Book: В лесу было накурено Эпизод 2



В лесу было накурено Эпизод 2

Эпизод II

Sms-любовь

Мобильник изменил мир. Я прошел путь от биппера до смартфона. Я ем, сплю, хожу на горшок с ним в руках. Остаться без телефона равносильно выходу без трусов в город. Кажется, что страх пропущенного вызова равносилен катастрофе. Картинка на экране в форме конвертика вызывает животный страх, звонок чужого человека может взорвать твой мозг, как удар бейсбольной биты. Две недели подряд я получал до 30 сообщений в день от незнакомого мужчины с банальными sms. Он начал утро так:

«Доброе утро, любимая!»

Через минуту:

«Как спалось, сердце мое?

Душа моя плачет без тебя!

Сияние твоих глаз манит меня!»

Далее цитаты из Чаадаева, Гете и т. д.

Вечером пошли sms покруче!

«Солнце мое, мое чувство огромно, миллионы роз я бросаю к твоим ногам, о лучезарная!

Я мечтаю о проникновении в твои чертоги, давай сольемся в экстазе!»

Последнее сообщение я получил в 2 часа ночи:

«Только что, вспоминая о тебе, я трогал себя и кончил!»

Я решил, что это перебор, и стал набирать номер воздыхателя. Пока я выполнил набор, пришло сообщение: «Я хочу умереть на Черном море в окружении наших с тобой внуков!!!»

Мне ответил молодой мужчина, вокруг него плакали дети и скрипела кровать.

«Я получаю чужие сообщения, уточните номер», – сказал я. Была пауза, потом отбой.

Демонстрация

По доброй традиции 70 лет, каждый год 1 мая и 7 ноября, организованные толпы с флагами и плакатами ходили демонстрировать свою любовь к режиму. Были люди, искренне считающие, что это настоящий праздник, но большинство относилось к этому как к суровой необходимости или в крайнем случае рассчитывали на отгул, чтобы в свободный день сделать что-то для себя, а таких дней в ту пору было немного. В каждом городе строили свой мавзолей, тело вождя в нем незримо присутствовало, и было бы здорово возить мумию хотя бы по городам-героям, вот бы радости было. Первая моя демонстрация была в шестнадцатилетнем возрасте. Я ушел из школы по личным мотивам и поступил на швейную фабрику учеником слесаря. 7 ноября я пришел на родную проходную, где звенели трубы, все были приодеты в чистое и нарядное, парткомовские холуи строили людей в колонны по десять в ряд. Мне дали портрет Кириленко, был такой член Политбюро из брежневской плеяды, крупномордый, с отечными глазами и взглядом спившегося конюха.

Я лично к нему ничего не имел, как и ко всем его собратьям, эмоций они у меня не вызывали, мне больше нравились девушки, особенно одна, в то время я переживал свое новое чувство и поэтому бросил ходить в школу, расстегнув ей лифчик в летнем лагере для комсомольского актива. Чувство распирало меня и никак не способствовало изучению алгебры и физики. Природа происхождения видов меня интересовала в то время больше, чем направленное движение электронов.

Перед выходом с проходной мне дали в одну руку портрет Кириленко, а в другую стакан самогонки, изготовленной моим учителем по слесарному делу Дерябиным. Это был добродушный умный мужчина с золотыми руками и с чувством иронии такой силы, что много лет спустя я не встречал такого у многомудрых властителей дум, которых я повидал немало. Он был абсолютно гармоничным человеком, профессионал, зарабатывал крепко, в партии не состоял, за привилегии не бился. Не бил себя в грудь за «премию», как придуманные герои советских романов о рабочем классе. Очень изящно шутил о жизни в советскую эпоху, но не злобствовал, считая ниже своего достоинства полемизировать с жизненным устройством страны, которую он не выбирал, и вождей тоже. Он относился к власти как настоящий философ: если к хорошей жене прилагается ее сестра, противная и сволочная, ну что ж, это для равновесия композиции. Дерябин меня ремеслу не учил, он понял, что слесарь-лекальщик не мое призвание, руки у меня не из того места, но в процессе общения давал такой мастер-класс по теории выживания, что до сих пор я чувствую его взгляд, мудрый в противовес портрету, который я носил много лет подряд. Каждый год я нес портрет товарища № 2, нашего Бормана, и узнавал его только по надписи на обратной стороне плаката, где было написано просто – «Кириленко». Но все-таки в первый раз я Кириленко до мавзолея не донес. Организм воспротивился, не принял нового для меня идола. Дерябин уже налил стакан самогона и скомандовал мне выпить одним махом за появление в моем бесхребетном состоянии рабочей косточки, за гегемона, который победит во всем мире. Пить я не умел тогда вообще, папа мой пил крепко, а я вот сплоховал, но выпил ответственно, с рабоче-крестьянской удалью и понял, что у меня открылся третий глаз и новый мир, в который я вошел, был ловушкой. Свет в моих глазах померк, организм приказ принял, и я упал замертво вместе с Кириленко в грязь лицом, рядом со мной лицом в ту же грязь упал член Политбюро, секретарь ЦК КПСС, Герой Социалистического Труда Андрей Павлович Кириленко. Запахло идеологической диверсией и моей блевотиной. Товарищи по работе отнесли меня в холодок, чтобы я набрался сил перед выходом на построение. Бросить меня и дать тихо умереть было не в их силах. Все должны были пройти мимо трибуны, был случай, когда в один год перед выходом к трибуне, где уже все оцеплено милицией, крякнул один пенсионер – орденоносец. Сил по дороге потерял много, так и донесли его до трибуны под руки крепкие ребята из сборочного цеха, никто не заметил потери бойца, и только сдувшийся шарик на спине ветерана обозначал его трагический финал. Наш случай был легче, я, слава богу, не умер, только потерял сознание на время; был бледным и все время просил пить, как раненый матрос в фильме «Брестская крепость». Загудел заводской гудок, и колонны вышли на улицы нашего города с песнями под звон медных труб. Меня под руки вели два крепких слесаря, команда которым была не потерять меня до мавзолея. У меня были новые ботинки из свиной кожи, блестящие – моя гордость. Они были с острыми носами, что было в далекие семидесятые ультрамодным, в сочетании с красными носками нижняя часть моего тела была неотразимой, чего нельзя было сказать о верхней, с расхристанной рубашкой, с пятнами домашнего завтрака и фуршета на проходной, с лицом, напоминающим посмертную маску вождя работы скульптора Альтмана. Вот во что превратила меня тяга к зеленому змию. До недавнего времени, когда бог дал мне силы выпить без выпадения в осадок, бокал с алкоголем всегда давал мне образ чаши со змеей – вот такая ассоциация с интоксикацией. Идти было долго, километров семь, но, слава богу, колонна останавливалась, люди выпивали, танцевали, а я лежал, чтобы мои носильщики, сменяя друг друга, могли передохнуть. Видимо, этот переход с нелепым товарищем вошел бы в Книгу рекордов Гиннесса, но зафиксировать его в те годы было некому. Гиннесс жил в Англии, а мы еще плохо знали, что такое туманный Альбион. Меня опять несли, и я не приходил в сознание, покачивался на руках своих товарищей как немой укор жестокосердной системе. Ноги мои уже не цеплялись за мостовую, они вывернулись, лощеный верх моих новых ботинок давно был срезан камнями мостовой до носков. Носки, слава богу, были красными, и кровь со сбитых ног не бросалась в глаза радостным демонстрантам. Наступал финальный проход перед трибуной, оцепление уже стояло слева и справа через каждый метр, сначала военные с повязками, а на самой площади уже бравые ребята в серых костюмах, которые переговаривались через рукава, и было слышно, как они говорят друг другу: «Сокол, Сокол, я Ястреб, выпускай „молокозавод“, а за ним “депо”». Следом шла наша краснознаменная, ордена Ленина чулочно-трикотажная фабрика «КИМ». Я долго не понимал, что такое КИМ, оказалось, Коммунистический Интернационал Молодежи, а я думал, что в честь Ким Ир Сена, тогда наши отношения с ним были безоблачными. Я любил Ким Ир Сена за всего две вещи, т е. за два журнала: «Корея» и «Корея сегодня». Ни «Крокодил», ни даже хит того времени «Литературная газета» (шестнадцатая страница) не давали столько юмора и шуток, как два эти издания.

Помню как сейчас примерно такой же рассказ о вожде и авторе идеи чучхе (корейский вариант марксизма), очень смешная теория о корейском социализме с лицом Ким Ир Сена. Так вот ехал как-то Ким Ир Сен для руководства на месте на трикотажную фабрику – далее была картинка: членовоз с ковровыми чехлами – и встретил бабушку, идущую в горы, остановился вождь и говорит бабушке: куда идешь, как жизнь, – бабушка отвечает: живу хорошо, вот только сын болеет, а так, слава богу, есть рис – есть перспективы. Вождь прервал поездку, усадил бабушку в машину, доехал до больницы, где болел сын бабушки, собрал врачей, провел консилиум, и сын под солнечным взглядом вождя поправился от тяжелого недуга, потом он вернулся на трикотажную фабрику, уже ночью – далее шла картинка: люди с факелами взбираются в гору, где сияет огнями фабрика, построенная по личному указанию вождя, благодаря его мудрости и нечеловеческой воле. Там он собрал весь актив и, предложив несколько рацпредложений, расширил узкие места и уехал в новые дали.

Вот такие истории мы читали в журналах «Корея» и «Корея сегодня», ну где Корея, а где мы.

Перед трибуной меня взбодрили парой ударов по щекам, и на минуту я пришел в сознание и даже пытался ответить на возглас трибуны «Да здравствует советская молодежь!». Я почувствовал, что это обращение лично ко мне, и попытался крикнуть «Ура!», но не вышло, организм исторг только остатки из желудка. Так и захлебнулась в моей блевотине моя комсомольская юность.

Мы миновали трибуну, дошли до угла, там стояли грузовики для сбора флагов и плакатов, там бросили всех: меня, членов Политбюро, флаги и прикрепленные цветы на палках, которые только что были очень востребованы. Люди пошли допивать по домам, я лежал на траве в тени грузовика: ног я не чувствовал. Вечером я ковылял на убитых туфлях с начисто сбитым верхом, носки тоже были стерты до ногтей, мама положила меня спать.

«Коварство и любовь»

В юности мне трудно было определить, кто я есть. Я не мечтал о подвигах, о славе – обычный молодой человек с заниженной самооценкой. Мне никогда не нравились очень красивые девушки, за которыми все ухаживали. Я понимал, что в условиях жесткой конкуренции я проиграю уже на старте. В спорте я достижений не имел: в пятом классе я пробовал заниматься боксом и освоил технические приемы, но в первом спарринг-бою получил по зубам и ринг потерял меня вместе с двумя зубами, оставшимися на полу рядом с моим телом. Потом был волейбол, где меня взяли не сразу, но целый год я тренировался дома, и на следующий год в секцию меня взяли. Я приходил раньше всех, был усердным. Самым большим достижением в спорте я считаю двухлетнее исполнение обязанностей старосты секции. Я неуверенно чувствовал себя в воздухе над сеткой, терялся, а на земле, где я мог быть защитником, тоже получалось не очень из-за отсутствия командного духа и крайней неспособности к силовым единоборствам. Мы, евреи, народ сухопутный, морями ходим редко, т. е. один раз – но как!!!

К пятнадцати годам со спортом было покончено. Остались только книги, которые замещали все. Читая их, я был и Гераклом и Прометеем; читал я много и жадно, библиотека была рядом с домом на фабрике, где работала моя мама. Подбор был в ней отличный: библиотека комплектовалась с 30-х годов, пережила войну, имела в своих фондах дореволюционные издания издательства «Академия», издательства Сытина, была даже полка со стенографическими отчетами ленинских съездов ВКП(б) с прямой речью Бухарина, Троцкого и других врагов народа. Это я читал, пользуясь благорасположением заведующей, с которой я дружил всю жизнь и которой я обязан хорошим вкусом. Учебу я не любил, одноклассников тоже – я всегда противопоставлял себя коллективу, отличался крайним индивидуализмом и не раз был осужден пионерским и комсомольским сообществом за барское отношение к классу, а потом и группе в институте. Единственное, что мне нравилось в школе, – это вечера с танцами в актовом зале под прицелом школьных учителей. Девушки стали интересней книг, и пора было переходить от теории к практике. Юноша я был робкий, в плейбоях не ходил, талантов не имел: котировались спортсмены и бандиты, а остальные не очень. Но героев было мало, а свободные девочки, которым не достались герои, довольствовались серыми мальчиками в толпе, одним из которых был и я. Особым успехом пользовалась девушка рубенсовского типа по фамилии Ширякова. В свои пятнадцать лет она имела крупные формы, но лицом «Мадонной» Рафаэля не была, совсем наоборот. Все шептали, что она трахается с физруком, и это влекло к ней многих. Особо ценились танцы: медленные, танго, желательно без слов, чтобы не отвлекаться от обмена энергией со звездой танцпола. Она была нарасхват; ее хватали и тащили в круг, где она разрешала себя обнимать. Были мастера, которые успевали в танце подержать ее за грудь размером с пол-арбуза, при этом она смеялась, как лошадь. Я умирал от желания, но очередь никак не подходила, и тогда я пошел на хитрость. На школьных вечерах того времени была такая форма коммуникации – игра под названием «Почта». Выбиралось два почтальона, которые носили записки от мальчиков к девочкам и наоборот. Я написал записку нашей Памеле Андерсон, где воспел в стихах, подражая Маяковскому, ее перси, и написал все это в форме жесткой эротики, на грани порнографии, с рисунком, достойным стен мужского туалета. Письмо было анонимным, но девушка провела исследование возможных корреспондентов: спортсмены и хулиганы были отброшены, из ботаников она выбрала меня и не ошиблась. Ближайший «белый танец» был для меня, как первый бал для Наташи Ростовой. Я боялся, что девушка идет ко мне, чтобы дать в морду, но душа женщины – потемки: она пригласила меня, обняла, как Мадонна младенца, и я поплыл, обняв ее руками и ногами. Мир открылся для меня: вот я на зеленом лугу, дою корову с лицом Ширяковой, и капля спермы звенит в ведро. В школе был специалист по сексу Коля Морозов, он был опытным человеком, известным рассказом, что в 13 лет в деревне он потерял девственность с помощью двоюродной сестры, студентки пединститута. Коля объяснил мне, что мужчине на всю жизнь отпущено ведро спермы, так вот в первом танце туда упали первые капли. Музыка кончилась, и я вернулся в действительность с мокрыми трусами и вспотевший от напряжения. Отдохнув от пережитого, я послал следующее письмо прелестнице с предложением встретиться и продолжить дойку. Письмо было доставлено, и я получил ответ, что завтра в семь часов меня хотят видеть возле театра. Была зима, я считал себя неотразимым в пыжиковой шапке, которую мне отдал папа на первое свидание. Он очень гордился ею, и дополнительно к шапке я надел плавки, чтобы моя эрекция не была столь очевидной. Я пришел раньше и нервничал, не представляя, как это пройдет. В 19.30 я вглядывался в даль, автобусы подъезжали, но ее не было. Через минуту, в апогей моего ожидания, я получил сокрушительный удар по голове; в результате тело взлетело и приземлилось моментом на снег, драгоценная шапка улетела в другое измерение и там же осталась. Несколько ударов ногами в область, прикрытую плавками, завершили встречу с любимой. Коварство в любви было для меня новостью. Моя девушка поделилась со своими друзьями-хулиганами о моем непристойном предложении, и они решили восстановить поруганную честь девушки, а заодно, в качестве бонуса, они получили шапку нашей семьи, обезглавив одним ударом меня, папу и старшего брата.

С разбитой рожей и без шапки я вернулся домой, горько сетуя на отсутствие гармонии в мире людей. На следующий день в школе я был антигероем, вся компания ухмылялась, а девушка гордо прошла мимо меня в развевающихся одеждах. Урок пошел впрок. Писем я больше долго не писал ни женщинам, ни мужчинам – слова к делу не пришьешь.

И вот теперь, когда девушки, за которыми я ухаживал, уже начали умирать, я с благодарностью вспоминаю этот урок: шапки с тех пор я не ношу.



Вербовка с дальним прицелом

С органами я никогда не сотрудничал, но объектом разработки был, как многие наши соотечественники в период развитого социализма. В моей семье не было репрессированных, диссидентов или борцов с режимом. Родители говорили в детстве: «Держите язык за зубами, и то, о чем говорят дома, чужим знать нельзя». Папа мой был из Польши и советскую власть не впитал с молоком матери, прожив до войны в панской Польше, с антикоммунистической психологией. Он всегда отзывался с иронией по поводу светлого будущего и всех руководителей партии и государства, считал их долбоебами и бандитами. От него первого я услышал, что Гитлер и Сталин – одна компания и что они друг друга стоят. Он был жертвой раздела Польши и таким образом оказался в Советском Союзе. Он знал, что стало с польскими офицерами, и пустых иллюзий не питал. Дома он говорил что хотел, и мама всегда одергивала его по инстинкту самосохранения. Я сам читал, что можно «по истории», а что нельзя, особенно интересно – это деятельность ЧК-ОГПУ-МВД-КГБ. На людях, в школе и вузе я старался не болтать, был осторожен. Много интересного я узнал от своего преподавателя Валерия Ефимовича, милейшего человека, с которым я общался, несмотря на разницу в возрасте и с полной неспособностью к сопромату – предмету, им преподаваемому. Он был сын репрессированного наркома, пережил судьбу члена семьи изменника Родины, но относился к этому без злобы и ненависти, рассказывая об этом с присущим ему юмором. В семидесятые годы началось активное движение выезда в Израиль, появились «отказники» – люди, которых не выпускали, но при этом с работы выгнали, поставив людей в положение изгоев. За учебник иврита или посещения курсов иврита и изучение еврейской традиции люди получали срок, и борьба с инакомыслящими была передовым фронтом славных органов. В это славное время я служил в СА, и в один прекрасный день меня попросили зайти в особый отдел (армейская служба безопасности) для беседы. Я знал этого старлея, он вел себя развязно, его боялся даже командир полка; он всем улыбался и был рубаха-парень. В таком образе он меня встретил в своем кабинете. Он усадил меня за стол, открыл сейф, достал оттуда Библию и стал листать, как порножурнал. Потом спросил, читал ли я эту Великую книгу, я честно ответил, что не читал, а знаю сюжеты из антирелигиозной литературы Ярославского, Григулевича, забавного Евангелия Л. Таксиля. Он ответил мне, что я перечисляю говно, и предложил подержать книгу. Я не хотел оставлять отпечатков пальцев и сказал, что сейчас мне некогда, я читаю «Малую землю» и готовлюсь к сдаче Ленинского зачета. Первый раунд закончился со счетом 1:1. Во втором раунде он стал спрашивать меня о людях, которых я знал до армии, не самых близких, а просто знакомых; назвал несколько имен, спросил мое мнение о них – я дал им характеристики, при которых дают ордена людям, т. к. они идеологически выдержаны и морально устойчивы. Потом он вступил на зыбкую почву моих художественных пристрастий и стал выяснять, «нравится ли мне Солженицын, Булгаков, Аксенов». Я ответил, что читал, но люблю совсем другое: Иванов, Распутин, Белов и т. д. Потом он резко назвал фамилию моего соседа, младшего брата моего товарища, и спросил, о чем мы разговаривали в июле в третью пятницу 1972 г. в беседке во дворе после его приезда из Риги, где он с родителями провожал в Израиль своих родственников. Я сразу вспомнил этот разговор. Парень рассказал мне о своих впечатлениях, пересказал мне две книги («Архипелаг ГУЛАГ» и книгу генерала Краснова, довоенное рижское издание «От двуглавого орла к красному знамени»), которые он прочитал там за неделю. Его рассказ меня потряс. Наша встреча длилась часов пять, шел страшный ливень, а я слушал его рассказ с замиранием сердца.

Я ответил, что разговаривали о всякой ерунде – девушках, книгах и спорте, а о евреях мы не говорили, мы ими были. Он еще слегка подергался: свидетелей нашего разговора с парнем не было, нехитрый вывод напрашивался, что он сам рассказал это другому старлею из Комитета Глубокого Бурения. Я написал все это по его просьбе, но под пытками товарища не сдал и ушел героем чистить унитаз начальнику штаба.

Следующая встреча с ними была после дембеля. Меня вызвали в военкомат для проверки документов. Я понял, что шоу продолжается: пришел какой-то капитан, изобразил, что что-то исправил, и оставил меня с серым, незаметным человеком, который опять завел канитель про того парня. Но я уже знал от его брата, что он не парится в застенках, а служит в ракетных войсках с допуском – значит, ничего у них на нас нет, и опять я прикинулся дураком. Он мне ногти не вырывал, светом и газом не пытал, и мы разошлись, как в урне два окурка. Через пару месяцев мне на работу позвонил мужской голос с характерной интонацией человека, которому нельзя отказать. Он сказал, что мы должны встретиться завтра, где мне будет удобно, – я назначил встречу возле памятника В.И. Ленину, посчитав, что это хорошо меня характеризует. «Как я вас узнаю?» – спросил я. «Я буду в шапке». Была зима, жил я не на экваторе, и данная примета для меня не была достаточной для идентификации резидента. Ответ был резким, как удар хлыста. «Я вас узнаю», – сказал он, и я понял, что у них длинные руки. Я пришел ко времени, не нервничал, понимая, что у них такая работа. В городе, где я жил, не было ядерных объектов, потенциальные террористы были в лице студентов из Палестины, учившихся в местном мединституте, и поэтому под зорким орлиным глазом органов были несчастные евреи, считающиеся ненадежными, т. е. пятой колонной.

Он представился ст. лейтенантом Сорокиным, и я увидел аккуратного молодого человека в югославской дубленке, ондатровой шапке, и только тогда я понял все про шапку – таких шапок в городе было 100. Пять – в обкоме, одна – у народного артиста СССР, звезды академического театра, играющего все роли от Ричарда III до генерала Карбышева; он очень художественно замерзал на родной сцене два-три раза в месяц, поэтому шапка была ему необходима, остальные пыжиковые шапки делились равными долями между комитетчиками и торгашами. Начал он издалека: мы знаем вас как лояльного и порядочного человека, знаем, что ваша теща (она была прокурором) – настоящий советский человек, тесть тоже у меня был не промах – герой войны, партизан, соратник Петра Машерова, руководителя Белоруссии в то время, семья у вас хорошая, но Родину надо защищать ежедневно. Враг не дремлет, он хитер и коварен. Он постоянно ищет бреши в нашей обороне! Он замолчал, и я понял, что должен ответить, что готов заткнуть собой брешь на границе. Я промолчал, и он перешел на международную обстановку, спросил, как я отношусь к режиму Пиночета, утопившему в крови зарождавшийся социализм Сальвадора Альенде, я ответил, что осуждаю кровавую клику Пиночета и вечерами пою песни Виктора О’ Хары (чилийский певец, погибший на стадионе в Сантьяго). После моего заявления вопросы о Конго, Мозамбике и Республике Того, где шла борьба за банановый социализм, были лишними. Перешли на мою жизнь – Сорокин знал ее неплохо. Зарплата, родинка на моем половом члене – все было ему известно. Он намекнул, что помощь ему, кроме всего, небескорыстна – будут платить тридцать рублей ежемесячно, деньги маленькие, но не лишние. Я хотел ему сказать, что тридцать рублей – это библейская стоимость смертного греха, но не стал, чтобы не разоружаться перед идеологическим противником. Потом он намекнул на мой карьерный рост с их помощью. Я знал, что это не в их силах, т. к. я был заведующим сектором, а до пенсии своего начальника отдела нужно было потерпеть 22 года. Могли ли они убить его для моей вербовки, я не знаю. Прошло около часа, я замерз, Сорокин сказал, что на сегодня хватит и мне нужно подумать и дать ответ. Потом он сказал сурово, что о нашем разговоре не должен знать никто. Мой ответ его не обрадовал: я сказал, что рассказал жене все, т. к. врать в семье у нас не принято. Он посмотрел на меня с сожалением и повторил, что я с этой минуты должен держать язык за зубами; язык отдельно, и зубы отдельно. Я понял и пошел в детский сад за дочкой.

Следующее наше свидание состоялось в гостинице, где у них были служебные номера для работы с агентами и для своих низменных целей – пьянок и гулянок. Номерок был стандартный, пыльный, его в целях конспирации убирали редко – боялись внедрения вражеской агентуры и закладок аппаратуры слежения. Сорокин поздравил меня с тем, что в управлении меня считают перспективным направлением и сам полковник, начальник управления, дал добро на проведение операции. Я ошалел и подумал: пусть полковник забирает назад свое добро и оставит меня в покое со всем моим говном. Сорокин, поняв мое молчание как согласие, стал рассказывать мне план моей операции. Они хотели, чтобы я подал документы на выезд в Израиль, но до Израиля не должен доехать, потом США, внедрение в эмигрантское отребье и через три-четыре года – триумфальное возвращение на Родину по красной дорожке Внуковского аэродрома с развязавшимся шнурком, как у Гагарина. Заключительным аккордом станет книга, разоблачающая ЦРУ и МОССАД, о крупномасштабных операциях по развалу СССР с помощью еврейской эмиграции. Книга уже была написана двумя мэтрами советской публицистики – А. Чаковским и Генрихом Боровиком и ждала моего часа. Название книги было нетривиальное – «Я выбрал свободу». Я ответил сразу, что я не хочу этого, и объяснил почему:

Я не хочу в Израиль, Америку и Канаду.

У меня больные родители, русская жена и маленький ребенок.

Я не знаю ни одного иностранного языка, и я просто боюсь.

Мои доводы были признаны смехотворными, и я был отправлен думать. «Крепко подумайте, – сказал Сорокин. – Идите!» Я пошел вон. Дело приобрело нешуточный оборот, и я пошел к своему папе как к мудрому человеку. Я рассказал ему все эти мудовые рыдания, а он мне ответил сразу, не раздумывая: «Пошли их на хуй! Не 37-й год!»

Мне стало легче, и через неделю в четверг я пришел в гостиницу, постучал, Сорокин был в форме капитана СА с петлицами танкистов. Зачем ему был нужен этот маскарад, я не понял.

Я, заикаясь от волнения, сказал «Нет» и четко пояснил свое решение:

– жена не хочет жить на чужбине;

– я, единственный из класса, не освоил азбуку Морзе в школе на военной подготовке;

– разговариваю во сне, пыток не выдержу, и даже один звонок из органов заставит меня раскрыть все явки и пароли.

После того как я сказал, что стрелять по-македонски, с двух рук, не умею, Сорокин остановил мой словесный поток и сказал, что это очень плохо, мне будет трудно жить, органы ничего не забывают, мы с ним не знакомы и что в моем личном деле остается на всю жизнь запись-приговор «отказался от сотрудничества».

Много лет спустя, общаясь со своими ребятами на юбилее школы, где мы учились, я рассказал им за столом эту историю, и оказалось, что из десяти человек нашей компании такие предложения получили восемь. Трое из них живут в Канаде, четверо – в Америке, один умер, а я живу в Москве. Я до сих пор не знаю, кто из четверых «американцев» является агентом влияния.

Через год после прекращения работы с КГБ я ехал в командировку в Москву в вагоне СВ; попутчиком моим был Сорокин, который представился мне Нечипоруком, работающим в тресте сельхозмашин.

Вот такой выдумщик, е... т... мать!

В августе 91-го...

С.С. встретил революцию 91-го года в цековском пансионате, где отдыхал без семьи. Пансионат был не шик-блеск, но все-таки горный воздух и жемчужные ванны в сочетании с легкими амурными приключениями в лице заведующей производством столовой. Любовь была скорой, место удивительное, разделочный стол в цехе холодных закусок. Утром под «Лебединое озеро» он понял, что малина заканчивается, но судьбы своей он не страшился. Путч ему не нравился, фигуранты с обеих сторон тоже не брали за живое. В Москву он решил не ехать – лучше посмотреть на бой со стороны. Взял билет на 21-е, понимая, что в России революция не может быть больше трех дней, народ устает, если, не дай бог, больше трех дней, тогда начнется гражданская война на десятки лет.

Утром, прилетев в Москву, С.С. узнал о новой победе демократии, не удивился, поехал в центр посмотреть на ликующие народные массы и на новых триумфаторов. Москвичи радовались сильно, а вот местные, где был на курорте С.С., как-то не очень – не заметили они революции. «Надо отметить», – подумал С.С. и зашел на М. Дмитровку в кафе, где было чисто и наливали. В очереди за водкой были замечены два сокола демократии: писатель, бичевавший сатанинскую власть в журнале «Огонек», и драматург, получивший Ленинскую премию. Они были убежденными поборниками новой жизни и толкали Ельцина во власть изо всех сил. С.С. Ельцина тоже не любил, считая их всех одного поля ягодами, но с демократами сел, чтобы выяснить, с кем теперь мастера культуры. Правда, ответ он знал: с победителями всегда и во все времена. Выпили водки, бутерброды с красной рыбой отвергли, взяли с белой – а как же! Жалко, что не было ничего с триколором, вот бы было символично. Выпили и стали доебывать С.С.: где он был в эти дни, по какую сторону баррикад, где он был в момент истины? Понимая, что они не отстанут, он осторожно высказался, что нигде не был, а если бы был, то не пошел. Демократы стали кричать, что из-за равнодушия таких, как он, происходят все мерзости на свете. С.С., жуя бутерброд, ответил, что все происходит по воле божьей и его равнодушие здесь ни при чем, он – государственник, а власть от бога, а не от энтузиазма народных масс. Демократы завыли в голос и вообще испортили аппетит С.С. Они требовали определиться, с кем он, и утомили С.С. вконец. Резко попрощавшись, они вызвали машину из гаража Верховного Совета и поехали в Переделкино писать воспоминания о трех роковых «окаянных» днях. С.С. допил водку и поехал в Зачатьевский переулок к женщине-баскетболистке, которая иногда с отвращением и негодованием одаривала его любовью с медалями спортивной славы на голое тело: любил С.С. любовные игры с государственными символами. Но вечер не задался – баскетболистка была на баррикадах, только вернулась с Манежной. Глаза ее лихорадочно блестели, и ни о какой любви с медалями не могло быть и речи. Она тоже спросила С.С., где он был три дня. С.С. оделся и понял, что все сошли с ума, и стал молить бога, чтобы все поскорей устаканилось. Возле «Московских новостей» стоял народ и громил коммуняк всеми словами, обзывая их по-всякому, особенно горячились патриоты, которые решили заодно рассчитаться с еврейской буржуазией и жидовствующими большевиками. Понимание в этом вопросе было достигнуто, и толпа рвалась по адресу, где якобы жил Каганович, чтобы повесить его на Красной площади. С.С. решил не трогать Кагановича, а вместе с ним Дзержинского, К. Маркса и прочих памятников. Домой идти не хотелось, поэтому он пошел к своему товарищу по Комитету трудовых ресурсов, жившему на Юго-Западе в Олимпийской деревне. Когда-то он имел роман с его женой и любил посещать ее в период, когда муж проводил брифинги по трудовым ресурсам на местах их дислокации, т. е. ездил в командировки. Жена коллеги была хороша собой, от мужа уже устала; он был какой-то пресный, работу любил, а дома только спал и все считал, сколько она тратит в неделю, копил на «Жигули» и поездку в капстрану. С.С. хотел сдобную жену друга, и все было бы хорошо, да вот собака у них была противная. Маленькая такая шавка, то ли пудель, то ли болонка с бантиком на шее. С.С. очень хотел бантик потуже затянуть, но не стал – хозяйка очень любила свою Каштанку за характер добрый и внешнее сходство. Причина нелюбви С.С. к шавке имелась: в период близости она находилась в комнате, хозяйка жалела ее и не запирала в другой комнате, чтобы она не выла. С.С. не любил собак вообще, а эту просто ненавидел. Однажды, когда С. С. увлеченно работал с хозяйкой, лежащей на спине, шавка вцепилась ему в зад и чуть не отгрызла ему яйцо непонятно почему. Он долго потом анализировал, что бы это значило: или собака хотела помочь хозяйке доставить удовольствие, или... собачья душа – потемки. Потом, читая толстую книгу Брема о зоопсихологии, он понял, что это был акт собачьей сублимации. Она хотела быть третьей, а С.С. был человек чистый и зоофилией не страдал. Сукой оказалась эта собака, тварью.

С.С., получив свое от бывшей подруги, поехал домой в Лефортово жечь документы. Первыми в печь пошли грамоты ВЦСПС, дарственные книги классиков марксизма и чернильный прибор от коллег на пятидесятилетие в виде ракеты на фоне тройного барельефа «Ленин, Сталин, Маркс». Шутка такая у них в управлении была – дарить подарки с антисоветской подоплекой. Больше жечь было некого, С.С. лег спать, проснулся утром, мусор и баррикады уже убрали, город сиял чистотой и покоем – это радовало.

Впереди была еще целая жизнь, «полная пригородного шика и солдатской неутомимости» (И. Бабель, «Одесские рассказы»).



Приговор, или Праздник души и тела

В весенний теплый день вынесли приговор по громкому делу известного человека, которого власть жестоко наказала за робкую попытку заявить себя как самостоятельную фигуру, желающего помочь своим умом и успехом построить новую реальность. Он был, конечно, наивен и преувеличивал влияние денег в нашей бедной, но очень гордой стране. Можно было сказать ему: дорогой, мы в ваших советах не нуждаемся, спасибо, идите домой, – но им стало за державу обидно, и они его посадили в тюрьму в назидание другим. «Царь иудейский не будет править в Кремле» – это надо понимать, а тем, кто не понимает, мы объясним на пальцах ударом туристского топорика. В тот день настроение было отвратительным, как-то не очень хотелось благодушествовать и смеяться, но приглашение было получено раньше, должен был состояться закрытый ужин для близких с лауреатками конкурса «Девушка месяца». Ужин был устроен предпринимателем, который по делам не мог принять участие в день конкурса, и ознакомиться с лауреатками числом десять было назначено в этот день в ресторане нашего товарища, где всегда хорошее сало и водка на выбор. Предприниматель, как человек широких взглядов, один с девушками за стол сесть не решился и потребовал группу поддержки. Я заметил странную особенность: чем больше у людей денег, тем больше людей возникают вокруг них, толпа аплодирующих нужна им как декорация царской свиты, видимо, возникает так много желаний, что одному человеку не справиться. Так вот, в группу поддержки входили известный телеведущий, популярный писатель, романы которого любила элита за аллюзии и второй план, за подтекст и намеки на толстые обстоятельства, колумнист (ведущий своей ежедневной колонки в респектабельной газете), который видит президента каждый день, как я своего водителя, хозяин ресторана – милейший человек, предназначенный присмотреть за столом, и я, числящийся в их тусовке застольным специалистом по беседам на околокультурные темы. Далее была челядь предпринимателя: юристы, спецреференты, врач-диетолог и массажистка для снятия внезапных судорог. Девушки были взволнованны, ожидая своего исторического шанса заполучить внимание или хотя бы прилечь с ним для истории. Не каждый день можно полежать с парой миллиардов. Хозяина не было, группа поддержки ждать не стала – сели выпивать, но девушек не трогали, знали, что право первой ночи у хозяина, а уже потом можно будет подобрать на сдачу остатки с барского стола, правила соблюдались незыблемо.

Когда появился хозяин, все встали, он был человек светский, всех одарил своим вниманием, поздравил всех с праздником. Я удивленно заметил, какой уж сегодня праздник, приговор высшей убойной силы, он только хмыкнул с неодобрением, намекая мне, что я бестактный и грубый человек и не надо портить настроение нормальным людям. Застолье началось, во вступительном слове хозяин сказал, что хотел бы познакомиться со всеми девушками и по очереди заслушать их резюме.

Все чокнулись, хозяин посмотрел на врача-диетолога, тот жестом дал понять, что все заранее проверено, мин нет, мы тоже вздохнули с облегчением, отравиться вместе с ним не хотелось. Начали выпивать, девушки вставали и докладывали свои данные: рост, вес, цвет волос (натуральный), мама, папа, родственники за границей и т. д. Хозяин задавал вопросы сам, последний его вопрос был коварный: «Ваша мечта?» Он-то знал, что их мечта – это он, но желал услышать их версии. Версии были разные – состояться как личность, карьера, семья, и даже одна девушка пожелала изменить мир, если он ей даст точку опоры, ему это не понравилось, максимально она могла рассчитывать только на пятьсот долларов, это был предел мечтаний и его финансовой расточительности. Пятьсот долларов – большие деньги, говаривал он, за эти деньги можно жить, только не уточнял где. Телеведущий выпил четыре бокала вина «Петрюс» за 1,5 тысячи долларов, оборзел и стал кадрить «Мисс очарование», знойную блондинку из города Казани, и получил замечание, что время выбора еще не пришло и что он нарушает конвенцию. Звезда эфира подавился лангустом и стал молчать как рыба. Писатель тоже допустил оплошность, отвлекшись на разговор с журналистом о своем новом романе с ностальгической подоплекой о любви к тирану. Замечание от хозяина было жестким, он, как и мой учитель ботаники, одергивал младших школьников ударом линейки по голове. Литературу тоже поставили на место. Девушки выступали со своими резюме, хозяин прикидывал, как в пьесе Гоголя «Женитьба». Если бы к жопе «Мисс элегантность» приплюсовать сиськи «Мисс экспрессия» и ноги «Мисс вамп», то было бы совсем неплохо. Но Гоголь нам не указ, возьмем всех в баню и там скомбинируем разные части тела в режиме «Лего», он очень любил в детстве эту игру, вырос на ней.

Хозяин был человек неплохой, душевный, вежливо говорил со всеми, здоровался с уборщицами, читал много книжек, ну, в общем, герой нашего времени. Все в нем было хорошо, и одежда, и душа, только он очень не любил платить. Это было его слабым местом, а может быть, наоборот, сильным, его расстраивало всегда, когда нужно было открывать бумажник. Однажды он принимал студенческого товарища, с которым они жили в общаге, и он искренне любил его, как брата. Они долго не виделись, жизнь разметала их по разным сторонам, товарищ в люди не вышел, клепал где-то в Подмосковье сумки для «челноков», на жизнь зарабатывал, жил на свои и другу не завидовал. Так вот, олигарх пригласил студенческого друга с женой на встречу с шашлычками и водочкой, ностальгировал весь уик-энд в загородной резиденции своей корпорации, которую он построил с любовью и размахом. Там было все как у людей. Бывшая наркомовская дача то ли Булганина, то ли Ежова с огромным участком и фонтаном, ну, в общем, маленький Версаль, только лучше оригинала, Людовику такие деньги и не снились. Товарищ с женой были рады – в Версале они не были, вообще нигде не были, были один раз в Турции по горящим путевкам «инклюзив», товарищ там обпился на халяву и обгорел, как жопа у мартышки. Так вот пили они, ели, песни пели, Окуджаву «Возьмемся за руки друзья...», вспоминали походы на «Таганку» и в Ленком, плакали на плечах друг друга, вспоминали «золотые денечки» прошлой дружбы. Уик-энд закончился, они разъехались, и товарищ олигарха получает счет за пребывание в резиденции на несколько тысяч долларов от закадычного друга. Позвонив сразу после получения счета, он поблагодарил, как вежливый человек, за отдых и сказал, что случайно получил счет, видимо, это ошибка аппарата друга-олигарха. Но услышал в ответ, что это не ошибка, счет лично выверен другом и даже лично уменьшен на 20 %, т. е. ему дали скидку как гостю хозяина. В замешательство бедного друга было добавлено еще несколько железобетонных доводов: резиденция не личная, а корпорации, и его не поймут акционеры. Уровень сервиса – пять звезд, так что цена вполне мирная.

Последний довод был более убедительным, в пример был взят нефтяной магнат Поль Гетти из книги «Гримасы капитала» выпуска семидесятых годов, где юный хозяин вычитал, что в доме магната были платные таксофоны, так что это мировая практика, ничего личного. Разговор длился уже полчаса, столько времени он не разговаривал даже с премьером, но здесь был друг, и хозяин понимал: друзьями не бросаются. В этот период хозяин разговаривал по двум линиям, получал долг с отдохнувшего друга и продавал какой-то актив за жалкие 60 млн долларов. Друг вернулся домой, снял со счета три тысячи у.е., потерял проценты и отправил счет по адресу.

Праздник катился к закату. Опрос конкурсанток был закончен, и я предложил для полноты выборки данного опроса устроить во втором отделении интервью мужчин за столом и не допускать мужского шовинизма. Предложил начать с себя и доложил всем размер своего члена, цвет волос в первом этаже своего тела и другие детали, художественные плюсы своей натуры и минусы моральной нечистоплотности. Продолжения опроса не последовало. Хозяин передал через референта, чтобы я заткнулся, видимо, его размеры были хуже моих. Я заткнулся и позавидовал девушкам, что они в конце концов что-то получат от хозяина. А нас – творческую интеллигенцию – будут юзать за еду и выпивку.

Люди в окошке

Театральные администраторы – это небожители, только сидели они не на Олимпе, а в крохотной комнатке с окошком, где с 18.30 до начала спектакля они вершили судьбы миллионов людей целую эпоху. Сейчас этих мастодонтов нет, вымерли вместе с советской властью. Сейчас любой мудак может пойти в любой театр, лишь бы деньги были, а вот тогда нет. Все хотели в театр, лауреаты, герои, космонавты, врачи, гаишники, если не они сами, то их дети, внуки или родственники из Пензы. Эти люди могли все – лекарства, путевки в Дом актера, распредвалы, дубленки и даже билеты на закрытые сеансы в Дом кино. Их знали и любили, как кинозвезд. «Таганка» – это Валера, Саша и Олег, Вахтангова, конечно, Борис Палыч и т. д. У них было по три-четыре записные книжки, где были тысячи телефонов людей от Бреста до Владивостока, где благодарные почитатели решали для них все вопросы, и не было для них ничего невозможного. Они сами самозабвенно любили театр, были добрыми друзьями актеров, им обязано огромное количество людей, которым они делали билеты и контрамарки. Желанные гости во всех домах, банях, ресторанах и станциях техобслуживания. Получали они копейки, но возможности их были безграничными. Феномен желающих ходить в театры в то время не изучен, но он явление исключительное.

Билеты в театр были сильнее фунта, доллара и иены, вместе взятых. За эти деньги можно было купить все, но не билеты. Они были не валютой, а эквивалентом всех услуг и товаров, т. е. они были мерилом дефицита. Дефицитом при коммунистах было все, но для героя нашего рассказа все было доступно – до сих пор зрелище в нашей стране важнее хлеба. Бедные люди копят деньги на билеты в театр и ходят, ходят на все. Приходил такой человек в большой гастроном или универмаг, его принимали как дорогого гостя, не спрашивая, зачем пришел, давали самое лучшее, и в конце беседы, стыдливо опустив глаза, могущественный человек говорил: будет проверка, надо как-то принять их в ложе на «Турандот» или «Ричарде III» в Театре Вахтангова, – людей принимали, все высокохудожественно, эстетично, никаких взяток, как сейчас, в перерыве легкий фуршет в кабинете директора, мимолетное появление народного артиста, и все. Акт проверки можно подписывать прямо здесь, благодарности нет предела. Представить сегодня налоговика или директора департамента в ложе театра – да ни в жизнь: он деньги возьмет вперед да еще покуражится. Народ обмельчал, как Аральское море – песок один, никакой волны. Люди эти связывали огромными узлами самых разных людей: космонавт дружил с парикмахером, дантистом, механиком, товаровед с Нобелевским лауреатом, поэт-песенник с плиточником, и все находили друг в друге живой интерес, а не голый расчет и циничное «ты – мне, я – тебе». Странный парадокс состоял в том, что чем больше система давила доброе и чистое в людях, тем больше люди инстинктивно жались друг к другу, помогали друг другу, чаще бескорыстно обменивались услугами, переходящими в добрые дружеские отношения между людьми.

Конечно, сегодня все понятнее, разумнее, не надо никого ни о чем просить, иди и купи чего хочешь, и это здорово, но борьба за выживание тогда объединяла людей, а сегодня как раз наоборот. Люди делали сообща ремонт другу, делились рецептом домашнего вина, звонили, помогали носить гробы и вместе делали винегрет и холодец на свадьбы. Ирония по поводу того времени отвратительна, да, сегодня не надо одалживать стулья на свадьбу дочери у соседей по подъезду, и соль, слава богу, никто никому не дает, но сочувствие и доброжелательность уходят из обыденной жизни. Позвонить некому, звонок в дом после десяти невозможен почти никогда, только для неприятностей и сдачи квартиры на охрану служит теперь телефон.

Двери стальные, и души стальные, никто не хочет чужих неприятностей, своих хватает, дружба и привязанность есть, но до известных пределов, сам денег не даешь, и тебе не дадут, проценты, депозиты, расписки, брат брата заказывает за наследство в шесть соток в Хотьково (бабушка оставила, а бумагу забыла написать, думала, сами внуки поделят честно), поделили участок, стоит с сараем две тысячи у.е., а брата заказать – пять, ну что же расходы, а земля в цене растет, когда-нибудь поднимется, отобьемся.

Мама судится с дочкой за папины картины, жил папа в мастерской на Масловке, пил, гудел, дураком был и для мамы и для дочки. Помер, она, мазня его пьяная, как бы денег стоит, судиться надо, а как же, все в правовом поле. Мамин адвокат, дочкин адвокат встречаются, договариваются, мама с дочкой на одной кухне стоят не разговаривают, в конце концов за пять дней до суда короткое замыкание, сгорела мастерская со всеми шедеврами, предмета спора нет, отношения отравлены, и назад дороги нет. Чтоб вы сдохли, мама, поскорее, в квартире сделаем евроремонт, и у сына будет своя комната наконец. Много радостей приносит новый быт. Храмы полны, домовые церкви строят, попы со всех берут, не спрашивая. Все молятся – каждый своему богу, начальники с благостными лицами свечки держат, все постятся, все освящают, вчера освящен магазин элитной сантехники из Турции. Один хозяин – еврей из Израиля, второй – турок из Анкары позвали на освящение православного священника и префекта, батюшка пришел, обряд свершил над джакузи и унитазами, хорошо, благостно. На банкете, тут же между толчками, спрашиваю соплеменника: «А чего батюшку позвали, а не раввина и муллу?» «Так страна-то у нас православная», – сказали турок с иудеем. Откуда-то вылезли люди, которые всех не любят, всех чужих, косых, носатых, черных и даже своих, слова какие-то в воздухе: «ксенофобия», «шовинизм», – поперло из всех щелей и больших кабинетов, наверно, это с чипсами и спрайтом американцы завезли. Выпускник элитного вуза, сын известного писателя, сам писатель, гонит со сцены такую зловонную парашу, «что все тупые», что удивляться гопнику из Воронежа, бьющему ботинком в харю пакистанцу, не надо. Учителя хорошие, грамотные, тонко чувствующие норов поколения. В старое доброе время таким руки не подавали, брезговали, а теперь чудо – властитель душ чаще президента выступает. А с другой стороны, жизнь налаживается, тенденция есть. Чем успешнее люди, тем больше советских песен знают, запрутся в замке и с ребятами своими песни поют: «Не надо печалиться...» – конечно, не надо, вся жизнь впереди у них, а у других сзади. Придется опять друг друга на дачи возить, бензин экономить, холодец варить и вместе крутить огурцы, рецепты вспоминать старые: пачка дрожжей, 2 кило сахара, водка своя, огурчики, помидорчики и телевизор, перегоревший на хер, – без него тоже можно жить.

Пережили неурожай, переживем и изобилие, так говорили в стародавние времена.

Заполярная ночь

Путешествие для многих – это желание встрепенуться, расправить уставшие члены, войти в реку времени. Я не люблю этого, и мотивы, по которым это делают, все мне не очевидны. Впечатления, за которыми все охотятся, – это не более чем стадное чувство помериться хуями с особями других стран и морей. Какое дело жителю Перми или Омска до истории цивилизации майя в Южной Америке? Наблюдая, как стадо японцев по всему миру щелкает объективами, я думаю, что цель их визитов более практична, чем погружение в чужие цивилизации. По-моему, они занимаются экономическим и эстетическим шпионажем или просто покупают менее дорогие, чем в Японии, люкс-продукты. Часто видишь в музеях мира людей, внимательно читающих таблички под картинами и тщательно записывающих название «Кувшин, х.м. 90х60. Курицын», а потом дома, в далекой Уфе, рассказывают соседям по коммунальной квартире, что все ноги убили в Третьяковке, не помня ничего.

Крамольная мысль посещает меня время от времени: искусство и культура не нужны всем и каждому, оно, искусство, никого не воспитывает и не облагораживает, можно даже ничего не читать, кроме спортивных газет, и быть счастливым, с хорошим зрением. Хорошие анализы в поликлинике дают радости больше, чем весь Большой театр со всей филармонией. Так вот, вернемся к путешествию. Группа руководящих работников корпорации выехала в Финляндию в район пребывания Санта-Клауса на предрождественские каникулы. Мужчины все были хоть куда, богатые, упитанные, девушки из агентства эскорт-услуг одинаково красивые и тренированы для выездов в такой тур. Для усиления к группе выезжающих добавили музыкантов для совместных пьянок и двух ведущих юмористов с запасом анекдотов на три дня и фокусника с женой (русский Копперфилд). Все начинается, как правило, в пятницу. Спецрейс бизнес-класса подается часам к 18.00, мужчины приезжают в аэропорт сами, а автобус с девушками приезжает организованно в точно назначенный срок. Девушки лениво пьют что-то легкое и при всей независимости внешней и желании заработать за три дня денег на целый месяц все-таки чувствуют себя неловко, ну всего лишь слегка, и то если вдруг встретят в VIP-зале мужчин из другой корпорации, вылетающих в Дубай с другой группой поддержки. Все ждут биг-босса, по сценарию он всегда приезжает последним, охрана всех этих людей провожает до трапа, а потом облегченно вздыхает, понимая, что до утра понедельника эти хари их беспокоить не будут и можно выпить самим, а не сидеть под дверями саун и ресторанов, ожидая свои тела до третьих петухов. Самолет взлетает, в первом салоне летят мужчины, во втором музыканты и артисты, в третьем девушки с напряженными телами и лицами – их еще не выбрали, и с кем придется спать этой ночью, одному богу известно. Хочется с хозяином, но можно попасть и на начальника протокола, горбатого и хромого, или на главного юриста весом в 200 кг, тоже не сахар. Мужчины уже пьют довольно активно, это называется выездной совет директоров для повышения деловой, половой активности. Подпив изрядно, начинается путешествие в третий салон для выбора сожительниц. Девушки ведут себя ответственно, улыбаются, отвечают, встают, если просят, для дополнительного осмотра, в общем, кастинг проходит успешно. При приземлении наступает ответственный момент, на выходе из таможни девушке называется номер, в котором она будет жить, но с кем, она узнает только в отеле, ее уже выбрали, но кто? Вот такой сценарий. В самолете всем дают программу пребывания: что, где, когда (гонки на оленях, конкурс «Мисс природа», горнолыжный фестиваль и все такое). Хозяин всегда выбирает первым, ему положено брать двоих, жить в апартаментах президентского уровня. Минимум четыре комнаты метров пятьсот с личным бассейном и собственной сауной. Его первый зам, бывший его научный руководитель в институте, немолодой человек, тоже должен брать двоих, но ему уже не хочется и одной, но положение обязывает, и он берет самых спокойных. Он будет на людях изображать африканскую страсть, а ночью тихо спать в своей спальне, а девушки проведут чудные три дня, никто не будет сопеть рядом с ними, просить лесбийских сцен, а потом получат от доброго дедушки денег на подарки. Чуть хуже будет другим, они пройдут по кругу всех членов и отработают свой сладкий хлеб. Лучше всех будет девушке, которая попадет к главному финансисту, он любит мальчиков, но мальчиков брать не разрешают – не по понятиям это. Первый ужин после прилета – это серьезный акт. Столы загружены едой и выпивкой, официанты в белых перчатках стоят как на нобелевском ужине. Все одеты пока еще нарядно и с шиком. Девушки в длинном и коротком, все сияют, предвкушая феерический отдых, начинается все благопристойно, выступает руководство за процветание корпорации, именные благодарности соратникам. Но вскоре атмосфера накаляется, пиджаки брошены, официантам дали команду все бутылки на стол, сами нальем. К мясу, рыбе и к десерту – виски и коньяк стаканами, музыканты поют любимые песни – смесь комсомольской ностальгии и русского шансона. Юмористы шутят, грузинские анекдоты сменяют еврейские, танцы, хоровые песни, потеря лица и расход по номерам, где каждый получит по заслугам, девушки с отвращением дадут подпившим мужикам, кому больше – кому меньше. Через пару часов самые стойкие бойцы соберутся в баре или казино и до утра отведут душу. Но утром... контрастный душ, бритье до синевы и культурная программа.

Горные лыжи – это высокий стиль, у всех костюмы, все в горы, катается один хозяин, все остальные зрители в баре с панорамным видом на горы, где гордо реет отец корпорации. Пока он съезжает, все пьют водку с огурцами и говорят о достоинствах трассы и особенно хозяина, оценивая его езду тостами в режиме онлайн. Далее обед в оленьем стойбище, VIP-шатер, мясо на вертеле, ледяная водка, а потом гонки на оленьих упряжках на кубок корпорации. Первым приходит экипаж руководителя, потом все остальные в порядке владения пакетом акций. Зам. хозяина не участвовал, был снят за допинг, имодиум для желудка незаменим, переел жареного. В отеле готова сауна, где группа по старой финской традиции парится все вместе, потом бассейн и бар возле бассейна, где выпаренное пополняется, не отходя от кассы.

Вечером конкурс «Мисс природа». После первой ночи нужно снова поменять декорации, девушки с утра уехали в номера-отстойники, где они живут до вызова к своему возлюбленному. Итак, фанфары, дефиле, девушки проходят на сцену, и начинается конкурс.

Сценарий стандартный: дефиле, купальники, интервью, где нужно показать ум и изобретательность, и все. Все уже определилось по второму кругу. Маски сорваны, идет попойка, костюмы побоку, кэжуал, как говорят гламурные журналы. Девушки обнимают новых любимых, кто-то жалеет, что вчерашний кавалер поменял ее на подругу, он как раз был ничего – не противный. Юмористы шутят, готовится сольный концерт хозяина, он умеет и любит петь и относится к этому очень серьезно. Репертуар у него большой, трудные по вокалу песни советских композиторов (типа «Песняры» и репертуар Валерия Ободзинского, золотого голоса семидесятых), хозяин – выпускник спецшколы и «керосинки» (нефтяной институт). Он на английском поет Джо Коккера, Ф. Коллинза с Томом Джонсом. Попсу и шансон не поет, но другим разрешает. Записал себе альбом в хорошей студии, дарит его только близким, и на рынке Горбушки его не найти. Принимают его пение хорошо, но когда он расходится и поет три-четыре часа подряд, хочется его убить или перерезать ему горло. Но все сидят и слушают. Уйти может только его бывший учитель, зам. хозяина имеет право за выслугу лет. Допев свой четвертый час, хозяин со своими плюшевыми зверушками-подружками уходит для садомазохистских упражнений, любит полаять в ошейнике под каблуком госпожи. Быть с ним в одной сауне невозможно – спина и жопа все в шрамах от кнута, смотреть больно, но его, по-моему, это не смущает. Хозяин ушел, начался разгул. Четыре часа песенного застолья вынуждают к действию. Танцы на столах, где патриции и рабыни сливаются в объятиях. Посуда летит, официанты давно уже жмутся в углах, в глазах у них немой укор, но за все заплачено – гуляй, Вася. Утро третьего дня – апофеоз, никто уже не рассматривает на завтрак йогурты, сразу к стойке без поклонов здоровому образу жизни. Пиво – взяли, водка – давай наливай, в культурной программе музей деревянного зодчества и этнографический обед с рыбалкой. Едут только дедушка-заместитель и юрист в надежде познакомиться с каким-нибудь аниматором или официантом для духовной близости. Все остальные спят в номерах или пьют в бассейне, какие музеи, если все рядом. Ночь в это время года начинается часа в три дня, и некоторые участники тура так и не видели заполярного дня. Ложились утром, просыпались в обед, уже темно, тут и здоровый запьет в темноте кромешной. Я теперь понимаю, почему скандинавы так пьют, а что делать во тьме? В бассейне группа пьющих принимает решение построить девушек – оборзели, сачкуют, стараются увильнуть от работы по прямому назначению. У начальника службы безопасности одна сбежала, пока он принимал душ, в пять часов утра. Обнаглели, суки, надо построить, все с этим согласны, даже довольные своими результатами. Вызывается старшая группы и получает приговор, что если сегодня кто-то выступит не по делу, будут наказаны долларом все, коллективная ответственность «Один за всех, и все за одного».

На заключительном гала-ужине сияют костюмы и коктейльные платья, все чинно и благородно. Тосты, как здорово, что здесь сегодня собрались, возьмемся за руки, чтоб не пропасть поодиночке. «Копперфилд» показывает лучшие трюки: кольцо, подаренное девушке, победительнице «Мисс природа», находят в свежем лимоне, жена фокусника, завязанная огромной веревкой от головы до ног, оказывается через мгновение в пиджаке хозяина с веревкой поверх него, и в финале фейерверк под песню «АББА» про Новый год. Официальная программа тура выполнена, секс-работницы идут в номера отдавать долги. Утром вылет на Родину, где ждет меня жена ненаглядная. В аэропорту куплены подарки, девушки получат бонусы, мужчины от трапа уезжают по домам, с девушками никто не прощается, занавес упал. Финита до следующего выезда летом, наверное, это будет Азия. А Новый год с семьей в Дубае!

Презентация как форма существования

Новый быт российского человека в девяностые годы пополнился новым видом досуга. В различных местах стали накрывать столы с икрой, осетрами и выпивкой и собирать всех, по принципу «Жук и Жаба», а также знаменитостей и кормить всех до отвала, дарить подарки, и все это на халяву. Ходили все, а желали попасть все остальные, кого не звали, а так хотелось. Появилась специальная группа людей, это был мощный отряд отчаянных людей, со своей разведкой и группой выработки легенд проникновения, эти люди легендировали себя под артистов, журналистов, официантов, ярким примером и гордостью была военная форма с трубой в чехле от контрабаса, в который входило до полутонны еды и выпивки. Они заходили, быстро определяли самые сочные куски на столах и начинали работать тремя группами – группа алкогольных напитков и холодных закусок, подразделение горячих блюд и десерта. Я видел сам, как один из них выпрыгнул на блюдо с осетром с кошачьей грацией Мэйджика Джонсона и забил двумя руками в свою сумку осетра, которого нес двухметровый официант.

Особенно ярким и колоритным из них был мастер жанра по кличке Орел из Риги, он работал один, без прикрытия, специализировался на приемах со спортивным уклоном. Его фишка была в том, что он ходил с теннисной сумкой, украденной из раздевалки у самого Макинроя на Кубке Кремля, с торчащими чехлами ракеток и имел абсолютный рекорд по упаковке деликатесов и алкоголя на скорость и качество. В те же секунды он пулей залетал в VIP-зал под предлогом проверки качества анчоусов и добавлял в сумку мелкие сувениры от генерального спонсора (Гермес, Дюпон), говно он не брал, а цветочную композицию для девчонки с филфака, которую нежно любил, добавлял из любви к искусству фитодизайна. Его все знали в лицо, и тогда он стал пользоваться париками и скульптурным гримом с помощью пьяницы-гримера, у которого он снимал комнату на Рябиновой улице. Его фантазии не было края, у него на руках были десятки удостоверений разных фондов и правительственных организаций, представительств несуществующих государств, но особенно он гордился своим ноу-хау – удостоверением в шкуре горного оленя с единственной надписью «Проход всюду», с орлом, триколором, цветной фотографией его в военной форме генералиссимуса, с собственной подписью, разрешающей себе самому все. Потом он стал ходить везде со своей девушкой, знакомить ее со всеми знаменитостями, его знали, он уже бурчал, если не было «Блю Лейбла», а пить «Джек Дениэлс» было ему уже западло. Его пригласили в корпорацию по связям с общественностью, он теперь звезда светской хроники.

В плену Афродиты

В середине девяностых Кипр был для многих русских первой страной экономической эмирации. Люди зарабатывали первые деньги, бросаясь в оффшоры, в безналоговый рай, строили дома, селились на берегу моря и готовились прожить в райских кущах до старости. Русские туристы, пока еще не готовые к Испании и Лазурному берегу, бросались на каменные берега Средиземного моря, поглощали нехитрую греческую еду и пили «Метаксу» – коньяк местного происхождения. В разное время после шоковой терапии была мода на разную выпивку: россияне, имевшие в арсенале разновидности алкоголя, такие как водка, вино и шампанское, ринулись пить разноцветное зелье, изготовленное в подвалах Польши и Венгрии.

Первым хитом, помнится, был «Амаретто», псевдоитальянский ликер с миндальным запахом в различных вариациях: «Амаретто ди Саронно», «... ди ...» и т. д. Выдуманные польскими алкогольными рекламодателями названия звучали как песня. Если по названиям провинций Италии, употребляемым в марке «Амаретто», составить карту Апеннинского полуострова, то можно сразу стать и Колумбом и Васко де Гама.

Второй знаменитостью была нешведская водка «Абсолют» того же венгерского розлива с цветными добавками: черная смородина, лимон и еще что-то, что, уже не помню.

Из коньяков признана была, конечно, «Метакса».

Главное открытие тех лет – это мартини, за это можно было получить от девушки все, включая ключи от квартиры. На вопрос, что вы будете пить, ответ был всегда один: «Мартини бьянко». Название так грело душу и возвышало их.

Так вот: Кипр, «Метакса», «Таймшер» – символ успеха 90-х, как спутник, балалайка и советский балет для нерусских.

В это благословенное время по заказу одной из телекомпаний в творческую командировку поехала группа мастеров жанра. Цель была снять «Новогодний огонек» на Кипре под пальмами с русскими звездами, которые должны были петь хиты прошлых лет. Квартет состоял из лебедя – популярный телеведущий, рака – продюсер и щуки – художник-постановщик, был еще и режиссер – молодое дарование, но какое он был животное, я уже не помню – забыл басню. Цель была проста: найти пятизвездный отель с большим бассейном, построить елку-пальму и снять снежную феерию под кипрским солнцем. Идея не совсем ахти, но жизнеспособная и оправдывающая съемки за границей, что тогда считалось круто. Ездили мы на джипах по всему острову с утра до ночи, искали натуру для развлечения, играли в игру с очень простыми правилами. Нужно было загадать известного человека из любой сферы и за минимальное число наводящих вопросов определить его имя (Чапаев, Рафаэль, Екатерина II). Составили пары: продюсер с телеведущим и художник с режиссером. Играли часами; художник с режиссером всегда проигрывали, что выводило художника из себя. Телеведущий знал все: например, все песни советских композиторов, слова, музыку, авторов текстов, все до последнего гвоздя – победить его было невозможно. Художник всего не знал, и даже огромная воля и бешеная энергия не давали ему победы. Класс бьет силу – смириться с этим он не мог и раз за разом просил начать новый раунд.

Мы проехали весь остров: Пафос, Ларнаку, Лимасол, Айя-Напу – что-то где-то кого-то не устраивало, ракурсы, фокусы, экспозиции! Они так заебали творческими поисками, что хотелось уже перенести «Огонек» в Москву и закрыть тему, но вдохновение не оставляло мастеров, отбившим себе жопы на дорогах Кипра. Пришел день рождения продюсера, и в связи с этим был запланирован ужин в старом порту на берегу моря в ресторане, славящемся свежайшими морепродуктами. Художник был человек с выдумкой и подготовил вечер с исполинским размахом: он любил экзотические подарки, умел выбирать что-то нечто и дарить это с театральными эффектами. Гости уже собрались: вечер на берегу моря, рыба плещется в аквариуме, ледяная водка, – но художник задерживается, застолье течет в хорошем темпе, атмосфера – душевная. Продюсер-именинник рассказывает истории своей немудреной жизни – это был его конек в застолье. Это было золотое время их трио. Все любили друг друга, делили все поровну, и за столом им не было равных. Они втроем поднимали любой стол на уши; еще живы свидетели этих феерических импровизаций, где все цеплялось одно за другое, реплика одного давала буйную энергию другим – это было пиршество остроумия и блеска, которого, увы, теперь нет, ушло в песок с ростом их благосостояния. Пауза затягивалась, художник не приезжал, видимо, что-то не заладилось или сценарий у него был такой. Он знал толк в режиссуре малых форм, особенно ему удавались заключительные аккорды. И вот тогда под музыку Е. Доги из фильма «Мой ласковый и нежный зверь» въезжают тележки из-под напитков, на которых стояло десять фигур, по очертанию женских, закрытых в покрывала, и вслед за ними выходит улыбающийся художник, довольный произведенным эффектом. Свет был потушен, звучит барабанная дробь, покрывала одновременно падают, и взору публики предстают десять девушек всех цветов и оттенков, рас и географических точек. Художник объявил, что это подарок и можно выбрать двух или забрать всех. Состав был высокохудожественным: две филиппинки, три славянки (Румыния, Болгария, Словакия), три представительницы монголоидной расы и две девушки из Эстонии (они представляли северные народы) – вот такой букет ООН. Именинник слегка охуел – такой выбор ему делать не приходилось никогда! Ну, бывало, выбирал из двух некрасивых лучшую, но так никогда. Особое удивление вызывало то, где он раздобыл все это великолепие. Творческий коллектив за два дня до этого проехал по всем притонам Лимасола, видел весь контингент – чистый порожняк! В центральном притоне, где были собраны лучшие силы, был проведен кастинг, где в роли эксперта выступал продюсер, человек с опытом посещения борделей Европы и Азии. Он обстоятельно выспрашивал хозяина о каждой из них, выясняя условия употребления живого товара. Последней каплей для хозяина-албанца был невинный вопрос: «Можно ли их использовать сзади?» Он понял, что здесь особый случай, и сказал, что в баре у него стоит парень, который любит это дело, и не надо морочить голову. Из притона выгнали всех после того, как режиссер предложил заплатить за товар заблокированной кредиткой с истекающим сроком действия. Албанец вежливо сказал, что прокатать эту карту можно только в заднице у бармена, и это его порадует. И после всего этого художник выставил такой эксклюзив!

Выбирали недолго, монголоиды были отвергнуты из-за птичьего гриппа, эстонки – как бывшие соотечественницы. Колебания возникли между славянками и филиппинками, девушка из Словакии по имени Миша отпала по понятиям – «какой Миша?». Тянуло к филиппинкам; парочка была еще та: внучка и бабушка. Они были второй день в стране и очень боялись, что их не возьмут. Продюсер провел геополитический анализ и понял, что лучше помочь бедной Румынии, а не «азиатскому тигру», который был уже на подъеме, болгарку взял режиссер. Все поехали в самый большой найт-клуб Кипра, где хотелось разжечь себя танцами на столах. Филиппинок тоже взяли, хотя художник хотел только внучку, но внучка шла в комплекте с бабушкой. Мы, бывшие советские, понимали, что к дефициту всегда давали сопутствующий товар принудительного спроса. Румынку звали Ригонда, имя ее было по марке радиоприемника или еще чего-то, она жила в Венгрии и была там национальным меньшинством – это и определило мой выбор. Вся группа приехала в клуб, где местные уже танцевали на столах; хозяева клуба встретили нас с почетом, художник сразу нарисовал им картину процветания клуба с фантастическим шоу в его исполнении, которое привлечет сотни чартеров из стран СНГ, Америки и Израиля. Мы получили с ходу VIP-стол с открытым баром, нам представили группу танцовщиц из Харькова, которым художник предложил работу в «Новогоднем огоньке», о котором они и не мечтали. Они готовы были ехать с нами в «Фор сизон», где мы жили, но, поколебавшись, им было отказано. В гостинице все разошлись по номерам: художник с филиппинками, я с Ригондой, режиссер – с болгарской розой по имени Иорданка. Продюсер жене изменять не хотел по этическим соображениям – она была беременна. Через десять минут позвонил режиссер и спросил, как дела. Дел у меня не было, и мы пошли к художнику проверить его потенциал. За дверью его люкса громко играла музыка, стоял дикий вой раненого марала. Мы стали стучать – он не открывал, еще в машине мы пришли к выводу, что эти два плюшевых медвежонка – «бабушка и внучка» дадут жару в честь своего приезда на славный кипрский берег. Мы опять стучали ему в дверь, кричали: «Открой, имей совесть, подарок ебешь!» – но он выл, как будто с ним работал доктор Менгеле, специалист по операциям без наркоза в Дахау.

Вернувшись в номер, я захотел спать и предложил режиссеру румынку, чтобы освободить свою постель от инородного тела. Режиссер взял – он тогда уже любил бонусы. Утром на завтраке состоялся разбор полетов.

Первым легко отчитался телеведущий; грязных помыслов он не имел, спал с открытым окном, был свеж и бодр после бассейна. Режиссер тоже был доволен, но скрыл, что, кроме болгарки, на сдачу взял и румынку, – он всегда был скрытным. Продюсер долго раздумывал, соврать ему или сказать правду: воспитание врать не позволяло, и сказал, что девушка была не востребована, как вся румынская литература. Художник молчал, ковыряясь вилкой в омлете, и не реагировал на отчет товарищей. Потом он зашептал сиплым остатком голоса, что медвежата порвали его, как тузика, что бабушка, оказывается, преподаватель любовных игр центра подготовки супертелок для Потайи, а внучка имеет черный пояс по минету. Особое очарование придавало этой парочке то, что они были ростом с сидящую собаку, совершенно одинаковые, как близнецы. Он сказал, что сорвал голос во время оргазма, а их было восемь затяжных и два средних.

Работа уже не имела никакого смысла, «Огонек» не состоялся, но жару мы дали.

Телеведущий сам реализовал этот проект и получил «Тэффи».

Кремлевские страсти

Бушевали страсти в России всегда, равенство и свобода были только в сфере взаимного проникновения полов. Люди любили это дело, в цехах, на пашне и даже в кремлевских кабинетах. Отношение к этому делу было очень серьезным. Я знал одного чиновника, звали его Сергей Сергеевич, который переделал окна в своем кабинете только для того, чтобы подоконник был выше на полсантиметра, т. к. с его ростом он не мог на этом подоконнике использовать секретаршу по прямому назначению. Стену сломали, была примерка полового акта на макете, и только тогда он переехал в свой кабинет, где смог полноценно управлять трудовыми резервами. Сила была в нем нечеловеческая, С.С. был скромен, взятки не брал, но слабостям своим потакал с большим энтузиазмом. Особенно он любил экстремальный секс, место чтоб необычное, к примеру, метро или в женском туалете казино, зная, что там видеонаблюдение. Домой приводил, когда жена в салоне красила ногти, и попал однажды в непонятное. Приходила к нему из соседнего подъезда остронуждающаяся студентка на скоропалительный секс с элементами психоделики. Сам он наркотики не принимал, а студентка любила марочку приклеить в период совокупления. Так вот, жена в салоне, студентка в квартире, время в обрез, и тут звонок в дверь, жена на маникюр не пошла– свет в салоне отрубился – и в дверь ключ сует и в звонок звонит. Наш герой уже засунул и вынимать не хочет, прерываться – последнее дело, жена по мобильному звонит, номер определился, не отвечает и в этот момент кончает, все у него удалось, надо ликвидировать кризисную ситуацию. Жена за слесарем в ЖЭК пошла, подумала, что мужа паралич разбил или приступ, студентка уже готова была улететь в мир своих наркотических иллюзий и встать не могла, колодой лежит и Кобэйна насвистывает. За дверьми возня идет нешуточная, жена в дверь всеми членами колотит, и тут С.С. принял единственно правильное решение. Он набирает свое родное отделение УВД и говорит дежурному прямо как на духу, что попал по мужскому делу – надо выручать, долларов сто обещает экипажу немедленного реагирования. Экипаж мухой прилетел, жена, как водится, без документов, где прописка, почему ломитесь в чужую квартиру и т. д. В обезьянник ее закрыли с лицами без документов. С.С. студентку вытолкал, паспорт жены взял, в отдел зашел, освободил ее, бедную, за сто долларов из ее кошелька, и пошли они домой рука об руку. Жена плакала, думала, что он умер, а вот и нет, спал С.С. как младенец, устал очень, что было правдой.

Как-то я сам услугу С.С. сексуальную оказал (на очередном приеме в Кремле после сокрушительной победы российских теннисистов – спорт № 1) по заданию организации, на которую тогда работал. Организация спорт поднимала в разрушенной перестройкой стране сигаретами и водкой. В то время С.С. уже перешел на работу в Кремль и после трудовых ресурсов стал управлять валютными, могучий человек был, все его любили и окучивали.

Была у меня певица знакомая, приехала в Москву с Севера брать музыкальный Олимп, пела она не очень, но дать могла любому, если для дела, без дела она не очень любила, но для дела, для карьеры музыкальной это завсегда, с вашим удовольствием. Когда-то она работала в привокзальном ресторане своего города, один командированный сказал ей, что она похожа на Мэрилин Монро, певица была брюнеткой, как и натуральная Мэрилин. Наутро она перекисью сделалась блондинкой, нарисовала мушку черным фломастером под глазом. Белое платье у нее было, к нему она докупила маленький вентилятор, и когда вечером она спела хит М. Монро и в финале песни включила вентилятор, платье ее затрепетало, и народ в ресторане увидел ее белые трусы, она поняла, что надо ехать в Москву, в Нью-Йорк пока было рано. В Москве она работала в театре двойников, выступала на презентациях, ее лучшей подругой была Маргарет Тэтчер из Ховрино, ненавидела обоих Пугачевых, одной из которых был мужчина из Вологды, который грязно к ней приставал.

Я сочувствовал ей, квартиры нет, двое детей, иногда знакомые хозяева клубов давали ей работу. Перед приемом я встретил ее случайно на улице, она спросила, что будет в ближайшее время, ближайшим был прием в Кремле, я дал ей билет. Наша Мэрилин очень хотела успеха на сцене, но билась как рыба об лед и, кроме вентилятора, поддувающего ее белое платье до трусов, ничего придумать не могла, а так хотелось выйти в лучах юпитеров на сцену Кремлевского дворца и спеть «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Я ей такой шанс дал. Рутинная часть прошла, все знаменитые артисты спели свои заезженные песни, горячее съедено, зал гудел, публика изрядно набралась. Я следил за перемещением С.С. и отслеживал его настроение. Певица нервничала, и, зная, что в этот период она может выступить без последствий для меня со стороны организаторов, я договорился с музыкантами, и за две бутылки водки они согласились подыграть М. Монро. Первые аккорды песни Мэрилин привлекли внимание американских теннисистов, которые скучали на приеме, еда криминальная, выпивка тоже, а музыка советских композиторов – само собой. Вся американская команда побежала к сцене, за ними все наши, обрадованные, что угодили гостям. Она спела, имея бесконечный успех, я дал команду официантам, и они сняли со стола президиума цветочную композицию и передали певице, шепнув ей, что эти цветы от Администрации Президента. С.С. оживился, он никогда не имел М. Монро, был у него случай с солисткой ансамбля «Березка» на Олимпиаде в Сеуле, но не понравилось, жадная она была, колготки просила купить. Я предложил С.С. поиметь Мэрилин Монро после Джона Кеннеди, ему это очень понравилось, он в Кремле работал немного времени, на работе трахаться боялся, а вдруг не поймут. Шепнул певице, что сейчас в ее гримерную придет Большой человек и если ему понравится, то ее будущее светлее, чем у ее героини. Единственно, я просил, чтобы она проявила фантазию, и она устроила С.С. хеппенинг (т. е. еблю с пляской); когда С.С. зашел в темную артистическую комнату, то увидел картину следующего содержания. На четвереньках напротив огромного зеркала в белом задранном платье стояла Монро и с криком «Ты царь, бери меня» включила свет, эффект поразил С.С., первый акт в Кремле, с видом на первый корпус и Спасскую башню, этого он желать не смог, и потом не каждый день дает Мэрилин Монро.

Вернувшись в зал весь взъерошенный, он сказал мне, проси что хочешь, я достал из папочки письмо о выделении квот, он подписал не раздумывая. Мне он сказал, что у него есть «окно» на границе и я могу уйти нелегально со своим «лимоном».

Я до сих пор в России, собираю деньги, а «окно» ждет.

Пять звезд, или Ночь в лучшей гостинице России

Перемены в стране очевидны, раньше попасть в гостиницу было нереально, теперь – совсем другое дело. Позвони за десять минут до решения прилечь за 400 долларов США за ночь, и уже мечта стала реальностью. Все к твоим услугам: бассейн, spa, рестораны и любое твое желание – их святая обязанность. Сейчас я пересказал рекламный фильм, который стоит на первом канале TV в номере. А на самом деле все иначе.

Шикарный подъезд, золотые двери – и вот ты у ворот рая. Ворота рая сторожит руководитель службы приема Скотов; крупный мужчина со взглядом, останавливающим бычка. Его взгляд заставляет неметь и ноги и руки от радушия.

После выполнения необходимых формальностей и оплаты номера ему было передано необходимое количество купюр американских денег. Он, плотоядно улыбнувшись, попросил обменять их на рубли, заведомо зная, что обменный пункт в гостинице не работает. Консьерж Златопрахова на мой вопрос об обмене денег посмотрела на меня так, что я покрылся липким потом и перестал желать всего, включая желание жить.

Я прошел в номер и стал поглощать невиданный сервис по фильму, сделанному, видимо, лучшими силами мирового телевидения. Через две минуты раздался звонок из ресепшн, вернувший меня в суровую действительность.

«Где деньги?» – свирепо спросил Скотов без предисловия. Я ответил: «Деньги у меня, пусть кто-то придет и выполнит функцию обмена». Через минуту пришел дормен Глупенко, которому я передал паспорт с деньгами. С улыбкой фавна дормен сказал, что эта услуга (обмена) является дополнительной; я сразу предложил ему копытные в размере 300,0 рублей РФ для его сатисфакции. Он покумекал и сказал с достоинством, что эту услугу отель не оказывает и я должен это сделать сам.

Войдя в шикарную ванну для омывания членов, я услышал новый звонок, где знакомый голос Скотова сообщил мне, что я моюсь незаконно, т. е. без оплаты, я в ответ сообщил ему, преодолевая струи воды, что без трусов мне сделать это будет нелегко, и положил трубку. В дверь снова постучали; дормен пришел и устно передал, что мне нужно оплатить. Я понял, что жить мне здесь не дадут. Я позвонил Скотову и сказал, что я сыт сервисом лучшей гостиницы России и хочу выехать немедленно – меня не уговаривали.

– Сколько будет стоить этот час неги и радости?

Он сухо ответил, что 100 у.е. Условия были приняты, я с мокрой головой и растерзанным сердцем спустился в холл, где и предложил Скотову 100 у.е. за доставленное удовольствие. Дорога из номера в холл дала время Скотову поменять решение: цена возросла втрое. Я не спорил, достал 3 купюры по 100 долларов. «Поменяйте деньги, – радушно сказал Скотов, – и разойдемся красиво». Я красиво не хотел и попросил пригласить начальство. Оно пришло в виде начальника Скотова, и, выслушав мою версию происходящего, мне предложили шикарный вариант. Отель дает мне машину, я еду менять деньги, возвращаюсь назад, плачу, и они в порядке компенсации за моральный ущерб везут меня домой в пределах Садового кольца, даже не спросив, где я живу.

На мое счастье, к стойке подошел мой знакомый, который одолжил мне рубли для расчета. На следующий день я позвонил в администрацию гостиницы, где, внимательно выслушав мои претензии, сказали, что все обстоятельства будут исследованы и мне доложат о результатах. Мой друг, которому я все рассказал, предположил, что никакого морального и материального ущерба я не возмещу. Я надеялся и поспорил с ним, что лучший отель России, входящий в мировую сеть VIP-отелей, не будет терять лицо.

Кто оказался прав? Конечно, не я. Они решили не терять лицо и плюнули мне в рожу. Никто не звонил, электронная почта молчала. Я через неделю приехал в эту гостиницу опять и встретил все те же пять звезд российского сервиса: Скотова, Златопрахову, Глупенко, начальника службы приема и представителя администрации отеля. Меня поселили, обменяли деньги, но попросили впредь делать это самому. Данная услуга была оказана мне в порядке исключения. Я позвонил в офис отеля, где мне радостно сообщили, что меры приняты, виновные наказаны.

Моральный ущерб я возместил доброй выпивкой, а материальный – гонораром за эту публикацию.

В поиске своего лица

С.С. напился на приеме, устраиваемом женой своего приятеля-олигарха по поводу открытия летнего сезона. Жена оли-

гарха была очень активной; стремилась разнообразить скучную жизнь. На этот раз встреча друзей была тематической – азартные игры. Столы-команды соревновались в азартных играх: наперстки, очко и т. д.; был еще свинфутбол: молодые поросята в цветах «Челси» и «ЦСКА» пинали рылами мяч в загоне на улице перед рестораном, азарт был большой, запаха не было. В другом зале пели звезды эстрады, но С.С. не участвовал во всем этом – пил и к четырем часам ночи был в ауте. Давление на подсознание было таким сильным, что, взяв дома деньги, он поехал в казино, где в это время уже никого не было. Три раза он ездил домой за деньгами и к десяти утра проиграл годовую зарплату всех учителей Красноярского края.

Целый день после этого он спал, анализируя свое мерзкое поведение. В одном из снов в забытьи нарисовалось лицо женщины, которую он встречал нередко последний год, играющей в игровые аппараты по маленькой. Она не вписывалась в этот интерьер, лет ей было около шестидесяти, одета – по моде 75-го года, химическая завивка и совершенно пустые глаза обреченного человека, азарта в ней не было, единственно, что отличало ее, – это пристальный взгляд на экране, где она, всматриваясь, что-то искала или хотела увидеть. Однажды с выигрыша С.С. дал ей 100 долларов, они познакомились, и Нина рассказала свою историю.

Нина была врачом-гинекологом на кафедре клиники Первого меда, зарабатывала неплохо, у нее были свои клиентки; вырастила двоих детей, выучила их, любила их и своих внуков, но больше всего она любила своего мужа Семена: азартный, живой, энергичный человек, коренной одессит, любивший выпить, погулять, он играл в карты с десяти лет. В доме его родителей вечерами играли в дурака и бридж с друзьями и соседями. По профессии Семен был дантистом, довольно успешным, его коронки и мосты были удобными, стояли долго, работал он и с золотом, друзей у него было много – пациенты, которые стали друзьями.

Так, обслуживая две слизистые полости людей, они жили безбедно и весело, несмотря на легкие загулы Семена и болезни детей. Квартира, машина, дача у них были, деньги они не копили, помогали детям, отдыхали в Крыму, что еще надо! Семен каждую неделю играл в своей компании в преферанс по 10 копеек вист, выпивали, смеялись, обычный досуг советской интеллигенции в советское время. Время от времени Семен заводил шашни с бабами, но Нина держала руку на пульсе и его в руках, он не сопротивлялся. Беда пришла после 95-го года. Успешный дантист открыл частную клинику, дело пошло, появились приличные деньги, компания по преферансу распалась – кто-то умер, кто-то уехал, и Семен стал посещать казино, играя там все азартней и азартней. Нина не беспокоилась, ну играет мужик, деньги есть, лучше карты, чем бабы. К Нине муж относился неплохо, цветов и подарков не дарил, но в тратах не ограничивал и на каждый день рождения говорил: «Купи себе что хочешь». Нина хотела просто маленький букетик, и все, Семен считал это глупостью, и представить себя с цветами после 18 лет было выше его сил. Папа Семена тоже не дарил цветы своей жене Розе, да она и не просила, и так, слава богу, неплохо, муж с войны пришел живой, дети здоровы. При всем при этом он любил Нину, как своего близкого человека, но не переносил, когда она болела или жаловалась на нездоровье, он в такие минуты не знал, что делать. Он мог вылечить зубы, но мигрень и плохое настроение он лечить не умел.

Играть он начал азартно и страстно, видимо, вирус игромании в нем спал до сих пор. Он полюбил атмосферу казино, новых знакомых и много времени проводил там, как в клубе по интересам. С годами его энергия стала постепенно иссякать, а в игре он переживал сильные страсти, секс уже не привлекал его, аденома, возраст и заморочки с девками отошли на двадцать второй план. Делами в клинике заправлял сын, хороший, добросовестный парень, желающий успеха. Семен приезжал утром, брал деньги в кассе и ехал обедать в казино, и так каждый день, кроме выходных.

В выходные он исполнял роль отца, мужа и дедушки. Зимой в городской квартире в воскресенье был обед всегда в четыре часа. Нина делала традиционный обед: фаршированная рыба, много салатов, борщ в огромной фарфоровой супнице был всегда отличным, мать Семена научила Нину готовить еще в молодости, на горячее котлеты из трех видов мяса, пюре, потом фрукты и чай с «Наполеоном» с таким жирным кремом, что из него можно было делать маски для больных псориазом.

Дети приходили уже с неохотой, внуки вообще бунтовали, сидеть три часа за столом и давать отчет «какие оценки, что задавали» никому не нравилось. Внуки хотели играть в компьютер, бежать во двор, но традиция была незыблемой. Пили мало: дети вели здоровый образ жизни, по бокалу вина. Нина не пила вообще, внуки – колу, а дома Семен пить не мог, не шло как-то. Он быстро ел, задавал свои вопросы детям и внукам, целовал их и уходил к себе спать, отягощенный едой и довольный, что сохраняет традицию семьи, как его отец и дед.

Иногда в субботу он ходил с внуком в какой-нибудь мультиплекс, где мучился в кресле на фильмах типа фэнтези и прочих страшилках. Запах поп-корна и звук, которым так гордятся кинохозяева, раздражали и пугали, мешали спать во время просмотра этой херни. Он дожидался вечера, шел в свое казино с ощущением исполненного отцовского и семейного долга. С годами он редко стал общаться с людьми, неинтересно стало, все за шестьдесят лет уже было сказано, а пересказывать анекдоты из Интернета было оскорбительно для его живого ума. Он стал играть много, ночами тратил больше и больше денег, нервничал, заводился, но, возвращаясь под утро домой, забывал все.

Нина заметила эту перемену не сразу, пропустила момент падения и перехода грани, стала более внимательной, на дачу ездить перестала, больше старалась быть дома. Какое-то время Семен успешно скрывал свои неудачи, но когда сын сказал ей, что в клинике не хватает в кассе огромной суммы, она решила поговорить с ним.

Разговор вышел тяжелым, Семен орал на нее, говорил: не лезь, все под контролем, деньги будут, я завяжу, мне это несложно. Два дня покоя, и опять все вернулось на прежние круги. Он стал много пить, дома не разговаривал, стал несносным и медленно, но верно шел к пропасти. Нина плакала, умоляла, стыдила его, подключала детей и внуков, ничего не помогало. Вспоминая свои терзания по поводу баб, она оценила, какая это была чепуха против нынешнего разрушения ее любимого, дорогого человека. Однажды она даже пошла с ним в казино, но ничего не поняла. Семен был сначала скован ее присутствием, но азарт взял свое, он оживился, и она увидела своего Семена совсем другим – таким она не видела его очень давно! Таким он был только в ранней молодости, когда после института купили кооператив и он водил ее в театры и делился с ней всеми своими мыслями, часто обнимал и приставал по утрам. Нина поняла, что он здесь удерживает свою молодость и силу, которые, видимо, уже оставляли его.

Увиденное убило ее, депрессия и меланхолия накрыли ее свинцовой тучей, она поняла, что теряет его. Весной он заигрался до того, что упал без сознания у стола на несколько секунд. Это его испугало ненадолго, придя в себя, он обеспокоился, не спиздила ли охрана его выигрыш. Потом, спустя несколько дней, он выиграл кучу денег, пришел домой утром веселый, добродушный, впервые купил Нине букет. Открыл дверь ее спальни, поставил букет в воду, снял резинки с пачек, засыпал ее зелеными бумажками и пошел к себе в кабинет спать – завтра придут дети, надо дать им денег на подарки – и заснул.

Больше живым Нина его не видела. Утром она встала, удивилась неслыханной щедрости. Тихонько открыла дверь кабинета, посмотрела, спит ли касатик, и пошла готовить свой кофе, который любила утром пить, соблюдая ежедневный ритуал. Это было ее время: желтые розы были ее любимыми, он дарил ей их в период брачных игр, это ей напомнило то время.

К обеду она пришла поднять его, но он ничего не отвечал, и когда она потрясла его, потрогала его за плечо, все стало черным, позвонила дочь, она в помешательстве сказала, что папа не дышит, остальное она не помнит: ни приезд «скорой», ни глаза детей, ни похороны, ни поминки, очнулась она на третий день после всех таблеток, которые ей давала дочь, сидящая с ней уже третьи сутки. Дочь она отпустила, обошла комнаты, все сияло и блестело, в кабинет она войти не смогла и легла опять, провалившись в сон, в котором ничего не было – ни цвета, ни картинки, ничего, кроме рваной тьмы.

Через день дочь отвезла Нину на кладбище, венки завяли, фотография Семена испугала ее, он не любил фотографироваться, поэтому была фотография с заграничного паспорта в каком-то свитере, единственная, которую нашли в бардачке машины. Нина вернулась домой, телефон молчал, она попыталась выпить, не получилось. Позвонила подружке, зав. кафедрой, поплакали. Они дружили, подруга предложила выйти ей на работу, чтобы переключиться и начать жить для детей и внуков. Нина вышла на работу, делала ее механически, а вечерами тупо сидела в кухне, пила литрами кофе, курила пачками, спать не могла. Не плакала, не вопила, сидела и курила.

Подруга с кафедры позвала в казино отвлечься и переключиться. Нина вяло отказывалась, но потом приехала и просидела с подругой у стола несколько часов. Не играла, но почувствовала нечто в этой атмосфере, что-то такое, что витает в воздухе. Образ Семена впервые за эти дни стал более осязаемым, как будто его энергия осталась в этих стенах, и она почувствовала впервые за эти дни маленькое облегчение. Она забросила работу, взяла отпуск, дети и внуки отодвинулись в ее голове далеко. Она каждый вечер приходила в казино, начала потихоньку играть в автоматы, не понимая, что она делает, и однажды при нажатии кнопки на аппарате ей почудилось, что среди картинок, вращающихся на экране, она увидела своего Семена, живого, смеющегося, таким, каким она его видела во время их посещения казино. Она поняла, что он живет внутри этих железок, и он придет еще и еще раз, и она опять увидит его. Каждый день она приходила туда, экраны светились, вращались картинки, она вглядывалась в экран неотрывающимся взглядом, он появлялся неожиданно, как удар молнии, возникал и моментально исчезал, но она успевала увидеть его и даже поговорить с ним. Вот уже целый год она ходит на свидание со своим Сеней, иногда плачет, понимая, что прошлой жизни нет, зачем было мучить его, копить для детей и внуков на будущее, на пенсию. Она за год проиграла много, почти все свои деньги, накопленные втайне от мужа на учебу внучке, проиграла все свои цацки (сережки и кольца), почти все. Но каждый вечер она идет на свидание с ним, и встречи – это все, что у нее осталось. Она тоже хочет прийти к нему по ту сторону экрана и быть с ним, как всегда в той прекрасной жизни, когда не было этого блядского казино и они были счастливы.

Кот-д’Азур, ля мур, тужур

Лазурный берег всегда имел русский колорит. До революции там зажигали русские князья, Набоков в Ницце в «Негреско» нашел покой после крушения советского строя. Просмотрев Турцию, Кипр и Канары, наиболее продвинутые люди поехали в Кот-д’Азур, стали покупать виллы в Сен-Тропе и Копфера и селиться в Монако для налоговых фокусов. Первый десант русских нуворишей высадился в 1993–1994 годах, решивших, что после путча назад дороги не будет и можно уже столбить себя на Кот-д’Азур. Стали арендовать дорогие виллы, лодки, чем длиннее, тем лучше. Казино «Де Пари» и дискотеку «Джиммис» заполнили русские плейбои и их девушки, создающие конкуренцию в тратах арабским шейхам и европейской элите, разъезжающие по миру и дрейфующие целый год на «Формуле-1», карнавалах Рио, Уимблдоне, скачках в Аскотте, танцах на Ибице и боях профессионалов бокса в залах Северной Америки, сидящие на VIP-местах суперзвезд: Мадонны, Джексона и П. Маккартни. Потом будет Куршавель, футбол в Лондоне и дни рождения на Таити с бюджетом в три-четыре миллиона. Все это еще впереди, а десять лет назад зажигали самые яркие из первой волны, нарубившие капусты. Многих из этой плеяды нет, но легенды об их дебютах еще гуляют по пляжам Лазурного берега. История, которую мне рассказал Сергей Сергеевич, происходила на Лазурном берегу в те благословенные времена, когда в Москве уже смыли кровь и копоть со стен Белого дома и до дефолта было еще далеко. Компания, торгующая в России французским вином, пригласила основных игроков российского рынка в Бордо на винный аукцион. Сергея Сергеевича пригласил обладатель самого крупного винного бутика в России, его приятель, обрусевший московский грузин по имени Князь, широкий, умный, изящный человек, любивший гульнуть, так что шум трещал о его похождениях в светской хронике по году. С.С. тоже был не дурак по этому делу, особенно за счет заведения. Так вот, вылетели они в Бордо на личном «фальконе» Князя с Внуково-3 в компании с друзьями, стоившими каждый не менее полтинника в условных и безусловных единицах. В Бордо ничего выдающегося не было, аукцион прошел, из 50 лотов коллекционного вина наш самолет забрал 30, и тут же вечером половина коллекции осталась в желудках наших пассажиров вперемешку с водочкой и виски, которых тоже было немало. С.С. вино не любил, но под давлением группы коллекционеров попробовал бокал какого-то «Шато ...» за 30 тыс. долларов без удовольствия, навсегда для себя поняв, что после «Солнцедара» и портвейна «Агдам», любимого напитка студенческой молодежи 70-х, другого вина организм не принимает, не распознает французские изыски обожженное «Солнцедаром» и «Алжирским» нёбо. Далее курс лежал в Сен-Тропе, где у Князя жила семья на вилле, жена с детьми, тетки из разоренного Тбилиси. Пока мы грузились на яхту в порту Сен-Тропе, Князь навестил семью и назначил праздничный обед в ресторане гостиницы «Библос» в месте, известном всем гурманам Лазурного побережья. Три звезды «Мишлен» (знак ресторана высокой кухни) был заниженным, Князь все заказал сам, устрицы не брал – не сезон был, но фуагра, морепродукты (омаров, лангустинов и прочих можно – сам проверил), сыры – все самое лучшее, вино ему лично принес хозяин из подвала, пожилой господин в костюме ручной работы, в ботинках «Берлутти» и сияющий, как медный пятак от русского стола, с чеком на пятизначную цифру. Заказ был сделан, но тут С.С. спросил, а можно водочки принести, пивка, лучку репчатого с маслом оливковым и пюре. Хозяин, услышав это, исчез и больше до конца обеда не появлялся, оскорбление от репчатого лука он перенести не мог, но Грузия на С.С. не обиделась: во-первых, он гость, во-вторых, желание гостя – закон, а француз перебьется. Попили, поели, все было превосходно, Князь поцеловал жену, детей и теток, и сборная сексуальных террористов московского бомонда двинулась на Кап-Антиб, где предстоял трехдневный тур. На яхте все, конечно, выпили под песню «Три счастливых дня было у меня, было у меня с тобой....». Эту песню выбрали лейтмотивом предстоящего отдыха. Князь снял дом на первой линии с парком гектаров на 10, бассейн был размером с бассейн «Москва» до постройки храма Христа Спасителя. Дом был старый, и, по легенде, его Сальвадор Дали подарил своей музе Гале на юбилей первого адюльтера, которых впоследствии было тысячи. Комнат в доме было около 40, был еще гостевой дом в парке, чуть поменьше основного, но там предстояло жить украинскому десанту женского генофонда, самолет которого уже летел из Киева в Ниццу. Ужин был заказан на террасе с безумной красоты цветами, повар, заказанный на три дня со своими ассистентами, брал 5 тыс. у.е. в день, продукты за счет гостей. В гараже томились «бентли» Князя, кабриолеты и еще несколько тачек представительского класса для всех участников, чтоб пешком не ходить, слава богу, годы уже не те. В восемь часов прибыл микроавтобус с кудесницами, и в девять под бой курантов Спасской башни на террасе появилась горячая десятка девушек, сборная Украины всех мастей и конфигураций, глаза разбежались, все были хороши, пухленькие, плоские, черные и белые, лошади и дюймовочки. Ответственный за Лазурный берег секс-маэстро по имени Петр был мастером по торговле мохнатым золотом.

Ужинали долго и обстоятельно, девушки ели и пили задорно и весело, с хорошим аппетитом, мужчины шутили, говорили тосты, длинные, как на Кавказе, и яркие, как в Одессе. Бывший поэт, а ныне трубный король, читал стихи о нелегкой доле олигарха и о классовой ненависти (события путча, который прошел, болели и в нем, человеке неравнодушном). Украинские девушки, плотно поужинав, стали спивать на украинской мове, что придало французскому вечеру гоголевского колорита. За полночь начали расходиться кто с кем, Князь выбрал себе девушку с нервным, утонченным лицом, похожую на любимую его модель Лютицию Каста, с которой в прошлом сезоне провел пять дней в Биарицце всего за 25 штук в день. Эта была более яркая и существенно дешевле, что тоже греет. Кроме всего прочего, Князь из резюме на нее узнал, что она имеет пирсинг в укромном месте. Он дал ей кличку «Стальной Клитор». Металл он любил, т. к. блокирующий пакет «Криворожстали» был бриллиантом его металлургической коллекции. Князь спал мало, два– три часа за день, и времени у него было много. Следующим пунктом назначения был отель «Карлтон», где в одноименном казино его знали как крупного игрока, и не только там. Он шпилил по-крупному, и ставки для него устанавливались хозяевами всегда максимальные. Он пригласил с собой С.С. и артиста, любимца Андрея Тарковского, за компанию. Новый «бентли», спецзаказ, пригнали из дома в Лондоне, и троица поехала в Канны рвать казино. Казино в «Карлтоне», известное тем, что там играют серьезные люди, небольшое, но случайных пассажиров там нет, минимальные ставки велики, и поэтому сразу отсекаются случайные люди. Играли крепко, поставить бывало трудно из леса рук с фишками – как шоколадки плоские, прямоугольники достоинством 1, 2, 3 и 10 тыс. долларов. К пяти утра на момент закрытия Князь влетел уже на 300 тыс., но несильно расстроился. Мы поехали в дом на Кап-Антиб на отдых. Всем игрокам захотелось перекусить, но в доме было тихо, обслуга уехала до утра, и в доме была только охрана, а старая перуанка, не понимавшая ни слова по-французски и тем более по-русски, осталась в доме стирать носки и трусы гостям. Троица прошла на кухню, остатки великолепного ужина были уже в мусорных баках – в таких домах ужин на завтрак никто не оставляет. Бедная старушка все кивала головой и говорила «си» (по-испански «да») и никак не могла понять, почему русский хозяин так орет: «Где ужин, где мой фазан? Построить всех, будем разбираться, всех порубим». Открыв по порядку шесть холодильных шкафов, полных полуфабрикатов, он нашел лоток с яйцами и французский батон, быстро выпив стакан и заев сырыми яйцами с булкой, он умиротворился и дал уборщице тысячу франков. «Хуй с ним, с фазаном», – сказал он и пошел спать. Утром у бассейна на завтрак прошел разбор полетов, кто, как и сколько раз поимел Украину, хозяин тоже отчитался. Стальной Клитор выдержал испытание на сжатие и упругость, давление и прочие характеристики, Князь всегда считал, что у него лучший член на Кавказе и в Средней Азии. Утром на яхте поплыли на пляж в Монте-Карло, где ждали друзья. Яхта вместила всех, она была длиннее яхты Валентино, но короче Дональда Трампа, за что яхтенный брокер получил по харе два раза. В Монте-Карло пообедали, покупались в море и вернулись к себе в Кап-Антиб для послеобеденной сиесты и сладких утех. Ужин на бассейне был изыскан: Князь заказал фазана, тушу на вертеле и много всякого. Все поехали в Канн на фейерверк, особенный тем, что он шел полтора часа на барже в море; далеко от берега стояли баржи, с них стреляли, но залпов из-за расстояния было не слышно. Специально записанная партитура из классического репертуара вместе с шикарным фейерверком синхронно под музыку создавала сильнейший эффект. Самые топовые места были веранды «Карлтона», на левой веранде сидели простые туристы, заплатившие за номер не менее 600 у. е. в день, а вот на правой, где в фестиваль всегда сидят звезды, сидела группа русских коммерсантов платино-никелевой группы с девушками, разодетыми, как рождественские елки, с камнями в ушах, освещающими берег не хуже фейерверка. Люди на набережной разглядывали их, пытались узнать их лица, но, к сожалению, не узнавали никого, это хозяевам веранды очень не нравилось, они даже жили всей своей группой в «Эден Роке» – гостинице, где живут суперзвезды на Каннском фестивале. Плохой пиар был в этой компании. После фейерверка все уехали в дом, а троица – Князь, артист и С.С. – поднялась в казино «Карлтона» на второй раунд. Опять засадили двести штук, и Князь уже завелся. Утром на завтраке принимали гостей, творческую интеллигенцию Москвы. Приехал модный телеведущий с девушкой, у которой овощная фамилия, они по заданию гламурного журнала разъезжали на арендованном «пежо» и собирали материал об отдыхе новых русских. С.С. на правах приятеля этой пары провел их по дому, прочел им байку про Сальвадора Дали, и когда через два месяца в отчете в журнале «Медведь» он прочитал это, он поразился, какая дешевка эта наша журналистика. Телеведущий все хвалил и вино, и сыр, и девушек с Украины, девушка его с овощной фамилией морщилась, она была выше этого и блядей не любила по определению. Телеведущий похвалил двух певуний из группы поддержки, пообещав им промоушн на Первом канале и всесоюзную славу, они возгордились и перестали давать нашим кавалерам, считая, что теперь они уже звезды, но, получив пару раз по голове, решили отложить славу на потом и заработать естественным способом, т. е. стоя и лежа. Обед в ресторане «Горный козел», куда поехали на десяти машинах с сопровождением мотоциклистов, с музыкой из всех кабриолетов из репертуара М. Круга и «Белого орла», привлек внимание всего побережья от Канн до Ниццы. Обед в ресторане проходил высоко в горах и был омрачен душевной черствостью французов и каких-то сраных немцев, которым не нравилась песня «Три счастливых дня было у меня...». После второго куплета подошел управляющий и сказал, что здесь не караоке-бар, а ресторан «Мишлен», три звезды, и что орать не надо. Князь предложил заплатить десятку за неудобства, на что получил вежливый ответ засунуть себе десятку в жопу и не портить репутацию ресторану, в который ходил еще Наполеон до посадки на остров Святой Елены. Это воодушевило обедавших русских, всегда сочувствующих всем, кто сидит или сидел. Поэтому, спускаясь из ресторана вниз до стоянки, они исполнили «Владимирский централ» в честь Наполеона Бонапарта.

Наступал последний вечер на Лазурном берегу, и повар подготовил фантастический ужин, зажгли все люстры в доме, официанты были все в золотых смокингах, оделись все в белое, девушки – в черные маленькие платья. Князь пришел в полосатых шортах, а девушка, нареченная Стальной Клитор, сидела в гостином доме и плакала от любви к металлургу: он не замечал ее, хотя в первую ночь обещал жениться и купить шубу. Князь резонно отметил, что шуба летом не нужна, жениться параллельно с женой, живущей в Сен-Тропе, он не сможет, так как он человек православный и эти мусульманские нравы ему ни к чему. Ужин прошел весело, все обсуждали последнее событие прошлой ночи, когда один из гостей на выезде из «Карлтона» на хозяйском «бентли», не зная ни одного языка, прихватил на виллу чернокожую красавицу, представившуюся ему как внебрачная дочь султана Брунея; нашему другу было все равно, ее происхождение волновало не более чем положение детей в Гондурасе, и вломить он ей был не прочь. Они провели чудную ночь, она видела дом и всю компанию, он обливал ее на бассейне розовым «Кристаллом», а утром, когда она попросила две штуки и такси до отеля, он не понял, что ей надо, и попросил ей перевести, что гусары за любовь не платят, но на такси дал, извинившись, что заказать он его не может, т. к. на такси не ездит. Она уехала ошеломленная в отель и всем рассказала, что русские – это что-то с чем-то и что Достоевский был прав: «Умом Россию не понять» – она, видимо, плохо училась в Сорбонне и все перепутала. Наш товарищ, который хотел поиметь всю сборную Украины, раз уж привезли, возмущался, что девушка Князя отказывает ему по причине помолвки. С.С., как опытный переговорщик, сумевший договориться с Международным валютным фондом, взялся помочь ему в этом суетливом деле.

Он вошел в Интернет и связался с секс-маэстро Петром, хозяином этой твари, и высказал все, что он думает об услугах Петровых дел мастера. Петр прилетел на вертолете из Тулузы, где жил уединенно со своей семьей, вставил ей, и она как шелковая пришла на ужин и обнимала нашего друга, забыв о несостоявшейся свадьбе с «Криворожсталью».

Перед ужином девушкам раздали конверты на ленты и булавки, по ощущению, денег там было немало. С.С. услышал разговор двух из них после изучения конвертов. «Да, – сказала одна, – вот Вася из Киева давал больше в Харькове в бане, все эти – московские мудаки! Понтов много, а жадные». Вторая резонно заметила ей, что он – олигарх, у него на Крещатике имеется 10 ларьков. Ночь перед последним днем в «Карлтоне» была накалена. Князь летел уже на 650 тыс. у.е., и отбить он мог только до пяти утра. Тройка – Князь, артист, С.С. – пулей промчалась по побережью и замерла у стола с рулеткой, где по предварительной договоренности он должен был играть один. Бой начался без разведки, и сразу Князь за пять минут отбил сотку. Крупье, противный галльский петух, мигнул, и хозяин казино вышел, взял и поздравил Князя с хорошим почином. Дилера заменили, пришел старый мудак с обожженным лицом, по легенде, ему в лицо плеснул кислоты араб из Кувейта, которого он обчистил на три лимона за вечер по безлимитным ставкам. Князь играл по тысяче в номер, ставил сплиты, каре и если попадал, то поднимал сразу по 100–150 тыс., но ставил за один спин тоже много, иногда все поле было в прямоугольниках с цифрами 1000. Бой шел крепко, ноздря в ноздрю. К четырем утра минус составил 950 тыс. долларов США за три дня. Карты все блокировались, наличных не было, кредит казино не давало, и тогда Князь пошел на улицу в банкомат со своей безлимитной черной картой, снимая по 200 франков; за 40 минут он снял 30 штук и поднялся в казино, где на последних трех спинах поднял 1 250 000 долларов США, приведя в шок все казино. Князю отдали только сто тысяч и чек на остальное. Мы уехали на виллу, перенесли вылет на 12 часов дня и в девять стояли в банке, теребя чек, банк был какой-то левый, с вьетнамским персоналом. Когда им предъявили чек, они забегали, как кузнечики, которых они очень любят сушеными вместо чипсов. Кузнечики пошуршали и сказали, что чек левый и что такого казино они не знают. Князь рассвирепел, вызвал всех своих юристов и за пять часов переговоров вырвал еще 400 кусков, а остальные перевел на карту. Мошенники из казино думали, что он до вечера улетит, он не резидент Франции и т. д., но они не знали, что русских трогать не надо, русские не сдаются. Казаки уже были в Париже и придут еще, если их будут наебывать. Три дня прошли как сон, как дым, и только мусор шелестит на пляжах «Маджестик» и «Нога Хилтон», напоминая о тех, кого уже нет с нами, оставшихся в ревущих девяностых.

Почему я не хожу в театр

В семнадцать лет я в первый раз приехал в Москву и пошел в театр. Мне нравилось это дело, я читал разные пьесы и Чехова и Шекспира, а потом в более зрелом возрасте Мрожека, Ионеско, даже Беккета. Как литературу я это понимал, но выстроить в голове сцену с персонажами не мог. Ходил в театры я много, пережил взлет и падение «Таганки», помню до сих пор блистательные отрывки из постановок Анатолия Васильева и лучшие годы «Табакерки». Я даже под впечатлением Васильева ходил устраиваться к нему на работу, хотя бы администратором, он говорил со мной на ул. Воровского в подвале, спрашивал меня, где я работаю, и отговорил меня, за что ему спасибо. У него в театре я познакомился с молодым режиссером, который всю жизнь ставил одну пьесу – «Вишневый сад». Но нигде не показывал ее публике, считая, что процесс создания постановки уже результат, что это непрерывный процесс и вторжение зрителей в художественную канву ему не нужно, он творил для себя, был культовой фигурой в миру концептуалистов, выпивающих в ЦДРИ в ресторане «Кукушка» и в баре гастронома на Малой Бронной, где собирались капризные гении и девушки, не чуждые поебаться с представителями нового слова в отечественной культуре. Старое слово их уже не возбуждало, эти гении уже были признанными, их жены цепко держали старых мастеров за глотку и яйца. Так вот маэстро как-то пригласил меня к себе в студию, где он жил в Хлебном переулке на квартире старой суфлерши, которая подавала реплики самому Москвину и даже Михаилу Чехову.

Борис, так звали юного Питера Брука, был сыном известного чекиста, который дружил с Бабелем и Мандельштамом. Сам писал стихи, они его хвалили, а он их потом пытал из-за их с ним художественной несовместимости. Боря был кудлат, ходил в сапогах и солдатской шинели, был редко брит, ну, в общем, настоящий художник. Я пришел к нему рано, часов в десять, в комнате его уже сидела девушка из Новосибирска, которая приехала к нему на мастер-класс по проблемам режиссуры. Я разбудил его, он ходил в кальсонах по квартире, сморкался, почесывался, девушка сидела с блокнотом и ловила каждое его слово, но слов пока не было, только биомеханика, которую Боря развивал, дополнив творческий метод Мейерхольда, которого Боря ценил высоко, а папа-чекист отправил Мейерхольда туда, где уже были Бабель и Мандельштам. Боря папу не одобрял, ушел из дому по идейным соображениям, но деньги у него брал с отвращением. Он нигде не служил, а быть альфонсом не мог, не позволяла гордость, и вообще он парил над схваткой, как гриф над кладбищем театральных репутаций, он не питался этой падалью, он пожирал ее для оздоровления и строил новое тело театра, в котором не должно быть зрителей. Девушка от напряжения захотела писать, но не смогла признаться своему Учителю. Она пыхтела, вся бордовая, но помочиться при боге было выше ее сил.

Я понимал ее, как никто. Сам много лет назад в туалете театра «Современник» я пукнул рядом с Эльдаром Рязановым, и потому, видимо, «Гараж» получился хуже «Иронии судьбы...». Замысел художника – тонкая штука. Боря, к счастью, вышел за папиросами к соседям, и девушка пулей вылетела в санузел. Ниагарский водопад показался жалкой струйкой против цунами девушки-театралки. Взволнованная девушка робко спросила Борю, когда же они начнут мастер-класс, он посмотрел на нее удивленно и сказал ей, что вот уже два часа – это было время, проведенное ею в Бориной квартире, – и был, собственно, мастер-класс, только для посвященных, процесс его проживания в предлагаемых обстоятельствах, и если она этого не понимает, то она дура, то ей надо перейти в Институт стали и сплавов и не рвать когтями тело театра, как печень Прометею. «Пошла вон!» – сказал ей Мастер, она пошла, а мы пошли пить пиво. Потом был штурм Театра на Таганке, я туда ходить боялся, но мне сказал один чудак, что надо пробовать и пробиваться. Все это было до отъезда Юрия Петровича, еще играл Высоцкий, лом там стоял невероятный. Билетами заправляла система, предприимчивые студенты держали очередь, выкупали билеты и торговали ими, обменивали их, ну, в общем, этот путь был тупиковый. Я пошел своей дорогой, служебный вход еще был со стороны переулка, новой сцены еще не было, и стоял как-то перед началом, придумывая способ пробиться. Подъехали оранжевые «Жигули» В. Смехова, ведущего артиста и еще ко всему пишущего прозу в журнале «Юность». Я эту повесть читал, он там описывал, в частности, что приятно помогать людям приезжим посмотреть спектакли и радоваться за них.

Я подошел и представился, что я, мол, из Витебска, якобы внучатый племянник М. Шагала, я знал, что они только что приехали из Франции и были у Шагала, ну, в общем, заехал правильно. Он посмотрел на меня, потом сказал, что его билеты он уже отдал, с администратором у него плохие отношения, помочь не может. Я повернулся, поблагодарил, но он остановил меня, стремительно вошел в служебный вход и позвонил в кассу. На фамилию «Шагал» мне дали два билета 4а и 4б – это были места Юрия Петровича Любимова. Я на улице подобрал самую яркую искательницу билета, взял ее под руку и пошел смотреть Высоцкого. После спектакля я пошел на служебный вход поблагодарить Смехова, мне сказали, что он будет выходить через стройку новой сцены. Я побежал туда, там были огромные стеклянные двери во всю стену. Я с размаха наткнулся на стекло, раздался грохот, хруст, я отпрянул, сверху, как гильотина, рухнуло вниз все стекло, которое могло похоронить меня. Сразу прибежали люди, стали искать виновного, на меня никто не смотрел. И тут я заметил, что кусок стекла перебил мне кисть правой руки и два пальца висят как веревки. Кровь забила фонтаном, мне дали какую-то тряпку, я завязал рану и поехал в Склиф, мне сделали перевязку. На следующий день я приехал в театр днем, позвонил зам. директору, признался, что я совершил диверсию, он меня принял, посетовал на происшествие и предложил мне для начала заплатить за стекло 40 руб. по себестоимости, а взамен предложил из своей «брони» все билеты этой декады. Я взял десять пар и сразу закрыл половину репертуара «Таганки». Всего два подрубленных пальца – и столько счастья. Я думаю, что тогда люди за билеты на «Мастера и Маргариту» могли дать руку на отсечение. Позже мне сделали операцию на руке, и до сих пор у меня шрам, по форме напоминающий логотип «Таганки». Я так полюбил театр, что пожелал поступать в ГИТИС, где проучился двадцать дней и бросил. Обещали нам зачесть всякие там научные коммунизмы и прочие политэкономии. Я пришел на первую лекцию, вместо истории театра и экономики театрального процесса завели историю КПСС. Это уже было выше моих сил, и я не жалею. 20 дней обучения хватает мне до сих пор с излишком. Порвал я с театром раз и навсегда из-за нападения театромана-гомосексуалиста. Постоянно посещая шумные премьеры и прогоны, сдачи и гастрольные спектакли, я знал многих завсегдатаев из числа простых любителей. Особенно мне нравился один человек. Он был театральный маньяк, жил в области, где-то в поселке Правды, и каждый день после работы в НИИ, где он был классным экспертом по химии, смотрел в день по два спектакля, в выходные три, и каждую ночь ехал на электричке в свою Правду. Он знал все – что, где, когда идет, кто играет, как это выглядит в Киевском и Таллинском театрах и т. д. Но однажды в сквере на Таганской площади он предложил мне выпить коньяку и положил мне руку на колено. Все, с театром пришлось расстаться, и теперь, когда я подхожу к любому театру, у меня сразу возникает ощущение, что надо бежать, а то могут отыметь в жопу.

Театр умер.

Свободные выборы, или «Всем сосать! Бабки есть!»

Сегодня выборы отменяются в регионах для построения вертикали, я с этим согласен по личным мотивам. Много лет назад я с группой единомышленников проводил выборы губернатора в северном крае. Заказал выборы местный авторитетный предприниматель, который хотел поставить своего человека, против него был бывший секретарь обкома, зубр высокого ранга со связями в центре. Наш кандидат был демократ, но без харизмы, и надежда на его избрание была призрачна. Но местные решили побороться с коммунистами, для собственного материального благосостояния под демократическими лозунгами мы пошли с демократами с открытым сердцем и хорошей сметой.

Все уже было готово, самолеты ждали на взлете, группы поддержки стояли на старте. Артисты, техника, наш передовой отряд политтехнологов уже работал в регионе на нелегальном положении, власть давила, используя административный ресурс. За два дня до выборов нашего теневого лоббиста застрелили в собственном ресторане за ужином, как в «Крестном отце». В новостях все политические силы выразили соболезнования, убийство взяли под контроль в МВД, до сих пор оно на контроле, никого не нашли. В стане демократов началось замешательство, отменять уже было нельзя, решили идти до конца. Экстренно собрался избирательный штаб, который решил, что до конца должен пойти я, а остальные, напуганные выстрелами, решили посмотреть выборную схватку по телевизору. Я должен был вылететь в регион и провести заключительные боевые действия с электоратом.

Делать было нечего, собрался я быстро, дали сумку с деньгами в зубы и пожелали успехов. Для собственного успокоения я одолжил у товарища охранника, добрейшего малого, лицензированного бывшего офицера с разрешением на оружие, и мы поехали на север с надеждой вернуться оттуда хотя бы живыми. Прилетев в город, провели ряд совещаний с местными активистами, стало ясно, что помогать нам никто не собирается, кандидат забился дома и выходить на бой с открытым забралом не хотел, наняли ему охрану и сказали сидеть и не высовываться. В соседний город, где была первая акция в поддержку нашего кандидата, мы приехали рано утром и пошли к мэру. Долго ждали в приемной, он появился к обеду, был выходной день, он приехал вместе с начальником УВД и региональным руководителем ФСБ.

Мэр был предпенсионного возраста хозяйственник, уставший от политической борьбы и собиравшийся на пенсию. Он уже подыскал себе место директора пансионата градообразующего предприятия и ничего уже не хотел. Начальник УВД, наоборот, хотел всего и жаждал моей крови, изъяв мой паспорт, он пошел сделать запрос в базу МВД: я ли тот, за кого себя выдаю; подозрения о причастности моем к ЦРУ и МОССАДу сомнений у него не вызывали, смотрел он на меня ласково, я понимал, что друзей у меня здесь не много, три ветви власти хотели задушить меня в своих объятиях. Коррумпированная мною сотрудница мэрии сразу уехала домой, сказав, что у нее двое детей и больная мама, простите меня, вы уедете, а мне здесь жить.

Жить рядом с ней в этом городе я не хотел и стал действовать, силовые руководители вышли в приемную для совещания, в каком изоляторе мне будет лучше, мой ангел-хранитель, сжимая одной рукой сумку с деньгами, а в другой пистолет, был безмятежен, он брал дворец Амина в Кабуле, и мэрия этого города была для него семечки – он мог захватить почту, телеграф и вокзал и ждал приказа. Обещанные мною семьсот долларов за это грели его душу, он хотел купить подержанную «Ниву» и ездить на ней к себе в Щелково как король. Я мягко намекнул мэру, что место в пансионате может и не случиться, т. к. хозяева пансионата были нашими сторонниками, он медлил и был непреклонен. Тогда я сделал последний заход и сообщил, что с нами приехала большая группа НТВ и вся страна вечером увидит, как он противодействует демократическим выборам, на фоне картинки с похорон нашего заказчика. Это, как ни странно, подействовало, он куда-то позвонил, предварительно попросив меня выйти в приемную. В приемной стояли два полковника, я почувствовал, что настроение у них стало другим, видимо, в высших сферах кто-то услышал мою мольбу и решил охранить меня от их жадных объятий. Мы все вернулись в кабинет, мне отдали паспорт, сказали, что все под мою ответственность, акцию проводить собственными силами. Полковник ФСБ спросил, давно ли я был в Израиле, а начальник УВД предложил физическую защиту митинга по расценкам спорткомплекса «Олимпийский», сумма получилась неплохая, товарищ оказался подкованным, я решил не торговаться. Полковник ФСБ попросил три билета для жены и детей, мэр молчал и ждал только минуты, чтобы уехать домой на обед с сыном и зятем. Тучи разверзлись, в очередной раз демократия частично победила в отдельно взятом регионе. Мигом возникла моя коррумпированная подруга, и мы стали объезжать избирательные участки и приглашать избирателей на акцию – сделать свой выбор. Стали подъезжать трейлеры с оборудованием, все быстро построили, поставили декорацию в цветах российского флага с причудливой комбинацией двух гербов, российского и местного, вышло удивительно. Смесь негра с мотоциклом. Двуглавый орел на голове медведя, рубящего сосну бензопилой «Дружба», это был лесоповальный регион. Кто-то сказал: «Россия Сибирью прирастать будет», очень дальновидное заявление, так и было потом. Через Сибирь прошло столько граждан России, и, думаю, это не последний раз. Стали подъезжать на арендованных черных «Волгах» звезды эстрады и стали требовать водки и коньяку и петь под магнитофон свои бессмертные песни за немалые деньги. Электорат был счастлив, со времен Беломорканала артисты приезжали к ним только в зоны, где валили лес безмолвно. Подъехал начальник милиции на новеньком «форде», единственном в районе, и позвал меня проехать кое-куда для беседы, а я думал, что все уже позади. Вяло посопротивлявшись, что не могу бросить объект, я поехал с ним, попрощавшись со свободой.

Ехали долго, по темным улицам, полковник молчал, напряжение росло, я запоминал дорогу по невидимым приметам и жалел, что у меня не было с собой камешков, которыми я бы мог пометить дорогу домой. Приехали в темный двор, полковник постучал коротко, открыл восточный человек, угодливо изгибаясь, это была задняя комната какой-то чайханы. Хозяин захлопал в ладони, появилась его семья, испуганные жена и дети понесли на стол весь ассортимент, сожалея, что хозяину не позвонили, он бы зажарил быка и теленка, а так что есть. Стол был накрыт в одну минуту, там было все. Если бы полковник пожелал, чтобы зажарили младшую дочку, это было бы исполнено неукоснительно. Слава богу, полковник был христианин и жертвоприношений не потребовал. Дверь закрылась, и мы остались одни, я понял, что имею перерыв до электрического стула. Пить и есть не хотелось совсем. Полковник начал издалека, обрисовал обстановку в городе: организованная преступность задушена в корне, уличная составляющая имеет недостатки, но развязка близка. Есть проблемы на рынке и квартирные кражи, но показатели неплохие. Вся крыша его, все в кулаке, вертикаль в его руках. «Я проверил тебя, все нормально, сделай мне выборы на мэра, сколько надо денег, чтоб было как сегодня». Я ответил, он крякнул, но сказал жестко и спокойно: «Ничего, хачики соберут». Потом выпили, его потянуло на лирику, стал рассказывать, что бывает в Москве, живет как король: «Всем сосать! Бабки есть!» Живет в Москве всегда в «Украине», телок берет сразу шесть. Я для уточнения спросил, зачем шесть, он ответил с улыбкой: «Пусть будет». Принесли виноград, арбуз, дыню. Он ущипнул девочку, дочь хозяина, она вздрогнула, но улыбнулась. Покончив с трапезой, он отвез меня на площадку, где уже шел финал. Пели песню «Замыкая круг» с фейерверком. Полковник признался, что любит Никольского и «Машину» и сам в прошлом рокер, играл на барабанах в школе в группе «Двери». Акция закончилась на подъеме, мы простились с этим городом и поехали в центр края, где должна была состояться суперграндиозная акция в битве за избирателя. Мои соратники звонили мне, я докладывал, они уже летели на финал с охраной, вооруженной до зубов, собирать висты. Я ехал в центр пьяный и опустошенный со своим верным Санчо Пансой из группы «Альфа» и коррумпированной подругой из мэрии, напросившейся на поездку в центр за новыми приключениями. Она была счастлива, что все обошлось, место сохранила, денег нажила, мужчина рядом с деньгами и пистолетом. Для выпускницы библиотечного института это было очень заманчиво. Мы пили с ней водку из горла на заднем сиденье, и я щипал ее за мохнатые соски больно и с остервенением. Она не жаловалась и только просила не трогать ниже, стыдно, люди кругом. Приехали во Дворец спорта, там все уже катилось к концу. Мои соратники сидели в VIP-зале и наблюдали за ходом подсчета голосов. Меня встретили без помпы, никто меня не славил. Я был пьян и ждал отлета. Наш кандидат проиграл с треском, новый губернатор пришел на наш праздник, сфотографировался на фоне финального фейерверка и тем самым за деньги противника получил себе любовь своего народа. Вот такой праздник устроил он своему народу, мудрый человек, до сих пор работает. Мои соратники сразу с ним подружились и стали под его знамена.

Начальник УВД скоро сел в изолятор ФСБ к своему другу как оборотень. Я лишился заказа на его выборы, подруга из мэрии звонит иногда, говорит, что любит, и вспоминает те дни как лучшие в своей невеселой жизни. Мой товарищ-охранник купил себе «Ниву», сделал из нее «Гранд Чероки» своими руками и тоже счастлив. Я получил бонус за переживания, деньги давно истрачены, и только память о тех днях подтверждает мудрость сегодняшнего руководства, что выбирать власть в регионах накладно и опасно.

Слова «Всем сосать! Бабки есть!» ушли в историю, которая пишется каждый день.

Москва – Третий Рим

Рекламное дело в России начиналось безобидно. Бюджеты было копеечные, люди, которые этим занимались, пришли в рекламу из разных мест – дело было новое! Я наблюдал становление таких монстров, как «Премьер СВ», «Видео интернэшнл». В начале пути они еще не были такими большими, рядом с ними были агентства «Рим» и «Граттис» – лидеры тех лет. Агентство «Рим», вышедшее из коммунальной квартиры, а сегодня располагающееся в пентхаусе на Спиридоновке, было моим партнером и другом. Много славных дел производили мы: красили дом на Арбате в цвет российского флага, строили дом в Лужниках, поддерживали финансовые пирамиды и другие акции по отъему денег у населения, потихоньку все становилось цивилизованным. Агентств было много, сегментов – мало, поэтому борьба была серьезная. Креативом брать было трудно: был плагиат мировых брэндов и перевод этого для русских клиентов.

Помню, как агентство «Рим» проводило рекламную кампанию для молочных продуктов с маркой «Иван Поддубный». Все сделали, передали клиенту, оттуда позвонили с ответом, что все подходит, но хотелось бы, чтобы подъехал сам Иван Поддубный. Он не смог по причине отсутствия на этом свете – клиент обиделся и денег не заплатил. Позже агентство «Рим» организовывало юношеские игры, руководил ими наш товарищ. В один из дней его секретарь доложила ему на пейджер следующий мессач: «Александр Македонский из Рима думает об Олимпиаде». Руководитель понял, что она сошла с ума, и вызвал в офис карету «скорой психиатрической помощи». Оказалось, что в агентство «Рим» пришел новый менеджер по имени Александр и фамилией Македонский и ей было поручено сообщить шефу, что он будет вести менеджерскую деятельность детско-юношеской Олимпиады. Девушка после этого уволилась, перешла работать в Госдуму во фракцию КПРФ для разъяснения позиций и отвращения к частной собственности.

Была еще чудная фирма, рекламной кампанией которой пришлось заниматься. В одно время на улицах Москвы и в телевизоре появилось изображение мужика с окладистой бородой в головном уборе казака, с лицом, смахивающим на Стеньку Разина. Их слоган был сногсшибательным: «500 лет на финансовом рынке России» – было это в 1993 г. Нехитрое вычисление позволяло сделать вывод, что речь идет о 1493 годе, и отец-основатель компании с фамилией Разин (основатель банкирского дома) жил во времена Ивана III (1440–1505). Банкирский дом, таким образом, был основан после Куликовской битвы, и наследник его Степан Степанович Разин имел офис под лестницей Марьинского универмага, смотрел с бумаг и плакатов с прищуром. Выглядел он элегантно, сморкался только пальцами – платка не признавал, носил серьгу. Деньги под лестницу текли рекой. На фоне первых банков с историей в один год его банкирский дом имел устойчивую репутацию. Ездил наш клиент на «шестисотом», раскрашенном по бокам под струг времен предка, а на капоте была изображена княжна, похожая на Ларису Удовиченко. Жил глава банка со своей ватагой в гостинице Даниловского подворья, занимая целый этаж: две комнаты были забиты коробками от телевизоров, набитыми деньгами вкладчиков, до потолка, в остальных комнатах жил он с охраной и девушками всех мастей и оттенков – любил он водку и девок! В гостинице этой нельзя было ни пить, ни курить, но ему разрешила патриархия как добросовестному спонсору. Когда деньги стали вытеснять людей из номеров, Разин решил закрыть банкирский дом и переориентировать свой бизнес на Силиконовую долину. Инвесторы аплодировали, и он заказал пышную финальную презентацию-феерию на родине предка под Новохоперском. Местом действия была река Хопер, где и развернулось праздничное действо. Сценарий был элегантен и изящен. Построили двадцать лодок-стругов на моторной тяге с тентами от дождя. Гости, обряженные в костюмы времен Стеньки Разина, выглядели живописно. Замминистра МВД, как почетный гость, изображал Стеньку Разина, остальные, помельче, – других бандитов, местные девушки в восточных одеждах играли роль княжон. На берегу стоял Кубанский хор и не переставая напевал одну песню – «Из-за острова на стрежень». Подплыли к основной площадке, грянули залпы пушек и фейерверков, и все люди сбросили за борт своих княжон, а потом выловили их баграми и употребили по назначению. Сценарий удался, режиссер облдрамы, поставивший это шоу, получил премию за вклад в воспитание молодежи. Выйдя на берег, основатель банкирского дома огладил бороду и сказал: «Новый рекламный слоган будущей компании гласит: „Ну вот мы и в Хопре!“»

Но это уже другая история.


home | my bookshelf | | В лесу было накурено Эпизод 2 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу