах не бывает балконов.

– Почему?

– Чтобы пьяные проститутки не сбрасывали клиентов вниз.

– Я не проститутка, – испугалась Мария. Мокрая, в мокрой юбке, с налипшими на лоб прядями. Испуг разжег на щеках диковатый румянец. – Кто эти люди в номере?

– Какие-то картежники.

Семину одинаково противными казались сейчас и страх Марии, и неестественное равнодушие игроков.

– Почему они молчат?

Он не ответил, и Мария схватила его за руку.

– Я боюсь… Если что-то случится… Позвоните, пожалуйста… Я дам телефон мамы…

– Сами позвоните.

– Я боюсь…

Он почувствовал, как что-то влажное прошлось по голой руке.

Вырвал руку, вышел в гостиную. Никто на него не взглянул, а телефон не работал.

– Я звоню из речной гостиницы, – сказал он, набрав справочную. – Звоню с сотового, гостиничная линия не работает. Никак не могу связаться с пожарными. – Он внимательно смотрел в глубокий провал гостиничного двора. – Да, пожар у нас, черт возьми! Это вы не видите, зато весь город видит! Я на седьмом этаже, мы отрезаны от выходов. Огонь до нас пока не дошел, но это вопрос времени. Да не один я! Человек пять, может, больше. Не знаю, – оглянулся он на закаменевших игроков: – Да нет, сами не выйдем. Подгоните машину с лестницей под окно. Это панельное здание, до седьмого этажа лестница может и дотянется.

Под Солнцем, поднявшимся над рекой, нежная сиреневая дымка начала заметно бледнеть, рассасываться. Как на черно-белой фотографии проявились на той стороне реки смутные корпуса областной больницы, черные трубы, серый берег, облепленный зелеными кустами. Правда, теперь и на северную сторону заносило клочья дыма. А в глубоком квадрате двора, заставленного по периметру коммерческими киосками, были видны с воем разворачиваются пожарные машины, а рядом на реке страшно и коротко взлаивает буксир.

– Сколько время?

Игрок с голубыми глазами, русый, худощавый, в желтой спортивной футболке, обильно пропитанной потом, даже не обернулся. Другой – мрачный, потный, подбородок в неопрятной щетине («Мишка!» – сердито окликнул его голубоглазый), сопел и пучил глаза. Изо рта торчала погасшая сигара. Третий весело косил черным глазом. Казалось, ситуация его веселит. Круглая голова начисто выбрита, несколько локонов, как веночек, окружали лысину. Подбородок в щетине – последний писк моды. Глаза наглые, первоклассный костюм, дорогой галстук. Весь он блестел – от пота и от избытка жизненных сил.

– Сколько время?

Мрачный скосил глаза на наручные часы.

Отвечать он явно не собирался. Но автоматически брякнул:

– Шесть…

– Пас! – тут же счастливо завопил голубоглазый, бросая карты. А бритый рявкнул так, что Мария в ванной громко заплакала: – Вист!

И тоже бросил карты на стол:

– Ну, блин, накурили!

– Гостиница горит, – сухо сообщил Семин.

– Ну? – бритый весело глянул в окно. – Точно!

А мрачный Мишка скривился:

– Откуда телка?

– Вынул из лифта.

– А чего сразу к нам?

Семин не ответил. Этот мрачный Мишка, наверное, и снимал номер. После бессонной ночи и крупного проигрыша жизнь ему страшно разонравилась. Похоже, он всех напрочь разлюбил. Чертыхаясь, потянул через голову потную рубаху:

– Хочу…

Семин ухмыльнулся:

– Куннилингус? Давлинг? Петтинг?

Мрачный Мишка выпучил глаза. Нуждался в разрядке, а кроме коньяка на донышке бутылки и голой телки под душем, ничего не видел. Вот и брякнул насчет хотения. Похоже, в дым проигрался. Бросил на пол потную рубашку, стараясь не глядеть на бритоголового, сгребающего со стола купюры, хмуро поинтересовался:

– Проститутка?

– Не успел выяснить.

– Да проститутка, кто еще? – Мишка выпятил челюсть: – В самый раз. У меня тут полная сумка гондонов.

– Этой уже хватит любви.

Семин твердо встал в дверях ванной.

Всей спиной он чувствовал безумный испуг Марии. Это его злило.

Он никак не мог понять, что Марию больше пугает: этот агрессивный мрачный самец с полной сумкой гондонов (сквозь приоткрытую дверь Мария явно слышала каждое слово) или угар, уже всасывающийся в номер.

– Тебя не спрашивают, – мрачно заявил Мишка. – Ты вообще мне не нравишься!

– А в Конституции нет такой статьи, чтобы тебе нравиться.

Мрачный шагнул к Семину.

И зря, зря.

Конечно зря.

Короткий удар, почти без взмаха.

Мишка, охнув, осел на ковер. Даже не вскрикнул, не выругался, только охнул.

– За что ты его так? – удивился русый.

– А за что нужно?



4

От врача Семин отказался.

Отплевавшись, откашлявшись, устроился в открытом кафе на набережной, метрах в двухстах от гостиницы. Саднило плечо, отдавало болью в висок, зато мерзкий дым стлался теперь в стороне, над рекой, и не надо было думать, как прорваться сквозь его плотную завесу. Он видел, как Марию усадили в машину «скорой», а спасшиеся игроки, резво сбежавшие по пожарной лестнице, исчезли в толпе. Интересно получается. Сперва самолет запоздал. Потом Элим не явился. Потом гостиница сгорела.

Заказав кофе, обернулся.

Дым густо плыл над набережной, но на бьющий из окон огонь свирепо плевали водой и пеной пожарные машины и даже серый портовый буксир, подошедший с реки. Деньги и документы лежали в кармане, сотовый там же.

– Коньяк?

Семин поднял голову.

Наглый взгляд, щетина на подбородке.

Один из игроков. Почему-то не исчез с остальными. Первоклассный костюм помят, прожжен даже, но черные глаза горят:

– Куда подевал девку?

«Скорая» забрала.

– Обожглась?

– Нервный срыв.

– То-то я боялся, что она меня описает сверху. Она вслед за мной спускалась. – Жизнь бритому явно нравилась. Он цвел. Пожар в гостинице его нисколько не испугал, был, наверное, заговоренным. От огня, по крайней мере. – Знаешь, как замужняя женщина жаловалась подруге? «Вот муж бьет, а за что? И стираю, и глажу, и готовлю». – «Ну, может, погуливаешь?» – спрашивает подружка. – «Ну, разве что за это».

Бритый жадно отхлебнул из принесенной барменом рюмки и вытер уголки наглых толстых губ белым платочком. Весь был наглый, весь себе на уме, как тот ушедший от бабушки и от дедушки колобок.

– Что за цифры на руке?

– Телефонный номер.

– Из трех цифр? – не поверил бритый.

– Помада, наверное, нестойкая, – хмыкнул Семин, с некоторым сожалением глянув на цифры. – Смыло.

– А зачем помадой писать?

– Карандаша под рукой не оказалось.

– У нас бы попросили.

– Да вы, кроме гондонов, ничего с собой не носите.

– И то верно, – засмеялся бритый. – Смысл жизни в экспансии. Как юрист говорю, – зачем-то подтвердил он. – Гондон в кармане – дело нужное. Рождается живое существо, с ним рождается смысл жизни. Понимаешь, зачем гондон? Появился на свет – сучи ножками, требуй жратвы, не стесняйся, стремись к воспроизводству. Жизнь покажет, что к чему. Вот и надо пресекать излишне наглых.

Все же на профессионального игрока бритый не походил, а спрашивать о тех двоих в люксе Семину не хотелось. Маленькими глотками потреблял коньяк, молча смотрел, как бритый вытащил из кармана сотовый. Интересно, кому это он? Другу? Жене? Любовнице? Правда, и у Семина в кармане затренькал сотовый.

– Да? – изумленно уставился на бритого: – Это ты звонишь?

– А то!

И протянул руку:

– Золотаревский. Элим. Но ты можешь звать Лимой.

5

Наглость в юристе соседствовала с широкой душой. Он со вчерашнего дня жил как под напряжением. До встречи с Семиным успел хорошенько порыться в его данных. Рэкет, подозрительные аферы, но все это в прошлом. Кому интересно прошлое, кроме следователей? Теперь Семин ходил при больших людях. Да и Петр Анатольевич позвонил, не поскупился на доброе слово: «Семина встретишь в речной гостинице. С ним работать легко». И пояснил: «Энергетики жалуются, что ребята из мингосимущества совсем потеряли совесть. Помогают коммерческим структурам, подминают под себя управление крупного акционерного общества».

«Это вы о „Бассейне“?»

«Ты, я вижу, уже в теме?»

«А то!»

Элим сильно надеялся, что до встречи с Семиным успеет разыскать в гостинице старого приятеля – томского предпринимателя Колотовкина. А где его искать? Заказал ужин в свой номер, с наслаждением выкурил кубинскую сигареллу. Все кипело в Элиме, но не торопился. Понятно, что лучше бы полистать умную книжку, позвонить старушке-маме или включить телевизор на народном фольклоре, но Элима это не заводило. Как отсутствие судимости вовсе не заслуга какого-то конкретного человека, ухмыльнулся он про себя, так и торопливость не главное. В первом случае – недоработка системы, во втором…

Плевать, что там во втором!

Уверенно спустился в бильярдную.

Там вокруг зеленого стола ходил собственной персоной Виталий Колотовкин. Его пронзительно голубые глаза смеялись. Роста небольшого, но зря, зря говорят, что человек ростом с собаку не может надеяться на крупный успех. Предпринимателю Колотовкину всегда везло. Он и в Энск прибыл на собственном катере.

Прежде, чем вступить в контакт с приятелем, поддатый Элим одернул костюм и нагло направился к стойке. Там на высоких табуретах разместили тяжелые ягодицы две роскошные кудрявые девицы, вполне гулящие по виду, но на самом деле оказавшиеся всего лишь сотрудницами обладминистрации, ожидавшими задержавшихся на пресс-конференции коллег.

– Привет, бабки!

Девицы сомлели.

Та, что была кудрявее овечки Долли (зав отделом социальной защиты), выплеснула в глаза наглого юриста липкий коктейль (слишком много вермута), а другая (из отдела страхования) подло взвизгнула:

– Виталик!

К разочарованию Золотаревского звала она не Колотовкина.

С предпринимателем всегда можно договориться, а тут подступил к стойке тучный человек почти двух метров ростом. Такому драться не надо. Просто прижмет животом к стене и раздавит.

– Отвянь, – не растерялся Элим. И оглядел рассвирепевших овечек: – Слышь, бабки! Каким это надо быть, чтобы попасть в рай?

– Мертвым, – издали подсказал томский предприниматель Виталий Колотовкин.

Все видел, все слышал, гад, но не торопился помочь. Оглядываясь на него, Элим выхватил из распорки кий. Он даже успел натереть кончик мелом и упереть кий толстым концом в стойку. Вот на этот кий тучный вышибала, позванный бабками, и напоролся.

– Обоссум! – пожалел толстяка Элим. – Слышали о таком зверьке, бабки?

– Ты кто? – свирепо прохрипел тучный, одним ударом перешибив кий.

– Интересуешься субъектом будущего преступления?

– Да ты кто? – совсем обалдел тучный.

– Я – тысячник.

– Как это?

– Из тысячи евреев один всегда идиот.

– Ты из таких?

– Ну да.

– Совпадает, – кивнул толстяк и слишком уж зло примерился. По натуре, может, и не был злым человеком, но работал честно. – Это вы, евреи, умную бомбу придумали?

– Ага! – обрадовался Золотаревский. – На испытаниях три сержанта не смогли ее выпихнуть из самолета.

И скользнул к боковой двери.

Первым ударом переломленного надвое кия тучный толстяк смел с высоких табуретов клонированных овечек. Вторым дотянулся до юриста, но Элим успел вывалиться в коридор. Отряхнув пыль с дорогого костюма, смиренно отправился в верхний бар. Играла в голове дерзкая мыслишка поинтересоваться у бабок: не понадобится ли им опытный адвокат? – но подавил, подавил желание.

6

– Остальное сам знаешь.

Элим надул небритые щеки.

– У меня приятель есть, – судя по ухмылке, он говорил о себе. Врожденная скромность сказывалась. – Дает консультации предпринимателям. Из-за него два лучших ювелира свалили из Томска в Израиль. – Коньяк действовал на Элима самым благотворным образом. – Дело так был. Скинулись на баржу. Большая, многотоннажная. Щебень и песок выгодно перевозить на такой. Пять-шесть рейсов и ювелиры с лихвой окупили бы вложенные в баржу деньги, но тут появился наш Виталик Колотовкин. Глаз дикий, волос русый, как сноп с ВДНХ. А при нем Мишка Шишкин, бывший капитан. Да ты и того, и другого видел в гостинице. Мишка чуть девку твою не трахнул. Ну так вот, этот Виталик решил приобрести заправку для пароходов, а принадлежала заправка тем самым томским ювелирам. Они как раз привели баржу к благушинской заправке, чтобы загрузить топливом. А эта баржа… – Элим изумленно уставился на Семина. – А эта баржа возьми, да и затони. А там мель, отбивное течение. Теперь все суда должны особенным образом разворачиваться, чтобы подойти к заправке. А крупные вообще стали проходить мимо, не хотят рисковать. Зато местные мужики подрабатывают бурлачеством. Видишь, что получается? Вроде есть у ювелиров заправка, а толку? Вроде есть у них мощная баржа, а лежит на дне. Я советовал им перебросить через затонувшую баржу шланг или трубу, но там столько понаехало комиссий! Дескать, сволочи, удар по экологии, реку губите! Известное дело, гуманисты. Даже свидетель нашелся бесчестия этих ювелиров. Не пьет, ни в одном глазу. Но сам видел, как ночью на той барже с бабками плясали и на барже ювелиры. Вот и пришлось им свалить в Израиль.

– Ты сумасшедший? – спросил Семин.

– Нет, тысячник.

7

– А еще имел я дело с одним умным янки, – похвастался юрист.

– Звали умного янки Дейв Дэнис. Дружба между американцем и евреем всегда легко складывается, потому что каждый второй американец – еврей, а каждый второй еврей хочет быть американцем. Главное – работа, а все остальное потом, согласен? Этот Дэнис, – пояснил Элим, закусывая коньяк лимоном, – очень интересовался святым старцем Федором Козьмичом. Ну, тем, который сперва был российским императором Александром I, победителем Наполеона, а потом святым. Разгонишь ты невежеств мраки, исчезнут вредные призраки учений ложных и сует. Олтарь ты истине поставишь, научишь россов и прославишь, прольешь на них любовь и свет. Вот как писали о старце в масонском песеннике!

– Ну, пообщался с Дэнисом, гляжу, клинит американца на старца Федора Козьмича. Решил: так и быть, помогу американцу, продам ему старинные документы. Американцы, они, известно, прагматики. Говорю, имеются некоторые старинные документы. А в тех документах, говорю, сказано: выиграв войну с императором Наполеоном Бонапартом, русский император впал в сильную депрессию. Не знаю, почему. И решил уйти не в запой, как водится на Руси, а в народ. Янки, само собой, возбудился: «Где такие документы?»

Американцы, он ж как дети, заржал Элим. Объясняю ему: «Хранятся документы у одного интересного человека». – «А что в тех документах?» – спрашивает. Отвечаю: «Собственноручные записки одного неграмотного русского солдата, двадцать пять лет верой и правдой служившего русскому императору. И личные записки одной темной бабки, прислуживавшей святому старцу Федору Козьмичу». Американец еще больше возбудился: «Купить, купить!» У них же там в Америке все продается и покупается, на всякий случай пояснил Семину Элим. Кажется, присматривался: с кем придется работать? «Ну я и намекнул американцу: купить это не проблема, купить можно, только цена велика!» – «А как велика?» – «Триста тысяч. Зелеными». – «Так много?» – «А по товару. Как юрист говорю. Издашь под своим именем книгу про святого русского старца, весь миллион вернешь». – Американец страшно заинтересовался: «Как это под своим именем?» – Объясняю: «Мы тебе документы продадим в полную собственность. Вот и поразишь Америку. У вас ведь любят удивляться».

До умного янки дошло.

«Вот тебе семь тысяч долларов, – разволновался. – Наличными. Кэш. Как бы на текущие расходы. Это чтобы ты держал цену, не позволял ее завышать владельцу документов».

«Да не станет завышать, – говорю. – Человек богобоязненный».

«Тогда вот тебе еще две тысячи на личные расходы, – совсем разволновался умный янки. – Я завтра улетать в Москву. Вернуться в Томск через месяц. Будут документы, сразу расплачусь. И покажу экспертам».

«Об экспертах и не думай, – объяснил Элим. – У нас в Томске есть серьезные люди. Отдашь наличными, никаких экспертов не надо».

И заторопился к известному томскому писателю Александру Рубану. Дескать, как ты? Деньгами интересуешься?

«Ага. Даже небольшими», – ответил писатель.

Элим бросил на стол триста баксов: «Книгу сочинишь?»

«За триста баксов?»

«Ну, почему? – понимающе ухмыльнулся Элим. – За пятьсот».

«За пятьсот? – побледнел писатель. – О чем книга?»

«О святом старце Федоре Козьмиче. О бывшем императоре Александре I».

«А есть исторические документы?»

«Да навалом», – сказал юрист и выложил на стол еще сто баксов.

«Ну, точно, – сразу вспомнил писатель. – Даже у меня есть кое-какие документы. И старых теток поспрашиваю». – И уточнил: «Книгу писать художественную или документальную?»

«А что круче?»

«Конечно, документальная. Когда все строится только на голых фактах».

«Тогда такую».

«А кто будет издавать?»

«Америка».

«Тогда ладно, – облегченно вздохнул писатель. – Только у меня компьютер украли».

Ну, дал я писателю еще две тысячи, объяснил Элим Семину. Рублями дал. Дескать, купи что-нибудь простенькое. А писатель вместо магазина пошел к гадалке выяснять, где может находиться украденный у него компьютер. Точного ответа не получил, но взяла гадалка за работу полторы тысячи, а остатки денег писатель пропил. Сел вечером за старенький «Ремингтон» – для стиля, вставил лист ломкой бумаги. И ровно через месяц, захохотал Этим, принес он мне толстую лохматую рукопись. «Вот, – говорит, – совершенно документальная вещь. Голые факты, аж сердце жжет».

Начал читать, точно. Патриотическая, сильная книга. Такую под собственным именем издать не стыдно. Сразу понял, что американец станет знаменитым. Будет загребать с документального повествования миллионы, пока не найдется какой-нибудь ученый, который схватит его за нечистую американскую лапу.

Шлю телеграмму, хохотнул Элим. Прилетает янки. Всю ночь читали с ним рукопись и плакали. Я из патриотизма, а он из предвкушения. Потом спрашивает: «А где сейчас есть тело святого старца?» – Хотел ответить: «Да вместе с документами у известного писателя Рубана». Но спохватился: «На свалке». – «Как так?» – «А после революции город быстро рос. Захоронение старца оказалось почти в центре. Ну, сам понимаешь, негигиенично. Экскаватор случайно вывернул лиственничные гробы, ну прораб и приказал выбросить все это».

Рассказывая, Элим не спускал глаз с Семина. Улыбка на губах Семина его не обманывала. Он видел, что Семин думает о своем, это показалось юристу опасным. Он вдруг нагло зарокотал, вспоминая текст:

«…И стала расти молва, что настоящий император жив, но скрывается, а в столицу в гробу везут чужое тело». Вот какими сильными словами описал историю старца известный писатель Рубан. «…Любопытно, что молва и слухи шли как бы впереди погребального шествия. Еще гроб не успел прибыть в Москву, а столица была полна всевозможными толками. Одних все это пугало, они трусили и уезжали из Москвы. Другие без причин начинали дерзить околоточным. Прибытие гроба 3 февраля вызвало огромное стечение народа, но власти ждали беспорядков и сумели принять меры: в 9 часов вечера кремлевские ворота запирались, у каждого входа стояли пушки, держались наготове военные части, по городу всю ночь ходили патрули. Боялись, что народ потребует вскрытия гроба, чтобы увериться в смерти государевой».

По утверждению Элима, умный янки не раз сильно менялся в лице, слушая рукопись. Ведь по версиям, высказанным известным писателем Рубаном, слухи о смерти императора решительно противоречили друг другу. По одним слухам великого государя убили и изрезали на части, так что нельзя было узнать его, по другим – напоили такими крепкими напитками, что он захворал и умер. «…все тело императора так почернело, что никак и показывать людям не годилось. Спрятали его в гроб свинцовый в восемьдесят пуд. А по другим слухам выходило, что великий государь Александр Павлович весь насквозь проколот кинжалами, и разрублена на части вся голова, ради сего показать такое тело народу тоже не представляется возможным». А лично от себя писатель добавил еще такую версию, что, мол, великого государя могли даже продать в иностранную неволю или, может, сам вдруг куда уехал на легкой шлюпке. «Рассказывали, что будто бы во время проезда через Москву государева тела был в Москве из некоторого сибирского села дьячок, чуть ли не из Благушина, он смотрел на тело. По возвращении в Благушино спросили дьячка: «Что, видел ли государя?» А дьячок ответил: «Какого государя? Это чёрта привезли в гробу, а не государя». Ну, ударили дьячка в ухо, чтоб непотребное не говорил, и отправили обратно в Москву. С ним заодно отправили и попа, и диакона – одна команда. Попа потом от службы отрешили, а дьячка и диакона спрятали навсегда…»

Еще писатель Рубан указывал, что «…когда государь был в Таганроге, пришли к его палате несколько солдат и спросили: „Что государь делает?“ Им ответили, что государь пишет. Ну, пошли прочь. На другую снова пришли: „Что государь делает?“ Им ответили: „Государь спит“. Пришли и на третью ночь: „Что государь делает?“ Им ответили: „Ходит по покоям“. Тогда один солдат взошел в покои и смело сказал: „Государь, вас сегодня изрубить приготовились“. Государь посмотрел на солдата: „Верный мне?“ – „Всегда!“ – „За меня хочешь быть изрубленным?“ – „Не хочу“. – „А если похоронят тебя, как меня, то есть как истинного государя, и весь твой род наперед будет награжден?“. На такое верный солдат согласился и надел новый царский мундир. А государя на крепкой веревке тайно опустили в окно. Так он ушел живым в сторону Сибири».

Кстати, деликатно указывал писатель, фамилия смелого солдата была Рубан. Хорошая простая старинная солдатская фамилия. Приходился тот солдат писателю прямым прадедом. «А когда Александр Павлович был в Таганроге, там строился дворец для Елизаветы Алексеевны. Приехал государь в оный с заднего крыльца. Стоявший там часовой сказал государю тихо: «Не извольте входить на оное крыльцо, вас там убьют из пистоли». Государь подумал и сказал тоже негромко: «Спасибо, солдат, вижу, верен мне. Хочешь ли за меня умереть? Ты будешь похоронен, как меня должно похоронить, и весь твой род наперед будет вознагражден». Услышав такое, солдат согласился. Тогда государь надел его мундир и стал на часы. А названный солдат надел новый царский мундир, новую шинель и треугольную шляпу. Как взошел в первые комнаты, вдруг выпалил по нему из пистоли некий крутой барин. Правда, не попал, а сам упал в обморок. Солдат повернулся назад идти, но другой крутой барин тоже выпалил по нему и на этот раз прострелил насквозь. Подхватили солдата и понесли в палаты, а всем объявили, что государь весьма занемог». Ну, понятно, что указанного солдата звали Рубан.



Еще в рукописи приводилось мудрое письмо некоего барабанщика Евдокима Рассохина, из императорской музыкальной команды. Летом 1826 года, перед самой коронацией императора Николая I, Рассохин сообщил одному другу: «…коронации у нас еще не было, а будет только в июле или сентябре месяце. О последовавшей же кончине государя Александра Павловича ходит по Москве много темного. Например, по выезде из Петербурга было знамение на небе. А потом стало затмение Солнца, даже свечи днем подали. Говорят, стоял в то время на часах некий русский лейб-сержант Рубан не молодых уже лет, вот он по секрету и открыл государю, что, не доезжая Таганрога, мост на реке будет подпилен и случится там государю кончина жизни. Так прямо и сказал: «Государь, не езди, приготовлена тебе на мосту смерть». А государь на это ответил: «Я надеюсь на Бога, мой Рубан, это пустяки». И дал лейб-сержанту рубль серебром…»

Отступление первое. Мечта

Июль, 1979 год

1

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год Виталик Колотовкин провел в глухом сибирском селе Благушино. Бабка сильно жалела внука, учителя его жучили, дед не давал спуску. А деда домовой мучил. Стучит и стучит за стеной, дурной, а то плачет в трубе, спать не дает. Стал дед от того безрадостный. Часто сердился:

– Это все ты, Виталька!

– Да почему я?

– Ты злишь домового.

– Как это я его злю?

– А всяко! – безрадостно злился дед. – Баню кто поджег? Грядку кто истоптал? Посуду немытой кто бросил? Домовой по чину терпеть такого не может.

– А какой у домового чин? – Виталик попытался представить мохнатого в погонах, в папахе, с саблей на поясе, но как-то не получилось. Спросил с интересом: – А домовые могут быть военными? А могут они стать профессорами, как папа?

– Да кто ж им позволит? – корил дед, запирая Виталика в чулане. – У тебя уважаемые родители. Они за границей работают. К ним партия проявляет доверие, отправила работать в чужую страну. Вьетнам – сложная страна, мало что там косоглазием страдают. Твои родители вышли в люди, к ним уважение, а ты домового дразнишь.

– Не казни мальчишку, – вмешивалась бабка. – Рогатку я у него отобрала.

– Ну, рогатка как раз ничего особенного, – совсем злился дед. – Пацан без рогатки как дурак без скрипки. Только кто будет платить соседям за разбитое стекло?

– Я им лукошко яиц снесла, – вздыхала бабка, а дед непонятно грозил: – В следующий раз, Виталька, твои снесу соседям!

А Витальке в чулане нравилось.

Ничего никогда не менялось в чулане. Все стояло, лежало, висело на раз навсегда предназначенных местах. Старый зеленый сундук, обшитый полосками тусклой жести, груда пыльных половиков, истрепанная одежонка, сношенные валенки. Хоть бы домовой в углу нагадил, весело думал Виталик. Забодал его дед этим домовым: дескать, не зли нежит, она ночью задавить может. Кусок хлеба посолит, сунет в чулан. «Вот тебе, хозяин, хлеб-соль, а меня не беспокой». Виталик подождет, подождет, да сам съест хлеб. Вот с того домовой и взял моду: тянет ночью с Витальки одеяло, пока оно не свалится на пол. Сперва Виталик думал, что одеяло сваливается само по себе, но как-то отпихнулся ногой и почувствовал мягкое, волосатое, услышал, как суетливо прошлепали к печи маленькие босые ноги. Потом зашумело на кухне, во дворе. Проснулся дед в соседней комнате: «Опять хозяин обижается». А под самую весну Виталика ночью в наглую погладили по лицу. Вроде как ладошкой, только она мохнатая и пахнет хлебом. Утром, когда чай пили, рассказал, бабка даже всплеснула обеими руками:

– Домовой! Домовой это! Ты спросил его?

– О чем? – удивился Виталик.

– К добру приходил?

– Откуда мне знать? Повадился!

2

В хорошую погоду в чулан сквозь узенькое окошко падал пыльный солнечный луч. В дальнем углу наклонно стояла узкая лесенка. На ступеньках висели тряпки, затасканная телогрейка, брезентовый плащ. Дед был уверен, что лаз, ведущий из чулана на чердак, заколочен. Чтобы достать с чердака веники, например, он пользовался лесенкой, приставленной со стороны крытого двора. Но Виталик знал, что на чердак можно попасть и прямо из чулана. При этом Виталик нисколько не боялся быть пойманным, потому что дед отличался ужасной точностью. Говорили, что в жилах его текла немецкая кровь. У всех русская, а у него почему-то немецкая. Но если дед говорил: «В чулан на полтора часа!» – это и означало: в чулан на полтора часа.

На чердаке пахло пылью. Там было сумеречно, как в лесу. С наклонных балок свисали веники, странно пахли вязанки неизвестных трав. В деревянном ящике лежали пыльные старинные книги. Без обложек, с вырванными страницами. Говорилось в них все больше про царей да про божественное.

А иногда вообще непонятное.

Например, книжка про Агафонов.

Эта книжка начиналась прямо с седьмой страницы. И было этих глупых Агафонов семь. Поехали торговать, в чужом городе устроились в приютном доме, но лечь на нары побоялись: вдруг ноги перепутаются? Один умный человек, услышав такое, сказал: «Ну, забодали вы нас, Агафоны, своей торговлей, лучше вам лесовать». Они послушались, пошли лесовать. Ночью, бережась от хищного зверя, полезли на елку. Агафон за Агафоном, лезут спина в спину, а последний за собой сучья рубит. Упал, конечно, отшиб голову. Привели к Агафонихе: «Вот разве такая у него была голова?» – «А я помню?» – рассердилась Агафониха.

В темном месте такое расскажешь, девчонки побегут колготки менять.

А другая книжка оказалась про царей. Они в истории помечены цифрами, как бильярдные шары. Иван III… Николай II… Александр I… Виталик сразу оценил, как круто бы звучало: царь Колотовкин I… Или император Виталий I…

Вырвавшись из чулана, рассказал про царей Вовке Зоболеву.

Как раз шли к школе, увидели при дороге знак: «Сбавь скорость, впереди школа». Дураки, что ли, его поставили? Виданное ли дело, бежать бегом в школу? Кто в школу бежит бегом? Впрочем, узнав про титулы, Вовка тоже загорелся:

«А мне можно?»

«Владимир I, что ли?»

«Ну да».

«Нет, Первый– нельзя. Это я – Первый, – объяснил Виталик. – Но ты можешь писаться – Второй. Владимир II. Тоже неплохо».

И жестко потребовал:

«Такса за титул – один гривенник!»

К завалинке, где шел торг, подошли дура Катька и дура Люська Федоровы. Им красивый титул (Екатерина III и Людмила IV) Виталик тоже продал за гривенник. Небогатые девчонки. А третьем «б» числительная приставка даром досталась только Пашке Климову. Он здоровый и лупоглазый. Он показал Виталику большой не по возрасту кулак и прямо сказал: «У меня гривенника нет, я лучше тебе накладу по шее». И самозванно определился – Павел Самый Первый. Виталик его честно предупредил: «Это ты зря. Задавят тебя подушкой». Он про Павла I уже читал, а Пашка не знал родной истории.

В тот же день на тетрадях, выданных классной руководительницей Светланой Константиновной, его любимой учительницы (география), Виталька разборчиво вывел: Колотовкин. А ниже так: Виталик I. У Васьки Лыкова, кстати, получилось еще интереснее, прямо как у французского короля: Василий XVIII. А смешнее всего у Кольки Дрожжина: Николай XXIV.

Круто.

Светлана Константиновна была потрясена.

– Вспышка стихийного монархизма в советской школе! – хорошенькая, глаза от волнения страстно заблестели. – Знаем, знаем мы, откуда дуют ветры, с каких побережий, из каких таких стран. – Это она намекала на Виталькиных родителей, хотя при чем тут далекий Вьетнам, где они работали? Потом резко вскинула красивую голову: – Екатерина III. Есть такая?

Катька Федорова робко поднялась.

Ни скипетра у нее в руках, ни державы, только в глазах глупости.

– Отвечай, почему ты Екатерина III, если не Романова?

– А она от морганатического брака, – нагло предположил Виталька, дерзкий профессорский сынок.

Даже дед в тот день, загоняя Виталика в чулан, сказал: «Мы царя зря, что ли, расстреляли? Ты это чего? Решил монархизм реставрировать?» – Виталик не все понял, конечно, но уточнить побоялся. Хотя вообще-то, будь он царем, он бы приказал поставить в Благушино большую пристань, чтобы все пароходы у берега останавливались. И осушил бы гнилые болота, тянущиеся неизвестно куда. И сжег бы огнеметами грязный, прокуренный, заблеванный «Ветерок», возле которого постоянно валяются пьяные. Так он и заявил на другой день Светлане Константиновне: дескать, а чего такого плохого в царском деле, если царь можно изменить жизнь? Светлана Константиновна побледнела и отправила наглого профессорского сынка к директору. А директор школы суровый товарищ Калестинов с опаской спросил:

– Ну? Что там копошится в твоей голове?

3

Получалось, что все слова, любые поступки приводили Виталика в чулан.

Зимой холодно, неуютно, но летом терпимо. Иногда сам вызывал деда на наказание. Сквозь щель чуть приоткрытой чердачной дверцы незаметно изучал обстановку в огороде Светланы Константиновны. Никто в одна тысяча девятьсот семьдесят девятом году так хорошо не знал молоденькую, недавно приехавшую из города учительницу. Тонкие бровки, вздернутый носик, пухлые губки. Плечи – совсем круглые. И колени, как у девчонки. А глаза, как небо. А волосы светлые, спадают на плечи красивыми кольцами. А на загорелом животе – черненькое родимое пятнышко. Конечно, в школу Светлана Константиновна приходила в строгом темном костюме, всего этого не разглядишь, но в собственном огороде за высоким глухим забором в жаркие дни скидывала с себя легкий сарафанчик. Только поддатый муж-механизатор все портил. «Светка, сучка! – орал. – Где плоскогубцы?» А когда механизатора дома не было, мог притормозить у невысокого крылечка зеленый «газик» с брезентовым верхом. Это подъезжал местный партийный секретарь по имени Юрий Сергеевич. Черный костюм, черный галстук, жирные щеки от жары провисли, глаза бегают. Но дед, например, о товарище Ложкине отзывался в высшей степени похвально: «Вот не спился, вот вышел в люди!» И кивал, кивал: «Если партия учит, что тепло передается от холодного тела к горячему, то товарищ Ложкин завсегда подтвердит».

Сам Виталик мужиков, даже случайно тормозивших в отсутствие механизатора у крылечка молоденькой учительницы, считал уродами. Правда, партийный секретарь являлся уродом полезным. Раз в неделю Виталик снимал с него рубль – за то, что передавал Светлане Константиновне некую записочку. Ну, конечно, не прямо ей в руки, а в одно потайное местечко, указанное товарищем Ложкиным. В первый раз Виталик к одинокой загадочной букве «Л» с многочисленными точками за нею (сочинение партийного секретаря) дописал коротенький интересный вопрос. «Эрик Рыжеволосый, правда, что первый приплыл в Америку?» Почерк у Виталика и у партийного секретаря был одинаково корявый. Светлана Константиновна, прочитав записку, сомлела. Разговаривала с товарищем Ложкиным особенным образом. Стояла на крылечке, сарафанчик короткий, колени загорелые. «У вас, дескать, почерк прямо детский». – «Да мы где учились? – смущался товарищ Ложкин. – Мы до всего своим горбом». – «Зато теперь многим интересуетесь». – «А нельзя на моем месте без интересу». – «Ну, тогда так скажу. Про Эрика Рыжеволосого ученые пока не пришли к единому мнению». – «Но ведь работают?» – осторожно уточнял товарищ Ложкин, пытаясь понять, о каком таком рыжем зашла речь. – «География – предмет серьезный, – млела Светлана Константиновна, перебирая, как коза, точеными ножками. – У нас в институте лекции по географии читал сам профессор Колотовкин». – «Это что, отец нашего пацана?» – «Вот-вот. Работает во Вьетнаме».

Ну прямо уроды. Могли бормотать целый час.

Глаза горят, руки двигаются. «Эрик Рыжеволосый… Магеллан… Адмирал Лазарев… Антарктида…» Члены географического кружка… Партийный секретарь товарищ Ложкин много чему в тот год научился. Услышав стук мотора, Светлана Константиновна обычно сразу выбегала на крылечко с толстым географическим атласом в руках. Товарищ Ложкин от этого балдел. Казалось ему, что молоденькая учительница стремительно поднимается до его культурного уровня.

4

В Томск родители должны были вернуться зимой, поэтому каникулы Виталик делил между огородом, болотами и пыльным чуланом. В чулан попадал после болот, куда запрещалось бегать, а в огород сразу после чулана. Затем опять бегал на болота и снова попадал в чулан. Какой-то ужасный круговорот. Виталик даже предложил поставить в чулане раскладушку.

«Это зачем?» – не понял дед, старый, глупый.

«Выспаться не могу».

А лето выдалось сухое, жаркое. Леса и болота манили таинственными влажными запахами. Правда, и чулан был не таким уж последним местом. Из-за приоткрытой дверцы Виталик не раз незаметно наблюдал, как Светлана Константиновна ругается с мужем-механизатором, а потом в одиночестве загорает между грядок. Забор высокий, глухой, с улицы ничего не увидеть. Светлана Константиновна бросала на траву суконное одеяло и вытягивалась на нем, стянув с горячего тела коротенький сарафанчик. Да его хоть не стягивай, все равно все видно. Ну, совсем всего Виталик, конечно, не видел, но все равно убедился, что женщины сильно отличаются от мужчин. И не только тем, что писают сидя.

Как-то после короткой, но сильной грозы улицу залило водой. Вода в колее от жары зацвела, покрылась жирной ряской. Вовка Зоболев, кореш, когда шли по дороге, уверенно заявил: «Если в такую воду жопой сесть, сразу погибнешь».

«Почему?»

«Это же не вода. Это голимые микробы».

«Спорим на гривенник?»

Виталик знал, что у Вовки есть означенная монетка, даже две.

«Ну спорим».

Вовка, дурачок, думал, наверное, что Виталик сам сядет в зацветшую колею. Но Виталик оказался умнее. Как раз пробегала мимо Люська Федорова (Людмила IV), вот он и крикнул Вовке:

«Пинай ее вниз!»

Вовка пнул и Люська оказалась в зеленой ряске.

Почти две минуты они бежали за визжавшей Люськой.

Она скакала по улице как зеленая лягушка, вся в ряске, и Виталик ужасно волновался: «Обязательно доскачет до дому, не погибнет! Вот увидишь, – торжествовал, – доскачет!» – А Вовка угрюмо возражал: «Погибнет. – Он уже понимал, что пролетел на гривенник, но возражал. – Упадет у сельсовета».

Но у сельсовета плачущая Люська не упала. Зато, когда довольный Виталик забежал домой попить квасу, дед хмуро поинтересовался:

«Кто это там визжал?»

«Да так, дура одна».

«В чулан!» – сразу определил дед.

Несправедливо, конечно, зато Виталик опять увидел Светлану Константиновну.

Молоденькая учительница в цветастом коротком халатике неторопливо расхаживала по огороду с тетей Валей, соседкой, и довольно жаловалась: «Вот огурцов нынче уродилась прорва, убирать никаких рук не хватит!» Цветастый халатик на учительнице был такой коротенький, что, когда она поднимала руку, мелькали внизу тоже цветастые трусики. «Прямо не знаю, как все собрать».

«Для того у тебя мужик имеется», – мудро напоминала много пожившая на свете тетя Валя, тяжелая, рыхлая, в темном платье.

«Ага, его заставишь! – безнадежно отмахивалась Светлана Константиновна. – Все говорит, что занят срочным ремонтом, а сам третий вечер подряд приходит домой поддатый».

У Витальки тут же родился план.

Дождусь, решил, когда никого не будет, и спущусь в огород. Соберу все эти дурацкие огурцы и аккуратно сложу в плетеную корзину, которая стоит на крылечке. Светлана Константиновна будет поражена поступком неизвестного доброго человека. И никогда не узнает, кто сделал такое…

Ну, может, позже…

По случайному взгляду…

5

Поздно вечером, когда Виталик заснул, закричали, застучали на улице, послышались заполошные голоса.

– Пожар? – с верой в чудо проснулся Виталик.

– Спи, – сердито ответила заглянувшая в комнату бабка. – У соседей дерутся.

– Зачем?

– Нажрались и дерутся?

– И Светлана Константиновна дерется?

Виталик очень ярко представил, как классная руководительница в сарафанчике выше круглых колен, так что видны при прыжках цветастые трусики, со скалкой в руке энергично кружит в толпе убогих перепившихся мужиков. Одного трахнет по лысому черепу, другому поддаст под плоский зад, третьему – по подслеповатому глазу. Выигрывает не по очкам, а по чистому результату.

Ох, жизнь наша.

Утром опять жара.

Виталик прошвырнулся по селу, никого из пацанов не встретил, а Люська Федорова (Людмила IV), увидев его, стала обидно кричать и бросаться грязью. «Я тебя не трону», – миролюбиво пообещал Виталик, но вышел из дому Люськин старший братан. Здоровый, руки как домкраты. Такого не победишь. С таким бы сыграть вничью. Бабка, увидев на шее Виталика ссадину, убежденно сказала:

– Совсем убили парнишку!

– Его убьешь! – сердито возразил дед и отправил Витальку в магазин. Курево у него кончилось.

Купив пачку «Примы», Виталик вышел на крылечко магазина.

– Эй, Виталька!

Он обернулся.

– Видишь? – Издалека, из «газика» показал партийный секретарь товарищ Ложкин бумажный рубль.

– Чего?

– Хочешь?

Товарищ Ложкин всегда задавал такой вопрос. Может, верил, что однажды Виталик не захочет.

– А чего?

– А вот снеси куда надо, – Ложкин сунул Витальке вчетверо сложенную бумажку и заметил торчащие из кармана сигареты: – Куревом балуешься?

– Да нет, это для деда.

– Скажи деду, что вредно курить.

– Не могу.

– Это почему?

– Да он меня в чулан за такие слова.

– И правильно сделает.

6

Возле знакомого дома Виталик оглянулся.

Утром бабка сказала, что непутевая семейка отправилась к родственникам на другой край села, но мало ли… Осторожно скрипнул калиткой… Правда, никого… Корзина на крылечке, на дверях висячий замок… От такого запустения тревожно пахнуло ветерком с огорода, понесло запахом теплых подсолнухов, огуречной ботвы. Взглянул на знакомое местечко между грядок, где обычно загорала Светлана Константиновна, и сердце неровно застучало.

Решительно прошел к огуречным грядкам.

Пахло сухой землей. Царапались жесткие, как жестяные, листья. Чрезвычайно смелые букашки прыгали на руки. А самих огурцов оказалось гораздо больше, чем думал Виталик. Были среди них крупные и не очень. Были помельче. Были совсем мелкие. Некоторые начали желтеть. Но Виталик без раздумий рвал все подряд. Крупные потому, что Светлане Константиновне тяжело таскать такие, а маленькие потому, что растут быстро, а значит, Светлане Константиновне все равно придется их таскать. Пару огурцов Виталик было надкусил, но от них несло теплом, прелью. Если бы я был царем, подумал щедро, огород Светланы Константиновны убирали бы маленькие черные эфиопы. Беспрерывно и весело. Впрочем, он и сам хорошо трудился. За каких-то полчаса заполнил всю корзину. Парник среди огорода стал каким-то осенним: хрупкие переломанные огуречные плети потемнели, колючие листья скукожились.

– Вот те нате, хрен в томате!

Обернувшись, Виталик с ужасом увидел свою любимую классную руководительницу, а рядом ее поддатого механизатора. Наверное, хорошо сходили к родственникам. Светлана Константиновна вся светилась, как праздничный огонь, даже не сильно были заметны подсохшие царапины на лбу, а механизатор изумленно сверкал фонарем, удачно посаженным под левый глаз. На первый взгляд совсем как человек. но зарычал совершенно не по-человечески: «Запорю! Оторву все, что оторвать можно!» Даже странно, что такое предложение могло понравиться учительнице. Непонятно, что бы она стала делать со всем этим оторванным у Витальки добром, но она тоже всплеснула руками: «Ой, люди добрые! Он даже семенные выбрал!» Пришлось мчаться к мохнатому кедру, поднимающемуся на краю огорода над глухим высоким забором, а потом торопливо карабкаться по стволу, сперва шелушащемуся и скользкому, как намыленному, а потом утыканному хрупкими горизонтальными сучьями.

Устроился в тугой развилке.

Нежно пахло смолой. Висели сизые шишки, как ананасы.

Ну никак не мог Виталик поверить, что Светлане Константиновне не понравился его благородный поступок. Сама ведь жаловалась, что не хватает рук. Напомнить ей, что ли?

Посмотрев вниз, покачал головой.

Светлана Константиновна никакого понимания не проявляла, а механизатор уже приволок длинную жердь. Пришлось лезть выше. С верхотуры Виталик увидел вообще странное. Светились у Светланы Константиновны красивые голубые глаза, но почему-то походили не на ветреное весеннее небо, а скорее на тонкий поблескивающий холодком ледок на осенних лужах, да еще присыпанный по краям бурой листвой. И не каштановыми показались сверху волосы, а какими-то… Ну, может, крашеными… Он не нашел правильного определения… И губы, когда Светлана Константиновна закидывала голову, были красные, кругленькие, как шевелящиеся колечки…

– Ну, конечно, Виталька! – прибежала на шум тетя Валя. Она так радовалась, будто без нее Витальку не опознали. – Отец профессор, а сын по чужим огородам шастает. Участкового надо звать.

И крикнула радостно:

– Ты что, паразит, наделал?

– Я помочь хотел.

– Вон как врет! – обрадовалась тетя Валя. – «Помочь хотел»! Вот врет так врет! Да ты, зараза, хотел отнести огурцы на пристань! Будто я не знаю! Там с проходящего катера купят.

– Это мои-то огурцы? – заорал механизатор. – Светка, сучка, где ружье? Неси. Пальну солью!

Зад у Виталика зачесался.

Краем глаза увидел, как за калиткой по пустой улице катит знакомый зеленый «газик» с брезентовым верхом. Ни тетя Валя, ни Светлана Константиновна, ни механизатор из-за забора машину не видели, а товарищ Ложкин, как человек партийный и осторожный, старался не привлекать внимания. Только издали гипнотизировал взглядом Витальку, сидящего на кедре. Наверное хотел убедиться, что Виталик спрятал записку в тайное место. Хорошо, что не знает, что записка все еще у меня в кармане, подумал Виталик. Товарищу Ложкину очень не выгодно, чтобы я живым попал в руки механизатора. Хотя в записке и дописан интересный географический вопрос про кумоанских людоедов из Индии. Механизатор все равно не поймет. Конечно, товарищу Ложкину гораздо выгоднее застрелить меня. Вбежит, отнимет ружье у механизатора и влепит мне в лоб. Потом отсидит, выйдет честный.

Ловя взгляд товарища Ложкина, Виталик таинственно похлопал по карману рубашки. Дескать, при мне записка! Такой простой, но явно бессмысленный на сторонний взгляд жест вызвал внизу настоящую панику.

– Слетел с катушек, – перекрестилась тетя Валя, а механизатор заорал: – Светка, сучка, где ружье?

На механизатора бросились.

Впрочем, хорошо было видно, что ни тетя Валя, ни классная руководительница не удержат такого бугая. И появившаяся в проеме калитки Виталькина бабка тоже уже не могла помочь. Понимая это, Виталик слетел по гладкому стволу сразу метра на три и с нижней, самой толстой ветки, махнул за высокий забор.

Мужская рука втащила его на кожаное сиденье. Негромко фырча, «газик» выкатил на центральную улицу, свернул а заросший лебедой переулок, а оттуда на пустую площадь. Только за сельсоветом, у мертвых репейников, под скульптурой каменной крестьянки, угрожающе замахнувшейся серпом на бетонного пионера, партийный секретарь остановил машину.

– Записка при тебе?

– А рубль?

– Что же это выйдет из тебя? – покачал головой партийный секретарь. – Зачем тебе рубль?

– Я дедовы сигареты потерял, – соврал Виталик, пряча полученный рубль и стараясь прикрыть рукой оттопыренный карман, в котором лежали сигареты. – Купил сигареты, а когда лез на кедр, выронил.

– Ну, вернись, – посоветовал секретарь. – Скажи, что вернулся за сигаретами.

Виталик на такую глупость даже отвечать не стал.

– Деньги теперь у тебя есть, – товарищ Ложкин видел Виталика насквозь. – Достань записку и порви. – По голосу чувствовалось, что указанная записка содержит какой-то важный секрет, наверное, на самом высоком уровне, и очень отрадно, что секрет этот (возможно, партийный) не попал в руки разгулявшегося простого механизатора. – Мельче, мельче рви.

Виталик с радостью бросал по ветру обрывки.

Все это время товарищ Ложкин сидел сгорбившись над рулем.

Ну, совсем как человек, только толстые щеки провисли от жары, как у собаки. Видно, что печалился, но все же не утерпел:

– Зачем монархию проповедуешь?

– А что еще проповедовать?

– Ну, выбор есть, – недовольно ответил товарищ Ложкин. – Развитой социализм, например. Или продовольственную программу.

У товарища Ложкин лицо стало совсем человеческим, но Виталик ему не верил.

У тебя-то гривенников не считано, думал он, ты давно в люди вышел. Тебе уже ничего не надо, только езди на казенном «газике» да разговаривай с молодыми учительницами про всякие интересные географические проблемы, а меня чуть что – сразу в чулан. А может, я тоже хочу ездить на «газике», и чтобы люди смотрели с уважением.

Проводив взглядом машину, Виталик вынул из кармана записку и аккуратно ее расправил. На мелкие части он порвал совсем другую бумажку. В его карманах всегда было много такого добра. Я вот еще со Светланы Константиновны рубль слуплю, сердито подумал он. Светлана Константиновна привыкла к запискам, ей без них будет скучно.

7

Ночь наступила.

Звезды зажглись, потянуло с болот душной сыростью.

Виталик растворил окно, хотя дед запрещал это. Задница чесалась, так хорошо дед поучил внука. Никак не решишь, складывается жизнь или нет? Родители во Вьетнаме, дом в Томске. А он живет с дедом и бабкой, в дикости.

Стало жаль себя.

Скоро Дед уснет, подумал, тогда непременно явится домовой, чтобы подразнить мохнатой ладошкой. Услышал, как бабка за неплотно притворенной дверью вздохнула: «Ох, кости ломит. На дождь. Парнишку жалко. Нет чтобы подладиться под людей, все под себя мнет».

Проверил, под подушкой ли рогатка?

На месте, на месте лежит любимая – надежная, ладная, вырезанная из тальника. Начнет мохнатый распускать руки, влеплю камнем в лоб. Контуженного увезу в Томск, там дорого продам Соньке Пушкиной из параллельного класса. На пушнину. Сонька дома хомяков держит, крыс, мышей, ей все в жилу. Скажу: «Вот покупай прибавление». – «А это что? Зверек?» – «Ага». – «А какой?» – «Лохматый». – «Ну, белка, что ли?» – «Да ну!» – «Ой, обезьянка?» – «А ты выше бери». – «Ну, не человекообразное же?» – «Конечно, нет, но похоже». – Сонька прищурится: «Кусается?» – «Да нет. Только грудь давит ночью». Сонька-дура покраснеет, конечно, как это – грудь? А я скажу: «Покупай, дура. Все равно других нет». И потребую за мохнатого червонец, пусть сдерет с предков. Очень уж порода у домового редкая.

Приподнялся на локте, позвал:

«Дед!»

«Чего тебе?»

«Принеси квасу».

«Сам встань и напейся».

«Ну, принеси, чего тебе?»

«Будешь канючить – дам ремня».

«Ну, вот будешь вставать за ремнем, и принеси квасу».

Дед не ответил. Виталик снова притих. Хорошо товарищу Ложкину – он давно вышел в люди, у него гривенники и рубли есть. Я тоже так хочу. Приезжать на зеленом «газике» и смотреть на молоденькую Светлану Константиновну, а механизатор пусть бегает за ружьем.

Вдруг различил странные звуки.

Слабый шорох… Скрип половицы… Шарканье…

Идет, идет домовой, идет мохнатый, обрадовался Виталик и, похолодев от неожиданного волнения, потянул рогатку из-под подушки. Тихонечко вставил в кожанку заранее припасенную гладкую гальку и затаился, затих, вжался лицом в теплую подушку, только ногой специально приспустил одеяло на пол, чтобы домовой не терял время, не занимался всяким там баловством, а сразу кинулся бы на него – давить.

Идет, идет домовой, идет мохнатый.

Шлепает босыми ногами, дождался темноты, гад.

По теплу, по легчайшему живому шевелению теплого воздуха Виталик чувствовал, что старорежимная нежить уже где-то рядом, может, уже даже тянет к нему мохнатые лапы. Вот врежу в лоб, думал. Продам мохнатого Соньке Пушкиной. Появятся деньги, выйду в люди. А выйду в люди, появятся деньги. Затаив дыхание, мысленно определил направление. Так же мысленно уточнил прицел. И, резко вскинувшись, оттянул резину:

– Получай, гад, от советского пацана!

Глава II

Генеральный директор

Июль, 1999

1

– Мы подружимся…

В супермаркете Элим и Семин обновили одежду.

Солнце палило уже во всю. Черные глаза Элима увлажнились, на бритой голове, кстати, вполне классических очертаний, выступили капельки пота. Темная прядь падала выше уха, загибалась к виску. «Терпеть не могу Энск. Каменный лабиринт, да?»

И предложил:

– Пообедаем?

Семин кивнул.

– В «Суши»?

– Мне все равно.

– В «Суши» подают к коньяку…

– Никакого коньяка!

– Любишь вино? – фальшиво полюбопытствовал юрист.

– Неважно. Главное, сегодня – ни вина, ни коньяка.

– Если ты беспокоишься за встречу с энергетиками, то я ее отменил, – несколько удивленно покивал Элим. Слишком ровный настрой Семина ему явно не нравился. Он никак не мог угадать, как правильнее разговаривать с человеком, приехавшим от Петра Анатольевича. – Сегодня мы встречаемся с генеральным директором ОАО «Бассейн» Липецким. Николай Иванович, так его зовут, запомни. У энергетиков нам пока не надо светиться, а вот Липецкий ждет. Кажется, он еще не нашел правильного плана действий. – Юрист тоскующим взором обвел бар. – Боится отставки. Мы для него – последняя надежда. Он нам обрадуется.

И ухмыльнулся:

– Знаешь, что скажет Петр Анатольевич, если генеральный директор «Бассейна» слетит с кресла?

– Не знаю.

– Ругательства пропустить?

– Как хочешь.

– Тогда – ни слова.

2

Весной в офисе Плетнева – директора энской энергетической компании неожиданно появился генеральный директор ОАО «Бассейн», рассказал Элим. «У меня имеется запись разговора». По наглой ухмылке Семин понял, что в сейфе Золотаревского не мало собрано материалов, унижающих человечество. Понятно, два директора выпили по рюмочке, вспомнили смешные случаи из прежней жизни, пожаловались на время (вот как быстро летит!), на фонды (вот как катастрофически тают!), потом Липецкий как бы походя поинтересовался: «У тебя, Константин Николаевич, имеется смета затрат на нынешнюю навигацию?»

«Ну разумеется».

«А ты не боишься, что ее придется раздувать процентов на тридцать?»

«Даже думать о таком не хочу! Окстись! Случись такое, Анатолий Борисович всех заставит написать заявления».

«Заставит. Точно заставит, – кивнул Липецкий. – Поэтому не теряй время и ищи свободные деньги. Миллиона два. Не меньше. И понятно, не в рублях».

«Для кого?»

«Для „Ручья“. Для мой дочерней структуры. И не пугайся, пожалуйста. Это вовсе не выброшенные на ветер деньги. Оплатишь пакет акций „Бассейна“, купленных „Ручьем“, там ведь как раз тридцать процентов.

И пожаловался, наконец:

«Копают под меня, Константин Николаевич. Сильно, с перспективой копают. Кое-кто очень хотел бы переориентировать финансовые потоки „Бассейна“. Понимаешь? А нам этого не надо. Ох, не надо. Ты всей шкурой должен это почувствовать. Если взлетят цены на перевозки, тебя Анатолий Борисович точно попросит написать заявление. А вот если ты поможешь мне… И именно сейчас… Если не позволишь свалить меня… Вот тогда предоставлю твоим энергетикам самый льготный режим. А найдете способ докупить акций до контрольного пакета, еще и перевозки для себя удешевите».

Плетнев спросил:

«Кто на тебя давит?»

«КАСЕ».

«Это „Орион“ и все прочие?»

«Ну да, – кивнул Липецкий. – И „Орион“, и „Мастер Бренд“, и „Сталикс“. Заметь, раньше они речниками не интересовались. Да и Кузнецов, директор КАСЕ, не сильно интересовался рекой. Ему политика была ближе. Финансировал выборную кампанию губернатора. Потому ему и позволяют сейчас лезть в дела, зависящие от областной администрации. Скажем, в заказы для бюджета. Но сейчас у Кузнецова сложности. И не малые. Втягивание чужих денег в клубок проектов растет, а возврата практически никакого. Вот пытается сговориться с мингосимуществом, еще одним акционером „Бассейна“. Учти, если они объединяться, контрольный пакет запросто может оказаться у них».

«А ты?»

«Ну, я тоже не дремлю, – усмехнулся Липецкий. – Я через дочернее предприятие, через тот же „Ручей“, уже скупаю акции „Бассейна“. Но аппетиты Кузнецова растут, он вошел во вкус, метит на мое место, хочется ему проводить в регионе собственную финансовую политику. Другими словами, хочет залезть двумя руками в карман „Бассейна“. На Кузнецове долги, ему надо срочно гасить кредиты. Сама жизнь подталкивает его к активным действиям. Так что, Константин Николаевич, настоятельно советую срочно выкупить акции у „Ручья“, а то уплывут, ох, уплывут…»

Плетнев понял опасность.

Уже через три дня солидный пакет акций «Бассейна» благополучно ушел к энергетикам.

– Понимаешь теперь, зачем понадобился в Энске? – ухмыльнулся Элим.

Льстил, конечно. Грубо льстил. Все еще надеялся на коньяк.

– У Липецкого куча своих юристов и аналитиков, но все они занимаются текучкой, повседневщиной, понимаешь? Они не такие уж доки, у них нюх притупился. А нужна рука, набитая на острых ситуациях, нужны острые умы. Как у нас с тобой, – подмигнул Золотаревский и выложил на стол тоненькую папку. – Здесь устав Общества, учредительные документы, план приватизации, условия размещения акций, документы по регистрации проспекта эмиссии акций. Здесь же документы на права собственности имущества, Положение о совете директоров, о Правлении, уставные документы «Ручья» и «Бассейна», протоколы заседаний совета директоров и все прочее.

Опять подмигнул:

– Изучи.

3

В кабинете генерального Элим притих, черные глаза налились неожиданной строгостью. Когда Липецкий нервно заорал на длинноногую секретаршу: «Какие к черту журналистки? Чего это ты? Никаких журналисток!» – укоризненно покачал головой. Но видно было, что ничего особенно необычного в поведении Липецкого он не видит. Ну, нервничает человек. Как бы залюбовался даже. Невысок, плотен, жесты резкие. Редеющие волосы не тронуты сединой, хотя пятнадцать лет Липецкий отстоял на мостике крупного толкача. В серых глазах настороженность. Успокаивая генерального, юрист ухмыльнулся. «Покрыл пол лаком, прилипли ноги. Слышал? Отодрал ноги, прилипли руки. Так и бывает. Отодрал руки, пришла Светка. Отодрал Светку, опоздал на работу. Всегда так».

Липецкому анекдот не понравился.

А Семину не понравилась обстановка.

В просторном предбаннике сидела перед новеньким компьютером деловитая, но такая длинноногая Оксана, что, казалось, юбки на ней нет вовсе. По коридорам прогуливалась внутренняя охрана. Время от времени Липецкий приглаживал пряди, но они снова падали на тронутый морщинами лоб. Пластиковые полки с документами, диаграммы на стенах, огромная люстра настоящего хрусталя, заваленный бумагами рабочий стол, еще один – для заседаний. Всю дальнюю стену занимал гигантский аквариум. Поразительный, следует заметить, аквариум: стекла тонированные. «Это кто же там плавает? Акула? Водяной?»

Генеральный устроился за столиком, появились чашки, коробка с конфетами. К Семину Липецкий сразу начал обращаться на ты. Хотел, наверное, подчеркнуть приватность беседы. Дружески кивнул Элиму, вызвал Акимова. Председатель совета директоров ОАО «Бассейн» держался прямо, выправка офицерская. Служил когда-то на подлодках, к речникам попал по специальному направлению. Была такая эпоха в истории страны, когда укрепляли речников опытными флотскими. Плечистый красавец, белая прядь на левом виске, будто опытный визажист махнул кисточкой. Но в серых глазах растерянность. Семин эту растерянность уловил и по рукопожатию Акимова – какому-то слишком уж быстрому, нервному. Казалось, все в кабинете генерального напитано электричеством. И по глазам Акимова было видно, что ему явно не нравится начатая оппонентами игра. Он недовольно повел носом, учуяв наплывающий со стороны Золотаревского запах перегара, но сдержался, промолчал. Может, он и вышел бы из игры, но упустил, ох, упустил нужное время. Теперь, когда акции «Бассейна» перешли к энергетикам, когда консорциум КАСЕ определил конкретные цели, выйти из игры было невозможно. Председатель совета директоров ОАО «Бассейн» это понимал, и это било по его самолюбию. Он ведь отлично знал, что для того, чтобы эффективно контролировать крупное предприятие, нынче совсем не обязательно его покупать. Пусть себе остается в руках государства. Надо лишь посадить нужных людей в руководство и направить прибыль по нужным каналам. Чего, кстати, и хотели оппоненты. Они ведь собиралась приватизировать не сам «Бассейн», а его прибыли. В этой игре Акимов уже не мог им помочь, поэтому срочным указом мингосимущества его и заменили другим чиновником.

– Вот смотри, Андрей Семенович, – хмуро подчеркнул Липецкий. – Сотрудники мингосимущества, как представители государственной структуры, казалось бы, должны энергично пресекать любые попытки монополизации. Так ведь? Но когда КАСЕ через подставных лиц скупал акции «Бассейна» и перераспределял по своим предприятиям, мингосимущество этого не замечало. Точнее, как бы не замечало. А вот когда мы начали встречную, мингосимущество сразу обвинило нас в попытке монополизировать речной транспорт. Как тебе такое? Понимаешь, кому выгоден нынешний переворот в «Бассейне»? Ведь мы только-только начали вставать на ноги. Пока пароходы ржавели на приколе, пока о доходах речи не шло, КАСЕ нас не замечал. Ну, пароходство и пароходство. Но когда в прошлом году наши доходы вдруг превысили треть миллиарда, прибыль резко пошла вверх, дебиторская задолженность превысила кредиторскую…

Семин внимательно присматривался к Липецкому.

Ну да, говорит доходчиво. Так многие умеют. Лично для Липецкого Семин и пальцем бы не пошевелил. Что ему Липецкий? Что ему Иванов, Петров, Сидоров? Лишь бы работало предприятие, лишь бы энергетики не терпели ущерба.

– Сколько акций сосредоточено в руках КАСЕ?

– Около тридцати процентов, – ответил Липецкий и настороженность в его глазах утроилась. – Они сейчас скупают все, до чего могут дотянуться.

– Откуда у них свободные деньги?

– Валютный кредит, – во время подсказал Золотаревский. На поданный секретаршей чай он смотрел с отвращением, конфеты отодвинул. Но за разговором внимательно следил. – В прошлом году КАСЕ получил крупный кредит.

– В каком банке?

– В «Дельте».

– Солидный банк.

Семин перевел взгляд на Акимова:

– Получается, что мингосимущество освободило вас, как обыкновенного чиновника?

– Получается. Но Председателя совета директоров нельзя просто так освободить. Меня можно только переизбрать. На общем собрании акционеров.

– Значит, освободили вас незаконно.

Семин почувствовал, как все сразу насторожились, а Золотаревский сунул руку в карман. Возможно, включил диктофон. Впрочем, диктофон работал и в собственном кармане Семина. С самого начала беседы.

– Мингосимущество не имело права освобождать вас. Так они могли поступить в девяносто третьем или в девяносто четвертом годах, в разгар приватизации, но сейчас, насколько я понимаю, никто ничего не приватизирует.

Получил настороженный кивок от Акимова, повернулся к юристу:

– Завтра, Элим Яковлевич, подайте соответствующую жалобу в суд. Пусть мингосимущество докажет, что оно имеет право убрать Председателя совета директоров указом…

– А если докажет? – вырвалось у Акимова.

– Вряд ли. Да и время на это потребуется, – сухо усмехнулся Семин, и опять повернулся к юристу: – Чем люди КАСЕ так потрафили людям мингосимущества?

– Скорее всего, взятка.

– Вряд ли они довольствовались только взяткой.

– Что вы имеете в виду? – заинтересовался Акимов.

– Перспективу.

– Это точно, – согласился с Семиным Липецкий. – КАСЕ собирается проводить внеочередное собрание акционеров «Бассейна». Уже начали кампанию. Дескать, пора вытряхивать из Общества старое руководство?

– Кого они прочат на ваше место?

– Все того же Кузнецова.

– А как губернатор смотрит на сложившуюся ситуацию?

– Да никак. Кузнецов ведь финансировал его выборную кампанию.

– Ну, вот, – удовлетворенно кивнул Семин. Диктофон в его кармане работал. – Кузнецов финансировал выборную кампанию губернатор. А разве бюджет не имеет долгов перед энергетиками? Разве энергетики не могут топнуть ногой? Ссориться с губернией, конечно, никогда не стоит, но есть такой проверенный способ давления, как веерные отключения предприятий.

И снова повернулся к Золотаревскому:

– Вы дополните, Элим Яковлевич?

Юрист кивнул.

– Если энергетики останутся только с пакетом акций, перекупленным у «Ручья», – дополнил он, – мы не сможем по-настоящему вам помочь, Николай Иванович. Вас точно съедят. Как юрист говорю. Можно, конечно, обеспечить кучу судебных тяжб на весь навигационный период, резко помешать планам КАСЕ, но для устойчивого положения удобнее все же попросту склонить мингосимущество на свою сторону. Ну, скажем, через ту же областную администрацию. Два месяца назад, помните, энергетики на расширенной коллегии правительства области докладывали о закладке в Благушино нового речного порта? Это существенно расширяет перспективу развития северных районов и резко увеличивает грузооборот «Бассейна». Завоз материалов, оборудования, продуктов, то да се, флот становится нужным всем. Вот это и должно послужить важным элементом давления на губернатора. – Он ухмыльнулся. – Такую работу я уже веду. Послезавтра Плетнев и вы, Андрей Семенович, записаны на встречу с первым замом губернатора.

– С Владимиром Алексеевичем?

– С ним, – кивнул Золотаревский. – У него есть собственный план выхода из кризиса. Он лицо весьма и весьма заинтересованное. Ведь последствия экономических потрясений отзовутся прежде всего на нем самом. А еще… – юрист покосился на Семина, – Думаю, что томская прокуратура непременно заинтересуется жалобой одного частного акционера…

– Кто такой?

– Колотовкин Виталий Иванович. Человек уважаемый, деловой. Владеет благушинской заправкой. Она, правда, пока не работает, там на подходе к ней затонула баржа, но ведь это мелочи. Вообще учтите, Николай Иванович, – ухмыльнулся он, – как только вы займетесь строительством новой перевалочной базы, вы везде начнете натыкаться на собственность Виталия Ивановича. В районе у него все подобрано и приватизировано. Вот только затонувшая баржа мешает… Понимаете? Перекрыла проклятая все подходы к заправке… Надо бы помочь…

– Подумаем, – сухо кивнул генеральный.

И попросил, отпуская присутствующих:

– Андрей Семенович, задержись.

4

– Кофе?

– Нет, спасибо.

Семин ждал вопросов, но генеральный задержал его не ради беседы. Просто не хотел оставаться с журналисткой наедине. Она своего добилась, ждала в приемной. «Та еще жопа!» Искал поддержки. Быстро спросил: «Надо ли вообще встречаться с журналистами?»

– Обязательно.

– Но зачем? Они же все врут.

– А чтобы они видели, что вы не боитесь их вранья. – Семин улыбнулся: – Давно водите пароходы, Борис Сергеевич?

– Это в каком смысле?

– Ну, в смысле, давно руководите речниками?

– Да почти двадцать лет. Эта жопа… – Липецкий никак не хотел выбросить из головы журналистку. – Она еще в детский садик ходила, когда я получил звание заслуженного капитана…

– Вот и подчеркните это. Пусть почувствует, что хозяин здесь вы.

5

Подсказки Семина генерального взбодрили.

Отвечай он так всегда, усмехнулся Семин, журналисты к нему ломились бы.

И решил: надо в ближайшее время натравить на него журналистов. Самых злых. Пусть шумят. Странно, что Липецкий боится какой-то мымры с диктофоном. И включил незаметно свой, спрятанный в кармане. Полина Иванова. Ударение на первый слог. Такая вот хищница прессы. Зубки мелкие, как у грызуна. Но никто ведь не говорит, что грызуны уродливы. А у этой Полины Ивановой круглилась грудь, торчали колени, пылали огненные волосы, стриженные под площадку. На Семина она посмотрела вскользь, не заметила.

– В советское время целью всех организаций и предприятий являлось построение коммунизма, да? – улыбнулась журналистка. – Или утверждение развитого социализма, да? Или повышение благосостояния всего народа, счастье для всей страны, да? А вы, Николай Иванович, помните, что сказано в Уставе ОАО «Бассейн»?

– Еще бы.

– И можете процитировать?

– Почему же нет? Пожалуйста. «Основной целью Общества является получение прибыли…»

– Не режет слух?

– Общество существует для того, чтобы его акционеры получали доходы.

– Красиво сказано. Это вам принадлежит заправочный пункт в селе Благушино?

– Нет, не мне, с чего вы взяли? – генеральный медленно наливался гневом. – «Не режет»… «Красиво»… А вы в курсе наших многочисленных благотворительных акций? Вы знаете, например, что «Бассейн» здорово помог НИИ фармакологии? И что это именно мы поддержали областной Дом детского творчества? И создали специальный фонд для поддержки городских культурных программ? А помните большой концерт Ларисы Долиной? В Энске ее впервые услышали благодаря нам. А о том, что наши ветераны получают пенсии, позволяющие им посещать такие дорогие концерты, вы знаете?

Кажется, журналистке было все равно, что говорит генеральный. Она специально провоцировала генерального. Семин остро чувствовал, что она ведет какую-то свою игру. Судя по злобным репортажам в газетах (он успел кое-что увидеть в папочке Золотаревского), игру оплачивали весьма состоятельные заказчики. Полина Иванова откровенно не слушала ответов Липецкого. Всю эту беседу с ним она уже, наверное, сочинила.

– А вы знаете, Николай Иванович, что в казино, открытом на территории речного порта, неделю назад нашли сразу два трупа? Оба с огнестрельными ранениями. Кажется, казино было открыто с вашего личного благословения, да? А детский садик номер девять на улице Портовой наоборот закрыт был с вашего личного благословения, да? И медицинский пункт при ведомственной гостинице закрыт вашим приказом.

– Детский садик переведен в новое здание, а медицинский пункт при ведомственной гостинице себя не оправдывал.

– Зачем же понадобилось казино на территории порта?

– Мы сдали в аренду пустующее помещение.

– Я так и объясню читателям.

– Тогда, может, вам интересно поговорить с человеком со стороны? – Липецкий агрессивно кивнул в сторону Семина. – Видите, у него в руках ваша газета. Не знаю, нравятся ему лично ваши материалы или нет, но газету он просматривает.

Журналистка, наконец, заметила Семина, но интересовал ее не он.

– Вы согласны с тем, что в новый директорат «Бассейна» должны войти молодые инициативные специалисты?

– Почему бы и нет? – согласился Липецкий. – Но не мешало бы им иметь опыт управления.

– Как вы лично относитесь к господину Кузнецову?

– Никак не отношусь. Мы не родственники.

– Но вы же понимаете, что следующим хозяином этого кабинета может оказаться как раз господин Кузнецов? Уже и собрание акционеров назначено.

– Вряд ли оно состоится.

– Почему?

– А вот спросите рядового акционера, – опять схитрил Липецкий.

Журналистка критически оглядела Семина:

– Так вы не просто читатель?

Семин улыбнулся. И извлек из кармана два листка.

– Видите?

– Вижу гриф мингосимущества, – заинтересовалась журналистка.

– Это официальное приглашение акционера на собрание. Видите? Все акционеры должны получить такие приглашения. Вот дата, вот точный адрес. «Уважаемый такой-то… В связи с проведением такого-то числа внеочередного собрания акционеров ОАО «Бассейн» приглашаем вас прибыть…» Разборчиво и понятно. Всем акционерам «Бассейна», поддерживающим инициативу деятелей КАСЕ, разосланы такие разборчивые приглашения. А теперь взгляните на это. Оно адресовано мне, – приврал Семин, – акционеру, не любящему потрясений. Кстати, таких у нас большинство. Видите?

Он показал бумагу все с тем же грифом. Только здесь после персонального обращения к акционеру теснилась на бумаге совершенно нечитаемая электронная белиберда, шумерская грамота, алфавит идиотов – таинственные значки, действительно мертвая азбука.

– Это что? Сбой компьютера?

– Не знаю. Но такую бумажку получили многие. Хотя рассылает почту самый обыкновенный живой секретарь.

– Вы здешний? – что-то заподозрила журналистка.

– Нет, я из Омска, – спокойно соврал Семин. Он знал, что Полина Иванова все равно не будет им заниматься. – Я тревожусь. Денежки-то мои. Вот приехал. Николай Иванович объяснил мне ситуацию.

– Могу я процитировать вас в газете?

Карие глаза журналистки зажглись. Знала заранее, что цитировать не будет, но смотрела на Семина с некоторою страстью. Верила, наверное, что процитирует.

6

– С тобой не соскучишься.

Юрист с тоской взглянул на стойку буфета (они зашли перекусить в кафе).

Дипломат с прихотливой монограммой ЭЯЗ в верхнем левом углу, он поставил прямо на стол.

– Пока ты болтал с журналисткой, я смотался в гостиницу. Твои вещи лежат в багажнике. Номер подпалился, от вещей на версту тянет гарью. – Золотаревский мстительно повел глазами: – Ты фетишист? Зачем таскаешь с собой дамскую сумочку?

И выложил сумочку на стол.

Конечно, он знал, что Мария в номер Семина попала случайно.

Но Семин и не собирался ничего объяснять. Бесцеремонно вытряхнул содержимое сумочки на стол. Связка ключей, конфета, косметика, мятый платочек, разменная монета, губная помада, но ни кошелька, ни хотя бы поддельного гостиничного пропуска. Правда, завалялась в боковом карманчике визитка на имя некоего Петренко Иосифа Владимировича, дизайнера.

Вынул сотовый, набрал номер:

– Иосиф Владимирович?

– Слушаю.

– Я ищу Марию.

– И что же?

– Может, подскажете телефон?

– А зачем? Она сама здесь, – удивился неизвестный дизайнер.

Было слышно, как он где-то там крикнул: «Мария!» И почти сразу прозвучал хрипловатый голос:

– Да?

– Я, наверное, помешал?

– Пожалуй, да. Мы обедаем.

– Иосиф Владимирович – ваш муж?

– А почему это вас интересует? Мы знакомы?

– Меня зовут Андрей Семин, – он не помнил, называл ли в гостинице свое имя. Кажется, не называл. – Мы виделись утром. Во время пожара. Я помог вам выбраться из лифта, а потом спуститься по пожарной лестнице. Вы потеряли сумочку, я хочу вам ее вернуть.

– Зачем?

– Но это же ваша собственность.

– Но вы, небось, уже рылись в ней?

– Только чтобы найти ваши координаты.

– Я оставляла вам телефон…

– Нестойкая помада, – разозлился Семин. Приколы гостиничной проститутки его достали. Он пожалел, что начал разговор на глазах нагло ухмыляющегося юриста. – Что мне делать с сумочкой?

– Бросьте ее в мусорный бак.

Отступление второе. Конец света

Лето, 1989 год

1

По окончании Томского университета Виталия Колотовкина распределили в село Благушино. Школа большая, работать интересно. События наваливались одно за другим. В Германии рухнула Берлинская стена, в России ввели сухой закон. Газеты обсуждали конец света. Это считалось делом как бы даже уже решенным. Называли точную дату – 28 июня 1989 года. Виталий, понятно, в тот же день кинулся к председателю сельсовета. Всесоюзный староста (как еще можно прозвать человека, носящего фамилию Калинин?), сердито поправил полувоенный френч: «Ну, зачем баламутить народ, Виталий Иванович? Все это суеверия, капиталистическая брехня. Это у них наступает конец света. А у нас – новая жизнь».

Всесоюзный староста ценил учителя Колотовкина, но ни в грош не ставил его неисчерпаемый энтузиазм. То Колотовкин организует пятиклассников на сбор стеклотары, чтобы купить учебные пособия, то ведет их на сбор первых «огоньков», чтобы продать романтические таежные цветы балдеющим пассажирам белых прогулочных катеров. Нехорошо как-то… Калестинов, директор, а по совместительству парторг школы, например, прямо заявил: «Ты, Виталий Иванович, угомонись. Не член партии – да, но выгнать можно просто из школы».

Газеты подробно рассказывали, как в день конца света Соединенные Штаты Америки провалятся под землю, а немногое уцелевшее снесет могучим ураганом в колеблемый ветрами океан. Старушку Европу покроют взбаламученные зыби, из которых будет торчать ржавая Эйфелева башня. И все такое прочее. Правильный комментарий дала главная газета страны – «Правда». В стране – перестройка, указала газета. В стране гласность, в стране ускорение. Конец света – это не наш хоккей. Такой хоккей нам не нужен. Вы прикиньте, указывала газета, как далеко друг от друга находятся Япония и Бразилии, как же это они могут провалиться под землю одновременно? По таким бесстыжим сочинителям психушка плачет. Ну, не в том смысле, конечно, как при товарище Андропове, оговаривалась газета, но все равно.

Виталий, учитывая комментарий, намекнул Всесоюзному старосте: «Вот, дескать, Россия раньше прирастала Сибирью, а теперь уже Сибирь начнет прирастать…»

«Чем?» – быстро спросил парторг.

«Ну, как чем? – так же быстро ответил Виталий. – Сами знаете».

Будущему концу света радовался в Благушино один только попик отец Борис, прозвище Падре. Человек плюгавый и суетливый, он елейным голоском ниспровергал всякие прогрессивные мысли, а в пьяном угаре прямо давал понять, что Он там наверху, на небесах, ясный хрен, прислушивается лично к советам отца Бориса. Не зря, например, Падре посещал открытые партийные собрания. Приходил, садился в сторонке. Несло от черной рясы попика ладаном, перегаром, бензином. Ладан и перегар – профессиональное, а вот бензином несло от большой немыслимой зажигалки. Вся в каких-то механических выступах и в колесиках, могла вместить в себя стакан авиационного керосина. Боялись курить рядом с Падре, неровен час – подорвется?

2

Сизая зубчатая тайга подпирала село с севера.

Как Великая китайская стена, тянулась тайга и по восточной стороне, нигде не начинающаяся, нигде не кончающаяся. Параллельно ей тянулась улица Береговая, вся пропахшая мыльными ароматами цветущего багульника. На пыльной площади – сельсовет, над ним выцветший флаг. Зимой на болотах белые, как бельма, пузыри газа, летом с кочкарников кислый дух. Большой край. Что ему конец света?

Старые дед и бабка Колотовкины давно умерли, дом развалился.

Виталий жил теперь у стариков Петровых. Тесно и душно было в селе. Доярки и скотники, механизаторы и рыбаки, сопливые дети и пьяные родители, глухие старики и беременные бабы – все тут матерились осенью, меся сапогами густую грязь, все матерились зимой, хлопая рукавицей о рукавицу, и ничуть не слабей посылали друг друга по весне, когда безбрежная река затопляла пойменные луга, оставляя где пару щучек, а где и дурачков-карасиков. Нравственности в Благушино не существовало, это Виталий обнаружил быстро, зато процветали нравы. Ежели, скажем, учитель литературы и русского языка Ксаверий Петрович утром не появлялся на уроках, это означило одно – захворал Ксаверий Петрович, задавила его водочка. Но выйдя из запоя, Ксаверий Петрович непременно спрашивал: «Ну что продолжим?» И в ответ на испуганное молчание говорил: «Так на чем мы остановились в прошлый раз?»

Класс хором отвечал:

«На стихотворении Пушкина».

«Ну, это так, – соглашался Ксаверий Петрович. – Это хорошо, что на стихотворении. Но на каком? У Пушкина много стихотворений».

«Про телегу!» – громко отвечали крестьянские дети.

«Про какую еще телегу?» – недоумевал учитель, потирая вспотевший лоб.

«Ну, про телегу жизни. Там, где лирический герой. Ну, это… Он там матом ругается».

«А! – вспоминал Ксаверий Петрович. – Наверное, без меня Колотовкин занимался с вами?»

«Он! Он!»

И действительно. Везде успевал Колотовкин.

«В Греции, например, – пытался расшевелить Виталий директора школы Калестинова, – все есть. Я знаю в Томске массажистку, ей один больной говорил. Давайте создадим в селе постоянно действующий стройотряд. На нужды школы. Заключим пару договоров, отремонтируем классы. А останутся деньги – всем селом отправимся в Грецию».

«Как это всем селом? – дивился директор. – Это же восемьсот дворов!»

«Ну, мы возьмем только тех, кто работает на отлично».

«Скотник Вешкин работает на отлично, – осторожничал директор. – Его тоже возьмем с собой? Он Грецию там пропьет».

«Ну не возьмем Вешкина».

«Но он работает хорошо».

«Как же такое решить?» – заходил в тупик Виталий.

«А вот сиди и не прыгай».

3

Из Благушино до обитаемых мест добраться можно было только Рекой.

Правда, подобием заболоченного проселка иногда пользовался Гоша Горин – местный почтальон. На колесном тракторе «Кировец» он умудрялся проезжать прямо в районный центр. При этом страшно гордился, что ни разу не проделал указанный путь без аварии. Его знакомую Ляльку, совхозную кладовщицу, при первой встрече надсмеявшуюся над невеликим ростом учителя Колотовкина, Виталий в конце концов покорил прямотой. Мол, рост – это ерунда. В постели, мол, все одного роста. Вычитал красивую фразу в книжке, а получил по морде. Но уговорил, уговорил однажды Ляльку зайти к нему попить чаю. Лялька согласилась, но при этом все как бы не понимала происходящего, все спрашивала: да зачем? Что за чай-то? Но село небольшое. Порядочной девушке, кроме как замуж, выйти некуда. Вот Виталий и уговаривал. Лялька под его руками все млела и таяла, а все равно как бы не понимала, к чему чай-то? Да что за чай? Ужас как сильно Лялька походила на учительницу географии Светлану Константиновну, давно уехавшую из Благушино. У Виталия сердце замирало, когда Лялька крутила кругленьким задом – вылитая географичка. Бодро и бессмысленно повторял, подталкивая девку к пропасти: «А вот попьем чаю-то!» Так дрейфовали по ночной улице к затаившемуся темному домику, страшному, как волчья пасть. Напротив дежурного аптечного пункта (несмываемая гордость села, поставленная речным управлением) Виталий посчитал, что Лялька так упирается исключительно из-за известной девичьей боязни. Поэтому шепнул ободряюще:

«Ну вон мой домик. Иди. Там сейчас никого нет».

«А ты куда?» – испугалась Лялька.

«В аптечный пункт».

«Зачем?»

«К чаю возьму чего-нибудь».

Опять схлопотал по морде.

А еще снились Виталию странные сны.

Например, снилось много денег. Дождь накрапывает, серые кочкарники, марь, комары, на душе сумеречно, а на дороге – мешок. И видно, что набит большими деньгами. Просыпался – сердце стучит, чем-то неведомым дышит из тьмы, на душе смутно. Вот где заработаешь столько денег? Кто может столько потерять? И куда ухлопать такую прорву? Механизировать ферму? Построить новую баню? Приобрести учебные пособия, расширить библиотеку, пригласить с лекцией космонавта Гречко?

Вставал, распахивал окно.

Врывалось в комнату невнятное бормотание лягушек, некая птица испуганно вскрикивала, будто это она с той стороны распахнула окно и внезапно увидела перед собой учителя ботаники и географии Виталия Ивановича Колотовкина.

А над миром, над тысячеверстными болотами, над непроходимой тайгой, над разбросанными по берегам реки беспросветными сибирскими деревушками – звезды, звезды… Тысячи звезд… Подмигивают…

4

День конца света начался с оглушительной духоты.

Первой на школьный двор примчалась Эллочка Шишкина (шестой класс), за ней лениво приплелся сын благушинского кузнеца – Кешка Власов (пятый класс), ленивый, черный. Дружной ватагой подтянулись молодые Вешкины – Ленька, Герка и Люська (соответственно пятый, шестой, седьмой классы). Явилась Люськина одноклассница Катька Яковлева. Озабоченно пробасила:

«Здравствуйте».

Кешка удивился:

«Чего такой голос?»

«Зеленую черемуху ела».

«От этого не голос садится».

«И это тоже», – загадочно согласилась Катька и исчезла.

Зато появились шумные близнецы Васеневы – Ванька да Игорек (оба – шестой класс), оба ладные и крепкие. Игорек сразу закричал:

«Элка, дура, разгадай загадку!»

«Да ну эти твои загадки, – отмахнулась Элка. – В каждой все жопа да жопа, ничего путного!»

«Да ты чё? – обрадовался Игорек. – Никаких жоп!»

«Ну, давай. Чего там?» – нехотя согласилась Элка.

«Маленькое, зелененькое. Прыг да скок, прыг да скок. Что это?»

Элка подозрительно нахмурилась:

«Жопа, что ли?»

«Ну, ты совсем!» – не выдержал Игорек. Было видно, что Элка ему страшно нравится.

Элка нахмурилась еще подозрительнее:

«А если не жопа, то чего все прыг да скок?»

– Отставить! – ласково приказал Виталий. – В русском языке, Шишкина, есть много других хороших слов, не обязательно пользоваться только одним. Я вас собрал не просто так. Я вас собрал по делу. Сегодня ставим смелый научный эксперимент, а то уж сильно какое-то дохлое получается у нас место.

Он не преувеличивал. В Рядновке (а уж она совсем затерялась в болотах) громом разбило сосну, так на голом стволе явственно обозначился профиль Иисуса Христа. Конечно, парторг Калестинов объяснил людям, что вовсе это профиль не Христа, а профиль скотника Гриши Зазебаева, но ведь все равно как бы чудо.

А вот опять не в Благушино.

5

Устроились на завалинке.

Из открытых дверей школы несло масляной краской.

Из тех же дверей доносился хриплый голос: «Когда обои клеишь, главное, чтобы пузырей не было. Вот взяли мы как-то с Колькой два пузыря». Береза перед калиткой, промытая недавним дождичком, светилась пронзительной зеленью. Так же пронзительно зеленела трава. Близнецы Игорек и Ванька в шароварах и без рубашек пристроились на березовых чурбаках. Комары близнецов почему-то не трогали, в основном крутились над Элкой. Мать у нее работала бухгалтером, поэтому летом Элка носила настоящую городскую панамку и тонкую кофточку, чем выгодно отличалась от других босоногих дур. Элкин отец лет шесть назад вышел из дому за пивом и не вернулся. Говорили, что стал человеком, плавает в дальних краях на больших кораблях. Но кто знает? Элка, например, не знала. Но понимала близнецов Васеневых. Они жили без родителей, только с бабкой, и не было в их жизни никакой радости. В виде протеста они даже поджигали избу. К счастью, Виталий увидел дым. «Ох, убьете бабку!» Братаны хмуро кивнули: интересная мысль.

– Так вот, – Виталий шмыгнул носом, передразнивая Люську. – Некоторые зарубежные газеты утверждают, что именно сегодня начнется конец света. А может, уже начался, – посмотрел на часы. – Честно скажу, не знаю. Но если начался, нам его не остановить. А если все это вранье, то и совсем не надо тревожиться. Просто будем вести тщательные наблюдения за природой и за людьми. – Он раздал ребятам заранее припасенные карандаши и тетради. – Все наблюдения запишем точно и подробно. А потом сочиним большую разоблачительную статью и напечатаем во всех главных газетах Советского Союза. Таких газет у нас в стране не менее пяти тысяч, я так думаю. Если каждая заплатит по три рубля… – Он торжествующе оглядел ребят. – Да на такие деньги можно купить грузовик для школы! Понятно? Будем все учиться вождению, получим водительские права! Так что смело записывайте каждую необычную деталь. Что вас удивит, то и записывайте.

– У нас кукушка без перерыва второй день кричит за домом, – перебила Элка. – Как жопа. Совсем спятила.

– А ты и это запиши, только другими словами, – весело посоветовал Виталий. – Мы ведь не знаем, с чего начинается конец света. Может, прокукует твоя кукушка еще сто раз и…

– Что и? – испугалась Элка.

– Да ничего. Пять тысяч газет! Если даже по рублю заплатят…

– А нашей бабке обещают выдать ремень. Солдатский. Это записывать?

– И это запишите, – указал Виталий. – Вдруг с ремня все и начнется? Или, скажем, курица снесет квадратное яйцо.

Все укоризненно посмотрели на Васеневых, а стыдливая Элка покраснела.

6

Рыба, жаренная на постном масле, дала о себе знать приступами изжоги и Виталий поспешил домой. Только перед сельсоветом придержал ход. Он всегда там задерживался. Там стояла в сухой траве бетонная крестьянка с серпом в руке, с охапкой пшеницы в другой. Конечно, охапка давно выкрошилась, и каменный нос выкрошился. Крестьянка напоминала старуху-смерть, из каких-то своих соображений сменившую косу на серп. Даже понятно было, за кем она сегодня пришла. Да, конечно, за бетонным пионером, зимой при расчистке сильно поврежденным колесным «Кировцем» Гоши Горина.

«Ветерок», расположенный на притопленой у берега барже, был еще закрыт.

Надо заглянуть вечером, хмыкнул про себя Виталий, а то, может, правда, в последний раз. В «Ветерке» колдует, бормочет за стойкой Павлик Мельников. Умница, полиглот. «Я у вас, – колдует, – как та курица, что несет золотые яйца».

Его и прозвали – Золотые Яйца.

Но вообще в «Ветерок» заглядывали многие. Даже директор и парторг Калестинов.

Как-то в областном управлении КГБ в Томске собрали лучших сельских учителей. Тактично рассказали про главные идеологические ловушки последнего времени: о так называемом писателе Солженицыне («Совсем Родину забодал!»), о наглых диссидентах («Они все по тюрьмам да по тюрьмам, а нам их кормить!»), об академике Сахарове («Совсем спрыгнул с ума!»), а под конец самым активным и разговорчивым вручили памятные бюсты. Честно говоря, Калестинов положил глаз на Пушкина – кудрявого, черного, блестящего, как оливковым маслом облитого, но достался ему Карл Маркс. Поблагодарив офицеров за оказанную честь, директор взял главного экономиста земного шара за уши. Он не знал, как правильно поднимать тяжелые чугунные бюсты, потому и взял за уши. Все деликатно отвели глаза в сторону, а Калестинов обмер. Плечи бюста оказались отлитыми отдельно, то есть чугунная голова просто всаживалась между чугунных плеч, как в воронку, вот голова и оторвалась. Вернувшись в Благушино директор Калестинов самолично приварил чугунную голову к чугунным плечам. А потом учредил приказом по школе переходящий литературный бюст – за лучшее годовое сочинение на свободную тему. Так и указал: «Учредить переходящий литературный бюст (Карла Маркса) имени поэта Пушкина». В приказе также было отражено, что смельчак, завоевавший бюст трижды, получит его навсегда. Как бразильские футболисты золотую Нику.

Но никто Маркса не завоевал.

Был шанс у грамотея Гоши Горина, но когда возникла такая реальная угроза, он бросил школу и устроился почтальоном.

7

Дома Виталий сразу кинулся в туалет.

Впрочем, в аккуратный деревянный домик, поставленный в самой глубине двора, он сразу не вошел. Сперва на секунду приоткрыл дверь. Знал, что над толчком непременно кружит десятка три комаров. Стремительно ухватив заткнутую за ручку газету, так же стремительно припустил через огород на край высокого обрыва. Там кедр стоял, как шатер, ветвями распространялся во все стороны света. Садись и бодрствуй! Никто в таком необычном ракурсе не угадает снизу учителя.

Развернув обрывок газеты, увидел: «Закон о кооперации».

Вчитывался и никак не мог понять прочитанного. Само сочетание слов казалось диковатым, противоестественным. Как это – закон, когда кооперация? Неужто так далеко зашла недавно объявленная перестройка? Ускорение – это еще куда ни шло. Но кооперация! Так и решил: новый обман, вводят новые строгости. Начнут, скажем, вешать старух за спекуляцию дрожжами. А торгующих вязаными носками, выселят на арктический остров. Вот тебе и кооперация!

Но странными предчувствиями потянуло.

Вспомнил, как в детстве добывал жалкие рубли с помощью партийного секретаря товарища Ложкина. И как однажды пытался продать домового. Ночью из рогатки чуть не убил деда, принесшего ему воды. И как в университете ездил со стройотрядами по стране. Но толку-то! Заработаешь много, а получишь все равно мало. Неужели теперь разрешать зарабатывать людям? Я бы Ляльке купил бронепоезд. Чего ему стоять на запасном пути?

Дохнуло на Виталия чем-то тревожным.

Захотелось побежать к Павлику Мельникову.

8

Весь день ходил сам не свой.

Кооперация! Как так? Не верил. Не мог поверить. Тут всю жизнь прыгаешь, ухватишь кусок, а он все равно не дается. Родился бедным, умрешь сытым. Вот и всех делов. Это в Америке можно начать с чистки обуви и заработать миллион. Американская мечта называется. А у нас? Вот сделали революцию, чтобы не было богатых. Ну нет их, что нам с того? Еле дождался вечера. Встретил на дороге попика:

– Чего это вы не в «Ветерке», Падре?

Попик перекрестился:

– Выбросили меня.

Из «Ветерка» действительно несло крепким веселым дымом, слышались возбужденные голоса. – «Да не вернется твой сраный Падре!» – кричал костлявый Савельев, плотник из РСУ, дикому бородатому скотнику Федору Вешкину. Скотник плохим голосом отвечал: «Непременно вернется». – «Да зачем ему возвращаться? Ты же ему наподдал!» – «Все равно вернется». – «Да почему?» – «А я ему говнодав подменил. Левый. Он в моем ушел говнодаве, а нога у него на два размера больше».

Кто-то обернулся, кто-то сделал Виталию ручкой, кто-то улыбочкой выразил уважение. Пусть там пестики, тычинки, моря, океаны, проливы, бактерии, все равно – учитель. Ребятишки зависят от его настроения. Молодой, но уже лысый от большого ума Павлик Мельников за стойкой (деревянный прилавок, покрытый цинковым листом) кивнул:

– Их гратулирен. Поздравляю. Вот интеллигентный человек пришел.

– Ну, не знаю, – не согласился с Золотыми Яйцами скотник Вешкин. При внезапной улыбке тускло сверкали изо рта белого металла зубы.

– Кофе можно? – спросил Виталий.

– Откуда я знаю, можно тебе кофе или нельзя?

Мужики заржали. Павлик, гордясь веселой шуткой, добавил:

– Бери коктейль. У меня хороший коктейль. «Солнечный».

– Твоим коктейлем от запоев лечить.

– От запоев это к святому Вонифатию, – возразил Павлик. – Или, скажем, к Моисею Мурину.

– Еврей? – насторожился скотник.

– Святой, – вежливо пояснил Павлик.

– А мне все кажется, что лежит кто-то у меня под кроватью дома… – неназойливо, но все тем же плохим голосом пожаловался скотник. – И дышит… Дышит…

– А ты ножки отпили у кровати.

– Ладно, давай свой коктейль.

Томило Виталия странное слово. Кооперация. Понять не мог. Вдруг правда разрешат за сделанную работу получать столько, сколько заработал, а не столько, сколько положено по старому закону? Виталий с детства мечтал хорошо зарабатывать. А то ведь ни девчонку пригласить в кино, ни маме подарок на день рождения, ни скинуться с приятелями, ни книгу купить.

– Давай свой коктейль. Только без лимона.

– Без лимона никак нельзя, – возразил Павлик, обильно посыпая противный желтый кружок сахаром. – Дас ист лейдер унмёглих. Сухой закон. – Даже пояснил доброжелательно: – Чем быстрей наживешь язву, тем быстрее начнешь ее лечить.

– Да не лей ты вермут в водку!

Виталий чувствовал на себе множество сочувственных взглядов. Под каждым столиком, знал, припрятан мутный самогон от Анисихи. Никого особенно не интересовало, нальет учителю Золотые Яйца водки без вермута, или не нальет, но всех интересовало, попробует ли сегодня учитель самогона?

– Да не лей ты вермут. У меня изжога от него.

– Дас ист лейдер унмёглих, – строго повторил Павлик. – Учись пить культурно.

Говорили, что когда-то Павлик работал барменом в томском ресторане «Север».

Говорили, что хорошо работал, но однажды залетел на продаже левой водки, схватили Павлика за нечестную руку. Понятно, повезли в участок. «А вы, братья-милиционеры, пробовали коньячок, которым сам Сталин баловался?» Оказывается, братья-милиционеры ничего такого не пробовали, и на призывы попробовать не откликнулись. Пришлось пережить суд, многие унижения, а потом еще ехать в Благушино. Пристроился при «Ветерке», изучал немецкий язык. Последнее местным мужикам здорово нравилось. «Зачем тебе язык, Павлик? Мы немцев уже победили». А скотник Вешкин мог неожиданно сказать: «Эй, херр! Ейнен мне халбен литер водка!» И кривым пальцем еще прищелкнуть: битте! При хорошем настроении Павлик плескал скотнику граммов пятьдесят, но если даже и не плескал, все равно было весело, хотя сам Золотые Яйца веселым характером не отличался. Даже в самые добрые минуты что-то глубоко нечестное таилось в водянистых прищуренных глазах бывшего бармена Павлика Мельникова, в странном жесте, будто он хочет, но почему-то стесняется почесать высокий лоб. Во всей его пронырливой фигуре чувствовалось что-то глубоко городское, глубоко нечестное. Рассказывали, что, проработав в Благушино три месяца, он явился к Всесоюзному старосте и заявил: «Хочу рекомендацию». – «Это куда?» – резонно удивился Калинин. – «В ряды великой Коммунистической партии». – «Ну и хоти. Хотеть не вредно». – «Значит, дадите рекомендацию?» – обрадовался Павлик. – «А вот поработай скотником годика два». – Подобная перспектива Павлика не устраивала, поэтому пошел он к школьному парторгу: «Вот знаете, чувствую себя коммунистом». – «Прекрасное ощущение», – согласился парторг. – «Дадите рекомендацию?» – «На курсы механизаторов?»

Короче, данке гут.

Что-то тайное, важное, далеко не всем известное знало благушинское начальство про бывшего городского человека.

9

– Ты сам посмотри. Под каждым фикусом гора лимонов. Там уже геологические напластования этих лимонов. Никто их не ест.

– Не хочешь пить мой коктейль, ступай к Анисихе.

К самогонщице Виталий не хотел. И ссориться с Павликом не хотел.

Побледневшее в алкоголе колесико лимона, поганое даже на вид, бросил поверх множества таких же, сплошным пластом покрывших корни двух пыльных фикусов.

– Сегодняшние газеты видел?

Павлик понял Виталия по своему:

– Ты что, долг мне принес?

– При чем тут долг?

– Как это при чем? – логика у Павлика тоже была своя. – Пятнадцать рэ все-таки!

– С нарезки слетел! – Виталий со страхом уставился на Павлика. Он никак не мог понять, почему мир еще не перевернулся, если в газетах печатают такие вещи? Вот уж поистине конец света! И наклонился к стойке, заговорил зло, быстро, поглядывая то на Павлика, то на мужиков, тонущих в клубах крепкого дыма: – Мы тут, Павлик, корячимся с тобой на краю земли, в болотах, в комарах, понимаешь, а настоящая жизнь где? Вот нейтронную бомбу изобрели, извели такие деньги, что ее теперь взрывать страшно. Сибирские реки собираемся поворачивать на юг к хачикам. Продовольственная программа, сухой закон, гласность, все в мире кверху ногами, а мы твои лимоны должны жрать в «Ветерке»!

– Уж лучше в «Ветерке», чем в камере.

– Так и собираешься всю жизнь обслуживать алкашей?

– А что, есть варианты?

Виталий напрягся:

– Есть! Конечно, есть! Сам читал сегодня. Народные депутаты в Москве, – он нехорошо глянул в задымленное чрево «Ветерка», – приняли Закон о кооперации! Вроде как снимаются теперь все ограничения на зарплату. То есть такой умный человек, как я, может теперь трудиться сразу в нескольких организациях и всего с одной трудовой книжкой. Доходит до тебя? И ОБХСС не накатит, – особенным шепотом подчеркнул Виталий. Тупость Золотых Яиц его бесила.

– Какая кооперация? Мы же коммунизм строим.

«Коммунизм»! – негромко выругался Виталий. – При чем тут коммунизм. Его можно достигнуть разными путями. Я, например, всю жизнь мечтал о настоящем деле. О своем деле! Домовыми пробовал торговать. – Так разнервничался, что схватил бутылку и без разрешения плеснул в свой стакан водки: – В Томск надо ехать!

– Зачем? – все еще не понимал Павлик.

– Ты что, правда спрыгнул с ума? – Виталий злобно и весело покрутил головой, будто впервые увидел в душном зале потных, прокуренных, обмывающих получку мужиков. – Мы же с тобой мечтали зарабатывать!

– Не могу я ехать.

– Почему?

– По кочану! – разозлился Павлик. – Чего объяснять? Я без разрешения выехать из села не могу.

И закурил.

Курил он болгарские сигареты, чем тоже гордились благушинские мужики. – «Во, смотри! Пятьдесят копеек пачка! Дает Золотые Яйца! Отправить его куда подальше, хоть измерять длину Китайской стены!» – С уважением поглядывали на Павлика, рвали вяленую рыбу руками. Пахло в «Ветерке» плохим табаком и влажными опилками, которыми посыпали пол. Из дыма вырисовывалось опухшее лицо почтальона Гоши Горина. Хорошо учился, с некоторым огорчением подумал Виталий. Мог навсегда заполучить литературный бюст (Карла Маркса) имени поэта Пушкина, да ума нет, бросил школу. Теперь возит почту, назём, щебенку, дрова. Что укажут, то и возит. А сколько бы ни горбатился, хоть сутки напролет, нарядов на сумму, большую, чем ему положено, все равно не закроют.

Гоша из дыма загадочно подмигнул Виталию.

Утром среди привезенной почты Гоша нашел два письма.

Для учителя. Но куда спешить? Прочел, подержав конверты над паром. «Теперь только истинные патриоты, – писал сыну Колотовкин-старший, профессор, – спасут страну!» А в другом письме какая-то девица плакалась на судьбу и летом собиралась ехать на Алтай искать Шамбалу.

Лучше бы утопилась.

Гоша не любил бывшего учителя.

За что такого любить? В школе хотел чугунный бюст подсунуть, как на могилу. Теперь девица едет искать какую-то Шамбалу. Что за дела? Наверное, хочет сладкими губками присосаться к государству, сучка. Я это письмо Ляльке подброшу. Как бы перепутаю адреса. В нашем непростом почтовом деле такое случается. Пусть Лялька порадуется связям своего дурака. Наклонился к скотнику Вешкину доверительно:

– Вот никому не верю, Федор.

– Эт-т-та правильна, – блеснул скотник недорогими зубами.

– Для меня главное – простые люди. Я простым людям радость несу, всякие приятные известия.

– Эт-т-та правильна.

– Если б ты только знал! – Гоша замешкался, показывая, как глубоко он переживает нахлынувшие на него чувства. – Если б ты только знал! Ведь твои дети тоже учатся у Колотовкина?

– П-п-правильна.

– Ну, так вот. Хорошему не научит.

– Эт-т-та правильна, – протянул скотник, но насторожился. Учителя он уважал, а Гошу считал пустяковым человеком. – Эт-т-та почему?

– Мало знает.

– Ну? – искренне удивился Вешкин.

Гоша нагнулся и доверительно поманил дикого скотника кривым пальцем с черным отбитым ногтем. Вешкин соответственно пригнулся к грязному столу. Закатный солнечный луч, падавший со стороны широко распахнутых дверей, сразу, как рентген, насквозь просветил мохнатое ухо скотника.

– А вот рассуди, – забормотал Гоша, теряясь в собственных сложных мыслях. – Ты день-деньской ворочаешь навоз, я вожу трактор. Так? Ты быков растишь, я приношу людям радость. Так? А этот Колотовкин? Да он все за книжкой. Он барин, видите ли. А у меня тоже образование. Ну, пусть неполное среднее, все равно. Он запутался. Наверное показалось ему, что он уже не разговаривает со скотником дружески, а ссорится с ним, потому что вдруг выдал: – Чего ты рожу воротишь в сторону?

Ничего плохого сказать не хотел, а скотник обиделся. Одним ударом поверг почтальона на пол. И оказалось, что в «Ветерке» чего-то такого уже ждали. Никто впрямую не задумывался о драке, просто говорили о печальном, и вдруг такое.

Через секунду дрались все!

10

Плотник Савельев, цепкий, как клещ, вцепился в Виталия, обхватил за пояс и уже ни на секунду не отпускал. Виталий – в гущу драки, и плотник на нем. Виталий – упадет, и Савельев упадет с ним. Как пристегнутый. Хорошо, Павлик Мельников обратил внимание и тяпнул плотника деревянным молотком.

Услышав шум, набежали бабы.

Голося и ругаясь, повели мужиков по домам, а кто сам ушел.

Некоторые не расплатились за коктейль, взятый для маскировки, таких Павлик аккуратно переписал в специальную книгу. Явился и участковый, солидно поскрипел ремнем, присел в стороне, ожидая, чем закончится драка. В драке всегда много неопределенного, поэтому участковый не торопился, курил, пока не остались на полу «Ветерка» скотник Вешкин, почтальон Гоша да находчивый плотник Савельев. Лежали смирно, не шевелясь, как битая птица.

– Кого заберешь? – деловито спросил Павлик.

– Да мне все равно, – зевнул участковый. – Кого укажешь, того и заберу. Ты их там не поубивал молотком?

– Да ну, – отмахнулся Павлик. – Деревянный молоток-та.

И начал приводить стойку в порядок. А Виталий кинулся помогать – не терпелось наедине поговорить о кооперации. Но в проеме дверей вдруг образовалась маленькая фигурка.

– Люська? Ты чего тут?

– Я тетрадки принесла с записями.

Глаза у Люськи были застывшие. Она стояла на пороге разгромленного «Ветерка» и будто не замечала поверженных. Смотрела на поломанные столики, на перевернутые стулья и будто не замечала повергнутого в мокрые опилки отца.

– Зачем сюда-то принесла?

– Так сегодня же получка, – страдающе ответила Люська. – А в день получки куда люди идут? Сами же утром сказали.

– Что я там такое сказал?

– Ну, это… Что конец света…

Виталий мрачно забрал у Люськи тетрадки.

Он уже видел, что за приоткрытой дверью робко переминаются Ленька и Герка – все малое вешкинское отродье. Переминаются, сопят, сплевывают, смотрят в глубину прокуренного грязного «Ветерка», как в другой сумеречный, но интересный мир. Вырастут, сами придут.

Спросил сердито, не глядя на участкового:

– Отца заберете?

– А то!

Быстро и слаженно (видно, что не в первый раз) Ленька, Герка и Люська, все сразу, как муравьи, подхватили громоздкого скотника и поволокли в сгущающиеся сумерки.

– Бросили бы по дороге, – сплюнул Павлик. – Смотришь, почтальон раздавил бы его своим трактором.

Виталий не ответил.

Верхней в стопке лежала тетрадка Элки Шишкиной.

Почерк у Элки округлый, выполнено опрятно. Ничего за день в селе не случилось, сообщала она. Тухлое место село Благушино. Когда отец вернется, мы с ним уедем хоть в Рядновку. Там никаких этих поганых «Ветерков» нет, а есть только маленькая пасека. Говорят, что болотная медовуха не опасна, ее можно пить до жопы. Я весь день приглядывала за селом, сообщала Элка, да что в таком селе может случиться? Ну, зацвела в бочке вода, так по жаре и не такое бывает. Ну, запах из водовозной бочки, как из «Ветерка». Привычное дело. Я когда вырасту, сообщала Элка, стану астрономом. В небе говна нет. А отец к тому времени не вернется, сама его найду. Вот тогда и наступит конец света.

– Зер гут, нихт вар! Сваливай, Гоша, а то отдам участковому, – грозил Павлик очнувшемуся почтальону. – Марш херраус!

Забавно, что самый малый из наблюдателей (Кешка Власов, сын кузнеца), оказался самым въедливым. Отец меня хотел выдрать, сообщал Кешка в тетрадке со многими орфографическими ошибками, только я не дался. В день получки рядом с отцом нельзя находиться. Он с утра сегодня начал гудеть, наверное, почувствовал конец света. У него нюх сильный. Он казенный дефицитный уголок спрятал в старой поленнице. Такая страсть у него по пьяни.

Виталий оторвался от тетрадок.

Русые волосы упали на потный лоб.

Дым, яркий свет, опилки на полу, голые стены.

Нет, нельзя так жить. Крикнул Павлику: «Записывай адреса, телефоны, я сам в Томск поеду. А долг мне спишешь. Как бы на командировочные». Глаза у Виталия щипало. От дыма, наверное. Вот отвлек детей от баловства, поставил эксперимент! А на самом деле… «…бабка пришла, ремня принесла…»

Конец света.

Глава III

Главный оппонент

Июль, 1999

1

Солнце поднялось.

С острова было видно, как дымят в Благушино трубы.

Запах березовых дров несло над рекой, в нем не было тревоги. Так всегда бывает вдали от больших городов. Остров, затерянный на реке вдалеке от Энска и Томска, Семину сразу понравился. Несколько деревянных коттеджей. Заброшенные травянистые полянки, пляжи. Террасу столовой огораживала кованая решетка с пущенными по ней сизыми морскими коньками; каменистый берег обрывался в воду. По гребню обрыва бежала в ельник узенькая тропинка. Это Золотаревский не замечал такую блаженную красоту. Сидел у окна, разбирал бумаги, сверялся с законодательными актами, высвеченными на экране ноутбука. Приватизация, документы на право собственности. Не поднимая головы, бубнил: «Общество является юридическим лицом… Учредитель – Государственный комитет Российской Федерации по управлению государственным имуществом…» Это все про «Бассейн», бубнил. Ведение реестра поручено Сибирской регистрационной компании… Выбор был, но Липецкий выбрал Шермана Израиля Юрьевича…

Семин поморщился.

Не надо было поддаваться на уговоры юриста.

«Одним махом решим проблему! Встреча с первым замом губернатора решит все! Владимир Алексеевич – реалист. Если обладминистрация выкупит акции у КАСЕ, это стабилизирует положение!» Конечно, ничего такого не произошло, поэтому теперь Золотаревский и бубнил так старательно. «Владельцы привилегированных акций имеют право на получение ежегодного фиксированного дивиденда, – бубнил. – Общая сумма, выплачиваемая в качестве дивиденда по каждой привилегированной акции устанавливается в размере десяти процентов чистой прибыли Общества по итогам финансового года, разделенной на число акций, составляющих двадцать пять процентов уставного капитала ОАО «Бассейн»… Если сумма дивидендов, выплачиваемая по каждой обыкновенной акции, превышает сумму, подлежащую выплате по привилегированной акции, размер дивиденда, выплачиваемого по последним, должен быть увеличен до размера дивиденда, выплачиваемого по обыкновенным…»

– Просто, правда? – чтение документов успокаивало юриста.

«Совет директоров не имеет права объявлять промежуточные дивиденды, если это может привести к ухудшению финансового положения общества… Годовое собрание проводится не ранее, чем через два месяца, и не позднее, чем через шесть месяцев после окончания финансового года… На годовом собрании решается вопрос об избрании Совета директоров Общества, ревизионной комиссии, аудитора годового отчета… Решаются вопросы бухгалтерского баланса, счета прибылей и убытков общества, распределения прибылей и убытков…»

– А вот смотри, – преувеличенно радовался юрист, сверяясь с нормативной базой. – Здесь указано, что смена директора на годовом собрании акционеров принимается простым большинством, а в другом месте – двумя третями от присутствующих.

И засопел нагло: «Акционер, владеющий в совокупности не менее, чем двумя процентами голосующих акций Общества, имеет право выдвигать кандидатов на пост генерального директора Общества, в Совет директоров и в ревизионную комиссию… Члены Совета директоров и члены Правления всегда обязаны соблюдать лояльность по отношению к собственному Обществу… Если член Совета директоров или член Правления имеет финансовую заинтересованность в сделке, одной из сторон которой является или намеревается быть Общество, он обязан сообщить о своей личной заинтересованности Совету директоров…»

– Представляешь? Мужик врывается в страховую компанию. «Где здесь начальство?» – «А чего изволите?» – «А вот срочно, прямо сейчас, в эту вот минуту застрахуйте меня от насильственной смерти, а жену от изнасилования, а дочь от потери девственности, а машину от взрыва, а квартиру от погрома». – «Нет проблем. К вашим услугам». – «Ну, так начинайте, не тяните, черт вас возьми, а то пацаны конкурента ко мне уже выехали». – «Так может вам обратиться в милицию?» – «Я разбогатеть хочу, а не потерять последнее».

Семин покачал головой.

Первый зам губернатора ему не понравился.

Владимир Алексеевич оказался сильно расплывшимся молодым человеком с нависающими над глазами надбровными дугами. Такому тридцать никогда не дашь, выглядит на все пятьдесят. Молчал, пыхтел, приглядывался к Семину. Генеральный директор энергетиков Плетнев Константин Николаевич совсем его не заинтересовал, но вот Семин… Чувствовалось, как энергично работают мозги чиновника. Что, дескать, за человек? Откуда? Насколько значителен? Непонятки нервировали первого зама. «Губернатор сам хотел вас видеть, но вы уже знаете, наверное… Рем Иванович прилетел…»

– Знаем.

Плетнев представил:

– Семин Андрей Семенович.

Он не сказал «от Анатолия Борисовича», но что-то такое в его голосе угадывалось. Чтобы не длить внезапно наступившую неловкую тишину, продолжил:

– Нам важно, Владимир Алексеевич, понять позицию губернатора. То есть понять его отношение к ситуации, сложившейся вокруг ОАО «Бассейн». – Посмотрел на насторожившегося зама: – Наше присутствие в акционерном капитале сейчас порядка тридцати процентов. Конечно, мы хотели бы проводить единую политику с областью. Тем более, что уже подписан протокол о строительстве перевалочной базы в Благушино, утверждена программа закладки энергетической магистрали на севере региона. Неосторожные решения могут повлиять на благоприятное течение событий. Например, мы знаем, – пояснил он, – что недавно к генеральному директору «Бассейна» приходил господин Кузнецов с предложением увеличить цену перевозок сразу на двадцать пять, а то и на тридцать процентов. Не поддержи мы Липецкого, все работы по строительству вышли бы за утвержденный бюджет. Ваш человек в совете директоров, – мягко упрекнул Плетнев, – проводит довольно своеобразную политику…

Первый зам скривился, как от зубной боли:

– Да, да. Работаем мы пока не так дружно, как хотелось бы… Но сложившуюся ситуацию мы обсуждали… И уверены, что подписанная участниками конфликта декларация о намерениях снимет недоразумения… Мы даже расширили декларацию, вот взгляните на вариант… – Он передал бумагу Семину. – Вполне возможно, что мы приобретем акции у КАСЕ. Так что, основные недоразумения будут сняты.

Семин внимательно пробежал глазами бумагу.

– Я бы исключил пункт о намерении обладминистрации приобрести одновременно пакет акций и у коммерческих организаций. Если такой документ, Владимир Алексеевич, попадет в руки прессы…

Владимир Алексеевич кивнул.

Все вроде шло хорошо. Но Семин не поверил первому заму.

Особенно насторожился он после клятвенного обещания подписать документ на следующей неделе. Точнее, где-то в ее конце. «Понимаете, Андрей Семенович… Занятость губернатора…» А особенно насторожила дважды повторенная просьба не предпринимать никаких активных действий до того, как губернатор подпишет декларацию.

2

Обедали на открытой террасе.

Пахло теплым кедром, лиственницей, смолой. Пахло большой водой, медленно катящейся к северу. Человек пять отдыхающих чинно позвякивали вилками, стеклом. Смазливые девчонки в коротеньких беленьких сарафанчиках живо разносили приборы. Казалось, жизнь установилась в своем течении и так будет тянуться долго. Но надрывно рявкнул подходя к берегу катер, и Золотаревский сразу напрягся.

– Что там?

– Это же Кузнецов.

– Ну и что?

– Мне никак с ним нельзя встречаться.

– Почему?

– Есть причины…

И исчез, успев опрокинуть еще одну рюмку.

А Кузнецова Семин сразу узнал. Не мог не узнать. По запаху агрессивного мужского одеколона, по уверенной поступи. По смеющемуся взгляду победителя, по особой походке. В Водном институте во времена студенчества Славка Кузнецов вел самую активную жизнь – занимался танцами, каратэ, эффектно прыгал на стену, в повороте бил ногой, гонял взятую напрокат машину. Но вот в учебе, к сожалению, все больше верхушки сшибал. Любил шляться по дискотекам. Однажды разогнул саксофон у чувака, лабавшего в местной группе, в другой раз – привязался к солистке группы. Был выброшен в окно. К девчонкам относился просто, считал, что у них только две проблемы: вовремя предохраниться и вовремя забеременеть. Светку, свою будущую жену, Семин как раз вырвал из жадных Славкиных рук. Досталась Семину жадная дура, а Кузнецов и не заметил, что у него бабу увели. В Энск когда-то приехал в потрепанном пальто, в разношенных ботинках, мечтал вернуться в родную Алма-Ату на дорогой машине, в качественной дубленке, в забугорных шузах, но мать возвращения сына не дождалась – спилась, погибла. Спился, погиб отец. В школе Славку лупили одноклассники, в институте он сам всех лупил. Жены от него быстро уходили. «Да это я их сам под ключ сдаю новым мужьям, – смеялся Кузнецов. – Вместе с тещами».

После очередной жены остался при Славке сынишка.

Слабый, странный: с семи лет начал все забывать. Пока заучивает слово, вылетает из головы предыдущее. Болезнь Альцгеймера, какой-то подлый ее вариант. Но сдавать сынишку в специальный приемник Кузнецов не стал. Привык к нему, привязался. Держал для пацана приблудных красивых баб. Одна учила русскому языку, воспитывала привычки, другая держала под пивом. Дескать, легче справляться. Сам Славка спал с добровольными сиделками, у него не всегда было чем расплачиваться.

Потом пошла пруха. Родственные связи в третьем браке открыли Славке доступ к кредитным ресурсам одного крупного банка. Брак быстро распался, но родственник успел ввести Кузнецова в секреты приватизации, даже познакомил с хозяином «Алисы» – Германом Стерлиговым. В Москве Кузнецова страшно удивила бесхитростность мощной стальной двери в углу здания, принадлежавшего офису «Алисы», низкие переходы, тусклый свет. Оказывается, симпатичная овчарка с рекламы может десятками тысяч вовлекать людей в дорогостоящие игры, а сам знаменитый Герман Стерлигов довольствуется старыми кожаными креслами и доисторической лампой под зеленым абажуром. Еще заинтересовала Славку смешная картинка на стене. – «Дочка баловалась?» – Стерлигов непонятно ответил: «Шагал».

Ну, Шагал и Шагал. Переспрашивать Славка не решился.

Удачно купил небольшой заводик. Вернул вложенные кредиты.

Одна за другой провел несколько удачных операций по закупке зерна и сахара – под гарантии областной администрации. Когда летом девяносто четвертого обрушилась МММ и посыпались банки, Славка только посмеивался. Он и на Стерлиговых, и на Мавроди теперь плевал. Это пусть им верят глупые пиплы с улицы. Деньги, появившиеся в доме Кузнецова, многое изменили. Сынишка, беспамятный и тихий рос теперь при двух новых смазливых сиделках.

Но грянул дефолт.

Теперь при пацане сидела мелкая бигудишная девчонка из недоучившихся.

Кузнецов иногда ей платил, но чаще обходился сладкими обещаниями. Девчонка, правда, пацана не обижала, а от обещаний Кузнецова таяла. Он же сам крутился, как никогда. Масса энергии, безумная работоспособность, но не дал, не дал Бог священной искры! Там, где другие наживались, Кузнецов только терял. В сложные минуты в руках вместо фонаря оказывались спички. Вроде чиркнет, вроде осветит дорогу, а спичка – раз и обожжет пальцы!

И опять впереди тьма.

3

Обнялись.

В общем Кузнецов не сильно удивился.

После института не виделись, но Кузнецов слыхал о Семине. Больше нехорошее, конечно. Неясности. Вроде что-то связанное с рэкетом, с наркотой, с махинациями вокруг бюджета. Ну, посижу, решил про себя, наверное, с жуликом. Даже не скрывал, что держит Семина за жулика, потому и особо не стал расспрашивать, что да как? А Семин не возражал. Он с удовольствием смотрел, как оживились девчонки в коротеньких сарафанчиках. Похоже, знали и любили нового гостя. Вон какие упрямые скулы, скошенные глаза. С годами не растерял обаяния. И над прической его работал классный мастер.

– Женился?

– Кто пойдет к мужику с неполноценным ребенком? – поиграл красивыми глазами. – Ты у кого стрижешься? – Не глядя, ухватил за узкую задницу девчонку, выставлявшую на столик рюмки, воду, черную пузатую бутылку «Камю». Девчонка с восторгом пискнула. – Мы с тобой, Андрюха, как те лягушки, что попали в кринку с молоком. Все давно утонули, только мы не сдаемся. Да? Сучим весело ногами, трепыхаемся, сбиваем молоко в масло.

Семин с сомнением смотрел на Кузнецова.

Почему все-таки Кузнецов? Почему он должен утопить именно Кузнецова?

Коньяк не принес облегчения, даже замутило немного. Когда-то бывало так перед приступами головной боли, но в Швейцарии Семин старую хворь вроде снял. Его даже удивило это грозное почти забытое состояние. Поглядывая, как красиво управляется Кузнецов с вилкой и с ножом, как красиво и гордо откидывает голову, снова подумал: ну почему Кузнецов?

Не выдержал:

– Сидел бы ты при пацане.

– Это почему? – удивился Кузнецов.

– Я в Энске всего три дня, а в местных газетах только твое имя и мелькает.

– Да брось! Мне ли бояться? – рассмеялся Кузнецов, но суеверно постучал костяшками пальцев о стол. – Ну шумят. Ну и пусть. Я, в сущности, обыкновенный чиновник. У консорциума КАСЕ твердая единая позиция с мингосимуществом, с министерством транспорта, с администрацией области. Кого мне бояться? Ты сам подумай.

Весело поиграл словом чиновник, повернул его и так, и этак:

– Криминалу нынче невыгодно связываться с чиновниками. Частный сектор жирней. Вот погоди, вышибем мы скоро жуликов из «Бассейна», вся река станет нашей!

– А если стрелять начнут?

– Ты что? – удивился Кузнецов. – Убивают ведь не за то, что человек включен в систему. – Кажется, он действительно держал Семина за мелкого жулика. – Убивают за конкретное. Это старой жабе Липецкому надо бояться, он на речных перевозках сильно нагрел руки. И жабе Акимову. Слыхал про таких? – Скулы Кузнецова раскраснелись от коньяка. Наверное, он чувствовал себя свободно, как в поезде со случайным попутчиком. Ему в голову не приходило, что Семин может понимать, о чем идет речь. Даже слово жаба он произносил, как позорный, но все-таки титул. – Вот где настоящий, вот где истинный криминал! Поройся-ка в биографиях Акимова и Липецкого! – На Семина снова пахнуло агрессивным одеколоном: – Нет, хватить. Река, Андрюха, теперь мне нужна!

– Зачем?

– Не люблю мир похожий на болото.

С причала крикнули что-то. Кузнецов отмахнулся.

– Ты все же поосторожнее, – неодобрительно покачал головой Семин. – Пролетишь с этими жабами.

Теперь уже Кузнецов не понял:

– Это почему пролечу-то?

– Да потому, что привык пролетать. Такая у тебя дурная привычка. Вспомни, как пролетел с радиозаводом. Вспомни, как распорядился крепким предприятием, приносившим нормальную прибыль. Ведь до того, как ты приватизировал радиозавод, там работало три тысячи человек! Настоящие мастера работали. Продукцию продавали в Германию, японцы приезжали учиться делу. А чем кончилось?

– Развалом и уголовщиной!

– И ты еще смеешься? – удивился Семин.

– А почему бы и нет? Дело прошлое. Было.

– А зачем ты сбыл акции завода дуракам из фирмы «Союз»?

– Такой момент наступил. Срочно понадобились наличные.

– Но ведь эти придурки привыкли торговать сахаром. Ты же знал! Ты прекрасно знал: сахаром, черт возьми! Зачем им радиозавод? Да под большие склады! Кто тебе подсказал поручить разработку рекомендаций по улучшению деятельности нормально работающего предприятия этим пустозвонам из «Союза»? Куда уплыло современное оборудование, высокоточные станки?

– Я же говорю, мне наличка срочно понадобились.

– Ну, ладно, проехали. А элитный поселок? Кто въехал в квартиры этого выстроенного тобой поселка?

– Ну, с поселком я точно пролетел, – весело согласился Кузнецов. – Тут ты прав. Было такое. Но я не при чем. Идея опередила время.

– Хороший предприниматель обязан попадать в точку.

– Да брось ты. Такое не только со мной, такое сплошь и рядом случается.

– А случаться не должно, – Семин усмехнулся. Ему хотелось разозлить Кузнецова. – Ты каждый раз работаешь по одной и той же схеме. Постоянно наступаешь на одни и те же грабли. Вроде нащупаешь тропинку, ведущую к цели, но тут же ее теряешь. Ты учти. Липецкий и Акимов, может, и жабы, но они не только квакают. Они кусаются. Здорово кусаются. Газеты просматриваешь? Видел, как лихо расписали твою аферу с Лихачевским речпортом? Конечно, афера, иначе никак не назовешь, не спорь. Управлять современным речпортом это тебе не сахаром торговать.

Кузнецов засмеялся.

На Семина он смотрел беззлобно.

Ну, жулик, ясачная твоя душа, говорил его взгляд. Какие там у тебя масштабы?

– Ты бы не прыгал в «Бассейн», Славка, – предупредил Семин, наливая в рюмки коньяк. – В «Бассейне» вовсе сидят не жабы. Съедят тебя. Останешься при больном пацане и нищей сиделке. Помнишь, что ты говорил в прошлом году? Вот видишь, не помнишь, а недружественные газеты густо тебя цитируют. Сам ведь тогда вылез на трибуну. Сам заявил: вот, мол, показатели Лихачевского порта теперь всегда будут выглядеть красиво! Чистой прибыли обещал миллионов пятнадцать, а как завершил год? С убытком в тридцать шесть миллионов! Так какого черта? Как можно браться за сложное дело, не изучив его специфики? Ты ведь речник. По крайней мере, учился на речника. Значит, должен знать, что затраты на флоте всегда велики, поскольку река – материя непредсказуемая. Где-то образовалась мель, неучтенная капитаном, где-то ошибся вахтенный, где-то техника сплоховала, скажем, перекрыло плотом из кругляка нужную речку. Чтобы стащить тяжелый плот с мели, нужны многочасовые усилия нескольких теплоходов, да еще кругляк на треть уплывет. А ремонт флота? А содержание заправочных станций? А горючка? Ты что, забыл, что даже в советское время пароходства не держали среди прибыльных предприятий? Тебе сынишку надо везти к швейцарским врачам, а ты полез в Лихачевский порт, разогнал слаженную команду. Что за черт? Управлять предприятием должен не ты лично, по своей прихоти, по своему желанию, и даже не какой-то умный, симпатичный лично тебе человек, а серьезный, опытный, понимающий в делах менеджер. Это же в твоих собственных интересах! И ты не потеряешь, и Россия приобретет. У тебя больной сынишка. Тебе о нем надо думать, а ты устраиваешь охоту на жаб. Не река тебе нужна, а деньги «Бассейна».

Кузнецов отмахнулся.

А ведь я еще не все сказал, мрачно замолчал Семин.

Когда речники получили выгодный заказ на поставку щебня, вспомнил он, именно Кузнецов кинулся скупать акции «Бассейна», чтобы подмять под себя перспективные перевозки. Но всех судов в КАСЕ – пятнадцать теплоходов, из них два в ремонте, да шестнадцать трехтысячных барж. Доставить нефтяникам триста тысяч тонн щебня в Тюменскую область таким количеством судов – вопрос весьма сложный, да и настоящих профессионалов ты повыгонял. И возраст судов не малый. Понадеялся на понимание Липецкого, решил, что подомнешь его под себя, но Липецкий если и жаба, то не очень послушная. Свои баржи тебе в аренду не сдал.

Напомнил:

– Шурка Сакс тоже все суетился. Грохнули парня.

– Точно, ходили слухи. Я думал, врут.

Кузнецов помахал рукой вниз, в сторону катера, и взглянул на часы:

– Шурка дурак был, мелкий жулик, только его все-таки не грохнули. Повредился в уме, но жив. Сидит в котельной в Рядновке.

– Да нет, я о Саксе!

– И я о нем.

Кузнецов поднялся.

Шуркиному существованию он явно не придавал никакого значения.

Это Семина можно было ошеломить словами о том, что Шурка, кореш старый, жив, не помер, а Кузнецова это не трогало. Так же, как и неожиданная встреча с Семиным. Чего тут такого. Ну, приятельствовали когда-то.

– Зря, зря ты связался с «Бассейном». Даже собрание акционеров тебе не провести.

– Это почему?

– Да потому что для этого надо получить выписку из реестра!

Кузнецов ухмыльнулся.

Теперь он окончательно убедился, что Андрюха Семин как был, так и остался мелким жуликом.

– У нас свои тонкости, – покровительственно объяснил. – Мало ли что они не дают нам выписку. Мы уже отправили новый запрос в совет директоров «Бассейна». На этот раз если даже не ответят, нам по барабану. По закону ждем две недели, а потом…

Подмигнул:

– А потом автоматически получаем право проводить собрание.

4

Похоже, Благушино перестало быть дохлым местом.

Только отошел катер Кузнецова, как в причал ткнулся другой – широкоскулый, мощный, с крутыми обводами. Он походил скорее на яхту, хотя сказать так было бы преувеличением.

По трапу живо сбежал русый, быстрый человек.

Он указывал рукой на террасу столовой и что-то кричал красивой женщине, стоявшей у борта. Слушала женщина спокойно. Полосатые брючки в обтяжку (Бенеттон), тоненькая кофточка (Сислей). Душится, конечно, ультравиолетом, решил Семин. Или Пако Раббан. От дивного знакомого запаха заныло сердце. Он не хотел вспоминать о Нюрке, но вот вспомнил. Любовь вечная, неизбывная находилась сейчас в Швейцарии. А с нею мальчишка, которого все считали сыном Большого Человека. Я эту гостиницу в Лозанне только для того и купил, чтобы быть ближе к Нюрке. Сколько живу, не встретил ни одной женщины, похожей на нее. Были всякие. Шлюхи, бляди, чужие жены, девчонки, матроны, гадюки. Закатывал чудовищные попоища в Москве, в Киеве, в Таллинне, в той же Лозанне – наперекор Нюрке, будто она могла услышать бесстыдные стоны. «А спать опять подушка мокрая…» Он запрещал себе думать о Нюрке, о далеком сыне, о Петре Анатольевиче. Женщина с катера внезапно расстроила Семина. Конечно, волосы могут быть каштановыми или русыми. Конечно, волосы можно связывать в узел, или рассыпать по плечам, или по обнаженной груди, чтобы всяко попадали под поцелуи. Конечно, можно умиляться трогательному нежному пушку на затылке, и грации шага, и темному загару, но Семина все это не обманывало. Он прекрасно знал, что однажды все равно наступает момент, когда самая нежная, самая трогательная начинает задыхаться. «У меня ножки сами раздвигаются». Он слышал такое от самых трогательных.

Вытер вспотевший лоб.

Кузнецов не слабак. Просто торопится.

Но почему он так странно сказал о Саксе? «Сидит в котельной…» Не может сидеть Шурка Сакс в котельной. Прихлопнули его. Похоронили. Сам в свое время видел некролог. Под короткими и сильными Шуркиными ногами земля расплескивалась, трепетали проверенные бойцы. При чем здесь какая-то котельная?

5

Почти час он работал.

Иногда выглядывал из окна, видел столик, заставленный закусками.

Красивая женщина сидела напротив жестикулирующего Виталия Колотовкина (Семин его узнал; пожар в гостинице никак не повлиял на парня) и лениво тыкала вилкой то в одну тарелку, то в другую. Девчонки в сарафанчиках благоговейно отдалились за резной кедровый буфет. Из-за буфета, замирая, следили за каждым жестом Колотовкина и его пассии. Наверное, она казалась им живым проявлением тех чудес, которые иногда показывают в кино, но которых в обыкновенной жизни никогда не случается.

Потом затренькал сотовый.

«Ладно, приеду… – донеслось до Семина. – Катька потерпит часок-другой на базе…» Он спрятал мобильник и громко заявил на всю террасу: «Ты тут, Катька, ни к кому с разговорами не лезь. Ты у нас краше Джиоконды, но не лезь ни к кому с разговорами». – «Ты и Джоконде сказал бы такое?» – «Какие проблемы? – отрезал Колотовкин. – Тоже, наверное, была дура».

Катерина засмеялась.

Смех ее прозвучал ровно и низко.

Маняще прозвучал ее смех. Какая-то чепуха, невольно подумал Семин, провожая взглядом широкоскулый катер, огибающий корму затонувшей баржи. Она железным углом торчала из воды. Семин прекрасно знал, что не следует ему подходить к женщине Колотовкина, но…

6

Катерина улыбнулась.

Перед Семиным оказался прибор Колотовкина, он его отодвинул.

Красивые пальцы Катерины сжимали серебряную вилку. Любая женщина при появлении незнакомого человека отложила бы вилку в сторону, но не Катерина. Улыбнувшись Семину, она продолжала аккуратно объедать кусочек наколотого на вилку копченого мяса. Белые ровные зубки работали ровно и весело. Она ничуть не походила на Джиоконду. А слабый аромат… Да, конечно, ультравиолет… Почему это видят в Джиоконде совершенство? – подумал Семин с непонятным раздражением. Совершенство бывает только в жизни, когда все живет, все бесконечно меняется…

– Ну и куда мы с вами поедем?

– А вы согласны? – Семин нисколько не удивился.

– Только не в Заир, – улыбнулась Катерина. – Хип-хоп и все такое прочее. Мне Павлик предлагал поехать в Заир. С веселым другом барабаном. И другие всякие. А вы? – Катерина говорила с улыбкой, но Семин улавливал скрытую опасность.

– Еще не знаю.

– Тогда и не говорите. Все равно не успеете.

– Виталий Колотовкин – ваш муж? Он скоро вернется?

– Разве у Джиоконды был муж? – Катерина произнесла это с полной серьезностью.

– Не думаю. Кажется, нет. По крайней мере, не слышал.

– И я не слышала, – произнесла Катерина серьезно.

Она чувствовала на себе завороженные взгляды застывших за буфетом девчонок обслуживания, для которых главным на свете были сегодняшние цены на хлеб и на молоко, и опять улыбнулась:

– Мне нельзя говорить с посторонними. Виталик запрещает.

– Почему?

– Да всегда сморожу какую-нибудь глупость.

– Но вам же хочется поговорить? Нельзя же молчать все время.

Она красиво (явно не для показухи), откинула голову, сразу увидев дальний берег в дымках из труб (Благушино), и металлически поблескивающую под лучами солнца корму затонувшей баржи, и девчонок обслуживания, с обожанием разглядывавших ее. И Семина, конечно, увидела. Каким-то особенным, внутренним, присущим только женщинам взглядом.

– Конечно, хочется.

– Ну так что же?

– Раньше я много разговаривала.

– С кем?

– С Жюли.

– Это кто?

– Кошечка.

Наверное она услышала понравившееся ей имя в каком-нибудь сериале.

– В Рядновке у меня Жюли выходила из дому на улицу прямо через форточку. Если дверь заперта, прыгала мне на плечо, с плеча в форточку, а оттуда в садик. Ее боялись собаки. Наверное, понимали, что я задушу любую, которая нападет на Жюли. Не надо было мне брать Жюли в Томск, а я взяла.

Чувствовалось, что Катерине приятно повторять имя кошки.

– Было жарко, пришла подружка. Гостиница в центре, тихая. Кондиционеров нет, мы с подружкой все с себя стащили, – в глазах Катерины появилось какое-то мрачное торжество и Семин понял, что сам готов немедленно стащить с нее все. – Ни лифчиков, ни трусиков. Ничего. Когда принесли ликер, мы выпили по рюмочке и стали есть мороженое, а Жюли прыгнула мне на плечо, даже поцарапала кожу, и с плеча махнула в форточку. Мы выпили еще по рюмочке. Виталику сладкий ликер привозят из Таллинна. Я спрашиваю: «В Томске много собак?» – Подружка спрашивает: «А чего?» – «Они там не задерут Жюли??» – А подружка вдруг положила себе руки на груди: «Чего им драть дохлую-то? Мордой-то об асфальт-та». И до меня дошло, что мы на пятом этаже. Я же говорю, я – блондинка. До меня не сразу доходит. – В зеленоватых глазах Катерины появилось что-то влажное и мрачное, как темная грозовая туча, напитанная неистовым электричеством. – Я сразу вспомнила, что мы не в Рядновке. Выскочила на балкон, кричу вниз: «Не видели кошечку?». А там мужики курили и стоял милиционер. Конечно, все остолбенели, а милиционер даже честь отдал. Дескать, какую кошечку? Это у которой мордочка, как у бульдога? – «Ага», – кричу. – «Да вон она валяется».

– Сочувствую, – сказал Семин.

– Правда?

– Да.

– Ее звали Жюли. Вы бы в нее влюбились.

Он кивнул. Он еще не понимал, какая ужасная грозовая туча медленно шла над ним, погрохатывая негромким смехом. Но предчувствие скорых перемен грозовыми вспышками освещало замершую землю.

– У моей подружки тоже потом случилось. Через неделю после свадьбы позвонила домой. «Мам, – говорит, – ну, прям не знаю, что делать! У нас тут такая семейная сцена разыгралась, ну прям ужас!» – В глазах Катерины появилось что-то совсем уже грозовое. – «Успокойся, дочка, главное не расстраивайся, – говорит мама. – В каждой семье случаются конфликты». – «Да я и не расстраиваюсь. Вот с трупом что делать?»

Катерина засмеялась и Семин понял, почему Колотовкин запретил рядновской Джиоконде разговаривать с незнакомыми.

– У меня есть теория…

Он не понял, дошло ли до Катерины слово теория и правильно ли блондинка его поняла, но щеки Катерины слегка покраснели и он ясно представил ее рядом с подружкой на балконе («Жарко… Даже без лифчиков…»).

– Все люди делятся на две группы.

– На блондинок и на брюнеток?

– Нет. На имеющих душу, и на не имеющих душу. По моим наблюдениям, последних гораздо больше. Из-за них на земле происходит все плохое. Сами знаете, что с одними людьми почему-то хочется говорить, улыбаться, держаться доверительно, а другие как обезьяны. Они только машут хвостами и берут взятки. Им покажи сто долларов, они за сто шагов виляют хвостами.

– А другие?

– А другие нет. Им покажи купюру в миллион долларов, они все равно не станут хвостом вилять.

– А что им надо показать, чтобы завиляли?

Семин не выдержал:

– Джиоконду.

Катерина опять немного покраснела. Но сравнение ей понравилось.

– У вас, наверное, есть душа.

Семин замолчал, несколько разочарованный.

– А вы знаете, – спросила Катерина, – что в Африке кулинарное искусство часто передается по наследству? – Наверное она считала, что ведет милую светскую беседу. – У них сын готовит отца. Ну, в смысле, обед из него готовит.

– Это вас Колотовкин такому учит?

Она не удивилась вопросу:

– Нет. Дядя Шура.

– Какой дядя Шура?

– Он в котельной работает, – Катерина улыбнулась. – Выпивает с Гришей Зазебаевым и рассказывает всякое.

Она так повела загорелым плечом, что Семин искренне позавидовал неизвестному Грише Зазебаеву и дяде Шуре. Слова Кузнецова странным образом подтверждались. Какой-то Шурка, однофамилец Сакса, оказывается, впрямь работает в рядновской котельной. Но вот что точно – одни люди действительно виляют хвостами, увидев зеленую купюру, а другие крутят хвостами, только увидев Джиоконду. А вот что может заставить вилять хвостом саму Джиоконду?

– Хотели бы вы отсюда уехать?

– С острова? – не поняла Катерина.

– И с острова. И из Рядновки. Вообще уехать.

– Да нет, – ответила Катерина с некоторым сомнением. – Мне предлагали. Куда ехать, если все есть?

– Действительно все?

– Конечно. Я же сама беру.

– Берете от Виталия Колотовкина? – уточнил Семин.

– Ну, почему же? – ответила Катерина с ошеломляющей простотой. – Не только.

Внизу у причала взвыла сирена, застучал мотор, послышалась громкая немецкая речь. Всплеснув руками, Катерина вскочила и, не попрощавшись, даже не извинившись, бросилась вниз по лесенке, потом по береговой тропинке. Семин видел мгновенный изгиб бедра, длинную ногу, то выброшенную вперед, то откинутую назад. Она не виляла хвостом. Рядновской Джиоконде этого не надо.

– Заплатить за нее? – улыбнулся Семин потрясенным девчонкам обслуживания.

– Да вы это чего! – дружно и необидно засмеялись они, показывая деревенские неровные зубы. – Виталия Ивановича не знаете?

Пыхтя поднялся на террасу Элим.

– Уплыл кореш, да? – он имел в виду Кузнецова. – С Катькой познакомился? Классная баба. Только классные бабы, учти, в высшей степени ненадежны. Люби уродок, как юрист говорю. Они верные. Потому что уродство на всю жизнь, а красота быстро проходит.

Отступление третье. «Зимние витамины»

1989–1996

1

Отец постарел.

Он сильней, чем раньше, прихрамывал.

При волнении выпучивался, нездорово поблескивал раненый глаз.

Говорил Иван Витольдович все больше о шахтерах, перекрывающих Транссиб, о постоянных задержках зарплаты, растущей дороговизне, о том, как страшно включать телевизор. Месяц назад убили в подъезде профессора Арановича, а при нем и денег не оказалось. Вывод войск из Афганистана отец считал непродуманным (как когда-то ввод), гибель атомной подводной лодки «Комсомолец» его совсем надломила. «Ты вот был в городе. Там, говорят, студенты вышли на улицу?» – «Да они с нее не уходили, – смеялся Виталий. – Они очередь за водкой занимают с пяти утра, а потом продают».

Впрочем, Виталий сам многого не понимал.

В «комках» изобилие экзотичных продуктов, в больших бутылях мерцает голландский спирт, на перекрестках нежный аромат шашлыка. Зеленеют, краснеют, алеют холмы, горы, пирамиды фруктов, баночное пиво украшает витрины. «Объект охраняется подразделением вневедомственной охраны». Виталий фыркал: раньше такие объекты охранялись законом. Да и что там охранять? Раскрошенный кирпич, торчащий ржавый металл, вспученный асфальт, грязь, бумаги, консервные банки, газеты, тряпье, пыльные переулки.

Еще поражали цены.

«Представляешь? – потрясенно вскидывал руки отец. – Жирный спекулянт арендует вагон и везет в Ташкент обского судака. Там продает, а домой возвращается с фруктами и с овощами. На продажу, понятно».

«Круговорот веществ в природе».

«Но доход! Доход! Кому идет доход?… Ты подумай! Частнику! В университете зарплату не выдают по полгода, шахтеры питаются одной гречкой, а спекулянты обогащаются, – задыхался отец. – Ты послушай, чего люди требуют на митингах!»

«А чего они требуют?»

«Переименования улиц! – искренне ужасался отец. – Требуют снять таблички с именами канонических героев, восстановить старорежимные. Если никто не хочет знать известных имен… – выпуклый глаз профессора Колотовкина нездорово поблескивал. – Да если бы только это! Недавно в какой-то бульварной газетенке распечатали телефоны томского УКГБ. Дескать, эти отделы занимаются незаконным сбором информации о вашей личной жизни! Но так нельзя! Это разглашение государственной тайны!»

Виталий отмахивался.

Меньше всего он думал о государственных тайнах.

Зато каждый день звонил в Благушино. Павлик Мельников орал в трубку: «Болот в Сибири больше, чем пустынь в Африке, а клюквы не найдешь ни в одном магазине! Давай, давай торопись, Виталик!»

2

Друзья Павлика, впрочем, казались Виталию странноватыми.

Например, Лола. Она часто звонила ему домой. Голос звучал красиво, но, как писали в старинных романах, при личной встрече незнакомка оказалась нехороша собой. Зато голос необыкновенный.

– Нынче такую обувь не носят.

Лола могла и не выпячивать презрительно нижнюю губу, это не делало ее красивей, но она упрямо выпячивала. Подумаешь, тоненькие ножки, знала о себе, зато эротичны, подчеркнуты тонкой французской юбочкой! Подумаешь, как у белки, оттопыренные ушки, зато прическа – что надо, и золото высшей пробы в оттянутых мочках!

– Нынче такую обувь не носят, – повторила.

– В Благушино носят, – возразил Виталий.

– Это потому, что у вас там ногой ступить некуда, везде одно говно, – заявила Лола. – В Пассаже ты ничего хорошего не найдешь. Могу указать местечко.

– Но там, наверное, цены?

– Да уж не как в Благушино.

– А зачем мне это?

– Павлик просил.

– Обуть меня?

– И обуть, – подтвердила Лола. – И одеть. И приобщить к делу.

– И все за просто так?

– За просто так ничего не бывает, – подтвердила Лола опасения Колотовкина-младшего. – Вес веществ, вступивших в реакцию, всегда равен весу веществ, получившихся в результате реакции. – Может, в прошлом Лола была химичкой. – На днях получишь печать кооператива. За тобой будет право подписи, поскольку Павлику этого пока нельзя… – Все же какая-то тайна так и распространялась вокруг Павлика. – Но опыта у тебя нет, поэтому председателем пока сядет Герцен. А кооператив назовем…

«Колокол»? – догадался Виталий.

– Да нет, я не о том Герцене, – снисходительно усмехалась умная Лола. – Наш тоже пытался смыться за бугор, но не получилось. Походка не та. Так что первое время печать и право подписи будешь делить с Герценом.

– Тоже просьба Павлика?

– Естественно, – кивнула Лола.

И недовольно повела острым носиком:

– Никогда с утра не употребляй чеснок. Даже если сильно хочется. Вечером, перед сном, еще куда ни шло, твоей подружке виднее, но с утра…

Укоризненно покачав головкой, вернулась к делу:

– Устав кооператива готов. Направление деятельности: ягоды, грибы, лесные богатства, кедровые орехи. Дарю незатасканное название. «Зимние витамины». Бесплатно.

Офис Лолы занимал пару комнат. В той, где обычно принимали Виталия, окон не было, под потолком горели лампы дневного света. Сквозь свежую краску проступали следы снятых труб. На табличке золотом было вытеснено: « Кооператив Одиночество». Молодые женские голоса из соседней комнаты только усиливали недоумение. Лола усмехнулась и бросила перед Виталием две пачки десятирублевых купюр.

Он спросил ошеломленно:

– Здесь сколько?

– Две тысячи.

– Но я и так должен Павлику пятнадцать рублей!

– Ну, чего ты, Виталик, право? – с некоторым раздражением заметила Лола. – «Пятнадцать рублей!» Ты, наверно, романтик? Я помогу тебе вернуться в реальность. Меня Павлик предупреждал. – Было видно, что ей сильно хочется расспросить о Павлике, но она сдерживала себя. – Тебе придется разговаривать с нужными людьми, ходить в райисполком, к пожарникам, в санэпидемстанцию. Будешь решать всякие проблемы, заодно прикупишь инструмент для кооператива. – И покачала головкой: – Павлик – молодец. Он это все хорошо придумал. Через благушинский «Ветерок» удобно будет прокачивать деньги.

И спросила:

– Помещение имеешь?

– В Томске?

– Ну да.

– Квартира.

– Однокомнатная?

– Да нет. Четыре комнаты.

– Ах да, ты же Колотовкин, – вспомнила Лола. – Профессорский сынок. И квартира у тебя соответствующая.

Некрасиво прищурилась:

– А у любовницы?

– А это зачем?

– Кооператив следует регистрировать по определенному адресу.

– А если?… – он осторожно кивнул на деньги. – Ну, это… Дать на лапу? Чтобы не регистрировать на своей территории…

– Не всегда срабатывает, – засмеялась Лола.

– Мы вместе будем работать?

– У нас другой профиль, – она покачала головой. – Тебе не понравится. «Вам трудно, вам одиноко, тоска давит, звоните нам». Встречал такие объявления?

– Психологи, что ли?

– Ну точно – романтик, – сделала вывод Лола. Страшненькая, черненькая, но обаяния в ее голосе хватило бы на троих. – Пробовал когда-нибудь утешить вдову или вразумить идиота? А мы умеем.

3

В умении Лолы он убедился.

Отец в тот вечер особенно тяжело ходил по комнате. Опирался на трость, потрясал небрежно сброшюрованным местным Пресс-бюллетенем. «Товарищи! Вы видите теперь, что волк скинул овечью шкуру?» Было видно, что революционная терминология убивает отца. Раненый глаз смотрел жалко. «Казенные ведомства уже не стесняются открывать свое истинное лицо…» Ну откуда столько агрессии? Куда смотрит Горбачев? Куда смотрит политбюро? Так скоро страна взорвется.

Сели за стол. Виталий выставил из духовки зажаренную с овощами курицу. В магазине синяя, в пупырышках последнего озноба, в духовке курица сильно похорошела. И коньяк оказался совсем даже неплохой – из магазинчика, присоветованного Лолой. Очень даже неплохой, хотя покупать такой каждый день невозможно даже на деньги Павлика.

– Ждешь кого-то?

Отец удивленно вышел на звонок в прихожую.

Там тотчас раздался раскованный девичий голосок: «Ну, Колотовкин, ты что? Не крути головой, расслабься! Ты вот ждал, я и пришла!» Голос звучал вызывающе молодо. «Чего это у тебя с глазом? По уху дали?» – «Вы из газеты?» – донесся растерянный голос отца. – «Да ну! Мне Лола сказала, что тебя надо срочно грузить в реальность. Она сказала, что ты романтик, – голос незнакомки так и звенел. – Только я не думала, что ты с тростью».

Теперь остолбенел Виталий.

Ему в голову не приходило, что гуманизм загадочного кооператива «Одиночество» простирается так далеко и обеспечивается такими девушками. Впрочем, как иначе утешить вдову, вразумить идиота? Юбочка до колен, даже выше. Даже намного, даже еще выше. Но и это не предел, нет. Ох, не предел, есть перспектива. Июльская жара буквально раздела незнакомку. На загорелых плечах развевалась почти невидимая прозрачная блузка – нежное облачко, не представлявшее никаких преград даже для утомленного зрения профессора Колотовкина. А самое поразительное: незнакомка ужасно напомнила Виталию Светлану Константиновну. Он даже вздрогнул: не бывшая ли это учительница явилась?… Нет, голос звонче… Моложе… Но бровки, но рост, но поворот плеча… Неужели у нее на животе есть родимое пятнышко? – странно волнуясь, подумал Виталий, дивясь таким причудам природы.

– Ой, как у вас уютно! – гостья трогательно прижала руки к почти обнаженной груди, ей все в профессорской квартире нравилось: – Ой, сколько у вас книг!

И лучезарно представилась:

– Я – Маринка.

– Она психолог, папа, – быстро сообразил Виталий.

– Ой, папа! Ой, правда? Вы прочитали все эти книги?

К изумлению Виталия отец не обиделся. Более того, профессор Колотовкин суетливо улыбнулся. Обращение папа подействовало на него так, будто Маринка вдруг удлинила юбку, или накинула черный плат на трогательно обнаженные плечи.

– Как думающий человек…

– Ой, я тоже люблю думать, – перебила профессора Маринка и засмеялась, совсем как Светлана Константиновна. – Только у меня квартира выходит окнами на улицу Ленина, а там все время орут: «Люблю Россию без памяти! Люблю Россию без памяти!» Ну, прям козлы! Чего орать, если с памятью плохо?

– Может, они имеют в виду общество «Память»?

– А какая разница? – не поняла Маринка.

Отец клюнул. Он уже не сводил глаз с порхающей по комнате гостьи. Это верно, согласился он. Сегодня борются за Россию без «Памяти», а завтра за более выгодную форму инвалидности.

– Ой, какой коньяк! – оценила Маринка, сладко зажмурившись.

И сразу бросилась в бой, разрабатывая обнаруженную золотую жилу:

– Вы бы только слышали, как эти козлы весь день вопят под моим окнами!

Отец понял Маринку по своему и обиженно забубнил. Вот в Междуреченске забастовка… И в Прокопьевске забастовка… И в Анжеро-Судженске шахтеры вышли на транссибирскую магистраль… Вы, Марина, меня поймете… Профессор Бехтерев специально изучал психологию толпы, это верно… Но ведь на наших площадях даже туалетов нет…

– Чего им туалеты? Они власть берут!

– Где? Где вы такое услышали? – испугался отец.

– Я же говорю, у меня окна выходят на улицу Ленина, – Маринка обворожительно улыбнулась старшему Колотовкину. Как милому тайному сообщнику. – Сегодня, папа, страшно кричали, что где-то под Катайгой нашли радиоактивное кладбище. Это где такая Катайга? Это деревня? Это недалеко? – Она изумленно повела потрясающими бровками Светланы Константиновны и махнула рукой: – Да какая разница? Я, папа, на такие страшилки не западаю.

Виталий испуганно посмотрел на отца, но тот ничего не заметил. Бубнил, пуча на Маринку взволнованный пониманием глаз… Воровство, хамство, психология толпы, Горбачев, профессор Бехтерев…

– Ой, я знаю! – обрадовалась Маринка. – Горбачев – это мутант!

– Как мутант? – удивился отец. – Почему?

– А у него на голове серп и молот. Вы что, разве не видели? Мне Нинка говорила, он точно мутант!

– А кто в таком случае Чапаев? – обеспокоился профессор.

– Утопленник, папа.

– Как это неожиданно… – Отец растерянно забарабанил пальцами по столу: – А Сальвадор Дали?

– Мореплаватель, наверное.

– Да почему?

– Имя уж очень красивое.

– А как звали самого первого мужчину?

– Ой, папа! – укоризненно повела головкой Маринка. – Неужели я такое буду вам говорить? Ну если хотите… Ладно… Валеркой его звали… Валерка с Южной…

Отец сник.

– Ладно, ладно, – Виталий поспешно наполнил рюмки. – Ты, папа, нас извини. У нас свой разговор. Давай выпьем за твое здоровье.

И кивнул:

– Мы ко мне ненадолго.

4

Он втолкнул Маринку в комнату и захлопнул за собой дверь.

Кроме дивана (старого, клеенчатого, черного, настоящего профессорского) и журнального столика (тех времен, когда они еще не назывались журнальными), кроме круглого кресла и длинных полок с книгами, в комнате ничего больше не было. Впрочем, Маринку это не разочаровало.

– Смотри, какие грудки, – защебетала она, срывая с себя и без того прозрачную кофточку. – Нравятся?

Мистическая похожесть Маринки на Светлану Константиновну, любимую учительницу, просто бесила Виталия.

– Тебя Лола послала?

– Тебе не нравятся? – обиделась Маринка.

Но она действительно была профессионалка и легко сублимировала свой гнев в страсть. К тому же на ней уже ничего не осталось, кроме ажурной полоски, как бы прикрывающей самое опасное место. Такой когда-то бывала на жарком огороде Светлана Константиновна. Когда загорала и знала, что никто ее не увидит. Виталий вдруг поймал себя на том, что боится… Вот поведет сейчас Маринка плечом и голосом Светланы Константиновны прикрикнет: «Это как понимать, Колотовкин? Ты свою учительницу решил трахнуть?»

– Сколько ты стоишь?

– Лола сказала, что у тебя долгосрочный кредит.

– Значит, дорого, – догадался Виталий.

– А ты думал! Виталик… – Маринка сладко и расслабленно потянулась. – Обними меня… Вот здесь… И ниже… Лола сказала, что ты романтик… – Секс так и пер из нее. – А папа сюда не войдет? У него глаз, как микроскоп, – пожалела она. – Хочешь, я папу тоже потом утешу? Такой хороший… А я не люблю ровесников, – пожаловалась она. – Нищие, придурковатые и всегда торопятся. Ой, вот так… Вот так… И еще… Чуть ниже, ниже… – Она крепко обхватила Виталия горячими ногами. – Сними рубашку… Когда человек голый, ему скрывать нечего… Ой! – восхищенно выдохнула она. – Он у тебя давно в таком состоянии? Ты и за столом так сидел?

– Тебе книжки надо читать, – задохнулся Виталий.

– Вслух? – сильно задышала она. Они сразу попали в какой-то ужасный подстегивающий ритм. Диван под ними так и ходил. – Ой, как сладко… Ты меня потом сразу не гони, ладно? А то папа обидится… Он такой славный… А Лоле не говори, что мы с тобой говорили про политику… – стонала Маринка, пытаясь умерить себя. И шептала, шептала в ухо: – Вот так… Еще!.. Ох… А ванная рядом?… Ничего, если я мимо папы голенькая прошмыгну?…

5

«Документы вези!» – кричал Павлик по телефону.

Он вдруг страстно заболел кооперативом, сразу и навсегда поверил в перспективу.

«В хозяйственном купи специальные деревянные гребки для клюквы. И накомарники. И средства от гнуса. Сапоги купи болотные, штормовки. Найди в томском речпорту капитана Карася, есть там такой одноногий на деревяшке. Ты его сразу узнаешь. Он злой, как Ахав, на левой руке нет трех пальцев. Отправь с Карасем инструмент и снаряжение. Директора твоей школы я уже предупредил, что ты задерживаешься. Вообще-то, Виталька, надо тебе бросать школу. Учти, на нас люди уже работают!»

«Какие еще люди?»

«Да пацаны твои. Ягоду собирают. И бабы. И некоторые мужики. Жить всем хочется, а зарплату задерживают. Нам теперь на пользу, если всех будут держать в черном теле. А гриба и ягод нынче – страшное дело!»

6

И арендовал Колотовкин-младший ковчег.

И взошли на ковчег частный предприниматель Павлик Мельников и одноногий капитан по фамилии Степа Карась. И взошли за ними слуги и служащие. И загрузили они трюмы индийским чаем, томскими конфетами, всякими гнусными напитками в пластиковых бутылках, ванильным шоколадом, печеньем в коробках, и многими другими недорогими, но ценными товарами, чтоб впарить все это местным двуногим тварям, как чистым, так и нечистым.

И разверзлись над миром хляби небесные.

И шел сутки дождь, и неделю шел, и еще две недели.

И промокло все, что могло промокнуть, но дрейфовал перегруженный ковчег по болотным темным речушкам. И только на траверзе Рядновки спустил с борта лодку одноногий капитан Степа Карась. И явственно понесло с берега самогоном и деревянным маслом.

И понял Колотовкин, что смилостивился Господь в сердце своем.

И побежали с берега бывшие скотники и сторожа, партийцы и лесники, технические работники леспромхоза и домохозяйки. И радостно побежали всякие другие живые существа самого неопределенного пола и вида. И кричали они: «Лавка приехала!»

Совсем стрёмная деревенька. На жалобу одноногого капитана: «А нынче Сибирский торговый банк рухнул!» – дед Егор Чистяков покачал седой головой: «Плохо строите». А услышав кашель простуженного Колотовкина, еще и присоветовал: «Банки ставь! Не жалей». Понятно, Колотовкин отмахнулся: «Сколько можно? Этому банку, этому полбанки». Поскольку денег в деревеньке не оказалось, рассчитывались ягодой лесной и болотной, белым плотным грибом, битой уткой. «Конечно, водка у нас дороже, чем у ваших самогонщиков, – ободрял покупателей Колотовкин, – зато ею не сразу отравишься». И никак не мог отвести глаз от фельдшерицы Катерины Чистяковой, тоже напомнившей ему незабвенную учительницу.

7

Так получилось, что августовские дни девяносто первого года, когда вся страна от Бреста до Владивостока, затаив дыхание, смотрела в сотый раз «Лебединое озеро», Виталий Колотовкин провел на севере, в болотной томящей духоте, в сплошном задавном гнусе. То выбирался с далеких нехоженых болот, заново приветствуя непотопляемый ковчег с Павликом и одноногим капитаном на борту, то по серым кочкарникам уходил в самую глубину влажных болот.

Ниоткуда несло сыростью. Хлюпало, дышало, вздыхало дико. По бездонным черным «окнам» пробегала сумеречная смутная рябь. В кислом ветерке поднимался, раздаваясь, скрюченный ревматизмом силуэт. «Болотный это, не бойся», – вздыхал дед Егор Чистяков, нанятый Виталием в проводники. Маленький, горбоносый, он никогда не расставался со старенькой стеганой телогрейкой. – «Водяной всегда в печали, но большого вреда от него нет». Хищно поводил длинным носом: «Маслом несет… Деревянным…»

«Где к реке выйдем? – беспокоился, вынимал карту Виталий. – Вот эта протока, она куда ведет? По ней когда-то лес сплавляли, да? Вся засорена, небось?»

«Не без этого».

Родные болота дед Егор знал лучше, чем Иван Сусанин леса.

Упомнить безымянные речки, глухие старицы, полузатопленные тропки в болотах, затянутые ряской полумертвые гнилые пространства невозможно, никто такого не умеет, а вот дед Егор Чистяков умел, нутром чувствовал, где можно смело шлепать по пояс в воде, а куда лучше не соваться. Обходишь озерцо, черное, как деготь, а он шепчет: «Видишь?»

«Чего там??»

«Ну, вроде человек на дне… Не видишь, что ли? Руки распустил, как корни. Так думаю, что это водяной прикорнул».

Ну, водяной так водяной.

«Чего криво идем?»

«А тут комар не такой злой».

«А другое что живое тут есть, кроме комара? Рыба, или чудище какое?»

«Не без того, – крестился дед. – И чудище есть».

«А как его увидеть?»

«Ввали пару стаканов, – намекал дед, – оно и вынырнет».

Иногда Виталию казалось, что дед не столько водит его по дальним болотам, помогая помечать на карте богатые клюквенные и брусничные места, сколько пытается держать в стороне от Рядновки, в отдалении от своей волшебной красоты внучки – фельдшерицы Катерины. И Павлика Мельникова старался не часто пускать в дом. Правда, Павлику наплевать. Он по привычке пытался погладить лоб. Водянистые прищуренные глаза с сомнением озирали местную сумеречность. Принимал от людей богатую ягоду, лекарственные травы. Намекал фельдшерице: «Слышь, Катька, я в сущности богатый человек. Со мной будешь, как у Христа за пазухой».

Но Катерина куталась в платок и молча грызла семечки под бетонным Ильичем.

Бетонного Ильича привез в Рядновку ее дед. В самый разгар перестройки, когда валили всех Ильичей подряд, как сухостой, один почему-то оказался на территории Томского речного порта. Дед Егор, побывав в городе, сразу положил глаз на красивую статую. Однако охранник попался грамотный – погнал его с территории как заядлого путчиста и врага демократии, только потом согласился раздавить пузырек. Ну, а где пузырек, там и все два. А самый последний раздавили с одноногим капитаном Ахавом, попутным рейсом доставившим груз в Рядновку.

В палисаднике дед сложил крепкий постамент из красного кирпича.

На торжественное открытие памятника разослал письменные приглашения всем ортодоксальным коммунистам страны, обязательно Егору Кузьмичу Лигачеву. Егор Кузьмич, правда, не ответил. Надо было, наверное, обращаться Юрий Кузьмич, как учили деда в Томске, но не догадались. В итоге явились на открытие вместо забронзовевших ортодоксальных коммунистов простые рядновские демократы. Сторожа и скотники, домохозяйки и лесники, разные другие свободные люди пришли бить вредного деда, цепляющегося за отжитое, и только попробовав сваренную дедом брагу от своего злого умысла отказались. Только печальный скотник Гриша Зазебаев, сильно перебрав, в виде укора новому российскому правительству решил повеситься на вытянутой руке вождя.

К счастью, рука не выдержала.

Пока дед Егор мрачно сажал отломившуюся руку на самолично замешанный цемент, толпа гудела, глотая брагу. Нравилась свобода людям. Только скотник Гриша Зазебаев горько плакал у ног статуи: «Какую страну просрали!»

8

– Их гратулирен!

В отличие от благушинского «Ветерка», в Рядновке немецкая речь никому по душе не пришлась. Тут считали, что это пусть немцы учат русский язык, а у нас свобода! Дед Егор, например, услышав немецкое карканье Павлика, закуривал и уходил в палисадник. Там садился на корточки у ног статуи и хмуро прикидывал, когда встрепенется русский народ, когда снова повернет мировую историю. Ни во что не верящий Павлик тоже садился рядом на корточки и закуривал легкий «Марльборо». Не скрывал, как противно ему в Рядновке. И дед Егор, и серый кочкарник, и жесткая осока, и низкое серое небо – все противно. Корил: «Хоть известкой бы побелил вождя». Мирился с действительностью только увидев Катерину. Не раз предлагал: «У тебя, дед, окна со всех сторон выходят на болото. Давай поставлю тебе новый дом. Просторный, высокий, на сухой гривке, окнами на юг. И печь сложим русскую с широкой лежанкой».

«Да нет, – отнекивался дед. – Зачем? Мы тут с соседями».

И ни на минуту не упускал из виду красавицу внучку.

«Ты, дед, Фейербаха знаешь?» – злился Павлик.

«Откуда же мне!»

«А Гегеля?»

«И не слыхал».

«А Канта?»

«Все, поди, немцы?»

«Вот видишь, никого не знаешь, – еще сильней злился Павлик. – Прогулялся бы. У тебя своя компания, у нас своя».

Но дед намеков не понимал.

Подолгу курил под вождем, как бы советуясь с ним.

А Катерина загадочно взглядывала на Павлика из-под тонкого пухового платка.

А если вдруг почему-то надоедало, исчезала на сутки, а то и на двое. Небольшая фельдшерская работа позволяла ей такие прогулки, да и не платили Катерине давно. Не было у государства никаких сил платить деревенской фельдшерице.

«Ну, чего тебе небо коптить в этих болотах? – злился Павлик, дождавшись Катерину. – Скоро жизнь пройдет, станешь, как все».

«Это как?» – вскидывала волшебные болотные глаза.

«А так, что жопа в ватные штаны не влезет».

«Тебе какая забота?»

«Хочу увидеть тебя в венецианских зеркалах, – раскрывался влюбленный Павлик – Чтобы стояла в шелковой ночнушке, а не в ватных штанах. Я, Катька, в сущности богатый человек. Поехали со мной. Не дегтем будешь мазаться от комаров, а нежным кремом».

«Да зачем?»

«Ну, вот опять! Рассуждаешь, как пожилая кукушка».

«Я, может, за Гришу пойду», – бесстыдно дразнилась, взметывала темные брови Катерина. И темнела лицом, так пьян, так беспробуден бывал печальный рядновский скотник Гриша Зазебаев.

«Ты можешь, – нисколько не удивлялся Павлик. – Только учти, Гриша тебя бить начнет. Он урод. У вас детишки пойдут. Замучаешься рожать. Без штанов, простуженные, школы в деревне нет. Болезни всякие, место низкое. Таких рахитов нарожаете, что болотный устрашится».

И обрывал себя, предлагал, не стесняясь ни деда, ни Виталия:

«Поехали со мной в Томск. Все тебе покажу».

«Да ну. Чего я не видела? У нас телевизор».

«Он одну программу тянет с трудом».

«А зачем мне две? Какие там новости?»

Легонько проводила по спине черного большого кота. Кот фыркал, стрелял искрами.

«Вот видишь сколько электричества можно получить с помощью трения? – Павлик злился, но успевал и посмеиваться. – Представь, сколько кошек нужно держать на электростанциях, чтобы освещать большие города!»

«Да оставь ты Катьку, – как-то не выдержал Виталий. Они сидели на берегу, на дереве громко стучал дятел. – Ты же знаешь, Катька блаженная. Родители ее спились, померли, единственная подружка утонула в болоте. Вот живет одна с дедом и пусть живет».

«У меня от нее сердце сводит», – жаловался Павлик.

«Тогда терпи. Или много денег пообещай».

«Не хочу за деньги, – честно признался Павлик. И было видно, что действительно не жаба его давит. – Дом бы ей поставил любой, это пожалуйста. Гриву бы распахал. Привез бы на барже черной земли. А за деньги… Нет. За деньги мне из Томска сам знаешь, каких девок привозят».

Виталий смеялся:

«Тогда забудь».

Подталкивал банку с кальмарами:

«Закусывай».

Павлик с отвращением заглядывал в банку:

«Чего они такие бледные?»

«Наверное, хлорофилла им не хватает».

«Разве кальмары – растения?»

«Так ведь и ты не Гриша Зазебаев».

«Уеду из России, – страшно расстраивался Павлик. – Заколочу бабок побольше и уеду. Куда-нибудь в Европу. Скажем, в Германию. Не могу больше. Там люди нормальное белье носят».

«А ты завези такое белье в Рядновку».

«Все равно не будут носить».

9

Кооператив «Зимние витамины» процветал.

В глухих деревушках бабы несли ягоду и грибы совсем за бесценок.

По извилистым болотным рукавам, по потаенным речкам медлительно поднимался ковчег одноногого капитана, забирал часть груза, остальное вывозили зимником. В Благушино у берега поставили новый дебаркадер, на нем разместился недорогой магазин и пивной зал, заведовать которым стал Гоша Горин, бывший почтальон, отбивший наконец Ляльку у Виталия.

С началом приватизации специально нанятые Виталием и Павликом люди (из безработных) за небольшие деньги объезжали на моторках окрестные села и деревушки. Из ста пятидесяти миллионов ваучеров, выданных по стране, какая-то часть сразу попала в руки Колотовкина и Мельникова. В Томске болтались по рынкам их парни с картонками на груди: «Берем ваучер». Брали поштучно – то за пять тысяч рублей, то за три, то просто за бутылку водки. А в глубине болотного края еще дешевле. «Пустая бумажка, – весело утверждали эмиссары Павлика и Виталия. – А вот мы вам за пустую бумажку да хороший товар!» И предлагали рыболовные крючки, ложки из нержавейки.

Народ брал.

А как еще? В газетах прямо писали: обогащайтесь!

«Ты только подумай, – посмеивался Павлик, полной грудью вдохнувший сладкий воздух свободы. – Наши чиновники все промышленные и природные ресурсы страны оценили в пять миллиардов. Хотят все спихнуть за эти жалкие денежки! Мы дураки будем, если не накусаем от пирога». И показывал на бесстыдно голые государственные прилавки. «Вот Артем Тарасов договорился с правительством и заплатил колхозам векселями. Обещает обменять их на бытовую и сельскохозяйственную технику. А сам сбывает за бугор дизельное топливо, тонну за восемьдесят баксов. Здесь берет за тридцать шесть, а сбывает за восемьдесят. Мы дураки будем, если не последуем примеру».

Виталий кивал.

Скупленные ваучеры вез в Москву.

Сумки и чемоданы открывались на первой фондовой бирже.

Шум как на вокзале, но Виталию нравилось. «Вот они, билеты в будущее» – смеялся, похлопывая по пачкам ваучеров. Набив чемоданы валютой, возвращался в Томск. Раскрывал в самолете газету.

Ставьте на лидера! По решению общего собрания акционеров дивиденд по акциям акционерного общества «Торгово-финансовая компания МММ» за четвертый квартал 1993 года выплачивается из расчета 1000 % годовых.

Это впечатляло.

Акции АО «МММ» свободно продаются и покупаются…Акции АО «МММ» абсолютно ликвидны… Сообщения о котировке акций каждые вторник и четверг…

И тут же в красивой рамке:

3 декабря 1993 года в Брюсселе ЧИФ «МММ»-Инвест» был удостоен приза Европейского центра рыночных исследований. Этой высокой международной наградой отмечены выдающиеся результаты предпринимательской деятельности фонда, его заслуги в развитии рыночных отношений в России, а также престиж фонда «МММ – Инвест» на европейском рынке.

Мы были вчера.

Мы есть сегодня.

Мы будем завтра.

Раскрывал «Известия».

Жадно вчитывался в «Букварь российского акционера».

Акционер должен быть умным, любознательным и по возможности непьющим.

Акционер в России, в отличие от акционера в благополучных странах, обязан еще следить за поведением всех участников процесса акционирования, за соблюдением ими правил отношений, хотя они и определены конституцией. Акционеру в России мало найти надежное акционерное общество, надо еще смотреть, чтобы его никто не ограбил, то есть выполнять работу государства.

Акция – документ, удостоверяющий долевое участие в предприятии. Но не в любом предприятии, а в действующем в форме акционерного общества.

Акции бывают именные и предъявительские.

Большинство акций в стране с рыночной экономикой предъявительские. Их владельцы свободны. Они сами решают, какие акции купить, а какие продать. Если дела у АО идут хорошо, то они покупают, то есть дают свои личные деньги на развитие такого АО, а если плохо, то продают, и тем самым заставляют дирекцию общества, а в целом всю исполнительную часть работать эффективно.

Предъявительская акция это и есть механизм реализации многих прав человека, записанных в конституции. Владелец предъявительской акции, как правило, анонимен. На него не надавишь. Его и его деньги удержать можно только хорошей работой, о чем он судит по дивиденду и курсу акций. Влияя таким образом на рынок ценных бумаг, акционер влияет и на рынок товаров и услуг, поощряя рост качества и количества тех товаров и услуг, какие ему нужны, а не тех, которые нужны чужому дяде. У чужого дяди другой источник – налоги, уровень которых определяют наши избранники в Думе.

Именные акции покупают только те, кто крепко связан с конкретным АО, работает там или на другом предприятии, куда идут деньги. Или имеет власть. Тут он покупает акции через подставных лиц, чем может повлиять на дело, выбить льготный кредит, имеет доступ к информации, пользуется льготами и тому подобное, иначе говоря, может вовремя спасти свои деньги.

Именная акция связана с оформлением документов купли-продажи, а иногда с получением разрешений на куплю-продажу акций. А это снова обращение к бюрократам, и каждый знает, с чем это связано. Большинство акционеров, то есть народу, это не по силам. Наша власть поддерживает только именные акции. Это означает, что она боится рынка и не уверена, что способна работать эффективно. Говоря, что акции должны быть только именными, нас хотят заставить кормить не те предприятия, которые дают нам прибыль, а те, которые любит власть.

По тем крохам информации, которые бросают пресса и ТВ (нестабильность финансовых позиций «МММ»), можно судить, что у Мавроди вымогают реестр, то есть список акционеров.

А зачем он власти нужен?

Чтобы властвовать над акциями или с их помощью?

Да нет, конечно. Для этого просто нужно вести умную хозяйственную работу, оставаясь под защитой Конституции. Но наша власть на это не способна. Реестр ей нужен, чтобы властвовать над людьми. Это власти всегда сподручнее. Как можно требовать от президента АО реестр акционеров, если акционерное общество – предприятие, которое представляет собой безличное (анонимное) соединение капиталов!.».

Сочинил «Букварь» некий практикующий юрист, а оплачивал его работу, наверное, Мавроди.

Билет – это не акция.

Билет – это высшая степень доверия, выражаемого акционером руководству конкретного АО. Билет не противоречит повелительным (императивным, безусловно обязательным) предписаниям закона. Билет – это джентльменское соглашение между акционером и АО.

Почему же чиновники так хают билеты?

Может быть, они о нас заботятся? Или, может быть, дело в ревности, и мы уже стали людьми, достойными любви, уважения и соперничества, а не технологической жидкостью?

Да нет. Дело скорее в том, что билет – это прообраз предъявительской акции, дающей право свободного выбора населению. Пусть уродливый, но прообраз! «Не туда ведешь дело – продам свои билеты. А это уронит акции. Вот тогда держись. А посему – работай успешно». Появление снизу механизма реализации прав человека, записанных в Конституции – вот что больше всего смущает власть. Билет походит на избирательный бюллетень тем, что его содержание – доверие. Поняв это, люди поймут, как выбирать власть, чтобы там были только полезные работники и совсем не было вредных…

Ваучер – это возможность сделать первый шаг к имуществу, которое нам же формально принадлежит. Нам дали возможность сделать этот шаг. Без этого шага пути не пройти, правда и одним шагом не одолеть всей дороги. Вот те, у кого нет больших денег или силы, и стали сбиваться в АО. В этом смысле все акционерные общества – наш трамвайчик. У ваучера было много противников, но политическая обстановка заставила их промолчать. А у народа именно в АО единственная возможность поучаствовать на равных в приобретении богатства страны.

Что же это за равные возможности?

Это планка, на высоте которой установлена цена на собственность. Планка эта установлена ниже реальной цены. Цена потом будет не расти, растут цены по другим экономическим законам, она будет восстанавливаться, а этот процесс круче.

Мы с этим не спорили.

Кто-то должен преодолевать планку.

Кто ловок, властен и богат, преодолеет ее в одиночку. Будет очень богат. Мы и с этим согласились. Проголосовали за Конституцию. Надо ведь как-то менять собственника. Прежний нас совсем разорил. Мало того, мы теперь даже не знаем, чего у нас больше, бедности или позора. И мы, кто беден или без ноги, решили перебросить из последних сил через планку хотя бы Мавроди. Это наш последний шанс. Дали ему деньги «прожженной битой трепаной крестьянской ассигнацией». Дескать, не трогайте нас.

Мы близки к поэзии. Это опасно. Ведь государство – это не машина. Государство – это гармония власти и общества. Это детально отражено в Конституции. Общество, то есть население, отвечает на вопрос «Что делать?» А власть отвечает только на вопрос: «Как сделать?» Например, как сделать так, чтобы претворить в жизнь ответ на вопрос: «Что делать?» Часть ответа на этот вопрос избиратели обычно отдают на время политикам: президенту с сенатом и Государственной Думе. Правительству, то есть набору министров, – никогда. Дело правительства решать: «Как сделать?» За это ему зарплата, почет и уважение.

Общество решило построить рыночную экономику.

Не по капризу решило, а убедившись, что от нерыночной экономики перестали рождаться дети, то есть она – геноцид. Общество выбрало в политическую часть власти тех, кто поклялся беречь людей через оберегание Конституции, а в ней – рынок. Президент, сенат и Государственная Дума еще могут поправить правительство и заставить уплатить каждому акционеру за моральный и материальный ущерб, нанесенный атакой на основной вид предприятия рыночной экономии – АО, и на ее единственного настоящего лидера – АО «МММ»…

Ага, вот откуда ветер. Спасают Мавроди.

Обрадовался, узнав, что автор «Букваря» живет в Томске.

Вообще жадно осматривался, что происходит? Поражался бесхозности необозримой страны. Подружившись с Элимом Золотаревским, закатывал деловые поездки по области, летал в Москву, советовался с Элимом, как отнять у ювелиров благушинскую заправку. С помощью юриста вник, наконец, в поистине исторический смысл «Закона о кооперации», так поразившего его однажды.

«Правительство – это не тот орган, где, как говорят, можно только языком». Премьер Черномырдин говорил кривоватую, но правду. «Мы продолжаем то, что уже много наделали». Новые ВАЗы, швейные и вязальные машины, конфеты, кассовые аппараты, холодильники, изюм, колготки ценой в два раза ниже рыночных (и качеством, конечно), доски, брус, вагонка, масла эфирные, нефтепродукты – все у Виталия с Павликом шло в ход. Однажды (с помощью Элима) по запарке загнали кому-то развалившийся лабаз в центре Томска, проходивший по их бумагам как модернизированный коттедж.

Ах, какие солнечные зайчики прыгали в те годы по листве!

Все только и успевали повторять блистательные афоризмы премьера Черномырдина. Так сказать, еще один «Букварь» рождался на глазах у всех. «Курс у нас один – правильный». И верилось ведь, верилось. Почему нет? «Этот призрак бродит где-то там в Европе, а у нас почему-то не останавливается. Да и хватит нам бродячих!» Все это хватали на лету.

На старом причале в Рядновке дед Егор Чистяков установил самодельную табличку:

Село Рядновка

Благушинской волости Томского уезда

мужеска пола – 489 душ женскага пола – 538 душ

обоего пола – 1027 душ

«Вот, – хмуро намекал, – сколько нас было до революции. Нас даже Советская власть не всех истребила». И настороженно следил за новоявленными капиталистами Мельниковым и Колотовкиным, облюбовавшими его дом.

Катерина тоже не всегда улыбалась.

При первой встрече спросила Виталия:

– Ты кто?

– Я учитель.

– Врешь, наверное, – просто сказала Катерина. – Нам Калестинов родня. Его бабка у нас гостила, сказала, что на тебя уже казенную бумагу послали в район. А в бумаге сказано, что ты в гуманитарной области – жаба.

– Точно, поперли его из школы! – с удовольствием подтвердил Павлик. Он дико, прямо не по-человечески ревновал Катерину. – Таких, как Виталька, у нас хоть на попа ставь – все равно нет с них толку. Он, Катька, как? – ревновал. – Он учил детей только плохому. Правда, хорошо. Сама посмотри. Типичный ворюга-кооператор. Видишь, как у него глазки бегают?

Катерина удрученно кивала.

– По правде говоря, я такой же, – чесал голову Павлик. – Зато мы людям заработок даем.

– Ну и зря.

– Почему?

– Да потому что все заработанное люди несут в ваш же «Ветерок». Там и пропивают.

– А как иначе? Это диалектика. У бизнеса свои законы.

Павлик очень любил Катьку, но и посмеивался над нею.

Сам рассказал Виталию, как подарил Катьке видеоплеер и пару порнушных видеокассет. «Через неделю спрашиваю: ну, как впечатление? – а Катька головой качает. Ой, говорит, Павлик, который раз смотрю, а все не пойму, поженятся они или нет?»

10

На дальние болота Виталий ходил с Колей Захаркиным и с Колей Шамсутдиновым – людьми опытными, знающими места. Обоим было под тридцать. Оба успели отсидеть, на свободу вышли честные, сильно интересовались политикой. Про Янаева, главного путчистского заговорщика, с большим знанием дела рассказывали, что в середине августа, в самые горячие дни, главный путчист оказывается запросто ночевал на даче под Москвой, даже не усилил охрану. «Вот голыми руками задавил бы курву!» – сердился Шамсутдинов. Он считал себя внуком Сталина. Густая имперская татуировка покрывала его крепкое тело. Хвастался: «Моя бабка на Курейке жила. Хороших татарских кровей бабка, и с якутской кровью. Муж белку бил из ружья точно в глаз. И внуки тоже бьют. И тоже в глаз. Правда, друг друга – пустой бутылкой. Измельчал народ. А вот бабке пруха шла: до революции подселили в ее домик рябого мужика, он даже по-русски говорил как не русский».

Захаркин был проще.

У Захаркина была мечта: заработать инвалидность второй группы. Деньги что? – объяснял. Деньги – ничто, дрянь. Днем они есть, а к вечеру пропил. А вот инвалидность второй группы не пропьешь, хоть запейся. Ради такой светлой мечты Захаркин в самую неприглядную погоду нырял в бездонные болотные «окна», босиком ходил по ледяным, как пол в мертвецкой, илистым топям, пил мутную воду, жевал псилобициновые поганки, пиявки на нем висели гирляндами, доводя до болезненной бледности, а все равно ничто не могло навредить мощному организму, только креп на глазах. Ну, кашлял с махорки, ну, с шумом отходили газы, так ведь в болотах лешего газами не удивишь.

Павлик и Катерине предлагал оформиться в «Зимние витамины».

– Кучу денег накопишь, – бледнел от напряжения. – А деду Егору выпишем из Томска грамотную старушку, пускай бедуют вдвоем на одной лежанке. Или «Кама сутру» читают вслух. Учти, Катерина, – пугал, – в стране вот-вот отпустят цены, тогда в Рядновке не выживешь. Если, конечно, не приучите водяных таскать вам бледную рыбу. Ну, хочешь, – спрашивал, страшно бледнея, – распашем сухую гривку под огород? Капитан Степа Карась на барже хорошей земли привезет, будете на картошечке перебиваться. Иди к нам, – звал страстно. – «Зимним витаминам» душа нужна.

– А ты женат?

– Был когда-то, – мрачнел Павлик. – Не получилось.

– Вот видишь, – непонятно говорила Катерина и исчезала.

Бродила где-то по дальним гривкам, жгла костры – на телогрейке чернели частые дырочки. Павлик, наезжая в Рядновку, пытался устроиться на ночевку непременно у Чистяковых, но его отправляли к соседям.

«Что, съем вас?» – обижался.

«Давай в другой раз».

11

В конце августа Виталий ночевал в Рядновке.

Крыша сеновала частично разобрана, жерди торчали, как ребра кита. Под такой крышей не спасешься от комаров, но выдалась такая душная ночь, что и комары скисли. Вспомнил почему-то благушинскую Ляльку, вот ушла дура к Гоше Горину. Затосковал непонятно, пожалел, что не взял на сеновал бутылочку. Вот много теперь денег у меня, совсем новая жизнь, встал на ноги, поставил памятник на могиле деда и бабки, отремонтировал школу, а чего-то не хватает.

Звезды.

Не спится.

Слабо скрипнула приставная лесенка.

Виталий обрадовался: это точно лезет на сеновал внук Сталина, держит в зубах бутылку. Сильно обрадовался: хорошее это русское дело – тосковать вдвоем под бутылку при луне и на сеновале. Но звездный свет обозначил поднявшуюся в проеме дверей округлую фигуру и Виталия пробил озноб. В лохматом полушубке, наброшенном на плечи, голоногая фельдшерица Катерина легонько пискнула, как мышь, и присела волшебной попой на мягкое шуршащее сено. Виталий только ошеломленно вздрогнул, потягивая раздувающимися ноздрями нежное тепло женского тела.

– Ты чего сюда?

Катерина плотней (тоже дрожала) стянула полушубок на груди:

– С тобой бы я в Томск поехала…

– Так я же кровь пью. Я ворюга-кооператор. – Жаркая волна изнутри опалила Виталия, зажгла щеки: – Я в гуманитарной области – жаба. Начнут сажать, меня первого…

– Тебя не посадят, – Катерина, взмахнув распущенными волосами, еще плотней стянула полушубок на груди. Ужас как сильно напоминала она Светлану Константиновну. Того и гляди крикнет снизу муж-механизатор: «Светка, сучка, где сапоги?»

– А тебе откуда знать? – спросил.

– У меня бабка далеко видела.

– Какая бабка?

– Знахарка.

– А вчера ты где была? – попытался сменить тему Виталий. – Чего блудишь по болотам? Одной не страшно? – Почему-то не хотелось ему разговаривать про знахарство и про то, посадят его или нет. Скорее всего посадят, и все такое прочее. Чувствовал, что фельдшерица и сама умеет заглядывать в будущее, иначе бы не пришла.

– А чего страшного? На болотах совсем не страшно, – ойкнула Катерина, еще крепче запахивая полушубок, а голые ноги прикрыла краем брошенной на сено простыни. – Я все хожу к озерцу, в котором Ниночка утонула.

– Подружка?

– Ага. Она тогда без крестика пошла купаться. Я говорила ей, что водяной утянет. Вот и утянул.

– А ты видела?

– Ну да.

– А помочь не могла?

– А как помочь? Он меня заморозил. Вижу, сорока орет, дергает хвостом, предает нас, а сама шевельнуться не могу, вскрикнуть не могу. Когда пузыри пошли по воде, тогда только и увидела – водяной плывет верхом на еловом чурбане, голый, противный, весь в тине, как этот ваш одноногий Карась. «Эй, на берегу, – дразнится. – Прыгай ко мне». А я не иду. Тогда он стал сердиться, хлопать ладонью по воде. Далеко слышно. А потом крикнул: «Иди домой, скажи, что Нинка утопла». И исчез. А Ниночку не нашли. Топи тут бездонные, темные. Подземными течениями могло унести. Так и думаю, что унесло Ниночку подводным течением, стала она русалкой. Сидит где-нибудь на ветвях, смешит прохожих.

– А зачем ты в полушубке?

– А я под ним голая.

Медленно опустила руки и полушубок разошелся.

Крупные груди, нежно молочные в лунном свете. Смутные жемчужные плечи, вся нежная, как молоко. Была Катерина совсем такая, как в самых бесстыдных снах Колотовкина.

– Мне бабка объявляла, что однажды объявится богатый человек…

– Это она про Павлика, наверное, – ни к селу, ни к городу ляпнул Виталий.

– Нет, о тебе, – возразила Катерина. – Так все и получается. Бабка так и говорила: дескать, чем дольше терпишь, тем сладьше любовь. Думаю, что пришло время. – В звездном свете вся так и светилась. Шепнула загадочно: – Шла баба из-за морья, несла кусочек здоровья… Тому, сему кусочек, а тебе весь кузовочек… Ты не бойся, – шепнула, – я сама пришла…

– А если аист прилетит? – нервничал Колотовкин.

– Ну, так я ж не лягушка. Видишь, луна какая полная? А на ней как бы два мужика. Один с вилами, грозный. Это Павлик. Ты бойся Павлика, он скоро обманет тебя. – Вдруг смело сбросила полушубок. – Я ведь ничего такого не умею… Никогда, ни разу… И Павлик говорил, что ты только плохому учишь… Мы с Ниночкой только немножко баловалась, а так ничего…

И спросила:

– А не будет больно?

12

Однажды сказала:

«Хочешь, покажу потаенное место».

«Где Ниночка утонула?»

«Ага».

«Там сыро, наверное?»

«Да нет, там камни… И очень тихо…»

С тишиной, впрочем, не получилось. Сперва все испортил анекдот, рассказанный Виталием. Дескать приплыла русалка к водяному, спрашивает: «Чего люди такие жестокие?» – «А ты с чего взяла?» – «А вот видела, как связали человека веревкой, опустили его на дно омута и давай таскать». – «А ты чего?» – «Ну, я перерезала веревку. Человек теперь спокойно лежит на дне, не мучается». – «Ну, ты молодцом! Только так больше не делай. Водолаз это был». А за полверсты до нужного места услышали вдали хрип гармоники, и голос хриплый: «Наверх вы, товарищи, все по местам…»

– Чего это?

Неприметная тропка терялась в мокрых разливах.

Кривые хилые сосенки тянулись по краю неширокой сухой гривки.

Кругом, правда, растрескавшиеся камни, на них сизые пятна лишайников, а из-за сосенок все тот же хриплый голос. Будто не пел человек, а спасал душу. И правда. Расходясь, открыли чахлые болотные сосенки вид на север, на совсем уже темные непроходимые болота – скучная острая осока, кочкарники, необозримо застилающие серую перспективу, а на берегу плоского озерца на сухом камне (одну ногу неудобно откинул в сторону, другую наоборот согнул в колене, видно, в такой позе его застигли) увиделся плечистый мужичонка в резиновых болотниках до бедер, в брезентовых штанах и в штормовке, из под которой синели полоски матросского тельника. Уставясь в прищуренные глазки огромной медведицы, нависшей над ним, как замшелая ель, мужичонка не халтурил, от души растягивал меха: «Пощады никто не желает…»

А медведица кивала.

Как бы смахивала лапой слезу.

На сердце лег ей последний бой «Варяга».

Но строгости не теряла. Стоило мужичонке сбиться с мотива, повторить куплет, как медведица нехорошо взметывала в воздух кривые когтистые лапы. «Ну, совсем не терпит фальши», – одобрил Виталий.

И рявкнул на весь лес:

– А вот твою мать!

Когда прыгающий бурый тяжелый зад затерялся среди кочек, Виталий и Катерина осторожно приблизились к неизвестному. Он торопливо оттер грязным платком лоб и выдернул из кармана початую бутылку.

– У меня репертуар кончился, – прохрипел.

Бросил Виталию горсть презервативов, выдернутых из того же кармана:

– Держи гондоны, братишка!

– А чего медведице не предложил?

– Не успел, – нервно признался мужичонка.

И заорал:

– Катька, дура! Я тебя материться учил, когда ты была совсем девчонкой. Помнишь? Это же я, капитан Шишкин!

– Ой, дядя Миша! – всплеснула Катерина руками.

– Я как в восемьдесят четвертом вышел из дому, так только сейчас вернулся, – похвастался капитан. – Мир посмотрел, сражался под Белым домом. У вас, гляжу, жизнь тоже стала беспощадная. Насилие со стороны сексуально озабоченных медведиц, беспредел. Я в Благушино попика отца Бориса на всякий случай зарядил гондоном. Мало ли…

Заторопился:

– Слышь, Катька, ты у нас умная…

Жадно хлебнул из бутылки, весело выпятил толстую губу:

– Попик и попойка, это от одного корня, да? Мне попик предлагал сжечь церквушку в Благушино или Ельцина отлучить от церкви. – Шишкин с величайшим удовольствием отхлебнул из бутылки и вытер ладонью круглую, потную, коротко стриженную голову. Глаза у него по-доброму выпучились. – Второй час глотку деру, хорошо, воздух влажный. Этой дуре, – кивнул он в сторону сбежавшей медведицы, – советский гимн страшно понравился. Из прежних, видно. Может, позовем обратно, грянем хором? А? – Восхитился: – Патриотка русских лесов! А ты бери, бери гондоны, – весело кивнул Виталию. – Качественный товар.

И вдруг нахмурился:

– Ты случаем не Колотовкин?

– А чего?

Капитан Мишка Шишкин вскочил и одним ударом разнес хромку о камень:

– Детей обираешь, паразит!

– О чем это вы?

– Да я, считай, в вашу Рядновку из-за тебя приперся! Мне дочка Элка сказала, что ты раньше был прикольный учитель, а теперь скурвился. Говорит, у тебя теперь денег до жопы, потому и скурвился вконец. Дети собирают грибы да ягоду, а ты гундишь: несите ко мне, мол, у меня, как в банке. И дерешь проценты с детей. Я специально приперся сюда, чтобы увидеть твои поганые глаза, ублюдок, сволота, шиш поганый, меня твои коммунистические медведицы не остановят, – наезжал капитан на Колотовкина. – И в паре с тобой Золотые Яйца, да? Ну так вот, учтите, я – гнев народа! Не знаю, как другим, – захрипел он, – но Элке вернешь все взятое до копейки! К ней родной отец вернулся! Не дам обижать дитя! – ущербной походкой кавалериста, только что соскочившего с седла, капитан снова двинулся на Виталия.

– Да о чем это вы?

– Нет, ты только посмотри, Катька! Он будто не знает!

– Да он и не знает, – спокойно заметила Катерина. – Это не он, это Мельников крутит детские деньги.

– Какие деньги? – заорал Виталий.

– Ага, значит, Золотые Яйца? – Шишкин несколько успокоился и закурил. – А ты что, не знаешь, сволота, дурик, что твой гад детей подмял под себя. Элка вчера пошла к Золотым Яйцам, говорит, нам деньги нужны до жопы, любимый папка приехал, а Золотые Яйца ей: нет у меня денег, возьми водки в долг, пусть папик нажрется. Вот к какому большому одичанию привела людей перестройка!

Шишкин протянул Катерине бутылку:

– Будешь?

– Не буду, дядя Миша.

– А чего связалась с таким хмырем?

– Его медведи не трогают, – уклончиво объяснила Катерина.

– Ну, ладно, – как бы нехотя согласился капитан. – Гондонами я вас снабдил, теперь можете не бояться.

И снова завелся:

– Вот к какому большому одичанию привела людей перестройка. Я в Томске зашел к Нехаевым. Давно знаю их. Раньше была зажиточная семья, а теперь на одном фортепьяно вдвоем играют!

Глава IV

Тени и будни

Июль, 1999

1

В кабинете директора регистрационной компании стоял аквариум.

Правда, не такой громадный, как у Липецкого. И рыбки в нем плавали поменьше. И секретарша (в отличие от Оксаны) не отличалась длиной ног. Волосы по плечи – да, но без особой прелести.

– Знаете Кузнецова?

О встрече Семина с Кузнецовым Шерману явно уже донесли.

Из-за сильного астигматизма Шерман смотрел одновременно и на Золотаревского, и на Семина.

– Учились вместе.

Семин чувствовал, что лучше все объяснить самому.

К тому же, Шерман – директор регистрационной компании имел право интересоваться, почему это люди, работающие на «Бассейн», пусть в неофициальной (а может, как раз поэтому) обстановке, встречаются с оппонентами.

– Пытался предостеречь Кузнецова.

– Как это предостеречь? – Шерман озадаченно уставился на Семина.

Генеральская фамилия шла директору, хотя рыхлый нос требовал чего-то другого.

– Приятель прежний, так что ли? – он явно многое знал. – И ты тоже. Чего возишься с этим Колотовкиным? – переключился директор на юриста. – Сколько там у него акций? Что они решают?

– Не скажите, Израиль Юрьевич, – возразил Элим. – Иногда одна доверенность может решить дело. Как юрист говорю. У Колотовкина реальное влияние. Он фактический хозяин болотного края, а новый перевалочный пункт где собираются ставить? Вот то-то! На территории Колотовкина. Вообще, Израиль Юрьевич, все хорошее в жизни либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению.

Шерман задумался.

Может, он пытался просчитать сидящего перед ним человека.

Но как просчитаешь? Сидел Семин небрежно, нога на ногу, тянул «Мальборо».

Тогда Шерман прикинулся простачком:

– Да я-то как раз ничему не против. Но мне Николай Иванович звонил. И энергетики звонили. И Кузнецов достал. Этот требует выписку из реестра акционеров для проведения внеочередного собрания. А я не даю.

– Почему?

– А на запросе дата не проставлена, – хитро ухмыльнулся Шерман. Смотреть в его разбегающиеся косые глаза не было никакой возможности. – Кузнецов сообщает, что решением КАСЕ день проведения собрания акционеров уже определен, а соответственно требует закрыть реестр. Все в общем правильно, – пожал Шерман мощными плечами, облеченными в темный элегантный пиджак, – вот только они там дату забыли проставить. У Кузнецова опытная горбатая бабка должна сидеть, а он дурак – держит молодых, длинноногих. Это зря. С горбатой после рабочего дня баловаться не станешь. Вот смотрите, Андрей Семенович, – доверительно глянул он на Семина. То ли играл, то ли правда искал доверительности. – На меня в Энске многие смотрят как на двурушника, намекают, что, мол, ко всему принюхивается Шерман. Дескать, к кому бы верней приткнуться. Никак не поймут, что мне иначе нельзя. Место определяет политику. Я ведь не могу вертеться бесконечно. Если отказываю кому, то мотивированно. А то назовут саботажем, подключат Федеральную комиссию по ценным бумагам. Вот и прощай лицензия! Учредители этого не поймут. Вот вы ведь тоже явились с требованием.

– С просьбой, Израиль Юрьевич.

– Все равно, считай, с требованием. – Предварительные звонки, похоже, насторожили Шермана. – Я в директорском кресле, Андрей Семенович, сижу более пяти лет. Знаю, опасное это кресло. Опасней электрического стула. Многому научился. Сердцем чувствую, когда меня собираются пинать. Все же пять лет… Было время развить интуицию… До меня тут за три года сменилось пять директоров.

– А что вас собственно беспокоит?

– Ну как что? А приближающийся пенсионный возраст? А неустроенность? А молодые волки? Вон стаями ходят под стенами, наступают на пятки, ждут, когда оступлюсь. Челюсти у всех мощные, враз разорвут. Под меня, согласитесь, копать гораздо легче, чем под Липецкого или под Кузнецова.

– Да ну, молодые волки! – понимающе усмехнулся Золотаревский. – Не боялись бы они тебя, на прием бы напролом шли, не записывались.

Шутка Шерману понравилась.

Тяжело заколыхался живот под синей тонкой рубашкой.

– Под тебя, Израиль Юрьевич, и прежде копали, только где сейчас те копальщики?

– Ну, это верно, – как бы вынужден был согласиться Шерман. – Только вы сами смотрите. В «Бассейне» разве не спятили? Зачем людям война? Разве нельзя возникшую проблему решить миром?

– А если за проблемой большие деньги?

– Ну, если деньги… – философски протянул Шерман, пытаясь сфокусировать взгляд то на Золотаревском, то на Семине. – Деньги, скажем так, понятие условное…

– Это для тебя, – нагло ухмыльнулся юрист. – Ты за пять лет привык к неограниченной финансовой свободе. Можешь позвонить, и тебе тотчас принесут заграничный паспорт, улетишь в Испанию, в Панаму, на Суэцкий канал, уж не знаю куда. Командировку оплатят, премию выпишут. А я, бедный еврей, не имеющий права на благородство? Например, куда мне без денег?

– Ты юрист, ты найдешь выход, – знающе возразил регистратор. – Ходит в директорах Кузнецов или Липецкий, тебе все равно. Ты свой гонорар получишь в любом случае. А вот мне ошибаться нельзя. Молодым волкам поохотиться на жирного старого регистратора – одно удовольствие. Утихнет скандал, поделят славу и деньги, один я и останусь за бортом. Такова судьба директора любой регистрационной компании. Как заваруха, так Шерман всем нужен, а как бабки делить, никто старика не вспомнит. Я, можно сказать, хранитель всяких сложных юридических судеб, а вы только и смотрите, как бы меня того…

– Но ты же сам говоришь, что деньги – условность.

– Условность. Да. – Шерман не смотрел на Семина, но явно понимал, что тайный смысл разговора доходит до московского гостя. – Но я о людях думаю. Акционер или не акционер, нынче всем трудно. Сам знаешь, не вру. Мы, Элим, с тобою давно сотрудничаем. У тебя в руках лучшие консультанты, спецслужбы, с тобой не поспоришь, но я ведь и не спорю, правда? – что-то странное прозвучало в словах Шермана. Он даже поиграл глазами: – Помнишь?

– Ты о благушинской заправке?

– Помнишь, – деловито кивнул регистратор. – Вижу, что помнишь. Тут один влиятельный человек из мингосимущества проявляет к этой заправке большой интерес. – Теперь Шерман совсем не смотрел на Семина, но чувствовалось, что говорит в основном для него, надеется на понимание. – Большой человек… Запросто может потянуть одеяло на Липецкого…

И вдруг как бы увидел Семина:

– Вам-то чем могу помочь?

– А нас всякое интересует, – улыбнулся Семин. – Скажем, правильность оформления сделок по купле-продаже акций. Причем, как со стороны энергетиков, так и со стороны КАСЕ. Не хочется вступать в дерьмо, даже в собственное.

– Договора купли-продажи? Но это же не у нас.

– Зато у вас передаточные распоряжения. Выписки из лицевых счетов.

Шерман позвонил.

Секретарша, видимо, ждала звонка.

Вполне опытная горбатая бабка, одобрительно хмыкнул Семин. Наверное уже с утра держала папочку под рукой. Прекрасно знал, ох уж знал хитрый Шерман, кто к нему придет и зачем. Вполне мог развести руками: какие, мол, такие выписки, какие доверенности? – но не развел. Положил перед собой папочку:

– Есть тут и анкеты, и доверенности, и выписки. Думаю, вас это заинтересует, – его явно заранее предупредили о визите Семина. – Уверен, найдете для себя интересное. А тебе, Элим, – со значением посоветовал, – привлечь бы к делу какого-нибудь опытного следака. Ну такого, знаешь, с особенным подходом. Который умеет правильно понять дело.

Раскрыл папочку, любовно разгладил бумажный лист:

– Замечательные бумаги…

– Ну?

– Вот скажем доверенность. Выписана на имя мельника Петровича. Это фамилия такая – Петрович, – пояснил. – А по имени он всего только Иван Касьяныч. Старой закалки дед.

– Ударник труда? С томского мелькомбината?

– Хорошая у тебя память, Элим, – одобрил Шерман.

– Умер, что ли?

– Да вот случилось, призвал Господь, – лицемерно опустил косые глаза Шерман. – Но доверенность выписана как на живого. Понимаешь?… Или вот пасечник Титов… Помнишь? Тезка нашего Липецкого…

– Тоже умер? – насторожился юрист.

– А как ему терпеть, если жизнь встала с ног на голову?

– Но подпись-то на доверенности собственноручная?

– Это само собой. Это как положено.

– Тогда какие вопросы?

– Ну как… – неопределенно пожал плечами Шерман и повел прямым носом из стороны в сторону. – Прибрал Господь, прибрал Николая Ивановича. Только он не смирился. Душа умершего на сороковой день улетает на небеса, говорят, а вот душу пасечника так и тянет в поселковый совет. Почему-то решил казенную бумагу подмахнуть.

– Посмертно?

– Так получается.

– И подмахнул?

– По всем правилам.

– Славные у тебя покойники.

– Они не покойники. Они мертвяки. Мы их мертвяками зовем, – доброжелательно отозвался Шерман и с удовольствием вытянул из папки еще один листок. – Или вот Духнов, например, Александр Викторович…

Семин насторожился.

В третий раз сегодня он слышал Шуркино имя. Сперва Кузнецов помянул несчастного Шурку, по кличке Сакс. Потом невероятная женщина на острове. А теперь еще и Шермана.

– Духнов? Тоже помер?

– Да нет, этот вроде жив, но толку-то? Он в Рядновке горбатится, в котельной. Вроде не старик, а писать совсем не умеет. Отметился крестиком.

– Но ведь заверено как подпись?

– Само собой.

– А заверено небось некоей Ермоловой? – заинтересовался юрист.

– А ты откуда знаешь?

– Мы тоже работаем, Израиль Юрьевич, – посмеялся Элим без всякого превосходства над директором. Держал верный тон. – Не против тебя. Ты не тревожься. Мы против оппонентов работаем и тоже докопались до интересных вещей. Например, многие документы на так называемых мертвяков заверены в одном и том же поселковом совете. Да? В благушинском? И заверяла их некто Ермолова? Так?

– Так, – кивнул Шерман. – Надо бы подвергнуть подписи почерковедческому анализу.

– Да тут несоответствие подписей просматривается невооруженным глазом!

– Ну да, буду я без доказательств трясти бумагами! Зачем мне на старости лет впадать в немилость к губернатору? Не забывай, что Кузнецов ходит у него в дружках.

– А впасть в немилость к энергетикам не боишься?

– Боюсь, – помрачнел Шерман и перебросил папку Золотаревскому: – Потому и отдаю тебе бумаги. Помоги. Сам знаешь, я от нового совета директоров «Бассейна» никак не могу отбиться. Требуют от меня выписку.

– А ты не торопись, – понимающе посоветовал Элим. – Торопливость тут ни к чему. Потяни время. Ты умеешь.

– Ну потяну пять дней. Ну неделю. Что толку? Пришлют новый запрос.

– А ты опять тяни, упирайся.

– Да как ты не поймешь? Не могу больше упираться!

Похоже, юрист не был готов к таким словам. Похоже, он считал, что директор регистрационной компании у него на коротком поводке, но Шерман необыкновенно легко вырвался из рук. Более того, он как бы даже сам уже незаметно раскрутил Золотаревского на некое неясное обещание, на некий намек с этой благушинской заправкой.

Семин усмехнулся:

– Буду откровенен, Израиль Юрьевич. Для проведения собрания акционеров, конечно, необходима выписки из реестра. Без нее собрание не проведешь, незаконным окажется. До сегодняшнего дня запросы к вам приходили формально неверные, иногда вон даже незарегистрированные в канцелярии, или без дат, вы вполне могли не отвечать на эти неверно оформленные документы. Но положение остается сложным и вам некоторое время нужно еще поупираться. Конечно, если вы потеряли уверенность…

Шерман испугался.

– Да есть, есть у нас варианты, – подтвердил его опасения Семин. – Не буду перед вами темнить. Если вас привлекает сотрудничество с господином Кузнецовым, мы готовы пойти навстречу. Так сказать, освободить вас от ответственности. Хотите, прямо сейчас расторгнем договор ОАО «Бассейн» с вашей регистрационной компанией? – предложил он. – Юрист при мне. И доверенность у меня имеется от имени Липецкого. Если так, то начнем. Нам хотелось бы уже сегодня подписать новый договор. Скажем, с компанией, ведущей реестр РАО ЕЭС… Там и контроль понадежнее… – расчетливо намекнул он. – А что касается лично вас…

– Да погодите вы, Андрей Семенович!

Было видно, что идея скоропостижного расторжении договора с ОАО «Бассейн» страшно не пришлась по душе Шерману. И не просто не пришлась – ужаснула.

– Да погодите вы, зачем гнать лошадей? – косые глаза Шермана стремительно метались с Семина на Золотаревского, и обратно. – Недельку я еще потяну, конечно. Даже, может, две. Но дальше… Это ведь только так говорят, что в России все законы не работают. Когда нужно – работают! Да еще как! Так что, давайте думать вместе, Андрей Семенович.

2

Шурка Сакс.

Сашка Духнов.

Александр Викторович.

Выйдя на улицу Мичурина, Семин как по заказу увидел по правую руку старый профессорский дом, показавшийся ему низким и серым из-за огромной кирпичной многоэтажки, недвусмысленно утверждавшей сегодняшний день. Это сюда к гомункулусу Юхе несколько лет назад я притащил смертельно раненого Шурку… Нарвался рэкетир на пулю… Висел на мне, как мешок… А Юха обрадовался, подумав, что я притащил приятеля-алкаша… Но за тем «алкашом» тем летом охотились многие, среди них и гэбэшники, например, полковник Федин. Потому Филин и прислал по моему звонку бойцов и врача. Горела бригада Филина. Пришлось дураку отправлять любимую дочку на Барбадос, а самому садиться в камеру…

Но ведь Шурку похоронили! Он умер.

Я сам видел некролог, подписанный «группой товарищей»!

3

Встреча с бывшим полковником была назначена в баре.

Семин спустился в бывший подвал и сразу пожалел, что назначил встречу здесь.

Он не любил таких вот темных бывших подвалов. Как их ни освещай, они мрачны по сути. Фанерные подвесные потолки, искусственный пол, фальшивые окна, в которых как бы застыла нарисованная художником-халтурщиком панорама города. Все фальшиво и скверно, как искусственные цветы, как расхожие дурацкие слухи о покойнике Шурке, который, оказывается, не только не умер, но еще и работает в какой-то котельной, и еще сбывает принадлежавшие ему акции ОАО «Бассейн»… Правда, вместо подписи ставит крестик… Не походит на Духнова… Сакс всегда только притворялся простачком…

Раздражение оказалось столь велико, что Семин залпом выпил полстакана коньяка.

Это не понравилось бармену. Подвальный эстет, он поморщился брезгливо. Семин тотчас ухватил пальцами отвратительно влажный большой нос эстета. Видел, что в полутемном зале сидела в углу только замлевшая парочка. Не по погоде близко. Им в подвале нравилось. Сплетали, как пауки, жадные руки-ноги. А в дальнем, в еще более темном углу, таился тихий полковник Федин.

– В следующий раз я попрошу коньяк в полулитровой банке, привыкай, – сказал Семин и отпустил нос бармена. Бросил на стойку мятую зеленую двадцатку и, не оглядываясь, пересек бар.

– А если бы он тебя сзади бутылкой?

Семин усмехнулся:

– Он трус.

И покачал головой:

– Стареем, Федор Павлович.

Голубые глаза бывшего полковника КГБ выцвели, по гладкому лицу бежали морщины. Но смотрел Федин по-прежнему твердо. Чувствовалось, что он-то не струсит, он-то ни на секунду не задумается пустить в ход бутылку, если вдруг обнаружится такая необходимость.

– В отставке?

– Это да. Но еще работаю.

– И хорошая работа, Федор Павлович?

– Ну, скажем так, уважаемая. По крайней мере, кормит.

– Раз кормит, значит, уважаемая, – согласился Семин. – С твоей прежней службы многих в свое время откомандировали в коммерческие структуры. Тебя, кажется, в банк «Дельта»?

– Меня пригласили, – усмехнулся Федин. И нехорошо намекнул: – Криминал, Андрей Семенович, тоже многих в свое время откомандировывал в разные коммерческие структуры. – Жестко усмехнулся: – Прояви я активность, валялся бы ты сейчас на нарах или лес под Сыктывкаром валил.

– В тюрьму попадают только дураки и нищие, – в тон Федину ответил Семин. – А за деньги можно и в космос слетать. Сам знаешь, я представляю не криминальные структуры.

– Ну да. Я навел справки. Нюрка, небось, вытащила из грязи.

Бывший полковник зря упомянул Нюрку. Семин только-только восстановил душевное равновесие, даже подумывал, не мало ли бросил глупому бармену за обиду? – а бывший полковник все испортил. Ах, нежная тварь, прячущая сына в Швейцарии! Знакомая темная волна жарко прошла по телу. Сказал вслух:

– Всегда так… Бежишь с толпой, а оглянулся, рядом никого…

– Надо было смотреть не только под ноги.

– А куда еще?

– В небо, например.

– А врежут по яйцам?

– Будь настороже, – в голосе бывшего полковника промелькнуло профессиональное превосходство. – Если хочешь знать, не ты один вылез из грязи. Правда, ты вылез, а другие всплыли. Скажем, Сакс. – (Опять Сакс! – укололо сердце). – Помнишь такого? Когда он оклемался в больнице, братки ваши не знали этого. И Филин не знал. Хотя имел зуб на Сакса за одну папочку. У таких вот тоненьких тайных папочек есть одна особенность: они имеют свойство всплывать в самое неподходящее время. Потому Сакс и открылся нашему человеку в больнице. Так сказать, человеку с чистой совестью и в белом халате. В той папочке лежали документы не только на Филина. Там на многих видных людей города и области имелись интересные документы. Пришлось убирать Сакса с больничной койки, устраивать фиктивные похороны. – Бывший полковник не спускал глаз с Семина. – С помощью Сакса я всю вашу команду упек на лесоповал. Один ты смотался. Да ладно, – отмахнулся он. – Знаю. Нынче ты существо общественное.

– А Сакс?

– Лучше бы ему тогда помереть.

– Бывшие дружки ножи точат? – понимающе спросил Семин.

– Да ну! Кому он нужен? – ухмыльнулся Федин. – Дрянь, мелочевка, шушера. Это только в киношных боевиках таких вот отступников ищут по всему свету, а бывший рэкетир в России кому нужен? Есть задрипанная деревенька в Томской области – Рядновка. Теперь там этот Сакс кхекает. Хлебнет какого пойла и кхекает, как всякий туберкулезник. Вот и все его удовольствия.

– А мы какого пойла хлебнем?

– А подай-ка нам коньячку, голубчик! – весело крикнул Федин напрягшемуся бармену. И засмеялся: – Коньячок у тебя не паленый?

Бармен хмуро покачал головой.

– Разлюбил я такие места.

– А тебе раньше надо было по ним меньше таскаться.

– Служба такая, – улыбнулся бывший полковник. – Я человек при законе. При Брежневе всех держали в руках, знали по рогам, – бывший полковник неопределенно покрутил пальцем. – Но то времечко сейчас вспоминается как бархатный сезон, не находишь?

Выпив, благодушно кивнул:

– Давай говори, зачем звал? Что тебя интересует?

– Банк «Дельта».

– Да ну? – удивился Федин.

Здорово удивился, даже присвистнул:

– Да я бы и с президентом страны не стал беседовать на такую тему.

Полез в карман:

– Я расплачусь. Говорить не о чем.

– Да подожди ты, – усмехнулся Семин. – Я несколько дней тебя разыскивал, еле нашел. Речь идет об интересах этого банка, значит, и о твоих интересах. Может слышал? Некий господин Кузнецов взял большой кредит, а теперь у него проблемы с возвратом.

– Если даже и так…

– Не если, а именно так. И скажу больше. Уже есть материал, который позволяет возбудить уголовное дело против названного господина. Люди губернатора, правда, пытаются решить вопрос более мирным путем, но, боюсь, этого не случится. Губернатор не полезет в драку. Не надо ему этого. Так что, кое-что теперь и от тебя зависит, Федор Павлович.

Они помолчали.

– Мне платят за то, чтобы я не позволил господину Кузнецову сесть в кресло генерального директора ОАО «Бассейн». Видишь, я с тобой в открытую. И платят мне энергетики, доходит? Я в этом деле, Федор Павлович, представляю исключительно государства.

Федина, несомненно, позабавили слова Семина. Но он не встал. Напротив, налил еще рюмку.

– Живет в районе один интересный человек, – пояснил Семин. – Акционер ОАО «Бассейн» Виталий Иванович Колотовкин. Так вот, он недавно подал жалобу на господина Кузнецова и на его действия. Думаю, прокуратура примет все необходимые меры, есть у меня такая уверенность. А когда наложат арест на акции, аккумулированные КАСЕ, уважаемому господину Кузнецову придет конец. Он сразу потеряет возможность сбросить акции даже по демпинговой цене. Грустная картина, правда? Зато, если ты правильно меня понимаешь, придет час банка «Дельта». По решению суда вы можете потребовать, чтобы арестованные акции передали именно вам, ведь эти акции заложены в качестве обеспечения кредита. Ну, а энергетики в свою очередь с огромным удовольствием выкупят указанные акции у вас. И я, пожалуй, смогу повлиять на цену покупки. Согласись, неплохая сделка? Банку прибыль, тебе премию.

Федин кивнул. Но он еще сомневался:

– А материал? Насколько серьезен?

– Подделанные подписи на доверенностях, и все такое прочее. Серьезнее не бывает. Только мне, пожалуй, понадобится почерковедческая экспертиза. И еще понадобится опытный и умный следак, умеющий разговорить подозреваемых.

Федин снова кивнул.

– Правда, есть условие…

– Какое? – насторожился Федин.

– Мы не хотим возбуждать уголовное дело до окончательного определения позиции губернатора.

– Хотите потянуть?

Теперь уже Семин кивнул.

Федин взглянул на него и рассмеялся.

– Тогда у меня тоже есть одно условие.

– Какое?

– Слыхал о благушинской заправке?

– Да что за черт? – удивился Семин. – Золотая она, что ли? Весь день о ней слышу.

– Не знаю, какая она, – усмехнулся Федин. – Но вот интересует одного хорошего человека.

– И что?

– Да просто держи это в голове. До поры до времени.

– Гарантий дать не могу…

– Пока достаточно твоего слова.

Они помолчали. Потом бывший полковник покосился в сторону смертельно обиженного бармена:

– Почему Господь так жесток?

– Да потому, что все мы только микробы в крови какого-то огромного организма, – Семин тоже покосился в сторону бармена. – Но печется Господь, кажется, не о нас, а о здоровье всего организма.

Глава VI

Третья сила

Июль, 1999

1

День начался с жары.

С болот несло плесенью, на Новом Арбате шумно гуляли бурлаки.

Дымом костров несло и с Запорожской Сечи – с дальнего мыса. Перед дебаркадером по колено в мутной воде стоял в реке Ленька Вешкин – бурлак, и горько материл мир. С тех пор, как развалился Благушинский совхоз и рухнуло советское лесное хозяйство, Ленька подрабатывал на мысу или на Новом Арбате. С безработными мужиками водил на лямке тяжело груженные лодки против сильного отбивного течения, в обход затонувшей баржи. Если лодок не случалось, за полбутылки красного хмуро позировал волосатым, наезжавшим из города художникам. Новым Арбатом в Благушино прозвали заасфальтированную часть нижней улицы – вся она принадлежала Колотовкину и Мельникову. «Комки», крошечное кафе, два магазина. В черной рясе толкался перед киосками попик Падре, негромко требовал от Бога решительности, молний и грома. Господь не откликался, может, длинноволосые художники были Ему угодны. Заиленный серый песок, деревянные лодки, приткнувшиеся к берегу, угрюмая синева тайги. Крикнешь кукушке: «Сколько мне жить?» – даже приговоренному к смерти накричит сто лет.

– При советской власти, – матерился Ленька, – мы империей управляли!

– Вот и доуправлялись, – настороженно принюхивался Павлик. – Где та империя?

– Возродим! Стряхнем паразитов с загорбка!

– Самогон? – принюхался Виталий.

– Водка, – удрученно покачал головой Павлик.

– Думаешь, кто-то завозит тайком?

– Уверен. Сам видишь, перешептывается народ. Раньше бегом бежали навстречу, шапки ломали, теперь хмурятся, выказывают независимость.

– Может, злятся из-за больницы? Ты обещал доставить лекарства.

– Ну не сразу же. Мало ли, что обещал. Продадим лес, доставим, – Павлик думал сейчас только о сделке с немцами. – А хорошо продадим – пристроим к больнице флигель. Заодно ликвидируем Запорожскую Сечь, – кивнул он в сторону мыса, на котором дымили костры бурлаков. – От запорожцев ненужная вольница. Зуб даю, – блеснул Павлик литым золотым зубом, – что это через бурлаков попадает в село водка. Можно, конечно, выбросить в продажу дешевое пойло, напрочь задавить тайного конкурента, но зачем нам в селе лишняя пьянь?

2

«Ну, все скупил у людей? – ядовито интересовался отец, когда Виталий приезжал в Томск. Смотрел на сына, как на безумца. – В университете от нищеты учебные площади начали сдавать в аренду!» Находил тысячи причин упрекнуть Виталия, а тот понять не мог – почему отец его упрекает, за что? Сами же хотели свободы. И понял только в девяносто восьмом, когда рухнул рубль и последние сбережения профессора Колотовкина превратились в бумагу. Медсестра, нерегулярно наведывавшаяся к Колотовкину-старшему, нашла профессора в кресле перед включенным телевизором. В руках газета.

Вопрос: Как вы прогнозируете экономическое будущее России?

Кох (глава госкомимущества): Сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех людей, которые могут думать, но не умеют работать (в смысле – копать), которые только изобретать умеют. Далее – развал, превращение в десяток маленьких государств.

У Виталия холодок пробежал по спине.

Зря оставлял отца одного. Отец как раз не умел работать (в смысле – копать), но бежать никуда не собирался. Напротив, уговаривал своих аспирантов подумать над выбором. А глава госкомимущества забыл о старой профессуре. Ответы американскому корреспонденту, перепечатанные «Московским комсомольцем» должны были ударить Колотовкина-старшего прямо в сердце.

И ударили.

Вопрос: И как долго это будет длиться?

Кох: Я думаю, в течение 10–15 лет… Вы понимаете… В течение 70 лет, когда формировалось мировое хозяйство, Россия, вернее, Советский Союз находился как бы вовне, развивался отдельно, по каким-то своим законам. И мировое хозяйство сформировалось без Советского Союза. И оно самодостаточно, там есть достаточные ресурсы, все есть. И сейчас Россия появилась, а она никому не нужна. (Смеется). В мировом хозяйстве нет для нее места, не нужен ее алюминий, ее нефть. Россия только мешает, она цены обваливает со своим демпингом. Поэтому, я думаю, что участь печальна, безусловно.

Вопрос: Прогнозируете ли приход инвестиций в Россию, будет ли он в той мере, в какой его ожидают?

Кох: Нет, потому что Россия никому не нужна (смеется), не нужна Россия никому (смеется), как вы не поймете!

Вопрос: Но ведь Россия имеет гигантские экономические и людские ресурсы, и работать на российский рынок…

Кох: Какие гигантские ресурсы имеет Россия? Этот миф я хочу развенчать наконец. Нефть? Существенно теплее и дешевле ее добывать в Персидском заливе. Никель в Канаде добывают, алюминий – в Америке, уголь – в Австралии, лес – в Бразилии. Я не понимаю, чего такого особенного в России?

Вопрос: Но торговать с Россией, с огромной страной, где огромная потребность купить, купить, купить…

Кох: Для того, чтобы купить, надо иметь деньги. Русские ничего заработать не могут, поэтому они купить ничего не могут.

Вопрос: Словом, вы не видите никаких перспектив?

Кох: Я – нет. (Смеется). Ну, Примаков если видит, пускай работает (смеется).

Вопрос: Как, по-вашему, может повернуться экономическая политика российского правительства? Будет ли возврат к старым методам?

Кох: Какое это имеет значение? Как ни верти, все равно это обанкротившаяся страна.

Вопрос: И вы полагаете, что никакие методы хозяйствования Россию не спасут?

Кох: Я думаю, что бесполезно.

Вопрос: Могут ли реформы в обычном понимании этого слова быть приемлемы для России?

Кох: Если только Россия откажется от бесконечных разговоров об особой духовности русского народа и особой роли его, то тогда реформы могут появиться. Если же они будут замыкаться на национальном самолюбовании и искать какого-то особого подхода к себе, и думать, что булки растут на деревьях… Они так собой любуются, так до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, что они уже не в состоянии ничего нового сделать.

Вопрос: Если исходить из вашего взгляда на будущее России, то весьма безрадостная картина создается…

Кох: Да, безрадостная. А почему она должна быть радостной? (Смеется).

Вопрос: Ну, просто хотелось, чтобы многострадальный народ…

Кох: Многострадальный народ страдает по собственной вине. Их никто не оккупировал, их никто не покорял, их никто не загонял в тюрьмы. Они сами на себя стучали, сами сажали в тюрьму и сами себя расстреливали. Поэтому этот народ по заслугам пожинает то, что он плодил.

Вопрос: Насколько Запад понимает, что хаос в России может быть угрозой всему миру?

Кох: Я, откровенно говоря, не понимаю, почему хаос в России может быть угрозой всему миру. Только лишь потому, что у нее есть атомное оружие?

Вопрос: Вот именно. А разве этого мало?

Кох: Я думаю, что для того чтобы отобрать у нас атомное оружие, достаточно парашютно-десантной дивизии. Однажды высадить и забрать все эти ракеты к чертовой матери. Наша армия не в состоянии оказать никакого сопротивления. Чеченская война показала это блестящим образом.

Бедный отец, думал Виталий на кладбище.

Или, может, прав Альфред Рейнгольдович? Может все в России разучились работать и ничего не стоят? Каждого можно купить, как считает Павлик Мельников, за небольшие деньги? Виталий явственно слышал саркастический смешок Коха, явственно видел выражение ужаса в глазах отца.

И правда.

Куда все провалилось?

3

Гулянка на Новом Арбате шла вовсю.

Кто-то орал, звенела посуда, бабы голосили.

Отдельной кучкой сбились возле кафе длинноволосые, закрывая газетами недописанные полотна. Поддатые скотники и бурлаки пытались дознаться, что изображено на таинственных полотнах, но длинноволосые хмуро прикладывались к бутылочкам и молчали. От Нового Арбата до беседки на берегу – всего ничего, но благушинская пьянь как бы не замечала Павлика и Виталия. Чувствовали свою вину. Отводили глаза. Еще пару лет постановили на общей сходке, что алкоголь в селе будет продаваться только через «Зимние витамины». Взамен каждый получил постоянную или временную работу. Мужики, наконец, стали узнавать друг друга. У буйного скотника Федора Вешкина проснулась страсть к знаниям. Изучал «Уголовный кодекс», пытался понять, почему за простую драку дали ему когда-то три года, а теперь за самые ужасные безобразия не привлекают ни к какой ответственности. Зашел как-то к бессрочному Всесоюзному старосте Калинину. В помещении сельского совета пахло пылью и мышиным пометом, стоял ржавый советский графин на пустом столе. «Чего не пойдешь к Павлику Мельникову?» – «Это к Золотым Яйцам-та? – возмутился Калинин. – Ты кому говоришь такое? Я потомственный коммунист!» – Тем не менее, жизнь как-то налаживалась, и вдруг несанкционированный завоз спиртного, нарушение всех договоренностей!.

Виталий и Павлик устроились в беседке.

Широкий плес мерцал под огромным утопическим солнцем.

Вертелись, уходя по течению, ленивые водовороты за железной кормой затопленной баржи. Простор реки таял в знойном сиянии, в ярких бликах, в зеркальных отблесках. Вода вгрызалось в высокий берег, подмывала обрывы. Зеленый горб мыса, известного как Запорожская Сечь, выдвигался в реку, казался островком. А за мысом прятался невидимый мелкий заливчик, забитый ряской и полузатопленными бревнами – самая ужасная опасность для быстроходных катеров. Один такой, мерно порыкивая, подрагивая, лениво сплевывая в реку тугие струйки отработанной воды, как раз толкнулся в борт дебаркадера. Выпуклые скулы, коротко срезанная наклонная мачта – праздничная вещь!

Спустились на берег трое.

Под синими козырьками твердые глянцевые лбы. Под солнцезащитными очками чужие наглые глаза. Гогоча, разбрасывая окурки, заглянули в беседку. На Виталия и Павлика ноль внимания. Двое коротко стрижены, третий – накачанный, здоровый, с конским хвостиком на затылке. Вроде как бугор у них. «Сара, дура, – бубнил, – прибежала к ребе. Вот, мутит, попугай сдвинулся у нее. День и ночь орет: трахаться, трахаться! Совсем к черту забодал, соседи перестали в гости ходить. Ребе успокаивает: забей муму, Сара, тащи дурака ко мне. Дескать, живут у него две самочки. Набожные, невинные. День и ночь колдуют молитвы». – Накачанный ловко шлепнулся на скамью, чуть не столкнув с нее Павлика. – «Ну, принесла дура попугая, сдернула платок с клетки. Попугай сразу в голос: трахаться, трахаться! А самочки, правда, набожные, невинные. Стремные глазки возводят к небу. Вот, мол, дошли до Бога наши молитвы».

– Нравится? – спросил бугор Павлика.

Не ожидая ответа, встал, тяжело потоптался по траве, как медведь. Об уверенном характере говорил шрам на щеке. И еще один – синеватый, на шее.

– Богатое село? – поинтересовался.

– Да так себе.

– А чего дятел стучит?

– А в селах всегда в лесу дятлы.

– Этот, похоже, служил на флоте?

– Да ну. Клюв у него, вот и стучит.

– Да нет, морзянка это, – знающе возразил бугор. И многообещающе сплюнул под ноги Павлику: – Три точки, три тире, три точки… Ну точно! Не дятел, чистый маркони!

– Года отстукивает, наверное.

– Ладно, что не срока. – Бугор испытующе глянул на Павлика. – В косяк ты попал, пацан. Так с нами не разговаривают.

– А что такого? – голос у Павлика дрогнул, но в душе он гордился. Это ведь он выдал известному томскому дрессировщику Володе Шкаликову пятьсот баксов. Неизвестно, сколько денег из общей суммы пошло на воспитание пойманного в лесу молодого дятла, но за три месяца Шкаликов (в прошлом – японский шпион и советский десантник) научил умную птицу отзываться морзянкой на появление у дебаркадера любых незнакомых плавсредств.

– Срока, срока отстукивает…

Кивнул Павлику:

– Местные?

– Да вот, катер ждем.

– То-то смотрю, вы не в говнодавах. В таких ботиночках, как ваши, тут по улицам не пройти.

– Ну, это по погоде.

– Чего тут делали?

– Из налоговой мы, – решил напустить страху Павлик.

– Да ну? – обрадовался бугор. – Наверное к Золотым Яйцам заглядывали? – (Павлика передернуло.) – Небось, скрывает доходы?

– Он честный труженик.

– Чего? Чего? – удивился старшой. И, сплюнув, протянул: – Это какой тут дом у него?

– А вон тот. Видите? Каменный. – Павлик уже понял, зачем пожаловали в село такие незваные гости. – Но его дома нет. Он на острове. Сам видел. Вон за тем мысом. Видите? Там у него частный пляж.

– С телками валяется?

– А ему чего? Радуется.

– Ну мы его сейчас огорчим.

– Правильное решение, – кивнул Павлик.

И скромно подсказал:

– Если войдете в протоку на хорошей скорости, да развернетесь на полном ходу, всю грязную воду выплеснете на частный пляжик.

– А глубина?

– Там как раз по вашей осадке.

– Слышь, пацан, – неохотно сказал бугор, как бы прощая за что-то Павлика. – А эти Золотые Яйца, их как по батюшке?

– Они Артемычи, – уважительно ответил Павлик.

– Ты только посмотри! – удивился старшой. – Я думал, Абрамычи.

И приказал одному из своих людей, прыгая в катер: «Гони в протоку на скорости!»

Катер зарычал, поднялся на пятке. Гулкая волна рванулась на берег, размывая заиленный песок. Ревя, выплевывая с двух сторон воду, белый красавец вылетел на серебрящийся широкий плес, плавно обогнул затонувшую баржу и, набирая скорость, устремился к предполагаемой протоке. «Ты смотри, смотри, как идет!» – восхищенно выдохнул Павлик. Он прекрасно видел, как белоснежный красавец напоролся на полузатонувшее бревно. Сперва разнесся звук, будто включили электропилу, это зазвенели обнажившиеся винты. Потом полыхнуло. Взрыва, правда, не последовало, никаких особенных эффектов, но белоснежный красавец вспыхнул и теперь коптил на взбаламученной воде, как нагоревшая свеча, – сильно и некрасиво. Ошеломленные рэкетиры барахтались в зеленой жиже, стараясь убраться подальше от разливающегося по воде бензина.

– Тонн на тридцать зеленых, вот какой пожар! – удовлетворенно определил Павлик. – Классная посудина! С немцами поладим, себе такую куплю.

– Ты думаешь, они к нам не вернутся?

– Зачем? У них стволы затонули. Они сами их там со страху сбросили. А кто они без стволов?

– То-то вид у них!

– Богатая посудина у них сгорела, – удовлетворенно сплюнул Павлик. – Ишь, «Абрамычи»! Да нет, ошиблись. Артемычи мы! Ты, Виталька, за них не боись, утонуть им не дадут. – Они видели, как к загаженному бензином заливчику бежали голосистые благушинские бабы, даже пьяные скотники заинтересовались пожаром. – Так всегда было, Виталька, так всегда и будет. Кто к нам с мечом, тот и… Сам понимаешь. – Сплюнул: – Я сейчас в Томск уеду… А ты?

Знал ведь, но спросил.

– А я в Рядновку.

– Катку увидишь, скажи, заберу ее скоро.

– Да не поедет она с тобой, – откликнулся Виталий, с тайным удовольствием прислушиваясь к мату, плесканию и суете в грязном заливчике.

– Ученую птицу дятла ставлю на то, что увезу Катьку.

Ударили по рукам.

У Виталия душа пела.

«Катенька! – пела душа. – Фигу ему! Заберем у Павлика умную птицу! Научим стучать доброе, без балды. Фугам Баха научим, барабан птице подарим». Правда, в самой глубине сердца, в каком-то неизученном уголке тянуло сквознячком, непонятным холодом. Могла ведь давно намекнуть Катька Павлику на истинное положение дел, а вот тянула. Уже и прикипела ко мне, а в глазах – просторно. От больших чувств пожалел рэкетиров: «Хорошую посудину потеряли».

– Забудь, – отрезал Павлик. – Водкой займись Немцы приедут, а у нас пьяные по селу шарашатся.

4

С левой водкой тревогу били не зря.

Бурлаки так бесчинствовали, что уже второй раз упустили по течению тяжело груженную лодку. Известного сибирского художника Кудрина-Маевского, изобразившего на полотне синюю бабу, посадили задом в костер. «Рисуй красиво!» Пока Виталий добрался до «Ветерка», даже к нему приставали трижды. А в самом «Ветерке» дым плыл чуть не по полу, а попик Падре не падал только потому, что стена, на которую он кренился, не падала. Бывший капитан Мишка Шишкин сидел, раскидав по загаженному рыбьей чешуей столику тяжелые руки, похожие на клешни фантастически здорового краба. В пепельнице возвышалась гора окурков, один, самый грязный, висел на мокрой губе отца Бориса. Когда окурок падал, Шишкин благожелательно поднимал его и совал в безвольный рот попика. Сильно поддатые скотник Пашка Щукин и бурлак Ленька Вешкин мутно следили за диковинными рассказами бывшего капитана. Будто бы, договорившись с капитаном дизельной подводной лодки, Мишка Шишкин на остров Сахалин перебрасывал с материка левую паленую водку. «Водка чем хороша? – терпеливо учил он. – У водки неликвида в принципе не бывает. Какой товар ни пусти в продажу, все равно остается неликвид, да? А у водки не бывает неликвида». Будто бы на продутом всеми ветрами дальневосточном берегу торговал Мишка Шишкин икрой морского ежа и японскими тапочками, которые для него за совсем малые копейки собирали на Курилах местные бабы. Будто бы в глухих деревеньках лечил капитан Шишкин женщин от бесплодия. Где приставало судно Шишкина, там на несколько дней аборигены бросали работу. Суровые мужики, обычно из ревности убивающие друг друга, сами вели пугливых полураздетых жен в просторную армейскую палатку, разбитую на берегу для «японского доктора Сано-Сано». Скрестив кривые ноги, в белом халате на сильное тело, Мишка по-японски морщил лоб, щурился.

«Лечение необходимо», – на пальцах показывали ревнивые мужики.

«Хирасимото».

«Поможет лечение?»

«Хирасимото».

«Детишки пойдут?»

«Хирасимото».

Женщинам, особенно молодым, Шишкин сразу предлагал стакан крепкой настойки на зверобое, гонорар требовал класть в специальный ящик с японскими иероглифами на крышке, мужчин гнал: «Ждите в деревне». Стакан крепкой настойки и полное отсутствие ревнивых мужей раскрепощали самых скромных дальневосточных женщин. «Это у вас в Благушино насильно приходится заряжать людей гондонами, – жизнерадостно сердился бывший капитан. – А в дальневосточном регионе все схвачено». И небрежно вскидывал мощную короткую руку, похожую на клешню большого краба: «Восточные слабости, так сказать».

– А благословение? – ронял окурок отец Борис.

– А вот тебе благословение, – показывал Шишкин крупный кулак. Обрадовался, увидев Виталия: – Присаживайся, мировой паук. Говорят, ты совсем пауком стал. – С важной расслабленностью обвел заробевших мужиков взглядом (показывал Колотовкину степень своей самостоятельности): – Ну что, мужики? Колитесь! Сильно задолжали Золотым Яйцам?

Скотник и бурлак – собутыльники Мишкины – ничего такого не говорили, но тут же согласились:

– Сильно.

– А если уточнить?

– Да до жопы! – не выдержал Ленька Вешкин.

Он приблизился к тому священному состоянию, когда правды не стесняются. Покосился на Колотовкина:

– Вы, Виталий Иванович, тоже из пауков. У вас с Павликом одна долговая книга.

– И что думаете дальше делать? – не унимался бывший капитан.

– Наверное, отрабатывать.

– Зачем это?

– Ну как? Долг все-таки.

– Но долг можно и не отдавать.

– Это как? – сильно удивились бурлак и скотник.

– А вот так, – снова выставил кулак Шишкин. – Вы в корень зрите. Обязательно в корень. И отвечайте мне. Золотые Яйца может вас убить?

– Да как?

– Ну, скажем, топором. Или из ружья – в упор.

– Да нет. Не может. Чего это ты? – мужики настороженно уставились на Шишкина.

– То есть не может убить?

– Ну, вроде не может.

– Тогда вот мой вам ученый совет: не отдавайте ему ничего.

– Ты это чему, Мишка, мужиков учишь? – не выдержал Виталий.

– А ты молчи, – оскалился Шишкин. – Ты мировой паук. Тебе паутину плести положено. – И снова весело глянул на пораженных мужиков: – Революция с чего обычно начинается? Правильно. С глашатая. С буревестника. «Над седой от пены морем ветер тучи собирает». Помните? «Буря! Скоро грянет буря!» А вы каких-то там Золотых Яиц боитесь.

– Так, значит, советуешь не отдавать?

До мужиков доходило медленно, но верно.

Они пьяно, но деловито и со значением переглядывались.

Звякнула под ногами бутылка. Раз прячут, догадался Виталий, значит, брали водку не у Гоши Горина. Скорее всего, принесли с собой. Вот она – левая водочка, приплывшая неизвестно откуда.

– Пора вам, мужики, жить по собственной воле, – крепко сказал Шишкин. – Я однажды в Сальвадорском порту зажал полтинник в кулак, приглядываюсь к мулаткам, – полста баксов все же. Ищу такую, которая за те же деньги отработает на весь стольник. Приценился, нашел, а тут вываливает дикарь из-за угла. В модных шортах, в черных очках. Хвать мой полтинник и через площадь. Мулатки в крик, ручки вздымают, голые груди колеблются: «Полис! Полис!» А на кой хрен мне полис? Я живу собственной волей. Из-под меня проще живую бабу вырвать, чем полтинник. Бежит этот дикарь через площадь, по ихнему – джоккинг делает. И улыбка у него до ушей: знает, что у них там нельзя преследовать даже вора. Это у них дело полис. Но я-то из России, у меня дикарь полтинник унес! – ударил кулаком по столику Шишкин. – Считай, этим отнял мулатку, а она могла наработать на целый стольник. Ну, догнал я дикаря самостоятельно, уложил на землю. Он лежит, глазки пучит, ничего не понимает: как так? где полис? И толпа остервенилась, грозит черными пальчиками: не по правилам, мол! Насилие! А я живу своей волей, мне на их правила… Поняли? Ну, дал дикарю по рылу, забрал полтинник и снова выцепил из толпы мулатку…

– Значит, советуешь не отдавать? – несколько протрезвевший скотник Пашка Щукин загадочно покосился на Виталия и вынул из кармана спички. Коробка для надежности была вдета в японский гондон с кудрявым петушком. «Ты бы зажигалку купил, Пашка, – ревниво хмыкнул за стойкой Гоша Горин, – воняешь серой». В «Ветерке» у него было чисто. Дымно, но чисто. И столики такие, что никаких проблем! На такой наблюешь, ничего страшного. Смахнул рукой и опять обедай.

– У нас в Сибири климат суровый, – крепко сказал Шишкин. – Считай, три четверти жизни проводим в сапогах и в валенках, да? Это большое испытание. Так почему же мы миримся с таким положением дел? Так считаю, что каждый сибиряк должен получить международное право хоть раз в жизни омыть свои сапоги или валенки в каком бы то ни было теплом океане.

Виталий зажмурился.

Солнце садилось, красиво поблескивала вода.

Мужики курили, кивали. Плавал облаками дым. За стойкой умело протирал бокалы Гоша Горин, бывший почтальон. Вот добился своего: раздобрел мордой, вышел в люди, сделал Ляльке ребеночка. Лялька теперь при крепком человеке, а не при пауке, не при гуманитарной жабе.

5

На другой день увидел Виталий странное.

В домике бывшего капитана Шишкина широко, как от удара, распахнулась дверь и вылетел на улицу попик Падре. Путаясь в длинных полах рясы, отполз к завалинке, сложил молитвенно руки. – «О чем просишь?» – поинтересовался Виталий. – «Ничего не прошу. Спасибо говорю Господу». – «За то, что яйца не оторвали?» – «И за это».

Мишка Шишкин оказался дома.

Сидел за столом, закусывал из сковороды жареной картошкой с мясом. Сразу спросил:

– Выпить хочешь?

– А что у тебя есть?

– Водка. Восемнадцать бутылок! – Весело кивнул, подчеркивая, как весело и свободно жить человеку собственной волей. Правда, предупредил: – Бутылка, которая справа, ту не бери.

– Паленая?

– Ага.

С той поры, как при министре Павлове в очереди на обмен денег умерла от инфаркта жена, жил бывший капитан с дочкой Элкой. Дочка бросила школу и работала в местном магазинчике. В проем боковой комнатки виднелась аккуратно застланная девичья кровать с никелированными шарами. Была в избе еще одна комнатка, но дверь в нее Шишкин всегда держал закрытой.

– А чего ты бутылки держишь вместе? Ошибешься.

– Да нет. На каждой специальный штамп, – признался Шишкин. – Видишь, прямо на этикете пропечатано: «Эта водка настоящая».

– С какого теплохода берешь?

– Ни в жизнь не угадаешь. С катера Степы Карася. Хоть и речник, морского братишку не оставит в беде. Сам родился на плоту в деревянном домике. Для него что водка, что вода. Как напьется, так непременно тонет. Водяного заколебал, тот устал его гнать обратно. Однажды совсем утонул. Стоит на дне торчком, течение подталкивает к северу. Чуть не обделался, когда понял, что ему с другими утопленниками так пешком пилить по дну реки до самого Тобольска, и дальше. Хорошо, водяной в очередной раз опознал его и дал под жопу. Зачем водяному такой обгаженный?

Подмигнул, теряя чувство реальности:

– Пойдешь к мне?

– Куда это?

– В подсобники, – пил Шишкин, видно, не первый день.

– Торговать паленой водкой?

– Какая разница? Лишь бы платили. У меня размах, – взмахнул руками Шишкин. – Водку продадим, болота осушим. Болота осушим, насажаем яблонь. Протянутся сады от горизонта до горизонта. Будет где лечиться отравленным.

– Трудное это дело.

– Тяжело в лечении, легко в гробу, – весело хохотнул Шишкин. И совсем понесло его куда-то в сторону: – Вот француз имеет жену и любовницу, а любит любовницу. Еврей имеет жену и любовницу, а любит маму. А русский что? Он имеет жену и любовницу, а любит выпить. У нас все станут равными. Ни богатых, ни бедных, – выдал он свою мечту. – Все получат право размножаться и омывать сапоги или валенки в каком теплом океане. На самых страшных баб паранджу нацепим.

Неожиданно признался:

– Я нынче к каждой проданной бутылке прилагаю гондон.

– Зачем?

– Чтобы не плодили уродов. Ведь у нас как? Скотник выпьет, его сразу невыразимо тянет к самке. А благушинская самка, она всегда настороже, принюхивается: «Где нынче вес брал?» – «Да у Мишки Шишкина». – «Врешь! Где гондон с запахом земляники?» – «Да вот он». – «Тогда ладно». – Знают благушинские самки, что секс при Мишке безопасный. Без гондона теперь ни одна самка в Благушино не подпустит к себе подвыпившего мужика ближе, чем на метр.

– Ты, гляжу, запасся, – покачал головой Виталий, глядя на вьючный ящик, поставленный у окна. – Тоже водка?

– Гондоны! – обрадовался Шишкин.

– Откуда столько?

– С острова Симушир, – похвалился Мишка. – Это на Курильских островах. Там на сейсмостанции безвылазно сидит один корешок. Зарплату ему не платят, чтобы, значит, не сосал зря государство жадным ртом. Паша Палый его звать, крупных ног человек. После размера его ног идут уже чемоданы. На заставу Палого не пускают, потому что от него жена ушла. Сам подумай, – рассудительно развел Шишкин руками, – зачем Паша Палый погранцам без жены? Дел совсем немного, домик на берегу, океанский прилив приносит кучу гондонов. Особенно после штормов. Может, японцы специально бросают гондоны за борт, хотят остановить естественный прирост русского народа, как думаешь? Лично у Паши на станции пять полных холщовых мешков. Спрашиваю его: зачем столько? Ну, как, отвечает. Махну в отпуск однажды.

– Врешь, – не выдержал Колотовкин.

– Вот те крест! – страстно поклялся Шишкин. – Паша хороший, это его жена обманывала. С офицерами обманывала, с младшим сержантским составом, с рядовым составом, с рыбацкими экипажами, заходившими бункероваться водой, подозреваю, что даже с бакланами. Потом вообще свалила с острова. Паша пытался остановить, умолял, падал на колени, сжег в печке паспорт жены. Курилы ведь пограничная зона, там без документов ни шагу. Рыбаки, например, согласны взять на борт бабу, а погранцы не разрешают. Вдруг японская шпионка? Два месяца проверяли бабу в ленинской комнате на заставе. Оказалась не шпионка, отдали рыбакам. Ее рыбаки тоже проверяли два месяца. А потом на материке проверяли гэбэшники. Один Паша в расстройстве. Отдал мне два мешка японских гондонов. Вот хочу попросить всех наших благушинских баб, – расчувствовался Шишкин, – чтобы отписали Паше благодарственное письмо. Нет, мол, больше в селе ни одного урода! Может, мы того Пашу выдвинем в Думу. Ему ведь все равно, где собирать гондоны – на берегу Тихого океана или на Горбатом мосту.

6

Ночь к утру катилась, Виталий не мог уснуть.

Думал: одноногий капитан Карась – падла. Работает на нас, а Шишкину возит левую водку. В такт злым мыслям Виталия ученый дятел на дереве отбивал сигнал тревоги. Так громко, будто на траверзе Благушина дымила вражеская эскадра.

Ладно, переживем.

Скоро Павлик привезет немцев. Пойдет купля-продажа.

Лесу не жалко, территория расформированного лесхоза в разных местах забита брошенными штабелями. Еще больше впечатляют речки, в которых с середины прошлого века не живут даже водяные. Там дно на десять метров выстлано топляком. Все продадим немцам, не жалко, поставим в Благушино новый порт. Энергетики и обладминистрация выбрали правильное место. С нашей подачи, ухмыльнулся Виталий. С юга подойдет железнодорожная ветка, на реке – заправка, удобный причал. Главное, вовремя скооперироваться с энергетиками, построить с ними правильные отношения. Тут Элим Золотаревский поможет. Он умный. Надо так построить отношения с энергетиками, чтобы выжать максимально возможное. Понятно, что весь строительный подряд на возведение нового перевалочного пункта нам не отдадут. Да и не нужно. Все равно ведь привезут строителей. Надо будет поставить балки, организовывать временный поселок – столовую там, коммерческие ларьки. Рабочий человек должен иметь нормальный выбор по качеству продукта и по ассортименту. А то, скажем, завезут одну дорогую водку, вот и потянет строителя в село. А в селе некачественный самогон, лихие бабы, ревнивые мужья. Мы контроль оставим за собой, не позволим Мишке накачивать людей паленым продуктом. Поставим пилорамы на берегу, поднимем затопленную баржу. Вот она. заря новой жизни, распространяющаяся над глухим сибирским селом.

Довольный, вышел на крылечко, постоял босиком на прохладных досках, шикнул на съехавшего с ума дятла. Потом случайно засек слабые отсветы со стороны берега. Пошел, заинтересовавшись, по огороду. С обрыва увидел: внизу почти у самой воды потрескивал костерок, качались неясные тени. Сразу упал лицом в картофельную ботву. Первая мысль: это рэкетиры вернулись со сгоревшего катера. Белоснежный красавец не мог не звать бандитские сердца к отмщению. Судя по теням, собралось внизу у костра не мало – человек пятнадцать. Настоящий десант! Пройдут сквозь село, как раскаленный нож сквозь масло!

– Ну, давай, дед Егор, – донеслось снизу.

…в один из вечеров в нашу квартиру (мы жили тогда в помещении Наркомпроса, на Остоженке) пришли Владимир Ильич с надеждой Константиновной, А. В. Луначарский с женой и Бонч-Бруевич с женой. – Дед Егор внизу солидно откашлялся. – Времена тогда были нелегкие, питались мы неважно в наркомпросовской столовой, а мне очень хотелось угостить своих гостей чем-нибудь вкусным. Воспользовавшись тем, что мать Пантелеймона Николаевича прислала ему из деревни немного муки, я купила на рынке конины и сделала сибирские пельмени, которые, как я помнила, очень любил Владимир Ильич…

Виталий изумленно свесил голову с обрыва.

Как это дед Егор Чистяков оказался ночью в Благушино? Почему он не в Рядновке? Где его волшебная дочь фельдшерица Катерина? Почему сидит у костра бурлак Ленька Вешкин, почти трезвый, а рядом, плечом к плечу. товарищ Ложкин, бывший партийный секретарь? И всероссийский староста… И небритые бурлаки с Запорожской Сечи… И Власов, сын кузнеца, и Ванька Васенев, скотник, и дед Митрич по фамилии Ивлев, совсем заскорузлый дед – в телогрейке, с красным бантом на шапке…

Подумал: Павлик прав – зреет в тишине грозное.

…Владимир Ильич, – откашлявшись, продолжил внизу дед, – вскоре же после своего прихода попросил Пантелеймона Николаевича показать его новые карикатуры. Тот передал ему свои папки и альбом. Владимир Ильич просматривал рисунки и показывал их остальным, а некоторые из карикатур откладывал и никому не давал в них заглядывать. Почти каждый рисунок вызывал у него веселый смех, – голос деда Егора восторженно зазвенел. – Особенно понравилась ему карикатура с фараоновыми коровами. Но когда к нему подошла Вера Михайловна и хотела тоже посмотреть на листок, бывший причиной его смеха, он быстро спрятал бумагу в карман и сказал: «Нет, нет, это не для вас». Затем, когда она отошла и занялась разговором, отвлекшим ее внимание, он добавил вполголоса: «Зачем обижать человека?» Сели за стол. И тут, даже в мелочи, снова сказалась щепетильность и честность Ульяновых. Увидев пельмени, Надежда Константиновна спросила меня, улыбнувшись: «Что это вы, спекулянтов поддерживаете?» Ильич же сказал, что ему нездоровится и поэтому пельмени есть он не может…

– Понятно?

По-видимому, бывший секретарь был призван растолковывать партийную литературу.

– Настоящей высокой гордостью обладал наш великий вождь революции. Спекулянтов никогда не поддерживал, пусть лучше с голоду помереть. А у нас все село нынче живет на подачки Золотых Яиц и гуманитарной жабы. Весь край под себя запрессовали. Спросите товарища Калинина, он подтвердит. Но пришло, пришло время! Покажем им, как кенгуру размножаются!

Произнеся такую необычную угрозу, товарищ Ложкин и возбудился необычно.

– Золотые Яйца и гуманитарная жаба людям малые копейки платят. Как египетские фараоны. Леспромхозовскую узкоколейку продали китайцам. Помните, приехало сразу пятьдесят одинаковых китайцев? Все зараз увезли – и рельсы, и шпалы, и тележки, и колесные пары, и ржавые костыли. Золотые Яйца и гуманитарная жаба для томского начальства банкеты закатывают в каменных дворцах, а в рабочих хижинах дети пухнут с голоду. В больнице нет никаких лекарств, один только градусник. Да и тот дают только умирающим. Эх, жизнь! Читай, дед Егор, читай!

…Ильич не любил прогулок по воскресным дням. В такие дни за городом была масса народу и отдохнуть как следует не удавалось. Но вот как-то случилось, что большой компанией мы отправились в горы. Было это как раз в воскресенье. По дороге мы заглянули в квартиру Ульяновых, и так как Ильич не пошел, то мы прихватили Надежду Константиновну, а нашу пятилетнюю Олю оставили на попечении Ленина… – От умиления дед Егор страшно засопел. В следующий раз, небось, припрет на сходку бетонного Ильича из Рядновки, подумал Виталий. – Когда мы ушли, Владимир Ильич, полагая, что маленькая гостья будет вести себя, как тихий мышонок, взялся за газету, но не тут-то было. Малышка напомнила о себе, и пришлось ею заняться. Отложив газеты, Ильич принес из кухни таз с водой и, используя пустые скорлупки от грецких орехов, стал пускать по этому «озеру» кораблики. – Голос деда Егора подозрительно дрогнул и увлажнился. – Оля заинтересовалась, увлеклась приятным для нее занятием, а Ильич смог снова приняться за чтение. Но вот кораблики прискучили дочурке, и она забралась на диван. Воцарилось молчание. Вперившись своими голубыми глазами в Ленина, она долго изучала его внешность, и вдруг до его слуха донеслось: «Ленин, а Ленин, отчего у тебя на голове два лица?» Ленин прекратил чтение и удивленно переспросил: «Как так два лица?» – «А одно спереди, а другое сзади». Ильич не сразу нашелся. Лишь после продолжительной паузы он промолвил: «Это гм, гм… от того, что я очень много думаю». – «Ага… – удовлетворилась любознательная гостья, с таким старанием выяснявшая природу появления у Ленина… лысины.

– Дитя. Что возьмешь с малого? – умилился бывший партийный секретарь. – Ты теперь отдохни, дед Егор, пусть народ поразмышляет. Над нами капитализм проносится, как безумный ураган, стирает с лица земли светлые завоевания развитого социализма. Золотые Яйца и гуманитарная жаба повязали всех долгами, никто не пикни, спаивают сладким зарубежным вермутом. Да лучше нам отечественную паленку пить, чем ихний вермут заедать лимоном, – неожиданно признался товарищ Ложкин. – Золотые Яйца и гуманитарная жаба отбирают у нас заработанное, порушили институт интимных отношений. Недавно пришел к Золотым Яйцам, дай, говорю, немного денег по делу. – «Это по какому?» – «А вот выпишем для народа газету “Правду”, а к ней “Советскую Россию”, переоборудуем сельсовет в избу-читальню». А Золотые Яйца: «У тебя справка есть?» – «Какая?» – «Ну, что ты дурак?» – Говорю: «Если дашь денег, добуду справку». – Он посмотрел внимательно. – «Ладно, говорит, дам. Только научись отбивать SOS». – «Это в каком же смысле?» – «А морзянкой». – «Да зачем?» – «Будешь помогать ученому дятлу. Посадим тебя, бывший секретарь, на дерево. Будешь охранять завоевания молодого капитализма».

Бывший партийный секретарь от души поддал ногой. Над костром взлетело облако золотистых искр.

– Покажем, как кенгуру размножаются!

7

Вдруг заскорузлый дед Ивлев очнулся.

Скотники и бурлаки, бывшие советские и бывшие партийные деятели – все обернулись к старинному деду. Уважали. А Виталий на обрыве обалдел: как уж такого замшелого притащили с другого края села? Сто лет работал дед на реке бакенщиком, а до того сто лет служил в Москве.

Служил не просто так. Служил в охране главного партийного издательства.

Однажды ночью позвонил на вахту директор, большой славный человек с хорошими умными глазами, отзывчивый на беду, но строгий (так получалось по рассказу деда), сказал: «Ну, поздравляю, Митрич!» – «А чего?» – испугался старинный дед. – «А вот издали мы любимую книгу народа». – «Неужто? – обрадовался Митрич, он безумно любил всякую литературу. – Неужто про Муму?» – «Бери выше». – «Неужто про вечный зов?» – «Бери еще выше! – засмеялся директор, но гадать не дал. – „Малую землю“ мы издали в подарочном варианте. Переплет в дорогих мехах, обсыпан крупными бриллиантами, гравюры на платиновых пластинках. Чтобы видел трудовой народ, какой бесценной деятельностью заняты вожди и руководители. Сейчас придет, Митрич, правительственная машина, повезу книгу самому Ильичу».

Действительно близко к полуночи поднялся в кабинет неприметный полковник КГБ в штатском и попросил директора взять книгу, а также положить во внутренний карман пиджака гонорар, полагающийся автору. Мы, дескать, держим руку на пульсе. Гонорар, кстати, оказался не столь уж велик, всего тысяч двенадцать. Все равно крепкие деньги по тем временам, Митричу хватило бы их до смерти. «Если сам заинтересуется гонораром, то вручите, – строго, но вежливо предупредил полковник директора. – Ну, а не заинтересуется… Мы держим руку на пульсе».

И научил, как правильно вручать книгу.

Значит, нужно остановиться в двух метрах от главного стола и ни на кого не обращать внимания, пока сам не обратит. А еще, строго заметил полковник (наверное, умел читать мысли), знаю, что крыша издательства у вас течет, и с фондами трудно, и с бумагой напряг, а сам, известно, – добрый, на каждое душевное слово откликается… Только не дай вам Бог…

Даже договаривать не стал.

А кабинет Ильича оказался просторный, в красивых коврах.

Стоял в отдалении главный стол с непростой, но качественной закуской.

Сам держал в руках хрустальный бокал и вилку, как раньше цари – скипетр и державу. Стояли за спиной Ильича товарищи Горбачев, Гришин, Громыко, Андропов, все на букву г. И товарищ Черненко там стоял. Почти самостоятельно. И товарищ Суслов покашливал, не хотел привлекать к себе внимание. Деликатный, крепкий, идейный человек.

Директор остановился в двух метрах от стола.

Красиво. Умные люди. Дорогая поблескивающая посуда. Все улыбаются, что-то говорят, товарищ Суслов деликатно покашливает. А сам увлекся, брови кустами, ну, очень живо рассказывает, брызжет хрустальной слюной, расчувствовался. Товарищ Громыко к нему зачарованно наклонился. И товарищ Горбачев зачарованно наклонился. И товарищ Устинов, к тому времени еще не умерший. Все кивают, радуются, жизнь понимают. А сам, то есть Ильич, посмеялся, порадовался, поднял добрый взгляд и вдруг вычислил перед собой совершенно незнакомого ему человека.

«Ты хто?»

«Я директор главного партийного издательства, – четко отрапортовал директор. – Издали любимую книгу народа – „Малую землю“ в подарочном варианте. Переплет в дорогих мехах, обсыпан крупными бриллиантами, гравюры на платиновых пластинках. Чтобы видел трудовой народ, какой бесценной деятельностью заняты наши вожди и руководители».

А неприметный полковник зашел за спину очкастого товарища Андропова и оттуда директору этак одобрительно кивнул. Многие там были в очках, директор даже вспомнил, страшась, подброшенную недавно в его почтовый ящик злобную антисоветскую книжку «Как избавиться от очкастых».

А сам добрый.

Сам полистал книжку, ничего в ней не понял, отложил и трогательно заговорил о чем-то вечном и нужном. И наклонились к нему зачарованно товарищи Громыко и Горбачев. И товарищ Суслов деликатно покашлял. Даже товарищ Черненко немножечко наклонился. А Ильич поговорил, порадовался, опять полистал книгу. Не поняв ничего, поднял добрые глаза и снова вычислил стоящего перед ним незнакомого человека.

«Ты хто?»

«Я директор главного партийного издательства, – еще четче отрапортовал директор. – Вот издали любимую книгу народа – „Малую землю“ в подарочном варианте. Переплет в дорогих мехах, обсыпан бриллиантами, гравюры на платиновых пластинках. Чтобы видел трудовой народ, какой бесценной деятельностью заняты наши вожди и руководители».

Ильич сильно удивился, но на этот раз открыл книжку удачно, наткнулся на знакомые фотографии. Кого-то узнал, расчувствовался. По этому поводу немедленно выпили. Ильич плачет, водит рукой по фотографиям. Взволнованно пригнулись к нему соратники по партии, даже товарищ Черненко немного пригнулся. «Малая земля… – перешептываются взволнованно. – Это же решающая битва… Там фашизму хребет сломали… – И взволнованно: – А кто командовал? Кто поддерживал боевой дух? С кем товарищ Сталин советовался?»

Поплакав и отдышавшись, сам поднял взгляд и снова вычислил стоящего перед ним незнакомого человека.

«Ты хто?»

«Я директор главного партийного издательства, – совсем уже четко отрапортовал директор. – Издали любимую книгу народа – „Малую землю“ в подарочном варианте. Переплет в дорогих мехах, обсыпан бриллиантами, гравюры на платиновых пластинках. Чтобы видел трудовой народ, какой бесценной деятельностью заняты наши вожди и руководители». И вдруг пришло ему в голову… А что такого? Кто тут ему помешает сказать правду? Товарищ Горбачев, что ли? Ведь крыша издательства течет, и с фондами трудно, и с бумагой вечный напряг. Все сейчас выложу, как на духу…

Но только так подумал, как настиг его ледяной взгляд неприметного кэгэбэшного полковника, устроившегося за плечом очкастого товарища Андропова. И по ледяному этому взгляду понял директор, что десять лет ему уже обеспечены, а грозный прокурор готовится добавить очередные пять, а личное имущество конфисковано, а рыдающую семью грузят в телячий вагон, отправляющийся на Север…

И ничего не сказал.

Зато Ильич, порадовавшись, поплакав над фотографиями, снова вычислил перед собой незнакомого человека.

«Ты хто?»

«Я директор главного партийного издательства, – все еще четко отрапортовал директор. – Вот издали любимую книгу народа – „Малую землю“ в подарочном варианте. Переплет в дорогих мехах, обсыпан бриллиантами, гравюры на платиновых пластинках».

И тогда до Ильича что-то дошло. «А-а-а, “Муму”… Галка читала…»

И сразу выпили еще раз. А прощаясь на пустой лестнице, кэгэбэшный полковник выловил из кармана директора плотный пакет с деньгами. Спасибо, мол, товарищ директор за правильное партийное поведение. Мы это запомним. Даже пообещал: в нужный день зачтется.

– А у нас? – взволнованно заговорил внизу бывший партийный секретарь товарищ Ложкин. – Ни власти, ни совести!

Разгорячился:

– Всю страну, весь народ надо посадить в лагеря! Отсидит народ – выйдет честный!

Даже погрозил кулаком в сторону невидимого в темноте обрыва (а значит, как бы в сторону прячущегося в темноте Колотовкина):

– Покажем, как кенгуру размножаются!

Революция, потрясенно понял Виталий.

Вот собрались у костра глашатаи революции, буревестники, как и предсказывал бывший капитан Мишка Шишкин. Вот куда привела перестройка, вот откуда гнильца в селе.

…Старков был большим мастером по части вокального искусства и немало усилий приложил к организации хора из членов нашей ссыльной колонии, – вновь завел шарманку дед Егор Чистяков. – Особую страстность вносил в наши вокальные увлечения Владимир Ильич. Как-то Старков возился со своим хором, разучивавшим его любимую мелодическую, но тягучую и печальную украинскую песню «Така же ии доля, о боже ж мий милий». Вдруг пришел Ильич. Услышав меланхолическое завывание нашего хора, он вскричал: «К черту „Таку ж ии долю!“ Давайте грянем „Смело, товарищи, в ногу“. И не дождавшись могущих возникнуть возражений против нарушения им хоровой программы, Ильич, слегка детонируя, с увлечением и страстью запел своим высоким, несколько хрипловатым голосом: „Смело, товарищи, в ногу. Духом окрепнем в борьбе“. Все сразу подтянули. Полились боевые звуки рабочего марша, и когда Ильичу казалось, что наиболее темпераментные слова песни поются недостаточно выразительно, он начинал энергично, в такт размахивать кулаками и притопывать ногой, напрягая свой голос при исполнении особенно боевых слов песни, иногда в ущерб правилам гармонии, и к ужасу нашего завзятого вокалиста Старкова повышал подчас какую-нибудь ответственную ноту на целых полтона…

Вдруг все обернулись, а дед Егор замолчал.

Вынырнула из колеблющейся темноты запыхавшаяся фигура.

Вроде как Колька Дрожжин – рыжий молодой скотник, болезненно много пьющий. Но ведь добежал, добежал! Не пал по пути, слава Богу! Крикнул задохнувшись: «Немцы в селе!» И страстно перекрестился в ответ на эти слова бывший партийный секретарь товарищ Ложкин: «Начинается!»

Глава V

Мертвяки

Июль, 1999

1

Ответы Липецкого журналистку Иванову действительно не интересовали. Писала она только то, что подсказали заказчики.

…Сегодняшний конфликт вокруг ОАО «Бассейн» выглядит так, будто его заранее расписали по сценарию. Консорциум КАСЕ смело и прямо выступает против консервативного и неэффективного управления обществом, а перепуганный менеджмент «Бассейна» конвульсивно блокирует все попытки провести внеочередное собрание акционеров.

Менеджмент «Бассейна» можно понять. Ведь господину Липецкому и послушному ему директорату удобно сидеть на теплом местечке, разбазаривая акции Общества и абсолютно ничего не делая для тех, кто в отчетах дирекции гордо именуется «наши акционеры».

…Встреча вашего собкора с генеральным директором «Бассейна», – сообщала читателям Полина Иванова, – состоялась в присутствии какого-то адвоката, стыдливо названного господином Липецким «обыкновенным акционером». Правда, известно, что без адвоката в последнее время Николай Иванович ни с кем не разговаривает, даже с женой. Это становится еще понятнее, когда вчитываешься в документы, предоставленные газете сотрудниками аналитического отдела КАСЕ. С одной стороны – резкое падение прибылей «Бассейна», с другой – резкий рост доходов начальствующего состава. Роскошные коттеджи растут как грибы на живописных берегах речки Лиственничной, бывшем райском уголке советских и партийных властей. Если это впрямь коттеджи «самых обыкновенных акционеров», то я и не знаю, что сказать.

Зато знаю, что надо спросить.

Куда уходят миллионы рублей со счетов «Бассейна»?

Не пора ли прояснить позицию губернатора, который столь терпеливо взирает на перипетии борьбы, развернувшейся между консорциумом КАСЕ, кровно заинтересованным в дальнейшем развитии пароходства, и нынешней одряхлевшей, закостеневшей в своем бездействии дирекцией «Бассейна», плывущей в будущее, не имея лоции, не зная фарватера?

Впрочем, дальше окрестностей Лиственничной этим господам плыть не надо. Вот почему важно и нужно заставить господина Липецкого представить специальной комиссии читаемые, достоверные, полные, надлежащим образом оформленные и заверенные копии всех официальных документов, проливающих свет на деятельность дирекции акционерного общества…

Злая баба.

Усмехнувшись, Семин тронул диктофон, работавший в его кармане при встрече журналистки с генеральным директором «Бассейна». Не позвонить ли ей? Позвонить и улыбнуться, что вот мол, госпожа Ив а нова, существует абсолютно точная запись вашего разговора с гендиром «Бассейна». Если авторитетные газеты опубликуют сразу оба варианта, да с соответствующими комментариями, читатели, несомненно, сильно удивятся. Понятно, что при этом тень упадет и на и без того не безупречную репутацию консорциума КАСЕ.

…Ходят слухи, что хозяином заправочного пункта в селе Благушино на самом деле является все же генеральный директор «Бассейна» господин Липецкий. – (Неважно, что это вранье. Главное, намекнуть. Главное, посеять подозрение.) – Процессы приватизации в нашей часто затемнены. Можно даже сказать, что прозрачностью они нигде у нас не отличаются. Если даже заправкой владеет не сам господин Липецкий, а один из его «обыкновенных акционеров», надо бы поинтересоваться деталями сделки. На чье имя она оформлялась? Кем?…

2

Ветерок с реки обдувал лицо.

Низкие берега скользили, уходя за корму катера.

Я был прав, подумал Семин. Интервью Ивановой было подготовлено заранее.

Покачав головой, внес в органайзер: «Золотаревский – двойное интервью Ивановой… Договориться с газетами «Век», «Труд-7», «Новой газетой», «Известиями»… Оценка работы «Бассейна» специалистами…»

…Как вы относитесь к господину Кузнецову? Казалось бы, самый простой вопрос, но господин Липецкий уклонился от ответа. Что, впрочем, немудрено. Ведь его интересует только он сам, его интересует только прибыль, удачно разделяемая с командой. А то, что закрываются детские садики и медпункты, обслуживавшие до того обычных акционеров, господина Липецкого нисколько не волнует…

На первую полосу, кстати, были вынесены фотографии с пожара.

Время ушло, но снимки дымящей гостиницы появились только сейчас. И подобраны они были так, что мощными клубами дыма застлало весь берег. Понятно, даны врезки с испуганными лицами… Даны обдуманные подписи… «Акционеры «Бассейна» глядят, как огонь уничтожает их собственность»… И крупно – полуголая Мария, спускающаяся по лестнице. Снятая так, чтобы в кадр попали голые груди, но не лицо. «Приезжают пожарные, – гласила наглая врезка. – Видят – возле бани мужик ржет: «Опоздали, братки!» – «Как опоздали? – разматывают пожарники шланг. – Баня-то еще горит». – «Ну, баня-то горит, а голые бабы разбежались». И тут же выделенные шрифтом вопросы:

кто пользуется недвижимостью так называемых обыкновенных акционеров?

кто пользуется роскошными номерами люкс?

кто снимает роскошных девочек за валюту?

«Тех, кого интересуют эти вовсе не простые вопросы, советуем позвонить лично господину Липецкому, – указывала Полина Иванова. – Это он отвечает за то, как и кем используется недвижимость акционеров Общества».

Тут же приводились номера приемной «Бассейна», рабочий – Липецкого, его же – домашний. В ближайшие дни длинноногой Оксане, да и жене Липецкого придется туго, усмехнулся Семин. Занервничает рыба в тонированном аквариуме. Господин Липецкий, конечно, выдвинет упрямую челюсть, но сделать уже ничего нельзя: запачканная репутация – это запачканная репутация.

Пометил в органайзере: «Золотаревскому – дать в газетах фото и нормальный отчет о пожаре. Прокомментировать снимки свидетельствами пожарников и свидетелей». Пусть читатели знают, что никакая это не гостиничная валютная проститутка спускалась по лестнице, испуганно отворачивая в сторону лицо, а насмерть перепуганная юристка Сибирской регистрационной компании. Это Семину подсказал Элим Золотаревский. – «Раньше не мог сказать?» – «Ты не спрашивал».

Поднял голову.

На носу катера на палубной скамье сидела Мария.

Красный пиджак, красная юбка. Черные чулки, высокий каблук.

Мария явно была смущена приказом Шермана помочь московскому гостю, но таковы причуды жизни. Семин вынул сотовый и набрал номер. Увидел, как юристка вздрогнула.

«Видели сегодняшние газеты?»

«Нет. А что там?»

«Отчет о пожаре в гостинице. Оказывается, газетчики приняли вас за представительницу очень древней профессии».

«Вы, кажется, тоже».

Он усмехнулся и закрыл сотовый.

Вот с Катериной Чистяковой из Рядновки он поговорил бы дольше.

Может, она появится на базе? Мысль странным образом выровняла его настроение. Он сразу ощутил нежность плывущего за бортом пейзажа. Мохнатые ели в неопрятных седых бородах лишайника. Серые обрывы. Заиленные косы. Он глубоко вдохнул влажный воздух. Кажется, Катерина не нуждается в совершенствовании. Колотовкин не понимает – с кем спит. Впрочем, не все ли равно с кем? «И Джуди О`Греди, и знатная леди во всем остальном равны…» По какой-то ассоциации Семин вспомнил звонок Шермана недельной давности. – «Андрей Семенович, я чего звоню? Кузнецов опять на меня наехал. Опять требует выписку из реестра. Теперь категорически. И запрос в этот раз прислал в таком виде, что не придерешься. Отказать мотивированно не могу. А откажу немотивированно – будет выглядеть как саботаж. С Кузнецова станется, подключит Федеральную комиссию по ценным бумагам». – «Да отдайте вы им этот реестр».

Шерман ошеломленно замолчал.

Зато бывший полковник КГБ Федин все понял. Только спросил:

«Пора?»

«Теперь да. Отправлю к тебе юриста с документами».

Семин улыбнулся.

Уголовное дело возбуждено. Опытный следак ждет на базе.

На базу плывет и Мария, присутствия которой при допросе категорически потребовал Шерман. Странно, что Марии так часто звонят. Проверяя некую мысль, набрал номер Золотаревского: «Элим, перезвони». Увидел, как при звонке Элима дрогнули впереди плечи Марии. Да, похожее ее мобильник настроен на их волну. – «Мария тоже на борту? – Золотаревский о подслушке не знал, потому и заржал так нагло, что Семин невольно пожалел юристку. – Помнишь петуха, который все звал приятелей в магазин? Дескать, куры там голые!»

Семин ждал, что Мария спрячет трубку, но она сидела прямо, с каменной спиной.

Ее сотовый, несомненно, ловил входящие Семина. Косоглазый директор регистрационной компании пожелал вести свою игру… Что ж… Берега в нежной дымке… Вода как плавящееся зеркало…

Снова вынув мобильник, он сделал три звонка.

Ничего не значащих, чисто проверочных. Один, кстати, Кузнецову.

Директор КАСЕ, правда, не откликнулся, зато Мария все слышала.

3

В следователе Звонкове ничего необычного не оказалось.

Сухощав, сдержан. Гладкое, незапоминающееся лицо. Семин знал, что года три назад Звонкова выгнали из прокуратуры. Вроде не взял какие-то большие деньги, дурак, вот его и выгнали с помощью тех же денег. Однако, мир не без добрых людей: бывший полковник КГБ Федин подобрал честного служаку.

Протянув руку, Звонков улыбнулся. Улыбка некрасиво искривила нижнюю губу, по щеке пробежал мелкий тик. Был Звонков в штатском, но при оружии: кобура угадывалась под спортивным пиджаком.

– Можете присутствовать при допросе, – кивнул он Семину. Но негромко предупредил: – В допрос ни в каком случае не встревать.

– А если понадобится задать вопрос?

– Тогда через меня.

– Понятно.

4

В старом низком кресле напротив окна сидела рыхлая баба в допотопной, затертой до блеска бархатной жилетке, в серой юбке ниже колен. Голые щиколотки покусаны комарами, лицо в морщинках. Серая кожа бабы странным образом оттенила нежный загар Марии.

Семин устроился рядом с Марией.

Следак неторопливо снял пиджак, повесил на спинку стула. Баба испуганно покосилась на желтую кобуру:

– Это что же такое будет?

– А это будет допрос, гражданка Ермолова.

– А почему меня? Я что, одна такая? Зачем такое?

– А чтобы подтвердить или отмести факт мошенничества.

– Мошенничества? Какого мошенничества? – совсем растерялась баба.

– Самого обыкновенного. Связанного с перепродажей акций ОАО «Бассейн», – скучно пояснил следак.

Колено Семина нечаянно коснулось Марии.

Колено Марии не было прикрыто длинной юбкой, как у гражданки Ермоловой, поэтому она положила на прозрачный чулок руку. Красивую узкую руку. С двумя тоненькими серебряными колечками на длинных пальцах.

– Фамилия? Имя? Отчество?

– Ермолова я. Ольга Николаевна. Будто не знаете, – удивилась баба.

– Вам хочется домой? – сухо спросил следак.

– А можно?

– Как только ответите на вопросы.

– Ой, хорошо! В два часа будет катер, – страшно обрадовалась баба. – Мы успеем к двум часам?

– Это зависит от вас.

– Тогда чего? – отмахнулась баба. – Спрашивайте.

– Адрес проживания? Семейное положение? Место работы?

– Да благушинская я. Здешняя. Живу одна, семьи нет, а работаю в поселковом совете, вы же все знаете, – опять удивилась Ермолова. – Вы к нам приезжали. Я помню. Когда посадили Архипова. А у меня всех делов в поселковом совете – печать шлепнуть. Справляюсь. Как председатель скажет, так и шлепну.

– Печать хранится у вас? – уточнил Звонков.

– Ну да.

– И в чужие руки не попадает?

– Кому она нужна? – еще больше удивилась Ермолова. – Ну, внучка иногда приходит в совет. Если печать лежит на столе, то поиграет.

– Значит, печати на документах, которые лежат перед вами, – Звонков передвинул бумаги поближе к бабе. – Значит, печать на этих документах оттиснуты вами? И подписи вами заверены?

– Ну да. Председатель так и говорит: ты Олька, шлепни! И показывает, куда шлепнуть.

– Сколько вы получаете?

– Ой, уж получаю! – некрасиво отмахнулась баба. Лицо у нее было расплывшееся, в морщинках, но все же не старое. Обыкновенное неопределенное усталое лицо. – Весь оклад у меня – шестьсот семьдесят. Обхохочешься.

Слушая Ермолову, Семин чуть отклонился назад.

Он увидел, как в солнечном луче нежно заалело ухо Марии. Гладко причесанные волосы закрывали ее шею. Почему-то в горящей гостинице красивые волосы Марии не бросались в глаза, Семин запомнил только весело торчащие в стороны голые груди. Не очень там весело было в дыму, но груди торчали весело. И там Мария его не стеснялась. Это теперь, почувствовав его взгляд, Мария слегка повела плечом – легким, не в пример тяжелому рыхлому плечу Ермоловой. Опустив руку, Семин как бы случайно коснулся стройной ноги, покрытой черным, почти прозрачным чулком. Ни Ермолова, ни следак не могли видеть руку Семина, но дрогни Мария, отведи она ногу, и движение Семина не осталось бы незамеченным.

Мария ногу не отвела.

Уши ее заалели, но ногу она не отвела.

– Вы уверены, что печать никогда не попадала в чужие руки?

– Да я же говорю. Иногда внучка. Но на глазах.

– Распишитесь под своими ответами.

– А что это?

– Это листы допроса, – объяснил следак. Он знал свое дело, баба выглядела растерянной. Иногда она поглядывала на Марию и Семина, но их каменные лица нравились ей еще меньше. – Распишитесь в том, что ваши ответы записаны правильно. Так положено по закону.

Семин осторожно провел рукой по щиколотке Марии.

Не хотела она шума или думала о нем гораздо хуже, чем ему приходило в голову, но ногу не отодвинула. До Семина дошло: и не отодвинет.

– А если я не буду подписывать? – поджала сырые губы Ермолова.

– Вы же хотите домой, – сухо напомнил Звонков и положил перед Ермоловой новый документ. – «Анкета зарегистрированного лица». Вот видите, это номер счета, а это данные. Духнов Александр Викторович. Гражданство, прописка. Указана форма выплаты доходов – наличные. И подпись этого Духнова. В виде крестика. Неграмотный, что ли? Или руки тряслись?

Ермолова обеспокоилась.

– А чего я тут одна? Я же не знаю, как правильно отвечать.

– Правильно это – как было, – еще суше объяснил Звонков. – Иначе домой попадете не скоро.

– А что? Катер отменили?

– Да нет. Вы преступление совершили, – напомнил Звонков.

– Как это? – не поняла баба.

– А вот смотрите. Я растолкую. Это «Передаточное распоряжение». Номер счета зарегистрированного лица, передающего ценные бумаги – тот же Духнов Александр Викторович. И опять крестик вместо подписи. Вы заверяли?

– Я.

– И печать вы шлепали?

– Я. Председатель меня просил.

– Ну, вот. Он просил, а отвечать вам. Понимаете состав совершенного преступления?

– Да вы чего? Какое преступление? Я только подписи заверяла. Что председатель мне скажет, я то и сделаю.

– Скажет? Или прикажет?

– А чего приказывать? Он все равно ходит ко мне.

– Сожительствуете?

– Живем.

– Тогда давайте уточним… – Следак закурил и глубоко затянулся. Дело, видимо, казалось ему простым. – Приходил к вам некий человек. Приносил выписку или доверенность. Ссылался на председателя и вы шлепали печать, заверяли подпись. Так? А уже потом председатель прятал заверенные бумаги в сейф. Правильно?

– Ну да.

– Много людей перебывало в поселковом совете?

– Господь с вами! – Ермолова испуганно перекрестилась. – Не пугайте меня.

– Давайте конкретно, – следак вынул из папки лист бумаги. – Вот, к примеру, Колесников Иван Ермолаевич. Уступает право владения. Так и написано. Это ведь вы заверяли подпись?

– Я.

– И печать вы шлепали?

– Я.

– И это к вам приходил в поселковый совет гражданин Колесников Иван Ермолаевич?

– Да ну, вы скажете! Покойник-то! Зачем ему?

– Тут сказано, акционер.

– Для вас, может, акционер, а для меня покойник, – испуганно возразила Ермолова. – Утонул Иван прошлым летом. Бревна ловил в реке, и утонул. Похоронили в Благушино. Председатель так и сказал: мол, царствие небесное Колесникову Ивану Ермолаевичу, запойный был человек. А документ я точно заверила. Но на другое имя. Председатель мне так объяснил, что польза от этого всем будет. И выдал сорок рублей. Наличными.

– Хорошо, – следак поставил галочку в списке, лежащем перед ним. – Теперь вот Клавдия Иванова. Доверенность сама подписала?

– Ага, жди! – фыркнула Ермолова. То ли хотела засмеяться, то ли заплакать. – Правую почку у Клавдии напрочь вынули. Еще в прошлом году.

– То есть не приходила она в совет?

– Да и не могла. В Томске лежала.

– А подпись?

– Меня председатель попросил.

Звонков не смотрел в сторону Семина и Марии.

Наверное, казался себе человеком, расщелкивающим тайны, как орехи.

И Семин опять незаметно погладил ногу Марии. На этот раз она точно (Семин почувствовал) хотела отдернуть ногу, но в последний момент испугалась. Никакого чуда, разочарованно подумал Семин. Опять никакого чуда. Вот сидит перед следаком простая баба и страшно боится показаться идиоткой, а вот сидит рядом сложная баба и тоже боится показаться идиоткой.

Он вздохнул. Если кого-то жалел, то Кузнецова.

Пацан растет у него – как растение. Не злой, совсем бесполезный. Все деньги Кузнецова уходят на сиделок. Ну, не все, конечно, но большие, большие деньги уходят. Сам пацан не осознает, конечно, что он растение, но Славка… Сам однажды спросил: «Знаешь, почему я еще жив?» – «Из-за Бориски?» – И Кузнецов странно покачал головой: «Не дает Бог смерти».

И не уточнил – кому.

– Да не приходил ко мне никто! – вдруг беспомощно рассердилась Ермолова. – Приди если кто из тех, про которых вы говорите, все село бы умом тронулось. Ведь это мертвяки! Почти сплошь мертвяки. Может, кто и жив, так те еще хуже. Я говорила председателю: чего, мол, заверять подписи мертвяков? Даже нехорошо как-то. А он мне говорил: ты, Олька, дура. Ты смотри у меня. Дело казенное.

– Заверенные бумаги куда шли?

– Их председатель забирал.

– В город вез?

– И такое бывало.

– А как еще? – уточнил Звонков.

– К нему иногда гости приезжали.

– Из Энска?

– Ага.

– А из Томска?

– И оттуда приезжали.

– Помните, кто?

– Ну, разные приезжали. Но чаще всех такой красивый. Весь из себя. А сын у него больной. Как выпьет, так жалуется.

Семин насторожился.

Ермолова несомненно говорила о Кузнецове.

Не играй по крупному, если не веришь в выигрыш – вот закон.

Кузнецов об этом не хотел помнить. Инстинкт выживания никогда не был в нем силен. А без инстинкта выживания в России не встанешь на ноги, не спасут ни ум, ни деньги.

– …мертвякам все едино, – лепетала Ермолова. – А детям да женам жить нужно…

– «Лицами, скупавшими акции, – вслух прочел следак, – являлись представители консорциума КАСЕ…» Правильно? «А конкретно – гражданин Кузнецов…» Правильно я записал?

– Его фамилия! – обрадовалась Ермолова.

– «…В соответствии с пунктом 19 Инструкции… гражданка Ермолова О. Н. обязана была отказать в совершении нотариальных действий… В связи с тем, что данное действие подлежит совершению должностным лицом другого органа госвласти или нотариусом… Но не сделала этого в силу давления на нее председателя поселкового совета гр. Устюгова, с которым состояла в интимной связи… Гражданка Ермолова полностью подтверждает то, что ее действия квалифицируются как совершение должностным лицом действий, выходящих за пределы его полномочий и повлекших существенное нарушение прав и законных интересов акционеров ОАО «Бассейн»… Ст. 286 УК РФ «Превышение должностных полномочий…»

– А ниже это чего?

– А это как бы рекомендация, – сухо объяснил Звонков. – «На основании изложенного и в соответствии со статьей 108 УПК РСФСР прошу рассмотреть вопрос о возможности возбуждения уголовного дела по факту изложенных в заявлении обстоятельств…»

– Это меня-то под суд? На старости лет?

Звонков понимающе улыбнулся:

– Хотите поторговаться?

– А можно? – Ермолова рукой вытерла набежавшие на глаза слезы.

– К тому я и клоню…

5

Катер ушел, увозя счастливую гражданку Ермолову.

Смеркалось. В окне Марии светился огонь, но ужинать она не спустилась. Девчонки унесли ей еду наверх. Потом свет в окне Марии погас.

Они ни словом не перекинулись после того допроса.

Мария явно избегала Семина. Это, впрочем, было понятно.

Упал в постель, но сон не шел. Набросив халат на плечи, вышел на террасу.

Увидел: свет горит только в самом дальнем окне – в комнатке директора базы. Уныло поскрипывала ночная птица. Ночь. Тихо. Ступени, ведущие в комнату Марии в трех шагах. Ни одна ступенька под ногой не скрипнула. Впрочем, он знал, что дверь все равно окажется запертой. И ощутил холодок, когда под его рукой она медленно отошла.

Электрический фонарь за окном раскачивало, тени и свет все время смещались. Мария лежала на постели ничком. Коротенькая рубашечка на бретельках.

«Можно войти?»

6

«Подожди, я сама…»

«А спать опять вся подушка мокрая…»

«Еще, еще… Вместе… Ох, принять душ, и замотаться в махровое полотенце…»

Но рука Марии все еще лежала там, где ей не следовало лежать, и Семин чувствовал, что она жадно тянется к нему губами. Не придти к ней сегодня было бы – как надругаться над здравым смыслом, подумал он. «Еще… Вот так…» Но одновременно под подушкой Марии и в халате Семина, брошенном на пол, затренькали сотовые телефоны.

– Ответь.

– Не хочу.

Он понял, что Мария испугана.

– Раз звонят ночью, – сказал, – значит, что-то важное.

Понимал, что Мария боится выдать себя, и злился. Она, видите ли, не хочет. Просто ее мобильник настроен на его частоту. Вот так всегда. Примериваешь романтизм, а в душе вранье, похоть. Звонили, конечно. ему.

Он дотянулся до халата, откинул крышку и оба телефона смолкли.

Он сделал вид, что так и должно быть, и услышал голос Кузнецова. Это его еще больше разозлило. – «Какого черта? Не знаешь, сколько сейчас времени?» – «У меня Бориска ушел». – «Один?» – «Ага. Днем. Гулял с сиделкой. – Кузнецов был невыразимо пьян. Ему было все равно, кому жаловаться. Даже бывшему рэкетиру, мелкому жулику. – Сиделка оставила мальчишку на пять минут». – «Нашли?» – «Час назад». – «Тогда почему ты не спишь?» – «Не могу».

Рука Марии легла Семину на живот, ласково дрогнула, поползла вниз по бедру.

«Ты пьян, Славка?»

«Какая разница?»

«Действительно».

«Бросай свою мелочевку», – все-таки Кузнецов не удосужился навести о нем справки.

«Хочешь предложить что-то дельное?»

«Охоту на жаб. У тебя хватка есть. Я чувствую».

«Да ну, какой я охотник…»

7

Он зря решил, что отделался.

Снова затренькали телефоны и это не показалось ему смешным.

Поднявшись отошел к окну. И правильно сделал, потому что услышал в трубке характерное кхеканье Большого человека. – «Гайки закручиваешь? – где-то в Москве произнес Петр Анатольевич. Кажется, довольно произнес. – Получил сегодня отчет от энергетиков. Ты там расшевелил улей. В мингосимуществе обеспокоились».

Не приди я к Марии, покачал головой Семин, сейчас бы она слушала этот наш разговор. Судьба бережет. Завтра имя Петра Анатольевича могло всплыть в местных газетах.

Покосился на разметавшуюся Марию:

«Работаю».

Бросив мобильник, нырнул в постель.

Отяжелевшее женское тело, полное желания, возбуждало и одновременно отталкивало его. Он слышал запах. Каким шампунем она пользуется? Почему миндаль? Странно блеснули белые зубы.

– Зачем тебе все это?

Мария не поняла. Но потом до нее дошло.

Она шепнула: «Ты ведь тоже пришел не потому, что я хорошая». Она вся ходила под Семиным как волна. Она не знала, как ответить по другому. Закричать? Выгнать? Из бессвязного прерывающегося шепота до Семина дошло, что говорит она, кажется, о Шермане. «На меня давят…» О Липецком. «Акции ведь скупает не один Кузнецов…» Конечно, ей было страшно. «Не знаю, что ты там соображаешь в наших юридических делах, но акции мертвяков – это имущество… После смерти хозяина акции могут быть унаследованы… Как дом, как гараж…» Огненные груди Марии прожигали Семина. Поистине, женщину легче поменять, чем понять?

Глава VI

«Окна» в темном болоте

Начало августа, 1999

1

Фрекен Эрика нарезалась.

– Зер гут, нихт вар, – радовался Виталий, подливая в фужер сладкий мозельский ликер. Гладил фрекен по плечу, как рыбу, подкладывал пельмешки: – Кушайте, кушайте. Своими руками…

Намекал:

– У нас все своими руками…

Фрекен Эрика катастрофически походила на Светлану Константиновну.

Круглые плечи, выглядывающие из нежной ткани, колени, сияющие из-под короткой замшевой юбки, голубые глаза. На животе, может, пряталось родимое пятнышко, как у любимой учительницы, этого Виталий пока не знал. Время от времени фрекен устремляла пьяненькие глаза на портреты синих баб и страшных бородатых людей, занимавшие стену лестничного марша, ведущего на второй этаж. Тогда Виталий объяснял: «Фамильные предки. Старинные сибирские мастера». Этим «старинным сибирским мастерам» с благушинского Нового Арбата Виталий платил гроши. «Фамильные предки» выглядели заносчивыми, женщин отличали от них только косы, ниспадающие ниже задниц.

– Дер гут юнге, гут!

Виталий согласно кивал:

– Да вы попробуйте, фрекен Эрика. Вот капусточка. Совсем особенного посола. С укропным семенем. У нас все своими руками. Зимние витамины, так сказать. Черника, клюква, брусника моченая. От таких ягод сердце светлеет.

Фрекен млела: «Своими руками!» А херр Цибель важно кивал.

Ключ от стального сейфа, врезанного в каменную стену, лежал у херра Цибеля в кармане, чемоданы разобраны. Павлик Мельников не без оснований полагал, что в непромокаемом мешке, привезенном под охраной двух рослых представителей «Российской охраны», хранится наличка. Понятно, в валюте. Потому херр Цибель и попросил ключи от сейфа сразу передать ему. «Конечно, берите, – пошутил Павлик. – Если мешок исчезнет, будем знать, где искать валюту». Только после этого дорогостоящих сотрудников «Российской охраны», сопровождавших немцев, рассчитали и отправлены в Энск.

– Что нам экономические авторитеты? – гордо поднял бокал Виталий. – Скоро добьемся сертификации, сами начнем влиять на стоимость продукции. Выгодней всего нам продавать пиловочник, – пояснил он херру Цибелю. – Где-нибудь на речке Мане под Красноярском за такой вот мореный лес, как у нас, вы заплатили бы втридорога, очень много бы заплатили, а у нас расчет по договору. У нас доверительные отношения. И пятьдесят процентов – наличкой.

Херр Цибель важно кивал.

Судьбу совместного русско-германского «Лесопромышленного концерна» решали, оказывается, люди в мрачных боярских бородах, с выпученными от водки глазами. Павлик на три дня нанял их на Новом Арбате – совсем дешево, всего только за еду и выпивку – посидеть пару дней в офисе, поизображать из себя местных деятелей. В конторе бородачи (так им было приказано) нагло молчали, дышали на немцев перегаром, на все кивали утвердительно. Что либо говорить Павлик им запретил. «Тут женщина иностранная, а вы начнете». Один «деятель» для пущего виду крутил привинченный к столу старинный арифмометр. Держался за него, чтобы не упасть, Готт им Химмель!

– Попал сибирский мужик в ад, – развлекал немцев Виталий. – Стали его пугать. Повели по кругам, дескать, сам выбирай пытку. Ну, кипятят там, поджаривают, загоняют иглы под ногти. Все у них схвачено, все тип-топ. Вдруг видит – отдельная тихая комнатенка. Сидят мужики в чане с дерьмом, покуривают. – «Хорошие сигареты?» – «В самый кайф». – «Ну, вот. Курить хочу. Выбираю такую пытку». – Кинули мужика в дерьмо, протянули сигарету. И только мужик затянулся, как ворвался черт с раскаленным до бела мечом: «А ну, кончай перекур! Приступить к приседаниям!»

– Я! Я! – радовался немец. – Анекдот про русского мужика!

Виталий кивал.

Россия необыкновенным своим примером, неслыханной смелостью, терпением и решительностью преподала миру такой урок, что все должны смотреть на нее с уважением. Нас никому нельзя трогать. Нас лучше вообще не трогать, намекал. Дороги у нас, может, и плохие, зато кулаки…

И жадно глядел на Эрику.

2

Днем раньше, увидев гору пробного леса, сваленного прямо на траву, как бы выкорчеванного со дна реки, херр Цибель расчувствовался. Химмель доннер веттер! Превосходны срезы сибирских древес! Ему в голову не приходило, что доставлен такой роскошный кругляк с большой реки. Радовался: отличная древесина! Ну, вот прямо для умиления злых сердец. Лес, поднятый со дна местных речушек, крошился бы, как махорка, отдавал бы илом и гнилью, но немцу все же сказали, что древесина со дна речек и поднята. Много у нас такого!

После первого бокала заговорили о будущем.

Российско-германский «Лесопромышленный комбинат».

Колоссальный лесной холдинг. «У нас ведь рабочая сила ничего не стоит», – весело прихвастнул Павлик. Он все время помнил о наличной валюте в сейфе. «У нас только крикни: кому работу? – народ толпами набежит». И добавлял для убедительности: «Фолькс штимме!» А херр Цибель незаметно касался пухлой рукой потайного кармана, в котором лежал ключ от сейфа. По-русски он говорил плохо, хотя очень простые мысли вполне мог выразить без помощи фрекен Эрики. Расслабившись, поделился с партнерами давней мечтой. В юности, будучи активным членом союза гитлеровской молодежи, мечтал дойти до Урала, чтобы определить, наконец, восточную границу тысячелетнего Рейха. С Уральских гор собирался отправлять хозяйственные экспедиции в глубину мрачной плоской страны, в таинственный край бородатых непуганых сибирских мужиков. Обозначить полосатыми столбами старательские заявки, определить таежные реки, месторождения золота и железа, алюминиевого сырья, поставить по уединенным речкам опрятные деревеньки, приучить местных жителей к гигиене. Готт штраффе Русланд! Русские туповаты, известно. Но херр Цибель и не ждал от них сильно большого ума. Павлик прав: лишь бы они работали. Правда, Бог не дал, судьба у немца не сложилась. В сорок втором херр Цибель сам угодил в плен и в качестве дешевой рабочей силы был употреблен на стройках Сибири, на время забыв про основные нормы гигиены. Впрочем, русские прорабы, вооруженные автоматами Калашникова, нисколько не интересовались опрятностью херра Цибеля.

Кстати, херр Цибель сразу предупредил, что для него норма выпивки – три крошечных рюмки русской водки. Не больше. Четвертую, хоть застрели, он никогда не выпьет. Поэтому после третьей без всяких споров перешли на шампанское и ликер. В ликер Павлик незаметно подливал ту же водку.

– За нерушимую российско-немецкую дружбу…

– За успех совместного российско-германского предприятия…

– За высокий талант херра Цибеля…

– За обаяние фрекен Эрики…

– Почему вы говорите «фрекен»? – смеялась пьяненькая Эрика. – «Фрекен» это по-шведски. А я баварка. Я самых чистых баварских кровей. У меня все баварское, – рвалась она показать, но херр Цибель запрещающе поднимал палец.

– Люблю языки с немецкими корнями, – Павлик всерьез раскатал губу на оттопыренные под кофточкой груди фрекен Эрики, но она смотрела только на Виталика.

– За деловую хватку херра Цибеля…

– За то, чтобы исполнялись мечты…

– За то, чтобы проблемы решались мирными путями…

– Именно так, мирными, – горячо поддерживал Виталий. – Теперь у вас, херр Цибель. в личном владении огромный край с таежными реками и дикими лесами. И вы добились этого, заметьте, мирным путем. Не понадобилось вести за Урал эсэсовские дивизии. Если так дело пойдет, скоро вам вся земля достанется…

Чуть не добавил: «…когда умрете».

3

Больше всего херру Цибелю понравился огромный каменный дом Виталия.

Херр Цибель устроился за столом так, чтобы можно было вытянуть короткие ноги к камину. Время от времени бросал в огонь пару еловых шишек. Это напоминало ему собственный охотничий домик в Баварии. Важно сообщил, что намеревается построить в Благушино еще один, гораздо больший, чем у Виталия, дом. Тоже каменный. С мраморными колоннами. Под старину. Одобрительно смотрел на синие чванливые морды лжепредков Колотовкина. Прежде тем, как сесть за стол, неторопливо обошел все хозяйственные пристройки, комнаты, дворики, одобрительно цокал языком. Понравился хорошо подогнанный деревянный настил во дворе, понравились высокий забор и мощные деревянные ворота. Фрекен Эрика, сопровождавшая херра Цибеля по дому, попыталась заглянуть в спальню, но Виталий дверь в спальню захлопнул прямо перед любопытным носиком. Боялся. Нюх у Катерины был, как у лосихи. А больше всего в доме Виталия немца поразили книги.

«Так много книг, и ни одной немецкой!»

4

– Дранк! Дранк!

Только к двум часам ночи Виталий развел немцев по комнатам.

Фрекен жадно вцепилась в его рубашку, но он сумел разжать тонкие пальчики.

Спустился вниз. «У меня в Томске знакомая массажистка, – хмыкнул. – Говорит, пить надо в меру. Ей один больной говорил». – Павлик таинственно прижал палец к губам: «Тсс. Не разбуди немцев». Водянистые глаза Павлика щурились. Все пытался, но так и не смог почесать лоб. Подмигивал, таинственно прикладывал палец к злым губам, так грела его валюта в сейфе. Радовался течению событий. Даже подробный доклад Виталия о революционном костре на берегу реки и о явном предательстве одноногого капитана Степы Карася не особенно его взволновал. «Да плюнь на всех. Как в России без революций? А одноногий Ахав – ничтожество. Только мы с тобой ферзи, Виталик, все остальные играют по малому. Даже воруют как мыши».

– А ты?

– А я люблю масштаб.

Водянистые глаза смеялись.

– Я ворую у немцев. Это патриотично. Потеряв деньги, херр Цибель вернется в свою Германию, а значит, убережет свою душу от многих других будущих преступлений.

Смело предсказал:

– Он нам еще спасибо скажет. У него в Баварии есть свои деревообрабатывающие предприятия. У него глазки разбежались, когда я рассказал, как недорого можно купить в Сибири настоящий мореный лес. Он же не знает, что бывший лесхоз настолько засрал речки, что в них не осталось ничего живого. Пусть корчует топляк и вывозит его в Германию. Мы своими силами это дело не поднимем, а херр Цибель справится. Он точно справится. Вывезет лес, в очищенные речки напустит толстых немецких рыб. А потом, сам знаешь… Потом сибирские мужики устроят ему революцию… А я, – счастливо закатил глаза, – Катьку перевезу в Томск.

– Не поедет Катька.

– Да ну, – не верил Павлик. – Когда немец пригонит тяжелую технику, жить в Рядновке станет совсем невозможно. Придется переселять рядновцев… Лесхоз у нас почему сдох? Да потому, что люди пили и воровали, пускали лес самосплавом, а он тонет, особенно береза и лиственница. Вот и живем теперь среди гнилых болот, как в доисторическую эпоху. Здесь только херр Цибель может изменить положение. Увидишь, начнет толстая немецкая рыба играть в омутах. А мы, – нехорошо подмигнул Павлик, – научим немца играть в очко. Пусть забирает затопленное дерьмо, тухлую древесину. Я ему предлагал все купить оптом. Болота, леса, речки с утками, с медведями, с водяными, с деревнями. Даже с революционным дедом Егором Чистяковым и этим его бетонным вождем в палисаднике. Мы же не козла пускаем в огород, а умелого земледельца. Латифундиста, скажем так, – ввернул Павлик красивое слово. – Лет через десять превратятся наши болота в рай. Пестрые бабочки запорхают в воздухе, ни одного комара. Виллы поставим. – Павлик ласково глянул в сторону закурившего Виталия. – У нас ведь теперь уже не кооператив, а совместное российско-германское предприятие. В Томске я интересовался в Леспроме, где и какие объемы сплавлялись в советское время по нашим речкам. Так они там аж побледнели: это, дескать, государственный секрет! А по глазам видно: готовы продать. Но я им ничего не предложил, просто упер у них карту…

Лениво подцепил с тарелки кусок прозрачной семужки.

– У них секретные карты валяются прямо на столах. Я незаметно выбрал ту, на которой отмечены все бывшие сплавные речки. Поставим, ох поставим пилораму в Рядновке… А Катьку я заберу…

– А дороги? – про Катьку Виталий привычно пропускал мимо ушей. – Как херр Цибель доставит в Рядновку тяжелую технику? Как он будет таскать со дна топляк? Там же болота. Ему каждое бревно обойдется на вес золота. Дешевле морить лес прямо в Баварии.

– А нам-то что? Пусть ставит концлагерь, у немцев есть такой опыт.

5

Похоже, что часть узкоколейки китайцы еще только разбирали.

Кто-то дружелюбно помахал русско-немецким охотникам рукой, кто-то снял с головы вязаную шапочку. Мощные джипы обдали китайцев грязью и выхлопными газами. Только верст через пятнадцать до Виталия дошло, что на самом китайцы разбирают ветку еще действующей узкоколейки.

Ладно, решил. Как-нибудь разберутся.

Херр Цибель, потрясенный невероятной прозрачностью сибирского утра, принадлежащего уже как бы и ему лично, сидел в джипе с веселым пером на тирольской шляпе, в руках ружье.

– Зер гут, нихт вар?

Херр Цибель удовлетворенно отвечал:

– Карашо!

И спрашивал:

– Где озеро?

– Хочешь искупаться?

– Кейнесфаллс!

Почему-то херр Цибель был уверен, что вот-вот впереди появится красивое русское озеро, а над ним русские утки. И тогда можно будет палить из двустволки по летящим птицам. Поэтому, расслышав хруст кустов, даже оборачиваться не стал, а сорвал ружье с плеча.

– Химмель херр Готт!

Ближе всех к немцу сидел Виталий, но не успел вмешаться.

Он выехал на охоту немного хмурый. Реакции никакой, сам готов пристрелить кого угодно, особенно фрекен Эрику. Ночью неугомонная фрекен все-таки наткнулась на него. Виталий в пижаме шел к туалету, а оттуда немка в трогательной ночнушке, чуть-чуть прикрывающей то, что следует прикрывать. «О, дер гут юнге…» Птица какая-то скрипит в ночной тьме, паскуда. Как устоять перед душным сладким желанием, если в каждом движении страстной немки сквозили черты незабвенной Светланы Константиновны?

– О, майн Готт, майн Готт…

– Унд ду, майн Шатц, блибст херр…

Стоны, полные немецкой сладкой тяжеловесности, не убили иллюзию. Показалось, что сразу одновременно любит и Катерину, и фрекен Эрику, и саму Светлану Константиновну. Правда, немка стонала и царапалась, чего, наверное, никогда не позволила себе учительница географии. В какой-то момент Виталий решил, что сходит с ума, потому что уже не мог понять, кто под ним.

– О, майн Готт!

Краем глаза Виталий засек две испуганные тени, ломанувшие в лес сразу после выстрела. Одна в сторону Благушино, другая – к озеру. Гнать сохатого в сторону села не имело смысла, поэтому решили остановить второго. Били картечью, немец вскрикивал: «О, майн Готт, майн Готт!»

И все спрашивал страстно:

– Ви хейст дер орт?

– Да никак не называется это место, – не выдержал Виталий. – Нихт шлиссен! Никак!

Но остановить охотников было невозможно. Отдышались только под одиноким кедром. Уродливый, широкий, он выставил на юг чрезвычайно длинную, даже какую-то неестественно длинную горизонтальную ветвь. Ствол шелушился, хорошо пахло смолой. Сохатый был ранен, наверное, потому что на шелушащемся стволе остались бурые следы, а сквозь треск ломающихся вдали кустов доносились завывания и стоны. Зверь рвался к озеру. Картечь так и стригла над ним ветки.

– Вас? – не понимал немец.

– Не нас, а вас! – орал Павлик, войдя во вкус охоты. – К озеру рвет зверюга. Там его и прихлопнем на мелкой воде. Вкусный зверь, – показал Павлик развесистые рога над головой. – Пельмени! С брусникой!

– Ви хейст дер орт? – горячился немец.

– Да никак не называется, – злился Павлик, переводя речь на сохатого. – Рога!

– Целебные?

– А то!

– Почему лось кричит?

– Тебя гнали бы охотники, ты бы что делал?

– Тоже бы кричал, – дошло до немца. Очень хотел завалить большого зверя. – Ви хейст дер орт?

– Да никак не называется!

– Тогда назову его – Ципеляйн. Так зовут мою жену. Добрая женщина, – немец даже хлебнул коньяка из фляжки. – Их бин бесоффен.

Сохатый тем временем проломил заросли, ухнул в воду.

– Это он зря. Там русалки, – на ходу объяснил немцу Павлик. – Круглозадые, опытные. Как немки. Только наши, – спохватился. – А у водяного выше елки, если захочет…

– Русалку?

– Да нет, – отмахнулся Павлик. – Лося.

И на всякий случай предупредил:

– Сохатого будем бить на мелководье, а то утянет его водяной, нам хрен достанется.

– Растение? – дивился немец.

– Если бы…

Непромокаемый мешок, запертый в домашнем сейфе, сильно возбуждал Павлика.

– Завалим зверя, наделаем пельменей.

Пугал немца, рассказывал страсти, непонятно как приходившие в голову. Населял болота неведомым зверьем, которого немец не хотел бы даже и видеть. Населял лес ужасами, которых даже немец мог испугаться.

– Приеду в Германию, поведешь на охоту?

– В Баварии нет сохатых.

– А я с собой парочку привезу, – успокоил немца Павлик. – Я, в сущности, богатый человек. Доставлю самолетом пару опытных сибирских сохатых. Вот с такими рогами, – показал. – А этого замочим на мелководье, чтоб впредь не бегал. У нас чудеса, – напомнил. – Ты правильно делаешь, покупая реки вместе с лесом. Русалки на ветвях, леший ругается. Идешь, вроде пень раскинул сухие корни, а на самом деле это леший под водой корчит рожи. У меня есть чудесный друг, очень природу любит. Как бросит в озеро палочку динамита, так этих русалок машинами увози. Даже немецким зоопаркам предлагал русалок. Только канцлер Коль не разрешил. Германия, заявил, для германских русалок. За русских, дескать, потом придется выплачивать репарации.

– О, майн Готт! – пугался херр Цибель.

– У нас, видишь, все как бы в тумане… Одно постоянно превращается в другое… Ветром дунуло – комары… Ветку наклонил, а это лось прячется…

Немец кивал, дивясь.

Никак не мог даже предположить, во что превратится толстый сибирский лось, если его не убить вовремя.

Оказалось, может превратиться в перепуганного, в кровь исцарапанного китайца.

– Ты что тут делаешь, чумиза? – заорал Павлик, вылавливая китайца из взбаламученной воды. Китаец икал и поднимал вверх руки. Левая щека была ободрана. К счастью, не картечью. Оцарапался о кедр, когда бежал мимо.

– Шпион, – сразу заявил Виталий.

– Ежу понятно!

– Из Китая?

– А то! – уверенно подтвердил Павлик.

– Как сюда попал?

– Самолетом, наверное, – объяснил Павлик потрясенному херру Цибелю. – Прилетел на воздушном змее из-за великой китайской стены. Мы ее веками строим да надстраиваем, а отгородиться от китайцев никак не можем.

– А ПВО? – недоумевал немец.

– Ну, какое у нас ПВО после вашего Руста?

– Их гратулирен! – цокал языком херр Цибель. – Чем питается обычный китаец?

– Болотными жуками, травами, побегами камыша, – нехорошо ухмыльнулся Павлик. – Чем еще? Настоящий китаец на одних дождевых червях может протянуть лет десять. Под осень они жирные.

– Китайцы?

– И китайцы тоже.

– И что вы сделаете с ним?

– Застрелим, – решительно заявил Павлик.

– О, майн Готт! – испугался немец. – Без суда и следствия? Дер Тейфель солл дас бусерирен! Кейнесфаллс! С ним, наверное, можно договориться. В обмен на жизнь китаец даст важную информацию.

– А потом ищи его? – было видно, что Павлик решил до конца поразить воображение немца. – Все они похожи друг на друга. И информация у них одинаковая. Придется брать отпечатки.

– Пальцев?

– Зачем пальцев? Лица.

– Майн Готт! Как это? – заинтересовался немец.

– А вот смотри, – вмешался в беседу Виталий.

И заорал:

– На колени!

Китаец, зарыдав, упал.

Хватанув горсть брусники (прямо из под ног), Виталий растер багровую ягоду о плоское бледное лицо китайца (растереть бы ее по порочному лицу фрекен Эрики!) и прижал к лицу мятый ком рыхлой туалетной бумаги.

– Вот и отпечатки! – объяснил пораженному херру Цибелю. – Теперь этого китайца легко можно будет опознать.

И заорал:

– Проваливай!

– Куда? – ужаснулся китаец.

– За китайскую стену.

– А дорога где?

– Нет в Сибири дорог. В Сибири есть только направления.

Китаец ничего не понял, но переспрашивать не стал. Так стремительно юркнул в чащу, что немец снова схватился за ружье:

– О, Готт штраффе Чина! Как теперь пельмени?

Даже Павлик рассердился на непонятливого немца:

– Какие пельмени? Из китайца-та?

6

Ночью в прихожей фрекен Эрика снова случайно натолкнулась на Виталия.

«Унд ду, майн Шатц, – замлела. – Блибст херр». Под жадный шепот немки, так ужасно походившей и на Катерину. и на любимую учительницу географии, обалдевший Виталий только радовался, что прошлой ночью столкнулся с ненасытной фрекен все же не в спальне. Это ведь только прихожая, Катька ничего не учует, успокаивал себя. В прихожей все равно раздеваются. А это только кухня. Ну, какая в кухне любовь? В кухне все кидают на стол. Катька, Катенька, чудо нежность, в спальню к нам немцы не прорвутся! «О, майн Готт!» Стоны фрекен Эрики разносились по всему дому. Так громко, что, в конце концов, в дверь постучали.

Выпихнув голенькую фрекен в гостиную, Виталий открыл дверь.

В морском тельнике, в пятнистых армейских шортах и в грубых сандалиях, от которых почему-то несло дегтем, стоял в дверях поддатый Мишка Шишкин:

– У тебя кричали?

– Ну?

– Пытки? Унижения?

– Тебе какое дело?

– Если ты с немцами так, то мне радостно.

– Ну, с немцами.

– Так иностранные же поданные! – густо выдохнул Шишкин. – Незамедлительно зарегистрироваться должны. Поднимай!

– С чего это ты начал тут отдавать приказы?

– А с того, что кончилась ваша власть! – весело и пьяно произнес Шишкин известную историческую фразу. – Я тебя предупреждал, паук: земля – крестьянам, власть – рабочим! Осушим гнилые болота, откроем светлые избы-читальни, бесплатный свет проведем в каждый дом, понял, гидра? – с вдохновением утописта рычал бывший капитан. – Преобразим чудесный край сами, без вашего поганого иностранного капитала, без грязных предателей…

И не выдержал, рявкнул:

– На!

– Что это?

– Немке гондоны!

– Ты сколько сегодня выпил?

Шишкин торжествующе рассмеялся:

– Твои стукачи столько все равно не выпьют.

Действительно, пару недель назад Виталий тайком организовал общественную анкету. Называлась: «Самые активные старики». Предполагалось, что люди преклонного и просто серьезного возраста откровенно расскажут шустрым, живым, подвижным и бодрым пацанам, нанятым за небольшие деньги, о всех своих близких и дальних родственниках и соседях, о их чаяниях и бедах, о радостях и о планах на ближайшее время, а шустрые пацаны (как когда-то в день конца света) все услышанное и увиденное запишут в тетрадки и передадут Колотовкину.

Даже самый поверхностный анализ полученных анкет (почти все они прошли тайную правку бдительного благушинского комитета революционеров) показал, что общественный напряг в селе усиливается. По анкетам, поправленным революционерами, получалось, что главным сегодняшним чувством зрелых благушинцев является ненависть ко всему новому. На втором месте шла тоска по советским временам. На третьем – конкретное отношение к Золотым Яйцам и гуманитарной жабе. И только уже потом, с большим отрывом, следовали всякие частности, вроде скорейшего восстановления в селе народной власти, бесплатной медицины и образования.

Еще анкета выявила интерес благушинцев к рейтингам.

Если бы, например, в течение текущей недели село Благушино проголосовало за стоящего у власти президента, то самые большие шансы возглавить политические и экономические реформы получил бы независимый пенсионер бывший партийный секретарь товарищ Ложкин. Хорошие шансы были также у Всесоюзного старосты Калинина и, как это ни странно, у деда Егора Чистякова из Рядновки. Впрочем, больше всего изумило Виталия появление в политическом рейтинге скромного рядновского скотника Гриши Зазебаева. Он больше чем на тридцать процентов обошел проклятую гуманитарную жабу, а что касается Золотых Яиц, тот даже в список не попал.

Проанализировав анкеты, Виталий всей шкурой почувствовал близость перемен.

Дошел до него и слух, что в город за дешевой огненной водой срочно отправлена быстроходная моторная лодка. Еще говорили, что не сегодня-завтра со складов «Зимних витаминов» начнут бесплатно раздавать всяческие товары. Только об этом и говорили. Пьяная Тайка Струкова, сторожиха с заправки, так и заорала, увидев на улице Колотовкина: «Ой, люди, люди!» – «Ты чего?» – «Объявляю бессрочную голодовку!» – «Да почему?» – «А всякие, видите? Обижают простой народ». – «Чего голодовкой-та добьешься?» – «Покою!»

Люди нехорошо перешептывались.

Не ко времени стучал на дереве ученый дятел Павлика Мельникова.

Поддатые скотники на краю села снимали лопатами жирный дерн. Колотовкин спросил:

– Что копаете?

Ответили:

– Окопы.

– Это еще зачем?

– Немцы в селе.

Тянуло ветерком с болот.

На обочине валялся попик отец Борис по прозвищу Падре.

На рейде, против села, чуть ниже затопленной баржи, преграждавшей путь к заправке, грозно дымил буксир капитана Степы Карася. Проклятый одноногий Ахав тоже терпеливо выжидал развития событий. Стрелы бортовых лебедок торчали в сторону берега. как стволы скорострельных пушек. «Пыжик, карла!» – ругались скотники и бурлаки, плюясь в сторону дома Колотовкина. В окне, голый по пояс, малость обрюзгший от непрекращающейся пьяни, на голове тирольская шляпа с пером, херр Цибель важно репетировал будущую речь перед глупыми, купленными им русскими мужиками. Поддатые скотники и бурлаки, наблюдая с бугра за таким позором, зеленели от ненависти, но дисциплина у них пока держалась. Для этого прихрамывал вдоль отрытых окопов заскорузлый старинный дед Ивлев – в телогрейке, в валенках и в шапке с красным бантом. Совсем как комиссар. Тоже мечтал омыть валенки в каком теплом океане. А Володька Зоболев, недавно вернувшийся из Томска, показывал мужикам новенький противогаз. «Смотрите, – показывал. – Делаешь большой глоток самогона и сразу натягиваешь маску на лицо. Никаких потерь. Все пары алкоголя идут в организм».

Скотники и бурлаки переглядывались. «Тлетворное влияние запада, – сердился старинный дед. – Это у них там так принято». – А сын кузнеца Кешка Власов злился: «Ты, Зоболев, прямо как трансформер. Все трясешься и трясешься». – «А плесните в стакашек». – «Ты же в Томск ездил лечиться». – «Не долечили наверное».

Зоболева жалели.

Сам он, кстати, считал, что чувствует себя плохо вовсе не из-за благушинского некачественного самогона, а исключительно потому, что лечился в Томске. Заложив стаканчик, трясясь, спускался на берег, устраивался на мостках, далеко уходящих в реку. Жалел себя: вот даже выпивка перестала действовать. Вдруг вылетал из воды здоровенный судак, разворачивался колесом, припечатывал Зоболева по морде.

Этому радовался.

Все-таки внимание.

7

События той ночи Виталий позже пояснял неохотно.

Будто бы вдруг в полную силу застучал умный дятел, падла.

Виталий, правда, будто бы не сразу обратил на это внимание, потому что фрекен Эрика сильно стонала и вскрикивала, горячо прижав его в прихожей к стоячей вешалке. Шкура медведя щекотала босые ноги, фрекен задрала ноги, крепко обхватив Виталия. В дальней спальне храпел херр Цибель. Фрекен Эрика сладостно вскрикивала: «О, майн Готт! О, химмель херр Готт!» Но даже сквозь эти сладостные стоны пробился тревожный звон колокола, и еще какой-то неясный, но явно опасный шум. Виталий будто бы сразу стряхнул фрекен Эрику на медвежью шкуру. Она, конечно, вновь попыталась на него вскарабкаться, но он грозно прикрикнул: «Аллес цурюк!»

Распахнул окно, выходящее на улицу.

Дом Мельникова горел.

Искры нежно мешались с цветными звездами, красиво и широко отражались в речной воде. Огромная толпа металась вокруг горящего дома. Сперва Виталий решил, что люди таскают ведра с водой, потом понял, что ищут Павлика. «А вот оторвать ему Золотые Яйца!» В том же контексте помянули и гуманитарную жабу.

– Буди херра Цибеля!

Пока испуганная немецкая переводчица натягивала юбку и блузку, застегивала на себе всю эту хитрую женскую упряжь, Виталий укрепил металлические задвижки на входных дверях и на ставнях, а попутно освободил задвижку задней двери, о которой в селе никто, кроме давно уехавших строителей, не знал.

– Где ключ?

– Вас гехт лос? – ничего не понимал немец.

– Это потом, потом, херр Цибель! Где ключ? Сейф, говорю, открывайте.

Во входную дверь уже колотили тяжелым. «Колотовкин, выходи к народу, гуманитарная жаба!» Бунтовщики жаждали крови. Немец, волнуясь, поворачивал ключ, щелкал кнопками цифрового замка. Наконец, отошла тяжелая металлическая дверца сейфа.

– О, химмель веттер! Дер Тейфель солл дас бусеринен!

Перевод не понадобился. Сейф был пуст.

– Скажи херру Цигелю, – Виталий ожидал чего-то такого. – Скажи херру Цигелю, что пусть на все плюнет. Ну нет денег. Ну ушли! Объясни ему, что такова структура текущего момента. Скажи, что народ разлюбил хозяев. В России такое случается.

И рявкнул ободряюще:

– Партизанен!

Заветное слово подействовала незамедлительно.

Видимо, зловещий смысл заветного слова был глубоко растворен в немецкой крови, сидел в немце на генном уровне. Ужасно ругаясь, херр Цибель протянул толстую короткую руку фрекен Эрике, и они выбрались из дому через заднюю дверь. Документы и некоторые наличные сбережения Виталия были на нем – в широком поясе. Перебегая огород, на краю села тоже увидели затмившее звезды пламя.

– Их бин бесоффен! – ужаснулся херр Цибель.

– А там, видно, попик Падре бесчинствует.

– Это религиозное восстание?

Виталий не ответил.

Он не знал, как объяснить немцам темную радость мелкого попика отца Бориса, присевшего сейчас на осиновый чурбак посреди мечущейся и орущей перед горящей церквушкой толпы. От попика густо несло бензином. Бунт бессмысленный и беспощадный ласкал его сердце. Увидев пламя над домом Мельникова, он незамедлительно поджег и собственную церквушку. Сам теперь утомленно присел на осиновый чурбак в отсветах двойного пожара. Закрывал небритое лицо рясой, тихо гасился водкой, выставленной народу бывшим капитаном Мишкой Шишкиным. Мысли отца Бориса были далеко. Он видел благостную картину. Как истинного мученика веры его определят, наконец, в большой приход. Никто больше не посмеет ткнуть в него пальцем, ведь родная церквушка сгорела в результате бунта – жестокого и бессмысленного. Обязательно дадут ему большой и добрый приход. За его многочисленные страдания. И будет у него теперь большая, достойная светлой души квартира. А в ней просторная ванная, просторный туалет – все просторное, и в кранах – горячая вода.

Падре плакал.

Но все эти детали Виталий узнал позже.

А тогда бежал за немцами по ночному огороду, путался в цепкой картофельной ботве и думал: побросают нас скотники в самый жар. Понял вдруг, что история человеческая состоит из провалов и возвышений. «То вознесет его высоко, то бросит в бездну без стыда». В юности херр Цибель тоже мечтал владеть многим, в том числе русскими землями, богобоязненными и законопослушными мужиками, а сам попал в плен и трудился под началом грубых русских конвоиров-прорабов.

Буксира на положенном месте не оказалось. Подставил меня Павлик, мелькнула догадка. Унес, скотина, валюту, плывет в сторону Томска. А утром улетит в Москву, если не в Германию. И не побежишь в деревню к телефону. Скрутят шею на крылечке собственного дома.

С угрожающим грохотом взлетали в воздух ракеты.

В их неверном свете Виталий обнаружил в тени дебаркадера моторную лодку.

– Руки вверх!

Сгорбленный человек вскрикнул и выронил из рук весло.

– Чего ждешь? – заорал Виталий, сдергивая цепь с металлической скобы.

– Приказа, – в ужасе объяснил рядновский скотник Гриша Зазебаев. – Дед Егор сказал ждать.

– Приказываю доставить в Рядновку интернированных иностранцев.

– Каких таких иностранцев? – испугался Гриша. – Они что, на нашей стороне?

– Когда в России пожар, немцы всегда с нами.

8

Будто бы плыли всю ночь, плутая в протоках.

Выходила Луна, освещала сумеречные пространства, влажные камыши, черную речку. Высоко вверху на серебристом диске Луны отчетливо просматривались два мужика, один с длинными вилами, похожий на Павлика. «Видишь, луна какая полная? – вспомнил. – А на ней как бы два мужика. Один с вилами, грозный. Это Павлик. Ты бойся его, он скоро тебя обманет». Так ведь предупреждала Катерина. И Гриша Зазебаев недоумевал: «Чего же это, Виталька? Я сам слышал, как тебя революционный трибунал приговорил к смерти».

– Да знаю, знаю, – отмахивался Виталий.

Всю жизнь мечтал: заработаю много денег, начнется новая жизнь. Губернатор с уважением будет позванивать: Виталий Иванович, как тут решить вопрос с кормами? Деньги ведь не для того зарабатывают, чтобы водку пить.

Стонал от бессилия.

Вдруг начинали раскачиваться над болотами странные отсветы, будто северное сияние. Вздрагивал: не прожектор ли? Не буксир ли проклятого одноногого капитана? Не столкнемся ли в ночи с командой предателя? Не начнет ли Павлик с борта палить из карабина, как недавно палил в ломящегося сквозь кусты китайца честный немец херр Цибель?

Гриша Зазебаев тем временем приглядывался к немцу.

– Это ты, что ли, козел, купил наши речки?

Фрекен Эрика испуганно перевела.

– Я! Я! – важно обрадовался херр Цибель, почувствовав в словах дикого человека, сидевшего на руле, врожденное уважение славянского раба к немецкому хозяину. В конце концов, ничего страшного. Херр Цибель понемножку успокаивался. Революция прокатится, порядок вернется. А документы давно подписаны. То, что деньги оказались у господина Мельникова – это теперь проблема самих русских. Акт оф Готт, воля Бога. Внутренние дела русских херра Цибеля не волновали. Успокаиваясь, приобнял испуганную фрекен Эрику. «Все наше», – произнес по-немецки. И по-немецки широко обвел рукой мрачные болота. Правда, Луну из врожденной честности постарался не зацепить. «Мы не будем осушать болота, – фрекен Эрика зачем-то перевела это Виталию. – Мы просто очистим реки от затопленного леса, благоустроим села, построим дороги и причалы. Нас полюбят сельские жители».

– Эй, Гриша, полюбишь херра Цибеля? – полюбопытствовал Виталий.

– Это за что? – сердито сплюнул Зазебаев.

– А за то, что он твой хозяин.

– Ну, может, и полюблю. Только как на это посмотрит революционный комитет? Где дед Егор-то?

– В тюрьме, наверное.

Гриша Зазебаев недоверчиво замолчал.

Распугивая сонных ночных тварей, моторная лодка летела по болотным заводям, сбрасывала скорость, обходя недобрые сырые завалы. Завыл в камышах волк, водяной гулко шлепнул ладонью по черной воде. «Дер гут юнге… Майн Шатц…» Фрекен Эрика попыталась переползти от немца к Виталию, но ему было не до фрекен, беспрестанно отталкивал веслом притирающиеся к борту коряги.

Странный в лодке шел разговор. «Теперь край мой, – будто бы взволнованно говорил херр Цибель, а фрекен Эрика переводила. В основном Грише Зазебаеву, по-русски очарованному непонятным. – В Баварии у меня земля, дом, деревоперерабатывающие предприятия. Начну распространять влияние на Сибирь. Европе требуется качественный лес. – (Он еще не знал о том, что Колотовкин и Мельников продали ему ничего не стоящую труху). – Начну поставлять в фатерланд качественный лес».

Важно кивал:

«Россия!»

«Сраная страна», – сплевывал за борт Гриша.

«Постыдись! Будь патриотом!» – корил Гришу Виталий, но Зазебаев возражал:

«У меня от паленки все болит. И грязи на дворах, как говна, вот до чего довело нас правительство».

«Двор твой?»

«Ну».

«Возьми лопату, почисти».

«Это для кого мне там ковыряться?»

«Да для себя, для семьи собственной».

«Ну, сам-то я и по говну пройду. Мне страну жалко».

«Переведите мои слова этому нашему рабочему, – торжественно попросил херр Цибель фрекен Эрику. – Скажите ему, что у меня он станет совсем другим. Чистым и опрятным. Научится вежливости. Мысли о плохом правительстве я из него выбью. Двор у него будет блестеть, о чистый забор будут чесаться свиньи чистыми розовыми боками. Как девушки. А он перед сном будет выпивать рюмочку кюммеля. Я научу его из маленьких диких яблочек делать крепкий кюммель. Через десять лет в этом краю будут жить веселые здоровые люди. А в реках и озерах вырастим рыбу».

«А куда деть браконьеров?» – удивился Гриша.

«Они не будут больше воровать. Они любу. Рыбу будут получать рыбу за небольшие деньги».

«Пусть за небольшие, но все равно за деньги, – возразил Зазебаев. – Зачем платить, если можно взять даром?»

«Кто не любит покупать, тот человек ущербный», – важно заметил херр Цибель.

«А кто любит покупать, тот просто ублюдок».

Дискуссия зашла в тупик.

– Виталик, может, бабу мне отдашь? – несмело попросил Зазебаев. Он чувствовал ход истории по-своему. Разумно заметил: – Зачем теперь тебе немецкая баба? Тебя все равно убьют.

Вот падла, беспомощно подумал Виталий. Сперва Катька дразнилась: дескать, выйду замуж за Гришу Заебаева, теперь этот придурок требует с меня Эрику. Зуб у него, что ли, на моих баб? Поинтересовался:

– Где будешь ее держать?

– В избе, понятно.

– А кормить?

– Да не бойся, прокормлю, – сердито ответил Гриша. – Мне теперь многое полагается, как поддержавшему свержение подлой власти капитала. Мы свой, мы новый мир построим, – многозначительно подчеркнул он. – В Рядновке померла одна бабка. Совсем старая, ее мужик конвоиром работал в лагере. Не в пионерском, понятно, – усмехнулся. – Перебивались с кваса на хлеб, старая дура, а померла, так у нее в матрасе нашли сталинские дензнаки.

– Сердито сплюнул за борт:

– Вот жили! А теперь помри кто, что найдешь в матрасе?

– У меня рабочих обижать не будут, – важно сообщал в пространство херр Цибель. В тирольской шляпе с пером сидел на корме, как Мефистофель. – У меня все будут охотно работать. Мы быстро поднимем весь край. Русские мужики к нам побегут из других округов.

– А браконьеры? – ждал ответа Гриша.

– У меня каждый человек получит возможность произвести и продать товар. Каждый человек получит возможность держать породистых свиней, ловить крупную рыбу. А еще, – доверительно сообщил херр Цибель. – Я с каждой продажи разрешу своим мужикам брать себе процент… Может, целых десять процентов…

– Сколько, сколько? – заинтересовался Зазебаев.

– Десять, – важно подчеркнул херр Цибель. Даже показал на пальцах. – За этим процентом начинается воровство.

– Вот глупый немец! – плюнул Гриша в ласковый лунный отблеск. – Настоящее воровство начинается после девяносто седьмого процента!

9

К деревне подошли под утро.

Немцы озябли. Нервничали. Виталий первый выскочил на сырой, пахнущий тиной песок, протянул холодную руку фрекен Эрике, потом немцу. Горбатые избы тоскливо торчали из тумана, как старые стога. Не светились ни огонька. Темный буксир капитана Степы Карася смутно угадывался у низенького гнилого причала. Даже габариты не светились, ушел Степа Карась наводить порядок в глубинке, наверное, да там и запил. У Виталия заломило виски, до того хотел увидеть Катерину. В нарождающемся утреннем свете несомненное сходство фрекен Эрики с Катериной (а значит, со Светланой Константиновной) казалось ему кощунственным.

– Гриша, – попросил, – покорми немцев.

Сам, не оглядываясь, поднялся по берегу.

Бежал по безмолвной, хорошо знакомой улице – ранней, пустой, сонной.

Заорал безумный петух, беспокойно мыкнула в стойле корова. Потом сквозь тонкую пелену тумана Виталий различил впереди бетонную статую. В окне Чистяковых горел свет, это Виталию страшно не понравилось. «Пьет, гад, сманывает мою Катьку в Томск, – подумал о Павлике и кулаки злобно зачесались. – Сбежал с валютой. Отберу!»

Трава перед крылечком истоптана, у сарая разметано сено клочьями.

Виталий легко взбежал на низенькое крылечко, увидел, что дверь не заперта.

Ногой откинул дверь. Увидел керосиновую лампу. У стены, как после драки, перевернутый стул. За круглым столом, заставленным мутными бутылками и немудреной сельской закуской, сидел, неестественно покосившись, капитан Степа Карась. Деревянная нога отставлена, лицо перекошено. Двумя пальцами левой руки (другие отсутствовали) он, как крюком, ловко хватал и забрасывал в широко раскрытый перекосившийся от выпивки рот кислую капусту. Увидев Виталия, пододвинул стакан.

– А где?… – начал Виталий.

Уже увидел, что занавеска, закрывавшая вход в комнату Катерины, сорвана.

– Если ты про девку…

Коротко кивнул.

– Ушла.

– А Павлик?

– И он ушел.

– Куда можно уйти отсюда?

– От чего… Вот как правильней говорить… – капитан Карась был так пьян, что разговаривал почти разумно.

– Ну, от чего?

– От народного гнева.

Виталий сел верхом на стул и долго смотрел в пустые глаза Карася.

Одноногий капитан шумно жевал, сглатывал, хрипло дышал. Глаза его тоже были устремлены на Виталия, но взгляда не было. И удовольствия в глазах не было. Когда Виталий помахал перед глазами капитана рукой, ничего особенного в этих пустых глазах не отразилось.

– Куда ушли?

– В болота.

– Что пьешь?

– Водку.

– Где взял?

– У нас целых десять ящиков на борту.

– Зачем столько?

– Подарок пробудившемуся революционному народу.

– Это же паленая водка, – указал Виталий на чернильное клеймо «Эта водка настоящая». – Откуда?

– От Павлика Мельникова.

Так дошло до Виталия странное.

Дошло до него, что паленую водку подлый одноногий капитан Степа Карась доставлял в Благушино и в Рядновку вовсе не в первый раз. И всегда доставлял ее туда по тайному приказу Золотых Яиц. А что ты, Виталька, ничего об этом не знаешь, сказал Карась, так это твои проблемы. Доставляемая водка имела всегда абсолютно целевое назначение – шла на поддержку энтузиазма революционно настроенных масс. Так что, бурлаков и скотников в Благушино и в Рядновке, с горечью понял Виталий, спаивал вовсе не какой-то там тайный конкурент, а сам Павлик. И добившись своего, пришел этой ночью на буксире в Рядновку, забрал Катьку, и исчезли они с непромокаемым мешком за спиной. Уж Катька знает дорогу.

– А где твои люди? – изумился Виталий.

– Экипаж отдыхает.

– Что ж ты, скотина? Как допустил, чтобы Катерину увели силой?

– Да ну, «увели»! – выпятил толстые губы Карась. – Смеялась громко. Вдвоем ушли. Эта девка как лешачиха. Знает свои болота.

Дальнейшую часть своих приключений Виталий потом рассказывал неохотно.

Будто бы попытался привести одноногого капитана в чувство, даже облил ледяной болотной водой, но Карася только вырвало. На все вопросы отвечал, что Катька в судовую роль не внесена, иначе спала бы на буксире. Так что ушла девка.

– Куда? – пытался дозваться Виталий.

– Подальше от народного гнева.

Высадив стакан водки, Виталий сел перед окном.

Фитиль в лампе нагорел, в избе темно, тяжко пахло керосином.

Теперь не оставалось сомнений, что Павлик давно вынашивал мысль уйти. Все наличные деньги немца прихватил с собой, обманул херра Цибеля. И Виталия обманул: Катерину прихватил с собой. Катька дура, конечно, но насильно увести такую невозможно. Значит, уговорил. Всех кинул.

Бунт…

Деньги…

Катерина…

Огненная вода…

Виталий чувствовал, что сходит с ума.

Лампа почти погасла, когда на реке послышался рокот мотора.

Рокот приблизился, раздались голоса. «Да у Гришки они, – расслышал Виталий злой голос деда Егора. – Раз ушли на его лодке, значит, у него сидят, у Зазебаева. Ишь, как несет деревянным маслом. Идем все к Гришке».

«Да ну, дед, ты совсем никакой, – сказал кто-то. – Иди отдохни. Утром поднимем».

«Ну ладно, – согласился Чистяков. – Только буксир Карася осмотрите».

Загасив лампу, Виталий встал у косяка. Когда дед Егор, вздыхая, открыл дверь, рванул старика, зажал ладонью противный революционный рот.

– Молчи, дурак старый!

– Молчу, молчу.

– С бунтовщиками приплыл?

– С комитетом, – жалко ответил дед. Наверное, ударился головой о стену.

– Собирай продукты, спички, сухой спирт. Все, что обычно берешь на болота. Доходит? Жратву бери. Выходим через пять минут, пока твои люди шарятся на буксире.

– Да куда выходим?

– Катерину искать.

– Как Катерину?

– Увел ее Золотые Яйца.

– Ох, подниму народ. Порвут в клочья.

– Сам порву, – коротко пообещал Виталий.

Будто бы дед поднялся, побросал в рюкзак нужные вещи, продукты, сунул за голенище нож, похожий на сапожный и нехорошо сверкнувший в слабом утреннем свете. Сказал:

– Догоним…

Предупредил:

– Яйца Павлику отрежу сам.

Дед Егор потом сам рассказал о тех ужасных болотных блужданиях. Колотовкин не любил вспоминать. Будто бы сутки бродили по кочкарникам, проваливались в ледяную трясину, отогревались на сухих гривках. Чешуйки ряски налипали на сапоги, как крошечные зеленые медальки.

«Чего ты все крутишь? Чего ты все крутишь?»

«Прямо здесь не пройдешь».

«Но они-то прошли!»

«Не знаю».

На другой день сделали страшную находку.

На краю черного болотного «окна», взбаламученного, открытого, с разошедшейся в центре ряской, с обломанными жидкими кустами по краям, валялся намокший женский платок. В стороне – рукав мужской рубашки. Будто тянули и оторвали.

– Надо нырять.

Дед не ответил.

Дураку ясно, что нырять нет смысла.

Ледяная вода скрутит судорогами тело, не всплывешь. А водяной да невидимые подводные течения довершат дело.

– Молчи, старик, – повторял Виталий. – Молчи!

– А ты заставь меня замолчать, – странным голосом ответил ему дед Егор и потянул из-за голенища короткий нож. – Это ведь из-за таких, как ты, всю страну затянуло плесенью.

Приказал без всякой боязни:

– Идем. Хватит. Лучше тебе сидеть в тюрьму, здесь чем валяться с перерезанной глоткой. Хоть вместе утонули, – безнадежно покивал седой головой. – Тебя к ним не столкну.

Сплюнул жестоко:

– Достали всех. Немцев твоих обменяем у правительства на тех, кого в Благушино милиция похватала. О немцах у нас своя память.

Глава VII

Танцы на палубе

Август, 1999

1

Золотаревский сиял.

– Ты только посмотри, кто прилетел на собрание из Москвы! Представитель госминимущества! А кто его встречал? И Кузнецов, и начальник департамента имущественных отношений!

– Значит, губернатор все-таки поддерживает Кузнецова?

– Губернатор в отпуске. Так все говорят. Даже энергетики не смогли с ним связаться. И всех замов как чума скосила.

– А собрание?

Юрист ухмыльнулся.

Он считал одержанную победу полной.

– На входе сторонники Кузнецова выставили охрану. Никого лишнего, вход только по доверенностям. В зале – компьютеры, множительная техника. Все просчитывается в момент, нужная информация тут же распространяется. Сам Кузнецов приехал в последний момент. Его пропустили и закрыли дверь…

Юрист извлек из папки бумагу.

– Ты только послушай! «УВД на транспорте… Генерал-майору милиции такому-то… Определениями Арбитражного суда области отдельным представителям консорциума КАСЕ был вынесен запрет на совершение любых действий, связанных с созывом, подготовкой и проведением внеочередного собрания акционеров… Однако собрание акционеров было проведено, – с наглым наслаждением процитировал Золотаревский. – Таким образом, все решения указанного собрания будут оспорены в установленном законом порядке…»

– Дошло? – торжествовал юрист. – Увяз, увяз коготок. Как юрист говорю. Кузнецов даже не заметил, как все случилось. «Имеются основания предполагать, – процитировал Золотаревский ту же бумагу, – что указанная группа лиц предпримет попытку получить противоправный доступ к управлению ОАО «Бассейн»… В целях недопущения дестабилизации в руководстве Общества и для обеспечения нормальной деятельности сотрудников, прошу обеспечить надежную охрану служебных помещений…» Представь, – заржал Золотаревский, – в директорате «Бассейна» сейчас все коридоры забиты милицией. Кузнецов вряд ли решится на силовую акцию. Слабо! Не решится взять печать силой. Пора думать об отступлении.

– А это возможно?

– А ты взгляни на это уведомление. Видишь, Кузнецов сообщает Липецкому. «В соответствии с утвержденной повесткой дня рассмотрен вопрос о досрочном прекращении полномочий единоличного исполнительного органа (Генерального директора) ОАО «Бассейн»…» Простенькая формулировка, да? Дойдет даже до идиота. «Прекратить досрочно полномочия действующего единоличного исполнительного органа (Генерального директора) ОАО «Бассейн» Н. И. Липецкого с даты принятия настоящего решения и избрать на указанную должность В. И. Кузнецова…» И далее. «Требуем передать новоизбранному Генеральному директору ОАО «Бассейн» В. И. Кузнецову печать ОАО «Бассейн» и передать по описи все необходимые документы…»

– Наверное, Николаю Ивановичу это не понравилось?

– Ему твое присутствие только придает силу, – на этот раз Золотаревский не льстил Семину, а просто констатировал факт. – Прочел и сунул полученную бумагу под тонированный аквариум. Сам знаешь, к аквариуму даже техничка подходить боится. Ну, а мордой на пол Липецкого уже никто не положит. Ты только взгляни! Это же не протокол, это поэма!

2

– «Протокол общего внеочередного собрания акционеров…»

Золотаревский мог читать про себя, но он жаждал полного удовлетворения.

– «На дату составления списка участников собрания оплачено 246 763 обыкновенных акции акционерного общества и 82 254 привилегированных… В соответствии со статьей 32 Закона РФ № 208-Ф3 «Об акционерных обществах», привилегированные акции являются голосующими по всем вопросам повестки дня… На сегодняшний день на балансе общества – 15 обыкновенных акций… В соответствии с пунктом 6 статьи 76 Закона РФ № 208-Ф3 «Об акционерных обществах» указанные акции не предоставляют права голоса… Голосующими являются 329 002 акции… Соответственно общее количество голосов – 320 002… Председателем собрания избран В. И. Кузнецов…»

– Надо было видеть Вячеслава Ивановича, – торжествовал юрист. – Он пришел побеждать! Как юрист говорю. У него тени сомнений не было. Согласись, что поддержка мингосимущества и губернатора – это не слабо. Очень даже не слабо! Вот он и явился весь из себя. Модная прическа, подогнанный по плечу костюм. Бабы в зале шуршали, как осенние листья: какой у нас директор! Мне покровительственно кивнул. Выгнать же меня нельзя, я на собрание явился с доверенностью от Колотовкина. Считай, нам повезло.

– В чем?

– Да в том, что я все видел своими глазами. Информация из первых рук. Люди там в основном собрались свои, друг друга не стеснялись. Решили, наверное, что присутствие мингосимущества и обладминистрации автоматически снимает проблемы. А если упрется Липецкий, решили, попросту выбросим из кабинета. Поднялся Кузнецов на трибуну. Красиво говорил. Дескать, не собирались мы проводить это внеочередное собрание, да нужда заставила. Дескать, известные господа Липецкий да Акимов занялись злостными спекуляциями, по дешевке сбыли крупный пакет акций энергетикам, чем нанесли обществу ущерб в несколько миллионов долларов! Сам знаешь, крупные цифры здорово бьют по нервам акционеров. Зал сразу загудел. А Кузнецов еще жару добавил: мол, миллионы эти из ваших карманов вынуты! Правда, вскочил какой-то несусветный дедок из старых речников. «А почему на собрании нет товарища Липецкого? Почему нет товарища Акимова?» – «А они придти не захотели, – смеется Кузнецов. – Им стыдно глянуть нам всем в глаза». – «А почему за дверью стоят судебные приставы? Почему у них на руках постановление о запрете собрания?» Но Кузнецов – артист. Вздернул брови, прическу поправил: «Мне не докладывали». Сделал эффектную паузу. «Есть вопросы? Нет вопросов. Кто за назначение нового генерального директора?» Вот и проголосовали, – потер руки Золотаревский: – За нового генерального директора, то есть за Кузнецова, почти девяносто девять процентов присутствующих! Неслыханное единогласие! Подумаешь, не голосовали акции энергетиков, да? Все дело заняло двадцать минут. Рекорд, кстати.

3

– …Нет, ты только посмотри! На вопрос, почему в новом совете директоров совсем нет речников, Кузнецов ответил, что в сроки, установленные законодательством, акционеры, имеющие право вносить кандидатуры, подали все соответствующие предложения. Мингосимущество, консорциум КАСЕ. Только, дескать, сами речники промолчали. Вот и не попали в управление. Это традиция. Приходя на новое предприятие, Кузнецов всегда разгоняет сложившийся коллектив, лишает компанию руководства. Кто-то даже не выдержал: как, мол, будут рулить «Бассейном» новые начальники, не знающие его специфики?. Кузнецов в ответ: а чем, собственно, должно заниматься управление? Вот, вот, правильно! Экономикой и финансами. А если кого-то интересует частный вопрос присутствия или отсутствия речников, то для организации текущей деятельности в «Бассейне», как известно, существует специальный орган, а уж в нем речники густо представлены. Вот тут и поднялся акционер Колотовкин. Его появление вызвало аплодисменты. Ведь он первое частное лицо, пострадавшее у нас от стихийных революционных выступлений. Поднялся на трибуну. Мы, мол, тут заседаем, надеемся, а через час все наши решения признают неправомочными! Раз энергетики на собрание не пришли, значит, кворум под сомнением. Кроме того, арестованы все акции, принадлежащие КАСЕ. А какой же может быть кворум, если половина присутствующих лишена голосов в судебном порядке?

– И что Кузнецов?

– А он свое тянет: не получал никаких документов! Так что начнется теперь борьба за печать. Как юрист говорю. Но мы представителей КАСЕ затаскаем по судам, потому что время работает на нас, а бывший полковник Федин, – Золотаревский подмигнул Семину, – официально досматривает служебные кабинеты КАСЕ. Вот как все в жизни поворачивается. Не успел господин Кузнецов. Пришла пора возвращать кредиты, а где деньги?

– Что ж, – кивнул Семин. – Настраивай средства массовой информации.

– Это ты о ком? – не понял Золотаревский.

– Это я о журналистке Полиной Ивановой. У нее перо злое, ее знают. Привыкли искать ее имя, открывая газеты. Топила Липецкого, теперь пусть спасает. Пообещай денег. Или припугни.

– А не согласится?

– Согласится. Еще как согласится! Такие победителей вычисляют на физиологическом уровне. С проигравшими такие не дружат. Обзвони каналы телевидения, газеты, назначь экстренную пресс-конференцию. Отдай газетчикам всех, кто готовил незаконное собрание. Кузнецова, прежде всего. Сохрани корректность по отношению к губернатору. Пусть Иванова особенно подчеркнет, что губернатор не имел никакого отношения к консорциуму КАСЕ. Пусть подчеркнет, что в отсутствие губернатора некоторые замы творят, что хотят. К примеру, первый, – напомнил Семин. – Владимир Алексеевич. Этого прямо сажай голым задом на сковородку. Он ведь не подписал планировавшийся документ. Значит, изначально с нами сотрудничать не собирался.

4

Вдруг пошел дождь.

Голова звоном отзывалась на падающее давление.

А мы танцуем на палубе тонущего корабля

и напеваем: тра-ля-ля-ляя…

– Знаешь, как я учился в школе? – пыхтел поддатый юрист. Он вспотел, часто утирался салфеткой. – Как лошадь Пржевальского!

На веранде базы было пусто. Несло березовым дымом, влажной печалью.

– Особенно ненавидел точные науки, – завелся юрист. – Какие они точные, если все надо считать, да? Как юрист говорю. Я только врал и дрался. Не нравился мне этот мир. Мамочка говорит, что я начал шуметь с первой секунды. Голос походил на автосигнализацию. Сразу смекнул, куда меня выпихнули. Папа – интеллигент, мама – рафинированная интеллигентка, а я рос и дрался. Рос, врал и дрался.

Подмигнул:

«В мире нет бойца смелей, чем напуганный еврей». Слыхал про такое? Выгнали меня из школы, потянули в военкомат. Молоденькая тетка посмотрела на меня голого: «Жопа через какую букву пишется?» – «Через ё, – отвечаю. И жалуюсь печально: – Жить не хочу». – Вижу, что сочувствует, добавляю: «Отравлюсь, наверное». – Тетка помяла мой член в руке: «Годен». – «Да куда ж годен? – возражаю. – С жопой-то я неправильно выступил!!» Отвечает: «Это ничего. Сержант вправит мозги!» Кто в армии служил, тот в цирке не смеется. Трудно быть евреем, Андрей Семенович. Особенно в армии. Помнишь, – совсем развеселился Элим, – натовский генерал все выспрашивал, сколько калорий в день получает русский солдат? Ну, совсем забодал. Наш твердит: «Две тысячи!» – а натовский: «Четыре!» – «Да врешь ты, натовская морда! – не выдержал наш. – Не может солдат за раз сожрать два мешка брюквы!»

А мы танцем на палубе тонущего корабля…

Хороший коньяк меняет ход внутренних часов.

Много хорошего коньяка напрочь переводит стрелки.

Прикончив вторую бутылку, Семин явственно увидел будущее. Раньше Нюрка запрещала разглядывать будущее после двух бутылок коньяка, но сейчас ее рядом не было.

– Сидят Дональд Рамсфелд и Коллин Пауэлл в баре, – нес свое Золотаревский. – Входит белый парень. «Ой, – говорит, – вы что, правда, Рамсефелд и Пауэлл?» – «Ну да, правда», – отвечает Пауэлл. – «Ух ты! – радуется парень. – А о чем разговариваете?» – «Да вот, планируем третью мировую войну». – «И как хотите ее начать?» – «Может для начала убьем исламистов парочку миллионов. Конечно, и свои потери планируем». – «Это еще какие потери?» – «Ну, скажем, парочка десантников. Как без этого? Простые хорошие парни». – «Ну, блин! – говорит парень. – Да зачем мочить таких хороших парней?» Тут Пауэлл и поворачивается к Рамсфелду: «Видишь, Доналд, я тебе говорил, что всем по херу парочка миллионов исламистов».

А мы танцем на палубе тонущего корабля…

– Вызови катер.

– В Томск? – обрадовался юрист.

Семин покачал головой. К черту Томск! В глушь, в болота.

Он отчетливо прозревал будущее. После второй бутылки оно ни в каком варианте уже не казалось ему пугающим. И было, было, было еще одно интересное дельце…

Коньяк растворялся в крови. Пароходы плывут. Солнце светит. Гражданка Ермолова на железной печке, вынесенной во двор, варит варенье. Господин Кузнецов прогуливает по скверу сына Бориску, относящегося больше к миру растений. И все же мир уже не совсем такой, каким был до моего появления в Энске. Это всегда как на лекции, ухмыльнулся он. Читаешь про свое, чувствуешь: доходит до людей, замер зал. А когда кончил, непременно донесется: «Эй, на трибуне! Стаканчик освободился?»

Но мир изменился.

Немного, но изменился.

Предательство – всегда лишь вопрос времени.

Толкнешь костяшку домино, валятся все. Надо только понять, какую правильно толкать первой.

5

Еще поддав, Золотаревский устроился на палубе.

Злой моторист высунулся из люка, кивнул в сторону мордастого лоцмана: «Без него запурхаемся. Хорошо, что взяли. Это Ванька Васенев, из местных. Рядовой бурлак. Нам до Рядновки по протокам да по болотным речкам».

Золотаревский отмахнулся.

– После армии прокладывал дорогу в степи, – долдонил Семину. – В шесть утра выбрасывали меня на точку с бутылкой воды и банкой тушенки. Советовали: не снимай шляпу, днем здесь жарко. Вот где нарушались права человека! Как юрист говорю. Прямо из степи двинул в Свердловск на юридический. А там такие студентки! Ой, неопытные, хорошенькие. Затуманенным взором глянешь на одну, на другую. А они беременеют. Такой парадокс: как глянул, так забеременела. С одной до сих пор живу. У нас, у русских, менталитет особый.

– Ты же еврей, Элим.

– Ну и что? Я еврей русский.

А мы танцуем на палубе тонущего корабля

и напеваем – тра-ля-ля-ля…

Семин снимал головную боль коньяком, в пол-уха слушал загулявшего юриста и неотрывно смотрел на тайгу. На то, как мрачно седые ели вплотную подступали к узкой протоке, страшной от черной глубины, в которой угадывалось что-то безжизненное (может, затонувший лес). Катер едва двигался по черной воде, полной кувшинок, а кое-где ряски. Моторист сплевывал за борт. Ванька Васенев матерился. Раза три царапнули дном о болотную корягу. Темнело болото, набегала сизая тайга, сжимала и без того узкое русло, становилось сумеречно, не по себе: вот мы пьем коньяк, а рядновской Джиоконды, говорят, уже и в живых нет…

Запомнилась Семину Катерина.

Один раз встретились, а запомнилась.

И Павлика Мельникова, говорят, больше нет. Не появись придурок на свет, может, и лучше было бы. По крайней мере, не утопил бы Джиоконду в болоте.

6

В Рядновку пришли вечером.

Бревенчатые избы тонули в болотных сумерках.

Где-то далеко, будто бы не в самой деревне, трещал движок генератора, свет на деревянном столбе неравномерно вспыхивал, выхватывая из мглы серые, как тоска, сырые доски причала.

– Где тут у вас Духнова найти?

– Порченого, что ли? – спросила баба, уныло стоявшая на берегу.

– Ну, я не знаю, какой он у вас. – Заинтересовался: – Почему порченый?

– А с Гришей Зазебаевым квасит, – равнодушно ответила баба. – Тот, кто квасит с Гришей, всегда порченый.

– И где они квасят?

– Известно, в котельной.

Недовольный юрист загрузил сумку.

Коньяк, мясо, сыр, хлеб, сервелат, буженина, маслины, сизый виноград.

– Это бомжу-то? – ворчал. – Не жирно будет – французский сыр с червями? Он репой привык закусывать.

Репой… Возможно…

Семин невольно развеселился.

Плевать, подумал, на болота. Уеду, забуду серый кочкарник – всегда сырой, всегда неприветливый. Забуду низкие берега, вровень с водой, мохнатые ели. Только Шурку заберу с собой, решил. Выжил все-таки Шурка Сакс, бандос, выкарабкался из могилы! Я перед ним в долгу. Он когда-то помог, пристроил меня к делу. Я в долгу перед ним. Увезу дурака в Лозанну. Пусть сидит на лавочке шератоновского отеля. «Я, блин, гоблин, а ты, блин, кто, блин?» Хорошо, что прихватили с собой шампанское. Шурка любил шампусик. Когда-то без Шурки я тонул. Он вытащил меня. К черту Рядновку с болотами и водяными! Подлечу Шурку, вправлю ему мозги, посажу управляющим в отеле…

7

В луже у входа в котельную уныло отражался фонарь.

Гора черного каменного угля скучно осыпалась под ногами, уголь скрипел, тянуло влажным дымом. Грубая шлакоблочная пристройка тесно прижалась к длинному серому сооружению, похожему на свинарник. А может, это и был свинарник. Зажав нос, Золотаревский сплюнул:

– Что за дерьмо?

– Ну, вот, – ухмыльнулся Семин. – А говоришь, русский.

В котельной под грязным деревянным потолком беспощадно лучилась голая прожекторная лампа. «Вот, казалось, осветятся даже те углы рассудка, где сейчас светло, как днем». Все высвечено беспощадно: открытая ржавая топка, в которой бился неяркий огонь, черные, тронутые ржавчиной трубы, струйки бледного, почти невидного пара, растворяющиеся в воздухе. Грязную деревянную столешницу в котельную притащили явно со свалки. Она лежала на фанерном ящике – сиротливое, но вполне надежное сооружение, стыдливо прикрытое мятой газеткой, на которой валялось три огурчика и мокрая ветка укропа.

В полулитровой банке поблескивала мутное, страшное на вид пойло.

Ну, стоял еще надкушенный граненный стакан, жестяное ведро. Наверное, с питьевой водой, потому что только что хватанувший мутного пойла мужичонка с распухшей мордой сразу полез в ведро стаканом, омывая в воде грязную руку, а другой так же судорожно и слепо нашаривал на столешнице мокрый огурчик. При таком-то ослепительном свете! «Слепой, что ли?» – Золотаревский жалостливо подтолкнул огурчик.

– Вроде того.

Голый затылок второго кочегара обвис вялыми складками. Подрезанные пегие волосы. Зализанная кепчонка блином. На плечах телогрейка, куда в Рядновке без телогрейки? Брезентовые штаны, керзуха. Все тип-топ.

– Как выпьешь, так слепнешь, – смиренно, без осуждения объяснил кочегар в кепчонке. И медлительно кивнул в сторону мутной полулитровой банки: – Вот принес Гриша банку, а что в ней – сам не знает. Примешь пятьдесят граммов, вроде хорошо, вот только свет начинает меркнуть. Ну, шаришь рукой, пока развиднеется.

Приветливо обернулся:

– Поднесешь закусочку другу.

Семин испугался. Точно – Шурка Сакс!

Только исполнилось ему не менее девяноста.

Ну, ладно, пусть восемьдесят. Пусть даже семьдесят пять.

Но глаза – цветом в мутный напиток, который они потребляли. Щеки дряблые, зубов мало. Весь выглядел дрябло, как старая репа. Гроза красивых баб и торговцев, лихой рэкетир, всю жизнь мечтавший о саксофоне и собственной кафушке, а получивший только эту затерянную на краю томских болот котельную. Там, где Шурка Сакс проходил раньше, лавочники теряли сознание, дымились за спиной сожженные коммерческие ларьки. Орал, выворачивая руль крутого джипа: «Стрёмно не показываться на глаза! Шарахнем, Андрюха, шампусика?» И любовно озирал нескончаемую толпу озабоченных пиплов, безостановочно, как бы даже бессмысленно кружащихся в душном пространстве рынка, строго размеренном торговыми рядами.

Семин даже рукой помахал перед его глазами.

– Да вижу я, вижу, – вяло улыбнулся Духнов.

– Узнал?

– А чего не узнать? Андрюха?

– Давно квасите? – Семин брезгливо поднял банку.

– А чего? Дело неспешное. Ввалишь граммов пятьдесят и ждешь, когда перед глазами развиднеется.

– Хочешь шампусика?

– А чего ж… И шампусика можно… – равнодушно согласился Шурка. И так же равнодушно предложил: – Садитесь, чего стоять? Закуси хватит.

Говорил он скучно и серо.

Видно, что узнал Семина, но интереса не выказал.

Глубокий вялый старик, видевший оболочку многих вещей, но никогда не заглядывавший в их глубину. Видимо, пулю из его сердца вырезали вместе с молодостью.

– Лей! Чего болтать?

Семин заботливо ополоснул грязный стакан коньяком «Хеннеси» и наполнил его до половины. «Да выброси эту херню!» – злобно заорал он на Гришу Зазебаева, Шуркиного собутыльника, и сам запузырил банку с мутным пойлом в открытую топку.

Зазвенело стекло, весело подпрыгнуло пламя.

– Ты это чего? – поразился Зазебаев. – Банка – двадцать копеек!

– Я тебе рубль оставлю, угомонись, – Семин протянул коньяк Шурке: – Давай клюнь. Весь до дна. А потом поедем.

– Куда?

Шурка неаккуратно опрокинул стаканчик.

Подбородок у него оказался какой-то кривой. Но Семин уже не жалел Шурку. Чего жалеть? У Шурки жизнь налаживается. Жалеть нынче надо Кузнецова, это он ухнул с головой в омут. Прикинул: вставить Саксу зубы, побрить, подстричь, подкормить, вытряхнуть, снова станет Шуркой. Сказал:

– Сейчас и поедем.

– Куда? В Энск?

– Есть места получше.

– Это где примерно?

– Слышал про Лозанну?

– Деревня?

– Скорей, городок. Это в Швейцарии. Булыжные мостовые. Чуть больше Томска, не знаю, не сравнивал. Деревня, но с небоскребами.

– Ну? – заинтересовался Гриша Зазебаев. – Я слышал. А как там лазают по этим небоскребам?

– По лестницам лазают, – отмахнулся Семин.

– А сколько этажей, если они до самого неба?

– Есть такие, что под семьдесят.

– Высоко, – признал Гриша и безмерно зауважал Семина. – Ты только не забудь, ты за банку оставь двадцать копеек. – Уважительно плеснул Шурке в стакан, но Шурка, глянув н Семина, плаксиво сморщился:

– Ой, вырвет.

– Да ну, – Зазебаев тоже глянул на Семина. – Ничего он не вырвет. Свой.

– Пей, – кивнул Семин. – Сейчас поедем.

– Куда?

– В Лозанну. Ты теперь на меня работаешь.

Шурка долго молчал. Потом выпил, понюхал грязный рукав, зажмурился. Но свет перед его глазами на этот раз не погас, все же не самогон – «Хеннеси». Недоверчиво поводил перед глазами рукой.

– А дед Егор отпустит?

– А мы и деда возьмем в Лозанну.

Семин был полон великодушия. Пусть сидит дед себе на завалинке.

Специально сделаем завалинку при гостинице, как в Рядновке. Чтобы не отвык. Ну, сауна там, тайский массаж, всякое такое. Опытные девочки быстро вернут Шурку к полноценной жизни. Даже деда вернут. Семин со страхом разглядывал некрасиво жующего старика.

– Да нет, не поеду, – ровно ответил Шурка.

Семин молча махнул разом полстакана, сунул горящее лицо в ведро с водой. Занюхивая «Хеннеси» рукавом от Армани, спросил с нотками бешенства в голосе:

– А если с Гришей? С Зазебаевым? Если обоих возьму? Поедешь?

– В цирк их там, что ли? – не выдержал молчавший до того юрист. – Или на скотный двор?

– Эй, Шурка! Ехать надо. Здесь помрешь.

– А то! – согласился Сакс.

– Как ты вообще попал в Рядновку?

Шурка выпил.

Вопросы Семина до него не доходили.

Закурил, закашлялся тяжело. «У меня почки отбитые».

Гриша Зазебаев тоже снизу глянул на Семина. Сильно перекосило Гришу от крепкого коньяка, но богатую закуску не трогал. Боялся привыкнуть. Только покашлял с уважением: «Слышь, Андрюха. Мне Шурка рассказывал, что у тебя вроде как крыша ехала?» Добавил с невыразимым сочувствием:

– Как сейчас-то?

8

На четвертый день позвонил Большой человек.

Ничего особенного не сказал. Просто поинтересовался: «Когда улетаешь?»

Получив ответ, поинтересовался: «Как губернатор? Прояснил позицию?» – «Ну, ему бы еще не прояснить! После уголовного дела, выдвинутого против незаконной скупки акций сотрудниками КАСЕ, губернатор во всеуслышание заявил, что у областной власти нет никаких оснований менять руководство „Бассейна“, ломать сложившиеся принципы управления. Падла, конечно, но повел себя правильно».

Развернул газету.

«Открытое акционерное общество «Бассейн» уведомляет всех акционеров, органы государственной власти и местного самоуправления, а также всех заинтересованных лиц о том, что Федеральный районный суд общей юрисдикции по делу 3-1470/04 вынес определение:

– запретить консорциуму КАСЕ, его органам, акционерам, другим заинтересованным лицам, органам государственной власти и местного самоуправления совершать действия, связанные с исполнением решений, принятых на внеочередном собрании акционеров, а также исполнять все без исключения приказы, распоряжения и указания органов, избранных на указанном собрании».

Семин бросил газету и спустился на террасу.

Вышколенные девчонки тут же выставили на стол бутылку «Бисквита».

– Лимон, Андрей Семенович?

Он кивнул.

А мы танцуем на палубе тонущего корабля…

Благушино лежало по длинному берегу, подпертое с запада сизой стеной тайги.

Светлая вода, пуская водовороты, расплавленным стеклом скользила мимо затопленной металлической баржи, лежать которой на дне оставалось совсем недолго. У берега у недействующей заправки чадили три буксира. Какие-то люди расчищали пожарище на берегу.

– Поаплодируем? – спросил он одну из девчонок.

Девчонка изумленно вскинула бровки, но послушно похлопала в ладошки.

Сразу видно, что никогда не читала злобных статей известной журналистки Полины Ивановой. Левой рукой Семин обхватил девчонку за бедра, подтянул к себе и долго смотрел на тонкие руки, которыми девчонка испуганно отталкивала его – трогательные, тонкие руки. Черт знает, что происходит в мире. Только что, не зная того, эти руки аплодировали итогу, подведенному Семиным.

Ах, Шурка…

Томило сердце.

Из Рядновки тогда они с Золотаревским вернулись под утро.

Ни одной звезды, сырость. Катер двигался по каким-то понятным только пьяному Ваньке Васеневу приметам. Несло ледяной тиной, бездонной тьмой омутов. Ветерок в невидимых кустах подвывал, как тоскливый Шуркин саксофон. Никак не забывалась картина: Гриша Зазебаев в беспощадно освещенной котельной смотрит на Семина, как тупое смиренное животное. Если такому сказать, что Вселенная расширяется, он даже не замычит. Ну, может, испытает смутное животное беспокойство: как дотопать до стены, под которой полежать можно?

Семина передернуло.

Золотаревский прав: смысл жизни в экспансии.

Родился – начинай захватывать пространство, заполнять собой мир. И не останавливайся. Никогда не останавливайся. Стучи копытами. Как только перестанет зажигать на живое, так все – абзац! До Шурки это не дошло. Его уже не собрать в кучу, он размазался. Только и сказал напоследок: «Вот теперь хорошо».

– Элим, – с тоской спросил Семин. – Почему Шурка так сказал?

– А вот придет день, ты сам отстегнешь ласты, – нагло и весело ответил всезнающий юрист, довольный, что бомжа не взяли на катер. – И положат тебя во гроб. И вынесут на глазах родни и друзей во двор, на красивом катафалке, лошади под плюмажами, повезут к могиле. И обвяжут гроб веревками, и начнут опускать. И кто-то там из похоронной команды начнет указывать: «Аккуратней… Аккуратней, чтоб вас… Чуть подними край… Еще… Еще…» И выдохнет наконец: «Ну, вот лады… Теперь все хорошо…»

– Тоска.

– Понимаю, – кивнул Элим.

– Да ну. Ты еврей. Тебе не понять.

Элим кивнул, но ничего не ответил.

Уж он-то знал, что еврейская тоска так же велика, как русская.

Они сидели рядом, плечом к плечу, пили, смотрели на плоскую ночную воду, вдыхали сырость и тьму и молча слушали злой голос Ваньки Васенева, от души крывшего все бесчисленные прихотливые повороты темных, как жизнь, болотных речушек.

Часть II. Лысый Фэтсоу

Август, 2001

Интересны всегда бывают именно маленькие тонкости, а не большие преувеличения.

Э. Лимонов.

1

Рейс на Ганновер задержали на семь часов.

Все это время Павлик и Катерина провели в гостинице.

Гостиница осточертела, шел дождь, светиться в аэропорту Павлику Мельникову не хотелось. «Непременно наткнемся на кого-то из прежней жизни. Этот аэропорт как дом с привидениями».

«А у нас уже Рождество…»

«Катька, не грузи», – злился Павлик.

Но, в общем, дела обстояли не так уж плохо. Карпицкий удачно вывел Павлика на сделку. Договор подписан, деньги перечислены. Остались таможня и паспортный контроль. Впрочем, что такого? Господин Павел Мельникофф и госпожа Екатерина Чистякова, граждане Германии, летят в Ганновер. Уж так построены сибирские авиалинии, что напрямую в Мюнхен не попадешь.

Глубокой ночью объявили посадку.

В самолете один из пассажиров бизнес-класса сразу рухнул в кресло и уснул, второй долго ворочался, договаривался со стюардессой о чашке кофе и пледе. Черт знает, в чем там были сложности (кажется, в языке), наконец, зануде принесли требуемое. Павлик развеселился:

– Слышь, Катька, с нами летит американец!

– А ты думал следак из РУБОПа? – блеснула юмором Катерина.

– Ду-у-уура, – ласково протянул Павлик (жизнь начинала удаваться). – Настоящий американец. Я буду шлифовать с ним свой английский. Эти придурки, – кивнул он в сторону американца, – мечтают об инвестициях в Россию.

И одобрительно похлопал американца по плечу:

– Ай ам Павел Мельников. А это май вайф. Катерина. Я ее хасбенд.

– Говорите по-английски? – удивился американец.

– Раз понимаешь, значит, говорю, – кивнул Павлик. – Сам-то давно в Америке?

Критически оглядел джинсовую куртку американца:

– Как говоришь звать? Дейв Дэнис? А я думал, какой-нибудь мистер Гадд. Ну, знаешь, есть такие, с двумя д на конце фамилии.

– О да! The main is trust. Главное – доверие.

– Дэнис, говоришь? В Америку-то сбежал откуда?

Американец наморщил брови. «У вас совсем особенный английский язык», – вежливо похвалил он. – «Зато у вас в Америке соловьи не поют, – находчиво парировал Павлик. – Я сам читал в одной книжке. Летать летают, а петь не поют». Чем выше поднимался самолет, тем более благостное настроение нисходило на Павлика. Сделка завершена, документы в кейсе, в Энске удалось не столкнуться ни с кем из тех, кто окружал его в прежней жизни. Ухмыльнулся. Может, все свалили за бугор? Или смело волнами революций?

– Слышь, Катька, – засмеялся он, извлекая из кейса фляжку «Хеннеси». – У них в Америке соловьи не поют!

– Почему? – улыбнулась американцу Катерина.

Она умела улыбаться так, что у мужиков мурашки бежали по коже.

И сейчас это сработало. Улыбку красивой женщины американец встретил с восхищением. Теперь он не хмурился, а только быстро и ласково кивал, укутывая ноги пледом, похожим на солдатское одеяло.

– А потому, что в американских ресторанах подают жареные соловьиные язычки. Увидишь такое, станет не до пения. У них афроамериканцы поют. На каждом углу поют и колотят в барабаны. Под кайфом. Я сам читал, как молоденькая афроамериканка, встретив на ночной улице трех морских пехотинцев, затащила их в машину, зверски изнасиловала, а машину сожгла.

Поощрительно протянул фляжку:

– Выпьешь, американец?

– Спасибо, – улыбнулся Дейв Дэнис. Длинная англосаксонская челюсть и короткий нос не мешали ему выглядеть спортивно. – Один раз попробовал, не понравилось.

– Я ж говорю, у них соловьи не поют! – объяснил Павлик Катерине. И спросил: – Может, сигару хочешь?

Напор Павлика не понравился американцу. Наверное решил, что его втягивают в подозрительную аферу. Даже руки перед собой выставил: «Один раз попробовал, не понравилось».

– Я же говорю! У него и детей мало. Тоже один раз попробовал. Куда летишь, Денис?

– В Ганновер.

– Куда ему еще лететь? Оставь человека в покое, – Катерина вытянула длинные ноги.

Светлые шорты и спортивная блузка, расстегнутая на одну пуговичку, вполне соответствовали сумеречному уюту бизнес-класса. Сипели за бортом запущенные турбины. По полу несло холодком. Четвертый пассажир бизнес-класса, опухший плечистый мужичок, грузно, как трактор, завалившийся набок в кресло под левым иллюминатором, вдруг очнулся и проявил некоторый интерес к вытянутым ногам Катерины. Впрочем, чисто инстинктивный. Зато очень заинтересовался фляжкой в руках Павлика. «К вам… К вам… – хрипло проквакал. – Кошкин… Фамилие такое… Тоже в Ганновер…»

Американец насторожился.

В его улыбке чувствовалась нерешительность.

В русском бизнесе все стремительно, подумал. Протянешь руку, а ее тут же отхватят по самое плечо. Господин Дейв Дэнис всей спиной чувствовал непонятную опасность. Вжатый в кресло (самолет взлетал), он с удивлением прислушивался к голосу господина Мельникоффа: «Что? Организм обезвожен? Пить надо меньше. Проси горячий обед, чтобы потом тебя пробило».

– К вам… К вам… – волновался квакающий.

– Не к нам, а к стюардессе, – безжалостно ответил Павлик и снова повернулся к американцу. – Так откуда, говоришь, сбежал в Америку? Не коренной ведь, да? У вас там коренных не бывает. Слышь, Катька, – весело крикнул Катерине, хотя она сидела в двух шагах от него. – Наверное из Румынии. Видишь, смуглый? Расстрелял Николае Чаушеску и сбежал. Вытряс чаушескины денежки… Что? Не румын?… – удивился он, услышав ответ американца. – Нет, Катька, он не румын… Он чистый англосакс. Ну, сам так говорит. Из старинной семьи, видишь, челюсть дегенеративная. Вырождается. Ты хлебни, хлебни, – пригласил Павлик и чуть не силой заставил американца сделать большой глоток. На страдающего Кошкина он не смотрел. – А теперь ты хлебни, Катька. Покажи американцу, как это делается.

– К вам… К вам…

– А ты сиди, – оборвал Кошкина Павлик. – Тоже смотри, как это делается.

Катерина красиво запрокинула голову. Глоток оказался как раз в меру. По крайней мере, не подмывал устоев воспитанности. Спортивный американец сразу почувствовал себя униженным. Протянув руку, забрал фляжку и сделал еще один большой, крупный глоток.

– К вам… К вам…

– А ты, Кошкин, если хочешь коньяка, прогуляйся в эконом-класс.

– З-з-зачем?

– Наверное видел, в двадцать третьем ряду у прохода сидит лысый толстяк, морда круглая.

– Да, да… Фэтсоу… – понимающе покивал Дэнис. Коньяк на него хорошо подействовал. – Толстяк по-американски – фэтсоу. Я видел… Толстый лысый человек…

– Ты только посмотри. Американец, а все запомнил, – благодушно удивился Павлик. – Давай пойди, Кошкин, к лысому и пошлепай ладошкой по голове.

– К вам… К вам…

– Не к нам, а к нему.

– В-в-ваш приятель?

– А то!

– Спит, н-н-наверное?

– А тебе-то что? Пошлепаешь по лысине, проснется.

Павлик ухмыльнулся. Он видел улыбку на красивых губах Катерины.

Ночь, десять тысяч метров над неуютными просторами России, рядом любимая женщина. Чего еще надо для полноты жизни? – «Пошлепай, пошлепай его ладошкой! Привет, мол, Пахомыч!»

– А потом?

– А потом вернешься и хлебнешь коньяку.

Катерина ласково улыбнулась Кошкину. Если человек хочет глоток «Хеннеси» и не разменивается на мелочевку, не заказывает у стюардессы стакан пошлой водки – это уже сильный человек. Когда-то Павлик Мельников (Золотые Яйца) показался ей слабаком, но доказал свою силу, растолкав жадную очередь, выстроившуюся к ней. Сейчас Катерина почти не вспоминала Рядновку. В Мюнхене оказалось сладьше. Бабка была права: чем дольше терпишь, тем… Давно ли багровое утопическое Солнце высвечивало низкие сибирские болота, извилистые, заросшие камышом протоки и речки? Давно ли парила таежная глушь, серели кочкарники, унылые каменистые гривки? Да и зачем помнить темное озерцо, в котором утонула единственная подружка? Говорят, увлекаемые течением мрачные утопленники, распертые газами, как дирижабли, раскачиваясь, тяжело волоча распухшие ноги, так и бредут себе по заиленному дну реки к Северному Ледовитому океану… Может, и подружка Ниночка… Рыба подплывет, укусит… Ничего в жизни Ниночка не успела. Эта мысль расстраивала Катерину. Отгоняя ее, поощрительно улыбнулась Кошкину. Пусть похлопает лысого. Он в накопителе наступил ей на ногу и не извинился.

– К вам… К вам…

Кошкин пораженно поднялся.

Вспомнил, какой большой вес принял вчера на грудь, и ему опять стало плохо.

Ох, глотнуть коньячку и спать до самого Ганновера!

2

В эконом-классе свет был пригашен.

Кто спал, откинувшись на спинку кресла, кто приткнулся к плечу соседа.

Только возле туалетов в самом хвосте маячил некто. Но сонная жизнь лайнера, несущегося над ночной Сибирью, Кошкина совершенно не интересовала. Он медленно шел по проходу. Голова болела. Почему пассажиры ночью такие бледные? «К вам… К вам…» При таком свете не споткнешься, конечно, но газету не почитаешь. Наверное, лысый толстяк, подумал Кошкин, является приятелем этой красивой женщины и ее спутника. Хотят пошутить. Видно, не сильно богатый толстяк, если любит летать в эконом-классе.

Лысый фэтсоу сидел в двадцать третьем ряду.

У него было ничем не примечательное круглое лицо. Бледное, широкое. Пухлая ладонь Кошкина сама дотянулась до поблескивающей в сумеречном свете лысине:

– К вам… К вам… Слышь, Пахомыч?

– Чего тебе? – изумился лысый.

– П-п-привет тебе.

– Какой еще привет? От кого? – увернулся от его руки лысый. – Какой я тебе Пахомыч?

– А разве нет?

– Нет, конечно.

– Т-т-тогда извиняй. Ошибся.

Кошкин тяжело развернулся и побрел в бизнес-класс.

Может, все-таки позвать стюардессу? Что мне глоток «Хеннеси»? Трижды глотнуть все равно не дадут. Скажут, дорого. Может, попросту ввалить стакан молдавского? Или водки? Продержаться до Ганновера… К вам… К вам… А то начну заказывать одну за другой, тут мне и кранты! Нет, никаких заказов! Один большой глоток благородного «Хеннеси» и достаточно!

Мысль о большом глотке сильно согрела Кошкина.

Это понял даже Павлик, протянув желанную фляжку. Да и Катерина, и американец с интересом уставились на страждущего.

– Т-т-так выходит, что не Пахомыч он…

– Имеет право, – благодушно согласился Павлик.

Тема, которую он поднял в отсутствие Кошкина, казалась ему значительнее ночных наивных развлечений. «Дом! – вот о чем твердил он американцу. – В Мюнхене у нас дом. У нас с Катериной планы. Поглядываем в сторону твоей Америку. Совсем не освоенный континент, да? Но и там нам, Денис, понадобится большой дом. Понимаешь, большой!»

Американец понимал.

– Вот ты, говоришь, сбежал из Румынии… Нет, не из Румынии? – удивился Павлик. – Ну да, ты же говорил что-то про вырождение… Это Кошкин, небось, сбежал из Румынии. Тоже нет?… – еще больше удивился. – Тогда не грузи, помалкивай… Так ты говоришь, Денис, что есть на примете хороший дом?

Американец кивал.

Говоря о бизнесе, он чувствовал себя увереннее.

В России вообще-то трудно чувствовать себя уверенно. Если даже летишь в бизнес-классе с человеком, который пьет «Хеннеси» из горлышка.

Американец даже моргнул.

Он по собственному опыту знал, что планировать в России можно только теоретически. Вот сидит смуглый подтянутый человек в дорогом костюме от Армани и интересуется большим домом. Глаза водянистые, прищуренные, все как бы пытается почесать лоб. А рядом потрясающая женщина. Голливуд бы встал на уши.

– Я знаю большой дом, – подтвердил американец. – В Вест-Оранже. Час езды до Бродвея, если трафик складывается. Проезжаешь мост Венезано, слышали? Никогда не слышали? – удивился американец. – Странно… Пять спален, мастер-бедрум на первом этаже. Четыре ванные, пять туалетов… Нет, не во дворе, – удивился он странному вопросу. – Прачечная, само собой, ливинг рум высотой семь метров, просторная столовая с дубовым столом и дубовой стойкой. Офис-кабинет выполнен по специальному дизайнерскому заказу, – голос американца звучал торжественно, будто проповедь читал. – Полы паркетные. Вертикальные шторы. Кухня с камином. Бейсмент выполнен особо. Две гостевые спальни, мини-бассейн с холодной водой, джакузи, комната из кедра для хранения меховых и шерстяных вещей…

– Слышь, Катька! Из кедра!

– Участок пять акров, – продолжил американец. – Задний двор выходит в собственный лес. Там деревянная терраса, бассейн с подогревом, два гаража. Если всерьез заинтересуетесь, могу рекомендовать хозяину, – совсем дружелюбно закончил американец. – У него бизнес в Австралии.

– А цена дома?

– Пятьсот девяносто девять тысяч.

– Не рублей? – на всякий случай уточнил Павлик.

– Нет, не рублей, – тоже на всякий случай уточнил Дэнис. – Если покупаете такой дом впервые, могу рекомендовать юриста, имеющего много программ.

– Это как? – заинтересовался Павлик.

– Первый взнос – три процента. Покупка – без стоимости клоузинга. Наконец, если у вас плохой кредит или совсем нет кредита, можно получить моргидж. А саму покупку провести без проверки дохода.

– Без проверки? – обрадовался Павлик. – Слышишь, Катька? Моргидж и клоузинг! Туалет в доме. Не надо бегать на улицу!

– К вам… К вам…

– Чего тебе, Кошкин?

– Я не в Г-г-гановер… Я в П-п-париж…

– Ну, совсем запутал, – весело укорил Павлик. – Чего тебе в этом Париже? Были мы там с Катькой. Писсуары на улицах. Жлобы. Каждый сантим считают. Лети лучше в Барнаул, Кошкин. Там грязи по уши и везде пьянь, зато воздух чище и люди простые. Тухтур-бухтур. Ничего не надо.

– О, Париж, Париж! – вступился за Кошкина американец. – Конечно, в Париж надо попадать в молодости. Уже в тридцать лет Париж не так прекрасен.

3

Впервые Дейв Дэнис попал в Париж в одиннадцать лет.

Папа Дэниса, крупный бизнесмен, летел из Бостона в Амстердам по делам своей фирмы и прихватил с собой сына. Одиннадцать лет – серьезный возраст. Юный Дэнис знал о Париже все. На пару с приятелем он просмотрел не менее сотни порнофильмов, и почти во всех главное происходило в Париже. На взгляд юного Дейва даже химеры Нотр-Дама выглядели возбужденными. Ничего Дэнису не хотелось так сильно, как оказаться в Париже. Но отец сказал: «Только если останется свободное время».

Такой подход Дэнису не нравился.

Наверное, поэтому он с восторгом принял появление в самолете крепких ребят с зелеными банданами на лбах, с гранатами, с ножами в руках. Они коротко приказали пилотам: «В Париж!» Само собой, юный американец постарался подружиться с такими удивительными людьми. «Я ведь в душе социалист», – признался он восхищенному Павлику. Под удрученными взглядами отца и других пассажиров юный Дейв Дэнис с гордостью носил напитки и еду террористам. Ему пришлось пробовать все принесенные им блюда и вина, поэтому полет не показался ему страшным. «Скоро будем в Париже!» – радовался. Террористы тоже радовались и выказывали приязнь к юному американцу. Только перед самым Парижем его вырубили ударом гранаты по голове. «Рисковый человек», – восхищенно пробормотал американец, вспомнив ударившего его террориста. Так и провалялся в кресле, пока крепкие ребята торговались с французами. В итоге переговоров, в Амстердам пассажиров отправили уже из Алжира.

Отец сердился, что опаздывает на деловую встречу.

Еще больше он сердился на собственного сына: из-за угонщиков.

Да и пассажиры поглядывали на мальчишку неприязненно, поэтому Дэнис страшно обрадовался, когда на втором часу полета невзрачный седой улыбчивый человечек в третьем ряду деловито подозвал к себе стюардессу и коротко сообщил, что он в три слоя обвязан тротилом, пластитом и еще чем-то, и что если он прервет какой-то там контакт, от самолета, а соответственно и от усталых пассажиров ничего не останется.

«Вы куда-то торопитесь?» – спросила стюардесса.

«Да, мне уже шестьдесят», – кивнул деловитый человечек.

«Но куда можно торопиться в таком возрасте? Простите меня за навязчивость, но всегда интересно знать, куда люди торопятся?»

«В Париж, в Париж! В столицу любви, дочка!»

Услышав такое, некоторые пассажиры зароптали, а отец крикнул: «Дейв, сядь рядом со мной!» Однако, мальчишка, потирая голову, уже восхищенно расспрашивал деловитого человечка:

«Мы, правда, летим в Париж?»

«Я никогда не вру, сынок».

«Слышишь, папа? Какая удача!»

На этот раз пассажиры амстердамского рейса провели в аэропорту Орли почти двое суток, потому что деловой человечек торговался с прижимистым правительством Франции из-за каждого сантима. Только получив требуемую сумму, он выпустил из самолета женщин и детей. «Отпусти с ними моего папу, – попросил террориста подружившийся с ним Дэнис. – У папы срывается деловая встреча в Амстердаме».

«О, бизнес – первое дело! – согласился террорист. – Я отпущу твоего отца, только пусть он пообещает, что поедет в Амстердам поездом. В нашем возрасте путешествовать самолетом слишком опасно».

Отец Дэниса уехал.

«Хочешь полететь со мной, сынок?»

«А куда вы летите?»

«На остров Свободы».

«На остров Свободы? На Кубу? Зачем?»

«Разве тебе никогда не хотелось вдохнуть воздуха свободы, сынок?»

«А чем он пахнет? Карточками на мыло? – в юном Дейве Дэнисе романтизм странно сочетался с прагматизмом. – Давайте лучше останемся в Париже». – Просмотрев не менее сотни порнофильмов, он считал, что лучше Парижа городов не существует, ну а воздух свободы… «Я потом видел в газетах фотографии пилотов амстердамского рейса. Прямо какой-то Летучий Голландец, – сообщил американец Павлику, Катерине и Шишкину. – За несколько дней экипаж покрыл очень большие расстояния. Побывал в Алжире, трижды в Париже, потом на Кубе. Менялись только террористы. Даже на газетных фотографиях пилоты выглядели усталыми. Заросшие щетиной, злые, похожие на мормонов. Здорово им не везло в тот год».

– А ты? – спросил Павлик. – Ты-то оттянулся в Париже?

– Не успел, – вздохнул Дэнис. – В аэропорту Орли исламских фундаменталистов, последними захвативших борт, расстреляли снайперы Иностранного легиона, а нас всех отправили в фильтрационный пункт. Меня там здорово били. Французская полиция решила, что я сознательно помогаю террористам. Только малые лета и деньги отца помогли мне вылезти из этой истории. Поэтому Париж для меня пахнет полицейским участком. Я же говорю, в Париж надо попадать вовремя.

– А порнуха? Что ты там смотрел?

– Павлик! – предостерегла Катерина.

– Хочешь еще глоток? – радушно спросил Павлик опечаленного Кошкина.

– К вам… К вам… – несомненно, это был знак согласия.

– Ну, так пойди передай привет Пахомычу.

– Он г-г-говорит, что он не Пахомыч.

– А тебе какая разница?

Кошкин задумался.

Может, все-таки самому заказать молдавского коньяка? Сразу целую бутылку? И не унижаться? Ведь «Хеннеси» много не дадут. Правда, мне и не надо много.

Сжав зубы, Кошкин снова отправился в эконом-класс.

Казалось, лица стали еще бледнее. Сонное дыхание, приглушенный свист турбин. Кто-то болтался в хвосте около туалетов, наверное, не мог уснуть. На секунду Кошкин поймал себя на желании подойти к бодрствующему пассажиру, поговорить о жизни, пожаловаться, но лысина этого… как его там?… фэтсоу… была уже рядом.

– К вам… К вам… – заквакал Кошкин приветливо.

– Слушай ты, маз, – непонятно, но злобно сказал лысый, приоткрыв один глаз. – Подбери соплю и слазь с паровоза!

Но не успел прикрыть лысину.

Вернувшись, Кошкин сделал честно заработанный глоток.

Он постарался, чтобы глоток получился большим, очень даже большим, и подумал: сейчас-то я, наконец, усну. Бормотание американца и этой странной румынской пары (так он почему-то решил) ему не мешали. Все откуда-то сбежали, печально заключил он. Все в его голове перепуталось. Один я лечу сам по себе. Никаких приключений, торгую санфаянсом. А эти сбежали из Румынии и радуются. А у меня жена… Не из Румынии, а от меня сбежала…

– Остановят за рулем, дохнешь, найдут в твоей крови сколько-то промилле… Заранее нужно знать, где чего ожидать… В Англии вообще легко налететь на штраф в пять тысяч фунтов… – объяснял негромко американец.

– А в штатах?

– В Нью-Джерси могут нагреть на четыреста баксов.

– На двенадцать тысяч рублей? – не поверил Кошкин.

– Ну что вы! Копы не берут рублями. – Американец разговорился. – Вот в штате Миссури еще серьезней. Можно залететь на всю тысячу.

– Залететь? – покраснела Катерина.

– В свободной стране много парадоксов.

4

Заговорили о мечте.

Известно, хорошая мечта как наркотик.

Но если мечта не сбывается, всему конец. Это тоже верно.

«Например, ваша хваленая американская мечта! – напирал Павлик. – Хай лайф, делание денег! Этот вечный глагол кэн

Мягкий вкус «Хеннеси»… Ночной полет… Катерина рядом…

Радовало, что на такой высоте он, Павлик Мельникофф, совершенно свободно, как настоящий европеец, разговаривает с настоящим американцем, кажется, уже заработавшим свой миллион. А присутствие Кошкина только подчеркивает атмосферу благополучия.

– Ну, вот заработаешь ты еще один миллион, – подначивал Павлик американца. – Ну, заработаешь еще два или три. Что с того? С такой мечтой вы все там в Америке как близнецы.

– А у вас коррупция.

– А ты чего хотел? – Павлик видел, что Катерине нравятся его рассуждения. Она будто мысленно сравнивает его с кем-то. – У вас соловьи не умеют петь, а у нас творчество. Нам мало заработать миллион.

– Хочется два? – понимающе улыбнулся Дэнис.

– Да хоть десять! Нам без разницы. Не в миллионах дело. У нас тебя проглотят с любыми суммами. Проглотят и не подавятся. У нас не заработать миллион, а сохранить его, вот что главное. А то государство отберет, или братва.

– У вас много братьев? – не понял американец.

– У нас все люди – братья, – весело отрезал Павлик. – На этом и горим.

– А вы в Америку из Румынии сбежали, – подтвердил и Кошкин, немножко оживший после большого глотка. В голове у него окончательно все перепуталось.

– Вот-вот, – поддержал Павлик. – У вас законы – толстые книги, а у нас – все в уме. Например, Роман Аркадьевич… – намекнул Павлик, оглядываясь, и американец тоже испуганно оглянулся. – У нас даже он начинал с простого… – Павлик был уверен, что американец понимает, о ком идет речь. – В свое время Борис Абрамович ввел его в семью… Понимаете?… У нас даже в букварях пишут: «У ромы семья… Рома дома…»

Павлик опять оглянулся:

– Я сам кое-что взял на семье…

– У вас крепкие семьи? – американец тоже оглянулся.

– Еще какие крепкие! – подтвердил Павлик. – Лично я вкладывал деньги только в водку «Семейная». На этикетке прямо было указано – производство Кремль Лтд, и номер телефона для заказов на оптовые поставки. Дозвонившись, можно было услышать приятный голос секретарши: «Приемная Волошина»… Доходит?… Не путать с одноименным поэтом…

– А закон? – растерянно спросил американец.

– Разве есть закона, запрещающий общаться с Волошиным?

Изумленный взгляд Катерины подогревал Павлика. Кажется, Катерина не подозревала об умении Павлика говорить красиво. Растерянность в глазах американца тоже его подогревала. Только Кошкин печально тяжело завалился на иллюминатор, будто собирался его выдавить. Привык вегетировать на коньяке, как микроб.

Павлик разошелся.

Вырвался из России, значит можно хвалить ее.

– У нас размах! У нас идеи! Когда Роман Аркадьевич стал губернатором Чукотки, он подошел к этому принципиально. У нас заработать миллион – пара плюнуть. Не Америка. Создал гуманитарный фонд для одноногих, и украл все на корню. Правда, дальше надо или прятать зеленые, или переводить за бугор. В этом деле даже полярная ночь не помощница. Спотыкаешься о Полярный круг. Вот я и придумал, ориентируясь на новое чукотское губернаторство: живем в эпоху прогресса, так зачем же коренному олешку пялиться в темноту? Если осветить тундру, перестанет олешек спотыкаться, быстрее оденется жирком. Эвгыргын! Понимаешь? Я Роману Аркадьевичу пообещал осветить Чукотку так, чтобы у вас в Калифорнии зарево увидели. Чтобы ваши эскимосы побежали с американской Аляски на Чукотку. И слово свое сдержал.

Павлик сделал огромный глоток под зачарованным взглядом очнувшегося Кошкина.

Пригнали к Чукотке две больших баржи. Крепкие, металлические. У одноногого капитана Степы Карася («В доску мой человек!») нашлись хорошие кореша на судоремонтном заводе в Совгавани, а пару атомных реакторов Павлик приобрел у военных моряков. Мы морякам жратву, а они нам – списанное железо, объяснил Павлик пораженному американцу. Сразу двух зайцев убили: забрали у моряков их головную боль, а им поставили качественную жратву. Реакторы, кстати, оказались нормальные, с подлодок. Сходили всего по разику вокруг земного шара. Что же их, топить в бухте? Рассчитаны на одиннадцать лет работы, пусть служат. Поставили по реактору на каждую баржу, а сами плавсредства отвели под Певек, есть там одна уединенная бухточка. (Для пущей убедительности Павлик выдал название бухточки: Ватырваамкай.) А напротив бухточки – гора. Высокая, пахучая, блестящая – Пагыткэнай называется. Вся снизу доверху из графита. Чукчи не дураки: натирают этим графитом оленьи жилы – для шитья одежды и обуви.

Богатая страна, хорошее место!

Павлик, как настоящий чукча, вскинул руки над головой.

Чукчанки, объяснил восхищенному американцу, в чумах даже зимой сидят без лифчиков, только груди смазывают гусиным жиром. (Краем глаза Павлик чувствовал загадочную улыбку Катерины.) А торпедный катер для осуществления контроля купили прямо со стапелей. Командиром поставили одноногого Карася, а командование над атомными баржами принял на себя Мишка Шишкин.

Павлик совсем раскрепостился.

Роман Аркадьевич, рассказал он, сдержал свое губернаторское слово: протянули по всей Чукотке кабели, поставили столбы с мощными лампами. Когда сняли с реакторов первый ток, олешки от радости с ума посходили. Привыкли к Северному сиянию, а тут отовсюду настоящий свет! Так сказать, заря новой жизни! Ты не поверишь, Денис, радостно заявил Павлик американцу, даже самые закоренелые чукчи начали выписывать прессу. Журнал «Ом», «Андрей», «СПИД-инфо» и все такое прочее. Олешки в неделю округлились, ведь под ногами все видно: выбирай хоть тугой гриб, хоть ягель. Это раньше все подряд жрали, портили нежные желудки. При Романе Аркадьевиче пошел интеллигентный олешек. Ну а капитан Карась, защищая завоевания молодого капитализма, неутомимо гонял на торпеднике, распугивая глупых рыбаков. Доходил даже до Курилах. От Паши Палого, старого Мишкиного кореша, привез вьючную суму гондонов и бочку самопальной огненной воды.

Реакторы работают, над тундрой свет чудный.

Скоро вся Чукотка названивала Волошину. «Однако, вкусная огненная воды!»

А потом и эскимосы побежали с Аляски. Правда, в сторону Калифорнии. (Павлик осторожно скосил глаза на Катерину.) Но побежали, побежали, не привыкли дураки к яркому свету! Им всю жизнь твердили: Россия во мгле! – а тут газеты можно читать самой глубокой полярной ночью. Правда, одновременно американские спутники-шпионы засекли в уединенной чукотской бухте две загадочные металлические баржи с большими расплывающимися вокруг пятнами радиации. У вас ведь все спутники – шпионы, укорил Павлик американца. Пошли официальные запросы: что это там делается? Вылетела из Вашингтона и из Москвы смешанная русско-американская комиссия. Самый простой выход был: уйти от международного скандала, тайком затопить баржи. Пара торпед и – как ничего и не было! Ну, лежат себе какие-то баржи на дне океана. Может, лежат еще со времен первой мировой. Поражены самодвижущимися минами Уайтхеда.

Был, конечно, и другой выход: прямо сказать мировой общественности, что ни хрена они не понимают в жизни. Пятна – ерунда, сотрем мы все эти пятна! – зато ни один чукча не видел раньше столько электрического света! А баржи взять на буксир и увести к теплым розовым атоллам. Там американцы в свое время столько нагадили, что хоть десять реакторов затопи, общий фон не изменится.

Когда держали военный совет, поднялся в кают-компанию торпедника мудрый береговой чукча хромой Пананто. Его прозвали вегетарианцем, потому что правая рука у него была кривая и попасть в живое он не мог ни из какого оружия. Жил просто – как олешек. Поднялся в кают-компанию, спросил:

«Есть белые упряжные олени?»

«Нет, – ответил Павлик, – но могу купить».

«Есть белые ровдужные одежды?»

«Нет, но могу купить»

«Есть белая шапка? Есть белые сапоги? Есть белые рукавицы?»

«Нет, но могу купить», – настаивал Павлик.

И заинтересовался:

«Зачем?»

«Однако, понадобится», – сказал хромой Пананто, вегетарианец.

И добавил умно: «Живем, однако, в мире последствий». Сам слышал такое по телевидению. Поэтому сунули мудрому вегетарианцу бутылку огненной воды, и пал он на рундук, как олешек.

5

Американец изумленно смотрел на Павлика.

В России есть что-то неправильное, думал он. Вот я рассказал им чистую правду о своих юных годах, о том, как пострадал от воздушных террористов, а мне никто не поверил. Даже пьяный Кошкин ни одному слову не поверил. А этот русский рассказывает такие удивительные вещи…

Погода нас подвела, между тем сообщил Павлик.

Штормовой ветер ударил. Волны шли к каменистому берегу выше семиэтажного дома, только-только успели обрубить тросы и кабели. Обе баржи с атомными реакторами и торпедник в одночасье вынесло из уединенной бухты и вся Чукотка погрузилась во мглу. Олешки пугаются, ничего не видят. Ягель выедают вокруг себя, за пределы выеденного круга – ни шагу. Отечественные уфологи, обнаружив на снимках, сделанных из космоса, идеально круглые пятна в чукотской тундре, сразу заподозрили, что это проделки инопланетян.

Океан раскачало. Буксирные тросы лопнули.

«Большая опасность для мира!» – заверял телезрителей ведущий Сергей Доренко и валил всю вину на Лужкова. Одноногий Степа Карась, бывший капитан Мишка Щукин и частный предприниматель Павлик Мельников в один миг стали знаменитыми. Их теперь даже в прессе так называли: неизвестные разьебаи. А упомянутый ведущий на вопрос телезрителей: «Есть ли надежда обнаружить в океане маленькие баржи с атомными реакторами на борту?» – деловито ответил: «Смотря на что надеяться».

И опять свалил вину на Лужкова.

Только через неделю определились на траверзе какого-то острова.

Ветер повернуло на ост, начало сбивать, приглаживать волну. За всхолмленным океаном торчали черные нефтяные цистерны. Оказалось, японский порт Абасири. «Вон оно как! Вынесло на Хоккайдо», – сказал капитан Карась и для убедительности отставил в сторону деревянную ногу. «Сейчас появится утес темно-красного цвета и еще один мыс по названию Поммои. Подходить не будем, там рифы и подводные опасности». И загадочно улыбнулся, увидев выскочивший из-за мыса, вопящий, как доисторическая тварь, катер.

Катер оказался таможенным.

Поднялся на борт торпедника наглый японский офицер.

Ну, приняли офицера, весело рассказал Павлик, и дали полный вперед – в нейтральные воды. Японец щупленький, а грозный. Катер его остался за чертой горизонта, а он не растерялся. Обвешан медалями, кортик на поясе. Сердится: «Поворачивай в Абасири!» Еле его успокоили. Налили стакан огненной воды. Он выпил, закашлялся и уснул. «Свяжись с островом Шикотаном, – приказал Павлик капитану Карасю. – Пусть шлют подмогу. Раз вынесло нас к Японии, значит, и атомные баржи где-то рядом. Если, конечно, не затонули». И добавил: «Странный народ японцы. Кто другой так обрадовался бы, что несет к ним бесплатно две баржи с атомными реакторами, а эти боятся!»

То же сказал и Мишка Шишкин.

«А ты откуда на борту?» – удивился Павлик.

«Я перед штормом прибыл на торпедник. Ваши радисты ко мне на баржи ушли, а я к вам».

«Карась, есть связь с Шикотаном?»

«Нет связи, – доложил одноногий. – Мы всех слышим, а нас никто».

«Почему так?»

«Радисты ушли, оба передатчика полетели».

«Ну так восстановите!»

«Лучше хранить радиомолчание, – покачал головой одноногий капитан. – Сейчас весь мир толкует про наши радиоактивные баржи. ООН стоит на ушах. Лучше помолчать… – Даже прижал палец к губам. – У нас тут живой японец…»

Тут и японец проснулся:

«Ето вы кто есть?»

«А ты кто ето есть?»

«Я старший таможенник Мицусима Поммои».

Японцу снова налили. Мишка Шишкин, подумав, важно объяснил:

«А мы российская правительственная комиссия по продаже Курильских островов».

«Как так? Кому продаете?»

«Кто купит, тому и продадим. Хоть корейцам, хоть Тайваню. У нас никаких ограничений, дело срочное. Страна нуждается в валюте. Вот плаваем, ищем доброго покупателя».

«Ето нельзя! – возмутился старший таможенник. – Курильские острова – исконно японские территории!»

«Ну, Калифорния тоже была исконно русской, – знающе возразил Мишка Шишкин. – И Аляска не меньше. А продали. То же и острова».

«Япония не согласна!»

«Потому и продаем», – откровенно объяснил Шишкин.

И намекнул:

«Ищем богатого покупателя».

«Конфиденциально?» – сообразил японец.

«Все, как положено. Коллегиально и конфиденциально».

При таких словах проснулся и хромой чукча Пананто, вегетарианец, лежавший до этого на рундуке в кухлянке и в расписных торбазах. Японец, увидев вегетарианца, страшно удивился:

«А ето есть кто?»

«А ето есть уполномоченный от Чукотки».

«Вот хоросё! Вы и Чукотку продаете?»

«Если найдется добрый покупатель. Конфиденциально».

Такое серьезное отношение к предмету растрогало старшего таможенника. Сам по себе он был состоятельным человеком. И зять владел двумя крупными банками. Прикинув, что да как, остановился на Курилах.

«Ето сколько просите за острова?»

«А сколько дашь?»

Японец прикинул: островов много, некоторые крупные. Сера, титан, пемза, горячие источники. Рыба, зверь, люди, морепродукты. Если подойти по-хозяйски, вернешь любые затраты.

«Ето дам миллион».

«Иен, что ли? – рассмеялся одноногий. – За миллион иен мы только-только тебя за борт бросим».

«Долларов».

После долгого торга сошлись на пяти: по миллиону капитану Карасю и консультанту Мишке Шишкину (за могильное молчание), остальное – частному предпринимателю Павлику Мельникову, как инициатору и зачинщику данного торгового акта.

А хромому чукче Пананто, свидетелю-вегетарианцу, налили огненной воды.

Пока торпедник под андреевским флагом лениво дрейфовал в туманных нейтральных водах, старший таможенник Мицусима Поммои на спущенном на воду быстроходном катере ушел в порт Абасири. Ночью торпедник скрытно подошел к острову, затаился за высоким мысом Носаппу. Опять поднялся на борт старший таможенник Мицусима Поммои. При нем находились три банковских мешка с наличкой и три казенных офицера при сабельках. Шишкин на компьютере слепил купчую. Из врожденной хитрости пропустил остров Атласова с действующим вулканом Алаид. Так решил, что пусть хоть что-нибудь действует на территории России. А хитрый капитан Карась умело настроил динамики внутренней трансляции и из соседнего кубрика бархатным голосом президента Путина передал: «Россия выполнила свои международные обязательства. Исконно русские Курильские острова теперь навечно возвращены Японскому государству, с чем сердечно поздравляю лично японского господина Мицусиму Поммои».

Таможенник замлел:

«Хоросё!»

Выпили.

Появились картишки.

Сукин сын оказался этот япошка.

Все время удваивал ставки и так ловко передергивал, что поймать его не могли. Устроил русским вторую Цусиму. Уже через семь часов игры вернул себе почти два миллиона долларов (Карася и Шишкина), а к концу вторых суток отыграл и остальные. Расстроенный капитан по внутренней трансляции опять поздравил японца бархатным голосом президента Путина и добавил, что час назад началась атомная бомбардировка крупнейших городов Японии и жители стремительно бегут на северные территории, недавно приобретенные лично японским офицером Мицусимой Поммои.

С чем, дескать, и поздравляем.

«Ето нехоросё есть!» – испугался японец.

И пугливо спросил:

«Кто здесь хорошо знает Курильские острова?»

Поднял руку патриот одноногий капитан Карась:

«Я знаю!»

Хромой чукча вегетарианец Пананто подтвердил:

«Однако он знает!»

И Мишка Шишкин подтвердил.

Стали играть на одноногого капитана Карася, хорошо знающего острова. И проиграли капитана. Ведь третьи сутки без сна. «Да ты ладно. Выспишься у нового хозяина», – успокоил Павлик одноногого.

Снова сели за столик.

Японцу подливали много и всякого, в том числе паленой водки.

Это помогло. К концу четвертых суток все пять миллионов вернулись к Павлику, а вот про капитана Степу Карася забыли. Да и не было сил отыгрывать одноногого. Утром проснулись – чудо как хорошо, штиль до самой Австралии! Океан голубой и ровный. А по радио хорошие новости: одна радиоактивная баржа, унесенная штормом от берегов Чукотки, поймана на траверзе русского острова Парамушир, другую обнаружили в открытом океане.

«Сколько у нас жратвы?»

«Военного пайка хватит на месяц».

«Тогда уходим в открытый океан, – приказал Павлик Мельников. – Туда, где густые туманы. Где плавают суровые киты, на которых стоит мир. Японца высадим на одного из этих китов, пусть его щекочет. И тебя, Карась, высадим».

Японец расстроился.

Голова болит. Долларов нет. Островов нет.

Есть только выигранный в карты одноногий капитан да три совсем никаких от огненной воды офицера при сабельках – охрана банка. Хотел старший таможенник сделать себе харакири, ему не позволили. «Кто палубу будет мыть?»

Японец пожаловался:

«Ето вернусь в Японию, выйду в отставку. Есть на Хоккайдо кусок земли, буду обрабатывать. Одна беда: много на острове полевых вредителей».

«Ето ничего, – утешил Павлик японца. – Ето поможем справиться».

«Да как?»

«А пришлем сибирских ежей. Они пожрут полевых вредителей. И Карасю в компании с сибирскими ежами будет не так тоскливо».

– Так много ежей в Сибири? – озадаченно спросил американец Павлика.

– Да ну! – отмахнулся Павлик. – Что мы, дураки, своих собственных ежей сбывать? Ловишь крысу, пока возбуждена – опрыскиваешь лаком. Потом сушишь мощным феном, чтобы шерсть торчком, вот тебе и сибирский еж.

Американец потрясенно выдохнул:

– А законы?

6

– К вам… К вам…

Кошкин явно созрел для очередного глотка.

Дескать, как там Пахомыч? Не передать привет?

Катерина засмеялась. Ей нравилось, как проходил полет. Будь в салоне только американец, сдохли бы от скуки. Проводив взглядом отправившегося в эконом-класс Кошкина, задумалась. Почему американцы постоянно ссылаются на законы? Разве Кошкину законы нужны? Кошкину справедливость нужна. Он зарабатывает и поддает, поддает и зарабатывает. Таких сейчас много. И все рвутся в Европу, потому что боятся друг друга, знают, что сидят друг у друга на крючке. Правда, из Европы все эти Кошкины скоро схлынут. Даже быстрей, чем схлынула волна новых русских в малиновых пиджаках и с голдами на шее. Скучный американец останется, и Павлик останется, и другие разные люди останутся, а Кошкины схлынут.

О чем-то таком говорил в Мюнхене умница Карпицкий.

Русская мечта, говорил Карпицкий, – стать европейцем. Сам уже не первый год живет в Германии, много думал о русской мечте. Выйти в люди, стать европейцами. Показать себя в полную силу. Умный русский царь прорубил окно в Европу, но дорубят его русские финансисты. Чем-то Карпицкий напомнил Катерине Семина, – странного человека, с которым два года назад говорила на острове под Благушино. Вроде и ничего такого не было сказано, а…

Катерина вздрогнула.

В бизнес-класс втолкнули Кошкина.

Лицо у него было разбито. Кровь скопилась в уголках губ, капала на дорожку под ногами. Кошкин неаккуратно сморкался и прикладывал к разбитым губам носовой платок, почерневший от крови.

– К вам… К вам…

Кошкина подталкивала мужская рука.

Упав в кресло под иллюминатором, Кошкин увидел фляжку с коньяком, неосторожно оставленную американцем на столике, и одним махом опростал ее. И отключился. А человек, втолкнувший Кошкина в салон, пожаловался: «Совсем забодал, козел! Одни травкой гасятся, другие выпивкой, а этот что удумал! – И показал, что придумал этот: звучно похлопал себя ладошкой по голой лысине. – Ну совсем испорченный пассажир».

И вдруг до Катерины дошло: это же тот толстяк, что наступил ей на ногу в накопителе и не извинился! И до Павлика дошло: это же тот самый фэтсоу, которого он окрестил Пахомычем. Только американец смотрел на странного гостя с непониманием. В России все быстро происходит, подумал он. Мазер факеры. Почему в России все так быстро происходит?

Но на Катерину американец смотрел с восторгом и с ужасом.

Такой женщине просто так не предложишь дэйт, такую женщину нужно носить на руках. Поистине все в России неправильно.

– Ну, совсем забодал, – сердито отдул толстую губу лысый фэтсоу (он, понятно, имел в виду Кошкина). – Все Пахомыч да Пахомыч! А какой я ему Пахомыч? – пояснил он, нехорошо глядя на Павлика. – Никакой я не Пахомыч, а вовсе Романыч. А этот подойдет, пошлепает по лысине ладошкой, будто я лох. Пахомыч, говорит.

И спросил:

– Кто отнесет записку?

Первым ситуацию просек американец.

С небольшим опозданием, но он первым учуял темную опасность, исходящую от лысого толстяка. Серьезную опасность. Настоящую. Раздутый живот под широким пиджаком… И правый карман оттопыривается…

Впрочем, в кармане лысого оказались сигареты.

Скользнув невыразительным взглядом по напряженным лицам, фэтсоу неторопливо раскурил дешевую вонючую сигарету.

– Хотите кофе? – спросил американец.

Предупредительность к пассажирам такого толка выработалась в нем еще в юные годы.

Романыч не ответил.

Сперва выпустил из ноздрей вонючий дым, брезгливо глянул на Катерину, только потом на Павлика:

– Куда летим?

– То есть, как это куда? – занервничал Павлик. – В Ганновер.

– И баба туда же?

– И баба.

– И ты? – спросил Романыч американца.

– А что? Есть выбор?

Романыч не ответил.

Мрачно курил. Столбик пепла упал на дорожку.

Наконец как бы очнулся и презрительно сунул окурок в пепельницу подлокотника. Оттуда еще долго тянуло дешевым дымом. С той же непонятной брезгливостью уставился на Катерину, но выбрал американца. «Передашь записку». Подумав, пояснил: «Бабам передашь, стюардессам. Жрут кофий за занавеской. Скажешь, у меня справедливые требования. А то самолет разнесу в пыль».

Произнося эти короткие, ужасные слова, Романыч как бы ненароком расстегнул широкий серый пиджак. Полы разошлись и все увидели, что полнота лысого фэтсоу в большой степени искусственная: живот был охвачен кожаным поясом, из специального кармана торчала ручка с кольцом – может, граната. И торчали какие-то подозрительные цилиндры и трубки, опутанные цветными проводами. И убедительно мигала на поясе зеленая лампочка.

Хоть бы красная, подумал Павлик.

Нелепость ситуации его просто оглушила.

Все шло так хорошо, все путём шло, тип-топ, замечательно, через несколько часов Ганновер, можно забыть российские чудеса, и вдруг этот придурок с бомбой! Получается, я сам его разозлил.

– Ты это, – мрачно предупредил Павлика фэтсоу. – Ты не дергайся, и все будет хорошо.

И спросил, имея в виду американца:

– Откуда румын?

– Дались вам сегодня румыны, – расстроилась Катерина. – Не румын он. Американец.

– А мне по барабану. У нас такой вот румын на пятой зоне конопатил свинарник. По неправильной статье сел.

Обыденное конопатил свинарник всех ошеломило.

– Хотите коньяку?

– Да его лох выглотал.

Павлик покачал головой.

Бедняга Кошкин уснул, как отрубился. Это у него нервное.

– Как вы с таким арсеналом поднялись на борт?

– Люди, они везде люди, – неодобрительно ответил Романыч. – Денежки любят.

– Откуда у тебя столько?

– А тебе зачем?

– Просто интересно: сколько стоит такая сбруя?

– Купить хочешь?

– А продашь? – сразу воспрянул Павлик. – Учти, тут с нами настоящий американец, – Павлик ткнул кулаком в сторону вернувшегося улыбающегося Дэниса. – Он добавит.

И крикнул американцу:

– Добавишь?

– Офкос.

Правда, Дейв Дэнис не совсем понимал, зачем этот русский собирается купить бомбу? И что он будет с нею делать, если лысый фэтсоу действительно ее продаст? Какая разница, в чьих руках находится бомба, если из самолета ее все равно не выбросишь? Нет, футурум американцу не нравился.

– А если бы продал? Что тогда?

– Да ничего. Просто не сказали бы никому.

Признался:

– Вот так надо в Ганновер!

Романыч нехорошо моргнул:

«В Ганновер»… – Видно, вспомнил какую-то обиду: – Ты не дергайся… Знаешь высоту, на какой летим?… Вот-вот, десять тысяч метров, – подтвердил он, – по радио передавали. С такой высоты падать…

– Хочу клубники.

Фэтсоу, Павлик и американец изумленно уставились на Катерину.

Она потянулась, вытянула ноги, повторила:

– Хочу клубники.

И долго, влажно поглядела на Павлика, будто подавала знак тайный.

– Заткнись!

Палец лысого фэтсоу (короткий, грязный, с отбитым ногтем) лег на взрывное устройство. Показалось, что зеленая лампочка сразу замигала веселее. У Романыча явно были какие-то свои планы. Стюардесса, появившаяся с подносом, заставленным чашками с кофе, сразу поверила Романычу.

– Записка у пилотов?

– Конечно.

– Тогда иди, – разрешил фэтсоу и с недоверием поглядел на чашки.

– Хотите, чтобы я попробовал? – улыбнулся Дейв Дэнис. Может, еще разок мечтал слетать в Париж на халяву.

– Зачем?

– А вдруг подсыпали снотворного?

Американец взял сахарницу, ложечку, улыбнулся Павлику:

– Вам какой кофе? С сахаром? Со сливками?

– Со стрихнином!

Доброе лицо американца скривилось.

Теперь он окончательно утвердился в мысли, что в России действительно все совсем не так, как в других странах. В его сознании Россия окончательно выломилась из всех мировых схем. Про себя он страшно боялся, что эти непредсказуемые русские бросятся на лысого угонщика и в небе вспыхнет звезда взрыва. От русских всего можно ожидать, подумал он.

– Нет, вы только подумайте!

Обычно бледное лицо Павлика пылало.

Одна мысль о том, что самолет посадят в каком-нибудь захолустье, приводила его в бешенство. Ведь посадка – это томительные переговоры с угонщиком, это большой и реальный риск, а потом тотальный шмон. Стоило волноваться на энской таможне, трястись на паспортном контроле, злобно подумал он, если в какой-то неведомой дыре меня заново перетрясут с головы до ног.

Тотальная проверка!

Павлик содрогнулся.

При желании на него теперь много чего можно накопать.

Это же вы, скажут, господин Павел Мельникофф в свое время собирались угнать самолет из Советского Союза! Это же вами интересовалось Пятое управление КГБ, потому что своими дурацкими действиями вы постоянно отвлекали упомянутое управление от тщательного контроля над сибирской интеллигенцией. Помните? Вас даже в Благушино выслали. Опять за свое? Не сладок вам дым отечества.

– Вы только подумайте! – губы Павлика возмущенно дергались. – Всю жизнь бегаю и бегаю. Сколько можно? Это ты хреново придумал, – злобно обратился он к Романычу. – Всю жизнь убегать, значит, никогда не достигнуть цели.

Лысый фэтсоу насторожился.

Он никого не боялся. Ну, может, Катерину немного.

Обычно все пялились на Катерину, как на волшебное зеркало, а Романыч воротил голову. Впрочем, какой смысл пялиться на женщину, если в любой момент и она, и ты сам можете превратиться в дым?

– Нет, вы только подумайте! – пытался вырваться Павлик из какой-то сложной, чрезвычайно запутанной мысли. – В Америке понятно. Там есть из-за чего. – Он схватил чашку с горячим кофе, подул на нее и поставил обратно. – Но у нас-то! Какого хрена? Вылетаешь в Ганновер, а садишься в Рыбинске!

– Не обязательно в Рыбинске, – кивнул Романыч. – Но я тоже не доверяю самолетам.

Сам того не зная, он буквально повторил слова, сказанные когда-то террористом, возившим Дэниса на остров свободы.

– Бедрум на первом этаже! Нет, вы только подумайте! – продолжал бесноваться Павлик. Он был вне себя от мысли о тотальном шмоне. Ситуация сводила его с ума. – Ни заработать, ни сохранить! Что за страна? Все стремятся добраться до лестницы, ведущей вверх, а таких лестниц – раз и обчелся. А бегут, толкаются. Каждый надеется, что это именно он взберется на самый верх, увидит мир, освещенный Солнцем. А вот хрен! – заорал он. – Как ни карабкайся вверх, все равно окажешься внизу. Это в Америке, заработав миллион, можно выскочить на балкон, с которого мир виднее. А у нас все лестницы ведут вниз. Только вниз, слышишь, Пахомыч? Это тебе только кажется, что тебя иначе зовут. Пахомыч ты! Бежишь вверх, а оказываешься в подвале!

– О чем это ты?

– Да о русской мечте! – заорал Павлик, крепко сжимая подлокотники кресла. – Где сейчас Борис Абрамович с его миллионами? Правильно, за отдаленным бугром! А сидеть за отдаленным бугром разве не все равно что сидеть в подвале? А где Владимир Александрович? – Павлик явно думал, что упоминаемые им имена что-то говорят и лысому фэтсоу. Катерина с беспокойством потянулась к Павлику, но он оттолкнул ее руку. – Когда Владимир Александрович ковал в своем первом кооперативе медные браслеты, он ведь тоже считал, что ломится вверх по лестнице. Это сейчас он понял, наконец, что Испания – тот же подвал. А Мишка с задворок московского завода «Калибр»? А Владимир Олегович с его любовью к футболу?

– Хочу клубники.

Романыч покосился на Катерину.

Чувствовалось, что он на винте. Лысина покраснела, грязный палец с отбитым ногтем лежал на взрывном устройстве. Требования, изложенные в записке, переданной пилотам, уже обсуждались на Земле, умные головы обсчитывали ситуацию, но сам-то Романыч имел дело только с теми, кто сидел перед ним. Никто из них не интересовал его. Так, разменный материал… Рукав серого дешевого пиджака задрался и Катерина увидела на коже Романыча широкий темный шрам, будто кто-то пытался отхватить ему руку топором.

– Вы только подумайте! – никак не мог уняться Павлик. – Вся Россия спит на тюфяках, набитых долларами. Этих долларов в России больше, чем в самой Америке. А толку?

Он оттолкнул руку Катерины.

– Я столько лет работал головой! Добрался до верха лестницы, а тут ты! – заорал он на Романыча. – Откуда ты такой вылез? Ну, дадут тебе миллион, что с того толку? Ты ведь, как все, закопаешь его в подвале! Будешь жрать постную картошку и спать на тюфяке, набитом долларами. Вот российский стиль, – крикнул он испуганному американцу. – Ты можешь взорвать нас, – заорал он уже лысому, – но у тебя никогда ничего такого не будет! Такой красивой жены, как у меня, не будет! И жить ты никогда не научишься! И вообще… Может, у тебя даже взрывчатка сраная, как всё в России? А, Пахомыч?

– Романыч я.

– Да какая разница? Пахомычем был, Пахомычем помрешь. Сам подумай! Я ведь всю жизнь мечтал о свободе. Выбился, живу среди нормальных людей, могу влиять на течение событий, обо мне в газетах пишут как о победителе. И вдруг – ты! Какого черта? Если я сяду в тюрьму, – злобно предупредил он, – незнакомые люди будут бороться за мое освобождение, а ты со своей лампочкой…

– Павлик!

Он замолчал.

Он действительно хотел когда-то бежать из страны.

В Томске в восемьдесят пятом с коротким корешком Олегом Роговым подобрали удобную железяку. Сама ложилась в руку, требовала крови. В самолет такую легко пронести, скажем, в трости. Вот прихрамывает юноша, с БАМа приехал, на груди комсомольский значок. Рубка пилотов в те годы не запиралась. Ух, наделали бы шороху на большой высоте. Гони, дескать, на юг, к евреям! Или наоборот на север, к шведам! И улетели бы, но игра судьбы: в день накануне побега, когда билеты на московский рейс были уже приобретены, в местной газете появился некий телефонный номерок… Так сказать, телефон доверия… Пятое управление работало с интеллигенцией… Наткнувшись на этот номерок, Павлик почему-то не смог уснуть. Все было как затмение, сон не шел. Анализировал каждый шаг. Представлял дикие рожи афганцев, если угонят самолет на юг… Или самодовольные, тупые рожи шведов…

Под утро рука сама набрала номер.

Да, да, угон пассажирского лайнера… Я не шучу, нет… Коренной томич, патриот…

В ту же ночь Олег Рогов попал в знаменитое здание на проспекте Кирова. А патриота Павла Мельникова, слегка пожурив, отправили в село Благушино. Куда ни ткнись, везде гэбэшники или Пахомычи. Я годами деньги копил, искал способы удвоить капитал, утроить. Кормился сам, давал кормиться людям. Бегал от путчей и революций, зарабатывал, домик купил в Германии, Катьку сделал европеянкой. Вон как смотрит на лысого. Engelhuren, произнес про себя по-немецки. Ангельские шлюхи. Неужели какой-то Пахомыч может превратить такое прекрасное женское тело в кровавое месиво?

– Пахомыч, тебе Джиоконда нравится?

– Чего такое?

– Неужто не слышал? Такая женщина на картине.

– А-а-а, знаю.

– А говоришь, не нравится.

– Потому и говорю.

– А кто тебе нравится?

– Петра.

– Вот видишь, – навел палец на лысого Павлик. – Хоть какая-то Петра тебе нравится. Эта уж точно румынка, да? Хотя бы ради этой своей Петры, – взмолился он. – Пахомыч! Она наверное ждет тебя! Продай мне свою сбрую, – указал он на мигающую лампочку. – Я тебе денег дам.

– Ты для меня не покупатель.

– Это как? – опешил Павлик. – А кто же для тебя покупатель?

– Государство.

Романыч произнес слово государство так строго и уважительно, что сразу стало ясно, что это самое государство обращалось с ним быть может и без должной уважительности, но действительно строго.

– И сколько ты просишь?

– У тебя столько нет.

– Пахомыч!

Все посмотрели на Павлика.

– Пахомыч, заклинаю! Все, что угодно, только не связывайся с государством. Оно тебе ноги вырвет. Ты перед ним ничто. Один мой приятель спер пять тысяч рублей, ничего особенного ему не светило. Так у него гонор! Он обиделся. Мол, государство его обидело! Другие тащат миллионами, а он всего пять тысяч. Потребовал государственного защитника. Пусть, мол, государство меня и защищает. Ну вот. Защитило. На полную катушку. Семь лет! Даже диссидентам не всегда столько давали.

7

Все это время в бизнес-класс никто не входил.

В эконом-классе спали. Самолет рассекал воздух на огромной высоте. За бортом – минус пятьдесят, безоблачно. Курса пилоты не меняли. Обманчивое спокойствие внушило Павлику смутную надежду. Если лысый фэтсоу приказал гнать самолет, скажем, в Швецию… Это бы хорошо. Главное, не в Москву. В Швеции гражданин Германии Павел Мельникофф не будет подвергаться таким унизительным проверкам, как в Москве. Главное, приземлиться не в России. Где угодно, только не в России. В России меня уроют. Катька предупреждала: не летай в Энск…

А если лысый фэтсоу сдастся в России?

Ой, покачал головой Павлик. Лет пять светит точно.

А Катька – блондинка. Она не умеет ждать. У нее ровно столько мозгов, чтобы только дождаться на перекрестке зеленого света. Меня ждать не станет. Мужики над ней, как грачи над распаханным полем.

Он взглянул на Катерину и сердце его растаяло.

И она улыбнулась. И Павлик сразу решил: ерунда все это. И надежда вновь горячо затопила сердце. Ну, прилетим в Швецию… Или в Турцию… Это ничего, ведь мы жертвы… Выберем с Катькой самый дорогой ресторан, пригласим американца, и отпразднуем наше очередное счастливое избавление…

– А ты не в Париж, а, Пахомыч?

– Да нет. Куда мне. Не знаю там никого.

– Вена? Хельсинки? Стокгольм?

– Да ну. С чего бы?

– К талибам?

– Да ну, к талибам. Ты скажешь! Я в Сыктывкар.

Павлика как оглушило.

Секунду ничего перед собой не видел.

Потом забормотал:

– Как в Сыктывкар? Ты спятил? Требуй, чтобы гнали самолет в Швецию.

– Да нет. Я уже указал летчикам. Мне в Сыктывкар надо!

– Ты что? – злобно заорал Павлик. – Там одни лагеря!

– Ну да. Я знаю.

– Откуда знаешь?

– На поруках сидел у кума. Девять лет. Седьмая зона, – даже с некоторой охотой объяснил лысый. – Вышел на волю, что делать? Посадили на плешь, разрешили жить в Якутске. Вроде как солнцеворот-спиридон, только административно высланный. Просил, чтобы оставили в Сыктывкаре. Нельзя. Сказали, что это для Якутска я честный, а в Сыктывкаре нельзя.

– Так чего ты кинулся в Сыктывкар?

– В Якутске холодно. Комары.

– А в Коми комаров нет?

– Конечно, есть. Но там… Петра.

– Какая еще Петра?

– Дружка сладкая, – застенчиво улыбнулся фэтсоу.

– Ты педик, что ли? – обомлел Павлик.

– Дружка… Петра… – с волнением повторил Романыч. – Тебе, козел, не понять… У меня шанс есть… Зарегистрирую брак по-людски, вот и будет у нас с Петрой по человечески… Даже марш Мендельсона… Посажу сейчас самолет в Сыктывкаре, потребую Петру… Не разрешат, всех сожгу…

Что за черт, с тоской подумал Павлик. Почему этого лысого педика не устраивают бабы? Ведь делай с бабами все, что захочешь, зачем нюхать мужской пот?

Спросил:

– Этот Петра. Он что, еще сидит?

– Ага.

– Сколько ему осталось.

– Считай, все четыре месяца… И семь дней…

– Четыре месяца? – изумился Павлик. – Ты что, точно чокнутый? Дождаться не мог? Ревнуешь?

Романыч не ответил.

Зато Катерина выдохнула:

– Клубники хочу.

– Заткнись! – заорал Павлик.

Он задыхался.

Грудь сжимало.

Он чувствовал себя запертым в клетке.

При этом гнусная клетка с большой скоростью неслась в Сыктывкар к самым комариным местам и сильно отдавала дерьмом.

– Неужто тебя волнует верность какой-то там Петры?

– А верность твоей жены? – Романыч посмотрел исподлобья.

– Она баба!

– Какая разница?

– Тебе начальство хвост оторвет.

– Тогда я сам вам всем оторву хвосты, – мрачно пообещал фэтсоу. Видно было, что он все хорошо обдумал. – Мне теперь все равно. Я в драку ввязался. Я такой факел сделаю из этого самолета, что все начальство залюбуется.

– А мы?

Романыч не ответил.

– Ты спятил, ты точно спятил, Пахомыч, – перевел дыхание Павлик. – Ты очнись, посмотри правде в глаза. Посмотри пристальнее в глупые мутные подслеповатые глаза правды. Будь я верующим, я бы точно сейчас крикнул Богу: зачем ты создаешь таких дураков? Ведь лучше жить, чем не жить. Понимаешь? Ну, требуй с начальства свой миллион, свою Петру, но лети в Швецию, а не в Сыктывкар. Не будь дураком, тебя все равно обманут. Давай я буду твоим заложником, – он не смотрел на Катерину, не хотел перехватывать ее взгляд. – А других отпусти. Полечу с тобой хоть до Бразилии, хоть вокруг света. Я чистый гражданин Германии, ты можешь из-за меня поторговаться с властями. Требуй Петру, и лети в Швецию! А не выдадут тебе Петру, плюнь и бери деньгами. В Швеции куча педиков. С миллионом в кармане выберешь самого толстозадого. Зачем тебе в лагерь? Ну, зарегистрируют твой брак, но ты ведь сразу по новой загремишь в лагерь, на всю жизнь, там паханы на тебе отыграются. Я плохого не присоветую. Не связывайся с властями. Зачем тебе в этот сраный Сыктывкар!

Занавеска отдернулась.

В проходе возникла стюардесса.

Он была бледненькая, но хорошенькая.

С ужасом поглядывая на зеленый огонек, мигающий на обширном животе Романыча, она негромко объявила:

– В Сыктывкаре дождь.

– Вот видишь! – обрадовался Павлик. – Плюнь на Петру, гони в Стокгольм. Там солнце!

– Сыктывкар не принимает, – повторила стюардесса, не сводя зачарованных глаз с зеленого огонька. – Там дождь с сильным боковым ветром.

– Ты это… Мне не крути… До Сыктывкара минут сорок лёту… – Было видно, что Романыч хорошо подготовился ко всяким неожиданностям. – Чего нам дождь даже с сильным боковым ветром? Бомба хуже. Через час не сядем, запалю самолет.

– Гони в Стокгольм, – выругался Павлик. – В лагере тебе яйца отрежут.

Он был не в себе. Это же Россия, своя, родная, говенная, сладкая, темная, непостижная, значит, должен быть какой-то выход. В России всегда есть выход, хотя бы самый дерьмовый.

Вдруг очнулся Кошкин.

После фляжки «Хеннеси», высосанной чуть не один присест, он плохо соображал. Разбитые губы, правда, подсохли, боли Кошкин почти не чувствовал. При первом взгляде на присутствующих, он с удовлетворением убедился, что все румыны на местах. Вот только фляжка, блин, валялась пустая. Как бы не веря, поднес ее к глазам. Вопреки очевидному, надеялся найти каплю алкоголя. Но фляжка была пуста. Отставив ее, сказал Романычу:

– Вроде, видел тебя где-то.

– На банке с тушенкой.

– Ну?

– Не зли меня, сволочь, – негромко ответил фэтсоу, не снимая грязного пальца с мигающей зеленым огоньком лампочки.

8

Боже мой, думала Катерина. Зачем они говорят так быстро?

Все так хорошо началось. Удобный рейс, интересные идеи. И вдруг лысый дурак, стремящийся там к какой-то… к какому-то… Вот почему он смотрел на меня как на кошку…

Всю жизнь Катерина мечтала о чистой любви.

В детстве имела видение. Сидела с матерью голенькая в бане на горячем полке, вдруг распахнулись стены и вместо бани, вместо тусклого деревянного дома, поставленного дедом Егором на берегу болотной речушки, вместо убогих домишек Рядновки, затерянной в сибирских болотах, увидела встающие над болотами перекрещивающиеся лучи. Как прожектора на заставке к художественным картинам «Ленфильма». И высоко-высоко, над крестовиной лучей – человек, похожий на цыгана. Цыган – это всегда не к добру, но подружка Ниночка потом без зависти: «Счастливая, мир увидишь».

И угадала.

Мужики, как цыгане, всю жизнь шли к Катерине.

И каждый хотел показать мир, только при этом распускал руки. Даже рядновский скотник Гриша Зазебаев, чей оптимизм подпитывался его собственным скудоумием. А Виталику Колотовкину Катерина даже отдалась потому, что время пришло. Бабка, умевшая видеть будущее, так ей сказала: ты не торопись. Чем дольше потянешь с мужиками, тем сладьше будет. На голову не полагайся, чувством живи. Вот и пришла пора, раздвинула ножки под Колотовкиным.

А Павлик еще цыганистей. Павлика долго к себе не подпускала.

Мучилась, в тоске убегала к озерцу, в котором Ниночка утонула. Годы прошли, а водяной на озерце тот же – плешивый, без возраста. Как этот фэтсоу. «Помнишь Ниночку?» То на грязном соме вынырнет, то совьет из зеленой куги будто бы красивую шапку. «Такой люб тебе?» Ухнет, ахнет, вмажет перепончатой ладошкой по воде. Мало старому дураку русалок.

«Боже мой! Боже!»

В толстых книжках так страшно, так красиво расписывалось настоящая любовь: она накатывает как гроза, она все освещает молниями. При случае и тебя убьет. А у нее? Рядновка, Нинкины пальчики, Колотовкин, бунт мужиков, бегство с Павликом. Затерялись следы, все думают – утонула.

Вспомнила Мюнхен, стало еще обиднее.

Год назад к умнице Карпицкому прилетал Виталик Колотовкин.

Виталик занимался теперь ценными бумагами, на умницу Карпицкого его вывел какой-то томич. Кажется, Третьяков, имени Катерина не запомнила. Увидев Виталика в кресле у камина, подумала: ну, вот, начнутся сейчас разборки! Даже посочувствовала умнице Карпицкому: редких качества человек, а кого пригласил в дом? Сибирских хулиганов. Начнут (из-за нее) кататься по мягкому ковру, ломать дорогую мебель. А Карпицкий (знала) обнимет ее за плечи и, прижимая к себе чуть сильнее, может, чем надо бы, шепнет: «Бог с ними, Катерина. Кто выживет, того и бери» – «А если выживет калека?» – «Тогда плюнь на обоих. Меня бери».

А она почему-то вспомнила Семина.

Оказывается, Виталик давно знал о том, что Павлик и она живы, живут в Германии.

И заговорил в тот вечер Виталик не о Катерине, а о каком-то должке. Смеясь, передал Павлику полштуки баксов. Вот, мол, за умную птицу дятла. Помнишь, спорили, что не уведешь Катерину?

9

Боже мой!

Катерина молча смотрела на угонщика.

Мигающий зеленый огонек действовал на нее как гипноз. Не верилось, что за этим огоньком таится настоящая, не придуманная смерть. Вялое лицо лысого ее раздражало: вон какой губастый, рыхлый. Правда, руки сильные. Такой может обнять. Но почему мужика? Там что, баб совсем не было?

Успокойся, сказала себе.

Ну, прилетим в Сыктывкар. Ну, будут у Павлика неприятности.

Может, Павлика даже и посадят ненадолго. Отдохнем друг от друга.

Она так подумала, и вдруг какое-то смутное предчувствие, какое-то темное ревнивое чувство укололо ее. Она вспомнила недавнюю ярость Павлика, как он размахивал руками. Ярость его была направлена на опасность, угрожающую исключительно ему самому. Угнать самолет ради нее он не смог бы. От этой мысли зашлось сердце. Вот если бы он, рискуя жизнью, плюнув на все, рвался к ней, требовал у государства выдать именно ее – свою Катерину? Орал бы ради нее на великую державу: «А ну, мать вашу! Гряньте марш Мендельсона!»

Катерина подняла руки к пылающему лицу.

Угонщик сидел против нее, она хорошо его видела.

За рыхлостью, за серым сырым лицом не маячило ничего значительного, романтичного хотя бы. Но ведь прилетел за этой своей… за этим своим… А Павлик бы не прилетел. Ограничился бы передачами. Если бы я, как Петра эта, мотала срок, Павлик вполне ограничился бы передачами… Считает себя европейцем… Считает, что осуществил русскую мечту… Теперь не нужно ему угонять самолет, достаточно вызвать адвоката. Будет тосковать, писать письма, но на ночь приглашать проституток.

Темное чувство сжало сердце Катерины.

Боже мой, о чем это я? Какая тюрьма? Какие проститутки?

Но неясная, зародившаяся в подсознании мысль крутилась в голове, вдруг сразу сильно заболевшей, не уходила. Конечно, Виталик Колотовкин тоже не бросился бы отнимать ее у государства, не стал бы угонять самолет, «рисковать сотнями жизней». Это не к Виталику ей надо было лезть на сеновал. Даже умница Карпицкий, и тот не стал бы ссориться с государством. Он нанял бы человека, чтобы умыкнуть меня из лагеря, а потом вполне и грохнул бы умельца, чтобы лишнего не болтал. Карпицкий – интеллигент, он все может. С ним дружат все, кому приходилось создавать жизнь с нуля. Никто не желает меня грохнуть, подумала Катерина с обидой. Предпочитают трахнуть. Она с тоской смотрела на мигающую зеленую лампочку, на Павлика, тяжело оплывшего в кресле, на загадочно улыбающегося американца, но жалела только Кошкина.

Бедняга так и сидел с пустой фляжкой в руках. Наверное, весь в долгах, догадалась Катерина. Заключил жалкий договор с хитрыми немцами, надеется на удачу. «К вам… К вам…» А немцы уже проконсультировались у какого-нибудь русского умницы Карпицкого и облапошат его.

– Павлик, отдай коньяк Кошкину.

Павлик внимательно посмотрел на нее.

В правом заднем кармане брюк он всегда носил заветную фляжечку. Пользовался только сам, не дай Бог присосаться чужим губам к любимому горлышку. Дернулся было возразить, но в расширенных глазах Катерины увидел что-то удивившее его и неохотно подчинился.

– К вам… К вам…

Кошкин страшно засопел, нахмурился.

Фляжечку принял с благодарностью, держал в тяжелых ладонях, как некий поразительный артефакт. Даже американец понимающе улыбнулся. Один только Романыч неприязненно повел головой.

Это точно, нет в мире любви, обозлилась Катерина.

Есть только секс и беспрерывное траханье. И нескончаемое невежество.

«Есть однотонные пальто?» – «Килограммов на пятьдесят подберем, но больше вряд ли». Или: «Услуги жирного беззащитного мужчины. 300 руб. в час». Раз дают такие объявления, значит, кто-то их ждет. Каким бы дураком ни был лысый, назвавшийся Романычем, а вот ведь не бросил свою… своего… Петру… Мог кантоваться в Якутске, ждать… Но и ждать не захотел, замучил себя мыслями об измене, летит в лагерный Сыктывкар. Болит у него сердце, как там эта Петра? Не изменила? Деньжат каких-то скопил, подкупил в аэропорту пару мерзавцев. Знал: залетает на новый срок, но ведь не остановился…

Значит, Павлик ничего не понял, подумала.

Этот лысый и впрямь готов тянуть любой срок, только бы рядом с Петрой. Пусть даже только рядом, но чтобы все по-людски. Чтобы марш Мендельсона. Чтобы государство признало любовь. Не какие-то там гнусные надзиратели, а само великое государство! Кольнуло в сердце: вот Павлику не приходит в голову оформить их отношения…

Вдруг снова вспомнила Семина.

Что-то случилось тогда на острове против села Благушино. Несколько слов, ничего особенного. – «Хотели бы вы отсюда уехать?» – «С острова?» – «И с острова. И из Рядновки. Вообще уехать». – «Да нет. Мне предлагали. Куда ехать, если все есть?» – «Действительно все?» – «Ну да. Я же сама беру!» – «От Колотовкина?» – уточнил Семин. – «Ну, почему же? Не только».

Странно.

Семин даже не поцеловал ее…

Вдруг включилась трансляция.

«Просим всех пристегнуть ремни. По техническим причинам наш самолет произведет посадку в аэропорту города Сыктывкара».

Катерина взглянула на рыхлое, серое, ставшее вдруг беспредельно счастливым лицо лысого фэтсоу и подумала: была у него в Якутске жизнь, наполненная нежными письмами к Петре… А теперь уже ничего такого не будет…

И для Павлика спокойная жизнь закончилась.

Любить водку, халяву, революцию, быть мудаком – этого все же недостаточно, чтобы называться русским. И русская мечта вовсе не так проста, как кажется Павлику. Лысый, возможно, еще обретет счастье в тюремной камере, но Павлику и такое уже не грозит. Посидеть бы ему годика три с Романычем, холодно подумала Катерина. Скромный порядочный арестант. Разговоры о любви. Просто так европейцами не становятся.

А я разыщу Семина.

Она не знала, где сейчас Семин, кто он такой, чем занимается?

Но это неважно, сказала себе. Не в этом дело. В записную книжку, полную кулинарных рецептов, народных примет и прочих интересных изречений, она недавно записала слова умницы Карпицкого. «Мир есть мост. Иди по нему и не думай о доме. Зачем дом? Мир длится один час только. Потрать его на любовь».

Почему-то сердце сжалось.

Она ничего не знала о Семине, но странная уверенность пронзила ее.

Показалось вдруг, что именно угрюмое лицо Семина, резкие губы с легкими морщинками в уголках принесут ей освобождение. Правда, она еще не знала – от чего. Все мелко, вся жизнь по колено. Если Павлика заберут, уйду к умнице Карпицкому. Он меня примет. И выведет на Семина.

Из эконом-класса доносились голоса просыпающихся пассажиров.

Никто там еще не догадывался, что прежняя жизнь закончилась.


Купить книгу "Русская мечта" Прашкевич Геннадий + Богдан Александр

home | my bookshelf | | Русская мечта |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу