Книга: Боярские дворы



Боярские дворы

Нина Михайловна Молева

Боярские дворы

Купить книгу "Боярские дворы" у автора Молева Нина

Введение в историю

А начиналось все с торговли. Именно с торговли. Караваны товаров купцов – «гостей» из разных земель тянулись от генуэзских колоний Причерноморья к берегам Белого моря, от Полоцка и Смоленска в Рязанские земли, а там и дальше на восток и юг. И пересекались их пути, водные и сухопутные, у устья неприметной речки Неглинной, в месте ее впадения в Москву-реку, у самого подножия Боровицкого холма. С VII столетия по Москве-реке и ее притокам шла оживленная торговля между Востоком и Западом. Купцы из Средней Азии и Ближнего Востока, проплывая по Волге, Оке, Москве к торговым центрам севера и северо-запада, задерживались здесь. И это был действительно Великий Волжский путь, куда более древний, чем знаменитая дорога «из варяг в греки», знакомая по всем школьным учебникам. Путь, засвидетельствованный находками археологов, как, например, арабскими монетами IХ– ХI веков. Что же касается поселения на Боровицком холме, то его появление можно отнести ко второй половине первого тысячелетия до нашей эры. Иными словами, оно существует уже две с половиной тысячи лет.

И невольно возникающий вопрос: так сколько же на самом деле лет Москве? Историки и археологи до сих пор не пришли к единому решению. Многие историки придерживаются того мнения, что древние поселения (а было их на территории сегодняшнего города около ста) не были собственно Москвой и на Боровицком холме подобного имени не носили. У французских исследователей относительно их столицы точка зрения другая: они считают возраст Парижа от стоявшего на его месте поселения язычников.

Со второй половины первого тысячелетия нашей эры начинается заселение московских земель собственно славянами (VI–VII вв.). В Москве располагаются славяне из племенного союза вятичей. Они долгое время развивались обособленно от могучего государственного объединения восточных славян – Киевской Руси. Даже при Владимире Мономахе, то есть в XII столетии, лесной вятический край считался неизведанной, да еще к тому же заселенной язычниками землей, хотя Киев и надеялся на последующее его присоединение.

Торгово-ремесленный поселок вятичей на Боровицком мысу рано выделился среди других многолюдством и богатством. Можно предположить, что в действительности на холме существовало целых два поселка. Один занимал вершину, в районе нынешней Соборной площади, второй, значительно меньший, находился на оконечности мыса – при впадении Неглинной в Москву-реку. Каждый из них имел круговое укрепление из рва и вала с частоколом. Окружавшие их посады развивались вдоль Москвы-реки и Неглинной. На склоне Неглинной археологам удалось обнаружить остатки «конюшни» – части постоялого двора. Эта часть посада была ближе к перекрестью торговых путей, тогда как другая – тянувшаяся вдоль Москвы-реки – отводилась под пристани. Причем была Москва-река серьезным, а то и вовсе неодолимым препятствием, как рассказывает одно из древних стихотворений Кирши Данилова:

Переехал молодец

За реку за Смородину.

Он отъехал как бы версту-другую.

Он глупым разумом похваляется:

«А сказали про быстру реку Смородину —

Ни пройти, ни проехати.

Ни пешему, ни конному, —

Она хуже, быстра река,

Toe лужи дождевыя!»

...Воротился молодец

За реку за Смородину...

Нельзя чтоб не ехати

За реку за Смородину:

Не узнал добрый молодец

Того броду конного,

Не увидел молодец

Перевозу частого,

Не нашел молодец

Он мосточку калинова,

Поехал он молодец

Глубокими омуты

Да и стал тонуть.

Утонул добрый молодец

Во Москве реке Смородине.

С северо-запада селение на Боровицком холме имело дополнительную защиту в виде промоины естественного происхождения, возникшей от срастания двух оврагов, которые прорезали берега Неглинной. Один проходил у Троицких ворот нынешнего Кремля, второй – между Второй Безымянной и Петровской башнями. Эта промоина служила фортификационным целям еще в дославянские времена.

Сегодня археологи не сомневаются – феодальный «град Москов» уже существовал в XI веке, а в течение двух последующих столетий он превратился в крепость с прилегавшими к нему посадами – предградьем. В период феодальной раздробленности и борьбы за великое Киевское княжение владимиро-суздальские князья потянулись к «Москову»: выход к узлу главных дорог Руси имел слишком большое значение.

Больше двадцати лет один из младших сыновей Владимира Мономаха, Юрий-Георгий Владимирович Долгорукий, мечтает о полноте отцовской власти. В 1147 году, по словам Ипатьевской летописи, зовет Долгорукий на встречу очередного своего союзника, князя Новгород-Северского и Черниговского Святослава Ольговича: «Приди, брате, ко мне в Москов».

Святослав Ольгович недавно вынужден был бежать в лесной суздальский край из начисто разграбленного собственного дома и хозяйства. Князья-родичи опустошили его Новгород-Северскую волость и собственную усадьбу князя в Путивле. Увели они 700 человек дворни, 3000 кобылиц и 1000 коней, не считая несметного множества «готовизны» – продовольственных запасов.

С остатками дружины, женой и детьми добрался князь до суздальской Оки и остановился в устье Поротвы, куда Юрий Долгорукий послал ему богатую «встречу» и дары каждому из прибывших: «паволокою» – дорогими тканями и «скорою» – мехами. Не замедлил расчетливый Долгорукий воспользоваться ратным искусством беглеца – дал ему «воевать» по последнему, зимнему, пути Смоленскую волость вверх по Поротве, а сам направился «воевать» Новгородские волости. Святославу удалось успешно дойти до верховьев Поротвы и занять город Людогощ. Юрий, в свою очередь, овладел Новым Торгом. На обратном пути из Нового Торга в родной Суздаль шел Юрий Владимирович через Волок Ламский, откуда, скорее всего, и послал приглашение соратнику, благо «Москов» был к тому времени местом хорошо известным, благоустроенным и богатым.

Боярские дворы

Встреча суздальского князя Юрия Долгорукого с князем Святославом Ольговичем. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.

Состоялась встреча 4 апреля 1147 года, в пятницу, на пятой неделе Великого поста, в канун праздника Похвалы Богородицы. А на следующий день Долгорукий приказал устроить «обед силен», одарил всех гостей и княжескую дружину щедрыми подарками и тут же сосватал свою дочь за малютку-княжича Олега Святославича. Венчание молодых состоялось спустя три года.

Но союз Юрия Долгорукого с Святославом Ольговичем оказался недолгим. Уже на следующий год щедро одаренный суздальским князем Святослав соединился с его врагом Изяславом, и Юрию Владимировичу пришлось выступить против обоих. Измена была тем тяжелее, что Изяслав пригласил себе на помощь венгров, богемцев и поляков.

И все же 20 марта 1155 года Юрию Долгорукому удается очистить от врагов Киев и торжественно въехать в столицу. Несмотря на продолжавшиеся распри, он принимает решение, о котором сообщает Тверская летопись: «Князь великий Юрий Володимеричь заложи град Москву на усте же Неглинны, выше реки Аузы».

«Заложить град» не означало основать город. Речь шла о новой крепости, которой предстояло обезопасить древнее селение в той части Боровицкого холма, где сегодня располагаются Оружейная палата и Дворец съездов. Укрепляя Москву, Юрий Долгорукий имел в виду охрану подступов к Клязьме со стороны рек Яхромы и Москвы. Ради этой главной цели он перенес на новое место Переславль-Залесский, построил города Дмитров и Юрьев-Польский.

Еще до оборонных работ Долгорукого Москва располагает серьезным для того времени укреплением – бревенчатым семисотметровой длины частоколом, который шел по гребню невысокого вала, в свою очередь, окруженного широким рвом. В обновленном виде площадь града существенно увеличивалась. Длина стен достигала 1200 метров. Треугольные в плане, они были дополнительно усилены рвом пятиметровой глубины, ширина которого колебалась от 12 до 14 метров.

Через считаные месяцы после постановления о новом граде на Боровицком холме Юрия Долгорукого не стало. В 1157 году власть перешла к его второму сыну – от половецкой княжны, дочери хана Аэпы, – Андрею Юрьевичу Боголюбскому.

Отважный воин и искусный полководец, Андрей Боголюбский характером пошел в деда, Владимира Мономаха. Сражений он не любил и, хотя сопровождал отца во всех походах, был, по свидетельству летописца, «не величав на ратный чин, но похвалы ища от Бога».

Не любил князь Андрей Юрьевич и Киева, тянулся к суздальским землям и постоянно убеждал отца: «Нам, батюшка, здесь делать нечего, уйдем за тепло». Вопреки отцовской воле он оставил данный ему для княжения Вышгород, под Киевом, и направился в суздальские земли, захватив с собой единственное сокровище – написанную, по преданию, евангелистом Лукой икону Божьей Матери. Конь, который вез образ, внезапно встал как вкопанный в одиннадцати верстах от Владимира. На этом месте Андрей Юрьевич и заложил свое княжеское селение – Боголюбово, а икона, ныне хранящаяся в Третьяковской галерее, стала называться Владимирской.

После смерти Долгорукого ростовчане и суздальцы, как повествует летописец, «задумавшеси, пояша [взяли] Андрея, сына его старейшего, и посадиша его в Ростове и на отни [отеческом] престоле и Суждали, занеже бе любим всеми за премногую его добродетель, юже имяше преже к Богу и ко всем сущим под ним». Именно Андрею Боголюбскому и довелось стать действительным строителем обновленного и усиленного «Москова».

Рождение Москвы связывалось еще с одним именем – полулегендарного боярина Стефана Ивановича Кучки, владевшего землями по Смородине – Москве-реке и жившего в собственном «красном селе» на месте нынешних Сретенских ворот. Юрий Долгорукий воспользовался некой вымышленной или действительной провинностью Кучки, чтобы захватить его владения, казнить боярина, а его дочь Улиту насильно выдать замуж за Андрея. Но не смирилась гордая Улита с такой судьбой. 28 июня 1174 года приняла она участие в заговоре против мужа, добилась его смерти и сама погибла от ран.

Трагедия гибели Андрея Боголюбского усугубилась тем, что великокняжеская чета не оставила потомства. К тому же наступали страшные годы татаро-монгольского нашествия.

Боярские дворы

Свадьба сына Владимира Мономаха – Андрея в 1118 г. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.

Лаврентьевская летопись скорбно повествует о начале лихолетья: «В лето 6731 [1223]... Того же лета явились народы, их же никто толком не знает и какого они племени и откуда пришли, и что за язык их, и какого племени и какой веры; и зовут их татары, а иначе называют таумены, а другие печенеги, иные говорят потому что о них свидетельствовал Мефодий Патарский епископ: пришли они из пустыни Егриевской, лежащей между востоком и севером; как говорит Мефодий: как к концу света... попленят всю землю от Ефрата до Тигра и до Понетьского моря, кроме Ефиопии. Бог же один ведает, кто они такие и откуда пришли, премудрые мужи знают их хорошо, кто книги читать умеет; мы же не знаем, кто они есть, но здесь вписали о них ради памяти русских князей беды, которая пришла от них... А князья русские пошли и бились с ними и побеждены были ими и едва избавились от смерти: кому была судьба жить, те бежали, а остальные были побиты...»

В 1238 году начинается нашествие хана Батыя на Москву, и у летописца не хватает слов для описания пережитого: «Татарове поидоша к Москве и взяша Москву... и люди избиша от старьца до сущего младенца, а град и церкви святыя огневи предаша... и много именья взямше [взяв много имущества], отъидоша...»

Перс Джувейни в своей «Истории завоевателя мира» говорит о разгроме города «М.к. с», который расшифровывается исследователями как Москва, еще короче и страшнее: «Они оставили только имя его». Кроме града сгорели прилегающие «все монастыри и села». Это был год восшествия на великокняжеский престол отца Александра Невского – Ярослава-Федора Всеволодовича.

Успешно воевал Ярослав Всеволодович с осаждавшими Псков и Новгород немцами, но в ставке великого хана на берегах Амура, куда пришлось ему ехать на поклон, был отравлен. Четырежды пришлось повторить эту поездку его сыну – Александру Невскому, но в последний раз, когда князю посчастливилось избавить свое мужское население от воинской повинности – отныне русские могли не поставлять хану своих отрядов, – силы ему изменили. Сорока трех лет от роду, он умер на обратном пути, в Городце Волжском, 14 ноября 1263 года.

В момент кончины отца младшему из сыновей Александра Невского – Даниилу было всего два года. Двенадцати лет он получил по разделу с братьями Москву. Москва впервые обрела собственного князя и превратилась в самостоятельное княжество. Править Даниилу Александровичу предстояло двадцать лет.

К этому времени Москва разрослась далеко за пределы града. Торг располагался со стороны нынешнего Китай-города. В Занеглименье находились жилые «сотни», и есть основание считать, что вся местность от Неглинной, точнее, от обращенной к ней стены града, вплоть до теперешнего Садового кольца, между Воздвиженкой, Старым Арбатом и Ермолаевским переулком у Патриарших прудов, называлась Арбатом.

Боярские дворы

Взятие и разорение ордынцами Москвы. 1237–1238 гг. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.

Само по себе понятие Арбата до сих пор не имеет безусловной научной расшифровки, как, впрочем, и Москва, и Китай-город, и Яуза, обозначившая место строительства нового града. Наиболее распространены два варианта толкования: «арбат» как арабское определение «предместья» и «арбат» от названия восточной повозки – «арбы». В турецком и в татарском языках арба означает телегу различной конструкции. В нее могли впрягаться где лошади, где волы, буйволы или верблюды. Но и в том, и в другом случае остается непонятной единичность применения подобного термина, который не встречается в других городах. За исключением Москвы. В районе Крутицкого подворья существовала местность Арбатец, давшая название поныне существующей Арбатецкой улицы. Именно сюда пригонялись для продажи десятки тысяч татарских лошадей, собиралось до 15 тысяч продавцов, наблюдение за которыми поручалось монахам, а точнее – гарнизону Симонова монастыря. Ни о каких телегах здесь говорить не приходилось, только о верховых лошадях. Следовательно, вариант арбата – предместья кажется более предпочтительным, а попытка связать название с расположенным неподалеку изготавливавшим государевы экипажи Колымажным двором необоснованной.

В XIII–XIV веках по нынешнему Арбату проходит Волоцкая дорога – из Великого Новгорода через Волок Ламский к Кремлю и большому московскому Торгу. Существует предположение, что еще в 1367 году в начале этой дороги был выстроен каменный мост через реку Неглинную к Троицким воротам Кремля. Отрезок дороги, ставший впоследствии Воздвиженкой, в то время оставался еще незаселенным. На месте Российской государственной библиотеки находилось дворцовое село Ваганьково (Б. Ваганьковский пер.), ближе к нынешней Арбатской площади – «Остров», или лесной участок. И очередной вопрос о происхождении названия.

Как сообщает большинство справочников, Ваганьково – селение разного рода царских потешников, от псарей, сокольников, тех, кто разводил кречетов, до музыкантов и скоморохов: «ваганить» значило «потешать». К тому же сходились сюда москвичи на кулачные бои, бились «стенка» на «стенку», устраивали гулянья и игрища.

Все эти факты действительно существовали. Был в Ваганькове Псаренный двор, были музыканты и народные игрища. При Иване Грозном церковный Стоглавый собор осудил звучавшие у Ваганькова любимые народом органы – случалось, привозили их сюда по нескольку десятков. В мае 1628 года царь Михаил Федорович запретил местные народные гулянья – «безлепицы», патриарх Филарет и вовсе установил наказание кнутом за состязание по борьбе и кулачные бои. Псаренный двор вместе с псарями конными и пешими был переведен пятью годами позже за речку Пресню. По дороге из Москвы, которая и стала называться Ваганьковской (нынешняя улица Б. Пресня), расположились один за другим «государев новый сад», большая мельница и за вторым мостом Псаренный двор – Новое Ваганьково (нынешняя территория, примыкающая к одноименному кладбищу).

Факты существовали, но никак не решали многочисленных вопросов и сомнений. Название первоначального, Старого Ваганькова – не появилось ли оно в действительности много раньше великокняжеских и народных потех, связанное собственно с урочищем? Иными словами, с местностью. И почему утвердился в нем, как объясняют почти все справочники, вологодский оборот «ваганить», незнакомый в других русских землях, тогда как повсюду были известны ваганы – те, кто жил у притока Северной Двины реки Ваги? Еще в XI веке проникли к ваганам новгородцы, позже завязались у ваган тесные связи с Москвой, а царь Федор Иоаннович подарил эти земли как дорогой подарок своему шурину и любимцу Борису Годунову. Так не память ли о ваганах осталась жить и в названии московского урочища?



Что касается «Острова», то хотя время почти полностью стерло его следы, обойти вниманием их нельзя: слишком велика роль этого уголка в истории Арбата. Речь идет о построенном здесь Крестовоздвиженском монастыре, «иже зовется на Острове». Впервые упомянутый в описании Москвы 1547 года, возникнуть он мог гораздо раньше, как предполагается, на дворе любимца московского князя Ивана III – Ивана Головы, одного из родоначальников, по женской линии, рода Романовых.

Все началось с того, что потребовалось обновление построенного в 1326 году кремлевского Успенского собора. Спустя 125 лет после его освящения собор пришел, по свидетельству современников, в полную ветхость и держался исключительно на подпорках из бревен. Князь Иван III решает строить новый собор, в чем его поддерживает митрополит Московский Филарет. Но средств у обоих недостаточно. Приходится прибегать к исключительным мерам. Митрополит облагает целевым налогом все монастыри, церковнослужителей, а мирян усиленно призывает к добровольным пожертвованиям.

Уже через несколько месяцев необходимые средства удается собрать и объявить, по существующему в Москве порядку, торги на строительный подряд. Выигрывал тот, кто предлагал самую низкую цену. На этот раз подряд получили Иван Кривцов и Мышкин. Наблюдать за работой было поручено Ивану Голове и Василию Ермолину, автору когда-то украшавших Спасскую башню деревянных скульптур – «болванов», одетых в стрелецкие суконные однорядки.

Боярские дворы

Московский Кремль. Успенский собор. 1475–1479 гг.

Однако согласия между руководителями достичь не удалось – произошла, как свидетельствовал летописец, большая «пря». Ермолин отстранился от строительства. Иван Голова остался один.

К маю 1474 года собор был возведен до сводов, когда неожиданно рухнула вся северная стена, половина западной и к тому же опорные столбы. Несомненно правы эксперты из числа русских строителей, признавшие применявшуюся известь недостаточно вязкой – «неклеевитой». Верно и то, что в роковую для собора ночь Москва пережила землетрясение: «трус во граде Москве... и храмы все потрясашася, яко земля поколебатися».

Но, сделав заключение о причинах трагедии, славившиеся своим строительным мастерством псковичи уклонились от предложенной им перестройки собора. Великий князь решил отправить к венецианскому дожу своего посла Семена Толбузина с особым поручением – найти самого опытного строителя в Италии, по выражению документов, «мастера камнесечной хитрости». Выбор поддержанного дожем посла пал на широко известного инженера и архитектора из Болоньи Аристотеля Фиораванте. Итальянскому специалисту было предложено фантастическое по европейским меркам жалованье – 2 фунта серебра в месяц. Таких трат не мог себе позволить ни один из европейских государей. В марте 1475 года зодчий приехал в Москву. Иван Голова оказался с ним один на один.

На первых порах на москвичей самое сильное впечатление производит подход Аристотеля к работе. Он наотрез отказывается использовать сохранившиеся части собора. С невиданной быстротой они исчезают, уступая место превосходно организованной строительной площадке. За Андроньевским монастырем, в Калитникове, Фиораванте организует кирпичный завод и на нем производство нового по форме и очень твердого после обжига кирпича.

Архитектор вводит новую рецептуру и технологию производства извести, также отличавшейся редкой прочностью. Он делает фундамент глубокого заложения, а при возведении стен использует смешанную кладку – кирпича и белого камня. Блоки белого камня вводятся для большей прочности в перевязи стены. И при всем том Аристотель не делает из своих новшеств никаких секретов. Напротив – он чуть не насильно, при деятельной помощи Ивана Головы, обучает им местных строителей.

Но посвящать все свое время строительству Успенского собора Фиораванте не мог. Великий князь занимает его одновременно «пушечным и колокольным литьем», да еще и «денежным делом». С новой артиллерией Аристотель отправляется в поход под Казань, в Тверь и Новгород Великий, где предварительно строит под Городищем мост на судах через Волхов, по которому предстоит пройти московским войскам. Он может себе позволить такие длительные отлучки не только потому, что строительный сезон в те годы ограничивался всего несколькими теплыми месяцами. Не меньшее значение имели организаторские способности, редкая честность и постоянный «догляд» Ивана Головы, по фамилии Ховрин.

Боярские дворы

Успенский собор. Внутренний вид.

В летописи семейства Ховриных это было лишь одно из многих полезных для Москвы деяний. Известно, что сразу после Куликовской битвы поступил на службу к московскому князю грек Степан Васильевич, по одним сведениям, князь, по другим – владелец Балаклавы и Мангупы. Во всяком случае, располагал «нововыезжий грек» большими средствами и сразу занял при московском князе видное место. Имел Степан Васильевич прозвище Ховра. Его сын Григорий Степанович известен тем, что построил в московском Симоновом монастыре каменную соборную церковь Успения, самую большую в городе после кремлевских соборов. Строительство закончилось в 1405 году, и с тех пор монастырь стал родовой усыпальницей ховринской семьи.

А вот в 1434 году на земле нынешней Арбатской площади была одержана московским войском победа над крымским ханом Улу-Мухаммедом. И далась эта победа совсем не просто.

Сначала дрогнули москвичи, хоть и начальствовал над ними талантливый полководец князь Юрий Патрикеевич. Стали отступать.

И тогда живший в Крестовоздвиженском монастыре слепой инок Владимир Ховрин, которого лишили зрения враги великого князя Василия II Темного, попросил облачить его в доспехи, вложить в руки двоеручный меч и направить в сторону неприятеля. Инок-слепец начал с такой силой вращать над головой страшный меч, с таким «великим озлоблением» врубился в конный строй противников, что проложил настоящую просеку из порубленных и обезглавленных врагов. Отчаянно ржали кони, кричали от ужаса люди, увидевшие в Ховрине «Божьего воина». Московские войска оправились и бросились на татар.

В возникшей сумятице татары были смяты и обращены в бегство. Они кинулись обратно, к броду через Москву-реку, бросая по пути обоз, пленных и награбленное добро. Многие были захвачены москвичами и... обращены в православие. Десятками их обвязывали общей веревкой и загоняли в реку для крещения. Вряд ли многие приняли навязанную им таким путем новую веру, но верно и то, что несколько семей позднее осталось на службе у московского государя. Благовест с колокольни Крестовоздвиженского монастыря сообщил горожанам о великой победе.

Еще не раз москвичам довелось слышать знакомый колокольный голос. В 1471 году именно у Арбатских ворот происходит торжественная встреча московского войска, вернувшегося с берегов озера Ильмень, где одержали они победу у речки Шелонь. Здесь же пройдет торжествующий Иван Грозный после сражения под Лопасней, где отказался московский царь вернуть ранее присоединенную к его владениям Казань. К тому времени Арбат в своем отрезке от Троицких ворот Кремля до нынешней Арбатской площади заметно благоустроился. Напротив Крестовоздвиженского монастыря расположились дворы деда полководца Дмитрия Михайловича Пожарского – князя Федора Ивановича и Шереметевых.

В жизни Ивана Грозного Арбат сыграл немалую роль. В 1547 году венчался семнадцатилетний государь на царство и почти сразу сыграл свадьбу с юной Анастасией Романовной Захарьиной. А во время свадебного пира, по свидетельству летописцев, в полдень 21 июня вспыхнул и охватил весь город страшный пожар. И хоть разразилась в это время невиданная буря – вся жизнь Грозного была отмечена страшными предзнаменованиями, – начало огню положила простая свеча в соборе Крестовоздвиженского монастыря.

А москвичи усмотрели в этом злой умысел бабки царя по матери, княгини Анны Глинской – будто вырывала она у людей сердца, кропила их кровью город, оттого и занялось огненное море.

Народ был так убежден в своей правоте, а потери так велики – в пожаре погибло 1700 мужчин, не считая баб и детей, – что толпа кинулась разыскивать родственников царя, чтобы совершить над ними расправу. Пойманный дядя царя, князь Юрий Васильевич Глинский, напрасно искал спасения в алтаре Успенского собора Кремля: его убили в самом храме. А царю с царицей пришлось бежать в подмосковное село Воробьево.

Путь царской четы лежал через Арбат, нынешнюю Плющиху, Новодевичий монастырь к переправе через Москву-реку. Возмущенная толпа настигла их и там. С великим трудом удалось успокоить москвичей. Кого-то из требуемых лиц Грозный выдал, родных сумел уберечь. А когда волнения улеглись, несмотря на все клятвенные заверения, жестоко расправился с зачинщиками. В беде и в радости путь лежал через Арбатские ворота.

Сегодня само понятие «ворот» в лучшем случае вызывает у москвичей воспоминание о некогда существовавшем Белом городе, стены которого проходили по нынешнему Бульварному кольцу. Однако в действительности история понятия связана с другого рода укреплениями, появившимися еще в XIV веке.

Собиратель русских земель, по выражению историков, скопидом, денежный мешок, иначе – «калита», по выражению современников, сын первого московского князя Даниила Александровича Иван Данилович всеми правдами и неправдами добивается великого княжения, но всю силу этой власти обращает на укрепление Москвы. Земли московские и владимирские становятся для Калиты центром его владений. На них, как пишет Софийская I летопись, «бысть тишина велика християном... и престаша татарове воевать Русскую землю». Иван Данилович одерживает замечательную в условиях Средневековья победу, уговорив переехать на жительство в Москву из Твери митрополита Петра. Русский митрополичий престол утверждал преимущество московского князя над другими удельными князьями.

В 1339–1340 годах распоряжением Ивана Калиты строятся новые кремлевские стены – «в едином дубу». Дубовый Кремль представлял сложнейшее фортификационное сооружение. Но история его оказалась слишком недолгой. О 1365 годе летописец пишет со скорбью и ужасом: такой страшной, испепеляющей засухой был он отмечен. В очередную сухую бурю оставшийся в истории под именем Всесвятского, пожар, который возник в одноименной церкви, за два часа уничтожил весь город. К этому времени в Москве только что вступил на отеческий стол новый князь – Дмитрий Иванович, будущий Донской. Решительный, несмотря на юность, отважный, князь вместе с тем обладал редчайшим для правителя качеством – умел слушать советчиков и безошибочно их выбирать. Так, по их подсказке, принимается решение деревянных стен не восстанавливать, но строить каменный Кремль. По словам Рогожского летописца, «тое ж зимы князь великый Дмитрей Иванович, погадав с братом своим Володимером Андреевичем и с всеми бояры старейшими и сдумаша ставити город камен Москву, да еже умыслиша, то и сотвориша. Тое ж зимы повезоша камение к городу».

Боярские дворы

Митрополит Петр закладывает Успенский собор в Московском Кремле. Клеймо иконы «Митрополит Петр с житием». Конец XV в.

Москва оказывается в кольце новых каменных стен, выдвинутых на шестьдесят с лишним метров относительно старых – необходимо было обезопасить разросшийся восточный посад, – с шестью проездными башнями, в том числе Троицкой, и тремя круглыми угловыми «стрельницами». Крепость поражала воображение современников и своей мощью, и расчетом форм. И все же действительным чудом была не только быстрота строительства. Главное – каменная крепость сооружалась на владимиро-суздальских землях впервые. До этого с каменными оборонительными сооружениями имели дело новгородцы и псковичи. Новой представлялась техника работ, непривычным – и сам материал. Его находят в 30 километрах по течению Москвы-реки, близ впадения в нее Пахры, у села Мячкова. Мячковский камень и дал Москве имя Белокаменной.

Весь необходимый для строительства Кремля запас камня москвичи сумели доставить рекой – по воде и по льду Москвы-реки. Как долго продолжались работы – у исследователей нет общей точки зрения. Академик М. Н. Тихомиров склонен предполагать, что к полному завершению они пришли, скорее всего, через пятнадцать лет.

Для Дмитрия Донского Кремль каменный представлялся не только могучей крепостью, которая могла успешно противостоять набегам Орды и любых неприятелей. Он был и выражением растущей мощи Москвы, способной собрать вокруг себя разрозненные силы отдельных княжеств. Летописец так и пояснял, что вместе со строительством белокаменного града московский князь начал «и всех князей русских привожате под свою волю, а который не повиновехуся воле его, а на тех нача посегати». Когда в 1375 году Донской двинулся на Тверь, выступавшую против Москвы в союзе с могучим литовским князем Ольгердом, к полкам его примкнуло девятнадцать русских князей – цифры говорили сами за себя. Сила Москвы становилась залогом самой возможности сопротивления Орде, освобождения от ее ига всей родной земли. Русское воинство отделяло от Куликовской битвы всего пять лет!

Но одним из самых дорогих и уважаемых великим князем его советчиков выступает митрополит Алексей. Это он поддерживает идею белокаменного Кремля, он же предлагает возведение еще одного оборонного сооружения – земляного вала, который бы охватил столицу от берега Москвы-реки у нынешнего Соймоновского проезда до нынешних Сретенских ворот. Дмитрий Донской соглашается на предложение митрополита. Следы этого вала просматриваются и сегодня, в частности на участке Гоголевского бульвара.

Расчет митрополита основывался на том, что если устье ручья Чарторыя, впадавшего здесь в Москву-реку, и без того обеспечивает труднопроходимую для конницы татар болотистую местность, то поднявшийся вал и вовсе заставит искать другой путь к Москве – через Арбатские ворота, которые вполне возможно хорошо укрепить. Обычно неприятельские отряды преодолевали Москву-реку у нынешнего Крымского моста или у Лужников и оттуда двигались на город. Теперь им приходилось сворачивать на нынешнюю Плющиху и дальше идти по Старому Арбату.

Чтобы убедить великого князя и всех москвичей в правильности своих расчетов, митрополит Алексей закладывает для двух своих сестер, пожелавших принять монашеский чин, монастырь близ села Киевца, находившегося рядом с нынешними Зачатьевскими переулками, между Москвой-рекой и Остоженкой: настолько безопасным признает это место за оборонительным валом даже для женщин-схимниц. Но судьба монастыря оказалась и необычной, и трагической.

В день венчания Ивана Грозного с Анастасией Романовной вспыхнувший на Арбате-Воздвиженке пожар дотла уничтожил и скромную обитель. Грозный распорядился перевести монахинь в Кремль, а в 1572 году отвел для монастыря место в Чертолье – там, где сейчас стоит нововозведенный храм Христа Спасителя. А в течение 1566–1593 годов на месте первоначального алексеевского земляного вала поднялись стены Белого города, западная часть которого была заселена опричниками. Опричнина определила значительную часть истории Арбата – от Кремля до нынешней Смоленской площади.

Возникновение опричнины истолковывалось (и продолжает истолковываться) по-разному. Одни историки усматривают в ней политический смысл – желание Ивана Грозного ослабить боярство, другие династический, поскольку право Ивана IV на престол могли оспаривать многие роды. Наиболее распространенной долгое время оставалась точка зрения С. М. Соловьева: «Опричнина была учреждена потому, что царь заподозрил вельмож в неприязни к себе и хотел иметь при себе людей вполне преданных ему. Напуганный отъездом Курбского и протестом, который тот подал от имени всех своих собратий, Иоанн заподозрил всех бояр своих и схватился за средство, которое освобождало его от них, освобождало от необходимости постоянного, ежедневного общения с ними».

3 декабря 1564 года Иван Грозный со своей второй женой царицей Марьей Темрюковной, «из черкасских девиц», царевичами, боярами, дворянами с семьями, вооруженной стражей, захватив всю казну и дворцовую святыню, выехал сначала в Коломенское, откуда тронулся в путь по различным монастырям. Путешествие закончилось в Александровой слободе (ныне – город Александров Владимирской области). Оттуда в Москву пришли две грамоты. Первая, адресованная митрополиту Афанасию, перечисляла вины боярства перед царем, начиная с раннего его детства, и заканчивалась заявлением, что царь оставляет свое государство и уезжает «поселиться, где Бог ему укажет». Вторая была обращена к москвичам, в отношении которых Иван Васильевич заявлял, что «гнева не имеет».

В возникшей сумятице и бояре, и простые москвичи одинаково просили царя вернуться с тем, что изменников он волен казнить как ему заблагорассудится. Это было условие, которого Иван и добивался. Когда в начале февраля 1565 года царь возвратился в Москву, он еще раз подтвердил свои данные ему народом полномочия и принялся за реформы, перевернувшие и всю страну, и тем более Москву. Из государства и города Грозный выделяет себе часть, которую называет опричниной. В опричнину была отделена часть бояр, дворян, служилых и приказных людей. Весь царский «обиход» стал особым: последовало назначение нового штата, во дворцах Сытном, Хлебенном и Кормовом – особый штат ключников, поваров, псарей, набраны особые отряды стрельцов. На содержание опричнины назначены двадцать городов с соответствующими волостями. В самой Москве в опричнину ушли улица Чертольская (ныне Пречистенка), Арбат, Сивцев Вражек, часть Большой Никитской и некоторые другие. Прежние жители были переселены на другие улицы.



В опричнину было набрано около тысячи князей, дворян и детей боярских. Рекруты должны были отличаться удалью. Им ставилось условием отречься от семьи, отца-матери, служить только и исключительно государю. Внешним их отличием служили прикрепленные к седлам собачьи головы и метлы как символ того, что они грызут и выметают всех изменников царю.

При этом все остальное государство и часть Москвы составляли «земщину» и подчинялись Боярской думе во главе с князем Иваном Дмитриевичем Вельским и князем Иваном Федоровичем Милославским. За свою былую поездку в Александрову слободу царь взыскал с Земщины неслыханную сумму в сто тысяч рублей.

Александровская слобода стала второй столицей Московского государства. Грозный вскоре переехал туда со своими опричниками. Слобода была превращена в укрепленный город, где существовал род монастыря. Царь отобрал около трехсот самых лихих и доверенных опричников – «братии», себя определил их игуменом, князя Вяземского – келарем, Малюту Скуратова – параклисиархом. Вместе с Малютой Грозный поднимался на колокольню звонить, отстаивал все службы, что не мешало ему широко пировать и вести постоянные розыски изменников с допросами, жесточайшими пытками и непременными смертными казнями. Имущество казненных и сосланных отбиралось «на государя» и раздавалось опричникам, число которых быстро возросло до 6 тысяч.

В самом начале Арбата-Воздвиженки сооружается Опричный двор (между Моховой, Воздвиженкой, Большой Никитской и Романовым переулком). Строительство его велось с 1565 по 1567 год. Прямоугольный в плане Опричный двор был окружен стеной. С юга, востока и севера он имел ворота. Внутри находились два дворцовых здания, соединенных крытым переходом. Снаружи, у внешней стены, располагались опричные приказы. В 1571 году, во время нашествия крымского хана Девлет-Гирея, двор сгорел, но был отстроен. В более поздней постройке XVIII века археологи обнаружили две белокаменные палаты с кирпичными сводами из большемерного кирпича и со столпами. Они находятся на территории старого здания Московского университета.

Опричнина просуществовала до смерти Грозного в 1584 году, хотя самое слово приказом царя было выведено из употребления и заменено определением «дворовый». Вместо «города и воеводы опричные и земские». При Грозном стали говорить «города и воеводы дворовые и земские». А в районе Воздвиженки-Арбата распоряжался не только чужой, но и своей собственной, «государевой» землей, как в Старом Ваганькове.

Ваганьково, в части нынешнего Пашкова дома, или, точнее, Российской государственной библиотеки, называет «духовная» – завещание великой княгини Софьи Витовтовны, невестки Дмитрия Донского. В духовной так и говорилось после перечисления сел, казны, рухляди и двора в Кремле: «А за городом дала есмь ему Елизаровский двор и со всем что к нему потягло». Речь шла о любимом младшем внуке великой княгини Юрии Меньшом Дмитровском, о котором летописец отмечал, что «татары самого имени его трепетаху». Это он вместе с братом Андреем одержал в 1468 году полную победу над казанским ханом, а спустя четыре года не дал другому хану – Ахмету перейти через Оку у Алексина. К бабкиному наследству прибавилась по завещанию отца треть Москвы, города Можайск, Серпухов и Хотунь, что делало его положение в Московском княжестве значительным.

Но умер Юрий Васильевич совсем молодым, женат не был, и Елизаров двор, уже успевший потерять былое название, отказал великому князю: «А что мое место Ваганково да и двор на Ваганкове месте, чем мя благословила баба моя, великая княгиня, а то место и двор господину моему, великому князю, опричь того места, что есмь того же Ваганкова дал Великому Николе в дом на Пешнош». Николо-Пешношский монастырь был своего рода придворным для великого дмитровского князя.

Иван III почти на тридцать лет переживет младшего брата. При нем в Ваганькове уже будет числиться Государев двор, обозначавшийся для большей точности местоположения – «на Козьей бороде» – броде, по предположению некоторых историков. Былой Елизаров двор занимал точно место нынешнего Пашкова дома, село Ваганьково – участок новых зданий Российской государственной библиотеки. Стоит вспомнить, что был первоначальный владелец этой земли – Елизар Васильевич крещеным татарином, сыном перешедшего на службу к московскому князю царевича Евангула, человеком для сына Софьи, великого московского князя Василия II Темного, тем более ценным, что верно «держал руку» его против заклятого врага московского правителя – Дмитрия Шемяки.

Известно, что Иван III дал волю своему приглашенному из Италии зодчему Алевизу Новому строить не только в Кремле, но и в посадах, где фряжский [итальянский] мастер при нем и при его сыне Василии III создал одиннадцать каменных церквей. Была среди них и церковь Благовещения на Ваганькове, одноименную предшественницу которой, по утверждению летописца, разобрали за ветхостью в 1514 году. Сегодня сделана попытка раскрыть полное имя зодчего, строившего в это время и кремлевские соборы, и кремлевские стены, – Алевиз Ламберти да Монтаньяна.

На основании исследований на местности известно, что в ансамбле Дома Пашкова есть части и Старого Ваганьковского двора, и подворья Николо-Пешношского монастыря, обнаружен белокаменный подклет церкви Святителя Николая. Новый Ваганьковский дворец Ивана III, от которого сохранилось главное здание с переделками XVI–XIX веков, скрыт в нижней части служебных построек в доме № 15 по Старому Ваганьковскому переулку. Дворец доходил до церквей Благовещения и Троицы в Старом Ваганькове. Первая из них, построенная Алевизом Новым, располагалась во дворе дома, где жил и умер наш замечательный портретист Валентин Александрович Серов. Вторая, по-видимому, строилась в камне еще при Дмитрии Донском.

В том же квартале, что и дворец, расположены подворье Александровой слободы, дом-представительство грузинского царевича Вахтанга Багратиона, Литовское подворье XIV века – самый ранний из известных в настоящее время памятников гражданского зодчества в Москве, Аптекарский двор царя Алексея Михайловича и многие другие памятники.

Однако Афанасий Щекатов в своем изданном в первые годы XIX века «Словаре географическом Российской империи» приводит иные сведения. Не называя источников, он утверждает, что Благовещенская церковь была здесь сооружена по указу великого князя Василия III в честь рождения сына – будущего Ивана Грозного и освящена в честь Николы с приделом Сергия Радонежского, попечениям которого особо поручалась судьба долгожданного великокняжеского наследника. Стоит вспомнить, что обряд крещения младенца Ивана Васильевича, совершавшийся в Троице-Сергиевой лавре, сопровождался тем, что новорожденный был положен в раку святителя, обок его мощей. Если А. Щекатов прав, очевидно, играло Ваганьково в великокняжеском обиходе немалую роль. Ведь другая такая благодарственная церковь была возведена в Коломенском. Правда, стал тогда именоваться нынешний Ваганьковский переулок не Никольским, а Благовещенским. Только называли его еще и Воздвиженским – по соседнему монастырю, и Шуйским – по находившемуся напротив Опричного двора двору боярина князя Ивана Ивановича Шуйского. Эта смена названий говорила о стремительно переворачивавшихся страницах истории.

Ни один уголок старой Москвы так не связан со Смутным временем, как Арбат и его окрестности. Иван Шуйский, один из братьев царя Василия Шуйского, народом выбранного, народом и отрешенного от власти. Это они – три брата Шуйских, Василий, Дмитрий и Иван, по прозвищу Пуговка, – приветствовали приход Самозванца, иначе – Лжедмитрия I. Они готовились к торжественной встрече, а на десятый день после прихода в Москву нового самодержца были тем же Лжедмитрием осуждены и начали борьбу против него.

Борьба закончилась убийством Самозванца, уже после его торжественного венчания на царство в Успенском соборе, и избранием на престол Василия Шуйского. Только ничем полезным не отметил своего правления царь Василий. Ни одной победы не одержал поставленный им во главе армии брат Дмитрий. Зато завидовать и ненавидеть умели оба.

По убеждению современников, оба они причастны к гибели талантливого полководца, младшего их родственника Михайлы Скопина-Шуйского, готовившего поход против польского короля Сигизмунда III. Скопин неожиданно для всех в одночасье умер, вернувшись с пира у князя Дмитрия Ивановича и его супруги Катерины Григорьевны, дочери знаменитого своими зверствами Малюты Скуратова. И ворвавшийся к царю во главе разъяренной толпы Захар Ляпунов бросит в лицо Василию Шуйскому: «Долго ли за тебя будет литься кровь христианская? Земля опустела, ничего доброго не делается в твое правление: сжалься над гибелью нашей, положи посох царский, а мы уже о себе промыслим».

Шуйский согласия не давал, медлил, придумывал увертки, пока не пришло решение собравшегося в Замоскворечье – так велик был сход москвичей, что не хватило на Красной площади места, – народа. Русскому выбранному царю бояре предпочли польского королевича Владислава. Но начало и конец недолгого царствования Шуйского тоже связаны с Ваганьковом.

«На Ваганьковом переуле», у Государева двора, стал во главе отряда ополчения в мае 1608 года дворянин и воевода Валуев. Он же, когда восстала Москва против Лжедмитрия, вместе с московским дворянином Воейковым убили Самозванца. С честью служил Валуев под знаменами Михаилы Скопина-Шуйского, а в 1610 году невольно или расчетливо стал главным виновником разгрома Дмитрия Шуйского, открыв его части польским отрядам. Во всяком случае, дальше охотно подчинялся он всем очередным правителям – и королевичу Владиславу, и Михаилу Романову, который предпочел все же отправить Валуева подальше от Москвы – воеводой в Астрахань, где и исчез его след.

Между тем братья Шуйские с появлением в Москве полков королевича Владислава были увезены в плен в Варшаву. На великолепном дворце, где довелось столько лет жить развенчанному русскому царю, в начале улицы Нового Свята, памятная мраморная доска упоминает об этом обстоятельстве, в Москве, где разворачивались трагические для города и народа события, бесполезно искать хотя бы малейшее напоминание. Они полностью переведены в книги, где год за годом получают все новые и новые, обычно совершенно субъективные и не подкрепленные новыми розысками документов истолкования.

Василий и Дмитрий Шуйские умерли в Варшаве. Вернулся один Иван Пуговка, вошел очень скоро в доверие к Михаилу Романову и его отцу патриарху Филарету, получил в ведение Судный приказ, прожил до 1638 года, умер бездетным, и двор перешел в руки другой семьи. Вместе с новыми хозяевами ушло в небытие и старое название переулка.

Между тем, возвращаясь к Смутному времени, нельзя не увидеть, что увлеченные борьбой бояре меньше всего задумывались над тем, что их переговоры с иноземными правителями оборачивались худшими формами разграбления, которые несла с собой интервенция. Они, и только они, и вызывали и поддерживали кандидатов. Австрийский эрцгерцог Максимилиан (с него-то все и началось!), шведский король, польский королевич Владислав, против которого поспешил выступить собственный отец, – череде кандидатов, придумываемых боярами, было не видно конца.

Осенью 1610 года в Москву от имени королевича Владислава вступил иноземный гарнизон, и сразу же в городе стало неспокойно. Шла и «прельщала» людей все больше и больше, по выражению летописцев, смута. Против разрухи и иноземного засилия начинает подниматься народ, и к марту 1611 года, когда подошли к Москве отряды первого – рязанского ополчения во главе с князем Пожарским, обстановка в столице была накалена до предела.

О заслугах Пожарского знали. Его способностям верили. В октябре 1608 года он со своими частями разбил осаждавших Коломну сторонников королевича Владислава. Годом позже, уже как воевода Зарайска, отбил от своего города казаков, выступавших на стороне только что объявившегося, второго по счету, самозванца. Ему удалось освободить от них и Пронск, где формировалось рязанское ополчение, с частями которого князь и оказался в марте в Москве.

Для настоящей осады закрывшихся в Кремле и Китай-городе сторонников королевича Владислава у ополченцев сил еще не хватало, но контролировать действия иноземного гарнизона, мешать его вылазкам в ожидании, пока соберется большее подкрепление, было можно. Город не подчинялся иноземцам. Передвигаться по Москве без постоянных схваток и потерь они не могли. И тогда иноземный гарнизон принял подсказанное московскими боярами решение – сжечь город. В ночь с 19 на 20 марта отряды поджигателей разъехались по Москве.

Население и ополченцы сражались отчаянно, и все же беспримерной, отмеченной летописцами была отвага Пожарского, сражавшегося на Устретенской улице (Большой Лубянке) и Никиты Годунова наголову разбившего в яростной рукопашной схватке на Арбатской площади мальтийского рыцаря Новодворского, рвавшегося к Кремлю с провиантом и амуницией для осажденных. По словам очевидцев, у Арбатских ворот коням не было проезда из-за горы трупов, которая росла на глазах, достигая чуть не половины высоты стены.

Через год опять-таки Арбатские ворота становятся местом самого яростного сражения, на этот раз отряда князя Пожарского с частями гетмана Ходкевича. Поляки были наголову разбиты. А 1 ноября 1612 года, после полного освобождения Москвы, полки Пожарского именно с Арбата «тихими стопами» – медленным, торжественным шагом, «с песнопениями», под сплошной колокольный звон направились в Кремль. Раненые же остались на Арбате-Воздвиженке. Их принял в своих стенах Крестовоздвиженский монастырь.

Когда дорога становится улицей

Для вступивших на престол Романовых Арбат был главной улицей Москвы. В своей начальной части он шел от церкви Николы в Сапожке (название от иконы святителя, но никак не от некоего вымышленного трактира, как пытались утверждать справочники советских лет) до церкви Бориса и Глеба у Арбатских ворот. По этой части улицы проходила дорога на Смоленск, что побудило царя Алексея Михайловича изменить ее название на Смоленскую. Стремление переименовывать улицы вообще было свойственно отцу Петра I. Оно коснулось и Варварки, которую царским указом велено было называть Знаменской (по имени основанного на дворе Романовых Знаменского монастыря), и ряда других улиц. Но царская воля ни в одном из случаев не переломила привычки москвичей. Арбат Смоленской улицей никто, даже в официальных документах, не стал называть.

Еще одна память об Алексее Михайловиче – палаты Государева Аптекарского приказа, ныне входящие в комплекс зданий Государственного музея архитектуры им. А. В. Щусева. Они были построены в 1670-х годах в качестве трапезной палаты. Его основу составляет огромная, поддерживаемая двумя столбами палата, перекрытая сводами с распалубками. Эта палата составляет второй этаж здания, тогда как нижняя часть состоит из подклета, который образуют три белокаменных погреба с коробовыми сводами. Верхний, невысокий, этаж некогда имел плоское деревянное перекрытие.

Однако составить себе представление о первоначальном облике постройки достаточно трудно. Она переделывалась, когда в конце XVIII века вошла в состав усадьбы А. Ф. Талызина, а затем в 1920-х годах. И это тем более обидно, что сам по себе Аптекарский приказ представлял необычайно интересное учреждение. Просуществовал он с конца XVI столетия до 1714 года. Функции его, как своеобразного Министерства здравоохранения, отличались исключительной широтой. Он распоряжался «бережением» Москвы от заразы, то есть любых эпидемических заболеваний, приглашением на царскую службы иностранных врачей, которые подвергались тщательнейшей проверке, несмотря на обязательное наличие университетских дипломов. В этом ведавшему приказом боярину помогали состоявшие уже на царской службе доктора и аптекари. Характерная оговорка в связи с испытательными экзаменами предостерегала вести экзамены «без жадного озлобления». Но само выражение «жадный» нуждается в расшифровке. Оно заимствовано из польского языка, который имел широкое распространение и в придворных кругах, и в школах и означает «безо всякого озлобления». Приказ также обя зан был заботиться о «травниках» – экспедиции за лекарственными «произрастаниями» посылались и в Сибирь, и на границу с Китаем, причем сборщиков сопровождали и защищали специально направляемые с ними стрельцы.

Особое направление составляло разведение и содержание аптечных огородов. Самый большой из них находился на берегу Неглинной, у кремлевской стены – место, считавшееся наиболее теплым и защищенным от ветров. Подобная практика не представляла для москвичей ничего необычного. На своих крошечных, по нашим представлениям, дворах – средняя площадь двора в Средневековье не превышала двух соток – они рядом с домом площадью в 25 квадратных метров, примерно таким же хлевом для скотины, собственным колодцем с непременным в Москве «журавлем» умудрялись разбивать сад с плодовыми деревьями, грядки и среди них непременный участочек для лечебных трав. Основную аптеку выращивали и хранили сами, в случае нехватки снадобий отправлялись в специальный торговый ряд на Торге, рядом с нынешней Красной площадью.

С течением времени все большее значение приобретали городские аптеки с учеными дипломированными фармацевтами. К тому же Аптекарский приказ обязан был обеспечивать обучение русских лекарей. И примечательные цифры. Если согласно первой московской переписи 1620 года на весь город приходился всего лишь один частнопрактикующий лекарь Олферий Олферьев, то по переписи 1638-го доктор есть на каждой большой улице, а в 1660-х годах их можно найти и в каждом квартале. Соответственно, городская статистика отмечает, что становится меньше посадок лекарственных трав на домовых огородах.

Рядом с палатой Аптекарского приказа находится современное ему здание (Б. Ваганьковский пер., 23), напоминающее о связях Ивана Грозного с Александровой слободой – обращенное торцом к переулку подворье Успенского монастыря Александровской слободы. Участок был отведен ему в 1678 году. Это характерное для конца XVII века сочетание двух палат с большими сенями посередине. Глубокий подвал и первый этаж когда-то имели своды, а всю постройку украшало красное крыльцо.

К тем же 1680-м годам, времени правления царевны Софьи и перехода власти к юному Петру, относится один из красивейших памятников так называемого «московского барокко» – церковь Знамения на Шереметевом дворе (Романов пер., 2, – во дворе), которую лучше всего можно рассмотреть со стороны здания Фундаментальной библиотеки Московского университета. Эта церковь – символ прихода к власти Нарышкиных, нового времени и новых надежд.

Владельцем земли здесь становится любимый брат царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, матери Петра, Лев Кириллович. Одновременно он получает Фили, Чашниково и Черкизово, в общей сложности 278 дворов, и притом в наследственное владение. Отношение Петра к нему было совершенно особым. Он дарил своего старшего родственника и доверием и редким расположением. Оставляя почти на два года Россию во время участия в Великом посольстве 1697–1698 годов, племянник вводит дядю в совет по управлению государством, а по возвращении назначает начальником Посольского приказа – министром иностранных дел.

Вот только прожил, подобно всей родне Натальи Кирилловны, Л. К. Нарышкин недолго – он умер в 1705 году, не достигнув и сорока лет. Вдова его вышла замуж за знаменитого фельдмаршала Б. П. Шереметева, судьбой же ее сыновей стал заниматься сам Петр. Иван и Александр Львовичи Нарышкины – одни из первых русских заграничных пенсионеров. Несмотря на малолетство (второму было четырнадцать, первому и вовсе восемь лет), они отправляются в Голландию обучаться оснастке кораблей и морской практике. Иван плавает на военных кораблях в Англию, Испанию, проходит по Средиземному морю до Сицилии, пока в 1715 году не переводится, опять-таки по желанию Петра, «обозревать иностранные адмиралтейства и арсеналы». Только в 1721 году молодой моряк И. Л. Нарышкин возвращается на родину и в чине лейтенанта назначается состоять в морском корабельном флоте. Через считаные месяцы он уже товарищ директора Морской академии, московских и других губернских школ. Редкие при такой занятости наезды в старую столицу не оставляли времени для занятий наследственными владениями.

Обстоятельства заметно изменились после смерти Петра I. Попытка А. Д. Меншикова приблизить ко двору И. Л. Нарышкина по какой-то причине оказалась неудачной. В течение одного только ноября 1725 года молодой моряк производится в капитаны 3-го и через несколько дней 1-го ранга, а в следующем году так же неожиданно исключается из морского списка. Официальная ссылка на «болезнь» двадцатишестилетнего офицера выглядела тем более неубедительной, что по прошествии еще одного года, сразу после вступления на престол Петра II, И. Л. Нарышкин снова назначается ко двору – «по надзору за Морской академией». Тогда же он женится на дальней своей родственнице Дарье Кирилловне Нарышкиной, дочери первого коменданта Петербурга, а с 1719 года губернатора Москвы.

Но с приходом к власти императрицы Анны Иоанновны карьера близкого родственника Петра I была бесповоротно закончена. Он увольняется со всех должностей под предлогом болезней. Разрушилась и семейная жизнь Нарышкина – в 1730 году после рождения единственной дочери он потерял жену. Когда четырьмя годами позже не стало его самого, единственной наследницей оказалась малолетняя Екатерина Ивановна. Воспитывалась она в доме дяди и с приходом к власти Елизаветы Петровны была немедленно взята фрейлиной во дворец. Сказались не родственные чувства новой императрицы, но простой расчет – Е. И. Нарышкина была одной из богатейших невест России, и ее приданое могло стать формой царской милости для каждого, кого Елизавета хотела отметить при дворе.

В конце концов выбор пал на младшего брата фаворита – Кирилу Григорьевича Разумовского. В 1746 году со всеми пышнейшими церемониями, присущими только особам царского дома, была сыграна свадьба, на которой кроме самой императрицы присутствовали все иностранные посланники. Молодые толком не знали друг друга, никаких чувств не испытывали. Тем не менее ревниво наблюдавшая за решением судьбы Кирилы Разумовского будущая Екатерина II в своих «Записках» принуждена написать, что «они, казалось, жили хорошо».

К. Г. Разумовский стал предметом внимания не одной великой княгини – с той, которой предстояло стать следующей императрицей, его даже связывал, во всяком случае, по ее недвусмысленному утверждению, род флирта, если не влюбленности. Восемнадцатилетний казак, плохо владевший грамотой, он появился в Петербурге вместе со своей родней, чтобы занять самое высокое положение в придворных кругах. Мирясь с полной необразованностью его старшего брата – своего «друга нелицемерного», Елизавета Петровна старается возместить непоправимые пробелы за счет Разумовского-младшего. После годичных занятий в Петербурге под руководством Г. И. Теплова (побочного сына, как считали современники, Феофана Прокоповича) Кирила Разумовский с ним же направляется за границу, чтобы «ученьем вознаградить пренебреженное поныне время».

Два года в Кенигсберге и Страсбурге дают основание по возвращении на родину назначить молодого недоросля – «в рассужденьи усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства» – президентом Академии наук.

Неожиданная должность не взволновала назначенного. В действительности Кирила Разумовский вывез из чужих стран умение бегло говорить по-немецки и по-французски, по моде одеваться и действительно хорошо танцевать. Успех среди придворных красавиц был ему обеспечен. Об остальном предстояло позаботиться императрице и старшему брату. Брак с Е. И. Нарышкиной во всех отношениях обеспечивал будущность и положение в свете президента Императорской Академии наук.

Сорок четыре тысячи душ крестьян, огромные пензенские поместья, подмосковные Петровское-Семчино (ныне Петровско-Разумовское) и Троицкое-Лыково, квартал домов в самой столице и вдобавок около пятидесяти сундуков и ларей, подробно описанных в так называемой «разрядной записи», составляли приданое сказочной невесты и переходили во владение сына простой казачки, получившего также специально для него восстановленную должность малороссийского гетмана со столицей в городе Глухове. В нарышкинских ларях помещались драгоценности, серебро, меха, парча, конские уборы, седла и «наперсти», книги, гравюры и особенно ценившиеся разнообразные редкости, вроде «медного рога для глухого человека».

В пользу нежданно-негаданно появившегося в русской жизни малороссийского гетмана говорило только то, что, человек веселый и остроумный, он иронически относился ко всем сыпавшимся на него знакам отличия, видя в них случайную удачу, а не действительные свои заслуги. Последнее, впрочем, никак не мешало ему широко и с откровенным удовольствием пользоваться всеми теми преимуществами, которые доставляло ему его положение.

Многочисленные и не слишком старательно скрываемые любовные похождения не мешали К. Г. Разумовскому быть заботливым отцом на редкость многочисленного семейства: они с Нарышкиной были родителями шести сыновей и пяти дочерей, отличавшихся редкими даже для тех времен высокомерием и спесивостью. Попытка гетмана образумить свое потомство каждый раз оказывалась тщетной, а от одного из сыновей он получил широко повторявшийся современниками ответ: «Между нами громадная разница: вы сын простого казака, а я сын русского фельдмаршала». Этим высоким воинским званием К. Г. Разумовский был награжден пришедшей к власти неизменно благоволившей ему Екатериной II. Отсюда характеристика из екатерининских «Записок»: «Он был хорош собой, оригинального ума, очень приятен в обращении и умом несравненно превосходил своего брата, который также был красавец». Хотя бы в этом вкусы ненавидевших друг друга Елизаветы Петровны и Екатерины II сходились.

И тем не менее К. Г. Разумовский обладал внутренней культурой и определенным отношением к искусству, о чем можно судить даже по отношению к постройкам московской усадьбы. Церковь Знамения была и оставалась основой композиции заднего двора, этой скрытой от посторонних внутренней, как бы семейной части усадьбы. Она по московской традиции соединялась с главным домом крытым, скорее всего деревянным, переходом. Основной ее объем – двусветный четверик с тремя ярусами поставленных на него, постепенно уменьшающихся восьмериков. Вместе с апсидой, боковыми приделами, освященными в честь Сергия Радонежского и Варлаама Хутынского, и трапезной он поднят на высокий подклет, окруженный с трех сторон открытой папертью на арках. Со стороны паперти приделы имеют самостоятельные входы. На паперть со двора вела одна лестница – внутри объема теплого перехода между церковью и главным домом.

Храм необычайно наряден благодаря широкому использованию резного белого камня и профильного кирпича. В «кружевной» убор храма входят «гребни» парапетов-фронтонов, угловые белокаменные колонки, грибовидные и кубовидные капители. Очень интересно решение глав, когда крупная центральная и три главы апсиды и приделов покрыты, словно чешуей, ромбовидными листами луженого железа. Особенной тонкостью исполнения отличаются ажурные кованые золоченые кресты.

Внутреннее убранство храма не сохранилось. Золоченый резной иконостас, выполненный в 1704 году, был разобран в 1847-м в связи с утеплением церкви. Но при Разумовском храм сохранялся в своем первоначальном виде. Он очень близок по своему решению к храму Троицы в Филях, где среди икон сохранился портрет Петра I подростком в виде архидьякона Стефана. Считалось, что его оригинал, или, наоборот, – повторение, имелся и в Знаменской церкви.

По утверждению документов, в 1732 году в нарышкинской усадьбе помимо церкви существовали «новые» каменные здания, скорее всего, сооруженные Иваном Львовичем Нарышкиным. Спустя двадцать пять лет документы подтверждают существование главного дома, соединенного с церковью теплым переходом. Начавшиеся строительные работы следует отнести к 1760-м годам, когда появились и флигели по линии улицы. При этом исследователями высказывается предположение, что переделки производились по проекту французского архитектора Ш. де Вальи, выполненному для усадьбы П. Б. Шереметева в Кускове.

Ансамбль складывается из центрального одноэтажного дома с мезонином и боковых флигелей. В основном доме размещались несколько парадных зал, тогда как под жилье отводился мезонин и крылья. Парадный подъезд приподнят на арках и имеет пандусы въездов. Хорошо спланированы вестибюль и парадный зал, но попытки некоторых исследователей связать архитектурное решение дворца Нарышкиных-Разумовских с именем зодчего В. И. Баженова представляются необоснованными. Здесь перед нами образец типичного московского дворца первой половины XVIII века с архитектурной обработкой, относящейся уже к стилю раннего классицизма. В 1799 году усадьба была продана владельцу Кускова и Останкина Николаю Петровичу Шереметеву. Впоследствии во дворце размещались различные учреждения, в том числе Московская городская дума и Охотничий клуб.

Если выйти из Троицких ворот

Среди историков Москвы не сложилось традиции связывать эту часть древнего Арбата – позднейшей Воздвиженки с именем Разумовских. Между тем именно здесь их родовое гнездо, расставаться с которым они явно не торопились. Уже после приобретения Н. П. Шереметевым основной усадьбы Разумовских бывший фаворит императрицы Елизаветы Петровны, «друг нелицемерной», по ее собственному выражению, Алексей Григорьевич Разумовский заканчивает строительство своего дома на углу Романова переулка. Во многом этот особняк повторяет композицию прежнего дома графа (Маросейка, 2/15), совпадая с ним и по основным размерам, но вместе с тем его решение очень оригинально. Угловая ротонда с колоннадой заглублена между боковыми корпусами, цокольная же ее часть, напротив, сильно вынесена вперед. В этом выступе первоначально помещались лестницы, которые прямо с улицы вели к круглому залу, играющему роль вестибюля. Этот зал окружен двумя наибольшими полукруглыми гостиными и скругленным аванзалом, который открывается во внутренний угол двора тройным окном. Обычная анфиладность зал здесь нарушена, благодаря чему возникает живая смена впечатлений в интерьерах дома.

Боярские дворы

Дворец Разумовского на Воздвиженке. 1770-е гг. Фрагмент фасада.

После пожара 1812 года здание утратило часть лепных деталей, трактовка боковых фасадов по улице приобрела большую суровость.

Но и ранее строившееся для графа А. К. Разумовского здание переходит к Н. П. Шереметеву, который выбирает его для жизни с молодой супругой (Воздвиженка, 8). Впрочем, выражение «молодой» не совсем правильно в отношении рубежа XVIII–XIX веков. В момент заключения брачного союза с графом Прасковье Ивановне Жемчуговой (сценический псевдоним) было тридцать три года, тогда как ее супругу больше пятидесяти.

Приходится расстаться и с другой легендой – о месте венчания необычной пары. Вся справочная литература указывает на церковь Симеона Столпника в начале нынешнего Нового Арбата. Однако недавно обнаруженные венчальные записи свидетельствуют, что венчание происходило в приходской церкви графа, которой был храм Николы в Сапожке, почти примыкавший к Манежу и разобранный в 1838 году. Супруги провели на Воздвиженке немногим больше трех лет, до смерти графини, наступившей в 1803 году.

Боярские дворы

Дворец Разумовского на Воздвиженке. Зал.

Боярские дворы

Н. Аргунов. Графиня П.И. Шереметева. 1801–1802 гг.

Здесь же нашел себе приют вернувшийся из ссылки декабрист И. Д. Якушкин – очередное лишенное документальных подтверждений свидетельство. Недолгое пребывание Якушкина в Москве связано с совсем иным районом. Бывший ссыльный вернулся в старую столицу в начале 1857 года, был встречен семьей и прямо с дороги поселился у сына на 3-й Мещанской в доме Абакумова (ныне – ул. Щепкина, 49). Дом находился в приходе церкви Филиппа Митрополита, почему начавших собираться здесь старых друзей по убеждениям Москва тут же окрестила «филипповцами». Дружеские встречи и беседы оказываются очень оживленными, несмотря на болезнь, приковывавшую И. Д. Якушкина к постели. Это же обстоятельство вызывает беспокойство тайного сыска. В конце марта того же года ему и М. И. Муравьеву-Апостолу предписывается немедленно выехать из Москвы и даже Московской области. 29 марта Евгений Якушкин повез отца на Николаевский вокзал. Им пришлось воспользоваться приглашением бывшего товарища И. Д. Якушкина еще по Семеновскому полку Н. Н. Толстого расположиться в его поместье Новинки, в шести верстах от станции Завидовской. В расписанном по дням незадавшемся возвращении декабриста на родину места для дома на Арбате-Воздвиженке просто не было.

Чуть раньше шереметевских домов на улице возникает еще один памятник екатерининских времен – городская усадьба Талызиных, располагавшаяся на территории бывшего Аптекарского приказа и включившая в себя его бывшую Трапезную палату. Здесь возникает своеобразное противостояние: по одну сторону улицы владения любимцев царствования императрицы Елизаветы Петровны и прямо напротив торжествующее свидетельство нового правления. Талызины – самые деятельные участники переворота в пользу Екатерины II.

Члены семьи московских служилых дворян, Талызины при Петре I были в числе первых русских моряков, получивших специальное образование в Голландии и Италии. Но обстоятельства не позволили им ограничиться одним морским делом. С начала 1760-х годов они принимают участие в дворцовых событиях, существенно сказавшихся на их собственных судьбах.

Адмирал И.Л. Талызин, пользовавшийся особой благосклонностью императрицы Елизаветы Петровны, принимает сторону ненавидимой ею великой княгини – Екатерины Алексеевны. В момент переворота Екатерина доверяет И.Л. Талызину захват Кронштадта, где мог теоретически найти себе, и притом очень надежное, убежище находившийся в Ораниенбауме Петр III со своими сторонниками – голштинскими офицерами. И.Л. Талызин является в крепость с собственноручной запиской Екатерины: «Господин адмирал Талызин от нас уполномочен в Кронштадте, а что он прикажет, то исполнять». Появившийся здесь с некоторым опозданием Петр III был встречен им ставшей знаменитой фразой: «Поскольку у вас не хватило решительности задержать меня именем императора, я вас беру под стражу именем императрицы».

Вместе с дядей в перевороте участвовали три племянника адмирала – Александр, Петр и Иван. Услуга, оказанная первым из них, вроде бы, пустяковая: Александр Талызин предоставил императрице свой мундир, в котором она могла принять присягу на верность гвардейцев. Эта реликвия хранилась в выстроенном в Москве, на Арбате-Воздвиженке, доме, где Александр Федорович поселился со своей женой, дочерью фельдмаршала С.С. Апраксина. Охлаждение Екатерины ко всей семье Талызиных наступило очень быстро, и в 1765 году, выйдя в «чистую» отставку, адмирал, как и его племянники, поселился в Москве, привечавших всех недовольных.

Любопытно, что из числа трех братьев Петр Талызин, дослужившийся до чина генерал-поручика, стал участником заговора против Павла I, но в последний момент изменил плану заговорщиков и поддержал Александра I в деле сохранения самодержавия. Его последовавшую через два месяца после убийства императора смерть современники объясняли местью былых товарищей по заговору. Существовал в разговорах и иной вариант – зазрившая совесть. Вместе с дядей в заговоре против Павла I принимал участие и представитель третьего поколения Талызиных – его племянник, капитан лейб-гвардии Измайловского полка А. И. Талызин, который в 1816 году приобрел по соседству, на Никитском бульваре, дом, ставший последней квартирой Н. В. Гоголя.

Размах талызинского строительства на Воздвиженке свидетельствовал о значительных материальных средствах заказчика. На улице были сооружены главный трехэтажный дом и два двухэтажных флигеля, обращенных к Воздвиженке торцами. Между ними находились ведшие во внутренний двор двое украшенных парными колоннами ворот. Скорее всего, по московскому обычаю, во флигелях были использованы части старой постройки.

Главный дом получил дворцовое решение – с анфиладой высоких парадных помещений во втором этаже и огромным двусветным залом, обращенным во двор. Эта парадная анфилада стала особенно обширной после того, как в 1816 году разрывы между главным зданием и флигелями были застроены. Тогда же появилась торжественно развернутая парадная лестница с большим выходящим на улицу вестибюлем. Эти помещения и часть комнат первого этажа получили богатейшую отделку с использованием искусственного мрамора, с колоннами, расписанными плафонами и рельефными «фаянсовыми» печами. Весь этот декор удалось восстановить после реставрации 1960-х годов.

Значительные изменения в общий облик талызинского дома были внесены на рубеже ХIХ—ХХ веков, когда занимавшая здание Казенная палата надстроила его боковые части до уровня главного корпуса.

Очень любопытен по своей планировке парадный двор, оказавшийся позади здания. Еще при А. И. Талызине было построено здание конюшен, симметричное древней трапезной Аптекарского приказа, и полукруглая декоративная стена между ними. Это позволило включить в общий ансамбль и косо поставленный самый старый среди остальных строений «Дом садовника», относящийся к началу XVIII века.

Талызинский дворец неслучайно был приобретен государством для размещения в нем Казенной палаты. И снова приходится уточнять расхожее благодаря путеводителям советского времени представление об этом учреждении как о «финансовом управлении города». В действительности впервые созданная Екатериной II в 1775 году Казенная палата сосредоточивала в себе все казенное управление. Она заведовала государственными имуществами и строительной частью страны. Впоследствии функции палаты сводятся к счетоводству и отчетности по приходу и расходу сумм в губернских и уездных казначействах, непосредственно ей подчиненных. Она наблюдает за поступлением государственных доходов, добивается их уплаты, но сама не вводит и не взимает никаких сборов. Казенная палата распоряжается производством всех расходов по губернии и не допускает не предписанных Министерством финансов расходов, какое бы ведомство ни пыталось их произвести.

Боярские дворы

Дом Талызина на Воздвиженке. 1787; 1816 г. Анфилада.

В результате своеобразной преемственности уже в советские годы в талызинском дворце работают сначала Секретариат ЦК РКП(б), который часто посещает Ленин, затем последовательно Наркомат юстиции, Госплан, а с 1945 года Музей архитектуры, получивший с 1963 года имя своего первого директора архитектора А. В. Щусева.

Дом № 5, который ряд советских справочников называет уютной квартирой председательствующего Казенной палаты, в действительности всегда принадлежал Крестовоздвиженскому монастырю и служил жильем для клира Крестовоздвиженского собора.

Имена владельцев здешних земель в Средние века постепенно стирались временем, и тем не менее к ним трудно не обратиться – слишком много они значили в истории страны. Так, участки под номерами 12–14 при царе Алексее Михайловиче принадлежали боярину Борису Ивановичу Морозову, воспитателю царя, женатому на сестре его жены, царицы Марьи Ильичны Милославской. Первый период правления юного царя все его решения принимались по подсказке и чуть ли не приказу боярина. Постоянной гостьей здесь бывала боярыня Морозова – знаменитая поборница старообрядчества, бывшая замужем за родным братом Бориса Ивановича.

Здание под номером 12, сохранившееся до наших дней, относится к концу XVIII века. Его отличал великолепный сад, выкорчеванный ради установки ныне снятого памятника М. И. Калинину работы скульптора Б. И. Дюжева. Открытый в апреле 1978 года грузный бронзовый монумент в настоящее время заменен торговым павильоном. Восстанавливать сад никто не стал.

Оставшееся в глубине палисадника с фонтаном здание под номером 14 – произведение одного из интереснейших московских зодчих – Романа Ивановича Клейна. Выученик Петербургской академии художеств, в дальнейшем несколько лет стажировавшийся в Париже, Клейн известен также своей преподавательской работой в Рижском политехническом институте и Московском высшем техническом училище (ныне – МГТУ им. И. Э. Баумана). В Москве по его проектам построены Государственный музей изобразительных искусств им. Пушкина, здание универсального магазина «Мюр и Мерилиз» – ныне ЦУМ, «Чайный дом» С. Перлова на Мясницкой, Средние Торговые ряды на Красной площади и в 1912 году Бородинский мост-памятник Отечественной войне 1812 года.

Особняк был построен по заказу А. А. Морозова, промышленника и предпринимателя. С начала XX века его хозяйкой стала Варвара Алексеевна Морозова, входившая в руководство Товарищества Тверской мануфактуры. Много писалось о ее литературном и общественном салоне, не меньшее значение имела и широчайшая благотворительная деятельность Варвары Алексеевны. Она входит в Благотворительное общество при психиатрической клинике имени Морозова, Общество для пособия нуждающимся студентам при Московском университете, в Попечительский совет при Народном университете имени Шанявского, Городское попечительство о бедных, Общество вспомоществования нуждающимся студентам Императорского технического училища, Городской библиотеки – бесплатной читальни имени И. С. Тургенева. Она попечительница Городского ремесленного училища, носящего ее имя, и Рогожского городского начального женского училища. Это Варваре Алексеевне принадлежат слова: «Деньги схватить, коли случай подвернется, и дурак сумеет. А вот смысл им придать, человеческий смысл – такое искусство, как дар Божий, немногим дано».

Гостями В. А. Морозовой бывали А. П. Чехов, В. Я. Брюсов, К. С. Станиславский, В. И. Немирович-Данченко, В. Г. Короленко, Г. И. Успенский. В 1905 году Морозова предоставила свой особняк лекторской группе МК РСДРП. Среди выступавших с докладами были историк М. Н. Покровский, И. И. Скворцов-Степанов, историк, публицист и экономист, работавший учителем в Городском училище на Арбате.

В советские годы особняк Морозовых последовательно занимали Институт социальной гигиены, Международный аграрный институт во главе с известным болгарским коммунистом Василием Коларовым, Комиссия партийного контроля при ЦК КПСС. С 1959 года в нем располагался Союз обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами.

Соседний особняк, известный в Москве под названием «Мавританского замка», был построен по заказу А. А. Морозова на подаренной ему матерью земле. Архитектурный облик дома, привлекающий туристов сегодня, вызвал искреннее негодование В. А. Морозовой. По словам современников, она бросила в гневе сыну: «То, что ты дурак, все знали в семье, а теперь узнала вся Москва». Не менее возмущенно откликнулся на появление этого здания и Л. Н. Толстой в XII главе второй части романа «Воскресение»: «глупый, ненужный дворец какому-то глупому и ненужному человеку».

Возможно, именно поэтому Морозов-младший доверил свой замысел – «фантазию на мавританский стиль» с использованием мотивов португальского замка Синтра – неизвестному архитектору. В. А. Мазырин специализировался на строительстве тюрем и имел в этом отношении даже собственную теорию, которой делился с Константином Коровиным и Федором Шаляпиным. Отсюда, кстати сказать, такое резкое отличие пышнейшего парадного подъезда, витых колонн портала, фланкирующих его круглые башни со стенами, покрытыми высеченными в камне раковинами, короны кружевных парапетов с предельно строгим дворовым фасадом, где совершенно гладкую плоскость стен прорезают только большие окна.

В воспоминаниях К. А. Коровина есть эпизод спора В. А. Мазырина, которого приятели шутливо звали «Анчуткой», с А. М. Горьким:

«– Позвольте, господа, – сказал Мазырин. – Никогда не надо начинать с театра, храма, домов, а первое, что надо строить, – это остроги.

Горький, побледнев, вскочил из-за стола и закричал:

– Что он говорит? Ты слышишь, Федор? Кто это такой?

– Я кто такой? Я – архитектор, – сказал спокойно Мазырин. – Я знаю, я строю, и каждый подрядчик, каждый рабочий хочет вас надуть, поставить вам плохие материалы, кирпич ставить на песке, цемент уворовать, бетон, железо. Не будь острога, они бы вам показали. Вот я и говорю – город с острога надо начинать строить.

Горький нахмурился:

– Не умно.

– Я-то дело говорю, я-то строил, а вы сочиняете... и говорите глупости! – неожиданно выпалил Мазырин.

Все сразу замолчали».

В 1918 году по фасаду морозовского особняка было протянуто огромное полотнище с надписью черными буквами: «Пролеткульт». Организация эта объединяла писателей – выходцев из рабочей среды. Это поэты М. Герасимов, В. Кириллов, И. Садофьев, Н. Полетаев. Сюда приходят в начале своего литературного пути В. Казин, А. Гастев. В Москве и Петрограде издаются пролеткультовские журналы «Кузница», «Пролетарская культура», «Грядущее». В самом морозовском особняке размещается Театр Пролеткульта, проходят литературные чтения. В ванной комнате находит себе квартиру Есенин вдвоем с М. П. Герасимовым. Он пишет здесь «Небесного барабанщика». Вместе с Герасимовым, С. А. Клычковым и Н. А. Павловичем они создают киносценарий в четырех частях «Зовущие зори».

Н. А. Павлович вспоминал об этом сценарии, что «материалом для „Зовущих зорь“ послужили и московский Пролеткульт, и наши действительные разговоры и утопические мечтания, и прежде всего сама эпоха... Эпизоды 13, 14, 15, 16–23 мы придумывали в столовой на Арбате (ныне – „Прага“), куда часто ходили все вместе обедать из „Пролеткульта“.

К первой годовщине Октября Есенин, Герасимов и Клычков по предложению скульптора С. Т. Коненкова написали кантату в память о борцах революции на музыку И. Шведова. Кантата исполнялась на Красной площади 7 ноября 1918 года при открытии памятного барельефа С. Т. Коненкова на стене Сенатской башни „Павшим в борьбе за мир и братство народов“.

Кипевший жизнью, искренней увлеченностью сотен литераторов, деятелей театра Пролеткульт сразу же привлекает к себе внимание вождей нового строя, и именно на нем начинают испытываться методы идеологического руководства, жесточайшей политической цензуры. Таким первым цензором Пролеткульта выступает сам Ленин. Казалось бы, идеи „мирового октября“, „железного пролетария“, беззаветно отдающего жизнь новым идеям, вопрос не индивидуальных, а „классовых“ эмоций должны были устраивать правительство большевиков. В действительности они настораживают новых идеологов и побуждают их выступить с разоблачением и в конечном счете уничтожением „осиного гнезда“.

8 октября 1920 года Ленин лично готовит резолюцию „О пролетарской культуре“ и ставит вопрос о Пролеткульте на заседании ЦК РКП(б). Главное расхождение основывалось на том, что пролеткультовцы не допускали двойных стандартов, тем более начинавшей действовать системы социального холокоста, работавшей не на идею – на укрепление власти тех, кто ее уже успел захватить. Сталкиваются принципы дисциплины сознательной, свободы как реального внутреннего раскрепощения ради достижения определенных, непременно общих целей и принципа свободы как „осознанной необходимости“, когда необходимость диктуется некими не отвечающими за свои действия вождями.

Неслучайно в здании Пролеткульта ставят спектакли Сергей Эйзенштейн и Всеволод Мейерхольд, выступает на диспутах Владимир Маяковский. Неслучайно и то, что с окончанием НЭПа, в 1928 году, морозовский особняк переходит к дипломатическим представителям. С 1954 по 1958 год в нем находится не менее закрытое учреждение – так называемый ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей), с 31 марта 1959-го Дом дружбы с народами зарубежных стран. Имена и годы остались неотмеченными на его стенах, как, впрочем, и то обстоятельство, что до появления морозовского „Мавританского замка“ располагался на этом участке знаменитый цирк Гине и одно время антреприза художника Московской конторы императорских театров И. Е. Гринева „Скоморох“, пытавшаяся восстановить представления церковного театра XVII века, в частности „Пещное действо“. Тексты для „действа“ восстанавливал профессор Московского университета Морозов, а оформление было первым театральным опытом только что окончившего Московское училище живописи, ваяния и зодчества Константина Федоровича Юона.

Наконец, в помещении цирка Гине давал в 1880-х годах первые общедоступные концерты профессор-пианист В. И. Сафонов от имени только что образованной Московской консерватории. Как не хватает нам, сегодняшним, этой простой и повседневной памяти, чтобы почувствовать себя частью единого постоянно стремящегося вперед потока культуры! И разве не важно для нашей памяти, что шереметевские дома до самого Октябрьского переворота продолжали оставаться собственностью членов и прямых потомков все той же семьи: № 6 – графа Александра Дмитриевича, а № 8 – графа Сергея Дмитриевича Шереметевым, ни при каких финансовых катаклизмах не хотевших расставаться с родовыми гнездами. Если первый жизненной активностью не отличался, второй, наоборот, имел чин обер-егермейстера Двора, входил в совет Российского общества сельскохозяйственного птицеводства, Московского дворянского института имени императора Александра III, Московского епархиального училища и был самым деятельным членом Комитета по устройству в Москве Музея 1812 года.

Многочисленные фотографии начала XX века позволяют увидеть, насколько изменилась Воздвиженка – когда-то улица сплошных особняков дворцового типа и церквей, согласно московской градостроительной традиции, составлявших вертикальные доминанты всех улиц, ближних и дальних городских перспектив. Со стороны Кремля Воздвиженку замыкал храм Николы в Сапожке. На нарышкинской усадьбе возвышался огромный и очень нарядный храм Ирины с отдельно стоящей звонницей. Подобное посвящение церкви было связано с тем, что имя Ирины носила мать супруги царя Михаила Федоровича, царицы Евдокии Лукьяновны Стрешневой. Ириной окрестили и первого ребенка царской четы – царевну Ирину Михайловну, которую отец так хотел отдать за датского королевича.

В конце улицы ансамбль Крестовоздвиженского монастыря корреспондировал с как бы замыкавшей улицу церковью Бориса и Глеба. В первоначальном своем виде Арбат-Воздвиженка как бы упиралась в стены Белого города, ломалась почти под прямым углом и вместе с Калашным и Малым Кисловским переулками уходила в Арбатские ворота, оставляя церковь Бориса и Глеба по левой руке.

Одобренный Екатериной II план реконструкции Москвы включал замену подлежавшей разборке стены Белого города бульварами. Арбатские ворота оказались последними по времени сноса – конец 1790-х годов, когда и смогла образоваться собственно Арбатская площадь.

Мастер из Джульфы

Сомнений не оставалось. Посольство в Константинополь должно было ехать. Переговоры с Оттоманской Портой становились неизбежными перед лицом год от года возраставших притязаний турецкого султана.

Впрочем, на этот раз кроме обычного дипломатического розыгрыша, который предстояло провести одному из самых талантливых дипломатов времен Алексея Михайловича – боярину Ордину-Нащокину, посольство могло рассчитывать и на очень существенную помощь скрытых союзников. Могущественная торговая компания купцов из Новой Джульфы, в окрестностях персидской столицы, обращалась к своим соотечественникам-армянам, жившим под властью султана, всеми доступными им средствами содействовать успеху русских дипломатов. Да и как могло быть иначе, когда на московского царя – единственного – возлагалась надежда, что он поможет в освобождении давно потерявшей независимость и разделенной на части Армении.

И вот старательнейшим образом подготовленное посольство готово тронуться в путь. Огромный караван снабжен необходимыми грамотами и документами, подарками, снаряжением, охраной. Время не терпит, но, оказывается, все может подождать, пока главный переводчик и правая рука посла Василий Даудов отвезет и представит царю только что прибывшего в Москву „Кизилбашския земли армянския веры живописца“ Богдана Салтанова.

Да-да, всего-навсего живописца, которых и без того было вполне достаточно в штате Оружейной палаты. Необычная поездка в Преображенское, где жил летним временем Алексей Михайлович, и – вещь уж и вовсе необъяснимая! – трехмесячное пребывание Салтанова в Преображенском. Без малейших отметок в делах Посольского приказа, без распоряжений по Оружейной палате, которой подчинялись все царские художники.

Салтанов работал – вне всякого сомнения. Работа его устраивала царя – и здесь не может быть двух мнений. Разве мало того, что корм и питье отпускаются Салтанову с Кормового царского двора, а по возвращении из Преображенского в Москву художник получает право на самое почетное, никогда не достававшееся его собратьям-художникам жилье – в Китай-городе, на Посольской улице, на дворе, которым пользовался для своих подопечных именно Посольский приказ. А когда через полгода вспыхивает на этом дворе пожар, Салтанову выдается „на пожарное разорение“ втрое больше денег, чем любому из царских жалованных живописцев.

Как же завидовал этим привилегиям прославленный Симон Ушаков! Особенно двору – удобному для жилья, тем более для живописной работы и размещения целой школы. Неслучайно до передачи его Салтанову существовала здесь школа кружевных дел государева мастера Федора Воробьева. И дом-то был на высоком каменном подклете, с каменным крыльцом, рубленый и под драничной крышей, а в доме три большие палаты с муравлеными печами, забранными стеклом оконницами, отдельной кухней – „стряпущей“ – и просторной баней прямо в подклете. На дворе к услугам хозяина – три жилых новеньких избы, конюшня с высоким сеновалом, навес для саней и повозок. В саду – разные сорта особенно любимой москвичами смородины, а для удобства – через весь двор наведенные от грязи деревянные мостки, не говоря о „частоколе толстом сосновом на иглах“. Такому хозяйству легко позавидовал бы и иной боярский сын. Симон Ушаков хлопотал о нем еще до появления Салтанова, но получил лишь после того, как „иноземец Кизилбашския земли“ отстроил себе собственный двор. Не поскупился Алексей Михайлович и с „кормовой дачей“ для Салтанова. Десять ведер вина дворянского, ведро вина двойного, полведра „романеи“, полведра „ренского“, десять ведер меду, пятнадцать ведер пива, не считая нескольких штук белуги, осетрины да разных „свежих рыб“ и хорошего веса пшеничной муки, – так дарили только послов. Но, может быть, Салтанов и не был в глазах царя простым художником, хотя позднее, в связи с поступлением на царскую службу, ему и будет предписано „выучить своему мастерству из русских людей учеников впредь для ево государевых живописных дел“.

Боярские дворы

С. Лопуцкий. Царь Алексей Михайлович. XVII в.

Фамилии – конечно же они повторялись. Не могли не повторяться в городе, насчитывавшем в то время больше двухсот тысяч человек. Знала Москва и Салтановых. В 1649 году за Москвой-рекой, у Пятницкой улицы, в приходе Черниговских мучеников Михаила и Федора покупает себе у вдовой попадьи двор „новокрещен“ Салтанов Иван. Простой однофамилец? Если бы спустя тридцать лет не владела тем же двором вдова „новокрещена“ Наталья, у которой жил московский дворянин Самойла Блудов, приходившийся и племянником покойному, и прямым родственником вновь приехавшему Салтанову Богдану. Выходит, чужой для художника Москва не была. Больше того: знакомо было царю и его собственное имя.

Армянская земля потеряла свою независимость. Бороться за нее с оружием в руках у народа не было сил. Зато существовала иная возможность, требовавшая не меньшей самоотверженности, настойчивости, изворотливости и дипломатических способностей. Вернуть самостоятельность родной земле с помощью иноземных сил, расчета на чужие интересы и выгоду. Оказавшиеся под властью иранского шаха и насильственно вывезенные с родины купцы из Новой Джульфы – предместья персидской столицы Исфагани – выискивали, и как же удачно, эти пути. Под прикрытием обыкновенных торговых дел куда как удобно и незаметно было заниматься делами политическими. В Москве же у армян и вовсе рано появляются свои постоянные ходатаи.

Приехало к московскому царю в 1654 году посольство иранского шаха – переговорам с Персией, казалось, не было конца, – и неожиданно остается на царской службе его советник, армянин Василий Даудов. Полвека пробудет он в Посольском приказе, неизменно поддерживая своих сородичей, ходатайствуя за их интересы. Направляет персидский шах в Москву послом Григора Лусикова, и тот захватывает с собой, под своим покровительством, представителей джульфийской армянской торговой компании. Глава джульфийских купцов-дипломатов Захар Ходжа не замедлит в 1660 году повторить свой визит и снова встретит самый радушный и уважительный прием. Получил он личную аудиенцию у царя – сколько приходилось дожидаться такой чести государственным посланникам! – а перед его домом все время московской жизни стоял почетный караул. Московское правительство явно ценило и побуждения, и реальные возможности джульфийских купцов.

Впрочем, дипломатия дипломатией, переговоры переговорами, но, верные своей профессии, купцы не отказывались и от более простых способов завоевания симпатий московского царя. Привезенным ими подаркам оставалось только дивиться: огромные деньги – другие подарки, которыми не были обойдены и все члены царской семьи, и все приближенные московского государя. Игра стоила свеч!

И еще – непревзойденное мастерство. Алексей Михайлович имел самую реальную возможность убедиться, каких во всех отношениях ценных союзников и подопечных мог при желании получить.

Боярские дворы

Б. Салтанов. Алмазный трон. Исфагань. XVII в.

Алмазный трон царя Алексея Михайловича – он и сегодня составляет украшение нынешней Оружейной палаты – воспроизводится во всех описаниях кремлевских сокровищ, возбуждает восторги зрителей и специалистов-искусствоведов. На него купцы не пожалели ни ценнейшего сандалового дерева, ни двадцати восьми фунтов золотых и восьми фунтов серебряных украшений, ни многих тысяч алмазов, бриллиантов, драгоценных камней, специально подбиравшихся на рынках Мидии. Ремесленники джульфийской мастерской Сагада, отца Захара Ходжи, знали свое дело, а заказчики не останавливались ни перед какими тратами. Ничто не имело цены перед возможностью вывести на троне витиеватую и многозначительную латинскую надпись-пожелание: „Могущественнейшему и непобедимому московскому императору Алексею, на земле счастливо царствующему, сей трон с величайшим искусством и тщанием сделанный, да будет счастливым предзнаменованием грядущего... 1659 год“. Даже после таких даров переговоры в Посольском приказе продолжались больше года. Зато результаты превзошли все самые смелые ожидания джульфийцев. Не только им, но и всем армянским купцам, где бы они ни жили, давалось право торговать по всей Волге – от Астрахани и дальше до Архангельска – с такими таможенными преимуществами, какими не пользовалось до того времени ни одно иностранное государство. Армяне-ремесленники могли открывать в Московии свои производства, а лично для себя Алексей Михайлович захотел того самого художника, который рисовал алмазный трон и к тому же выполнил гравированную на меди композицию „Тайной вечери“. Желание немалое, раз речь шла об опытном и талантливом мастере. Захар Ходжа напишет о нем в 1666 году, по возвращении в Персию, что „а имя ему Богдан“, и посоветует своему адресату, посольскому дьяку Алмазу Иванову, использовать Богдана для обучения учеников. Письмо выглядело так, как будто вопрос о приезде Богдана в Московское государство был уже решен.

Джульфийским дипломатам, безусловно, выгодно удовлетворить желание могущественного и нужного им царя, но вот сам Богдан – что побудит его принять подобное приглашение? Охота за деньгами? Вряд ли он знал на родине нужду, но и в последующие годы жизни в Москве не проявлял никакой особенной жадности. Поиски приключений, новых, не пережитых впечатлений? Но те же московские годы рисуют Салтанова скорее ремесленником, знающим и любящим свое дело, охотно набирающим все новые и новые заказы и редко выходящим из мастерских. Оставалось последнее предположение – у Салтанова, как и у его сородичей-купцов, могла быть определенная миссия, выполнив которую ему просто не захотелось расставаться с полюбившимися и гостеприимными краями. Единственным в своем роде он никак не был. И все-таки решение далось не сразу. Гостеприимство, щедрость, знаки монаршьего благоволения, наверно, искушали, но не убеждали. Салтанов предпочитает на первых порах положение гостя. Присматривается, примеряется, делает первые профессиональные опыты. С него никому и в голову не приходит спрашивать образцы мастерства, как со всех остальных художников. Зато он сам, по доброй воле, „взносит“ в Оружейную палату сваренную им олифу – камень преткновения для самых опытных и умелых мастеров. И свидетельствующий ее Симон Ушаков вынужден признать, что качеством салтановская олифа лучше той, которую варил его предшественник при московском дворе, Станислав Лонуцкий, хотя он, Ушаков, берется изготовить еще лучшую. Спор двух превосходных знатоков своего дела – в нем Оружейная палата могла быть только заинтересована.

Пожар на Посольском дворе многое предрешит и ускорит. Иного достойного, на посольском уровне, жилья в это время у Посольского приказа нет, да и совсем неудобно было бы о нем просить.

И Салтанов принимает решение – в августе 1667 года в „столбцах“ Оружейной палаты появляется запись о зачислении художника на государеву службу. Царским указом ему назначается самое высокое среди живописцев и иконописцев жалованье и деньгами, и съестными припасами. Достаточно сказать, что годовой денежный оклад Салтанова равнялся сумме выкупа за наиболее талантливого и необходимого для дворцовых работ иконописца, который выплатила Оружейная палата дворянину Григорию Островскому за его крестьянина, выученика Симона Ушакова, Григорейку Зиновьева.

Увлечение талантливым и новым для Москвы художником, уважение к его мастерству – все это легко было бы понять, если бы не характер работ, которые поручаются Салтанову. Первый из сохранившихся в „столбцах“ заказ – всего-навсего „преоспехтирный вид“, иначе – „перспектива“, которые давно писались московскими художниками. Правда, это вид государева двора, и все же... Зато гораздо больше числится за Салтановым самых обыкновенных „верховых поделок“, как определяли современные документы все виды прикладных работ для дворца.

Шкафы, доски для столов – столешницы, ларцы, стулья, сундучки-подголовники со скошенными крышками, деревянные кресла, подставки – „налои“ для книг, точеные кровати на подставках и под затейливыми балдахинами „новомодного убору“, переносные погребцы, рамы для картин, даже расписные оконные стекла – все проходило через его руки. Что же из этого так ценилось современниками – возможность покрыть росписью мебель и окна? Но художники и прежде расписывали предметы домашнего обихода – один из наиболее низкооплачиваемых видов работ. Обычно этим занимались иконописцы, и притом самой низшей, третьей, статьи. Верно и то, что из „столбцов“ далеко не всегда понятно, в чем выражалось собственно салтановское искусство, даже с какими предметами ему приходилось иметь дело.

Что это за „ящик“ и как его Салтанов „взчернил“, или стол, который „выаспидил“, или еще один „ящик с дверцой“, о котором сказано, что в нем было „50 лиц по золоту и красками“? А заказ, ради которого живописца оторвали от письма царских икон, – „написать объяринные обрасцы травчетые по обоих сторонах“ и „сработать бархотные обрасцы“, когда известно, что объярь и бархат – ткани? На образцы пошло четыре сорта красной краски, „клею на гривну, олифы да масла оллненого на 5 алтын“ – других подробностей не сохранилось. Или и вовсе таинственная „шкатуна“ из палат царицы Натальи Кирилловны, в которую сразу по ее окончании столярами требовалось „написать“ двенадцать ящиков!

Боярские дворы

Топологический фрагмент жилой комнаты. Москва. XVII в.

„Шкатуна“ о двенадцати ящиках

И надо же, чтобы как раз „шкатуна“ особенно удалась художнику: в награду за нее он получает деньги на покупку верховой лошади. Лучшего средства сообщения Москва не знала.

„Шкатуна“ – самого слова, понятия ни в каких справочниках по русскому искусству не встречалось. Увидеть собственными глазами – как это, оказывается, важно даже для исследователей, даже для историков, самой своей профессией воспитанных на том, что слишком мало материальных свидетельств прошлого доходит до потомков. И разве можно сопоставить степень изученности сохранившихся вещей и документов!

Под названием „шкатуны“ не известен ни один музейный экспонат, но в современных Салтанову, да и в более ранних описях имущества москвичей – составлялись такие и в связи с наследованием, и в связи с тяжбами, и при конфискациях – это слово отыскать удалось. „Шкатуны“ были разными – описи не скупились на подробности, – всегда дорогими, и главное, их было много.

Замысловатая подставка – „подстолье“ – в сплошной, часто вызолоченной резьбе, и на нем род шкафа со множеством ящиков, частью скрытых за маленькими дверцами. Встречалось и точное подобие „шкатуны“ Натальи Кирилловны. В современном описании она выглядела так: „Шкатуна немецкая на шти (шести. – Н. М.) подножках витых; а в ней в средине створ двойной; а в ней за затворами в средине 5 стекол; да посторонь 7 ящиков выдвижных; да с лица во всей шкатуне 12 ящиков больших и малых выдвижных же; а по ящикам нарезаны с лица, по черепахе, травы оловом; на верху шкатуны гзымс, а у него внизу две личины человечьих с крыльями золочеными; а на верху и посторонь 3 шахматца золоченых; под шкатуною внизу, меж подножек, личина на две резьбы золочена“.

Пусть язык описания непривычен – в точности ему отказать нельзя. Просто с течением времени для обозначения старых понятий стали применяться новые термины: гзымс – карниз, личина – изображение, затворы – дверцы. Если внести эти поправки, перед нами кабинет – самый модный и высоко ценившийся вид мебели в Европе XVII века. Кабинетами обставляли свои дворцы испанские короли, увлекался версальский двор. Их дарил в знак высшего своего благоволения великий герцог Тосканский из семьи Медичи. От них получат название комнаты, где они стояли, а во Франции – и просто комнаты. Да, кабинет – целая глава в истории быта и прикладного искусства.

Сначала обыкновенный небольшой ларец с двумя створками, за которыми находились ящики, кабинет, появившись еще в XVI веке, начинает быстро увеличиваться в размерах. В XVII веке для него уже требуется специальная подставка (без подстолья это и будет салтановский „ящик“!), а конструкция становится все сложнее и сложнее. На фасаде кабинетов делаются колонки, карнизы, балюстрады, имитируя архитектуру здания. На дверцах и ящиках появляются картины, выполненные из самых разнообразных материалов. И здесь каждая страна вырабатывает свой стиль, свои особенности.

Испанские мастера увлекаются прорезными металлическими накладками на цветном бархате. Они помещались на наружных стенках, а дверцы и ящики инкрустировались слоновой костью. Флорентийские мебельщики, которыми так гордился герцог Тосканский, делали кабинеты из черного дерева с набором из цветного камня. На ящиках расцветали яркие объемные цветы, птицы, фрукты. Милан предпочитал сочетание черного дерева со слоновой костью. А на севере Европы, в имперском городе Аугсбурге, который славился резчиками по дереву, была обязательной богатая резьба на подстольях. На фасадах делался набор из черепаховых пластинок и металла – серебра, меди или свинца – в сложнейшей для исполнения прорезной технике.

Московский подьячий не ошибался, называя описанную им „шкатуну“ немецкой. Аугсбург производил и еще один вид кабинетов – с дверками, на которых писались пейзажи. Но „шкатуна“, для которой писал ящики Салтанов, не повторяла буквально ни аугсбургского и никакого другого типа. У нее была своеобразная конструкция, и, сработанная местными мастерами, она украшалась одной живописью. Это уже собственно московский кабинет. И его рождение означало, как много изменилось не только в царском обиходе. Кабинет был рассчитан на то, чтобы держать в нем документы, особенно письма. Значит, переписка стала распространенной, писем писалось достаточно много, и были они одинаково нужны и привычны и женщинам, и мужчинам.

Когда мода повторяется

Существует история живописи. Существует история архитектуры. Существует и история мебели. Но в том, пока еще очень скупом ее разделе, который посвящен России, XVII веку отводятся вообще считаные строчки. Недостаток сохранившихся образцов? Несомненно. Но верно и то, что здесь сказал свое слово XIX век, то представление о русской старине, которое появилось в восьмидесятых его годах.

Это выглядело возрождением национальных традиций, возвращением к забытым родным корням – тяжеловесные громады кирпичных зданий в безудержном узорочье „ширинок“, „полотенец“, замысловатых орнаментов и карнизов, выполненных из кирпича, как в здании московского Исторического музея.

Архитекторы действительно обращались к памятникам прошлого, действительно штудировали XVII век, но каждый найденный прием или мотив использовался в свободном сочетании с другими, вне той конструктивной логики и рационального смысла, которым руководствовались когда-то древние зодчие. Рождались дома-декорации как вариации на очень поверхностно понятую тему, а вместе с ними – и искаженное представление о стиле, о целой эпохе. И сейчас в перспективе москворецких набережных бывший дом Перцова с его замысловатыми кровлями, окнами неправильной формы, майоликовыми вставками на кирпичных стенах многим кажется куда более „древнерусским“, чем отделенные от него рекой беленые и строгие по рисунку палаты дьяка Аверкия Кириллова.

А ведь палаты Кириллова – самое типичное жилье XVII столетия. Хоть предание связывает их с именем Малюты Скуратова, страшного сподвижника Ивана Грозного, и по наследственным связям – с семьей Годуновых, свой окончательный вид они приобрели в 1657 году. Тогдашний их хозяин лишь спустя двадцать лет достиг по-настоящему высокого положения – стал думным дьяком, а еще через пять погиб среди сторонников маленького Петра во время бунта выступивших против Нарышкиных стрельцов.

Сколько можно здесь угадать о жизни этого давно ушедшего человека! Стоял дом в глубине двора, бок о бок с церковью, в которую вела кирпичная галерея. Церковь становилась частью дома и обязательно семейной усыпальницей. Так и здесь сохранила она надгробия и самого „мученически скончавшегося“ Аверкия, и его умершей через несколько месяцев „от злой тоски“ жены, и неизвестного, о ком сегодня говорят только первые строчки надписи: „Всяк мимошедший сею стезею прочти сея и виждь, кто закрыт сею землею...“ Нет ничего удивительного и в побелке усадьбы, если вспомнить, что в 1680 году были побелены все кремлевские стены. И все-таки палатам Аверкия Кириллова явно не хватает хрестоматийного теремного колорита, без которого тем более не представить внутреннего убранства жилья.

Кто не знает, что и богатые хоромы обставлялись наподобие избы, – здесь взгляд ученых до конца совпадал с убеждением неспециалистов. Широкие лавки по стенам, разве что крытые красным или зеленым сукном, большой стол, божница в красном углу, повсюду резьба и – как свидетельство настоящей роскоши – расписанные „травами“ стены. Предметы европейской мебели считались редкостью, исключением и якобы не стали обиходными вплоть до петровских лет.

Боярские дворы

Палаты Аверкия Кириллова на Берсеневской набережной. Фасад начала XVIII в.

Казалось бы, это косвенно подтверждалось и московскими изысканиями археологов. Они установили, что жизнь зимним временем даже в самых поместительных домах ограничивалась несколькими горницами. Если в доме хозяина среднего достатка было около десяти покоев, зимой его семья обходилась одним-двумя. Тут и спали, и занимались домашними делами, и коротали время. Где же было размещать сколько-нибудь сложную и громоздкую обстановку!

В „теории избы“ все устраивало историков. Не хотели с ней примириться только современники, те самые москвичи, которые жили в городе четыреста лет назад.

Оказавшись в 1680 годах в доме Василия Голицына, стоявшем на углу Тверской и Охотного ряда, польский посланник Невиль писал: „Я поражен богатством этого дворца и думал, что нахожусь в чертогах какого-нибудь итальянского государя“. И характерно – говорит Невиль не о роскоши вообще. Он вспоминает именно итальянские образцы. В отчете дипломата, который обязан был быть в общем объективным и точным, подобная оценка вряд ли случайна.

Или на той же Тверской дом Матвея Гагарина. Его архитектура, которой будет восхищаться такой скупой на похвалы зодчий, как Василий Баженов, и внутренний вид побудят современников определить, что он устроен „на венецианский манер“. Сравнение подтвердится перечислением заключенных в нем чудес – мебели из редких сортов дерева, мрамора, бронзы, зеркальных потолков, наборных полов и в довершение – хрустальных чаш, где плавали живые рыбы. И многое из этого богатства Матвей Гагарин перевез из своих старых палат.

Сошлется на „итальянский вкус“ в архитектуре дворца Лефорта известный голландский путешественник Корнелис де Брюин, оказавшийся в Москве в январе 1702 года. Вспомнят итальянские образцы и другие иностранцы в связи с иными жилыми московскими домами.

Такая обстановка в Москве? Правда, в отношении торговли с иностранцами Москва располагала широкими возможностями. Одна из первых глав основного законодательного документа XVII столетия – „Уложения“ царя Алексея Михайловича так и гласила: „А буде кто случится ехать из Московского государства для торгового промысла, или для какого иного своего дела в иное государство, которое Государство с Московским Государством мирно, и тому на Москве бити челом государю, а в городех воеводам о проезжей грамоте... А в городех воеводам давать им проезжие грамоты без всякого задержания...“ Значит, мебель вполне могла быть привозной, заграничной, как это и принято считать. Но, не говоря о слишком высокой в таком случае цене, как бы удалось ее доставить в необходимом количестве?

Широкая деревянная рама на ножках, с бортами и колонками для балдахина по углам – так выглядела кровать, которой пользовались во всей Европе. Немецкие мастера делали ее из орехового дерева с богатой резьбой и вставками из зеркал или живописи на потолке балдахина. У Салтанова она имеет иной вид: „рундук деревянной о 4-х приступех, прикрыт красками. А на рундуке кроватной испод резной, на 4-х деревянных пуклях (колонках. – Н. М.), а пукли во птичьих когтях; кругом кровати верхние и исподние подзоры резные, вызолочены; а меж подзоров писано золотом и расцвечено красками“. При этом сложился уже и порядок, как „убирать“ такую кровать.

В московской горнице на матрас – „бумажник“ – и клавшееся под подушки изголовье – „зголовье“ – надевались наволочки рудо-желтого – оранжевого – цвета, а на подушки – пунцового. В самых богатых домах их обшивали серебряными и золотыми кружевами, а внутри закладывали „духи трав немецких“. Прикрывать постель любили покрывалом из черного с цветной вышивкой китайского атласа.

Кровать „новомодного убору“ не шла ни в какое сравнение по своей ценности ни с коврами – на московском Торге было немало и персидских, и „индейских“, шитых золотом, серебром и шелками по красному и черному бархату, – ни даже с часами. Самые дорогие и замысловатые часы – „столовые боевые (настольные с боем. – Н. М.) с минютами, во влагалище золоченом, верх серебряной вызолоченной, на часах пукля, на пукле мужик с знаком“ – обходились в семьдесят рублей, попроще – „во влагалище, оклеенном усом китовым, на верху скобка медная“ – вдвое дешевле. Зато кровать, сделанная Салтановым, оценивалась в сто рублей, постель на ней – в тридцать. Атласное покрывало можно было купить отдельно за три рубля.

Конечно, Салтанов „работал“ кровати для дворцового обихода. Их имели еще министр царевны Софьи Голицын и будущий губернатор Сибири Гагарин, которого Петр в конце концов казнил за лихое казнокрадство. Но по салтановским образцам начинали делаться вещи и проще, появляющиеся в торговых рядах. Кровать оказывается и в доме попа кремлевских соборов Петра Васильева, чье имя случайно сохранили документы. Ее имеет и жилец попа, „часовник“, иначе – часовых дел мастер, Яков Иванов Кудрин.

Что говорить, мастерство часовника Кудрина было редким. Состоял он при курантах Сухаревой башни, вместе с ними перебрался в Шлиссельбург, а позже смотрел за часами в петербургских дворцах Петра и Меншикова. И все же „крестьянский сын деревни Бокариц Архангельского уезду“ Кудрин продолжал оставаться всего лишь ремесленником.

Казалось бы, что особенного в появлении того или другого обиходного предмета. Еще куда ни шло – „шкатуна“, ну а самая обыкновенная кровать? Но разве дело только в том, насколько нарядной она в те годы выглядела? Главное – на нее не ляжешь одетым, сняв одно верхнее платье. А ведь как раз так и рисовался сон в русской горнице XVII века: лавка, на лавке войлок и подушка, сверху одеяло или и вовсе овчина.

Другая мебель – другие привычки. Кто бы попытался себе представить палаты без сундуков... Они единственные считались хранилищем „рухляди“ – мягких вещей и нарядов. Но вот Москва, оказывается, хорошо знала и шкафы. Мало того. Шкафы, и среди них самые модные на Западе – гамбургские, огромные, двустворчатые, с резным щитом над широким, далеко вынесенным карнизом, просто вытеснили сундуки из парадных комнат. Была здесь и мода, была и прямая необходимость: в шкафах платье могло уже не лежать, а висеть. Иначе и нельзя было при менявшемся на „польский“ лад крое одежды.

Составлявшие описи подьячие свободно разбирались в особенностях изготовления шкафов: „Шкаф большой дубовой, оклеен орехом“. Имелась в виду ореховая фанера, а ведь этот материал – новинка и для Европы. Фанера появилась во второй половине XVI века с изобретением аугсбургским столяром Георгом Реннером пилы для срезания тонких листов древесины.

Не редкость и шкафы, фанерованные черным деревом. По-видимому, Салтанову приходилось воспроизводить именно этот материал, „взчерняя“ шкафы или „ящики с дверцами“ – верхние части кабинетов. Чернились Салтановым наборы мебели для целых комнат – понятия гарнитуров еще не было ни в западных странах, ни в Московском государстве – и почти всегда стулья.

Еще бытовали в богатых московских домах лавки. Встречались „опрометные“ – с перекидной спинкой скамьи. Зато где только не было стульев. Столярной, а нередко токарной работы, с мягкими сиденьями, обивались они черной или золоченой кожей, простым „косматым“ или „персидским полосатым“ бархатом, более дешевой тканью – цветным или волнистым триком. В домах победнее, у того же попа Петра Васильева, шла в ход „телятинная кожа“ и сукно. Но главным украшением обивки всегда оставались медные с крупными рельефными шляпками гвозди, которыми прибивалась кожа или ткань. Считали стулья полдюжинами, дюжинами, а в палатах, подобных голицынским, их бывало и до сотни. Мода на XVII век и живое лицо того далекого времени – как же мало между ними оставалось общего!

Боярские дворы

Жилые палаты Романовых на Варварке. Реконструкция XIX в.

Палаты жилые, палаты разные

Имя Салтанова – оно мелькало чуть не в каждом „столбце“ и... по-прежнему оставалось неуловимым. Заказы, материалы, сроки, точный пересчет бухгалтерских ведомостей – каждая копейка на учете, каждый израсходованный рубль – событие. Художник выписывал материалы для работы. Оружейная палата отсчитывала рабочие часы. Приказные составляли описи сделанного. И из безликой бухгалтерской мозаики, рассыпанной по все новым и новым архивным „столбцам“ – если хватит настойчивости в поисках, терпения в переписке, – вставала картина яркая, неожиданная.

Палат было много, разных и в чем-то одинаковых – стиль времени всегда отчетливо выступает в перспективе прошедших лет, – но снова бесконечно далеких от пресловутого теремного колорита.

Стены – о них думали прежде всего. В кремлевских теремах они почти целиком отдаются под росписи. В частных московских домах мода выглядит иначе. Их обивают красным сукном, золочеными кожами, даже шпалерами, затягивая часто тем же материалом потолки.

Когда палата больше по размеру, каждая стена решается по-своему: на одной сукно, на другой тронутая позолотой и серебрением роспись, на третьей кожа. Появляются здесь в 1670-х годах и первые обои. Их, имитируя соответствующий сорт ткани, будет учить писать на грунтованных холстах Салтанов (не для того ли и нужны были „обрасцы объярей травчетых“?). Такие живописные обои натягивались на подрамники, а затем уже крепились на стенах – последняя новинка западноевропейской моды.

Но обивка служила главным образом фоном. На стенах щедро развешивались зеркала – да, зеркала, которые только в личных комнатах еще прятались иногда в шкафах, иногда задергивались занавесками. Никакой симметрии в размещении их не соблюдалось. Размеры оказывались разными, рамы – и простыми деревянными, и резными золочеными, в том числе круглыми, и черепаховыми с серебром – отзвук увлекавшего Западную Европу стиля знаменитого французского мебельщика Шарля Буля, и сложными фигурами, как, например, „по краям два человека высеребрены, а у них крыла и волосы вызолочены“. Зеркала перемежались с портретами, пока еще только царскими, гравюрами – „немецкими печатными листами“ и картами – „землемерными чертежами“ на полотне и в золоченых рамах. Из-за своей редкости гравюры и карты ценились наравне с живописью. Так же свободно и так же в рамах развешивались по стенам и „новомодные иконы“. Были среди них живописные на полотне, были и совершенно особенные – в аппликативной технике, когда одежды и фон выклеивались из разных сортов тканей, а лица и руки прописывались живописцем. На их примере и вовсе трудно говорить о пристрастии к старине, хотя бы к дедовским семейным образам.

Потолки тоже составляли предмет большой заботы. Если их не обтягивали одинаково со стенами, то делали узорчатыми. „Подволока“ могла быть „слюденая в вырезной жести да в рамах“. Иногда слюда в тех же рамах заменялась дорогим и редким чистым стеклом. Но в главной парадной комнате на дощатый накат потолка натягивался расписанный художником холст. Одной из самых распространенных была композиция с Христом, по сторонам которого изображались вызолоченное солнце и посеребренный месяц со звездами, иначе – „беги небесные с зодиями (знаками зодиака. – Н. М.) и планетами“.

В живописную композицию старались включать и люстру, называвшуюся на языке тех лет паникадилом. Люстры часто были по голландскому образцу – медные или оловянные, реже хрустальные с подвесками. Встречались и исключительные паникадила, как „в подволоке орел одноглавой резной, позолочен; из ног его на железе лосеная голова деревянная с рогами вызолочена; у ней шесть шанданов (подсвечников. – Н. М.) железных, золоченых; а под головою и под шанданами яблоко немецкое писано“.

Но и такого многообразия форм и красок в жилой комнате, казалось, мало. В окна местами вставлялись цветные стекла, „стеклы с личины“ – витражи, а за нехваткой витражей – их имитация в виде росписи по слюде. Ее Салтанов выполнял и для спальни маленького царевича Петра. А вот дальше шла мебель.

О чем может рассказать обстановка жилья? По всей вероятности, о нашем вкусе, интересах, потребностях, привычках, средствах – зачастую беспощадный рассказ о том, в чем человек не хотел бы признаваться даже перед самим собой. Но это в наши дни или, в крайнем случае, в чеховские годы. А много раньше, когда привычные нам формы мебели были редкостью, когда они только зарождались и начинали входить в быт?

Конечно, то же и о вкусах владельцев, об их приверженности к старине или, наоборот, стремлении угнаться за новым, за модой. Хотя, в общем, мода, если она даже ассоциировалась с враждебно воспринимаемым церковниками Западом, сохраняла свои соблазны для каждого. От нее трудно отказаться, а на Руси тем труднее, что слишком наглядно связывалась она с изменениями в жизни людей, с новыми чертами и быта, и повседневных потребностей.

Сундук должен дать место шкафу – в XVII столетии от него отказываются уже все страны Западной Европы, кроме Голландии, – скамьи, лавки не могли не уступить стулу. Но для этого на Руси еще должна была возникнуть соответствующая отрасль производства, появиться сырье, подготовленные мастера. А спрос – он слишком быстро растет в Москве и выходит далеко за пределы царского двора: стоит заглянуть в дела торговых рядов. Столовая палата. Обычная. Одна из многих. Стулья, „опрометные“ скамьи – от них, оказывается, труднее всего отказаться, несколько столов – дубовых и „под аспид“. Пара шкафов – под посуду и парадное серебро. Непременные часы, и не одни. Остальные подробности зависели уже от интересов и увлечений хозяев – „большая свертная обозрительная трубка“, птичьи клетки в „ценинных (фаянсовых. – Н. М.) станках“, термометр – „три фигуры немецких, ореховых; у них в срединах трубки стеклянные, а на них по мишени медной, на мишенях вырезаны слова немецкие, а под трубками в стеклянных чашках ртуть“. Во многих зажиточных московских домах посередине столовой палаты находился рундук и на нем орган. Встречались также расписанные ширмы – свидетельство проходивших здесь концертов или даже представлений.

Обстановка „спальных чуланов“, которыми пользовались в зимнее время, ограничивалась кроватью, столом, зеркалами. В спальных летних палатах к ним добавлялись кресла, шкафы, часы, ковры, музыкальные инструменты. И разве приходится удивляться, что тут же могли оказаться „накладные волоса“ – тот самый парик, который все привыкли связывать лишь с петровскими годами, с реформами насильственными и неожиданными. Списки салтановских работ – художник будто входит во все дома, „делает“ все покои, касается всех вещей. Сделанные в первый раз для царских покоев, они быстро оборачиваются тиражом, становятся модой, прочтенной для Москвы и профессиональных особенностей ее мастеров. Но такая задача для одного человека не представлялась возможной, и то, как она решалась в действительности, еще предстояло узнать.

О чем не сказали указы

А ведь Салтанов по-прежнему размышлял. Даже заваленный заказами, даже убедившийся, насколько широко требовалось в Москве его разнообразное и высокое мастерство.

Кто спорит, само время складывалось для художника на редкость благоприятно. Московское государство только что, в январе 1607 года, выиграло Андрусовский мир с Польшей. Осваивалась Сибирь. Вслед за Нерчинском и Иркутском закладывается в 1666 году Селенгинск. Обретает реальные черты русский флот – его начинают строить в Дединове на Оке. К тому же окончательное низложение и опала Никона освобождают государство, да и частную жизнь тех же москвичей от жесткой ферулы церкви. Теперь мода приобретает для каждого иной вес и смысл, тем более в отношении повседневного быта. Новая обстановка неразрывно связывалась с новыми формами жизни, и потому работа Салтанова приобретала совершенно исключительную ценность.

Правда, для жалованного художника не меньшее значение имели перипетии внутри царской семьи, слишком ощутимо сказывавшиеся и на характере заказов, и на том, какую оценку и благоволение они получают. В феврале 1669 года умирает новорожденная царевна Евдокия, а месяцем позже – сама плодовитая и богобоязненная царица Мария Ильична из семьи Милославских. В апреле того же года не станет одного из сыновей Алексея Михайловича – Симеона, а в январе 1670 года царь лишится – что было уже очень существенным – своего объявленного наследника царевича Алексея Алексеевича. В окутавшем дворец трауре некому было интересоваться украшением царских покоев.

Вдовство Алексея Михайловича оказывается очень недолгим. Увлечение юной воспитанницей боярина Артамона Матвеева настолько сильно, что царь торопится с новым браком – во дворец входит молодая царица Наталья Кирилловна, своевольная, независимая нравом, обожаемая до восторга. А уж ей-то не терпится всего самой испробовать, все переиначить на свой вкус, благо Алексей Михайлович и не думает ни в чем перечить молодой жене. Салтанову поручается руководство всеми художественными работами во вновь строящихся палатах Натальи Кирилловны. И не с появлением ли новой царицы было связано решение Салтанова окончательно обосноваться в Московии? В апреле 1674 года он объявляет о желании своем креститься „в православную веру“, и дело здесь было не в религиозных побуждениях, тем более не в необходимости стабилизировать свое положение в русской столице. Салтанов имел в виду исключительно те выгоды, которые приносило крещение.

Обставлялось крещение исключительно пышно. „Новокрещену“ шилось бесплатно дорогое платье, выдавались в зависимости от его положения деньги, предоставлялись всяческие льготы. Некий Иван Башмаков был за это назначен в ученики к самому прославленному Симону Ушакову. Ушаков, избегавший, как правило, воспитанников, обязывался царским указом учить Башмакова „иконному письму с великим радением и тем свою работу объявил, чтобы иноземцы, смотря такую государскую милость, к благочестию приступали“. Если „новокрещен“ считал себя, тем не менее, обделенным, он обращался на царское имя с челобитной, ссылаясь на крещение как на особую свою заслугу, и требовал доплаты. Перемена веры была выгодной сделкой, и Салтанов точно определил, что должен в таком случае получить. „За службу и крещение“ он просил ему дать дворянство и записать как дворянина по московскому списку при Оружейной палате. Случай беспрецедентный, и тем не менее просьба художника была удовлетворена. Салтанов, ставший именоваться после крещения Иваном Богдановичем, с этого момента и вплоть до своей смерти возглавляет список художников-живописцев в штате Оружейной палаты.

Дворянская служба несла с собой и иные преимущества, о которых Салтанову даже не приходилось упоминать, – огромное для того времени жалованье – двести шесть рублей в год и пятьдесят рублей так называемых кормовых. Следующий после него по списку и мастерству Иван Безмин получал за полгода тридцать два рубля двадцать восемь алтын и две деньги. И притом Салтанов не преминет упомянуть о каждом отдельном, тем более понравившемся царской семье заказе, чтобы получить и разовое награждение. Вот так шьется дворянину Ивану Салтанову „за ево доброе мастерство“ суконный кафтан, в другой раз жалуется он „дворовым местом в Кузнецкой слободе за Яузские вороты“ – оно и в переписи Москвы 1720-х годов все еще будет связано с его именем. Появляются у Салтанова и собственные крепостные. Один из них, помогавший художнику, обучившись более или менее мастерству, сбежал от Салтанова да еще и „снес разное имущество“, о чем велось долгое и безрезультатное следствие. А когда умрет у художника первая жена, он получит из Оружейной палаты десять рублей на ее похороны. Только верно и то, что, как ни один другой живописец, умел Салтанов „потрафить“ вкусам и требованиям заказчиков, выполнить одинаково искусно любую из потребовавшихся им работ.

При Алексее Михайловиче и Наталье Кирилловне это прежде всего „верховые поделки“, при подростке Федоре Алексеевиче – своеобразные портреты, по-своему перекликавшиеся с иконописью. В октябре 1677 года Салтанову поручается написать „ево великого государя персону золотом и краски в длину и в ширину по размеру“. Спустя три месяца у него новый и не менее ответственный заказ на „Распятие с предстоящими“, где должны были быть изображены покойные Алексей Михайлович, Марья Ильична и царевич Алексей Алексеевич. Предложенное художником решение оказалось настолько удачным, что ему придется его много раз повторить и на меди, и на полотне. Напишет Салтанов и отдельный портрет Алексея Михайловича „во успении“, получая каждый раз немалые денежные награждения.

При царевне Софье спешно строятся терема. Каждая из ее многочисленных сестер хотела почувствовать свою сопричастность к царскому дому, обиходу, богатствам. И Салтанов руководит стенными росписями; кстати, пишет и станковые картины. Одну из них царевна Софья непременно хотела видеть в своей приемной палате. А при Петре... Но тут-то и начиналось самое интересное.

У Салтанова были ученики. Собственно, полагалось им быть у каждого жалованного мастера, чтобы не растерять для государства его умения, сообщить этому умению новую жизнь. Обязательными были казенные ученики – на содержании Оружейной палаты, обычными – частные, которые набирались и содержались художником на собственные средства. Существовала особая форма договора – „жилая запись“: как мастер обязан учить и содержать ученика, сколько и на каких условиях должен у него ученик прожить. Без участия подобных помощников заниматься в то время любым ремеслом не представлялось возможным. Потому и случилось, как говорится в жалобе некоего ученика Ивана Гребенкина на иконописца Афанасия Семенова: „И впредь учить не хочет, и не кормит, и не поит, и не одевает, и не обувает, и мучит, и просит на меня жилой записи на 20 лет“. Мастер и ученик – каждый боролся за свои интересы.

В жизни Салтанова все выглядело иначе. У него первая в Московском государстве казенная живописная школа, о которой печется Оружейная палата. И избы для жилья и обучения молодых художников отстраивает на салтановском дворе, и выдает дрова для отопления изб, не забывая и об освещении – свечах. Со смертью Натальи Кирилловны Салтанов как бы отстраняется от дворцовых заказов, только руководит их выполнением, зато все остальное время отдает школе. Школа остается под его началом до конца 1690-х годов, точнее – до начала строительства столицы на Неве, куда постепенно отзываются все специалисты. Так жадно стремившийся к новшествам Петр салтановскую школу и не думал закрывать. Мастерство Салтанова вполне соответствовало представлениям Петра об искусстве.

Ничего удивительного. Это Салтанов участвует в оформлении первых празднований побед русского оружия на улицах Москвы. Он проектирует одни из первых триумфальных ворот в Москве в 1696 году – по случаю взятия Азова. Под его руководством пишутся грандиозные картины-панно, изображавшие отдельные эпизоды победоносной кампании и расставленные на улицах Москвы. И полнейшая неожиданность – Петр поручает Салтанову ведение архитектурно-строительных работ в старой столице. В 1701 году ему предписывалось „быть в надзирании“ начатого строительством в Кремле Арсенала и наблюдать одновременно там же за разборкой стрешневского дворца. Но ведь для такого решения нужно было не простое доверие и давнее знакомство – уверенность в профессиональном умении человека, способности справиться с работой, которой придавалось совершенно исключительное значение. Арсенал должен был служить не только местом хранения оружия и амуниции, но и памятником славы русского оружия. Выбор Салтанова означал, что художник и раньше соприкасался – должен был соприкасаться! – со строительными делами. Другой вопрос, что как служилый дворянин он мог нести подобную службу помимо Оружейной палаты и ее делопроизводства. Недаром даже жалованье Салтанов получал не по Оружейной палате, а по так называемому приказу Новой чети. Дворянин не мог подчиняться правилам, общим с простыми ремесленниками.

Смерть помешала Салтанову увидеть окончание Арсенала. Когда и как не стало художника – ответа нет. Документы, так старательно перечислявшие работы мастера, его занятия на каждый день и час, обошли кончину Салтанова. О ней можно судить лишь по приходо-расходной книге Оружейной палаты, в которой появилась в 1703 году запись: „Февраля в 27 день по указу великого государя подьячему Андрею Беляеву выдать от прихода денег дворянина Салтанова Ивана жене его вдове Домне за многие мужа ее службы и непрестанные работы на поминовение души ево... окладу ево сто рублев“.

Последняя страница истории „кизилбашския земли живописца“ была дописана. Оставалось добавить, что понадобилось несколько человек и около десятка учреждений, чтобы передать функции и обязанности одного Ивана Салтанова. И в них, их деятельности, почти без остатка растворилось когда-то столь хорошо известное москвичам и ценимое ими имя.

Кавалер Де Герн

Всю жизнь испытывал я неизъяснимое влечение к старым домам и забытым усадьбам. Талант архитектора в них заметно тускнел, зато становились такими очевидными превратности человеческих судеб, тщета надежд и вечность бытия.

И. М. Снегирев. 1842 г.

Научной дискуссии не было. Да по тем временам и не могло быть. В годы самой вдохновенной и жестокой борьбы с космополитизмом, изгнания из советского быта и истории всего иноземного академик Игорь Эммануилович Грабарь осмелился высказать предположение, что знаменитый московский Пашков дом – тогдашняя Ленинская библиотека – представляет собой творение не великого русского зодчего Василия Ивановича Баженова, а какого-то, по существу, безвестного французского архитектора кавалера де Герна.

Правда, никаких документальных подтверждений авторства В. И. Баженова не существовало (их нет и до сих пор), а аналогичные по стилю, по архитектурному „почерку“ чертежи подмосковного Никольского-Урюпина несли полную подпись кавалера. Правда, сравнительный анализ Пашкова дома с Царицыном, неосуществленным проектом Большого Кремлевского дворца, очень немногими связываемыми с именем Баженова домами выглядел совсем неубедительно, а родство с постройками Никольского-Урюпина и соседнего Архангельского бросалось в глаза с первого взгляда. Аргумент, выдвинутый против старейшего и опытнейшего историка русского искусства, не подлежал опровержению: все лучшие постройки, где бы и когда бы они ни были возведены, должны принадлежать национальным мастерам. „Очередное помешательство“, по едкому замечанию Игоря Грабаря.

...На пожелтелом листе старой гравюры дом рисовался огромным, в крутых ступенях высокого фронтона, тесно поднимающихся под черепичную кровлю этажей, в наплывах могучих каменных волют, отчеркнувших углы широкого фасада. Целая крепость среди россыпи рубленых домов, амбаров, банек и частоколов. Первая мысль о Голландии стиралась привычным обликом старой Москвы, еще не успевшей по-настоящему ощутить ветер петровских перемен. Впрочем...

Местоположение необычного дома не оставляло сомнений – участок Пашкова дома. И. Е. Забелин уточнял, что стоявшее здесь ранее здание составляло собственность думного дьяка Автонома Иванова сына Иванова. Изображавшая панораму Москвы гравюра голландского мастера Петра Пикара была датирована 1714 годом, и Забелин высказывал мысль, что, хотя строительство дома относилось ко времени правления царевны Софьи, свой „голландский“ облик он получил после перестройки, осуществленной очередным владельцем – самим „Алексашкой“ Меншиковым. Предположение тем более невероятное, что обращение к западноевропейской архитектуре, собственно к Голландии, всегда связывалось с преобразованиями петровских лет – никак не с 1686 годом, когда был закончен дом. И тем не менее документы не оставляли сомнений: Елизаров двор становится собственностью думного дьяка Автонома Иванова в 1680-х годах, когда и начинается спешное строительство.

Имя Автонома Иванова малоизвестно любителям истории, но необычайно существенно для понимания петровского и предпетровского времени, связанных с ними в государстве перемен. Сын приходского московского попа, дослужившийся до одной из высших приказных должностей, а вместе с нею приобретший сказочные богатства. Шестнадцать тысяч душ, не говоря о множестве земель и круглом капитале, – такими возможностями располагали далеко не все представители даже самых знатных семей. Еще во времена Софьи сумел Автоном оказаться при управлении Поместным приказом и получить в той же должности звание думного дьяка. Всем обязанный царевне, он тем не менее в числе пяти думных дьяков без колебаний подписывает в 1689 году грамоту об ее отрешении от правления. Ставкой многоопытного приказа становится юный Петр.

И почему-то настороженный, подозрительный ко всем сотрудникам предыдущего правления Петр поручает думному дьяку ведать сразу тремя приказами – Иноземским, Рейтарским и Пушкарским. А ведь именно от них зависело формирование обновленной русской армии. Автоном Иванов работает рука об руку с Иваном Григорьевичем Суворовым, родным дедом великого полководца. Имя И. Г. Суворова сохранилось в названии расположенной рядом с Преображенской площадью улицы, где помещалась его „изба“ – канцелярия генерального писаря, иначе начальника генерального штаба. Генерального штаба Преображенского и Семеновского полков.

Что же касается богатств Автонома Иванова, то он находит им применение вполне в духе требований Петра. В 1705–1706 годах в Москве формируется из служилых людей и рекрут „драгунский полк думного дьяка Автонома Иванова“, вскоре переименованный в Азовский. Сам дьяк командовать полком не мог – его замещал в этом некий Павлов, зато нес расходы по содержанию, обмундированию и вооружению солдат. И в том, что полк отлично сражался под Полтавой, хорошо показал себя в Прутском походе 1711 года, была определенная и вполне оцененная Петром заслуга Иванова.

Неудивительно, что разделял доверенный дьяк и вкусы Петра, его тяготение к западноевропейским формам жизни. Мало кто из бояр мог похвастать таким огромным, как ивановский, домом, к тому же выстроенным на новомодный голландский манер. Дворец на Ваганькове был как раз делом рук Автонома Иванова, а не Меншикова – документы опровергали утверждение И. Е. Забелина. В так называемой Мостовой переписи Москвы 1716 года, проведенной через два года после появления гравюры Петра Пикара, владельцем дома по-прежнему числился „думной дьяк Автоном Иванов с сыновьями Николаем и Василием“. Зато имени „Алексашки“ Меншикова среди тех, кто располагал дворами или землей на Ваганькове, вообще не было.

Следующее названное Забелиным имя – царевна Прасковья Иоанновна. Ее действительно нетрудно было соотнести именно с Меншиковым. После ссылки былого временщика в Березов в 1727 году несметные богатства „Алексашки“ оказались поделенными, и прежде всего между членами царской семьи. Опальная царица Евдокия Лопухина, возвращенная из ссылки и торжественно поселенная в Новодевичьем монастыре, получает меншиковские кареты и лошадей, герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна, старшая племянница Петра, – дворец экс-фаворита у Боровицких ворот Кремля, Прасковья Иоанновна – дом у Мясницких ворот с выстроенной при нем церковью Архангела Гавриила, иначе – Меншиковой башней.

Значит, дом Меншикова у Боровицких ворот в принципе существовал, и сестры могли, предположим, поменяться своими владениями. Оставалось предположить еще и то, что Меншиков каким-то образом приобрел двор Иванова уже после переписи 1716 года. Но вот почему именно этот двор?

Скупые строки документа: „Лета тысяча семьсот тридесятого июня в тридесятый день от флота ундер лейтенант Николай Автономов сын Иванов, не последний в роде, продал он ко двору ее высочества государыни царевны Праскевии Иоанновны московский свой двор в Белом городе в приходе церкви Николая Чудотворца, что на Старом Ваганькове, на Знаменской улице, со каменным и деревянным строением за 3 тысячи рублей“. Места во времени для А. Д. Меншикова попросту не оставалось. Тем самым переходило в область легенд и утверждение многих авторов о том, что конфискованный в связи со ссылкой „Алексашки“ ивановский дом был в дальнейшем возвращен его освобожденным из Березова детям.

Но как же много говорила покупка Прасковьей Иоанновной ивановского дома! Еще недавно связанная самым скудным денежным содержанием, принужденная рассчитывать каждое новое платье, каждую пару штопаных чулок и стоптанных туфель, спавшая в измайловском дворце в одной из проходных комнат, лишенная надежд на царственный брак, Прасковья неожиданно оказывается не просто царской сестрой. Выбор на престол Анны Иоанновны пришелся далеко не по вкусу ее сестрам, которые, по донесениям иностранных дипломатов, начинают составлять партию против новой императрицы.

Современные дипломаты со всей серьезностью рассматривали шансы на престол Прасковьи Иоанновны, в пользу которой говорил сам факт брака, хотя и не объявленного, с Иваном Ильичом Дмитриевым-Мамоновым, располагавшим большими связями. Глухо упоминалось и о ребенке царевны, которого, по всей вероятности, писал замечательный живописец петровских лет – Андрей Матвеев. Дворец близ Кремля, тем более былой великокняжеский двор, был необходим Прасковье Иоанновне, чтобы утвердить свое изменившееся положение около престола. Но главное – приобретала она дом у родственников мужа: дочь Автонома Аграфена и царевна Прасковья были замужем за родными братьями.

Однако все планы царевны были почти мгновенно разрушены, и – кто знает! – не благодаря ли тайному вмешательству новой императрицы. Скоропостижно умирает не получивший вовремя медицинской помощи Иван Ильич Дмитриев-Мамонов. Вскоре уходит из жизни и сама Прасковья. Приближенные Анны Иоанновны настаивают на том, что она много лет тяжело была больна, случайно оказавшиеся при дворе иностранцы вспоминают о ее цветущем виде. Так или иначе Прасковьи не стало, а дом на Ваганькове остался без хозяев.

22 марта 1734 года Губернская канцелярия доносит Сенатской конторе о возникшем недоразумении: „В доме ее высочества блаженной памяти великой государыни царевны Праскевы Иоанновны, который за Боровицким мостом, в 1733 году был поставлен караул от лейб-гвардии к запечатанному погребу... а что в том погребе запечатано, о том известия не имеется... А ныне тот дом отдан во владение князю Меншикову, который ныне в том доме и живет; и оный князь Меншиков хочет тот погреб сломать...“ Дополнительно сообщалась и родословная дома, что „преж сего был думного дьяка Автонома Иванова, а ныне в том доме живет князь Александр Меншиков“. Иными словами, речь шла о единственном сыне любимца Петра, разделившем с отцом ссылку в Березове, возвращенном оттуда по восшествии на престол Анны Иоанновны вместе с единственной оставшейся в живых сестрой Александрой.

Сама по себе формулировка донесения позволяла сделать вывод, что ивановский дом достался Меншикову-младшему не сразу после его возвращения из ссылки, а лишь после 1733 года. Новая императрица стремилась в противовес сосланным Долгоруковым, любимцам Петра II, снискать симпатии той группы при дворе, к которой принадлежал Меншиков. Его сын получает сразу по возвращении чин подпоручика гвардии, дочь Александра выдается замуж за младшего брата Бирона. Анна Иоанновна явно хотела иметь обоих перед глазами.

Впрочем, Александра Александровна Меншикова-Бирон умерла в 1736 году от родов, а настоящая карьера ее брата началась только при Елизавете Петровне. Он отличился в Турецкую кампанию под командованием Миниха и в Семилетнюю войну, получил чин генерал-поручика и Александровскую ленту. Сумел он приобрести симпатии и Екатерины II, первым известив жителей Москвы о ее восшествии на престол, за что получил чин генерал-аншефа.

Боярские дворы

Дом Пашкова. 1784–1786 гг. Фрагмент фасада бокового флигеля.

Но в годы Анны Иоанновны сыну Меншикова еще далеко до сколько-нибудь значительного положения при дворе. Его желание распорядиться в своем собственном новом московском доме по личному усмотрению остается неосуществленным. Сенатская контора поручила одному из экзекуторов Сената распечатать погреб и ознакомиться с его содержимым. В погребе, состоявшем из двух палаток, находилось имущество покойной царевны, в том числе двенадцать икон без окладов, орел двуглавый жестяной вызолоченный с короной, какие обычно помещались на воротах домов членов царской семьи, стол, шкаф, обитые голубым и зеленым сукном доски, „в мешке пряжи орлёной 56 талек“, три железные двери, затворы, решетки и другая хозяйственная утварь. После составления описи погреб был снова опечатан и при нем сохранен караул.

Любопытно, что Анна Иоанновна не сочла нужным вернуть Александру Меншикову родительские владения, поскольку те перешли в руки ее сестер. Оказывается, находился собственно меншиковский дом, доставшийся затем Екатерине Иоанновне, между Волхонкой и Лебяжьим переулком. Императрица попросту заменила его соседним и немного меньшим домом, но и этот дом оставался в меншиковской семье сравнительно недолго.

Боярские дворы

Дом Пашкова. Фрагмент ворот.

В 1764 году не стало ни А. А. Меншикова, ни его жены. Наследники – Меншиковы имели четверых детей – предпочли расстаться со двором на Ваганькове тем охотнее, что его, по-видимому, так и не удалось толком восстановить после сильнейшего московского пожара 1737 года. Ну а дальнейшая история ваганьковского двора – это история знаменитого возникшего на его землях Пашкова дома и, во всяком случае, района, оказавшегося в самом центре стремительно разрастающегося города.

Былой Елизаров двор оказывается в руках П. Е. Пашкова, сына известного денщика Петра I, ставшего губернатором Астрахани и членом Военной коллегии. П. Е. Пашков в течение 1784–1786 года возводит получивший его имя и существующий поныне дом.

Подробностей строительства сохранилось на удивление мало. Известно, что новое здание оказалось меньше старого дома Автонома Иванова. Очевидно, что архитектор использовал старые фундаменты – обычный прием московского строительства. В столице одинаково берегли строительные материалы и труд мастеров. Только кем был автор, документы не говорят. Как ни странно, большинство наиболее любопытных старых построек Москвы продолжают оставаться безымянными.

Перед Пашковым домом разбивается превосходный сад – на склоне холма в сторону Моховой улицы, с фонтанами, беседками, заморскими птицами в замысловатых клетках и вольерах. Сад становится предметом восторгов и неослабевающего внимания москвичей.

Но в год окончания строительства дворца П. Е. Пашкову было предъявлено колоссальное взыскание – обязательная выплата государственного налога в Московскую Казенную палату по винным откупам. Оно не могло полностью разорить Пашкова, но заметно пошатнуло его состояние. Отличавшийся редкой предприимчивостью Петр Егорович срочно составляет завещание в пользу дальнего родственника, А. И. Пашкова, на условии выплаты долга и предоставления Петру Егоровичу возможности дожить в собственном доме. Разбитый параличом, прикованный к креслу на колесах, он не оставляет до последнего дня дворца, так и сохранившего имя Пашковых.

Новый наследник большим богатством на располагал, зато представлял капиталы своей жены, урожденной Мясниковой, из семьи уральских горнозаводчиков Мясниковых-Твердышевых. Ее приданое составили два завода и 19 тысяч душ крестьян. Но даже мясниковские миллионы не смогли выдержать испытания 1812 года. Выгоревший Пашков дом не был восстановлен. По воспоминаниям современников, в 1830-х годах он все еще стоял пустой, с заколоченными окнами, поврежденными кровлями, выбитыми дверями. Сад зарос. Фонтаны разрушились. Вольеры с птицами исчезли. Возрождение началось только после приобретения пашковских владений государством и размещения там Румянцевского музея. Елизаров двор стал местом рождения первого московского публичного музея.

„Отечеству на благое просвещение“ – слова на фасаде петербургского дома Н. П. Румянцева были девизом всей его жизни. Крупный государственный деятель, видный дипломат, он мечтал о накоплении и самом широком распространении документированных исторических знаний: слишком часто фальсифицировалась русская история. Его просветительская деятельность была одновременно и многосторонней, и удивительно целеустремленной.

Боярские дворы

Дом Пашкова. Общий вид с Моховой.

В 1813 году на средства Н. П. Румянцева открывается одна из первых в России общедоступных провинциальных библиотек – в Великих Луках. Но в собственном собрании книг – крупнейшем в Российской империи! – бывший канцлер отдает предпочтение исторической литературе, собирает рукописи и старопечатные книги, делая их, в свою очередь, доступными для всех желающих. В установленные часы ими на основании „открытого для всякого“ каталога могли свободно пользоваться „любопытствующие“.

Библиотеку дополняла богатейшая этнографическая и нумизматическая коллекция. Ее формированию в немалой степени способствовал базирующийся вокруг Н. П. Румянцева кружок по собиранию документальных памятников, отличавшийся редкой широтой интересов. Многие из его находок издавались опять-таки при финансовой поддержке бывшего канцлера. Тщательно подготовленные и полиграфически выполненные, но недорогие, они не могли не быть убыточными. Тем не менее Н. П. Румянцев шел на эти траты, имея в виду включение в обиход науки исторических подлинников. Спустя пять лет после смерти Н. П. Румянцева, в 1831 году, в Петербурге открылся его музей, решением Александра II переведенный в 1882 году в Москву, в усадьбу Пашковых.

При этом к собственно румянцевскому собранию были присоединены 201 картина и 20170 гравюр из собрания Эрмитажа, а также приобретенная Александром II у наследников Александра Иванова его картина „Явление Христа народу“.

Петербургские Эрмитаж и Русский музей были императорскими. Москва накапливала свои художественные богатства независимо от царского двора. Другой вопрос, что сегодня многим Третьяковская галерея представляется собранием одних братьев Третьяковых, точнее – одного Павла Михайловича, а происхождение Музея изобразительных искусств связывается, скорее, с государством. Между тем сколько находящихся в них произведений должны были бы нести таблички или пометки в каталогах с упоминанием совсем иных, конкретных имен! И заслуживающим самого высокого уважения было то обстоятельство, что подавляющее большинство дарителей не ставило никаких условий музеям о характере показа (или непоказа!) своих даров, считая закономерным, чтобы они входили в общие собрания, помогая возможно полнее показать русло развития национального искусства. Здесь слово было за искусствоведами и историками культуры, за выявлением концепции творчества всего народа, а не вкусов или познаний отдельных собирателей.

В 1867 году в Румянцевский московский (как он будет теперь называться) музей поступает собрание Ф. И. Прянишникова, состоящее из 172 картин художников первой половины XIX века. Главноуправляющий почтовой частью, член Государственного совета, Ф. И. Прянишников был известным филантропом, деятельным последователем замечательного нашего просветителя Н. И. Новикова, близким другом многих художников. В его собрание помимо живописи входили рукописи и эстампы, а каждое новое приобретение было отмечено желанием не только пополнить свою коллекцию, но и поддержать художника.

Один из учеников К. П. Брюллова описывает разговор Прянишникова с „великим Карлом“ по поводу написанного по заказу (безо всякой предварительной денежной договоренности) и показанного на выставке 1842 года портрета А. Н. Голицына: „Федор Иванович спросил Брюллова: "Что же я вам должен?“ Брюллов отвечал: "Не дорого вам покажется, если я спрошу тысячу рублей?“ – "Это мало“, – сказал Федор Иванович. "Ну полторы“. – "Мало“. – "Неужели две?“ – "Две“. – "Ну делайте, как знаете“.

В 1849 году, когда Брюллов закончил портрет самого Прянишникова, «Федор Иванович изъявил желание приобрести для своей галереи портрет самого Брюллова (написанный в апреле 1848 года) и картон, изображающий Христа в гробнице, и спросил его: „Что вы за них хотите?“ Брюллов отвечал: „Вам не покажется дорого, если я за эти три вещи спрошу то, что вы мне дали за портрет Голицына?“ Предложение удовлетворило обоих».

Из Прянишниковской галереи перешел в Румянцевский музей и написанный около 1839 года брюлловский портрет И. А. Крылова. Заказчик и художник были одинаково близки с баснописцем. Портрет был использован скульпторами Клодтом и Теребеневым при работе над памятником Крылову в Летнем саду. Брюллову же принадлежала и идея окружить Крылова зверями и дать ему в руки зеркало, в котором должны были отражаться те, кто подходил к памятнику.

Наследники поэта, рисовальщика и архитектора Н. А. Львова передают в Румянцевский музей великолепную принадлежавшую ему коллекцию произведений Д. Г. Левицкого и В. Л. Боровиковского, пейзажиста Сильвестра Щедрина. В 1901 году сюда поступает по завещанию собрание Кузьмы Терентьевича Солдатенкова, принесшего России немалую пользу своей бескорыстной издательской деятельностью. На протяжении сорока с лишним лет он ищет и издает научные и научно-популярные книги, переводные и оригинальные, читавшиеся разночинной интеллигенцией. В начале своей коллекционерской деятельности Солдатенков пользуется советами Александра Иванова, в дальнейшем и сам безошибочно находит важнейшие для развития русского искусства произведения. Наряду с брюлловской «Вирсавией», полотнами В. Г. Перова «Чаепитие в Мытищах» и «Проповедь на селе», пейзажем И. И. Левитана «Весна. Большая вода» Румянцевский музей, а вслед за ним сегодняшняя Третьяковская галерея обязаны К. Т. Солдатенкову работами П. А. Федотова «Первый чин» и «Сватовство майора», последнюю из которых автор снабдил собственными стихами.

Боярские дворы

Дом Пашкова. Ограда со стороны Знаменки.

Среди множества имен дарителей, тщательно перечислявшихся в каталоге музея, примечательно имя «гражданина Переяславля-Залесского» И. П. Свешникова. По его завещанию собрание Румянцевского музея существенно пополнилось работами русских художников конца XIX века, в том числе этюдами и эскизами В. И. Сурикова, И. Е. Репина, акварелями Виктора и Аполлинария Васнецовых, рисунками Л. О. Пастернака, картинами Н. А. Касаткина «Хозяйка», А. Е. Архипова «Рыбаки», И. И. Левитана «Вечер», Н. Н. Дубовского «Прошел ураган», Л. В. Попова «Ходоки на новые места», И. П. Похитонова, Л. В. Туржанского, В. В. Переплетчикова и многих других.

Несколько раз делает большие вклады в музей художник-офортист Н. С. Мосолов (1877, 1884, 1890 и 1914 гг.), собиравший и живопись, и гравюры, и рисунки старых мастеров. После его смерти при Кабинете гравюр Румянцевского музея был образован особый зал имени Н. С. Мосолова, в который вошли книги, бронза, фарфор и предметы обстановки, также завещанные музею.

Едва ли не самым характерным примером того, как формировалось Румянцевское собрание, является накопление в нем работ Александра Иванова. К основной картине художника присоединяется ее эскиз из собрания К. Т. Солдатенкова, этюды голов Христа и Марии Магдалины, несколько этюдов и полотно «Приам в ставке Ахилла». Многочисленные этюды и эскизы к Библии дарит брат художника, С. А. Иванов, этюд для головы Иоанна Крестителя Е. П. Романова, картину «Аполлон, Кипарис и Гиацинт», вместе с несколькими этюдами, выставляют наследники писателя и драматурга, друга Н. В. Гоголя, А. С. Хомякова.

К началу нашего столетия объем собрания Румянцевского музея по всем его разделам оказывается настолько значительным, что возникает необходимость строительства отдельного здания картинной галереи, отвечающего всем условиям музейного хранения. Эта галерея сооружается вблизи бокового флигеля Пашкова дома главным архитектором Румянцевского музея гражданским инженером Л. Н. Шевяковым. Двухэтажная, замкнутая глухими фасадными стенами, она имела своеобразную световую систему, благодаря которой стеклянная крыша обеспечивала через четыре световых колодца дневное освещение и нижнего этажа. Внизу помещались два зала русской живописи второй половины XIX века и четыре зала, занятых произведениями иностранных школ. Один занимали произведения итальянских художников XIV–XVIII столетий, другой – французских и немецких XVII – начала XIX, остальные отводились для нидерландцев, а также голландской и фламандской школ XVII столетия.

На втором этаже значительное место занимал Кабинет гравюр с библиотекой по искусству и залом для чтения и занятий, в трех залах находились полотна русских мастеров XVIII – первой половины XIX века. Последний же в анфиладе зал был оборудован специально для картины и произведений Александра Иванова. Ивановский зал – единственное воспоминание о превосходном музее, дошедшее до наших дней. На старых фотографиях он продолжает удивлять удобством планировки, вместительностью и точно найденными точками, с которых открывалось перед посетителями замечательное полотно. Все советские годы в нем помещались столовая и пищеблок сотрудников Ленинской библиотеки.

Старые каталоги начинались объявлением, что «1) Картинная галерея открыта: в апреле, мае и сентябре от 11 ч. до 4 ч. дня; в остальные месяцы года от 11 ч. до 3 ч. дня; по воскресеньям, праздничным и табельным дням от 12 ч. до 3 ч. дня. 2) Кабинет гравюр открыт для занятий: три раза в неделю, от 11 ч. до 3 час. дня (желающим читать и заниматься в Кабинете гравюр следует обращаться к хранителю Отделения). В воскресные дни вход в музей бесплатный, в остальные дни с платою 20 коп.». Первый московский действительно публичный музей, особенно если иметь в виду, что функционировал он начиная с 1862 года, тогда как Третьяковская галерея была передана в дар городу и стала общедоступной лишь в 1892 году.

...Тонкая сетка листвы чуть темнеет в глубине вечернего неба. Прозрачным шатром скользит над круто вскинутыми ветками старых лип. Паутиной теней кружит у редких фонарей. На пригорке, в ровном кругу стволов светлый край молчащего фонтана. Щетка тронутой первыми бело-желтыми ростками травы. Шорох отступивших за длинные скамьи сиреневых кустов. Настоявшийся запах земляной прели, теплых камней, лета, готового опередить весну.

Неяркие пятна высоких окон скупо роняют всплески света на колонны с тонкими сережками подвесок, на белокаменные статуи в складках застывших тканей, кружево балюстрад. Разрушение? Да, сегодня оно как никогда рядом. Ваганьковский холм растрескивается. Восстановительные работы в Пашковом доме вряд ли будут проводиться в обозримом будущем...

Мимо затаившихся у газонов притихших пустых флигелей, расчерченных глухими полукружиями оград, дорожка разворачивается к торжественной и тесной триумфальной арке ворот. Решетчатые, под навесом грузных гирлянд, ворота закрыты давно. Дорожка отступает в незаметный проем стены, торопится обежать крохотную белую церковку. Дальше мелькание машин, тихий присвист троллейбусных проводов, гулкие шаги нечастых прохожих. Пашков дом. Земля Старого Ваганькова. Русская усадьба...

Девятый патриарх

Пресвятая Владычице моя Богородице, святыми твоими и всесильными мольбами отжени от мене смиренною и окаянного раба твоего уныние, забвение, неразумие, нерадение и вся скверная, лукавая и хульныя помышления от окаянного моего сердца и от помраченного ума моего; и погаси пламень страстей моих, яко нищ есмь и окаянен. И избави мя от многих лютых воспоминаний и предприятий, и от всех действ свободи меня.

Из утренней молитвы Богородице

Понял сразу: это конец. Хоть отчаянно делал все, что подсказала последняя надежда. Летописцы скажут: заскорбел главною болезнию. Может, и так. Только голова не отказала. Сознание не мутилось. Хворей за всю жизнь не знал. Лекарей не допускал. Обходился травами. Семьдесят лет – велик ли век для монаха!

Пятого марта слег. Спустя десять дней соборовался и посвятился елеем. Полегчало. Не могло не полегчать. Как у всех. 16-го распорядился «за спасение души своей и ради облегчения от болезни» подать милостыню. Во все московские монастыри женские и девичьи. Игуменьям и старицам. Кроме Воскресенского, что в Кремле, и Алексеевского в Чертолье. Кремлевский – царицын: негоже. Алексеевский стал тюремным двором для женщин-узниц. Для Тайного приказа. Пыточным. Там и на дыбу подымали, плетьми били, да мало ли. Федосью Морозову – строптивицу проклятую – тоже. Урусову Евдокию...

И еще по всем богадельням московским – мужским и женским. Каждому нищему по шести денег. Вроде и немного, а гляди 58 рублей 10 денег набежало. Казначей Паисий успел ответ дать. Святейший всегда знал деньгам счет. Пустых трат не терпел. На школьников и учителей – другое дело.

Только главным оставалось завещание. Не о богатствах и землях – о них позаботился давно. Родных много, обидеть никого не хотел. Братьев одних трое. Племянников с десяток. Сестра... О другом думал. Ненависти своей не изменил: чтоб духу не было на русской земле ни раскола, ни чужих вероучителей, особенно, не дай бог, католических – «папежников». Государям завещал. Петру и Иоанну Алексеевичу. Больше полугода прошло, как не стало у власти мудрейшей из мудрых царевны Софьи. С ней все иначе было. Теперь убеждал. Наказывал. Грозил. Властью своей и бедами.

На ненависть эту всю жизнь положил. С толком ли? Не мальчишкам-царям решать. Вокруг них вон какая толпа правителей. Милославские потеснились. Нарышкиных видимо-невидимо набежало. Властные. Еще полунищие. Непокорливые.

Того же 16 марта приказал прикупить каменный гроб. Велел отныне называть ковчегом. Так потом и пошло. Если в Мячкове на каменоломнях у каменщиков нету, у московских каменных дел подмастерьев спросить. От кончины до погребения один день положен – успеть ли?

Успели. Хоть семнадцатого святейшего не стало. В своей келье отошел. На Патриаршем дворе. В тот же час доставили в келью дубовый гроб. Казначей Паисий записал: за два рубля. Все по чину и обычаю. Снаружи черное сукно с зелеными ремешками. Внутри – бумага, бумажный тюфяк и бумажная подушечка.

Одр для выноса ковчега новый изготовили. Тоже под черным сукном. Гвоздей отпустили в обрез: дорогой материал не портить. Святейший сколько раз говаривал, чтоб лоскут не пропадал – отпевавшим попам в награду отдавался. Все было готово для последнего пути девятого патриарха.

Гроб вынесли сначала в домовую церковь. Патриаршью. Двенадцати Апостолов. Ту самую, которую кир-Иоаким строил, украшал. Сюда мог прийти для прощания каждый. Приложиться к руке усопшего, отдать земной поклон. Часть дня и всю ночь.

Боярские дворы

Собор Двенадцати Апостолов. 1643–1655 гг.

19 марта под перезвон всех кремлевских и городских церковных колоколов подняли одр архимандриты и игумены. Хоронила святейшего вся Москва. Впереди шествовали протопопы, священники от всех сороков, дьяконы с иконами, крестами, рипидами, певчие с лампадами и свечами. Перед самым одром несли великий символ русского патриаршества – посох святого Петра митрополита. Шествие двигалось под надгробное пение. В Успенский собор. Главный в государстве. Где короновали на царство и погребали церковных иерархов. Цари земные – цари духовные. В пышности и торжественности церемоний одни не уступали другим.

Достойной святейшего должна была быть и могила. Ее копали в самом соборе. Выкладывали кирпичом на извести. Посередине выводили кладку. Кладка служила постаментом каменного гроба-ковчега с покрытой резьбой крышкой. На крышке приличествующие слова в расписанной и позолоченной кайме. Другая надпись на особой каменной доске, которую приставляли к гробнице, – «летопись» жизни и деяний покойного.

В одном чин был нарушен. То ли волею покойного, то ли приказом государей на кладку поставили не гроб дубовый, а положили вынутое из него тело. За всю историю патриаршества такое раньше случилось всего одни раз. С Иоасафом I, преемником Филарета. Государь Михаил Федорович сам повелел опустевший гроб «поставить в Колокольницу под большой колокол». Так и хранить. Вечно. Куда потом делся, неведомо.

Мало что накрыли гроб-ковчег каменной крышкой, соорудили поверх каменную надгробицу с замычкою ее свода. А тогда уж сверху накинули покров. Для простых дней был вседневный – черного сукна с нашитым из простого серебряного кружева крестом. Для торжественных – бархатный, с крестом из кованого серебряного кружева. Сверху киот с иконами. Шанданы со свечами. Серебряное блюдо, на которое ставили кутью в дни поминовений. И в эти мелочи кир-Иоаким успел войти, всем распорядиться. Духом остался крепок. Как всю жизнь, а о ней-то и повествовала надгробная каменная летопись. Летопись кира-Иоакима, в миру Ивана Большого Петровича Савелова, можайского дворянина.

...Слов нет, мирская тщета, а все равно родом своим гордился. То ли и впрямь шел он от выходца из «Свизской» земли легендарного Андроса, то ли начинался от всем известного посадника Великого Новгорода Кузьмы Савелова. Богатого землями, селами, рухлядью. Войны не искавшего, но и сражений не чуждавшегося, – было бы за что постоять. За то же выкликнули посадником и сына его Ивана Кузьмича в 1477 году, а спустя несколько месяцев взял над Новгородом верх московский князь. Вместе со знаменитой своим упорством и крутым нравом Марфой Борецкой вывезли Ивана Кузьмича в Первопрестольную. Лишили отписанных на московского князя – конфискованных – земельных владений. При Иване Грозном постигла та же судьба и младших Савеловых, силой переселенных в Ростов Великий и Можайск. Великим князьям казалось главным оторвать крепкий род от древних корней.

Не каждый бы такую обиду простил, не каждый душой смирился. Савеловы разобрались: одно дело – государь, другое – родная земля. У государей ласки не искали, за землю сражались честно. Не зря в царском указе о награждении брата патриарха – Тимофея Петровича Савелова – будет сказано: «...За его которые службы, ратоборство и храбрость и мужественное ополчение и крови и смерти и предки и отец его и сродники и он показали в прошедшую войну в Коруне Польской и Княжестве Литовском, похваляя милостиво тое их службу и промыслы и храбрость, в род и в потомство поместья в вотчину в Можайском уезде... жеребей пустоши Захарковской... А буде у него в роду не останется и та вотчина останется не продана, и не заложена, и в приданые не отдана и та вотчина взять и приписать к нашим великого государя волостям...» Кстати, речь шла о том самом Захарове, близ Больших Вязем, в котором прошло пушкинское детство.

Верно, что убит был поляками родной дядя патриарха и Тимофея Петровича Анкидин Иванович, что сложил в боях с ними под родным Можайском голову в 1618 году другой дядя – Тихон. Но пришла царская благодарность слишком поздно – без малого полвека спустя. Богатства в своем детстве племянники не знали. Дед – Иван Софронович, по прозвищу Осенний – был всего-то царским сокольником и не пережил польского лихолетья: в 1616 году прибрался. Отец – Петр Иванович – тоже оставался при дворе, но кречетником. От царя недалеко, да сыновьям какая корысть. Оттого и начал Иван Большой Петрович службу среди простых рейтар и только в двадцать четыре года сумел попасть на придворную должность – стал сытником! Невеликая снова должность, зато всегда у царя на глазах.

Не замечать сытников царь никак не мог. Автор записок тех лет Котошихин пояснял: «чин их таков: на Москве и в походех царских носят суды с питьем, и куды царю лучится итти или ехати вечеровою порою, и они ездят или ходят со свечами».

Не один год понадобился Ивану Большому, чтобы выбиться из придворных служителей в стряпчие Кормового дворца. Настоящих покровителей куда как не хватало, а одной честной службой далеко ли уйдешь. Может, потому и решился тридцатилетний стряпчий снова испытать судьбу – вернуться в рейтарский строй.

Для Московского государства все началось еще в 1647 году, когда казацкий сотник Зиновий Богдан Хмельницкий бежал из Украины в Запорожье, а оттуда в Крым. Борьба с поляками была трудной и заметных успехов не приносила. Богдан вернулся из Крыма с существенной подмогой – татарским войском. Избранный казацкой радой в гетманы, он поднял всю Украину и вместе с татарами добился нескольких блестящих побед. Разгромил польское войско при Желтых Водах, Корсуне, Пилаве, осаждал Замость и наконец заключил под Зборовом выгодный мир.

Но удача так же скоро отвернулась от Хмельницкого. Гетман неожиданно потерпел поражение под Берестечком и принужден был согласиться на куда менее почетный и выгодный мир, который народ ему не захотел простить. Оставалось искать поддержки у «восточного царя» – московского государя. В октябре 1653 года казаки по их просьбе были приняты в русское подданство, а московский царь объявил войну обижавшей их Польше. 13 мая 1654 года сам Алексей Михайлович возглавил войско, двинувшееся к Смоленску. Поход оказался очень успешным, и государь сразу по взятии Смоленска возвратился в Москву, которую в отсутствие войска охватила жестокая моровая язва. Радость победы и полученных поощрений была отравлена для рейтара Ивана Большого Савелова страшным несчастьем. В одночасье болезнь унесла и его молодую жену Евфимию, и четверых малых детей. Московский двор на Ордынке стоял вымершим и пустым.

Можно было начать восстанавливать родное гнездо, обзавестись новой семьей. В тридцать четыре года это было бы так просто. Можно было забыться в битве: весной 1655-го Алексей Михайлович отправился в новый поход. 30 июля московское войско торжественно вступило в Вильно. Позже были взяты Каунас и Гродно. В ноябре победители вернулись в Москву. Но Ивана Большого Савелова с ними уже не было. Он нашел иной и, казалось бы, совершенно неожиданный для его склада характера выход: принял постриг. Инок Иоаким отстранился от всех мирских дел и треволнений. Впрочем...

Именно в иноческом сане дают о себе по-настоящему знать энергия, воля и редкие организаторские способности былого Ивана Большого Савелова. И еще широкая книжная ученость, которую трудно было подозревать в рядовом сытнике или подьячем. Спустя девять лет после пострига Иоаким ставится в архимандриты кремлевского Чудова монастыря. В годы его правления обителью голландец Кленк напишет, что «Чудов монастырь скорее можно назвать дворянским учебным заведением, чем монастырем. Там редко увидишь кого другого, как только детей бояр и важных вельмож. Их помещают туда, чтобы отдалить от дурного общества и научить благонравному поведению. По исполнении 16 лет от роду они снова могут уйти». Но это лишь одна особенность обители, которую заметил иноземец. Главное заключалось в постоянном участии братии Чудова монастыря в личной жизни царей, в «государственном устроении».

Много ли обителей было непосредственно связано с именем московского святителя – митрополита Алексея? Можно назвать Алексеевский монастырь на Остоженке, вблизи Чертолья, где были пострижены сестры святителя и само расположение которого со стороны обычных татарских нашествий должно было убеждать москвичей в безошибочности военного расчета митрополита. Это по его совету сгоревший дубовый Кремль был заменен белокаменным, а для вящей безопасности посады обнесены еще и полукольцом земляных укреплений – от Москвы-реки у нынешних Пречистенских ворот до ворот Сретенских. Их остатки до сих пор разнообразят рельеф Бульварного кольца. Еще большее значение для государства имела заложенная святителем в 1365 году каменная церковь Чуда Архангела Михаила в Хонех («хоны» означают погружение).

Было это событие связано с прозрением ослепшей ордынской царицы Тайдулы, произошедшим по молитве митрополита Алексея, специально привезенного в Орду. Золотоордынские ханы относились к русскому православному духовенству достаточно почтительно, освобождали его от всяких даней и пошлин, считая «молебниками» – предстоятелями перед Богом за них самих и их семейства. Во многом из-за святителя благоволили ко всей русской земле царь Джанибек и его мать царица Тайдула. По словам летописца, «был сей царь Чанибек Азбякович добр зело к христианству и многу льготу сотвори земле Рустей».

Летописцы запомнили и то необыкновенное обстоятельство, что, когда митрополит Алексей перед отправлением в Орду служил в Успенском соборе молебен, у гроба святого митрополита Петра «се от себя сама загореся свеча». Чудесная свеча тут же была раздроблена, частью роздана свидетелям чуда, а частью вместе со святой водой увезена святителем в Орду. Эта часть горела во время молебна у Тайдулы, когда окропленная привезенной святой водой царица вновь увидела свет. Участок кремлевской земли, где Алексей заложил первую церковь будущего Чудова монастыря, и был подарен ему Тайдулой. В прошлом он служил Посольским ордынским двором, где останавливались полномочные представители ханов.

Чудов монастырь слышал самые сокровенные молитвы и мольбы венценосцев. Великий князь Василий III Иванович молился здесь «о прижитии чад», пока не родился у него наследник – будущий Иван Грозный, за что положил он сделать для мощей святителя Петра золотую, а для мощей митрополита серебряную раку. Сам Иван Грозный крестил здесь свою дочь царевну Евдокию, сыновей Ивана и Федора Иоанновичей. Царь Федор Иоаннович – свою единственную рано умершую дочь Феодосию. Михаил Федорович – всех детей, включая будущего царя Алексея Михайловича. В свою очередь, Алексей Михайлович крестил здесь своего первенца сына Дмитрия, а позднее Петра I и его сестру царевну Наталью.

Цари искали в Чудовом монастыре духовной опоры. Архимандрит Иоаким сумел стать такой опорой для Алексея Михайловича. Первые три года его правления обителью еще продолжается война с Польшей, только в 1667 году приведшая к заключению Андрусовского мира. Кому, как не былому рейтару, было знать и ее неизбежность, и ее тяготы. В том же году заявляет о себе Степан Разин, а Алексей Михайлович наконец решается на строительство русского флота, первые суда которого закладываются на верфях в Дединове.

Вместе с перипетиями Андрусовского мира Алексей Михайлович проходит одно из самых тяжелых в его жизни испытаний – состоявшийся в 1666 году окончательный суд над бывшим патриархом Никоном. Для царя это не просто вопрос отношений государства и церкви, – это еще и очень глубокая личная привязанность, восхищение личностью человека, годами остававшегося его другом и советником.

Когда в апреле 1652 года не стало патриарха Иосифа, Алексей Михайлович не видел на патриаршьем столе никого другого, как Никона, посланного в это время в Соловки для перенесения мощей митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву. Конечно, могли воспротивиться церковники. Чтобы этого не случилось, мягкий и на первый взгляд постоянно колеблющийся царь берет инициативу в свои руки. 9 июля празднуется торжество перенесения мощей, а спустя две недели Никон буквально назначается на патриарший стол «без жеребья». На глазах всего народа ему кланяются в ноги с просьбой принять власть Алексей Михайлович и все бояре. А Никон не соглашается и требует от царя собственноручной записи «еже во всем его послушати и от бояр оборонить и его волю исполнять». Алексею Михайловичу остается согласиться, что отныне он не будет больше заниматься делами церкви и духовенства. Еще через три недели царь подносит новопоставленному патриарху на золотой мисе золотую корону-митру вместо обычной для того времени патриаршьей шапки, опушенной горностаем, и присоединяет к его кремлевским владениям огромный Царь-Борисов двор. С 1654 до 1658 года, находясь постоянно в походах, Алексей Михайлович оставляет на попечении Никона и город Москву, и собственную семью.

Но все это в прошлом. Через шесть лет после своего такого необычного и пышного избрания Никон отказывается от сана, не добившись так манившего его слепого послушания царя. А в 1666 году Иоаким оказывается рядом с царем, когда принимается решение лишить Никона сана и заточить в белозерский Ферапонтов монастырь. Да и мало ли в эти годы непростых для Алексея Михайловича обстоятельств!

В 1669 году не стало царицы Марьи Ильичны Милославской, а в следующем объявленного народу наследника царевича Алексея Алексеевича – повод для нового появления Степана Разина, выдававшего себя за покойного. Здесь и увлечение красавицей Натальей Нарышкиной, и осужденная многими царская свадьба с новой царицей. Иоаким оказался в числе тех, кто спокойно принял развитие событий. Больше того. Он поставляется в митрополиты Новгородские при поддержке царя, а спустя каких-нибудь два года и в патриархи. 26 июля 1674 года стало звездным часом Ивана Большого Петровича Савелова. Отныне для истории существовал только кир-Иоаким.

Гражданские историки не находили в девятом патриархе никаких сколько-нибудь примечательных качеств: один из многих и, само собой разумеется, ни в чем не сравнимый с колоритной фигурой властного, тщеславного, не знавшего компромиссов Никона. Та же формула использована и авторами отличавшегося достаточной объективностью словаря Брокгауза и Ефрона. Но как, по поговорке, успех говорящего зависит от уха слушающего, так и образ исторического деятеля оказывается в прямой зависимости от внутренней позиции и угла зрения исследователя.

Формально у шестого и девятого патриархов мало общего. Ни в происхождении – Никон из крестьянской семьи, Савелов из дворян, – ни в характере прихода к власти. Но уже в своей новгородской епархии Иоаким наводит особый порядок. Он устанавливает единообразную и совершенно определенную церковную дань, сбор которой поручает исключительно церковным старостам. Посылавшиеся обычно из Митрополичьего приказа для этой цели светские чиновники допускали, по его мнению, слишком большие и частые злоупотребления. Есть здесь и другая, не сформулированная в словах сторона: начать избавляться от участия в церковных делах светских лиц.

Сразу после поставления в патриархи Иоаким собирает в 1675 году в Москве собор, решением которого у епархиальных архиереев появляются судьи из лиц духовных вместо мирских, как то было раньше. Иоаким настаивает, чтобы мирские судьи не имели права судить лиц духовных, а боярские дети посылались из архиерейских приказов только «на непослушников и непокорников». Спустя одиннадцать лет ему удастся окончательно завершить свое стремление царской грамотой о неподсудности лиц духовного сана гражданским властям. Царевна Софья поддалась на уговоры патриарха.

Но у Иоакима есть и еще одна, уже совершенно противоположная никоновской цель: борьба с роскошью. На том же соборе рассматривается так называемый чиновник архиерейского служения и издаются строжайшие законы по поводу малейшего проявления роскоши в быту и одежде высокого духовенства.

Достаточно посмотреть на денежные отчеты Патриаршего приказа: никаких трат на одежду Иоакима, никаких дорогих тканей. Это Филарет и Никон «строили» себе одну за другой рясы, шубы, шапки. Иоаким, судя по документам, обходится тем, что было в патриаршьих кладовых. Патриархам не полагалось спать на кровати, ее заменяла широкая лавка у келейной стены. Но если его предшественники все время требовали новых одеял, крытых самыми дорогими мехами и тканями, Иоаким довольствуется купленным в Ветошном ряду бумажным тюфяком, покрытым наволокою из черного киндяка. Он не отказывается от клавшегося поверх тюфяка пуховика, но ему достаточно простыни на него, сшитой из 12 аршин холста.

У патриарха существовала извечная статья дохода – подношения людей, приходивших за благословением по различным поводам. За один только декабрь 1675 года 8 числа кланяется Иоакиму именинным пирогом голова московских стрельцов Богдан Пыжов, тот самый, чье имя долго хранил переулок на Большой Ордынке и сохранившаяся там же церковь Николы в Пыжах. 25-го от государыни царицы Натальи Кирилловны и царевен является думный дворянин Авраам Никитич Лопухин с «перепечами», двумя днями позже стряпчий боярина Якова Никитича Одоевского приносит полотно.

Февраль 1676 года оказывается еще более урожайным, к тому же вся придворная жизнь находит свое отражение в приходах за благословением вновь назначенных государственных деятелей. Тут и боярин князь Юрий Алексеевич Долгоруков, назначенный «сидеть» в Стрелецком приказе, и направляющийся воеводой в Сибирь боярин Петр Васильевич Шереметев, и пожалованный в Казань воеводой боярин Иван Богданович Милославский, и «приходившие на отпуске» донские казаки – атаман, есаул и сорок рядовых, причем каждый получал от патриарха образ, что само по себе обходилось недешево.

Боярские дворы

Архитектор Осип Бове. Церковь Богоматери Всех Скорбящих Радости на Б. Ордынке. 1828–1833 гг.

Боярские дворы

О. Бове. Церковь Богоматери Всех Скорбящих Радости. Купол.

Особенность кира-Иоакима – его редкая хозяйственность. Вскоре после занятия патриаршьего стола он начинает заботиться о патриаршьих владениях на Пресне. Издревле эта московская река была запружена для нужд царского и патриаршьего обихода. Иоаким решает строить здесь новый пруд и сам доглядывает за работами в течение весны, лета и осени. Единственная роскошь, которую он себе позволяет, – это устройство в Кремле патриаршьего «висячего», по образцу царских теремов, сада.

После первого же проведенного в Кремле, на Патриаршьем дворе, лета Иоаким замечает, как мало там в жаркие дни прохлады. Никто из его предшественников специально садом не занимался, Иоаким не только решает устроить необыкновенный сад, но и сам придумывает технологию его сооружения. Уже в феврале 1675 года он приказывает строить «на палатах Каменный приказ с сенями и крыльцом», а над ними, около своих деревянных келий, садовое место, огороженное каменной стеной. Расчетливый хозяин, Иоаким не может себе позволить таких затрат, которые шли на сооружение теремных висячих садов, когда кровля покрывалась свинцовыми, спаянными между собой досками. Вместо них он придумывает сделать бревенчатый пол, иначе мост, с бревенчатыми толстыми желобами для спуска воды, причем все употребленные для пола бревна должны были быть «выжелоблены». Мост предстояло сплотить, положить на кровельные переклады, а все желоба тщательно просмолить. Между бревен следовало выконопатить все щели просмоленной посконью – тканью. Мост перекрывался поперек тесом, а по тесу берестой. На образовавшийся помост насыпалась садовая земля, в которую и производились садовые посадки. Как выглядел такой сад, судить трудно. Но, например, в 1679 году садовник посадил здесь 65 кустов гвоздик, салат, много гороху и бобов.

Боярские дворы

О. Бове. Церковь Богоматери Всех Скорбящих Радости. Внутренний вид.

Не тратился Иоаким и на свою конюшню, которая была предметом особых забот всех патриархов. Он готов был пользоваться старыми каретами. Единственная новая была ему подарена царем Федором Алексеевичем. Согласно описанию, была она «обита черной кожей золочеными гвоздями с четырьмя яблоками золочеными же по углам; внутри обита черным бархатом; в двух дверях и в окнах 10 окончин стекольчатых с подъемными тесьмами, две подушки черного бархата; в карете Спасов образ писан на золоте. Бичь ременный, у нега плетовище немецкое покрыто красным сукном». Гораздо нарядней был также подаренный возок: «крыт бархатом вишневым с голуном черным; на месте две подушки, вислыя, сукно лазоревое. Внутри обито сукном и бархатом лазоревым, полы атлас вишнев; шесть окончин и одна маленькая круглая, слюдяные».

Когда кир-Иоаким отправлялся в путь, чаще всего в Преображенское или Измайлово – там жили царские семьи Милославских и Нарышкиных, – его карету или возок сопровождало двадцать стрельцов. Иногда такие поездки совмещались с общегосударственными заботами, как в засуху 1681 года, когда от великой жары стала трескаться подмосковная земля.

Патриарх совершает в Успенском соборе молебное пение о дожде с великой раздачей милостыни предварительно оповещенным по всему городу нищим, причем всего выдается 28 рублей 20 алтын. «На другой день после молебного пения и литургии святейший ходил к великому государю в село Коломенское и поздравлял ему государю, что он в прошлом во 184 году сего числа венчался царским венцем. А как патриарх вошед в село Коломенское и без себя указал на своем патриаршьем дворе раздать нищим поручно милостыни 21 рубль 6 алтын и 2 деньги. Раздавал казначей Паисий Сийский, чтоб нищие молили Бога о государевом многолетнем здравии и о дожде. Возвратившись из Коломенского, на другой день, 19 июня, святейший снова перед литургиею в соборе молебствовал о дожде и после службы пожаловал на своем патриаршьем дворе нищим, которые были у собора в молебное пение и в литургию, милостыню 61 рубль 12 алтын 2 деньги». Всего нищих было около шестисот человек.

Единство церкви и нерушимость веры обретают для Иоакима особый смысл к концу 1670-х годов. Он – автор ряда любопытных полемических сочинений: «Извещение о чуде» и «О сложении трех перстов», изданных в 1677 году. Годом позже принимает решение упразднить во всех городах, кроме Москвы, древнейший обряд шествия на осляти в Вербное воскресенье. В Москве же оно должно было приобрести смысл похвального действа, изображающего перед народом образ царского смирения перед Царем Небесным. Но и церковным – на осляти восседал патриарх, около шел, символически придерживая поводья, царь.

Боярские дворы

О. Бове. Церковь Богоматери Всех Скорбящих Радости. Фрагмент пола.

Между тем в Москве начинаются волнения по поводу чисто догматического вопроса о времени так называемого пресуществления Святых Даров, которому Иоаким придает исключительное значение: и потому, что волнения совпали с появлением в России иезуитов, и потому, что среди высшего духовенства и боярства в его решении многие склоняются к католицизму. Достаточно сказать, что такова позиция Симеона Полоцкого, воспитателя всех старших царских детей и ближайшего советника царевны Софьи Сильвестра Медведева.

Чтобы пресечь ненавистные ему влияния, кир-Иоаким обращается за поддержкой к восточным патриархам. Именно в это время в Москву впервые присылается «Православное исповедание» Петра Могилы. На стороне патриарха в споре принимают участие братья Лихуды, выписанные им для занятий в Славяно-греко-латинской академии, образованной из греческой школы, которую Иоаким открывает при поддержке царя Федора Алексеевича в 1679 году. Через десять лет основанная на догматических расхождениях вражда приведет Сильвестра Медведева к мысли о необходимости убить святейшего. Но дело Шакловитого не только привело к осуждению Медведева – оно дало возможность Иоакиму добиться высылки из Москвы иезуитов.

И неожиданная подробность. В своей заново устроенной на Патриаршьем дворе церкви Двенадцати Апостолов Иоаким приказывает поставить вверху иконостаса Распятие с предстоящими – прием, вскоре распространившийся по всей России, хотя сам по себе он свидетельствовал о западном влиянии.

Иоаким оказывается настолько дальновидным, что для отстаивания ортодоксального православия начинает готовить высокообразованных проповедников и учителей. Расчетливый во всех расходах, он никогда не считается с деньгами в отношении академии и школы при Печатном дворе – двух основных учебных заведений. Обычно два раза в год он посещает их с щедрой раздачей денежных поощрений ученикам и педагогам. В январе 1684 года 168 младших учеников получают по денежному калачу, двадцать три старших по двуденежному, «да ученикам первым и над прочими надсматривальщикам, названным старостам Силке Семенову 2 рубля, Власку Абрамову да Андрюшке Осипову по рублю». В январе 1687 года преподаватели братья Лихуды Сафроний и Аникий получают по пяти золотых, «да учеником боярина князь Юрья Михайловича Одоевского детям его, князь Михаилу, да князь Петру, да кравчего Бориса Алексеевича Голицына сыну его князь Алексею, да дьяка Василья Посникова, сыну его Петру, по золотому одинакому».

Бояр и дьяков особенно привлекала в академии возможность дать своим детям широкие знания, кстати и высокое ораторское искусство, одинаково необходимое и на дипломатическом поприще, и в заметно менявшейся придворной жизни. При Иоакиме становится обычаем произнесение перед патриархом рацеи или орации, иначе – праздничных на определенную тему речей. Рацеи произносились учениками при каждом удобном случае, на одном празднике с ними могли выступать пять-семь человек.

И снова кир-Иоаким использует свои незаурядные организаторские способности. Он не ограничивается ораторскими навыками учителей и отдельных учеников, но устраивает специальное обучение своих меньших поддьяков – певчих мальчиков – этому сложному искусству. Этот курс занятий поручается Кариону Истомину и проводится им с большим успехом.

По-видимому, с его питомцами небезуспешно состязаются и воспитанники Сафрония Лихуда. Известно, что в конце декабря 1687 года он приходит к кир-Иоакиму «и с ним ученики его Греческого языка реторического, грамматического и книжного Греческого и Словенского учения, и в Крестовой полате перед Святейшим и освященным собором Христа славили пением Греческого согласия и говорили Гречески и Словенски о Христове воплощении от божественных писаний многая речи и орацыи святейшему патриарху с подздравлением. В это время орацейщиков было семь человек».

Кажется, даже Никон не проявлял такой жесткости в борьбе с расколом, как кир-Иоаким. На соборе 1681 года признается необходимой совместная борьба светских и церковных властей с разрастающейся «духовной смутой». Патриарх требует отсылать раскольников в городской суд, силой отбирать старопечатные книги и заменять их тщательно исправленными – при Иоакиме издаются в исправленной редакции Шестоднев, Требник, Псалтырь, Минея общая, Октоих, Часослов, – следить за продажей тетрадей с выписками из Священного Писания, чтобы в них не содержалось хулы на церковную власть.

Иоаким сам участвует в прениях с раскольниками в Грановитой палате 5 июля 1682 года, громя Никиту Пустосвята. И до сих пор остается невыясненным до конца авторство «Увета духовного» – интереснейшего труда, написанного по поводу бунта 1682 года в ответ на поданную тогда челобитную. Стоящее на «Увете» имя Иоакима вызывает у некоторых исследователей сомнение, поскольку трудно себе представить, что патриарх один мог его сочинить всего за пятьдесят дней. Но если даже в его составлении участвовали блестящий полемист архиепископ Холмогорский Афанасий и Карион Истомин, роль Иоакима отрицать невозможно. Ведь это почти одновременно он выпускает никем не оспариваемые труды «Поучение ко православным христианам» (1682), «Об избавлении церкви от отступников» (1683), «Слово против Никиты Пустосвята» (1684).

Он так до конца своих дней и продолжает добиваться исключительности положения московской церкви. В 1687 году Киевская митрополия, с согласия восточных патриархов, подчиняется патриарху Московскому. В год окончания правления царевны Софьи Иоаким собирает на собор все московское духовенство и архиереев, которые сурово осуждают «папежников». Святейший собирается выпустить новый обращенный против иноверцев сборник, но смерть становится на пути его замысла. Православным во укрепление их веры Иоаким оставляет и образ Божьей Матери Всех Скорбящих Радости, им открытый, им же превращенный в образ особого почитания и надежды.

Историки утверждают, что эта тема появляется в нашей иконописи не ранее XVII века, точнее – во времена, когда Иоаким правил церковью. Такое раньше трудно себе представить – Царица Небесная, окруженная обыкновенными людьми, страдающими недугами и житейскими скорбями. «Алчущих кормилице», «нагих одеяние», «больных исцеление», «сирым помощница», «одиноким утешение», «жезл старости» – строки канона Богородице, расписанные по всему полю иконы, позволяли каждому молящемуся найти свою беду и увериться в помощи свыше.

...Двор на Большой Ордынке, на окраине Кадашевской слободы. Сестра Евфимия, пораженная неизлечимым недугом. Пророческий сон патриарха, увидевшего Богородицу, обещающую исцеление Евфимии. Икона тут же была заказана по описанию Иоакима иконописцам Оружейной палаты. Первый же молебен, отслуженный у нового образа, совершил чудо: многие годы лишенная ног Евфимия встала и пошла. По обету Савеловы соорудили на своей земле храм во имя Божьей Матери Всех Скорбящих Радости, как стала называться икона. Толпы страждущих устремились к Чудотворной. Иначе ее стали называть патриаршьим образом. Образом Иоакима Савелова.

Спустя почти сто лет на месте обветшавшей и разобранной церкви встает трапезная и колокольня, построенные, как можно предположить, В. И. Баженовым. Внимание прославленного зодчего к приходской церкви объяснялось просто. Через дорогу от нее находился двор родственников его жены купцов Долговых. Она и сегодня украшает улицу, выстроенная по проекту того же Баженова долговская городская усадьба с главным домом, окруженным двумя флигелями и торжественной оградой с воротами.

Скорбященская церковь тоже получает на рубеже XVIII–XIX веков превосходную чугунную ограду. А в 1828–1833 годах церковный ансамбль завершается огромной ротондой, созданной другим любимым московским зодчим Осипом Ивановичем Бове.

Конечно, со временем Скорбященский храм перестает быть единственным в Москве. Одноименные церкви возникают в СтароЕкатерининской больнице на Второй Мещанской, при Алексеевской психиатрической больнице, именовавшейся в просторечии Канатчиковой дачей, на Калитниковском кладбище и на Зацепской площади. И все равно первый по времени оставался самым главным и почитаемым москвичами. Кажется, сохранялась в нем и традиция, начатая девятым патриархом. При Скорбященской церкви, что на дворе Савеловых, с 1880-х годов издавался ее священниками настоятелем Симеоном Ляпидевским и отцом Сергеем Богословским очень популярный журнал «Кормчий» с множеством приложений. Здесь были и 52 «Воскресных поучения по житиям святых» с изображением святых и событий из их жизни, еженедельные выпуски «Современного обозрения», 12 книг «Народной библиотеки», 12 выпусков «Православного миссионерского листка» и листков «На борьбу с пьянством». И весь этот объем изданий просуществовал вплоть до 1917 года.

Все-таки повезло Скорбященской: в нее вселили в свое время не механический завод или клуб, а запасник икон Третьяковской галереи. Сравнительно рано в ней восстановили «пение» – богослужения. Хорошо отреставрировали. Организовали превосходный хор. Не повезло девятому патриарху – живой и действующий памятник никак не увековечил его имени, деятельности, стараний. И если сегодня где-то и упоминается имя Иоакима Савелова, то, пожалуй, лишь в селе Сивкове под Можайском, где в 1685–1687 годах возвел во владениях своего брата Ивана Меньшого Петровича Савелова патриаршью церковь. Небогатую. Небольшую. С ложей для патриарха. Ничего большего сам для себя Святейший не захотел.

Щуки с золотыми сережками

На дыбу поднимали юродивого. Раз, два... Тайная канцелярия вела один из обычных своих допросов «с пристрастием». Юродивого звали Тимофей Архипов, и он молчал. Несмотря ни на что. Тронувшийся умом фанатик, «сердцем припавший к вере», – такое определение юродивых породил XIX век. В петровские годы, тем более в Древней Руси, все выглядело иначе. Сколько исходило от них разоблачений и обвинений в адрес самых сильных, самых недоступных. И это Тимофею Архипову принадлежали шепотом передававшиеся в первый год прихода к власти Анны Иоанновны слова: «Нам, русским, не надобен хлеб, – мы друг друга едим и с того сыты бываем». Убежденно, горько, зло.

Догадаться о винах Тимофея даже по протоколам пыточных допросов трудно. Палачи Тайной канцелярии слишком хорошо знали цену письменных свидетельств. Никогда не известно, чем могло обернуться для них самих со временем каждое следствие, каждое дело. Поэтому и вопросы по возможности касались «известного тебе дела», «известных обстоятельств», «известных лиц». Так безопасней: толкуй задним числом, о чем в действительности шла когда-то речь!

Архив Тайной канцелярии – как ничтожно он мал по сравнению с количеством прошедших здесь дел, с числом допрошенных, пытаных, приговоренных, казненных и сосланных. «Дело Родышевского», куда попал Тимофей, – исключение по тысячному счету своих листов. И неслучайно. Это дело первой в России политической группы – «факции», так старательно замаскированное и скрытое, что его до самых последних лет не удавалось обнаружить исследователям.

Россия настороженно приняла Анну Иоанновну. Иностранные дипломаты, по терминологии тех лет «тайные агенты» других держав, отмечали непривычные настроения среди москвичей, по всей стране. В одном из донесений прямо говорилось: «Народ с некоторого времени выражает неудовольствие, что им управляют иностранцы. На сих днях в различных местах появились пасквили, в крепость заключены разные государственные преступники. Все это держится под секретом. Главная причина неудовольствия народа происходит оттого, что были возобновлены взимания недоимок... одним словом, народ недоволен».

Политические пасквили распространяла «факция». Не интриги придворных – здесь были иные люди, совсем особая среда, искавшая самой широкой народной поддержки. Вопросы, поднятые «факцией», – их смысл Тайная канцелярия при всем желании не могла облечь в иносказания. Наследование престола – почему именно Анна Иоанновна и каковы ее действительные права. Смерть и погребение Петра I – среди современников было распространено убеждение, что его отравили, и в качестве одного из доказательств приводили некоторые обстоятельства похорон. Но тогда все последовавшие за Петром цари оказывались незаконными, как и их действия. Это ли не «соблазнительная» почва для рассуждений!

Условия польской войны... Правительство Анны Иоанновны поддерживало претендовавшего на польский престол Саксонского герцога, члены «факции», напротив, возлагали надежды на избранного сеймом Станислава Лещинского с его объявленной политической программой монархии просвещенной, строго ограниченной конституционными установлениями. Посвященным ей трактатом Лещинского зачитывалась передовая Европа.

А чего стоили вопросы о «вывозе ее императорским величеством богатств в Курляндию», «переделке малых серебряных денег в рублевики», о войске Российском, что «якобы уже в слабом состоянии обретаетца», или «о скудости народной и недородах хлебных». Это еще не политическая программа в нашем понимании, но это зреющее гражданское сознание. Дело не в плохих или хороших царях, а в ограничениях закона, которые бы помешали им стать плохими относительно народа. Условия народной жизни – их можно «обдумать» и улучшить, как и справиться с хлебными недородами. Для тех, кого объединяла «факция», – это уже не божье попустительство, против которого человек бессилен, а государственный просчет, которому можно противостоять правильным ведением хозяйства.

И к тому же все в действиях «факции» говорило о подготовке к перевороту – в этом тайный сыск не сомневался. Отсюда рождаются отработанные самим Феофаном Прокоповичем – далеко не всегда его роль отвечала роли идейного единомышленника Петра! – пункты допроса: «Что у вас подлинное намерение было, и чего хотели и с кем чинить, и в какое время – скоро ли или еще несколько утерпя, и каким образом – явным или тайным». И среди всего этого... царевна Прасковья Иоанновна.

Из ее дома взят, как гласит затерявшаяся на полях заметка, Тимофей Архипов. Простое сопоставление дат говорило, что это произошло сразу после смерти царевны, хотя следствие по делу было начато много раньше. Случайность? Но в томах дела «факции», если вчитаться, имя Прасковьи Иоанновны повторялось не раз.

Тимофей был человеком из непосредственного ее окружения. Он и юродствовал – существовало и такое понятие, – и считался хорошим художником «живописного манеру», иначе – изменившим традиции иконописи. Но с Прасковьей Иоанновной связан и директор Московского печатного двора, гуманист и просветитель Алексей Барсов, напечатавший антиправительственный памфлет. Как и Архипов, он погибнет в ходе следствия, не выдержав пыток. Его сын Александр, студент Славяно-греко-латинской академии, замешан в переводе того же памфлета. Прасковья Иоанновна удерживает Александра Барсова при своем доме, чтобы уберечь от Тайной канцелярии.

Не к кому-нибудь из царской семьи, но только к царевне обращается за помощью еще один участник дела, бывший ближайший сотрудник Феофана Прокоповича, преданный им Маркел Родышевский. Родышевский и раньше вызывал подозрения тайного сыска своими прозападническими настроениями, и его ждет смерть в равелинах Петропавловской крепости.

И, наконец, один из руководителей «факции» – автор портрета царевны Иван Никитин. Редакционные недомолвки, нарочитые писарские огрехи не могли стереть имени Прасковьи Иоанновны или придать его появлению в деле характер случайности. Да к тому же члены «факции» встречались чаще всего в Измайлове, где царевна постоянно жила, и передавали друг другу варианты пасквилей в Измайловской придворной церкви.

«...По возвращении моем из девятнадцатилетнего странствования в мое отечество, мною овладело желание увидеть чужие страны, народы и нрав в такой степени, что я решился немедленно исполнить данное мною обещание читателю в предисловии к первому путешествию, совершить новое путешествие через Московию в Индию и Персию... Я выехал из Гравенгаги, места моего рождения, 28 июля 1701 года, вечером...» Писавшего эти строки Корнелиса де Брюина отличала редкая для путешественника добросовестность. Его книги о путешествиях сопровождались документальными рисунками, а как художник он умел и в описаниях отметить каждую мелочь. Решение о Московии родилось под впечатлением ходивших по Европе разговоров о Петре, который только что закончил свою первую заграничную поездку.

Привкус экзотики – без него не обходится ни одно описание России заезжими иностранцами тех лет. Сказывалась предвзятость, недолгий срок пребывания и, конечно, изоляция – неизбежное условие всех посольств. Иное дело де Брюин. Его деловитый, испещренный цифрами – всегда точными, фактами – всегда отвечающими действительности, именами – правильно воспроизведенными – рассказ грешит скорее обыденностью.

Само собой разумеется, необычного встречалось множество. Часто ли увидишь страну, где на торжищах продаются готовые рубленые дома, а по желанию – и отдельные горницы. Надо привыкнуть к зимней езде, лежа в санях, под полостью из подбитой мехом кожи. Для езды здесь нанимаются ямщики с лошадьми, сани же каждый путешественник должен иметь свои. Народ обязательно два раза в день ест капусту, во множестве потребляет огурцы, хрен и особенно чеснок, а москвичи за последнее время пристрастились к салату и сельдерею. Подмосковные леса славятся ягодой костяникой – следует рисунок в натуральную величину, – которую едят с медом, с сахаром, а то и в специальном питье. Как не отметить вкуса знаменитых московских дынь весом до полупуда и «наливных» яблок, таких прозрачных, что на свет можно разглядеть семечки. Зато здесь мало садов на европейский образец, и «для русских нет большего удовольствия, как подарить им пук цветов, который они с наслаждением несут домой».

Боярские дворы

Измайлово. XIX в.

В Немецкой слободе Корнелис де Брюин знакомится с Петром I и долго беседует с ним по-голландски, а потом по-итальянски с русскими придворными из его окружения. Среди расспросов о Египте и долине Нила заходит разговор о живописи, и Петр тут же находит работу для художника – портреты трех своих племянниц, дочерей покойного Иоанна Алексеевича. Меншиков отвозит де Брюина в их обычную резиденцию Измайлово и церемонно представляет матери, вдовой царице Прасковье Федоровне. Приветливый прием, свободное обхождение, три девочки – царевны, часами позирующие в открытых «немецких» платьях, и первый отзыв о Прасковье Иоанновне: «Красивая смуглянка, младшая отличалась особенной природной живостью, а все три вообще обходительностью очаровательной».

Рутина обычных представлений! Где там спорить с одним, когда его не отделить от других в общем сплетении таких же устоявшихся во времени концепций. Семья Иоанна Алексеевича как противовес второй семье и настроениям самого Петра I, родовое гнездо Романовых Измайлово как противовес рожденному духом реформ соседнему Преображенскому – наглядные примеры того, как нелегко давались реформы, как противостояла им Россия и как противоречили они ее исконному укладу. Такая трактовка позволяла одним историкам усилить значение Петра, другим подчеркнуть насильственный характер его преобразований. Возрожденная Россия и погубленная в своей самобытности Россия одинаково предполагали борьбу, в том числе и внутри царского двора, в непосредственном окружении Петра. И отрицательную роль так удобно было передать царице Прасковье Федоровне с ее тремя дочерьми. Тем, кто не представлял себе будущего правления средней из них, Анны Иоанновны!

...Разбежавшиеся пустырем, затоптанные пылью стежки. Приземистые ворота в три пролета под шатром невысокой колокольни. Грузные купола над казарменными рядами окон. Густой перелесок за бренчащей линией трамвая. И наступление домов – новых, многоэтажных, почти призрачных в своей одинаковости, со всех сторон, с каждым годом, все ближе, все теснее. Измайлово сегодня... А тогда – тремя столетиями раньше?

Жить по Домострою (как иначе определялся даже быт дома Кабановых у Островского!), бороться с Домостроем (не в этом ли причина гибели Катерины Кабановой в той же «Грозе»?). Но кто и когда задумался по-настоящему над тем, что Домострой это еще и черта под опытом многих поколений – в повседневной жизни, в ведении хозяйства, в экономике. И не только под опытом, но и под опытами. Одно поколение не просто повторяло другое – ведь надо же придумать исконный, якобы русский принцип делать все, «как делали отцы и деды»! Убежденность в правомерности и необходимости эксперимента – разве найдешь ей лучшие доказательства, чем факт существования Измайлова?

Вотчина, сохранившая до наших дней имя своих владельцев в XIV веке – Измайловых, долгое время ничем не выделялась среди других подмосковных. Потомки переселившегося в том же столетии в Рязань черниговского воеводы Ивана Ивановича Шаина, они приняли фамилию по имени его внука – Измаила и были деятельными служилыми дворянами. В середине XVI века Измайлово оказалось в руках другого перешедшего на русские земли рода – из Литвы, или «из Прусс», – будущих Романовых. Будущих, потому что прямые потомки Камбила-Гланда Дивоновича, в крещении Ивана, сначала прозывались Кобылиными, затем Кошкиными. Ветвь, которая вела к Романовым, стала называться Кошкиными-Захарьевыми.

Первая супруга Ивана Грозного, царица Анастасия Романовна, имела брата Никиту Романовича, способного военачальника, отличившегося в шведском и литовском походах, и государственного деятеля, получившего возможность после смерти Грозного принять участие в руководстве делами Московского государства. Его многочисленным сыновьям, в том числе Федору – будущему патриарху Филарету, пришлось испытать на себе жестокость опасавшегося Романовых Бориса Годунова. Александр Никитич был сослан в Усолье-Луду и там удавлен. Михаил Никитич погиб от голода в ссылке в Ныробе. Сосланный сначала в Яренск, а затем в Пелым Василий Никитич умер прикованным к стене. Федор-Филарет поплатился ссылкой и насильственным постригом. И только Иван Никитич, по прозвищу Каша, вышел невредимым из ссылки в Пелым. При Лжедмитрии I он получает сан боярина, как Федор-Филарет – патриарха, успешно выступает против войск Тушинского вора и в правление племянника, царя Михаила Федоровича, становится одним из руководителей внешней политики России.

Когда-то об одном из владельцев Измайлова современник писал: «...муж к честным искусствам доброхотный». Под искусствами подразумевались науки, а в отношении Никиты Романова науки агрономические. Отсюда с первых же шагов расчет земли: оказывается, в Измайлове лучше всего родились льны, греча, виноград, хорошо росли тутовые деревья, хотя они-то в Москве были не в диковинку. В одном только подмосковном селе Пахрине было 5 тысяч шелковиц да еще питомник тутовых саженцев. Шелководство представлялось делом почти освоенным.

Да и весь расчет измайловского хозяйства велся не на дворцовые нужды. Где там, когда за один 1676 год пошло в продажу из измайловского урожая 18 тонн пеньки, 20 тонн чистого льна и 186 тонн льна-сырца. И все это уходит прямо в Архангельск, на корабли иностранных купцов. Или местный хмель. Подсевали его в Измайлове на неудобных землях – по косогорам, по крутым берегам местных речонок, а урожаи снимали до 30 тонн и снова прямиком продавали в Англию. Даже знаменитый Измайловский зверинец имел назначение развести новых зверей в русских лесах. «Ино всегда прибыль», – рассуждали современники: как-то приживутся в них американские олени и кабаны, тигры, львы, барсы, белые медведи, рыси, соболи, черные лисицы, дикобразы и разгуливавшие на положении таких же диких животных ослы. Охота и та велась в меру, чтобы не повредить зверинцу. Хватало и того, что на царский стол подавалась специальная измайловская приправа из тертого оленьего рога и разваренные в вине кабаньи головы.

Об Измайлове можно рассказывать долго, но мы начали разговор о «факции» и загадочном участии в ней царевны Прасковьи Иоанновны. Через нее, ее судьбу вошла в рассказ и малоизвестная широкому читателю судьба Измайлова.

Детство в «сельскохозяйственной Академии Древней Руси», как назвал Измайлово И. Е. Забелин, юность в толчее царского представительства. У Петра еще не было своей семьи. Первая жена уже в ссылке, будущая, Екатерина I, еще не появилась. Обязанности царицы исполняет Прасковья Федоровна, вдова брата, приветливая, ровная в обращении, во всем угодная Петру. К ней он обязывает приезжать представляться иностранцев, придворных, чтобы поздравлять с победами русского оружия, а ведь такие поздравления следуют одни за другими! Она присутствует на всех ассамблеях и держит открытый дом в Измайлове. Дворец здесь, известный по гравюре Ивана Зубова, был выстроен еще в 1682 году. Корнелис де Брюин один из многих, кому довелось там побывать. Тесен и неудобен дворец – одноэтажный, сводчатый, с толстыми решетками на окнах. Единственное его украшение – две остроконечные башенки при въезде во двор да голландские куранты на одной из них. Петра подобные обстоятельства не смущали. А царевны – царевны ждали. Впереди было замужество с кем-то из иноземных правителей, если так решит Петр. Для Прасковьи все обернулось иначе.

Боярские дворы

Измайлово. Общий вид. XIX в.

...Дипломат спешил с донесениями. Так спешил, что не жалел каждый день посылать из Петербурга курьеров. Скандал во дворце. Пытки в спальне самого Петра. Опала любимого денщика. Гнев на Меншикова.

Французский полномочный министр Кампредон графу де Морвилю: «14 октября 1724 года. При царском дворе случилась какая-то неприятность, угрожающая, кажется, немилостью некоторым министрам и любимцам царя. Мне еще не удалось узнать, в чем дело. Достоверно только, что некто, по имени Василий, был три раза пытаем в собственной комнате царя, тотчас же после разговора государя с Ягужинским. Называют Мамонова, майора гвардии, пользовавшегося до сих пор большою милостию князя Меншикова, Макарова, секретаря Кабинета, и даже Остермана». 21 октября Кампредон пишет: «Оказывается, царевна Прасковья родила мальчика в Москве. Она не показывается теперь. Василий, любимый паж царя, отделался довольно тяжким наказанием, но снова попал в милость на другой же день; слуга его приговорен к каторге, а что постигнет Мамонова – пока еще неизвестно». Итак, Мамонов – отец ребенка.

Незаконнорожденный ребенок у царевны, да еще мальчик, значит, лишний, пусть и очень отдаленный, претендент на престол. И все это при тогдашних взглядах, при неукротимом нраве Петра!

Конечно же монастырь, ссылка, батоги...

Но не случилось ничего. Мертвое молчание в придворных кругах, никаких наказаний виновным. Больше того! Прасковья Иоанновна венчается с Иваном Ильичом Дмитриевым-Мамоновым – так звучала полная фамилия ее избранника. Просто брак остается до конца необъявленным. Никаких упоминаний о нем не найти в генеалогических сборниках и царственных родословных книгах. Нет никаких упоминаний и о ее сыне. Остался только начатый и недописанный Андреем Матвеевым портрет – детская головка с сумрачным взглядом широко открытых темных глаз. Кто об этом позаботился? Петр. И все последующие монархи.

Как теперь, спустя столько лет, разгадать, что же произошло с Прасковьей Иоанновной? Откуда взялась в ней эта смелость, эта решимость отстоять свои права? Хотя какие права! Никаких прав не было и не могло быть. Если разобраться в дворцовых архивах, нетрудно увидеть, что готовилась она к решительному шагу долго и обстоятельно. Прасковья Иоанновна даже решает загодя вопрос о разделе имущества с сестрами и для этого дает хорошую взятку любимой горничной Екатерины I – чтоб похлопотала.

К моменту начала скандала положение Прасковьи Иоанновны было более чем сложным. Ее мать к тому времени уже потеряла былое влияние: есть Екатерина I, и у Екатерины I есть собственные дочери. Это их судьбой предстоит в первую очередь заниматься Петру I.

Да и Петр недоволен племянницами. Анна Иоанновна овдовела сразу после свадьбы с герцогом Курляндским, и только непреклонное решение Петра заставляло ее жить в Курляндии, без власти и средств, которые ей скупо и редко давал петербургский двор. Екатерина Иоанновна и вовсе, прожив несколько лет со своим герцогом Мекленбургским, самовольно вернулась с единственной дочерью в Россию. Ее не остановил даже гнев Петра: не ужилась с пропойцей и грубияном, и все тут. Две неудавшиеся герцогини – это уже было слишком. А тут еще Прасковья Иоанновна.

Правда, с возвращением Екатерины Иоанновны, кажется, чуть-чуть оживает Измайлово. Екатерина Иоанновна старается заманить в него побольше гостей. Но едут гости, особенно иностранцы, неохотно: хозяйки скудно кормят, а то ненароком и вовсе забывают накрыть столы. Немного помогают театральные представления. Царевны Екатерина и Прасковья сами занимаются ими, набирая исполнителей и из числа знатных, и из прислуги, сами возятся с текстами и гримом. Но и здесь сказываются всегдашние измайловские нехватки – нет специальных костюмов, парики приходится иной раз прямо отбирать у гостей, свет горит только на сцене, и при закрытии занавеса зрители погружаются в полную темноту. Танцевать негде, разве что используя спальни всех обитателей.

«Капитан Бергер, провожая меня с графом Бонде, – записывает приехавший со свитой герцога Голштинского камер-юнкер Берхгольц провел нас через спальню принцессы, потому что за теснотой помещения другого выхода у них и не было. В этой комнате мы нашли принцессу Прасковию в кофте и с распущенными волосами, однако же она, несмотря на то, встала, встретила нас, как была, и протянула нам руки для целования...»

Один из иностранцев приезжает в Измайлово с радостным сообщением о возвращении Петра из поездки в Астрахань. И Екатерина Иоанновна, рассказывает он, «повела меня так же к своей матери и сестре, которые со своими фрейлинами лежали уже в постелях. После того я должен был подходить еще с герцогинею к постелям фрейлин и отдавать им визиты. Они лежали, как бедные люди, одна подле другой и почти полунагие...»

Но вот умирает царица Прасковья Федоровна. Почти сразу после ее смерти разражается скандал с Дмитриевым-Мамоновым.

С Мамоновым тоже все непросто. Он не царедворец, но фигура, несомненно, незаурядная. Мамонов – человек редкой храбрости. Во время войны со шведами он один из руководителей Военной коллегии. Он составитель «Воинского артикула». Испанский посол отмечал в своих донесениях его недюжинный ум, характер и суровость. Появление Мамонова в какой-то степени укрепило позиции Прасковьи Иоанновны. Царевне увеличивают содержание, а Мамонову оклад. И снова черта характера – Прасковья Иоанновна не торопится подновить Измайлово, по-новому обставить комнаты. Зато в Измайловской летописи все чаще начинают мелькать имена недовольных. Их, по-видимому, приводит сюда неудовлетворенность политикой наследников Петра I.

Екатерине I (а ведь современники убеждены, что не ее – свою старшую дочь хотел видеть на престоле император) наследовал Петр II. Но после смерти Петра II, в 1730 году, дорога к власти оказывается открытой для многих. Судьбу следующего монарха решает Верховный тайный совет. Прасковья Иоанновна рядом, в Измайлове, но дело решается не в ее пользу, хоть ее кандидатура и обсуждалась.

«Причина исключения Екатерины Иоанновны, – замечает о следующей сестре современник, – заключалось в опасении, которое возбуждалось твердостью ее характера и решительным ее умом». Прозябавшая в курляндской нищете Анна представлялась самой подходящей фигурой.

Итак, Анна Иоанновна. И в напряженные дни февраля 1730 года, когда в Курляндию уже выехал посол с сообщением об избрании, а Феофан Прокопович торопится восславить новую самодержицу с церковных амвонов, прусский королевский посланник сообщает, что «герцогиня Мекленбургская Екатерина Ивановна и сестра ее княжна Прасковья Ивановна тайно стараются образовать себе партию, противную сестре их императрице». Правда, внешне все благополучно. Спустя две недели после донесения прусского посланника Анна Иоанновна торжественно вступает в Москву, и в церемонии принимает участие предшествуемый трубами и литаврами отряд кавалергардов под командованием Мамонова. Чем не семейная идиллия для непосвященных?

Анна избрана на престол на основании подписанных ею «Кондиций», устанавливающих ограничение ее власти Верховным тайным советом. В случае их нарушения она теряла право на престол. Екатерина Иоанновна усиленно советует сестре уничтожить «Кондиции», согласиться на предложение съехавшегося в Москву дворянства принять самодержавную власть. Чего она добивалась?

Ранним летом того же года, при переезде новой императрицы в Измайлово, падает замертво с лошади командовавший почетным эскортом Дмитриев-Мамонов. Паралич – утверждают официальные документы. А современники? Они сомневаются и шепотом поминают начальника Тайной канцелярии Андрея Ушакова: не приложил ли он и здесь свою страшную руку. Акты тайного сыска засвидетельствуют, что среди привлеченных по делу «факции» были сотрудники Дмитриева-Мамонова.

Анне понятны побуждения и действия сестер, но она не может расправиться с ними. Вовсе не из-за родства – какое значение могло оно иметь перед лицом власти! – только из-за поддержки и связей, которыми те располагали. А «факция» развивается и крепнет, ее члены все чаще встречаются в Измайловской церкви Иосафа Царевича Индийского.

Цели – они у царевен и членов «факции» не могли быть общими. Конечно, дворцовый переворот – это смена царицы, но для одних за этим стояла только личная власть, для других – обновленная организация государства, хотя по-прежнему с царицей во главе. Таково условие времени. Но годом позже умирает тридцатидевятилетняя Прасковья Иоанновна. Еще одна – подумать только, какая удачная! – случайность. Только почему все иностранные дипломаты специально извещаются о ее якобы давней и тяжелой болезни? Якобы – потому что раньше никто ни о чем подобном не говорил. И почему Анна Иоанновна сразу после похорон торопится изъять из частных рук все портреты Прасковьи Иоанновны – ведь так поступали только в отношении прямых и опасных врагов. А тут враг – родная сестра.

Одновременно начинается поголовное истребление «факции» тайным сыском, хотя предатели много раньше сделали свое дело и начальник Тайной канцелярии располагал некоторыми именами. Апеллировать к Прасковье Иоанновне теперь бесполезно, называть ее имя как члена царской семьи опасно. Зато связи с ней всплыли волей-неволей на страницах протоколов тайного сыска, как всплывает чуть позже связь Екатерины Иоанновны с подготавливавшимся на Смоленщине выступлением против императрицы. И это опять программа, во многом близкая программе «факции».

Со смертью Прасковьи Иоанновны интерес к Измайлову пропадает. Предложение исправить дворец в 1761 году поддержки не нашло из-за серьезности потерь и повреждений: «...крыша вся валится, також и потолки и стены во многих местах сгнили и подбитой холст прогнил же и происходит великая теча... крыльца все развалились, оконницы стеклянные и слюдяныя бурею выбило... ходить по переходам невозможно». От ремонта отказались. В 1767 году дворец и другие ветхие здания были сломаны. Фундамент дворца пошел на починку каменного моста через пруд.

История словно нарочно небрежно смахивала здесь свои следы. А во второй половине XVII столетия в Измайлове действовали водопровод, ирригационная система с механической подкачкой воды, различные заводы. Возведенный на острове так называемого Круглого пруда дворец окружали каменные стены с сохранившейся до наших дней Мостовой башней, которая завершала семнадцатипролетный мост через речку Серебрянку. По его образцу был позднее возведен первый каменный мост через Москву-реку у Боровицкой башни Кремля, и поныне носящий название Каменного. Продолжают существовать построенные архитектором Терентием Макаровым Восточные и Западные ворота. Львиные ворота в настоящее время перенесены в музей-заповедник «Коломенское». Покровский собор в 1840-х годах был дополнен вплотную примкнувшими к нему корпусами военной богадельни. Разобрана церковь Иосафа, видевшая в своих стенах художников петровских лет Ивана и Романа Никитиных, брат которых Иродион состоял при ней священником.

Хотя система прудов фактически перестала существовать еще при Екатерине II, зверинец просуществовал до Отечественной войны 1812 года, дав название всей местности и современной нам Зверинецкой улице. В 1851 году в Измайлове была построена прядильно-ткацкая фабрика. Но если в наше время появляются силы и средства возрождать хотя бы внешний облик прошлого, может быть, дойдут когда-нибудь руки и до возрождения «первой сельскохозяйственной Академии» со всеми ее затеями и богатствами, которая заставит потомков по-новому увидеть свое далекое прошлое.

При впадении Братовки во Всходню

Сегодня это уголок города. Огромного города. С широкими улицами. Многоэтажными домами. Станцией метрополитена. С год от года усыхающей речкой, названия которой никто толком не помнит. Здесь когда-то текла Братовка, давшая название всей местности, а теперь бесследно исчезнувшая вместе с десятками московских речушек, взятых в трубы или просто засыпанных, так что даже энциклопедия «Москва» не нашла что о ней сказать.

Боярские дворы

Братцево. А. Воронихин. Главный дом. Конец XVIII в.

О прошлом напоминает только старое поместье с превосходным домом, окруженное ажурной колоннадой, беседкой, остатками строений, своими чистыми и благородными пропорциями заставляющими думать о почерке большого и необязательно московского архитектора. Вместе со скудными остатками старого парка они ждут своего обновления, тем более что трудно найти в Москве землю, которая бы не просто хранила – на каждом шагу так полно и так далеко в глубь тысячелетий раскрывала страницы истории.

Да, сегодня Братцево – это город. Но достаточно обратиться к карте Москвы и Подмосковья восьмидесятилетней давности, чтобы увидеть, что эти места выглядели совсем иначе. В 1920-х годах наш народ усиленно учили забывать историю, писать ее с начала, с чистого листа, пренебрегая прошлым во всех его памятниках и свидетельствах. Общение с «проклятым прошлым» Подмосковья сводилось едва ли не к одним справочникам для дачников, объясняющим, где и что можно снять на лето, по какой цене, с какими удобствами, и тут же, волей-неволей, указывающим места возможных прогулок, для чего можно было себе позволить упомянуть о старых усадьбах, заброшенных парках и даже о начинавших разрушаться или разрушаемых церквах.

Со временем приводимые подробности войдут в разряд сугубо секретных сведений, едва ли не военной тайны. Но в 1926 году, например, издательство «Транспортпечать» условными знаками в разделе «Населенные пункты» приводило не только научные и опытные учреждения, совхозы, племхозы, фабрики, заводы, но и монастыри с указанием времени их основания, отдельные «дворы, мызы, фермы». В разделе «Благоустройство и развлечения» – библиотеки, читальни, лавки по продаже предметов первой необходимости, лодочные пристани, театры, клубы, дома крестьянина, места охоты. Среди «Путей сообщения» – все тракты и проселочные дороги, пешеходные тропы и пароходные пристани, «с указанием в километрах расстояний от Устинского моста в Москве».

Из раздела «Природа» можно было составить себе представление о расположении лесов, кустарников, болот, «обнажений юрского и каменноугольного периода с остатками древней фауны и флоры», месторождениях минералов, в том числе горного хрусталя, аметистов, магнитного и бурого железняка, опалов и даже золота, о котором специально говорилось, что оно «встречается в песках берега реки Икши». Тем более подробно давались сведения обо всех исторических музеях, бытовых памятниках и конечно же экскурсиях. Каких только и по каким только маршрутам их не было, особенно велосипедных! Но единственный маршрут, приближавшийся к Братцеву, – от Тверской заставы на Тушино, Архангельское, Рублево, Кунцево, Поклонную гору и Дорогомиловскую заставу, общей протяженностью в сорок четыре километра, – все же его не захватывал. Хотя та же карта утверждала, что в Братцеве существует музей, гражданские и церковные строения XVII–XVIII веков и парк из смешанного леса на берегу Сходни, неподалеку от сел Путилово, Петрово, Митино и Рождествено.

Всеми забытые московские речки – градостроители боролись и борются с ними как с досадной помехой в развитии своих планов... Между тем в 1660-х годах австрийский посол Мейербер напишет примечательные слова: «В Москве такое изобилие всех вещей, необходимых для жизни, что ей нечего завидовать никакой стране в мире. Хотя она далеко лежит от всех морей, но благодаря множеству рек имеет торговые сношения с самыми отдаленными областями». В этой сложной системе древних коммуникаций реке Сходне-Всходне принадлежало особое и немаловажное место. Примерно с X века жителям Подмосковья был известен водный путь: река Москва – река Всходня – волок – Уча – волок, а затем через Волгушу, Яхрому, Сестру и Дубну открывалась дорога на Волгу.

По-своему важной в то время была Братовка. При впадении Братовки во Всходню, на своеобразном оборонительном рубеже, возникло поселение, и жизнь здесь не прерывалась на протяжении десятков веков. Об этом свидетельствуют находки археологов, что же касается известных нам документальных упоминаний о Братцеве, то наиболее раннее из них относится к началу XVII века – собственно Смутному времени, когда разыгрывалась на здешних землях одна из национальных трагедий.

В 1608 году на взгорье между речками Химкой и Всходней разбил свой лагерь Тушинский вор. Самый смысл относящихся к началу XVII столетия документов свидетельствует, что существовало селение давно, но именно в Смутное время успело превратиться в пустошь Горетова стана – тогдашней территориально-административной единицы – и перейти во владение «дьяка Посольского приказа А. И. Иванова». Так, во всяком случае, утверждала заметка в энциклопедии «Москва». Деревенька, несомненно, представляла немалую ценность для дьяка, вот только относительно имени его все обстояло не так просто.

Приведенные автором заметки инициалы говорили о том, что имелся в виду один из наиболее известных дьяков XVII столетия Автоном Иванович Иванов, владелец земли, на которой стоит старое здание Российской библиотеки – Пашков дом. Но в подлинных земельных документах Братцева имя Автонома Иванова нигде не встречается. Еще важнее то, что деятельность А. И. Иванова относилась собственно к последней трети XVII века – началу XVIII столетия. В братцевских же материалах Смутного времени присутствует дьяк Александр Иванов.

Выявление генеалогических связей в самых родовитых семьях нередко дается с большим трудом, осложняют дело многочисленные ошибки в существующих родословных справочниках. Тем более неразрешимой должна быть задача с рядовым дьяком – сколько их просиживало от зари до зари во множестве приказов, осуществлявших руководство Московским государством!

Однако послужной список Александра Иванова – фамилией ему еще служило отчество – можно восстановить за годом год, а в некоторые периоды даже месяц за месяцем.

Первая отмеченная делами Поместного приказа служба Александра Иванова с 1 декабря 1614 до 11 июня 1615 и в августе 1616 года – в Панском приказе, где он уже числится дьяком. Из более чем семидесяти приказов, осуществлявших государственное управление, Панский исчезает первым, и исследователи еще до конца не выяснили его функций. По некоторым предположениям, они были связаны с отношениями Московского государства с Польшей и Литвой. Необходимость в нем исчезла непосредственно после заключения мира со Швецией и Польшей, около 1620 года.

Но еще в период существования Панского приказа дьяк Александр Иванов несет службу летом 1617 года вместе с князем Д. М. Пожарским по сбору «пятинных и запросных денег», а две зимы между 1617 и 1620 годами проводит в Чебоксарах. В 1621–1622 годах он числится дьяком «на объездах в Москве», в 1623 году – в приказе Новой чети. Дальше шла служба в Сыскном приказе при князе Д. И. Долгоруком и самостоятельное руководство Казачьим приказом. Засиживаться на одном месте в приказных делах не удавалось. Со смертью Александра Иванова пустошь Братцево была передана в род служилых дворян, точнее – выбившихся в это звание бывших подьячих.

Боярские дворы

Братцево. А. Воронихин. Главный дом. Конец XVIII в.

Вряд ли кому-либо из специалистов по генеалогии пришло в голову заниматься родословием незнатных и небогатых дворян Зубовых, если бы не «случай» одного из представителей семьи в последние годы правления Екатерины II. Последний фаворит старой императрицы, награжденный поместьями, деньгами, графским титулом и бесчисленными должностями, сразу оказался среди самых знатных людей государства, а следовательно, должен был иметь и восстановленное генеалогическое древо, каким бы скромным у своих корней оно ни выглядело.

Из сыновей некоего Никиты Иванова, по прозвищу Ширяй, во времена Ивана Грозного выделился Игнатий Никитич Зубов, дьяк, исполнявший обязанности своего рода начальника штаба при корпусе в Смоленске. По старой памяти звали этого смоленского помещика то Игнатием Ширяем, то Игнатием Зубовым. Известно, что в 1575–1576 годах довелось ему с другими подьячими кормить от царского лица в Можайске цесарских послов, в 1578–1579 годах служить дьяком Поместного приказа, а в 1580-х быть писцом сначала Заволочья и Ржевы Пустой с уездом, потом так называемым валовым писцом Арзамаса и Арзамасского уезда. Зато три его сына записаны уже служилыми дворянами по Московскому списку. Иван сидел при Михаиле Романове на воеводстве в Березове, Алексей – в Астрахани, Матвей состоял при патриархе Филарете патриаршим дворецким в 1631–1633 годах, а в начале 1640-х – судьей московского Судного приказа.

В 1629 году Братцево достается астраханскому воеводе Алексею Игнатьеву Зубову. Алексей Зубов детей не имел и завещал эту свою подмосковную, теперь уже деревню, брату Матвею. И снова связанные с деревней документы помогли внести уточнения в общепринятые даты. Если «Словарь Русского Исторического общества» называет годом смерти А. И. Зубова 1632 год, то акты наследования указывают 1637 год, когда Матвей Игнатьевич и вступил в права владения, оговоренные духовной брата.

Деревушка продолжала оставаться небольшой и небогатой, даже в масштабах средней руки служилых дворян не слишком ценной, так что М. И. Зубов отдает ее в приданое за своей дочерью Анной, которая в 1649 году выходит замуж за московского дворянина Кирилла Осипова Супонева. В свою очередь, А. М. Супонева-Зубова предпочитает восемью годами позже продать Братцево. Согласно Писцовой книге 685 и делам Поместного приказа, в 1657 году владельцем Братцева стал боярин Богдан Матвеевич Хитрово.

Как никого другого, следовало Б. М. Хитрово называть полным именем-отчеством: и чтобы не спутать с многочисленными представителями могущественного, прочно укоренившегося в придворных делах семейства, и чтобы отдать должное той роли, которую довелось ему сыграть при дворце. Даже известный боярин Артамон Матвеев, считавшийся воспитателем матери Петра I, царицы Натальи Кирилловны, никогда не пользовался таким влиянием и возможностями, никогда не знал подобных почестей. От чего это зависело – от таланта, энергии боярина?

Об организаторских способностях Б. М. Хитрово действительно можно говорить, но, занимаясь делами политическими и военными, он одинаково и выигрывал и проигрывал данные ему поручения. Вопрос другой, что ни один проигрыш не пошел ему во вред, не вызвал царского недовольства или опалы. В русской истории с ним связано основание Симбирска. Был он отправлен в 1648 году тогда еще девятнадцатилетним царем Алексеем Михайловичем «для строения новых городов от реки Берша до реки Волга». Не удалось ему посольство в Польшу, зато с успехом принимал он участие в осаде Смоленска, взятии Минска, Вильно, Ровно и Гродно. Сорока одного года – по тем временам возраст немалый – участвовал во взятии Динабурга, Кокенгаузена, Риги и в войне со Швецией.

Между тем доводилось Б. М. Хитрово ведать и Земским приказом, и приказом Новой чети, и Челобитным, а с 1657 года – Оружейной палатой, имевшей совершенно особое значение в развитии русского искусства.

Своими первоначальными функциями хранилища и мастерской царского оружия палата ограничивалась очень недолго. В нее вслед за оружейниками и кузнецами одни за другими приходят чеканщики, златописцы, ювелиры, золотых и серебряных дел мастера, мастера росписи и украшения книг, басменного и финифтяного дела, все виды художников – от тех, кто занимался расписыванием знамен, стягов, «палаток», до иконописцев и живописцев, наконец, строители – каменных дел мастера и плотники. Оружейная палата занималась вооружением русской армии, выполняла заказы для собственно царского обихода, крупнейшие заказы городов и монастырей по всему Русскому государству и даже за его рубежами. Здесь складывается специальная система учета мастеров, живших и работавших в других городах. Все они проходили при Оружейной палате своеобразное испытание в мастерстве и в случае появления больших по объему работ вызывались для участия в их исполнении, причем ответственность за приезд каждого, скажем, иконописца или каменных дел мастера нес соответствующий воевода.

Б. М. Хитрово был человеком, несомненно далеко не равнодушным к тому, что делалось в Оружейной палате, к судьбам и характеру работы ее мастеров. При нем начинает расти число живописцев и сокращаться число иконописцев. Боярина отличала характерная, впрочем, и для всего Московского государства XVII века веротерпимость, отношение к художнику или ремесленнику в зависимости от его умения, а не национальной принадлежности или вероисповедания. Поэтому среди штатных иконописцев палаты уживались вчерашние мусульмане, выходцы из Персии, армяне, греки, евреи, немцы, шведы, англичане. Для живописцев Б. М. Хитрово создает наиболее благоприятные условия, все время увеличивает штат учеников, способствуя развитию в изобразительном искусстве противоположного иконописи художественного метода.

Утверждал ли Б. М. Хитрово собственные взгляды, поддерживал ли стремления государя Алексея Михайловича, во всяком случае, его руководство палатой получает полное высочайшее одобрение, и в 1664 году к обязанностям Богдана Матвеевича присоединяется руководство приказами Большого дворца, Золотой и Серебряной палат. Его положение при дворе тем более укреплялось присутствием в приказах Лифляндских дел, в Дворцовом суде. Здесь, несомненно, сыграла свою роль и та помощь, которую оказал Б. М. Хитрово царю в его разрыве с патриархом Никоном.

Многие современники и историки склонны считать, что именно столкновение Б. М. Хитрово с патриаршим стряпчим Мещерским во время приема грузинского царя Теймураза I в 1658 году послужило первым шагом к падению строптивого и властного патриарха, добивавшегося подчинения царской власти церкви. Получив в 1667 году звание боярина – было оно именным и ни по наследству, ни по родству не передавалось, – Б. М. Хитрово одновременно удостоился чести сидеть на посольских приемах на первом месте после царя, а при частых выездах Алексея Михайловича из столицы на богомолье занимать место в царской колымаге.

Брат Б. М. Хитрово, окольничий Иван Матвеевич, сопутствовал ему во многих службах, сидел с ним в некоторых приказах, но главное – был назначен дядькой, иначе говоря, воспитателем будущего царя Федора Алексеевича. У царской семьи от Хитрово ни тайн, ни секретов попросту не могло существовать.

Царь Федор Алексеевич сохраняет за Б. М. Хитрово исключительность его положения при дворе, жалует его так называемым «дворечеством с путем», передает в его ведение еще и дела введенного в состав приказа Большого дворца бывшего Монастырского приказа.

В эти особенно благоприятные для него годы Б. М. Хитрово усиленно занимается благоустройством своего любимого Братцева. Сведения на листах 21–24 Писцовой книги № 9813 за 1678 год сообщают, что Б. М. Хитрово построил в Братцеве каменную церковь Покрова с приделом Алексея Божьего Человека, тезоименитого царю Алексею Михайловичу, «да в селе двор боярский и около двора задворных крепостных людей русских и иноземцев 37 человек; при мельницах 13 человек и 3 человека мельников русских и иноземцев».

В отношении архитектуры боярин придерживался скорее консервативных взглядов. Братцевская церковь представляет собой двусветный куб, увенчанный излюбленным московским пятиглавием. О привязанности к строительным приемам XVII века говорит и его отделка пояском изразцов с размещенными над ним декоративными полуциркульными и прямоугольными впадинами, хотя внешняя декорировка церкви и была несколько переработана, по-видимому, в начале XIX века. Такой же типичной представляется и колокольня шатровая с четырехгранным основанием, несущим два поставленных друг на друга восьмигранника.

Жизнь Б. М. Хитрово складывалась непросто. Могли радовать успехи по службе, но семейная жизнь приносила горькое разочарование. Сыновей у боярина не было. Одна из двух дочерей умерла в младенчестве, вторая, Василиса Богдановна, – в 1666 году, вскоре после того как стала женой князя И. Б. Троекурова, оставив родителям и мужу единственного ребенка – девочку. А между тем как много сулило ее замужество семье!

Вели свой род князья Троекуровы, иначе – Ярославские, от легендарного Рюрика, почему и хоронили их в Спас-Преображенском монастыре Ярославля, на берегу Которосли, и только младшие поколения обрели родовую усыпальницу в церкви Георгиевского монастыря на углу Большой Дмитровки и Георгиевского переулка, сразу за Колонным залом, то есть зданием Благородного собрания. Там же и по сей день стоят Троекуровские палаты, выстроенные при содействии Б. М. Хитрово (в них размещается Музей музыкальной культуры имени М. И. Глинки). Отсюда редкое по красоте белокаменное убранство верхнего этажа, надстроенного именно тогда. Это убранство позволило слить постройку воедино, хотя строилась она по частям, постепенно.

Через несколько лет по окончании строительства братцевской Покровской церкви Б. М. Хитрово не стало. Погребенный самим патриархом едва ли не с царскими почестями в московском Новодевичьем монастыре, он оставил единственной наследницей жену, боярыню Марью Ивановну, за которой с марта 1680 года и стало числиться Братцево. Царь Федор оказал эту последнюю милость вдове своего любимца. Дело в том, что большая часть земель скончавшегося служилого человека при отсутствии наследников мужского пола обычно отбиралась в царскую казну.

Писцовая книга 1685–1686 годов подробно описывала перешедшее во владение боярыни имение. При селе Братцеве, на устье реки Братовки, размещался «двор боярский, в нем 5 человек кабальных дворовых людей, двор прикащиков, двор конюшенный, двор скотной, а в нем 4 человека, 4 двора кабальных, в нем дворовых людей 6 человек, 10 дворов конюхов, а в них 11 человек, 10 дворов деловых, в них 16 человек да на двух мельницах 7 человек, всего 24 двора, в них 49 человек». Исключительное богатство отделки, утвари, иконных окладов отличало Покровскую церковь. Она располагала большим выбором роскошных священнических облачений, не уступавших по цене и редкости тканей тем, которые использовались в кремлевских церквах, имела целую библиотеку церковно-служебной литературы. Но самым большим чудом Братцева были помещенные на колокольне башенные часы с курантами. О них в так называемой «Отказной книге № 18 по городу Москве», в деле № 76, говорилось: «Колокольня, а на ней больших и малых семь колоколов, да на той же колокольне боевые часы с указным кругом».

Боярские дворы

Братцево. А. Воронихин. Беседка в парке. Конец XVIII в.

Прав вдовой боярыни не тронули ни царевна Софья, ни сменивший ее молодой Петр. Впрочем, как долго при нем М. И. Хитрово прожила, неизвестно. «Родословная книга» Лобанова-Ростовского называет годом ее смерти 1693 год, тогда как упоминавшаяся «Отказная книга...» отмечает причисление Братцева к Дворцовому ведомству после кончины вдовы Б. М. Хитрово в 1690 году. Эту последнюю дату и приходится считать достоверной. Род пресекся. Разбогатевшее благоустроенное село стало собственностью царствующего дома. Впрочем, ненадолго. В 1695 году Братцево было пожаловано из приказа Большого дворца Кириле Алексеевичу Нарышкину.

Давались земли из Дворцового приказа скупо и редко, но здесь речь шла о Нарышкиных – не только родственниках молодого царя, но прежде всего о партии, которая могла помочь ему удержаться у власти. Несмотря на неизменное сопротивление родственников первой жены царя Алексея Михайловича, Милославских, несмотря на существование царевны Софьи и ее достаточно многочисленных сторонников. Поэтому сразу после лишения правительницы власти именно из Дворцового приказа получили братья царицы Натальи Кирилловны. Лев Кириллович – Фили, Чашниково и Черкизово, в общей сложности 278 дворов, и притом в наследственное владение. Имевший меньшее значение Мартемьян Кириллович становится хозяином села Хорошово, деревень Острогино и Мякинино, Федор Кириллович – Медведкова. Причем у Льва оказываются в вотчинном владении 1972 души, у Федора – 582 человека мужского пола. Недавние средней руки дворяне становятся крупнейшими землевладельцами, да еще на особо ценимых подмосковных землях.

По сравнению с братьями царицы Натальи Кирилловны Кирила Алексеевич Нарышкин представлял для Петра I гораздо более дальнюю родню, зато его связь с царем была личной и потому особенно тесной. Кирила Алексеевич еще во времена правления царевны Софьи назначается в 1686 году комнатным стольником царевича Петра, а в 1691-м становится кравчим – последним представителем этого вскоре отмененного высокого придворного звания. Не столько за заслуги или за родство, сколько в память о проведенных вместе детских годах дал ему Петр в 1690 году в вотчину село Покровское-Тешилово Московского уезда. Среди многочисленных соратников Петра I Кирилу Алексеевича отличали совершенно исключительная энергия, предприимчивость и редкие организаторские способности.

К. А. Нарышкин умел себя показать и во время Азовских походов, исполняя к тому же обязанности генерал-провиантмейстера при флоте. Передача ему Братцева могла явиться прямой наградой за эту службу.

А человеком К. А. Нарышкин был во многом и необычным и непростым. Люди начала XVIII века не тратили времени на взаимные характеристики, на попытки пристальнее вглядеться друг в друга, сообщать, тем более бумаге, какие-то замечания и наблюдения. Гораздо ярче говорят о них скупые и редкие письма, чаще в витиеватых оборотах еще не изжившего себя древнеславянского языка, реже – в простых и ясных выражениях. Именно таким редким по ясности и простоте выражения языком обладал Кирила Алексеевич. Умел сказать по делу, не тратя времени и бумаги, твердо знал, чего хочет добиться или о чем сообщить. Тем более что сохранилась не семейная переписка, а письма его к Петру, который бесконечно нагружал деятельного, исполнительного и на редкость решительного в своих действиях помощника все новыми и новыми заданиями. То требовалась от Нарышкина целая кампания – присылать суда и лодки в Нарву, Юрьев, Гдов, то должен он был составлять чертежи, то ждал от него в Петр Петербурге полков и подвод, то предписывал устраивать засеки и оборонительные линии. И все одинаково срочно, все «на вчерашний день», без промедления и отговорок.

Пробыл К. А. Нарышкин в 1697–1699 годах воеводой в Пскове, а в 1702 году укреплял больверк в только что взятом Нотебурге (позднее – Шлиссельбург). Годом позже «надсматривает» он строительство одного из обращенных к Неве бастионов стремительно растущей Петропавловской крепости, с которой начинается новая русская столица, и память о руководителе работ останется в поныне существующем названии бастиона – Нарышкинский. 1704–1710 годы К. А. Нарышкин проводит вдалеке от обеих столиц обер-комендантом Пскова, затем Дерпта, а в 1710 году первым занимает должность петербургского коменданта. Шесть лет сравнительно спокойной жизни – хотя бы на одном месте, в одном городе, и в январе 1716 года следует назначение московским комендантом – свидетельство нарастающего недовольства или, во всяком случае, явного охлаждения Петра.

Причин было множество, первая из них – одинаково горячие характеры Петра и его родственника. С годами Нарышкин все меньше сдерживается, все чаще проявляет мелочную задиристость, входя в споры даже с Сенатом. Такого рода пререкания приводят к тому, что Сенат, внимательно наблюдающий за настроениями Петра, идет даже на такую крайнюю меру, как отписка у Нарышкина его дворов в городе и деревень. Петр не вмешивается в решение Сената, но и не лишает московского коменданта его должности и власти.

Затевает Нарышкин и громкий судебный процесс со своими родственниками Плещеевыми о подмосковном Свиблове, составлявшем собственность его рано умершей племянницы «девицы Марьи Плещеевой», но и его проигрывает. И это при том, что Петр вводит его в число судивших царевича Алексея и поставивших свои подписи под смертным приговором.

Годы, в течение которых К. А. Нарышкин владел Братцевом, не были для подмосковного села благоприятными. Благоустроенность и богатство времен Б. М. Хитрово исчезли без следа. Судя по переписи 1704 года, исчезли дворы приказчиков и скотных, уменьшилось число дворовых. В Братцеве теперь числились «двор вотчинников, двор конюшенной, в нем 7 человек, задворных 5 дворов, в них 22 человека».

Боярские дворы

Неизвестный художник (далее – н.х.). первой четверти XVIII в. А.А. Нарышкина с дочерьми Александрой и Татьяной.

Со смертью в 1723 году К. А. Нарышкина Братцево переходит к его сыну Семену, родившемуся в год перевода отца в Москву. Сам не обучавшийся за границей, отец предпочел дать сыну домашнее образование, и современники единогласны в том, что результаты оказались превосходными. В ранней юности С. К. Нарышкин оказывается при дворе, получает чин камер-юнкера и безо всякого продвижения в придворной иерархии проводит все время правления Анны Иоанновны. Не исключено, что именно отсутствие честолюбия обеспечило ему сравнительно благожелательное отношение императрицы «престрашного взору», как о ней отзывались современники. Стареющий камер-юнкер никому не мешал, ни в каких придворных интригах не участвовал, ни на что, кроме спокойной жизни, не претендовал.

С приходом к власти Анны Леопольдовны у С. К. Нарышкина оказывается достаточно предусмотрительности, чтобы вообще оставить Россию и переждать сложные для царедворцев дни за границей. В результате, находясь в Париже, он получил от правительницы письмо с выражением монаршей милости, чин камергера, а от пришедшей несколькими месяцами позже к власти Елизаветы Петровны – почетное назначение русским посланником в Англии.

С. К. Нарышкин имеет от новой императрицы подробную инструкцию о целях своего пребывания, характере поведения, но остается по-прежнему равнодушным к возможности сделать блестящую карьеру. Он не скрывает нежелания менять приглянувшийся ему Париж, где у него завязались самые дружеские отношения с русским посланником, поэтом Антиохом Кантемиром, с Дидро, со скульптором, будущим автором Медного всадника Э. М. Фальконе. Он откровенно тяготится условиями дипломатической службы и с радостью уступает через полтора года место новому посланнику.

В середине 1743 года С. К. Нарышкин в Петербурге. Современники много говорят о его предполагаемом назначении – называются должности президента Академии наук или даже государственного канцлера вместо А. П. Бестужева-Рюмина. На деле все кончается тем, что Елизавета Петровна посылает С. К. Нарышкина встречать направлявшуюся в Россию принцессу Ангальт-Цербстскую Амалию с дочерью, которой предстояло стать Екатериной II, а затем дает своему родственнику звание гофмаршала двора великого князя Петра Федоровича – Петра III.

М. И. Пыляев в «Старой Москве» пишет, что «Семен Кириллович был первым щеголем в свое время. В день бракосочетания Петра III он выехал в карете, в которой везде были вставлены зеркальные стекла, даже на колесах. Кафтан его был шитый серебром, на спине его было нашито дерево, сучья и листья которого расходились по рукавам». С неменьшими причудами был обставлен и московский дом Нарышкина на Старой Басманной.

Славился С. К. Нарышкин не только своею любовью к щегольским нарядам и внешностью, но и театральными увлечениями. Автор многочисленных и популярных в свое время пьес, он имел превосходно поставленный крепостной театр, в котором любила бывать Екатерина II, и оркестр роговой музыки, идея которого принадлежала придворному музыканту, капельмейстеру Иоганну Маршу. С. К. Нарышкин сумел переманить И. Марша к себе. И когда в 1757 году музыкант смог показать слушателям свое детище впервые в полном блеске, нарышкинской роговой музыке начали подражать во всей России. Кстати, в том же году С. К. Нарышкин получил чин генерал-аншефа, звание обер-егермейстера и назначение присутствовать в Придворной конторе.

Не меньшую известность принесла С. К. Нарышкину связь с Дидро. Мечтой Екатерины II с первых же дней ее единовластного правления было прослыть в Европе просвещенной монархиней, доказать благодетельность своего далеко не прямыми путями достигнутого правления. Насильственная смерть свергнутого мужа – Петра III, убийство находившегося в пожизненном одиночном заключении императора Иоанна Антоновича, история похищения и гибели в стенах Петропавловской крепости так называемой княжны Таракановой – все средства, которые использовала на пути к власти Екатерина, должны были быть прикрыты теми высокими идеалами всеобщей пользы, которые императрица усиленно и многословно обсуждала в переписке с французскими просветителями и энциклопедистами. Она сразу же делает попытки заманить Дидро в Россию. Предлагает ему средства для окончания издания энциклопедии, позднее приобретает его библиотеку, оставляя книги в пожизненном пользовании Дидро и притом выплачивая ему жалованье императорского библиотекаря.

Несмотря на все эти широкие жесты монархини, Дидро долго колебался, принять ли ее приглашение, и кто знает, не С. К. Нарышкин ли сумел убедить в конце концов недоверчивого энциклопедиста! Дидро приехал из Парижа в Петербург вместе с Нарышкиным и даже в его коляске. Более того, долгожданный гость поселился на все время своего пребывания в Северной столице в нарышкинском доме, напоминавшем скорее дворец. Екатерина не только не возражала. Ей представлялось, что у такого хозяина Дидро составит себе нужное императрице представление и о Петербурге, и о том расцвете наук и искусств, который ей хотелось представить Европе.

Проведший детство в Москве, Братцеве и Свиблове, С. К. Нарышкин, тем не менее, был в глубине души петербуржцем и уделял своим подмосковным имениям слишком мало внимания. За несколько лет до возведения в звание обер-егермейстера, в 1754 году, он продает Братцево своим незамужним сестрам Авдотье и Наталье Кирилловнам. В Третьяковской галерее хранится интереснейший портрет девочек Нарышкиных вместе с их матерью Анастасией Львовной. В зелено-сером, затканном яркими цветами парчовом платье, подпоясанная желтым кушаком с жемчужными кистями, в высоком головном уборе, хозяйка Братцева выглядит одной из тех модниц петровских ассамблей, чьи наряды поражали своей роскошью воображение иностранцев. Фасон платья Анастасии Львовны повторяется и в костюмах маленьких Авдотьи и Натальи. Старшая сестра имеет пышную прическу, а головка младшей украшена пышным убором из алых страусовых перьев.

Согласно составленному Обществом истории русской усадьбы списку владельцев Братцева именно в 1754 году село ушло из нарышкинской семьи. Документы же свидетельствуют об ином. Авдотья и Наталья Кирилловны – девочки с портрета неизвестного художника петровских лет – не только владели родовым поместьем, но и предпочитали постоянно жить в нем. В год награждения Семена Кирилловича высокими чинами они одновременно лишились старшей своей сестры, Татьяны, бывшей замужем за генерал-адмиралом князем М. М. Голицыным, и третьей по возрасту сестры, Софьи Кирилловны, только что потерявшей мужа, барона Сергея Григорьевича Строганова, запечатленного на превосходном портрете первого русского «персонных дел мастера» Ивана Никитина. Единственным сыном последних и был Александр Сергеевич Строганов – будущий президент Академии художеств. Именно ему тетки завещали Братцево, ставшее его собственностью в 1770 году. Эта дата подтверждается надгробной надписью в московском Высокопетровском монастыре. Авдотья Кирилловна умерла первой, Наталья Кирилловна – второй, в 1770 году, и была похоронена, как и все Нарышкины, в усыпальнице семьи – трапезной церкви Боголюбской Божией Матери Высокопетровского монастыря, где уже в наши дни столько лет проходили репетиции, располагались душевые и сауны танцевального ансамбля «Березка».

Заметка в энциклопедическом словаре «Москва» называла временем появления Строгановых в Братцеве конец XVII века, то есть двадцатью с лишним годами позже, а эта неточность могла иметь принципиальное значение.

Главный, поныне существующий усадебный дом, превосходно нарисованная десятиколонная ротонда в парке, обновленный характер церкви заставляли думать об очень талантливо осуществившем их строительство зодчем. В свою очередь, имя Строгановых невольно заставляет обратиться к строителю Казанского собора и Горного института в Петербурге А. Н. Воронихину, бывшему крепостному, а может быть, и члену этой семьи. Слухи настаивали на прямой родственной связи А. С. Строганова с выдающимся архитектором. Так или иначе, связь А. С. Строганов – А. Н. Воронихин сомнению не подлежала, другое дело – связь Строганова с Братцевом. Здесь семейная хроника вносила существенные и любопытные поправки.

Молодость А. С. Строганова проходит за границей. В 1752 году отец отправляет получившего прекрасное домашнее образование девятнадцатилетнего юношу в Швейцарию для завершения обучения. Несколько лет ему читают лекции лучшие профессора Женевы. Затем он отправляется путешествовать по Италии, руководимый своей страстью к истории искусства и к коллекционированию – именно тогда было заложено основание его превосходного собрания живописи. Еще два года А. С. Строганов отдал изучению металлургии, специально занимаясь в Париже химией и физикой. Вернувшись из-за границы, он не застал в живых отца, а вскоре потерял мать. Заботу о его будущем взяла на себя императрица Елизавета Петровна, благоволившая к Строгановым. Она находит для А. С. Строганова невесту – близкую свою родственницу, дочь вице-канцлера М. И. Воронцова и своей любимой двоюродной сестры Анны Карловны Скавронской.

Но никакое высокое покровительство не могло смягчить той взаимной неприязни, которая возникает у молодой четы. После смерти Елизаветы Петровны молодая А. М. Строганова открыто становится на сторону императора Петра III, мужа будущей Екатерины II. Вскоре супруги начинают добиваться развода, который, несомненно, был бы им дан, если бы не ранняя смерть А. М. Строгановой, положившая конец неудачному браку. А. С. Строганов вскоре женился на Екатерине Петровне Трубецкой и уехал в 1770 году с молодой женой в заграничное путешествие, чтобы обосноваться в уже знакомом ему Париже.

Строгановых ожидает самый приветливый прием в Версале. Близкие отношения складываются у них и с французскими энциклопедистами, особенно с Вольтером, испытывавшим сердечную симпатию к баронессе. В преклонном возрасте она любила вспоминать обращенную к ней фразу фернейского патриарха, как звали Вольтера современники: «Ах, мадам, какой прекрасный у нас день – я видел солнце и вас!» В Париже у супругов родился их единственный сын.

Первые десять лет, что им принадлежало Братцево, Строгановых просто не было в России, но и по возвращении попасть в свою подмосковную вместе они не могли. Сразу по приезде в Петербург Екатерина Петровна без памяти, по выражению современника, влюбилась в тогдашнего фаворита самой императрицы И. Н. Римского-Корсакова, который тоже потерял голову от русской парижанки. Роман был почти сразу обнаружен. Фаворит отрешен от двора и выслан из Петербурга. Но Е. П. Строганова не пожелала расстаться с избранником своего сердца. Она бросила мужа и сына и уехала вслед за Римским-Корсаковым в Москву.

То ли невозможность вторичного возбуждения дела о разводе, то ли – и это скорее всего – нежелание стать предметом слишком шумного скандала побудили А. С. Строганова пойти во всем навстречу неверной жене. Он отдает ей в пользование свой дом в Китай-городе, в приходе церкви Ипатия Чудотворца, и село Братцево, оставляя себе из числа подмосковных сел Давыдково, Ильинское, Неданово и деревню Житаху. Между московским домом и подмосковной и замыкается отныне жизнь Е. П. Строгановой и переселившегося к ней И. Н. Римского-Корсакова. Поэтому так усиленно новая хозяйка Братцева начала заниматься его строительством.

В то время как А. С. Строганов принадлежал к числу образованнейших людей своего времени, был тонким знатоком музыки и живописи, достоинства бывшего екатерининского фаворита сводились к красивой внешности, любезности и веселому нраву. Екатерина II откровенничала в письмах к постоянному своему корреспонденту энциклопедисту Д. Гримму по поводу чрезвычайно ей понравившегося любимца: «Его следовало бы брать, как модель, всем скульпторам, живописцам; все поэты должны воспевать красоту Римского-Корсакова».

Глубоко равнодушная к музыке, императрица только для него делала исключение, утверждая, что «все – не только люди, но и животные – заслушиваются его игрою» на скрипке. Результатом этих восторгов стали подаренный Римскому-Корсакову дом на Дворцовой набережной в Петербурге, 6 тысяч душ крепостных в Могилевской губернии, 200 тысяч рублей, предоставленных фавориту якобы на путешествие, и множество жемчугов и бриллиантов, оценивавшихся примерно в 400 тысяч рублей.

М. И. Пыляев пишет в «Старой Москве» об И. Н. Римском-Корсакове: "Про него существует анекдот, что он имел у себя по примеру дворцов большую библиотеку. Когда он получил в подарок от государыни дом, бывший Васильчикова (предыдущего фаворита), то позвал к себе книгопродавца и заказал ему библиотеку для библиотечной комнаты. На вопрос же книгопродавца, сделал ли Корсаков реестр книг, которые желал бы иметь, и по какой отрасли должны быть выбраны книги, он отвечал:

– Об этом я уже не забочусь, это ваше дело; внизу должны стоять большие книги, и, чем выше, тем меньше, точно так, как у императрицы".

Помимо немалого состояния, которым располагала сама Е. П. Строганова, на устройство Братцева использовались уж и вовсе несчитанные средства И. Н. Римского-Корсакова. Ошеломленные современники наперебой рассказывали, что в Братцеве не только хозяева, но и слуги каждый день пили шампанское, а гостей за стол садилось даже в будни около восьмидесяти человек. Возможно, это и преувеличение, но Братцево действительно выделялось своей роскошью и гостеприимством.

Так или иначе, ограниченная в возможностях светской жизни, хозяйка Братцева старалась восполнять их роскошью отделки дома, в котором принимают всех сколько-нибудь примечательных русских и заезжих актеров, музыкантов. В Москве она не пропускала ни одного нового спектакля. И. М. Долгоруков в «Капище моего сердца» с особенной симпатией и уважением рисует портрет Е. П. Строгановой-Трубецкой: «Женщина характера высокого и отменно любезная, беседа ее имела что-то заманчивое, одарена многими прелестями природы, умна, мила, приятна. Любила театр, искусство, поэзию, художества с таким же огнем в семьдесят лет, как и в молодости. Была очень живого характера».

Несомненно, Е. П. Строганова-Трубецкая сама участвовала в создании проекта и в строительстве братцевского дома, одинаково интересного и по планировке, и по общей композиции, и по характеру решения фасадов.

Квадратный в основании, он имеет по бокам полукруглые выступы. Фасады же его отмечены выступами-ризалитами, которые украшают портики на двух парах сдвоенных колонн. Верхний этаж здания имеет балкон, на который выходят большие полукруглые окна. Внутри центр дома составляет большой круглый зал, увенчанный куполом, в свое время богато отделанный лепниной и плафонной живописью, причем на его стенах находилось пейзажное изображение братцевской усадьбы, судя по известному примитивизму живописи выполненной местным крепостным художником.

По всей вероятности, имела особый смысл для обитателей Братцева поставленная перед главным входом мраморная скульптура, изображающая Венеру с Амуром. Вся усадьба приобретает обновленный вид. Переделка затрагивает и убранство церкви, выполненное еще при Б. М. Хитрово, и внешнюю декорировку стен, которая приобретает элементы псевдоготики.

Справочники и труды по архитектуре, изданные в последние годы, безоговорочно называют автором проекта Братцева А. Н. Воронихина. Правда, чертежей, подписанных им, нет, и основанием для подобного утверждения служит только сравнительный стилистический анализ. Несомненно, определенное сходство есть, но – мог ли именно А. Н. Воронихин заниматься Братцевым и получить на него заказ? Как-никак он считался побочным сыном А. С. Строганова, постоянно находился при нем и вряд ли в условиях полного семейного разлада мог что-либо сделать для жившей с И. Н. Римским-Корсаковым бывшей супруги отца. И захотела ли бы сама Е. П. Строганова-Трубецкая воспользоваться его услугами?

В 1811 году А. С. Строганова не стало. Однако оформлять свои отношения с И. Н. Римским-Корсаковым законным браком без малого семидесятилетняя хозяйка Братцева не захотела. Тем не менее после ее смерти, последовавшей в 1815 году, поместье унаследовал именно он. Е. П. Строганова-Трубецкая имела в виду не столько его интересы, сколько интересы их единственного общего сына, Василия Николаевича Ладомирского, получившего благодаря хлопотам отца дворянство, но никогда не называвшего Корсакова иначе как «незабвенным благодетелем»: положение незаконнорожденного требовало соблюдения определенных условностей. Те же слова наследник поместил и на могиле И. Н. Римского-Корсакова, в склепе у братцевской Покровской церкви. Постройка Б. М. Хитрово стала местом фамильного погребения новой семьи.

Личностью И. Н. Римского-Корсакова занимались историки XIX века, и особенно деятельно современная бывшему фавориту Москва, старая столица грибоедовских и пушкинских времен. Да он и не позволял о себе забывать. Хранит память о фаворите великолепный, протянувшийся чуть не на четверть длины Тверского бульвара его московский дом (№ 24–26), гостеприимно открытый как для всех театральных знаменитостей, так и для молодежи. Не менее роскошно отделанный сад, доступный для москвичей и в свое время ставший местом модных гуляний. Домашние концерты, в которых принимали участие и прославленная итальянская певица Каталани, и не менее популярная в Москве цыганская певица из хора Ильи Соколова Стеша – Степанида Солдатова. И, само собой разумеется, связанная с хозяином легенда его слишком короткого «случая».

М. И. Пыляев писал: "Иван Николаевич Корсаков начал службу военную сержантом в кирасирском полку, когда Потемкин назначил его, в числе трех лиц, в кандидаты на звание флигель-адъютанта к императрице, на место только что уволенного Збрича; первые были: Бергман – лифляндец и Ронцов – побочный сын графа Воронцова.

Корсаков обладал необыкновенно изящной фигурой, но, в сущности, он был более любезен, чем красив: по словам Гельбига, его внешность была так изящна и прелестна, что подобное редко встречается.

Этот внешний лоск его скоро пропал. Легкомыслие и доброта составляли главные черты его характера; он обладал даром чрезвычайно приятной беседы и правильным, хотя непроницаемым умом. Все три кандидата были представлены императрице в приемной.

Когда они явились, Потемкина еще не было. Императрица пришла, поговорила с каждым из них и, наконец, подошла к Корсакову. Она дала ему букет, только что поднесенный ей, и поручила отнести этот букет Потемкину и сказать ему, что она желает говорить с ним. Потемкин, чтобы наградить принесшего букет, сделал его своим адъютантом.

День спустя после представления, в июне 1778 года, Корсаков сделан был флигель-адъютантом и мало-помалу чрез очень короткие промежутки стал прапорщиком кавалергардов, что давало ему чин генерал-майора, затем кавалером ордена Белого Орла и, наконец, генерал-адъютантом государыни".

А.С. Пушкин у И. Н. Римского-Корсакова в его московском доме «допытывался», по выражению мемуариста Н. М. Колмакова, подробностей о временах Екатерины. «Тщеславный богач, не одаренный ничем от природы и обязанный одной слепой фортуне, пригожему лицу и юности минутным блеском своим у трона», – отзовется о нем И. М. Долгоруков в «Капище моего сердца». Но Пушкину он казался иным. Рассказами старого вельможи поэт по-настоящему увлекался, отдавая должное их живости и остроумию. Невестка Корсакова – Софья Федоровна Ладомирская, урожденная княжна Гагарина, была родной сестрой столь ценимой Александром Сергеевичем Пушкиным Веры Федоровны Вяземской. Вяземские, а вместе с ними и их многочисленные московские друзья, весь круг пушкинских литературных знакомств связан с Братцевом, тем более что со смертью И. Н. Римского-Корсакова в феврале 1831 года Ладомирские стали владельцами родового поместья. Теперь уже именно родового – и чета Ладомирских, и двое их сыновей будут похоронены в семейном склепе братцевской церкви, и это послужит еще одним свидетельством того, что поместье вплоть до середины XIX века остается их собственностью. Да и позднее оно сохраняется во владении той же семьи.

Владевшие Братцевом во второй половине XIX века А. Н. Кологривов и А. С. Апраксин были связаны родственными узами с Ладомирскими и Гагариными. И здесь нельзя не вспомнить великолепной сцены из «Горя от ума»:

А дамы? – сунься кто, попробуй, овладей;

Судьи всему, везде, над ними нет судей;

За картами когда восстанут общим бунтом,

Дай бог терпение, – ведь сам я был женат.

Скомандовать велите перед фрунтом!

Присутствовать пошлите их в Сенат!

Ирина Власьевна! Лукерья Алексевна!

Татьяна Юрьевна!..

Татьяна Юрьевна – ее имя первый раз произносит Фамусов в разговоре с приехавшим Скалозубом. Но именно к ней из всей галереи московских дам вернется Молчалин в своем единственном диалоге с Чацким – два характера, два ни в чем не схожих взгляда на жизнь, на собственное достоинство.

Молчалин

Татьяна Юрьевна рассказывала что-то,

Из Петербурга воротясь,

С министрами про вашу связь, Потом разрыв...

Чацкий

Ей почему забота?

Молчалин

Татьяне Юрьевне!

Чацкий

Я с нею не знаком.

Молчалин

С Татьяной Юрьевной!!

Чацкий

С ней век мы не встречались;

Слыхал, что вздорная.

Молчалин

Да это, полно, та ли-с?

Татьяна Юрьевна!!! Известная, – притом

Чиновные и должностные —

Все ей друзья и все родные;

К Татьяне Юрьевне хоть раз бы съездить вам.

Чацкий

На что же?

Молчалин

Так: частенько там

Мы покровительство находим, где не метим.

Чацкий

Я езжу к женщинам, но только не за этим.

Молчалин

Как обходительна! добра! мила! проста!

Балы дает нельзя богаче

От Рождества и до Поста,

И летом праздники на даче.

О прототипах героев «Горе от ума» споры начались еще до того, как комедия увидела свет рампы, до того, как была напечатана. Первые читатели рукописных списков – первые предположения, на которые отказывался отвечать автор, отделываясь шутками или молчанием, хотя сам же он в одном из своих писем утверждал, что портреты, и только портреты, легли в основу «Горе от ума». Чьи? В отношении так подробно описанной Татьяны Юрьевны ни у современников, ни у исследователей разногласий не было: конечно, Прасковья Юрьевна – мать Веры Федоровны Вяземской и Софьи Федоровны Ладомирской.

Слывшая одной из первых московских красавиц, она отличалась поражавшей даже военных храбростью. В канун Отечественной войны 1812 года Прасковья Юрьевна приняла участие в полетах на аэростате воздухоплавателя Гарнерена и вместе с ним совершила посадку в Остафьеве.

Влиятельность. Способность устраивать чужие карьеры. Связи. Все это было в жизни Прасковьи Юрьевны, но никак не за счет двух ее мужей, скорее – многочисленных родственников. Дочь Дарьи Александровны Румянцевой и, значит, родная племянница знаменитого полководца Петра Александровича Румянцева, которого молва к тому же связывала родственными узами с самим Петром I, видя в нем родного сына царя. Двоюродная племянница президента Академии художеств, известного Ивана Ивановича Бецкого, приближенного Екатерины II, постоянно посещавшего ее личные апартаменты и пользовавшегося исключительным доверием императрицы. Молва не обошла и его. Ходили слухи, что именно он, а не принц Ангальт-Цербстский был действительным родителем так благоволившей к нему императрицы. «Гадкий генерал», как шутливо называла она И. И. Бецкого в переписке с доверенными своими корреспондентами, один имел право читать ей бесконечные нотации в первые годы ее самостоятельного правления да еще проводить наедине долгие послеобеденные часы. Так или иначе, и с этой стороны Прасковья Юрьевна всегда могла воспользоваться прямым ходом во дворец.

Среди двоюродных сестер московской «боярыни» – жена замечательного просветителя Н. И. Новикова, среди родни – Н. П. Румянцев, основатель музея, носившего впоследствии его имя, и жена архитектора Ф. И. Демерцова, который постоянно бывал в Братцеве и, вполне вероятно, мог участвовать в его создании.

После первого брака с генерал-майором Ф. Ф. Гагариным урожденная княжна Трубецкая сравнительно рано остается вдовой и выходит во второй раз замуж за известного богача, умелого дельца и хлопотуна, как его называли, полковника в отставке П. А. Кологривова. А. С. Грибоедов не только знал нравы этой семьи – он работал под началом одного из близких их родственников, А. С. Кологривова, и был достаточно близок с молодыми Кологривовыми, из которых М. А. Кологривов участвовал в боях на парижских баррикадах, а его двоюродный брат, А. Л. Кологривов, входил в число декабристов.

Апраксины породнились с многолюдной московской семьей Кологривовых благодаря Ладомирским. Среди пятерых внуков И. Н. Римского-Корсакова двое, знакомые А. С. Пушкину, Иван и Петр, похоронены в братцевском фамильном склепе. Дочери Ладомирских вышли замуж: Зинаида – за Д. М. Голицына, Софья – за графа А. А. Апраксина. Захоронения в склепе, продолжавшиеся до 1860-х годов, подтверждают, что родственные связи с Братцевом не прерывались.

Последним дополнением братцевского архитектурного ансамбля становится пристройка в 1887 году северного придела к Покровской церкви. Владельцами имения становятся к тому времени вместо Апраксиных Щербатовы, собственно Николай Сергеевич Щербатов, носивший, подобно Семену Кирилловичу Нарышкину, титул егермейстера императорского двора. Но помимо этого чина Н. С. Щербатов многие годы занимался чрезвычайно важной для Москвы общественной и научной деятельностью. Н. С. Щербатов был среди создателей и первых руководителей Исторического музея, сначала в качестве чиновника особых поручений при председателе музея (нужно сказать, что товарищем председателя состоял в те же годы известный историк Москвы И. Е. Забелин), а затем собственно председателя. Он же являлся членом Комитета по устройству в Москве Музея Отечественной войны 1812 года.

Особое место в архитектуре нашего города занимает выстроенный Н. С. Щербатовым дом (Новинский бульвар, 11), представляющий своеобразное сочетание собственно доходного как бы с поднятым на верхние этажи особняком владельца.

Построенный по проекту архитектора А. И. Таманяна, дом получил золотую медаль на задуманном Городским общественным управлением Москвы в 1914 году достаточно необычном конкурсе – на лучшие городские фасады. Архитектор А. И. Таманян принимал участие и в последних переделках, предпринятых в Братцеве в начале XX века.

Пристального внимания заслуживает имя другого зодчего, связанного с Братцевом, – Федора Ивановича Демерцова. Биографические сведения об архитекторе ничтожны, а между тем в Петербурге им построены Новый Арсенал на Литейном, Второй Кадетский корпус, Знаменская церковь на Невском проспекте и все аракчеевское Грузино – большой дом и собор. Работал он рядом с В. И. Баженовым и представлял, что само по себе очень важно, пример выучки мастерству зодчего, помимо специальных школ.

Со времен Петра I в военных учебных заведениях на самом высоком профессиональном уровне преподавались изобразительные искусства и архитектура. Ф. И. Демерцов, окончивший в 1782 году Артиллерийский кадетский корпус сержантом, как свидетельствует его личный формуляр в арсенальных делах Артиллерийского музея, в 1796 году был назначен архитектором. На этом посту он оставался на протяжении десятилетий. С его смертью, наступившей в 1853 году, прекратилось строительство в Братцеве.

Дом главнокомандующих

Ура! Защитники России,

Добро пожаловать в Москву...

Евдокия Растопчина. 1856 г.

В год 850-летия столицы ему исполнилось 219 лет. Два с лишним столетия назад, после пожара 1773 года, уничтожившего часть Тверской – от Брюсовского переулка до площади Тверских ворот, иначе Пушкинской, было решено восстановить сгоревшие кварталы по особому утвержденному Екатериной II плану. Среди новых строений был и дом генерал-фельдмаршала З. Г. Чернышева, обозначенный на хранящемся в Государственном Историческом музее плане 1787 года под номером 18.

Сын ближайшего соратника Петра I, генерал-аншефа Г. П. Чернышева и его жены, урожденной А. И. Ржевской, широко известной «князь-игуменьи» Всешутейшего собора, имевшего целью высмеивать предрассудки и косность церковных обрядов, Захар Чернышев отличался редкой энергией и организаторскими способностями. Участник взятия Берлина в Семилетней войне, руководитель Военной коллегии, он не поладил со всемогущим Г. А. Потемкиным-Таврическим и был удален от царского двора, получив в феврале 1782 года назначение московским главнокомандующим. В том же году выдающимся московским зодчим Матвеем Федоровичем Казаковым был закончен его дом на Тверской.

Четырехэтажный, с шестиколонным портиком и балконом, чернышевский дворец имел по сторонам небольшие садики, сообщавшиеся калитками с внутренним двором. Отделка его парадных комнат сохранилась до наших дней. Любопытно, что одновременно М. Ф. Казаков закончил и другое замечательное здание Москвы – дом Н. М. Долгорукого-Крымского, которого З. Г. Чернышев сменил на посту главнокомандующего старой столицы. Долгоруковский дом, приобретенный вскоре в казну для московского Благородного собрания, – это наш бывший Дом Союзов с его величественным Колонным залом.

Административная деятельность З. Г. Чернышева оставила заметный след в истории планировки и застройки Москвы. Хотя указ Екатерины II о сносе стен Белого города последовал еще в 1764 году, а указ о разбивке на их месте бульваров (нынешнее кольцо "А") был издан в 1775-м, только З. Г. Чернышев по-настоящему взялся за проведение его в жизнь. При нем разбивается первый участок бульварного кольца – от Никитских до Петровских ворот, начинает приводиться в порядок Земляной город (кольцо "Б") – благоустраивается отрезок длиной в 2 версты 180 сажен от Триумфальной площади до Спиридоновки. По улицам и переулкам устанавливается 989 фонарей (всего их предполагалось в городе 3500). Население Москвы в это время, согласно докладу Чернышева, составляло 125 362 человека. При поддержке главнокомандующего составляются проектные планы строений в уездных городах. В самой столице ведется починка башен и стен Китай-города.

Боярские дворы

Тверская улица. Автолитография с оригинала А. Кадоля. Первая четверть XIX в.

Особые трудности представляла нехватка строительных материалов, в частности кирпича и черепицы, которую архитекторы предпочитали остальным видам кровельных покрытий. Несмотря на растущий спрос, число кирпичных заводов сокращалось. Если в 1753 году их насчитывалось в Москве семьдесят три, то в 1760-м тридцать семь, а в 1774-м и вовсе тридцать, вырабатывавших в год около 30 миллионов штук кирпича. Любопытно, что больше половины из них располагались за Калужскими воротами, пять за Пречистенскими. Отдельные администраторы тех лет объясняли подобное сокращение попыткой государства подчинить кирпичное производство своим планам и установить контроль цен. Существенной помощью в этом трудном для Москвы положении становится разборка стен Белого города, материал которых идет на строительство казенных зданий, в том числе Воспитательного дома (ныне Военная академия им. Ф. Э. Дзержинского), ремонт Арсенала Кремля. Пользуется этим материалом для своего дома и З. Г. Чернышев.

Со смертью З. Г. Чернышева в 1784 году его дом был приобретен казной и стал использоваться как казенная квартира генерал-губернаторов. В «Плане столичного города Москвы», составленном Марченковым и изданном Кольчугиным в 1789 году, он так и значится под номером 75 как «Дом главнокомандующих».

В 1790 году очередной московский главнокомандующий генерал-фельдмаршал А. А. Прозоровский получает разрешение на разбивку перед домом площадки для установления на ней «щита» – флага, около которого предполагалось производить несколько раз в день церемонию смены воинского караула. Соответственно, был приобретен казной и снесен лежавший по другую сторону улицы двор Долгоруковых. Образовавшийся плац получил название Тверской площади, ранее применявшееся к Триумфальной площади. Проект архитектурного оформления новой площади принадлежал М. Ф. Казакову, но остался неосуществленным из-за финансовых затруднений, которые переживало русское государство в связи с турецкой войной.

Усилиями А. А. Прозоровского, способного военачальника, участвовавшего в присоединении к России Крыма, а с 1808 года состоявшего главнокомандующим русской армией, действовавшей против турок, предпринимается строительство набережной Москвы-реки от устья Неглинной до устья Яузы, иначе говоря, от Каменного до Устьинского моста, причем вдоль кремлевской стены высаживаются два ряда деревьев, начинается сооружение огромного Гостиного двора в Китай-городе между Ильинкой и Варваркой.

В момент вступления в Москву наполеоновских войск дом генерал-губернатора оказывается одним из очагов сопротивления захватчикам. В его дворе французская часть была встречена стрельбой укрывшихся там дюжих молодцов, вооруженных ружьями и кольями, как вспоминал впоследствии один из наполеоновских солдат. Пожар 1812 года не затронул дома. По словам современника, «Тверская от Тверских ворот до дома Главнокомандующего по обеим сторонам вся цела, а потом... до Моховой вся выгорела по обеим сторонам». Зато отстраивалась улица на редкость быстро. Созданная в целях организованного восстановления города Комиссия для строений, предложившая перепланировку многих московских площадей, Тверскую решила оставить нетронутой. Через двадцать с небольшим лет писатель П. Ф. Вистенгоф сможет с полным основанием сказать: «Тверская – главная московская улица, идущая от Петербургской заставы к Тверским воротам (Китай-города); здесь находятся лучшие гостиницы для приезжающих, магазины, кондитерские лавки, множество красиво отстроенных домов и дом московского военного генерал-губернатора... Вот места, где наиболее проявляется народное движение».

Значение Дома главнокомандующих в культурной жизни города менялось в зависимости от тех, кто его занимал. Не установлено, бывал ли в нем А. С. Пушкин, но многие литераторы и музыканты стали частыми гостями любимого москвичами Д. В. Голицына, занимавшего генерал-губернаторскую должность в течение 1820–1844 годов. Внучатый племянник З. Г. Чернышева, герой Отечественной войны 1812 года, прославившийся блестящим участием в Бородинском сражении, Д. В. Голицын был известен и своей невольной связью с пушкинской «Пиковой дамой». Его мать стала для поэта прообразом старой графини.

Боярские дворы

Белый (танцевальный) зал. 1890-е гг.

Нередко в доме на Тверской отмечались различные события общественного значения, например в 1856 году, когда Москва торжественно принимала героев Севастополя. Членам флотских экипажей были посвящены прозвучавшие в его стенах строки Евдокии Растопчиной:

Ура! Защитники России,

Добро пожаловать в Москву,

У ней вы гости дорогие;

Про ваши подвиги святые

Давно уж чтит она молву.

Что Данциг, Сарагосса, Троя

Пред Севастополем родным?

Нет битв страшней, нет жарче боя;

Дыша в огне, вы гибли стоя

Под славным знаменем своим!

В то время как самый Дом главнокомандующих оставался в общем без изменений, его окружение значительно менялось. На противоположной стороне площади в первой половине XIX века вырастает здание так называемой Тверской части – полицейского участка с высокой пожарной каланчой и гауптвахтой, служившей местом заключения. В этой временной тюрьме провел несколько месяцев выдающийся русский драматург А. В. Сухово-Кобылин, несправедливо обвинявшийся в убийстве своей гражданской жены француженки Луизы Симон-Диманш. По собственному признанию драматурга, здесь он "написал лучшие сцены «Кречинского». Еще раньше целый год томился в подземной тюрьме Тверской части, там, где сегодня стоит памятник Юрию Долгорукому, великолепный русский композитор Александр Алябьев.

Одним из своеобразных культурных гнезд старой столицы становится многократно достраиваемый и надстраиваемый дом Черткова, превращенный в дальнейшем в гостиницу «Дрезден» (Скобелевская площадь, 2/6). В «Дрездене» бывал окончательно приехавший в Москву осенью 1848 года Н. В. Гоголь, останавливались И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Н. А. Некрасов, А. Н. Островский, А. П. Чехов, композитор Р. Шуман и его жена, известная пианистка Клара Шуман, давшая в Москве несколько концертов. «Каждое посещение Кремля, – вспоминала пианистка, – вдохновляло Роберта, возбуждало его творческое воображение... Все интересовало нас в Москве, потому что все здесь совершенно своеобразно. Москва – единственный в своем роде город, во всей Европе нет ничего подобного».

Боярские дворы

Домовая церковь. 1900-е гг.

В мае 1861 года, когда Россия торжественно отмечала 50-летие профессиональной деятельности замечательного хирурга Н. И. Пирогова, Пирогов жил в «Дрездене» и принимал многочисленные делегации и приветствия. В эти дни он был избран почетным гражданином Москвы. В «Дрездене» была последняя квартира художника В. И. Сурикова, который здесь и умер в 1916 году. К этому времени Тверская площадь получила новое название – Скобелевской, по установленному на ней в 1912 году памятнику генералу Скобелеву.

Совершенно особое значение приобретают Дом главнокомандующих и Тверская площадь в политических событиях предреволюционных лет. Еще в 1861 году перед домом происходит первое столкновение студентов с полицией. 17 октября 1905 года огромная демонстрация с красными флагами требовала здесь немедленного освобождения политических заключенных. В марте 1917-го дом заняли рабочие и часть помещений отошла под Московский совет. Кстати, с июля того же года в «Дрездене» разместился Московский комитет РСДРП(б) и его Военное бюро. Здесь в ночь на 25 октября на заседании МК РСДРП(б) было принято решение о создании партийного центра руководства восстанием.

В течение весны – осени 1917 года на Тверской-Скобелевской площади проходят массовые политические демонстрации под большевистскими лозунгами: «Долой империалистическую войну!», «Вся власть Советам!». Осенью был избран и разместился в Доме главнокомандующих Центральный штаб Красной гвардии.

После переезда 11 марта 1918 года в Москву советского правительства Дом главнокомандующих постоянно связан с именем Ленина. 23 апреля 1918-го Ленин выступил на пленуме Моссовета с приветствием его новому составу. В первую годовщину Октября на площади состоялся митинг, участники которого во главе с Лениным направились на Красную площадь к братской могиле революционеров, погибших во время боев за советскую власть в Москве.

К той же памятной дате было приурочено установление на площади перед Домом главнокомандующих обелиска Октябрьской революции со статуей Свободы (архитектор Д. П. Осипов, скульптор Н. А. Андреев) по одобренному Лениным проекту. Как вспоминал архитектор Н. Виноградов, Ленин сказал, что «мы должны показать, что сможем строить при любых условиях». После открытия памятника площадь получила очередное свое название – Советской.

В разные годы избиравшийся депутатом Московского совета от Трехгорной мануфактуры, кондитерской фабрики «Большевик», от железнодорожников станции Ховрино Ленин неоднократно выступал в Моссовете, в частности по вопросам благоустройства и реконструкции столицы. На пленуме 6 марта 1920 года он обращается к депутатам с призывом сделать столицу образцовым городом: «...Прежде всего стоит у нас на очереди задача очистить Москву от той грязи и запущенности, в которую она попала. Мы должны провести это, чтобы стать примером для всей страны... Мы должны дать этот пример здесь, в Москве, пример, какие Москва уже не раз давала».

Вместе с призывами, число которых будет раз от разу множиться, в вихрь перемен оказывается втянутым и самый Дом главнокомандующих. Работы по реконструкции Тверской... Еще в 1923 году было снесено здание Тверской части. На его месте появился нынешний сквер, где в 1940 году был сооружен памятник Ленину. Спустя три года на краю сквера появилось здание Института Маркса—Энгельса—Ленина. В 1930-м Дом главнокомандующих получил дополнительный корпус по Большому Чернышеву переулку, а к концу того же десятилетия былой дворец передвинули на 14 метров в глубь двора – Тверская уже превратилась в улицу Горького (1935) и, как казалось градоустроителям, требовала новых масштабов.

В самые трудные для города годы Великой Отечественной войны принимается решение о надстройке дворца. Проект архитекторов Д. Н. Чечулина, при участии М. В. Посохина, Н. М. Молокова, М. И. Боголепова и Г. М. Вольфсона, увеличивал его на два этажа, причем внешний облик казаковского дома был придан верхним трем. От первоначального архитектурного решения к 1946 году не осталось и следа. Перемены дополнил появившийся на площади в связи с 800-летием Москвы памятник Юрию Долгорукому (скульпторы С. М. Орлов, А. П. Антропов, Н. Л. Штамм, архитектор В. С. Андреев). Что ж, в этом была своя логика: дворец менялся вместе с городом – на то он и оставался Дворцом главнокомандующих.

На Черемошьем овраге

Земля молодая, та, с которой началось расширение давних, исторически сложившихся городских районов и которая стала нарицательным понятием нового строительства в каждом уголке страны, – где только нет своих Черемушек! И земля древняя, хранящая памятники времен Юрия Долгорукого, когда по решению отца Андрей Боголюбский принялся возводить новую крепостцу, или «град» в устье Неглинной, «выше реки Аузы», как рассказал об этом летописец. Среди немногочисленных курганов вятичей в границах Большой Москвы, встречающихся и в Дьякове, и в Царицыне, и в Чертанове, черемушкинская группа – старейшая по возрасту. Ею занимались ученые до Великой Отечественной войны, к ней обратились и в первые послевоенные годы. Здесь при раскопках были обнаружены самые характерные для ХII—ХIII веков женские украшения вятичей, так называемые семилопастные височные кольца, входившие в нарядный головной убор, и каменный нож в крестьянском погребении XII века.

Боярские дворы

Усадьба «Черемушки». Главный дом. Конец XVIII – начало XIX в.

Боярские дворы

Усадьба «Черемушки». Конный двор. Конец XVIII – начало XX в.

Позднее история словно забыла о черемушкинских землях. Обычное подмосковное село, без особых примет, небогатое на замечательные события. Через десять лет после Октября здесь жило меньше тысячи человек. В 1938 году, выросши почти в десять раз, село превратилось в рабочий поселок, а спустя еще двадцать лет Черемушки вошли в городскую черту Москвы. 14 марта 1958 года стало днем рождения нового района города. Биография, характерная для наших дней, такая далекая от давней истории, что смотрится начатой заново, с белого листа.

Но вот перед нами документы Поместного, ведавшего землями, приказа XVI века. Есть в них «пустошь Черемошье, на Черемошском враге, в порозжих землях».

Название – о его происхождении говорить с полной уверенностью трудно. Старая пословица говорит: гни сказку готовую, как дугу черемховую. Черемховая роща – черемушник, заросли черемухи. И сегодня под Москвой еще можно встретить эти деревья семи-восьмиметровой высоты. Но есть и другое значение того же слова: черемша, черемушка – дикий чеснок.

Земли на овраге были проданы в 1629 году Поместным приказом дьяку Венедикту Махову и Афанасию Осиповичу Прончищеву.

Дьяческая служба складывалась в Древней Руси и не просто и не безопасно. О каждодневном сидении в приказе среди бумаг и скрипа перьев не было и разговора. Сразу после освобождения Москвы ополчением Минина и Пожарского числился Венедикт Матвеевич Махов подьячим Поместного приказа и в мае 1613 года состоял при боярине князе Борисе Михайловиче Лыкове у сыска и переписки царской казны. В 1613–1614 годах посылается он в Тихвин с государевым жалованьем ратным людям, следующие два года «дозирает» он посад и уезд Новосиля и к концу 1617 года становится подьячим приказа Большого дворца. С 1622 до 1633 года состоит Венедикт Матвеевич уже дьяком Поместного приказа. Известно, что за это время он приобретает в Туле двор и успевает съездить с князем Григорием Константиновичем Волконским «на посольскую крымскую размену», причем дипломатическая миссия затягивается до 1634 года, и сразу по возвращении дьяк уходит из жизни. Занимает он к этому времени достаточно высокое положение и располагает немалым богатством. Об этом говорит то, что весь его род вносится в Синодик московского Успенского собора: «Матвей убиенный, Ирина убиенная, Венедикт, Ульяна, Ирина, Марья, иноки Савватей и Никита». Земли на Черемошском враге достались ему перед последней крымской миссией.

Другое дело Афанасий Осипович Прончищев. Имя Прончищевых немало значило в Древней Руси – способные дипломаты, из поколения в поколение представлявшие Московское государство в самых ответственных переговорах. Отец Афанасия в 1618 году утверждал у шведского короля Густава Адольфа мирный Тихвинский договор. Сам Афанасий был с 1658 года думным дворянином; наследовавший ему сын Иван – русским послом в Швеции. Из рода Прончищевых был и известный первопроходец лейтенант Василий, который в 1736 году описал берега Ледовитого океана от устья Лены до Анабары. На руководимой им дубель-шлюпке «Якутск» находились подштурман Челюскин, геодезист Чекин и молодая жена Прончищева, первая женщина, участвовавшая в полярном плавании.

Усилиями обоих хозяев подмосковная пустошь была быстро заселена, и в 1633 году Венедикт Махов продавал свою часть уже как «деревню Черемошье, по обе стороны Черемошского врага, под деревнею пруд». Покупателем оказался думный дьяк Федор Федорович Лихачев – имя, хорошо известное в Московском государстве тех лет.

Начинал службу Ф. Ф. Лихачев в первые годы XVII века таким же, как Махов, скромным подьячим. Но уже в 1607 году оказался с воеводами в Калуге в качестве дьяка. В июне—августе 1612 года был в качестве дьяка Поместного приказа в ополчении Д. М. Пожарского в Ярославле, а затем под Москвой. Довелось Ф. Ф. Лихачеву подписаться под избранием на царство Михаила Федоровича Романова, служить в Казани и Нижнем Новгороде, заниматься делами приказов Разбойного, Большого дворца, Разрядного и Посольского, пока в 1631 году не заслужил энергичный дьяк царскую немилость и не попал в ссылку, откуда, впрочем, был вскоре возвращен. Уже в апреле 1634 года Ф. Ф. Лихачев в числе других дворян на Светлое воскресенье присутствует на царском приеме. В 1644 году следует назначение думным дьяком и печатником. Умер Лихачев около 1653 года, в чине думного дворянина. Род его записан в Синодик московского Успенского собора.

Федор Лихачев завещал сельцо на Черемошском враге своему внуку, Петру Ивановичу князю Прозоровскому. Прозоровские занимали высокие государственные должности при многих царях, а позднее были известны своей приверженностью Петру I. Отец П. И. Прозоровского, первый воевода Астрахани, погиб при взятии города Степаном Разиным в 1670 году: тяжело раненный во время обороны, он был казнен вместе с одним из своих малолетних сыновей. К этому времени П. И. Прозоровский уже два года служит стольником, а в 1676 году становится так называемым комнатным стольником и боярином.

В сложном сплетении придворных интриг он отдает предпочтение Нарышкиным перед Милославскими, иначе говоря, партии юного Петра перед правительницей Софьей. Петр настолько был уверен в преданности и сочувствии П. И. Прозоровского, что в числе самых доверенных лиц назначает его членом совета для управления государством на время первой своей заграничной поездки, Великого посольства, в 1697–1698 годах.

В сельце Черемхе, как называют его документы тех лет, П. И. Прозоровский строит двор, а в 1678 году отдает вотчину в приданое своей дочери Настасье, выданной замуж за князя И.А.Голицына. Комнатный стольник старшего брата Петра, Иоанна Алексеевича, И. А. Голицын был братом Бориса Голицына, воспитателя юного Петра, пользовался его исключительной доверенностью и дружбой. Правда, отличиться И. А. Голицын так и не сумел. Его положение при дворе определялось только родственными связями и особой ролью жены. Она была назначена Петром «князь игуменьей» Всешутейшего и всепьянейшего собора, соучастницей самых крайних выпадов против церкви и привычных устоев жизни. Настасья Петровна сумела сойтись и с Екатериной I, которая поможет ей в трудные минуты царского гнева. «Князь игуменья» была заподозрена в сопричастности к делу царевича Алексея Петровича. В какой бы мере подобные подозрения ни оправдались, ей не удалось избежать наказания батогами, и только вмешательство Екатерины позволило Голицыной спустя четыре года восстановить свое былое положение при дворе.

Боярские дворы

Неизвестный (западно-европейский) художник второй половины XVII в. Портрет царя Алексея Михайловича.

Но есть и иная причина, сохраняющая имена четы «черемушкинских» Голицыных в истории – истории русского изобразительного искусства. Среди немногочисленных дошедших до нас полотен замечательного русского живописца, заграничного пенсионера петровских лет Андрея Матвеева находятся их портреты, датированные 1728 годом. Судя по сделанной на обороте холстов надписи, созданы были портреты за год до кончины почти одновременно умерших супругов. Великолепные по мастерству, матвеевские полотна тем не менее вызывают ряд вопросов. Далеко не все в них представляется очевидным и простым.

Прежде всего возраст изображенных. Настасья Петровна, полная, средних лет женщина, со следами увядающей былой красоты, в низко декольтированном платье, с накинутой на плечи мантией и усыпанным бриллиантами портретом Петра на груди, в шестьдесят четыре года вряд ли могла выглядеть так молодо. Намного старше представлялся современникам и семидесятилетний И. А. Голицын, который на портрете изображен пожилым, но никак не старым человеком. Поэтому можно предположить, что оригиналами художнику послужили не его живые модели, а их более ранние портреты. Именно таким образом писал Андрей Матвеев и лиц царской семьи. Что же касается причины заказа, то она могла крыться в приходе к власти малолетнего сына царевича Алексея – Петра II, при котором Голицыны рассчитывали занять высокое положение и прочное место при дворе.

О высоком положении Голицыных при дворе свидетельствовал и брак их сына Федора с двоюродной сестрой Петра I – Марьей Львовной Нарышкиной. После смерти родителей Федор наследует в 1729 году и сельцо Черемху. Он много занимается благоустройством своего поместья, возводит здесь в 1747 году сохранившуюся до наших дней церковь, благодаря которой селение получает новое название: в документах 1749 года оно именуется уже селом Черемошьим. В августе того же года сюда приезжает императрица Елизавета Петровна. В журнале, подробно описывавшем события придворной жизни, записано, что 26-го числа императрица сначала обедала в шатрах на Воробьевых горах, а оттуда направилась в «село Черемоши – к генерал-майору князю Голицыну, где благоволили вечернее кушанье кушать и во дворец прибыть изволили около 1 часу пополуночи».

Со смертью Ф. И. Голицына село переходит к его старшему сыну, Николаю, женатому на сестре известного культурного деятеля тех лет, президента, основателя Академии художеств и Московского университета, покровителя М. В. Ломоносова, И. И. Шувалова. Вместе с Шуваловым Ломоносову не раз доводилось бывать в Черемошьем, которое затем отдается в приданое Е. Н. Голицыной, вышедшей замуж... за внука А. Д. Меншикова – Александра. Впрочем, внук знаменитого «Алексашки» и так был прямым родственником Голицыных – его мать приходилась двоюродной сестрой Ф. И. Голицыну. С этого времени и начинается строительный расцвет усадьбы. То, чего не сделали супруги Меншиковы в своем московском доме на Старом Ваганькове, осуществляет их сын в своей подмосковной. Здесь же сохраняются и свидетельства последних лет жизни «Алексашки», трагедии, которая разыгралась в далеком Березове...

Письмо: «О разлучении твоем с нами сокрушаемся и недоумеваем: нет ли, от досаждения нашего, твоего на нас гневу. Дашка и Варька».

Ответ: «Дарья Михайловна да Варвара Михайловна, здравствуйте на многие лета. Челом бью за ваше жалованье, что жалуете, пишите о своем здравии. За сим Александр Меншиков».

Время – последние годы XVII века. Корреспонденты – дочери стольника Арсеньева, с детства определенные в подруги к сестре Петра I, царевне Наталье Алексеевне, и Александр Меншиков. Пока еще только денщик, но постоянный спутник Петра. Историки так и не узнают ничего достоверного о его происхождении, родителях, детстве. Единственное точное указание – прошение клира церкви села Семеновского под Москвой, что похоронены, дескать, близ храма родители «светлейшего», да вот денег никаких на помин не дается. Меншиков меньше всего был склонен поминать прошлое.

Как родилась дружба с денщиком, неизвестно, но тянулась она годами. «Девицы», как их станут между собой называть Петр и Меншиков, пишут письма, ждут встреч, просят разрешения приехать повидаться то в Воронеж, то в Нарву, то в едва успевший появиться Петербург. И приезжают – иногда с царевной Натальей, чаще одни. Не могут приехать – шлют подарки: штаны, камзолы, голландского полотна рубахи, «галздуки» – галстуки.

Приходит к концу походная жизнь, и Петр первым поддерживает Меншикова – пусть поселит девиц в своем московском доме вместе с собственными сестрами. Это у них найдет пристанище и Катерина Трубачева – будущая Екатерина I. Письма к Петру теперь пойдут с целой литанией женских имен: «Анна худенькая», меншиковская сестра, «Катерина – сама третья» (будущая Екатерина I с будущими цесаревнами Анной Петровной и Елизаветой Петровной), по-прежнему «Варька и Дашка». Венчается Петр с Катериной, приказывает венчаться и Меншикову. Конечно, с Дарьей, редкой красавицей, скорой на слезы, не бойкой, не слишком крепкой здоровьем. Варвара – маленькая, сутулая, зато редкой образованности, ума, железной воли – все равно останется в доме теперь уже супругов Меншиковых. Варвара умеет хранить верность (Меншикову? Своим несбывшимся надеждам?) и останется незамужней. У нее свое честолюбие, растворившееся в успехах меншиковской семьи.

Тщеславие Меншикова... «Светлейший» грезит собственной короной, наследственным (ни много ни мало) престолом! Пусть не русским – хотя бы курляндским. В этой борьбе испытанный ход – правильно подобранные браки дочерей, и старшая Мария уже десяти лет просватана за сына старосты Бобруйского Яна Сапеги, Петра. Пока суд да дело, отец успеет ее обучить и европейским языкам, и музыке, и пению, и всем тонкостям придворного политеса, чтобы не потеряться среди заносчивой польской шляхты. Марии едва исполнилось пятнадцать, и только что утвердившаяся в своем единовластии Екатерина I присутствует на ее обручении, которое торжественно совершает Феофан Прокопович.

Боярские дворы

И. Таннауер. Светлейший князь А.Д. Меншиков.

Но честолюбивому отцу теперь этого мало. Слишком мало. При всей неограниченной власти своей он сумеет использовать дочь для куда более крупной игры, и не Варвара ли первая поддержит «светлейшего» в этом? А завещание Екатерины I, в котором специально оговорено условие, что наследующий ей сын царевича Алексея должен (да-да, именно должен!) жениться на одной из меншиковских дочерей. В какое же сравнение может идти какой-то Сапега с российским императором! 6 мая 1727 года умирает Екатерина I, 25 мая тот же Феофан Прокопович благословляет обручение Марии Александровны Меншиковой с Петром II. Что бы там ни говорила молва о привязанности княжны к отрешенному жениху, о ее горе, для всех она уже поднялась на первые ступеньки царского престола.

Полное торжество? Да, но только на три месяца. Очередной розыгрыш власти у трона, и 7 сентября Меншиков арестован. Дальше ссылка с семьей в Раненбург «до окончания следствия», пока никто еще не знает, в чем и какого, – все зависит от соотношения сил придворных групп. Члены Верховного тайного совета сходятся в одном: надо немедленно обезвредить Варвару Арсеньеву. Перехваченная по дороге в Раненбург, она направляется в монастырь, в Александрову слободу, где столько лет держал Петр свою старшую, согласную с царевной Софьей сестру Марфу Алексеевну. Борьба за Меншикова с участием Варвары Арсеньевой представляется слишком опасной для новых фаворитов мальчишки-царя.

27 марта 1728 года следует указ об окончательном обвинении Меншикова. Чего лишился «светлейший»: миллионного или многомиллионного состояния, – возможно ли это подсчитать? В одной лишь Малороссии у бывшего денщика в личной собственности 4 города, 88 сел, 99 деревень, 14 слобод, 1 волость, не считая владений в великорусских землях, Прибалтике, отдельных городах. А меншиковские дворцы, достающиеся как высшая награда членам царской семьи?

Под неусыпным караулом двадцати солдат Преображенского полка семью везут в «жестокую» ссылку. Предписание охранникам: «Ехать из Раненбурга водою до Казани и до Соли Камской, а оттуда до Тобольска; сдать Меншикова с семейством губернатору, а ему отправить их с добрым офицером в Березов. Как в дороге, так и в Березове иметь крепкое смотрение, чтоб он никуда и ни к кому никаких писем и никакой пересылки ни с кем не имел». На тех же условиях и той же дорогой проехали десятки и десятки людей, только тогда под «пунктами» стояла иная подпись: всесильного и беспощадного Меншикова.

На восьмой версте от Раненбурга первая непредвиденная остановка – обыск, чтобы у ссыльных не оказалось никаких лишних вещей по сравнению с первоначально разрешенным самим Верховным тайным советом списком. Лишние вещи действительно оказываются и тут же отбираются. У Меншикова – изношенный шлафрок на беличьем меху, чулки костровые ношеные и еще нитяные, пара бумажных ночных колпаков, четыре простые скатерти и кошелек с 59 копейками, у дочерей – коробочки для рукоделья с лентами, лоскутками, позументом и шелками. В наказание же за нарушение предписания Меншиковы должны теперь ехать каждый отдельно в единственной одежде, которая так и прослужит им бессменно до конца ссылки, каким бы ни оказался этот конец.

Яркая россыпь цветов в прославленном полотне В. И. Сурикова «Меншиков в Березове» – она нужна художнику для создания шекспировской, по выражению М. В. Нестерова, драмы, внутреннего трагизма происходящего, но она не имеет ничего общего с тем, как выглядели в действительности Меншиковы. На «светлейшем» – черный суконный кафтан, бархатная шапка, зеленый шлафрок на беличьем меху и пара красных суконных рукавиц, на младшей дочери – зеленая тафтяная юбка, белый тафтяной шлафрок и такая же зеленая тафтяная шуба, на Марии – черный тафтяной кафтан сверх зеленой тафтяной юбки с белым корсажем и одинаковая с сестрой зеленая шуба. Так они и едут – первым Меншиков с ослепшей женой, в рогожной кибитке, дальше четырнадцатилетний сын в телеге, последними, тоже на телеге, – сестры.

Еще одна непредвиденная задержка – в Услоне, в нескольких верстах от Казани, чтобы похоронить скончавшуюся Дарью Михайловну. Наконец, 15 июля – Тобольск и почти сразу путь на Березов. Берег реки Сосьвы неподалеку от ее впадения в Обь. Гнилые болота. Леса. Летом тридцатиградусная жара, зимой сорокаградусные морозы, так что, по свидетельству современников, лопаются стекла и трескаются деревянные стены, а скотина не выживает больше года.

Для житья Меншиковым назначается только что отстроенный (не распоряжением ли самого «светлейшего»?) острог. Отсюда единственный выход – в церковь, которую, вспомнив уроки на голландских верфях, рубит вместе с плотниками Меншиков. В бесконечные, ничем не заполненные дни он заставляет детей читать вслух Священное Писание, но и диктует «значительнейшие события» своей жизни. Диктует, потому что с грамотой «светлейший» до конца жизни остается не в ладах. Впрочем, до конца остается совсем недолго.

В ноябре 1729 года Меншикова не стало. Детям делается послабление – их переводят жить из острога в крохотный рубленый дом, но по-прежнему под крепчайшим надзором и караулом: никаких разговоров с посторонними, никаких писем. О них вспоминает готовящийся к своей новой свадьбе Петр II – чтобы вернуть из Сибири и поселить у родственников в одной из деревень. Но никто из царедворцев не торопится выполнять указа мальчишки, тем более тяжело заболевшего. К тому же в этом нет смысла – в конце декабря 1729 года, через полтора месяца после смерти отца, не стало и Марии.

Потомки не скупились на легенды. Будто поехал за Марией в ссылку беззаветно влюбленный в нее Федор Долгоруков, дальний родственник новой царской невесты. Будто добился в конце концов взаимности и обвенчался с княжной и будто погибла Мария не от горести – от неудачных родов, поплатившись жизнью за двойню. Ведь раскрыли сто с лишним лет спустя в одном из березовских погребений останки женщины с двумя младенцами.

Еще один романтический оборот, но как его совместить с крепким, денным и нощным, караулом, не отходившими ни на шаг солдатами, с необходимостью для каждого проезжего иметь четко выправленный паспорт и подорожную, предъявлявшиеся и отмечавшиеся по нескольку раз на дню, на каждой смене лошадей. Уехать в Березов под предлогом заграничной поездки, как утверждает легенда, Федор Долгоруков при всем желании бы не смог.

Единственные из меншиковской семьи, младшие брат и сестра, Александр и Александра, смогли воспользоваться помилованием Анны Иоанновны летом 1730 года. Но еще в течение десяти лет ни они, и никто другой при дворе не будут знать, что одновременно с Меншиковым и Марией не стало и Варвары Арсеньевой, постриженной «безвестно» – с уничтожением в монастырских документах мирского имени – в Горском девичьем монастыре далекого Белозерского уезда. Перед самой смертью она еще пыталась переслать «светлейшему» остатки чудом сохраненных драгоценностей и денег. Это была последняя приписка на страницах так стремительно разыгравшегося «Березовского дела».

Восстановить отцовское наследство, в силу сомнительности его происхождения в глазах властей, детям не удалось. Но и той части, которая была им возвращена, было вполне достаточно для самого роскошного образа жизни. К тому же императрица Анна Иоанновна торопилась выдать замуж княжну Александру за младшего брата Бирона, а молодой князь Александр предпочел военную службу придворной. Он отличился в турецкую войну под командованием Миниха и обратил на себя внимание в Семилетнюю. При Елизавете Петровне он получает чин генерал-поручика и награждается Александровской лентой. При Екатерине II – генерал-аншеф. Благоволение новой государыни он сумел снискать тем, что первым известил жителей Москвы о ее приходе к власти. Генерал жил в Черемушках, любил их, но не находил времени и, скорее всего, желания заниматься хозяйством.

В Черемушках выросли четверо его детей. Дочь Дарья вышла замуж за грузинского царевича Александра Бакаровича. Это ее внучка Анна Егоровна будет принимать у себя Н. В. Гоголя в последние годы его жизни. Писатель умрет в доме правнучки «светлейшего», ставшей супругой А. П. Толстого. Старший сын генерал-аншефа, старший внук «светлейшего», Петр женится на княжне Екатерине Алексеевне Долгоруковой, племяннице «порушенной» невесты Петра II. Черемушки переходят второму сыну, Сергею Александровичу, женатому на княжне Е. А. Голицыной, который словно торопится наверстать упущенное семьей время. Усадьба в Черемошьем планируется с царским размахом: главный дом – дворец, многочисленные флигеля, службы, конный двор с конюшнями и манежем, огромный липовый парк с правильной посадкой, садовыми павильонами, мостиками, прудами (Большая Черемушкинская улица, 90 и 91).

Его замыслы продолжает развивать сын, Александр Сергеевич Меншиков, известный острослов и на редкость бездарный военачальник. Отмеченный Николаем I и назначенный им главой русских войск в Крыму во время Крымской войны 1853–1856 годов, он во многом способствовал неудачам и развалу армии. Возмущение Меншиковым было так велико, а допущенные ошибки так очевидны, что правительству пришлось его снять. Служебные промахи, неудовольствие двора совпадают для А. С. Меншикова с сильно пошатнувшей его состояние отменой крепостного права. Подобно многим владельцам усадеб Меншиковы были вынуждены продать свои владения. В качестве хозяина Черемошьего – Черемушек их сменяет коммерческий советник В. И. Якунчиков.

После реформы характер Черемушек резко меняется. Здесь появляются многочисленные дачники – село становится одним из самых популярных подмосковных дачных мест. Одновременно вокруг него вырастают многочисленные кирпичные заводы, и среди них завод самого Якунчикова, насчитывавший в 1890 году 100 рабочих.

В начале 1890-х годов, уже во владении «Наследников Якунчиковых», завод занимает на своем производстве около 300 рабочих и около 100 работниц.

Но имя В. И. Якунчикова связано не только с промышленным развитием Черемушек. Именно благодаря ему и его многочисленной семье Черемушки зажили новой жизнью, войдя в историю русского изобразительного искусства и художественной промышленности.

Человек, близкий П. М. Третьякову – оба были женаты на родных сестрах Вере и Зинаиде Мамонтовых, – Якунчиков разделял в значительной степени и художественные вкусы своего родственника. Обе супружеские пары были очень дружны и близки. В канун свадьбы младшей своей сестры З. Н. Якунчикова пишет будущей В. Н. Третьяковой: «Впоследствии я желала бы быть так же близкой с тобой, а ты не откажи в сочувствии и расположении преданнейшей тебе сестре Зинаиде Якунчиковой. Передай мой душевный привет твоему жениху. Муж мой желает вам обоим искреннего счастья».

Боярские дворы

К. Мазер. Князь Г.А. Грузинский. 1839–1840 гг.

Со временем В. Д. Поленов, женившийся на дочери Якунчикова Наталье Васильевне, будет отмечать в письмах увлечения тестя: «Обедал сегодня у Якунчиковых, а после обеда к папаше пришли три музыканта из оркестра и играли с ним квартеты Гайдна». Или – «папаша принимает ужасно горячее участие в моих этюдах и все спрашивает, можно ли с этих набросков сделать большую картину и какой именно величины...»

Дом Якунчиковых в Среднем Кисловском переулке (№ 6, ныне занят Российской академией театрального искусства, бывший ГИТИС) славился прежде всего своими музыкальными вечерами. Здесь постоянно бывали художники – члены Абрамцевского кружка. Эту группу живописцев объединял интерес к обновлению специфических средств искусства, его сюжетов, изобразительного языка и тому, чтобы в искусстве более реально и непосредственно передавались человеческие чувства во всей их жизненной сложности и взаимосвязи. В своих поисках они обращаются к сюжетам из национальной истории, из русских сказок, народных былин, эпоса. А отсюда в свою очередь рождался и интерес к народному искусству.

Ставшая женой В. Д. Поленова, Н. В. Якунчикова занималась живописью вместе с мужем. Успеха на этом поприще удается добиться и Вере Васильевне Вульф-Якунчиковой, великолепные портреты которой были написаны влюбленным в художницу Константином Коровиным. Но наиболее талантливой художницей была Мария Васильевна Якунчикова. Ее работы В. Д. Поленов ставит в один ряд с произведениями И. И. Левитана и В. Э. Борисова-Мусатова. Большой успех приносит ей участие во Всемирной выставке 1900 года в Париже. Западный критик тех лет восторженно пишет о происходящем в России «возрождении индустриальных искусств, которому с самоотверженностью и удивительной бескорыстностью служат такие художники, как М. Врубель, Малютин, Головин, мадемуазель Давыдова, мадемуазель Якунчикова-Поленова». Он отмечает, что «повсюду господствует атмосфера искренности и покоряющей простоты». Общим руководителем работ на выставке был Константин Коровин.

Всегда считалось, что увлечение народными кустарными промыслами началось с появления Абрамцевского художественного кружка, связанных с ним художественно-ремесленных мастерских. Где, как не в Абрамцеве, родился первый Музей крестьянского искусства! А между тем факты и даты говорят иное.

Абрамцевские мастерские, само желание четы Мамонтовых, прямых родственников Якунчиковых и Третьяковых, заниматься народными промыслами появились после того, как у Никитских ворот открылся в 1885 году первый в России Кустарный музей (Никитский бульвар, 16). И не просто музей. Здесь можно было увидеть работы мастеров, можно было их и заказать. У кустарей покупались лучшие образчики их мастерства, и им давались ссуды для покупки сырья. Предоставленный московским земством капитал в 15 тысяч рублей годовых дополнялся 18 тысячами рублей на содержание музея и вновь открываемых мастерских. Размах немалый! Он не мог оставить меценатов равнодушными.

Для приобретших Абрамцево Мамонтовых увлечение было тем более понятным, что в соседнем Сергиевом Посаде возникла самая крупная из поддержанных московским земством организация – Общество взаимопомощи кустарей. В центре современного нам города, у входа в Троице-Сергиеву лавру, и поныне стоит большой трехэтажный кирпичный дом в причудливой кладке красного кирпича – дань увлечения архитекторов декоративными приемами русского XVII века. Выстроенный на средства общества, он объединял библиотеку, мастерскую, банк и склад готовых изделий.

Таким образом, именно появление музея у Никитских ворот дало толчок возникновению абрамцевских мастерских, что лишний раз говорит о том, что живой интерес к народу, его судьбе, правам и талантам стал общим для второй половины 1870-х годов – времени, наступившего после «безумного лета» 1874 года, с его хождением в народ, с верой в неизбежность взрыва народного возмущения и отчаяния. Абрамцево вобрало в себя отблески мыслей и чувств, которыми жили передовые разночинцы, и стало свидетелем меценатских увлечений.

Пройдут годы, и в день восьмидесятилетия В. Д. Поленова старые друзья напомнят ему о сложившемся кружке, где наряду с Абрамцевым немалую роль сыграли и собиравшиеся в Черемушках художники: «Вы помните, мы совсем разные пришли отовсюду: В. Васнецов и М. Антокольский, Е. Д. Поленова и Серов, Репин и Арцыбушев, А. Васнецов и М. В. Якунчикова, Спиро и Остроухов, другие еще... Мы совсем разные, но вдохновляемые одним и тем же – правдою и честностью в искусстве; мы в Абрамцеве сомкнулись в одну тесную семью, которую, как ни разделяй ее почти бездорожные расстояния и лихие времена, и до сих пор связывает нас, оставшихся, нерушимыми узами большой, настоящей человеческой дружбы».

Сохранились и другие, очень личные страницы, связанные с Черемушками. Доживший едва ли не до ста лет известный московский врач-гомеопат, в прошлом кавалергард, Д. П. Сорохтин вспоминал о своих приездах в якунчиковскую усадьбу. "В перспективе прошедших лет мне начинает казаться, что было в его атмосфере что-то от «Вишневого сада», что-то от Лопахина, хотя и женившегося на Варе и облагороженного ею. Почтенному хозяину как будто хотелось сократить размеры огромных высоких комнат, устроиться в них, как говорилось, поуютнее. Потеснее, что ли. Чайный стол был задвинут в угол, отгорожен от остального помещения огромными декоративными растениями в кадках, напоминавшими зимний сад. Самовар должен был постоянно кипеть, и прислуга следила за этим неустанно. Иногда это были горничные в обязательных кружевных наколках и передниках, иногда старушки с восковыми благообразными лицами, в подколотых у подбородка большими булавками одноцветных платках. Старушки непременно кланялись в пояс и говорили, как шуршали, – ничего не было понятно, хотя губы двигались быстро-быстро. Чашки ополаскивались здесь же, на чайном столе. Хозяин постоянно прислушивался к разговорам молодежи, которой собиралось очень много, вставлял свои замечания, но непременно касался и своих дел, в том числе предмета его гордости – дымившего бок о бок с поместьем кирпичного завода. В то время якунчиковский кирпич действительно признавался одним из лучших. Во всяком случае, подрядчики часто говаривали, что выполнят работы не в каком-нибудь, а именно в «якунчиковском» кирпиче.

Зато молодежь неожиданно, может быть, напоминала не что-нибудь, а меншиковские времена. Сейчас мне трудно сказать, откуда возникала подобная ассоциация. Может быть, по той открытости, радостности, энергичности, которые мы связываем с петровскими временами. Все рождало сразу горячие споры, затягивавшиеся на несколько дней диспуты. Случалось, как в старых усадьбах, гостей не отпускали в Москву, и они живали по несколько дней в Черемушках. Мне запомнилось замечание одного из гостей, помнится, студента университета: «Не кажется ли вам, что те, кто строил это поместье, все приготавливались, но так и не начали в нем по-настоящему жить?» Я очень удивился, отнес это за счет прибранности усадьбы, а много позже подумал, что и сам испытал подобное ощущение. Странно, не правда ли?"

У станции метро «Динамо»

Время сместило понятия. Сегодня Петровско-Разумовское связывается для многих с окрестностями стадиона «Динамо», с Петровским дворцом, увековеченным строками «Евгения Онегина», с его старым парком. Неслучайно же здесь находятся Петровско-Разумовские проезды и Петровско-Разумовская аллея. Конечно, неслучайно. Но все дело в том, что свое название они получили потому, что направляются в сторону настоящего Петровско-Разумовского, что служат началом дорог к нему. А вот пройти по этим дорогам надо совсем немало.

...Это не было обычаем или модой. Впрочем, если бы кому-либо из владельцев поместий и пришло в голову просить чиновников государственных архивов заняться поисками документов по их истории, на положительный ответ рассчитывать не приходилось. И тем не менее, когда подобное желание появилось у графини Е. И. Разумовской, оно немедленно и со всей добросовестностью было удовлетворено. В III Отделении Архива Министерства иностранных дел сохранилась справка 1752 года, составленная на основе материалов Вотчинного архива за XVII век и дополненная описью села Петровского из Ландратской книги 1710 года.

Е. И. Разумовская хотела знать, когда и у кого село было приобретено Нарышкиными и что оно собой представляло при Петре I? Спорность прав? Нет, подобного вопроса не возникало, тем более в отношении троюродной сестры правившей в те годы Елизаветы Петровны, которая сама позаботилась выдать замуж родственницу за родного брата своего былого морганатического супруга, К. Г. Разумовского. Действительная причина выглядела иначе – тщеславие, к тому же оскорбленное тщеславие. С появлением в начале 1750-х годов в императорском дворце молодого И. И. Шувалова вчерашний некоронованный правитель государства А. Г. Разумовский лишался и влияния и власти. Его положение становилось более шатким, чем положение обыкновенного царедворца. Каждое резкое слово, каждый непродуманный поступок могли привести к высылке из Петербурга или и вовсе – к ссылке. Старые любимцы с появлением новых фаворитов неизбежно становятся ненужной обузой. Именно теперь и стоило вспомнить о кровных узах урожденной Нарышкиной с царским домом, о связи ее родового наследственного имения с немаловажными обстоятельствами жизни самого Петра I. Отказать в подобном желании Разумовской-Нарышкиной никто из чиновников бы не посмел.

Семейная усыпальница в московском Высокопетровском монастыре, богатейшие вклады родных по «в бозе почивших», торжественные надписи о «болярах» и «болярынях» на искусно резанных белокаменных надгробиях не меняли главного – ни богатством, ни знатностью скромные служилые дворяне Нарышкины не отличались. Жили туго, безвестно, если бы не «случай» Натальи Кирилловны, приглянувшейся сорокалетнему царю-вдовцу. Молоденькая красавица – то ли воспитанница, то ли нахлебница в семье всесильного царского любимца Артамона Матвеева – была в одних летах с царскими детьми. Разница в двадцать с лишним лет стала в глазах Алексея Михайловича лучшим и неопровержимым доводом в ее пользу, вопреки советам многих бояр и бурному недовольству дочерей-царевен.

В январе 1671 года сыграна была свадьба. Оставалось позаботиться, чтобы нищая царицына родня не позорила своей «скудостью» царского обихода. Кирила Нарышкин, отец, получил один за другим чины думного дворянина и боярина, а вместе с ними и щедрой рукой наделенные вотчины. Ждали его и большие богатства, и высшие государственные должности, но в январе 1676 года, всего через пять лет после свадьбы, сорокасемилетнего Алексея Михайловича не стало.

Краеведы рассказывали о частых приездах царя с молодой женой к тестю, о том, как сразу же начали привозить счастливые родители в сельцо на речке Жабне новорожденного Петра. Иные шли дальше, высказывая предположение о рождении Петра не в Коломенском или Измайлове – вопрос, поныне остающийся открытым, – а именно здесь. Кому, как не родителям, позаботиться от души о Наталье Кирилловне, окружить ее в трудную минуту настоящей заботой и любовью! В память об этих лучших днях своего детства Петр будто бы и построил в Семчине, как называлось сельцо, в 1699–1700 годах летний дворец, несколько домиков на голландский манер, да еще разбил и парк, каких не знала Москва, если не считать Лефортовского сада. И все складывалось в логичный, психологически оправданный рассказ, если бы... не архивные документы.

Если Е. И. Разумовская в 1752 году искала подтверждения передачи вотчины Нарышкиным самим царем, то таких подтверждений не существовало. При жизни Алексея Михайловича отец Натальи Кирилловны Семчином не владел. Он начинает хлопотать о его приобретении сразу после кончины царственного зятя.

Приход к власти юного Федора Алексеевича, сына Алексея Михайловича от первого брака, ничего хорошего Нарышкиным не предвещал. Золотой дождь царских милостей кончился бесповоротно. Еще опасней была возможность в любой день лишиться по воле нового царя всех дареных вотчин. Кирила Полуэктович заторопился обзавестись благоприобретенным имуществом. Было это делом нелегким и долгим, относительно же Семчина обстоятельства складывались достаточно благоприятно. По вступавшему в силу духовному завещанию прежнего владельца оно доставалось шести наследникам. Необходимость продажи каждым своего добра для общего справедливого раздела была очевидна. В результате в 1676 году К. П. Нарышкин стал владельцем, как свидетельствует о том хранящаяся в архивном фонде Министерства юстиции Переписная книга № 9813, «села Семчина, по новому прозванию Петровского, купленного у князя Петра Семеновича Прозоровского, а в селе двор становой, в нем живут прикащики, 4 человека конюхов, 5 дворов крестьянских, людей в них 16 человек, и 5 дворов бобыльских, в них 17 человек». В Отказной же книге 1676 года упоминалось, что «к сельцу Семчину и деревне Старой Семчиной роща большая по пушкинской дороге березовая, сосновая и еловая, в длину на полтретьи версты, и поперег на полверсты, другая роща круглая, березовая в длину на полверсты, поперек тож».

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. 1775–1782 гг. Интерьер.

К. П. Нарышкин не обманулся в самых худших своих ожиданиях. Сразу же после смерти Алексея Михайловича он был лишен своей должности главного судьи в приказе Большого дворца. Стрелецкий бунт 15 мая 1682 года в пользу царевны Софьи и Милославских не только лишил его двух сыновей – Ивана, ведавшего Оружейной палатой, и Афанасия, которых изрубили стрельцы. Сам отец Натальи Кирилловны был насильно пострижен в монахи и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Год его смерти остается загадкой.

Энциклопедические словари и справочники неизменно уклонялись от уточнения. Надгробная надпись в Высокопетровском монастыре называет 30 апреля 1691 года. Отказные же книги свидетельствуют, что именно в 1682 году, непосредственно после его смерти, село Семчино царским указом, то есть именем Иоанна и Петра Алексеевичей, было отдано вдове Анне Леонтьевне, родной бабушке Петра. Названная опять-таки вдовой, в августе 1683 года Анна Леонтьевна выделяет часть земли в Семчине для строительства церкви Петра и Павла.

Но, так или иначе, из документальных данных следует, что Алексей Михайлович с Натальей Кирилловной и маленьким Петром бывать в Семчине в гостях у родных не могли, а обстоятельства, при которых село появилось среди семейных владений, не относились к числу вызывающих у Петра сколько-нибудь приятные воспоминания. Предположение автора исторического и археологического описания села И. П. Токмакова, что именно в Семчине-Петровском Наталья Кирилловна вместе с сыном стала бы себе искать убежище скорее, чем в Коломенском или Преображенском, не имеет документального подтверждения. Действительной защитой вдовой царице, деятельно участвующей в розыгрыше власти, могла служить прежде всего ее придворная партия, а не несколько верст, отделявших от Москвы небольшое небогатое село всего с несколькими десятками душ крестьян.

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. Часть фасада.

Допущена ошибка и энциклопедическим словарем «Москва», утверждающим, что название, Петровское, село приобрело после строительства местной церкви Петра и Павла. Формулировка «село Семчино, по новому названию Петровское» применяется в документах 1676 года, тогда как строительство церкви должно быть отнесено к середине – второй половине 1680-х годов. Единственный вклад самого Петра в Петропавловскую церковь – изданный в Москве в 1684 году Богослужебный Апостол – явно относится уже ко времени правления молодого царя. Сделанная на книге полистная надпись почерком XVII века гласит: «Сия книга, глаголемая Апостол Великого Государя Царя и Великого Князя Петра Алексеевича... Великий Государь Царь и Великий Князь Петр Алексеевич всеа великия и малыя и белыя России самодержец из хором приложи в подмосковную вотчину боярыни Анны Леонтьевны Нарышкиной, в село Петровское, к церкве Петра и Павла».

Трудно судить и об отношении Петра к бабке. В придворной жизни она никакого участия не принимает. Самая ее смерть проходит незамеченной. Анна Леонтьевна пережила Наталью Кирилловну, умершую в 1694 году сорока трех лет. Надгробная надпись в Высокопетровском монастыре называет датой кончины А. Л. Нарышкиной 2 июня 1706 года. Только и здесь документальные материалы Семчина-Петровского вступают в противоречие с этим текстом. Один из колоколов Петропавловской церкви Семчина, сохранявшийся до 1890 года, имел надпись: «Лета от сотворения мира 7199 года, от Р. X. 1691 года, июня в 28 день, положила сей колокол боярыня Анна Леонтьевна в подмосковную свою вотчину в село Петровское в церкви святых Апостол Петра и Павла в помин души по муже своем, боярине Кирилле Полуехтовиче Нарышкине и по детех своих и по всех родителех своих в вечное поминовение».

Во время своего освящения, годом позже, Петропавловская церковь связывается уже с именем сына Анны Леонтьевны. Это первое упоминание о церкви встречается в 149-й и 151-й Окладных книгах Патриаршего Казенного приказа: «В нынешнем в 7201 (1692) году, ноября в 1 день, по указу св. Патриарха к помете на выписке Андрея Петровича Владыкина велено: новопостроенные церкви св. Апостол Петра и Павла в вотчине боярина Льва Кирилловича Нарышкина, в селе Петровском, на попа с причетниками дани положить». Отсюда следует: либо Анны Леонтьевны в 1692 году не стало, чему противоречит надгробная надпись, либо она отказалась от вотчины в пользу одного из двух остававшихся к тому времени в живых сыновей – пятерых детей она похоронила. Доставшееся Льву Кирилловичу Семчино имело в 1704 году, согласно Переписной книге, «церковь каменную... двор вотчинников, в нем 5 человек, и дворы конюшенной и скотной, в них 18 человек, да к тому деревня Семчина, в ней 12 дворов крестьянских, людей в них 37 человек». Упоминаемых в работе И. П. Токмакова и в многочисленных газетных заметках летнего дворца Петра и выстроенных якобы в течение 1699–1700 годов «голландских домиков» здесь не числилось. Оказывается неоправданным и другое высказывавшееся краеведами предположение, что Семчино-Петровское перешло к Петру.

Петр мог бывать у бабушки. Тем более бывал он у Л. К. Нарышкина, любимого брата матери, единственного оставшегося в живых к рубежу нового столетия из когда-то многочисленного потомства Анны Леонтьевны.

Направляясь в Москву на коронационные торжества, Екатерина останавливается на несколько дней в Петровском, успевшем получить по новому хозяину второе название – Разумовское, и отсюда инкогнито ездит в город. В Петровско-Разумовском впервые увидел свою будущую Фелицу стоявший на карауле вместе с другими простыми солдатами Г. Р. Державин. Имение уже и тогда больше напоминало маленький город с десятками каменных и деревянных на каменных фундаментах построек. Огромные пруды были выкопаны привозившимися с Украины крестьянами. К. Г. Разумовский возвел многочисленные теплицы, оранжереи, соединил главный дом с церковью галереей, устроил конный двор, украсил парк гротами и многочисленными статуями. По рассказам путешествовавшего в 1776 году с лордом Гербертом В. Кокса, в Петровско-Разумовском насчитывалось от сорока до пятидесяти домов, а особенное впечатление производил превосходный, принадлежавший хозяину крепостной оркестр.

Однако заботой новой императрицы было не только награждение пришедшихся ей по душе придворных, но и ограничение власти тех, кому она все же полностью не доверяла. К. Г. Разумовский так или иначе принадлежал к предшествующему царствованию, а власть гетмана при всей своей условности давала ее носителю возможности определенной, недопустимой, с точки зрения Екатерины, независимости или по крайней мере автономности. Чин фельдмаршала должен был заменить К. Г. Разумовскому сан и власть гетмана, послужить утешением. Насколько неравнозначным оказалось утешение, можно судить по одному тому, что бывший гетман тут же отпросился за границу и провел несколько лет за рубежом, стараясь заглушить обиду. Только и по возвращении на родину обида продолжала давать о себе знать. Похоронив в 1771 году жену, К. Г. Разумовский перебрался на постоянное житье в Батурин, где и умер в 1803 году.

...Москва негодовала, и Москва мирилась. Негодовала по поводу неслыханных вольностей – брака сына бывшего гетмана с княгиней М. Г. Голицыной при живом муже княгини. К довершению скандала Голицына не только разошлась с мужем к обоюдному удовольствию, но и сохранила с ним самые добрые отношения – он продолжал бывать запросто у новой четы. Мирилась же Москва с изысканными обедами и великолепными балами в московском доме Разумовских на Тверской, где позже разместился Английский клуб, тем более со сказочными праздниками в Петровско-Разумовском. Одно дело осуждать за глаза графиню «отпущенницу», совсем другое – не попасть на ее приемы, собиравшие весь высший свет, начиная с членов царской семьи. Примирился же старик свекор с красавицей невесткой, хотя поначалу и слышать не хотел о ней, а Александр I на балу у Разумовских нарочито громко назвал ее графиней, подчеркивая свою благосклонность к совершившемуся браку. Но все-таки главным оставались деньги, которым, казалось, хозяева не знали счета. Они-то и делали свое дело.

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. Ворота внутреннего двора.

«Лев первой руки мот», говаривал о четвертом и самом любимом сыне Кирила Разумовский, испытывавший к нему особую слабость. При колоссальном состоянии Разумовских вряд ли была необходимость наследникам всерьез заниматься образованием или службой. Тем не менее Лев учится в Геттингенском университете, пополняет свои знания в Лозанне и мечтает встретиться с Вольтером, что, впрочем, могло быть и простой данью моде тех лет. Он едет в свите русского посланника в Константинополь, а по возвращении поступает на военную службу.

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. Главный фасад.

Если отец получает чин фельдмаршала, не выиграв ни одного сражения, – сын ищет участия в боях. Он начинает как адъютант Г. А. Потемкина, удачно командует егерскими частями в армии самого А. В. Суворова и получает одно за другим отличия за бои при Мячине, Сакче, за взятие Измаила и Бендер. Генерал-майор в тридцать с небольшим лет, он уходит в отставку сразу же по вступлении на престол Павла I с его новыми, прусскими порядками. Не испугавшись гнева императора, Лев Кириллович Разумовский уезжает за границу, чтобы в дальнейшем навсегда поселиться подальше от императорского дворца – в Москве. Вся его жизнь замыкается между домом на Тверской зимой и Петровско-Разумовским летом.

По словам П. А. Вяземского, «много оставил он в памяти знавших его; долго жил в допотопной или допожарной Москве, забавлял ее своими праздниками, спектаклями, концертами и балами. Человек высокообразованный, он любил книги, науки, музыку, художество... он был любезный говорун и при серьезном лице часто отпускал живое и забавное слово; несколько картавил, и даже его вечный насморк придавал речи его особенно привлекательный диапазон». Для Л. Н. Толстого он стал прообразом отца Пьера Безухова, и писатель подробно описал его московский дом.

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. Общий вид.

Заставившая Москву так долго говорить о себе, хозяйка Петровско-Разумовского прожила около ста лет, но ее связь с имением прервалась со смертью в 1818 году Льва Кирилловича Разумовского. В том же году она принимает в подмосковной последних именитых гостей – короля прусского и принцев Прусского и Мекленбургского. Предполагавшийся визит Александра I не состоялся. Овдовевшая графиня расстается с огромным полтавским имением и с Петровско-Разумовским, которое продает московскому губернатору Ю. В. Долгорукову. Ее последующая жизнь связана с Петербургом. С М. Г. Разумовской встречается А. С. Пушкин. Вместе с графиней он присутствовал за несколько дней до дуэли на вечере у великой княгини Елены Павловны. На балу у Разумовской 26 января 1837 года состоялось объяснение Пушкина с секундантом Дантеса Д’Аршиаком.

Кстати, графиня до конца своих дней любила модные и, главное, очень яркие наряды. Она сама признавалась, что ездила за границу, поскольку там яркие цвета «носили пожилые дамы». Анекдотом стала ее попытка перевезти через границу триста платьев, а затем поездка восьмидесяти четырех лет от роду в Париж за туалетами для коронационных торжеств Александра II. И все это при несомненной расчетливости и умении очень аккуратно вести свои финансовые дела.

Трудно сказать, что именно побудило Ю. В. Долгорукова решиться на покупку Петровско-Разумовского. Без малого семидесятилетний князь давно находился не у дел и никогда не отличался ни гостеприимством, ни широтой жеста, без которых невозможно было поддержать славу имения и его значение для москвичей. Прошлая служба рисовала Ю. В. Долгорукова как человека если и без особых талантов, то во всяком случае смелого и храброго. В своих «Записках» он сам признавался, что считал жизненным девизом «быть полезным, честно век прожить и ни в чем совестью не мучиться». Результатом подобного стремления становилось неумение ладить с бесконечными временщиками екатерининской поры и вынужденные отставки: Ю. В. Долгоруков пять раз оказывался отрешенным от всех должностей. Семнадцати лет он получил первое тяжелое ранение в сражении под Грос-Егерсдорфом, двадцати трех уже командовал Петербургским полком, а двадцати семи был произведен в генерал-майоры, впрочем не без ходатайства находившегося в фаворе А. Г. Орлова.

Боярские дворы

Г. Шмидт. По оригиналу Л. Токе. К.Г. Разумовский. 1696–1772 гг.

Отличившийся в дальнейшем в глазах императрицы тем, что сумел обманным путем выкрасть в Ливорно и привезти в Петербург так называемую княжну Тараканову, А. Г. Орлов решает дать сходное поручение и Ю. В. Долгорукову. Боевой офицер направляется в Черногорию, чтобы поймать появившегося там самозванца, называвшего себя Петром III. Запутавшись в особенностях местной обстановки, Ю. В. Долгоруков делает самозванца правителем Черногории и тайком, по его собственным словам, «из сего разбойничьего гнезда вырывается». В Чесменском сражении он командовал кораблем «Ростислав» и был послан в Петербург с донесением о победе. В дальнейшем под его командованием были взяты захваченные турками крепости Аккерман и Бендеры. Наконец, при Павле I Ю. В. Долгоруков был назначен главнокомандующим в Москве и шефом Астраханского гренадерского полка. «Московская служба» князя оказалась очень недолгой из-за неуравновешенного характера императора. В декабре 1798 года Долгоруков был опять-таки по собственному выражению, «из службы изгнан», и теперь уже окончательно. Остаток дней князь провел в Москве. Петровско-Разумовское он купил, потеряв семью – жену и единственного сына.

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. Вид на башни главного входа со стороны дворца.

Приобретения Ю. В. Долгорукова всегда отличались достаточным своеобразием. Создается впечатление, что его привлекали наиболее популярные в Москве дома или имения. Так, в 1806 году, став одним из командиров Московского ополчения, он покупает у графини Е. А. Мусиной-Пушкиной-Брюс унаследованный ею от отца знаменитый Брюсов дворец (Большая Никитская, 14), опекуном которого, судя по делам полицейместерской канцелярии, состоял Г. Р. Державин. После пожара 1812 года дом пришлось отстраивать. Сделано это было, несмотря на то что именно в это время князь утратил своих близких, с необычайной быстротой – в 1814 году усадьба была восстановлена, а главный дом получил новое решение фасада в духе принципов ампира. В отношении Петровско-Разумовского у Ю. В. Долгорукова тоже появляются свои планы, которые, однако, реализуются очень медленно – сказывается возраст хозяина. Тем более неожиданной и необъяснимой явилась продажа князем только что приобретенной подмосковной.

В 1828 году хозяином Петровско-Разумовского стал владелец нескольких московских аптек П. А. фон Шульц. Согласно документам, 88-летний князь свою усадьбу продал, москвичи же утверждали, что «аптекарь» выиграл подмосковную у Долгорукова в карты. Князь прожил после сделки всего два года. Так или иначе, в подмосковной начали устанавливаться новые порядки. Некоторые современники готовы были утверждать, что фон Шульц ни в чем не изменил привычного для москвичей распорядка жизни в Петровско-Разумовском. Дом он поддерживал в неплохом состоянии, заботился о парке и, что еще важнее, держал его открытым и доступным для гуляющих.

Другие свидетели, точку зрения которых подтверждают документы, говорят об ином. Немалое количество земли было распродано под дачи, лес вырубался, на содержание интерьеров дома у «аптекаря» ни желания, ни средств не оставалось. Приобретение в 1860 году имения Министерством государственных имуществ для организации Земледельческой и Лесной академии единственно спасло дворец, основную часть архитектурного ансамбля и парк от окончательной гибели. Именно в связи с проектом этой покупки в государственных архивах второй раз поднимается вопрос об истории села начиная с XVII века и даже ранее. В VII книге «Описания документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции» упоминается о том, что управляющий Московским архивом Министерства иностранных дел М. А. Оболенский обратился 24 июля 1858 года к П. И. Иванову с указанием о розыске всех связанных с Семчином-Петровским-Разумовским документов в связи с возможным приобретением императором этой подмосковной в Дворцовое ведомство. Директор Архива Министерства юстиции П. И. Иванов был одним из крупнейших знатоков архивного дела, автором многочисленных фундаментальных трудов, поныне используемых историками в качестве первоисточников. Поэтому произведенный им розыск имел особое значение.

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. Фрагмент антаблемента круглого купольного зала.

...Род, ведший свое начало от суздальских князей, род властолюбивый и воинственный, Шуйские в каждом поколении оставляли память о себе на страницах русской истории. Воеводствовал в первой половине XVI века на Угре и в Нижнем Новгороде Андрей Михайлович Шуйский, боролся с правительницей Еленой Глинской, пользовался расположением самого Грозного, от его лица стал наместником в Пскове, а кончил тем, что при очередной вспышке гнева царя был отдан псарям и растерзан собаками.

Участвовал во всех дворцовых делах сын Андрея – Иван, начал интриговать против Бориса Годунова, уговаривал царя Федора Иоанновича развестись с Ириной Годуновой, тут же был Борисом оклеветан, без ведома царя сослан за мнимую измену на Белоозеро и удавлен. Не уступали отцу и деду и четверо внуков, Ивановичей, одному из которых – Василию Шуйскому – удалось стать «боярским царем». Александру Шуйскому принадлежала, по документам, в 1585 году пустошь под названием Семчино, на речке Жабне, «что преж сего та пустошь была приписана к селу Топоркову».

Александр Шуйский рано сумел войти в доверие к Ивану Грозному – в 1577 году, во время царского похода в Финляндию, он остается в Новгороде при царевиче Иване Ивановиче. В 1579–1584 годах его имя упоминается в дворцовых разрядах, где на приемах послов выступал он в качестве рынды. Упоминание Александра Ивановича в связи с Семчином относится к последним спокойным годам его жизни. С 1587 года Шуйские начинают борьбу с Борисом Годуновым. Александр Иванович не отстает от родственников и проигрывает вместе с ними. Был он сослан в Буй-город и не упоминался до наступившего в 1591 году примирения Шуйских с Борисом, когда царь сразу доверил ему участвовать в походе против крымских татар. Трусостью Александр Шуйский не грешил, оружием владеть умел, и Борис отметил его службу богатым пожалованием – золотом, шубой ценой в 600 рублей и кубком в 3 гривенки. Примирение оказалось достаточно прочным, потому что в 1596 году А. И. Шуйский был возведен в сан боярина, двумя годами позже участвовал вместе с царем в походе к Серпухову против крымских татар, в 1600 году получил воеводство в Епифани, но вскоре скончался.

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. XIX в.

Несмотря на все дворцовые перипетии и интриги, владения свои А. И. Шуйский сохранил. В документах 1623–1624 годов его имя упоминается в связи с тем же Семчином: «...за князем Иваном Ивановичем Шуйским в вотчине, что преж сего было за братом его родным, за князем Александром Ивановичем Шуйским, деревня Семчина, на речке Жабне, а в ней двор вотчинников, живут деловые люди, двор крестьянский да двор бобыльской людей, в них 3 человека; да пустошь Остраганова на суходоле». Хотя Семчино и перестало числиться пустошью, но и стоящей деревней не стало: два двора с тремя человеками большой ценности никак не представляли, разве что «вотчинников двор».

Боярские дворы

Петровский путевой дворец. XIX в.

У Ивана Ивановича Шуйского, по прозвищу Пуговка, жизнь тоже простой не была. Начинал он службу, как младший из четырех братьев, уже при царе Федоре Иоанновиче в 1586 году, при Борисе Годунове выслужил в 1596 году боярский сан, находился постоянно в Москве, а после воцарения брата Василия пытался проявить полководческие способности. В 1607 году неудачно ходил на Калугу, так же неудачно пытался перекрыть полякам дорогу на Троице-Сергиев монастырь и злобно завидовал племяннику М. И. Скопину-Шуйскому. Мало было тому побед, но еще присоединилась к ним восторженная народная любовь, которой братья Шуйские простить молодому военачальнику никак не могли. Факты говорят, что не был Пуговка повинен в отравлении М. И. Скопина-Шуйского, но один слух об этом, распространившийся в Москве, привел к тому, что москвичи выдали его в качестве заложника гетману Жолкевскому, который увез И. И. Шуйского вместе с братьями в плен, в Варшаву.

В свое время москвичи обвиняли И. И. Шуйского в непомерной снисходительности к полякам, доходившей до заискивания. Но все это не помогло в плену. Никаких почестей никто Пуговке не оказывал, вынужден он был работать на себя сам, ходить пешком, и все же с воцарением Романовых ему понадобилось немало времени, чтобы решиться на возвращение на родину. Однако опасения боярина оказались необоснованными. Все вины были ему немедленно прощены, а ввиду родства с царем Михаилом Федоровичем предоставлено высокое положение при дворе. Пуговка управлял сначала московским Судным приказом, а с 1634 года ведал приказом Сыскных дел. Детей боярин не имел – на нем, собственно, и прервался род Шуйских, – имущество же свое распределил между родней. Семчино в 1639 году перешло к племяннику Пуговки, князю Семену Васильевичу Прозоровскому.

В отличие от дяди С. В. Прозоровский был далек от придворных интриг. В год смерти И. И. Шуйского он воеводствовал в Веневе, строил там земляные укрепления и город. 1639 год приносит ему назначение присутствовать в московском Судном приказе, среди других высоких служилых лиц достается ему два раза «дневать» и «ночевать» у гробов умерших царевичей, но главная работа – наблюдать, как доделывался Земляной город в Москве, руководить выкладыванием рва от Чертольских (нынешних Пречистенских) ворот до Тверской. Служба в Москве позволяла больше времени уделять и собственному строительству. С. В. Прозоровский строит для себя рядом с деревней Семчиной боярский двор, который получает название сельца Семчина.

В архивном фонде Вотчинной канцелярии по городу Москве (книга № 81) и хранящихся по фонду Министерства юстиции переписных книгах за 1646 год (№ 9809) есть подробное описание произошедших в вотчине перемен: «За боярином князем Семеном Васильевичем Прозоровским села Семчина деревня Старое Семчино, а в ней крестьян и бобылей 10 дворов, полудеревни слободки, а в ней крестьян и бобылей 8 дворов, да на боярском дворе живут по бедности 3 бобыля в деловых людях, и всего 13 дворов крестьянских, людей в них 24 человека, и 5 дворов бобыльских, в них людей и с теми, что живут на боярском дворе, 8 человек». За четверть века поселение значительно выросло, и главным образом благодаря С. В. Прозоровскому, который был назначен для участия в составлении нового единого свода законов – так называемого «Уложения». В 1649 году боярин оказался воеводой в Путивле. Беспокойная судьба служилого человека XVII века: переводы были такими частыми и неожиданными, что о последнем периоде службы С. В. Прозоровского вообще ничего не известно.

Умер боярин в 1660 году, приняв схиму в Троице-Сергиевом монастыре (похоронен он в новгородском Тихвинском Богородицком монастыре) и разделив подмосковную между двумя сыновьями – Александром, которому досталось сельцо Семчино, иначе говоря, боярский двор, и деревня Старое Семчино, и Михаилом, на чью долю пришлась деревня Остроганова, то есть бывшая «пустошь Остроганова на суходоле», как ее определял документ 1623–1624 годов. Со смертью в 1674 году Александра Прозоровского и сельцо, и деревня перешли по наследству к брату Петру Семеновичу и четырем племянникам, сыновьям двух других братьев. Действительный раздел между столькими наследниками представлялся слишком затруднительным, и наследники поспешили получить свои доли в денежном выражении. Прозоровских сменил отец Натальи Кирилловны Нарышкиной.

При всей своей полноте составленная П. И. Ивановым справка, по-видимому, не дала желаемых результатов. История вотчины не заинтересовала Александра II, и вместо Дворцового ведомства Петровско-Разумовское поступило в ведение Земледельческой и Лесной академии, открывшейся здесь в 1865 году. Только помимо связи с историей русской науки и собственно агрономии новая глава стала еще и литературной главой древней вотчины.

Привлекала земля, привлекала деревня, в еще большей степени привлекала возможность общения с народом и повседневной, реальной работы для него. Обстановка Петровской академии была как нельзя более благоприятной для революционных настроений и для передовой студенческой молодежи. Один из первых наиболее ярких эпизодов – с московской газетой «Русская летопись», издававшейся двумя «петровцами»: профессором политэкономии академии М. П. Щепкиным и управляющим фермой М. В. Неручевым. В № 3 за 1870 год газета поместила некролог о смерти Герцена, где было сказано, что он «первый печатно поднял голос за освобождение крестьян, за уничтожение телесных наказаний, за свободу русского слова». Примененная формулировка оказалась недопустимой для цензуры. Не ограничиваясь внушением издателям, представители властей закрыли газету, а обоих редакторов вынудили оставить стены академии.

В академии производится в 1878 году общий обыск в связи с убийством шефа жандармов Мезенцева. И власти недалеки от истины, предполагая единство настроений передовых студентов и передовой профессуры, среди которых начинают изучаться труды К. Маркса и Ф. Энгельса. В связи со смертью Маркса «петровцы» направят в Англию телеграмму: "Москва. 18 марта. Редакции «Дейли ньюс» Лондон. Будьте так любезны передать господину Энгельсу, автору «Рабочего класса в Англии» и близкому другу покойного Карла Маркса, нашу просьбу возложить на фоб незабвенного автора «Капитала» венок со следующей надписью: «Борцу за права рабочих в теории и за их осуществление в жизни – студенты Петровской сельскохозяйственной академии».

В 1892 году академия была закрыта «как центр сосредоточения неблагонадежных профессоров и студентов». На ее место предполагалось перевести в Петровско-Разумовское Тверское кавалерийское училище, и только острая потребность в специалистах вынудила правительство в 1894 году восстановить академию под именем Московского сельскохозяйственного института.

Изменилось название, но не изменились настроения учащихся – свидетельством тому становятся события 1905 года. В знак протеста против Кровавого воскресенья студенты бастуют вместе с москвичами. 31 июля и 1 августа в сарае молочной фермы института происходит учредительный съезд Всероссийского крестьянского союза, собравший сто крестьян – представителей двадцати двух губерний. Их выступления требовали полной и безвозмездной экспроприации помещичьих земель. Максим Горький восторженно напишет по этому поводу в одном из своих писем: «Крестьянский съезд прошел великолепно. Нечто неожиданное и оглушительное по результатам, впечатление – поразительной силы, полупроснувшегося сознания, сразу же ставшего на верный путь».

Между тем в парке Петровско-Разумовского происходят нелегальные рабочие собрания, упражняется в стрельбе боевая дружина печатников Городского района. После разгрома Декабрьского вооруженного восстания в институте вновь проводится повальный обыск. И тем не менее в декабре 1906 года здесь открывается заседание III Областной партийной конференции Московского комитета РСДРП. «Бунтарский дух своеволия и независимости», как определяет его один из документов полицейского сыска, в Петровско-Разумовском неизменно продолжал жить.

К этому времени былая усадьба значительно меняет свой облик. От XVIII века сохраняются (вплоть до наших дней) два флигеля, белокаменный грот и парк с прудами, главный же дом усадьбы перестраивается по проекту Николая Леонтьевича Бенуа.

Выпускник Петербургской академии художеств, Н. Л. Бенуа свою первую профессиональную практику проходит в 1836–1840 годах под руководством К. А. Тона, после чего уезжает на шесть лет пенсионером академии за границу. В 1847 году он получает звание академика и зачисляется на службу в Кабинет его императорского величества. Его работы получают полное одобрение двора, так что молодой архитектор строит одни за другими придворные конюшни, госпиталь, кавалерские корпуса и вокзал в Петергофе, выдержанные в так называемом псевдоготическом стиле, станции Стрельна, Сергиево, Красное Село, римско-католическую церковь в Петербурге, а также летний театр в Павловске, театр в Хельсинках, многочисленные доходные дома. Обращение архитектора к Москве было вызвано первоначальной идеей приобретения Петровско-Разумовского в собственность Дворцового ведомства. Дворец Разумовских также приобретает черты псевдоготики, которая особенно удавалась Н. Л. Бенуа и пользовалась успехом у заказчиков.

Продолжая литературную летопись Петровско-Разумовского, нельзя не обратиться к биографии В. Г. Короленко. «Мне шел двадцатый год, – вспоминает писатель, – я был студентом Петровской академии и чувствовал себя совершенно счастливым... Казалось, нам предстоит что-то необыкновенное». Слова из повести «С двух сторон», по сути, были словами автобиографии Короленко. Именно здесь произошел поворот в его жизни, который определил все его последующее творчество. Участие Короленко во вручении директору академии протеста от лица студентов послужило причиной его высылки в 1878 году в Вологодскую губернию, а оттуда в Кронштадт, к семье.

Так случилось, что с домом этого директора, Ф. Н. Королева, связан приезд в Петровско-Разумовское Н. А. Некрасова. Дочь Королева пробовала свои силы на литературном поприще под псевдонимом Нелидовой и обратилась в письме за советом к Некрасову. Заинтересовавшийся начинающей писательницей поэт не отказал ей в помощи, а оказавшись весной 1875 года в Москве, взял на себя труд навестить ее для личного разговора, проделав путь в десять верст от города.

«В самом деле, – вспоминала со временем Л. Нелидова, – знаменитый писатель, занятой человек, где-то даже и не в Москве, а под Москвой приезжает в Петровскую академию за десять верст, тратит время на знакомство с никому не известной, едва начинающей писательницей. Ранее того он дает себе труд прочитать детскую книжечку, дает совет по поводу нее, участливо расспрашивает план будущих работ».

И совершенно неожиданный эпизод, единственный в своем роде, который позволяет представить, каким рисовалось поэту будущее в архитектуре. Увидев на столе понравившийся ему букет, Некрасов сказал: «Вот если бы построен был алюминиевый дворец, в него бы этот букет. И назначить заведующим художественным отделом того, кто его составил. У нас в Петербурге нет таких цветов». Ни в одном из популярных изданий, описывающих пребывание Н. А. Некрасова в старой столице, нет ни упоминания об этом эпизоде, ни самого факта пребывания, пусть недолгого, поэта в Москве, на пути в Карабиху, за год до смерти.

В директорском доме нередким гостем был и Л. Н. Толстой. Дочь директора академии К. А. Рачинского Мария вышла замуж за сына писателя, Сергея Львовича, и Толстой навещал их, то приезжая из Хамовников, то проделывая ту же дорогу пешком. Упоминания о Петровско-Разумовском мелькали в дневниковых записях, как, например, 15 марта 1884 года: «Поехал верхом в Петровскую академию. Иванюкова уезжала. Я поговорил немного и остался с женой Янжула. Хорошая беседа о необходимости труда для детей. Приехал поздно».

Необычайным было и отношение к великому писателю со стороны «петровцев». В день похорон Толстого они не пошли на занятия. Позднее собирались принять участие в большой студенческой демонстрации в память писателя 14 ноября 1910 года. Чтобы помешать очередному проявлению бунтарских настроений молодежи, руководство академии добилось того, что был отцеплен паровоз от ждавшего отправления в Москву состава. В результате возникших волнений многие студенты были исключены, арестованы и высланы из Москвы.

У тайного сыска не существовало никаких иллюзий по поводу «петровцев». Еще в 1889 году товарищ министра внутренних дел сообщал: «В министерстве внутренних дел получены сведения, что на благодарственном молебне, отслуженном в церкви Петровской сельскохозяйственной академии по поводу избавления Августейшей семьи от угрожавшей опасности 17 октября минувшего года, присутствовало из всего наличного числа студентов лишь шесть человек (академия имела в это время около трехсот учащихся. – Н. М.), причем студенческий хор, всегда поющий в церкви, отказался на этот случай петь. Между тем через день, в церкви Святого Дмитрия Солунского, на панихиду по умершему в Саратове писателю Николаю Чернышевскому собралось до ста студентов академии». Цифры говорили сами за себя.

Петровско-Разумовское связано также и с именем А. П. Чехова. Писатель сочувствует волнениям, которые здесь возникают. 9 марта 1890 года он пишет А. С. Суворину: «У нас грандиозные студенческие беспорядки. Началось с Петровской академии... Из академии перешло в университет...» И вместе с тем Петровско-Разумовское входит в его личную жизнь, отношения с О. Л. Книппер-Чеховой. Уже супругами приезжают они в эти места, причем один из приездов оказывается неудачным из-за излишней восторженности «петровцев». В 1901 году студенты увидели ехавших в Петровско-Разумовское Чеховых и решили преподнести писателю огромный букет сирени. Букет был составлен, Антона Павловича в парке удалось найти, но за занятием, которое одинаково смутило обе стороны: Чехов и Ольга Леонардовна гонялись за бабочками. Смущенный писатель бросился вон из парка, его восторженные почитатели так и не решились передать ему цветы. А ведь приезд сюда был давней мечтой писателя. «Когда приеду, пойдем опять в Петровско-Разумовское? – пишет он из Ялты жене. – Только так, чтобы на целый день и чтобы погода была очень хорошая, осенняя...»

Несколькими годами позже студенты Петровской академии присутствовали на Николаевском вокзале, куда было привезено тело писателя. Среди множества москвичей, хотевших отдать последний долг любимому писателю, были студенты-"петровцы", которые «вынесли на руках дубовый с серебряными украшениями гроб и так понесли его; в колеснице не оказалось надобности». Обратил на себя внимание участников траурной церемонии и венок «петровцев» с полной глубокого смысла надписью: «Он жил в сумерках, а думал о том времени, быть может, даже близком, когда жизнь будет такою же светлою и радостною, как тихое весеннее утро».

Связанные с Петровско-Разумовским литературные имена трудно даже просто перечислить – для одних это эпизоды коротких встреч, для других главы жизни и творчества. Лето 1877 года здесь проводит семья Н. Д. Телешова, устраивает спектакли, свой театр. Хорошо знакомый с Петровским П. Д. Боборыкин размещает в нем действие своего романа «В наперсниках».

Около будки железнодорожного сторожа происходит первая встреча прославленного московского газетчика В. А. Гиляровского с начинающим репортером В. М. Дорошевичем, не сумевшим опередить вездесущего и всеведущего дядю Гиляя.

Многие годы связанный с этими местами В. Я. Брюсов делит свои симпатии между Петровско-Разумовским и Ховрином. 22 июня 1901 года он пишет стихотворение «Лето в Петровско-Разумовском»:

Отчетливо по крыше дребезжа,

В листве производя шуршащий шелест,

Спадают нити долгого дождя,

Железная труба раскрыла челюсть,

И в кадку звучно падает струя;

Есть в этом шуме медленная прелесть.

О тихий, долгий дождь, с тобой сроднился я,

Все осени в деревнях и столице

Воссоздает глухая песнь твоя.

С Петровско-Разумовским связано начало творческого пути Маяковского. День первого приезда в Москву с Кавказа. Вся семья отправляется с Курского на Николаевский вокзал, чтобы на почтовом петербургском поезде добраться до Петровской академии. От железнодорожной платформы извозчик довез Маяковских до Выселок, где жила на даче знакомая семья Плотниковых. Стесненные после смерти отца в средствах, вынужденные учитывать каждую копейку, они не могли позволить себе роскоши взять номера в московских гостиницах. Гостеприимство друзей должно было облегчить поиски городской квартиры, самой дешевой и вместе с тем удобной для осуществления тех планов, которые каждый из членов семьи для себя строил. Отсюда совершал свои первые поездки в Москву сам Маяковский – первая ступенька к познанию города. Шел 1906 год.

Петровско-Разумовское надолго стало любимым подмосковным местом. В начале мая 1908 года Маяковские выбираются на дачу в районе Соломенной сторожки, снимают мансарду и сразу же наталкиваются на враждебную неприязнь хозяев. Начинаются доносы, неожиданные посещения полиции, почти обыски. Во время одного из них полицейские вошли в комнату, где спал Маяковский вместе со своим оставшимся ночевать товарищем. Полицейские удивленно спросили: «Как, вас двое, и вы спите?» На что Володя ответил: «А вам сколько надо?» – повернулся на другой бок и заснул.

Еще три года, и снова дача на Соломенной сторожке – комнатенка под крышей, которую снимает для себя Маяковский. С деньгами по-прежнему туго, в еде приходится ограничиваться кругом дешевой колбасы, подвешенной под потолком и размеченной по дням – растянуть ее хотелось как можно дольше. Но, как вспоминал Николай Асеев, молодость и волчий аппетит брали свое: колбаса исчезала много раньше всех намеченных сроков, к величайшему огорчению хозяина.

Осенью 1912 года Маяковский приезжает сюда со своими друзьями – Львом и Верой Шехтелями, Василием Чекрыгиным. Лев Федорович Жегин-Шехтель вспоминал, как Маяковский сравнивал эти места с Кавказом: «Вот гор нет, а дышится, как в горах – легко, радостно».

Весной 1913 года Маяковский вместе с поэтом Алексеем Крученых снимал на мансарде микроскопическую комнатенку с балконом. Чтобы как-то уместиться, друзья производят раздел: Крученых устраивается в комнате, а Маяковский выбирает балкон, где ему, по его словам, было удобнее принимать гостей. Выбор квартиры оказался на редкость удачным. Напротив жили летчик Г. Кузьмин и композитор С. Долинский. Они заинтересовались своими необычными соседями, сдружились с ними и ссудили деньгами на издание сборника футуристов «Пощечина общественному вкусу».

Очень важен вопрос о первом документальном упоминании Семчина. Пустошь в XVI веке, Семчино в действительности вошло в историю, как о том свидетельствует анализ духовных грамот великих и удельных князей, двумя столетиями раньше как село Семцинское, которое завещал около 1358 года великий князь Иван Иванович «княгине своей Александре». Само понятие «село» говорит о существовании здесь церкви, а передача во владение вдове великого князя – о ценности поселения.

Его так и прозвали Иваном Кротким, этого сына Ивана Калиты, которому московский стол достался после старшего брата, Семена Ивановича Гордого. По словам летописи, «кроткий, тихий, милостивый», получил он в Орде ярлык на великое княжение безо всяких со своей стороны уловок и хитростей: хан сделал выбор между ним и его противником, суздальским князем Константином. Впрочем, удельные князья целый год не признавали его власти, «творили свою волю», в обострившихся междоусобицах к великокняжескому голосу не прислушивались. Слово Москвы заметно слабело, почему и прошла незамеченной смерть тридцатитрехлетнего князя, простоявшего у власти всего шесть лет и заботливо постаравшегося перед кончиной обеспечить «свою княгиню», остававшуюся с двумя малолетними сыновьями на руках – будущим Дмитрием Донским и младшим Иваном.

Дмитрий наследовал отцовский стол, Ивану отходили, по воле отца, «Звенигород со всеми волостми и с мытом (пошлинами. – Н. М.), и с селы, и з бортью (пасеками. – Н. М.), и с оброчники, и с пошлинами», не считая еще двадцати с лишним сел и селений. Иван Звенигородский не дожил и до четырнадцати лет, но успел принять участие в походе старшего брата против Дмитрия Суздальского. Со смертью Ивана Ивановича все владения снова сосредоточились в руках великого князя.

После кончины матери, княгини Александры, Дмитрий Донской завещает Семцинское своей княгине, прибавив к нему «Ходынскую мельницу». Любопытно, что «луг Ходынский» при этом доставался сыну Юрию вместе с селом «Михалевским» – будущим Михалковом. Переход Семцинского великим княгиням становится своеобразным правилом. Так распоряжается им и сын Донского, великий князь Василий I Дмитриевич, неоднократно составлявший свою духовную: между сентябрем 1406 и летом 1407 года, в июле 1417-го и, наконец, в марте 1423-го года. Княгине отходило «Семцинское село с Самсоновым лугом, сельцо Федоровское Свиблово на Яузе с мельницею да Крилатское село, што было за татаром».

Иными словами, владелицей всех этих мест становится великая княгиня Софья Витовтовна. Делает Василий I в духовной и любопытную, нередко повторяющуюся в княжеских завещаниях оговорку: «А хто моих казначеев, или тивунов, или дьяки прибыток мои ведали, или посельские, или ключники, или хто холопов моих купленых, или што есм оу Федора оу Свибла отоимал, тех всех пущаю на слободу и с женами и з детьми, не надобны моему сыну и моей княгине». Те, кто был непосредственными помощниками и слугами князя, обычно после его смерти отпускались на волю и по наследству не передавались.

Три варианта духовных Василия I – три труднейших периода русской истории. Само по себе правление Василия Дмитриевича было знаменательно тем, что начиная с него великое княжение становится наследственным у московских князей, хотя им еще приходилось получать соответствующий ярлык в Орде. Возвышению Москвы в конечном счете немало способствовало недолгое и внешне слабое правление Ивана Кроткого, за время которого у боярских родов зарождается стремление оседать именно в Москве.

Новая тенденция не замедлила сказаться на судьбах удельных княжеств, которые боярство оставляет ради Москвы. Но это не могло облегчить внешнеполитической ситуации Московского княжества. Одним из опаснейших врагов Василия I продолжал оставаться владевший Смоленском и юго-западными русскими княжествами Витовт, носивший титул великого князя Литовского и Русского. Брак дочери с московским князем не останавливал его в воинственных планах, хотя в определенной мере и смягчал отношения. Первую свою духовную Василий Дмитриевич пишет между двумя столкновениями с тестем: в 1406 году сходились они близ Крапивны, в 1407-м – у Вязьмы, годом позже – на берегах Угры. Только после мира, заключенного на Угре, между московским и литовским князьями установились дружеские отношения. Вторая духовная московского князя была связана с событиями в Орде и только третья непосредственно предшествовала его кончине.

Как и многие другие свои владения, Софья Витовтовна завещает «село Семчинское», а вместе с ним «село Поповьское Воробиево, и с Семеновьским, да на Похре село Мячково» любимому внуку Юрию Васильевичу князю Дмитровскому. В свою очередь, рано умерший дмитровский князь (1472) передает все «благословение» бабки великому князю. Семчинское не исчезало из великокняжеских духовных.

Обращается к нему и Иван Грозный в духовной грамоте 1572 года. Семчинское входит в «благословение» старшему сыну и перечисляется вместе с другими подмосковными селами и московскими местностями. Сюда входили «Самсонов луг», село Воробьево, село «Володимерское на Кулишках», село Семеновское, Воронцово и Кодашево внутри Москвы, Аминево, Хорошево, Воронцово по обе стороны Яузы с мельницей и многие другие. Тем большей неожиданностью становится то, что спустя тринадцать лет село оказывается пустошью и, как пустошь, передается во владение одного из Шуйских. Впрочем, слишком тяжелым для Московского государства был этот небольшой временной отрезок. Смерть последнего из Ягеллонов, избрание на польский престол Стефана Батория и начало в 1577 году войны с ним. Бесконечные переговоры, сражения, победы и поражения, осада Пскова, попытки установления отношений с Англией, гибель царевича Ивана, убитого отцом, и, наконец, в 1584 году кончина самого Грозного, а ко всему этому казни и расправы, уничтожавшие целые семьи, подчас и селения. Погибнув, Семчинское-Семчино возродилось и продолжило свою долгую и увлекательную историю.

Волынское и Боброк-Волынский

И все-таки всегда, решительно всегда это было бегство. Вопреки здравому смыслу. Вопреки здравому житейскому расчету. Подчас вопреки самому себе. Гоголь за границей... Не место отдыха, развлечений, новых впечатлений – скорее возможность собраться с мыслями, что-то додумать, решить, найти в себе новые силы, а ведь их никогда не было особенно много. Каждый раз вставал вопрос «зачем» и находил множество объяснений – по поводу, но без того единственного, который только и нужен был для вразумительного ответа.

Год 1829-й. Так и оставшаяся неразгаданной первая любовь, потрясение, подобного которому он уже не испытает никогда. «...Я увидел, что мне нужно бежать от самого себя, если я хотел сохранить жизнь, водворить хотя тень покоя в истерзанную душу... Нет, это существо, которое он послал лишить меня покоя, расстроить шатко-созданный мир мой, не была женщина. Если бы она была женщина, она бы всею силой своих очарований не могла произвесть таких ужасных, невыразимых впечатлений. Это было божество... Но ради бога, не спрашивайте ее имени. Она слишком высока, высока...»

Бегство в тот год потребовало всех средств, которыми располагал не только сам Гоголь – на деле их просто не было, – но и его мать, всех трудно собранных грошей для уплаты в опеку за родную Васильевку. Он без колебаний отказался ради них от своей части имения, от своего единственного, пусть очень скудного источника материального благополучия. Лишь бы оказаться на пароходе, лишь бы спустя несколько дней вступить на чужую, иную землю! Вступить... и тут же пуститься в обратный путь. Дикие скалы Борнхольма, одинокие хижины на берегах Швеции, уютные улочки Травемунде, старина Любека – ничто не могло изменить его душевного состояния: «Часто я думаю о себе: зачем бог, создав сердце, может, единственное, по крайней мере редкое в мире, чистую пламенеющую жаркою любовью ко всему высокому и прекрасному душу, зачем он дал всему этому такую грубую оболочку? зачем он одел все это в такую страшную смесь противоречий, упрямства, дерзкой самонадеянности и самого униженного смирения?..» Искать выхода – сомнений не оставалось – предстояло в самом себе.

Год 1836-й. Причиной бегства становится «Ревизор». Неудача петербургской постановки, неудовлетворенность собственным решением и невидимое вмешательство императорской руки. На появившейся на осенней выставке Академии художеств картине Г. Г. Чернецова «Парад на Марсовом поле» среди трех сотен деятелей литературы и искусства, вплоть до воспитанников Императорского театрального училища и полного ареопага цензоров, Гоголю, именно как автору «Ревизора», места не нашлось. Такова была воля заказавшего полотно Николая I. И строки из письма М. С. Щепкину, тщетно звавшему приехать на московскую премьеру: «Не могу, мой добрый и почтенный земляк, никаким образом не могу быть у вас в Москве. Отъезд мой уже решен. Знаю, что вы все приняли бы меня с любовью: мое благодарное сердце чувствует это. Но не хочу и я тоже со своей стороны показаться вам скучным и не разделяющим вашего драгоценного для меня участия. Лучше я с гордостью понесу в душе своей эту просвещенную признательность старой столицы моей родины и сберегу ее, как святыню, в чужой земле... Я дорогою буду сильно обдумывать одну замышляемую мною пиесу. Зимою в Швейцарии буду писать ее, а весною причалю с нею прямо в Москву, и Москва первая будет ее слышать».

Слово свое Гоголь сдержал и не сдержал. Задуманная пьеса не получилась. Год пребывания за рубежом обернулся тремя годами. Зато сразу по возвращении в Россию писатель и в самом деле заторопился в Москву. Прежде всего в Москву.

Несмотря на конец сентября, многие знакомые еще жили за городом. Расположившись в доме М. П. Погодина на Девичьем поле, Гоголь направляется навестить Аксаковых, проводивших лето в Аксиньине, в десяти верстах от Москвы. Предупрежденные о его приезде, хозяева тем не менее никак не предполагали неожиданного появления писателя, да еще в сопровождении М. С. Щепкина, с которым Гоголь уже успел встретиться.

С. Т. Аксаков вспоминал: «На другой день Гоголь приехал к нам обедать вместе со Щепкиным, когда мы уже сидели за столом, совсем его не ожидая. Наружность Гоголя так переменилась, что его можно было не узнать. Следов не было прежнего, гладко выбритого и обстриженного, кроме хохла, франтика в модном фраке. Прекрасные белокурые густые волосы лежали у него почти по плечам; красивые усы, эспаньолка довершали перемену; все черты лица получили совсем другое выражение; особенно в глазах, когда он говорил, выражалась доброта, веселость, любовь ко всем; когда же он молчал или задумывался, то сейчас изображалось в них серьезное устремление к чему-то невнешнему. Сюртук, вроде пальто, заменил фрак, который Гоголь надевал только в совершенной крайности. Сама фигура Гоголя в сюртуке сделалась благообразнее». Душевная близость со Щепкиным побудила Гоголя еще до Аксиньина навестить семью актера в Волынском, где они жили. Это была встреча со многими из артистов Малого театра, давно облюбовавшими для летнего отдыха живописные, хотя и сыроватые берега Сетуни. Они помнили великого трагика П. С. Мочалова, со временем к ним привязался и П. М. Садовский.

Боярские дворы

Ф. Моллер. Н.В. Гоголь. Рим. 1841 г.

Приезд в Волынское был душевной потребностью. Любовь московских актеров грела и на чужбине, хотя, оказавшись в Москве, Гоголь по-прежнему не решался пойти на спектакль так дорого обошедшегося ему «Ревизора». Придумывал фантастические причины, называл немыслимые для труппы дни как почему-то единственно возможные для его прихода, пока Щепкин, поймав друга на слове, не организовал именно в этот, заранее обещанный, день спектакля. «Ревизор» был назначен на сцене переполненного в тот декабрьский вечер Большого театра: слишком много москвичей захотело присутствовать при первом знакомстве драматурга с его детищем. Только настоящего знакомства снова не состоялось. Овации и вызовы автора после второго действия так смутили Гоголя, что он тайком бежал из театра, к величайшей досаде и разочарованию друзей и восторженных зрителей.

Боярские дворы

А. Добровольский. М.С. Щепкин. 1839 г.

«Мне всегда становится грустно, когда я гляжу на новые здания, беспрерывно строящиеся, на которые брошены миллионы и из которых редко останавливают изумленный глаз величеством рисунка или своевольной дерзостью изображения... Невольно стесняется мысль: неужели прошел невозвратимо век архитектуры? неужели величие и гениальность больше не посетят нас...» В своих размышлениях об архитектуре Гоголь не был склонен к высокой оценке произведений XVII и даже XVIII столетий. Тем более любопытно впечатление, которое могла на него произвести гордость тогдашнего Волынского – совершенно своеобразная церковь, строительство которой завершилось в 1703 году.

Боярские дворы

Вид Большого театра. XIX в.

В недолгие годы рубежа XVII–XVIII веков в московской и подмосковной архитектуре появляется несколько совершенно необычных для них образцов храмов, имевших в плане окружность, напоминающую раскрывающийся крупными лепестками цветок. На этой основе церковь в Волынском несла двухъярусный, увенчанный маленькой главкой восьмигранник, богато декорированный пилястрами и сложно профилированными карнизами. В подобном слиянии приемов более раннего церковного строительства и приемов собственно барочного стиля о новом времени заявляли и большие прямоугольные окна, позволявшие ярко осветить внутреннее пространство, сообщить ему ощущение воздушности и простора. Необычайно цельное и как бы устремленное ввысь, оно предвосхищало то проникновение природы в архитектурные сооружения, точнее, ту взаимосвязь архитектуры и натуры, которая утверждается в зодчестве принципами барокко. Особенную нарядность придавала интерьеру узенькая, охватывающая церковь галерейка, словно повисшая у основания второго яруса восьмигранника.

Отсутствие собственно церковного, религиозного образа – именно о нем и говорил в своих рассуждениях Гоголь: «Но церкви, строенные в XVII и начале XVIII века, еще менее выражают идею своего назначения». Можно не соглашаться с суждением писателя, но слова его, кажется, непосредственно относятся к церкви в Волынском: «В них прямая линия без всякого условия вкуса соединялась с выгнутою и кривою; при полуготической форме всей массы, они ничего не имеют в себе готического». Если говорить об авторе проекта, то им был зодчий, который сооружал в Перове в 1705–1708 годах Знаменскую церковь на средства известного дипломата, первого русского посла в Вене, П. А. Голицына, родного брата воспитателя Петра I. С именем того же архитектора можно связать и выстроенную в московском Высокопетровском монастыре церковь Петра Митрополита. Заказчицей последней была Наталья Кирилловна Нарышкина. Иными словами, особенности церкви в Волынском позволяли предполагать непосредственную связь владельцев села с окружением Петра I.

Выявленные в свое время сотрудниками Общества изучения русской усадьбы документы показывали, что начиная с середины XVII века поместье принадлежало касимовскому царевичу Сеид Бурхану, а затем в 1729 году – П. Ю. Долгоруковой. На протяжении полувека принадлежность Волынского оставалась невыясненной – актов о его купле-продаже обнаружить не удалось. Оставался непроверенным вариант наследования, но его предстояло попытаться установить.

...Сегодня – знакомая многим пристань на Оке. Живописный, раскинувшийся на трех разделенных глубокими оврагами холмах городок с путаницей памятников – русских, магометанских, особнячков с колоннами, русских церквей XVII века, мечетей, затерявшегося в высокой ржи татарского мавзолея. На самом деле – история, не уступающая по своей временной протяженности древнейшим нашим городам.

Мещерский Городец был основан Юрием Долгоруким в 1152 году. По утверждению летописцев, именно здесь и приболел проездом великий князь Александр Невский, почувствовал приближение смертного часа, поспешил принять схиму в местном монастыре и скончался. А за четыре года до Куликовского сражения, в 1376 году, Мещерский Городец был до основания уничтожен войсками кочевников, так что пришлось закладывать новый город, на этот раз почти на полкилометра выше по течению Оки, на другом холме, где расположились собор и Торговая площадь. Отсюда и изменившееся название – Новый Низовой город. Низовой относительно Москвы.

Василий II Темный перерешил судьбу мещерских земель. В 1447 году летопись впервые упоминает имя царевича Кайсыма, иначе Кизи-Кирмана, сына изгнанного из Орды хана Улу-Мухаммеда. Кайсым вместе с братом Якубом бегут из родных мест в «Черкасские земли», спасаясь от другого своего брата, Махмутека, захватившего власть и жестоко расправившегося с остальной родней. От его руки погибли отец и брат. Московский князь не только предоставляет беглецам убежище, но двумя годами позже берет их с собой в поход против главного своего врага Дмитрия Шемяки. Кайсым оказался храбрым и верным воином. В 1450 году он вместе с великим князем участвовал в битве под Галичем, а вскоре наголову разбил татарские отряды у реки Битюги.

Чтобы окончательно закрепить за Москвой ценного союзника, Василий Темный отдает ему во владение былой Мещерский Городец. По договору 1483 года между великим князем Иваном III и князем Иваном Васильевичем Рязанским в пользу наследовавшего Кайсыму его сына Даниара поступает определенная часть доходов с Рязанщины. Ему же платят ясак «мусульмане, мордвины и мещеряки».

Власть в Касимовском ханстве, как стала называться эта часть Мещерского края, наследственной не была. Московский князь пользовался ею как возможностью привлекать нужных ему союзников. Среди касимовских властителей оказывается и сын крымского хана Хаджи-Гирея, Нур-Даулет, и внук сибирского хана Кучума, царевич Сибирский Арслан. Но самой заметной на горизонте русской истории фигурой стал касимовский хан Симеон Бекбулатович.

Для историков по-прежнему остается неясным, чем руководствовался Иван Грозный, венчавший в 1574 году в Москве царским венцом на русское царство Симеона. Известно, что такая церемония состоялась. С этого времени крещеный касимовский хан стал великим князем всея Руси, а Иван Грозный ограничился именем Ивана Московского и, выйдя из Кремля, стал жить на Опричном дворе. Симеону Бекбулатовичу принадлежал весь царский чин, все оказываемые царю почести, на его имя писались грамоты и челобитные. Когда приезжал Симеон, Грозный садился среди бояр, да к тому же на «низких» местах. Стояло ли за подобным поступком желание окончательно унизить ненавистное боярство или переложить на чужие плечи ответственность за все совершенные и совершавшиеся жестокости? Возможно, дело было в нарушенной психике царя, который через два года, разочаровавшись в начатой игре, лишил Симеона его мифических прав и сослал из Москвы. Во власти придуманного великого князя были оставлены лишь Тверь и Торжок. Вернуться в Москву Симеон Бекбулатович смог только при Лжедмитрии I.

Отдельные правители Касимова получали еще и дополнительные земли в вотчинное владение, в том числе и в Подмосковье. Близость к столице зависела от складывавшихся у московского правительства отношений с очередным касимовским властителем. Умершего около 1627 года Арслана сменил его сын, царевич Саид-Бурган, который в 1655 году принимает православие под именем Василия. Среди его вотчин находится и село Волынское на Сетуни.

Василий Арсланович правил Касимовом более полувека и умер в 1679 году. После его смерти касимовские земли, как и остальные владения, перешли по решению правительства царя Федора Алексеевича к престарелой матери покойного, Фатиме-Султан, и трудно сказать, кто именно – отец или бабка – выдает замуж одну из касимовских царевен, или, как их тогда уже стали называть, княжен, Домну Васильевну. Стала Домна Васильевна женой вдового князя Юрия Яковлевича Хилкова, в будущем генерал-майора петровских войск. Волынское вошло в приданое Домны и после ее смерти стало собственностью Хилковых.

Если сам Ю. Я. Хилков особыми заслугами не выделялся, то его брат относился к числу наиболее ценимых Петром помощников. После обучения мореплаванию и кораблестроительному делу А. Я. Хилков был направлен русским резидентом в Швецию и сразу обратил на себя внимание своей образованностью, знанием дипломатического протокола и еще тем, что сумел сказать шведскому королю приветственную речь на итальянском языке. Только первоначальный благоприятный прием ни в чем не смягчил последующей судьбы дипломата: после объявления Петром I войны шведам А. Я. Хилков был арестован и последующие восемнадцать лет провел в плену. Шведы не согласились на его обмен даже в 1711 году, когда получило свободу большинство русских пленных. Он так и умер в Швеции в 1718 году, до конца пытаясь быть полезным Петру – сообщая ему наблюдения над шведами и их действиями. Уважение к образованности и широкому кругу интересов А. Я. Хилкова было так велико среди современников, что долгое время ему приписывался фундаментальный труд «Ядро русской истории», в настоящее время считающийся произведением его секретаря Алексея Маккиева.

Мало чем уступая брату в образованности и также пользуясь доверием Петра, Ю. Я. Хилков, вполне естественно, мог обратиться к зодчему, близкому к царской семье, точнее, к семье Нарышкиных, сооружая церковь в Волынском. В 1729 году, после смерти отца, благоустроенное поместье вместе с новой церковью перешло к единственной дочери Домны Васильевны Касимовской – Прасковье Юрьевне, по мужу Долгоруковой. Но все это были сравнительно поздние страницы истории Волынского, первые сведения о котором уходили в глубину веков.

Если не самое начало села, то, во всяком случае, его название восходило к князю Дмитрию Михайловичу (иначе – Алибуртовичу) Боброку-Волынскому, сыну литовского князя на Волыни Кориата Михаила Гедиминовича. Был Боброк-Волынский духом беспокоен и неуживчив. Отважный и умелый воин, он оставил родную Волынь и сначала стал тысяцким у такого же, как он, воинственного и непокорного нижегородского князя Дмитрия Константиновича. Нижегородский князь мечтал о московском столе и в течение трех лет, в 1360–1363 годах, дважды получал великое княжение, отнимая его у московского Дмитрия Ивановича, будущего Донского. Отнимал, a потом добровольно от собственных посягательств отказывался, занятый постоянными сражениями с грабившими его земли кочевниками. Ничьей помощи по-настоящему не искал, разве что сам, один на один, пытался миром договориться с ханами, предавая не раз интересы Москвы. Потому и не вышел со своим войском на Куликово поле, потому принимал у себя со всяческими почестями посла хана Тохтамыша во время нашествия последнего на Москву.

Только долго Боброк-Волынский в Нижнем Новгороде не задержался, предпочтя службу у великого князя Московского. В декабре 1371 года он уже выступил против рязанского князя Олега Ивановича во главе доверенной ему Дмитрием Донским московской рати. «Сурови, свирепи, высокоумни», по выражению летописца, рязанцы, похвалявшиеся, что без оружия, одними ремнями и арканами, справятся с трусливыми москвичами, оказались наголову разбитыми в битве при Скорнищеве. Московский князь получил возможность изгнать Олега и посадить на рязанский стол князя Владимира Пронского.

Не вина Боброка-Волынского, что воспользоваться результатами победы толком не удалось. Той же зимой с помощью одного из татарских царевичей Олег Иванович вернул себе свой рязанский стол. Воевать этот сын великого князя Ивана Александровича умел, страха, но и жалости не знал. Первый раз летописцы назовут его имя, когда 22 июля 1353 года рязанцы ворвались на Московские земли и захватили город Лопасню, которая с того времени осталась за ними. Постоянно приходилось Олегу Ивановичу отражать татарские набеги. Причина похода на него в 1371 году московской рати во главе с Боброком остается неизвестной, зато в 1378 году рязанцы вместе с москвичами одерживают победу на берегах Вожи. А годом позже Мамай с такой яростью опустошает Рязанскую землю, что, по словам летописца, ее надо было снова населять. Не потому ли в канун Куликовской битвы Олег Иванович предпочел заключить союз с Мамаем, чем стать под московские знамена, хотя от непосредственного участия в битве сумел уклониться.

Служба Боброка-Волынского у московского князя легкой не была, и ценил ее Дмитрий Донской очень высоко. Одно из доказательств – земля на берегах Сетуни, за которой до наших дней сохраняется имя Дмитрия Михайловича. В 1376 году вместе с московской и нижегородской ратью выступает он против болгар и заставляет их принять условия Дмитрия Донского. Объединение двух сильных ратей было тем понятней, что московский князь взял себе в жены княжну Евдокию, дочь нижегородского князя. Старые противники породнились. Породнился Дмитрий Донской и с Боброком-Волынским, отдав за него свою сестру Анну.

В 1379 году Боброк вместе с двоюродным братом Донского, Владимиром Андреевичем Храбрым, и братом жены последнего, Андреем Ольгердовичем, «ходят на литовскую землю», где берут Стародуб и Трубчевск. И это в канун Куликова поля, когда московский князь доверил Боброку командование самым важным для исхода битвы засадным полком. Слишком важно было здесь не поторопиться, но и не опоздать. Хладнокровие, безошибочный военный расчет и беззаветная храбрость Боброка во многом определили победу в труднейшем сражении. А дальше последовала новая встреча с рязанским князем Олегом: во время возвращения московской рати через рязанские земли была она жестоко «пограблена» рязанцами. Только то обстоятельство, что самого князя в ту пору в Рязани не было, избавило Рязанщину от мести Дмитрия Донского. Но уже через два года после Куликовской битвы пошел Олег Иванович на очередное предательство.

Желая сохранить свои земли от разграбления, Олег повел войска Тохтамыша стороной и показал им брод на реке, чтобы облегчить переправу. Тогда-то и пошел Дмитрий Донской походом на Рязанщину и с такой яростью, по словам летописцев, «землю ему пусту сотвориша, ще бысть и татарские рати». Понадобилось еще четыре года, чтобы благодаря деятельному вмешательству Сергия Радонежского между князьями воцарился мир, скрепленный в 1387 году женитьбой сына Олега на дочери Дмитрия Донского.

И любопытнейшая подробность. Именно Олег Иванович Рязанский обладал старейшим, как принято его называть, харатейным списком летописи Нестора. Ценность летописи была для него очевидна, так что распорядился сделать с нее список, дошедший до наших дней и получивший название Лаврентьевской летописи.

Соратник и прямой родственник великого князя, Боброк должен был иметь хорошую вотчину, какой и считалось Волынское, тем более что доверия Дмитрия Донского он до конца не терял. Его подпись стоит первой под первой духовной грамотой Донского. В последующие годы Волынское возвращается во владение великих князей и в последней четверти XVI века числится «государевой вотчиной», пока царь Федор Иоаннович не решает наградить особо близкого и доверенного человека, своего дядьку, Андрея (иначе – Луппа) Петровича Клешнина. Достаточно было Федору вступить на престол, чтобы начать осыпать А. П. Клешнина царскими милостями. В 1585 году тот был возведен в звание «ближния думы дворянина», в 1586-м – окольничего, в 1587-м – за ним уже числилось Волынское.

Действительная роль этого человека при царском дворе по-прежнему остается для историков недостаточно ясной. Что она была велика, сомневаться не приходится – слишком часто мелькает имя Клешнина в документах и Разрядных записях тех лет. Об одном ничего не могут сказать записи – чью руку Клешнин держал, в чью пользу интриговал, а жить без интриг не хотел. Некоторые историки уверяют, что сразу после смерти своего державного воспитанника ушел Клешнин в монахи и умер в 1599 году в боровском Пафнутьевом монастыре. Среди ученых XVIII столетия преимущественное распространение имела иная версия – о тайной связи Клешнина с Борисом Годуновым. Кое-кто называл царского дядьку настоящим братом Годунова «по свойству и делу». Более того, будто повинен был Клешнин во всех интригах дворцовых в пользу Годунова, а затем, в 1591 году, играл главную роль в следственной комиссии, разбиравшей обстоятельства смерти царевича Дмитрия. Автор Никоновской летописи также не нашел оправдания А. П. Клешнину в его издавна начавшемся сотрудничестве с царем Борисом. Будущим царем. Как бы там ни было, монашеская ряса закончила все придворные интриги царского дядьки. Волынское вернулось после Смутного времени во владения царя, а оттуда к одному из любимцев новоизбранного Михаила Романова – Афанасию Васильевичу Лобанову-Ростовскому.

Об особых военных или государственных заслугах князя говорить не приходилось. Просто царский любимец, просто человек, сумевший войти в доверие мальчишки-царя еще до возвращения из плена сурового и властного патриарха Филарета, до того, как под государственными документами стала появляться достаточно необычная для принятого протокола официальных бумаг подпись: «...великие государи Михаил и Филарет». Слишком долго и упорно рвался к власти Федор Романов, чтобы уступить ее даже сыну.

Имевший с 1611 года чин стольника, был А. В. Лобанов-Ростовский одним из тех, кто подписал грамоту об избрании Романовых. Подписей под соответствующей грамотой стояло немало, но, пожалуй, никто не получает столько самых разнообразных подарков, как ничем не отличавшийся князь, ни о ком не думает с такой заботой вступивший на престол Михаил Федорович. Раз подарит пол-аршина «бархата червчатого кармазину» на шапку – такой нарядной еще у Лобанова-Ростовского вроде бы и не было, другой – пожалует «бархатным терликом на соболях, с нашивкой из пряденого золота» за целых 57 рублей 27 алтын, как запишут в расходе дьяки. С 1613 года и до возвращения Филарета сидел Лобанов-Ростовский судьей Стрелецкого приказа, в 1615 году получил самый высокий сан – боярина за так называемое московское осадное сидение, когда опасалась столица нашествия королевича Владислава, вотчину в Ростовском уезде. Это он постоянно сопровождает Михаила Федоровича в загородных поездках, часто обедает за одним столом – честь, о которой и не мечталось большинству придворных.

Вероятнее всего, патриарх Филарет не разделял симпатий сына. С его возвращением в Москву служебное продвижение князя заметно приостанавливается. В 1621 году его посылают в Нижний Новгород для непростого дела – сбора ратных людей. Вменялось ему вместе с сопровождавшим его дьяком в обязанность «сказывать дворянам, детям боярским, иноземцам, князьям, мурзам и татарам, чтоб они на службе были конны и людны и доспешны», иначе говоря, проверить военное состояние Нижегородской земли, а еще и разобраться в вотчинах вдов и учесть имевшихся в тех краях недорослей. А вскоре по возвращении был князь послан на воеводство в Свияжск, где и умер в 1629 году. Отсутствие у него детей облегчало возвращение Волынского в распоряжение царя. На этот раз, по указанию Филарета, село переходило к его родной сестре, тетке царя Михаила, Ирине Никитичне Годуновой.

Сестра Федора Романова вышла замуж за Ивана Ивановича Годунова еще до постигшей в 1601 году Романовых опалы, которая привела к насильственному пострижению в монашество будущего патриарха Филарета. Жизнь И. И. Годунова изобиловала событиями, которые меньше всего свидетельствовали о его честности и прямоте. Был взят в плен под Кромами, служил всем стремительно сменявшимся на русском престоле в Смутное время царям. Начал с Бориса Годунова, присягал Лжедмитрию I, за ним – боярскому царю Василию Шуйскому. Только Тушинскому вору не успел, и это стоило увертливому боярину жизни. В «Боярском списке», помещенном в XX части «Российской Вивлиофики» Н. И. Новикова, подробно рассказывается о его конце.

«Михаил Бутурлин, собрався с ворами, и прииде под град Калугу, и нача приступами. В том граде сидел Иван Иванович Годунов, за ним убо бысть Ирина Никитична Романовых, Федора Никитича сестра. Егда же град взяша и боярина Ивана Годунова с башни свергоша, людей же многих посекоша, а имения их разграбиша. Но еще боярин Иван Годунов жив бысть, и о нем возвещено бысть Михаиле Бутурлину. Он же повеле его на Оку-реку привести и в воду посадити; егда же приведоша и в воду его ввергоша, тогда он за край струга удержался. Михайло же, выняв саблю и отсечи ему руку и потопи его в воде. И тако скончался мученически, но с советником Растригином не приложися. Жена же его, Ирина Никитична, горько по нем плакася, но от убийства их свободна бысть. А Михаила Бутурлина порази дух неприязненный лют зело и прибысть тако до кончины своея».

При дворе племянника и брата положение боярыни Годуновой, естественно, изменилось. Ее имя упоминается при всякого рода дворцовых торжествах – в чине второй свадьбы Михаила Федоровича, в связи с рождением и крещением будущего царя Алексея Михайловича. Ирина Годунова несла его к купели и была крестной матерью. Среди многих полученных ею от царствующих родственников даров находилось и считавшееся особенно дорогим село Волынское.

Однако хозяйствование И. Н. Годуновой в Волынском продолжалось только до 1633 года, когда она умерла. В описании московского Новоспасского монастыря, служившего родовой усыпальницей Романовых до их избрания на престол, названы и день и обстоятельства ее смерти. Кстати, сам И. И. Годунов был похоронен в костромском Ипатьевском монастыре, также связанном с романовской семьей. По-видимому, хозяйка Волынского пользовалась среди родных особым уважением, поскольку вклады по ней в монастырь делает в 1641 году брат, И. Н. Романов, и в 1645 году – племянник, тогдашний владелец Измайлова, увлекавшийся агрономией и применением к сельскому хозяйству механики Никита Иванович Романов.

Разнообразие и научный характер ставившихся в Измайлове опытов побудили И. Е. Забелина назвать эту его вотчину «древнерусской сельскохозяйственной Академией». Но владения И. Н. Годуновой перешли опять в ведение царя и теперь послужили наградой касимовским царевичам.

В свою очередь, П. Ю. Долгорукова-Хилкова, внучка касимовских правителей, оставалась хозяйкой Волынского и вовсе один год. Старательно подготавливавшееся ее мужем и сыном Иваном венчание императора с дочерью Екатериной Алексеевной не состоялось, попытка подделать завещание умершего Петра II в пользу «государыни-невесты» не удалась. Пришедшая к власти Анна Иоанновна не собиралась прощать Долгоруковых прежде всего за то, что, состоя в Верховном тайном совете – будучи «верховниками», хотели сохранить за собой влияние на государственные дела и ограничить самодержавную власть специально разработанными «Кондициями». Формально же она обвинила вчерашних временщиков не в чем ином, как в «недосмотре» за здоровьем Петра II – преступлении, открывшем ей путь к власти. Не только семью бывшего императорского любимца, но и всю многочисленную долгоруковскую родню ждала «жестокая» ссылка.

Историки отзывались о них по-разному. Большинство обвиняло в недостаточной образованности, нехватке ума, ограниченности и, само собой разумеется, безмерном властолюбии. Из этих обвинений последнее не вызывало сомнений, что же касается первых...

Дед временщика – Григорий Федорович Долгоруков, брат знаменитого своей прямотой и неподкупностью Якова. Выдающийся дипломат, которому Петр доверял наиболее ответственные поручения. В 1700 году он был направлен в Польшу с тайным поручением к королю Августу относительно планов военных действий против шведов, а затем назначен чрезвычайным посланником при дворе польском. Только в 1706 году, когда захвативший Варшаву Карл XII вынудил Августа отречься от престола, Г. Ф. Долгоруков вернулся в Россию. Следующее, не менее ответственное задание. После измены Мазепы это он руководит выборами нового гетмана и проводит кандидатуру отличавшегося промосковской ориентацией Скоропадского. Дипломатические поручения не помешали Г. Ф. Долгорукову оставаться превосходным воином. Он отличился в Полтавском бою и почти сразу был возвращен в Польшу в прежнем звании посланника. Хлопоты Г. Ф. Долгорукова в пользу России настолько деятельны и приводят к таким столкновениям с костелом, что в 1721 году, не дожидаясь кульминации назревающего конфликта, он сам просит Петра об отставке и приезжает в Петербург, чтобы получить звание сенатора.

Из сыновей Г. Ф. Долгорукова Алексей, отец фаворита и «государыни-невесты», и в самом деле не выделялся никакими, даже царедворческими, способностями. Именно это обстоятельство повлияло на решение А. Д. Меншикова доверить А. Г. Долгорукову обязанности воспитателя малолетнего императора, решение, роковое для «светлейшего». Не надо было хватать с неба звезд, чтобы найти дорогу к сердцу беспутного и капризного мальчишки, потакая всем его прихотям и не насилуя никаким воспитанием пли обучением. Меншиков легко оказался вытесненным из дворца. Привязанность Петра II к Ивану Долгорукову оказывается настолько сильной, что он не расстается с любимцем даже ночью, заставляя спать в своей спальне. Долгоруковы в полном смысле слова и днем и ночью караулят императора, одновременно добиваясь укрепления своих позиций при дворе.

У И. А. Долгорукова на первом месте мечты о женитьбе. Она должна утвердить его положение, принести состояние, но и отвечать легко менявшимся вкусам. Сначала в центре его внимания сама цесаревна Елизавета Петровна, и только далеко не родственная симпатия коронованного племянника к молоденькой тетке заставляет фаворита отказаться от рискованной затеи. Не слишком переживая неудачу, И. А. Долгоруков сватается к дочери П. Я. Ягужинского, но в ходе сватовства обращается к проекту женитьбы на дочери Миниха. Нечего было и думать, чтобы кто-то из родителей мог ответить отказом официальному фавориту, к тому же готовившемуся породниться с императором. Последней избранницей И. А. Долгорукова становится дочь фельдмаршала, шестнадцатилетняя Наталья Борисовна Шереметева. Обручение молодых происходит в последних числах декабря 1729 года в шереметевском доме.

Последующие события стали разворачиваться с кинематографической стремительностью. Через полтора месяца после обручения Петра II уже нет в живых, и из Митавы в Москву торжественно прибывает вновь избранная императрица Анна Иоанновна. Въезд происходит 10 февраля 1730 года, 22 февраля по просьбе шляхетства Анна уничтожает составленные «верховниками», и в их числе Долгоруковыми, «Кондиции». Осуждение Долгоруковых еще не могло коснуться необвенчанной с женихом Н. Б. Шереметевой. Наоборот, ее предупреждают о тяжелых последствиях подобного брака: она станет членом опальной семьи, безо всякого снисхождения и исключений.

В своих знаменитых «Записках», редком по откровенности и силе чувств биографическом документе, Н. Б. Шереметева признается, что решение венчаться несмотря ни на что с былым фаворитом подсказывалось не столько сердцем – жениха она толком и не знала. Главное слово сказала совесть – невозможность отказаться от слова, данного человеку в пору счастья и благополучия. Больше напоминавшая похороны, свадьба состоялась, Н. Б. Долгорукова-Шереметева последовала за семьей мужа. Сначала местом их ссылки были назначены «дальние деревни», почти сразу замененные Березовом. Долгоруковым предстояло кончить свои дни там же, где их усилиями был заключен и погиб Меншиков.

«Записки» рассказывали не только о трудностях ссылки, жестокости обращения солдат и надсмотрщиков со вчерашними некоронованными правителями России, но и о раздорах, царивших в долгоруковской семье, о взаимной ненависти братьев и сестер, особенно былого фаворита и «порушенной государыни-невесты», как ее официально называли документы, о постоянных ссорах и обидах. Первой не выдержала П. Ю. Долгорукова-Хилкова. Внучка касимовских царевичей умерла в Березове в 1730 году, спустя четыре года за ней последовал ее муж. Родители не узнали, что в 1740 году семье пришлось пережить еще одно, и притом самое тяжелое, испытание. Решением императрицы было возобновлено следствие по их «делу» с применением всех самых жестоких и изощренных пыток, которыми только располагал тогдашний Тайный приказ.

Следователям удается добиться новых, еще больше отягчавших Долгоруковых показаний. Так, выясняется, что "князь Александр брату своему князь Ивану Алексееву сыну говорил: "Подьячий де Тишин хочет на него князь Ивана доносить, будто де он князь Иван бранил государыню и говорил: «Какая де она государыня, она – Шведка; мы де знаем, за что она Бирона жалует... а ныне де выбрана государынею». Долгоруковы повинились и в том, что толковали между собой: "Государыня де императрица государыню цесаревну наказывала плетьми за непотребство, что она от Шубина [родила]. И помянутый де Тишин говорил: «Я де бывал у Мошкова в интендантской конторе у дел и видел прижитых от государыни цесаревны двух детей мужеска и женска полу». Подобный разговор представлялся тем опаснее для Анны Иоанновны, что поднимал вопрос о существовании новых претендентов на императорский престол, помимо назначаемых ею в наследники детей от племянницы – правительницы Анны Леопольдовны.

«У нас такое время, когда, к несчастью, нет уже никакого оправдания, не лучше Турков: когда б прислали петлю, должны б удавиться», – напишет в «Записках» Н. Б. Долгорукова-Шереметева. Результаты нового следствия подтвердили правоту ее слов. И. Д. Долгоруков и с ним некоторые его родственники были колесованы в версте от Новгорода, на Скудельничьей горе, 8 ноября 1739 года. Он стал к этому времени, по словам очевидцев, дряхлым стариком. Два его брата были приговорены к урезанью языков и вечной ссылке: Александру назначалась Камчатка, Николаю – Охотск. В связи со смертью Анны Иоанновны экзекуция была отменена, но указ об отмене опоздал – оба брата лишились языка. Ссылка тоже оказалась недолгой: вступившая на престол Елизавета Петровна помиловала всех Долгоруковых и вернула им ранее конфискованные владения.

Из многочисленных владельцев села едва ли не одна эта супружеская пара предпочла Волынское более почетным семейным усыпальницам: А. Н. Хвощинская, скончавшаяся в 1860 году, и умерший ровно через год ее муж Александр Авраамович, как гласят надгробные надписи. Трудно сказать, почему именно они отдали предпочтение Волынскому, хотя пробыли его владельцами всего около года – раньше село принадлежало Хвощинскому-старшему, женатому на рано умершей Софье Михайловне Горчаковой. И вместе с Хвощинскими закрывалась интереснейшая, собственно пушкинская, страница в истории Волынского. Через С. М. Горчакову Хвощинские были теснейшим образом связаны с окружением великого поэта. Товарищи по лицею... Их трудно назвать сколько-нибудь близкими друзьями, и исследователи склонны подвергать сомнению утверждение об этом Александра Михайловича Горчакова, родного брата С. М. Хвощинской. Тем не менее именно в горчаковском альбоме сохранился самый ранний из автографов Пушкина – прозаический перевод стихотворного отрывка Прадона, сделанный в 1811 году. Приятеля лицейских лет А. С. Пушкин вспоминал, особенно в ранний период творчества, достаточно часто и с большим теплом:

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе – Фортуны блеск холодной

Не изменил души твоей свободной:

Все тот же ты для чести и друзей.

Последняя встреча в селе Пещурове, на Псковщине, в том же 1825 году, когда было написано и «19 октября», оставила, правда, неприятное впечатление. Может быть, Пушкин ждал более живого отклика на те отрывки из «Бориса Годунова», которые решился прочесть. Может быть, на Горчакове все-таки сильнее, чем прежде, сказывались его служебные успехи. В будущем министр иностранных дел, канцлер, приобретший за царедворческие свои заслуги титул «светлейшего», он все труднее раскрывался для давних знакомых. А между тем это в его архиве была обнаружена неизвестная пушкинская поэма «Монах» и многие другие автографы. Пушкин обращается к имени Горчакова в своих стихах «Пускай, не знаясь с Аполлоном», «Встречаюсь я с осьмнадцатой весной», «Питомец мод, большого света друг», «Пирующие студенты».

Независимо от А. М. Горчакова складываются отношения Пушкина с сестрой лицейского приятеля и Софьи Михайловны Хвощинской – Еленой Михайловной, вышедшей замуж за князя Г. М. Кантакузина. Впервые поэт познакомился с ней во время ее визита в лицей 12 апреля 1814 года. В течение 1820–1821 годов он бывает в доме Кантакузиных в Кишиневе и посвящает хозяйке, как считают некоторые исследователи, строки «Красавице, которая нюхала табак». Но совершенно особый интерес представляет для него сам Г. М. Кантакузин. Участник Отечественной войны 1812 года, он был одним из руководителей гетерии, о чем А. С. Пушкин вспоминает и в своей повести «Кирджали», и в заметках о восстании Ипсиланти. По-видимому, Г. М. Кантакузин не чуждался и поэзии, вот только знал ли Пушкин об этом его увлечении?

Среди произведений прославленного в те годы композитора А. А. Алябьева пользовался особым успехом романс «Один еще денек». На музыкальном автографе композитором была сделана надпись: «Романс сочинен в 1815 году, когда я был в гусарском полку». Другая и тоже авторская надпись удостоверяет, чьим текстом воспользовался А. А. Алябьев: «Слова К. Кантакузина», иначе говоря, князя Кантакузина. Тот же текст привлек внимание и других музыкантов, в частности арфиста и пианиста Н. де Витте, откликнувшегося на романтические настроения конца Отечественной войны.

Один еще денек, и здесь меня не будет,

Навек расстануся с сей милою страной,

Навеки, может быть, мой друг меня забудет,

И мне осталось жить надеждою драгой.

Один еще денек.

Один еще денек мне ею любоваться,

С волненьем сладостным словам ее внимать,

Любовь, не преставай мне нежно улыбаться,

Не преставай мой дух восторгом наполнять.

Один еще денек.

Один еще денек, а с завтрашней зарею,

Заняв одною ей унылу мысль свою,

Я буду повторять с стесненною душою:

Почто нельзя опять зреть милую мою.

Один еще денек.

Этот текст хранится в Пушкинском Доме Академии наук РФ, в альбоме М. В. Беклешовой, и, скорее всего, может быть отнесен к 1824 году, когда А. С. Пушкина уже не было на юге. Романс долгие годы жил в горчаковской семье, и одной из его исполнительниц была С. М. Хвощинская, способная певица и пианистка.

Боярские дворы

П. Соколов. Н.Л. Свистунова-Соллогуб. 1830-е гг.

Гостями Волынского бывали и А. М. Горчаков, и супруги Кантакузины, и предмет увлечения Пушкина – их племянница, Надежда Львовна Соллогуб. По-видимому, именно ей были посвящены напечатанные только после кончины поэта строки:

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу

Волнениям любви безумно предаваться;

Спокойствие свое я строго берегу

И сердцу не даю пылать и забываться;

Нет, полно мне любить, но почему ж порой

Не погружуся я в минутное мечтанье,

Когда нечаянно пройдет передо мной

Младое, чистое, небесное созданье,

Пройдет и скроется?.. Ужель неможно мне.

Любуясь девою в печальном сладострастье,

Глазами следовать за ней, и в тишине

Благословлять ее на радость и на счастье,

И сердцем ей желать все блага жизни сей,

Веселья, мир души, беспечные досуги,

Всё – даже счастие того, кто избран ей,

Кто милой деве даст название супруги.

Так случилось, что избранник Надежды Львовны был хорошо знаком Пушкину – Алексей Николаевич Свистунов, брат декабриста П. Н. Свистунова. Когда-то, 1 марта 1831 года, именно он был участником того санного катанья, которое устроили для недавно повенчавшихся Пушкиных С. И. и Н. С. Пашковы. Поэту увидеть молодых Свистуновых не пришлось. За год до его гибели Надежда Львовна уехала за границу и там вышла замуж.

Сочетание привычное – Гоголь и Пушкин и сочетание непривычное – Гоголь и Маяковский. Именно таким непривычным оно стало в Волынском, которому конец XIX века принес обычные для многих подмосковных изменения. Разрушающаяся забытая усадьба. Стиравшиеся временем легенды. И дачники. Не слишком состоятельные – скромные домишки не могли соперничать с соседним модным Кунцевом, с его игравшим в парке оркестром, с его театром, где круглый год подвизались и любительские и профессиональные труппы, с его благоустроенными пляжами на Москве-реке. Поэзии Маяковского невозможно представить без кунцевского лета 1913 года.

В здешних местах ему приходилось бывать и раньше – в Кунцеве притягивала дача близких друзей, Веры и Льва Шехтелей, детей известного московского архитектора. С их помощью 17 мая того же года увидела свет первая книга стихов Маяковского тиражом в 300 экземпляров. С ними вместе занимались живописью, спорили о путях и сущности современного искусства, делали записи в висевшей на стене кунцевской мастерской простенькой ученической тетрадке, озаглавленной «Мое сегодняшнее мнение о моей сегодняшней живописи». Одна из записей четвертого члена кружка, В. Чекрыгина: «В чем живописность? Я думаю, что живописность в самом реальном созерцании предмета и разложении его на холсте так, чтобы он как можно ярче передавал зрителю сущность изображаемого. Живописность в глубоком созерцании предмета, чем и отличается она от графики». И еще были бесконечные прогулки, среди которых, по воспоминаниям Л. Ф. Жегина (Шехтеля), на первом месте было Волынское, находившееся всего в одной версте от снятой Маяковскими в то лето дачи. О нем специально не говорили – оно само собой подразумевалось.

Маяковский работает с предельным напряжением. Заканчивает трагедию в стихах «Восстание вещей», получившую затем название «Владимир Маяковский», готовится к зимним выступлениям, еще более резким, чем прежде, и категоричным. 19 октября все того же 1913 года на открытии футуристического кафе «Розовый фонарь» в Мамоновском переулке он выступит с чтением стихов, вызвавших неслыханный скандал и возмущение публики, – «Нате!». Кто знает, родились ли бы эти строки без кунцевского лета, без впечатлений Волынского, которые стали качественным порогом в творчестве поэта – от первых опытов к внутренней зрелости:

А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется – и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я – бесценных слов транжир и мот.

Правда о Великой битве

Ученые спорили. Долго. И безрезультатно. Фактами не располагал никто. Косвенные доказательства могли вести только к рождению новых версий. Сколько человек приняло участие в Куликовской битве? Цифры мелькали, как в калейдоскопе, большие или меньшие, но всегда шестизначные. Двести тысяч, триста, четыреста или даже полмиллиона с обеих сторон – русской и татарской. Масштабы ошеломляли даже в конце XX века, но существенных сомнений почему-то не вызывали. Битва была самой большой в древнерусской истории – разве этого недостаточно?

В свое время Александр Невский, сын великого князя Ярослава Всеволодовича, выступил против немецких отрядов со всем своим новгородским войском, да еще поддержал его брат Андрей Ярославич, приведший суздальские и переяславские полки. Рать была «несметной» – несчитаной, так что даже немецкая Рифмованная хроника признавала, что двинулся Александр «со множеством других войск из Суздаля; они имели без числа луков, множество прекрасных броней, их знамена были богаты, их шлемы сверкали на солнце». Но сколько же их было? Никоновская летопись называет 12 тысяч, другим летописцам подобная цифра представляется невероятной, даже если скопление воинов составляло исключение. Скорее всего, победа заставила думать об огромном числе. Для средневековых описателей эмоция значила куда больше, чем подлинные факты. Преувеличения были в порядке вещей.

Конец XI века. «Повесть временных лет» позволяет предположить, что княжеская дружина состояла примерно из 700 человек. Всего-навсего! А войско всей Киевской земли не достигало 8 тысяч воинов. Ведь речи не могло быть о поголовном участии в боевых действиях всех мужчин. Набор воинов был делом ответственным, и князь предпочитал воевать не числом, а умением. Много позже, в XV веке, попытка посадить на коней новгородцев-горожан привела к страшному поражению в Шелонской битве.

Но в XI столетии княжеская дружина была больше, чем в двух последующих веках, когда феодальная раздробленность неизбежно вела к уменьшению княжеств. Московский князь имел «двор» всего из нескольких сот дружинников, а все войско вместе с вспомогательными отрядами достигало нескольких тысяч человек. Ведь в поход брали с собой и все необходимое довольствие, и вооружение. Броню и доспехи надевали перед самой битвой, а возили с собой на подводах в особых ящиках. Поверх брони надевали для битвы торжественные одежды. Были среди них и плащи, и кафтаны, и охабни. Плащи обычно расшивались золотом. Необычайной красотой отличалось и богатейшее убранство коней военачальников. А еще полагалось и чистое белье – чтобы в случае смерти лечь в землю как положено. И стяги – знамена, по которым военачальники определяли передвижение отдельных воинских частей. Те же части можно было опознавать и по «местным одеждам» – своеобразному началу будущей военной формы. Военачальнику полагалось быть в приволоке – коротком плаще, великому князю – под огромным великокняжеским знаменем.

Военная хитрость Дмитрия Донского стоила жизни его любимому боярину Бренку. Перед самым сражением великий князь надел на него свою приволоку, посадил на своего разубранного коня и приказал возить за ним великокняжеское знамя. Возможно, такой ложный командный пункт и отвлек врагов, но Бренко «под тем знаменем убиен бысть за великого князя». Даже русские воины приняли убитого за Дмитрия Ивановича: «чаяша его великим князем», тогда как Донской, сам раненый, "князь великий плакася и рече: «Моего де образа Михайло убиен еси... яко мене ради на смерть сам поехал».

Сколько бы народу ни удалось привлечь к сражению великому князю, главной оставалась его дружина – «двор», возглавляемый «дворским» и состоявший из постоянно живших при князе «отроков», «детей» и так называемых «дворных слуг». К великокняжеской дружине присоединялись отряды княжеских вассалов – бояр, организованные совершенно также. В них входили «отроки», «паробки» и «дети боярские». Существенная же разница заключалась в худшем вооружении.

Наконец, за полвека до Куликовской битвы появляется новая группа великокняжеских служащих – «дворяне», люди, которым князь давал «поместье» на условиях обязательной военной службы. Первое четкое определение подобной взаимозависимости относится к 1339 году, когда Иван Калита пишет в своей духовной грамоте: «Село в Ростове Богородическое, а дал есмь Бориску Воръкову аже иметь сыну моему которому служити, село будет за нимь, не иметь ли служити детем моим, село отоимуть».

Непросто было стать дворянином, тем более непросто удерживать за собой свое «поместье». Размеры «поместья», число крестьянских душ в нем, наконец, жалованье, которое, кроме того, полагалось дворянину, зависели целиком от того, в каких битвах он принимал участие, скольких людей с собой приводил и как его люди были вооружены. «Помещиками» становились княжеские «отроки», их станут в дальнейшем называть и «детьми боярскими», и «дворянами». Но могли ими стать и люди самого простого происхождения, лишь бы сумели показать себя в ратном деле настоящими умельцами. Чаще всего это были зависимые люди, так называемые послужильцы бояр. Военная служба и ратное дело представляли едва ли не единственный путь к завоеванию высокого положения в обществе. Но принимать в них участие, показывать себя приходилось на протяжении всей жизни. «Помещики» твердо знали, что по первому зову князя обязаны являться «конны, людны и оружны», иначе «село отоимуть».

«Оружны» – как же много вмещало в себя это понятие! Прежде всего, сюда входило защитное вооружение – щит, броня и шлем. Щит и копье составляли минимум вооружения воина. Отсюда выражение летописца, написавшего в 1371 году, что вышло войско в поход невооруженным, не взяв с собой «ни щит, ни копий, ни иного которого оружия». Русские воины пользовались тремя видами щитов: круглыми, миндалевидными и треугольными. Но к Куликовской битве предпочтение было отдано круглым щитам, уменьшившимся в размерах, так что закрывали они только четверть роста воина. С ними воины становились подвижнее, могли лучше маневрировать: благодаря улучшившемуся качеству брони весили такие щиты меньше.

Колдовали над русским оружием только русские оружейники. Было их множество во всех городах, и пользовались они особым покровительством князей и бояр. Об оружии чужеземном никто не думал по очень простой причине. Главные противники Руси монголо-татары преимущества в производстве оружия не имели и стремились получить вооружение русское. Западные же враги, главным образом немецкие рыцарские ордена, строжайшим образом следили за тем, чтобы на Русь не попадало никакое их вооружение, как и боевые кони. Уличенный в торговле ими купец лишался сразу же всего своего имущества.

В броне русские оружейники отдавали предпочтение кольчуге. Из металлических проволочных колец изготовлялась гибкая, прочная, сравнительно легкая защитная рубаха длиной до колен и с рукавами чуть выше локтя, а также сетки, прикреплявшиеся к шлемам. Гораздо реже применялся пластинчатый доспех, хотя и более надежный, но слишком тяжелый. Металлические пластины на груди и спине воина нашивались на матерчатую или кожаную основу или же переплетались кольцами кольчуги.

Голову воина прикрывал шелом – высокий, вытянутый кверху шлем с кольчужной сеткой – бармицей, которая защищала затылок и уши. Но в моду перед Куликовым полем входит и иная его разновидность – шишак, или чечак, низкий, увенчанный коротким навершьем. Первое его упоминание появляется в княжеском завещании 1359 года.

Вид облаченного в полный доспех воина даже современникам представлялся сказочным. Как пишет летописец о готовом к бою русском войске перед Куликовской битвой: «Доспехи же русские аки вода силная во вся ветри колебашеся, шеломы на главах их аки утренняя заря во время солнца ведреного светящеся, еловци же [султаны] шеломов их аки поломя огненное пашется».

Но к доспеху добавлялось еще и наступательное личное оружие, исключительно разнообразное. Для дальнего боя использовались копья и сулицы – дротики, для ближнего – мечи, сабли, топоры, бердыши, луки и стрелы, булавы, шестоперы, кистени.

Копьями вооружались «коневницы» и «пешцы», княжеские дворяне, поместная конница и городской полк. Копьем пытался пронзить врага нападающий всадник, но копьем противостояла всадникам пехота. В зависимости от назначения древко делалось более длинным или, наоборот, коротким. Метательное копье – сулица – могло дополняться еще одним боевым его видом – рогатиной, обычно применявшейся на охоте, с сравнительно коротким древком и массивным широким наконечником.

Большое значение имел боевой топор. С ним шли в бой простолюдины, но он стал и дворянским оружием, и даже символом власти военачальника.

У Дмитрия Донского на Куликовом поле была железная палица, которая считалась едва ли не лучшим ударным оружием против утяжеленного доспеха.

Быстро двигаться с подобным вооружением не представлялось возможным. На юге легкие конные отряды проходили до 75 километров в сутки, Дмитрию Донскому от устья Лопасни до верховьев Дона, то есть примерно 130–150 километров, удалось преодолеть только за 12 дней, проходя ежедневно не более 12 верст. И тем не менее русская сторона выигрывала за счет быстроты действий... своей разведки.

Об этом редко вспоминают специалисты и, пожалуй, ничего не знают широкие круги любителей истории. Но, еще находясь в Москве, еще не тронувшись в поход к берегам Дона и Непрядвы, великий князь Дмитрий Иванович отправил далеко в степь «твердую сторожу» – отряды конных дружинников. Современники называли их «крепкими юнош». Пятьдесят – семьдесят «юнош» собирали сведения о перешедших Волгу войсках Мамая и выяснили его намерение соединиться с литовским князем Ягайло. Дальше все решали действия на опережение, и в них московский князь переиграл противников.

Дмитрий Иванович назначает сборным пунктом для всех войск, на которые может рассчитывать, Коломну: от нее одинаково легко было двинуться и на Дон, и на Волгу. Те же неутомимые «юнош» – разведчики доставляют в Коломну языка, который сообщает, что Мамай решил дожидаться осени: «...не спешит того для, яко осени ждет, хощет на русские хлебы быти». Язык подтверждает, что Мамай по-прежнему ожидает «Ягайла Литовского и Олга Рязанского», но главная удача заключалась в другом. Татарский военачальник «твоего же собрания не ведает» – не знает о передвижении русского войска, о его местонахождении, этим обстоятельством нельзя было не воспользоваться: решение о битве, состоявшейся 8 сентября, принял московский князь.

Собранное в Коломне войско было «уряжено» в четыре полка, которые только для этого похода объединили двадцать местных отрядов. Перед самой битвой произошло перераспределение сил. По намеченному плану сражения было сформировано то ли пять, то ли шесть полков. Каждый имел во главе нескольких воевод, в частности, во многом решившим исход Куликова поля засадным полком командовали серпуховской князь, двоюродный брат Дмитрия Ивановича Владимир Андреевич и великокняжеский воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский.

Главным родом русского войска была конница, причем конный воин в равной мере владел луком, копьем и саблей. Вспомогательную роль играли пехота, лучники и артиллерия. Настоящей же заслугой Дмитрия Донского и его соратников – московский князь, в отличие от многих своих предшественников и наследников, умел слушать и принимать чужие доводы – стало применение непривычных для ордынской конницы приемов. Ей был противопоставлен сомкнутый строй пехоты, хорошо защищенной природными препятствиями и поддержанной мощной конницей. Тактическими новшествами стали засадный – спрятанный «в зеленой дубраве» – полк и создание ложного командного пункта.

Победа состоялась. Но когда, кончив преследовать бегущего противника, русские воины вернулись «каждый под знамя свое», стали очевидными огромные потери. По словам летописца, «зде же не всех писах избиенных имена, токмо князи, бояре нарочитый и воеводы, а прочих бояр и слуг оставих множества ради имен, мнози бо на той брани побиени быша». О рядовых участниках вообще не могло быть и речи. Между тем союзников у московского князя было в действительности не так уж и много, к Дмитрию Ивановичу не присоединились ни новгородские, ни тверские, ни нижегородские, ни рязанские, ни смоленские полки. Все они устранились от Куликовской битвы. Союзниками Москвы оказались те, кто владел окраинными вотчинами – князья белозерские, ярославские, брянские, муромские, елецкие, мещерские.

И вот мнения ученых о численности этого войска. Академик Б. А. Рыбаков полагал, что русских было около 150 тысяч при вдвое превосходившим их по численности противнике. Академик М. Н. Тихомиров склоняется к тому, что русских воинов было от 100 до 150 тысяч, а всего сражавшихся на Куликовом поле около 200–300 тысяч. Но военные историки А. А. Строков и Е. А. Разин сочли цифры в обоих случаях заведомо преувеличенными.

Соображения здесь очень просты. По своей территории Куликово поле НЕ МОГЛО ВМЕСТИТЬ полумиллиона воинов. Тем более в полной ратной выкладке, тем более на конях, не говоря о необходимости площади для любого военного маневра. Не могло! Отсюда появляется цифра русских войск от 50–60 до 100 тысяч. Но и она представляется непомерно завышенной, имея в виду, что битва была выиграна во многом благодаря четкому руководству всеми отрядами. При тогдашних средствах управления войском максимальным представляется войско в 36 тысяч человек. Достаточно ли этого для восторженных слов летописца: «От начала миру такова не бывала сила русских князей и воевод местных». Одно из доказательств – то, что из Москвы благодаря своей многочисленности войско пошло тремя путями: «Но того ради не пошли одною дорогою, яко не мощно им вместитися». Но ведь русская дорога прокладывалась всего в одну колею, а восторженные слова древнего историка были написаны ПОСЛЕ казавшейся невероятной победы. Наконец, обычный оборот летописей называть войско всего лишь в 5 тысяч человек «великим».

А смысл Куликова поля заключался не в количестве «побитых врагов» – русские потери были нисколько не менее тяжелыми. Не в ослаблении татаро-монгольского ига – ровно через два года при приближении Тохтамыша к Москве Дмитрий Донской вообще оставит свою столицу на произвол судьбы, потому что не сумеет после понесенных потерь собрать вассального войска. Местные князья, по словам летописца, «не хотяху помогати, бе бо неодиначество и неимоверство»: стольких людей они не согласны больше терять.

Главное – становилась очевидной необходимость собирать воедино все княжества, все русские земли. Перспектива на будущее.

Рюриковичи-Ярославские

В подобных переменах и в самом деле ничего необычного не было: пустошь становилась деревней, вчерашнее цветущее село превращалось в пустошь, и кто знает, какие перемены ожидали их в будущем. Вот и на листе 1583 Писцовой книги № 689 за 1627 год подробнейшим образом перечислялись «в поместий за князем Борисом Ивановичем Троекуровым» на речке Сетуни сельцо Хорошево, а в нем «один двор его помещиков». К сельцу относилась «деревня Хламова, Харламова тож, а в ней 5 дворов крестьянских и 2 двора бобыльских, в них 10 человек» и еще пустошь, «что бывало село Никольское».

Иными словами, было некогда село, была Никольская церковь, но документов, говорящих об их появлении, пока обнаружить не удалось. Единственная ссылка на начало XVII века указывала на владельца – боярина Ивана Ивановича Годунова. Село перешло от убитого в 1610 году в Кашире боярина к его вдове, Ирине Никитичне, урожденной Романовой, родной сестре патриарха Филарета, тетке первого царя из дома Романовых – Михаила Федоровича. Ирины Годуновой-Романовой не стало в 1633 году, а Хорошево в 1627 году находилось во владении уже второго поколения представителей семьи Троекуровых.

Сегодня фамилия эта знакома каждому по пушкинским строкам: «Несколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный русский барин, Кирила Петрович Троекуров. Его богатство, знатный род и связи давали ему большой вес в губерниях, где находилось его имение. Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную волю всем порывам пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума». Так начинается повесть «Дубровский».

Описывая выходки и проказы своего героя, Пушкин не мог набросить тени ни на одного из своих современников-однофамильцев: рода Троекуровых в России давно уже не существовало. Свидетельством тому служила надгробная надпись в паперти Преображенской церкви ярославского Спасо-Преображенского монастыря, или иначе – Архиерейского дома: «Лета 7248 (1740) иуниа 27 числа преставился князь Алексей Иванович Троекуров, последний в своей фамилии, ибо по нем мужеска полу фамилии никого не осталось, а жития его было 47 лет и 4 месяца».

Торжественность надписи не была случайной – речь шла о пресечении рода князей Ярославских. И не какие-нибудь древние акты, а связанные с селом Хорошевым документы позволяли восполнить генеалогические связи некогда известной и древнейшей семьи. Вели свой род князья Ярославские от легендарного Рюрика, отличались знатностью, хотя и насчитывали среди своих представителей всего-навсего четверых бояр – выслужить сан было непросто, в наследство передать невозможно. Один из этих бояр Троекуровых, Иван Федорович, и пришел хозяином в сельцо на Сетуни. Боярина не стало в 1621 году, и в 1627 вышеуказанная Писцовая книга называла его сына, тоже боярина, Бориса Ивановича.

Сделать сельцо селом можно было, только построив церковь, и в конце царствования Михаила Федоровича Борис Троекуров решается на такое строительство. В 19-й Записной книге Патриаршего Казенного приказа, на листе 112 в 1644 году появляется запись: «...майя в 30 день напечатана благословенная грамота в Московский уезд в сельцо Хорошево, по челобитью стольника князя Бориса Троекурова на один престол Николы Чудотворца».

Работы велись неторопливо, обстоятельно, так что двумя годами позже на этот раз Переписная книга под № 9809 на обороте 690-го листа отмечает: «За стольником за князем Борисом Ивановичем Троекуровым в вотчине сельцо Хорошево, на речке Сетуне, без жеребья, да к тому к сельцу припущено в пашню село, что была пустошь, Никольское пусто, строится в нем церковь Николы Чудотворца, да того же сельца деревня Хламова, Харламова тож, на речке Сетуне, а в ней 8 дворов крестьянских и 2 двора бобыльских; в них 14 человек». Иначе говоря, за четырнадцать лет выросла деревенька на три крестьянских двора, а вместе с ними и на четыре человека. А вот в 1648 году Хорошевская церковь впервые названа «новоприбылой» – законченной и действующей «в вотчине князя Бориса Троекурова».

Впрочем, строили Троекуровы всегда добротно. Об этом свидетельствовали хотя бы их московские палаты между Охотным рядом и Георгиевским переулком, занятые сегодня Музеем музыкальной культуры. Представляют они собой ансамбль, складывавшийся на протяжении двух веков, если не считать позднейших достроек и переделок. Только вместо обычных для XVI–XVII столетий целых групп разнохарактерных, конструктивно никак друг с другом не связанных построек здесь возникает единое каменное здание в три этажа со сложнейшей разработкой фасадов и окон.

Первый этаж – его можно отнести к XVI веку – когда-то имел вид обычных крытых крышами палат. Мог его построить сам князь Михаил Львович Ярославский, по прозвищу Троекур, от которого пошла вся фамилия. Мог – старший сын Троекура, боярин Иван Михайлович Троекуров, умерший в 1564 году.

Над древними палатами в XVII веке появился второй, куда более замысловатый этаж, с фасадом, перебитым сдвоенными полуколонками, обрамляющими отрезки стены в два окна, и окнами под затейливыми фронтонами, которые поддерживают небольшие, также выбеленные полуколонки. Эти наличники и еще карнизные тяги характерны для середины XVII столетия. Исходя из их стилистических особенностей, можно считать, что строил второй этаж основатель Хорошевской церкви Б. И. Троекуров, возможно, для второй своей жены – Агриппины Михайловны.

За подобное предположение говорит, в частности, то, что старшие дети князя Бориса Ивановича, как и он сам, были похоронены в Спасо-Преображенском монастыре Ярославля. Связь с Ярославлем и древнейшим его монастырем на берегу Которосли символизировала для Троекуровых их происхождение. Монастырский собор и вовсе относился в основе своей к XIII веку, будучи перестроен в 1516 году. Младшие же дети Б. И. Троекурова, от его второй жены, погребены были по соседству с московскими палатами, в церкви Георгиевского монастыря, на Большой Дмитровке.

Кстати, в отношении биографии одного из старших сыновей боярина существуют два, казалось бы, взаимоисключающих свидетельства, тем более любопытных, что подобные противоречия часто встречаются в связи с захоронениями в Московском государстве. Известно, что Дмитрий Борисович Троекуров, сын окольничего, погребен патриархом в московском Георгиевском монастыре 19 сентября 1670 года. Однако надгробная его надпись есть в ярославском Спасо-Преображенском монастыре, рядом с могилами рано умершей сестры Софьи и отца. Из этого следует только то, что князь Дмитрий действительно был отпет и первоначально оставлен в Георгиевском монастыре, но затем его тело родные перевезли в фамильную усыпальницу – случай, обычный для троекуровской семьи с их привязанностью к Ярославщине.

Семейная хроника Троекуровых позволяет с точностью до нескольких лет установить, когда двухэтажные палаты у Охотного ряда были достроены третьим этажом и приобрели окончательную отделку. Единственным наследником Б. И. Троекурова оказался в 1674 году сын Иван, которому перешли и Хорошево, и московские палаты. Боярыне Агриппине, которая была еще жива, выделялась только определенная доля, преимущественно же ее собственное приданое.

Первые успехи И. Б. Троекурова при царском дворе определились его женитьбой на дочери и, кстати сказать, единственной наследнице могущественного боярина Б. М. Хитрово, ведавшего Оружейной палатой, а вместе с ней и всеми лучшими мастерами и художниками Московского государства. Но возможность распоряжаться делами и в московском доме, и в Хорошеве появляется у князя Ивана только после смерти отца, наступившей в 1674 году. Вплоть до 1680 года – времени смерти тестя – он пользовался услугами любых строителей и художников, находившихся в ведении Оружейной палаты. Все недолгое время правления царя Федора Алексеевича влияние и возможности Б. М. Хитрово были исключительно большими. Отсюда редкое по красоте белокаменное убранство третьего этажа, позволившего слить предыдущие фрагменты постройки в единое и очень цельное стилистически здание. Со стороны дома, обращенной к Охотному ряду, троекуровские палаты имели открытую галерею и ведущую непосредственно в парадные покои лестницу. По-видимому, И. Б. Троекуров отличался привязанностью к старым привычным архитектурным формам. В то время как дьяк Автоном Иванов строит на месте будущего Пашкова дома огромный дом по голландскому образцу, с характерной высокой черепичной кровлей, заключавшей под своими скатами несколько дополнительных этажей, И. Б. Троекуров отдает предпочтение хотя и высоким, но все же сводам, причем все покои третьего этажа имеют почти одинаковую величину, что наводило отдельных исследователей архитектуры на мысль о следовании образцу деревянных срубов.

Рано умершую жену Ивана Борисовича Василису Богдановну Хитрово сменила некая Анна Симеоновна, умершая во второй половине 1700 года. Вдовство шестидесятисемилетнего боярина и на этот раз оказалось недолгим: почти сразу хозяйкой московских палат и Хорошева становится Анастасия Федоровна Лопухина, родная сестра опальной царицы Евдокии Федоровны, отвергнутой жены Петра I. Был ли подобный выбор случайным или служил лишним проявлением убеждений И. Б. Троекурова, сказать трудно. А. Ф. Троекурова-Лопухина меньше чем через три года овдовела. В отношении своего племянника, царевича Алексея, родственных чувств она никогда не скрывала. Пришлось ей пережить следствие по его делу, подвергаться «жестоким» допросам, а за ними понести и назначенное наказание – была княгиня бита плетьми.

Хорошево наследовать сестра царицы Евдокии, само собой разумеется, не могла: у И. Б. Троекурова были прямые наследники мужского пола. Авторы давно используемых в качестве первоисточников трудов, В. И. и Г. И. Холмогоровы, систематизировавшие попадавшиеся им архивные дела по местностям Московского уезда, применяют в отношении троекуровской вотчины на Сетуни выражение, что И. Б. Троекуров его отдал в наследство детям – князьям Ивану и Федору, которые, в свою очередь, передали вотчины собственным наследникам в 1703 году.

Практически невозможно пересмотреть в архиве каждый нужный по теме документ, самому найти подтверждение каждого относящегося к ней обстоятельства и факта. Решение любой научной проблемы начинается не с нуля, и точкой отсчета всегда будут становиться работы твоих предшественников. От них, и прежде всего от них, должен прокладываться путь вперед. Должен был бы...

Положим, естественны сомнения и возражения в части концепции, расшифровки и использования отдельных данных. Но вот автор просто публикует тот или иной документ, даря товарищам по профессии очередную ступень непреложной истины: было так, только так, любые колебания не имеют под собой основы. В редких случаях, в виду особой его важности, документ может быть воспроизведен в полном своем виде, но всегда мешали и будут этому мешать самые разнородные обстоятельства.

Отсюда неизбежные сокращения – прежде всего так называемый метод регест, когда исследователь идет на пропуск, отказ от отдельных частей публикуемого текста. Идет – и это самое с научной точки зрения опасное – в зависимости от собственных знаний, эрудиции, профессиональной добросовестности. Можно ломать голову над не укладывающимися в разрабатываемую концепцию фактами, принимать новую концепцию и, соответственно, новые решения, но ведь можно этих фактов и не замечать, в лучшем случае свято веря в собственную правоту и непогрешимость, в худшем – во что бы то ни стало стремясь к заранее сформулированным выводам.

Но если неизменно чреват опасностями метод регест, то что же говорить об авторском пересказе содержания документа. Где-то недосмотрел, недопонял, прошел мимо того, что непременно заметил бы более тренированный и опытный или просто менее усталый глаз другого исследователя, наконец, ошибся в истолковании смысла – чего не бывает в работе над рукописью, с чужими и зачастую очень трудными для расшифровки почерками, с которыми не возникает внутреннего контакта, над бесконечно повторяющимися, усыпляющими внимание оборотами. Так просто забыть истину, что при всей кажущейся многословности документов их составители, особенно в Древней Руси, никогда не страдали пустой словоохотливостью, на каждое слово решались только потому, что оно представлялось необходимым для полного выяснения смысла. Нужны ли все эти предостережения в такой на первый взгляд несложной задаче, как восстановление истории деревни, села, усадьбы?

Безусловно, необходимы, и лучшее доказательство тому – история Хорошева-Троекурова, в которой достаточно четкой и не вызывающей сомнений формулировке противостоит самый простой расчет лет.

Ничего передать сыновьям в 1703 году И. Б. Троекуров не мог: их обоих уже не было в живых. Иван Иванович скончался годом раньше, Федор Иванович – еще в 1695 году. Более того, отпевание Ф. И. Троекурова происходило 16 декабря 1695 года в церкви Николая у Боровицких ворот Кремля. Подтверждение этому сохранилось в документах Патриаршего архива, поскольку отпевание совершал сам патриарх. И этого мало. Смерть Федора Ивановича вошла в поденные дворцовые записи из-за участия в похоронах царя: слишком близкая дружба связывала Петра I с Федором Ивановичем Троекуровым, слишком тяжело переживал он его потерю.

Все в том же ярославском Спасо-Преображенском монастыре, но только в так называемой Чудотворской церкви, которая была разобрана в 1820-х годах, надгробная надпись подробно описывала обстоятельства жизни Ф. И. Троекурова: «Мироздания 7203 (1695) лета по указу царского пресветлого величества благочестивейших царей бысть на службе под градом Азовом Турским, иже на реке Дону, ближних великих государей стольник князь Федор Иванович Троекуров и тамо от неприятелей ранен в 5 день августа месяца и, болезнуя, в полках от раны тоя... 7204 (1695) лета септенбря месяца в 6 день сконча жизнь свою и отыде ко Господу. Тело его привезено во град Москву декембрия в 16 день, и надгробныя пения над ним сотвори святейший патриарх соборне. Погребено же оно во граде Ярославле... на сем месте месяца декембрия в 20 день, идеже же лежат усопшие сродники его же во град Ярославль благоволительно ради милости своеа к нему особно присутствовал благочестивейший великий государь царь и великий князь Петр Алексеевич... От рождения ему, князю Федору Ивановичу, 28 лет и 3 месяца».

Трудно найти более убедительное доказательство привязанности Петра I к погибшему Ф. И. Троекурову, чем эта поездка с его телом в Ярославль, пусть для родных, отметивших подобное событие на надгробии, она была прежде всего удовлетворением тщеславия. Сам отец, хоронивший сына, сколько-нибудь значительной роли при новом царском дворе не играл.

У И. Б. Троекурова все было позади. При Федоре Алексеевиче дослужился он до боярина, в то же царствование и при правлении царевны Софьи ведал приказами Большой казны, Иноземным рейтарским и московским Судным, а в год отстранения Софьи от власти стал начальником Стрелецкого приказа. Всю жизнь на службе, все время на глазах у царей, и все же Петру много ближе были сыновья Ивана Борисовича, с которыми прошло и его отрочество, и первые годы самостоятельного правления, товарищи по потешным войскам, по военной службе и походам. Федор Иванович состоял сначала стольником, потом спальником, а с 1693 года – бомбардиром. Иван Иванович был комнатным стольником, перешел в армию, дослужился до чина капитана и умер на службе в Старой Ладоге, откуда почему-то отец и родные не потрудились перевезти его на Ярославщину – он так и остался похороненным в паперти Предтеченской церкви староладожского Предтечева монастыря.

Неточными оказались Холмогоровы в пересказе смысла встретившихся им документов. Ошибся в широко используемой исследователями «Родословной книге» и известный специалист по генеалогии Лобанов-Ростовский, утверждая, что имел Иван Иванович Троекуров единственного сына Алексея. В материалах Вотчинной коллегии по городу Москве, в деле № 6 из книги № 63, подробно перечислялись новые владельцы Хорошева-Троекурова – Алексей, Петр и Александр Ивановичи и девица Прасковья Федоровна, дочь погибшего под Азовом друга Петра I. Значит, наследование троекуровской вотчины выглядело совсем иначе, чем его представляли Холмогоровы. Переживший всех своих сыновей семидесятилетний Иван Борисович сделал наследниками четырех внуков, которые и вступили в права владения подмосковной непосредственно после его смерти, 25 ноября 1703 года. Обойденной оказалась только одна внучка старого боярина – Прасковья Ивановна.

Если подобное количество владельцев показалось бы непомерно большим в середине века, то на рубеже XVII–XVIII столетий все выглядело иначе. Переписная книга за номером 9811, на 5-м и 6-м листах показывала наличие в селе Хорошево «двора вотчинникова, в деревне Хламовой, Харламове тож, 11 дворов крестьянских и бобыльских, в них 34 человека». Переписная книга № 9814 за 1704 год уточняла, что собственно «в селе Хорошеве церковь каменная во имя Николая Чудотворца и Алексея Митрополита, двор вотчинников, двор скотной и 5 дворов кабальных, всего 35 человек». С середины столетия население вотчины увеличилось в несколько раз, не говоря об увеличивавшихся угодьях и благоустройстве собственно вотчинникова двора.

Наследники Ивана Борисовича Троекурова – это снова страницы неспокойной и трудной истории начала XVIII века. Забытая дедом Прасковья Ивановна – жена графа Ивана Петровича Толстого, одна из прямых родственниц Льва Толстого. Ее свекор – знаменитый Петр Андреевич Толстой, появившийся при царском дворе стольником в бурные дни 1682 года. Это он 15 мая поднимал стрельцов против Нарышкиных, помогал царевне Софье захватить власть, кричал на народе, что задушен старший сводный брат Петра – царевич Иоанн. Вступили на престол два брата, правила государством Софья, и только падение правительницы заставило Толстого по-новому взглянуть на будущего самодержца, примириться с Нарышкиными, начать служить Петру.

Впрочем, удалось это П. А. Толстому далеко не сразу. Организаторскими, административными, военными способностями он, несомненно, обладал, успешно участвовал во втором Азовском походе, но заслужить доверия молодого царя не мог. И только то обстоятельство, что вызвался он, несмотря на свои пятьдесят два года, стать «волонтером», поехать учиться за границу вместе с недорослями, да к тому же еще и всерьез изучить за два года морское дело, сначала примирили, а затем и сблизили с ним Петра. Петр обратил внимание не только на способности стареющего царедворца – тот сумел овладеть в Италии и иностранными языками, – но и на его незаурядную дипломатическую сноровку. В 1701 году П. А. Толстой направляется в Константинополь русским посланником, что было связано и с большой ответственностью, и с прямой опасностью для жизни. За двенадцать лет пребывания у турецкого двора посланнику не раз пришлось побывать в заключении в страшном Семибашенном замке.

Выиграл П. А. Толстой дипломатическое сражение и по возвращении на родину – сумел войти в доверие к самому Меншикову. Среди многочисленных связанных с иностранными делами поручений самым ответственным оказалось улестить и вернуть в Россию бежавшего царевича Алексея. Современники были убеждены, что только П. А. Толстой мог добиться успеха в этом труднейшем и важнейшем для Петра деле. П. А. Толстой проявил не меньшую энергию в ходе следствия над Алексеем и в суде над ним. Наградой для него стало полное и безоговорочное доверие Петра. Это доверие выразилось и в ценных наградах, и в назначении именно П. А. Толстого начальником страшной Тайной канцелярии. Теперь от сановника не оставалось государственных тайн.

Императорской короной Екатерина I, как принято считать, была обязана А. Д. Меншикову. Но рядом с Меншиковым стоял сыгравший не менее важную роль П. А. Толстой. Он поддержал «светлейшего», подтвердил отсутствие завещания Петра, ничего не сказав о желаниях покойного в отношении престолонаследия. Ни для кого не составляло секрета, что Петр никак не хотел видеть на троне жену. Зато Екатерина-императрица была одинаково выгодна и Меншикову, и Толстому. Мнения недавних союзников и единомышленников разошлись самым роковым образом в вопросе о содержании завещания новой императрицы. Оба торопили Екатерину I с составлением завещания, но каждый хотел его видеть иным. Для Меншикова это наконец-то открывающийся путь к захвату престола. Пусть он сам не мог претендовать на императорскую корону, зато ее могла получить его дочь. Поддерживаемый австрийским посланником, Меншиков предлагает в качестве наследника сына казненного царевича Алексея – будущего Петра II при условии женитьбы будущего императора на одной из меншиковских дочерей. То, что Петр был еще мальчишкой, а Мария Александровна Меншикова просватанной невестой, само собой разумеется, значения не имело.

Боярские дворы

Г. Гзель. Граф П.А. Толстой. 1722–1727 гг.

Зато для П. А. Толстого подобное решение – и он это хорошо знает – наверняка окажется роковым. Простив вину тестю, предполагаемый император никогда не простит ее царедворцу: за судьбу отца придется отвечать одному Толстому, и только поэтому новоиспеченный граф – титул, которым Толстые обязаны вступившей на престол Екатерине I, – настаивает на включении в завещание в первую очередь дочерей Петра I. Будет ли это выехавшая с мужем в Голштинию Анна Петровна или незамужняя Елизавета, ему, в конце концов, безразлично. Мог ли выиграть П. А. Толстой? Почти наверняка нет. Сказались и ловкость «светлейшего», и его давние прочные связи с Екатериной, и возраст Толстого: соревноваться с Меншиковым в восемьдесят два года было бесполезно. Результат не замедлил о себе заявить: граф, лишенный титула и всего своего состояния, оказался в Соловецком монастыре, где в 1728 году и умер. Понесла наказание и вся его семья. Лишились титула сыновья – Петр и муж Прасковьи Ивановны Троекуровой, Иван. Кстати, титул был возвращен только их детям.

Бесконечные хитросплетения придворных розыгрышей второй половины 1720-х годов не могли не коснуться семьи и второй внучки И. Б. Троекурова – Прасковьи Федоровны, выданной замуж за Сергея Михайловича Долгорукова, судьба которого необычайно характерна для петровских времен.

В июне 1712 года, семнадцати неполных лет от роду, он посылается в числе других дворянских недорослей в Голландию, где проводит долгих десять лет. Только в 1722 году возвращается С. М. Долгоруков на родину, чтобы пройти экзамен и получить от Петра чин сержанта Преображенского полка. Следующий год приносит ему младший офицерский чин – фендрика. Трудно предполагать, как сложилась бы его жизнь, если бы не вступление на престол Анны Иоанновны и «дело» Долгоруковых.

Ни в чем не связанный с любимцами умершего императора, С. М. Долгоруков сначала находится в стороне от производившейся расправы, в 1731 году переводится ротмистром в лейб-гвардии Конный полк, но затишье оказывается временным. 31 декабря того же года его исключают из полка и отправляют в Перновский гарнизонный батальон. В мае 1739 года С. М. Долгоруков получает полную отставку от военной и статской службы с повелением безвыездно жить в подмосковной деревне Покровское. Причина императорского гнева крылась во вновь возбужденном «деле» Долгоруковых. И любопытное соотношение дат: 17 октября 1740 года не стало Анны Иоанновны – 21 октября С. М. Долгоруков получил чин майора, правда, без права выезда из той же деревни. Повышение в чине в отставке!

И все-таки это была совершенно необъяснимая в «деле» Долгоруковых снисходительность и мягкость, так мало похожие на действия Анны Иоанновны против ненавистных ей чужих временщиков. Она не могла крыться в заслугах или достоинствах самого С. М. Долгорукова. Совершенно явно существовала иная сила, смягчавшая крутой нрав императрицы. Семейная хроника добавляет некоторые существенные обстоятельства.

Военная служба не была запрещена сыновьям С. М. Долгорукова. Один из них, Федор, семнадцати лет рядовым солдатом принимает участие в осаде и взятии Очакова. Он – герой битвы под Егерсдорфом, отличится в 1758 году при атаке Кюстрина и двумя годами позже – при атаке Берлина. В сентябре 1776 года, уже в чине генерал-майора, Ф. С. Долгоруков был ранен и спустя две с половиной недели скончался от раны.

Солдатом армейских полков начинал службу и его брат Михаил, ставший в 1762 году полковником Белогородского гарнизона. Особенной известностью пользовался брат С. М. Долгорукова Василий, руководивший освобождением от турецких войск Крымского полуострова и потративший на эту операцию всего две недели, что принесло ему приставку к фамилии. Как Г. А. Потемкин назывался Таврическим, так В. М. Долгоруков стал называться Крымским. Солдат с тринадцати лет, он в четырнадцать уже участвовал в штурмах Перекопа и Очакова, и хотя, по мнению многих современников, особыми талантами как военачальник не отличался, в личной храбрости и честности ему не мог никто отказать.

В полной мере гнев Анны Иоанновны коснулся отца С. М. Долгорукова, который был сослан в оренбургские степи вместе со своими тремя младшими внуками – детьми сына Сергея. Только приход к власти Елизаветы Петровны освободил С. М. Долгорукова от заключения в Покровском и вернул ему младших сыновей. Правда, новая императрица тоже не захотела видеть бывшего ссыльного на действительной военной службе, ограничившись награждением его чином генерал-майора, по-прежнему в отставке. В то время как его брат, Василий Долгоруков-Крымский, успешно продолжал участвовать в сражениях, С. М. Долгоруков вынужден был ограничиваться судьбой помещика. Вместе с братом он мог разве что купить у родного дяди имения в Можайском уезде в 1744 году и заняться их благоустройством.

По-видимому, той силой, которая сначала смягчила направленный против долгоруковской семьи удар, но зато потом и воспрепятствовала возобновлению служебной карьеры С. М. Долгорукова, стали родственные связи его жены. Не троекуровские – они как раз значения не имели, но со стороны матери. Возникал вопрос: из какой семьи та происходила?

В «Родословной книге» Лобанова-Ростовского женой Ф. И. Троекурова названа некая, неизвестная автору по ее девичьей фамилии, Ирина Петровна. Другим генеалогам удается установить, что принадлежала она к семейству Салтыковых. Салтыковой была царица Прасковья Федоровна, жена старшего сводного брата Петра I – Иоанна Алексеевича, мать императрицы Анны Иоанновны. Связь с Салтыковыми вполне могла облегчить положение супружеской четы Долгоруковых – с этим родством Анна Иоанновна очень считалась. Но что было делать с ускользнувшей от внимания исследователей надгробной плитой из ныне не существующего кремлевского Чудова монастыря? Из надписи на плите следовало, что лежала под ней княгиня Дарья Родионовна Троекурова (сестра Иоанна Родионовича Стрешнева), жена князя Федора Ивановича, умершая в мае 1721 года, спустя четверть века после гибели мужа.

Прах Дарьи Родионовны не был отправлен в Ярославль, в семейную усыпальницу Троекуровых. Стрешневы полагали, что обладают большей знатностью, более высоким положением в царедворческой иерархии. Не каждый род мог похвастаться правом хоронить своих членов в Чудовом монастыре. Д. Р. Троекурова-Стрешнева была погребена рядом с отцом, «болярином», умершим в 1687 году. Стрешневы имели еще более важные, чем Салтыковы, связи с царствующим домом. Из их семьи происходила царица Евдокия Лукьяновна, жена первого из Романовых, мать царя Алексея Михайловича. Не считаться с такими родственными узами проведшая весь свой век в Курляндии, искавшая поддержки среди русского дворянства. Анна Иоанновна тоже не могла.

Может быть, в подобной ситуации выяснение фамилии жены Федора Ивановича Троекурова и не имело особого значения, если бы не решение вопроса о времени сооружения сохранившейся до наших дней Никольской церкви, интереснейшего памятника русского зодчества рубежа XVII–XVIII веков. Приблизительная, основанная на документах об освящении и анализе стилистических особенностей датировка дает 1699–1706 годы. Проверить их на семейной хронике Троекуровых было, конечно, необходимо, а для этого предстояло в который раз разбираться в запутанной родне.

Стиль, к которому относится троекуровская Никольская церковь, условно принято определять как нарышкинское барокко – своеобразный вариант барокко, введенный в московскую практику зодчими или зодчим, строившим для родственников царицы Натальи Кирилловны и по ее собственным заказам. Многие черты здесь были необычными для сложившихся в XVII столетии архитектурных решений.

Прежде всего – план. Никольская церковь представляет собой круглое здание с четырьмя фасадами в виде больших арок. Поднимаясь выше первого яруса церкви, эти арки создают волнистую линию, охватывающую постройку, из-за которой, как из раскрывшихся лепестков цветка, поднимается широкий барабан с увенчанной куполом главкой. Белокаменные детали капителей и картушей лишены резьбы и кажутся незавершенными в своей нарочитой простоте. Из белого камня выложена и ведущая на второй этаж наружная лестница. Очень хороши железные витые решетки в окнах фронтонов. Именно они еще раз наводят на мысль, что Никольская церковь не получила первоначально задуманного декора, возможно, из-за изменений, произошедших в семье заказчика.

Ведь И. Б. Троекуров обращается к мысли о строительстве каменной церкви вместо ранее существовавшей деревянной после смерти своей второй жены и в связи с женитьбой на сестре царицы Евдокии Лопухиной. Отсюда и появление второго алтаря в честь Алексея Митрополита, святого, соименного царевичу Алексею. Строитель нарочито подчеркивал свою связь с царской семьей, тем более что, несмотря на опалу матери, царевич Алексей оставался единственным и уже официально объявленным наследником престола. Но после смерти И. Б. Троекурова, в конце ноября 1703 года, строительством практически некому стало заниматься. Вдова его села не получила, обоих сыновей боярина не было в живых, никто из внуков не достиг и десяти лет. Если кто-то и занимался церковью, то только для того, чтобы начать совершать в ней богослужения.

Кстати, очень интересно решение и внутреннего ее пространства. Пронизанное светом, оно открывается с трех сторон большими ложами, которым соответствуют снаружи полукруглые фронтоны. Фактически интерьеры троекуровской церкви складываются из первого, перекрытого плоским сводом, и второго, двусветного, этажей. Между фронтонами еще в первой четверти XX века сохранялось первоначальное покрытие лещадью – колотым на слои и обтесанным камнем.

Проводя исторические исследования, невозможно предугадать, в документах какого рода и даже какого времени удастся найти ответ на интересующий вопрос. Документы, современные строительству троекуровской Никольской церкви, не заключали в себе никаких указаний на то, кто занимался этим строительством, кто вообще из наследников продолжал жить в селе. Любопытнейший ответ на этот вопрос принес донос-челобитная последних лет правления Анны Иоанновны, иначе говоря – написанный спустя без малого сорок лет, в 1739 году, Алексеем Ивановичем Троекуровым.

Алексей Иванович начинал так: «...в Московском уезде в Сетунском стану имею я вотчину село Никольское, Хорошево тож, в котором в 7207 (1699) году при деде моем боярине князе Иване Борисовиче застроена церковь о двух службах во имя великих святителей Алексея Митрополита да Николая Чудотворца, а после смерти деда моего оная церковь построена и всяким благолепием украшена, и верхняя в 1706 году освящена собственным иждивением матери моей и моим».

Таким образом, действительно подтверждался год начала строительства – 1699-й. До своей смерти, в ноябре 1703-го, И. Б. Троекуров успел церковь построить и освятить нижний алтарь. Верхняя часть, по-видимому, еще не была завершена. Ее окончание и освящение стали делом вдовы умершего в 1702 году И. И. Троекурова, княгини Анастасии Васильевны с десятилетним сыном на руках, которая сумела довести внутренние отделочные работы до конца в 1706 году. Двое других ее сыновей, пропущенные генеалогическими справочниками, Петр и Александр, умерли «в молодых летах». Дочь Прасковья Ивановна, будущая графиня Толстая, к родовому селу отношения иметь не могла.

Дальше А. И. Троекуров приводил обстоятельства существовавших между ближайшими родственниками его семьи отношений. «А ко оной церкви земли не определено, а определена руга (жалованье причту. – Н. М.) и дается и от меня и по ныне священнику и причетникам повсегодно денег по 18 рублей, ржи по 25 четвертей, овса по 12 четвертей, мяс свиных по шести пуд, по шести барана, да для сенокосу пустошь, на которой ставится сена по 60 копен, и оную ругу отправляю я один, а тетка моя ничего не дает, а во оном же селе имеется во владении шестой жеребий тетки моей вдовы княгини Ирины Петровны Троекуровой, и оная тетка моя, злобствуя мне, а церковь божию не хотя видеть в благолепии, построила ко оной церкви в самой близости скотские дворы и прочее непотребное строение, которое покрыто соломою...»

Таким образом, через сорок четыре года после гибели Федора Ивановича Троекурова была еще жива вдова его, носившая имя Ирины Петровны. Оспаривать этот факт не представлялось возможным, потому что созданная для рассмотрения троекуровской челобитной комиссия спрашивала старосту Ирины Петровны, приказчиков по обстоятельствам дела. Сама княгиня в Троекурове больше не жила, хотя первоначально и пользовалась здесь своим «шестым жеребьем» – шестой долей. Во всяком случае, так было десятью годами раньше, то есть в начале правления Анны Иоанновны, или в первый период нового правления. Но как же тогда объяснить существование и смерть в 1721 году другой княгини Троекуровой, Дарьи Родионовны, похороненной в самом Кремле? Двоеженство? В данном случае оно не представлялось возможным. Значит, ошибка в надгробной надписи, или подновлявшейся, или – что гораздо вероятнее – неправильно переписанной публикатором. Ничего проверить было нельзя – Чудова монастыря давно не существовало.

Впрочем, тот, кто публиковал надгробную надпись, в любом случае допустил ошибку. Он не обратил внимания, что надгробная плита говорила о жене – не вдове! – князя Ф. И. Троекурова. Иначе говоря, Д. Р. Троекурова-Стрешнева умерла при жизни своего мужа, а князь Федор поспешил жениться вновь. Ирина Петровна Салтыкова стала второй, намного пережившей мужа княгиней Троекуровой. Именно она и была матерью Прасковьи Федоровны, выданной ею замуж за князя С. М. Долгорукова. С выгодным браком Ирина Петровна заторопилась, хотя молодому супругу предстояла многолетняя заграничная поездка. В течение десяти лет ее дочь ждала своего находившегося в Голландии мужа.

А вот легким характером и уживчивостью рано овдовевшая княгиня Троекурова не отличалась. Вернее, мирилась с мужниной родней, пока не существовало другого выхода. Зато с появлением на горизонте своей царственной родственницы, Анны Иоанновны, дала себе полную волю. Существо дела А. И. Троекурова заключалось в следующем. Возмущаясь сооруженным теткой «непотребным строением, которое покрыто соломою», князь пояснял: «...отчего я имею опасность церкви божией, в которой имеется церковной утвари немалое число, а по силе вашего императорского величества указов, не токмо церкви божий, в которых совершается божественная служба, но и древние, имеющиеся в лесах и полях кладбища велено иметь в честности и огораживать и строения никакого на оных не строить и в пашню не употреблять, а она, тетка моя, не токмо праздное кладбище, но и церковь божию обстроила всякою непотребною гнусностию, которая по осмотру явно изобличится».

Комиссия и в самом деле установила, что церковь окружена ветхими строениями. В пятнадцати саженях от алтарей были поставлены княгиней пять крытых соломой житниц, с западной стороны – людская изба и скотный двор, рядом с двором еще один дворик и на нем две светлицы. В протоколе записано: «А с лица к той церкви подле того скотного двора огорожены плетнем скотские хлевки, и одно строение весьма ветхо, покрыто, кроме светличек, соломою; а светлички – дранью». С северной стороны церкви, рядом с входными дверями, И. П. Троекурова соорудила конюшню, сараи и людские чуланы. И только с южной стороны к церкви подходила достаточно благообразная решетка заложенного племянником сада. Комиссия также выяснила, что «где построено строение от княгини Троекуровой, на тех местах при прежнем владельце Иване Борисовиче Троекурове никакого строения не было, а была вокруг церкви площадь; а где сад Алексея Ивановича Троекурова, то место было в пашне». Вся эта застройка решением комиссии в 1740 году должна была быть снесена.

Тем более любопытны подробности, позволяющие восстановить первоначальный внутренний облик Никольской церкви. «Она ж тетка моя, – писал в той же челобитной жалобщик, – внутрь верхней церкви Николая Чудотворца построила деревянный чулан, в котором во время своего во оном селе жительства содержала несколько икон и молебствовала, кроме приходского священника, с крестовыми [безместными. – Н. М.] своими попами, а ныне тетка моя жительства во оном селе не имеет, а показанный чулан от нее заперт и запечатан, от которого во украшении церкви божией имеется немалое препятствие. Во оной же церкви построены хоры, в том числе и над оным чуланом, а мосты у хор деревянные, которые обветшали и сгнили, и иные я оные перестраиваю, а которые имеются над построенным моею теткой чуланом, и оных, за неразобранием того чулана не отпирает и разобрать не допущает». Челобитная дала желаемый результат. В 1739 году чулан был разобран, причем оказалось в нем всего-навсего три иконы. Тяжба А. И. Троекурова с собственной теткой имела неожиданный конец. Спустя год после подачи челобитной жалобщика не стало, а единственная его дочь вышла замуж за В. С. Салтыкова. Село полностью перешло в салтыковскую семью.

Новыми владельцами и возводится здесь законченная в 1745 году колокольня. Ими же был разбит в Троекурове парк, выкопаны пруды, построен долгое время сохранявшийся каменный арочный мост. И очередная поправка к общеизвестным сведениям.

Согласно данным Общества изучения русской усадьбы, Троекурово оставалось в семье Салтыковых до 1773 года. В действительности же этим годом отмечен произошедший между родственниками раздел. После смерти родителей в качестве наследников выступают Петр, Алексей и Сергей Владимировичи и их родные племянницы, дочери умершего брата, девицы Прасковья и Марья Николаевны. Троекурово переходит в руки Сергея Владимировича Салтыкова, генерал-майора, дожившего до 1800 года. И это первый отсвет связей с литературой и искусством, который ложится на троекуровскую хронику.

К литературе имел отношение родной брат хозяина, Алексей Владимирович Салтыков, генерал-майор, правитель Тамбовского наместничества, пробовавший свои силы в очерках. Занимался переводами и писал оды родившийся в Троекурове Григорий Сергеевич, печатавшийся до 1801 года под псевдонимом Жердеевский. В годы Отечественной войны он выступает с одами «На победы, одержанные над Наполеоном Голенищевым-Кутузовым» и «На случай настоящей войны с французами». В 1804–1806 годах Г. С. Салтыков издает вместе с Хвостовым и Кутузовым журнал «Друг просвещения».

«...26 июня нынешнего года, в 3 часа утра, уснул вечным сном один из последних, остававшихся в живых, представителей славного пушкинского периода нашей литературы, главный у нас деятель исторического романа, писатель, в свое цветущее время пользовавшийся огромной популярностью и даже горячим энтузиазмом в нашей публике, следы которого не совсем еще охладели и в настоящее время. Писатель этот Иван Иванович Лажечников. Он умер на семьдесят пятом году жизни, окруженный литературным поколением, во всем отличном от того, которое тридцать лет назад с восторгом приветствовало и прочитывало его романы». Этими словами почтил журнал «Русский вестник» в 1869 году память автора «Ледяного дома» и «Последнего Новика». В трудной и богатой событиями жизни тогда уже полузабытого писателя едва ли не самые счастливые годы были связаны с Троекуровом. С теми четырнадцатью десятинами земли, которые купил он здесь для себя и на которых построил свой представлявшийся в мечтах в каждой мельчайшей подробности любимый дом.

Сын коломенского купца и воспитанник высокообразованного, рекомендованного отцу самим Н. И. Новиковым гувернера, эмигранта Болье. Мальчишка, переживший в павловские годы арест отца «за смелые выражения о разных предметах и лицах», и чиновник, начавший с двенадцати лет службу свою в Московском архиве иностранной коллегии. Служба не мешала И. И. Лажечникову благодаря постоянной поддержке родителей брать «приватные уроки» у Мерзлякова и выступить с первыми публикациями в «Русском вестнике» и карамзинской «Аглае». Восемнадцати лет, вопреки воле родителей, он поступает на военную службу, становится адъютантом сначала принца Карла Мекленбургского, затем Полуектова и А. И. Остермана-Толстого. Ходили слухи, что с последним своим начальником И. И. Лажечников породнился, женившись на его замечательно красивой и нежно любимой воспитаннице Авдотье Васильевне.

Рано начав публиковаться, И. И. Лажечников в 1817 году выпускает свои «Первые опыты в прозе и в стихах», но, подобно Н. В. Гоголю с его первой поэмой «Ганс Кюхельгартен», скупает и уничтожает по возможности экземпляры этого издания. Двадцатипятилетний писатель был прав в суровости самооценки. Зато следующая его работа, изданная в Петербурге в 1820 году, – «Походные записки русского офицера», основанные на живых впечатлениях непосредственного участника событий Отечественной войны и взятия Парижа, принесли И. И. Лажечникову вполне заслуженный успех. Сменив военную службу на гражданскую, писатель уходит в отставку в 1826 году и поселяется в Москве, увлеченный мыслью о создании исторического романа. Для него это кропотливейшая работа по собиранию подлинных и тщательно выверяемых сведений.

Задуманный И. И. Лажечниковым роман «Последний Новик» возрождает сложнейшую эпоху Петра I: «Я долго изучал эпоху и людей того времени, особенно главных исторических лиц, которых изображал. Чего не перечитал я для своего „Новика“! Все, что сказано мною о многих лицах моего романа, взято из старинных немецких исторических книг и словарей, драгоценных рукописей и, наконец, из устных преданий на самих местах, где происходили главные действия моего романа. Самую местность, нравы и обычаи страны описывал я во время моего двухмесячного путешествия, которое сделал, проехав Лифляндию вдоль и поперек, большею частию по проселочным дорогам». И предметом особой гордости писателя было то, что в столкновениях новой эпохи русской истории со стариной, как и с Западной Европой, «везде родное имя торжествует, без унижения, однако ж, неприятелей наших!»

Роман был закончен Лажечниковым уже на новой службе. В 1831 году он принял должность директора училищ Тверской губернии. В Твери же в 1835 году был написан и знаменитый «Ледяной дом». Служба, на которую возвращался писатель, сменялась очередной отставкой, попыткой целиком отдаться литературному творчеству, чему неизменно препятствовали материальные затруднения. Так, после пятилетнего перерыва И. И. Лажечников возвратился в ту же Тверь, на этот раз вице-губернатором. На той же должности работал в Витебске. Женитьба вынуждает его поступить в 1856 году в Петербургский цензурный комитет, откуда он вырывается через два года, чтобы окончательно переехать в Москву и приобрести землю в Троекурове.

Это не самый плодотворный период в творчестве писателя, и все же именно в Троекурове он создал в 1858 году своего «Горбуна», годом позже – «Заметки для биографии г. Белинского» и «Ответ г. Надеждину по поводу его набега на мою статью о Белинском». С В. Г. Белинским писателя связывали особенно теплые, сердечные отношения. Он обращает внимание на Белинского-мальчика, когда будущий критик сдает переходный экзамен из первого во второй класс Чембарского народного училища, наблюдает за ним во время занятий в университете, ведет с ним переписку. Это И. И. Лажечникову мы обязаны существованием описания тех невыразимо тяжелых условий жизни В. Г. Белинского в Москве, которые привели к чахотке и ранней смерти критика.

«Приехав однажды в тридцатых годах в Москву, я хотел посетить Белинского и узнать его домашнее житье-бытье, – писал И. И. Лажечников. – Он квартировал в бельэтаже, в каком-то переулке между Трубой и Петровкой (Рахмановский переулок, 4, снесен. – Н. М.). Каков же был его бельэтаж! Внизу жили и работали кузнецы. Пробираться к нему надо было по грязной лестнице, рядом с его каморкой была прачечная, из которой постоянно неслись к нему испарения мокрого белья и вонючего мыла. Каково было дышать этим воздухом, особенно ему, с слабой грудью. Каково было слышать за дверьми упоительную беседу прачек и под собою стукотню от молотов. Не говоря о беднейшей обстановке его комнаты, этом убогом жилище литератора, заявившего России уже свое имя».

Сочувствие И. И. Лажечникова всегда было деятельным. Так и здесь он находит Белинскому должность литературного секретаря, помогает деньгами. Поэтому так дорога была писателю его статья о «Неистовом Виссарионе», потому так резко выступил он против профессора Надеждина.

В 1862 году в Троекурове писатель заканчивает свою автобиографическую работу «Немного лет назад». Но это был и последний год его пребывания в собственном доме. Троекуровский участок пришлось продать и ограничиться жизнью в Москве.

Между тем Троекурово начинало испытывать все большее влияние промышленного развития города. В 1884 году здесь существует мельница на Сетуни, химический завод и всего-навсего один двор с 12 мужчинами, 3 женщинами и единственная дача. Спустя шесть лет остатки усадьбы были поделены между двумя владелицами: «вдовой потомственного почетного гражданина» Е. А. Нейфильдт и княгиней А. М. Хилковой. Муж последней, М. И. Хилков, являлся небезынтересной личностью рубежа нового столетия.

Его трудовая биография началась в 1864 году в Америке. Здесь он стал рабочим в англо-американской компании по сооружению Трансатлантической железной дороги, затем – заведующим службой подвижного состава. Америка сменяется Англией, где М. И. Хилков работает около года слесарем на паровозном заводе в Ливерпуле. В 1882–1885 годах он является управляющим Министерством общественных работ, путей сообщения, торговли и земледелия Болгарии, после чего переходит на Закаспийскую железную дорогу, с 1894 года становится инспектором всех железных дорог России, а с января следующего года – управляющим Министерством путей сообщения. И только события октября 1905 года побудили М. И. Хилкова уйти в отставку.

...Воздвиженка, 6, – здание городской думы Москвы 1880-х годов. Сегодня этого дома не видно. Он – во дворе, тесно окруженный другими строениями.

Это здесь, вскоре после разлуки с Троекуровом, переживает И. И. Лажечников свой самый волнующий день. По инициативе А. Н. Островского Артистический кружок проводит 3 мая 1869 года чествование писателя по поводу пятидесятилетия его творческой деятельности. Когда-то А. С. Пушкин писал о «Ледяном доме»: «Многие страницы вашего романа будут жить, доколе не забудется русский язык». Речь А. Ф. Писемского вторила пушкинским словам: «Перед вашими товарищами романистами вы имели огромное преимущество: добродушного Загоскина вы превосходили своим образованием и уж, разумеется, как светоч ничем не запятнанной честности, горели над темною деятельностью газетчика Булгарина; в ваших произведениях никогда не было бесстрастных страстей Марлинского и его фосфорического блеска, который только светил, но не грел; ваша теплота была сообщающаяся и согревающая. Вы ни разу не прозвучали тем притворным и фабрикованным патриотизмом, которым запятнал свое имя Полевой, и никогда не рисовали, подобно Кукольнику, риторически ходульно-величавых фигур. Всех их были вы истиннее, искреннее и ближе стояли к вашему великому современнику Пушкину, будя вместе с ним в душах русских читателей настоящую и неподдельную поэзию».

На веселой речке Самотышке

Конечно, из многих владельцев усадьбы можно было выбрать одну семью, особенно если именно с нею связывалось строительство сохранившегося до наших дней своеобразного усадебного ансамбля: несколько служебных построек, главный дом, парк датировались рубежом XVIII–XIX столетий и, значит, относились ко времени, когда селом Олтуфьевом владели князья Куракины. Правда, оставалась еще Крестовоздвиженская церковь, построенная в 1750–1763 годах, – достаточно редкий для Москвы образец архитектуры позднего барокко. Ее создание не укладывалось в «куракинские годы», требовало своих объяснений. Однако объяснений не было, как не было в энциклопедии «Москва» и веселой речки Самотышки, на которой веками стояло бесследно растворившееся в разрастающемся городе село, современное название которого – Алтуфьево – появилось лишь в XIX веке.

Документ 1585 года. Поместье деревня Олтуфьево «за Неупокоем Дмитриевичем Мякишевым, а в деревне двор помещиков, а в нем живут деловые люди». Никаких крестьян, никаких крестьянских хозяйств. Ни состоятельностью, ни знатностью упомянутый в документах помещик не отличался. Отец его, Дмитрий Мякишев, был всего-то навсего подьячим, состоявшим в 1550-х годах сначала писцом в Кашинском уезде, а затем с князем Семеном Ивановичем Вяземским межевщиком в Рахове стану.

Год 1623-й. Пустошь Олтуфьево. Смутное время сказало свое слово. Владельцы – братья Архип и Иван Федоровичи Акинфовы. Жестокая статистика прожитых Московским государством страшных лет: в 1592–1593 годах по Московскому уезду числится двести восемьдесят с половиной селений и двести пятьдесят три пустоши, в 1616 году – девяносто одно селение и двести семьдесят восемь пустошей. Пройдет еще около десяти лет, больше станет селений – сто пятьдесят пять с половиной, но значительно больше и пустошей – четыреста двенадцать. Медленно и трудно затягивались раны Смутного времени, продолжавшихся год за годом военных действий. И здесь самым выразительным становится не счет сел и деревень, а число крестьянских и так называемых бобыльских дворов.

Одно из самых больших и богатых селений того давнего Московского уезда – село Клементьевское, превратившееся в Троице-Сергиев Посад. В 1592–1593 годах оно представляется попросту огромным для XVI столетия – тысяча двести семьдесят два крестьянских и двести семьдесят три бобыльских двора. События Смутного времени, осада монастыря почти в восемь раз уменьшили население Клементьевского. В 1616 году в селе сто семьдесят три крестьянских и сорок два бобыльских двора. За следующие десять лет их число заметно возрастет, и все же старые цифры останутся недосягаемыми: пятьсот сорок один крестьянский и триста девяносто три бобыльских двора.

В отличие от первых известных нам владельцев Олтуфьева ставшие его хозяевами в первой четверти XVII века братья Акинфовы были московскими дворянами. Дети Федора Петровича Акинфова, по прозвищу Чудин, они в 1607 году потеряли отца, который, будучи отправлен послом в Персию, погиб по дороге от руки казаков. Братья в службе оказались много удачливей отца, хотя бы по одному тому, что умерли своей смертью да и чинами не были обойдены. Архип Федорович получает в 1629 году назначение воеводой в Красноярск – место хлопотное, опасное, но почетное, Иван Федорович в 1643 году – в Шую. Получит он и чин стольника, и назначение послом в Варшаву при царе Алексее Михайловиче.

Жизнь не помешала И. Ф. Акинфову быть и рачительным хозяином, тем более что со смертью бездетного Архипа Федоровича он становится единственным владельцем Олтуфьева. Ко времени своей смерти в конце 1670-х годов стольник успел превратить его в заселенное, благоустроенное добротное сельцо. На 300—331-м листах Переписной книги № 9813 сохранилось подробное описание разросшихся олтуфьевских владений: «Двор вотчинников, живет прикащик и людей 3 человека, 4 семьи конюхов, в них 12 человек, да поваренных 2 семьи, в них 7 человек, 3 семьи деловых людей, в них 17 человек, двор скотника, людей 4 человека и один конюх». Для полного процветания усадьбы не хватало только собственной церкви, но о ней предстояло позаботиться единственному сыну и наследнику И. Ф. Акинфова – Никите Ивановичу. Думный дворянин, в годы правления царевны Софьи – окольничий, Н. И. Акинфов не отличался ни особым состоянием, ни большими придворными успехами. Тем не менее он оказывается одним из самых деятельных строителей Подмосковья. В акинфовской вотчине, в селе Комягине, на его средства возводится один из лучших образцов древнерусского зодчества второй половины XVII века – Сергиевская церковь. Она появляется почти одновременно с каменной церковью Воздвиженья, которая сооружается в Олтуфьеве. Вчерашнее сельцо становится селом и приобретает новое название – Крестное, или «Воздвиженское, Олтуфьево тож».

Какой была эта исчезнувшая олтуфьевская, Воздвиженская церковь? Скорее всего, возводилась она тем же зодчим, что и комягинская, а комягинский храм говорит о совершенно своеобразных вкусах заказчика. Никита Иванович не принял никаких новшеств Петра I, ни с какими преобразованиями не согласился, потому в своей вотчине отдал дань прошлому, а не новым тенденциям в русской архитектуре. По-своему Сергиевская церковь подводила итог тому, что и как умели древнерусские строители.

Сложнейший асимметричный план, где рядом с основным кубом с юга появилась крытая паперть (разобранная в середине XVIII века), с севера – придел, с запада – трапезная, крытая паперть, завершенная высокой колокольней, и еще один (ныне не существующий) придел. Основной куб с тремя ярусами обрамленных сложнейшими наличниками окон увенчан характерным, поднятым на два ряда «разбегающихся» кокошников пятиглавием. Зодчий не пожалел выдумки в разнообразной и на редкость живописной обработке фасадов, подчеркнув углы сдвоенными полуколонками, поддерживающими сложно профилированную полосу карнизной ленты. Ему показалось мало двухцветной черепицы глав – яркими живописными мазками смотрелись когда-то украшавшие северный придел муравленые изразцы. Сохранила комягинская церковь и отдельные уникальные строительные приемы, вроде конструкции кровельного перекрытия, когда над сводами, образуя полые камеры, возводились кирпичные кожуха, по которым и укладывалась кровельная черепица.

Осужденный за сопротивление реформам Петра, Н. И. Акинфов умер в 1704 году, завещав Олтуфьево одному из своих пятерых внуков – Николаю Петровичу. Согласно Отказной книге того же года, в селе имелось «2 вотчинниковых двора» и «2 двора скотных с деловыми людьми». Именно Н. П. Акинфов и начал к концу своей жизни строительство новой каменной церкви, отвечавшей вкусам середины XVIII столетия.

Конечно, не было лишних средств. Конечно, на счету был каждый кирпич – особенным богатством внуки стольника не отличались. Конечно, нельзя было себе позволить пригласить известного архитектора, да, впрочем, в те годы они были в Москве наперечет. Но если говорить об их влиянии, то первым следует упомянуть К. И. Бланка. Куб со скругленными углами и выступами на каждом из четырех фасадов увенчан небольшим четырехгранником, у которого, в свою очередь, скошены углы. Чтобы придать церкви значительность, ощущение больших размеров и высоты, архитектор вводит второй ряд ложных окон. Как это было принято в московской архитектурной школе тех лет, которую возглавлял Д. В. Ухтомский, для разделки фасадов применена рустика – имитация квадров так называемого «дикого» камня, филенки и впадины. Возникающая игра светотени, своеобразная светотеневая рябь, снимает ощущение массивности, монолитности сооружения, сообщает ему большую легкость.

В 1755 году Н. П. Акинфова не стало. По разделу, производившемуся между вдовой Настасьей Юрьевной, дочерьми «девицами Екатериной и Анной Николаевнами» и сыном Юрием, Олтуфьево досталось последнему. Юрий Николаевич Акинфов, проведший в родовом гнезде детство и юность, стал владельцем села Воздвиженского, Олтуфьева тож. Первый русский офицер, награжденный учрежденным в 1769 году орденом Святого Георгия, Ю. Н. Акинфов состоял при адмирале Спиридове, был героем Чесмы, и его имя запечатлено на мраморных досках, покрывших стены Георгиевского зала Большого Кремлевского дворца.

Потомство окольничего Никиты Акинфова оказалось на редкость большим. Юрий Николаевич был единственным сыном у отца, зато двоюродных братьев имел множество, тем более двоюродных племянников. Родня не обходила Олтуфьево, а слава Георгиевского кавалера становилась и ее славой. В числе кузенов моряка Олтуфьево нередко навещал Владимир Алексеевич Акинфов, сыновья которого продолжили семейную славу. Николай Владимирович, ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка, участвовал в нескольких сражениях Отечественной войны, 14 июля 1812 года был ранен под Какувачином, при местечке Каповиче. Организовав при московской Градской больнице за свой счет несколько «акинфовских» палат для раненых воинов, он взял на себя их содержание.

Но особенно громкой была слава другого брата, Федора Владимировича. На военной службе состоял он с пятнадцати лет, в шестнадцать стал офицером лейб-гвардии Гусарского полка. В 1812 году в Москве отличился тем, что с горсткой удальцов сумел, по приказу командования, задержать вступление в столицу частей Мюрата, что было необходимо для правильного отступления армии и вывоза раненых. Имел за французскую кампанию Георгия с золотой саблей за храбрость, а в двадцать шесть лет командовал Переяславским конно-егерским полком.

Не пример ли братьев Акинфовых и рассказы о герое Чесмы послужили причиной решения А. С. Грибоедова оставить в 1812 году научные занятия, успешно законченный Московский университет и записаться на военную службу? Федор и Владимир Акинфовы приходились писателю двоюродными братьями: они были сыновьями родной тетки драматурга по матери.

Легенды, бесконечные легенды. Сколько их связано с, казалось бы, простой и не слишком богатой событиями жизнью А. С. Грибоедова! Легенда о богатстве семьи, в действительности мелких помещиков Владимирской губернии – в принадлежавших родителям Александра Сергеевича трех деревеньках не было сколько-нибудь удобного помещичьего дома.

Легенда о положении матери драматурга в московском свете, где все перед ней якобы заискивали из-за ее злого языка и богатства: у нее в доме бывала вся Москва. Наконец, легенда о стремлении Настасьи Федоровны Грибоедовой любой ценой сберечь сына от опасностей войны и устроить в тылу, подальше от театра военных действий, – полк, в который записался будущий комедиограф, и в самом деле сначала был отправлен в Казань и принял участие в кампании лишь после того, как русская армия перешла границу и двинулась на запад.

Легенда о том, что «Горе от ума» не имело в своей основе никаких биографических посылок. Легенда о Софье, прототипом которой якобы явилась двоюродная сестра А. С. Грибоедова, носившая такое же имя. Легенда о Фамусове, якобы списанном с родного дядюшки Грибоедова. Список легенд можно было бы продолжить, но с Олтуфьевом в той или иной мере связаны именно эти.

Все здесь походило на правду, и все не было правдой. Алексей Федорович Грибоедов, в прошлом лихой суворовский полковник, вышел в отставку одновременно с А. В. Суворовым, не пожелав служить полусумасшедшему императору. О гражданской службе он не думал никогда, тем более в варианте, который проповедовал Фамусов. Мать драматурга была одной из четырех его сестер – самой нелюбимой и к тому же стесненной в средствах. В своем смоленском поместье Хмелите А. Ф. Грибоедов принимал ее каждое лето вместе с дочерью и сыном, и это при том, что брат достаточно демонстративно проявлял свою нелюбовь к «злой дурнушке». Он заказал и повесил у себя в доме портреты всех сестер – кроме Настасьи Федоровны.

Может быть, как раз из-за непривлекательной внешности и тяжелого характера ей не удалось сделать хорошей партии. Бедный родственник-однофамилец не мог принести своей жене ни средств, ни положения в обществе. Однако никакого раздора между супругами не было. Значительную часть времени они проводили в Москве, снимая дома то на Спасо-Песковской площади, то на Остоженке – родовое гнездо родителей Сергея Грибоедова находилось в приходе Николы в Хамовниках. Лето проходило в доме деда на Владимирщине. Другое дело, что вела Настасья Федоровна дела отдельно от мужа. Более того – выдавала ему деньги исключительно под заемные письма, так что, когда Сергея Ивановича не стало, единственным и очень крупным его долгом был долг собственной жене, оформленный необходимыми юридическими документами. В том, что он любил карточную игру, окружающие не видели большого греха. Кто только тогда не играл и не проигрывал зачастую всего состояния! О мотовстве скорее можно было говорить в отношении дядюшки Алексея Федоровича, которого всегда осаждали кредиторы. От кредиторов ему приходилось бежать из собственной Хмелиты и скрываться не в Москве – в Петербурге.

Не располагая средствами сестер и брата, Настасья Федоровна действительно надеялась главным образом на способности сына, никак не экономя на его образовании. Подошла бы и военная служба, но на пути к ней стояло слишком много препятствий и среди них – слабое здоровье сына. А перелом, произошедший в его судьбе в начале Отечественной войны, – сколько с ним связывалось надежд! Впрочем, не было такой семьи, где бы не было воинов и где бы от своих воинов не ждали геройства и подвигов. Настасья Федоровна исключения не составляла.

Однако полк сына направляется в Казань, а первые месяцы Грибоедов вообще проводит вместе с отцом и матерью во Владимире. У него тяжелая форма простуды, от которой он никак не может избавиться, и – что еще хуже – нервное истощение. Он страдает от «нервической лихорадки» и бессонницы. И чрезвычайно показательная деталь. Казалось бы, кому, как не матери, быть озабоченной болезненным состоянием сына, заботиться о нем, но больной Грибоедов предпочитает уехать в деревню знакомых семьи – Лачиновых, где ему предоставляют отдельный маленький домик и где его пользует простая крестьянка-знахарка, главным лекарством которой, по воспоминаниям современников, была сердечная доброта и те бесконечные беседы, которые она вела по ночам с больным. Теплым семейное гнездо Грибоедовых никогда не было.

Оправившийся, Грибоедов следует за своим полком в Казань и затем на протяжении нескольких лет не хочет приезжать в Москву. Его блестящая и холодная храбрость, о которой восторженно писал А. С. Пушкин, не могла себя проявить. А кузены Акинфовы – что ж, они оставались живым укором и матери, и сыну.

Ю. Н. Акинфов, по всей вероятности, даже не успел себя толком почувствовать хозяином Олтуфьева, как решился его продать. В 1759 году село переходит к Ивану Ивановичу Вельяминову, а уже в 1766-м перепродается им графу Матвею Федоровичу Апраксину, почему-то незамедлившему его сторговать графине Наталье Федоровне Брюс, вдове А. Р. Брюса.

Матвей Федорович Апраксин... Собственно, начинать надо было с детства Петра I, когда в конце правления его старшего, сводного брата Федора Алексеевича в царский дом вошла новая царица – юная красавица Марфа Матвеевна Апраксина. Но Федор почти сразу скончался, детей после него не осталось, и царица Марфа весь свой век скоротала никому не нужной вдовой, бледной и безмолвной тенью в кипевшей страстями царской семье. Только Петр относился к ней с непонятным сочувствием, даже симпатией, возил на ассамблеи, пока не тронулась Марфа Матвеевна умом и странности ее не стали бросаться в глаза. Но и недолгого ее пребывания на престоле оказалось достаточно, чтобы вышли в люди царицыны братья, ставшие ближайшими и довереннейшими сподвижниками Петра I – Федор и Петр Матвеевичи, – и разгулялся во всю свою молодецкую силу младший – Андрей.

Служить Андрей не служил, толку от него никогда не было, зато нравам былой боярской вольницы не изменял никогда. За одно Петр журил, за другое грозил, пока Андрей Матвеевич не прибил со своими людьми дворянина Желябужского с сыном. Мало что прибил, но, призванный Петром к ответу, отрекся от дела своих рук. От наказания кнутом спасла царица Марфа, едва не на коленях вымолившая пощаду у Петра. Зато постигла Андрея иная кара – с него был написан портрет с надписью «Андрей Бесящей» и повешен в том покое Преображенского дворца, где собирались царские ассамблеи. «Андрей Бесящей», наполовину шут, наполовину объект для издевок, так и остался в царском собрании в так называемой Преображенской серии.

Между тем Петр со временем сменил гнев на милость. В 1722 году Бесящей получил титул графа и придворный чин обершенка. При Петре II он стал генерал-майором и наследовал все огромное состояние брата Федора, адмирала. Но хотя Бесящей и пережил своих братьев, сам умер в 1731 году, передав апраксинские богатства единственному сыну, Федору Андреевичу, который к тому моменту имел чин генерал-лейтенанта. Среди полученных последним от вступившей на престол Елизаветы Петровны наград находился и земельный участок будущего Апраксина Двора в Петербурге. Детей у Ф. А. Апраксина было много, но Апраксин двор он завещает сыну Матвею, в котором, кажется, оживает характер деда.

Современники с любопытством наблюдали, как в 1780 году М. Ф. Апраксин продал этот участок своей сестре, Н. Ф. Ласунской, которая, нимало не медля, перепродала его другой сестре – А. Ф. Разумовской, а А. Ф. Разумовская позднее утвердила его за внуком Матвея Федоровича. Олтуфьево постигла в чем-то схожая с Апраксиным Двором судьба. Можно было удивляться быстроте, с которой М. Ф. Апраксин поторопился разделаться с былой акинфовской вотчиной. Еще удивительнее казались действия покупательницы.

Н. Ф. Брюс – третья жена племянника знаменитого Я. В. Брюса, Александра Романовича. Первой женой А. Р. Брюса стала Анастасия Михайловна Долгорукова, дочь члена Верховного тайного совета. В июле 1729 года такой брак обещал блестящую придворную карьеру: родство с любимцами императора стоило дорого. Постигшая Долгоруковых опала разрушала все надежды, и все же А. Р. Брюс с завидным упорством продолжал рассчитывать на выгодную женитьбу. Ровно через шестнадцать лет, в июле 1745 года, его жены не стало – в декабре он вступает в брак с другой представительницей той же семьи, на этот раз с самой «государыней-невестой» Петра II, отбывшей все перипетии многолетней ссылки Екатериной Долгоруковой.

Что заставляло торопиться далеко не молодого жениха, слишком недавнего вдовца? Все знали нелегкий характер Долгоруковой, самовлюбленной, заносчивой, способной жить одними воспоминаниями о едва не достигнутом престоле. Говорить о красоте «государыни-невесты» в ее тридцать с лишним лет, из которых десять прошли в тяжелейшей ссылке, тем более не приходилось. Оставались тщеславие и известный расчет: не каждый мог похвастаться женой, так тесно связанной с престолом. Только и на этот раз А. Р. Брюса ждало разочарование: через несколько дней после женитьбы его супруги не стало.

В третий раз выбор пал на Н. Ф. Колычеву. Соображения придворной карьеры отступили перед юностью невесты: она была моложе жениха на двадцать шесть лет. Может быть, здесь сыграло свою роль и то, что жили будущие супруги в полном смысле слова через улицу. Брюсам принадлежал дом № 14 по Большой Никитской улице, Ф. Г. Колычеву – участок дома № 9 и хорошо сохранившийся дом № 11 – нынешний Рахманиновский зал, в котором в конце позапрошлого столетия помещалось училище синодальных певчих.

Боярские дворы

Дом Брюса. Б. Никитская, 14.

Правда, говорить о точной разнице в возрасте супругов трудно. Источники существенно расходятся в определении даты как рождения, так и смерти А. Р. Брюса. Лобанов-Ростовский в своей «Родословной книге» называет 1708–1752 годы, тот же год смерти повторяют и ряд советских авторов, в том числе Е. Ф. Николаев в книге «Классическая Москва». Однако в родовом склепе Брюсов, в селе Глинки бывшего Богородского уезда, указаны 1704 и 1760 годы. Разница в восемь лет – существенная разница, но в то время как составитель «Родословной книги» ничем не обосновывает приводимые сведения, данные надгробной надписи, сделанной вдовой и сыном, не вызывают сомнений. Кстати сказать, в той же самой Иоанно-Богословской церкви был поставлен надгробный памятник невестке А. Р. Брюса – одна из лучших работ автора памятника Минину и Пожарскому, скульптора И. П. Мартоса, в настоящее время хранящийся в Третьяковской галерее.

Покупкой Олтуфьева Н. Ф. Брюс-Колычева хотела, по-видимому, возместить потерю Глинок, в которых до того времени жила с мужем и которые переходили к единственному сыну умершего, Я. А. Брюсу, как и московский дом на Большой Никитской. Со временем ему придется выступить в роли московского генерал-губернатора, и представленный им Екатерине II в 1775 году проект перепланировки Москвы надолго определит облик и перспективы развития города. В поступках Н. Ф. Брюс непонятно другое. Приобретя Олтуфьево в 1766 году у М. Ф. Апраксина, она спустя всего лишь два года поспешила расстаться с ним, перепродав село А. А. Риндеру.

В ряду былых родовитых владельцев села новое имя выглядело достаточно неожиданным. Доктор медицины Альтдорфского университета Андрей Андреевич Риндер находился на русской службе с 1733 года при так называемой Оренбургской комиссии. В 1765 году он получил назначение московским штадт-физиком, что и побудило его обзавестись недвижимой собственностью в окрестностях старой столицы.

Однако вскоре А. А. Риндера не стало. В документах возникает очередное расхождение в датировке его смерти, приводимой в общеизвестном биографическом словаре Русского биографического общества. Биографический словарь называет 1770 год, тогда как связанные с правами на Олтуфьево документы свидетельствуют о 1771 годе, когда село перешло по наследству к детям врача – Якову и Софье. Оба они были очень молоды, если судить по тому, что Я. А. Риндер получает звание доктора медицины в Страсбурге лишь в 1778 году. А в 1786 году материалы Вотчинной коллегии по городу Москве (книга № 32, дело № 26) отмечают продажу Олтуфьева братом и сестрой князю Степану Борисовичу Куракину. Годом позже Я. А. Риндер был назначен профессором Московской медико-хирургической школы. В течение 1790-х годов он состоял акушером Тверской губернской управы.

Скромный медик и блистательный аристократ, чей московский дом на Мясницкой улице (будущее здание Почтамта) привлекал весь высший свет, славился изысканнейшими обедами и ужинами, единственной в своем роде кухней, богатейшими праздниками, – таков был неожиданный поворот в истории Олтуфьева. Сам С. Б. Куракин не стремится к придворной жизни, но вся его семья, родственники и братья связаны со двором, обладают немалым весом в государственных делах и огромными состояниями. Новый владелец Олтуфьева не составлял исключения, разве что отличался большими хозяйственными способностями – широко тратя деньги, постоянно увеличивал свои богатства, получая огромные доходы с имений, рядом со своей роскошной усадьбой в Тверской губернии устраивал процветающую полотняную фабрику.

Покупка новой подмосковной не была прихотью. С. Б. Куракин оказался перед необходимостью переустройства своей семейной жизни, а в связи с этим и ухода в отставку. Обе столицы с интересом наблюдали за разыгравшимся скандалом: после одиннадцати лет супружеской жизни княгиня Куракина оставила мужа ради его родного дяди, известного московского красавца С. С. Апраксина. Князь настаивал на немедленном формальном разводе и вместе с тем задумывал новую женитьбу, которая должна была восстановить ущерб, нанесенный его репутации. Как утверждали современники, чувства уступали здесь оскорбленному самолюбию и тщеславию.

Внук известного Никиты Ивановича Панина, С. Б. Куракин по желанию своего дяди и опекуна был отправлен в свое время для пополнения образования в Швецию. Когда-то из своей долголетней дипломатической миссии именно в Швеции Н. И. Панин привез идеи необходимости ограничения самодержавия законами конституционной монархии. Рассчитывая на возможность заставить Екатерину II принять эти условия как правительницы и опекунши при малолетнем Павле, Н. И. Панин оказался среди тех, кто помог принцессе Ангальт-Цербстской захватить российский престол, но обманулся в своих ожиданиях. Зная влиятельность своего недавнего союзника, Екатерина не была в состоянии избавиться от него открыто, но борьба между ними продолжалась, не ослабевая. И это по желанию Н. И. Панина его секретарь Д. И. Фонвизин занимался составлением проекта первой русской конституции.

Но то, что составляло смысл жизни и деятельности деда, никак не коснулось внука. При первой же возможности С. Б. Куракин оставил Швецию, чтобы поступить волонтером в армию, сражавшуюся с турками под командованием другого его деда, Петра Ивановича Панина. Молодого офицера отличали храбрость, любовь к военному делу, но и только. Науки остались ему навсегда чужды. Недаром родная тетка писала о нем: «Я бы очень желала, чтобы по окончании кампании подумали несколько об его воспитании: кажется, героем сделаться ему время не ушло бы, а к наукам привыкать не всегда равно способно, особливо ему, который жестоко неглижирован».

На деле турецкая кампания сменилась польской, польская – отправкой на подавление Пугачевского восстания. И, может быть, единственным воспоминанием о взглядах деда явилось нежелание С. Б. Куракина принимать участие в этой, по его выражению, «жестокой комиссии» и «мерзкой зимней кампании». В 1783 году С. Б. Куракин участвовал в Крымском походе, а спустя шесть лет в чине генерал-майора вышел в отставку. Жизнь со своей второй женой, Е. Д. Измайловой, он начал строить в подмосковном Олтуфьеве.

Здесь среди многочисленных гостей у него бывали И. А. Крылов, баснописец В. В. Измайлов, И. И. Дмитриев, автор «Недоросля» и «Бригадира» Д. И. Фонвизин. Коротко был знаком Куракин с замечательным портретистом Федором Рокотовым – оба они выступали основателями московского Английского клуба, первоначально помещавшегося в здании Гагаринского дворца у Петровских ворот.

Перестроенная, расширенная, а в старых частях обновленная усадьба в Олтуфьеве стала очень популярной среди москвичей. Строительным работам существенно способствовало назначение С. Б. Куракина в период правления Павла I начальником Экспедиции Кремлевского строения. Правда, эту последнюю должность князь занимал недолго – в 1805 году С. Б. Куракина не стало. Детей князь не имел. Подмосковная осталась в руках его вдовы, намного пережившей своего супруга, – Е. Д. Куракина умерла в 1841 году. «Куракинский период» в истории Олтуфьева растянулся больше чем на полвека. Зато дальше начинается опять стремительное мелькание имен.

В 1842 году, непосредственно после Е. Д. Куракиной, вступает в права владения селом Д. П. Приклонский. Среди многочисленных русских дворянских родов Приклонские стали предметом специального изучения одного из специалистов по генеалогии – Ювеналия Воейкова. Но написанное им «Родословие краткое историческое дворян Приклонских» вышло в Москве в 1796 году. О последующих представителях семьи можно собрать лишь отдельные упоминания. Владелец Олтуфьева был сыном камергера, которого справочники назвали также поэтом-лириком. Поводом для подобного определения послужило то, что П. Н. Приклонский выступил с посвященными императору Александру I стихами.

Николай Арсеньевич Жеребцов был владельцем Олтуфьева с 1849 года. В надгробной надписи на Никольском кладбище петербургской Александро-Невской лавры приведены годы его жизни – 1807–1868 и чин – действительный статский советник. Казалось бы, один из высокопоставленных чиновников XIX прошлого столетия, и ничего больше. В действительности Н. А. Жеребцов представлял собой фигуру очень своеобразную, к тому же он вошел в историю русской литературной критики. Инженер путей сообщения по образованию, он успел за свою сравнительно недолгую жизнь побывать и виленским гражданским губернатором, и вице-директором так называемого Третьего департамента Министерства государственных имуществ. Н. А. Жеребцов избирался членом Вольного экономического общества и успешно выступал как скульптор-любитель. Его перу принадлежит ряд трудов по экономическим вопросам: «О двух современных экономических вопросах» (1849), «Хозяйственные заметки об Англии и Шотландии» (1862), ряд политических брошюр.

В годы жизни и работы в Олтуфьеве Н. А. Жеребцов выпустил в Париже на французском языке свою «Историю цивилизации в оссии» (1858), вызвавшую две критические статьи Добролюбова. Концепция Жеребцова сводилась к отрицанию прогрессивного смысла Петровских реформ, якобы лишивших Россию своеобразного национального пути развития. По мнению автора, лишь ценой потери большого количества времени и сил можно было преодолеть безусловно вредное влияние Запада во всех областях науки и просвещения. Именно это утверждение националистического изоляционизма вызвало резкие возражения со стороны представителей передовой критической мысли России середины XIX века, в том числе Н. А. Добролюбова.

Характерно, что вкусы Жеребцова нашли свое отражение и во внешнем облике усадьбы. В 1851 году у главного усадебного дома появилась галерея на псевдорусских кувшинообразных столбах.

Со смертью в 1868 году владельца усадьбы его вдова, урожденная М. Н. Денисова, рассталась с Олтуфьевом. Среди имен очередных владельцев мелькают имена Г. И. Алеевой, М. И. Лачиновой, с 1884 года – барона Н. В. Корфа. Последний был связан с Л. Н. Толстым. Оба они состояли почетными членами Общества распространения полезных книг, при котором Н. В. Корф, кроме того, возглавлял Комиссию по бесплатному снабжению нуждающихся школ книгами. Имя Н. В. Корфа упоминается в документах только до 1888 года, когда хозяином усадьбы становится Г. М. Лианозов.

...Что ж, сомнений не оставалось: стоило пойти на любые расходы, чтобы провести лето именно в этом живописнейшем и благоустроенном уголке ближнего Подмосковья. Авторы изданного в 1930 году справочника «Дачи и окрестности Москвы», кстати сказать, члены Общества изучения русской усадьбы, не жалели восторгов в своих описаниях. Речь шла о платформе Савеловской железной дороги: "В 1/2 километре от платформы, на повороте идущей от станции железной дороги, начинаются дачи поселка Лианозово. В прекрасном смешанном лесу хорошо распланировано около 100 дач. Затейливой архитектуры, с крытыми верандами и балконами. На пруду купанье и катанье на лодках. Местность довольно сухая.

Цены на дачи очень высокие: от 150 до 500 рублей за сезон. Есть кооператив, пекарня, ларьки, клуб, кино, библиотека, спортивная площадка и телефон-автомат. Ближайшая больница в 1 километре в Алтуфьеве. У станции стоянка извозчиков, которые берут за проезд до поселка 1 рубль.

Село Алтуфьево в 2-х километрах от платформы, насчитывает около 70 крестьянских дворов, имеется пруд. Дачников ввиду отдаленности бывает мало". И дальше перечисление возможных прогулок.

По растянувшейся на два километра аллее до запущенного старого парка Неклюдова, иначе Владимирского, или Сретенского, с любопытной каменной ротондой церкви, построенной в 1806 году и сохранившей в интерьере лепные карнизы, гризайльные – черно-белые тоновые росписи и деревянную резьбу.

В пяти километрах Петровское-Лобаново, иначе Козлово или Злобовка, на реке Химке, с остатками парка и каменной церковью 1829 года. К нему было причастно в 1770-х годах имя Г. А. Потемкина-Таврического.

И еще в трех верстах Вешки – с полукружием деревянного с крыльями флигелей нехитрого дома начала XIX века и деревянной же церковью 1767–1769 годов, где расположился Зоотехнический институт.

Или Липки-Алексейск с превосходным архитектурным ансамблем, выстроенным в начале XX столетия по проекту И. В. Жолтовского, – каменный дом в окружении полуциркульных, завершенных флигелями галерей, широкая лестница к пруду, беседки, арочный мост, здания конюшен. Наконец, соседнее, совсем близкое Бибирево на речушке Олешинке, с его мозаикой архитектурных стилей: деревянная церковь 1756 года, колокольня 1825 года и большой каменный собор 1894 года. Среди такого разнообразия данных никаких сведений не было только об одном Алтуфьеве, как оно теперь стало писаться. Никаких!

Другой справочник тех же лет – «Окрестности Москвы» – восполнял этот пробел немногими и в большей своей части анекдотическими сведениями. Обращаться к архивным данным, к трудам историков авторы не испытывали ни малейшей нужды. О поселке сообщалось, что был он выстроен неким помещиком, от фамилии которого и получил свое название. Лианозов якобы отличался крутым нравом и любовью к охоте. Он дал зарок построить церковь, если ему удастся подстрелить десятерых волков и трех лисиц. Причина подобного счета оставалась неизвестной. Но как только Лианозов обет выполнил, церковь была сооружена, а на ее стенах сделаны непонятные для окружающих мемориальные записи. «По сие время, – добавлял словоохотливый автор, имея в виду уже сам помещичий дом, – хранит здание на своих стенах исторические надписи, относящиеся к 40-м годам прошлого (XIX. – Примеч. ред.) столетия».

Легенда о помещике, само собой разумеется, найти подтверждение не могла. Г. М. Лианозов был известной в Москве, точнее, в московских финансово-предпринимательских кругах фигурой. Жил он в Большом Гнездниковском переулке, в собственном доме, имел звание потомственного почетного гражданина и искал во всех направлениях возможности наиболее выгодного применения своих немалых капиталов. Одной из таких возможностей стало строительство рядом с поместьем дачного поселка, получившего название Лианозово, доходных домов в центре Москвы, театра в Газетном переулке. При этом Г. М. Лианозов усиленно участвовал в различных благотворительных учреждениях, что помогало ему завязывать необходимые отношения с представителями высоких дворянских и даже придворных кругов. Он входит в качестве одного из директоров в Попечительный комитет о тюрьмах, в качестве кандидата в члены Комитета Московского общества пособия несовершеннолетним, освобождаемым из мест заключения. Это Общество находилось в Москве на особом положении. Основанное в 1885 году, оно располагалось в Кремле, в здании Судебных установлений, причем в той же роли, что и Г. М. Лианозов, в нем выступал известный книгоиздатель И. Д. Сытин.

Имена Г. М. Лианозова и его жившего в Астрахани брата фигурируют среди членов Александровской общины сестер милосердия «Утоли моя печали», которая находилась под покровительством самого императора, а в числе почетных членов имела многих представителей царской семьи. Наконец, владелец Алтуфьева-Лианозова выступает в качестве руководителя – старшего члена совета Каспаровского приюта для бедных армян при Крестовоздвиженской армянской церкви, располагавшегося в Армянском переулке. Помещик-охотник с крутым нравом был в действительности крупным и умелым дельцом предреволюционных лет. Об этом говорили городские справочники того же времени, учетные книги капиталов, списки промышленных предприятий России, документы московской полиции. Те же самые полицейские архивы говорят и о том, что в поселке Лианозово проходили военно-тактические занятия боевой дружины печатников Городского района столицы.

Последний владелец Алтуфьева-Лианозова и вновь родившегося дачного поселка... Нет, на нем нельзя закончить историю селения на речке Самотышке. Существовали еще два имени, тесно связанных с олтуфьевскими местами, – душевные друзья А. С. Пушкина, братья Александр и Никита Всеволодовичи Всеволожские. Вторым браком Никита Всеволожский был женат на Екатерине Арсеньевне, урожденной Жеребцовой, сестре Н. А. Жеребцова. Их семьи поддерживали самые дружеские отношения, постоянно бывали друг у друга.

Никита Всеволожский познакомился с поэтом, когда по окончании лицея Александр Пушкин поступил в Коллегию иностранных дел. Объединяло их многое: литература, театр, общие друзья и главное – литературно-политическое общество «Зеленая лампа», основанное Всеволожским. «Ты помнишь Пушкина, проведшего с тобой столько веселых часов, – Пушкина, которого ты видел и пьяного, и влюбленного, но всегда верного твоим Субботам», – напишет ему поэт в октябре 1824 года из Михайловского. Одна из драгоценностей Пушкинского Дома в Петербурге – так называемая «Тетрадь Всеволожского». Эту рукопись своих стихов Пушкин «полу-продал, полу-проиграл» Н. В. Всеволожскому весной 1820 года и сумел себе вернуть только в 1825 году. В петербургском доме «лучшего из минутных друзей», как называл Никиту Всеволожского поэт, 13 декабря 1836 года А. С. Пушкин, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, В. Ф. Одоевский и Михаил Виельгорский сочинят «шуточный канон» в честь М. И. Глинки после премьеры оперы «Жизнь за царя». И долго поэта не будет оставлять мысль вывести в романе «дом Всеволожских». А рядом были виднейшие музыканты тех лет – А. А. Алябьев, А. Н. Верстовский, А. Е. Варламов. Всеволожский сам был превосходным певцом, а в его семье музыкальные традиции передавались из поколения в поколение.

Точнее всего сказал о существе того, что делал Никита Всеволожский, декабрист Михаил Фонвизин в своих показаниях на следствии по поводу событий на Сенатской площади: «Члены Союза учреждали и отдельные от него общества, под влиянием его духа и направления; таковы были общество военное, которого члены узнавали друг друга по надписи, вырезанной на клинках шпаг и сабель: „За правду“, литературные – одно в Москве, другое в Петербурге, последнее под названием зеленой лампы, и две масонские ложи, из которых большинство братии состояло из членов Союза Благоденствия». Поэтому, обращаясь к членам созданного Никитой Всеволожским общества, Пушкин с особым значением мог написать:

Для вас, союзники младые,

Надежды лампа зажжена!

И последние годы жизни одного из ближайших союзников поэта и декабристов были связаны с селом на веселой речке Самотышке.

«Бояре висячие»

О картине ничего не было известно: ни имени художника, ни названия. То есть они, конечно, были. Были когда-то. Но живописец не оставил своего имени на холсте, и оно забылось, а сюжет стал определяться условно. Пожилой мужчина с гривой седых, падающих на плечи волос, с растрепанной бородой, в остроконечной короне и с трезубцем в правой руке. Конечно, не портрет. Скорее, изображение мифологического существа – древнегреческого бога морей Посейдона или Нептуна, как его называли римляне.

Это ему полагалось иметь длинные седые волосы, олицетворявшие потоки воды, корону в знак власти над всеми морскими стихиями и трезубец, способный в мгновение ока воцарять тишину на океанах или вызывать бурю. «Нептун» – так и был назван холст, хранящийся в запасниках Третьяковской галереи.

Третьяковка не богата живописью петровских лет. Сам П. М. Третьяков заинтересовался прошлым русского искусства поздно, да и специальными розысками относящихся к нему произведений не занимался. Все остальное пришло после 1917 года путем присоединения к галерее других художественных собраний, вроде И. Е. Цветкова, случайных поступлений и закупок. Другое дело – Русский музей, с момента своего основания рассчитанный на полноту обзора всей художественной истории, пополнявшийся из неисчерпаемых фондов императорских дворцов.

Наверное, поэтому исследователи-москвичи не слишком охотно брались за изучение искусства петровского времени: не ездить же за материалами в другой город, пусть еще недавно совсем близкий и доступный, когда своего, хоть иного, полным-полно. Но мне постоянно приходилось работать в Петербурге-Ленинграде. Впечатления от живописи начала XVIII века были слишком свежи и ярки. Московский «Нептун» явно напоминал тех грубоватых, сильных людей с крупными лицами, могучими руками и пристальным взглядом – современников Петра, чьи портреты висели в Петровской галерее Зимнего дворца, встречались в залах Русского музея.

...Скупые солнечные лучи сквозь переплетенные хитроумными решетками рамы церковных окон, теснота старого придела, путающиеся под ногами ступеньки – там был вход, там амвон, там иконостас. Сладковатый запах ладана, неистребимая синеватая его дымка в парусах почерневших сводов. Когда-то тихая и уютная церковь Николы в Толмачах, где десятки лет советского режима Третьяковская галерея держала свои картины и скульптуры. И среди этого разнобоя картин, больших, маленьких, огромных, таких разных по времени, почеркам художников, сюжетам, лицо, жесткое, сильное, почти суровое, прошедшего большую часть своей жизни человека.

Боярские дворы

Н.х. Я.Ф. Тургенев (ум. 1695). Конец XVII – начало XVIII в.

Раз за разом, приходя в запасники, встречаясь с неприветливым взглядом человека в маскарадной короне, думалось: кем же мог быть этот бог морей? Нептун был популярен в петровское время. Самый холст, особенности письма, примитивная еще его манера, очень общо намеченная одежда говорили о тех же годах. И, наверное, эти мысли так и остались бы мыслями между прочим, если бы однажды в архиве мне не попалась на глаза опись имущества дворца в Преображенском – того самого, в котором жил Петр.

От царских подмосковных, тем более XVII века, дошло до наших дней очень мало. Еще можно силой воображения воскресить дворец в Измайлове: как-никак сохранились его изображения на гравюрах тех лет и продолжают стоять сегодня памятью о нем ворота ограды, мостовая башня, собор, хоть и встроенный в нелепые унылые крылья николаевских казарменных богаделен. Можно себе представить дворец в Коломенском на пологом берегу широко развернувшейся реки, между остатками палат, стен, старого огорода и стремительно взметнувшейся ввысь свечки храма Вознесения – ведь существует же его превосходно выполненная и так часто воспроизводившаяся модель. А Преображенское – какие в нем найдешь ориентиры петровского времени?

Сегодня здесь перед нами корпуса завода «Изолит», прозрачные павильоны метро, нестихающая суетня трамваев, сплошной, до горизонта, чертеж широко расступившихся белесоватых высоких, перепутанных паутиной балконов жилых домов. Правда, еще кое-где встретишь и рубленый дом с резными подзорами на покачнувшемся крыльце. Есть и речонка в заросших лебедой берегах. Но как и где поместить здесь Петровский дворец?

Боярские дворы

Н.х. М.Ф. Нарышкин («патриарх» Милака) (ум. 1692). Конец XVII – начало XVIII в.

...Сначала главным было Черкизово. Эту землю на реке Сосенке получил золотоордынский царевич Серкиз, примкнувший к Дмитрию Донскому. Сын царевича, Андрей Иванович Серкизов, был воеводой Коломенского полка на Куликовом поле, где и погиб. Разросшееся село в 1377 году находилось во владении московского митрополита Алексея, в свою очередь завещавшего его московскому Чудову монастырю. Сюда-то и пролегла из Москвы в том же XIV столетии дорога – через нынешнюю Стромынку, Преображенскую улицу и Преображенскую площадь.

Черкизово упоминается и в духовной великого князя Василия I, сына Дмитрия Донского, который отказал – завещал село сыну Ивану вместе с Мытищами, Кожуховом и Измайловом. Другое Черкизово, опять-таки из владений золотоордынского царевича, – на реке Москве, в 12 верстах от Коломны, передал согласно духовной 1462 года великий князь Московский Василий Васильевич Темный жене своей Марье Ярославне.

Рядом с дорогой на Черкизово лежала в XVI веке Собакина пустошь, принадлежавшая московскому Алексеевскому девичьему монастырю. Постоянно охотившийся в этих местах царь Алексей Михайлович решил в 1650-х годах построить на берегу Яузы дворец, охотничий по своему первоначальному назначению. Задолго до рождения Петра и самой женитьбы царя на Наталье Кирилловне.

Боярские дворы

Н.х. А.М. Апраксин (1663–1731). Конец XVII – начало XVIII в.

...Сомнений не оставалось: посольство в Константинополь должно было ехать. Переговоры с Оттоманской Портой становились неизбежными перед лицом год от года возраставших притязаний турецкого султана. На этот раз, впрочем, кроме обычного дипломатического розыгрыша, который предстояло провести одному из самых талантливых дипломатов времен Алексея Михайловича – боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордыну-Нащокину, посольство могло рассчитывать и на очень существенную помощь скрытых союзников. Могущественная торговая компания купцов из Новой Джульфы обращалась к своим соотечественникам-армянам, жившим под властью султана, всеми доступными им средствами содействовать успеху русских дипломатов. Да и как могло быть иначе, когда на московского царя – единственного – возлагалась надежда, что поможет в освобождении давно потерявшей независимость и разделенной Армении.

Боярские дворы

Н.х. Портрет неизвестного с трубкой. Начало XVIII в.

И вот старательнейшим образом подготовленное посольство готово тронуться в путь. Огромный караван снабжен необходимыми грамотами и документами, подарками, снаряжением, охраной.

Время не терпит, но, оказывается, все может подождать, пока главный переводчик посольства и правая рука посла Василий Даудов отвезет и представит царю только что прибывшего в Москву «Кизилбашския земли армянския веры живописца» Богдана Салтанова. Да-да, всего-навсего живописца, которых и без того было вполне достаточно в штате Оружейной палаты. Необычная поездка в Преображенское, где безвыездно жил летним временем Алексей Михайлович, и – вещь уж и вовсе необъяснимая! – трехмесячное пребывание Богдана Салтанова в Преображенском. Без малейших отметок в делах Посольского приказа, без распоряжений по Оружейной палате, которой подчинялись все царские художники.

Салтанов работал – вне всякого сомнения. Работа его устраивала царя – и здесь не может быть двух мнений. Разве мало того, что «корм и питье» отпускаются Салтанову с Кормового царского двора, а по возвращении из Преображенского в Москву он получает право на самое почетное, никогда не достававшееся его собратьям-художникам жилье – в Китай-городе, на Посольской улице, на дворе, которым пользовался для своих подопечных Посольский приказ. А когда через полгода вспыхивает на этом дворе пожар, Салтанову выдается «на пожарное разорение» втрое больше денег, чем любому из жалованных царских живописцев. Работа в Преображенском сделала свое дело! Новый живописец умел все: расписывать покои и «подволоки» – потолки, проектировать и отделывать обои, все виды новомодной мебели, писать портреты, пейзажи и гравировать. В Преображенском хватало всякой работы.

Боярские дворы

Н.х. Ф.И. Веригин Конец XVII – начало XVIII в.

Но уж и вовсе любимым местопребыванием царя становится Преображенское после женитьбы на Наталье Кирилловне. Во дворце была оборудована по этому случаю даже специальная Комедийная хоромина – театральный зал, где 17 октября 1672 года состоялось первое представление придворного театра. По приказу Алексея Михайловича велено было «на комедии действовать из библии книгу Есфирь». Организовывал постановки и руководил труппой пастор Грегори.

После смерти Алексея Михайловича дворец в Преображенском становится постоянным жильем Натальи Кирилловны с маленьким Петром и царевной Натальей Алексеевной. Слишком неблагоприятным, да и попросту опасным становилось для семьи пребывание в Кремле, где власть находилась в руках детей Алексея Михайловича от первой жены – Марьи Ильиничны Милославской.

Расположенный на правом берегу Яузы, охотничий дворец занимал около двух с половиной десятин. Кроме того, по обоим берегам реки к нему было приписано еще около двадцати десятин. В 1684 году по желанию Петра на левом берегу Яузы закладывается потешный городок – регулярная земляная с деревянными частями крепостца – Прешбург. Годом позже в Прешбурге были построены две рубленые избушки с сенями для гарнизона потешных солдат. Здесь сосредоточивается руководство новыми воинскими частями, складываются новые учреждения для управления государством, в частности возникает Преображенский приказ и Тайная канцелярия при нем, ведавшая борьбой с политическими врагами Петра. Около Прешбурга проводятся маневры потешных, и здесь же спускается на Яузу найденный в амбарах Измайлова парусный бот – знаменитый ботик Петра, «дедушка русского флота».

Но все это лишь первое впечатление. Опись тянула к себе, заставляла представить себе каждую отдельную комнату, всмотреться в мелочи ее обстановки. В спальне ее величества государыни императрицы (значит, Петр приезжал сюда и с Екатериной I!) стены и потолок были обтянуты одинаковой зеленой камкой, как называлась китайская шелковая с разводами ткань. В русском быту долго держалась поговорка о конце человеческой жизни: кто в камке, кто в парче, а кто и в холсту, по тому ж мосту. Под цвет камки было и зеленое затягивавшее пол сукно. Зато завесы и подзоры у окон сделаны из камки (камчатные!) голубой. От обстановки остался круглый липовый стол с откидывающимися краями, кожаные стулья, маленькое круглое зеркальце в свинцовой оправе и большой, в золотой раме, образ Божией Матери Всех Скорбящих Радости.

У царицыной спальни была особая маленькая прихожая, где потолок и стены покрывала голубая камка в сочетании с камчатными красными с подзором завесами на двух окошках. Здесь тоже стоял липовый, но уже «четвероугольной» стол, плетеные стулья, висело одинокое зеркальце в свинцовой оправе рядом с двумя картинами в золоченых рамах. В красном углу находился род молельной: большой образ Екатерины Великомученицы в золоченом иконостасе и образ Сергия Чудотворца в серебряном вызолоченном окладе.

Боярские дворы

Н.х. Князь Н.М. Жировой-Засекин. Конец XVII – начало XVIII в.

Прихожая перед спальней Петра отличалась большими размерами. Пол и потолок были под алой камкой, пол – под неизменным зеленым сукном, на двух окошках – «завесы камчатные алые с подзором». Вокруг стен двенадцать кожаных стульев с зелеными камчатными подушками. Для царя – кресло, обитое золоченой кожей. Два – круглый и «четвероугольной» – стола резных, как их называли, «столярной работы». Несколько плетеных стульев. Непременное кругленькое зеркальце в свинцовой оправе. Никаких картин, зато несколько образов – «Пресвятыя Богородицы неокладной в иконостасе резном золоченом», «Сошествия Святого Духа – на стекле, в рамах черных», «Спасителев в рамах золоченых». И неожиданная деталь – «кораблик вощаной зеленый из свеч».

Образов не было только в токарне, кроме «неокладного богородицына», где все место занимали четыре станка «токареных дубовые с оправой железной, 29 штук токаренных инструменту, сомострел железной сибирской» и необходимый для работы раздвижной липовый стол.

Зато покой против передней горницы выглядел как настоящая картинная галерея. По его стенам стояли обитые красным сукном лавки, сундук, посередине – раздвижной дубовый стол, а на стенах рядом с «Распятием Господним на полотне в рамах черных» – «семь картин в рамах черных на бумаге, две картины без рам бумажных, картина в рамах черных, картина маленькая в черных рамах, картина в черных рамах бумажная, картина в черных же рамах бумажная, ланкарта». Иными словами, набор гравюр, с которыми соседствовала единственная картина маслом – «Арапская персона». В конце XVII века гравюры ценились выше живописи, во всяком случае отечественной.

Боярские дворы

Н.х. Стольник И.А. Щепотьев (ум. после 1700 г.). Конец XVII – начало XVIII в.

В столовой стены и пол были обтянуты зеленым сукном. Зеленым сукном были обиты лавки вокруг раздвижного дубового стола. Рядом с образом Спасителя два образа Богородицы, оба на полотне, и резное алебастровое Распятие. И десятки картин и гравюр, начиная с «Персоны Его Императорского Величества Петра Первого на бумаге в рамах золоченых», разнообразных ландкарт, портретов римских пап и русских патриархов, видов Азовской баталии и Кронштадта, изображений кораблей и их оснастки, различного оружия, а также «письменной арифметики». Здесь же находились корабельный и два стенных компаса и большая по тем временам редкость – шкаф, оклеенный орехом, «на средине картина за стеклом, над ним три статуйки, два ножника жестяных, коса мушкарадная в змеиных головках».

Боярские дворы

Н.х. С.Я. Тургенев («Нептун»). Начало XVIII в.

Что касается применявшейся посуды, то она хранилась в так называемой казенной горнице, богатой хрустальными стаканами, кубками, бутылочками, «рюмками с фонтанами», китайскими чайниками, скляницами с лекарством. Отдельно оговаривались, как наиболее ценные, «кубок с крышкою хрустальною на нем артиллерия», «кубок самой большой глаткой кубовастой» (Большого Орла!), «братинка круглая, в ней фанталец», кубок резной с гербом, яшмовые белые чарки и «чашки Измайловского дела» – изделия местного Измайловского стекольного завода, которым Петр особенно гордился.

Ассамблеи и празднества Всешутейшего собора происходили в столовой и в передней горнице с обитыми зеленым сукном лавками по стенам, большим раздвижным дубовым столом и обитыми на манер XVII века красным сукном дверями. В передней висели три образа Богородицы, в том числе особенно чтимый Петром Всех Скорбящих Радости, «образ Спасителев на меди за слюдою». На стенах – все те же маленькие в свинцовых оправах зеркала и два «подсвечника стенных китайских».

Боярские дворы

Н.х. Алексей Васильков (ум. после 1715 г.). Конец XVII – начало XVIII в.

Рядом с зеркальцами в тяжелой свинцовой оправе множество гравюр – «картин на бумаге», как их называли, с изображением морских баталий, крепостей, кораблей, а в зале к тому же целая галерея портретов. Они-то и заставляли подумать о «Нептуне». Да, впрочем, иначе и не могло быть.

Опись 1739 года имела несколько вариантов. То ли составлявший ее чиновник не мог найти необходимых формулировок, то ли пытался переписать в окончательном виде без помарок. Во всяком случае, в одном варианте портреты перечислялись только частично, причем среди них фигурировал и «Нептун», но без имени изображенного лица. В другом – каждый из «бояр висячих», как называлась вся серия, определялся очень подробно. Общее число полотен в обоих случаях оставалось неизменным. Не третьяковский ли это «Нептун»? Одно непонятно: как входившая в состав дворцового имущества картина могла оказаться в частных руках, откуда ее приобрела галерея? Оказывается, существовало обстоятельство, делавшее предположение о связи «Нептуна» с Преображенским дворцом достаточно вероятным, а поиск в этом направлении оправданным.

Преображенское постигла судьба, им самим предопределенная. Родившиеся в подмосковном селе планы требовали простора, иных, невиданных масштабов. Сначала Воронеж – строительство флота, потом берега Невы... Новая столица окончательно увела Петра из Москвы. На места, где проходила юность, не хватало времени, а лирические воспоминания были не в характере людей тех лет.

Один из иностранных путешественников, побывавших при Петре в Ново-Преображенском, как его стали называть, дворце, записывает: «Первый дом, построенный Петром для себя в Преображенском, близ Москвы, в котором он жил всякий раз, как бывал там, деревянный, в один только ярус, с такими низкими комнатами и до того углублен в землю, что высокорослый мужчина, стоя у порога, без труда достанет до кровли. Из трех маленьких низких комнат состоит и тот дом, что прежде всех выстроен им для себя в Петербурге. Во всю жизнь у него было такое пристрастие к этому дому, что и велел одеть его камнем, как Лоретскую Мадонну».

По мере строительства и расцвета Петербурга Ново-Преображенский дворец приходит в запустение. Разбиваются стекла, протекают потолки, рассыхаются дверные косяки, по частям, как придется, вывозится в новую столицу обстановка. Мебели и вещей в придворном обиходе постоянно не хватало, а Петр не склонен был увеличивать расходы на них. Из Ново-Преображенского дворца брали без счета и отдачи. В Преображенское не возвращается ни юный сын царевича Алексея, император Петр II, во время своей жизни в Москве, ни тем более сменившая его на престоле Анна Иоанновна, предпочитавшая родовое гнездо своего отца – Измайлово и специально построенный дворец в Лефортове – Анненгоф.

История Петровского дворца оказывается недолгой. В 1786 году деревянный дворец «в солдатской Преображенской слободе, называемый Нагорным» (стоял он на высоком берегу Яузы, между нынешней Преображенской и Электрозаводской улицами) признается очень ветхим. Остатки имущества и само здание, включая каменный фундамент, были проданы в 1800 году на слом и вывоз с торгов. Тогда же некоторое число дворцовых портретов приобрел некто Сорокин, внук которого впоследствии передал их известному историку профессору М. П. Погодину. Сюда и тянулась ниточка от «Нептуна». Но тогда среди «бояр висячих» находился тот, которого изобразил неизвестный художник в виде бога морей.

Боярские дворы

Н.х. А.Н. Ленин с калмыком. Начало XVIII в.

Опись перечисляет «бояр висячих» неторопливо и уважительно: «Персона князь Федора Юрьевича Ромодановского, персона Никиты Моисеевича Зотова, персона Ивана Ивановича Боторлина, персона иноземца Выменки, персона султана турецкого, другая персона жены ево, персона Матвея Филимоновича Нарышкина, персона Андрея Бесящего, персона Якова Федоровича Тургенева, персона Афанасия Ипполитовича Протасова...»

Для более поздних лет собрание в полтора десятка портретов не представляло ничего особенного. Но на рубеже XVII–XVIII веков портреты еще не имели сколько-нибудь широкого распространения в России. Живописцев, умевших их писать, очень немного, как невелика была и потребность в подобного рода изображениях. Интерес же к ним Петра носил и вовсе познавательный характер. Петра увлекала самая возможность создания подобия живого человеческого лица, и для этой цели живопись, скульптура, тем более снятая непосредственно с лица маска представлялись ему одинаково достигающими цели. В одном из своих писем в 1701 году дьяку Андрею Виниусу о только что умершем соратнике своем Плещееве он писал: «Сказывал мне князь Борис Алексеевич [Голицын], что персона Федора Федоровича не потрафлена. Прошу вас изволте с лица ево зделать фигуру из воску или из чего знаешь, как ты мне сказывал, о чем паки прошу дабы исправлено было немедленно».

Заказ на каждый новый портрет был своего рода событием. И потому обращал на себя внимание странный подбор лиц, изображенных на преображенских холстах.

Десять имен (не считать же турецкого султана с супругой!), десять очень разных, но и чем-то связанных между собой человеческих судеб. Среди лиц, изображенных на портретах, нет видных государственных деятелей, тех ближайших соратников Петра, к которым мы привыкли, которые действительно пользовались большой известностью. Почему Петр пожелал видеть в своем дворце именно эти «персоны», и притом в самой парадной и посещаемой зале? Если бы даже кто-нибудь из написанных заказал портрет по собственной инициативе, вопреки воле Петра, он не смог бы его поместить в Преображенском. Выбор должен был принадлежать самому Петру, а в этом выборе молодой царь, несомненно, руководствовался определенным принципом, вопрос только в том – каким. Видно, для того чтобы разгадать «Нептуна», придется идти по пути исключения, пока кольцо не сомкнется – если удастся! – вокруг одного имени.

...Имя Ивана Ивановича Бутурлина принадлежит первым, самым ранним страницам Преображенской летописи. Он всегдашний участник петровских игр, один из командиров потешных. В только что сформированном Преображенском полку Бутурлин получает чин премьер-майора. Детские шутки оправдываются делом. Молодой офицер прекрасно проявляет себя в первых же боях. В 1700 году он приводит в Нарву для сражения со шведами Преображенский, Семеновский и еще четыре пехотных полка, при которых в чине младшего офицера находился и сам Петр. Но здесь удача изменяет ему.

Нарушение шведским королем Карлом XII своих гарантий стоило Бутурлину и целой группе русских командиров десяти лет шведского плена. Это вместе с ним разделяет неволю имеретинский царевич, Александр Арчилович. Попытки бегства не удаются. Только в 1710 году Бутурлин возвращается в Россию. И снова военная служба, сражения с теми же шведами, участие в разгроме их флота при Гангуте, занятия кораблестроением. Преображенский портрет мог быть написан только до шведского плена и, значит, до 1700 года. Для роли Нептуна, как и для всего облика мужчины с портрета Третьяковской галереи, Бутурлин тогда еще был слишком молод.

Иное дело Ф. Ю. Ромодановский. Он управлял Преображенским приказом, командовал всеми регулярными и потешными войсками после того, как власть от правительницы царевны Софьи перешла к Петру. А когда в 1697 году Петр отправился с Великим посольством в поездку, затянувшуюся без малого на два года, то доверил ему руководство государством, присвоив придуманный титул «князя-кесаря». По поручению Петра I вел Ромодановский расследование вспыхнувшего в отсутствие царя Стрелецкого бунта и наблюдал за находившейся в заключении Софьей. Петр и в дальнейшем сохранил за Ромодановским всю внешнюю, представительную сторону царской власти, которой сам всегда тяготился, продолжал величать его и письменно, и в личном обращении царским титулом, строго требуя того же и ото всех остальных.

Мог ли Ромодановский оказаться «Нептуном»? Опять-таки нет. Судя по современным описаниям празднеств, в них всегда принимал участие «князь-кесарь», занимавший наиболее заметное и почетное место. С какой же стати было писать его портрет в маскарадном костюме, которого он никогда не носил? Но это соображение, так сказать, теоретическое. Существуют и более конкретные доказательства.

Изображали «князя-кесаря» достаточно часто, еще до получения им этого титула: в старорусском кафтане поверх легкого, шелкового платья, с длинными, заложенными за уши волосами и такими же длинными, по польской моде, усами (именно такой портрет висел в Преображенском), и в качестве титулованной особы: в горностаевой мантии и латах, как того требовала в отношении царственных особ западноевропейская традиция. Ни на одном из сохранившихся портретов Ромодановский не имеет ничего общего с «Нептуном» – разный тип лица, разные люди.

Дело далекого прошлого, но нельзя не припомнить, что в преображенские годы существовала между Бутурлиным и Ромодановским своя особая связь. Оба они возглавляли каждый свою часть сражавшихся между собой на показательных учениях войск. Отсюда первый получил от Петра шутливый титул «царя Ивана Семеновского», второй – «царя Федора Плешбургского», по названию московских местностей, где располагались и откуда выступали их части. Наиболее известными маневрами, которые позволили окончательно убедиться в абсолютном превосходстве обученных новыми методами потешных над стрельцами, было так называемое «сражение под Кожуховом». Схватка оказалась серьезной: пятьдесят раненых, двадцать с лишним убитых, зато ожидания молодых военачальников оправдались. «Шутили под Кожуховом, теперь под Азов играть едем», – писал спустя год Петр, открыто признавая, что «Кожуховское дело» не было простым развлечением. Не эта ли связь с первыми серьезными выступлениями потешных послужила причиной написания оказавшихся в зале портретов Ново-Преображенского дворца?

...Письмо было неожиданным и необычным. Оно легло на мой стол, большое, квадратное, расцвеченное множеством марок и штампов «Просьба не сгибать» на нескольких языках – Париж, улица Клода Лоррена. Из разрезанного конверта выпали две фотографии. Известный собиратель и знаток русского искусства во Франции С. Белиц писал, что, прочтя последнюю мою работу по живописи XVIII века, хотел бы помочь французскими материалами, но, к сожалению, располагает пока сведениями о единственном портрете интересующей меня эпохи. С фотографии смотрело моложавое мужское лицо с усами и бородой. Легкий поворот к невидимому собеседнику, умные живые глаза, готовые сложиться в усмешку губы. Никаких мелочей – простой, опушенный мехом кафтан, сжимающая книгу рука. И внизу на белой ленте надпись: «Никита Моисеевич Зотов Наставник Петра Великого».

Самый текст (Петр получил от Сената титул Великого в 1721 году, много позже смерти Зотова), как и характер написания букв, свидетельствовал о том, что надпись позднейшая, хотя и относящаяся к XVIII веку. А вот портрет...

Второй снимок представлял оборот холста. Широкий грубый подрамник, крупнозернистое, как говорят специалисты, редкое полотно, след небрежно заделанного прорыва. С. Белиц называл и размеры, очень маленькие, – двадцать два на девятнадцать сантиметров. Конечно, делать окончательные выводы на основании одних фотографий всегда слишком опасно. Но все-таки, скорее всего, в Париже было повторение преображенского портрета, того самого, о котором говорила опись.

Забавы, петровские забавы – какими сложными по замыслу и подлинной своей цели они были! То, что постороннему наблюдателю представлялось развлечением, подчас непонятным, подчас варварским, в действительности помогало рождению нового человека. Ведь люди еще были опутаны предрассудками, представлениями, традициями и мерой знаний Средневековья.

А Россия – и это соратники Петра великолепно сознавали – не могла ждать. Каждый пропущенный день, каждая потерянная неделя в погоне за знаниями, за умением, за наукой могли обернуться невосполнимой потерей. Надо было спешить, во что бы то ни стало спешить. Так появляются потешные, вчерашние товарищи детских игр Петра, сегодняшние солдаты русской армии, сражающиеся с турками и шведами, утверждающиеся на Неве. Так появляется Всешутейший собор, удовлетворявший тягу не к бесшабашному разгулу и пьянству, как казалось опять-таки иностранцам. Собор становился оружием в ограничении власти и влияния церкви относительно государства.

Освященная веками, ставшая традицией, и притом традицией национальной, связанная со всеми поворотами русской истории, церковь была силой, но в руках судорожно цеплявшихся за старое священнослужителей силой, враждебной всяким преобразованиям. Ни Петр, ни его сподвижники не искали способов дискредитировать церковь вообще – им был бесконечно чужд атеизм. Но они хотели внести в отношение к церкви, к ее установлениям и запретам элементы разума, где «верую» не исключало «знаю» и «понимаю».

Идея Всешутейшего собора разрабатывается в окружении Петра и при его постоянном участии в мельчайших подробностях с тем, чтобы в повторении обычных обрядовых форм подчеркнуть и предать осмеянию ставшие бессмысленными и потому нелепыми их стороны, с помощью смеха преодолеть силу привычки. Несмотря на все крайности, отметившие его историю, «собор» отличался по-своему не меньшей целенаправленностью, чем игры Петра с потешными. Недаром на первых шагах оба эти начинания тесно связаны между собой. В них участвуют одни и те же лица из числа «бояр висячих» Ново-Преображенского дворца.

Все было здесь как в настоящей церковной иерархии – от простых дьяконов до самого патриарха. Петр назывался всего лишь «протодьяконом Питиримом», зато главой «собора» – «архиепископом Прешбургским, всея Яузы и всея Кокуя патриархом» – состоял его старый учитель Никита Зотов. Человек, казалось бы, сугубо старого закала, приставленный в свое время к пятилетнему Петру для обучения письму и чтению по церковным книгам, как то полагалось в XVII веке, Зотов не только прекрасно понял необычные устремления своего питомца, он нашел в себе достаточно сил и способностей, чтобы стать одним из наиболее верных его помощников. До конца своих дней Зотов ведал личной канцелярией Петра и вместе с тем до конца оставался душой всех затей Всешутейшего собора – «святейший и всешутейший Аникита». Он-то мог оказаться и Нептуном, и каким угодно другим персонажем. Только, как в случае с Ромодановским, и портрет, и самая роль главы Всешутейшего собора исключали такую возможность: не Никита Зотов был изображен на полотне Третьяковской галереи.

Когда после смерти Зотова в 1717 году происходило избрание нового «князь-папы» – еще один титул главы «собора», то его именем уже пользовались как своеобразным символом. Преемник Зотова должен был произносить составленную Петром формулу: «Еще да поможет мне честнейший отец наш Бахус: предстательством антицесарцев моих Милаки и Аникиты, дабы их дар духа был сугуб во мне». Несомненно, появление портрета Зотова в Преображенском было связано с «собором» и ролью «патриарха», тем более что именно в этой зале происходили основные собрания участников «собора». Все укладывалось в логическое и не вызывающее сомнений целое. Оставался один Милака – имя или прозвище, фигурировавшее в формуле. Но имело ли оно отношение к «Нептуну»?

Письма Петра I – многотомное издание, снабженное богатейшими комментариями, многочисленные опубликованные документы тех лет, наконец материалы так называемого Кабинета Петра в Московском государственном архиве древних актов – ничто не давало никаких указаний в отношении «Милаки». И все-таки это имя было мне знакомо!

Профессиональная память – память особого рода. Она живет жизнью, как будто независимой от занятий исследователя, ведет свой счет встреченным именам, датам, подчас ничтожнейшим событиям, раздражающим своей отрешенностью от темы, над которой работаешь. И тем не менее как часто именно она своими неожиданно раскрывшимися тайниками приходит на помощь тогда, когда бессильны все логические рассуждения и дальнейшие поиски кажутся уже бессмысленными.

...Внутренняя лестница Русского музея. Узкие каменные ступени вокруг бесконечного столба. Белесый свет окон низко, у самого пола. Обитая металлическим листом дверь. Хранение... Всего два года, как кончилась война. Специальных работников в хранении не хватало, и, оказавшись в командировке, надо было в платке и халате (от промозглого холода и въедливой пыли!) самой отыскивать нужные холсты. И все-таки месяц одиночества среди картин – первая, аспирантская, и на всю жизнь настоящая встреча с XVIII веком.

С утра до вечера, один за другим, большие и маленькие, мастеровитые и напоминающие лубки портреты – рассказы о художниках и персонажах тех лет. И сейчас в памяти одинокий свет лампочки, черные полукружия окон, выходящих на парадную лестницу музея, сквозь них – непонятные куски стенной росписи, кругом штабеля картин, и на одном из холстов – удивительное, единственное в своем роде лицо. Могучий, седеющий старик с крупными, властными чертами лица и яростным взглядом темных глаз из-под густых клочковатых бровей. Простой зеленовато-желтый кафтан, посох и словно впившаяся в него багровая рука. Суровая в своей простоте правда жизни, человеческого характера, времени. И как же он близок и по душевному складу, и по особенностям композиции, по самой манере живописи к «Нептуну»! У него даже имя было необычным – патриарх Милака. Тогда же я попыталась узнать, что оно означало, но инвентарь музея не давал никаких пояснений. Может, описка?

Теперь места для прежних недоумений не оставалось – написание имени дошло до наших дней неискаженным, зато полностью исчезла память о лице, которое за ним скрывалось. Тем не менее в частной переписке 1690-х годов удалось найти упоминание о Милаке. Вслед за письмами и документы подтверждали, что носил это прозвище ближайший родственник Петра, его двоюродный дед по матери, Матвей Филимонович Нарышкин. Это его «персона» занимала место среди «бояр висячих» Ново-Преображенского дворца! Открытие было неожиданным и – не таким уж обязательным.

Иностранные путешественники отзываются о нем с пренебрежением и плохо скрываемой неприязнью, вот только правы ли они? Известно, что Матвей Нарышкин был деятельным сторонником Петра в его борьбе за власть, участником подавления стрелецких восстаний. Вошел он и во Всешутейший собор его первым главой, сумев разобраться в замыслах внука. А поставив перед собой какую-либо цель, этот человек умел к ней идти. Только характер у Матвея Нарышкина был не из легких.

Круг кандидатов в «Нептуны» заметно сужался, но не одно это поддерживало надежду. Среди остававшихся нескольких «бояр висячих» некоторые имена принадлежали так называемым шутам Петра I. Среди них легче казалось найти таинственного старика. К тому же шуты петровских лет – это совсем не так просто.

Шутка, злая издевка, острое слово – как ценили их Петр и его единомышленники, какую чувствовали в них воспитательную силу! Под видом развлечения любая идея легче и быстрее доходила до человека, а ведь имелась в виду самая широкая аудитория, выходящая далеко за рамки придворного круга. Сколько шума наделала в Москве в конце XVII века знаменитая свадьба шута Шанского, разыгрывавшаяся с участием боярства на глазах у всего города, на улицах и в специально приготовленных помещениях. «В том же году, – вспоминает с характерной для тех лет краткостью один из современников, – женился шут Иван Пименов сын Шанский на сестре князя Юрья Федоровича Шаховского; в поезду были бояре, и окольничие, и думные, и стольники, и дьяки в мантиях, ферязях, в горлатных шапках, также и боярыни». Трудно придумать лучший повод для пародии на феодальные обычаи и вместе с тем возможность унизить ненавистную Петру боярскую спесь.

Чтобы сохранить память об удавшихся торжествах, Петр заказывает Адриану Схонебеку гравюры, на которых свадьба запечатлена во всех ее мельчайших подробностях. Тем более что такому обороту представления, которое было сродни торжествам Всешутейшего собора, помогал сам молодой. Шанского никак не назовешь шутом в нынешнем понимании этого слова. Представитель одной из старейших дворянских фамилий, он в числе волонтеров в 1697–1698 годах вместе с Петром ездил учиться на Запад, был по-настоящему образован, несомненно, остроумен и хорошо понимал замыслы царя. Тем не менее живописный портрет Шанского не числился среди имущества Ново-Преображенского дворца. Петр, по-видимому, не счел его лицом достаточно важным и интересным для подобного представительства. Зато в ассамблейной зале висела «персона иноземца Выменки», формально состоявшего в должности шута в придворном штате.

Однако «принц Вимене», как называли его современники по любимому присловью – искаженному акцентом выражению «вы меня», фигура и вовсе необычная. Настоящее его имя остается загадкой, но именно он был одним из основоположников русской политической сатиры. Сохранилась любопытная переписка «Выменки» с Петром I, дошла до нас и составленная им сатирическая грамотка к польскому королю Августу II Саксонскому в связи с далеко идущими военными планами последнего. Темой шуток «принца Вимене» была только внешняя политика, предметом сатиры – внешние враги. Обличие Нептуна к нему отношения не имело.

А вот какая роль принадлежала двум другим шутам – Андрею Бесящему и Якову Тургеневу?

Еще в XIX веке один из первых историков русского искусства – П. Н. Петров высказал предположение, что под именем Андрея Бесящего скрывается Андрей Матвеевич Апраксин. Был Андрей Апраксин одним из приближенных бояр брата Петра, Ивана Алексеевича, состоял в дальнем родстве и с самим Петром. Сестра Апраксина, Марфа Матвеевна, была женой другого брата царя – рано умершего Федора Алексеевича. Правда, ни П. Н. Петров, ни последующие исследователи не заинтересовались происхождением неуважительного прозвища, трудно объяснимого в отношении человека такого высокого положения. В связи же с Преображенской серией возникал другой, еще более недоуменный вопрос: что побудило Петра поместить в ассамблейной зале портрет Андрея Апраксина, в общем достаточно далекого от его деятельности?

Снова долгие розыски и постепенно складывающийся ответ, в котором все было как будто наоборот. Да, в отличие от двух своих братьев, ближайших соратников Петра, Андрей Апраксин вначале не интересовался преобразовательными идеями Петра. Они его не занимали, а боярская привычка тешить свой норов постоянно приводила к столкновениям с Петром. Вольный дух старого боярства истреблялся царем жестоко и неуклонно.

Среди молодецких выходок Андрея Апраксина одна отличалась особенной бессмысленностью. В 1696 году под Филями он со своими людьми «смертно прибил» стольника Желябужского с сыном, а при допросе отрекся от своего поступка. Взбешенный Петр приговорил его к особенно высокому штрафу и... битью кнутом. От этого последнего позорного наказания Апраксина спасли только неотступные просьбы сестры, царицы Марфы, которая буквально на коленях вымолила у царя для него прощение. Битье кнутом было заменено прозвищем Бесящей, которое оказалось увековеченным на специально написанном портрете как предостережение и напоминание всей остальной боярской вольнице. В такой же роли одержимого Апраксин вынужден был принимать участие во всех действиях Всешутейшего собора, выставляемый Петром на всеобщее осмеяние. Чести быть Нептуном ему бы никто не предоставил.

По сравнению с другими преображенскими портретами портрет Якова Тургенева оказался в наилучшем положении. Забранный в свое время в Гатчину Павлом I, который старательно собирал все, что было связано с памятью Петра I, портрет перешел затем в Русский музей и теперь открывает залы нового русского искусства, вернее, собственно живописи.

Немолодой мужчина в широко распахнутом кафтане, подпоясанный ярким узорчатым, возможно, слуцким поясом, с палкой или, может быть, жезлом в правой руке. Бледное, почти испитое лицо под темной, придерживающей волосы повязкой, усталый и недоверчивый взгляд умных глаз. И прямо над головой по фону, крупной вязью старинного шрифта: «Яков Тургенев». Каталог Русского музея добавляет к этому, что портрет принадлежит кисти Ивана Одольского и написан в 1725 году.

«Извольте прислать мне Адольского немедленно... у нас налицо старые... уже не годятся. А потребны оные (портреты. – Н. М.) будет...» Это обрывки записки с приказом Петра, записанным его секретарем в 1720 году.

И 1725 год. «Доношение»: «В Канцелярию от строений доносит живописец Иван Одольский, а о чем тому следуют пункты: 1. Ее императорского величества именным указом повелено мне, нижайшему, написать четыре персоны, а именно: князь папы Строева, господина Нелединского, господина Ржевского, малого Бахуса, который живет в доме ее императорского величества. 2. А на письмо помянутых персон к живописному делу надлежит потребности, которые объявлены ниже сего...» Дальше подробный список материалов.

Два архивных документа, очень давних, на первый взгляд никак не связанных друг с другом, но между ними поместилась история шутовских портретов. Впрочем, никакой особенной истории не было.

Едва ли не в каждом очерке об искусстве тех лет упоминается о том, что любивший развлекаться Петр заказал целую серию портретов своих шутов. Большую часть заказов выполнил Иван Одольский. Имена других художников неизвестны.

Редко приходит в голову оспаривать традиционные утверждения, или ставить их под сомнение. С ними каждый историк искусства знаком чуть ли не со студенческой скамьи. Они стали своего рода таблицей умножения. Кто станет складывать на палочках, сколько будет восемью восемь? Память услужливо и безотказно подскажет ответ, прежде чем успеешь подумать о самой возможности подобного опыта. А что, если все же попробовать чуть-чуть высвободиться из-под ига профессиональных представлений...

На первый взгляд никакой надежды обнаружить здесь «Нептуна» не было. Но, раз обратившись к какому-нибудь произведению, всегда лучше по мере возможности закончить связанные с ним розыски. Разве угадаешь, на каком повороте архивных путей может открыться необходимая тебе подробность? В конце концов, в известных документах не фигурировало имя Якова Тургенева. Историки только строили предположения, что он подразумевался под именем Бахуса.

Итак, прежде всего первая петровская записка. Почему она касалась портретов шутов и кого из них в частности? Текст как таковой не давал оснований ни для каких безапелляционных утверждений. Его интерпретация была чисто предположительной.

С другой стороны – «Доношение» Одольского. Оно свидетельствовало о полученном заказе. Но заказ исходил не от Петра, а от Екатерины I – «ее императорского величества». Значило ли это, что Екатерина хотела завершить серию, начатую Петром, или руководствовалась совсем иной идеей?

Вопросов появлялось все больше и больше, а ответить на них было очень сложно, подчас и вовсе невозможно, поскольку по этому периоду русской истории обращения к одним опубликованным трудам и документам совершенно недостаточно. Всякий раз нужны архивы, и дело не только в том, что они объемны, заключают многие и многие тысячи листов, – слишком трудно сориентироваться, в каком направлении в каждом отдельном случае следует вести поиск. Иные были учреждения, иные их взаимоотношения и взаимоподчинение. И для того чтобы правильнее и как можно скорее подойти к ответу на вопросы, приходится прежде всего обращаться к изображенному лицу.

Вообще в первой четверти XVIII века имя Якова Тургенева не удалось встретить ни в каких документах. Молчание о нем настолько упорно, что есть все основания считать: в это время его уже не было в живых. Зато вся юность Петра самым тесным образом связана именно с Тургеневым. Был он дьяком приказа, ведавшего потешными, сотрудничал в нем с дедом А. В. Суворова – Иваном Григорьевичем Суворовым, отличился в «Кожуховском деле». Был он с Петром под Азовом. Сразу же после этого похода состоялась его свадьба «на дьячей жене – в шатрах, на поле, промеж сел Преображенского и Семеновского», веселое шутовское празднество, близкое к действиям Всешутейшего собора.

Пожалуй, этот один-единственный эпизод и позволял дать Тургеневу имя шута, хотя и безо всякого на то действительного основания. Заблуждался в этом отношении и прямой потомок Якова, наш замечательный писатель Иван Сергеевич Тургенев, который считал, что его прадед по-своему помогал просвещению России, обрезая боярам бороды. И если внимательно всмотреться в костюм дьяка на портрете, становится очевидным, что в руках у него не некий шутовской атрибут, а вид служившего символом военной власти жезла, который использовался в потешных войсках. Так не явилось ли поводом написания преображенского портрета успешное участие Якова Тургенева в «Кожуховском деле», чтобы остался он изображенным с теми знаками власти, которые были ему даны?

Но существовали и иные соображения, делавшие дату написания тургеневского портрета совершенно неправдоподобной. Родившийся около 1650 года, Тургенев должен был иметь в 1725 году, когда Одольский получил заказ, не менее семидесяти пяти лет. Тогда этот возраст считался более чем преклонным. На портрете же представлен мужчина не старый, с едва тронутой проседью бородой. Иными словами, этот холст не имел отношения к Одольскому (тем более что и подпись отсутствовала!) и был написан по крайней мере тридцатью годами раньше утвердившейся за ним даты.

Но вот именно здесь, в карусели дат, документов, отрицаний и утверждений, и начала проясняться загадка «Нептуна». Чтобы исключить самую связь заказа Екатерины I и портрета Якова Тургенева, приходится проштудировать все списки участников Всешутейшего собора. Они сохранились в обрывках: где документ, где воспоминания современника, где случайное упоминание, но нигде Яков Тургенев не выступал в роли Бахуса.

В годы, непосредственно предшествовавшие царицыному заказу, в разных маскарадах и придворных развлечениях упоминается «Бахус – певчий Конон Карпов». Был Карпов личностью достаточно приметной: не раз вспоминают о нем современники. Один из них и вовсе отзывается о Карпове как о редком пропойце. В рассказах о всяческих шествиях имя певчего чаще всего стоит рядом с именем «архимандрита в странном уборе от гвардии вендриха (прапорщика. – Н. М.) Афанасия Татищева». И это лишнее доказательство, что в заказе Екатерины I речь шла именно о певчем. В нескольких разъяснениях к заказу подчеркивается, какого именно Бахуса имела в виду царица – того, что «живет в доме ее императорского величества у господина Татищева».

И не потому ли, что в отличие от других участников «собора» был Карпов простым певчим, Екатерина не помнила его имени и ограничилась указанием роли, которую он обычно исполнял.

Зато тут же рядом постоянно упоминаются и Тургенев, и «Нептун». Только все дело в том, что долгое время в роли бога морей, причем с неизменным успехом, выступал другой Тургенев – Семен, сын Якова, тоже упоминаемый среди изображенных на преображенских портретах. Значит, именно его имя и опустил переписчик, ограничиваясь простым названием – «Нептун». А наш великий писатель вправе был назвать и другого своего предка рядом с Петром Великим.

Семен Яковлевич Тургенев... Никаких подробностей его жизни пока еще отыскать не удалось. Пока. Но не исключено, что самым значительным событием в ней оставалось исполнение «морской» роли.

Тонкий солнечный луч настойчиво пробивается между закрывшей окно церкви Николы в Толмачах кирпичной оградой и стеной соседнего дома, крошится в решетке и, мимоходом, ярко ложится на мрачноватое, упрямое лицо. Что ж, у «Нептуна» нет больше тайны, есть «персона Семена Тургенева», есть один из написанных для Ново-Преображенского дворца первых русских портретов.

Нет больше ни этого дворца, ни запасника Третьяковской галереи в стенах церкви Николы в Толмачах. Зато у «Нептуна» появилась новая перспектива – как же его ждут в Орле, в Музее И. С. Тургенева! Хотя бы во временное хранение, хотя бы в копии, чтобы именно с него начать родословие великого русского писателя, историю службы его древнего дворянского рода русской земле.

Рюриковичи-Стародубские

Пожалуй, ни одно подмосковное село не знало такого множества легенд, связанных с громкими именами и не имеющих под собой никакого основания. Само собой разумеется, легенде нет необходимости ссылаться на номер архивного дела – иначе она перестала бы быть легендой, нет нужды искать поддержки даже в воспоминаниях – человеческая память далеко не безупречна в своих попытках сохранять только факты, вернее, собственно факты. Личная окраска виденного, собственное отношение к людям и событиям, наконец, непроизвольно возникающее желание оказаться самому в центре повествования неизбежно вносят уводящие от действительности коррективы. И тем не менее здесь была усадьба, тесно связанная с императрицей Елизаветой Петровной.

Перовские легенды пересказывались во множестве вариантов, чтобы к нашим дням сложиться в некую как бы удостоверенную временем и признанную единственно возможной версию. Здесь и таинственный «граф Торлецкий» со всеми своими графскими замашками и размахом строительства, чье имя сохранили роща и пруды. Здесь и князья Черкасские с их единственной богатейшей наследницей, пополнившей в дальнейшем и без того сказочное состояние Шереметевых. И Голицыны, якобы владевшие Перовом в петровские времена. А главное – Алексей Разумовский, полуграмотный украинский певчий, ставший фаворитом Елизаветы Петровны и венчавшийся с ней якобы именно в Перове. Разве нельзя принять за доказательство подобного утверждения то, что в перовской церкви долгое время сохранялись шитые Елизаветой воздухи – покровы для покрытия Святых Даров, приготовленных к освящению на дискосе и потире. Подарок, требовавший такой усидчивости, навыков и такого долгого труда, мог быть связан только с исключительным событием в жизни императрицы.

Введенные в обиход путеводителями и справочниками последней четверти прошлого столетия, легенды с годами стали восприниматься как неопровержимые факты, да и кому бы пришло в голову проверять то, что стало общим местом для каждого нового связанного с Перовом издания. И если мне все же понадобилось пересмотреть документы по Перову, виной тому множество неясностей в первых архитектурных опытах прославленного зодчего В. В. Растрелли.

Боярские дворы

Н.х. А.Г. Разумовский. Вторая половина XVIII в.

Для каждого из нас это имя ассоциируется прежде всего с Петербургом и петербургскими загородными резиденциями: Зимний дворец и Петергоф, Царское Село и Смольный монастырь, множество особняков. Было время, когда в самых глухих уголках России непременно имя зодчего приписывалось нескольким постройкам. Но такая слава отметила расцвет таланта Растрелли. Начало же его творческого пути оставалось во многом невыясненным. Да и имела ли какое-нибудь отношение к первым шагам зодчего старая столица?

Ранние постройки Растрелли связаны с Прибалтикой и заказами вдовствующей герцогини Курляндской Анны Иоанновны. Избранная на российский престол, Анна Иоанновна в числе немногих своих приближенных времен жизни в Митаве привлекает к своему двору и молодого Растрелли. Новая императрица на первых порах еще не может решить, где находиться русской столице. С Москвой связано ее детство и родовое гнездо семьи старшего брата Петра – Иоанна Алексеевича. Анну Иоанновну избрал Верховный тайный совет, но поддержали съехавшиеся в Москву дворяне «средней руки». Способа ограничить ее самодержавную власть искали не они, а петербургские сановники. Свидетельством колебаний царицы и вместе с тем ее желания завоевать популярность в Москве становится строительство невиданного по размаху театра на склоне холма Красной площади: 3 тысячи мест вместо 400, которыми располагала стоявшая в петровские годы у Никольских ворот Кремля Комедийная хоромина. Анна Иоанновна – любительница серьезной инструментальной музыки, оперных представлений, хоровых концертов. Задуманный ею театр был едва ли не самым большим в Европе, и строить его императрица поручила молодому Растрелли.

Пришедшая к власти спустя десять лет Елизавета Петровна тоже начинает с царского подарка москвичам. В пожаре 1737 года театр на Красной площади сгорел, и вместо него приказанием очередной императрицы сооружается в Лефортове, на берегу Яузы, Оперный дом на 5 тысяч мест, снова деревянный, на белокаменном фундаменте, снабженный всеми техническими новинками театрального дела. Здесь было и воздушное отопление с помощью расположенных в каменном цоколе здания печей, и превосходно для своего времени оборудованная сцена с «чудесами», производимыми соответствующими механизмами, использовались и различные приемы звукоизоляции, вроде слоя кожаных опилок, который насыпался на затянутые сукном полы.

Испытывавшая предубеждение против всех, кого поддерживала и выделяла ее предшественница, Елизавета Петровна для Растрелли делает исключение. Почти сразу после Оперного дома он получает новый заказ – на дворец в Перове. Каждый свой приезд в старую столицу Елизавета Петровна непременно несколько дней проводит в Перове, не жалеет денег на украшение дворца, но и сама же принимает решение о его разборке. В 1753 году Перовский дворец был разобран для использования материалов при починке незадолго перед тем сгоревшего дворца в Лефортове – так называемого Головинского. Современники усматривали в этом прямую связь с переменами, произошедшими в личной жизни императрицы. Первоначально Перово было подарено Елизаветой Петровной ее любимцу Алексею Разумовскому. Но в пятидесятые место старого фаворита занял новый – И. И. Шувалов. Хранить старое гнездо императрица, по всей вероятности, не собиралась.

Сегодня от дворца сохранились только авторские чертежи. Занятый многочисленными постройками в Петербурге, Растрелли не имел возможности самостоятельно наблюдать за возведением Перовского дворца. Эта работа была поручена талантливому архитектору А. П. Евлашеву. Документация дворца, несомненно, существовала, ее следовало найти, а кстати, и уточнить обстоятельства истории Перова. Предлагаемая путеводителями версия вызывала серьезные недоумения.

Прежде всего, никогда не существовало фамилии графов Торлецких. Среди титулованных и просто дворянских родов такого не встречалось. Чин коммерции советника, которым обладал владелец Перова, свидетельствовал о совершенно специфических занятиях – торговлей и промышленностью.

С другой стороны, никогда и никем не было доказано, что Елизавета Петровна вступила в церковный брак со своим фаворитом. Факты свидетельствовали о противном. Будучи цесаревной, Елизавета слишком многим рисковала, вступая в подобный брак: вполне достаточное основание для Анны Иоанновны запереть дочь Петра I в монастырь, лишив ее всех прав на престол. К тому же крайне осторожный Алексей Разумовский, вчерашний нищий пастух, ни в коем случае не поставил бы под удар чудом приобретенное положение при цесаревне и связанные с ним материальные преимущества. А после вступления на престол подобный брак Елизавете тем более не был нужен. Степень правдоподобия перовской версии была такой же, как у московской легенды, согласно которой Елизав