Book: Прикид



Прикид

Кассандра Брук

Прикид

Посвящается Анне

С идеями Анжелы, опытом Гейл, связями Кэролайн… разве мог подвести «Прикид»?Если только…

Глава 1

КЭРОЛАЙН

Голос осени… Он безошибочно угадывался в шуме ветра, проносившегося над высокими особняками в викторианском стиле, что окаймляли парк и лужайку, и уже в ослабленном виде достигал менее удачно расположенных домов – на тихих улочках, возле железной дороги. Возможно, даже люди, жившие у самых путей, слышали его. Не говоря уж о пассажирах пригородных поездов, если они в тот момент не слушали объявления очередной остановки. Не говоря о водителях, если они не беседовали в те минуты по радиотелефонам из своих автомобилей, объясняя, почему в очередной раз опаздывают на работу.

Этот голос возвещал, что тихое течение августовских дней в Лондоне подошло к концу; что об отпуске, проведенном всей семьей где-нибудь в Марбеллья 1 или на Корфу, можно благополучно позабыть; что очень скоро начнут жарить каштаны, жечь листву в парке, собирать чернику на старом, заброшенном кладбище; что наши детишки будут сбивать с деревьев конские каштаны и считать дни, оставшиеся до Рождества. Такой знакомый утешительный голос, без которого вами непременно завладела бы тоска, отсутствие которого было сравнимо разве что с не взошедшей вовремя сентябрьской луной или молчанием птиц на рассвете.

Вообще лично мне этот голос уже начал заменять предрассветный птичий хор. Он стал частью моей жизни. Я даже открывала окно на кухне – убедиться, что слышу его. Открывала и слышала – да, это он, четко различимый даже на таком расстоянии и в шуме ветра, со свистом проносившегося над садами. Не столь мелодичный, как, допустим, пение соловья, но с тем же трепетным, замирающим отголоском, теми же затрагивающими струны сердца переливами. Особенно утешал тот факт, что он ничуть не менялся, всегда звучал одинаково, а смысл сказанного нельзя было спутать ни с чем.

– Саманта… поднимешь ты… наконец… свою задницу… и… сядешь… наконец… в эту… чертову машину?..

Это была Кэролайн. Мы ездили вместе с ней в школу. Все другие мамаши в округе давно отказались от этой авантюры, быстренько передоговорились между собой и сколотили более спокойные компании. Но я была здесь новичком – относительно, конечно. И просто не могла найти в себе силы ответить отказом на следующее заявление с порога: «Ты, Анжела, будешь возить девочек в понедельник, среду и пятницу, я – во вторник и четверг». Даже несмотря на то, что условия предлагались явно несправедливые.

Нет, было все же в Кэролайн нечто, делающее ее неотразимой. Примерно через неделю или две я решила, что все дело в непоколебимой ее уверенности. Уверенности в том, что все вокруг непременно должны хотеть того же, чего вдруг захотелось ей. И если человек неожиданно оказывал сопротивление, он, по ее мнению, был просто глуп или невыносимо эгоистичен.

Мне благополучно удалось избежать этих уничижительных определений. Каким образом, спросите вы? Да просто я покорилась, вот и все. Порой в этом случае жить становится куда легче. К тому же я была на несколько лет моложе Кэролайн. И все, чему научилась, она уже знала давным-давно и куда как лучше. И недвусмысленно давала это понять.

К разряду отличительных черт Кэролайн можно было отнести тот факт, что непоколебимая уверенность в собственной правоте трогательно сочеталась у нее с простодушием, в поисках которого Вордсворт 2 был готов покорять горные вершины. То было простодушие в самой жуткой его форме – Кэролайн была органически не способна лгать. Возможно, она не видела в том смысла, а может, просто не знала, что это такое. Она не скрывала ни своих чувств, ни мыслей, ни знаний. Когда речь заходила о ней самой, эта предельно обнаженная искренность просто потрясала, шокировала, а иногда даже забавляла. Если же речь шла о ком-то из окружающих, была сравнима с нежнейшим из объятий, но чаще – с выстрелом убойной силы. По моим наблюдениям, в нескольких домах в нашей округе уже проживали смертельно раненные, окончательно оправиться которым было не суждено. А мой муж Ральф стал называть наш район «маленькой Боснией».

Что же касается лично меня, то я отделалась несколькими мелкими шрамами:

«Анжела, последний раз такие сиськи, как у тебя, я видела у одной женщины с силиконовыми имплантантами. Ты тоже, что ли, оперировалась?» (Это было заявлено при второй нашей встрече.)

«Вообще-то мне нравится минет, но Патрик вечно боится, что я ему откушу». (Это было сказано неделю спустя.)

«Не будь наивной! Папа римский наверняка мастурбирует. Все мужчины этим занимаются!» (Это прозвучало на званом обеде, куда были приглашены мы с Ральфом. Давали его наши соседи, тишайшая парочка. К тому же, как выяснилось позже, новообращенные католики.)

И поскольку все вокруг испытывали перед Кэролайн благоговейный трепет, смешанный с ужасом, все только о ней и говорили. Назвать сплетнями это было, пожалуй, нельзя – ведь у Кэролайн не имелось тайн. Скорее то было сравнимо с распространением истины в последней инстанции: о том, что у Кэролайн в бойлерной умудрились свить гнездо осы и что она совершенно правильно догадалась, что все дело тут в парафине. Пусть так, парафин он и есть парафин, главное, чтоб горело, верно?.. О том, как Кэролайн ходила на обед к Армстронгам, напилась, уснула и, проснувшись часов в двенадцать ночи, начала благодарить гостей за то, что пришли, и извиняться за то, что еда была неважнецкая.

Жизнь в нашей округе, вскоре поняла я, сводилась к жизни с Кэролайн или без нее. Она стала нашим суровым божеством, воплощением темных глубин нашего подсознания. Она царила! Стоило ей перестать разговаривать с вами, и вы были обречены. А если даже и разговаривала, то все равно обречены.

Будь она задавалой или снобкой, ее можно было бы свергнуть. Даже смеяться над ней было бы можно. Но в своих пристрастиях и ненависти Кэролайн отличалась истинным демократизмом. И местный букмекер приходил к ней на обед, а пэру, принадлежавшему к партии тори и жившему в двух домах от нее, в этой чести было отказано. А местному викарию отказано решительно и бесповоротно, и называла его Кэролайн исключительно «его преподобие Жополиз». С чисто эстетической точки зрения ей была ведома разница между строем великолепных особняков XIX века (в одном из таких проживала она сама) и утилитарным рядом домов в неогеоргианском стиле, где обитали мы. Но ей и в голову бы не пришло в этой связи смотреть на людей свысока или же, напротив, стлаться перед ними. Если уж Кэролайн смотрела на кого-то свысока, то совсем по другим причинам, зачастую просто непостижимым. И уж если смотреть, то с недостижимых нравственных высот.

Именно во время этих совместных поездок в школу я начала понимать, что представляет собой Кэролайн.

– Знаешь, ты мне очень понравилась, – довольно сурово и безапелляционно заявила она однажды. Она стояла у дверцы автомобиля, с необычайным для нее терпением дожидаясь, пока не выйдет моя дочь Рейчел.

Ее дочь, Саманта, уже свернулась на заднем сиденье, напоминая злобного хорька. Машина стояла посреди дороги, и это несмотря на то, что поток других желавших проехать по ней автомобилей все увеличивался. Но Кэролайн, похоже, не замечала.

– Знаешь, я, пожалуй, на обратном пути заскочу к тебе. Попьем кофейку, – бросила она, отъезжая во главе целого каравана разъяренных водителей. Ей было плевать, согласна я или нет.

Вернулась она около половины десятого, оставила машину примерно на том же месте и вошла в дом. Прежде мне как-то не доводилось видеть ее вблизи. Хорошенькая женщина, особенно когда не смотрит хмуро. Высокая элегантная блондинка лет тридцати пяти – иными словами, лет на восемь старше меня. На ней был жакет для верховой езды, туго обтягивающие джинсы. Красивые длинные ноги, на лице ни тени улыбки.

Я стояла и наблюдала за тем, как Кэролайн оглядывает наш маленький, на две спальни, домик с карманным садиком у входа. И почему-то в ту же секунду все, что могло вызвать неодобрение, предстало в совсем ином, нежном и привлекательном свете – каретный фонарь у входа, театральные афиши и дешевые репродукции на стенах, аксминстерский ковер 3 на полу. За окном – чудовищная с купидонами купальня для птичек – подарок матери Ральфа. Ее, как назло, ярко освещало солнце. Паук протянул туго натянутый канатик между двумя мусорными бачками. По сравнению с нашим дом Кэролайн казался громадным и величественным. Дом, небрежно обставленный фамильной мебелью, украшенный коричневатыми живописными полотнами, несомненно, страшно ценными. А также бьющими с хрипотцой старинными напольными часами, позолоченной бронзой и сотнями других вещиц, напоминавших о знатности и богатстве предков. Нет, в богатстве Кэролайн не было и тени нуворишства. Оно указывало на принадлежность к хорошей семье, целые поколения которой прожили в благополучии и почете. Среди черно-белых фотографий на каминной доске красовался портрет совершенно байронической внешности джентльмена в военном мундире, отделанном золотым шнуром.

– Он из Монтенегро, – мельком пояснила Кэролайн, проследив за направлением моего взгляда. – Мой прапрадед.

– Он что же, был генералом? – осведомилась я.

– Нет, – лениво отмахнулась она. – Он был королем.

У нас же на каминной доске находилось лишь несколько неоплаченных счетов да рождественская открытка из Гернси 4. Мне казалось, что Кэролайн никогда не перестанет глазеть на все это убожество. Всю мою жизнь словно безжалостно просвечивали рентгеном.

– Да, маловат домишко, – заметила она наконец. – Но, с другой стороны, вас ведь всего трое… – Двое старших ребятишек Кэролайн учились в закрытых частных пансионах. Затем, обернувшись ко мне, она оживленно заметила: – Черт! Потрясающий кофе! Как ты его готовишь, а, Анжела?

Ничуть не растерявшись, я ответила, что заливаю размолотые кофейные зерна горячей водой. Кэролайн, похоже, не поверила и сменила тему.

– А как тебе удалось сохранить фигуру? Я торчу на диете, и все равно на животе эти ужасные жировые складки!

Задрав блузку, она продемонстрировала мне. Складка была совсем маленькая. – Мерзость! Прямо ненавижу! А когда у тебя трое детей, можешь считать, сиськам конец! Погоди, сама увидишь. – Затем без всякой паузы она вдруг спросила: – А как Ральф в постели? Ничего?

Я откашлялась и ответила, что да, вполне ничего.

– Ну тогда тебе повезло, – заявила она. – Потому что мой Патрик – это просто слезы! Если ограничиваться им, на корню засохнешь. – И тут вдруг она расхохоталась. – Знаешь, его отцу принадлежит почти весь Ратленд! Самое маленькое графство в Англии. А ты сама откуда?

– Из Ипсуича, – ответила я.

– А это где? – удивилась Кэролайн.

– В Суффолке.

Она впала в задумчивость и после паузы воскликнула:

– Ага! Суффолк! Ну как же, слышала! Один из моих бывших любовников владел там землями. Или я путаю? Может, в Норфолке?..

Тут ход ее мысли прервали резкие гудки с улицы.

– Мне пора, – объявила она. – В десять придет наниматься новый садовник. Надеюсь, он разбирается в винограде.

Хлопнула входная дверь. Я слышала, как она ругается с каким-то мужчиной, в течение пятнадцати минут безуспешно пытавшимся отъехать от соседнего, дома.

Спустился Ральф. Он выглядел усталым. Зубрил свою роль в пьесе для «Ройял корт» 5. Я улыбнулась:

– Кэролайн спрашивала, хорош ли ты в постели. Ральф просиял:

– И что же ты ответила?

– Сказала, что да.

– Слава Богу.

– А вот ее Патрик, очевидно, нет.

Ральф налил себе кофе.

– Ничего удивительного. Трахаться с ней… все равно что с ротвейлером.


В один прекрасный день я вдруг поняла, что преодолела свой страх перед Кэролайн. И что она мне нравится – именно тем, что ужасна. И что с ней весело. В то время как все остальные наши соседи – люди милые, но страшно скучные. Распитие кофе после отправки детей в школу стало традицией. Мы пили его или у меня, или у Кэролайн, в зависимости от того, кто отвозил Саманту и Рейчел. Но чаще всего – в зависимости от прихоти Кэролайн. Когда было тепло, мы сидели в саду – или на моем кусочке травы между домиком и дорогой, или же во дворе у Кэролайн, под шпалерой из винограда, которая специально была расположена так, что при желании можно было сидеть там без лифчика. «Что теперь делаю редко, потому как с нормальным бюстом можно проститься навеки! – со смехом восклицала она. – Ты такая молоденькая, прямо смотреть противно!» Ральф почти все время торчал на репетициях – еще слава Богу, что у него есть работа! Патрик проворачивал дела в Сити, как небрежно объяснила Кэролайн. Похоже, она толком не знала, чем занимается муж, и, совершенно очевидно, не нуждалась в его деньгах в отличие от нас, считавших каждое пенни, не заработанное Ральфом.

Думаю, одна из причин, по которой меня так влекло к ней, заключалась именно в этом контрасте – полной противоположности наших жизней и устремлений. А Кэролайн, по всей видимости, прельщала во мне новизна. Нечто новое, неведомое ей. Время от времени она отпускала комментарии в адрес своей семьи.

– Моряки… Целые поколения моряков, – говорила она в присущей ей небрежно-томной манере. – Вечно в море, всем скопом. Ступали на сушу только для того, чтоб размножаться… как пингвины. И даже тогда не могли забыть о флоте. Отец был адмиралом, привык общаться с нами исключительно при помощи флажков. Вывешивал их на шесте в саду. А когда я стала Дебютанткой года 6, просигнализировал: «Выхожу в море, полный ход назад!» Мы его потом целых полгода не видели… – Она рассмеялась, а после паузы спросила: – Ну а ты? Чем занималась ты, когда я стала Дебютанткой года?

Я ответила, что работала в банке в компаний с пятью девушками, окончившими среднюю школу, ничем не примечательными, но добродушными.

– В банке? – Похоже, Кэролайн была потрясена. – Каком, коммерческом? В «Лазаре»? 7

Теперь настал мой черед смеяться:

– О нет! В обыкновенном банке. В Ипсуиче.

Удивлению Кэролайн не было предела. Я поняла, что до сих пор ей не доводилось общаться ни с одним работником банка, разве что через зарешеченное окошко.

– О Господи! – протянула она. – И что они собой представляют, эти люди из банка?

Она произнесла это таким тоном, словно речь шла не о банке, а об Алкатрасе 8.

Я объяснила, что тех девушек, как и меня, наняли потому, что у них было законченное среднее образование и приличные оценки, а мужчин нанимали потому, что они умели ловко управляться с цифрами.

– Ну и заодно, – добавила я, – с такими, как я. – Это высказывание очень понравилось Кэролайн. Вообще в тот вечер я прониклась к ней особым доверием – с месяц назад я бы не позволила себе так откровенничать. Я даже рассказала ей о помощнике управляющего, который как-то пригласил меня в кабинет и спросил, известно ли мне, что означает, когда у мужчины большой нос. А затем продемонстрировал, что это означает.

Кэролайн так и взвизгнула от восторга:

– Прямо не верится! Ну а ты что?

Я объяснила, что поскольку до этого ни разу не видела мужского члена, то была не в силах судить, большой он или маленький. В любом случае штука эта мне не слишком приглянулась, и я не стала уделять ей особого внимания. Вот почему мне удалось сохранить свою девственность в целости и сохранности, чего нельзя было сказать об одежде.

Кэролайн сияла.

– Черт, ты мне просто ужас до чего нравишься! Ты почти так же вульгарна, как и я. Подумать только! Меня лапали на балу во дворце королевы Шарлотты, а тебя – в банке. Здорово! Ну а какая ты тогда была? Лично я – настоящей сучкой. И так ею и осталась!

Я попыталась вспомнить, какой была в шестнадцать-семнадцать лет.

Грива темных волос и фигурка, при виде которой на улице оборачивались буквально все. Люди обращались со мной так, словно я источала запах греха. На самом деле если от меня чем и пахло, так только невинностью и дешевыми духами.

Кэролайн радостно фыркнула:

– О, а мне всегда хотелось, чтоб от меня исходил греховный дух! Но для этого надо всегда держать рот на замке, а я только и знала, что молоть языком. Ну ладно. Так что же дальше?

Прямота Кэролайн оказалась заразительной.

– Родители погибли в автокатастрофе по дороге из клуба «Ротари» 9, – сказала я. – Только после этого я поняла, как их любила.

Настала гробовая тишина. Кэролайн молча смотрела на меня, потом взяла за руку и крепко сжала.

– Господи! – Вот и все, что она сказала. И лицо у нее при этом было такое, точно ей влепили пощечину. Видимо, сама того не желая, я нанесла ей удар. Я поняла, что всю свою жизнь она зависела (и продолжала зависеть) от других, что у нее никогда не было ничего своего. В то время как единственным моим достоянием был тогда дом, и этот дом вдруг опустел.

Она спросила, где находился этот дом. Я ответила, что то был небольшой домик на окраине Ипсуича, близ сплетения железнодорожных путей и дорог, претендующих на звание сельских тропинок. Все дома были на одно лицо, зато носили душистые названия: «Приют роз», «Жасминовый отель», «Сирень» и так далее. Соседний с нами дом назывался «Вилла бугонь» – до сих пор не пойму, что это означало. Наш домик окрестили «Коттедж виноградной лозы», чего я тоже не понимала, потому как никакой виноград там не произрастал. А в дни ссор, когда мне казалось, что я ненавижу родителей, я называла его «Коттеджем подлости» 10. Но когда они погибли, я вдруг поняла, что люблю этот дом, как любила маму с папой, ведь больше у меня от них ничего не осталось. Тогда мы были семьей. Оставшись одна, я с грустью вспоминала об этом и упивалась своей скорбью. Мне было восемнадцать.



Кэролайн продолжала взирать на меня с изумлением.

– Да-а… – протянула она после паузы. – Подумать только! В этом возрасте я жила в Уилтон-Кресчент, каталась на лыжах в Давосе, занималась верховой ездой и гончими и спала с рок-звездой.

Я улыбнулась и поспешила утешить Кэролайн:

– Ничего, потом я наверстала. Как-то в один прекрасный день вдруг решила: хватит нытья! Продала коттедж, взяла денежки и перебралась в Лондон. На первое время хватит, решила я, а потом начнется новая жизнь.

– И сколько же тебе понадобилось, чтоб принять такое решение?

– О, около недели.

И обе мы рассмеялись.


Мы шли по лужайке. В то утро ударил первый мороз. Длинная трава хрустела под ногами. Листья опадали, словно осколки стекла. На Кэролайн была просторная черная накидка с капюшоном. В ней она походила на Лару из «Доктора Живаго».

– Готова побиться об заклад, это Билл Гибб, верно? – спросила я.

Вообще я научилась поддразнивать Кэролайн. К такому обращению она не привыкла и, удивленная, вскинула на меня глаза:

– Как догадалась?

– Да потому, что у меня была в точности такая, только желтая.

Наверняка Кэролайн подумала: как это, черт возьми, нищенка вроде меня могла позволить себе накидку от Билла Гибба? Но тут впервые искренность и прямолинейность оставили ее, и она заметила только:

– Вот как? И куда же она делась? – Словом, повела себя необычайно робко и скромно.

– Пришлось продать, – ответила я.

И ни на йоту не отступила от истины. Я видела, как Кэролайн пытается осмыслить этот факт, вписать его в уже сложившийся у нее мой образ – эдакой простодушной молодой женушки не слишком преуспевающего актера, живущей в скромном стандартном домике и разъезжающей в стареньком «фольксвагене»-жучке.

– Ладно, теперь мой черед отгадывать, – сказала она. – Ты вышла за Ральфа Мертона, когда он был суперзвездой на ТВ. И кем в настоящее время не является.

Похоже, она была страшно довольна собой, стоя на морозе и пиная носком сапожка пучок мерзлой травы. Затем откинула капюшон и лукаво покосилась на меня.

– Как же тебе удалось подцепить его, а? Чем это ты его прельстила? – спросила она, по всей видимости, вовсе не желая обидеть меня.

– Я чихала.

Она возвела глаза к небу.

– О, ради Бога, Анжела!

– Нет, правда. Я его всего обчихала.

И это было истинной правдой. Едва приехав из Ипсуича, я получила работу в бутике в Челси. И как-то к нам зашел Ральф. И разумеется, я тут же его узнала: по телевизору вот уже в течение нескольких лет шел романтический сериал с его участием. Ральф был настоящим героем. Невероятно хорош собой. Опасный мужчина. Не мужчина, а мечта каждой девушки. Он не сходил со страниц бульварной прессы, посещал разные рауты и презентации, и всякий раз – в сопровождении какой-нибудь полуобнаженной куколки. «Доброе утро, мистер Мертон, – сказала я. – Чем могу помочь?» Все другие продавщицы были в тот момент заняты, но я видела, как глаза их мечут в мою сторону кинжалы и стрелы. На мне было нечто тесно облегающее. Помню, я еще тогда подумала: а вдруг он заметит, как от волнения у меня трясется живот. В меня точно какие-то твари вселились – так и порхали в груди, животе и носу. И тут я чихнула. И никак не могла найти «Клинекс». А потом еще раз чихнула и еще. Просто ужас какой-то! В глазах у меня стояли слезы. Я ничего не видела. Наверное, потекла тушь. И была похожа на чучело. Но тут, откуда ни возьмись, появился носовой платок. Это Ральф сунул мне его в руку. Я пробормотала все положенные слова благодарности, промокнула глаза, попыталась взять себя в руки и успокоиться. Он смеялся. «Оставьте его себе, – сказал он. – До следующего раза. Вдруг пригодится». А потом небрежным и совершенно естественным тоном добавил: «Что касается следующего раза… Как насчет того, чтоб пообедать вместе?»

Вот так оно все и произошло. Я работала в бутике всего неделю – провинциалка из Ипсуича со свеженьким личиком. Он ушел, а я все торчала посреди торгового зала, сжимая в одной руке его платок, а в другой – клочок бумаги, на котором он нацарапал адрес ресторана, своим собственным почерком! Вот это да! А затем понеслась домой, в свою комнатушку, служившую одновременно гостиной и спальней, и все твердила про себя: «Я потеряю девственность с самым красивым мужчиной в Англии!» И еще, помню, думала, будут ли стоять возле нашей постели розы и шампанское.

– Боже, до чего ж банально! – фыркнула Кэролайн. – Прямо мыльная опера какая-то. – А затем почему-то раздраженно бросила: – Дальше!

И еще больше раздражилась, когда я сказала:

– Ну и. мы, естественно, переспали. Она прищелкнула языком.

– Ты безнадежна! Что он тебе говорил?

– Спросил, откуда у меня такая фигура. А я, дурочка, растерялась и говорю: «Из Ипсуича». И тут он стал смеяться. Ну, сама посуди, не могла же я ответить: «От Маркса энд Спенсера 11, верно?

Теперь Кэролайн снова сияла:

– А ты молодчина! Я рада, что познакомилась с тобой.

После этого я окончательно осмелела и рассказала об одной продавщице из бутика, которая клялась и божилась, что в мужском члене нет мускула. Помню, как лежала в постели с Ральфом и думала: «Что, черт возьми, это такое, если не мускул?» Помню еще, как на следующее утро шла домой и на лице у меня сияла такая улыбка, что все прохожие как один оборачивались – казалось, в ней сосредоточены блеск и сияние самого лета. А потом вдруг сказала себе: «Бог мой, Анжела, ты ведешь себя, словно какое-нибудь дитя цветов шестидесятых, а сейчас на дворе у нас мрачные и опасные восьмидесятые. А что, если ты забеременела? Или подцепила от него венерическое заболевание? Или еще чего похуже?» Эта мысль стерла улыбку с лица. В следующий раз буду осторожнее. Если он вообще наступит, этот следующий раз. Помню, как сказала себе: «Надеюсь, Ральф Мертон, вы неплохо провели ночь. И слава Богу, что я в вас не влюблена, вот так!»

Но следующий раз состоялся. А потом еще один и еще. Вечерами мы ходили по ресторанам, где, как надеялся Ральф, его никто не узнает. По крайней мере он так заявлял. Но узнавали его всегда. И так глазели, точно вот-вот прожгут в нем дыру. Меня это почему-то возбуждало. Мы шли домой и занимались любовью – бешено, неистово, неутомимо.

Потом я к нему переехала, а вскоре мое имя стало упоминаться в бульварных газетенках: «Новая любовь Ральфа Мертона, очаровательная Анжела Блейк». Некоторые подписи под снимками, были покруче: «Анжеле, девушке из бутика с шикарным бюстом, удалось подцепить супержеребца Ральфа». Или «Ипсуичская прелестница Ральфа Мертона». А один раз просто: «Анжела – вау-у!» Мои объемы талии, груди и бедер усовершенствовались от статьи к статье и становились все более соблазнительными. Меня фотографировали на премьерах, гала-концертах, в Гудвуде 12, в «Трэмпе» 13, в «Гавроше» 14, на съемках, яхтах, на фоне «феррари» каких-то знаменитостей, словом, везде. Меня снимали в туалетах от Брюса Олдфилда, Мэри Квонт, Эммануэль, от Кэролайн Чарлз, а один раз даже (такая любезность со стороны папарацци!) вообще без ничего! Знаменитые кутюрье предлагали мне свои наряды, агентства домов моделей – работу, бывшие любовницы Ральфа осыпали оскорблениями.

Все это было замечательно, потрясающе и совершенно нереально. Точно происходило во сне, а не наяву.

– А потом я вышла за него замуж, – сказала я.

– Где? – спросила Кэролайн.

– В отделе регистрации гражданских состояний, в Бэт-терси.

Она откинула голову и расхохоталась.

– Потрясающе! А мы венчались в часовне при Палате лордов.


О Патрике Кэролайн говорила мало. А если и говорила, то не очень грубо – по крайней мере по ее меркам. Слишком много играет. Слишком много пьет. Ложится спать слишком рано. Слишком долго обхаживает в постели, а разницы все равно никакой. С детьми почти не занимается, лишь изредка возит на скачки. Уик-энды проводит на поле для гольфа в компании с закадычными друзьями. Ленив. Обыватель. И вообще страшно скучен.

Лично я вовсе не находила Патрика скучным – отчасти по той причине, что явно нравилась ему. Веселый, довольно симпатичный внешне, правда, с несколько глуповатым и женственным лицом. Похоже, незаслуженные выпады и уколы Кэролайн его ничуть не трогали. Он окончил Итон, но не расстался с этим миром, всегда мог положиться на своих однокашников, которые при необходимости могли кого надо подмазать. И похоже, с легкостью зарабатывал нешуточные деньги. С той легкостью, с которой поворачивают водопроводный кран. С той же легкостью он выдавал разные непристойные истории о своих дедах и прадедах, благодаря которым был допущен ко всем благам и сладостному миру Итона, а затем получил директорское кресло. Было ему, по моим предположениям, лет сорок пять – сорок шесть, но ни единой морщинки печали или озабоченности на лице. А волосы оставались пышными и вились мелкими хорошенькими кудряшками. Просто невозможно было представить, что достопочтенный Патрик Аппингем когда-нибудь состарится или повзрослеет, как однажды довольно презрительно отозвался о нем Ральф.

Обывателем он был, это несомненно. Тут ему не помог даже Итон, но, похоже, сей факт ничуть его не обескураживал. Как-то Кэролайн устроила обед для знакомых, которых, хоть и с натяжкой, можно было назвать интеллектуалами. По неким непонятным мне причинам мы с Ральфом тоже оказались в этом списке. Разговоры сводились исключительно к обсуждению новых романов. Одни восхищались ими, другие – напротив. И похоже, никакого выхода из этого порочного круга не было. Ральф как раз пылко распространялся о Маркесе, как вдруг Патрик уронил, что называется, перл в эти мутные воды.

– А я как-то раз тоже читал одну книжку, – с глубокомысленным видом заявил он.

У Кэролайн хватило ума и присутствия духа пропустить эту ремарку мимо ушей, и вечер продолжился – в том же духе.

Все же интересно, думала я, привязаны они друг к другу или нет. Их жизнь напоминала пьесу из двух не связанных между собой актов. И мне казалось, они репетировали ее, даже стоя перед алтарем в часовне при Палате лордов. Как знать, может, и доиграют ее до конца.

Ральф по природе своей не был завистлив. Но ему было трудно общаться с людьми преуспевающими и богатыми. Ведь некогда он и сам имел все это, а потом потерял. Он был на двенадцать лет старше меня и стоически и мрачно взирал на приближавшуюся круглую дату своего сорокалетия. И дело не только в том, что ему больше не предлагали ролей героев-любовников в романтических телесериалах. Просто он постепенно начинал осознавать, что превращается в еще одного пожилого актера на и без "того переполненном этим товаром рынке. Нет, более красивым, чем многие, но, увы, не более одаренным. И что огромный успех, которым он некогда пользовался, объяснялся скорее феноменальным везением, нежели выдающимся талантом.

От всего этого он выглядел разбитым и усталым. Знаменитый прищур глаз хоть и сохранился, но веяло от него не игривостью, а скептицизмом.

Я часто задавала себе вопрос: может, это верность мне лишила его прежнего куража и запала? Огонь, некогда пылавший в нем, теперь еле тлел.

– Ты с ним счастлива? – как-то спросила Кэролайн.

Мы сидели у меня. На улице шел снег. Хоть в кои-то веки выдалось Рождество со снегом. Школьников распустили на каникулы, и Рейчел с Самантой сооружали в парке снеговика. Похоже, между ними разгорелся нешуточный спор, в какое место лучше воткнуть морковку. Я приписывала это влиянию Кэролайн. Мы слышали их визги и крики, изредка между деревьями мелькали две головки – одна белокурая, другая темненькая.

– Да, – ответила я, – счастлива. Разве не видно?

Но Кэролайн была настроена добраться, что называется, до сути.

– Ты выглядишь почти непристойно сексуальной в черном, – заметила она. – Скажи, а ты ему изменяла?

Я покачала головой. Подобный ответ обязывал к меньшему, нежели просто сказать «нет». Хотя и не являлся правдой. Правдой являлось то, что я и сама частенько размышляла об этом, но как-то чисто абстрактно. Я и представить не могла, как это возможно – изменить Ральфу. Жить с ним, страдая от лжи, боли, чувства вины, осознания того, что предала его. Впрочем, мысль о том, что за всю жизнь у меня был всего лишь один мужчина, тоже как-то смущала. Разве человеческий опыт не требует большего? И как вернешь теперь юность и молодость, в которой я вроде как бы и не жила?..

– Ой, да ладно тебе! Не изменяла, как же! – фыркнула Кэролайн. Ей почему-то не хотелось мне верить. – Ну неужели тебе никогда не было с ним скучно?

Я чувствовала, что Кэролайн ступила на тропу войны, и решила убраться с дороги.

– Никогда! – со всей определенностью заявила я.

Она глубоко вздохнула.

– О Боже! И с чего это я вообразила, что ты интересный человек?..

Были моменты, когда Кэролайн казалась мне просто ужасной. Бессердечной, паразитирующей на других. И жизнь сложилась у нее слишком благополучно, чтобы понять, что другим людям приходится бороться за существование, что они намертво прилипают друг к другу, чтобы выжить в этой борьбе, что эта борьба очень сближает. Мечты и несбыточные стремления отходят на задний план. Доверие – вот что главное. И моя жизнь с Ральфом сложилась именно так, если не считать нескольких первых золотых лет.

При следующей нашей встрече она пребывала в более радужном настроении. До Рождества оставалось несколько дней, и она повезла детишек на какой-то праздник к знакомым неподалеку от Ричмонд-парк. И, как я подозревала, где-то за кулисами изрядно набралась, пока детишек в гостиной развлекал Санта-Клаус.

Во всяком случае, вернулась она уже затемно, в сопровождении двух полицейских автомобилей и целого хора возбужденных голосов. Рейчел ворвалась в дом, глаза ее горели, как угли. Мама Саманты, задыхаясь, объяснила она, снесла ворота парка.

– Врезалась в них два раза! Они как раз собирались закрывать, а она взяла и проехала! Знаешь, как здорово было, мам! Прямо как в боевике. Мы все орали: «Давайте, давайте, миссис Аппингем! Вперед, быстрее!» И тут у дальних ворот, откуда ни возьмись, еще одна полицейская машина. Но она и их тоже снесла! А потом мы удирали по Рохамптон-лейн со скоростью восемьдесят миль в час!

Я поняла, что после каникул мне придется отвозить девочек в школу по понедельникам, вторникам, средам, четвергам и пятницам. Интересно, какой штраф сейчас берут за вторжение в королевский парк и снесенные ворота? И на сколько могут лишить водительских прав?..

Но я, как всегда, недооценила Кэролайн. Осторожно выглянув на улицу, я увидела, как сержант полиции рвет в клочки протокол.

– Но только не вздумайте делать этого снова, миссис Аппингем, – услышала я. Это был голос человека, признающего свое полное поражение. – И в следующий раз, когда ребенок заболеет, все же лучше вызвать «скорую».

Одной рукой Кэролайн небрежно обнимала сержанта за талию, другой утирала слезу.

– Смехотища! – заявила она, бросая пальто на кухонный стол. – Такой славный парнишка попался!..

Я поняла, что остальным детишкам пришлось возвращаться домой в темноте.

Мы открыли бутылку шампанского. Кэролайн плюхнулась в кресло.

– Господи! – воскликнула она. – Нет, я никудышная мать! – Наступила пауза. Она обдумывала свое высказывание и потягивала из бокала шампанское. – Да, все мы таковы… Разве что кроме тебя. Уверена, ты совершенно замечательная мать. – Произнесла она это так, словно обвиняла в смертном грехе. Затем театрально вздохнула. Обычно такого рода вздохи служили прелюдией к важному заявлению. Оно не заставило себя ждать: – Да, все мы одним миром мазаны. Если ты принадлежишь к низшему классу, то дерешь их за уши и превращаешь в преступников. Если к высшему, запихиваешь в частную школу или пансион и тоже превращаешь в преступников. Неудивительно, что, подрастая, они начинают тебя ненавидеть!

Я сказала, что все это полная ерунда. Похоже, она была довольна. Затем вдруг резко сменила тему, как всегда, когда нарывалась на решительные возражения:

– А ты не жалеешь, что так рано выскочила замуж?

– Ну в каком-то смысле, может, и да, – осторожно ответила я.

– И никогда не имела любовника! Нет, это меня просто потрясает!

Она снова села на своего любимого конька, чего мне вовсе не хотелось. От этих ее слов я начинала чувствовать себя чуть ли не ущербной.

– Да ты могла подцепить кого угодно с такой-то внешностью! И потом ты – умница. А уж что касается фигуры… просто смерть мужчинам! Патрик бы определенно скончался от счастья, ну, да ты знаешь. Мне иногда хочется, чтоб так оно и было! – Кэролайн расхохоталась и налила себе еще вина. – Но имей в виду, я его тебе не рекомендую. Трахаться с ним – это все равно что ставить на скачках, заведомо зная, что лошадь проиграет. – Тут она вдруг посерьезнела: – Смешно, не правда ли, быть замужем за мужчиной по фамилии Аппингем? Мне всегда казалось, что фамилия у него должна быть Полуаппингем. Как думаешь, он согласится изменить ее, если я хорошенько попрошу, а?

К этому времени я уже привыкла к ее ироническим высказываниям в адрес мужа, а потому просто улыбнулась. Кэролайн рассеянно озирала комнату. Затем глаза ее остановились на снимке Ральфа, сделанном еще в ту пору, когда он был телезвездой.



– Боже, до чего роскошный был мужчина! – воскликнула она. А затем с обычно несвойственной ей тактичностью добавила: – Он и сейчас очень хорош собой. Наверное, слава придает мужчине особую сексуальность, ты как считаешь? Ведь знаменитому мужчине достаточно лишь пальцем щелкнуть, и дамочки налетят со всех сторон.

Еще бы мне не знать! Мне приходилось отбиваться направо и налево.

Кэролайн продолжала разглядывать фотографию.

– А с чего начались нелады? – неожиданно спросила она.

Я рассмеялась.

– Да так, сразу со всего. Сначала его сериал зарубили. Ну и пошло-поехало…

Кэролайн была удивлена. Она не видела связи. Деньги для нее не были чем-то, что у тебя есть или нет. Если есть, то будут и дальше – лежат себе законсервированные в каких-нибудь акциях, домах, землях, семейных трастовых фондах, страховых полисах и прочем. И нужна как минимум марксистская революция, чтобы изменить раз и навсегда устоявшийся порядок вещей.

Я пыталась объяснить ей. Сказала, что сперва надеялась, что у Ральфа просто не будет отбоя от разных выгодных предложений, что он повторит путь Шона Коннори, снявшегося в роли агента 007. Не вышло. Как-то раз Ральф с горечью заметил, что когда актер в течение длительного времени ассоциируется с одной и той же ролью, отвязаться от этого амплуа уже практически невозможно. Люди, видевшие тебя в этой роли, не верят, что ты способен на что-то еще. Тебя нет, не существует, словно ты умер – до тех самых пор, пока вдруг не разнесется весть, что так оно и есть, ты действительно умер.

Теперь же, пять-шесть лет спустя, Ральф занимался тем, что время от времени озвучивал на телевидении рекламные ролики – голос у него был очень красивый. И лишь относительно недавно ему начали предлагать там и сям маленькие рольки. Очевидно, он был мертв слишком долго, чтоб кто-то мог поверить в возможность воскрешения.

– Призракам из прошлого много не платят, – сказала я. – Да и профсоюза у них нет.

Не думаю, что Кэролайн было известно о существовании профсоюзов. Ну разве что в связи с забастовками, которые они иногда устраивают ни к селу ни к городу.

– А как насчет Голливуда? – туманно предположила она.

О Голливуде она говорила словно об отеле, где ты можешь благополучно зарегистрироваться, получить номер и не заботиться о его оплате. Я объяснила, что когда Голливуду кто-то требуется, они, как правило, звонят сами. Они, а не ты. А в данном случае – увы! – пока что никаких звонков не последовало. И уже наверняка не последует.

Она ушла, совершенно разбередив мне душу. Я чувствовала себя, как, должно быть, чувствует человек, представший перед судом за несовершенное преступление, когда в ходе заседания вдруг выясняется, что, возможно, ты все-таки его совершил. Все эти якобы невинные наводящие вопросы, на которые так легко отвечать не задумываясь, а потом вдруг ляпнешь такое, что все прежде сказанное превращается в ложь. Была ли я счастлива? Почему не заводила романов на стороне? Когда именно все у нас пошло наперекосяк?

Премьера у Ральфа должна была состояться в начале нового года. Я видела его все меньше и меньше. Вечера проводила в одиночестве, большую часть дня – тоже. Рейчел то прибегала, то убегала снова к своим многочисленным друзьям и подружкам. Заняться было нечем. В ушах звучал голос Кэролайн: «Боже, ты же совсем еще молоденькая!» Мне было двадцать восемь. Но молодой я себя не чувствовала. Чувствовала только, что никому не нужна.


Когда звонила Кэролайн, голос у нее всегда звучал так, словно человек должен обязательно торчать на месте, а если и ждать чего-то, так только ее звонка. Тон самый что ни на есть категоричный.

– Анжела!

Стоял январь. Снег растаял. Лондонцы радовались еще одной несостоявшейся зиме. Даже мороза не было. Жасмин в садике цвел пышным цветом. И все люди ходили без пальто.

– Анжела, я устраиваю большую распродажу!

С чего это Кэролайн понадобилось устраивать распродажу в середине января? Впрочем, спрашивать мне не пришлось. Она объяснила сама. Следовало избавиться от целой кучи старого тряпья, освободить платяные шкафы, к тому же она ужасно растолстела и носить многие вещи уже не будет. В последнее я не слишком поверила – Кэролайн всегда преувеличивала свою полноту. Я подозревала, что затея вызвана очередным приливом необузданной энергии. Такое с ней случалось и прежде, и всякий раз она оставляла после себя выжженную пустыню.

– Не хочешь зайти помочь?

Я не слишком представляла себе, что это значит – куча старого тряпья. И ожидала увидеть свитера и кофты с протертыми локтями, полинялые джинсы и старые рубашки Патрика и прочее в том же духе. Но уж чего определенно не ожидала увидеть, так это кожаных сапог от Гуччи, платьев от Джин Мюр и костюмов от Жанны Ланвен. Ко времени, когда я появилась, на столе громоздилась гора вещей футов пяти в высоту, и, по всей видимости, это было еще далеко не все. Я прикинула в уме, сколько это может стоить, и тихо ахнула:

– Кэролайн, ты с ума сошла!

Она не обратила на эти слова никакого внимания.

– Лень считать, – заявила она. – Пусть все пойдет по десять фунтов за штуку. А тебя хочу попросить расклеить несколько объявлений у магазинов. Назначим на утро, в следующую субботу. Да, и налепи несколько штук на деревья в парке. У Патрика есть ксерокс, так что труда не составит.

И она отправилась за следующей кучей.

Я не сводила глаз с сапожек от Гуччи. Просто потрясающие! Пурпурная кожа с замшей, изящные, мягкие. Я примерила их, и тут как раз вернулась Кэролайн.

– Скажи, а я могу взять их по этой цене? – спросила я.

– Да бери что хочешь!

Я присовокупила к сапожкам жакет от Пола Кастелло радужной расцветки и шелковый шарф от Ива Сен-Лорана. И мне почему-то стало смешно. Ведь еще относительно недавно знаменитые модельеры буквально заваливали меня своими нарядами, для них было престижно увидеть свои произведения на «ипсуичской прелестнице Ральфа Мертона». И вот теперь меня заваливают ими снова.

Я написала и размножила объявления. Я расклеила их возле магазинов, приколола к стволам деревьев. Я честно отработала свою долю. И, как и следовало ожидать, меня пригласили руководить распродажей в субботу утром, потому как Кэролайн сочла, что на улице слишком холодно, а на деле у нее просто разболелась с похмелья голова. И конечно же, на мне были ее знаменитые сапожки от Гуччи.

– О Боже мой, Анжела, какого дьявола я их выбросила? – заявила она, выйдя из дома и не сводя глаз с моих ног. – Я, должно быть, совсем рехнулась! На тебе они смотрятся просто шикарно!

Она была права: смотрелись они на мне действительно шикарно. Судя по всему, Кэролайн надевала их раза два, не больше.

К полудню почти все вещи оказались распроданы. Большую их часть купила диковатого вида женщина с копной спутанных рыжих волос на голове. Она не вымолвила ни слова, лишь откладывала в сторону то платье, то костюм, то пару туфель. Я тоже молча наблюдала за ней. Наконец она отошла от стола, окинула меня каким-то странным взглядом и достала толстую пачку двадцатифунтовых банкнот.

– Прошу вас, дорогая, – протянула она с мягким ирландским акцентом. – Следует сказать, вы полная дура. Эти вещи стоят гораздо дороже. Вам еще учиться и учиться.

И она дала мне визитку. На ней значилось: «Торговый центр модельной одежды. Управляющий – Абигайль О'Коннор». Был указан также адрес в Найтсбридже и телефон.

– Позвоните, если надумаете устроить еще одну чистку гардероба, – сказала она. – И вообще, загляните как-нибудь. Получите удовольствие. В таких заведениях, как наше, больше узнаешь о жизни. – Она рассмеялась и откинула со лба рыжие пряди. – А теперь, дорогая, не могли бы вы помочь погрузить все это?

Кэролайн появилась как раз в тот момент, когда последние предметы ее туалета скрылись в багажнике фургона. Я показала ей визитку. Кэролайн фыркнула:

– Ты хочешь сказать, меня как липку ободрала какая-то акула с барахолки вторсырья?

Ирландка высунулась из фургона. На лице ее недвусмысленно читалось все, что она думала о Кэролайн:

– Если ты такая идиотка, что продаешь шикарные шмотки по бросовой цене, то лучшего и не заслуживаешь! – И она отъехала.

Кэролайн снова фыркнула:

– Что за омерзительная баба!

Я весело рассмеялась. Потому что у меня появилась идея. Совершенно замечательная идея.

Глава 2

АБИГАЙЛЬ

Все идеи, которые приходили мне в голову, непременно должны были пройти испытание ванной. Я нежилась в пене и пыталась подвергнуть их сомнению, но что-то не очень получалось, поскольку пребывание в теплой душистой воде настраивало мысли совсем на иной лад.

Первое из соображений отдавало самым откровенным нарциссизмом – я любовалась своим телом, оно страшно нравилось мне. Длинные ноги, стройные бедра, груди, гордо вздымавшиеся из облачка пены… Наверняка настанет день, когда они опадут и будут вяло колыхаться под водой, точно морские анемоны, прибитые к берегу. Но пока, слава небесам, этот момент еще не настал. Потом я попыталась взглянуть на свое тело глазами постороннего человека. Уверена, выражение этого взгляда наверняка бы не одобрила англиканская церковь. Но человек, как правило, неразборчив в мечтах, к тому же объятия теплой воды всегда наводят на мысль о чьих-то незнакомых и страшно ласковых руках. Вообще ванна – очень сексуальное место.

Затем от тела мысль моя переключилась на более возвышенные предметы. Нет, если разобраться, не слишком, пожалуй, возвышенные, но по крайней мере нацеленные вовне. А именно – к моей жизни в целом. Что я с ней сделала? Что поняла в ней? Куда иду?.. Легко, лежа в теплой ванне, планировать и измышлять самые невероятные авантюры, но стоит ступить за дверь – и вас тут же постигнет разочарование. И разумеется, мне это было прекрасно известно. И тем не менее планы угнездились в голове и не давали покоя. Я могу выучить иностранный язык, поступить в коллегию адвокатов, заняться торговлей недвижимостью, удариться в благотворительность, прочитать книги всех величайших философов… Ну и далее, в том же духе.

В мыслях этих не было никакой системы, хуже того, не было глубокой убежденности в возможности осуществления. В глубине души я была уверена, что стоит выйти из ванной, и они тут же улетучатся. Я почти слышала, как они уносятся прочь под бульканье воды. Но этот день был особенный. То был день, когда у Кэролайн состоялась распродажа, и в коридоре у меня, словно трофей, красовались сапожки от Гуччи. Моя плата за услуга. Я насухо обтерлась полотенцем, натянула свитер и джинсы и объявила во всеуслышание всем четырем стенам ванной комнаты:

– Быть матерью и женой… этого мало!

Убежденность, с которой прозвучали эти слова, утвердила меня еще кое в чем, куда более важном. И идея моя была правильной! Абсолютно верной!

Она прошла испытание ванной.


Я разглядывала визитку. «Торговый центр модельной одежды. Управляющий – Абигайль О'Коннор». Надо как следует подумать, что ей сказать. Возможно, самое лучшее – просто напомнить о приглашении посетить ее магазин, а дальше видно будет. Все предусмотреть невозможно. Да и вообще, как знать, может, я совершаю ужасную ошибку.

В конце концов, помучившись еще немного, я все же набрала номер. Подошел мужчина. Тот еще мужчина – шипящие свистели в трубке, точно змеи. О Господи, ну и местечко, подумала я! Но тут же постаралась взять себя в руки.

– Миссис О'Коннор, будьте любезны. – Почему-то я была твердо уверена в том, что она именно миссис.

В ответ – еще один фонтан шипящих и свистящих:

– А ш-ш-то ей с-с-ска-з-зать, кто ш-шпраш-ш-шивает?

В ответ я пояснила, что имени моего она не знает, но мы на днях встречались на распродаже.

– Минутку, пож-ж-жалуйс-с-ста!

Воцарилась долгая пауза. Затем в трубке зазвенел громкий, напористый голос с ирландским акцентом:

– Ну что, расчистили еще один чердак?

Я рассмеялась и сказала, что нет, никакого чердака я не расчищала, что те вещи принадлежали не мне, что я продавала их по просьбе одной подруги.

– Ах, ну да! Та богатенькая сучка, которая высунулась из двери! Помню, как же. Немало довелось повидать таких дамочек. Мешки с деньгами, никаких манер.

В целом то была довольно исчерпывающая характеристика Кэролайн, но я была с ней не согласна. А затем объяснила, что мне очень бы хотелось посетить лавку и посмотреть, что там происходит.

– Ну конечно, почему нет. Заскакивайте, обязательно! – весело ответила Абигайль. – Если повезет, увидите много занятного. Тут такие сценки иногда разыгрываются, просто упасть! Но только не вздумайте смеяться, лады? Одной мне позволяется, больше никому.

И она от души расхохоталась. На фоне ее смеха я различала другие голоса – свистящий и шипящий мужчина беседовал с клиентками. Мы договорились на среду, на десять тридцать утра.

Я решила не говорить о своей поездке Ральфу, и уж тем более – Кэролайн. На последнюю неделю каникул Рейчел уехала погостить к подружке, так что времени у меня было предостаточно. Мной овладело странное возбуждение. Я пыталась убедить себя, что никакая это не авантюра, не приключение… так, сущий пустяк, но волнение почему-то не проходило.

Я сделала кое-что еще. Позвонила в строительную компанию. В течение десяти лет деньги, вырученные мною от продажи дома в Ипсуиче, лежали у них в банке. Своеобразный НЗ, отложенный на черный день. Время от времени я заезжала и проверяла, как они там поживают. Сумма мало-помалу росла. Я знала, что придет день, когда они пригодятся. Ральф категорически запрещал трогать эту заначку и тратить, как он выражался, на «нас» – то ли из гордости, то ли из благородных побуждений, я так толком и не поняла. Это твои деньги, только твои, твердил он, когда я в моменты кризиса предлагала воспользоваться ими. Подозреваю, он считал их неким пенсионным пособием, которое должно было достаться мне после его смерти. Хотя вслух об этом никогда не говорил. Сам он не мог много мне оставить. И я решила сохранить деньги нетронутыми.

Управляющий назвал мне сумму, я записала в блокнот. Потом села в автобус и поехала в город, чувствуя себя прогульщицей и авантюристкой.

Абигайль сказала, что не найти магазин невозможно. «Он находится точнехонько напротив карбункула!» И мне не составило труда понять, что она имела в виду. Квартал из домов застройки 30-х недавно модернизировали. Некий архитектор из разряда постмодернистов не нашел ничего лучшего, как пристроить извне спиралеобразную лестницу, поднимавшуюся на высоту шести этажей и застекленную снаружи, отчего дом стал напоминать гигантский шприц. Я увидела, как внутри «шприца» снуют люди. Затем взору предстала еще более завораживающая картина – в лице шотландца, поднимавшегося на шестой этаж и наконец раскрывшего долго мучившую меня загадку: что носят эти дети гор под своей клетчатой юбкой. Кэролайн, утверждавшая, что не носит летом панталон, была бы посрамлена.

И как раз напротив находилось нужное мне здание. Магазин под названием «Торговый центр модельной одежды». Я вошла. Абигайль приветственно махнула мне рукой и сделала знак подойти. Как раз в этот момент она заканчивала обслуживать клиентку, на которой крупными буквами было написано «жена из посольских» и которая покупала нечто страшно дорогое. Абигайль потрясла этим волшебным предметом туалета, затем передала его молодому человеку (тому самому, шипящему и свистящему, решила я), который принял предмет двумя пальчиками, словно снимал вишню с торта. Абигайль, продолжая неутомимо болтать, метнулась к прилавку, схватила гроссбух, пошарила в поисках ручки, отпила глоток кофе – и все это время грива ее рыжих волос жила, казалось, своей отдельной жизнью. Я скромно присела на краешек стула возле прилавка и стала наслаждаться представлением.

Прошел, наверное, час, а я все наблюдала. Время от времени пробегавшая мимо Абигайль наклонялась ко мне и отпускала реплику в адрес очередной покупательницы – с кем разводится, чьей является любовницей, в какой из финансовых скандалов вовлечена. Материалов, имевшихся у нее, хватило бы, чтобы заполнить не одну колонку светских новостей. Впрочем, интерьер магазина был более чем скромен: длинные ряды металлических вешалок вдоль стен, пронзительно-яркое освещение, уничтожавшее даже малейший намек на тень.

– Приглушенное освещение совершенно бесполезно, – шепнула, пробегая мимо, Абигайль. – Иначе не разглядишь ни пятна, ни дырки, прожженной сигаретой.

Лишь при виде бирок на одежде вы понимали, где находитесь. Все они были тут в полном составе – Брюс Олдфилд, Билл Гибб, Эммануэль, Кэролайн Чарлз, Джин Мюр, Жанна Ланвен, Жозеф, Крис Клайн, Шанель, Ив Сен-Лоран, Пол Кастелло, Умберто Джиночетти. И я тут же успокоилась и стала чувствовать себя как дома. И еще это вызвало у меня улыбку: многие из этих модельеров некогда навязывали свои туалеты мне в те незабываемые сладостные дни, когда я была новой подружкой Ральфа Мертона, юной девушкой с широко раскрытыми от удивления глазами.

Продавца, с которым я говорила по телефону, звали Тимоти. Он так и порхал по магазину и был подчеркнуто любезен со мной, что зачастую характерно для голубых. Абигайль обращалась с ним как с любимой комнатной собачкой. «Ступай и обслужи вон ту старую корову, будь славным мальчиком!» – шептала она, отвешивая ему шлепок по заднице, в ответ на что Тимоти радостно хихикал и бросался исполнять поручение. Затем она поманила меня за собой в дальний угол торгового зала, где стоял автомат для приготовления кофе.

– Похоже, никаких драконов сегодня не предвидится, – разочарованно протянула она. – Разве что Мадлен заглянет, тогда я дам тебе знать. Хуже ее не бывает. Мадлен недавно бросил муж, к тому же она сидит на диете. Готовится к следующей схватке.

Бизнес довольно прост, объяснила Абигайль. На свете полно богатеньких сучек, которые покупают одежду от кутюр – «как эта ваша подружка». И естественно, они не наденут одну и ту же вещь больше двух раз. Отсюда возникает проблема: что, черт возьми, делать с целой горой ненужных тряпок, которые только занимают место? Деньги для них значения не имеют. Главное – чтобы было свободное пространство.

– Ну вот они и приносят свои шмотки мне. Хотят свободного пространства – нате, пожалуйста! Приносят на два месяца. Если вещь не продается, я ее возвращаю. Я беру двадцать процентов комиссионных. Часто они пропускают все сроки и так и не приходят ни за своими деньгами, ни за тряпками. Может, на Гавайях отдыхают, может, в очередной раз разводятся.

Абигайль рассмеялась, откинула назад ворох рыжих волос, а сама тем временем не сводила пристального взора с Тимоти, который вытанцовывал вокруг очередной «старой коровы», пытавшейся втиснуться в платье от Джин Мюр, предназначенное для женщины вдвое ее моложе.

– Цены до смешного низкие, – продолжала Абигайль. – Здесь можно купить трехсотфунтовый костюм от Жозефа всего за пятьдесят – восемьдесят фунтов, надеть пару раз, и все начинают думать, что ваш муж богат, как Крез, или что у вас есть любовник-мафиози. Ярмарка тщеславия, точнее не скажешь, дорогая! И заметь, внакладе никто не остается.

Она снова рассмеялась, затем поставила кофейную чашку и поплыла ко входу – приветствовать совершенно поразительное создание, сплошь состоящее из одних глаз и ног, которое, приоткрыв дверь, неуверенно застыло на пороге. В руках у девушки был какой-то пакет. Абигайль без долгих слов взяла его у нее, раскрыла, извлекла нечто воздушное и летящее из черного шелка.

– Негодница вы эдакая! – услышала я ее голос. – Ладно, оставьте, дорогая. Я знаю, кому предложить. За сотню уйдет.

Девушка кивнула и растворилась точно мираж. Абигайль вернулась ко мне с платьем.

– Разве можно их в чем-то винить? – сказала она и выложила на стол передо мной маленькую бирку. На ней значилось имя знаменитого молодого модельера. – Манекенщицам, разумеется, не разрешают продавать модели. Но что делать и как прикажете жить, когда тебе всего шестнадцать и ты только начинаешь? Приходится спарывать бирку и тащить сюда. Через пару лет эта малышка будет стоить полмиллиона. И тогда здесь вы ее больше не увидите, точно вам говорю.

Зазвонил телефон – следовало отметить, звонил он не слишком часто. Абигайль подпустила в голос найтсбриджского акцента.

– Торговый центр, – бросила она и подмигнула мне. Затем зазывные нотки исчезли, и она скорчила кислую мину. – Нет, не совсем так, – сказала она в трубку. – Леди Фортескью умерла… – Абигайль возвела глаза к потолку. – Нет, мне не приходит на ум никто другой… Нет, это будет неудобно… Ну, если вы настаиваете… – Она повесила трубку и прищелкнула пальцами. – Хозяйка, мать ее за ногу! Способна ли я управлять этим магазином или нет? – передразнила Абигайль, затем передернула плечами. – Чтоб ее!

«Старая корова» удалилась, так ничего и не купив. Тимоти прихорашивался перед зеркалом. Был уже почти час дня, и я решила приступить к делу.

– Абигайль, могу ли я пригласить вас на ленч? – спросила я.

Она удивилась:

– Это совершенно необязательно.

– Но мне хочется.

– Ладненько, – сказала она после секундной паузы и обернулась к Тимоти: – Можешь продержать осаду примерно с час, дорогой? Только ничего не покупать, ни одной гребаной тряпки, понял? Мы будем «У Луиджи», это на тот случай, если вдруг явится леди Ди и принесет на продажу свадебное платье. – Затем она тихо добавила: – Сильно напиваться мне совсем ни к чему. Ну что, вперед? – Она подала мне пальто.

Однако ленч растянулся не на один час, и Абигайль все-таки напилась. Я – тоже. Зато когда где-то около трех мы с ней вышли из ресторана, я очень много чего о ней знала. И что еще важнее – обрела друга. И что гораздо важнее – моя идея обрела крылья, расправила их и превратилась в проект. И передо мной замаячили очертания новой, неизведанной жизни.

– Можешь называть меня просто Гейл, – сказала Абигайль, когда официант подвел нас к столику у окна. – Абигайль меня никто не называет. Кроме этой гребаной хозяйки.

Женщина она была крупная. Трудно судить о возрасте женщины с такими типичными для ирландцев огненнорыжими волосами и свежим цветом лица, но, полагаю, ей было за сорок. И вообще, вид у нее был такой, будто жизнь она провела на продуваемой всеми ветрами ферме, а судя по жесту, каким запахивала одежду на груди, ветры эти продолжали дуть.

Но все это только казалось. На самом деле она родилась и выросла в Уиклоу. Об этом она объявила, следя, как я разливаю по бокалам «Фраскати».

– Но что, черт возьми, мне было делать в этом поганом Уиклоу?

И вот она, как и многие другие, переехала в Ливерпуль и вышла, тоже как и все, за какого-то придурка. И, как и все, благополучно вскоре с ним развелась. Но в Ливерпуле в то время не утихала битломания, и можно было запросто получить работу. Продавать майки, плакаты, пластинки и прочую муть с их портретами разным идиотам, которые валом валили в Ливерпуль поклониться тому месту, откуда вышли их божества.

– Я научилась подделывать подпись Ринго на фотографиях и толкала их по двадцать фунтов за штуку, – говорила Гейл, выскребая ложкой мякоть второго авокадо. – А уж какие сочиняла про них истории… хоть стой, хоть падай! О том, что была знакома с каждым из них, выступала с ними. Нет, о том, что перетрахалась с каждым из этих парней, я не говорила, потому как была ирландкой и носила обручальное кольцо. Мне бы все равно не поверили, да… Но ничего, подзаработать тогда удалось, и неплохо. А потом я опять вышла замуж. На этот раз – по любви, такой уж оказалась дурой…

Похоже, ей нравилось рассказывать о своей жизни. И я была уверена, что рассказывала она все эти истории неоднократно и всякий раз получала истинное удовольствие.

Муж номер два, небрежно заметила она, оказался вором, грабителем. Причем не слишком удачливым, потому что всякий раз попадался и его сажали в тюрьму.

– Я без него прямо места себе не находила, – объяснила Гейл. – В том-то и проблема. Любила его, сукиного сына, и все такое прочее. А он почти всю дорогу торчал за решеткой. Я попыталась внушить дураку: сперва научись делать свое дело как следует. А если видишь, что не получается, ищи себе другое. Но разве он меня слушал!.. Упрямый, как козел. Так что в конце концов я его бросила. Наверное, и сейчас торчит за решеткой. Последний раз прислал мне открытку на Рождество. Из тюрьмы. Уж в скольких тюрьмах пересидел, прямо со счета сбилась! Даже не думала, что у нас столько тюрем. Помню, еще посоветовала ему написать путеводитель «По тюрьмам Англии».

Мы приступили к ossobuco alle milanese 15 и к красному вину «Бароло», и Гейл принялась рассказывать о своей лондонской жизни и третьем муже. После торговли майками с портретами битлов она устроилась продавщицей нижнего белья в универмаг «Дикинс энд Джоунс» на Оксфорд-стрит, а затем перебралась в отдел модного платья – если его вообще можно назвать модным в этом «Дикинс энд Джоунс». Она рассмеялась и капнула вином на блузку. Ossobuco alle milanese уже почти исчезла.

– Я всегда обожала модную одежду! Бог его знает почему, это с моей-то фигурой! Проблема в том, что и поесть я тоже очень люблю. И выпить.

В глазах светилась надежда, и я подлила ей еще вина.

– Ну а потом встретила Рика. Это ж надо, чтоб познакомиться с мужчиной, будущим мужем, в «Дикинс энд Джоунс»! Чего его туда занесло, одному Богу ведомо. Наверное, просто посматривал, где что плохо лежит. Я почему-то всегда нравилась ворам… Короче, он там торчал, голубчик, и щупал дорогие меха. Я сказала, что пальцам можно найти лучшее применение, ну и тогда он мне надерзил. Типичный выходец из Ист-Энда, мой Рик! Широкий парень. Умный, вечно что-то изобретает. Чем только в жизни не занимался, всем помаленьку. Ну и сидел тоже, правда, недолго. Помню, я еще подумала: «О Господи, только не это!» К тому же он еще моложе меня на четыре года. Помню, как он сказал: «Знаешь, мне жуть до чего нравятся твои волосы!» А я и говорю: «А вот мне твои – ни капельки! Потому как у тебя их почти нет!» Я ведь тогда не знала, что у него имеется кое-что другое, получше…

И она" громко расхохоталась.

В конце, когда нам подали гусиный паштет, она начала рассказывать о том, как занялась «секонд-хендом». Было это лет восемь-девять тому назад. Рик вовлек ее в это дело. Вернее, какой-то его знакомый, с которым он проворачивал делишки. Гейл состроила гримаску, предоставив мне Гадать, что это были за делишки.

– Короче, объявилась женщина. Ей принадлежал магазин, и нужен был управляющий. – Гейл выразительно тряхнула головой. – Не этот, не нынешний. В Фулхеме. Типичный блошиный рынок. Но иногда попадались хорошие вещи, и я потихоньку начала разбираться, что к чему. Затем в один прекрасный день заходит вдруг эта дамочка, ну, нынешняя моя хозяйка. Вся из себя, вся в духах и перьях. Спросила, сколько мне платят, а потом вдруг предложила перейти к ней. Обещала, что будет платить гораздо больше. Ну вот, так я тут и оказалась. И застряла. – Она сделала паузу – проглотить последний кусок. – И она оказалась сущей ведьмой, вот так!

Гейл икнула.

– Господи, ну и обожралась же я! – Она решительным жестом вытерла губы и покосилась на остатки плескавшегося в бокале «Бароло». – Ну вот, вы и услышали историю жизни Абигайль О'Коннор, – добавила она. – Кстати, у меня теперь другая фамилия, по мужу. Фейт. Но я ею не пользуюсь, потому как никому и ни во что не верю 16. – Она звучно расхохоталась. – Да и Рик тоже. А знаете, какое я дала ему прозвище? Недомерок. Ему, конечно, не нравится. Считает, что это намек на то, что он кое с кем не справляется. Но это на самом деле вовсе не так. Ну, ладно. А теперь расскажите о себе.

Было уже половина третьего. Мы уговорили две бутылки вина, и кофейная чашка слегка дрожала в моей руке. Целых полтора часа я готовилась к этому важному разговору, а теперь чувствовала, что в голове у меня полная каша. Подали счет, и я увидела, что должна выложить шестьдесят фунтов – сумму совершенно для меня непомерную. И если сейчас не поднапрячься, не привести мысли в порядок, то выходит, я лишь напрасно потратила уйму времени и денег, выслушивая историю жизни и любви Абигайль Фейт, она же О'Коннор. И что в таком случае мне ничего не светит.

– Я замужем и хочу работать, – сказала я, стараясь вложить в это свое заявление максимум выразительности.

– Ну и что тут такого? – удивилась Гейл. – Половина женщин на свете могут похвастаться тем же, дорогая. Разве что ты малость смазливее многих. Дальше что?

Я чувствовала себя скованной, язык во рту просто не поворачивался. Как, как я могу сказать ей, что работала лишь в банке и бутике, да и то страшно давно, когда была еще девчонкой! Но я всегда знала, что придет день, и я найду себе дело по душе. И вот теперь я его нашла и хочу начать свой собственный бизнес, покупать и продавать бывшую в употреблении модельную одежду. Но как сказать обо всем этом?

А потом вдруг подумала: так и сказать, этими самыми словами.

И сказала.

Гейл удивилась еще больше:

– О Господи! Такая леди… и вдруг? С чего это ты, а?

Я принялась убеждать ее, что вовсе никакая я не леди, что сама толком не понимаю, почему хочу заняться именно этим, но так уж получилось. Просто пришло на ум в тот уик-энд, когда я торчала во дворе у Кэролайн и продавала ее шмотки. А Кэролайн еще сказала, что ей лень думать о ценах, пусть все пойдет по десять фунтов за штуку. Я тогда подумала: да ведь таких женщин, как Кэролайн, должно быть, сотни! Избалованные, скучающие, все они рассуждают точно таким же образом. Так почему бы не воспользоваться этим? А потом появилась Гейл и сказала: «Дура ты! Тебе еще учиться и учиться!» Вот я и хочу этому научиться. Хочу научиться делать что-то классно. Хочу успеха и преуспевания. Хочу жить реальной жизнью, а не слоняться в пусть уютном, но маленьком коттедже, над которым давным-давно зашло солнце и, похоже, не торопится взойти снова.

Я выложила ей все это единым духом. Язык развязался, скованность исчезла. И вообще я чувствовала себя на миллион долларов.

– Вот я и пригласила тебя на ленч. Потому что была бы счастлива, если бы ты согласилась работать со мной, – выпалила я, потом позвала официанта и попросила подать еще кофе и два бренди. Черт с ним, со счетом! – Мы можем стать прекрасными партнерами, организовать собственное дело. Ты разбираешься в бизнесе, у меня есть немного денег. Сумма небольшая, но для начала хватит, – сказала я. – Прибыль будем делить пополам. Ну, что скажешь?

Я сама себе поражалась. Нет, Анжела Мертон, с тобой явно происходит что-то странное, и дело тут не только в вине. Теперь Гейл была уже просто потрясена.

– Черт возьми! – воскликнула она.

Потом молчала несколько секунд, созерцая бренди. Отпила глоток, поболтала янтарную жидкость в бокале, снова подняла на меня глаза. На этот раз в них мерцал озорной огонек.

– Нет, честно, это просто черт знает что такое!

И она продолжала болтать бренди в бокале. Затем вдруг запрокинула голову и выпила все, до дна, единым махом. Заморгала, громко ойкнула, словно пытаясь погасить бушующее в груди пламя. А потом расхохоталась.

– Почему бы нет? – сказала она. – И впрямь, ей-богу, почему бы нет? Ты мне нравишься!


Я вернулась домой, раздираемая самыми противоречивыми чувствами. Я стала другим человеком. Но неужели это возможно – родиться заново, когда тебе стукнуло двадцать восемь? Затем я начала размышлять о поворотах в своей судьбе и пришла к выводу, что все они были обусловлены или случайностью, или же навязаны мне извне. Сперва надо мной довлели родители, затем – школа, потом – банк. А в банке особенно навязчивыми были мужчины, вечно норовившие облапать, и тот управляющий со своим членом-недомерком. Затем внезапная гибель родителей, продажа дома. Вряд ли последнее можно считать разумным решением с моей стороны. Хотя… хотя, с другой стороны, разве могла восемнадцатилетняя девочка жить там, на окраине города, без близких, без друзей, совершенно одна?.. После этого – Лондон, и снова целая цепочка случайностей. Я зашла в тот бутик просто потому, что начался дождь и хотелось его переждать. Я улеглась в постель к Ральфу, поскольку что еще оставалось делать хорошенькой девчонке, когда такой Ромео, как Ральф, вдруг поманил пальцем? Я согласилась выйти за него просто потому, что он попросил, а я была слишком польщена, чтоб отказать. Да и забеременела по собственной глупости и недомыслию.

Нет, назвать меня символом и образцом современной женщины никак нельзя.

Зато теперь!.. Вот-вот начнется новая прекрасная жизнь. Может, торговать в магазине поношенными платьями – не слишком блестящая перспектива, зато это мое. И жизнью своей я буду распоряжаться сама. Я буду хозяйкой собственного дела и жизни.

Возможно, в тот теплый зимний день я бродила по Найтс-бриджу немного под хмельком, зато на лице моем сияла счастливейшая из улыбок. Ну, может, и не самая счастливая, но все же. Я парила в небесах и вдруг, к собственному своему изумлению, поняла, что ощущаю себя невероятно сексуальной. Очевидно, это ощущение неким непостижимым образом передавалось окружающим – все мужчины, мимо которых я проходила, смотрели на меня горящими, как угли, глазами. Анжела Мертон, пыталась внушить я себе, ты – жена и мать! Соблюдай приличия! Но губы тут же снова расплывались в улыбке, и некий учтивый молодой человек, подмигнувший мне у входа в метро, тут же подмигнул еще раз. Будь у меня побольше смелости и поменьше ума, я бы непременно затащила его в постель, и мы бы лежали и трахались там часами. Но, слава Богу, поняла я это только в поезде. А потому тут же уткнулась в «Ивнинг стэндард», чтобы отвлечься от разных дурацких мыслей.

Однако ничего интересного в газете не было. Бунт заключенных в бристольской тюрьме. Лорд-канцлер, как всегда, выражал недовольство чем-то. Еще одно совершенно абсурдное заявление папы римского о женщинах-священниках. Фото истощенной до крайности фотомодели, сделанное в Хитроу. Сход снежных лавин на курорте в Швейцарии. Владелец борзой подкупил судей, чтобы его собака выиграла приз.

Затем взгляд мой упал на страницу, где печатались объявления о продаже собственности. Был там раздел, озаглавленный «Сдача в аренду и продажа помещений под офисы». Я пробежала глазами колонку. Абсолютно ничего подходящего. «Помещение под офис площадью 25 тыс. квадратных футов на Канари-Уорф, в районе доков». «Помещение под склад на Риверсайд, в Бермондси». «Гараж + автосалон, удобное расположение, возле автострады М-25». Цены зашкаливали за миллионы. Правда, кое-где красовалась приписка: «Возм. торг». Я уже собралась было перевернуть страницу, как вдруг внимание привлекла цифра, напечатанная жирным шрифтом. Она в точности соответствовала той сумме, что лежала у меня на счете в банке строительной компании. Не далее как сегодня утром мне ее сообщили. Подобное совпадение проигнорировать просто невозможно, а потому я стала читать. Магазин на Пимлико-сквер, юго-запад 1, говорилось в объявлении, помещение на первом этаже площадью 21 кв. фут, имеется подвал и запасной выход. Сдается в аренду сроком на семь лет. Помещение свободно. Ниже следовал номер телефона риэлтерского агентства. Сроду не слыхала о таком – «Энструтер энд Прэтт». Подобные имена встречаются разве что в «Прайвит ай» 17. Я аккуратно сложила газету и убрала ее в сумку.

Уже смеркалось, когда я подошла к дому. От реки поднимался и клубился в воздухе туман. Несколько собачников, выгуливавших своих питомцев, покосились на меня. Кэролайн не уставала жаловаться, что наш маленький парк превратился в «Кеннел-клуб» 18 и все должны ходить, глядя под ноги, чтобы не вляпаться в дерьмо. Кэролайн ненавидела собак с той же силой, что и их владельцев.

Вообще, если разобраться хорошенько, на свете почти не было вещей и существ, которых бы она не ненавидела. Зато она признавала мою кошку. Я видела, что в доме у нее горит свет, сияет в незанавешенных окнах. Заметила также темно-синий «мерседес», запаркованный, как всегда, в спешке посреди улицы.

В нашем маленьком домике света не было. Но когда я приблизилась, кошка вспрыгнула на забор и прошлась по нему, вздернув хвост, напоминавший пучок пампасской травы. Она была голодна и раздражена сверх всякой меры и стрелой метнулась к двери, как только я начала отпирать ее. Потом в нетерпении потерлась боками о стенку. Она была полуперсом, и Ральф сперва хотел назвать ее Фарах – в честь покойной жены шаха, в которую, по его уверениям, был бешено влюблен в пятнадцатилетнем возрасте. Я же в ответ заявила, что это совершенно идиотская причина – называть кошку в честь какой-то шахини; и если он непременно настаивает на персидском имени, пусть это будет нечто более соответствующее. К тому же еще котенком она обещала вырасти до грандиозных размеров. Мы уже стали подумывать о кличке Фатима, но тут Ральф принялся уверять, что это вовсе не персидское, а египетское имя. В конце концов мы окрестили нашу любимицу Фатвой и попали в самую точку, потому как вскоре наша Фатва стала терроризировать округу с присущей мусульманским экстремистам безжалостностью. В этом она могла сравниться разве что с Кэролайн – видимо, поэтому Кэролайн и любила ее. Плюс еще тот факт, что мало какой соседской собаке удалось избежать ее острых когтей. Большой датский дог или чихуахуа – для нашей Фатвы все было едино, она рвала их в клочья. В связи с чем все, кроме Кэролайн, смотрели на нее, мягко говоря, косо. Зато местная ветеринарная лечебница просто процветала, и однажды в знак признания наших заслуг они прислали нам к Рождеству бутылку замечательного кларета.

Теперь же Фатва громко мурлыкала над миской с «Вискас», воображая, очевидно, что корм состоит из пропущенных через мясорубку гончих.

На кухонном столе лежала записка от Ральфа. Он советовал прочесть вырезку из газеты с рецензией на спектакль в «Ройял корт». Рецензия состояла из десяти строк, и имени Ральфа в ней не упоминалось. Мне стало грустно. Я знала Ральфа в те времена, когда он был королем голубого экрана и насмехался над критиками. «Кастраты, – называл он их, – воют, точно голодные псы, чтоб получить подачку». Теперь же он набрасывался на каждую газету и, проглядев ее, изо всех сил старался не выглядеть несчастным.

Ничего интересного больше в записке не оказалось, даже обычного «целую». Мне было все равно. Или же не все равно?.. Актеры, как я давно уже поняла, гордятся своей профессией. Как капитаны, когда им в паруса дует ветер, но стоит судну начать идти ко дну, и они отчаянно цепляются за обломки. Ральф никогда не мечтал стать актером, просто так получилось. И тут пришли слава, деньги и женщины. И теперь мысль об этом не давала ему покоя, и он даже стал забывать приписать «целую». Нет, мне было не все равно, хоть я его и понимала.

В доме было холодно и пусто. Я растопила камин. Затем позвонила Гейл и прочитала ей объявление из «Ивнинг стэндард». Ну, что она думает по этому поводу?

– Деньги твои, дорогая, – ответила она. – Съезди и посмотри. И еще раз спасибо за ленч… – Я была разочарована ее лаконичностью. Я ожидала, что она вся будет так и кипеть энтузиазмом. Что мой проект станет главным в ее жизни. И внезапно испугалась, что ничего у меня не получится и я только потеряю деньги. – Мне пора бежать, – бросила она в трубку. А потом, уже почти шепотом, добавила: – Извини, но эта сучка-хозяйка приперлась. Перезвони завтра. И удачи тебе!

Тут я почувствовала себя уже лучше.

И позвонила в агентство недвижимости «Энструтер энд Прэтт». Интересно, кто из них двоих подойдет к телефону, гадала я. И не окажется ли этот Энструтер обычным пустозвоном, а Прэтт – напротив, ужасно солидным господином 19. Но к телефону подошла женщина с голосом точь-в-точь как у тех старательных роботов, что объявляют прогноз погоды по ТВ.

– Чем могу по-мо-о-очь? – протянула она.

Я объяснила, что звоню по объявлению в «Ивнинг стэндард». Она о нем, оказывается, и не слышала. Затем последовало:

– Одну минуту, пожа-а-алуйста! – И она принялась отвечать на другие телефонные звонки. Потом наконец прозвучало: – Сейчас я вас соединю. Ваше имя, будьте любезны?

К этому времени настроение у меня пропало.

– Разве это имеет значение? – огрызнулась я.

Наступила короткая пауза, затем снова:

– Одну минутку, пожа-а-алуйста! – Она отвечала на очередной звонок, бросив мне: – Извини-и-ите! Так как, вы сказали, вас представить?

– Мать Тереза! – злобно отчеканила я.

– Одну минуточку, пожа-а-алуйста.

Снова пауза, затем протяжный мужской голос:

– Слушаю вас, миссис Тереза!

К этому времени чувство юмора окончательно покинуло меня, и я просто объяснила, что интересуюсь помещением на Пимлико-сквер и хотела бы подъехать и взглянуть на него.

Мы договорились встретиться завтра в десять утра в его офисе на Ибери-стрит. Он детально просветит меня по всем вопросам, а затем лично отвезет в магазин на Пимлико-сквер. Следует отметить, что голос у него значительно потеплел. Нет, мы явно недооцениваем такую штуку, как обольщение по телефону. Наверняка он был просто в восторге от перспективы сопровождать молоденькую дамочку по своим владениям, возможно даже, с дальним прицелом присмотреть подходящее любовное гнездышко.

Тут настал мой черед:

– Простите, а ваше имя?

– Энструтер. Кейт Энструтер, – ответил он.

Стало быть, сам хозяин. Что ж, для начала неплохо, подумала я, а вслух произнесла:

– Кстати, мое имя вовсе не Тереза. Анжела Мертон.

– Тогда до встречи, мисс Мертон, – произнес он таким тоном, словно назначал любовное свидание.


– Господи, да ты, оказывается, кокетка! – воскликнула Кэролайн. – Один звонок какому-то агенту по продаже недвижимости, и он уже чуть ли не кончает в трубку! Нет, я совершенно не умею кокетничать. Просто не знаю, как это делается. Всегда говорю прямо и недвусмысленно, чего мне надо, и все. И в результате или не получаю ничего, или это мне оказывается ни к чему!

Вообще-то я не собиралась делиться с Кэролайн своими планами. Но после разговора с мистером Энструтером вдруг запаниковала. Как вообще приступают к такому делу? О чем, черт возьми, следует спрашивать в первую очередь? Как знать, подходит это тебе или нет? Гейл-то наверняка знает, но ведь завтра ее со мной не будет. Вот если бы поехать с Кэролайн… Она бесстрашна. Она чует фуфло и подвох за милю. И возможно, просто запугает несчастного мистера Энструтера. Она будет моим ротвейлером.

– Так ты едешь со мной? Кэролайн состроила кислую мину.

– Зачем?

– Ну, чтоб поддержать.

Молчание Кэролайн обычно означало «да». Язык ее был приспособлен лишь к отрицаниям – совершенно убийственный инструмент, острый, точно когти Фатвы.

– И на кой тебе сдался этот магазин! – поинтересовалась она.

Тон, которым она произнесла слово «магазин», заинтриговал меня: покупка магазина подчеркивала разницу в наших социальных положениях. Люди, подобные Кэролайн, сами магазинами не занимались, хотя могли иметь долю от прибыли, если это заведение принадлежало им. А люди, подобные мне, занимались, хотя это и являлось отходом от принципов, заложенных с детства, шагом вниз по социальной лестнице. Однако в силу того, что Кэролайн не считала себя снобом, а меня считала лучшей своей подругой, она предпочла приписать это проявлению некой эксцентричности с моей стороны. А эксцентричность была именно тем качеством, которое она ценила в людях. Она украшала скучную жизнь. По словам Кэролайн, чаще всего ее раздражала в окружающих их полная предсказуемость. У всех у них была нормальная работа, нормальные дети. Нормальные любовники – или ненормальные, что еще хуже, поскольку в этом последнем случае они или жаловались со стоическим видом, или же заводили уже совсем непристойные связи, давая повод к сплетням. Сплошная безвкусица и скука, скука! Уж по крайней мере ее Патрик, если и заводит интрижку, делает это должным образом и влюбляется по-настоящему. Что по-своему радовало и приятно удивляло Кэролайн, поскольку она не считала его способным влюбиться. И на какое-то время отношения между ними заметно улучшались. (Как-то раз я спросила ее, была ли она сама когда-нибудь влюблена или только порхала из одной постели в другую, не успевая почувствовать вкуса страсти.)

– И все-таки, на кой черт тебе дался этот магазин? – спросила она. – Хочешь стоять за прилавком и продавать вещи? – В голосе звучало неподдельное удивление.

– Хочу завести собственное дело, – ответила я. – Хочу наконец выйти из дома. Надоело сидеть и смотреть, как подрастает Рейчел. Сидеть и ждать Ральфа, а когда он приходит, выслушивать жалобы на неблагодарных зрителей, которые сплошь состояли из семнадцатилетних юнцов, непрерывно хрустящих чипсами. И на то, что на следующей неделе пьесу снимают с репертуара.

Кэролайн улыбнулась.

– И чем ты собираешься торговать в своей лавке? Антиквариатом? – Она рассмеялась. – Или сладостями?

– Одеждой, – ответила я. – «Секонд-хэнд».

– Старьем, как в «Оксфам» 20, что ли?

– О нет! – воскликнула я. – Модельной одеждой. Ну типа той, что ты выбросила на прошлой неделе.

Она неодобрительно фыркнула:

– И которую купила эта совершенно чудовищная ирландка, да?

Я кивнула. Мне не хотелось говорить, что Гейл стала моим партнером.

Кэролайн пожала плечами:

– Тебе виднее…

Это означало, что суть предмета ее ничуть не волнует, но эксцентричность мою она в целом одобряет. Она протянула мне бокал вина, затем позвонила по телефону подруге и распорядилась, чтобы та зашла завтра с утра покормить Саманту, отвезти белье в прачечную и расплатиться с уборщицей.

Затем бросила трубку и радостно захихикала:

– А знаешь, это может оказаться забавным! Нет, правда, Анжела! Ты позволишь мне время от времени заходить и обслуживать покупателей?

Думаю, она не шутила. Она была Марией Антуанеттой, решившей вдруг сыграть роль молочницы в спектакле в Версале. При мысли об этом меня разобрал смех.

– Ну конечно! – ответила я.

Наутро, зайдя за Кэролайн, я была удивлена тем, что уж больно роскошно вырядилась она для визита к мистеру Энструтеру. Она объявила, что отвезет меня сама на своей машине и что потом мы пообедаем где-нибудь в Челси за ее счет. Но прежде надо сделать пару звонков. Я прождала целый час. Наконец мы тронулись в путь. Она гнала машину по полосе, предназначенной только для автобусов, умудрилась проигнорировать несколько запрещающих знаков. Затем, когда мы уже почти достигли Ибери-стрит, пошарила в бардачке и протянула мне маленькую карточку.

На ней значилось: «Лишена водительских прав».

– Ой, нет, не та! – И она запихнула ее обратно. – Вот эта будет в самый раз.

На карточке было написано: «Врач на вызове».

– Сунь под стекло! – распорядилась она, припарковываясь в нескольких футах от двойной желтой полосы. Запереть машину она не озаботилась.

До сегодняшнего дня мне и в голову не приходило, что Кэролайн, оказывается, способна на обман. Теперь я убедилась, что очень даже способна. Просто в отличие от большинства людей она обманывала не для того, чтобы выпутаться из неприятной ситуации. А для того, чтоб лишний раз убедиться, что владеет ситуацией и что все идет по намеченному ею плану. И делала она это даже с оттенком какой-то мстительности.

Опоздали мы всего на полчаса.

В целом Кэролайн была исключительно вежлива с мистером Энструтером. Даже несмотря на то, что вскоре выяснилось, что никакой он не родственник некоему Энструтеру, с которым ее Патрик учился в Итоне. Он очень подробно рассказывал об интересующем нас помещении, а мы не сводили с него глаз. В то время как сам мистер Энструтер не сводил глаз с моих грудей, а потом – с обручального кольца. Я тоже присмотрелась к нему. У него были крупные волосатые руки, и пахло от него одеколоном.

– Так это и есть запрашиваемая цена? – осведомилась Кэролайн после паузы.

Мужчина кивнул.

– Так, так, так… – протянула она.

Тут мистер Энструтер взглянул на часы и предложил прогуляться до Пимлико-сквер. Владелец помещения уже ждет. Кэролайн подняла воротник мехового манто до самых ушей и уверенно вышла на улицу первой, словно точно знала, что надо делать и куда идти. Белый шпиль собора в Пимлико посверкивал в тусклом зимнем свете. Мы прошли мимо дома с мемориальной доской, свидетельствовавшей о том, что именно здесь в 1764 году Моцарт сочинил свою первую симфонию в возрасте восьми лет! Но Кэролайн не заметила ее, она глядела совсем в другую сторону, на огромный и нарядный продуктовый магазин.

– Там продаются чудесные белые трюфели! – объявила она таким тоном, словно я только и делала, что ездила туда за белыми трюфелями.

Затем внимание ее привлекла другая витрина. «Модельная одежда напрокат», – значилось на вывеске. А чуть выше красовалось название: «На одну ночь».

Кэролайн рассмеялась.

– Я всегда хотела только этого! – бросила она через плечо. – А вы, мистер Энструтер? – Она немного замедлила шаг, давая нам догнать ее, а мистер Энструтер зашелся в приступе кашля. – Что ж, Анжела, – не унималась она, – пожалуй, это не слишком подходящее название для твоего заведения. Жаль, не правда ли, мистер Энструтер?

Я поняла, что ротвейлер мой, как говорится, разошелся.

Владелец оказался маленьким, хитроватым на вид мужчиной с несколькими смазанными бриолином волосенками, уложенными в кружок на лысой голове и кокетливо спадавшими на лоб. Энструтер представил его как мистера Хабена. Я видела, как Кэролайн оценивающе оглядывает его – в эти секунды она напоминала Фатву, примеривающуюся, стоит ли напасть на пробегавшего мимо спаниеля. В помещении было пусто и серо. Но оно показалось мне подходящим. Мысленно я уже видела, как его заполняют длинные ряды вешалок с платьями и костюмами – точь-в-точь как у Абигайль; видела, как входят в дверь изумительные бестелесные создания. Я уже знала, как назову свой магазин. «Прикид». Мне уже казалось, что я здесь хозяйка и что Гейл носится по помещению, неутомимо болтая, уверенная, деловитая, смеющаяся, рыжие волосы развеваются по ветру. Я даже слышала ее голос: «Все прекрасно, Анжела, моя дорогая! Дела идут полным ходом!» Я просто не могла дождаться, когда увижу это наяву. Все будет замечательно.

Тем временем Кэролайн провела пальцем по подоконнику.

– А помещение, похоже, давно пустует, верно, мистер Хабен? – тихо заметила она. – Должно быть, не просто сдать в период всеобщего спада деловой активности?

Хабен возмущенно фыркнул и довольно запальчиво принялся объяснять, что помещение пустует только потому, что следовало произвести «кое-какие усовершенствования». С тем чтобы привести его, что называется, в надлежащее состояние.

Кэролайн окинула его ироническим взглядом.

– Тогда, конечно, понятно, откуда эти граффити, – заметила она ровным тоном и смахнула пальчиком пыль с надписи, выцарапанной на подоконнике: «Пошли вы нах..!»

Энструтер снова зашелся в кашле.

Взгляд Кэролайн продолжал препарировать помещение. Затем она отошла – как бы для того, чтоб обозреть все сразу, и одновременно сильно топнула каблуком по паркетине. Паркетина отлетела. Кэролайн и бровью не повела.

– Ну, это вы, разумеется, отремонтируете, – заметила она, даже не глядя на владельца.

Только сапожки от Гуччи, подумала я, способны произвести столь разрушительное действие. Повисла неловкая пауза.

– Да, вообще-то тут можно все очень мило устроить, – снисходительно бросила Кэролайн, – приведя в надлежащее состояние. Может, зайдем, когда ремонт будет закончен, как, Анжела? Скажем, через месяц или около того… – Она обернулась к Хабену, на ее лице застыло невозмутимое выражение. – Есть и другой вариант. Мы займемся этим сами. Так будет и дешевле, и быстрее. Обойдется не больше чем в сотен пять-шесть. А потому есть смысл уступить в цене.

Не дожидаясь ответа от Хабена, она заявила, что хочет осмотреть подвал и черный ход. Спустившись туда, я продолжила свои мечты наяву, мужчины же заняли выжидательные позиции наверху, у лестницы.

Ждать им пришлось недолго. Кэролайн поднялась, держа в одной руке дохлую мышь, а в другой – использованный презерватив. Без долгих слов она протянула им оба эти предмета. Хабену – мышь, презерватив – Энструтеру.

– Там выбито стекло, сломан замок, – объявила она, отряхивая руки. – Заходят разные типы с улицы, кто попало. Убеждена, кто угодно, только не санитарная служба. Или вы о такой никогда не слышали, а, мистер Хабен?

Энструтер принялся что-то бормотать. Кэролайн положила мне руку на плечо и подтолкнула к выходу:

– Идем, дорогая. Не место, а мусорная свалка. Может, найдем что-нибудь поприличнее. Кстати, ты не забыла, что у нас назначена еще одна встреча в Челси? – Взглянув последний раз на владельца, она добавила: – Полагаю, если сбросить кусков двадцать, цена будет в самый раз. С другой стороны, все равно дороговато… Ведь срок аренды совсем маленький.

И она зашагала к двери. Мужчины последовали за нами. На улице начался дождь. Капли его блестели на лысине Хабена. Он шустро семенил следом, бормоча нечто на тему о том, что может и сбросить тысяч десять.

Кэролайн, похоже, вовсе не слыша, продолжала решительно вышагивать по тротуару. Мы прошли мимо заведения под вывеской «На одну ночь».

Она подняла глаза.

– Теперь мы знаем, где они ее проводят, верно, мистер Энструтер? – со смехом заметила она. – А трофей-то все еще при вас?

Мистер Энструтер раскашлялся уже не на шутку. К тому же он, похоже, забыл, что до сих пор держит в руке презерватив, и, спохватившись, бросил его в урну. Я заметила, что Хабен уже успел избавиться от мыши. Но вид у него был самый несчастный.

Кэролайн подхватила меня под руку, и мы продолжали бодро шагать вперед. За нашей спиной владелец и агент обменивались несколькими торопливыми фразами. Затем Энструтер прибавил шагу, догнал нас и заявил, что мистер Хабен согласен сбросить еще пять тысяч, если мы подпишем договор в течение двух недель.

Кэролайн или не слышала, или делала вид, что не слышит. Она снова вернулась к вопросу о белых трюфелях, которые, оказывается, сейчас как раз пошли. И надо бы купить, потому как через несколько недель будет поздно. Затем, словно вспомнив что-то, она вдруг резко обернулась. Голос сдержанный и полон ангельского очарования:

– Так, значит, договорились, мистер Хабен? Уступаете двадцать тысяч, а мы, в свою очередь, обязуемся не сообщать ничего санитарной службе, идет? Не стоит откладывать дела в долгий ящик, и потом, к чему вам неприятности? Слишком утомительно разбираться со всеми этими службами, да и дорого обойдется… – Она крепко пожала руки обоим мужчинам, затем отвернулась и взглянула на часы. – Мы уже опаздываем, Анжела!

И мы под проливным дождем двинулись к машине Кэролайн. Мне не хватало духу оглядеться. Было немного стыдно – ведь я ни разу не произнесла ни слова. Но разве по плечу мне было устроить столь грандиозное представление?..

Тем временем Кэролайн рассуждала о ленче.

– У нас еще одна встреча в Челси, помнишь? – со смехом добавила она.

Откуда-то издалека донесся голос мистера Хабена:

– Да такая кого хошь задолбает!

Думаю, он нарочно сказал это громко, чтобы мы услышали. Кэролайн полуобернулась:

– В вашем случае, мистер Хабен, это не имеет значения. Вы не представляете для меня интереса, во всяком случае, в этом смысле, – добавила она с торжествующей улыбкой. – Выходим на связь завтра, мистер Энструтер!

Потом она обернулась ко мне.

– Мне очень понравилось помещение, Анжела, – тихо заметила она. – А тебе?

Я ответила, что по этой цене особенно.


Затем все завертелось с невероятной быстротой. На следующее утро Гейл отправилась смотреть помещение сама, одобрила его (особенно понравилась цена) и взяла все дальнейшее в свои руки. Я почувствовала облегчение – после представления, устроенного Кэролайн, у меня просто не хватило бы присутствия духа общаться с мистером Энструтером. Вообще-то, как доложила вечером по телефону Гейл, теперь за это дело в ответе мистер Прэтт – она произнесла «Прэтт» с особым подтекстом, словно подчеркивая, что он оправдывает свою фамилию.

В последующие несколько недель Гейл, похоже, без особых усилий, поборола его болтовню и бюрократические препоны к получению заветной лицензии на торговлю – правда, не без помощи Рика, добавила она с многозначительной улыбкой. Рик был прирожденным дельцом, знал все ходы и выходы, знал людей, которых можно умаслить, знал, на кого поднажать и за какую веревочку дернуть. Я решила не углубляться в подробности и, не задавая лишних вопросов, лишь выдавала то бутылочку виски, то коробку сигар, когда Гейл намекала, что это бы не повредило. Я не спрашивала, куда и кому.

Ральф был удивлен и озадачен, когда ему сообщили. Я поняла: ему и в голову не могло прийти, что его жена может заняться каким-то делом. Выяснилось, что магазин мой открывается на следующий день после того, как снимают с репертуара его спектакль. Я пыталась усмотреть в этом факте некое символическое значение.

А вот Рейчел, напротив, страшно оживилась и обрадовалась. И спросила, буду ли я приносить ей красивые платьица для кукол.

Я обещала, что буду.

А Кэролайн так и осталась Кэролайн. Чертыхалась по поводу того, что теперь придется искать человека, который бы возил девочек в школу, ворчала, что я подвела ее. Теперь, когда возникли подобные неудобства, она стала считать все это дурацкой затеей. Но нам удалось найти выход. Мы с Ральфом по очереди будем отвозить детей утром, а забирать их будет Кэролайн. Похоже, ее разочаровало, что выход найден так скоро.

– Ха! – неодобрительно хмыкнула она.

Зато благодаря Кэролайн я истратила не все свои сбережения и могла теперь вложить деньги в отделку помещения.

– Мы в деле, дорогая, – объявила Гейл, выкладывая передо мной список всех своих прежних клиенток из «Торгового дома». – А любой бизнес начинается пусть с маленькой, но кражи! – весело добавила она. – Думаешь, зря я прожила с вором столько лет? Теперь надо решить, как действовать дальше.

Но прежде чем приступить, она достала из сумки бутылку дорогого марочного шампанского:

– Никогда не спрашиваю Рика, где он добывает хорошие вещи! – сказала она. – Так выпьем же за «Прикид»!

Глава 3

НОВОСЕЛЬЕ

– Нет, открытием это никак нельзя назвать, дорогая! Прежде надо набить эту чертову лавку разными шмотками.

Гейл нависала над столом, заваленным пригласительными открытками, которые только что прибыли из типографии. Протянула одну мне.

– А поэтому лично я предпочитаю называть это новосельем, – добавила она. – Ну как это бывает, когда переезжаешь в новый дом, и никакой мебели, кроме кровати, у тебя нет, но ты хочешь, чтобы пришли люди с бутылкой обмыть новое место.

Но какие именно люди? Гейл просвещала меня на эту тему в течение всей последней недели, пока мы циклевали новый паркет, мыли окна и красили стены и потолок белой краской. Она явно наслаждалась своей ролью наставницы.

– Самое главное в этом деле, – говорила она, энергично размахивая малярной кистью, – помнить, что женщины, которые торгуют шмотками, и женщины, которые их покупают, это, по сути, одно и то же. Отсюда вывод: чем больше людей ты сумеешь убедить приносить тебе вещи на продажу, тем больше будет покупателей… А это означает хорошую выручку, даже еще по бутылочке шампанского для нас с тобой… Вот так-то, дорогая!

А стало быть, нам нужна презентация, – пылко заключила она, – на которую следует пригласить как можно больше женщин, предпочитающих дорогую и красивую одежду. Одежду, которой будут восхищаться другие. Восхищаться и думать, что никак не могут без нее обойтись. Ну и vise versa 21.

Вот тогда и начнется настоящее дело! «Инцест дизайнера» – так называла это одна из моих клиенток. А другая – «изнасилованием от кутюр»!

Выдав эту фразу, Гейл так захохотала, что едва не свалилась со стремянки. И все это время продолжала размахивать кистью, точно регулировщик жезлом. К вечеру рыжие ее волосы выглядели так, словно весь день над головой у нее кружила стая чаек.

Целых два дня мы писали приглашения всем тем клиенткам, которых собирались похитить у бывшей хозяйки Гейл. И сводилось это занятие не просто к тому, что она вписывала имя, а я – адрес. Нет, внизу на каждой открытке Гейл делала приписку личного характера. К примеру: «Счастлива буду видеть Вашу светлость на открытии моего нового заведения». И кончая: «Наконец-то избавилась от старой ведьмы! Так что приходи отметить это событие со мной и моей очаровательной новой партнершей!»

– Господи, а что, если все они явятся? Ведь это же будет сущее столпотворение! Слава Богу, что по соседству винный магазин.

Некоторых гостей приглашали устно, при личной встрече. Рик обещал привести кое-каких «деловых» людей. Ральфу было велено придать мероприятию блеска и доставить людей с телевидения – предпочтительно мужчин или по крайней мере тех, «кто ими притворяется», чтобы как-то разбавить дамское общество. И заставить гостей почувствовать, что они присутствуют на значительном событии. Я осторожно намекнула на Кэролайн. В том смысле, что она состояла в родстве с разными важными персонами или переспала с частью из них. Гейл сочла, что это звучит многообещающе и, пожалуй, в толпе она еще кое-как снесет присутствие Кэролайн. Ну и, разумеется, Патрик должен был затащить как можно больше шишек из Сити.

Я решила пригласить соседа-виноторговца в надежде, что тогда он сделает нам большую скидку при закупке партии шампанского. А также другого соседа – антиквара, который, по словам Гейл, был страшным хамом и занудой, но ведь с соседями следует поддерживать добрососедские отношения, разве не так? К тому же, возможно, созерцание томных моделей смягчит его нрав и укрепит мужской орган, если таковой у него вообще имелся. Я также предложила пригласить жильца сверху – по дипломатическим соображениям. К тому же, добавила я, он знаменитый фотограф и может оказаться полезным. О второй причине я предпочла умолчать. О том, что он при встрече так и сверлил меня пылким взором и вообще был страшно интересным мужчиной. Во всяком случае, предстоящий праздник должен был стать для меня серьезным испытанием, ведь я почти никого не знала. Хотелось бы, чтобы на нем присутствовал хотя бы один симпатичный незнакомец, с которым можно было бы пофлиртовать.

Затем был еще некий Ренато, владелец ресторана «Треви», что напротив. И определение «интересный» или «симпатичный» ему никак не подходило – он был адски хорош собой. Мы с Гейл заходили к нему днем перекусить, и он уже успел признать нас за своих. Гейл с инстинктом истинной католички клялась и божилась, что любовник из него никудышный, что такие, как он, даже трахая женщину, любуются при этом собой в зеркале. К тому же он был вдовцом и буквально боготворил свою дочь – совершенно эфемерное создание в облаке темных кудрей, иногда прислуживающее нам за столиком. По мнению Гейл, любой итальянец, влюбленный в девственницу, предпочитает алтарь постельным утехам.

Но каковы бы ни были пристрастия Ренато, он обещал поставить нам на праздник салаты, пасту, салями, оливки и все такое прочее в совершенно невероятных количествах. Меня он уже называл «Анжела, ангел мой». Я же была готова назваться хоть девой, лишь бы стрелы этого итальянского амура были нацелены в меня. Вот уже двое мужчин, с которыми можно будет пофлиртовать. Хоть какой-то просвет.

Я понимала, что мысли о предстоящем мероприятии носят у меня не слишком деловой характер. Однако последние годы жизни бок о бок с полубезработным мужем не слишком способствовали поднятию духа. К тому же и Кэролайн непрестанно твердила: «Черт побери, ты ж еще совсем молоденькая!»

Да и потом, разве не я платила за все это? Подобного рода банкет сожрет все оставшиеся деньги. Остается лишь надеяться, что Гейл знает, что делает. Иногда я просыпалась среди ночи в холодном поту от страха. А обнимая Рейчел, всякий раз в душе молила простить меня за то, что израсходовала наш скромный неприкосновенный запас на свои сомнительные и эгоистические прихоти.

– А когда можно прийти посмотреть твой магазин, мам?

– Скоро, дорогая. Очень скоро.

– Он большой? Как «Вейтроуз», да?

– О нет, милая.

– А там будет продаваться мороженое «Марс»?

– Боюсь, что нет, дорогая.

Как ни странно, но больше всего в те дни поддерживал меня неподдельный энтузиазм Рейчел. Я росла и воспитывалась в убеждении, что силы, потраченные на любые дела вне домашнего очага, ослабляют любовь и заботу о близких. Теперь я поняла, что это не совсем так. А может, даже совсем наоборот.

Мною было сделано еще несколько удивительных открытий. Прежде я считала, что если Бог и одарил меня каким-то достоинством, то только в физическом смысле. Мне льстило, что люди восхищаются моей фигурой, завидуют ей. Часто хотелось, чтобы они завидовали и уму – особенно с учетом того факта, что тело не вечно и уже не за горами то время, когда я превращусь в старую, дряблую кошелку.

Теперь же в душу закралось сомнение: а что, если все это время я обманывалась на свой счет? Что, если красивая фигура была лишь видимостью, а за ее соблазнительными изгибами крылось нечто совсем иное? Возможно ли одновременно иметь и бюст, и мозги?

Гейл первая намекнула, что это возможно.

– Скажи, Анжела, откуда тебе в голову пришла эта идея?

Я удивилась и ответила, что не совеем понимаю, к чему она клонит.– Ну, насчет магазина, – сказала она. – Ты только посмотри!

И тут я увидела, что она права. Магазин обретал свой, характерный, отличный от других облик, и в большой степени то было моей заслугой. Именно я дополнила его довольно неожиданными и пикантными деталями. Так, один знакомый художник соорудил весьма оригинальную вывеску, при виде которой удивилась даже Гейл. Но идея принадлежала мне. Вывеска вращалась, как флюгер. С одной стороны название «Прикид». Оно состояло из букв, свисавших в виде ожерелья и украшавших плечи и торс молодой женщины, которая собиралась расстегнуть молнию на платье. С другой стороны было видно, что она уже ее расстегнула. Вывеска выглядела весьма притягательно – убедительным доказательством служило то, что почти все прохожие останавливались и глазели на нее. Единственным смущавшим меня обстоятельством была следующая деталь – художник, видимо, желая польстить, взял за образец мою фигуру.

– Слушай, а вдруг люди подумают, что у нас здесь стриптиз-шоу, а, Гейл? – тревожилась я.

– Ну, в определенном смысле так оно и есть, – посмеиваясь, ответила она. – Ладно, не бери в голову. В любом случае под закон об описании товаров 22 мы не попадаем.

Затем освещение. Мне не хотелось, чтобы оно было таким же безжалостно-ярким, как в прежнем магазине Гейл, пусть даже несколько дырочек, прожженных сигаретами, и останутся незамеченными. Мне был нужен высокий класс, хотя я имела весьма отдаленное понятие о том, что это такое. Но как-то я заглянула в одно местечко в Челси, где продавали стекло от Тиффани, и мне страшно там понравилось. И вот с уверенностью и напором, неожиданными для самой себя, мне удалось убедить хозяйку пожертвовать нам совершенно изумительный набор бра в обмен на документ, подтверждавший, что дар сделан в пользу благотворительности.

– А ты, я смотрю, та еще ловкачка! – заметила Гейл.

Но главным предметом гордости стал автомат для варки кофе-экспрессо. Ведь самым важным в ведении дел в «Прикиде» был социальный аспект, а в дневные рабочие часы светская жизнь сводится в основном к распитию кофе – естественно, натурального. Если будем закрываться поздно, тогда можно подумать и о спиртном, но это уже совсем другой расклад. А пока что чашка экспрессо или капучино, которую Гейл станет предлагать клиентам, будет в самый раз и поможет убедить их купить нечто более дорогое, чем они вначале намеревались.

– Приготовление одной чашки капучино обходится в двадцать пять пенсов, часто с одного только кофе можно выручить за день целую сотню, это я тебе точно говорю, – наставительно произнесла Гейл. – Тоже неплохой навар.

Все это было бы прекрасно, если бы не одно обстоятельство. От моих сбережений осталось всего пятьдесят фунтов, а автоматы по приготовлению кофе-экспрессо стоили, как выяснилось, примерно столько же, сколько новый автомобиль.

И тут я снова сама себе удивилась. Уже решив смириться с участью и приобрести одну из тех стеклянных кофеварок, которые плюются кофе прямо тебе в глаза, я вдруг обнаружила напротив, через площадь, неработающее кафе. О состоянии их дел я узнала от Ренато. Оказывается; владелец этого скромного заведения в течение многих лет подделывал финансовые документы, чтобы избежать налогов, и в конце концов предпочел удариться в бега, чем сесть за решетку. Во всяком случае, срок лицензии у него давно истек и почти ничего ценного в заведении не осталось. А все, что осталось, он вынес на улицу, чтобы увезти затем на свалку. И тут один предмет привлек мое внимание.

Я уже прошла мимо, но потом обернулась. Вот оно, то, что нужно! Отливая золотом и серебром в солнечном свете, на тротуаре стоял совершенно роскошный автомат для варки кофе-экспрессо. Больше всего он походил на радиатор автомобиля, на котором мог бы раскатывать сам Джеймс Дин 23. Автомат был великолепен, просто произведение искусства. Но работает ли он? Я побежала в ресторан «Треви» и вызвала Ренато.

Он вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.

– Что такое, Анжела, ангел мой? У вас неприятности?

– Идемте, идемте скорее! – задыхаясь, пробормотала я и схватила его за руку.

И показала ему автомат, брошенный на тротуаре.

– Ренато, быстро скажите, работает он или нет?

Он немного растерялся, затем взглянул на меня и вскинул руки:

– Ну конечно, мой ангел! Это же вечная машина!

Этого было достаточно. Двое работяг, выносивших вещи из кафе, недоуменно и тупо уставились на нас. Я достала десятифунтовую банкноту, и при виде денег физиономии их тут же прояснились.

– Куда везти, дорогуша?

Я указала через площадь. Они взвалили машину на плечи, и мы двинулись через улицу в густом потоке движения.

– Смотри, что я раздобыла, Гейл!

– О Боже, только не это! – ахнула она. – Да эту гребаную железяку давным-давно пора сдать в музей!

И все же Ренато оказался прав. С помощью Рика машина заработала и накануне открытия мы выпили по первой чашечке кофе.

Но последний личный триумф состоялся в день открытия, рано утром. Меня подташнивало от волнения, и я, чтобы успокоиться, решила пройтись пешком. Вышла из метро и направилась в противоположную от «Прикида» сторону. Мне хотелось бежать от самой себя, от того, что меня ожидает. Хотелось вновь стать матерью и женой. Поздно вставать, лениво пить кофе по утрам, как делают все домохозяйки. Хотелось завести маленькую собачонку и гулять с ней в парке.

И тут вдруг я увидела это… Сначала заметила руки, торчащие из груды мусора и каких-то коробок. Затем – лицо. Затем – торс. И похоже, все целенькое… Манекен, да еще какой красивый!

Я выхватила его из кучи и торжественно поволокла к магазину.

– А что, если в витрине будет стоять эта дамочка, а, Гейл? – спросила я, вламываясь в дверь.

На сей раз Гейл промолчала. Лишь выразительно посмотрела на меня, а потом сдалась и кивнула.

– Правда, пока ее не во что нарядить, – заметила я. – Но у меня есть ожерелье из «Батлер энд Уильсон», знаешь, сплошь из сердечек и купидончиков, и потом еще страшно сексуальные панталоны от Джанет Риджер, и еще на день рождения Ральф подарил мне потрясающий бюстгальтер. Что скажешь?

Думаю, только тут Гейл наконец осознала, что я – настоящий партнер.


Как ни странно, но Ральф пребывал в самом приподнятом настроении. Интересно, как бы я повела себя на его месте? С учетом того, что спектакль наконец был сыгран в последний раз и никакой новой работы пока что не предвиделось. А теперь он одевался и собирался отметить начало карьеры жены. Возможно, я заблуждалась. Возможно, он радовался вовсе не за меня, а перспективе провести вечер в обществе блистательных женщин, многие из которых, несомненно, вздыхали по ослепительному Ральфу Мертону в те давние годы. Вздыхали и скромно мечтали лишь о том, чтобы увидеть его хотя бы разок, хотя бы одним глазком, хотя бы в толпе. Что ж, сегодня им предоставится такая возможность. При мысли об этом во мне шевельнулось давно забытое чувство гордости и… И даже ревности. Вспомнились дни, когда при появлении Ральфа на вечеринке дамы слетались к нему, точно мухи на мед, а я в те моменты с особой остротой ощущала, что он принадлежит мне и только мне, пусть даже он и не слишком разделял это мое убеждение.

Так что, возможно, Ральф был счастлив просто потому, что представился случай вновь испытать свои чары. Он и теперь был до неприличия хорош собой в темно-синем костюме от Армани и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговкой, открывавшей взору греческий медальон на груди, среди мелко вьющихся волос. Медальон служил неким подобием путеводителя, как бы уверяя, что, следуя дальше, вниз, вы непременно очутитесь в еще более кудрявой рощице, среди которой притаился его пенис. Помню, меня эта мысль всегда страшно возбуждала. Почему я употребила прошедшее время? Разве сейчас не возбуждает? Не уверена… С той первой встречи в бутике в Челси, когда я совершенно непристойным образом расчихалась, а он стоял, смотрел на меня и смеялся, прошло ровно десять лет. А ведь тогда, когда смотрел, был уверен, что обязательно уложит меня в постель в тот же вечер. Потому что никто никогда не говорил «нет» Ральфу Мертону.

Я часто думала, как повела бы себя, если б встретила его сейчас. И отмахивалась от этой мысли, потому что не была уверена в ответе. В ушах звучал голос Кэролайн: «Как знать? Ведь тогда тебе было не с кем его сравнить». А потом с неким оттенком злости она добавляла: «Попробуй поставить себя на его место. Все эти годы он мог заиметь любую женщину, стоило ему только мигнуть. А теперь вынужден довольствоваться одной тобой».

Рейчел наблюдала за тем, как я одеваюсь. Лицо сосредоточенно-вдохновенное. Видно, она, как и все маленькие девочки, воображала себя взрослой и пыталась представить на моем месте. Полностью погруженная в эти мечтания, она вдруг на секунду превратилась во взрослую. Совершенно новое, незнакомое мне лицо… Я была потрясена. Мой ребенок исчез. Вместо него передо мной стояло красивое создание, в чьих глазах светились мудрость и опыт. Затем видение испарилось.

– Б-р-р! Что за дрянь ты намазываешь себе налицо, а, мам?

Я посоветовала ей заткнуться, иначе выгоню. Она тут же притихла, уселась в уголок и не проронила больше ни слова. Я уже пожалела, что приказала ей заткнуться, потому что меня интересовал результат. Впрочем, через пару часов Рейчел позабудет об этом и будет шептаться и хихикать с Самантой. И служанка Кэролайн оставит бесплодные попытки загнать их в постель.

Я очень тщательно обдумывала свой туалет. Кем я хочу предстать в этот вечер? Умудренной опытом хозяйкой салона? (Нет, это вряд ли.) Самой красивой женщиной среди присутствующих? (Тоже вряд ли, кругом будет полно манекенщиц.) Изысканно-таинственной дамой в черном? (Вот это уже ближе к истине.) В моменты неуверенности я всегда останавливалась на черном. Наверное, и теперь тот же случай. Тем более что Гейл подарила мне еще один похищенный с прежней работы предмет. «В самый раз для тебя», – сказала она. Это был черный костюм от Жозефа с короткой, плотно облегающей юбкой и жакетом, застегивавшимся всего на одну пуговицу на талии, отчего бюст казался еще пышнее и выше. «Впрочем, ты в этом не нуждаешься», – со смехом добавила она. Под жакет я надела маленькую черную маечку. Потом настал черед черных колготок и замшевых туфель на высоких каблуках.

Судя по выражению лица Рейчел, она одобряла то, что видела. Покосилась на свои ноги, словно желая убедиться, что они тоже стройные. Уже в восьмилетнем возрасте эта чертовка превратилась в заправскую кокетку.

Внезапно ее усилия стать второй Лолитой были прерваны дикими визгами с улицы. Сперва Рейчел встревожилась, затем успокоилась и лишь пожала плечиками – ей, как и всем нам, были хорошо известны повадки Фатвы и ее стремление изничтожить все собачье поголовье в округе. Интересно, кто же стал жертвой на сей раз? Впрочем, в ветеринарной лечебнице в любом случае будут рады.

Затем в дверь просунул голову Ральф. Его, как и всех мужей на свете, волновал один вопрос: почему это, черт возьми, женщины так долго одеваются?

– Ты выглядишь очень мило, – заметил он, а затем все испортил, добавив: – Как всегда.

Я заявила, что буду готова еще не скоро. И посоветовала Ральфу пойти и налить себе выпить. Похоже, он счел это недурной идеей и притворил дверь.

Для глаз я избрала почти театральный грим – двойной слой туши. Глаза у меня и без того темные, а в обрамлении этих роскошных ресниц будут выглядеть, как у Медеи. И пусть взгляд их может показаться кому-то опасным, я ничего не имела против. Помаду я выбрала самую яркую, под названием «Дерзкая вишня». Затем распустила волосы – черные на черном. Так, прекрасно, Анжела! Ты сегодня просто всех убьешь!

Главная проблема – украшения. Все свои лучшие вещи я давно распродала, а ожерелье из «Батлер энд Уильсон» украшало шею манекена в витрине. Тут вдруг я вспомнила об одной индийской безделушке, которую как-то купила на Тоттенхем-корт-роуд. Это была пара серег, сделанных из крохотных серебряных колокольчиков, которые звенели при каждом движении. То, что надо! Буду звенеть при ходьбе, точно сзывая на восточную молитву!

И наконец духи. Духов у меня не было, ни капли! Кэролайн, несомненно, будет благоухать самыми дорогими, «Голубка Пикассо», купить которые можно только в Нью-Йорке. Так что уж в этом я ей не соперница. Но тут на помощь снова пришла Индия. Мускус! Он будет прекрасно сочетаться со звенящими колокольчиками и образом Медеи. Или нет? Ничего, пусть будет индийский мускус.

– До чего ж от тебя воняет, мам! – вынесла свой приговор Рейчел и вышла из спальни, зажав носик.


Я поняла, что боги на нашей стороне, когда увидела, что облака к вечеру стали рассеиваться и над площадью засияло заходящее солнце, высвечивая крохотные зеленые почки на ветвях платанов, которые еще вчера казались такими по-зимнему голыми и серыми. Апрель в Лондоне внезапно превратился в июнь. Так что если в торговом зале станет тесно и душно, мы вполне можем переместиться во внутренний дворик, где стояли стулья и находилась небольшая лужайка – жильцы, обитавшие в соседних домах, устроили здесь нечто вроде общественного садика. Я даже скрестила пальцы, моля судьбу о том, чтобы они не отказались пустить нас.

– О, да пусть только попробуют не пустить! – заявила Гейл. – Садик теперь принадлежит и нам. – И, чтобы подчеркнуть свою решимость, сказала, чтоб я позвонила Рику и попросила раздобыть жаровню для каштанов.

– Но ведь сейчас для каштанов еще не сезон, – робко заметила я.

Гейл окинула меня снисходительно-насмешливым взглядом:

– Это верно, дорогая. Вот почему Рику будет не просто раздобыть жаровню.

– Ну а каштаны?

– Послушай! Для Рика не существует сезонных проблем. Найдет, если захочет.

И он нашел. И щипчики тоже. И маленькие коричневые пакетики. Вопросов я не задавала. Рик даже вызвался быть шеф-поваром, утверждая, что еще мальчишкой проделывал это много раз у выхода из лондонских театров в то время, когда торговли вразнос и с лотков еще не было и в помине. Мне определенно все больше нравился Рик. Эдакий тихий и нежный воришка, которого очень удобно иметь под рукой, как прирученного горностая в доме.

Ко времени, когда прибыли мы с Ральфом, у Гейл все уже было почти готово. Прилавок покрывала белая скатерть, уставленная узенькими бокалами для шампанского. Рядом в огромном оловянном тазу гремели кубики льда. Стол, взятый напрокат у соседей, ломился от угощений – салатов, салями, оливок и прочего, которые обязался поставить Ренато. Сам он обещал подойти чуть позже, когда спадет наплыв посетителей в ресторане.

Было уже почти семь. Через окно, выходившее на задний двор, я видела, как Рик в ранних сумерках колдует над жаровней. Он принес несколько фонариков, и в их желтоватом свете я заметила, что он собрал все деревянные скамьи из общего сада и расставил их неподалеку от огня.

– Ну что, тогда вперед! – скомандовала Гейл, хлопнув в ладоши. – Мне, черт возьми, просто необходимо выпить!

И она с хлопком открыла первую бутылку шампанского.

– За нас и состояние, которое мы собираемся сколотить! – сказала она, поднимая бокал. При этом шаль совершенно изумительной радужной расцветки, которую она накинула поверх платья, заискрилась и заиграла, словно закатное небо над бурным морем.

И тут начали прибывать первые гости.


В течение часа или около того это походило на официальный прием (за мой счет). Я уже была не рада, что мы все это затеяли.

– Позвольте представить, Анжела Мертон, мой партнер. Затем на речи Гейл стало сказываться выпитое шампанское.

– Знакомьтесь, Анжела. Нет, тебе она не по зубам, дорогуша! Она у нас замужем.

– Знакомься, Анжела. Потрясающая девушка, но не для тебя, лапочка. Она предпочитает мужчин.

Гейл была знакома со всеми, всех обнимала, каждого знакомила со мной, подталкивала меня от одного гостя к другому. Пока я не начала чувствовать себя пакетом, передаваемым из рук в руки. То жена посла в Мексике; то какая-то дама из Найтсбриджа с лицом, напоминавшим маску неведомого племени; то некий аргентинец, знаменитый игрок в поло, в сопровождении некоего восторженного юного создания, годившегося ему в дочери; то леди с громкой фамилией, которая умудрялась разговаривать и одновременно сохранять на лице светскую улыбку; затем – модель, столь совершенных форм создание, что рядом с ней я почувствовала себя неуклюжей старой кошелкой.

А затем вдруг Кэролайн, ощущавшая себя как рыба в воде, словно все вокруг принадлежит только ей. Она обернулась ко мне.

– Вот уж не подозревала, что ты знакома со всеми этими людьми, Анжела! – сказала она и снова развернулась лицом к гостям, с которыми только что разговаривала.

На ней были невероятно узкие джинсы и коричневые замшевые сапоги до колен, туалет довершала кремовая шелковая блуза, завязанная на животе узлом. Не слишком похоже на вечерний наряд, если не считать того, что шею Кэролайн украшал золотой ошейник с рубинами, денег от продажи которого наверняка хватило бы на расплату с внешними долгами страны.

– Да не знаю я их! – раздраженно бросила я, но она, похоже, не слышала.

Я потеряла Ральфа; лишь время от времени видела, как он мелькает в толпе, беседуя с дамой, возраст которой позволял предположить, что она помнила его еще молодым и знаменитым. И я тут же устыдилась злобной своей мысли.

Был здесь и Патрик, которого Кэролайн бросила на произвол судьбы еще с порога. С выражением детского восторга и изумления на лице он болтал с невероятно тоненькой и гибкой моделью, время от времени делая бесплодные усилия оторвать взор от ее прелестей, прикрытых какой-то полоской ткани.

И Ренато. Он протолкался сквозь толпу, деловито чмокнул меня в щеку. Гейл тут же подхватила его и увлекла за собой, сверкая огненной гривой волос и радужной шалью.

Я твердила себе, что все это надо для дела, что именно так начинается взлет в карьере, что все эти люди собрались здесь только потому, что мне, именно мне пришла в голову блестящая идея. Но потом вдруг меня охватила паника. Я видела, как остатки моих сбережений, вложенные в угощения, быстро исчезают в семидесяти – восьмидесяти глотках, а взамен – ничего, если "не считать все нарастающего шума голосов.

И я сказала себе: «Ненавижу приемы!» Отошла в сторонку и рассеянно смотрела в витрину, где красовался манекен, спасенный мной со свалки и наряженный в мои панталоны Джанет Риджер и кружевной бюстгальтер. И вдруг над ухом прозвучал тихий голос:

– Интересно, чьи ж это вещички?

Я вздрогнула, обернулась и увидела фотографа. Жильца сверху, которого сама пригласила. Глаза его смеялись.

– Мои, – ответила я.

Секунду-другую он молча смотрел на меня, уголки губ приподняты в улыбке. Затем взглянул на манекен, потом снова на меня. Настала пауза, словно заряженная электрическим током. Глаза мужчины мысленно раздевали манекен, раздевали теперь и меня, и внезапно я почувствовала себя голой.

– Джош Келвин, – представился он.

– А я – Анжела Мертон. Он кивнул:

– Знаю. Я вас уже видел.

Неожиданно я рассмеялась и услышала, как звенят колокольчики в моих серьгах.

– А теперь и нижнее белье мое видели, – заметила я.

И тут же спохватилась: а вот этого говорить не следовало. Но было уже поздно: он начал эту игру, а я подключилась к ней. Я вовсе не была уверена, что знаю правила игры, знаю, в каком случае можно считать себя в выигрыше, а в каком – в проигрыше. Понимала, что, возможно, играю с огнем. И однако же, стоя у окна в облике Медеи, зная, что муж где-то неподалеку, вдруг поняла, что наслаждаюсь этой игрой, пусть даже и с огнем. И почувствовала себя страшно молодой, точно родилась заново. Да и в конце концов, разве этот вечер – не начало моей новой жизни? И потом, я пила шампанское…

– Нельзя ли как-нибудь на днях поснимать вас? – спросил он. – В этих сережках? – И улыбнулся.

(Так, теперь следует подумать, стоит продолжать игру или нет. А когда он сказал: «В этих сережках», может, он имел в виду только в них? У меня прямо дыхание перехватило.)

– Не знаю, может быть, – неопределенно ответила я, прекрасно понимая, что всем своим видом говорю «да». И что он тоже понимает и видит это.

Красавцем его назвать было нельзя, но он принадлежал к тому типу мужчин, обаяние которых не зависело от правильности черт. Было ему где-то под сорок, но изборожденное мелкими морщинками лицо заставляло казаться старше. Густые темные волосы, черный свободный свитер, надетый на голое тело. Вырез горловины открывал шрам в нижней части шеи. Едва заметив его, я тут же вспомнила, что читала о репортере, который был ранен в Бейруте. Наверное, тогда я впервые узнала его имя. После этого оно мелькало довольно часто. «Снимок Джоша Келвина» или «Специальный репортаж от Джоша Келвина», «Джош Келвин вновь возвращается на Фолкленды»!" Похоже, он снимал не только войну, но и вообще все подряд, иногда даже демонстрации мод. Помню, как Кэролайн, когда я сказала, что над нами живет знаменитый фотограф, достала журнал и заметила: «Этот тип плевать хотел на платья. Он хочет только одного – снимать их. По его фотографиям сразу видно».

Да, сразу видно… Вопрос только в одном: хочет ли он снять платье и с меня?

Ох, Анжела, сказала я себе, ты выпила слишком много шампанского!

Только тут я заметила, что вовсе не одинока в этом. Джоша уволокла какая-то хищного вида сучка, я стала искать глазами Ральфа, но его не было видно. Большинство гостей перешли во внутренний дворик лакомиться жареными каштанами при свете фонарей. И я уже решила присоединиться к ним, но возле узенькой лестницы в полуподвальное помещение и у заднего входа толпился народ. Люди смеялись, болтали, поднимали бокалы.

Я пыталась встать на цыпочки – разглядеть, что происходит, как вдруг рядом возникла Гейл. И обняла меня за талию.

– Я же говорила, дорогая! Началось! – завопила она над ухом, стараясь перекричать шум.

– Что началось? – спросила я.

– Ну как же! Кабинка для переодевания! Туда не протолкнуться!

По словам Гейл, началось все с одной дамочки. «Старая моя клиентка, жуткая дура да к тому же еще и пьяница». Заметила через зал какую-то даму и устремилась к ней, как пчела к цветку, с той разницей, что пчелы летают куда прямее. И вдруг во всеуслышание объявила, что в полном восторге от костюма этой дамы и что так раззавидовалась, что вот-вот разрыдается и испортит тем самым весь вечер. Та, другая дамочка сперва удивилась, потом вдруг заявила, что костюм давно ей надоел, а вот туалет собеседницы, напротив, очень нравится.

– Ну, и они решили махнуться… прямо здесь. А теперь и другие последовали их примеру. Ярмарка тщеславия, моя дорогая! Нет, ты только посмотри!

Я посмотрела. И сперва не поверила своим глазам. Все эти женщины – светские дамы, жены иностранных дипломатов, актрисы, журналистки, модели, богатые сучки неопределенного возраста и бог знает кто еще – все они то ныряли в крохотную кабину для переодевания, то выныривали из нее, на ходу расстегивая и застегивая молнии, размахивая шмотками. Все они орали и верещали, спотыкались и наступали на юбки, тянулись к бокалам с шампанским. Некоторые не могли дождаться своей очереди в примерочную и переодевались прямо в коридоре и на лестнице, открывая взорам посторонних дорогое нижнее белье. «Примерь вот это, Хлоя, у нас приблизительно одинаковый размер!» «Нет-нет, я не могу снять, я же без лифчика!» А кое-кому было плевать даже на это последнее обстоятельство. Да и с какой, собственно, стати? Ведь то, что можно продемонстрировать на пляже Ривьеры, с тем же успехом и без всякого стыда можно показать и здесь, в полуподвальном помещении на Пимлико-сквер.

О Господи, а я-то думала, что начинаю респектабельный бизнес! А он, не успев начаться, превратился в сущую вакханалию.

Мужчины не верили своим глазам и удаче. Кое-кто из них последовал примеру дам, видимо, сообразив, что некоторые предметы туалета подходят для обоих полов, особенно те, что ближе к телу. Шел оживленный обмен жилетками. Мельком я заметила Патрика – он пытался натянуть на голый торс крохотную маечку, которую дала ему манекенщица. Сама же девушка выставила напоказ свои тощие прелести перед тем, как накинуть его анилиново-красный бархатный пиджак. Кэролайн наблюдала за всем этим с каменным лицом – пиджак она подарила мужу на Рождество, и стоил он, по ее словам, четыреста фунтов. Рядом с ней маячила безмолвная мужская фигура. Сей джентльмен был представлен мне как посол одного государства в бассейне Персидского залива, и теперь он просто лишился дара речи от изумления. Гейл уверяла, что за весь вечер он ни разу не взглянул на шампанское, зато теперь был не в силах отвести глаз от всей этой красоты. Разве увидишь такое в арабских странах? Возможно, ему казалось, что он очутился на страницах «Сатанинских стихов». Интересно, подумала я, чем в это время занимается его жена? Одно несомненно, после подобной встряски он предпримет паломничество в Мекку.

– Послушай… а это всегда так бывает? – робко спросила я Гейл.

– О да, если повезет! – ответила она, активно пережевывая каштан. – Люди просто сходят с ума от шмоток. Сами себя забывают. Становятся совсем другими. Ну, да ты сама видишь… – Она хихикнула. – К тому же и шампанское помогло.

Теперь мы стояли у открытых дверей во дворик. Рик все еще колдовал над жаровней, силуэт его вырисовывался на фоне огня. Он раздавал коричневые пакетики с каштанами другим силуэтам – судя по очертаниям, одетым и полуодетым.

Тут вдруг сверкнула яркая вспышка. Затем – вторая. Гейл радостно засмеялась:

– Что ж, тем лучше! Пусть все это войдет в историю. Согласна?

С этими словами она схватила за руку молодого человека в щегольском костюме, который пробивал себе путь в зал в сопровождении мужчины с фотокамерой.

– Анжела, знакомься, это Конор! Он обещал сделать нас знаменитыми, не так ли, дорогой?

О Господи, подумала я, пресса! Только ее не хватало. Стало быть, не случайно на столе рядом с бокалом шампанского я заметила магнитофон, когда говорила с Джошем Келвином. Мы попадем в колонку светских новостей. Мероприятие явно выходило из-под контроля. И только Богу ведомо, какие жуткие сплетни я прочту завтра в бульварных газетенках.

– Нам это очень на руку, дорогая. Очень! – уверяла меня Гейл, когда Конор отошел. – Теперь народ повалит сюда просто толпами!

Затем и она исчезла, и я время от времени видела лишь рыжие волосы да радужную шаль, мелькавшие среди вспышек и света жаровни. Она порхала от гостя к гостю, в каждой руке по бутылке шампанского, смех эхом разносился по внутреннему дворику. Теперь я бы не узнала людей, с которыми меня знакомили, – на многих была другая одежда или вовсе никакой. Патрик, все же умудрившийся втиснуться в маечку, теперь безуспешно пытался вылезти из нее и найти свой бархатный пиджак. Но тощенькая девица испарилась. Внезапно среди шума прозвучал отчетливый и злобный голос Кэролайн:

– Где пиджак, идиот ты эдакий? Как собираешься ехать домой в таком виде?

Но похоже, наследнику самого маленького графства в Англии все было нипочем. Он сжимал в ладони крохотную маечку, словно то был любовный талисман, и, похоже, напрочь забыл и о Ратленде, и о завтрашнем совете директоров, на который наверняка опоздает.

Я была настолько ошеломлена всей этой пантомимой, что появление двух полицейских в форме – нисколько меня не удивило. И не удивляло до тех пор, пока снова не послышался голос Кэролайн. Только тут я сообразила, что полицейские – самые настоящие, а не маскарадные.

– Что это значит? Оргия? – возмущенно вопрошала она. Вокруг собиралась толпа. – Мне плевать, кто там жалуется! Неужели не ясно, что здесь собирают одежду для «Оксфам»? Более чем респектабельное благотворительное мероприятие, к тому же у нас есть разрешение от главного комиссара полиции… И он, между прочим, доводится мне отцом! А теперь, офицер, в знак доброй воли и в целях благотворительности не откажитесь выпить со мной по бокалу шампанского. Анжела, дай еще два бокала!

В конце концов изрядно повеселевшие полицейские удалились – это послужило сигналом и для других гостей. Они начали расходиться по домам, некоторым удалось сохранить наряды, в которых прибыли другие.

Нет, я так и не удостоилась чести лицезреть супругу посла-фундаменталиста, зато мельком заметила Джоша – он шел со двора к двери в компании с какой-то молоденькой блондинкой. Пропустив девушку вперед, он легонько ущипнул ее за ягодицу, обтянутую джинсами. Истинный джентльмен, с горечью подумала я. А потом увидела, как рука его ползет выше, к неприкрытой блузкой полоске тела. И тут оба они скрылись из виду.

Я решила, что и мне пора домой. Гейл сказала, что они с Риком все запрут и что увидимся мы завтра утром – «только не слишком рано, дорогая». Радужная шаль ее выглядела так, словно намокла от дождя, но, полагаю, то было шампанское. Я стала искать глазами Ральфа. И вскоре увидела его в темном уголке двора. Он тоже заметил меня, но с некоторым опозданием – не успел отдернуть руку от чьей-то светлой полурасстегнутой блузки.

Да, думала я по дороге домой, ничего себе презентация! Ральф не проронил ни слова, я, примерно по той же причине, тоже хранила молчание. Ведя машину, я опасалась, что меня в любой момент могут остановить и взять пробу на алкоголь, но вскоре страхи эти, к собственному моему удивлению, сменило совсем другое чувство. Ревность, причем двойная. Странное, болезненное и неожиданно эротическое ощущение. В ту ночь мы занимались любовью в свете апрельской луны, тела наши отливали серебристо-голубоватым блеском. Я словно вспоминала нечто давным-давно забытое, хотя не могу поклясться, что думала лишь о Ральфе, даже тогда, когда он находился глубоко во мне. Затем пришла вторая мысль: возможно, и он так возбудился вовсе не от созерцания одного лишь моего тела.

Мы спали в одной постели, но сны нам снились разные.

Глава 4

ПИМЛИКО-СКВЕР

Утром действительность предстала передо мной во всем своем унылом, неприкрашенном виде. Не считая денег, отложенных на хозяйство примерно на месяц, и сегодняшних расходов на транспорт, у меня не осталось ни пенни. Ральф без работы. Машина тоже вот-вот откажет. Крыша протекает, стиральная машина обрела еще одну функцию – рвать белье на мелкие ленточки. Мало того, до дня рождения Рейчел оставалось меньше месяца, и она уже прожужжала мне все уши: «А у Саманты новое ожерелье с такими красивенькими блестящими штучками, я тоже хочу такое. Ладно, мам?»

Занимаясь этими печальными подсчетами, я услышала, как почтальон сует в щель для почты целую кипу корреспонденции. По большей части она состояла из счетов, они всегда падали на коврик с таким характерным противным шелестом.

К тому же на улице шел дождь.

Да лучше б его не было, этого утра!

Я пыталась растолкать Ральфа. Он лишь перевернулся на другой бок и продолжал сопеть. На постель вспрыгнула Фатва, впилась ему в пятку.

– Ой! Чертова кошка!

Я была на стороне Фатвы:

– Поделом тебе! За то, что лапал ту женщину прошлой ночью! Кстати, кто она такая?

Ральф выглядел разбитым и загнанным в угол.

– Понятия не имею. Просто был пьян. Извини, – сказал он.

Но и это не улучшило моего настроения. Я ожидала от него других, более подобающих джентльмену объяснений. Ну, к примеру: «Бедняжка! Она уронила за ворот блузки горячий каштан, и я помогал ей достать». Тогда бы я влепила ему пощечину и засмеялась.

Я лежала в постели и чувствовала себя лицемеркой. Ведь в конце концов Ральф на этой вечеринке не сделал ничего такого, что могло бы сравниться с моим поведением. С моим самым бесстыдным кокетством с Джошем Келвином. Это меня беспокоило. Но куда более удручающей казалась другая мысль: я разорена, полностью разорена. Вот настоящая беда, и я содрогнулась. Я истратила свои последние деньги на дурацкую, экстравагантную прихоть, и теперь уже поздно… Но зачем, зачем я только это сделала?..

Хорошее начало дня, ничего не скажешь.

Кстати, Гейл сказала: «Только не слишком рано». Да и Ральф, похоже, не способен везти детей в школу. А дойдя до дома Кэролайн и позвонив в дверь, я убедилась, что Саманта не готова. В саду валялся разбитый цветочный горшок, кругом блестели осколки стекла. Я подняла голову. Из разбитого окна доносились дикие крики. Затем вылетела маечка, полученная Патриком в обмен на бархатный пиджак. Она опустилась на смятую герань, точно крохотный саван. Затем снова раздались крики, ураган под названием Кэролайн не желал утихать.

Я прождала еще полчаса. Наконец появилась Саманта.

– Мама в гневе, – объявила она, видимо, довольная тем обстоятельством, что в кои-то веки гнев этот направлен не на нее. – А папа ранен, – добавила она.

Лишь в десять утра села я наконец в автобус с ощущением, что скверные утренние предчувствия меня не обманывают.

Однако, приехав на Пимлико-сквер, я увидела, что дождь перестал, молодая зелень на платанах блистает свежестью в лучах пробившегося через облака солнца. Ренато, стоявший на пороге ресторана, махнул мне рукой:

– Анжела! Ангел! Чудесная вечеринка! И вы были так ослепительно хороши собой!

Тут я сразу почувствовала себя лучше. Махнула рукой ему в ответ и послала воздушный поцелуй.

На площади оказалось неожиданно людно. По обе стороны от дороги выстроились автомобили, слышались гудки и нервные возгласы. Только теперь я поняла, в чем причина, – у многих машин дверцы и багажники были распахнуты настежь. Женщина-полисмен с торчащими из-под кепи пергидрольными волосами прилежно строчила в блокнотик и засовывала под дворники на ветровых стеклах талоны на штраф за неправильную парковку. Но водители, похоже, этого не замечали. Им было не до того – они выгружали из автомобилей горы вещей и тащили их куда-то вперед по улице.

И все равно я не понимала, что происходит. Пока не заметила Гейл, стоявшую в дверях нашего магазина. Все они направлялись в «Прикид». Все несли туда вещи. Процессия по большей части состояла из женщин, но были и мужчины, в том числе несколько шоферов в форменной одежде. И еще я начала узнавать некоторых наших вчерашних гостей.

Гейл увидела меня и расплылась в улыбке. А потом, когда я подошла, подмигнула.

– Джекпот, дорогая! – шепнула она. – Вся эта кутерьма продолжается уже больше часа!

И действительно, лавка Теперь походила на склад. Повсюду, куда ни глянь, громоздились горы одежды. Гейл металась среди этих куч, перешагивала через них, нагибалась, разглядывая вновь прибывшие вещи. Кое-что отвергала, не переставая болтать, выписывала квитанции и совала их всем и каждому. Словом, настоящий бедлам. Я, совершенно ошеломленная, так и застыла на месте.

– Чего стоишь? Развешивай! Просто вешай пока куда попало, – говорила Гейл, отбрасывая со лба летящие волосы. – Святая Дева Мария, что же это делается! Даже с похмелья поправиться некогда!

Наконец к часу дня она разгребла проход к двери и повесила на нее табличку: «Закрыто на обед до двух».

– Просто с голоду помираю! – заявила она. – Да и выпить бы не мешало. Ренато нас приглашал.

– Придется перекусить в долг, – сказала я. – Лично у меня ни пенни.

– Тогда я угощаю, дорогая!.. И кстати, ты забыла снять с этой тетки в окне свои штанишки и лифчик. Знаешь, уже человек десять хотели их купить.

И она понеслась через дорогу, потрясая гривой волос и мурлыкая какую-то ирландскую песенку. Для женщины, страдающей от похмелья, энергии у нее было хоть отбавляй. Я тащилась за ней, все еще не в силах осознать, что же произошло за последние несколько часов. Остается надеяться, что сейчас, сидя за рюмочкой, Гейл все-таки объяснит, что творится.

К тому же я жалела, что она не продала мои панталоны и бюстгальтер. Хоть какие-то деньги были бы в кошельке.

Мы сидели за маленьким столиком у окна. Ренато обслуживал нас лично – в крайне учтивой и даже несколько игривой манере, выработанной за долгие годы общения с людьми. И усовершенствованной до такой степени, что он научился незаметно обсчитывать тех, кто ему не нравился, и делать скидки тем, кто ему приглянулся. Вообще Ренато был истинным итальянским джентльменом, уверенным в своих оценках и превыше всего ценившим привлекательных женщин. И сейчас, смущенная и обнищавшая, я была страшно благодарна ему за это.

Сложив пальцы, он поднес их к губам, словно собирался съесть клубнику, и послал мне воздушный поцелуй:

– Bella 24 Анжела!

За кассой сидело воздушное создание, его дочь. Она отбросила волосы, и на губах ее заиграла улыбка. Улыбка, которой она словно признавала, что отец ее – великий мастак морочить головы женщинам. Ренато, стоявший к ней спиной, разгладил ладонями скатерть и взглянул сперва на Гейл, затем – на меня.

– Только для вас, – сказал он и легонько дотронулся до моего плеча. – Сегодня у меня есть потрясающий…

Я выбрала risotto 25 с грибами и зеленый салат. Гейл заказала нечто более существенное. Затем, утолив первый голод, заговорила.

Оказывается, мы все сделали правильно, сказала она. Что именно правильно, она не объяснила, но уверила, что за десять лет, проведенные в бизнесе, научилась кое в чем разбираться. И то, что утром началось нашествие клиентов, – добрый знак. Это означает, что о нас заговорили, что люди проявляют нетерпение, а нетерпение – весьма важный для торговли фактор. Я должна научиться понимать, насколько разнообразен и сложно устроен этот мир. Большинству женщин все надоело, не только мужья, хотя и они тоже, но прежде всего они сами себе надоели. Им хочется перемен. Большинство из них не может позволить себе сменить мужа, или же они просто не отваживаются это сделать, но вот изменить внешность им вполне по плечу. А одновременно с внешностью – и внутренние свои ощущения, и отношение к миру в целом. На вечеринках, подобных вчерашней, все эти желания пробуждаются в них с особой остротой. Наутро они просыпаются, разглядывают содержимое своих гардеробов и хотят избавиться от всего и начать жизнь сначала. Новые наряды – это своего рода заменитель любовной интрижки.

– Днем их будет поменьше, вот увидишь, – сказала Гейл и покосилась на строй бутылок за стойкой бара. Но затем, видимо, решила, что это будет неразумно. – Теперь они ждут меня.

– Ждут для чего? – спросила я.

Гейл не выдержала и налила себе еще полбокала. С грустью посмотрела на него, потом со вздохом наполнила до краев.

– Чтоб я им позвонила, дорогая. – Приподняв бокал, она откинула волосы со лба и осушила его залпом. Затем подняла на меня глаза: – Позвоню и скажу, без чего они не смогут обойтись. Потому что я знаю эту породу, знаю, что они собой представляют! Знаю, кем им хочется стать или казаться. – Она рассмеялась. – А потому сегодня мы должны действовать особенно аккуратно. И начнем прямо сейчас!

Она взглянула на часы и поднялась. И даже не дождавшись Ренато, сунула его воздушной дочери кредитную карту. Та приняла ее с ангельской улыбкой.

Ренато подошел ко мне.

– Там вчера был ваш муж, верно, Анжела? – заявил он. – Я сразу понял, видел, как вы на него смотрели… – Я была приятно удивлена. – Да, я узнал его! Совершенно потрясающий фотограф!

Я так и разинула рот, а потом пробормотала нечто нечленораздельное. Гейл подхватила меня под руку.

– Главная работа начнется у нас завтра, – говорила она, пока мы переходили площадь. – Весь день, а может, и вечер буду висеть на телефоне. А потом…

Но фраза так и осталась неоконченной. У нашей лавки стоял древний «роллс-ройс».

– Господи! – воскликнула она. – Да это же гребаная герцогиня собственной персоной! Я ошиблась, милочка. Все начнется прямо сейчас!

Если так, с облегчением подумала я, то завтра, пожалуй, мне хватит на транспортные расходы и не придется трогать Денег, отложенных на хозяйство. И с благодарностью подумала о том, как замечательно устроен мир, в котором живу!

Бедные, а может, просто очень скупые герцогини всегда готовы покупать подержанные туалеты от знаменитых кутюрье.

И, заготовив на лице приветливую улыбку, я прошла вслед за Гейл в магазин, мысленно поднимая тост за нищету британского правящего класса.


На первой неделе нам удалось наторговать на общую сумму в двадцать тысяч фунтов. Учитывая, что комиссионные составляли двадцать процентов, чистый доход равнялся четырем тысячам. Я просто не могла в это поверить – до тех пор, пока не подписала чек на причитающуюся мне половину. И в субботу утром помчалась в «Барклайс», банк на Хай-стрит, чтобы быстренько оплатить все счета, пока, не дай Бог, не набежали пени. Запыхавшаяся и сияющая, встала я в очередь – люди, стоявшие передо мной, взирали на меня с неодобрением. В банке смеяться не полагается. Если бы не пуленепробиваемое стекло, отделявшее меня от прыщавого клерка, я бы непременно расцеловала его в обе щеки.

На обратном пути я купила ожерелье для Рейчел, то самое, о котором она так мечтала. А потом еще – рубашку для Ральфа в надежде, что этот подарок поднимет ему настроение на сорокалетие.

Затем заскочила к Кэролайн. Вот этого, наверное, делать не следовало, но я радостно выложила новости и увидела, как тут же окаменело ее лицо.

Меня так и подмывало сказать ей: «Ты, избалованная сучка, да ты в своей жизни и пенни не заработала!» Но я сдержалась и заметила сдержанно:

– Кто мог знать?

Кэролайн полулежала на диване, неистово сверкая глазами. Вокруг были разбросаны воскресные журналы и газеты. Судя по состоянию, в котором она пребывала, чтение не доставило ей особого удовольствия. Я поняла, что вот-вот последует взрыв – весь вопрос в том, стоит ли мне дожидаться. И не успела решить, что, наверное, все же не стоит, как она потянулась к журналу в глянцевой обложке и, злобно насупившись, сунула его мне.

– Ты только посмотри, какое дерьмо этот Патрик!

Я посмотрела. На одной из страниц под зазывными заголовками размещалось несколько снимков. Кэролайн ткнула пальцем. То был снимок нашего новоселья. Вспышка высветила очаровательную девицу, с которой Патрик проболтал весь вечер. Высветила как раз в тот момент, когда она застегивала на себе бархатный пиджак Патрика и напоминала при этом страшно соблазнительную конфетку в яркой обертке.

– Это ты пригласила прессу? – рявкнула Кэролайн. – Или эта твоя совершенно чудовищная ирландка?

Но я не слушала ее. Рядом с этой вызывающей фотографией красовалась еще одна. На ней был Джош Келвин с девицей, демонстрирующей ему все свои прелести, которых, следовало признать, у нее имелось в достатке. Но еще более откровенным был взгляд Джоша, устремленный на красотку. В точности так же он смотрел в тот вечер и на меня.

И я почувствовала себя глупой, обманутой, по-детски беспомощной и глубоко несчастной. О Господи! Мне двадцать восемь, я – жена и мать! Откуда только взялись эти дурацкие фантазии? Эти мысли о мужчине, с которым мы обменялись всего парой слов и о котором я совершенно ничего не знала? Кроме разве того, что он не прочь трахнуть любую попавшуюся под руку юбку. Безобразие! Это следует немедленно прекратить. Я люблю своего мужа, твердо сказала я себе.

Кэролайн забрала у меня журнал, еще раз взглянула на снимки. Затем вдруг прищурилась.

– Скажи-ка, а это, случайно, не твой дружок-фотограф?

Я пробормотала нечто невнятное и поднялась.

– Урод! – выразительно заметила Кэролайн. – Но наверняка хорош в постели. Кажется, Аманда говорила мне… Или Гарриет, точно не помню.

О, Кэролайн, в каком только спецотряде тебя обучали? И вообще, отдавала ли ты себе отчет в своих словах и поступках?..

– Как это он тебя пропустил, просто ума не приложу! – ехидно парировала я.

Она окинула меня испепеляющим взглядом. И ушла. И уже начала забывать о том, как славно начался день.


В течение нескольких недель бизнес в «Прикиде» шел на удивление хорошо. Нет, наверняка после таких успехов нас должна подстерегать неудача. Так просто не бывает, долго это не продлится. Вскоре клиентки накупят себе горы вещей, и в магазине станет пусто и тихо.

Обуреваемая дурными предчувствиями, я ожидала, что Гейл меня успокоит. Похоже, она понимала это и весело и снисходительно принималась утешать.

– Ты наивна до невозможности! – твердила она. – Ничего не знаешь и не соображаешь. Женщинам всегда мало! – Она хихикнула. – Честно сказать, это меня не удивляет, стоит только посмотреть на их мужей! Но суть в том, дорогая, что у всех у них имеются подруги. И они мелют языком. Потому как больше им просто нечем заняться. Только молоть языком. Они сравнивают свои тряпки, как сравнивают мужчин. И это заставляет мир вертеться. Ты уж поверь!

В конце концов я ей все же поверила. Правда, на это ушло какое-то время.

А поверив, вдруг сразу успокоилась. Какого черта я ною? У меня есть деньги в банке. Все замечательно, и я счастлива. Я вставала рано и пела. Готовила ужин и пела. Даже убирая квартиру, все равно пела. Рейчел была заинтригована. Кэролайн считала, что у меня завелся любовник. Давно пора.

И я перестала думать о том, что дело может закончиться крахом.

Жизнь в «Прикиде» постепенно вошла в колею. В центре этой колеи красовался мой замечательный автомат для варки кофе-экспрессо, который так уютно посвистывал и побулькивал и распространял из дальнего угла торгового зала божественный аромат. Почти сразу же машина уже сама по себе стала целью визита – реликвией, а не реликтом. И даже если и ломалась, то тут словно из-под земли возникал Рик, оглядывал ее цепким и острым взором горностая, затем уносился куда-то и возвращался с нужной деталью. Я постоянно опасалась, что походы Рика однажды закончатся тем, что вслед за ним в магазин войдет какой-нибудь взбешенный владелец кафе в сопровождении полиции. Но этого не случалось. И я никогда не задавала вопросов. Перед уходом Рик всегда сощурившись смотрел на меня, потом поворачивал кепи козырьком назад.

– Ну ладно, цыпленок! – говорил он. – Я побежал. Есть кое-какие делишки.

О том, что это за делишки, я тоже не спрашивала. Полагаю, Гейл была в курсе. Но и она свято хранила молчание.

Куда менее рьяно хранила она тайны других, в особенности – наших клиенток. Большинство из них, как выяснилось, вовсе не были напыщенными идиотками, какими она их описывала. И когда я упрекнула Гейл в несправедливости, оправдываться она не стала, лишь пожала плечами и весело призналась, что язычок у нее, что называется, без костей и мне следовало бы заметить это раньше. А потом заразительно расхохоталась.

Вполне естественно, что большую часть нашей клиентуры составляли женщины – самые разные, как и в любом другом магазине. Жены адвокатов и врачей, актрисы, преподавательницы университетов, постоянные посетительницы «Харродс» 26, секретарши, продавщицы, жены иностранных дипломатов, разведенки всех возрастов и видов, любовницы, пользующиеся или не пользующиеся кредитными картами своих любовников, девушки из аристократических семей, снимавшие квартиры на двух-трех человек в самых фешенебельных районах Лондона, манекенщицы, члены парламента, ведьмы из разных комитетов, патронажные сестры, телеведущие, светские дамы, стюардессы, художницы, танцовщицы, девушки по вызову, девушки, которые походили на мужчин, девушки, которые мужчинами являлись, и девушки, ненавидевшие мужчин.

Попадались и настоящие мужчины, многие были из местных – сосед-виноторговец, портной из дома напротив, пара антикваров, агент по продаже недвижимости (нет, слава Богу, не мистер Энструтер и не мистер Прэтт), а также несколько жильцов из квартир по соседству. Они день заднем вдыхали аромат кофе, врывавшийся в их распахнутые окна, и, не в силах устоять перед искушением, спешили проверить, где же находится источник этого волшебного притягательного запаха.

Кроме того, некоторые мужчины сопровождали дам. Вот они-то особенно оценили наш автомат-экспрессо, поскольку, пока шли бесконечные переодевания и примерки, заняться им было просто нечем.

Часть мужчин заходили по той причине, что очень любили своих жен и хотели разделить с ними радость по поводу обнаружения потрясающего костюма от Ланвен, пусть даже и сидел он на нескладных фигурах дам как на корове седло.

Другие приходили потому, что, напротив, страшно не любили своих жен и хотели убедиться, что те тратят не слишком много на свои наряды. Однако благодаря усилиям Гейл обычно становились свидетелями совсем обратной картины.

Были также мужчины, сопровождавшие чужих жен. Их отличала от остальных одна особенность: они всегда отказывались от предложенной им чашки кофе из опасения, что я втяну их в беседу, и тогда выяснится, кто они такие и зачем сюда пришли.

Но самыми заядлыми любителями кофе были управляющие и менеджеры, которых приводили с собой их секретарши, сотрудницы и подружки легкого поведения. Или же некие роскошные нимфы, чье присутствие приятно щекотало их самолюбие и которые отщипывали изрядные куски от их банковских счетов. Этих посетителей было просто отличить от остальных. Они вышагивали легкой, пружинистой походкой, словно по полю для гольфа, обращались к своим спутницам громко и в третьем лице, точно жизнерадостные дядюшки, решившие побаловать своих хорошеньких племянниц или крестниц, взяв их на прогулку после школы. Они также были самыми болтливыми и, попивая капучино и притворяясь, что вовсе и не думают бросать похотливых взглядов в сторону примерочной кабинки, развлекали Гейл или меня сплетнями и неутомимой светской болтовней.

Когда они расплачивались, Гейл записывала их имена, а потом, стоило жене кого-нибудь из этих господ зайти в магазин, игриво подталкивала меня локтем в бок. Иногда эти дамы заходили с другими мужчинами – мужчинами, чьи жены также являлись нашими покупательницами.

– Видишь, какая тут у нас карусель, дорогая? – восклицала Гейл. – Меняются одеждой, меняются партнерами. И все – польза для дела. И мы тоже крутимся как белки в колесе.

Наиболее преданными нашими посетителями были мойщики окон. Правда, их больше интересовал кофе, нежели окна, за исключением одного маленького оконца в полуподвальном помещении, откуда прекрасно просматривалась кабинка для переодевания. Они были готовы мыть его чуть ли не каждый день, и в конце концов Гейл решила вставить матовое стекло, после чего по некой таинственной причине они решили, что мыть это окно вовсе ни к чему.

Ну и, конечно же, заглядывали наши друзья. Время от времени заходил Патрик – продлить обеденный перерыв в Сити. Первый раз он явился якобы по приказу Кэролайн проверить, не принесли ли на продажу его красный бархатный пиджак. На самом деле он лелеял надежду выследить его новую владелицу. Потом начал приходить просто так – пококетничать и пофлиртовать со мной.

Гораздо чаще заходил Ренато, приносил маленькие подарки – по большей части то были какие-то совершенно отвратительные итальянские пирожные. По его словам, любимые пирожные его покойной матушки. Как-то я отнесла одно домой – к нему не притронулся даже черный дрозд, залетающий к нам в сад.

Частенько забегал Рик, и тоже не с пустыми руками. Он приносил колечки, брелоки, наручные часы, шелковые шарфики. Скорее то были не подарки, а экспонаты, предоставленные для временного пользования, потому как вскоре все эти вещи столь же таинственным образом исчезали. Гейл даже завела специальный ящик для этих подношений, где они хранились словно в сейфе, как бы в благодарность за те многочисленные услуги, что оказывал нам Рик. Оставалось лишь надеяться, что она отдает себе отчет в поступках, и я снова делала вид, что ничего не замечаю.

Самым экзотичным нашим посетителем был Данте Горовиц – довольно странное имя для мужчины и уж совсем неподходящее для модельера. Впрочем, оно было столь же невероятным, сколь и его творения. Итальянец по матери, полурусский-полуеврей по отцу, с лицом Ивана Грозного, Данте был знаменитостью в мире самой современной моды. Об этом с благоговением и даже с каким-то трепетом (абсолютно для нее не характерным) сообщила мне Гейл. По большей части клиентуру его составляли поп-певцы и рок-звезды. Изредка среди этого созвездия вдруг начинала мерцать какая-нибудь голливудская звезда первой величины. По словам Гейл, весь этот народец объединяло стремление непременно попасть в объективы теле– и видеокамер, и Данте их в этом никогда не подводил.

Впрочем, иногда Данте заходит слишком далеко: вакханалия обуревавших его идей создавала творения, которые отказывались носить даже самые смелые его заказчики. И вот тут на помощь приходили мы: у Гейл всегда имелось несколько клиентов, готовых напялить на себя что угодно.

Первое появление Данте в «Прикиде» состоялось примерно через месяц после открытия. Он ворвался в дверь, удостоил Гейл царственным кивком, затем развернулся и вышел. Он всегда так делает, объяснила Гейл, подобное поведение означает, что он намерен вернуться. Чтоб все заранее затаили дыхание, словно при поднятии занавеса на сцене.

И на следующий день он действительно вернулся. Оставил шофера дожидаться в «ламборгини» и вплыл в лавку, держа в руках огромный сверток, завязанный так изящно и нарядно, словно там находилось свадебное платье самой королевы.

Гейл не было, она пошла перекусить. В магазине было пусто, одна я. Данте сверкнул огненными очами и повелительным взмахом руки велел мне открыть сверток. В свертке оказались три платья, завернутые в папиросную бумагу. Я с невероятной осторожностью разворачивала их. Он продолжал сверлить меня взором, издавая какие-то непонятные горловые звуки. Затем я выложила платья на прилавок. Каждое было легче паутинки да и внешне напоминало паутинку – тончайший прозрачный шелк.

– Нравится? – с вызовом спросил он. – Тогда примерьте одно. Вот это.

И он приподнял самое паутинистое из трех – эдакое облачко серого тумана, повисшее в воздухе над его рукой. Я тихо ахнула и пробормотала нечто на тему того, что сейчас пойду в примерочную. Данте раздраженно прищелкнул пальцами.

– Надевайте! Здесь никого нет!

(Кроме него, разумеется.) – Быстрее! Хочу посмотреть!

(Посмотреть что? Меня, по всей очевидности?)

Но я повиновалась. Повернулась к нему спиной и, стараясь действовать как можно хладнокровнее, расстегнула молнию на платье. Затем взяла туманное облачко стоимостью в тысячу фунтов и накинула на голову и плечи. Но в нем не осталась. Наряд был не только прозрачен, он оказался без верха. Я возблагодарила Господа за то, что Он надоумил меня утром надеть бюстгальтер.

Но Данте не разделял моего мнения:

– Что за глупость! Снимайте сейчас же!

Я снова тихо ахнула и подумала: ладно. В конце концов я не дочь сельского викария и от меня не убудет. Но наверное, даже Кэролайн никогда не просили раздеваться догола самые знаменитые модельеры, тем более – в магазине. Помявшись еще немного, я расстегнула бюстгальтер, и он упал на пол.

И в эту секунду вошел Джош.

Бывали у меня в жизни моменты, когда я отдала бы все на свете, лишь бы время можно было повернуть назад и пойти другой дорожкой. Это оказался как раз тот самый случай. Я так и остолбенела. Закрыла глаза – всего на несколько секунд, – а когда открыла, Джоша уже не было.

– Да! – воскликнул Данте, приглаживая когтистыми пальцами гриву волос. – Я был прав. А Мадонна – нет! – И лед тут же растаял. – Вам страшно идет, – сказал он. – Особенно с такой прекрасной кожей, как ваша. Вы должны отложить его себе.

О да, конечно, как же, подумала я. Только этого мне в жизни и не хватает – паутинки без верха. В самый раз для незатейливых вечеринок, на которые приглашают соседей. Или для обедов, когда приходит мать Ральфа; или же для прогулок по парку; или для родительского собрания в школе у Рейчел, а может, даже и для крестин. Изумительно! О, мистер Горовиц, как же я раньше без вас обходилась?

– Тогда я просто дарю его вам, – сказал он.

Прикрывая груди ладонями, я смущенно улыбнулась и поблагодарила его. Потом поблагодарила еще раз – просто не знала, что сказать. В ответ на это он снова невнятно хмыкнул, взглянул на часы, скроил трагическую гримасу и вышел, оставив меня полуодетой в серый туман и со звоном в голове и ушах.

«Ламборгини» с ревом укатил прочь. Я схватила свою одежду и бросилась в примерочную. Через секунду паутинка стоимостью в тысячу фунтов оказалась на полу.

Гейл все еще обедала. В магазине – ни души. Что ж, очень на руку. Меня так и подмывало позвонить Джошу. Я нашла в книге номер и уже положила руку на трубку. Стоит ли?.. Ведь мы ни разу не виделись со дня открытия, а было это месяц назад. И что, черт возьми, я ему скажу? Есть несколько вариантов.

(Тон номер один. Небрежный светский: «Извините, что так получилось. Я как раз решала, может ли нам подойти это платье».)

(Номер два. Драматичный: «Джош, это просто ужасно! Я была в растерянности, просто не знаю, что теперь делать! Надеюсь, вы не подумали, что…»)

(Номер три. Прохладно-отстраненный: «Ну вот, прошлый раз вы видели мой бюстгальтер, теперь увидели меня без него».)

(И, наконец, четвертое. Сама искренность: «Ну что, по-вашему, я должна теперь говорить? Пожалуйста, очень прошу, пригласите меня на ленч или куда-нибудь еще… куда угодно!»)

Затем я постепенно начала обретать утерянное было достоинство. И поняла, что ничего этого делать не надо. И тут как раз вернулась Гейл, а через минуту зашла покупательница. Идти обедать мне не хотелось. И я осталась и помогла Гейл показывать костюмы – от Жозефа, от Кэролайн Чарлз и Джин Мюр. В каждом из них женщина выглядела бы просто ужасно, однако она сгребла их все и понесла вниз, в примерочную. Я же устало опустилась в кресло.

– Что случилось, дорогая? – спросила Гейл. – Неприятности?

– Нет, – ответила я. – Просто одно недоразумение…

И я показала ей три наряда, оставленные Данте Горовицем. Гейл брала одно платье за другим и скептически хмыкала.

– Знаешь, не составляет труда представить клиентку, которая бы не бросилась покупать их, – заметила она. – Весь вопрос в том, кто бросится… Может, принцесса Мишель?.. О нет, не думаю, вряд ли… Джанет Стрит-Портер? Возможно… – Гейл снова хмыкнула и откинула волосы со лба. – А вообще-то, Анжела, на тебе они будут смотреться просто шикарно! Примерь хотя бы одно!

Я уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

– Уже примерила… – пробормотала я. Гейл было трудно пронять, но на этот раз…

– Ты… что?

Я поведала ей о маленькой интимной сценке с Данте, и тут уже Гейл вытаращила глаза.

– Мало того, он мне его подарил. Вот это.

И я подняла серую паутинку.

Гейл переводила взгляд с платья на меня.

– Святая Дева Мария! – воскликнула она. – Он тебе подарил! Этот старый педик!

Тут уж настал мой черед изумляться.

– Педик? – переспросила я. – Так ты хочешь сказать…

Гейл расхохоталась:

– Данте Горовиц! Да кто ж этого не знает! – На губах ее играла ехидная усмешка. – Можешь не обольщаться, дорогая, твои сиськи интересуют его не больше, чем две репки на грядке. Нет, я вовсе не хочу тебя обидеть, но именно так обстоят дела. Так что беспокоиться не о чем. Совершенно не о чем.

О Джоше я умолчала. О Джоше, глаза которого говорили, что он созерцает нечто более привлекательное, чем две репки на грядке.

Я выписывала квитанции, когда он вошел. Гейл была внизу, в примерочной, с покупательницей.

– Наконец-то удалось застать вас одну, – сказал он. – Причем вроде бы в полной целости и сохранности.

Уголки его губ кривились в насмешливой улыбке. Я запомнила эту улыбку еще с того, первого дня. Лицо загорелое, обветренное. На нем были джинсы и рубашка с расстегнутым воротом – и выглядела одежда так, словно он совершил в ней кругосветное путешествие и она стала как бы частью его самого.

– Вы были в отъезде, – заметила я, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало без подтекста: «Как же я рада, что вы наконец вернулись!» – Где именно?

– В Анголе, – ответил он таким тоном, словно речь шла о Маргите 27. И скорчил гримасу. – Не рекомендую. Правда, там чуть получше, чем в Сомали, но все равно… Ну а вы где были?

Ладно, подумала я, включаясь в игру, и ответила:

– На Пимлико-сквер.

Уголки губ снова дрогнули, он рассмеялся:

– Весьма экзотический уголок! Чего тут только не увидишь!

Интересно, подумала я, старается ли он нарочно меня смутить или же намекает, что зашел не просто поболтать.

Он согласился выпить кофе, и пока я его готовила, бродил по залу, разглядывая развешенную одежду и изредка – меня. И снова я заметила длинный шрам в нижней части шеи – он белел на фоне загорелой кожи. И еще заметила, каким мускулистым и поджарым было его тело, которое он словно выставлял напоказ. До чего же самоуверенный и самовлюбленный тип, черт бы его побрал! И чувствует себя как рыба в воде, говорит мало, зато позволяет каждой черточке лица говорить за себя. А походка гордая и вкрадчивая, точь-в-точь Как у пантеры.

Я проклинала его, потому что он мне страшно нравился, Джош принял у меня чашку кофе и присел на край стола. Глаза замечали и словно впитывали все: счета и квитанции, которые я выписывала, содержимое моей сумочки, жакет, накинутый на спинку стула, памятку, которую я настрочила с утра, чтобы не забыть, что надо купить в супермаркете по дороге домой. Меня словно по косточкам разбирали.

Он выпил кофе и протянул мне пустую чашку.

– Как насчет того, чтоб поснимать вас? – спросил он. И, заметив на моем лице удивление, с улыбкой добавил: – Помните, я еще тогда просил, в прошлый раз?

Меня удивило то, что он помнит. Я буркнула нечто неопределенное, кажется «О да!», и принялась с особым усердием отмывать чашку.

– У меня идея, – сказал он. – Хотелось бы обсудить ее с вами.

Будь я до конца искренней, то ответила бы: «Ой, я вас умоляю, Джош Келвин, мне последний месяц то и дело лезут в голову разные идеи! И если они схожи с вашими, то плохи мои дела!»

Но вместо этого я лишь небрежно бросила:

– Вот как?

Наверное, ответ разочаровал его. Он поднялся и двинулся к двери, все с той же ленивой, неторопливой грацией пантеры. А потом вдруг остановился.

– Может… заглянете выпить… перед уходом домой?

Скорость, с какой я порой соображаю, приводит меня просто в изумление. В считанные доли секунды я решила, что вечером Рейчел захочет поужинать едой, взятой в кафе на вынос. И Ральф, по всей вероятности, тоже. И я уже было собралась ответить: «О да, с огромным удовольствием», как вдруг из-за спины донесся голос Гейл:

– Никак, здесь приглашают выпить? Что ж, я не против.

Я была готова испепелить ее взглядом, но было уже поздно.

– Ну конечно, заходите, – вежливо произнес Джош. – Дверь мою вы знаете, только позвоните, и все.

Наверняка раздражение, кипевшее во мне, все же не укрылось от проницательного взора Гейл. Может, она сделала это нарочно? – размышляла я. Решила доказать, что и постаревших женщин забывать не следует? Не знаю. К счастью, обе мы были слишком заняты, чтобы обсуждать эту тему. Даже в половине шестого вечера в магазине еще торчали три покупательницы. Наконец без десяти шесть последняя из них удалилась, осыпаемая комплиментами Гейл.

– Знаешь, дорогая, – устало заметила она, – нам бы надо завести еще одного продавца. Теперь мы можем себе это позволить. Ладно, давай быстренько! Собираемся, запираемся и наверх, врезать по рюмочке у мистера Келвина!

Я предпочла бы врезать ей по шее.

Гейл поднималась по лестнице впереди меня, и я с некоторой долей злорадства отметила, что ноги у нее в синих пятнах. Варикозное расширение вен, вот что это такое. Нет, Джоша Келвина вряд ли заинтересуют ее ноги. Тем лучше! Если и заинтересуют, то стоит приподнять юбку, и весь интерес тут же пропадет. Вспомнилась довольно жестокая школьная шалость: мы очень любили подставлять бегущему человеку подножку. Ноги у него заплетались, и он падал на пол. И тут вдруг мне стало стыдно. «Анжела Мертон, – сказала я себе. – Уймись! Ты ведь уже давно не школьница».

Дверь в квартиру Джоша была нараспашку.

– Одну минуточку! – донесся откуда-то из глубины помещения его голос. По всей видимости, из кухни, решила я, поскольку вслед за этим послышался хлопок пробки.

Мы шагнули в теплую, экзотически убранную гостиную. Своего рода этнический рай, свидетельство того, что хозяин ее объездил весь мир. Стены украшали азиатские ковры, африканские маски, австралийская роспись по древесной коре, бутылочки из тыквы, глиняная посуда навахо, а возле окна размещалась деревянная индийская статуэтка с пышным бюстом, живо напомнившая мне примерку паутинного наряда и мое отражение в зеркале примерочной.

На низеньких столиках были расставлены маленькие безделушки, настольные лампы отбрасывали красноватое мерцание на арабские подушки в виде валиков и огромный персидский ковер на полу. Все это очень живо напомнило мне картину викторианской эпохи, которую я видела в доме Кэролайн и которая называлась «Гарем».

И несомненно, решила я, именно гаремом и является это жилище. В любой момент может войти раб в тюрбане, внести поднос со сладостями, зазывно пахнущими маслами, духами и притираниями, и наслать на Гейл проклятие за то, что она сюда заявилась.

Но вместо раба появился Джош – с бутылкой и тремя бокалами, которые поставил на один из низеньких столиков. Он перехватил мой взгляд и еле заметно улыбнулся. Я снова в глубине души прокляла Гейл.

– Будем здоровы! – сказала она, поднимая бокал.

Я повторила ее жест, только молча. Последнее, чего я желала ей в этот миг, так это здоровья.

Затем Гейл принялась молоть языком. Рассказывать разные истории, хохотать, изображать всевозможных людей, разоблачать чужие тайны и скандалы, перескакивать с одной темы на другую – словом, пустила в ход все свои уловки, чтобы очаровать Джоша. Я не столько ревновала, сколько чувствовала себя лишней. Одинокой и неприкаянной. Точно плыла по морю на плотике.

Глаза мои блуждали по комнате. Рядом на столе была свалена целая куча черно-белых снимков. Я потянулась к ним.

– Можно? – спросила я, нарушив наконец обет молчания.

– Конечно, – ответил Джош и обернулся ко мне.

Тут, отвлекая внимание на себя, Гейл вновь принялась трещать, и Джош предоставил мне рассматривать фотографии, лишь искоса поглядывая на меня время от времени. Он смотрел на снимки, а потом переводил взгляд на меня, словно пытаясь угадать, какое они производят впечатление. И вот на полпути глаза наши наконец встретились. Меня будто током пронзило. Джош пытался понять, что я думаю о снимках, я же пыталась прочесть его мысли по этим снимкам – и все это на фоне неумолчной трескотни Гейл. Но теперь нас объединяла некая тайна, и мне страшно нравилось это ощущение. Фотографии были сделаны в Африке. В основном – крупные планы. И еще в них был такой неподдельный трагизм, что в какой-то момент мне захотелось отодвинуть их подальше. А порой я разглядывала снимок затаив дыхание. На одном умирала старуха. Все ее тело облепили мухи. На другом – молоденькая девушка, почти ребенок. Она кормила младенца грудью, и у нее была одна рука. На третьем красовался парень в пятнистой униформе, в руках автомат Калашникова, на лице ухмылка. За его спиной вздымалась гора трупов. Еще на одном сидел невероятно жирный и потный генерал, в руке полицейская дубинка, на губах улыбка.

Джош снова покосился на меня. Затем протянул руку и вытряхнул из пакета на столе новую кипу снимков. Гейл продолжала болтать, ирландские истории сыпались, точно Дождь из тучи.

Во второй кипе оказались снимки женщин. Все, по-видимому, сделаны в Лондоне. Девочка запускает змея. Женщина моет ступеньки у входа. Проститутка словно тень выступает из подворотни. Официантка в баре весело хохочет сквозь сигаретный дым. Вдова рыдает у могилы. Манекенщица вышагивает по подиуму.

И в этих снимках тоже был некий странный магнетизм. Казалось, что ты близко знаешь каждую из этих женщин. Более того, казалось, что на снимках запечатлены не только их лица, но и мысли, и самые сокровенные секреты. И еще, он словно делился своими собственными мыслями и своим отношением к этим женщинам. Никогда прежде не замечала, что снимки способны на нечто подобное. И почему-то вспомнился Ральф, который, будучи актером, перевоплощался в других людей. А Джош, снимая всех этих людей, словно становился самим собой. Я не знала, куда заведет эта мысль, но была удивлена и заинтригована.

При виде последней фотографии я вздрогнула. Такое ощущение, будто она оказалась в этой кипе случайно. На постели лежала совершенно голая молодая женщина. Она была красива и смотрела на фотографа с еле заметной улыбкой. Глядя на нее, я тут же поняла, что происходило в спальне за секунду до того, как был сделан этот снимок. И что произойдет потом. И еще, мне захотелось увидеть лицо фотографа.

Я подняла глаза и увидела лицо Джоша.

И чисто инстинктивно закрыла глаза.

Затем вдруг я поняла, что в комнате царит тишина. Гейл перестала болтать и пялилась на нас с Джошем. Тот взял бутылку и хотел подлить нам вина. Я опустила ладонь на свой бокал и отрицательно помотала головой.

– Мне пора, – сказала я и торопливо поднялась.

Гейл тоже встала. Джош пропустил ее вперед.

– Обсудим мою идею в следующий раз, хорошо? – тихо сказал он, придерживая для меня дверь. – Речь идет о книге. И о снимках, которые вы только что видели.

На прощание он крепко сжал мою руку в своей. «Анжела, – сказала я себе, когда дверь в его квартиру захлопнулась, – ты играешь с огнем!»

– Смотри, берегись! – заметила Гейл, когда мы вышли на улицу. И покосилась на меня. – Берегись, девочка!

Почки на платанах распускались. Ренато махнул мне из окна «Треви». На пути к метро я вдруг передумала и взяла такси. Теперь я вполне могу позволить себе проехаться на такси. Откинулась на мягкое сиденье и смотрела, как пролетают мимо дома и улицы Лондона. Вот мы проехали по мосту – Темза тихо и безмятежно несла свои воды. Как непохоже это было на мое состояние. Ведь я только что, отбросив все моральные принципы, соскользнула с узкой и безопасной тропинки, по которой шла все эти годы.

Я отперла дверь и увидела Ральфа. Он улыбался.

– Совсем заработались?

На мгновение я лишилась дара речи. «Совсем заработались» – этими словами обычно встречает жена мужа, допоздна развлекавшегося с секретаршей. Затем, взяв себя в руки, я улыбнулась и ответила – примерно то же, что обычно в таких случаях отвечают неверные мужья:

– Да, дорогой.


У Рейчел начались каникулы, и я взяла два дня выходных. Гейл сама предложила мне, а в ответ на все мои протесты лишь отмахнулась и сказала, что Рик с удовольствием подменит меня, тем более что вскоре ей и самой придется отлучиться ненадолго. Ведь скоро начнется дерби 28, и в течение вот уже пятнадцати лет она ни разу не пропускала этого мероприятия. По словам Гейл, она всегда выигрывала, после чего ей надо было отлежаться денек, оправиться от похмелья.

– Но нам все равно придется нанять продавца, дорогая, – добавила она. – Может, удастся уговорить Тимоти перейти к нам. Он замечательно обслуживает дам, мужчины его ориентации никакой угрозы не представляют. Все женщины не моргнув глазом готовы раздеться перед ним донага. Уверена, он куда лучший знаток дамской анатомии, чем Билли Уаймен. Или твой приятель-фотограф с верхнего этажа. Кстати, как он поживает?

Развешивая несколько новых костюмов, она испытующе покосилась на меня.

– Хочет меня снимать, – ответила я.

– Да уж, наверное, хочет! По глазам было видно. – Она усмехнулась.

– Для книги, – добавила я.

– Ну конечно, для книги, дорогая!

И засмеялась. А потом умолкла, и я почувствовала себя полной дурой.

Итак, я взяла два выходных, но Рейчел, похоже, это было безразлично. Чем же заняться? Чем вообще занимаются жены и домашние хозяйки день за днем? Чем я сама занималась раньше? Что еще интереснее – чем занимаются безработные мужья работающих жен?

И очень скоро я поняла, что время может растягиваться словно резина.

– Купить что-нибудь надо? – спросил Ральф.

– Бараньих котлет, пожалуй, – ответила я. – Ладно, не волнуйся. Закончу глажку и сама заскочу в магазин.

– Не беспокойся. Я схожу, – настаивал он.

Поход за котлетами занял два часа.

– Ты замечала, как разнятся цены в зависимости от магазина? – спросил он, вернувшись.

Я замечала и очень даже хорошо замечала, но для того, чтобы понять это, мне не требовалось двух часов.

– Схожу-ка я, пожалуй, за вечерней газетой, – чуть позже сказал он. – Может, заодно и в химчистку заскочить, забрать вещи?

Я подняла глаза от утюга:

– Как хочешь. Но это не к спеху.

Но он все равно пошел. К шести часам вечера я уже знала все новости, напечатанные в «Ивнинг стэндард». Ральф сообщил мне даже, что какая-то кобыла-двухлетка незаконно победила на скачках в Понтефректе, и о том, какая сегодня погода в Албании.

После шести настало время выпить. У Ральфа имелся вполне приличный запас спиртного. Он судорожно рылся в своих закромах в поисках какой-то особенной бутылки.

– Знаешь, теперь мы можем позволить себе купить целый ящик такого вина, – заметила я, глядя на почти пустую бутылку «Де Пей де Коте де Гасконь».

Ральф надулся и не ответил. Нет, решено, завтра я сама пойду по магазинам. И черт с ней, с гордостью Ральфа! Иногда он вдруг хватался за книгу – скорее всего для того, чтобы просто убить время. Изредка звонил телефон, но ни одного звонка от его агента не последовало. Затем в доме воцарилась гробовая тишина. Мне захотелось, чтоб Ральф вышел повидаться хоть с кем-нибудь, убрался из этого дома, ушел от самого себя. Но проблема заключалась в том, что у него никогда не было времени завести друзей. Теперь же время – единственное, чем он располагал. И он слонялся по дому, словно приговоренный к пожизненному заключению.

Меня это страшно огорчало и одновременно возмущало – видеть, как мужчина изобретает все новые способы убить время. Какая непозволительная роскошь! Я прекрасно понимала, в чем состоит его беда. Ральф был актером, а потому абсолютно не переносил одиночества. И еще был нежен со мной и никогда не жаловался. И часто говорил, что любит меня. И мы занимались любовью – немножко. Ложились мы рано – Ральф с тем, чтобы сократить тягостный день, я – чтобы просто побыть рядом с ним. Но уснуть почему-то долго не удавалось. Я лежала и прислушивалась к ночным звукам: крики пьяных, возвращающихся из бара, отдаленный шум вечеринки, визги очередной жертвы Фатвы.

И мне страшно хотелось, чтоб поскорее настало утро и можно было пойти на работу.

На второй день Рейчел снова укатила в «вольво», за рулем которого сидела чья-то сияющая мамаша, и я решила навестить Кэролайн. Она обрадовалась, увидев меня, и мы посидели в саду. Все как в старые добрые времена, только теперь я никак не могла понять, как можно было вести подобное существование изо дня в день.

Кэролайн пребывала в обычном для нее состоянии крайнего негодования и выглядела усталой, как часто выглядят сидящие без дела люди. Жаловалась на Патрика, на частную школу, в которой учились дети, на соседских собак – словом, на все, что только приходило в голову.

– С чего это вдруг ты стала выглядеть такой счастливой? – с укоризной воскликнула она. – Что, завела любовника? Почему не хочешь сказать мне, кто он и как выглядит? Знаешь, единственное, что меня в тебе раздражает, так это твоя чертова скрытность!

Я научилась не обращать внимания на выпады Кэролайн. И спорить с ней не собиралась: Кэролайн все равно твердо верила в то, во что верила, и разубедить ее было невозможно.

– Знаешь, а мне наскучили мужчины… – протянула она. – Решено, буду лесбиянкой! Ты позволишь на тебе попрактиковаться, а, Анжела?

– Не думаю, что тебе наскучили мужчины, Кэролайн, – ответила я. – Тебе вообще скучно, вот и все.

Она сверкнула глазами – показалось, что мои слова рассердили ее. Но потом опустила подбородок на руки и скорчила смешную рожицу. А потом снова подняла на меня глаза:

– Еще как скучно! Прямо хоть вой! – Она вздохнула и встала. – Скучно! Скучно! Скучно!.. Я богатая сучка и бездельница, вот кто я! Я вообще ничего не умею делать! Меня даже продавщицей в «Вулвортс» 29 не возьмут! Никакого образования, разве что среднюю школу окончила. И проучилась на один год дольше, чем принцесса Диана! Меня ничему не научили, кроме как улыбаться и выбирать наряд на регату в Хенли. А от предков только и перепало, что самое маленькое графство в Англии, величиной с мужской член, не больше! – Теперь она уже смеялась: – О Господи, как же я по тебе соскучилась! Не с кем было поговорить по-человечески.

Лицо ее просветлело, и она энергично вскочила на ноги.

– Знаю! – воскликнула она. – Поняла, что мне нужно! Почему бы не устроиться к тебе на работу, а?

Глава 5

ПАРТНЕРЫ

Почти на протяжении целой недели я пыталась изобрести способ, как бы повежливее отказать Кэролайн и не навлечь тем самым на себя ее проклятия. Я вставала рано, бродила по парку, мечтая найти в природе вдохновение, и репетировала речь. Имелось несколько вариантов.

(1) «Кэролайн, это ужасно мило с твоей стороны и все такое, но не кажется ли тебе, что Саманте ты нужна больше?» (Не сработает, потому как Саманта будет просто счастлива, тут же приведет в дом подружек и станет наслаждаться долгожданной свободой.)

(2) «Кэролайн, мы просто не можем позволить себе оплачивать твои услуги». (Этот вариант, безусловно, сгодился бы, если б не одно маленькое «но». Кэролайн сразу заявила, что готова работать у нас совершенно бесплатно.)

(3) «Кэролайн, почти все наши клиентки – сущие стервы». (Это было неправдой, сущими стервами являлись лишь приятельницы Кэролайн.)

(4) «Кэролайн, – эту сентенцию следовало произносить с иронической улыбкой, – с чего это ты вообразила, что наследнице половины земель в Ратленде пристало работать в маленьком жалком магазинчике поношенных вещей?» (Но когда я воспользовалась именно этим вариантом, она тут же парировала: «Не смеши меня, Анжела, нет лучшей практики для владелицы самого маленького графства Англии, чем сперва попробовать свои силы в самом маленьком магазинчике Лондона».)

И наконец я выдала ей главное: – Знаешь, Кэролайн, а ведь вы с Гейл не сработаетесь. Ты ж ее терпеть не можешь!

Кэролайн в изумлении воззрилась на меня:

– О чем это ты, Анжела? Я просто обожаю ирландцев! У нас в доме всегда были слуги-ирландцы. Такие лапочки!

Тут я сдалась.

Теперь оставалось только уговорить Гейл.

– Ну почему бы не дать ей шанс? – умоляла я. – К тому же и хватит ее всего на полдня. Зато уж потом отстанет раз и навсегда!

Мы закрылись на обеденный перерыв и сидели у Ренато.

– О Господи! – Гейл покачала головой и мрачно вонзила нож в лазанью. – На что только ради тебя не пойдешь!.. – Она отпила большой глоток кьянти. – Но предупреждаю, дорогая, – добавила она, грозно размахивая вилкой. – Одно поганое слово от этой сучки, и я ухожу! А вы ведите дела в этой гребаной лавке сами!

– Ты же хотела нанять продавца, – напомнила я Гейл. – И вот я его тебе раздобыла, причем совершенно бесплатного. И все будет нормально, вот увидишь.

Она окинула меня испепеляющим взглядом:

– Да, как же, конечно!

С замиранием сердца ждала я выхода Кэролайн на работу. В течение нескольких дней между мной и Гейл царило напряженное, точно насыщенное электричеством молчание. Обе мы ждали, когда разразится буря.

Буря разразилась в понедельник утром. Причем в типичной для Кэролайн манере. Где-то около десяти на улице послышался рев автомобиля, а затем дикие крики. Я узнала голос – то был антиквар, чья лавка располагалась напротив, через площадь. Суть выражаемого им неудовольствия сводилась к тому, что некая омерзительная особа заняла его место для парковки автомобиля. Неужто этой чертовой бабе неизвестно, что здесь разрешается парковаться тем, кто живет или работает поблизости? Понаехали с каких-то окраин, проклятые покупатели! Почему бы не воспользоваться автобусом? Ничего, посмотрим, что на это скажет полиция!

Затем к нему присоединился еще один мужской голос. То был виноторговец, наш сосед, сделавший мне крупную скидку при закупке шампанского для открытия. На сей раз настроен он был менее дружелюбно. Что это вообразила себе эта дама? Ей здесь кемпинг, что ли? Заняла не одно, а целых два места для парковки. Как прикажете теперь принимать товар, когда этот огромный красный трейлер перегородил всю дорогу?..

Ему откликнулись два других возмущенных мужских голоса. Затем вдруг весь этот хор перекрыл другой, куда более высокий и громкий, вонзившийся в уши и мозг, точно нож в масло.

– Да пошли вы все к такой-то матери! Не видите, я здесь работаю?

Вот и все. Секунду спустя дверь в магазин распахнулась и ворвалась Кэролайн:

– Чертовы куклы! Дебилы! Кто они такие?

Гейл срочно понадобилось спуститься за чем-то в подвал. И я вдруг испугалась – а что, если она уже удирает через черный ход? В поисках убежища и успокоения я кинулась к кофейному автомату.

– Добро пожаловать, Кэролайн! – сказала я. – Все в порядке?

Она проигнорировала этот вопрос и обернулась к двери:

– Лучше пойди помоги мне. Ты что, одна? А где эта твоя… как ее там?..

Я следом за ней вышла на улицу, избегая глядеть в глаза разъяренным мужчинам. Темно-синий «мерседес» был запаркован по диагонали, заняв сразу два парковочных места и еще часть тротуара. И посреди улицы стоял привязанный тросом к бамперу машины красный прицеп.

– Вот! – объявила Кэролайн, поднимая брезентовый верх прицепа. – Привезла тебе подарки.

Следует отдать ей должное, подарки были роскошные. Ко времени, когда Гейл наконец вернулась из подвала, мы с Кэролайн уже успели выгрузить на прилавок бархатный черный костюм с биркой от Брюса Олдфилда, темно-синее шифоновое платье от Версаче с длинным разрезом на бедре, твидовый жакет от Эстеба, кремовые леггинсы от Жозефа и джемпер с накидкой из кашемира, а также ярко-голубой костюм от Джин Мюр и бальное платье от Хартнелла, усыпанное жемчужинами, точно ночное небо звездами.

– Пресвятая Дева Мария! – выдавила Гейл. – Чье это?

Кэролайн, предпочитавшая улыбке хмурую гримасу, одарила ею Гейл.

– Теперь ваше, – бросила она.

До этого момента лицо у Гейл было насупленным, словно грозовая туча. Я чувствовала, что, поднимаясь наверх, она была полна решимости раз и навсегда разобраться с Кэролайн. Дать ей понять, кто здесь заправляет делами и что избалованная сучка вылетит отсюда, в случае чего, в течение часа. Это было написано у нее на лице. Даже руки говорили об этом. Даже походка, когда она тяжело поднималась по лестнице.

Но она недооценила Кэролайн. Как, впрочем, и я. И эта лениво и небрежно брошенная фраза «Почему бы мне не устроиться к тебе на работу?» имела под собой иную подоплеку. Кэролайн решила присоединиться к нам вовсе не потому, что скучала. Она явилась, чтоб привнести свое. Она всегда так поступала, для того и предназначена была жизнь – оставить свой отпечаток. Теперь уже она будет диктовать правила игры Гейл, и она очень точно рассчитала, с чего следует начать. Она напоминала боксера, долго просидевшего на стульчике в углу ринга и горевшего желанием ринуться в бой, нанести удар, которого противник никак не ожидает, причем обязательно нанести первым. Н больше всего обезоруживал тот факт, что в качестве удара по закаленному в уличных схватках бойцу, то есть Гейл, она выбрала подарок – причем такой, какой могла преподнести только Кэролайн. Вещи красовались, разложенные на прилавке, и ждали одобрения и восхищения Гейл.

Кэролайн победила. Я прочла это по выражению лица Гейл.

Да и потом, ведь это действительно был мир Кэролайн. Ее родная стихия. И началось все это еще в те давние дни, когда ее мамаша решала, услугами какого кутюрье воспользоваться, чтоб ее юная дочь выглядела на балу королевой. Что понимали в по-настоящему роскошной одежде бывшая торговка из Уиклоу и банковская служащая из Ипсуича? У них это не было заложено в крови.

По выражению лица Гейл я догадалась, что и она понимает это, только не хочет признавать. Затем, сделав над собой колоссальное усилие, она, видимо, решила потерпеть Кэролайн какое-то время – вплоть до того самого момента, пока не представится удобный случай.

Но случай так и не представился.

Таланты Кэролайн не принадлежали к числу тех, что лежат на поверхности. За исключением, разумеется, ее умения выкручиваться из неприятных ситуаций. В то утро, когда полиция увезла ее машину на эвакуаторе, она, сделав несколько звонков, заставила к концу дня доставить ее обратно – причем отмытую и отполированную до блеска. И как раз вовремя, чтобы отвезти нас домой.

– А вообще здесь довольно занятно, – заметила она, выходя из магазина.

И улыбнулась при этом.

К моему удивлению, она появилась и на следующий день, и на третий, и на четвертый.

Но то был не единственный повод удивляться. Мы с Сейл являлись по утрам гораздо раньше Кэролайн. Но, приехав то ли на четвертый, то ли на пятый день, я вдруг обнажила, что она уже на рабочем месте – перевешивает костюмы на вешалках и весело мурлыкает что-то себе под нос. Кофейная машина посвистывает и исходит паром, а рядом на столике лежит пачка пятидесятифунтовых банкнот.

– О, знаешь, а я уговорила Аманду купить то бальное платье от Хартнелла, – объявила она, даже не повернув головы и не пожелав доброго утра. – Ей сегодня ехать на уик-энд, вот и решила заскочить пораньше. И при ней оказались только наличные. – Кэролайн подошла к автомату, выключила его, затем взяла пачку банкнот. – Новое стоило, должно быть, тысяч пять, но я надевала его всего лишь раз. И мы сошлись на полутора тысячах. Вот, держи!

Совершенно потрясенная, я поблагодарила ее, быстренько вписала сумму в гроссбух и, выйдя через задний ход, прямиком устремилась к банку, моля о том, чтоб на меня не напали по дороге. Невдалеке от дворика, где Рик жарил каштаны, была припаркована большая машина. Я ее тут же узнала – «мерседес» Кэролайн. Под ветровое стекло была заткнута красная табличка с надписью: «Фортескью. Департамент жилищного благоустройства».

– Извини, Кэролайн, – вернувшись, заметила я, – но что там написано на твоей машине?

Она едва удостоила меня взглядом:

– Ах, это! Да так, ерунда. Рик напечатал для меня, чтобы получить разрешение на парковку повсюду.

– А кто такой Фортескью? Она пожала плечами:

– Понятия не имею. Но звучит красиво.

Итак, Кэролайн уже успела охмурить и Рика. Я начала опасаться, как бы она не стала претендовать на все наше имущество.

Гейл понадобилось чуть больше времени, чтоб прийти к тому же умозаключению. С самого первого дня две эти женщины едва обменялись и парой слов. Я сомневалась, чтобы Кэролайн вдруг перенесла свое сентиментальное отношение к ирландским слугам на Гейл, достаточно уже и того, что она не обращалась с ней как с прислугой. Гейл тоже вроде бы была рада сохранять определенную дистанцию и лишь изредка перекидывала мостик, награждая Кэролайн уважительным кивком, когда той удавалось обработать какую-нибудь особенно трудную клиентку.

Но окончательно Гейл сдалась лишь на следующей неделе. Правда, перед этим Кэролайн опоздала на работу и принялась жаловаться на девицу, которую наняла, чтобы отвозить Саманту в школу, для чего был куплен новый автомобиль. И вот, когда он уже был куплен, вдруг выяснилось, что девица не умеет водить. И большую часть дня Кэролайн провела, беседуя с другими девицами, кандидатками на ту же должность, и заставляла каждую объезжать в «мерседесе» Пимлико-сквер по нескольку раз, чтоб доказать, что они умеют водить машину. Большинство из них уходили, заливаясь слезами, зато к вечеру Кэролайн все же сделала выбор и попросила девушку отвезти ее домой. Не обращая внимания на протесты на ломаном английском, она не отпускала несчастную и настаивала, чтобы та уволилась с прежней работы. Она велела ей заехать туда завтра с утра и забрать свои вещи. Да и к чему, скажите на милость, какая-то поганая ночная рубашка молоденькой девушке? Она произнесла слово «рубашка» таким тоном, словно речь шла о подгузнике.

Но в тот день, о котором я говорю, никаких таких сцен не происходило. Домашние проблемы были решены, все вошло в колею, и сама Кэролайн, похоже, тоже. Она даже улыбнулась Гейл, которая никак не могла сообразить, к чему бы это.

Внезапно в лавку вошла робкая женщина лет сорока. Она старалась держаться как можно незаметнее, что при ее внешности в общем-то было нетрудно. Но я видела, как пялится на нее Кэролайн. Гейл, похоже, тоже знала ее.

– Ее муж – помощник министра, то ли промышленности, то ли торговли, – шепнула она мне. – Жуткий придурок!.. Наверняка выберет что-нибудь черное и унылое, помяни мое слово.

Геил оказалась права. Женщина вышла из примерочной, одетая словно для похорон. Вполне возможно, своих собственных.

Кэролайн покосилась на нее и решила вмешаться.

– Кто вам сказал, что вы непременно должны носить черное? – громко заметила она. – Могу поклясться, что муж. Полный болван и задница! Снимайте все это!

При этом грубости в тоне Кэролайн не было, и вообще, вела она себя так, точно оказывала этой женщине личное одолжение. Я слышала, как Гейл заскрежетала зубами. Но жена замминистра, очевидно, привыкла, что с ней разговаривают таким тоном. И, похоже, даже была благодарна.

– Вот что вам нужно, – сказала Кэролайн, снимая с вешалки серый костюм от Ланвен.

Мне был знаком этот туалет, неделю назад его сдала в магазин поразительной красоты француженка. Я подумала, что Кэролайн, очевидно, рехнулась – юбка была дюймов на шесть короче, чем обычно носила жена замминистра, даже еще будучи совсем юной. Что же касается жакета, то он прекрасно смотрелся бы на даме с тонкой талией и высоким бюстом, а, судя по всему, ни тем, ни другим эта немолодая и немодно одетая женщина похвастаться не могла.

– Наденьте! – настаивала Кэролайн.

Женщина молча взяла костюм и двинулась было вниз, к примерочной. Но Кэролайн не унималась.

– Погодите минутку! – И она, пошарив в корзине, извлекла темно-синюю блузку. – Вот эта подойдет.

Лицо женщины оживилось. Затем Кэролайн принялась шарить в Других корзинах, где лежали разные аксессуары – шарфики, пояса, перчатки и прочее. Нашла синий кожаный пояс с серебряной пряжкой, секунду критически разглядывала его.

– Да! И вот это тоже. Теперь ступайте и примерьте!

Гейл была готова убить ее, но Кэролайн будто не замечала. Она не сводила глаз с лестницы, словно мысленно воссоздавала новый облик женщины и готовилась восхититься делом рук своих. В комнате повисло напряженное молчание. Наконец жена замминистра появилась. Сначала я вовсе не была уверена, что это та самая женщина: она выглядела лет на десять моложе и совершенно сногсшибательно. Как, черт побери, удалось Кэролайн разглядеть под мрачными вдовьими одеяниями потрясающие ноги и абсолютно изумительную фигуру? Я покосилась на Гейл. Выражение ее лица живо напомнило мне нашу школьную учительницу математики, когда весь класс неожиданно и хором говорил правильный ответ.

Кэролайн снова одержала победу.

И только тут до меня дошло. И, как я заметила, до Гейл тоже, сколько бы она тому ни сопротивлялась. Дошло, что Кэролайн понимает в нарядах куда больше нас. Причем это заключалось не только в умении отличить хорошую вещь от плохой, но и составить из них сочетание, или ансамбль, да такой, чтоб каждая деталь заиграла, чтоб покупательница вышла из «Прикида» с ощущением, что изменилась к лучшему, чуть ли не заново родилась.

Ободренная первым успехом, Кэролайн уже не знала преград.

– Чудненько! – заявила она, довольно потирая руки. – Просто прелестно! Вот теперь и можем начать по-настоящему. Вам известно, что скоро скачки в Ас коте?

На лице супруги замминистра отразилось смущение. Но Кэролайн уже устремилась к ряду вешалок, выстроившихся вдоль одной из стен. На секунду задумавшись, она выдернула огромную шляпу.

Водрузив ее на голову дамы под должным углом, она отступила на шаг и одобрительно кивнула, явно довольная собой. Глаза у женщины широко раскрылись, словно у Золушки.

Мы с Гейл превратились в безмолвных созерцательниц чуда.

Кэролайн одобрительно хмыкнула и снова кивнула.

– Так! Давайте посмотрим, – сказала она. – Вы ведь наверняка собираетесь и на Уимблдон, на розыгрыш кубка среди женщин?

Дама пыталась что-то сказать, но Кэролайн не стала дожидаться ее ответа. Снова метнулась к вешалкам и выудила оттуда льняной костюм в желто-белую полоску.

– Вот этот подойдет. От Кэролайн Чарлз, как видите… И вот эта шляпка. Полагаю, вы будете сидеть в королевской ложе, поэтому с широкими полями нельзя. Вы же не хотите выколоть глаз герцогине Кентской, верно? И наверняка захотите попасть в телевизионную камеру…

Я покосилась на Гейл и подмигнула ей. Но Гейл не могла ответить тем же – вытаращила глаза и словно завороженная наблюдала за этим представлением.

– А как насчет Глайндборна 30? – осведомилась Кэролайн. – Там вам понадобится вечернее платье. Сейчас поищем. Нет, в этом году длинного не носят. Чуть выше колена.

Вскоре фигура, нагружённая вещами и напоминавшая стоячий почтовый ящик, нерешительно двинулась вниз, в примерочную. Кэролайн с самым беззаботным видом подошла к окну и стала смотреть на улицу, мурлыкая под нос какую-то мелодию.

Но когда дама появилась вновь в изумительном наряде для Уимблдона, она так и просияла:

– О, и еще одно, чуть не забыла! Челтнемский золотой кубок! 31 Так, что тут у нас имеется? Шарфы… Сейчас поглядим.

И она, нагнувшись над корзиной, начала вытягивать из нее один шарф за другим, точь-в-точь как какой-нибудь фокусник на сцене. И дама смотрела на нее, как смотрят на мага и чародея. При этом Кэролайн словно заклинания твердила имена великих кутюрье.

– Гуччи, Диор, Сен-Л оран… Как вам вот этот, а? – спросила она, протягивая ей шарф. – Теперь шляпа…

Посмотрите. О нет, только не эта! Это в прошлом году все носили шляпы с широкими полями… Нет, боюсь, сегодня здесь нет для вас ничего подходящего. Заходите на следующей неделе. Лучше всего днем. Во вторник вам удобно?

На этом наконец представление закончилось. Судя по всему, Кэролайн была крайне довольна собой. Задумчиво расхаживала по залу, пока Гейл выписывала чеки, а дама радостно доставала из сумочки кредитные карты.

– Какая милая женщина, кем бы она там ни была! – заметила Кэролайн, усадив в такси нагруженную покупками жену замминистра. – Вот уж, небось, ее муженек ужаснется! Но уверена, он этого заслуживает, – добавила она и расхохоталась. – Сколько, интересно, мы на ней заработали? Уверена, что немало. – Затем, обернувшись к Гейл, она с самой очаровательной улыбкой заявила: – О, мне так нравится работать здесь! Спасибо вам!

Итак, нас стало трое.


В течение нескольких недель Джоша было не видно и не слышно. В ванной поочередно возникали версии, объясняющие это обстоятельство:

(1) Он решил, что я ему не нравлюсь.

(2) Он слишком уважает меня как замужнюю женщину.

(3) Он хочет, чтобы я сама бегала за ним.

(4) Он слишком занят.

(5) Внезапно неизвестно откуда вернулась его жена.

(6) Его нынешняя любовница грозилась зарезать его. Шесть раз я побывала в ванной, но, похоже, ни одна из моих версий этого испытания не прошла.

(1) Я определенно ему не нравлюсь. Я видела, как он на меня смотрел.

(2) Мужчины, подобные Джошу, плевать хотели, замужем женщина или нет. Даже если речь идет о собственной жене.

(3) Мужчины такого рода предпочитают роль охотника, а не преследуемой добычи.

(4) Развратники типа Джоша всегда найдут время для секса.

(5) Жена, если таковая у него и имелась, наверняка принадлежит к разряду тихих и робких существ. И вряд ли ее наличие может стать препятствием.

(6) Мужчину, который был ранен в Бейруте, вряд ли можно напугать кухонным ножом.

Нет, причина крылась в чем-то другом. А что касается меня, то я никак не могла решить, радуюсь ли его исчезновению или, напротив, огорчаюсь.

И я пришла к выводу, что и то, и другое одновременно. На седьмой день, лежа в ванне, я пыталась избавиться от этих ощущений, но ничего не получалось. И дело не в том, что по моему самолюбию был нанесен удар. Главный удар пришелся по воображению, строившему воздушные замки, а также по восхитительному, щекочущему нервы ощущению игры с огнем. С другой стороны,, чувство облегчения объяснялось тем, что теперь я избавилась от опасности сгореть в этом огне.

Дело кончилось тем, что, выйдя из ванной и одевшись, я сперва стиснула Рейчел в объятиях, а потом нежно обняла Ральфа за плечи в припадке слезливой сентиментальной благодарности.

Рейчел удивилась:

– Что это с тобой, а, мам? Ты в порядке?

Я была далеко не в порядке. Но буквально на следующий день все разъяснилось. Рейчел вышла к завтраку с утренней газетой.

– А кто такие нацисты? – спросила она и бросила «Индепендент» на стол.

Пока Ральф давал ей подробное и взвешенное объяснение, я просмотрела газету. На первой же странице красовалась фотография факельного шествия, процессия проходила через Бранденбургские ворота в Берлине. Демонстранты протестовали против расистского насилия в той части страны, которая прежде называлась Восточной Германией. Было нечто тревожное в этом снимке – решительные лица, свет факелов, жест человека, оказавшегося ближе других к камере. И я тут же поняла, что снимок сделан Джошем.

Я перевернула страницу – так оно и есть. Там были напечатаны еще шесть фотографий, все черно-белые. Бритый парень, весь в татуировках, избивает турецкого эмигранта. Отставные военные в пивной отдают фашистский салют, лица перекошены злобными гримасами. Какие-то люди в пижамах выбегают из объятой пламенем больницы. Затем еще один снимок берлинского марша протеста. На этот раз в объектив попала женщина, похожая на Марлен Дитрих в молодости. В одной руке она, словно фаллос, сжимала древко факела, и в то же время с задорной улыбкой косилась на фотографа. О да, это Джош, тебя не спутать ни с кем! Готова поспорить, ты в тот момент рассмеялся и выкрикнул: «Ich bin ein Berliner» 32 – с тем чтоб привлечь ее внимание.

Нет, наверняка я сегодня опоздаю на работу. Такой уж выдался день. У Ральфа было назначено прослушивание. Он страшно нервничал, ему хотелось поговорить. И дело даже не в том, что прослушивание стало столь уж редким событием в его жизни. Нет, он без конца ходил на них и стал настоящим экспертом по части получения отказа на ту или другую незавидную рольку. Но на сей раз ему вроде бы «светило» да и роль определенно была стоящая. Предполагалось возобновить постановку «Дяди Вани». Правда, по словам агента, средства были отпущены самые мизерные, что заставило меня предположить (какие злобные мысли лезут порой в голову!), что именно по этой причине Ральфу была предложена одна из главных ролей. Роль доктора Астрова.

– Эту роль играл сам Оливье! – с гордостью восклицал Ральф.

Я сдержалась и не сказала: «И уж определенно не за те деньги, что предлагают тебе!»

Но, Боже, сделай так, чтобы он ее получил! Деньги теперь не имеют значения. Главное – чтобы он не сошел с ума от безделья.

Не успела я ободрить и успокоить Ральфа, как ворвалась Рейчел и заявила, что пропал ее магнитофоне Слава тебе Господи, хотелось воскликнуть мне. Но вместо этого я потратила минут пятнадцать на его поиски. Затем вдруг в дверь позвонили, и на пороге предстала соседка. Не слишком мною обожаемая и вся в слезах.

– Ваша кошка! – прорыдала она. – Тварь, чудовище! Исцарапала моего любимого Мармедьюка! Да так, что бедняжке пришлось наложить десять швов! Вы должны ее усыпить!

Я опаздывала. Я находилась на грани нервного срыва. И вовсе не была настроена высказывать соболезнования.

– Вот перестанете обращаться со своей собакой как с малым ребенком, тогда она научится за себя постоять! – рявкнула я и захлопнула дверь.

Гордиться мне было нечем. Фатва, свернувшись калачиком, мирно спала на диване с чувством выполненного долга. У нее-то явно был повод для гордости.

Ко времени, когда я добралась до Пимлико-сквер, все мысли о Джоше вылетели из головы.

– Извини, Гейл, – буркнула я, врываясь в лавку.

Помещение наполнял густой аромат кофе, и мне сразу полегчало. Гейл усмехнулась:

– Не одна ты, дорогая! Кэролайн слегла. То ли грипп, то ли еще что-то. Один кусок сахара?

– Благослови Господь твою добрую душу! – сказала я.

В магазине было пусто. Я присела на край стола, держа в руке чашку капучино и размешивая в ней коричневый сахар.

– Никто не заходил? – спросила я.

– Никого особенного, – ответила Гейл. – Разве что один твой приятель… – Лицо ее так и светилось ехидством. – Как его?.. Забыла. Он сказал, но тут же вылетело из головы.

Я уже привыкла к типично ирландским перепадам в настроении Гейл. Подобное представление могло длиться часами.

– Ладно, не важно. Не так уж дурен собой этот тип. Немного грубоват на мой вкус, но некоторым дамам такие нравятся. Даже очень многим, я бы сказала, судя по его взгляду и походке. Такая, знаешь, немного враскачку, как у Юла Бриннера… Так, погоди, что же он просил тебе передать?.. О Господи, ну и память стала… А все потому, что приходится все делать самой, потому как гребаные сотрудницы не желают являться на работу вовремя!..

Монолог Гейл был прерван внезапным появлением покупательницы.

– Вот, держи, дорогая! – шепнула Она, поднимаясь навстречу даме. – Этот джентльмен, не помню, как его там, просил передать тебе…

И она сунула мне в руку записку. Я почувствовала себя школьницей, тайком бегающей на свидания с мальчиком с передней парты. Это был свернутый листок бумаги с нацарапанным сверху одним лишь словом: «Анжеле». Интересно, прочла ли Гейл? Наверняка прочла, тут и сомневаться нечего!..

Я развернула записку. Послание состояло из двух торопливо написанных строк:

«Вам нравятся немецкие сосиски? Если да, то прошу, приходите и разделите эту трапезу со мной. Хочу вас видеть».

Вот и все. Ни слова о том, почему отсутствовал несколько недель. Ни извинений. Но, с другой стороны, с какой, собственно, стати? Я пыталась уговорить себя, что все это в конечном счете не важно. Просто игра, не более. Однако при чем здесь какие-то дурацкие немецкие сосиски? Я не слишком любила это блюдо. И потом, если бы вдруг мне их захотелось, могла бы пойти и купить в «Маркс энд Спенсер».

Но все эти мысли тут же улетучились. Их заглушил другой, более громкий голос: «Забудь об этих проклятых немецких сосисках, Анжела! Ради Бога, забудь! Он наверняка сам купил их в том же „Маркс энд Спенсер“. Он хочет видеть тебя, вот что главное! Так ты идешь или нет?»

Ответ напрашивался сам собой. Я хотела его видеть. Очень хотела. И в то же время страшилась этой встречи.

Я позвонила и сказала:

– Да!

На том конце провода долго молчали, затем он ответил:

– Хорошо.

И я повесила трубку, удивляясь, как много может выразить человек одним коротким словом.

Затем пошли покупатели, и до середины дня у нас с Гейл не выдалось случая обменяться хотя бы словечком. Правда, воспользовавшись краткой передышкой, она вдруг сказала:

– Должна заметить тебе одно, дорогая. Вообще-то на такие вещи я смотрю спокойно, но в твоем случае делаю исключение. Будь осторожнее!

Из нее наверняка бы вышла прекрасная мать-настоятельница, решила я.

К тому же она была права. Абсолютно права. Я надавила на кнопку звонка в квартиру Джоша, и внезапно показалось, что в сумке у меня лежит динамит. Да, я должна быть очень, очень осторожна…

Звонок прозвенел, замок щелкнул. Преодолевая два лестничных пролета, я уже решила, как буду себя вести. После первого пролета возникла картина: то будет очень интеллигентный завтрак с другом, который собирался фотографировать меня для книги. Что тут плохого? Да совершенно ничего! Да, он кажется мне привлекательным, ну и что с того? Если мы всю свою жизнь будем избегать людей, которые нам симпатичны, то с тем же успехом можно отправиться жить в монастырь или на необитаемый остров.

И не о чем тут больше говорить.

Затем у подножия второго пролета мне в голову вдруг пришла тревожная мысль. Что имела в виду Гейл, говоря: «Будь осторожна»? Что она хотела этим сказать? «Будь осторожна, потому что твой брак, семья и будущее под угрозой»? Или же другое: «Будь осторожна, смотри, чтоб об этом никто не узнал»? Или даже: «Прежде убедись, что он надел презерватив»?..

Мысль взволновала и смутила меня. Мне захотелось сбежать вниз по лестнице, позвонить Джошу из магазина и сказать, что ничего не получится. Что я слишком занята и все такое. Но палец мой уже нажимал на кнопку звонка и было поздно. Отступать некуда. Веди себя спокойно и решительно, твердила я себе. С достоинством. Холодно и отстраненно. И самое главное – не позволяй себя соблазнить.

При этом я успела провести расческой по волосам и, тряхнув головой, отбросила их назад. Во рту пересохло. Сердце колотилось так, словно его подключили к усилителю. Почему мозг отказывается контролировать все эти вещи?..

Дверь в квартиру оказалась распахнутой настежь, как и тогда. Гостиная была завалена фотокамерами, объективами, коробками с пленкой. Стоял также штатив. А рядом с ним стоял Джош в рубашке с короткими рукавами. Загорелый, улыбающийся.

Иногда в течение считанных секунд человека может захлестнуть целый океан мыслей, и ты беспомощно барахтаешься среди них, стараясь уцепиться хотя бы за одну. Это был как раз один из таких моментов. Что, черт возьми, я здесь делаю? Я, замужняя женщина и мать? Я всегда была верна мужу, но, переступив порог этой комнаты, вдруг почувствовала, что вошла в жизнь другого мужчины. Мною овладела слабость, я казалась себе беспомощной, испуганной и словно голой. И из всей этой бури мыслей и ощущений вырвалось одно лишь коротенькое слово:

– Привет!

Вырвалось, как писк.

– Рад, что вы пришли, – улыбаясь, сказал Джош. – Извините за весь этот бедлам. Я только вчера вечером приехал.

И он протянул мне бокал вина – с той же обезоруживающей легкостью, которая отмечала все его жесты и слова. Рука у меня дрожала, и я расплескала содержимое. Он невозмутимо протянул мне другой бокал, который я приняла уже обеими руками. Нет, это никуда не годится. Надо успокоиться. И я стала искать глазами предмет, на котором можно было бы сосредоточиться. И увидела стол, накрытый на двоих. Длинный французский батон, треугольник сыра бри, на двух тарелках – тоненько нарезанная семга и по половинке лимона.

– Знаете, я раздумал насчет немецких сосисок, – заметил Джош. – Потом полдня придется выковыривать их из зубов.

Он убрал камеры, и мы уселись за стол и выпили вина. Я почувствовала себя немного лучше. Пока что ничего страшного не произошло. Джош был очень любезен и внимателен. Сидел, откинувшись на спинку дивана, вытянув длинные ноги, и смотрел на меня. Он говорил, я почти все время отмалчивалась. Речь действительно идет о книге, объяснил он. Это на тот случай, если я посчитала приглашение предлогом. Одна из тех книг, которую без всяких веских причин вдруг приходит в голову издать какому-нибудь взбалмошному издателю, после чего он приглашает фотографов, художников и кучу разного другого народа, и остатки тиража которой распродаются затем по дешевке. Я ведь не возражаю, если недель через шесть они будут распродаваться по дешевке? И он рассмеялся. «Женщины Лондона» – вот его идея, если это вообще можно назвать идеей. Но она довольно занятная – люди, случайно попавшие в поле зрения, самые разные персонажи. Правда, он ни еловом не упомянул о том, почему это именно я попала в поле его зрения. У меня не выходил из головы снимок голой женщины, который он в прошлый раз подсунул мне… возможно, просто по ошибке. Интересно, попросит ли он меня сняться в таком же виде? И как же я буду лежать здесь, голая, под объективом его камеры?

Но он не попросил. И я испытала облегчение. Вместо этого он начал рассказывать о своих путешествиях, о том, что это значит – быть фотографом. Для него это значило убежать в другой, худший мир, именно так он выразился. О том, как эта профессия может разрушить личную жизнь. Да, он был женат, пожав плечами, заметил Джош и тут же сменил тему. И я поняла, что он страшно одинок, что чаще общается с камерой, нежели с друзьями, если они вообще у него были, друзья. При этом он всегда очень легко находил с людьми общий язык. Он нравился мне, я его больше не боялась. С ним вполне можно справиться. Никакой опасности он не представляет. И вот, окончательно успокоившись, я тоже разговорилась. Вернее, он очень умело разговорил меня. Ведь я замужем, не так ли? И мне ничего не стоило ответить «да». Я рассказала о Ральфе – он, разумеется, был с ним знаком еще в те, давние годы. Я даже поведала ему о встрече с Ральфом в бутике, о том, как расчихалась и в тот же вечер оказалась у него в постели. Он смеялся. Взгляд светился добродушием и теплотой. Нет, он определенно нравился мне все больше и больше. Возможно, я даже смогу рассказать Ральфу о нем. И Рейчел тоже. Он сделает ее снимок, она страшно обрадуется и будет хвалиться им в школе.

И вот теперь, сидя в гостиной, болтая и попивая вино, я никак не могла понять, чего же боялась. Все выглядело так естественно. Так легко и приятно. До чего же замечательно иметь мужчин-друзей! А я-то навоображала себе бог знает каких ужасов! Глупая ты задница, Анжела Мертон, сказала я себе.

Джош взглянул на часы:

– Знаете, пора бы и перекусить. Ведь я пригласил вас на ленч, а вместо этого заставил выслушать историю моей жизни.

– Она мне очень понравилась, – с улыбкой заметила я.

Семга выглядела ужасно аппетитно, к тому же я проголодалась. Какой милый, приятный вечер! Я получила от него огромное удовольствие, и беспокоиться было совершенно не о чем. Он отодвинул для меня стул, а затем, не успела я опуститься на него, медленно провел пальцами вдоль моего позвоночника.

Вот и все. Никаких слов, лишь прикосновение. Где-то на четвертом позвонке сознание мое затуманилось. К десятому я вся дрожала. К восемнадцатому принялась умолять о чем-то. Если бы Господь наградил каждого из нас больше чем двадцатью шестью, я была бы просто на седьмом небе от блаженства. Но Он, должно быть, придерживался иной точки зрения на этот счет. Как бы там ни было, но несколько секунд движения этой невидимой руки лишили меня всех заблуждений-, а заодно – и аппетита. И дара речи тоже, и всех благих намерений. И если минуту назад я не понимала, чего хочу, то теперь поняла сразу все… Нет, я не стану говорить Ральфу о Джоше и приглашать его к нам на обед. Существование его в моей жизни останется сладчайшей и волнующей тайной.

Я протянула руку и коснулась его лица. Мы поцеловались. Он гладил мои груди. Я запустила пальцы ему в волосы. Затем отпрянула и заглянула ему в глаза. Выражение их было столь недвусмысленно-простодушным, что я едва не рассмеялась. Я хотела его. И конечно же, у нас будет роман. Нет, начнется он не сейчас, не с этой секунды, позже. Мне нужно время. Мне нужны вечер, ночь и утро. Я понятия не имела о том, как все это будет развиваться и чем кончится. И задумываться об этом не хотелось. И я ощутила прилив радости, почувствовав себя испорченной и одновременно – свободной. Я хочу Джоша, и этого достаточно.

Достаточно для того, чтоб в самом скором времени ответить «да», когда он пригласит поужинать. И ответить «да» на вопрос: «Могу ли я остаться?»

Затем я поднялась, нежно, но твердо отстранила его руку и уже на лестничной площадке обернулась и подставила губы для поцелуя. И, сбегая вниз, чувствовала себя легкой, словно перышко.

Что ж, Анжела, сказала я себе, выходя на улицу, теперь ты будешь вести двойную жизнь.


Мне всегда казалось, что главный недостаток адюльтера сводится к чувству вины, которое положено постоянно ощущать. Оказалось, ничего подобного! Никакого чувства вины я не ощущала, и это повергло меня даже в некоторое замешательство. Мало того, я так и лучилась безмятежностью и добротой. Я возила Рейчел в зоопарк, кукольный театр, на уроки музыки, на речные прогулки, посещала бесчисленные школьные мероприятия и устраивала чудесные пикники за городом. Возможно, все же то было скрытое проявление чувства вины, но мне так не казалось. Уик-энды и вечера пролетали словно во сне, я чувствовала, что заряжена свежестью и чудесной неиссякаемой энергией, прекрасно отдавая себе отчет, в какой именно части тела расположен ее источник.

Что касается Ральфа, то жизнь с ним не могла быть более гармоничной. И не то чтобы у меня возникли серьезные причины усомниться, действительно ли я его люблю. О нет, любить его было так легко и приятно! В день, когда он узнал, что получил роль в «Дяде Ване», я быстренько нашла сиделку для Рейчел и угостила его роскошным обедом в Челси. На мне было платье с совершенно бесстыдным низким вырезом – Гейл настояла, чтобы я надела его. Платье от Сони Рикель, черное, с крошечной юбочкой, расшитой золотыми бабочками. Трудно придумать более кокетливый прикид. В глазах Ральфа даже загорелся хищный огонек, хорошо знакомый еще по тем дням, когда мне приходилось отшивать очередную куколку, которая буквально вешалась ему на шею. Я не испытывала чувства вины даже тогда, когда казалось, что на меня взирает вовсе не Ральф, а Джош. Даже прекрасно помня тот факт, что сперва апробировала этот наряд на Джоше в наш первый с ним вечер у него дома, когда он готовил еду на кухне, а я мелькала перед глазами и мешала.


Ральф осыпал меня комплиментами. В ответ я призналась, что совершенно счастлива, ничуть не покривив при этом душой. Я словно родилась заново. Я и представить себе не могла, что можно чувствовать себя такой живой и счастливой.

Возможно, я являлась также самой настоящей стервой – не специально, конечно, но тем не менее. Потому как в голове у меня иногда звучал голос: «Не смей, слышишь? Ты не должна!» Но я не желала прислушиваться к нему, предпочитая повиноваться совсем другим, куда более настойчивым и вкрадчивым голосам, твердившим: «Вперед, Анжела! Продолжай в том же духе!»

А в целом то был довольно странный период в моей жизни. Период перестройки и освобождения. Я почти не спала и почти не переставала улыбаться.

И все эти ощущения не имели ничего общего с чувством вины. Подключились и чисто внешние обстоятельства. Джош уехал на три недели, и мне уже начало казаться, что он никогда не вернется. Но ничего не оставалось делать, как ждать его возвращения или хотя бы звонка. Перед отъездом он подарил мне ожерелье с подвеской из аквамарина – пальцы его бережно уложили бледный камень в ложбинку между моими грудями. Теперь, любуясь втайне подарком, я всякий раз ощущала прикосновение его руки. А стоило только снять, и начинало казаться, что этих пальцев больше не будет, что он уже никогда не вернется. Потому что там, куда он отправлялся, всегда стреляли. И мне хотелось, чтобы он подыскал себе более мирное занятие – ну, к примеру, фотографировать сады или цветники. Но разве он не утратит всю свою сексуальную притягательность?..

Еще один повод для беспокойства создавала Кэролайн, что, впрочем, неудивительно. Я, разумеется, ничего не говорила ей о Джоше. Но Кэролайн всегда придерживалась убеждения, что если женщина счастлива, стало быть, у нее завелся любовник, а потому говорить не было нужды. Ну разве что назвать ей имя. С другой стороны, если б я рассказала ей о Джоше, удалось бы уберечься от присущей ей врожденной бестактности. Как-то утром она вдруг выдала:

– А этот твой дружок-фотограф… Что-то его давно не видно. Гарриет говорила, с ним работает какая-то невероятно хорошенькая девушка. Якобы ассистентка. Он всегда берет ее с собой в поездки. Правда, откуда ей это известно, непонятно, ведь он выкинул нашу Гарриет из постели ровно через пять минут, и на том они и расстались. Вообще, по словам Аманды, такие, как он, годятся всего на одну ночь. Я и сама такая же. Интересно, а может, мы с ним на этом сойдемся, а? Ты как думаешь? Ладно, как-нибудь напрошусь к нему вечерком, там и выяснится. К тому же я немного разбираюсь в фотографии, он начнет показывать мне свои работы, ну а дальше – дело техники. И потом, если у тебя в доме имеется темная комнатка для проявки, почему бы ею и не воспользоваться, верно, Анжела? И я узнаю, на что он годится, и доложу тебе на тот случай, если ты вдруг сама захочешь попробовать, идет?

Спасибо тебе, Кэролайн. Ничего себе, славное начало дня. Гейл, которая знала и понимала все без слов, увидела, как я покраснела, и сжала мне руку.

– Все это полная чушь, дорогая, – шепнула она. – Он не такой. Точно тебе говорю.

Но это утешило меня всего секунд на пять. Потому что через пять секунд я вдруг подумала: а Гейл-то откуда это известно, черт побери?

Словом, все складывалось из рук вон плохо. А ведь я даже еще не переспала с Джошем. Похоже, мне предстоит утешиться самым долгим несостоявшимся романом в Лондоне.

Собственные же интересы Кэролайн сосредоточились, сколь ни удивительно, на Ренато. Она заявила, что просто обожает красивых итальянцев, что в их присутствии каждая женщина начинает чувствовать себя королевой. Меня так и подмывало намекнуть ей, что Ренато наверняка очень скоро поймет, что перед ним далеко не королева, что временами Кэролайн бывает просто ужасна и невыносима. И что к тому же он с достоинством сносит свое вдовство и блюдет девственность дочери. Очевидно, Кэролайн прежде всего прельстило обращение «миледи». Ренато был не так глуп, чтобы не сообразить, что только очень богатая женщина будет каждый день заказывать на ленч белые трюфели. К тому же интерес Кэролайн подогревали рассказы Ренато о том, что невдалеке от Сиены у него имеется ферма и маленький виноградник и что он ездит туда каждый год в августе. Август был не за горами. Кэролайн начала прозрачно намекать на утехи и радости, которыми она готова осыпать его, если он пригласит ее с собой. Но Ренато, похоже, не понимал, куда она клонит.

– Но, миледи, там все очень примитивно, вам не понравится… – протянул он как-то раз после уже совсем прозрачного и недвусмысленного намека.

Примитивно!. – воскликнула Кэролайн, вышагивая рядом со мной через площадь к магазину. – Это именно то, что мне нужно! Секс среди виноградных лоз! Спелые ягоды, раздавленные телами. Пот. Вино из кожаных фляжек. – (Я не стала уточнять, что кожаные фляги – чисто испанское изобретение.) – Цикады. Соловьи на рассвете! – (Какие в августе соловьи, Кэролайн?) – О Боже, обнаженная, ничем не прикрытая грубая похоть и жажда страсти в тосканской ночи! – (Не стала я упоминать и о том, что вся грубая похоть и жажда страсти в Тоскане сводятся к гуляньям пьяных туристов, завывающих по ночам дурными голосами: «О, sole mio!».)

– Ну а как же Патрик? – не без злорадства осведомилась я.

Кэролайн окинула меня изумленным взором.

– Патрик?! – Она точно в первый раз слышала это имя. – Да никак. Меня вообще мало волнует этот Патрик. С ним и в постели-то нечего делать. Надоел!

– Ну а дети? – не унималась я.

Снова изумление:

– А для чего, по-твоему, няньки, Анжела? И вообще, можно их всех скопом отправить куда-нибудь отдыхать. Ну, в санаторий, типа того. Там по крайней мере им будет весело, да и няньке предоставится прекрасный случай забеременеть. Разве не для этого предназначены санатории?

Тут вдруг она умолкла и выражение лица у нее смягчилось.

– Знаешь, если честно, то больше всего на свете мне хочется уехать куда-нибудь с тобой. Я страшно люблю тебя, а последнее время даже минутки не выдается потолковать по душам… – Я была растрогана и сжала ее руку, но Кэролайн вдруг громко расхохоталась. – Представь, целую неделю будем только сплетничать и разбирать наших приятельниц по косточкам! Но все это быстро надоест, и тогда можно будет пригласить любовников присоединиться к нам. Ну, как тебе идея? Давай поедем! Почему нет?

Тут наши сладкие мечты были прерваны появлением новой посетительницы. Мы, вежливо отступив от дверей, пропустили ее вперед.

– Danke schon 33, – сказала она. То была дама, одетая во что-то унылое и по-февральски серое.

Тут Кэролайн снова удивила меня, бегло заговорив по-немецки. Женщина принялась объяснять что-то, стыдливо пряча глаза от критического взора Кэролайн и нервно теребя пальцами край жакета. Все в ней казалось каким-то понурым и потухшим, а самоуничижительная манера держаться вызвала у меня желание взмахнуть волшебной палочкой и превратить несчастную в невидимку, избавив тем самым от мучений. Но Кэролайн невозмутимо подхватила ее под руку и увела в дальний конец помещения, где принялась готовить кофе. Минут пять они стояли, пили кофе, разговаривали, и женщина заметно расслабилась. А потом вдруг улыбнулась. И превратилась в красавицу.

Затем Кэролайн начала расхаживать по торговому залу, критически обозревая развешенную одежду, а дама, явно нервничая, ожидала ее у кофейной машины. Через минуту Кэролайн удовлетворенно кивнула и выдернула из ряда платьев туалет. Я покосилась на Гейл. Та в ужасе закрыла глаза. То был самый яркий и вызывающий прикид в магазине – платье от Брюса Олдфилда из тонкого шифона и шелка в огненно-красных тонах. Его сдала какая-то мексиканская танцовщица, сочтя, что юбка коротковата даже для нее. Гейл уже не раз мрачно заявляла, что платье вряд ли удастся продать.

Но у Кэролайн на сей счет не было никаких сомнений.

– Das ist est! 34 – сказала она.

Немка в февральски сером наряде безропотно подчинилась и удалилась в примерочную. Кэролайн обернулась к Гейл.

– Это должно оживить королевских особ. Знаешь, кто она такая? Жена немецкого посла. И завтра ей надлежит быть на официальном приеме в Виндзорском замке.

К этому времени магазин наполнился покупателями, и мы с Гейл принялись обслуживать их. Кэролайн же нетерпеливо поджидала возле лестницы. Прошло пять минут.

Десять. Двадцать. Наконец Кэролайн не выдержала и громко крикнула что-то по-немецки вниз. А потом сама стала спускаться в примерочную. Секунду спустя я услышала звуки, напоминавшие те, которые издавала Кэролайн, втискивая Саманту в школьную форму. Покупатели встревоженно переглядывались. Мы же с Гейл сделали вид, что ничего особенного не происходит.

Но что-то же там происходило! Несколько минут спустя до нас донеслись уже другие звуки – какой-то возни или борьбы. И вот наконец на ступеньках возникла фигура с заплаканной физиономией, вся словно охваченная языками пламени. Они облизывали ее тело, переливались при каждом движении, ласкали ее плечи, грудь и бедра и устремлялись вниз, к оборке на самой коротенькой из юбочек, которую мне доводилось видеть в жизни. Оборка открывала пару восхитительно стройных ног. Возможно, дикие звуки издавала Кэролайн, растягивая эти ноги в длину. Сама же Кэролайн шествовала следом, на губах ее играла довольная усмешка, а в руках она несла охапку одежды – тот самый февральски серый, унылый костюм, бюстгальтер, хлопчатобумажную комбинацию, шерстяной пуловер, пару плотных чулок, пояс с резинками и еще несколько устрашающих предметов нижнего белья.

– Ну? – воскликнула Кэролайн. – Что скажете?

И тут впервые в нашей лавке раздались аплодисменты. Жена немецкого посла раскраснелась от радости и смущения. Кэролайн подмигнула мне.

– Господи! – простонала Гейл, восхищенно взирая на прекрасное видение. – Если что и сможет подорвать интересы Германии в нашем регионе, так только это!

– Или наоборот – подогреть их, когда дело коснется посла, – добавила я.

Гейл хихикнула:

– Да. И если в Виндзорском замке снова случится пожар, мы по крайней мере будем знать причину, дорогая.

Немка переоделась в свое февральски серое и удалилась, прижимая к груди пакет с покупкой. Понурая манера держаться вновь вернулась к ней, но, проходя мимо Кэролайн, она заговорщически ей подмигнула и одарила улыбкой благодарности.

– Она ненавидит своего мужа, – заметила Кэролайн, когда за дамой затворилась дверь.

– Она что, тебе говорила? – удивилась я.

Кэролайн окинула меня снисходительным взглядом:

– Но, Анжела, это же сразу видно! Она боится его потому, что боится своих тайных желаний.

Подобная проницательность, порой сквозившая в высказываниях Кэролайн, всегда меня удивляла. К тому же она оказалась абсолютно права. Три дня спустя немка вернулась – прикупить каких-то аксессуаров. На ней был легкий летний костюм, выгодно подчеркивающий стройность фигуры, темные волосы красиво ниспадали на плечи. Глаза сияли. Заметив Кэролайн, она тут же бросилась к ней и обняла. Они затарахтели по-немецки, после чего Кэролайн начала совершать марш-броски к корзинам с аксессуарами и, возвращаясь, всякий раз добавляла какую-нибудь вещицу ко все растущей горке на столе. Но большую часть времени они просто оживленно беседовали и пили кофе. Приближалось время закрытия магазина. Тут женщина вдруг нервно взглянула на часы и подбежала к окну. На улице был припаркован официозного вида серый «мерседес». Немка расцеловалась с Кэролайн, приветливо махнула рукой мне и Гейл и торопливо вышла из магазина со своим пакетом. Кэролайн крикнула ей что-то вслед по-немецки. Женщина обернулась и как-то совершенно по-девичьи весело рассмеялась. Я видела, как шофер в серебристо-серой униформе распахнул перед ней заднюю дверцу… И мельком успела заметить фигуру мужчины в темном костюме, принявшего у нее покупки и затем обнявшего ее, после чего оба они скрылись за затемненными стеклами.

– Ну, Кэролайн, – заметила я, – ты превзошла самое себя! Если уж его превосходительство герр посол лично привозит ее к нам в лавку в посольской машине…

Кэролайн насмешливо улыбнулась:

– Да уж, что верно, то верно. Ты права, это действительно посольская машина. Но только посол другой. Видно, решила махнуться послами на том королевском приеме. Там сидел посол Италии.

Гейл откинула рыжие волосы и хрипло расхохоталась:

– Тогда все о'кей! Общий рынок, дорогая, ничего не поделаешь!

Изумление мое не исчезло.

– Скажи, Кэролайн, как же ты все-таки умудрилась? Она скроила гримаску – воплощенные неведение и невинность.

– Я? Но при чем здесь я? – воскликнула она. – Я просто слушаю, а они выкладывают мне все как на духу. – Затем она обернулась к Гейл. – Вот ты добрая католичка, ты поймешь, – добавила она. – Это называется исповедь.

Я заметила, что для исповеди нам не хватает эдакого деревянного закутка, возле которого сидит исповедуемый, а священник клюет носом и делает вид, что дает тебе добрый совет.

Кэролайн рассмеялась:

– Но у нас уже имеется такая штука! – Она указала на автомат. – Здесь они и исповедуются. И никакого священника не нужно.

Гейл радостно захлопала в ладоши:

– Ты права, дорогая! Кому нужен этот дурацкий священник! Вот только надо придумать название нашей исповедальне. Не могу же я заявить посетительнице: «Ну а теперь, милочка, идемте исповедоваться кофейной машине!»

– Будет тебе, Гейл, – сказала я. – Ты у нас католичка, вот и придумывай название сама.

Гейл призадумалась. Затем глаза ее оживились.

– Тогда вот что, – важно заявила она. – Еще в школе слыхала я одну историю, ее рассказывали монахини. И речь там шла о самом известном и жестоком исповеднике всех времен, некоем испанце по имени Торквемада… К тому же и машина у нас совсем древняя. Так что, я считаю, очень подходящее имя – Торквемада. Как вам, а? А теперь, ради всего святого, я просто умираю, до чего хочу выпить! – добавила она, открывая небольшой шкафчик, стоящий рядом с автоматом.

Вот так мы окрестили нашу машину. И чтобы отпраздновать это событие, выпито было немало, после чего мы с Кэролайн благоразумно решили отправиться домой на такси. И всю дорогу громко хохотали и мысленно поднимали тост за величайшего испанского инквизитора, чей яростный и неуемный дух вселился в нашу машину, некогда спасенную мною от печальной участи оказаться на свалке.

Такси остановилось возле особняка Кэролайн. Я же, несколько нетвердо держась на ногах, двинулась через парк к дому. Жизнь казалась одновременно прекрасной и абсурдной, и у меня вдруг появилось предчувствие, что самое главное, самое прекрасное и удивительное еще впереди. Удивительное, несомненно, относилось к Торквемаде, который вот уже пять веков как скончался; прекрасное – к Джошу Келвину, который находится в пятистах милях отсюда. И, как я от души надеялась, был до сих пор еще жив и здоров.

А где-то посередине между этим удивительным и прекрасным находилась моя реальная и обыденная жизнь – муж, дочь, дом, наша лавка.

Ральф перечитывал «Дядю Ваню». Рейчел смотрела телевизор. На коленях у нее пристроилась Фатва.

– Привет, мам! Ты в порядке?

Я не была уверена в ответе.

Глава 6

ТОРКВЕМАДА

Трудно было заставить людей поверить в то, что в магазине у нас имеется автомат для варки кофе-экспрессо, наделенный магической силой. Вдоволь наговорившись и отсмеявшись по этому поводу, мы не очень-то верили в это и сами. Однако, наблюдая за тем, какое воздействие оказывает он на посетителей, нельзя было не заметить, что аромат кофе так и притягивал, заставляя людей собираться возле Торквемады. А уж оказавшись там, они начинали говорить, высказывать самые сокровенные свои мысли и устремления – свободно и раскованно, даже с какой-то радостью, пусть даже прежде за ними ничего подобного не наблюдалось. За короткое время Торквемада умудрился выведать не меньше тайн, чем испанская инквизиция, использовавшая средневековые орудия пытки. В знак благодарности и признания той могучей силы, которой был наделен наш автомат, я время от времени уважительно и усердно натирала его сверкавшие медью и хромом бока – до тех пор, пока Торквемада не начинал буквально излучать притягательное сияние, призывая всех входящих немедленно устремиться к нему и облегчить свои грешные души. И именно так они и поступали, словно им больше нечем было заняться. Словно они были околдованы.

Заметила также, что женщины предпочитают исповедоваться, примерив новый костюм или платье, снятые с вешалки. Впервые попав в наш магазин, они вели себя сдержанно и почти не разговаривали. Но, вынырнув из примерочной в новом наряде, тут же устремлялись к кофейной машине. И сразу начинали выкладывать совершенно поразительные факты и подробности из своей жизни. Они рассказывали о своих мужьях, любовниках, несчастьях, надеждах, мечтах, снах, фантазиях, страхах и разочарованиях. Словно выбранные ими – или нами для них – наряды высвобождали из застенков обыденности, призывали найти утешение в исповеди перед кофейной машиной. Освободившись от старой одежды, они будто сбрасывали вместе с ней и кожу.

Торквемада оказался способен творить настоящие чудеса. Как-то однажды, сонным августовским днем, в магазин зашла дама, которую немного знала Гейл. Дама пребывала в крайне возбужденном состоянии. Примерно в возрасте Кэролайн – лет тридцать пять – сорок, – темные волосы строго зачесаны назад и открывают лицо, еще недавно отмеченное нежной красотой, но теперь какое-то затвердевшее и мрачное. Скорее маска, а не лицо, причем маска, говорившая о том, что скрываться под ней может что угодно, только не счастье. Как только она переступила порог, мне показалось, что в лавке стало холодно и сумеречно.

Гейл подошла к ней. С минуту они тихо беседовали о чем-то, затем вместе обошли ряды вешалок, рассматривая платья. Гейл выбрала темно-синее шелковое от Джин Мюр и протянула даме. Та с некоторым сомнением взирала на него, затем наконец решилась и пошла в примерочную, держа платье осторожно, с таким видом, точно оно могло взорваться.

Других посетителей в магазине не было. Кэролайн находилась в отпуске. Гейл подошла ко мне и, скосив глаза на лестницу, прошептала:

– У меня такое ощущение, дорогая, что сейчас понадобится Торквемада. Давай поспорим, о чем будет разговор? – Она задумчиво возвела взор к потолку. – Так… Муж завел любовницу?.. Это же сразу видно, стоит только взглянуть на ее лицо! Причем, судя по тому же лицу, случается это не впервые. Он завзятый изменщик, вот кто! А стало быть, буквально на следующей неделе к нам в лавку явится какая-нибудь девица, вся в слезах, и, рыдая, начнет жаловаться, что этот ублюдок и мерзавец вернулся к жене. А потом… Нет, погоди, не перебивай… потом явится муж любовницы и непременно в сопровождении какой-нибудь куколки, которую представит нам как свою племянницу. Я же тебе всегда говорила – сплошная чертова карусель! И все так предсказуемо, просто скука! – Гейл снова покосилась на лестницу. – Но вину почему-то всегда испытывает жена. Словно по вине жен эти мужья скачут от одной бабы к другой. Весь вопрос в том, какова кара… – Она рассмеялась. – Два платья от Джин Мюр и одно от Пола Кастелло? В любом случае лучше, чем власяница!

В этот момент в магазин вошла покупательница. Я устремилась к ней, и тут как раз из примерочной поднялась печальная дама. Новая покупательница принадлежала к разряду тех, кто готов перерыть все, так толком и не зная, чего на самом деле хотят. А потому я лишь краем глаза могла наблюдать за тем, как Гейл наливает кофе, восхищается платьем на грустной даме, а затем мрачно и сосредоточенно выслушивает ее.

Наверное, лишь через полчаса она выпроводила даму, и магазин снова опустел.

Гейл устало плюхнулась в кресло.

– О Господи! – простонала она. – Если опять разгорятся дебаты на тему о том, можно ли позволить женщинам служить в католической церкви, обещай, что не позволишь сказать мне «да». Кроме того, я совершенно не умею хранить тайну исповеди, ровно через сутки будет знать весь город. Ты хочешь послушать, что она сказала?

Ну разумеется, я хотела.

– Итак, – заявила Гейл, устраиваясь поудобнее, – я была недалеко от истины. Эта дама по имени Ребекка, она замужем. О'кей… Трое ребятишек, муж какой-то законник, кажется, королевский адвокат 35, что-то в этом роде. Короче говоря, при деньгах, и эти деньги ударили ему в одно место. Вот уже в течение многих лет брак под угрозой распада. У него бесконечные романы. У нее – ни одного, так она, во всяком случае, уверяет. Она бы не возражала завести интрижку, она уверена, что больше не любит мужа, ни капельки. Единственное, о ком печется, так это о детях. Живет ради них. Ладно… Так бы оно себе и шло дальше, но тут возникает ситуация. Этот ее муженек вдруг знакомится с некой Мерзавкой. Жуткая интриганка и стерва, настоящий вампир. Не замужем. Денег нет. Куча любовников. Эдакая похотливая кошка. И вот она хватает нашего адвоката за яйца и не отпускает. Требует, чтобы тот развелся с женой. Воображает себя будущей леди Такой-то с особняком в Хэмпстеде, загородной виллой и еще усадьбой на берегу Дордони 36. Детей побоку, он может сдать их в частный пансион. А ей остается лишь вскрыть банку икры и воскликнуть: «Дело в шляпе!»

Гейл прервала свое повествование и занялась очередной клиенткой, затем, предоставив даме самой рыться в корзине с аксессуарами, снова уселась в кресло возле Торквемады.

– Ладно! Так что же делать? Ребекке плевать на мужа, но она вовсе не желает, чтоб какая-то сучка захапала все деньги и изгнала детей из родного дома. Чтобы потом они с Ребеккой остались ни с чем и влачили бы голодное существование. А поскольку он блестящий адвокат, то выжмет ее на суде досуха. А Мерзавка будет держать его за яйца до тех пор, пока не добьется своего. Боже упаси! Ты слышала о чем-либо подобном, а, Анжела?

Она рассмеялась, улыбнулась покупательнице, завернула выбранные ею два шарфика.

– Спасибо, мадам! Обязательно заходите еще.

Вернувшись ко мне, Гейл провела старенькой расческой по непослушным волосам, отчего они вздыбились и растрепались еще больше, и тяжело опустилась в кресло.

– Так что же делать? – спросила она, словно я могла знать ответ. – Господи, Анжела, как бы я хотела, чтоб эта гребаная машина могла выдавать не только кофе, но и добрые советы! Ладно… Суть в том, что в этот уик-энд они вместе с муженьком-стервецом собрались куда-то за город. Якобы там у него какое-то дело. Очень важное для карьеры, так он сказал. Святой Моисей, не засунул бы он эту карьеру себе в задницу! Это я ей сказала. И жена должна его сопровождать. Мало того, – добавила Гейл после паузы, – она заказала мне уйму разных других вещей, костюм для загородных прогулок, дневное платье, бог знает что еще… И собирается зайти в понедельник и купить. Видала что-либо подобное? Спрашивается, зачем ей все это нужно? – Глаза Гейл округлились. – Потому как эта дура вообразила, что если Мерзавка увидит ее снимки в «Дженнифер дайэри», то придет от этого в такое бешенство, что выгонит этого гребаного адвокатишку пинком под зад! Глупая корова, неужто она не понимает, что все мерзавки в мире похожи на бульдогов – уж раз вцепилась, ни за что не оторвать!

Понемногу Гейл успокоилась. В магазин заходили покупатели, и я на время забыла обо всем этом. И перестала думать о сумеречной даме.

Тем более, что вскоре голову мою стали занимать совсем другие мысли. Вернее, одна мысль. Позвонил Джош. С утра шел дождь, в магазине было полно народа, и тут позвонили из Милана. Не слишком подходящее время для Долгих и пустых телефонных разговоров. И мне показалось странным, что человек, звонивший с другого конца Европы, вдруг начал пространно объяснять, чем именно ему так нравятся мои груди. Поскольку Джош еще не успел исследовать другие уголки моего тела, детальным описанием достоинств моего бюста он, собственно, и ограничился. Интересно, какой образец он использовал для сравнения, подумала я.

– Теперь наконец определились дальнейшие планы, – заявил он, закончив урок анатомии. – Возвращаюсь в понедельник… И еще… Я очень по тебе скучаю. Жаль, что ты вдруг пропала из моей жизни.

– Ничего себе! Мне почему-то казалось, это ты пропал! – холодно парировала я.

Но на самом деле испытывала я совсем другие чувства. Сердце так и замерло, стоило услышать голос Джоша. А внутренний голос твердил: «О Господи, возвращайся скорее! Я так хочу тебя!»

Но на улице шел дождь, дел у меня было по горло, и я испытывала досаду и раздражение. Разве возможно вести двойную жизнь, если половинка этой жизни сводится к сидению в магазине и выслушиванию дурацких утренних звонков из Милана – от мужчины, который, по всей вероятности, только что провел ночь, трахая какую-нибудь сговорчивую синьорину? Может, она всего за минуту до этого убралась из его номера, потому как он сказал, что хочет спокойно поговорить с женой.

И я решила, что куда хуже ревновать к женщинам в целом, чем конкретно к одной. Если Джош действительно ездит повсюду с хорошенькой ассистенткой, как уверяла Кэролайн, я по крайней мере могу выцарапать этой девице глаза. Но ослепить всех женщин на свете – нет, эта задача мне не под силу.

И еще Джош спросил:

– Может, увидимся во вторник за ленчем?

Мне следовало бы небрежно и холодно бросить в трубку: «Возможно… Правда, не знаю, буду ли здесь во вторник». Но разумеется, из этого ничего не вышло.

– О да, с радостью! – ответила я. – Я тоже очень соскучилась!

Я повесила трубку и увидела, что Гейл не спускает с меня глаз. Вот она проводила посетительницу до двери, затем вернулась к автомату и снова взглянула на меня.

– Поверь мне, дорогая, – заметила она, приглаживая облако непослушных рыжих волос. – Первая измена всегда самая худшая.

Я улыбнулась. Подобное высказывание все расставляло на свои места. Вовсе не обязательно, сказала я себе, влюбляться в мужчину только по той причине, что он кажется тебе испорченным. Вовсе не обязательно заставлять страдать мужа, признавшись ему в этом. Двойная жизнь вовсе не означает, что одна ее половинка должна враждовать с другой. Ведь есть же на свете такое понятие, как мирное сосуществование, и я должна придерживаться этого курса. И мужчинам тоже далеко не всегда удавалось выйти сухими из воды.

И еще одна мысль не выходила у меня из головы. Дела в магазине шли просто прекрасно. Мы зарабатывали деньги, много денег. И теперь я могла позволить себе массу таких вещей, о которых прежде и мечтать не могла. Управляющий банка, где я держала деньги, вдруг пригласил меня на ленч. Гарниром к мясу по-татарски были различного рода предложения: о ссудах, выдаваемых деловым предприятиям, инвестициях, сложных схемах пенсионных вкладов, а также высокопроцентных счетах, «специально предназначенных для таких вот, как вы, молодых руководителей». Мне куда больше польстило слово «молодой», нежели «руководитель». Когда бутылка «Нюи Сент-Жорж» почти опустела, я призналась ему, что до этого всего лишь раз обедала с управляющим банком, вернее, с помощником управляющего. И было это давным-давно, еще в Ипсуиче. Наверное, я поступила мудро, отказавшись от коньяка, иначе бы он стал потчевать меня на десерт рассуждениями о прямой зависимости размеров носов и членов у мужчин. Я даже могла бы поздравить его с тем, что он оказался первым в моей жизни банковским служащим, который не хватал меня под столом за коленки и не смущал многозначительными высказываниями о неких «скрытых активах». Нет, я решила, что подобное поведение не к лицу молодому руководителю, а потому лишь молчала и мило улыбалась.

Я также поняла, что во многом успех «Прикида» обусловлен всеобщим спадом спроса на товары. Очень трудно заниматься бизнесом в период процветания, как было в 60-е, объяснила мне Гейл. Слишком много денег стекалось в карманы разного рода дельцов, чьи жены и любовницы скупали платья от кутюр буквально дюжинами, и все, разумеется, новые. Но теперь, в 80-е, ситуация изменилась в худшую сторону, особенно на юго-востоке Англии. Мужчины, чей бизнес стал разваливаться буквально на глазах и которые просто из кожи лезли вон, чтобы сохранить хотя бы дома, заложенные и перезаложенные в разных компаниях, держали своих женщин на голодном пайке. И в то же время требовали, чтоб их жены или любовницы выглядели прилично. И вот тут-то слова Гейл, когда она уверяла клиенток, что в нашем магазине можно купить пять-шесть шикарных туалетов по цене одного, попадали на благодатную почву.

– Все же есть нечто утешительное в том факте, что мы зарабатываем деньги на людях, которые потеряли свои состояния, – как-то заметила она за ленчем.

Мы сидели возле Торквемады и жевали сандвичи с семгой. Рик притащил эту семгу утром со словами:

– Вы не представляете, до чего дешево досталась! Затем он удалился, радостно заявив на прощание:

– На следующей неделе, если повезет, раздобуду икры! Гейл, как обычно, ничего не ответила, я ни о чем не стала спрашивать. Лучше уж пусть маленькие тайны и хитрости Рика останутся при нем. И мы старались побыстрее доесть эту семгу, пока не нагрянула полиция.

Мы с Гейл были в магазине одни. Кэролайн все еще отсутствовала. Похоронив идею разгула с Ренато в Тоскане, она скрепя сердце отправилась с Патриком и детьми на Сардинию и, даст Бог, должна была вернуться на следующей неделе.

Переживания по поводу неудавшихся каникул всегда проходили у Кэролайн в два этапа. Сначала она бесновалась сама, затем срывала свою злость на других, оказавшихся под рукой при ее возвращении. На следующей неделе мы отправляли Рейчел в летний лагерь и, предвкушая возвращение Джоша, я просто из кожи лезла вон. Готова была делать что угодно – варить, стирать, проверять дочь на вшивость, чистить сортиры. Все что угодно, лишь бы быть подальше от Пимлико-сквер в течение недели после приезда Кэролайн.

– Знаешь, дорогая, мне почему-то нравится эта несчастная старая корова, ничего не могу с собой поделать, – сказала Гейл. – Есть нечто в английской аристократии, что вызывает ненависть, но, может, все дело в зависти? Этот их откровенный эгоизм в сочетании с благородством, он просто сногсшибателен! Как, черт возьми, им удается так держаться? Я бы не смогла. Вот я, к примеру, ничуть не эгоистка, но и ни капли благородства во мне нет. Ни унции, ни грамма!

Гейл изумленно вытаращила глаза.

– Господи помилуй! – воскликнула она. – Да я, никак, становлюсь гребаной интеллектуалкой! – И она расхохоталась. – А если наши дела пойдут так и дальше, то стану еще и богачкой!

Неужто это возможно – разбогатеть по-настоящему? Верилось мне с трудом. Но ничуть не мешало строить самые радужные фантазии на тему того, что будет, если это случится.

Одним из предметов роскоши, который я могла позволить себе уже теперь, была домработница. Прежде мне и в голову не приходило, что я могу сравняться в этом с Кэролайн. Не могла предоставить я несчастному созданию и спальни на выбор, где она могла бы отдыхать и развлекать своих приятелей. Правда, и у Кэролайн домработницы не больно-то развлекались и отдыхали. У нас имелась лишь одна свободная, совсем крохотная комнатушка.

Я всегда подозревала, что появилась она из-за неких просчетов при проектировке дома, в результате которых образовался закуток и архитектор не мог придумать ничего лучшего, как прорубить там оконце.

Девушка, которую я наняла через агентство, оказалась португалкой. Я с некоторым опасением продемонстрировала ей закуток: девица была крупная, и я вовсе не испытывала уверенности, что она там поместится. Однако она улыбнулась и сказала: «Очень карашо», – что не слишком удивило меня, поскольку я знала: то были единственные известные ей английские слова. Звали ее Магдалена, и была она довольно хорошенькая, только очень уж волосатая. Интересно, подумала я, не клюнет ли на нее Ральф – ему всегда нравились женщины с роскошными волосами, при этом вдруг я с некоторым ужасом отметила, что если и да, то меня это мало волнует. Рейчел моментально привязалась к девушке и воспылала желанием обучить ее говорить по-английски не только «очень карашо», но особых успехов не достигла. Она также почему-то решила, что Магдалена должна полюбить Фатву, что тоже кончилось провалом. Фатва вознамерилась укрепить англо-португальское взаимопонимание весьма своеобразным способом – оставляя на куче компоста по утрам полусъеденную крысу. Если б Магдалена хотя бы на секунду переставала вопить как резаная, пока я убирала очередной труп, она вполне могла бы обогатить свой скудный английский лексикон выразительными словами на четыре буквы. Но увы, и этого не случилось. И она стала бояться Фатвы не меньше, чем окрестные собаки, а через некоторое время я начала опасаться, что и ей предстоит та же печальная участь.

Зато у Магдалены было одно неоспоримое достоинство – она умела водить машину. Теперь, когда Ральф был занят на репетициях, она могла возить Рейчел в школу и кормить ее ужином, если мы задерживались. Она могла также – при мысли об этом я виновато съеживалась, потому как подозревала, что именно по этой причине наняла ее, – «держать осаду», пока Ральф мучается со своим «Дядей Ваней», а я неизбежно буду задерживаться по вечерам.

Короче, я возлагала большие надежды на то, что Магдалена станет главным ключом к моей двойной жизни, и старалась обращаться с ней «очень карашо», чтобы она вдруг не уволилась. В результате первыми английскими словами, которым она выучилась после «очень карашо», стали «я люблю тебя», которыми она выражала свою благодарность мне. И которые, как я опасалась, могли навлечь на ее дурную голову неприятности где-нибудь на местной дискотеке.

Ральфа я видела все меньше и меньше. Возвращался он с репетиций поздно, когда я уже спала, и все еще спал, когда я уходила на работу. Что сводило супружеские радости к спартанскому минимуму, а это, в свою очередь, заставило меня еще больше жаждать Джоша. А по уик-эндам я занималась с Рейчел. Правда, у нас с Ральфом иногда выкраивалось время для выпивки или вечерней прогулки по парку, но говорил он при этом только о «Дяде Ване», вернее, о себе в «Дяде Ване».

– Просто поразительный персонаж этот Астров, – как-то заявил он в тот момент, когда мы любовались закатом над рекой. – Знаешь, никогда прежде не доводилось мне играть человека, с личностью которого я мог бы себя полностью отождествить.

Какое-то время меня несколько беспокоил тот факт, что я замужем за человеком, которого совершенно не знаю. Затем вдруг поняла, что в этом есть даже некоторый оттенок романтичности. По крайней мере, когда мы занимались любовью, Ральф воображал себя кем-то другим, и я, надо сказать, тоже.

***

В понимании Кэролайн разрешение на парковку для резидентов позволяло ей оставлять свою машину где только в голову взбредет. В понедельник утром она возвестила о своем возвращении из отпуска, припарковав «мерседес» прямо перед полицейским участком, что находился наискосок через площадь. Объяснила она это тем, что больше не было свободного места. Констебль, вошедший вслед за Кэролайн в магазин, довольно остроумно заметил, что теперь по крайней мере увозить машину далеко не придется, а затем осведомился, не желает ли миссис Аппингем все же убрать свой «мерседес», пока этого не сделала специальная служба. Но сопротивление стражам порядка, находящимся при исполнении, никогда не входило в число понятий, близких разуму или сердцу Кэролайн, особенно после отпуска, когда итальянские стражи порядка вдруг огорошили ее заявлением, что даже на Сардинии она должна иметь при себе паспорт, водительские права, кредитные карты и обратный билет на самолет. Визит в местную церковь в одних купальных трусиках тоже не сошел ей с рук, несмотря на возражения Кэролайн, что день выдался страшно жаркий и что церковь находится почти на пляже. Кроме того, раз Господь является создателем всего сущего на земле, стало быть, Он создал и ее, Кэролайн, груди. А раз так, то их вид не должен Его оскорблять.

Карабинер тщательно осмотрел творение Господне и лишь затем вынужден был признать, что да, Он свое дело знает. Но к сожалению, священник придерживается другой точки зрения и местный магистрат – тоже. По крайней мере хоть в тюремной камере оказалось не так жарко. Однако британский консул распалился не на шутку. И очень настоятельно рекомендовал миссис Аппингем никогда больше не появляться на Сардинии.

Машину увезли.

Загар Кэролайн наводил на мысль, что, находясь в отпуске, она все же не слишком много времени провела в церкви и камере заключения. То же можно было сказать и о Патрике с детьми. Первый нашел площадку для гольфа, а ребятишки – парк с аттракционами. Они посещали его в сопровождении няньки-шведки, где ей пел серенады буквально каждый распаленный похотью самец с Коста-Смеральда, где она бесперебойно получала предложения руки и сердца и еще более бесперебойно – предложения скоротать вечерок, на несколько из которых она откликнулась, предварительно уложив детей спать. Одиночество Кэролайн скрашивал некий гонщик Формулы-1 из Рима. По ее уверениям, у этого поразительного творения природы было три яйца, а не два, хотя, возможно, ей это просто показалось в пылу страсти. «Он своего мотора не жалел, – со смехом говорила она. – Наяривал на совесть, без заправки и ремонта!» И в то же время, по ее словам, то был вполне галантный джентльмен, истинный римлянин – это он проделал долгий путь в Кальяри, чтобы привезти британского консула.

– Не так уж дурно за неделю-то отпуска! – заметила я.

Кэролайн не принадлежала к числу особ, личные тайны которых можно было выведать только с помощью Торквемады. Они были тут же выложены перед нами, точно товар на прилавок, и помогли скоротать вялое начало дня, а также изрядно поразить воображение немногочисленных покупательниц – благодаря тому, что Кэролайн не удосужилась даже понизить голоса.

Но ее возвращение было не единственным событием, занимавшим в тот день мои мысли и воображение. Примерно каждые полчаса я гадала, в какой именно точке необъятного неба находится маленький самолет, несущий ко мне Джоша, и еще благодарила Бога за то, что в августе обычно не наблюдается гроз, а также обледенения закрылков или миграций крупных стай птиц. К тому же и арабские террористы вроде бы в последнее время попритихли. И начало моей двойной жизни находилось теперь целиком в руках «Алиталии».

Чуть раньше, во время одного из тех редких завтраков, когда мы с Ральфом вдруг оказались вместе за кухонным столом, он вышел из своего кокона и процитировал мне отрывок все из того же «Дяди Вани»:

– «Женщина может быть другом мужчины лишь в такой последовательности: сначала приятель, потом любовница и затем уже друг».

Я призадумалась. Почему именно эти строки Чехова вдруг показались ему столь важными? Возможно, Ральф решил, что в этих словах кроется некая столь важная для нас обоих истина. Что ж, подумала я, любовницей его я уже была и теперь, оглядываясь на годы, прожитые вместе, считала их лучшими в своей жизни. Те годы, конечно, когда я была молода и мила и оба мы радовались жизни. Но что это означает – «приятель»? Я не понимала. И теперь «друг»? Неужто я стала ему другом? И перед глазами вдруг возникла картина: вот мы оба, совсем старенькие, молча сидим у огня.

Но во мне тлели угольки совсем другого огня, и порой я даже пугалась – так сильно хотелось, чтоб они разгорелись ярким пламенем.

В небе пролетел еще один самолет. Я выглянула из окна– посмотреть, не принадлежит ли он компании «Алиталия», но он уже скрылся из виду.

К полудню Кэролайн закончила свою исповедь и решила заняться увезенной машиной. Стала настырно названивать куда-то, и я слышала лишь обрывки разговора. Такие слова и выражения, как «вандалы», «коррумпированная полиция», «украли прямо из-под носа», звучали довольно часто, но имели мало отношения к истинному положению дел.

Не успела она повесить трубку, как телефон тут же зазвонил. Кэролайн подошла, затем, не говоря ни слова, протянула трубку Гейл. Я слышала, как та говорила:

– Извини, дорогая. – А затем: – Посмотрю, что тут можно сделать, Ребекка, дорогая! Я тебе перезвоню.

Я вспомнила. Ребекка – та самая женщина, которая собиралась на уик-энд с мужем-адвокатом, который, в свою очередь, трахал Мерзавку.

Гейл отошла от телефона, голос ее звучал сердито:

– Глупая корова! Не может, видишь ли, приехать забрать барахло. У ее бедной маленькой дочурки, видите ли, насморк! Все они таковы, только и дожидаются, чтоб другие ради них крутились!

– Может, на такси отошлем? – предложила я.

Гейл сверкнула глазами:

– Да ты с ума сошла! Там на восемьсот фунтов разных вещей от дорогих модельеров!

– Ну тогда я отвезу, – сказала я. – Где она живет?

– В Хэмпстеде. Лейнстер-пэрейд.

Гейл проворчала слова благодарности. Тут вдруг встряла Кэролайн:

– Лейнстер-пэрейд? Так там живет Аманда, а мы с ней как раз договаривались пообедать вместе. Попрошу ее завезти шмотки этой дуре.

Итак, проблема вроде бы была разрешена.

Но имя Аманда не давало мне покоя. Неужто это та самая Аманда, которая как-то переспала с Джошем? А может, у Кэролайн сразу несколько Аманд? Нет, спрашивать ее ни за что не буду! Но взглянуть на эту стерву, пожалуй, стоит.

Лучше б я не глядела. Лучше б вообще не приходила сегодня в магазин. Аманда заехала за Кэролайн. Росту в ней было около шести футов, причем большая его часть ушла в Ноги. Каскад белокурых волос, загар, любоваться которым позволяла сведенная к минимуму блузка. Кэролайн не улучшила ситуацию, решив представить меня как друга Джоша Келвина.

– Помнишь, дорогая, такой сексапильный фотограф, ну, который… Ладно, не буду тебя смущать. Анжела к нему неравнодушна, так что ты, Аманда, расскажи ей, что говорила мне…

Я проглотила ком, вставший в горле. Должно же быть хоть какое-то оружие, способное укротить Кэролайн! Весь вопрос в том, где его найти.

По крайней мере Аманде хватило такта не распространяться на эту тему. Но с загаром, подобным этому, подумала я, слова ни к чему. Она не носила даже обручального кольца. И я возненавидела ее.

Вечер выдался очень грустный. Ральф был на репетиции, Рейчел – в лагере. Магдалена где-то шлялась – наверняка говорила всем подряд «я люблю тебя». Типичный для позднего лета теплый вечер, а я была одна. Я налила себе вина и сидела в саду. Летучая мышь носилась в сумраке между платанами, черный дрозд затеял перебранку с Фатвой где-то в соседских кустах. Я хотела, чтоб Джош позвонил и сказал, что не забыл меня. А если вдруг позвонит, что я ему отвечу? Что хочу его? И страшно боюсь? Что свободна и в то же время не свободна? Что брак мой прочен, и я вовсе не желаю разрушать его? Что хочу отдать ему всего лишь половинку себя?..

Интересно, какую именно половинку? Я рассмеялась и налила себе еще вина. Что ж… наверное, ту, что не находит себе покоя, которая тлеет пламенем, которая еще молода и тоскует по тому, чего в моей жизни еще не было. И толком даже не может описать, о чем именно мечтает. Ну разве что о какой-то страстной и тесной близости. Та половинка, которая решила затеять бурный и прекрасный роман с Джошем Келвином.

А что, если Джош тоже отдаст мне только половинку себя и мне придется делить его с какой-то другой женщиной? Женщиной типа Аманды, сплошь состоящей из ног, самоуверенности и загара? Об этом было больно даже подумать. Но, с другой стороны, разве могла я рассчитывать на большее, раз поскупилась сама?.. Ладно, к черту! Должен же быть какой-то ответ!..

Я налила себе еще один бокал, сидела и смотрела на быстро темнеющее небо. Конечно, он был, этот ответ. Между этими двумя ситуациями существует огромная разница. Одно дело, когда ты, устав от мужа, заводишь любовника. И совсем другое, когда делишь любовника с другой женщиной. Яснее ясного.

И как только это стало ясно, вино тут же ударило в голову и одурманило меня, точно хлороформ. Ветви деревьев расплывались на фоне неба. Летучая мышь то раздваивалась, то вновь превращалась в одну – точь-в-точь моя двойная жизнь, с горечью подумала я.


Утром темно-синий «мерседес» Кэролайн стоял на своем обычном месте, у входа в лавку, занимая сразу два парковочных квадрата и еще часть тротуара. Какими путями удалось вызволить его из полиции, я решила не спрашивать. Однако заметила, что весь он вымыт и отполирован, что вмятина на переднем крыле исчезла, а бампер выпрямлен. На ветровое стекло был наклеен пропуск Палаты лордов, на заднем красовалась карточка с надписью «Член благотворительной комиссии». Тут наконец до меня дошло! Кэролайн нарочно делает так, чтоб машину забрали, когда ей нужно помыть и отремонтировать ее. Да, связи в высоких сферах, которыми она хвасталась, были действительно большими.

. Впрочем, она не упомянула об этом ни словом. Лишь зорко оглядела меня с головы до пят и спросила:

– Господи, Анжела, кого это ты собираешься соблазнить?

Наверное, я покраснела. Наверное, мне стоило заставить себя сказать: «Послушай, Кэролайн, я хочу завести роман с Джошем. У меня никогда еще не было романов. И я страшно боюсь. И в то же время страшно этого хочу. Мне наскучил брак, мне нужно как-то освежить жизнь. Пожалуйста, постарайся меня понять! И не смущай всякий раз, как только откроешь рот. Так получилось, что сегодня он пригласил меня на ленч. Я вся дрожу, как замерзший котенок. А утром целый час решала, что же надеть». Но вместо всего этого я сказала:

– О, просто собралась на ленч с приятельницей. И разумеется, Кэролайн мне не поверила.

– Хм! – скептически и многозначительно хмыкнула она. Примерно на шестой попытке я остановила выбор на кремовом льняном костюме от Армани с короткой юбкой – доказать, что не у одной Аманды на свете красивые ноги. Под пиджак я надела белую хлопковую маечку – плотно облегающую и без бюстгальтера. Совершенно бесстыдную, решила я, потому что темные соски отчетливо выделялись под тонкой тканью, а пиджак был застегнут всего на одну пуговицу и такого покроя, что, казалось, готов соскользнуть с плеч в любую секунду. Джошу будет на чем остановить глаз. К тому же это сведет светскую болтовню к минимуму. Так я, во всяком случае, надеялась.

Кэролайн подозрительно наблюдала за мной все утро. Гейл оценила мои старания, но была настроена более благодушно.

– Дорогая, – шепнула она, когда Кэролайн занялась какой-то покупательницей. – Может, это и не успокоит тебя, но должна признать, выглядишь ты просто сногсшибательно. Будь у меня такая фигура, Рику бы ни хрена не обломилось, это уж точно! А что за духи?

– «Диориссимо».

Она засмеялась:

– Ну как же, ландыш! Намек на возможность загородной прогулки… Господи, ну и вульгарная же я старая корова! А ты, красавица, небось, вся в сладких мечтах!

Вот чего не было, того не было.

И тут вдруг распахнулась дверь, и в магазин вошла величественная Аманда. Сердце у меня так и упало. Но затем я увидела, что выглядит она из рук вон скверно – под глазами мешки, на щеках красные пятна. Она недоуменно озиралась – с таким видом, точно забыла, зачем пришла. Но Гейл, не заметив ничего неладного, тут же подлетела к ней.

– Вы отвезли одежду Ребекке, да?

Аманда молча кивнула. И после паузы выдавила:

– Отвезла… Только не уверена, что Ребекке все это понадобится.

Как раз в это время Кэролайн выпроводила свою покупательницу и, сверкнув глазами, уставилась на Аманду, а потом подошла к ней:

– Что, черт возьми, с тобой случилось, а?

Мы все трое обступили Аманду и стали ждать ответа. И тут на лице женщины возникла растерянная улыбка.

– Наверное, я должна чувствовать себя виноватой… – с нервным смешком заметила она. – Но я не чувствую, ничуть! Я страшно счастлива, что все так получилось!

И она поведала нам историю. Аманда действительно отвезла одежду. Ребекка жила в нескольких домах от нее, но прежде они никогда не встречались. Женщины тут же нашли общий язык и принялись разбирать вещи, присланные Гейл. Занимаясь примеркой, Ребекка время от времени подбегала к бару, и обе они пили «Кровавую Мэри» в гостиной, заваленной вечерними платьями, блузками, юбками, жакетами, поясами, шарфами и еще бог знает чем. После второй «Кровавой Мэри» Ребекка начала жаловаться, какой отвратительный уик-энд ей предстоит и какого черта согласилась она ехать только потому, что Энгус, ее муж, эта свинья, решил, что для карьеры лучше, если его будет сопровождать жена, а не любовница. Ну почему, почему Энгус не нашел себе более приличную любовницу, а связался с этой Мерзавкой?.. Тогда бы не было проблем, тогда бы она и его новая избранница могли бы собраться и спокойно решить денежные вопросы, а также кому достанется дом, картины, мебель и прочее, в какой очередности они будут забирать детей погостить. Вот тогда бы Энгус получил полное благословение от Ребекки. И они даже могли бы подружиться с новой его дамой, но только при том условии, что никогда, никогда не будут говорить об этом ужасном Энгусе.

А что касается этого отвратительного уик-энда, то лучше бы она никогда не соглашалась! Да и вообще, ей совершенно все равно, пусть едет туда с кем угодно, только не с Мерзавкой! Ей даже не очень нравятся все эти платья. Вот на Аманде они будут смотреться куда как шикарнее, с ее-то загаром и длинными ногами! Может, она примерит, раз уж оказалась здесь? Почему бы не выпить еще по бокалу «Кровавой Мэри»? Дома никого, ребятишки отсутствуют. И Энгус возвращается из палаты поздно, если, конечно, торчит в палате, а не проводит cing a sept 37 со стройной Мерзавкой.

– И я осталась! – сказала Аманда. – И, выпив два с половиной бокала «Кровавой Мэри», была готова на все!

И вот она начала надевать один наряд за другим между глотками «Кровавой Мэри» и оживленной болтовней. Аманда как бы играла роль Ребекки на предстоящем уик-энде. Вот она оделась к завтраку. А вот переоделась для прогулки. А потом опять переоделась – к чаю. Затем, допив коктейль, решила, что пришло время переодеваться к обеду. Вечернее платье было из розового шелка, плотно облегающее и с глубоким до талии, вырезом на спине. А потому Аманда сняла с себя все, кроме трусиков, и стала натягивать платье через голову. Просунула в рукав одну руку, потом попробовала просунуть другую и… застряла.

Она барахталась и извивалась, проклиная «Кровавую Мэри» и модельера. Платье прикрывало ей голову и лицо, Аманда ничего не видела. Ребекка пыталась помочь, а потом вдруг на нее напал смех. Смех оказался заразительным. И вот обе они стояли и хохотали как безумные. Ребекка так и согнулась пополам, Аманда, воздев над головой руки, размахивала ими, точно семафор. И радовалась тому обстоятельству, что дома никого нет и никто ее не увидит. И тут вдруг Аманда ощутила, как обнаженное ее тело словно обдало легким ветерком. Она решила, что, должно быть, Ребекка открыла окно. И уже собиралась было крикнуть: «Закрой ради Бога!», как вдруг услышала, что Ребекка ахнула, а потом воскликнула: «Скорее! Это Энгус!»

Аманда изо всех сил рванула за край юбки. Раздался треск, и ей удалось высвободить голову и натянуть платье почти до талии как раз вовремя. Но застрявшую руку высвободить так и не удалось. Она открыла глаза и увидела в дверях потрясающе красивого мужчину. На губах его играла улыбка восхищения, что, впрочем, неудивительно. И только тут Аманда поняла, что надевала платье задом наперед. И вырез, предназначенный для спины, оказался спереди. И двигаться она не может…

– О, как мне нравится! Просто замечательно! – воскликнула Кэролайн. – Ну а дальше? Продолжай!

Аманда смущенно улыбнулась.

– Так вот… двигаться я не могла, – пробормотала она. – Зато он мог… И подошел. И я поняла, что он не только потрясающе красивый, но еще и очень опытный мужчина. С совершенно убийственной улыбкой протянул он руку, тут же нашел сбоку молнию и спокойненько ее расстегнул. Я даже и не заметила, что там была молния. «Вот так будет легче, – сказал он. – Хотя лично я предпочел бы видеть вас именно в таком виде, как сейчас».

С этого, объяснила Аманда, все и началось. Она хотела сказать что-то Ребекке, обернулась, но той и след простыл. Она никогда особенно не верила в судьбу, но то была рука судьбы, это несомненно. И еще ощущение, что на тебя проливают свет лазерные лучи. Самые настоящие лазерные лучи, иначе не скажешь.

И тут вдруг ей вспомнились слова Ребекки о том, как бы она желала, чтоб Энгус нашел себе приличную любовницу.

– А ведь я вполне могла бы ею стать… – сказала Аманда. – И складывается все как нельзя удачнее. Ребекка ушла, оставив меня на игровом поле… Что ж, тогда начнем игру. – Она рассмеялась. – И мы начали. Провели ночь вместе, у меня. И он был просто замечателен! Просто изумительный любовник! – Она снова весело рассмеялась. – Мне всегда хотелось найти мужчину, который бы разбирался в молниях.

– Ну а что же Мерзавка? – спросила я.

Тут вдруг Аманда застенчиво потупилась.

– О, с ней все улажено, – сказала она. – Утром Энгус позвонил ей прямо от меня и сказал, чтоб катилась к дьяволу. Ну а как только он ушел, я позвонила Ребекке. Я боялась, что, услышав эту новость, она изменит обо мне мнение. Но она не изменила. О, она так обрадовалась, была просто в восторге! Сказала, что нарочно ускользнула тогда из комнаты, чтобы оставить нас наедине. Кстати, сегодня днем она собирается позвонить вам и вернуть одежду. Извиняется и все такое, но говорит, что теперь эти платья ей ни к чему. Что они и без того сослужили добрую службу.

Кэролайн промолчала, но, судя по выражению ее лица, была довольна рассказом подруги. Я приготовила Аманде чашку кофе, а заодно ласково шлепнула автомат по сияющему боку и шепнула: «Отличная работа, Торквемада!»

Аманда пила кофе и любовалась своим загаром в зеркале.

– И еще мне предстоят радости старомодного уик-энда за городом, – хихикнула она. – Может, хоть там удастся правильно надеть вчерашний туалет, вы как думаете?


Джош ждал наверху, на лестничной площадке. На секунду он показался мне совершенно незнакомым человеком. Затем, напротив, возникло ощущение, будто я знала его всю свою жизнь. Словно облившие тело рубашка и джинсы. Копна темных волос, длинный шрам над ключицей. Обветренное лицо. Дразнящая улыбка. Увидев его там, я вздрогнула и остановилась А он стоял и смотрел и точно раздевал меня глазами. О Боже, подумала я, до чего мы дошли!

Молчание – вот тот язык, на котором мы говорили в те секунды. Все слова казались ненужными и непонятными. Я шагнула к нему, а он протянул навстречу руки, и пиджак мой легко и бесшумно соскользнул на пол, пока его глаза и руки обследовали и изучали каждый изгиб и впадинку моего тела. Сама я закрыла глаза и гладила его по волосам и спине. Одежда мешала нам, и мы приникли друг к другу и не произносили ни слова. И как же я этого хотела! Как хотела!..

– Когда ты сможешь остаться? – хрипло пробормотал он чуть погодя.

– Завтра, – ответила я.

– А потом?

– Послезавтра.

Мне было безразлично, что свидетелем этих объятий и ласк стал пустой коридор, однако, открыв глаза, я через секунду-другую поняла, что коридор не совсем пуст. Что там стоит женщина.

Я вздрогнула. Она была холодна, собранна, хороша собой и убийственно красиво одета. Я же, напротив, разгорячена, взволнованна и полуодета. Хуже того, она наградила меня снисходительной улыбкой, словно прекрасно знала, как следует вести себя в подобных ситуациях.

Я, торопливо приводя себя в порядок, потянулась к пиджаку, валявшемуся на полу у ног женщины. Но она, опередив меня, спокойно нагнулась, подняла и протянула его мне – все с той же убийственной улыбкой.

Нет, нельзя позволить ей взять верх. Я выдавила смешок, стараясь, чтобы он прозвучал как можно презрительнее, и отвернулась.

– Вот такие дела! – заметил Джош и, раздраженно кривя губы, покосился на женщину: – А ты, Стелла, могла бы выбрать более удобный момент.

– Ага, особенно если ты оставляешь дверь нараспашку, – огрызнулась она и прошла в комнату. – Я кое-что забыла.

Именно эта ее самоуверенность окончательно достала меня.

– Что именно? Соломенную шляпку? – ехидно заметила я и тоже направилась к двери.

Джош схватил меня за руку.

– Анжела, погоди! Это мой агент, Стелла Нил, – сказал он. – Мой старый друг. Прости. Ее не должно было быть здесь. Просто так получилось.

– Конечно, не должно, – сказала я. – Просто надо более аккуратно составлять расписание, Джош. Тогда не будет накладок. Даже со старыми друзьями.

Стелла проигнорировала мое замечание и хладнокровно взяла со столика какую-то папку. По дороге к двери на секунду остановилась возле меня.

– Все в порядке, честное слово! – В голосе ее звучала неподдельная доброжелательность. И вдруг она опустила мне руку на плечо. – Я лишь веду дела Джоша, ничего больше между нами нет.

И, усмехнувшись, она вышла из комнаты. Не выпуская пиджака из рук, я опустилась в кресло. Джош взял у меня пиджак, затем опустился рядом на колени.

– А ты умеешь держать и наносить удар, – заметил он.

Я смотрела на него сверху вниз. Я все еще злилась. О Боже, я вела себя прямо как Фатва! Даже не предполагала, что способна на такое. И сейчас спокойствие мое напускное. Во мне кипела целая буря чувств. Что делаю я здесь, замужняя женщина, мать? Играю с огнем! И уже обожглась, как какая-нибудь девчонка. Все это было глупостью с самого начала! И дальше будет то же самое. И тут вдруг мне отчаянно захотелось обычной, будничной жизни. Не нужна мне такая жизнь для драчливых кошек! Надо убираться отсюда, и побыстрее. Поеду к Рейчел в лагерь, побуду с ней… Тут вдруг неожиданно для самой себя я рассмеялась. Джош, сжимавший мои руки в своих, поднял на меня глаза.

Я ждала от него слов, объяснений. Но вместо этого он поднес мои руки к губам и поцеловал.

– О чем думаешь? – спросил он.

– О том, что лучше торчать в Фринтоне, в лагере, с моей дочуркой, чем пройти через все это еще раз.

Тут уже он рассмеялся.

– Ну а ты о чем думаешь? – спросила я. Джош поднялся и начал наливать вино в бокалы:

– Ты и правда хочешь знать?

– Да!

Он протянул мне бокал.

– Знаешь, я лучше завтра тебе скажу… – Присев на подлокотник кресла, он начал перебирать пальцами мои волосы.

– Мерзавец! – воскликнула я и, схватив его руку, притянула ее к груди. – Полный и законченный негодяй!

Он ухмыльнулся:

– Знаю.

Я еще крепче прижала его ладонь к груди.

– И завтра хочешь видеть меня только потому, что надеешься, я сготовлю тебе обед.

– Вот это правильно!

– А не успеешь проснуться утром, забудешь, как меня звали!

– Конечно, забуду!

– А после этого поспешишь на самолет в Рим, потому что неделю назад пообещал какой-нибудь Джине, или Марселе, или Софии вернуться.

– Всем трем сразу!

– А по пути домой заскочишь еще в Милан, поскольку Паола по тебе тоже очень соскучилась!

– Именно!

– И еще, конечно, за городом тебя ожидают милая маленькая женушка и детишки.

– Да!

– Не говоря уже о той хорошенькой ассистентке, которая просто без ума от тебя.

– Боюсь, что так.

– И еще не следует забывать о красавице Стелле, которая является старым добрым другом, верно?

– Конечно, не следует!

Джош поднялся принести еще вина.

– Кстати, у нас со Стеллой действительно был роман, – заметил он, повернувшись ко мне спиной.

Я так и вскинулась:

– Что?!

– Точнее, два романа.

Я быстренько допила оставшееся в бокале вино.

– Одновременно?

Джош усмехнулся и наполнил мой бокал.

– Это было очень давно, – сказал он.

– Ну а между этими двумя романами что происходило? – осторожно осведомилась я.

– Она вышла замуж.

Я глядела на него, склонив голову набок.

– Ну, разумеется! – воскликнула я. – Такое с людьми случается. А что потом?

– Потом она развелась, и мы стали друзьями, очень хорошими друзьями… А из этого можно сделать вывод, что дружба – куда более прочная штука, чем брак.

– Ну а романы? Они тоже… более прочная штука?

– Он рассмеялся:

– О, разумеется!

– Джош, – начала я, пытаясь привести мысли в порядок, – что я здесь делаю, а? Ведь ты просто ужасен!

Он лукаво покосился на меня:

– А сама-то! Ведь это ты замужем, если не ошибаюсь? И что, позвольте спросить, ты делаешь здесь, если я столь ужасен?

На сей раз ему удалось загнать меня в угол.

– Знаю, – ответила я после паузы. – Наверное, я здесь только потому, что очень глупа. И не кажется ли тебе, что нам стоит все это прекратить?

Не успев выговорить эти слова, я тут же страшно перепугалась. А что, если он скажет «да»? Что тогда делать? Но тут, к моему облегчению, он подошел, наклонился и взял мое лицо в ладони.– Нет.

Я поцеловала его и улыбнулась:

– Что ж, со мной у тебя двух романов не будет. Поскольку, как тебе известно, я уже замужем.

Он снова рассмеялся:

– Тогда объединим эти два романа в один.

– И как долго они продлятся?

Джош поднялся и отставил пустой бокал.

– О, неделю или Две. До тех пор, пока не придет время вернуться в Рим к Джине и в Милан к Паоле. Ну и, разумеется, есть еще маленькая женушка.

Я попыталась врезать ему по подбородку. Он ловко увернулся, потом шагнул ко мне, подхватил на руки и понес к двери, умудрившись захлопнуть ее за собой ногой.

– Знаю, что поступаю против правил, – заметил он. – Даму следует вносить в дом, а не выносить. Но я страшно проголодался, да и ты, наверное, тоже. А дома у меня шаром покати. Одна надежда на ассистентку, может, успеет по дороге заскочить в магазин.

И он понес меня вниз по лестнице, а потом – по улице, время от времени наклоняясь и целуя в грудь. Я решила не сопротивляться – это привлекло бы к нам еще больше внимания. И лишь молилась про себя о том, чтобы нас в этот момент не увидела Кэролайн… или виноторговец, или антиквар, или Ренато, или банковский управляющий, назвавший меня молодым руководителем. Только Гейл поняла бы и порадовалась за меня.

На землю он меня опустил только на другой стороне улицы и, просунув руку под мою майку, повел к бару, где, по уверениям Джоша, подавали совершенно замечательную тортилью 38.

Мы уселись за столик, и Джош заказал два бокала белого испанского вина «Риоха». Барменша оглядела нас и понимающе улыбнулась. Очевидно, все было написано на наших лицах. Я глядела на Джоша поверх бокала и ощущала прилив почти эйфорического счастья, которое обычно отмеряно в жизни человека лишь крохотными секундами, и ты прекрасно понимаешь, что если бы не такие моменты, то и счастья тебе не дано познать. Часы между настоящим и завтрашней ночью казались теплым морем, по которому можно плыть и плыть, отдавшись на волю течения и зная, что оно само вынесет тебя куда надо.

Появилась тортилья, а вместе с ней неизвестно откуда – девушка. Лет шестнадцати, не больше, волосы рассыпаны по плечам, лицо сияет свежестью. Подвижная фигурка едва прикрыта какими-то тряпицами, словно она оказалась на необитаемом острове и соорудила себе одеяние из водорослей. Джош, похоже, удивился и обрадовался. Она повисла у него на шее, он обнял ее.

– Джош, Джош! – бормотала она. – Вот уж не ожидала! Не знала, что ты вернулся! Ну, как там было? Судя по открытке, что ты прислал, там такая красотища! Могу я приехать на уик-энд и побыть с тобой?

Я была готова запустить ему в физиономию бокал с вином. Но сдержалась и чуть позже похвалила себя за сдержанность.

– Анжела, – сказал Джош, высвободившись из объятий девушки, – знакомься, это моя дочь, Джессика.

Я засмеялась и тоже обняла его. Похоже, впервые за все время Джош немного смутился. Но я заметила, что Джессика окинула меня одобрительным взглядом и с еще большим одобрением покосилась на мое обручальное кольцо.

– Ладно, мне пора. – Она состроила лукавую гримаску и чмокнула Джоша в щеку. – Нет, правда, я очень хочу побыть с тобой! Я позвоню, ладно?

И с этими словами она упорхнула к бару, где присоединилась к какому-то юному неандертальцу в джинсах, искромсанных ножницами.

– И много у тебя… еще таких детей? – спросила я.

Джош покачал головой:

– Нет. Джессика единственная. Все еще ходит в школу, когда бывает настроение.

– Так она с тобой не живет?

– Нет.

Сейчас я задам ему главный вопрос:

– С твоей женой?

Пауза.

– Моя жена умерла, – ответил Джош, не поднимая глаз. – От рака. Джессике тогда было два. Она живет с моей сестрой.

Порой лучше промолчать, чем сказать какую-нибудь банальность. Я предпочла первое. Просто взяла его за руку. Он сжал ее в своей.

– Все нормально, – тихо сказал он. – Прошло уже тринадцать лет. – Потом улыбнулся: – Да и кроме того, жизнь состоит не только из плохого. Работа у меня замечательная, если не считать шальных пуль. Ну и, конечно, всегда найдется какая-нибудь Джина в Риме или Паола в Милане. А заодно – еще несколько, о которых ты не знаешь, но как-нибудь познакомишься. Устрою вечеринку, соберу весь гарем. Как тебе идея? Моя хорошенькая маленькая ассистентка может все организовать, пока я буду в Лос-Анджелесе с одной из девушек, о которой ты и понятия не имеешь.

– Прошу тебя, хватит! – взмолилась я.

Не сводя глаз с майки, Джош снова сжал мою руку.

– У тебя потрясающая фигура,– заметил он. – Впрочем, можно было и не говорить, ты и сама знаешь. Ты что, ухаживаешь за своим телом каким-то особенным образом?

– Надеюсь, что да, – ответила я.

Он рассмеялся.

Я взглянула на часы. Половина третьего.

– Джош, мне пора.

– Ладно. Так и быть, отпускаю тебя, но с одним условием. Не смей никому продавать эту майку! Обещаешь? А если наденешь ее и завтра, боюсь, никакой обед тебе не светит. А я хотел приготовить нечто особенное…

– Обещаю.

Я не сказала ему, что собираюсь надеть завтра куда более откровенный туалет. В конце концов пообедать можно и в интервале.

У двери я остановилась. Мне хотелось сказать ему что-то еще. Вернее, много чего сказать, но одну вещь – особенно:

– Джош… ты скоро опять уедешь?

Секунду он молча смотрел на меня, затем нежно обнял за талию.

– Разве я могу… теперь уехать?..

Эти слова прозвучали словно дар небес.


День прошел бы незаметно – слишком уж я была поглощена мечтами и мыслями о предстоящей встрече с Джошем, – если бы не целая цепочка событий. Народу в магазине было мало, сказывалась истома позднего лета, разлитая в воздухе. Заскочил Рик. Он весь так и кипел от возмущения – получил штрафную квитанцию. Гейл жаловалась на усталость, ей тоже не мешало бы отдохнуть. Кэролайн жаловалась на то, что отдых не удался. Всё трое они время от времени испытующе поглядывали на меня. Очевидно, в глазах моих до сих пор отражался Джош, и этого нельзя было не заметить.

Внезапно дверь распахнулась, и в магазин ворвалась Ребекка. Задыхаясь, пробормотала, что привезла назад одежду и что нельзя ли одолжить у нас денег, расплатиться за такси. Я едва узнала в ней ту понурую даму, которая жаловалась, что ей придется ехать на уик-энд со свиньей-мужем. В ней словно огонь какой-то горел, и она казалась почти красавицей. Да, загорелая Аманда на славу поработала над свиньей! А Мерзавка осталась лишь неприятным воспоминанием.

– Я свободна! Свободна! – воскликнула Ребекка, расплатившись с таксистом и свалив ненужные теперь платья на стул. Потом захлопала в ладоши и сделала несколько танцевальных па.

А потом остановилась и оглядела всех нас. Сперва меня, потом Рика, Гейл и наконец Кэролайн.

– Ну? Какие будут идеи? – спросила она и кокетливо завертелась перед зеркалом. Она помолодела лет на десять, не меньше.

Кэролайн все еще смотрела мрачно, уголки губ скорбно опущены.

– Какие там еще идеи? – проворчала она.

– О, ну не знаю! Хочется кого-нибудь богатого. Свободного. Привлекательного, – сказала Ребекка. – Кого-то, с кем весело и интересно.

Я не знала, всерьез она хочет этого или нет. Возможно, в ней говорила радость, вызванная избавлением сразу от мужа и от Мерзавки. Но Кэролайн не принадлежала к числу тех, кто отказывается принять вызов. Мрачное выражение улетучилось, глаза ее засверкали.

– Ладно! Посмотрим! – сказала она.

И принялась сосредоточенно оглядывать Ребекку. Затем подошла к прилавку и сняла телефонную трубку. Молча набрала номер и взглянула на часы.

– В это время как раз должен быть там… – пробормотала она, словно разговаривая сама с собой.

Настала пауза. Кэролайн развернулась к нам спиной. Затем я услышала:

– Клуб «Херлингем»?.. Нельзя ли поискать Лайонела?.. – Фамилию я не разобрала. – Скажите, что это Кэролайн Аппингем и что это срочно. – Снова долгая пауза. Ребекка заволновалась. Затем Кэролайн бросила в трубку: – Лайонел?.. Мне плевать, что игра в разгаре! Слушай! – Кэролайн снова повернулась к нам спиной, и остальную часть беседы мы не слышали. Потом, уже собираясь повесить трубку, она обернулась к нам и громко сказала: – Ладно, Лайонел! Так, значит, в семь в «Коннот»?.. Да хватит тебе, я знаю, у тебя там столик!.. Да, конечно, скажу ей, не строй из себя идиота!

Я так и не поняла, кто такой этот Лайонел, почему он торчит днем в клубе «Херлингем», в какие игры там играют и зачем он держит в «Коннот» свой столик. Важно другое. Я поняла, что это один из бывших любовников Кэролайн, что он богат и ничем не занят и что до сих пор находится у Кэролайн под каблуком. Я достаточно хорошо знала ее, чтобы понять, что деньги и время, потраченные на Кэролайн, превращают всех ее мужчин в рабов. Все они обожали ее, все были готовы плясать под ее дудку. И если Кэролайн Аппингем решила, что Ребекка – самая подходящая для Лайонела женщина, значит, так и есть, и Лайонелу не отвертеться.

Ребекка ушла, и Рик первым нарушил молчание.

– Черт побери! – воскликнул он. – Бабы готовы выкладывать сотню в сезон какой-то долбаной службе знакомств! Плюс еще по двадцать пять фунтов за каждого урода с гнилыми зубами, который будет сопровождать их на танцульки, а ты только что устроила судьбу этой женщины за просто так, за бесплатно!.. Известно ли вам, дамочки, что здесь у нас настоящая золотая жила? – Он указал на Торквемаду. – С этой вашей говорящей машиной или как ее там, при виде которой все бабье распускает языки, да еще с Кэролайн, которая знает всех и каждого, это ж золотое дно! Брачные брокеры! Консультанты по разводам! Да на этом состояние можно сколотить, а заодно и повеселиться!

Прежде я не слышала, чтобы Рик произносил больше шести слов кряду.

– Ой, не смеши, Рик, – пробормотала Гейл. Смотрела она по-прежнему кисло. – Торгуем себе и торгуем.

Сказать, чтоб Кэролайн смотрела кисло, было мало. На лице ее возникло хорошо знакомое мне выражение. В точности такое же выражение, должно быть, появлялось у нее, когда нянька говорила, что шпинат полезен для здоровья; когда мама извлекала какой-нибудь старинный предмет туалета и говорила, что его можно порезать на кукольные платья; или когда учитель в Итоне упрекал Кэролайн в том, что она опять привезла сына с опозданием.

Выражение это предвещало бурю.

– Ерунда! Блестящая идея! – заявила она и раскинула руки, словно пыталась удержать в них воображаемый девиз. – Знаю! «Прикид. Модельная одежда. Классные партнеры. Мы снабдим вас и тем, и другим!» – И она расхохоталась.

Гейл не сводила с нее глаз. Затем просияла и тряхнула огненной гривой.

– Видит Бог, ты права! – сказала она. – Права, черт побери! Лично я всегда мечтала стать сводницей. – Она тяжело опустилась на край стола и снова уставилась на Кэролайн. – Весь фокус лишь в здравом смысле, не так ли, дорогая? – добавила она. – Ведь если хочешь заиметь новый дом, сперва надо продать прежний, верно? Чистая логика. Как это раньше в голову не пришло? – Она с улыбкой обернулась ко мне: – Анжела, милая, постарайся на минуту выбросить постельные радости из головы и придумать для нашего предприятия подходящее название.

Мне даже и думать не пришлось. Название само слетело с языка.

– «Предприятие „Прикид“»! – выпалила я.

Разве сама я не собиралась пуститься в самое рискованное предприятие своей жизни?..

Глава 7

ПРЕДПРИЯТИЯ

Спала я плохо. Все думала о том, что ночь накануне первой измены очень напоминает ночь перед свадьбой. Нет, конечно, не такой, как была у меня, но старинной, по всем правилам. Свадьбой, когда невеста, лежа в постели в темноте в предвкушении следующей ночи, одновременно страшится ее и жаждет. И еще гадает, как бы избежать неизбежного и что, черт возьми, делать, если ей не понравится это.

Затем я сказала себе: «Не будь идиоткой!» И еще: «Тебе наверняка понравится». Ведь я ничуть не похожа на своих родителей, которые, едва успев зачать меня, проскальзывали по вечерам каждый в свою спальню. Мне всегда нравилось заниматься любовью с Ральфом – по крайней мере вплоть до недавнего времени, когда все это превратилось в сплошное несчастье и чисто механическое занятие, во время которого Ральф думал о «Дяде Ване», а я – о Джоше.

Существовал и еще целый ряд различий. Начать с того, что я нарушала клятву, а вовсе не давала новую. К тому же, если предприятие не завершится успехом, я всегда могу вернуться и начать сшивать расползшийся по швам брак, притворяясь, что это было вызвано временным умопомрачением, что то был неудачный эксперимент, дурацкая ошибка, заблуждение – словом, одна из тех вещей, которые случаются, когда теряешь бдительность. И я вовсе не собиралась до конца своих дней жить с ощущением этой ошибки. Не захочу, так и не буду больше с ним встречаться, вот и все. Тем более, если верить Кэролайн, Джош годится всего на одну ночь. Стало быть, будет всего одна ночь, этим и ограничимся. Спасибо вам и с добрым утром!

И разумеется, все это тоже полная ерунда. Если не следует принимать это событие всерьез, почему я не могу заснуть? Почему ввязалась в этот совершенно абсурдный диалог с самой собой? Словно нахожусь на допросе у некоего дотошного сексолога, который не имеет ни малейшего понятия ни обо мне, ни о ситуации, в которой я оказалась.

Я услышала, как часы пробили два.

Так какова же она, моя ситуация?.. О нет! Только не начинать сначала! Надо отключиться. Надо поспать. Но я не могла спать. Не получалось. Я хотела Джоша, меня даже тошнило от того, как я его хотела. Но, Боже мой, если я не посплю хоть немного, я же вырублюсь завтра вечером после первого же бокала вина.

Спать, Анжела, спать! Ради Бога, усни наконец!

Я все больше возбуждалась и злилась, пытаясь заставить себя уснуть, затем услышала, как часы пробили три.

К моему изумлению, они почти тут же пробили снова, на этот раз – восемь. Я приоткрыла один глаз. В комнату пробивался свет. Я никак не могла сообразить, где нахожусь, прошла ли уже ночь с Джошем, которой я так жаждала и боялась. Сны о нем отделяли меня от реальности.

Я заморгала и окончательно открыла уже оба глаза. На меня смотрел Ральф. Я так и сжалась. А что, если сны и мечты о Джоше отражаются у меня на физиономии? Что, если я говорила во сне?.. Ужас!

– Ты чего это вся извертелась? – заметил он, не спуская с меня глаз. – Заболела, что ли?

Во рту у меня пересохло.

– Да нет, просто жарко было, – пробормотала я.

И не слишком покривила душой.

Затем Ральф заговорил о «Дяде Ване». Он был возбужден и страшно нервничал. До премьеры оставалось две недели. В течение всего ноября театр будет играть спектакль в Вест-Энде, но премьера должна состояться в Брайтоне. Ральф расхаживал по комнате и говорил, говорил. Уже окончательно проснувшись, я пыталась слушать, изображала заинтересованность. Он был уверен, что с этой роли в его карьере снова начнется взлет. Отныне все пойдет просто прекрасно. Люди уже говорят, что после Оливье никто не исполнял роль Астрова столь вдумчиво и интеллигентно. Я издавала звуки одобрения. Да, конечно, я буду на премьере, обязательно. А после можно пойти пообедать, верно? И я останусь у него в гостинице на ночь. И нам подадут завтрак в номер с видом на море. Ну разве не замечательно?

Ральф рассмеялся:

– Ты так говоришь, точно у нас роман. И предстоит провести ночь в гостинице в Брайтоне.

Я растерянно заморгала и не нашлась, что ответить.

Было уже поздно. Я быстро одевалась. Магдалена готовила завтрак. Лучше бы она этого не делала – мне хотелось придать сегодняшнему дню особый, неземной оттенок. Готовя, она напевала что-то по-португальски, чудовищно фальшивя при этом. Как заставить ее заткнуться? Мало того, недавно она открыла для себя такое блюдо, как каша. То было роковой ошибкой. Не знаю, что она с ней делала, но всякий раз, когда подавала на стол, блюдо походило на куски мертвой медузы. Оно тряслось, как желе, когда она ставила перед нами тарелки. Обычно кашу осмеливалась есть только Рейчел, но, поскольку она была в лагере, Магдалена, видимо, решила, что мы должны взять на себя хотя бы часть ее страданий. Ральф был слишком хорошо воспитан, чтобы отказаться, я слишком нервничала. Кроме того, я боялась обидеть девушку. А что, если она вдруг взбрыкнет и уволится, унеся с собой ключи к моей двойной жизни?..

Я сделала над собой усилие. Надо собраться с мыслями. Алиби на вечер и ночь было лживым лишь наполовину, ну… на три четверти. Четверть правды заключалась в том, что один знаменитый модельер устраивал демонстрацию своей новой коллекции в Кентербери. Там он жил. Вход строго по приглашениям. И я попала в число избранных. Приглашение принес в магазин специальный посыльный, и я тут же вспомнила имя человека с внешностью Ивана Грозного, который как-то раз, зайдя в «Прикид», заставил меня примерить паутинку без лифчика, а потом без каких-либо видимых причин подарил ее мне. И Джош выбрал именно этот момент и заглянул тогда в дверь. Смущение и стыд, испытанные мною при этом, до сих пор были живы в памяти. И имя модельера – Данте Горовиц – тоже.

Три четверти лжи заключалось в том, что я сказала Ральфу, будто показ состоится поздно вечером, поэтому мне придется провести ночь в Кентербери. На самом деле показ был назначен на двенадцать дня, вот почему я так торопилась, глотая куски медузы, приготовленной Магдаленой, и размышляя о том, как бы и с чем скормить затем эту еду Фатве.

– Еще не знаю, в какой гостинице остановлюсь, дорогой, – сказала я Ральфу. – Ты в любом случае приедешь с репетиции поздно, так что нет смысла звонить. Увидимся завтра.

Я была потрясена тем, как хладнокровно и гладко могу лгать.

Ральф кивал, мысли его были целиком заняты «Дядей Ваней».

Затем я поднялась наверх собрать вещи. Вынула из шкафа соблазнительный туалет номер один – то самое платье, которое испытала на Ральфе несколько недель назад. Причем с таким успехом, что это едва не вернуло наш брак к исходным позициям. Платье от Сони Рикель, достаточно скромно прикрывавшее живот и с коротенькой черной юбочкой, расшитой золотыми бабочками. Гейл, настоявшая, чтоб я надела его тогда, прекрасно понимала, что я надену его и сегодня, пусть даже совсем ненадолго. Ведь не зря же она не далее как вчера заявила, что считает себя прирожденной сводницей, и при этом еще так многозначительно покосилась на меня. Что несколько противоречило ее неоднократным призывам: «Будь осторожна!»

У меня не было ни малейшего намерения быть осторожной, и Гейл это понимала.

Может, она имела в виду совсем другое? «Не упади, не споткнись»? Но как прикажете соблюдать осторожность, если у тебя роман и ты собираешься отдать себя возлюбленному всю без остатка? Ведь роман – это не капиталовложение, когда делаешь взносы и знаешь, что основной капитал остается нетронутым… В любом случае я уже не ребенок. Не новичок. И вовсе не собираюсь бросаться к ногам Джоша со словами: «Бери меня, топчи ногами. Люби меня, или я покончу с собой!» Мне уже почти двадцать девять. У меня есть муж, у меня есть дочь. У меня наконец есть своя жизнь, которая столь чудесно преобразилась и станет совсем полной, если у меня будет и любовник. Мужчина, который будет обожать, желать, трахать меня, смеяться вместе со мной! Двойная жизнь без всякого чувства вины, взаимных обвинений, требований верности. Итак, я отдаю себя в руки Джошу… Почему бы нет?

Но, Анжела, тут же спросила я себя, как, интересно, это у тебя получится?

Я не знала и не хотела знать. Хотя бы сегодня предпочитаю витать в облаках.

И с этой мыслью я снова полезла в шкаф. И достала серую паутинку, подаренную Данте Горовицём. У меня ни разу не хватило смелости надеть ее. Но, возможно… возможно… когда Соня Рикель с золотыми бабочками проделает подготовительную работу, затем, уже за кофе и бренди, я смогу удалиться в ванную, раздеться, накинуть эту паутинку, и ничего больше на мне не будет… И я уже чувствовала прикосновение рук Джоша, нежно стягивающих с меня эту паутинку, видела, как она бесшумно оседает на пол. А потом на пол летит его одежда. А потом…

Я положила призрачный наряд поверх других вещей и закрыла чемодан. Я улыбалась. Я не могла не думать о том, что если не считать Ральфа и того давнишнего банковского служащего, вечно шелестевшего своими бумажонками, я ни разу не видела мужского члена. Выскочила замуж в восемнадцать, этим и ограничилось. Но теперь, в возрасте уже почти двадцати девяти, разве я не чувствовала себя обделенной в этом смысле? Ведь мужчины, к примеру, все время видят женские груди – на пляжах, на страницах журналов, в чужих окнах, на демонстрациях мод! А где ты увидишь пенис, не говоря уже об эрекции? Все же они не в меру стыдливы, эти мужчины! Или же просто предпочитают скрывать реальность под мифом в надежде, что если застигнут тебя где-нибудь в темноте, ты не заметишь разницы?

Продолжая строить догадки об анатомии Джоша, я вела машину по автостраде М-25 и настолько увлеклась своими размышлениями, что проскочила поворот на Кентербери. И вместо этого въехала в туннель. Нет, решила я, все эти фрейдистские символы и штучки завели, пожалуй, слишком далеко, причем в буквальном смысле. И я постаралась выбросить из головы ночные мечтания и целиком сосредоточиться на насущных дневных проблемах. В Кентербери!

Я понятия не имела, что буду там делать и зачем меня пригласили. Прежде мне ни разу не доводилось присутствовать на показах мод, и я бы ни за что сюда не поехала, если б не необходимость обеспечить себе алиби. На обратной стороне карточки с приглашением была маленькая карта, так что найти нужное место не составляло труда. Особняк Горовица находился в деревне, невдалеке от города, и назывался «Дом старого викария». Снаружи он выглядел вполне пристойно и даже мрачновато, и, подъезжая, я уже воображала себя старым пастором, заехавшим в прежние свои владения с сентиментальной целью проведать, как живут новые их обитатели.

И очень скоро поняла, что пастор бы немало изумился, обнаружив, на что похожа его новая паства. У дверей меня вежливо приветствовал мужчина, на котором не было буквально ничего, если не считать маски на лице и голубой ленточки, кокетливо обвязанной вокруг пениса. Вот уж не думала, что мечты мои сбудутся так скоро да еще при свете дня! Неудивительно, что вход строго по приглашениям. Но приглашениям на что?.. Любопытство пересилило страх и желание немедленно развернуться и уехать.

Анжела, твердо сказала я себе, это всего лишь малая часть, штришок изумительно богатой и разнообразной палитры жизни! Так что не робей!

И я не робела. Я даже набралась смелости и поздоровалась с мужчиной с ленточкой на пенисе. А затем прошла в главный салон. К этому времени я ожидала уже чего угодно и была несколько разочарована тем, что никакой римской оргии здесь, похоже, не наблюдалось и что все присутствующие носили некое подобие одежды, хотя пастор, без сомнения, не счел бы ее за таковую. И на обычную демонстрацию мод, где по подиуму семенят модели, а на хрупких золоченых стульчиках примостились толстые дамы, это тоже не походило. Окна и стены были от потолка до пола завешены черной тканью. Откуда-то из этой черноты невидимые глазу люди издавали какофонию диких визгов и криков. Эти звуки джунглей перемежались громким, учащенным дыханием, какое мог издавать разве что какой-нибудь миссионер, преследуемый племенем каннибалов, или же парочка, достигшая оргазма. Трудно было понять, что именно из двух. Лампы, находившиеся высоко под потолком, то ярко вспыхивали, то затухали, отчего помещение тут же погружалось в почти полную тьму. Затем вдруг вспыхнули и засияли огоньки – зеленые, красные, холодно-голубые, синие, призрачно-белые – и остались гореть. В воздухе густо пахло мускусом.

И тут же комната наполнилась экзотическими личностями. Они расхаживали, держа бокалы с шампанским в длинных пальцах, но не разговаривали, лишь оглядывали себя и других в высоких зеркалах, расставленных повсюду. Лично я видела себя в них раз десять – и всякий раз в новом освещении в зависимости от мигания огоньков. Мужчины – они были в большинстве – все до единого в макияже и пахли духами. Среди них оказалось несколько известных модельеров, впрочем, узнала я их с трудом. Женщины, бесцельно слонявшиеся по залу, походили на насекомых-палочников, с сосками вместо грудей. Должно быть, модели, догадалась я. Они лавировали и порхали в раздушенной толпе, точно некие потерявшие аппетит привидения, уставившись в никуда огромными невидящими глазами. В то время как мужчины глазели исключительно друг на друга и держались за руки. Похоже, все модели вылупились из одного кокона. Их истощенные тела прикрывали знаменитые паутинки Горовица – не хватало лишь паука, которого, по всей вероятности, отпугивали вспышки света.

Я спрятала лицо за бокалом с шампанским, чувствуя себя существом с другой планеты. И время от времени улыбалась.

Но никто не улыбнулся мне в ответ. Никто, похоже, вообще не замечал моего присутствия. И я испытала нечто похожее на облегчение. Ведь я просто не знала, о чем с ними можно говорить.

Вообще это довольно занятное ощущение – вдруг оказаться словно невидимкой. И в течение минут десяти я даже начала получать от этой тусовки своеобразное удовольствие, как вдруг заметила пару устремленных на меня глаз. Этот горящий взгляд, мессиански яростное лицо нельзя было спутать ни с кем. Оно принадлежало Данте Горовицу, самому маэстро. Я все еще пыталась сообразить, следует ли подойти к нему и поздороваться, как вдруг увидела, что он шагает через толпу прямиком ко мне, расталкивая по дороге девушек-палочников и раздушенных мальчиков. Выглядел он в точности как тогда, в магазине, и я чисто инстинктивно поняла, что у него на уме.

Нет сомнений – он намеревается проделать со мной ту же штуку, что и тогда. Я стану его цирковым медведем, подопытным кроликом. Пожалуй, он еще заставит меня танцевать нагишом. Он даже успел подхватить предназначенный для меня наряд – держал его двумя пальцами, и прозрачная ткань мерцала под разноцветными огоньками, точно облачко летнего предрассветного тумана.

А другой рукой он манил меня.

Оставалось лишь одно. Пригнуться, нырнуть и побежать. Модели-палочники бесстрастно следили за мной огромными невидящими глазами. Мужчина у двери поправлял свою ленточку, низко склонив прикрытое маской лицо над голым животом.

И тут вдруг все это мероприятие показалось мне таким бесконечно дурацким, что я не выдержала и расхохоталась. Остановилась и похлопала голого стража по плечу.

– Еще слава Богу, что клипсу к нему не прицепили, верно? – заметила я и дернула за голубую ленточку.

Мужчина так растерялся, что поднял маску. Лицо показалось знакомым. И я осторожно улыбнулась, а затем поспешила прочь, пока мистер Горовиц не догнал меня со своим нарядом из летнего тумана. Я даже не осмеливалась оглянуться.

Был поддень. Я въехала в город и, пытаясь обрести равновесие, зашла в Кентерберийский собор. Затем купила Рейчел майку и еще – чайное полотенце с изображением кентерберийских паломников Чосера 39. В этой дружной компании явно недостает Данте Горовица, подумала я. Потом сидела в соборе и слушала орган, наполнивший своды величавой музыкой Баха. Еще несколько лет торговли тряпками, решила я, и, глядишь, окончательно приду к Богу.

Время тянулось томительно медленно. Я бродила по улицам, глазела на витрины. Купила пару книг в бумажных обложках, зашла в местный музей. Выпила чаю с лепешками домашней выпечки и малиновым джемом. Затем, около половины пятого, поехала в Лондон. Самое главное – не встретиться с Кэролайн. Гейл обещала дождаться меня – ведь перед таким важным свиданием просто необходимо выпить. По ее уверениям, выпивка должна успокоить нервы и заглушить чувство вины. И подогреть страсть.

– Бог знает, как только обходятся трезвенники! – добавила она. – Не понимаю… Может, поэтому все они такие самодовольные и напыщенные.

На всем обратном пути я гадала, о чем думает сейчас Джош. Надеюсь, что обо мне.

– Ну? – воскликнула Гейл, увидев меня. – Как там было?

– Противно. – Вот и все, что я могла ответить.

– Так и знала! Все мужчины похожи на девушек, а девушки – на мальчиков. Наверное, и Кейдоген тоже был?

– Кто?

– Ну, у двери. Обычно он дежурит у двери. Любовник Данте. Данте Inferno 40, как его называют. Член парламента. Поэтому и носит маску. Расценивает свое членство в слишком буквальном смысле, я бы еще сказала… Разумеется, рьяный тори. Носит голубую ленточку, если ты успела заметить. Нет, правда, на нем была ленточка? Голубая, да? Наверняка подарил какой-нибудь избиратель в знак благодарности. Правда, не совсем понимаю, за что его можно благодарить!

Тут она устала сохранять серьезную мину, лицо так и расплылось в улыбке.

– Гейл, – сказала я, – думаю, мне просто необходимо выпить.

Было семь, на улице стоял теплый сентябрьский вечер. Странно было спускаться в примерочную, за шторками которой исчезали каждый день наши покупательницы, чтоб затем появиться в совершенно обновленном виде – не только внешне, но и внутренне, готовыми изменить всю свою жизнь. Я наблюдала за собственной трансформацией в зеркале и думала о том, насколько круто изменится теперь моя жизнь. Ведь отныне мне предстоит жить с тайной… Интересно, но эта перспектива мне, похоже, нисколько не претит. Затем я поняла, что живу с тайной вот уже в течение многих лет. Ведь никому не ведомо, что в моей с Ральфом жизни многого недоставало, а теперь с каждым днем недостает все больше. Возможно, она всегда была такова, моя жизнь: ведь я выходила замуж не за мужчину, а за его блеск и славу. Да и он женился не на мне, а на уступчивой молоденькой любовнице. Нет, я вовсе не стремилась расстаться с ним. Мы были друзьями, у нас росла Рейчел, мы достаточно хорошо знали друг друга и через многое прошли вместе. Привычка делает человека слепым. А мне нужно было нечто большее, мне хотелось электрического заряда, без которого жизнь кажется серой. О, Джош, освети же эту тьму!

Как странно, что критические моменты в жизни человека зачастую проходят незамеченными. Наверное, подумала я, сегодня тот самый день, когда я наконец поняла, что моему браку пришел конец. И все, что от него осталось, напоминало лишь эхо в пустоте, к которому я все еще прислушивалась, страшась тишины, которая должна была последовать за ним. Нет, я не настолько храбра, чтобы совсем от него отказаться.

Теплый ветерок коснулся моих плеч и шеи. Интересно, подумала я, будут ли у него сегодня открыты окна? Теплый ветер и лунный свет… Его тело и мое… Я вздрогнула.

И снова взглянула на свое отражение в черном платье от Сони Рикель. Если отныне предстоит жить с тайной, лучше не надевать этот наряд слишком часто. До сих пор остается загадкой, почему это он с меня не спадает. Ладно, если даже и упадет, никто не рискнет сравнить меня с палочником.

Уже почти половина восьмого. Мой колдовской час. Я распустила волосы. Теперь они свободно падали на плечи – настоящая колдунья. Прекрасно… Я нервничала. Словно золотые бабочки, которыми была расшита юбка, трепетали у меня в животе. Эта мысль вызвала улыбку. Несколько капель духов «Джой»… последний взгляд в зеркало проверить, не пошла ли я пятнами от волнения, и все готово!

– Бог ты мой! – воскликнула Гейл. Оглядела меня и состроила смешную гримасу. – Ну что тут сказать… должно быть, когда твоя беременная мамочка возносила Господу молитвы, чтоб он не обидел ее дитя красотой, они были услышаны дважды.

Бренча ключами, она повела меня к двери, вышла следом, все заперла, включила сигнализацию. Затем обернулась и еще раз оглядела меня с головы до пят:

– Лучшей рекламы для адюльтера, чем ты, дорогая, пожалуй, еще не видела!

Я выждала секунду-другую, пока Гейл не свернула за угол. И нажала на кнопку звонка. Разнаряженная, с чемоданом в руке, я наверняка привлекала внимание всей Пимлико-сквер. И дураку понятно, чем это я собираюсь заняться. Я покосилась на ресторан «Треви». И с облегчением заметила, что Ренато у окна не видно.

Дверной замок щелкнул. Слава Богу! Я скользнула в подъезд и подняла глаза. Джош стоял на площадке и смотрел на меня сверху вниз. На нем были черные джинсы и белая рубашка с распахнутым воротом. Длинный шрам на шее терялся в рощице темных волос на груди. Господи, до чего же сексуально! Опершись на перила, он слегка наклонился, на губах его играла небрежная улыбка. Как, черт возьми, ему удается сохранять хладнокровие? Богатый опыт, не иначе. Сколько десятков женщин впускал он вот так в подъезд, не произнося при этом ни слова, глядя на них сверху вниз, как на каких-нибудь уборщиц, которых вызвали помыть полы или окна? «Сегодня заказывали Torte aux pommes 41, не так ли, мистер Келвин?»

Лестница казалась бесконечной. Золотые бабочки окончательно обосновались в животе и устроили там бешеную пляску. Я чувствовала на себе неотступный взгляд Джоша. Еще бы ему не смотреть на меня в таком-то платье!..

Наконец я достигла площадки у входа в квартиру. И остановилась. Бабочки – нет. Я даже умудрилась поднять на него глаза и только тут заметила, что улыбка на его лице исчезла. По-прежнему молча он подошел, взял чемодан и вежливо пропустил меня в квартиру. Затем закрыл дверь и взял меня за руки. Секунду смотрел широко раскрытыми глазами, потом отпустил руку и легкими, точно перышки, прикосновениями пальцев погладил по щеке и плечам. Вот пальцы его скользнули ниже. Бабочки в животе окончательно разбушевались, во рту пересохло.

А он все не спускал с меня глаз.

– Ну вот, – тихо сказал он. – Вот!

Я поразилась, что столь короткое слово может передать так много. Оно означало: «Вот мы и здесь наконец… одни… Ты так прекрасна… и желанна… и я хочу заняться с тобой любовью… и, похоже, слова нам больше не нужны…»

– Вот! – улыбнувшись ему, эхом откликнулась я.

И закрыла глаза. Он привлек меня к себе и поцеловал.

Затем подхватил на руки и понес в спальню. Там царил полумрак. Я чувствовала слабое дуновение ветра из раскрытого окна. Платье соскользнуло с плеч, и теперь ветер ласкал мое обнаженное тело.

Его руки и губы делали то же самое. Я отвечала ему поцелуями. Прежде мне был неведом такой голод по мужчине. Казалось, что до сих пор, вплоть до этого момента, я спала и лишь теперь проснулась. Я покрывала поцелуями всего его, хотела всего его. И медленно опустилась на кровать, и мы занялись любовью. И теплый ночной бриз ласково гладил наши тела. Мы наслаждались друг другом во тьме и при лунном свете, то была первая настоящая ночь любви в моей жизни. Мы засыпали обнявшись, просыпались и снова испытывали неутолимый голод. Он был моим любовником, и я ощущала себя обновленной.

Где-то вдалеке часы пробили полночь. Джош лежал, прижавшись щекой к моей груди. Вздрогнул и тихонько застонал:

– Я же должен был накормить тебя!

– Ты это сделал, – шепнула я. Тишина, затем тихий смешок:

– Ну тогда хорошо…

Он приподнял голову, сжал мою грудь в ладонях и легонько провел языком сперва по одному соску, потом – по другому.

– Можем устроить полуночный пир, – сказал он. – У меня все готово. – Я видела лишь очертания его головы, вырисовывающиеся на фоне окна. – Ты как?

Я погладила его по щеке:

– Что ж, попытайся меня удивить! Он соскочил с кровати:

– Погоди секунду, не вставай.

И вышел в гостиную. Я слышала, как отворилась и захлопнулась дверь, затем звуки шагов в соседней комнате. Через некоторое время он сказал:

– Теперь можно!

Я встала. Сквозь щель под дверью в спальню пробивался лучик света. Я, обходя мебель, осторожно пробиралась к нему. Прежде я не замечала, что у него есть вторая комната.

И вот я распахнула дверь и остановилась на пороге. Мягкий свет освещал нашу трапезу. В мерцании высоких темно-зеленых свечей был виден стол из красного дерева, уставленный серебряными приборами и узкими бокалами. В центре на огромном блюде красовалась семга, нарезанная тонкими пластами и украшенная желтыми кружочками сладкого перца по краям. По одну сторону от нее стояла деревянная миска с красно-зеленым салатом, по другую – мисочка с майонезом и пучками зеленого укропа. Рядом стояло ведерко для льда и прозрачная стеклянная ваза с персиками.

Из темноты с дальнего конца комнаты донесся хлопок – это Джош открыл шампанское. Подошел и поставил бутылку в ведерко.

Затем обернулся и взглянул на меня:

– Мне страшно нравится твое тело в лунном свете…

– А мне – твое, – ответила я. На шее и плечах Джоша все еще блестели капельки пота. Тело сильное, мускулистое. – И еще я… страшно счастлива.

Он улыбнулся и взял бокалы:

– И еще, наверное, страшно хочешь пить?

Он налил шампанское и протянул мне бокал. И приподнял свой.

– Ты выглядишь невероятно сексуально.

– Чудесно! – сказала я и подняла свой бокал. – А теперь скажите мне, мистер Келвин, когда вы в последний раз ужинали с голой дамой?

Он изобразил удивление:

– Да я только этим и занимаюсь, миссис Мертон. В особенности – по ночам.

– Чудовище!

Он расхохотался.

Затем подозвал меня к столу. Мы уселись и принялись за еду. Почему-то показалось, что ножи и вилки совершенно лишние, и мы ели прямо руками. Я облизывала его пальцы, он – мои. Мы целовались, пили шампанское, менялись бокалами. Поедание персиков в обнаженном виде превратилось в весьма возбуждающий процесс. Сок стекал у меня по подбородку и груди. Джош наклонялся и слизывал его. Я дрожала от возбуждения.

– Ты специально все так спланировал, правда? – задыхаясь, спросила я.

– Конечно!

Джош откинулся на спинку стула, в глазах его мерцал лукавый огонек, замеченный мною еще в первую минуту нашего знакомства.

– Знаешь, я для тебя тоже кое-что приготовила, – сказала я.

Он подался вперед, опустил подбородок на руки:

– Показывай! Жду не дождусь!

– Придется подождать.

Я провела пальцами по длинному шраму на шее, поцеловала его. Потом поднялась и пошла в спальню. Достала из чемодана серую паутинку от Данте Горовица, накинула ее. В самый раз, чтобы прикрыть один-два прыщика, если б они у меня имелись.

Затем вошла в освещенную свечами гостиную.

– Помнишь это? – спросила я, следя за выражением лица Джоша. – Только на этот раз я надела его специально для тебя. Буду твоей подружкой, леди-паутинкой. Надеюсь, ты не боишься пауков?..

Секунду на лице его сохранялось удивленное выражение. Затем он вздрогнул, точно пронзенный электрическим током, и поднялся из-за стола. Одновременно с ним поднялся, точно верный и неутомимый слуга, его пенис.

– Джош, – смеясь, пробормотала я и отступила на шаг, – последний раз я видела этот орган буквально сегодня, только на нем была повязана голубая ленточка. – Но он и не думал салютовать мне подобным образом!

Джош без долгих слов сгреб меня в объятия. Паутинка осела на пол, я – вслед за ней. Мы занимались любовью при свете свечей, и пахло от нас шампанским и персиками.


«Предприятие „Прикид“» принадлежало к тому разряду идей, которые, едва придя в голову, кажутся совершенно замечательными, а к следующему утру представляются весьма туманными. К тому же ее просто вытеснили из головы последние события моей личной жизни.

Но Кэролайн, в отличие от меня, ничего не забыла. Видно, ей настолько опротивело длительное безделье, что теперь она так и кипела энергией, готовая переделать весь мир. Ну если не весь, то хотя бы ту его часть, что имела непосредственное отношение к нашему магазину.

Она была совершенно поглощена своими мыслями и, похоже, не замечала, в каком расслабленном и затуманенном состоянии явилась я утром, спустившись на ватных ногах из квартиры Джоша и спрятав чемодан за круглыми боками Торквемады. Я благодарила судьбу за то, что Кэролайн пребывает в таком состоянии, ибо весь прошлый год она была склонна приписывать даже малейшие изменения в моем настроении появлению очередного любовника. Теперь же, когда я действительно завела любовника, она вовсе этого не замечала. Она так и горела стремлением созидать.

– Давай, Анжела! – нетерпеливо воскликнула она. – С чего это ты, черт возьми, такая вареная сегодня? Давай выкладывай свои соображения!

У меня не было соображений. Куда больше, чем устройство и переустройство чужих браков, меня волновал собственный – вернее, то, что от него осталось после моей грандиозной измены. Как я поеду домой? Что скажу Ральфу? Заметит ли он с первого взгляда, что я всю ночь напролет трахалась с другим мужчиной? И если это и есть начало моей двойной жизни, как сделать так, чтоб эти половинки не соприкасались?

Да и потом, вне зависимости от обуревавших меня сомнений и мыслей, сама идея создания предприятия на базе «Прикида» теперь казалась банальной и чертовски глупой. Такого рода игры и манипуляции скорее по части Кэролайн, которая всегда воображала, что может управлять жизнями других женщин лучше, чем они сами, только потому, что являлась истинным гением по части подбора нарядов для дам. Она вдруг вообразила, что с той же гениальностью сможет подбирать людям любовников и любовниц.

– Ты вдумайся хорошенько, – сказала она, выпроводив очередную покупательницу. – Десятки несчастных женщин, заходящих к нам в магазин, готовы отдать что угодно, лишь бы сбагрить своих мужей с рук, но только не знают, бедняжки, как к этому подступиться. Предлог. Вот все, что им нужно. Так предоставим им этот предлог, сведем их мужей с кем надо! Что мы теряем в конце-то концов?

Жена известного священника методической церкви, тихо подыскивая скромный костюм для пожилой дамы, уставилась на нас, изумленно округлив глаза. Но Кэролайн словно не замечала.

– Бог ты мой! – продолжила она. Жена священника уловила знакомое слово и насторожилась еще больше. Кэролайн оседлала своего любимого конька. – Выходишь замуж в двадцать! Что это означает? Да то, что в течение лет шестидесяти ты будешь видеть рядом на подушке одну и ту же физиономию! Ничего себе, приятная перспектива!.. Уже не говоря о том, что ни у одного из мужиков не хватит соков протянуть так долго. А потому имеет смысл сбагрить залежалый товар с рук, пока он совсем не залежался, верно? И вот тогда ты можешь начинать все сначала! Ура! – Она мечтательно улыбнулась. – Только представьте! Можно устраивать выездные испытания по уик-эндам! Подходит – не подходит… Вот это жизнь!

И она расхохоталась. Жена священника продолжала сурово и скорбно взирать на нее. На лице – ни тени улыбки. Тут Кэролайн вдруг обернулась к нам с Гейл.

– Но главная проблема в том, с кем потом свяжется муж. Чтобы содержать две семьи, никаких денег не хватит, это и ослу понятно! Причем в подобных случаях больше всего, как правило, страдает первая жена. Кому это нужно, чтоб его подобрала какая-нибудь сука и высосала все до последнего пенни? А следовательно, – и Кэролайн постучала пальцем по прилавку, словно какой-нибудь спикер на трибуне, – следовательно, надо найти ему миссис Что Надо! Вот ответ! Идеальный развод!

Она торжествующе взмахнула рукой и обернулась, точно ожидая аплодисментов от воображаемой аудитории. Прямо на нее глядела супруга священника-методиста – глаза круглые и холодные, как камешки, челюсть отвисла. Бледные губы женщины шевелились, будто она пыталась выговорить какие-то слова и не могла. Затем челюсть захлопнулась, женщина брезгливо передернулась, нахмурилась и вышла из магазина.

Несколько секунд стояла полная тишина. Мы с Гейл молча переглядывались.

– Знаете что, дорогие мои, – выдавила наконец Гейл, – той дамочки, которая только что вышла, в нашем списке точно не будет, могу гарантировать.

Кэролайн лишь пожала плечами.

Однако чуть позже, в тот же день, случилось нечто, заставившее меня заподозрить, уж не подстроила ли все это Кэролайн специально. В магазин вошла нервная женщина лет сорока с небольшим. Она начала расхаживать вдоль рядов с костюмами и платьями, стараясь держаться как можно незаметнее, что, следует отметить, при ее внешности было совсем нетрудно. Одета она была в заурядный осенний твидовый костюм. Вообще весь вид у нее был какой-то невыразительный. Волосы цвета перца с солью красить она давным-давно перестала. Впечатление было такое, словно вообще все краски оставили ее. И у меня возникло подозрение, что и муж, должно быть, поступил так же.

Мы с Кэролайн были заняты с другими покупателями, поэтому к ней подошла Гейл. Подобрала ей какой-то неброский туалет и сопроводила вниз, в примерочную. Выйдя из нее, женщина глядела уже веселее, приняла чашку кофе и уселась вместе с Гейл рядом с Торквемадой.

Просидели они там почти до закрытия.

Огненные волосы Гейл были в еще большем беспорядке чем обычно, – верный признак того, что Торквемаде удалось выудить сенсационное признание. Женщина, заплаканная, но с просветленным лицом, удалилась в примерочную переодеться в осенний твид и вскоре после этого покинула магазин с костюмом, который подобрала ей Гейл.

– Ну вот вам, пожалуйста, еще одна история! – вздохнула Гейл. – Только на сей раз все обстоит, пожалуй, хуже, чем обычно!

Глаза Кэролайн загорелись охотничьим блеском. Она заперла дверь в магазин и уселась на край прилавка, болтая ногами, с бокалом вина в руке.

– Ну?

– Бедняжка! – пробормотала Гейл, удрученно качая головой.

Она была права: знакомая история, только еще хуже, чем обычно. Женщина была замужем за физиком, профессором университета, который даже однажды выдвигался на Нобелевскую премию. Ему удалось взлететь столь высоко только благодаря поддержке жены. Сама она бросила собственную исследовательскую работу и все эти годы подрабатывала печатанием на машинке и растила четверых детей, один из которых был к тому же умственно отсталым. Муженек, по выражению Гейл, подтрахивался на стороне, но что делать, все амбициозные мужчины таковы. Жена, естественно, переживала, но принимала как данность. Тем более что он был внимателен к ней и заботлив. Вплоть до последнего времени, когда его угораздило бешено влюбиться в свою двадцатилетнюю студентку, с которой, по его словам, он чувствовал себя просто Робертом Редфордом. Он снова ощущал себя молодым, он был готов начать новую жизнь. Весь мир – у его ног…

– Короче, он просто не вылезает из постели этой студенточки, – с печальным смешком добавила Гейл. А затем продолжила: – Разумеется, он чувствует себя страшно виноватым и все такое. Но мужчина есть мужчина, так уж он устроен, что тут поделаешь, вот что он ей внушал. Ну, типа: «Ты всегда была мне хорошей женой, дорогая, но это просто свыше моих сил…» – Приложив руку к сердцу, Гейл изобразила профессора: – «Да, ты была совершенно замечательной женой, и поверь, мне просто невыносимо видеть тебя несчастной! Нет, правда! И еще, я очень хочу, чтобы мы остались добрыми друзьями. Но я просто не в силах отказаться от своего счастья! Она подарила мне новую жизнь! Границы мира раздвинулись, я готов горы свернуть!» – Гейл громко фыркнула. – Словом, сами понимаете, талдычит всю эту муть, от которой любого нормального человека просто тошнит.

Как бы там ни было, но судьба распорядилась так, что профессор твердо вознамерился жить со своей куколкой, жениться на ней, возможно, даже завести детишек. Словом, самые радужные перспективы.

– Здорово, правда? А вот перспективы у его дуры-жены темны, как ночь. Бедняжка! Причем, заметьте, она бы не возражала, если б этот мерзавец исчез из ее жизни вместе со своей квантовой теорией и прочей жуткой скукотищей, старый козел!.. Но профессорской зарплаты, даже если ему и дадут эту гребаную нобелевку, никак не может хватить на две семьи и целую кучу ребятишек. Нет, это еще не все, погодите! – Гейл тряхнула копной волос. – Знаете, что выяснила его жена? Этого козла угораздило перетрахать половину молоденьких мальчиков, студентов с факультета!

– Может, они просто занимались исследованиями? – предположила я. – Разве не этим занимаются физики, ищут всякие там черные дыры?..

Кэролайн сделала вид, что шокирована.

– Анжела, как можно! – И тут же расхохоталась: – Не такие уж они черные, полагаю. Над каждой светится табло: «Вход свободен!»

Гейл сурово оглядела нас обеих.

– Прямо как школьницы, сплошные глупости и гадости на уме! – пробормотала она, пряча улыбку. Затем отпила глоток вина.

– Так, что там еще говорит наша кофейная гуща? – продолжила Гейл. – А говорит она, что эта сучка-студентка выскочит замуж за нашего нобилянта, проживет с ним какое-то время, построит из себя благородную леди, пока не надоест, а потом, лет через пять, истощив все его денежные и сексуальные ресурсы, бросит его и найдет себе кого-нибудь помоложе. И все сойдет ей с рук, потому как дядя этой куколки – знаменитый адвокат, спец по разводам. И дело кончится тем, что профессор запьет с горя, начнет шляться с проститутками, окончательно разорится. Бог еще знает что… А девица загребет его дом, алименты на детей плюс к тому вполне приличное содержание, на что пойдет вся его пенсия. А тем временем добрая женушка номер один будет куковать себе в паршивой квартирке с пишущей машинкой и четырьмя ребятишками, один из которых слабоумный. Да вдобавок хроническая депрессия и прочие прелести. Вот так, мои дорогие! Как вам этот рай на земле?

Настало молчание. Гейл вертела в пальцах пачку счетов. Внезапно Кэролайн вскочила на ноги:

– Ну вот, теперь поняли? Ей следовало подобрать своему старому козлу женщину поприличнее. Такую, которая поладила бы с ней и с ним.

Вообще-то, если подумать, – хихикнула я, – все это очень похоже на торговлю тряпками. Ты покупаешь новое платье, и оно тебе очень нравится. Но потом, поизносившись, надоедает. Но ведь далеко не каждая выбросит такое платье на улицу, верно? Нет, платье приносят сюда, и мы подбираем для него подходящую покупательницу. Чтоб было по размеру, чтобы шло. Так почему бы не проделать то же самое и с мужьями? Чтоб подходили по всем параметрам и размерам?

Я засмеялась. Кэролайн криво усмехнулась:

– О Господи, до чего же ты вульгарна, Анжела! – Затем лицо ее приняло загадочное выражение. – Но вообще-то ты на сто процентов права! – воскликнула она. – «Предприятие „Прикид“»! А это первая наша клиентка! Как вам?

Гейл залпом допила вино, подозрительно покосилась на Кэролайн, потом – на часы и потянулась за пальто:

– Обе вы окончательно рехнулись, вот что! Я ухожу!

Может, мы и рехнулись. Но идея перестала казаться банальной и глупой. Все выстраивалось с абсолютной четкостью.

– Сестринская община, вот в чем суть, – сказала я. – Просто рассуждаем о сексуальной жизни мужчин, как они рассуждают о нашей.

Гейл остановилась у двери. Затем обернулась и усмехнулась:

– Ах вот оно что! Надо же, сестринская община! Господи Иисусе! Уж лучше тогда назваться сестрами милосердия. Я же в конце концов католичка, или вы забыли?

Мы заперли магазин и вышли. Я молила Бога, чтобы Кэролайн не устроила мне допроса по поводу чемоданчика. Но мысли ее были заняты совсем другим.

– Есть шанс позабавиться, Анжела! Членовредительство, вот что это будет! Самое настоящее членовредительство!

Продолжая вести машину, она высунулась из бокового окошка.

– Надо собраться и обсудить! – прокричала она. – Заходи как-нибудь вечерком, сообразим в лучшем виде!

Слова «в лучшем виде» утонули в скрежете металла. Исходил он от машины, что ехала впереди. Кэролайн, похоже, не обратила внимания и, прибавив скорость, проскочила на красный вместе с куском переднего крыла от пострадавшей машины.

Я ехала домой и чувствовала себя совершенно измученной. Слишком уж долгими выдались прошедший день и ночь. К тому же меня разбирало любопытство. Покажется ли дом прежним после всего, что произошло?

В этот вечер, в конце лета, на лужайке и в парке уже пахло осенью. Ласточки стремительно и совсем низко пролетели среди каштанов – верная примета, что будет дождь. Сосед, рекламный агент, шагал к двери своего дома с большим букетом цветов для вечно печальной жены – верная примета, что без измены не обошлось. По лужайке для крикета хромала на трех лапах собака – верная примета, что не обошлось без Фатвы. Я уже приготовилась увидеть на коврике у двери недостающую лапу – в качестве своеобразного презента. Но там валялась всего лишь открытка от Рейчел – совершенно сумбурная, описывающая лагерные радости и развлечения. Вместо подписи красовалась улыбающаяся рожица и целая россыпь: «Целую, целую, целую!»

Господи! Да ведь ей уже буквально на следующей неделе в школу! Только тут я поняла, что со времени, когда Кэролайн бурно ворвалась в мою жизнь, прошел целый год. За это время я многое успела – завести процветающий бизнес и не менее занимательного любовника. Правда, Кэролайн не имела к этому прямого отношения, но я была уверена – без нее вряд ли получилось бы. Это она придала мне уверенности и смелости переступить за рамки размеренной и безопасной жизни, рискнуть, двинуться грудью напролом. Как она однажды сама со смехом заметила: «Боже, у тебя имеется грудь, и очень даже неплохая! Грех не воспользоваться!»

Я приняла ванну, переоделась в майку и джинсы и выпроводила Магдалену на вечер, дабы она не приготовила мне на ужин чего-нибудь этнического. Затем сделала себе омлет, открыла бутылку вина и принялась размышлять над официальной версией вчерашнего вечера – на тот случай, если Ральф вдруг спросит. Несколько раз прорепетировала про себя ответ, улыбаясь при мысли, что и Ральф тоже сейчас репетирует.

Я все еще пыталась решить, стоит ли рассказывать ему о мужчине с голубой ленточкой на пенисе, как вдруг хлопнула дверь, и я увидела Ральфа. На меня он даже не посмотрел. Выглядел усталым и озабоченным. Похоже, он вообще забыл, что я отсутствовала ночью.

– Привет, дорогой! – сказала я.

Ответом было некое нечленораздельное мычание, в котором звучала боль. Затем:

– Привет…

И все! И никаких тебе «дорогая» или «Рад тебя видеть», нет! «Позволь обнять тебя» – тоже нет. «Страшно по тебе соскучился» – тоже ничего подобного. Стало быть, он вовсе не скучал по мне, не хотел обнять, и вообще ему совершенно безразлично, дома я сегодня или нет. А может, и завтра я ему тоже буду не нужна, и послезавтра, и после-послезавтра тоже… И, о Боже, с ужасом поняла я, если бы он репетировал роль Макбета, то начал бы декламировать мне отрывок.

Но этого не произошло. Вместо реплик из «Макбета» прозвучали следующие слова:

– Есть что-то в этой чертовой роли, чего я никак не могу уловить. И меня это страшно тревожит, страшно!..

И в ту же секунду преобразился. Словно состарился – глаза смотрят устало, из них исчезла вся прежняя жизнь, уголки губ опустились, и от них протянулись глубокие скорбные морщины.

– Расскажи! – потребовала я.

В самом начале пьесы, объяснил Ральф, Астров беседует со старой нянюшкой. Та вспоминает, как молод и красив он был, совсем не то, что сейчас. И слишком много пьет.

– И тут я ей говорю: «Да… В десять лет другим человеком стал». И вот я никак не найду верной интонации.

Я пробормотала нечто вроде того, что лично мне эта фраза кажется вполне обыденной и прямолинейной, однако, не будучи актрисой, я, возможно, не улавливаю каких-то нюансов. Но Ральф не слушал. Весь уйдя в себя, расхаживал по комнате и удрученно качал головой. Автоматическим жестом, точно робот, принял из моих рук и выпил бокал вина. «Господи, ну и тоска», – подумала я. Меня так и подмывало сказать ему: «Боже мой, Ральф, как бы ты ни произнес эту гребаную реплику, публика все равно поймет. Ведь ты всего-то и хочешь сказать, что за десять лет стал другим человеком. И для того, чтобы понять, что тут имеется в виду, не нужно быть Аристотелем».

А потом вдруг до меня дошло. Ведь Ральф играет вовсе не Астрова! Он играет себя! Да, все сходится. Мы живем вместе вот уже почти десять лет, и за эти десять лет Ральф действительно стал другим. Куда более скучным. Неудивительно, что эта самая реплика стала ему поперек горла.

Я уже начала сомневаться: а есть ли вообще Ральфу до меня дело? Возможно, истинную любовь он способен испытывать только к себе, вернее – к тому персонажу, роль которого в данное время играет. Влюбленный в себя Ральф корчил перед зеркалом рожи. И если я оказывалась между ним и этим зеркалом, то перепадало любви и мне. Но стоило только сдвинуться с места – и вся любовь пропадала, как и мое отражение.

А что, если я чертовски к нему несправедлива? Глядя на Ральфа, я пыталась увидеть в нем человека, которого любила, рядом с которым хотела прожить всю жизнь и состариться. Возможно, он все тот же, а вот кто изменился, так это я. И тут впервые за весь вечер я почувствовала себя виноватой. Все мысли и чувства были устремлены к Джошу. Тело мое оставалось с ним; я почти физически ощущала, что излучаю некую энергию, отталкивающую Ральфа.

– Хочешь, накормлю тебя ужином? – устало спросила я.

Он взглянул на меня так, словно не слышал.

– «В десять лет другим человеком стал»! – воскликнул он, ломая руки и с загнанным выражением на лице. – Так лучше, да?

Нет, не только я изменилась.

– О, совершенно замечательно, дорогой! Так ты будешь ужинать или нет?

– «В десять лет другим человеком стал…» – снова произнес он, на сей раз с оттенком грусти.

Это будет продолжаться до бесконечности, подумала я. Налила себе еще бокал вина и уткнулась в вечернюю газету. И между строками, описывающими последний визит в Боснию госсекретаря США, вдруг услышала голос Джоша: «Мне страшно нравится твое тело в лунном свете…»


Итак, я стала любовницей, приходящей на ленч.

Я не знала, чем занимается Джош по вечерам. Оставалось лишь надеяться, что если буду достаточно требовательной к нему днем, то особых сил, чтобы разгуляться вечером, у него не останется. Впрочем, если говорить о Джоше, уверенной в этом быть нельзя. Сексуальные его аппетиты просто поражали воображение. В моем присутствии он перманентно пребывал в состоянии эрекции. Я же – преимущественно в горизонтальном положении.

Днем я ревнивым глазом следила из окна за входом – проверяя, не шмыгнула ли в подъезд какая-нибудь аппетитная блондиночка, не нажимает ли она на звонок. К несчастью, теперь он работал вне дома, делал какую-то выгодную заказную работу по модам. И я, стараясь пригасить чувство ревности, звонила ему в ателье – убедиться, что он действительно там. Вот этого делать никак не следовало.

– Я работаю, милая, работаю! Ясно тебе?

И я перестала звонить и решила, что буду верить ему.

Гейл так и кипела, вовсю демонстрируя свой ирландский темперамент, раздираемая противоречиями между ролью тайной соучастницы и матери-настоятельницы. Даже речь ее стала карикатурой на ирландское происхождение.

– Боже ж ты мой, дорогуша! Ты только скажи на милость, ну как я могу толкать какой-нибудь старой шлюхе платье, когда ты только и знаешь, что скакать, как коза, туда-сюда, наверх и вниз, а я должна, вишь ты, притворяться, что по лестнице шастает какой-то там долбаный водопроводчик!

Кэролайн, мысли которой были целиком поглощены новым предприятием, казалось, ничего не замечала. Лишь жаловалась на мою занятость и на то, что я не хожу теперь с ней на ленч в «Треви».

– Ты что, на диету, что ли, села, Анжела? Но это ж просто смешно, с твоей-то фигурой!

Я высказала предположение, что она должна быть счастлива тем фактом, что отныне Ренато всецело принадлежит ей. В ответ она лишь скорчила гримасу и отмахнулась. С тех пор как ей не удалось выбить из Ренато приглашения на ферму в Тоскане, где они предались бы бурным летним забавам на лоне природы, она вычеркнула его из списка потенциальных любовников. Или так по крайней мере утверждала.

– А где же твой гонщик Формулы-1 из Рима, Кэролайн? – как-то спросила я. – Ну тот, что с тремя яйцами?

Она злобно фыркнула. Очевидно, он отправился на очередные гонки или нашел другое пристанище для подзаправки и демонстрации своих уникальных анатомических особенностей.

– Скажи, Анжела, ты ведь вроде бы свободна сегодня вечером? – спросила Кэролайн, проигнорировав мой вопрос о гонщике с тремя яйцами. – Надо поговорить о деле. Обсудить, что мы собираемся организовать и как. Давай подваливай к семи, ладно?

Я уже давно не была у Кэролайн. Патрик, по ее словам, собирался на очередную пьянку в Сити. У Ральфа, насколько мне было известно, сегодня генеральная репетиция, вернется он поздно. Магдалена обещала угостить Рейчел каким-то национальным португальским кушаньем, которое грозилась приготовить вот уже несколько недель. Нечто под названием «текавай».

– Я делать текавай! – сияя, сообщила она.

Опасаясь за здоровье дочери, я спросила, что представляет собой это блюдо. Но Магдалена лишь широко развела руками и просияла, как солнце. Из чего я сделала вывод, что кушанье, очевидно, включает все мыслимые и немыслимые компоненты – некий португальский эквивалент паэльи, сдобренный жгучими португальскими специями и непременно напоминающий по виду ядовитую медузу. Я оставила Рейчел записку с напоминанием, что, оправившись от угощения, она должна немедленно сесть за уроки, а Магдалене оставила денег на закупку всех необходимых ингредиентов. Рейчел обещала помочь донести ей все, сияя, добавила Магдалена. Представляю, что будет твориться на кухне, когда я вернусь.

Кэролайн открыла дверь, продолжая болтать по телефону. Я стояла и смотрела из окна в сад, пока она отдавала целую серию распоряжений. И вспомнив, что как раз сегодня магазины закрываются поздно, представила, как на другом конце провода ее раболепно выслушивает продавец из «Джон Льюис» 42.

Затем возникла Саманта.

– Тебе пора, мама! – громко объявила она. – Ты не забыла, что сегодня у нас в школе собрание?

Не успела она сказать это, как я заметила на письменном столе блокнот. На первой странице рукой Кэролайн были выведены крупные красные буквы: «Шк-ое сабр.».

– Ладно, иди и не мешай! Ты как думаешь, с чего надо начать? – спросила она, войдя в гостиную и протягивая мне стакан водки с тоником. Такой крепости, что от одного глотка у меня буквально глаза на лоб полезли.

– Начать следует с того, Кэролайн, – ответила я, – что больше мы не выпьем ни капли этой отравы. Пока не придумаем и не запишем хотя бы приблизительного плана.

– Ха! Ты и с любовником своим тоже так распоряжаешься? – сердито огрызнулась она. – Готова держать пари, ему ни разу не удалось поставить тебя на колени!

Я засмеялась. Кэролайн плюхнулась в кресло и выпила сразу полстакана.

– Ладно. Ты как хочешь, а я выпью. Давай выкладывай, какие будут соображения!

Я попыталась кратко обрисовать, каким исходным материалом мы в данное время располагаем. По большей части то были жены, мечтающие пристроить своих мужей к порядочным женщинам, напомнила я. Каждая из них хочет быть уверена, что новая жена правильно поймет ее нужды, будет добра к ее детям и не станет закрывать перед ними дверей дома или мешать общению с отцом. В идеале это должно быть милое, кроткое существо, согласное приютить их на неделю, пока экс-супруга будет развлекаться на яхте с Ричардом Гиром. Иными словами, между этими двумя женщинами должно существовать полное взаимопонимание.

– Это в идеале, – добавила я. – Что скажешь?

Кэролайн одним махом допила водку с тоником и тут же поднялась – налить себе еще.

– Изу-у-мительно! – протянула она, размахивая бутылкой над головой. – Но только что лично я буду с этого иметь?

Я поняла, что обсуждение будет не из легких.

– Кэролайн, ты же директор компании, а не клиентка. А директора не должны пользоваться своим служебным положением в личных целях.

Она метнула в мою сторону гневный взгляд.

– Черт! Тогда я увольняюсь!

– Нет уж, милочка, – возразила я. – Ты нам нужна. Едва вымолвив эту фразу, я тут же усомнилась, так ли оно обстоит в действительности. Однако продолжала гнуть свое: – Прежде всего нам нужно составить список. Благодаря Торквемаде, у нас уже полно кандидаток. И к каждой нужен индивидуальный подход. И полная, подчеркиваю, полная конфиденциальность. И деликатность.

Я уже представляла, в каких своеобразных формах будет проявляться деликатность Кэролайн. «Ладно, милочка, прекрасно! Теперь скажите мне, когда вы последний раз трахались с мужем? Ах, в ночь выборов! Господи Иисусе!.. И теперь, стало быть, хотите от него избавиться? Ну а какие женщины ему нравятся? Блондинки? Брюнетки? Маленькие куколки? Пончики? Костлявые? Ах, вы не знаете! Господи Боже ты мой!.. Ладно. Ну а как он в постели? Ах, вы уже не помните. Нет, это просто невероятно! Ладно, проехали. Не волнуйтесь, мы обо всем позаботимся. С вас пятьдесят фунтов. И еще пятьсот по успешному окончанию дела. Так, кто следующий?»

Но Кэролайн, занятая водкой с тоником, лишь кивнула. Это была уже третья порция.

– Нужна устная реклама, – храбро продолжила я. .– Распространять сведения среди друзей и знакомых. Те, в свою очередь, скажут другим знакомым. Словно снежный ком. Ну, как было в «Прикиде» в самом начале. Возможно, время от времени будем печатать маленькие очень тактичные и ненавязчивые объявления. Вот, к примеру: «Новое позднее счастье». Как тебе?

Кэролайн отпила огромный глоток и невнятно пробормотала:

– Новые позы! Слушай, а мне нравится! Или «Голые позы», еще того лучше! – Она громко икнула и принялась размахивать стаканом. – Знаешь, я сейчас прямо описаюсь от радости! И ты будешь виновата, Анжела!

Я уже начала подумывать, а не пойти ли мне домой и не разделить ли приготовленный Магдаленой текавай с Рейчел. Но потом решила сделать еще одну попытку. Возможно, Кэролайн уж не настолько пьяна. Она же тем временем принялась за четвертый стакан гремучей смеси. А в блокноте под надписью «Шк-ое сабр.» не появилось ни одной новой строчки.

– Итак, кое-какая клиентура и интервью у нас имеются, – сказала я. – Следующий этап – выяснить как можно больше о мужьях, чтобы найти жене правильную замену. А это означает, что нам следует очень деликатно побеседовать с женами еще раз, чтобы выявить, что представляют собой их мужья. Привычки, фантазии, мечты, фобии, ну и так далее…

Кэролайн бешено затрясла головой. Воспользовавшись этим моментом, водка потекла ей за рукав.

– Нет, нет, нет, нет! – Кэролайн делала безуспешные попытки ткнуть в меня пальцем. – Есть только один способ узнать о мужиках. – Последнее слово прозвучало у нее как «о жуках». – Испытать их на себе, вот! – Палец, описав в воздухе спираль, уткнулся ей в промежность. – Вот это… и будет моя работа, Анжеле-ла… – Даже имя мое вызвало затруднения в произношении. – Изучение потребительского рын-ик-ка! А я – главный пилот-исс-спытатель, вот кто я, Анжелела!.. На всех перелетаю! В своей кабинке, да! – Она громко икнула, отпила еще водки. – Черт, Анжелела, а чего это у меня язык заплетается, а?.. Ой! – Привстав, она потянулась к столику с напитками и столкнулась с диваном. – Ой, Господи! Это ты напоила меня, Анжелела!.. Ну зачем, за-а-чем ты этта сделала, а? – Тут на лице у нее возникло таинственное выражение, а палец снова начал описывать круги в воздухе, пытаясь остановиться на мне. – Ты же знаешь, Анжелела, я наследница самого маленького, маа-люсенького такого графства в Англии!.. Может, может… мне стоит подыскать побольше, а?

Она снова громко икнула и засмеялась:

– Замеча-а-а-тельная идея! За-а-а-шибательная, правда? Прямо завтра… с утра… и начнем.

В этот миг в дверь просунула голову ее дочь Саманта:

– Ты не поможешь, а, мам? Нам задали задачку по математике…

Но тут Саманта увидела, в каком состоянии пребывает ее мать. Во взгляде, которым она окинула эту картину, светились несвойственные девятилетней девочке мудрость и понимание.

– Нет, наверное, не поможет, – сказала она и ушла.

Я последовала ее примеру. Кэролайн потащилась следом, цепляясь руками за стенки. Пустой стакан покатился к двери.

– Так, значит… с утра и начнем, да, Анжелела?..

Выйдя на улицу, я обернулась и махнула рукой фигуре, застрявшей в дверях по диагонали. Уже почти совсем стемнело, между деревьями в парке носились и резко ныряли вниз летучие мыши. Издалека донесся крик совы. Машины Ральфа видно не было.

– Ну и как тебе текавай? – спросила я, тихо притворив за собой дверь.

Рейчел подняла голову от тетрадки по математике.

– Полный отпад! – воскликнула она и усмехнулась.

Глава 8

КУПИДОН

В этот понедельник Кэролайн заявилась на работу еще позже обычного. Окинула снисходительным взглядом двух покупательниц, перебирающих платья на вешалках, затем подошла ко мне и Гейл, размахивая какой-то бумажкой.

– Что за шутки такие? – воскликнула она звенящим от злобы голосом. – Кто из вас это сочинил? – Она возмущенно посмотрела на меня. – Наверняка ты, Анжела! Твой стиль. И твое извращенное чувство юмора! Будь ты проклята!

И, фыркнув, Кэролайн швырнула бумажку передо мной на стол. Обе покупательницы так и застыли и обратились в слух.

– Не пойму, о чем ты, – встревожилась я. – Что это за бумажка?

И я взяла в руки листок, вызвавший столь бурную реакцию Кэролайн. Гейл наклонилась у меня над плечом, придерживая гриву рыжих волос. И весело рассмеялась.

– Кэролайн, дорогая, – сказала она, выпрямившись и уперев руки в бедра, словно какая-нибудь прачка. – Скажи на милость, ну кто из твоих знакомых станет тратиться на марку и посылать тебе по почте эту дурацкую писульку об «агентстве знакомств» под названием «Найди себе пару по душе»! Ты ж прекрасно знаешь, что у тебя самой никакой души нет и в помине! – С этими словами она взяла бумажку и пробежала глазами написанное. – Более того, дорогая, – продолжала она, – ты только посмотри, что здесь сказано! Вот… «Агентство не допускает участия клиентов с сомнительной репутацией или низменными мотивами». Это же напрочь исключает тебя! Согласна? – Она принялась читать дальше, потом снова подняла глаза на Кэролайн и покачала головой: – Это же очевидно, просто ты не удосужилась прочесть внимательно. Вот, послушай: «Мы рассылаем нашу анкету и опросник по почте по адресам, выбранным наугад, в надежде, что найдутся люди, которые будут рады получить эти материалы». В твоем случае эти их гребаные надежды равны нулю!

Кэролайн помрачнела. Она ожидала услышать оправдания, а не упреки и уж тем более – не насмешки в свой адрес. Ее просто бесил тот факт, что Гейл, существо в ее глазах низшее, осмеливалась вести себя с ней как с равной. И вот Кэролайн решила сорвать раздражение на мне.

– А ну, скажи мне, умница, какого черта мы тогда собираемся открывать агентство, когда какие-то поганцы и пошляки уже давным-давно застолбили это дело? – Она вырвала листок у Гейл и снова швырнула его на столик. – «Пара по душе»! – фыркнула она. – Чушь какая-то! – Затем взглянула на меня, увидела, что я смеюсь, и, подавив приступ бешенства, тоже выдавила улыбку. – Полная хренотень! Иначе не скажешь. А вообще-то, чем черт не шутит, может, именно этого мне и не хватало? Особенно когда живешь с Патриком…

Гейл, покинув поле боя, поспешила на помощь двум покупательницам, которые, низко опустив головы и притворяясь, что не слушают, все еще перебирали платья. Кэролайн вздохнула, налила себе чашку кофе и присела на край стола.

– Бог ты мой! Понедельник! – вздохнула она. – И еще какой-то придурок занял мое парковочное место! – Кэролайн считала своим парковочным местом всю площадь Пимлико, в том числе даже переход. Какое-то время она неодобрительно взирала на покупательниц, затем перевела взгляд на оскорбившее ее чувства послание. – Так что будем делать, Анжела? Ты что-то сегодня не в настроении… Чем будет отличаться наше «Предприятие „Прикид“» от этого агентства? Ну-ка объясни!

Я проглядела рекламу «Найди себе пару по душе», а Кэролайн сидела, нетерпеливо болтая ногой и барабаня пальцами, готовая придраться к каждому моему слову.

Секунд через тридцать стало совершенно очевидно, что ничего общего с нашей идеей намерения агентства не имеют. Настолько ничего общего, что и говорить не о чем. Прошло всего лишь несколько дней с тех пор, как Кэролайн с пеной у рта доказывала необходимость идеального развода для несчастных женщин. Теперь, похоже, все доводы и мысли об этом напрочь вылетели у нее из головы. Но Кэролайн всегда была такова. Внезапно вспоминала, что проучилась в школе всего на один год дольше леди Ди, что как бы извиняло непонимание предмета в целом. И перед ней открывались широкие возможности яриться по поводу того, как несправедливо устроен весь мир. Пока не находился человек, обычно доведенный уже до белого каления, который напоминал ей, что дело обстоит совершенно иначе. Обычно к этому моменту нервы у всех остальных были на пределе, но только не у Кэролайн – на лице ее появлялась нежнейшая из улыбок, и она ангельским голоском говорила: «Что, правда? О, теперь понимаю… Но только зачем так орать?» Словом, она замечательно проводила время.

Вот и в этот понедельник сценарий был в точности таков.

– Кэролайн, – сказала я, – вот, посмотри! – И поднесла к ней рекламу, ткнув пальцем в раздел, озаглавленный «Личные данные».

Глаза ее остановились на вопросе: «Ваш род занятий». Она расхохоталась:

– Продавец в магазине. Без зарплаты.

– Да нет, не то, – сказала я.

– А что же? Мой вес? Лучше промолчу.

– Да нет, Кэролайн! Вот здесь.

– Мужчина или женщина, это, что ли?

– Нет, ниже!

– «Вы одиноки (разведены /разошлись/ овдовели)»?

– Именно! Ну вот, добрались наконец! Заметь, в этой строчке нет вопроса «Вы замужем?». Соображаешь? На свете существуют сотни агентств, подыскивающих пару для людей, не состоящих в браке и мечтающих вступить в него. Мы же преследуем совершенно иные цели: хотим помочь женщинам, которые уже состоят в браке и желают изменить ситуацию! Которые мечтают найти подходящую замену, чтобы спихнуть своих ужасных мужей с рук.

Кэролайн вытаращила глаза.

– Дошло! – воскликнула она. – Ну конечно же! Прости, Анжела, голова у меня как сито, это еще мягко сказано.

Всю оставшуюся часть дня я с тревогой наблюдала за Кэролайн, опасаясь, что она будет подбегать к каждой заглянувшей в магазин даме и спрашивать, не желает ли та избавиться от своего опостылевшего мужа. Я видела, как вожделенно и оценивающе поглядывает она на них, но пока что ей хватало такта и ума воздерживаться от вопросов.

Вечером я ушла раньше ее. Вышла на Пимлико-сквер, и тут внимание мое привлекла следующая сцена. Темно-синий «мерседес» Кэролайн был запаркован аккурат между двумя туалетами, мужским и женским, блокируя вход и в тот, и в другой. Несколько полицейских, заинтересовавшись этим феноменом, стояли рядом, вглядывались в машину и делали какие-то записи. Я подошла, стараясь держаться как можно незаметнее. В нижней части лобового стекла скотчем была наклеена карточка: «Полиция уже уведомлена».

Но констеблей, похоже, интересовало то, что находилось внутри машины. И я, проходя мимо, тоже заглянула в салон. Бардачок был открыт, из него на переднее сиденье высыпалась целая куча других карточек – судя по состоянию, бывших в употреблении. Я успела разглядеть лишь несколько. Сверху валялась «Доктор по вызову», рядом – «Водитель-инвалид», дальше – «Фортескыо. Департамент жилищного благоустройства». Был виден уголок еще одной – «Отряд по разминированию». На полу валялась карточка с надписью: «Вестминстерский городской совет; контроль над распространением чумы». А к переключателю скоростей прислонилась еще одна: «Международный совет по делам религий. Латвийская делегация».

И все они были знакомы до боли. А также вид эвакуатора, пробирающегося к «мерседесу» в потоке движения.


«Предприятие „Прикид“» развивалось с такой поразительной быстротой, что времени на остальную (а уж тем более двойную) жизнь почти не оставалось. Порой на пути к дому уже в сгустившихся сумерках я с изумлением вспоминала, что всего лишь год назад была верной и нищей женой и матерью, границы перемещения которой пролегали между дорогой в школу и прилавком магазина в Уайтроуз. Нет, матерью и женой я вроде бы еще оставалась, а что касается верности, то она улетучилась незаметно и тихо, как одна из паутинок мистера Горовица… Бедность все больше отступала на задний план по мере того, как усиливающийся спад деловой активности привлекал в нашу лавку дам, стремившихся сохранить пристойный внешний вид в нарядах, которые были им по карману.

Что же касается границ нравственности, то иногда мне представлялся отец, завсегдатай клуба «Ротари», протягивающий из могилы руку и стремящийся закрыть мне глаза, чтобы я не замечала обступивших со всех сторон искушений. То, что его дочь могла завести любовника… О, одна мысль об этом была бы ему невыносима! Я часто пыталась представить лицо отца. И при этом неизбежно закрадывалась мысль: поскольку всю свою недолгую жизнь он прожил в стремлении прибиться к среднему классу, измена дочери вряд ли произвела бы столь же удручающее впечатление, как тот факт, что она опустилась до торговли поношенными шмотками. Оставалось утешаться лишь тем, что я не опозорила его при жизни в Ипсуиче.

И в то же время мне страшно хотелось, чтобы он был жив. Он умер слишком рано, у меня не было времени понять, что это значит – иметь доброго, внимательного отца, слишком уж занят он был делами. А когда я расспрашивала о них, он отворачивался. А потом пьяный водитель грузовика на автомагистрали А-12 унес его из моей жизни раз и навсегда.

Я предпочитала не думать, что сказал бы отец о нашем предприятии. Да и, наверное, сама бы не смогла толком объяснить.

Главной движущей силой, иногда грубой, стал у нас Рик. Я предполагала, что пройдет не меньше недели, прежде чем мы получим заказанные в типографии рекламные открытки. Однако на следующее же утро, ровно в девять, он вошел в магазин с большой сумкой типа тех, что используют в главном почтовом управлении.

– Принимайте, дамочки! – объявил он, швыряя сумку на стол. – Ровно пятьсот штук. Как вы просили, с неровными краями. Правда, потом я подумал, что лучше не писать «По указу Ее Величества Королевы», но зато вам наверняка понравятся золотые буквы. Ну как, цыпочки мои?

На открытках на пасторально-зеленом фоне красовалась надпись из золотых букв «Новое счастье». Сочинение фразы, должной следовать за этим, доставило нам немало хлопот. Целыми часами, день за днем, сидя у Ренато за ленчем, мы ломали над этим головы – как в одном коротком предложении донести нашу мысль до женщин, у которых неверные или просто ни на что не годные мужья. И не показаться при этом занудно-нравоучительными (мягко говоря) или же просто шайкой старых дур – а вот это, пожалуй, слишком сильно сказано.

От Кэролайн не было никакого проку.

– Знаю! – как-то воскликнула она за ленчем, ковыряя вилкой ветчину. – Слушайте! Это пришло мне в голову вчера, во время игры в теннис в клубе «Харлинггон». Всего несколько слов. «Не пора ли сменить яйца?» Как вам?

Мы с Гейл переглянулись и хором воскликнули:

– Нет, Кэролайн, только не это!

– Что, слишком изысканно?

– Не совсем, Кэролайн.

Секунду она сидела с удрученным видом, затем, набив рот, вдруг улыбнулась.

– А как вам вот это? «Меняйся и разлучайся»? – пробормотала она.

– Ну, это уже ближе к истине, – заметила я. – Только немного коротковато.

– Прямо как у Патрика, – буркнула Кэролайн.

Очередное наше совещание выходило из-под контроля.

– Главное в рекламе, – с самым серьезным выражением заявила Гейл, – это помнить, что она должна быть нацелена на нужных вам людей, а не на кого попало.

– Что ж, продолжай! – устало сказала я. – Твой черед.

Гейл опустила бокал с вином и огляделась по сторонам.

– А как насчет «Свяжи его узами с другой»? – предложила она.

Кэролайн скривилась:

– О нет, только не это! Походит на долбаную клятву, которую дают при вступлении в брак. Кто ж захочет, чтоб ему напоминали об этом?

Зато ее слова напомнили мне нечто совсем иное. И тут пришло озарение.

– Может, Гейл и права, – сказала я. – Свадебная клятва… в этом что-то есть. Погодите, как там они говорят? «Пока смерть не разлучит нас»?.. Знаю, вот оно! Все очень просто! Перевернем, сделаем наоборот. «Зачем дожидаться смерти? Избавься от него сейчас». Ну, как?

Несколько секунд царила тишина. Затем лица Гейл и Кэролайн расплылись в счастливых улыбках.

– Молодец! – сказала Гейл и наполнила свой бокал.

И вот эти слова появились на наших открытках. Под крупными золотыми буквами заголовка в обрамлении крохотных розочек красовалась завлекательная надпись. С розочками, пожалуй, немного переборщили, но ничего, зато получилось нарядно. Итак, сразу под заголовком опять же золотыми буквами была набрана надпись «Зачем дожидаться смерти? Расстаньтесь прямо сейчас!», опять же слишком нарядная и торжественная, если вдуматься в смысл предлагаемого. Эффект тем не менее она производила. А в нижнем правом углу каждой открытки значилось название нашего заведения «Предприятие „Прикид“», а также адрес и телефон. Ничего лишнего, все крайне деликатно, строго и по-деловому. Мы стояли и любовались открытками. Рик проделал отличную работу.

– Выходя замуж за вора, выходишь, оказывается, за художника, – философски заметила Гейл.

Об оплате не может быть и речи, заявил Рик. Тут затронута его профессиональная честь, и мы должны считаться с этим фактом.

В течение двух первых дней мне как-то не хватало смелости заняться активным распространением нашей рекламы. Одну зеленую открытку я оставила на полу на разбросанной одежде Джоша во время очередного затянувшегося ленча, приписав после «Новое счастье»: «К тебе это тоже относится, дорогой», что было уже значительным прогрессом с моей стороны. Но слишком уж я расслабилась, утолив сексуальный голод и позавтракав семгой с вином. И очевидно, потеряла всякую сдержанность и бдительность. Я с нежностью и трепетом вспоминала тело Джоша и то, что оно проделывало с моим, и провела остаток дня словно во сне. Гейл с Кэролайн поглядывали на меня. Первая – многозначительно улыбаясь, вторая – недоуменно хмурясь. Как это она до сих пор ничего не заподозрила, я просто не понимала.

Гейл не разделяла моих комплексов по поводу распространения открыток. Просто совала их, как маленькие бомбочки с часовым механизмом, в карманы каждого костюма или платья, которые удавалось продать. Что же касалось тех покупательниц, кого она хорошо знала, или тех, кто прошел через слезливую исповедь перед Торквемадой, то она просто совала открытки им в руки, весело добавляя при этом: «Еще одно новое направление в нашей работе. Возможно, вас заинтересует, дорогая?»

Что же до Кэролайн, то она не затруднялась и этим. Просто разложила стопки открыток – одну у вешалки, что у входной двери, другие – в примерочной и туалете, третью веером на кофейном столике возле Торквемады. И каждое утро пересчитывала, проверяя, сколько ушло накануне.

– Если так и дальше пойдет, придется допечатывать, – как-то объявила она.

Мы не были готовы к такому обороту событий. Даже Кэролайн, убежденная, что брак – обуза для любой женщины, была удивлена.

– Знаю, что была права, – говорила она. – Но не представляла насколько!

Сперва на наживку клюнули лишь несколько женщин. Они старались незаметно проскользнуть в дальнюю часть магазина под предлогом подыскать какой-нибудь дешевенький шарфик или пояс, затем нервно отводили одну из нас в сторону и тихо спрашивали:

– Вы действительно считаете, что можете мне помочь?..

Но с каждым днем их появлялось все больше и больше. Они прибывали целыми стайками, словно птицы во время осенней миграции. Уже по лицам было видно, что у них на уме. Никогда за долгое время исправной и добросовестной службы не приходилось Торквемаде, свистя и булькая, производить столько кофе. И наши людские и кофейные ресурсы были на пределе.

Мы слушали.

Мы задавали вопросы.

Мы записывали.

Мы составляли досье.

Мы завели регистрационную книгу.

А после закрытия магазина проводили поспешные оперативные совещания, бурно обсуждая, как свести концы с концами и удовлетворить всех. Важные решения следовало принимать быстро.

Главной проблемой стало… пространство. Очень скоро выяснилось, что вести два дела одновременно в одном помещении практически невозможно, особенно с учетом того, что не всегда сразу удавалось определить, какой именно услуги ждет от нас та или иная посетительница.

Это неизбежно вело к ошибкам и недоразумениям. Как-то жена одного известного пэра из партии тори, явившаяся к нам с намерением избавиться от костюма от Жозефа, была совершенно ошарашена вопросом Кэролайн, кого именно трахает ее муженек на последней партийной конференции в Брайтоне. Даже после того как дама точно ошпаренная вылетела из магазина, Кэролайн умудрилась сохранить спокойствие. И небрежно заметила, что лично ей прекрасно известно, кого трахал неверный тори в Брайтоне, из чего она вполне справедливо заключила, что именно этот факт заставил заявиться к нам эту дурочку.

Дабы избежать подобных недоразумений в дальнейшем, было решено срочно подыскать новое помещение. Срочность обуславливалась широчайшим распространением наших открыток и тем откликом, который они находили в сердцах. На каждую даму, зашедшую в магазин избавиться от платья от Ланвен, приходилось по три, страстно мечтавших избавиться от мужей.

И тут я показала, на что способна. Сыграло на руку также удачное стечение обстоятельств. Антиквар, обитавший по соседству, был явно ко мне неравнодушен. Стоило посмотреть, как он сладострастно поглаживает ножки какого-нибудь карточного столика времен королевы Анны, и становилось ясно, что мысленному его взору представляются совсем другие, уже живые дамские ножки, что находились поблизости. Сам он мне никогда не нравился, и если я изредка и заглядывала к нему на чашку кофе, то старалась держать ноги подальше и скрещенными – для пущей безопасности.

Как-то вечером, выйдя из магазина, я увидела, что антиквар запирает дверь в свою лавку. Поздоровалась и неожиданно заметила, что лицо у него пепельно-серое. Я спросила, все ли в порядке со здоровьем. Он замялся – тут я увидела, что в глазах у него стоят слезы. Пытаясь утешить и поддержать, я обняла его и подставила плечо – он так и повис на нем. И сразу же выложил мне все. Выяснилось, что он на грани банкротства. Вообще вся антикварная торговля дышит на ладан: богатые американцы перестали покупать, люди из провинции считают Лондон слишком дорогим городом, а японцы – так те вообще ни черта не смыслят в хорошей мебели и потому сидят на полу. Мало того, не далее как сегодня утром владелец помещения, сдающий его в аренду, объявил, что разрывает контракт. Бедняга был в полном отчаянии.

– А на какой срок рассчитана аренда? – спросила я.

– Да в том-то и проблема, – ответил он. – Всего на три года. Слишком короткий срок, чтобы раскрутиться как следует.

Для кого короткий, а для нас – в самый раз, подумала я.

– Что ж, возможно, мы перекупим у вас права на аренду, – осторожно заметила я. Помещение под офис прямо рядом с магазином! Это же предел мечтаний!

Секунду он недоверчиво взирал на меня. Затем лицо его просветлело и он страшно засуетился. Я спросила о цене. Смущаясь и запинаясь, он назвал цифру. Затем, судя по всему, испугался, что я могу сказать «нет». И тут же уступил.

Но я вовсе не собиралась говорить ему «нет». Вполне возможно, что эта сумма, названная им, нам теперь по карману. А потому я ответила «да», при том условии, конечно, если мои партнеры придерживаются того же мнения. Я просто себя не узнавала. Вела деловой разговор, точно какой-нибудь заправский делец. И так, прямо на улице, на тротуаре мы заключили предварительную джентльменскую сделку. А затем договорились, что не будем медлить с ее оформлением. Я стояла и смотрела, как он шагает по улице, все еще немного растерянный, но довольно игриво и энергично помахивающий своим зонтиком.

И уже не в первый раз возблагодарила судьбу за то, что мы, подобно всем другим дельцам смутных времен, можем в очередной раз воспользоваться таким явлением, как всеобщий спад спроса. Правда, в данный, конкретный момент я чувствовала себя не дельцом, а скорее пиратом в открытом море.

Наутро новость о моем достижении вызвала неоднозначную реакцию со стороны Кэролайн. Никогда не утруждавшая себя соблюдением формальностей, она тут же предложила переехать.

– Давайте попросим Рика прорубить в стенке дыру! Тогда и ключей дожидаться не надо!

Гейл, страдавшая с похмелья, была настроена более скептически:

– Нечего пороть горячку! Обе вы жалкие дилетантки, ни хрена не соображаете! Для начала скажите, как мы собираемся вернуть вложенные деньги, а? Объясните на милость! Господи, мы же затеяли бизнес! А о стоимости услуг ни разу не подумали.

Тут даже Кэролайн признала ее правоту, и вот очередной ленч было решено посвятить совещанию. Ровно в час мы заперли магазин и перешли через улицу к ресторану «Треви». Ренато, заметив таинственное выражение на наших лицах, тут же предложил столик в тихом углу. Похмелье у Гейл переросло в ненасытную жажду, но Ренато позаботился и об этом – водрузил перед ней на стол целый графин кьянти. Кэролайн пребывала в необычайно приподнятом настроении. Еще бы, ведь утром она получила приглашение от гонщика-итальянца провести уик-энд в Монте-Карло. Наверняка его разогрел полученный на гонках в Монако Гран-при, радостно объяснила она, налив себе изрядную порцию кьянти. Что до меня, то впереди предстоял ужин при свечах с Джошем. Я уже заранее договорилась с Магдаленой, что она сготовит сегодня для Рейчел свой знаменитый португальский текавай, доставлявший моей вечно голодной дочери куда больше удовольствия, чем любое из блюд, приготовленных мною.

Ни одна из нас не имела ни малейшего понятия о том, каковы должны быть расценки за услуги, а звонить в какое-либо брачное агентство и спрашивать об этом было бы глупо. Ну прежде всего нам надо ввести плату за регистрацию каждого очередного клиента. Не слишком высокую, чтоб не отпугивать сразу. Но достаточно высокую, чтобы оправдать основные предварительные расходы. У нас в списке значилось свыше восьмидесяти клиенток, и мы решили, что двести фунтов – сумма вполне приемлемая. К концу ленча, когда графин уже почти опустел, мы подняли ее до двухсот пятидесяти. Таков будет первый взнос за интервью с женой плюс более подробное выяснение специфических вкусов, пристрастий, слабостей, фантазий, хобби, сексуальных предпочтений, религиозных и политических воззрений мужа – словом, все до мельчайших подробностей и нюансов, вплоть до выяснения, какие носки и трусы он предпочитает. Эта сумма должна была также покрыть расходы на следующую стадию – составление списка потенциальных кандидаток и деликатные расспросы, чтобы узнать, готовы ли эти дамы пуститься в такую авантюру. И самое главное: расходы на организацию встреч с несколькими отобранными кандидатками, с тем чтобы жена могла назвать свою заместительницу. И наконец соответствующим образом обставленная встреча мужа с этой дамой.

Да за такой набор услуг двести пятьдесят фунтов – просто смешные деньги!

Затем встал вопрос: какова должна быть плата в случае успешного… мы никак не могли подобрать нужного слова.

– Обмена женами? – предложила я.

Нет, это звучало слишком избито и низменно. О такого рода штуках пишут в воскресных бульварных газетах.

Кэролайн считала, что «Обмен членами» будет лучше. Затем она предложила более утонченный вариант: «Трансплантация мужского органа». Я тупо смотрела на нее, Гейл отрицательно покачала головой.

– Нет-нет, дорогая, тут надо придумать что-то поприличнее.

– Ладно, – сказала я. – Может, просто «Пересадка органа»?

Гейл на секунду задумалась:

– Чуть лучше. Ты на верном пути. – Затем она вдруг громко захлопала в ладоши и окинула нас торжествующим взглядом.

– Есть, нашла! «Брачная перестройка» – вот как!.. «Брачная перестройка». Здесь нет неуважения к такому священному понятию, как брак, и вообще звучит солидно. – Гейл откинула со лба волосы и состроила серьезную мину. – И еще я усвоила в жизни одно простое и важное правило. Когда люди собираются совершить грех, они должны чувствовать, что Бог – на их стороне!

Итак, какую же плату должны мы взимать за успешную «брачную перестройку»?

Кэролайн тут же выдала цифру, которая пробила бы изрядную брешь в госбюджете. Мы с Гейл сразу же наложили на нее вето. Я предложила связать ее с доходами мужа. Однако, предвидя трудности, связанные с выяснением, мы сочли, что это не слишком практично. Разве найдется мужчина, который будет честно декларировать все свои доходы? А доступа к налоговым декларациям мы не имели, к тому же и ежу понятно, что все они липовые.

Снова пауза. И снова Гейл нашла выход:

– Послушайте! Тут только один вариант. Мы просто будем брать процент от суммы, указанной в контракте по разводу!

– Эврика! Вот истинно демократичное решение! Жены, которым по суду положены небольшие деньги, будут платить мало, тем же, кто отхватит солидный куш, придется раскошелиться.

Итак, оставалось лишь решить, какой именно процент. Я буквально наугад назвала цифру – два процента. Кэролайн презрительно фыркнула и заявила, что мы не благотворительная организация, и подняла цифру до пятидесяти процентов. Гейл считала, что надо брать десять. В конце концов мы сошлись на пяти.

На том и закончилось наше очередное совещание за ленчем.

Было уже два. Пора открывать магазин. Мы поднялись из-за стола и уплатили улыбающемуся Ренато по счету. Мужчины, сидевшие за другими столиками, проводили нас заинтересованными взглядами. Наверняка гадали, что так бурно обсуждали за ленчем и бутылкой кьянти три дамочки. Одна несколько диковатая с виду с взлохмаченными рыжими волосами, вторая – безупречно одетая блондинка и третья – я, темная ворона с глупой улыбкой на лице. О, если бы они могли угадать значение этой улыбки! Тогда бы поняли, что улыбаюсь я вовсе не им, как они полагали, но мысли о том, что жены одного-двух из них вскоре могут стать нашими клиентками.

– Послушайте, а вдруг все решат, что мы ненавидим мужчин? – встревоженно спросила я, шагая через площадь к лавке.

Похоже, на Гейл сегодня снизошло вдохновение. Она снисходительно улыбнулась:

– Но, дорогая, если ты являешься феминисткой, всегда найдутся люди, которые скажут, что ты ненавидишь мужчин.

Она была права. Интересно, подумала я, что заставило меня задать этот вопрос? И какого рода разуверения я ожидала услышать? Мне и в голову не приходило ненавидеть мужчин, даже таких, как банковский служащий, демонстрирующий свою эрекцию, или некий неотесанный и потный, опившийся пива тип, как-то ущипнувший меня в метро за задницу. Я весьма туманно представляла, что это значит – быть феминисткой, и где-то сквозь этот туман просвечивало подспудное беспокойство. Оно было связано с Ральфом и Джошем. Связано с моими чувствами к мужчине, с которым я жила, но больше не желала, и чувством к мужчине, с которым не жила, но жаждала каждой клеточкой своего тела. А возможно также с разными другими эмоциями и чувствами, справиться с которыми я была не в силах. Достаточно уже того, что жизнь моя была разодрана на две половинки, и одна состояла из покоя и пустоты, а вторая – из риска и счастья. Насколько было бы проще, если б я могла любить одного и ненавидеть другого! Но слова «ненависть» и «любовь» не вписывались в картину. Их заменили два других слова: «равнодушие» и «жажда». Ведь нельзя же ненавидеть мужчину, к которому ты равнодушна. С другой стороны, разве «жажда» и «любовь» – это одно и то же? Я не знала. А возможно, и не хотела знать. Я узнала лишь одно – что такое истинный голод по человеку. О, уж это-то я узнала в полной мере! При одной мысли о том, что предстоит провести вечер с Джошем, все тело охватывала дрожь. Даже посреди Пимлико-сквер. И я ощущала слабость в коленях и захватывающий восторг, и на лице помимо воли расплывалась улыбка.

– Чего это ты ухмыляешься? – сердито спросила Кэролайн. Она всегда сердилась, видя, что я счастлива. А затем вдруг набросилась на меня: – Что это значит: «Люди подумают, что мы ненавидим мужчин»? Ну, ясное дело, подумают, почему бы и нет? Мне нравится ненавидеть мужчин, это так сексуально! Вспышка ненависти, скандал, а потом постель, нет ничего лучше! Патрик в этом смысле безнадежен. Он не желает скандалить, а потому ни на что не годен в постели. – Она выдохлась и умолкла, затем, после паузы, мечтательно протянула: – Боже, прямо жду не дождусь этого уик-энда!

Теперь уже на лице Кэролайн сияла улыбка. Умудренная опытом Гейл окинула нас снисходительным взглядом. Мы перешли через улицу, и Кэролайн, повернув ключ в замке, стала яростно дергать дверь. По всему было видно, что мысленно она уже предавалась утехам со своим трехъяйцовым гонщиком.

Возможно, именно перспектива провести уик-энд в Монте-Карло в стиле «Формула-1» вдохновила ее на дальнейшие действия. Мы с Гейл уже смирились с мыслью, что пока не получим помещения по соседству, придется довольствоваться дальней частью торгового зала. Предстояло продержаться еще примерно с месяц, так, во. всяком случае, утверждал поверенный в делах. Ничего, как-нибудь обойдемся. Но Кэролайн, видимо, все еще мечтавшая о своем автогонщике, вдруг воскликнула: «Я вас всех поимею!» – и пулей вылетела из лавки.

Отсутствовала она примерно с полчаса. Около пяти вернулась – на лице ее застыло загадочное выражение. Не обращая внимания на трех покупательниц, ожидавших, когда ими займутся, направилась прямиком к телефону, полистала справочник «Желтые страницы» и набрала номер.

– Это «Пикфордс» 43? Прекрасно! Мне нужен большой фургон. Завтра к девяти утра, на Пимлико-сквер. – Она продиктовала номер соседского дома. – На имя?.. Аппингем. Ерунда! Я плачу золотой картой «Америкен-экспресс»! Да, и чтоб не смели опаздывать!

Она повесила трубку.

– Ну вот, все устроено, – сказала она. – Можно переезжать.

Я отошла от покупательницы, шарящей в одной из корзин в поисках шарфа.

– Это ты о чем?

– Мы можем переезжать, – повторила Кэролайн. – Прямо завтра!

А потом объяснила. Нет ничего проще. Оказывается, Кэролайн виделась с антикваром, положила глаз на его товар и купила все оптом.

– Хорошая мебель всегда пригодится, – философски заметила она.


Ключ от квартиры, который дал мне Джош, казался бесценным. Еще бы, ведь он открывал потайную дверцу в его жизнь! Как-то днем Джош сунул его за ворот моей блузки и сказал с улыбкой: «Смотри не теряй». Я так и хранила его на груди в предвкушении вечера, и мне казалось, что к коже прикасается не ключ, а рука Джоша.

Впрочем, я толком не понимала, радоваться ли тому обстоятельству, что у меня теперь есть ключи от потайной дверцы в жизнь Джоша, или нет. До сих пор я заходила к нему лишь по предварительной договоренности. И мне не приходилось сомневаться, подходящий ли выбран момент. Что, может, он занят. Что дома у него кто-то есть. Да и вообще, дома ли он? Теперь же, собравшись к нему, я задавала себе все эти вопросы. И поняла, что в руках у меня ключ не только от потайной дверцы, но и от потайной жизни Джоша.

И мне начало казаться, что я все время выбираю самый неподходящий момент для визита. С первого же раза, набравшись храбрости и отперев дверь в квартиру, я обнаружила, что вся она завалена женской одеждой. С торшера свисала майка, на журнальном столике валялась мини-юбка, а возле полуоткрытой двери в спальню – пара прозрачных кружевных трусиков. Явные свидетельства раздевания второпях. Я так и застыла. Затем вдруг услышала веселое мурлыканье – кто-то напевал в ванной. Черт с вами, подумала я. Мне надо узнать, и узнать немедленно!

Я приоткрыла дверь в ванную. И смутно разглядела в клубах пара очень хорошенькую темноволосую девушку. Она лежала в воде вытянувшись, пальцы ног играли с кранами, пальцы рук барабанили по краю. Увидев меня, барабанить она перестала, однако не сделала и попытки прикрыться.

– Привет! – сказала она, отжимая волосы. – Вы ведь Анжела, верно? Папа выскочил на минутку в бар купить выпивку. – Она хихикнула. – Вот разозлится, когда придет! Ведь я должна быть в школе!

Я с трудом выдавила:

– Привет, Джессика, – и вышла в гостиную.

В ванной снова запели. А вскоре появился и Джош.

Пару дней спустя я сделала еще одну попытку. На сей раз дверь в квартиру была нараспашку, а у окна стояла очень холеная и накрашенная женщина в твидовом костюме с большим блокнотом в руке. Звуки, доносившиеся из соседней комнаты, подсказывали, что Джош дома и все еще работает. Я слабо улыбнулась и собралась было присесть на диван с журналом, но тут холеная дама рявкнула:

– Раздевайтесь, и побыстрее! Вы опоздали!

G этими словами она открыла большой чемодан, достала розовую ночную рубашку и швырнула ее мне.

– Надевайте! – приказала она. А потом попристальнее всмотрелась в меня. – А вы, я гляжу, немного староваты! И слишком большая грудь. Впрочем, это не мое дело.

Я было разозлилась. Но затем вспомнила Мэрилин Монро и швырнула рубашку обратно.

– Уберите, – милым голоском пропела я. – Когда я ложусь в постель, на мне лишь «Шанель № 5», больше ничего.

Джош рассыпался в извинениях – съемка ночного белья для рекламы заняла у него больше времени, чем ожидалось. Потом познакомил меня с холеной дамой. В это время в гостиную вошла бестелесная модель в точно такой же розовой ночной рубашке.

После этого я едва не вернула ему ключ.

В третий раз события приняли не столь драматичный оборот. По крайней мере входная дверь была закрыта и никакой холеной дамы в квартире не оказалось. Зато я лицом к лицу столкнулась с агентшей Джоша, Стеллой Нил. Она стояла возле журнального столика с толстой пачкой фотоснимков под мышкой и улыбкой собственницы на губах. У этой женщины, тут же вспомнила я, был не один, а целых два романа с Джошем! Я также вспомнила, что сильно нагрубила ей во время первой нашей встречи.

А Джош был занят работой в соседней комнате. Я слышала его голос, дающий наставления очередной модели:

– Голову немного набок. Так!.. Глаза закрыть, а потом резко, сразу открыть!.. Вот так!

Мне хотелось знать, хороша ли девица. Хотелось знать, в чем она. Уж не голая ли, случайно?.. Но я не видела. А Стелла все улыбалась. Мне хотелось полюбить ее, тогда бы эти два романа казались менее значительными.

– Контактные линзы, – громким шепотом произнесла она.

На секунду я растерялась. Затем сообразила, что Джош, должно быть, снимает рекламу контактных линз. Что ж, уже хорошо, тогда девушка вряд ли голая.

Я ответила Стелле улыбкой. Необыкновенно элегантная женщина лет под сорок. Уже профессиональным глазом я оценила ее наряд, прикидывая, так ли хорошо смотрелся бы он на мне.

Она взглянула на часы.

– Он скоро освободится, – сказала она. – И поступит в полное ваше распоряжение.

Была в ее тоне некая фамильярность, заставившая меня залиться краской. Неужели они с Джошем говорили обо мне? И что, интересно, он сказал? Мне хотелось смутить ее. Ну, например, спросить, как она находит Джоша в постели. Или почему они расстались? Почему уже дважды расстались? Но я не смогла. Вместо этого мы просто стояли рядом, не сводя глаз с полуотворенной двери в спальню и слушая, как Джош губит свой великий талант, занимаясь столь пошлым и скучным делом, как реклама контактных линз.

– Знаете, почему он берет эту работу? – не поворачивая головы, тихо спросила Стелла.

– Из-за денег? – предположила я.

Она улыбнулась. И на сей раз посмотрела на меня. У Нее были очень красивые глаза. Как, должно быть, часто заглядывал в них Джош, черт бы его побрал!

Она покачала головой:

– Из-за вас.

Я почувствовала, что снова краснею. Пыталась понять, что она имела в виду. Затем решила, что вариант только один: Джош отказывается от поездок, чтобы быть со мной. И я с благодарностью взглянула на Стеллу. Не знаю, почему я испытывала к ней благодарность, точно она – мой ангел-хранитель, точно это она подарила мне Джоша вместе с благословением. Передала его из рук в руки. И в этот момент он появился. Мне хотелось броситься к нему и обнять. Но рядом находилась Стелла, а в соседней комнате – фотомодель. Оставалось набраться терпения и ждать, пока обе они не уберутся к чертовой матери. Я взглянула на шрам на шее Джоша и испытала безудержное желание поцеловать его. Или просто коснуться пальцем.

Джош подал модели пальто и проводил до лестничной площадки.

– А он вас еще не фотографировал? – спросила Стелла.

Я покачала головой.

– Говорил, что хочет включить мои снимки в какую-то книгу, – ответила я.

Стелла насмешливо улыбнулась.

– И вы поверили? – Она покосилась на дверь. Джош все еще разговаривал с девушкой на площадке. – Но, дорогая, если бы намечалась книга, я была бы в курсе.

– Наверное… – слабым голосом пробормотала я, смутившись еще больше. – Ведь вы – его агент.

Стелла окинула меня снисходительным взглядом.

– Просто я очень хорошо знаю Джоша, – добавила она.

Мне захотелось узнать все, что он говорил ей обо мне.

Хотела знать, что она ему сказала. Я даже хотела спросить ее, как жить дальше и что делать. Но не получилось. Вернулся Джош, а несколько минут спустя Стелла ушла. Джош поцеловал меня. Как много вопросов хотелось мне ему задать, но я так и не решилась.

Почему эта женщина привела меня в такое смятение? Мысль о том, что я влюбилась в Джоша по-настоящему, просто пугала. Нет, это совершенно ни к чему! Я вступила в двойную жизнь, думая, что буду делить себя между ними поровну… одна половинка – Джошу, другая – Ральфу. Но внезапно равновесие было нарушено. Меня просто потрясло известие о том, что Джош отказался от работы за границей только для того, чтоб быть со мной. За подобную жертву мне никогда не расплатиться. Я замужем. У меня дочь. А сколько все это еще продлится? Рано или поздно я надоем ему, это несомненно. Скоро, очень скоро он найдет себе другую женщину, станет коротать с ней часы, а может, и долгие ночи. Ну сколько это может еще продлиться?..

Я возвращалась домой в полном смятении чувств. Землю в парке устилали сырые опавшие листья, отливавшие золотом в свете фонарей. Окна в доме у Кэролайн были освещены – должно быть, вернулась после затянувшегося уик-энда с автогонщиком. С какой легкостью решает она эти проблемы, невзирая на свой склочный характер и вспыльчивость! У нее в отличие от меня прекрасно развито чувство самосохранения. А может, она просто более честная, по крайней мере сама с собой. Я играла в игру, заранее зная, что обречена проиграть. Вернее, мне хотелось, чтоб это было всего лишь игрой, ведь тогда в любой момент можно из нее выйти. Сложить шахматную доску, убрать фигуры в коробочку. И прощай, Джош!

Но это было совсем другое…

Я отворила дверь. Рейчел подняла на меня глаза и улыбнулась.

– Папа звонил. Сказал, что зарезервировал номер в Брайтоне. – Она откинула со лба длинные темные пряди и с любопытством спросила: – А зачем тебе ехать в Брайтон, мам?

– У папы премьера, – ответила я и тут же спохватилась. В голосе отсутствовал всякий энтузиазм.

Через несколько дней у Ральфа премьера, и я должна быть с ним. Сначала спектакль, затем поздний обед, ночь в гостиничном номере в Брайтоне… Я даже испугалась своего нежелания разделить с Ральфом это торжество.

– Папа станет знаменитым, да, мам? – спросила Рейчел.

– Вполне возможно, дорогая.

– Ура! – воскликнула она.


К одиннадцати утра мебель Кэролайн погрузили в фургон. Перед этим на протяжении двух часов мы с Гейл завороженно следили за тем, как это происходит. Ни одна из нас не осмелилась спросить, сколько заплатила Кэролайн за все это добро. Зная Кэролайн, можно было бы предположить, что она бешено торговалась из-за каждого предмета. Но все равно, видя, какие необычные и изысканные резные вещи грузят в фургон, мы пришли к выводу, что она, должно быть, рассталась с целым состоянием.

– Да тут, черт возьми, настоящий музей! – пробормотала Гейл, провожая глазами совершенно фантастический резной венецианский трон. – Усевшись на него, Патрик будет воображать себя дожем!

Я вспомнила фермерские стулья, стоявшие у нас на кухне – каждый обошелся мне в пятерку на распродаже в Клэпхеме, – и усомнилась, что теперь когда-нибудь смогу пригласить Кэролайн к нам в дом.

Мне также было страшно любопытно, что она собирается делать со всем этим добром. Следом за венецианским троном в фургон запихнули нечто напоминавшее средневековое орудие пытки. На деле выяснилось, что то гладилка для брюк викторианской эпохи. Затем на свет Божий вынесли гарнитур – по словам Кэролайн, стулья XVIII века в китайском стиле. Они казались такими хрупкими. Достаточно одной бурной вечеринки в стиле Кэролайн, и они превратятся в груду щепок. Затем появился швейный столик из атласного дерева. При виде его я улыбнулась: зачем это Кэролайн швейный столик, если она за всю свою жизнь и пуговицы не пришила.

Наконец фургон отъехал, а мы въехали. У нас появилось свободное пространство. Целое море свободного пространства. Сперва мы предполагали проделать в стене дверь и соединить таким образом оба помещения, но затем решили не делать этого. Из экономических соображений, а также по соображениям конфиденциальности. Ведь в конце концов совсем нетрудно дойти до двери в соседний дом. А заинтересованным в особой конспирации клиенткам можно пользоваться дверью, выходящей на задний двор. Мы поставили там параллельный телефон, этим и ограничились. Мы также решили сохранить обои антиквара – сплошь в красных птичках. Гейл сочла, что они выглядят аристократично. Она также попросила Рика вывести масляной краской название нашей фирмы на вывеске под именем антиквара. Мы едва отговорили Рика изобразить соответствующую случаю картинку, типа той, что украшала вход в «Прикид». Я мотивировала это тем, что порой просто невыносимо видеть свое собственное изображение, занятое расстегиванием молнии на платье. И просто не перенесла бы второго портрета, где, по задумке Рика, должна была бы предстать эдакой обнаженной сиреной, мелькающей среди волн и призывно машущей ручкой. Лучшей рекламы, по его понятиям, для нашего заведения не придумать.

– Я здорово нарисую! Вот увидите! – убеждал он. Гейл с угрожающим видом накинулась на своего муженька:

– О Господи, Рик! Здесь, черт возьми, не агентство по вызову девочек на дом! У нас респектабельная фирма, а не публичный дом!

Рик разозлился и начал ворчать. Мы допускаем серьезную ошибку, сказал он. Мы не используем свой потенциал. Мы могли бы зарабатывать горы денег, а у нас на уме одно – как бы сохранить респектабельность. Так бизнес не делается. У него есть еще одна совершенно замечательная идея. Хотите послушать? Я подумала «нет», но сказала «да». Мне не хотелось обижать Рика. Стоя на стремянке, он окинул нас торжествующим взглядом и откашлялся:

– Стало быть, к вам будут приходить знатные клиенты. Так или нет?

– Да, Рик.

– Разные важные шишки. Не какие-нибудь там шлюхи и оторвы. Кинозвезды… Рок-звезды. Епископы. Знаменитости! Словом, личности, так или нет?

– Да, Рик.

– И все они знатные трахальщики, верно?

– Ну, некоторые – да, Рик, безусловно. Правда, не слишком уверена насчет епископов.

– Короче говоря, не какая-то шваль, и этим все сказано! Но ведь и им охота маленько расслабиться, верно? Как и всем остальным нормальным людям. Показать, на что они способны, согласны?

– Ну, возможно, да, Рик.

– И они хотят, чтоб и все остальные узнали, какие они в этом смысле гиганты. Так или нет?

– Не знаю, Рик. Может быть.

– Вот именно! Идея вот в чем. Мы поможем им.

– Интересно, каким же образом?

Тут Рик опустил малярную кисть и стал страшно серьезен:

– А очень просто. Слушайте! Все эти шишки жутко много о себе мнят, верно? И всю дорогу занимаются саморекламой. Но только до всего руки у них не доходят, верно? Просто времени не хватает. Так вот. Мы должны убедить их сделать гипсовые слепки с членов во время эрекции. И будем распродавать эти хреновины в качестве сувениров. Ограниченное количество копий. Ну и с автографом, разумеется. Да они будут расходиться, как горячие пирожки, точно вам говорю! Откроем побочное предприятие, назовем его «Прикол». Ну, как вам идейка, а?

В комнате воцарилось недоуменное молчание. Его нарушила Гейл:

– О Господи, Рик! Ну сколько раз я тебе говорила, держись своей специальности! Ты магазинный вор! Вот и не лезь куда не следует!

Весь день я нервно поглядывала в окно – опасаясь, как бы вывеска, которую рисовал Рик, не превратилась в графическое воплощение его замечательной идеи. Но он хоть и надулся, как мышь на крупу, не отступил от намеченного наброска.

К счастью, Рик не отличался злопамятностью и, расставшись с блестящей идеей, проявил себя изобретательным и совершенно незаменимым советчиком по разным другим вопросам. У нас были уже десятки досье на разных женщин, настал черед второй стадии исследований – провести расширенные собеседования с женами и как можно больше узнать о мужьях, с которыми они собираются расстаться. Для чего требовалась куда более организованная и сложная система учета и регистрации данных, а не какие-то обрывки записей, рассованные по папкам.

Мы тупо переглядывались, не зная, с чего начать. Но Рик, уже поднаторевший в добывании разного рода оборудования для нашего офиса, быстро нашел выход:

– Вам нужно обзавестись компьютерами, милые мои!

И разумеется, он был прав. Компьютер! Именно его нам недоставало! Тут я немного приуныла. Кто же будет работать на этой штуковине? Единственное, что я четко знала о компьютерах, так это то, что они, как никакой другой прибор, позволяли провести грань между поколениями. К примеру, моя девятилетняя дочь Рейчел управлялась с ними в школе, по ее словам, как нечего делать. В то время как я, взрослая, почти двадцатидевятилетняя женщина, оказавшись перед компьютером, чувствовала себя так, словно сижу за приборной доской какого-нибудь «Конкорда». И я содрогнулась при мысли о том, что браки и разводы десятков людей станут жертвами моей компьютерной безграмотности.

Кэролайн не разделяла моих страхов. Скорее из невежества, а не потому, что знала больше моего. Все, что ей известно о компьютерах, томно объяснила она, так это то, что у них имеется какое-то «программное обеспечение». Но уже одно это выражение наводит на нее глубокую тоску. Ее прямо тошнит от него, как от Патрика. Так что и ее можно было с тем же успехом вычеркнуть.

Гейл оказалась более осведомленной. Кое-что, по ее словам, она в компьютерах понимала. Но не следует забывать о ее ирландском происхождении – ирландцы никогда не отличались выдающимися способностями в том, что касалось работы с высокими технологиями. И мы можем пожалеть, если засадим ее за компьютер, предупредила она. Ведь некрасиво получится, верно, если какая-нибудь солидная дама из какого-нибудь центрального графства Англии внесет солидную плату за то, чтоб избавиться от мужа. А потом вдруг выяснится, что компьютер подобрал ему заядлую лесбиянку.

Но не успели мы подвергнуть сомнению это последнее ее утверждение, как Гейл нашла выход. У нее есть племянник, молодой человек, настоящий компьютерный гений. Всего двадцать. Нет, нигде специально не учился, но разбирается – дай Бог каждому! Более того, как раз сейчас сидит без работы. Так что его вполне можно нанять за небольшую плату, он будет только рад лишний раз попрактиковаться. Кроме того, нам втроем просто не справиться – и дела в магазине надо вести, и агентством заниматься, а тут еще компьютер. Да мы просто надорвемся, и нашему бизнесу придет конец!

Разумеется, она была права. И я почувствовала страшное облегчение, а Гейл, не откладывая дела в долгий ящик, пошла звонить своему племяннику.

Следующие несколько дней напоминали отсчет времени перед запуском космической ракеты. Торговля в магазине шла своим чередом, как и прежде, но в соседнем помещении наблюдался подъем деловой активности. Рик приволок новенький компьютер «Макинтош», извиняясь за то, что он обошелся ему в полцены. По его словам, он понимал, что тем самым подвел нас, но суть в том, что его, в свою очередь, подвел какой-то другой источник, такое порой случается. Вся проблема в том, что мы дали ему слишком мало времени. Но подобное никогда не повторится, клятвенно заверил он нас.

А на следующее утро Гейл представила нам племянника. Высоченный молодой человек, еще более типичный ирландец, чем Гейл. И с такими же, как у нее, огненно-рыжими волосами, только более длинными – они спадали на плечи буйной гривой, и, о Господи, до чего же он был красив! В голосе Гейл звучала сдержанная гордость:

– Вот, знакомьтесь, это Имонн. Славный парень, хоть и выглядит как бродяжка.

И вовсе он не выглядел как бродяжка. Он выглядел сногсшибательно.

Имонн пожал руку каждой из нас с плохо скрываемым высокомерием молодого человека, знающего, что рука, которую он пожимает, будет дрожать. У меня, во всяком случае, дрожала. Я почувствовала себя старой. А глаза его, казалось, вобрали и оценили все – мой возраст, фигуру, мои мысли.

Кэролайн в его присутствии сперва совершенно поглупела, затем начала хамить:

– Нет, Анжела, ты еще слишком молода, чтоб баловаться с такими хорошенькими мальчиками. Вот я – совсем другое дело… Скажи, Гейл, а он девственник?

– Девственников в моей семье не бывает! – усмехнулась Гейл.

Но в это время в магазин начали входить покупатели, и Кэролайн пришлось отложить заигрывания до более удобного момента. Но я заметила, как она, пользуясь любым перерывом в работе, шныряет в соседнее помещение, демонстрируя самый неподдельный интерес к новому компьютеру, и носит туда одну чашку кофе за другой.

– А где живет Имонн? – небрежно осведомилась она уже перед закрытием.

Гейл ответила, что племянник снимает комнату где-то в Бэлхеме. Кэролайн брезгливо поморщилась.

– Не очень-то удобно, – заметила она. – Передай ему, У нас в доме полно свободных комнат, если его, конечно, интересует…

– Интересует – что? – с улыбкой спросила я.

Но Кэролайн притворилась, что не слышит.

Гейл не соврала: мастерское владение компьютером у Имонна оказалось столь же впечатляющим, как и вид его самого, восседающего перед этой умной машиной. В течение нескольких первых дней мы работали посменно – две занимались магазином, третья же сидела с Имонном, помогая разбирать записи по клиентуре. Затем мы оставили его в покое, если не считать бесконечных визитов Кэролайн с чашкой кофе.

– Знаете, а я пригласила его на уик-энд, – как-то объявила она после очередного визита. – Бедняжка, как ему, должно быть, скучно все время торчать одному в этом Бэлхеме.

Гейл подмигнула мне.

– Не думаю, что Имонн так уж часто торчит в одиночестве, – заметила она.

Словно в подтверждение ее слов Имонн вскоре вошел в магазин. Как раз в этот момент Гейл занималась с какой-то моделью, та принесла на продажу платье от Ланвен. Девушка смотрела угрюмо. Но внезапно глаза ее оживились, губки увлажнились, и, подняв хорошенькую ручку, она кокетливо взбила темные волосы. Она дергалась точно муха, попавшая на липучку. Кэролайн грозно сверкнула глазами. Но Имонн умудрился усугубить положение. Окинул девушку небрежным взглядом, точно хотел сказать: «О'кей, куколка, только сперва тебе придется занять очередь!»

Затем он обернулся к нам. И сообщил, что свою работу закончил. Он даже не заметил, как вышла из двери девица. Все записи включены в компьютер. Что дальше?

В тот вечер все мы засиделись в магазине допоздна. Настал момент, когда к делу можно было подступить уже всерьез. Настал также момент, когда я всерьез захотела выйти из него. Слишком уж далеко мы зашли. У меня есть своя жизнь в конце концов! Двойная жизнь. К чему мне влезать в жизни других людей? Покупать и продавать платья – это одно. Это забавно, выгодно, а люди, которые приходили к нам со своими несчастьями и проблемами, служили не более чем фоном. Но заняться бизнесом, связанным с поиском подходящей пары, с разводами, с подробным выяснением причин, по которым несчастные жены хотят освободиться от своих мужей, – это совсем, совсем другое. И я начала жалеть, что мы влезли во все это.

Набравшись мужества, я как можно спокойнее постаралась изложить эти свои соображения Гейл. Она взглянула на меня, взяла за руку, крепко сжала и понимающе улыбнулась.

– Не стоит воображать себя суфражисткой, дорогая, – заметила она. – Мы же не боремся с причиной. Оказываем услуги, вот, черт побери, и все. Сработает – хорошо, не сработает – тоже не смертельно. А пока что надо просто завести эту машину.

В тот вечер мы разрабатывали план действий для второго этапа. Прямо с понедельника следует начать прием клиенток и постараться выведать все что можно об их мужьях. Каждой следует принести фотографию плюс, возможно, что-то еще, что помогло бы составить более полный портрет мужчины, о котором идет речь. Но самое главное, они должны быть с нами предельно искренни. Вначале поможет Торквемада, как это бывало уже не раз. В преодолении наиболее трудных моментов должно помочь спиртное. Рик уже позаботился об этом и раздобыл огромный бар со стеклянными дверцами, в уголке одной из которых было выгравировано: «Отель „Ройял-Гарден“». Содержимое, как я подозревала, поступило из того же источника.

Имонн должен заменять одну из нас в торговом зале, пока мы будем заниматься с клиентками в офисе. После чего ему предстояло ввести выуженные из женщин данные в свой любимый компьютер. Похоже, он страшно обрадовался, услышав это, и тут же высказал несколько ценных предложений, проявив себя настоящим знатоком предмета.

– Профиль программы, вот что вам нужно, – заявил он. – Последнее слово техники. Используется в Скотленд-Ярде.

Звучало все это заумно и страшно профессионально. Сомнения мои понемногу отступали. Похоже, наш компьютер способен творить настоящие чудеса в том, что касается психологического анализа. Я просто дождаться не могла, когда мы увидим его в действии.

– Надо бы дать ему какое-нибудь имя, – предложила я. – Нельзя же называть такую умную машину просто компьютером. Да и «Макинтош» тоже как-то не солидно, ведь это же плащ-дождевик.

– Давайте назовем его Прупс 44! – предложила Кэролайн.

– Насмешка, а не название, – возразила я.

Гейл поцокала языком.

– Нет, нет! Где, черт возьми, романтика? – Она нежно похлопала компьютер по боку. – Разве непонятно, что это маленькое создание способно сделать тысячи людей счастливыми и влюбленными?

Мы с Кэролайн недоуменно воззрились на нее.

– Ну так что ты тогда предлагаешь? – спросила я.

– Но это же и ослу понятно, милые мои! Назовем его Купидоном!

Глава 9

ДНИ РОЖДЕНИЯ

Что же, черт побери, надеть на премьеру в Брайтоне? Что движет женщинами, когда они, буквально сходя с ума, судорожно роются в гардеробе, не в силах решить? Тщеславие, полная порабощенность условностями? В то время как мужчина преспокойно вынимает из шкафа один и тот же выходной костюм.

Более того, мне предстояло проехать пятьдесят с лишним миль, и я уже опаздывала.

– Это традиционный спектакль, – сказал по телефону Ральф. – Без всяких там джинсов на чеховских персонажах. Это настоящий «Дядя Ваня», каким ему и полагается быть, – многозначительно добавил он.

Но какая там будет публика? Традиционная, как спектакль, или же напротив? Блеск и красота молодости или старички со слуховыми аппаратами? Ральф не просветил меня на сей счет. Единственное, что из него удалось выжать, так это то, что Лоренс Оливье жил последнее время в Хоуве, неподалеку от Брайтона. В течение недели мой муж был поглощен мыслью о том, какой вызов предстоит ему бросить великому актеру и человеку. Я при этом молчала, но считала довольно безрассудным с его стороны проводить какие-либо параллели, особенно с учетом того, что до сих пор все достижения Ральфа сводились к исполнению роли в романтическом телесериале десятилетней давности. После чего ему довелось сыграть с полдюжины мелких ролей и еще одну – в театре «Ройял корт», причем спектакль там продержался всего четыре дня. Нет, я молилась за успех Ральфа, но опасалась, что его и на сей раз постигнет разочарование.

Впрочем, ни одно из этих соображений так и не помогло решить, что же надеть. Время поджимало. Я судорожно пыталась сообразить. Ну уж определенно не одну из серых паутинок мистера Данте Горовица – не хочу, чтобы Ваня вдруг позабыл свой текст. И уж ясно, что не темно-синее платье-рубашку, приобретенное в «Бритиш хоум сторз» 45. Его я надевала только на родительские собрания в школу, поскольку оно уменьшало грудь, и я таким образом воспринималась учителями Рейчел более серьезно.

Я выбрала нечто среднее – костюм от Брюса Олдфидда из темно-розового шелка с короткой юбкой и плотно облегающим жакетом, который следовало носить расстегнутым на верхнюю пуговицу. С тем, чтобы продемонстрировать то, что Гейл скромно называла «вставочкой». В конце концов жена звезды имеет право на одну умеренно risque 46 деталь туалета. И деталь была налицо: вставочка переливалась розовыми тонами разных оттенков и напоминала витражное стекло, а с левой стороны, как раз над соском, ее украшала золотая вышивка в виде пчелки. Этот туалет я надевала лишь раз, для Джоша, который без долгих слов стащил с меня жакет со словами: «Не все пчелкам лакомиться, я тоже хочу!» Вот что значит иметь любовника с развитым воображением!

Ну что ж, Брайтон, подумала я, выходя из гостиничного номера, посмотрим, что ты на это скажешь!

Стоял прохладный и ветреный октябрьский вечер. В фойе, куда ни глянь, сплошные меха. Билет ожидал меня в конверте, надписанном рукой Ральфа. Я ожидала увидеть внутри записку, но ее не оказалось. Затем подумала: ведь он, должно быть, страшно нервничает, и почувствовала себя законченной эгоисткой. Не знаю, что еще я чувствовала, никак не могла понять. Хотелось, чтобы он сыграл как можно лучше. Слишком уж много поставил Ральф на эту пьесу, слишком много после долгих лет ожидания… Господи, до чего же ужасна жизнь актера! Быть постоянным рабом чужих прихотей, капризов и моды. Находиться в постоянном напряжении и ожидании. Ждать, ждать, ждать улыбки судьбы и, возможно, так никогда и не дождаться.

Прозвенел последний звонок, и я прошла на свое место. Несколько пар глаз неотступно следили за моей пчелкой.

Затем в зале погас свет.

Занавес поднялся и открыл взорам зрителей моего мужа. Он расхаживал среди декораций, изображающих парк, размахивая элегантной тросточкой. Да и сам весь выглядел страшно элегантно в костюме викторианской эпохи. Серебристые и черные цвета его костюма прекрасно гармонировали со строем березок, намалеванных на заднике. Словом, выглядел он замечательно.

– Прекрасные декорации! – шепнула сидевшая рядом дама своему спутнику. – А это Ральф Мертон. Помнишь его? Страшно изменился!

Да, изменился. Хотя на фотографии в программке выглядел в точности таким же, как в день нашего знакомства. Все тот же ослепительный красавчик и жеребец Ральф Мертон. Он смотрел на меня со снимка все с той же насмешливой полуулыбкой, как тогда, когда вошел в бутик, а я, увидев его, вся задрожала и обчихала затем с головы до ног. Господи, как же давно я не видела этой улыбки! Это напомнило мне, что и я тоже очень изменилась.

Он не только прекрасно выглядел, он и держался замечательно. Стильно, одна походка чего стоит… А голос?.. Глубокий, вибрирующий, с оттенком печальной иронии, заставляющий предполагать, что далеко не все, что он говорит, правда. Как в самом начале, когда он отмахнулся от старой няни со словами: «Нет. Я не каждый день водку пью». По тону становилось ясно, что, конечно же, пьет! Словом, очень умно и тонко. Да, Ральф, ты все делаешь правильно, все, как надо, подумала я. И тут же успокоилась.

В зале царила напряженная тишина, но я почти физически ощущала, как оживлялись зрители, стоило ему появиться на сцене. Они ловили каждое его слово, каждый жест. И я почувствовала прилив гордости… Затем меня увлекла сама пьеса – казалось, что я сижу там, среди этих людей, которые все говорили, говорили. Иногда я слышала их слова, иногда – нет, поскольку актерские голоса заглушали мои собственные мысли. Из меня вышел бы никудышный критик, подумала я. Я то уносилась мыслями страшно далеко, то снова возвращалась на сцену.

Довольно долго я не могла понять, что же такое со мной происходит. И продолжала ломать над этим голову даже во время антракта. Люди в баре говорили, что постановка удалась. А уж актер, который играет Астрова, просто великолепен! Неудивительно, что спектакль будет идти в Вест-Энде. И я снова ощутила прилив гордости.

А потом вдруг начала понимать. Все эти долгие недели я слушала рассуждения Ральфа об Астрове. О том, какое сродство он ощущает со своим героем, о том, что почти слился с ним внутренне. И вот теперь я наблюдала за ним, словно он действительно был Астровым.

Я слышала, как он высказывает те же мысли, только немного другими словами:

«Как не постареть?.. Поглупеть-то я еще не поглупел, Бог милостив, мозги на месте, но чувства как-то притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю…»

«И в это время у меня есть своя собственная философская система, и все вы, братцы, представляетесь мне такими букашками… микробами».

«Я для себя уже ничего не жду, не люблю людей… Давно уже никого не люблю».

«Я говорю: мое время уже ушло, поздно мне… Постарел, заработался, испошлился, притупились все чувства, и, кажется, я уже не мог бы привязаться к человеку. Я никого не люблю и… уже не полюблю. Что меня еще захватывает, так это красота. Неравнодушен я к ней».

Эти слова прокручивались у меня в голове, словно магнитофонная пленка. Я видела моего мужа, слышала, как он объясняет мне, кто есть и кем стал. Словно Ральф был чревовещателем, а Астров – куклой, за которую он говорил. Мне даже начало казаться, что из-под сюртука Астрова торчит палочка, с помощью которой Ральф управляет головой и ртом своей куклы. Для меня это стало настоящим открытием и одновременно потрясением. Неужели он – тот самый мужчина, в которого я некогда влюбилась, который вырвал меня из бутика в Челси, который делил со мной счастливые дни молодости и долгие серые годы последующей за ними жизни? Теперь я поняла, что сделали с ним эти годы неудач и забвения, поняла, что вместе с молодостью и шармом они отняли у него и способность думать о ком-то еще. Именно тогда и появился у него этот эгоизм, эта одержимость самим собой. «Не люблю людей. Давно уже никого не люблю». Ведь актеры состоят из ролей, которые играют. А если их нет, этих ролей, что они и кто? Молчаливые раковины, замершие в бесплодной надежде услышать собственное эхо…

О, Ральф, тебе всегда нужно было место под солнцем! И вот ты его, кажется, получил. Но если так, дорогой, то будет ли тебе до меня дело, и смогу ли я любить тебя как тогда, в лучшие наши дни? Потому что я тоже изменилась. Я уже не та поминутно краснеющая девчонка, обчихавшая тебя в бутике. И пути наши, похоже, разошлись.

Занавес опустился, и я поняла, что аплодирую. Аплодисменты не смолкали. Ральф стоял на сцене, держа за руки других актеров, улыбался, кланялся. Вышел опять один, когда занавес поднялся, вышел в третий, четвертый, пятый раз. Люди в зале аплодировали стоя. Не только аплодировали, но и кричали «Браво!» Они приветствовали и благодарили Ральфа. И я вспомнила его слова: если удастся пронять брайтонскую публику – дело в шляпе. Ты победитель, Ральф! Ты на коне!

Ральф оказался на коне. Теперь я твердо знала это. Он снова обрел свое место под солнцем.

Я пошла за кулисы. В коридоре клубилась возбужденная толпа, люди по большей части молодые. Я хотела зайти в гримерную, но потом раздумала. Стояла за спинами поклонников и поклонниц и ждала. И вот минут через пятнадцать появился Ральф. Он был сама любезность, он расточал улыбки. Люди проталкивались к нему с программками в надежде получить автограф. Он подписывал и улыбался. Две девицы прямо-таки повисли на нем. Он обнял одну за талию и свободной рукой что-то нацарапал на ее программке. Мне вспомнились слова Астрова из пьесы: «Что меня еще захватывает, так это красота. Неравнодушен я к ней». Похоже, он ничуть не кривил при этом душой. Все точь-в-точь как в старые добрые времена, когда его со всех сторон облепляли куколки, впивались точно пиявки.

И одновременно – все по-другому. Теперь я уже не кидалась отрывать от него «пиявок». Просто стояла в стороне и ждала. И казалось, он вовсе не замечает меня. Зато я все замечала. Я видела, как он позволяет себя обожать, раздает, словно милостыню, улыбки. А заодно, похоже, и номер телефона в гостинице. Да и почему бы, собственно, нет? Ведь завтра я уезжаю, а он продолжит наслаждаться своим триумфом. Маленькими лучиками солнца, что будут делить с ним постель.

И снова в ушах зазвучали слова: «Я для себя уже ничего не жду, не люблю людей… Давно уже никого не люблю». Но тогда, получается, вовсе не обязательно любить кого-то, достаточно просто позволить себя обожать, вот и все. Маленькие лучики солнца приходят и уходят… Я улыбнулась этому невольному каламбуру.

Он увидел меня, протолкнулся сквозь толпу и поцеловал – с куда меньшим пылом, чем только что целовал сочную низенькую блондинку. Впрочем, стоило ли упрекать его в этом! Ведь он был так счастлив! И я сказала ему, что он был просто замечателен, что я горжусь им, что раз у него достало мужества продержаться все эти долгие трудные годы, то отныне все будет очень хорошо, просто чудесно.

Ральф не ответил. Он весь сиял. Он купался в успехе и был ослеплен солнечными лучами.

Затем мы присоединились к другим актерам, и весь остаток вечера шампанское и лесть лились рекой. Восторги и триумфы переживались заново, рассказывались старые байки. Наконец, где-то после полуночи, мы вышли из ресторана и потащились по опустевшим, холодным улицам к гостинице, где Ральф рухнул в постель и тут же вырубился. Я уснула не сразу, мучимая горькими мыслями.

Утром я заказала завтрак в номер, и пока глядела в окно и любовалась морем, Ральф торопливо оделся и сбегал за утренними газетами. Принес, швырнул целый ворох на кровать и какое-то время с опаской взирал на них. Лицо у него было – ну точь-в-точь как у преступника на скамье подсудимых, ожидавшего приговора присяжных.

– Ладно, узнаем худшее, – заметил он наконец. И открыл «Гардиан». Ни строчки.

– Ублюдки!.. – простонал Ральф.

Я пыталась объяснить, что «Гардиан» всегда предпочитает публиковать самые свежие новости с запозданием на день, позволяя им, что называется, «обкататься». Но это не утешило Ральфа, и он уныло принялся перелистывать другие газеты, валявшиеся на кровати. Я взяла «Индепендент», нашла раздел рецензий. Есть, вот оно! Полный восторг!

Затем «Дейли мейл». Полный восторг!

«Тайме». Полный восторг!

«Телеграф». То же самое, только еще более полный восторг!

В нескольких газетах даже напечатали фотографии Ральфа. Спектакль резко выделялся на фоне всех остальных театральных событий года. Кое-кто из критиков даже рискнул сравнить Ральфа с Оливье.

Я протягивала ему рецензии, одну за другой.

– Я так рада за тебя! Лучшего подарка к моему дню рождения не придумаешь!

Ральф недоуменно поднял глаза.

– Твой день рождения?.. – Он смутился. – Ах, ну да, конечно же, день рождения!.. Когда? Я забыл.

– Завтра, – ответила я. Он кивнул:

– Ну конечно!

И снова уткнулся в газеты. А мне вспомнилась еще одна реплика Астрова из вчерашнего спектакля: «Наше положение, твое и мое, безнадежно».


Магдалена встретила меня двумя новостями. Утром Фатва явилась домой вся в крови, а вскоре следом за ней пришла в слезах и истерике хозяйка собачонки. В руках она держала клочья шерсти. Пока Магдалена пыталась внушить ей: «А мисс Мертон нету», – у Рейчел хватило здравого смысла позвонить ветеринарному врачу, уже привыкшему к подобного рода срочным вызовам. Он тут же явился, оказал необходимую помощь и уверил хозяйку собачки, что спаниель выглядит без хвоста куда симпатичнее – во всяком случае, именно это чуть позже сообщила мне со смешком Рейчел.

Вторая новость заключалась в том, что я должна позвонить Гейл в «гагазин». Я позвонила в «гагазин» и наткнулась на Кэролайн. Она выразила возмущение тем фактом, что я устроила себе лишний выходной, а затем нехотя передала трубку Гейл, которая говорила так тихо, что я едва слышала ее.

– Дорогая, один джентльмен очень хочет пригласить тебя на завтрак в честь твоего дня рождения… Да, завтра утром… Понятия не имею кто… Короче, ты должна быть здесь к восьми. Он просит прощения, что не может объяснить подробнее. – Затем она тихо и злобно прошипела: – Черт, уже давно пора рассказать Кэролайн о своем любовнике! Вся эта сверхсекретность меня просто убивает! – Она откашлялась и заговорила уже нормально: – Между прочим, «брачная перестройка» идет полным ходом. Сегодня провели полдюжины интервью. Купидон – просто мечта, а не компьютер!

Я повесила трубку, размышляя о своей «брачной перестройке». Как же это получилось, что любовник помнит о твоем дне рождения, а муж – нет?

Рейчел приготовила мне в подарок изумительную открытку. Сама нарисовала, в школе. По всему фону были разбросаны золотые звезды, а между ними летали существа, напоминающие вампиров. Но то, по ее словам, были ангелы.

Я крепко обняла дочь и обещала угостить ее вечером чем-то очень вкусненьким. Это блюдо я уже приготовила, выдержав настоящую схватку с Магдаленой, которая намеревалась соорудить какой-то особенный текавай. В Португалии всегда готовят текавай на день рождения, утверждала она. Не только на день рождения, но и вообще каждый день, подумала я. Неужели португальцам никогда не надоедает их национальное блюдо? Затем, стараясь опередить наступление часа пик, я бросилась к машине и поехала на Пимлико-сквер. Господи, твердила я, тебе через год стукнет тридцать, а ты ведешь себя как какая-нибудь школьница, прогуливающая уроки! Являешься на работу, наглотавшись с утра шампанского…

Я отперла дверь в квартиру Джоша и вошла, гадая, какой же сюрприз он мне приготовил. Но комната была пуста. Ни Джоша, ни сюрприза. Я в нерешительности остановилась.

– Джош? – нервно окликнула я.

Из спальни доносились какие-то звуки. Затем дверь отворилась, и он вышел с большим чемоданом в руке. Я растерянно заморгала. На нем был элегантный темный костюм с пурпурным галстуком и платочком под цвет, аккуратно сложенным и торчавшим из нагрудного кармана.

– С днем рождения! – торжественно и официально произнес он.

Я переводила взгляд с него на чемодан. Что за глупые шутки?

– Куда-то собрался, да, Джош? – спросила я.

Он кивнул.

– Ага! С тобой! В последнюю минуту вдруг осенило. – На губах его играла загадочная улыбка. – Ты готова?

Я кивнула, все еще пребывая в недоумении. К чему это понадобилось так выряжаться ради какого-то завтрака? Он свел меня вниз по лестнице. Затем мы вышли на улицу и перешли через пустынную площадь.

Тут вдруг я обнаружила, что у Джоша, оказывается, есть спортивный «ягуар». Прежде я как-то не представляла Джоша вне его лондонской квартиры. Но ведь он объездил весь мир. Я вообще многого не знала о Джоше, и от открытий, которые предстояло сделать, вдруг захватило дух. Не говоря ни слова, он указал на машину, и я в нее села. Все так же молча он уложил чемодан в багажник и завел мотор. Затем покосился на меня и нежно погладил по ноге. Мы направились к западу, к Чизвику, затем – по мосту через реку и выехали на автостраду М-3. Стоял теплый осенний день, и Джош откинул крышу автомобиля. Ветер трепал мои волосы. Деревья отливали золотом и бронзой, голубое небо перечеркивали прозрачные, точно перышки, облачка. Откинув голову, я следила за тем, как все это пролетает мимо. Я чувствовала себя похищенной, и это возбуждало. Джош, очень собранный и невероятно элегантный в своем темном костюме, загадочно улыбался.

Через некоторое время я нарушила молчание.

– Ты вроде бы говорил «завтрак», да, Джош? Он снова покосился на меня и кивнул.

– Думаю, это будет типичный европейский завтрак.

Я решила не задавать больше вопросов. Мы ехали молча, наконец где-то близ Базингстока он свернул с автострады и начал оглядывать окрестности – очевидно, в поисках отеля или кафе. К чему понадобилось тащиться завтракать в такую даль, пусть даже сегодня у меня и день рождения? Затем я забеспокоилась: а как же магазин? Ведь пока доедем обратно, будет уже поздно, и я опоздаю на работу. Да уже сейчас почти девять! Может, стоит позвонить Гейл? Я заметила, что в «ягуаре» Джоша есть радиотелефон.

Он проследил за направлением моего взгляда и усмехнулся.

– Не волнуйся, – сказал он. – Все улажено.

– Ты хочешь сказать, что предупредил Гейл?

– Ну конечно!

Все та же загадочная улыбка на губах. Мы проехали мимо похожих, словно близнецы, отелей. Джош сбавил скорость, затем покачал головой и пробормотал:

– Что-то они мне не очень… – и покатил дальше.

Наконец он еще раз свернул и выехал на проселочную дорогу, где не было видно никаких отелей, лишь вдалеке, среди деревьев, мелькнуло здание, напоминавшее ангар.

– Вот это уже ближе к делу, – весело заметил Джош. – То, что надо! Правда, крыша там протекает, но ничего. Дождя сегодня вроде бы не предвидится.

Дразнящая улыбка не сходила с его губ.

Узкая дорожка огибала ангар, за ним открывалось поле. «Ягуар» выкатил на траву и остановился. Я вопросительно взглянула на Джоша, потом – на поле. И тихо ахнула. Это был маленький аэродром.

Затем я просто потеряла дар речи от изумления. Из ангара вышли мужчины в комбинезонах. Похоже, Джош был с ними знаком. Взял чемодан и ушел вслед за ними неизвестно куда. Но перед этим обернулся ко мне и взмахом руки указал на маленький желтый летательный аппарат. Он стоял на траве, задрав нос к небу, под крыльями виднелись какие-то подпорки. Я с ужасом взирала на него. Нет, только не это, подумала я. Никому, даже Джошу, не позволю вовлечь себя в эту авантюру. Не хочу, чтоб день рождения стал днем моей смерти!

Появился Джош. Должно быть, он заметил выражение ужаса на моем лице. Подошел и взял за руку.

– Не надо бояться, – сказал он. – Тут нет ничего страшного. Тебе понравится. Обещаю!

Обещаю! Как можно обещать такое?..

– Боюсь? Ничего я не боюсь, Джош, ни капельки! – ответила я. – Он такой симпатичный…

Я снова бросила взгляд на хрупкую желтую бабочку. Да она рассыплется в воздухе при первом же порыве ветра! А колесики прямо какие-то игрушечные – точь-в-точь как у тележки, которую мы с Рейчел соорудили в прошлом году для чучела Гая Фокса 47.

– Ты удивишься, до чего в нем удобно, – добавил он.

Разумеется, удивлюсь. Кабина не превышала по размерам клетку для хомяка. С одного крыла свисал кусок какой-то бечевки. Кусок обшивки на хвосте отодрался и хлопал по ветру.

– А уж вид оттуда совершенно потрясающий!

Уверена в этом. Настолько потрясающий, что я отдала бы что угодно, лишь бы его не видеть. О Господи, больше всего на свете мне хотелось домой. Причем немедленно!

– Не бойся, тебя не укачает. Удивительно тихий, безветренный день…

Господи, да меня уже подташнивает, а ведь ноги еще стоят на земле.

– Похоже, я тебя убедил.

Я выдавила улыбку. Не собираюсь портить Джошу настроение. Ведь он приготовил мне такой оригинальный подарок. Пусть даже этот подарок и прикончит меня.

– О нет, Джош, что ты, напротив! – сказала я. – Конечно же, убедил. Да я уже сотни раз летала!

Может, и летала, но только не на аппаратах, сделанных из бумаги и бечевок. Нос маленькой желтой бабочки указывал прямиком на солнце. Похоже, она ждала и не могла дождаться, когда взлетит. Я сглотнула слюну.

– О, Джош! Это совершенно замечательно, просто чудесно! Нет, правда! – И я обняла его в надежде, что он не почувствует, как я вся дрожу. А если и почувствует, пусть примет это за дрожь страсти. – Ну теперь наконец скажешь, куда мы летим?

Джош открыл дверцу кабины и помог мне забраться.

– Ясное дело, не скажу! – ответил он. – Ну ладно, так уж и быть, намекну. Во Францию! – Он рассмеялся. – Разве я не говорил, что нас ждет европейский завтрак?

Оказавшись в кабине, я в очередной раз подивилась феномену, с которым сталкивалась, надевая мини-юбку: – внутри она оказалась вдвое просторнее, чем выглядела снаружи. Я села рядом с Джошем и пристегнулась ремнями. Он надевал на голову какую-то штуку с разными устройствами, и ответвлением, подвешенным возле рта и напоминавшим зубную щетку. Два свободных сиденья позади были завалены картами и какими-то графиками. Я нервно озиралась в поисках парашюта, спасательного плотика, надувного жилета, огнетушителя, кислородной маски, транквилизаторов, бутылки джина – словом, чего угодно, что могло бы способствовать спасению жизни. Но ничего похожего не наблюдалось. Затем взревел мотор, пропеллер нехотя завертелся, набирая обороты, и вскоре лопасти его закрутились с такой быстротой, что я перестала их видеть. Может, он вообще отвалился?.. Машина начала двигаться. Я закрыла глаза. Жизнь моя висела на волоске. Самое главное теперь – вовремя обнаружить Бога, чтоб Он присутствовал при моем переходе от жизни к смерти и помог бы облегчить этот процесс.

Я держала глаза закрытыми и вскоре поняла, что, как ни странно, вроде бы еще жива. Чтоб убедиться в этом, я, собравшись с духом, приоткрыла один глаз, всего на секунду. И тут вдруг во мне проснулось любопытство. Раз я пока что еще жива, может, попробовать расслабиться и получить удовольствие? И я открыла оба глаза и огляделась.

И словно по мановению волшебной палочки перенеслась на небо. Летела по небу точно во сне.

Джош взглянул на меня.

– Ну как ты? В порядке?

Я кивнула. Более чем в порядке. После всех страхов и опасений я испытывала не только облегчение, но и восторг. Боже, до чего же чудесно плыть вот так, вдвоем, сквозь облака! Мне хотелось смеяться. Хотелось петь. Хотелось остановить самолет в воздухе и заняться любовью. И тут же вспомнился вчерашний день, унылый завтрак в Брайтоне с мужем, который забыл о моем дне рождения.

Я глянула вниз: может, как раз сейчас мы пролетаем над Брайтоном. Но увидела лишь неровную линию берега и море, испещренное крохотными белыми пятнышками. Я робко опустила руку на колено Джоша – не уверена, что такие штуки можно проделывать с пилотом. Но он улыбнулся и обнял меня за плечи. А потом наклонился и расстегнул пуговку на блузке.

– Все нормально, никто не увидит, – сказал он.

Но меня куда больше беспокоил самолет. Может ли он лететь сам по себе, без управления? И мне тут же представились заголовки завтрашних газет: «В проливе найдено тело матери, без блузки и бюстгальтера». Мне захотелось расстегнуть ширинку на брюках Джоша. Почему бы и нет? Ведь если самолет управляется автопилотом, можно на время позабыть о рычагах управления и подержать в руке нечто более существенное. А тем временем пальцы Джоша продолжали исследовать всю меня, словно по методу Брайля 48. Гладили груди, живот, бедра… О Боже! Я содрогнулась и кончила. И замутненным от оргазма взором вдруг увидела, что небо с облаками находится внизу, а море – над головой.

– Это что… я виновата? – задыхаясь, спросила я, когда самолет вновь принял нормальное положение.

Джош смеялся.

– Кто ж еще! Власть секса! Элементарные законы аэродинамики. – Он наклонился и поцеловал меня: – С днем рождения, дорогая!

Я приникла к нему. Сердце у меня стучало громче, чем мотор.

– Так вот для чего ты научился летать… – пробормотала я. – Устраивать своим дамочкам «мертвую петлю», да?

Он улыбнулся:

– Лучшее лекарство от боязни высоты.

Я сунула ладонь ему под рубашку и впилась ногтями в спину.

– Зверь! Я хочу тебя! – сказала я.

На самом деле мне хотелось сказать: «Я все время хочу тебя!»

Джош покосился на меня.

– Я все время хочу тебя… – пробормотал он, словно прочитав мои мысли. – И ты это прекрасно знаешь! – Затем, словно спохватившись, что сказал лишнее, добавил: – Вон, посмотри! – И указал вниз. – Мы уже на подлете. Так что прошу привести себя в порядок.

И он наконец занялся какими-то кнопками и рукоятками на приборной доске, и звук мотора тут же изменился. Я почувствовала, что самолет снижается. Джош говорил по радио по-французски, в ответ ему сквозь шумы и треск доносился голос. Из окна были видны отвесные береговые обрывы, мы пролетали почти вровень с ними. Двускатные крыши домов поблескивали под солнцем. Внизу, по шоссе, тянущемуся вдоль пляжа, проезжали машины. С высоты они казались крохотными – точь-в-точь игрушечные модели производства фирмы «Динки той».

– Где мы, Джош? – спросила я, застегнув последнюю пуговицу на блузке и оправив юбку.

– В Ле-Туке, – ответил он.

Теперь мы пролетали уже на уровне деревьев и домов. Проваливались в ямы, скользили. Снова проваливались. Желудок у. меня спазматически сжался. Затем самолет со стуком коснулся земли, его тряхнуло. Потом еще раз и еще. Что ж, по крайней мере здесь хоть более нормальная взлетно-посадочная полоса и даже стоял регулировщик, размахивающий двумя пинг-понговыми ракетками. Спазмы в желудке прекратились. Я посмотрела на часы. Одиннадцать. По французскому времени – полдень.

И тут мною овладело радостное ребяческое возбуждение. Мы во Франции! Просто не верится!

– Господи, Джош! – воскликнула я. – А как же паспорт? У меня же нет паспорта! Выходит, я нелегальная иммигрантка.

Джош не ответил. Он был занят приборами. Пропеллер остановился, мотор выключился. Он поднял руку и сдвинул крышу над головой. В кабину ворвалось солнце. Затем обернулся ко мне и вынул из кармана маленький бумажник. Открыл. Я увидела карточку, на которой крупными буквами значилось: «Пресса». И с улыбкой снова убрал бумажник в карман.

– Кроме того, начальник этого маленького аэродрома – мой приятель. Я скажу ему, что прилетел с любовницей. Он француз, поймет.

Я рассмеялась.

– Оригинально! Что ж, так оно и есть. Я действительно твоя любовница.

– А потому, – добавил он, – пора начинать обращаться с тобой соответствующим образом.

И с этими словами, демонстрируя недюжинную силу, Джош обхватил меня за талию, приподнял и высадил из самолета. Сразу видно, что изрядно поднаторел в этом деле, подумала я. Должно быть, успел повытаскивать из самолета не один десяток дам.

Мы стояли на асфальтовой дорожке. Джош забрал из самолета чемодан и летные карты.

– Ты больше чем просто любовница, – тихо заметил он. – Ты – моя любовь…

Я была потрясена до глубины души. Впервые между нами прозвучало это слово. Мне хотелось ответить, сказать нечто соответствующее случаю. Слова должны были исходить из самого сердца, но я не знала, что это за слова. И молча сжала руку Джоша в своей. Он обнял меня за плечи.

– Так, посмотрим, – спокойно произнес он, когда мы подошли к зданию аэровокзала. Как только ему удается сохранять такую невозмутимость?

На вывеске значилось: «Douane» 49. Джош подвел меня к другой двери с табличкой поменьше: «Passage Interdit» 50. Помахал своей карточкой «Пресса» перед носом жандарма и назвал чье-то имя. Неприветливое выражение на лице жандарма тут же сменилось почтительным, и он начал названивать кому-то по мобильному телефону. Произнес несколько слов, затем протянул трубку Джошу, который оживленно затарахтел по-французски. Я не понимала ни слова. Затем он вернул телефон жандарму, тот повесил его на пояс и продолжил с любопытством таращиться на нас.

Я услышала, как наверху хлопнула дверь, кто-то торопливо сбегал по ступенькам. И вот на лестнице появился низенький полный мужчина лет пятидесяти. Завидя нас, он так и расплылся в улыбке. Джош обнял его. Затем представил меня: «mon collegue» 51. Хорошо еще, что не «та maitresse» 52. Мне Джош объяснил, что это и есть начальник аэропорта, его давнишний друг.

– Прости, мы отойдем на минутку, – добавил он, и они с начальником отошли в сторону, к двери. Я поняла, что речь идет о моем паспорте. И, напустив на себя безразличный вид, начала озираться по сторонам.

Беседа долго не продлилась, и я почти не слышала ее. Но несколько слов все же уловила – особенно одно, которое начальник аэропорта повторил несколько раз. «Милорд»! Несколько раз он произнес: «Bien sur, milord» 53, затем, уже обернувшись ко мне: «A voire service, milord!» 54

Джош позвал меня, и, выйдя из здания, мы обошли его и оказались у железных ворот, открывавшихся на частную автостоянку. В солнечных лучах поблескивал роскошный черный «ситроен». Под ветровым стеклом я заметила карточку с надписью: «Officiel» 55.

– Bon voyage! 56 – сказал начальник, протягивая Джошу ключи. Затем отдал ему честь, а меня одарил одобрительной улыбкой, и особенно одобрительно покосился на ноги. Я уселась в «ситроен», откинулась на спинку сиденья, и мы тронулись в путь.

– Джош, – сказала я, когда мы отъехали от аэропорта, – можешь ты мне наконец объяснить, что все это значит?

Он хитровато покосился на меня уголком глаза.

– Чуть позже, – ответил он. – Ведь в конце концов у тебя день рождения! А разве дни рождения не должны состоять из сплошных сюрпризов?

Спорить я не стала. День рождения уже преподнес мне пару сюрпризов: полет во Францию и оргазм в небе. Интересно, что же ждет меня дальше?

Примерно через полчаса я получила ответ на этот вопрос. Джош свернул на дорогу, вдоль которой тянулась сплошная каменная стена. Вскоре появились ворота, украшенные двумя каменными статуями каких-то богинь – совершенно царственный въезд. «Ситроен», шурша шинами по гравию, въехал в парк. Огромный парк – посреди пролегала аллея, окруженная столетними дубами. Прихотливо извиваясь, она привела нас к замку. Над входом, точно геральдические гербы, красовались медали, различные знаки гастрономического отличия. Два лакея в униформах одновременно распахнули дверцы «ситроена». Затем нас ввел в раззолоченный холл мужчина, выступавший с таким непринужденным достоинством, что я даже начала высматривать у него ленточку «Legion d'honneur» 57.

У входа в обеденный зал он обернулся и торжественно произнес:

– Un grand plaisir, Monsieur Kelvin… et madam! 58

Я заметила, что перед тем как сказать «et madam» он немного запнулся. Очевидно, тем самым он давал понять, что я – нечто большее для Monsieur Kelvin, нежели просто madame. О Боже, подумала я, обожаю эти многозначительные намеки, отпускать которые французы просто мастера! И я тут же почувствовала себя скорее королевой, а не любовницей.

Нас провели к столику у окна. Занавеси свисали пышными фалдами. Окно выходило в парк. Коричнево-желтый олень мирно пощипывал травку на лужайке. Павлин лениво тащил за собой великолепный хвост по тщательно ухоженному в английском стиле газону. Фонтан в виде раковины выстреливал струи воды в мраморный бассейн, в отдалении виднелась мраморная колонна, увенчанная какой-то скульптурой, застывшей в героической позе.

Я смотрела и глазам своим не верила. Затем обернулась к Джошу, взяла его за руку:

– Ну что я могу сказать…

Он рассмеялся:

– Только одно. Что тебе это нравится, надеюсь… – Метрдотель поставил перед нами два бокала шампанского «Крюг». – Тебе доводилось пить марочное шампанское?

Ну разумеется, мне никогда не доводилось пить марочное шампанское «Крюг». Я даже о нем не слышала. Однако взяла себя в руки и кивнула с подобающим настоящей леди достоинством. Метрдотель тоже отвесил поклон.

– Bonne anniversaire, madam 59.

Так, значит, Джош сообщил им и это! Или же он всегда привозит сюда своих любовниц отпраздновать их дни рождения? Интересно, все ли они испытывали оргазм в воздухе, подумала я, но затем мудро решила, что мне не слишком хочется услышать ответ на этот вопрос. Во всяком случае, пока.

И вот ленч начался. Это была неторопливая и торжественная церемония. Сперва нам подали foie gras 60 с трюфелями. Затем – тюрбо 61. Затем – телятину. Потом – жаркое из лесных грибов. Между этими блюдами мы поглощали какие-то божественные и неведомые мне лакомства, от которых разгорался аппетит. На десерт подали суфле из свежих ананасов. К нему в качестве аккомпанемента принесли бутылку – с таким торжественно-благоговейным видом, точно то была чаша Грааля, и Джош объяснил, что это premier era 62 из какого-то знаменитого chateau 63, о котором я сроду не слыхивала.

Была уже половина четвертого, когда мы наконец поднялись из-за стола. Голова у меня кружилась от вина и целого моря вопросов, которые не терпелось задать.

– Спасибо за чудесный, просто замечательный день рождения! – Вот и все, что удалось выдавить мне.

А на всем обратном пути я в прямом и фигуральном смысле витала в облаках.

Крошечное летное поле близ Базингстока неприятно поразило своей обыденностью. Тот же металлический ангар, те же мужчины в комбинезонах. И «ягуар» стоял на том же месте, где мы его оставили.

– Джош, пожалуйста, объясни мне кое-что… – вымолвила я, когда мы отъехали. – Этот самолет… Chateau. Машина. Все эти «милорд» и «мадам»… Как это все понимать?

Джош усмехнулся.

– Все очень просто, – ответил он. – До того просто, что ты будешь разочарована. Самолет я позаимствовал у друга. Иногда пользуюсь им для работы, впрочем, не слишком часто. А ресторан-замок… о, просто выбрал наугад в одном из путеводителей. Никогда не бывал там прежде. Что же касается машины, тут посложнее. Дело в том, что мой приятель, начальник аэропорта, почему-то принимает меня за лорда Сноудона и весь так и горит желанием услужить. Мне не хочется разочаровывать его, к тому же подобного рода заблуждение иногда может сослужить добрую службу… Нет, вообще-то эта идея пришла мне в голову вчера утром. И я сел за телефон и все устроил.

– О, Джош! – смеясь воскликнула я. – Как же я люблю тебя!

«Я люблю тебя!» Эти слова вырвались сами собой. Я даже удивилась, услышав их, но то была истинная правда.


Дома Рейчел встретила меня теми же словами:

– Мамочка, я люблю тебя!

Никогда не предполагала, что эти слова могут причинить такую боль. Все прежние представления о двойной жизни разваливались прямо на глазах. Дрожащими пальцами развернула я подарок Рейчел. В целлофановом пакетике оказался крохотный пластмассовый кассовый аппарат с ключиком и звоночком. Для магазина, объяснила дочь, надо же куда-то складывать денежки.

Я обняла ее и отвернулась.

– Мамочка, ты почему плачешь?..


Имонн, наделенный непостижимым даром общения с компьютером, приносил нашему предприятию все больше пользы и получил новую должность с громким названием: помощник директора по техобеспечению. Лишь Кэролайн восприняла это с изрядной долей скептицизма. Имонн изрядно подпортил впечатление о себе, будучи приглашен на уик-энд к Аппингемам. Теперь Кэролайн говорила с ним сквозь зубы, сам же Имонн смотрел букой.

Гейл выждала, пока Кэролайн не уйдет в соседнее помещение, затем принялась пересказывать мне, что ей стало известно об этом злополучном уик-энде от Имонна.

– Поверь мне, дорогая, он не врет! – торжественно заявила она. – Разрази меня гром, но уж чего-чего, а врунов у нас в семье никогда не водилось!

Я вспомнила поговорку о том, что ни одному ирландцу на свете еще не доводилось видеть маленькую крысу, однако промолчала. Пусть Бог со своим громом отдыхает.

Имонн, объяснила Гейл, прибыл в «большой дом» в субботу вечером и был потрясен при виде гигантских размеров двуспальной кровати в отведенной ему комнате. И еще больте – бесчисленными портретами предков в бакенбардах, смотревших отовсюду, куда только ни глянь. Имонн по природе своей парень воспитанный, уверила меня Гейл, а потому приготовил к обеду свой самый лучший и единственный костюм и самые что ни на есть лучшие манеры. И если и подозревал, что ему предстоит расплачиваться за этот обед, то держал свои соображения при себе. Кроме того, когда мужчина еще очень молод, он ничего не имеет против женщин постарше. Да и вообще, Имонн вовсе не из тех, кто говорит «нет» в ответ на хорошее предложение.

За обедом их оказалось всего трое – сам Имонн, Кэролайн и Патрик, уже успевший изрядно наклюкаться. Прислуживала молчаливая горничная. На столе перед Имонном красовался целый набор разнообразных фужеров, бокалов и рюмочек. И он понятия не имел, что из чего следует пить. Он уже ошибся с шампанским, и чтоб избавить парня от смущения, Кэролайн перегнулась через стол и стала наливать ему кларет сама. Что было, конечно, очень любезно и мило с ее стороны, если бы не просторная блуза с широкими рукавами. Короче, она допустила неловкость и облила, вином и блузку, и все, что было под ней.

– И все бы это ничего, дорогая, – смеясь продолжила Гейл. – Наш Имонн всегда умел отличить хорошую пару титек от никудышной. Но ведь он у нас парень молодой и не какой-нибудь там монах. А мужской природе свойственно реагировать на красоту, верно? Короче, мой племянник вдруг чувствует, что у него встает прямо за столом. Прямо посреди обеда, представляешь? И скрыть этот факт от посторонних глаз практически невозможно. – Гейл умолкла и вытерла выступившие от смеха слезы. – И это бы еще ничего… Но дело в том, что у бедняжки, как назло, случились проблемы с молнией на брюках, когда он переодевался к обеду. Мало того, брюки оказались жутко узенькие… для подобных экстремальных ситуаций! Их прямо-таки распирало! – Гейл просто покатилась со смеху. – О мать Мария, Пресвятая дева-богородица, воображаешь себе эту сцену, дорогая? Имонн пытается прикрыть причинное место салфеткой, а напротив сидит Кэролайн, делающая вид, что ничего не замечает, и разливающая вино по скатерти! И Патрик, клюющий носом и ничего не замечающий вовсе! Настала пауза. Держась руками за живот, Гейл пыталась справиться с очередным приступом смеха.

– Но это только начало, дорогая! – сказала она и покосилась на дверь, опасаясь, что войдет Кэролайн. – Бедняга Имонн лишь молился о том, чтоб этот гребаный обед поскорее кончился, хотя его маленький друг уже успокоился и лежал себе тихо, как червячок. И никакой светской беседы за столом, конечно, не получилось. А потом вдруг уже после сыра и шербета проснулся Патрик и заявил, что приглашает Имонна в паб. Туда они и отправились, оставив Кэролайн, что называется, с носом и в компании со служанкой, убирающей со стола грязную посуду. Правда, перед уходом Имонн успел забежать наверх и переодеться в джинсы, мечтая при этом о доброй пинте пива, должной утешить его после всего пережитого.

Паб не обманул его ожиданий, объяснила далее Гейл. Не того сорта это был паб, куда каждый день заглядывают такие красавчики, как наш Имонн. Особенно тепло приветствовала его появление грудастая барменша, которая то и дело поглаживала его по волосам, доказывая тем самым, что Кэролайн – не единственная женщина на свете, которой есть что показать симпатичному парню.

– Ну и тут его дружок снова проснулся. Слава Богу, что молния на джинсах на этот раз не подвела. Впрочем, застегнутой она продержалась недолго… – Гейл снова покосилась на дверь. – Паб уже закрывался, и Патрик вернулся домой, оставив Имонна с барменшей и шепнув на прощание, что специально оставит дверь в дом не запертой. Наш Имонн, как понимаешь, не дурак и намек понял. Кроме того, очень уж распалился он за вечер. Ну и что ему было делать? Что, скажи на милость, делает в таких случаях нормальный молодой человек? Уводит девушку с собой, верно? Тем более что в доме Кэролайн его ждала огромная кровать, а дверь была не заперта. Ну а что произошло дальше, ты примерно представляешь, дорогая… Вернее, нет, не совсем представляешь, потому как где-то около полуночи Кэролайн на цыпочках прокралась к его спальне, обрадовалась, увидев, что там горит свет, но куда меньше обрадовалась при виде голой женщины, вернее, ее подпрыгивающего зада и Имонна примерно в том же положении. Имонна, который так распалил ее за обедом – только на сей раз его причинное место прикрывала не салфетка, а мясистая барменша из «Розы и короны»…

В этот самый драматичный момент повествования в магазин вошли две женщины, и Гейл занялась с ними, предоставив мне воображать, какое лицо было у Кэролайн, созерцавшей сцену, словно сошедшую со страниц «Камасутры».

– Бедный парень, – тихо продолжила Гейл, оставив покупательниц разглядывать платья и костюмы на вешалках. – Развлекаясь с барменшей, он мельком успел заметить стоявшую в дверях женщину с вытаращенными глазами и разинутым от изумления ртом. Он понимал, что ситуация просто ужасная, но момент печалиться по этому поводу был не совсем подходящий, – поскольку они с барменшей подошли, что называется, к самому пику. А природа, сама знаешь, безжалостна и требует своего. Ну и его партнерша тоже была примерно в том же состоянии. С той, правда, разницей, что стала издавать пронзительные крики и визги. Такие отвратительные, что Кэролайн выбежала и захлопнула за собой дверь. Просто удивительно, дорогая, как при. этом в доме не включилась сигнализация!

Две посетительницы начали озираться в поисках человека, могущего дать дельный совет. И Гейл второй раз пришлось прервать повествование. Когда наконец они ушли, она налила себе чашку кофе и присела на край стола.

– Бедняга Имонн! – снова воскликнула она. – Можешь себе вообразить, как он был напуган и растерян! Он просто не знал, что теперь делать. Затем, дождавшись, когда в доме все успокоится, быстренько выпроводил гостью. Боюсь, то было не слишком галантно с его стороны. А сам, терзаясь, улегся в постель, намереваясь убраться из этого дома при первых же проблесках рассвета, а потом, возможно, улететь в Ирландию первым же рейсом… Но он плохо знал Кэролайн, – многозначительно добавила Гейл после паузы. – Не успел наш малыш спуститься, как она выскочила ему навстречу из кухни со словами: «Завтрак, Имонн?» Ну и что, черт побери, ему оставалось делать? Он уселся за стол, чувствуя себя разбитым и страшно проголодавшимся. И не осмеливался и глаз поднять на хозяйку. Она же, надев фартучек, суетилась у плиты и метала на стол яичницу с беконом, сосиски, помидоры – словом, все, что положено. И при этом еще так ласково улыбалась и спрашивала: «Может, грибочков, Имонн? Поджаренного хлеба?» Он лишь кивал головой. «Ну а постель была удобная? Хорошо спалось?» – продолжала она свои расспросы. Короче, не унималась с этим своим сюсюканьем и воркованием, и на тарелках перед Имонном вырастали все новые горы еды. «Рада, что у тебя такой хороший аппетит! Здоровым молодым парням вроде тебя надо побольше есть, чтоб поддержать силы», – продолжала она свою песню все с той же очаровательной улыбкой… А потом вдруг взяла да и опрокинула горячие кушанья ему на одно место! «Знаю, что ты любишь горяченькое», – добавила она уже без улыбки.

Гейл покачала головой, на лице ее застыло изумленное выражение.

– Знаешь, дорогая, – заметила она после паузы, – эта наша Кэролайн все же великая женщина… – Она усмехнулась. – К тому же известно ли тебе, что то был день рождения Имонна? Ему исполнился двадцать один год! И в этот день он стал мужчиной!

Сама Кэролайн упомянула об этих драматических событиях лишь пару дней спустя, с улыбкой добавив, что сколь ни покажется это странным, но в ту ночь ей впервые довелось видеть со стороны, как люди занимаются сексом. Не слишком элегантное зрелище, заметила она. Больше похоже на борьбу, чем на любовь. К тому же эта парочка явно понятия не имела, что делать с остальными частями тела. С другой стороны, отточенность и истинное мастерство вырабатываются практикой, разве нет? И еще она убедилась, что, окажись на месте барменши, проделала бы все несравненно изящнее. Какая жалость, что Имонн подобрал с улицы первую попавшуюся шлюху, в то время как истинная леди обслужила бы его не в пример лучше. И она пожала плечами.

– Но он совсем еще молодой парнишка, дорогая, – заметила Гейл с неким оттенком неодобрения, поскольку была затронута честь семьи.

– Знаю, что молодой, – задумчиво протянула Кэролайн. – Именно поэтому его и хочу.

Сам же Имонн пребывал в несколько подавленном настроении. И прилежно трудился за компьютером, пичкая его новыми пространными данными, полученными в результате последнего опроса дам. Кэролайн работала с ним как ни в чем не бывало. Правда, я заметила, что теперь за кофе приходится бегать ему.

И вот в один прекрасный день настал переломный момент.

– Разделались с последним интервью! – громко объявила Кэролайн, входя в магазин, где, к счастью, не было посторонних, могущих услышать, что она собирается нам поведать. – Вот классификация. – И она помахала пачкой сделанных Имонном распечаток. – Вы не поверите, какие здесь содержатся откровения! – добавила она. – А уж что касается мужей этих несчастных!.. Нет, только теперь я поняла, какой обыденной и скучной жизнью жила!

Господи, подумала я, уж если Кэролайн называет свою жизнь обыденной, что же тогда сказать о моей?

Она рассмеялась. Мне редко доводилось видеть Кэролайн такой счастливой. В течение последних нескольких недель именно она проводила все основные опросы. Гейл предпочитала заниматься магазином. Я же, чей брак висел на волоске, как-то не решалась расспрашивать женщин об их семейных проблемах. Но не такова была наша Кэролайн. Она наслаждалась своей ролью. И, к моему удивлению, справлялась с работой просто блестяще, причем присущая ей от природы язвительность помогала получать ответы на вопросы, которые никто другой просто не решился бы задать. После бесед с Кэролайн в магазин врывались совершенно потрясенные женщины. Подкрепившись чашкой кофе, они возносили хвалы даме, которая, по их словам, сумела заглянуть в их жизни и души глубже, чем все вместе взятые аналитики и психотерапевты, перед которыми они долгие годы (и далеко не бесплатно) изливали свои чувства и переживания.

– Итак, вот списки мужей, которые постоянно изменяют женам, – заявила Кэролайн, выдергивая из пачки несколько листков. – Желаете послушать?

Ну разумеется, мы желали.

Кэролайн в позе глашатая встала посреди магазина, держа перед глазами первый листок.

– Прекрасно! Порядок, думаю, тут не важен, так что поехали! Члены правительства ее королевского величества – трое! Кстати, среди них затесался один министр, ответственный за правопорядок в стране. Что ж, неплохо устроился, сочетает приятное с полезным! – Кэролайн громко хмыкнула. – Далее!.. Члены парламента – двенадцать душ! Из них восемь тори, три лейбориста и еще один очень и очень либеральный демократ, не буду называть вам его имени…

Так, следующими у нас идут пэры. Трое! Вообще-то довольно низкий процент, но, полагаю, это обусловлено тем, что все они по большей части уже старички. Судьи – восемь человек. Раньше мне почему-то казалось, что все они до одного тоже старички… Но наверное, речь идет о тех, кто проводит время в выездных сессиях, а там народец помоложе и покрепче. А как вам нравится это? Из руководящего состава Би-би-си – четверо! Полагаю, лишний раз доказывает, что эта компания старается идти в ногу со временем. И вам сроду не догадаться, кто там главный шалун… Если продать эту информацию бульварным газетенкам, да мы просто озолотимся!

Кэролайн пробегала глазами список.

– Ну и куча другого скучного народа… Бизнесмены – двенадцать человек! Банкиры, брокеры и т.д. – шестнадцать. Риэлтеры – шестеро. Секретари и помощники министров – трое. Наверняка сами не слезают со своих секретарш! Врачи – пятеро. Директор похоронного бюро – один! Господи, кому это охота крутить шашни с человеком, занимающим такую должность?.. А что, если он некрофил? Где тогда прикажете искать ему пару? – Кэролайн хихикнула, затем откашлялась и продолжила: – Профессора университетов – трое! Директоры-распорядители благотворительных фондов – двое! Все это средний класс, сплошное убожество… Так, что там у нас дальше?.. Торговцы вторсырьем – двое. Управляющий фабрикой по производству тары – один. Инструкторы по плаванию – сразу шестеро! Отчего это инструкторы по плаванию такие развратники?.. Наверное, все дело в том, что целый день созерцают голеньких. Учат разных там молоденьких девиц, гладят их по разным местам. Все, решено! Саманта больше не будет ходить в бассейн!

Кэролайн взяла следующую страницу.

– Ну тут вообще сплошное убожество, не на чем глаз остановить! – Она хихикнула и продолжила проглядывать список. Затем вдруг глаза ее оживились: – А вот и нет!

Епископов – двое! Помните, был такой, который с пеной у рта доказывал, что женщин посвящать в духовный сан никак нельзя? Так вот он, тут, попался, миленький! Причем у него сразу две любовницы, одна на острове Уайт, другая на острове Мэн. Слава Богу, хоть догадался держать их подальше друг от дружки! А вот… нет, погодите-ка, быть не может! Нет, все точно. Архиепископ – один!

В голосе ее звучало неподдельное торжество. Гейл застонала:

– Остается надеяться, что он принадлежит англиканской церкви. Но если это архиепископ Дублина…

– Нет, не Дублина, можешь не волноваться,, – интригующе заметила Кэролайн, предоставив нам строить догадки. – Итак, у нас в наличии восемьдесят четыре мужа, которые напропалую трахаются на стороне и делают своих жен несчастными. – Она сложила листки в папку. – Для начала не так уж плохо, верно?

Гейл тихо присвистнула.

– Не то слово! Классная клиентура! – заметила она. – Господи, сколько же обманщиков и негодяев управляет этой несчастной страной! – Я подумала, что начнутся сравнения с Ирландией, не в пользу Англии, разумеется, но ошиблась. Лицо Гейл просветлело. – И если мы правильно подберем жен хотя бы половине из них… Мы же миллионершами станем, черт подери!

То был первый список, и я вдруг почувствовала, что в руках у нас настоящая бомба. О том, чтобы оставить его в лавке, и речи быть не могло. А вдруг ограбление? Тогда за ним неизбежно последует новый Уотергейт. Ведь мы и не подумали обзавестись сейфом – ежедневно после закрытия магазина Гейл относила выручку в банк. Но этот документ… совсем другое дело!

– Как насчет того, чтобы быстренько приобрести сейф, а, Гейл? – спросила я.

Гейл не ответила. Просто сняла телефонную трубку.

– Рик, дорогой, – услышала я. – Нам нужен сейф… Лет, маленький, ну куда можно было бы спрятать пачку бумаг и компьютерную дискету… – Настала пауза, затем она кивнула: – О'кей! Значит, через час. – И она обернулась к нам. – Рик здорово разбирается в сейфах. Еще бы ему не разбираться, ведь сколько раз он их взламывал!

И она расхохоталась. Я часто размышляла, что будет с нами, если Рик попадется. Наверняка вся наша компания отправится вслед за ним за решетку. Оставалось лишь надеяться на Кэролайн. У нее обязательно найдется какой-нибудь влиятельный родственник, который поспешит нам на выручку.

Сейф прибыл точно в назначенное время. Внесли его Рик и некий злодейского вида тип с татуировкой. Несомненно, именно с его помощью и был раздобыт этот сейф. В магазине, как назло, оказалось полно покупателей, все они подозрительно косились на мужчин. Для наличных, объяснила я им. Мы установили сейф в задней части компьютерного помещения и договорились с Риком, что завтра утром он зацементирует его в стену.

Мы уже выходили, когда Имонн вдруг поднял голову от компьютера и протянул нам еще несколько листков.

– Тут списки женщин, – сказал он. – Только что распечатал.

Итак, наступил второй этап операции. У нас уже имелся список веселых донжуанов. Теперь к нему прибавился список несчастных жен, а также женщин, предназначенных для обуздания наших донжуанов. Несколько женщин оказались в обоих списках – очевидно, в надежде, что в следующем браке им повезет больше. И всех их объединяло одно: жизнь, превращенная похотливыми мужьями в сплошное несчастье, а также опасение, что однажды эти мужья свяжутся с какой-нибудь сучкой, которая приберет к рукам абсолютно все. И все они вступили в тайный сговор с нами в надежде найти мужу подходящую и приличную женщину. И все они, внеся соответствующую плату, стали полноправными членами нашей сестринской общины милосердия – именно так предпочитала называть наше заведение Гейл. Стало быть, призыв «К чему дожидаться смерти? Расставайтесь прямо сейчас!» дошел до их сердец. И я этим гордилась.

Теперь наконец мы могли приступить собственно к делу, к самой, что называется, его сути. Приступить к подбору пар.

– Дело за Купидоном! – сказала я.

– Кэролайн недоуменно нахмурилась.

– Одного сбора информации недостаточно, – пояснила я. – Надо ввести, в компьютер соответствующую программу.

– И что, черт побери, это означает? -=– спросила Кэролайн.

– Ты будешь задавать ему вопросы.

Кэролайн сделала презрительную мину:

– Не смеши! О чем это я буду спрашивать компьютер? О том, что он ел на завтрак, что ли?

Я поняла, что у нас возникли нешуточные трудности. Гейл поспешила мне на выручку.

– Ну ясно не о том, что он жрал на завтрак, глупенькая! Ты попросишь его заняться поиском!

Но Кэролайн, похоже, зациклилась.

– Посылать его на прогулку, что ли?

Я отвернулась. Гейл хлопнула себя ладонью по лбу.

– Послушай, Кэролайн, дорогая. – По голосу я поняла, что Гейл еле сдерживается. – Компьютер тем и отличается, что сортирует информацию. А ты дашь ему команду, что именно надо искать, вот и все. И если мы собираемся подобрать подходящую пару какому-нибудь гребаному ублюдку, то надобно прежде выяснить, каких именно женщин предпочитает эта задница. Блондинок, брюнеток, с большими титьками или, наоборот, тех, кто любит качаться на люстре, занимаясь любовью, предпочитает шведский вариант секса или же что-то другое. У тебя должен быть критерий отбора! Черт побери, что за словечки, сама толком не понимаю, чего они означают!

До Кэролайн, похоже, наконец дошло.

– О'кей, – кивнула она. – Так как нам это сделать?

Мы объяснили, что психологический портрет должен включать главные характеристики каждого конкретного человека. Жены уже объяснили нам основные причины, по которым в их семейной жизни все пошло наперекосяк. И сводились они по большей части к тому, что мужья требовали от жен того, чего те никак не могли дать. Несовместимость чаще всего объяснялась довольно просто и сводилась к одному или двум различиям в характерах, которые и делали этих людей несовместимыми. Ну, к примеру, муж мог любить нечто, что категорически не нравилось его жене. Стремиться к чему-то, чего она никак не могла ему дать. К чему угодно. То могло быть пристрастие к игре в гольф, к индийскому карри и так далее.

Похоже, мы достойно справились со своей задачей. Кэролайн долго молчала, перечитывая материалы по восьмидесяти четырем мужьям, имевшимся у нас в списках. А потом наконец подняла глаза и кивнула – с таким видом, точно теперь ей окончательно стало ясно.

– Оральный секс! – провозгласила она. Я едва не ахнула, но в последний момент сообразила, что в данной ситуации это было бы неуместно. – Да, именно! Оральный секс! Сорок восемь мужей мечтают об этом. – Похоже, она была страшно довольна собой. – Все очень просто, не так ли? Нам следует найти сорок восемь женщин, которым это тоже нравится.

Гейл закрыла глаза. Я высказала робкое предположение, что этого может оказаться недостаточно, что следует учитывать и какие-то другие склонности. Кэролайн снова принялась шуршать бумагами, время от времени делая пометки в блокноте.

– Прекрасно, – сказала она наконец. – А как вам покажется это? Шестнадцать мужей предпочитают классическую позу – он сверху. Пятеро любят заниматься сексом в ванной. Семеро мужчин никогда не занимаются любовью по воскресеньям. Шестеро могут трахаться только напившись. Четверо даже на это не способны, потому как вообще все время пьяные. Трое любят одеваться викариями. Двое заставляют своих жен писать на них.

Тут Гейл не выдержала:

– Ради Бога, Кэролайн! Хватит, возьми себя в руки и отнесись к проблеме серьезно!

Меня так и подмывало спросить, есть ли в списках Кэролайн мужчина, предпочитающий заниматься любовью в самолете во время исполнения мертвой петли. Но вместо этого я лишь заметила, что сексуальные вкусы и наклонности еще не все, что характеристика личности этим не ограничивается, что, возможно, для многих coq au vin 64 куда важнее собственного фаллоса.

Гейл расхохоталась. Кэролайн нахмурилась. К счастью, в этот момент в лавке появились две покупательницы, что и положило конец нашему спору.

Вечером после закрытия Гейл дождалась, пока Кэролайн не уехала, собрав все штрафные талончики за неправильную парковку «мерседеса», затем обернулась ко мне и устало заметила:

– Завтра, дорогая, сядем и тихонько и спокойненько разберем все эти заметки сами. Кэролайн не будет, ее пригласили на ленч в Палату. Наверняка один из членов парламента, имеющийся у нас в списке. Мы сами решим, как лучше это сделать, а потом дадим задание Имонну. И чем быстрее управимся, тем лучше.

Это означало, что Джоша я завтра не увижу. Ничего, двойная жизнь должна отступить на второй план, хотя бы на какое-то время. Чем черт не шутит, может, разбираясь в причинах несчастливых браков, я наконец пойму, что происходит с моим?

– А уж потом займемся подбором и сочетанием пар, – добавила Гейл. И усмехнулась: – В конечном счете, дорогая, разве не этим мы целый день напролет занимаемся в лавке? Подбором и сочетанием нарядов, подбором и примеркой. И разница только в том, что вместо платьев будем оперировать людскими жизнями. О Господи, куда же это все нас заведет?..

Глава 10

ПОДБОР И СОЧЕТАНИЕ

Настал день, когда Гейл повесила на дверь табличку «Закрыто», и мы втроем прошли через задний двор в маленький офис, выгороженный в соседнем с «Прикидом» помещении. Здесь находились владения Купидона, здесь Имонн неделями просиживал за своим любимым компьютером, заставляя его проделывать настоящие чудеса с данными, которыми мы подкармливали эту умную машину. Мы решили, что в отсутствие Кэролайн удалось должным образом настроить и запрограммировать Купидона – в любом случае скоро выяснится, так это или нет. Имонн составил свой список подходящих, с его точки зрения, пар, каждый возглавляло имя одного из мужей.

Я поражалась, насколько захватило меня это занятие. Все сомнения и робость куда-то испарились; перспектива покопаться в жизнях других людей казалась куда заманчивее, нежели копание в собственных переживаниях. Возможно, мне просто хотелось отвлечься от них. Как бы там ни было, но я пребывала в приподнятом и даже шаловливом настроении.

Папки Имонна были разложены на столе перед нами. Из любопытства я пролистала несколько из них, заметив, что там значились имена ряда весьма известных официальных лиц.

– Нечто вроде списка «непочетных» гостей, – заметила я.

Кэролайн это понравилось, и она схватила одну из папок.

Имонн не преминул вставить, что перед тем, как заглядывать в папки, надо решить несколько принципиальных вопросов. Даже такие машины, как Купидон, не следует считать непогрешимыми. Как, к примеру, он будет подбирать пару среди существующей у нас клиентуры какому-нибудь члену верховного суда, которому, чтобы он кончил, надобно читать творения Горация в оригинале? Нет, для этого скорее придется разместить объявление в серьезном литературном журнале, что вызовет замешательство в научной среде, а также скандал в связи с нарушением конфиденциальности. С другой стороны, ничего не стоит подобрать пару какой-нибудь рок-звезде, миллионеру с палаццо в Тоскане, кучей долговых обязательств и пристрастием к дорогим винам. Да такой подходит доброй половине дам из наших списков!

– Ладно, – сказала я. – Для рок-звезды будем бросать монетку, а что касается его чести судьи, пусть читает себе Горация сам. Как насчет остальных?

Кэролайн была возмущена сверх всякой меры.

– К дьяволу остальных! – рявкнула она. – Сколько лет этому рок-певцу? Где его досье? – Затея с уик-эндом с Ренато в Тоскане кончилась провалом, и она надеялась наверстать упущенное в палаццо. – Вот уж лет двадцать как не спала с рок-звездой! – задумчиво добавила она, и лицо ее вытянулось: – Боже, да я уже просто старуха!

Но Гейл решила не давать Кэролайн углубляться в сантименты. Подала кофе и предложила разделить папки с досье между всеми нами с тем, чтобы вычеркивать, каждую явно неподходящую пару и отмечать галочкой наиболее перспективные.

И она раздала нам папки. Материала было не очень много, как могло показаться с первого взгляда. Более четверти мужей вообще не представляли никакой рыночной ценности, в том числе и судья, привыкший цитировать Горация в самый ответственный момент. А потому мы решили отложить материалы по ним до того времени, пока не будет нового притока женщин. Тем же дамам, которым не удастся помочь, придется вернуть аванс. Это означало, что на каждую из нас приходилось примерно по двадцать досье. Имонна исключили, решив, что ему еще не хватает опыта – несмотря на недавние атлетические упражнения с барменшей в доме Кэролайн.

Необычное выдалось у нас утро. Я листала бумаги, и передо мной разворачивались картины чужой жизни, полные самых невероятных забав и абсурдных развлечений. Читая досье, я словно читала истории их жизней. Я была совершенно заворожена этим занятием. К примеру, выяснилось, что никто не знал этих мужчин лучше, чем собственные жены. Мужчины, по всей видимости, были бы совершенно потрясены, обнаружив, как много знают о них их благоверные. И как много теперь знаем мы. И еще меня очень растрогало то обстоятельство, как нежно и искренне некогда любили их эти женщины. Если б не любили, то никогда бы не узнали до мельчайших подробностей. А если б продолжали любить, то никогда не поведали бы нам всего этого. В этом я уловила некий оттенок трагизма. Лишь безжалостная отстраненность, присущая давно померкшей любви, могла помочь составить эти портреты.

Прошло, наверное, не меньше часа. В комнате царило молчание. Гейл с каскадом рыжих волос сидела, низко склонившись над бумагами, и изредка удивленно ахала. Кэролайн время от времени хихикала. Часть папок мы откладывали в сторону. Я подобрала три пары, которые, по моему мнению, были просто созданы друг для друга Гейл, похоже, подобрала столько же. Кэролайн, как я заметила, нашла лишь одну.

И обернулась к нам, размахивая папкой.

– Что ж, – объявила она, – знаю, что вы двое программировали эту машину. Теперь послушайте, что получилось!

И Кэролайн раскрыла папку. Имонн с безразличным видом перелистывал журнал с голенькими девочками.

– Тут у нас имеется помощник директора программ религиозного радиовещания, – сказала Кэролайн. – Сорок два года. Увлекается крикетом, пешей ходьбой по болотам и чтением Троллопа 65. Автор ряда богословских трудов, в частности, монографии, раскрывающей теологическую подоплеку образа змеи в Книге Бытия. Не курит, не пьет. Патронирует молодежный клуб в Илинге. Регулярно выступает с проповедями. Принципиальный противник церковных облачений как таковых. Не спал с женой вот уже пять лет. Жена подозревает, что изменял ей во время выездов на вселенские соборы. Имеет постоянную любовницу, учительницу математики из местной школы.

Кэролайн умолкла и иронически улыбнулась:

– А теперь послушайте, какую женщину Купидон считает идеальной парой для этого достопочтенного джентльмена… Артистку стриптиза!

Кэролайн пытливо заглянула в глаза сперва мне, потом – Гейл.

– Потрясающе, не так ли? Настоящий триумф компьютерного программирования! Поздравляю! Теперь будете знать, как обтяпывать делишки у меня за спиной!

Презрительно фыркнув, она обернулась к Имонну, который тихо листал журнал с девочками.

– Что скажешь, Имонн?

Юноша поднял глаза от снимка на развороте и ленивым жестом откинул волосы со лба.

– А чего?

Кэролайн яростно сверкнула глазами:

– Что значит «чего»? Ты слышал, о чем тут говорили или нет? Или был слишком занят, пуская слюни над этими титьками на картинках?

– Да нет! Я слышал, – устало кивнул Имонн.

И снова уставился на титьки. Кэролайн безнадежно махнула рукой и сунула папку Имонну к носу.

– Тогда объясни, что все это означает! – И как получилось, что эти две полудурочные так запрограммировали компьютер, что он выдает подобный результат!

Имонн нехотя отложил журнал.

– Нет проблем!

Он взял у Кэролайн папку и начал перелистывать бумаги. Одновременно достал из кармана яблоко и вгрызся в него. Кэролайн была раздражена сверх всякой меры. Если б в эту секунду в руках у нее оказалась горячая сковородка с яичницей и беконом, уверена, она бы врезала ему по причинному месту. Гейл подмигнула мне. Имонн глядел сосредоточенно.

– Не лишено здравого смысла, – заметил он наконец, не отрываясь от бумаг. – Боа-констриктор… что ж, прекрасно! Парень ведь написал книгу о змеях, разве нет?.. Да забудьте вы об этой Книге Бытия, компьютер зафиксировал именно этот факт. – На лице Кэролайн возникло выражение растерянности. Имонн продолжал читать. – Он также возражает против церковных облачений… О'кей, а наша девушка, заметьте, стриптизерша. Так или нет? – Снова пауза. Кэролайн принялась трещать суставами пальцев. – К тому же он любит Троллопа… Обратите внимание, как эта девушка описывает себя: «…в глубине сердца немножко проститутка». Прямо как у Троллопа, так или нет? – Имонн окинул Кэролайн снисходительным взглядом. – Компьютеры не ошибаются, миссис Аппингем. Они устанавливают связь между предметами и понятиями. Ведь нельзя же ожидать от компьютера, чтоб он проводил различия между писаниной Троллопа и высказываниями какой-то девицы!

Тут Кэролайн меня удивила. Прижала ладони к вискам, оглядела всех нас, а потом вдруг расхохоталась.

– Да, истина в том, – заметила она после паузы, – что, возможно, девушка-стриптизерша действительно самая что ни на есть подходящая пара для нашего богослова. Разве может человек написать стоящую книгу о змее-искусительнице в райском саду, если сам не испытывал подобных искушений хотя бы в мечтах? – Кэролайн встала и сунула руки в карманы джинсов. – Что ж! Раз так, сведем их. Уверена, что тогда программа религиозного радиовещания претерпит серьезные изменения.

Гейл возмущенно вскинула глаза.

– Все вы, протестанты, одинаковы! – воскликнула она. – Гребаные лицемеры и охальники!

Тут настал мой черед. Выбор мой оказался куда менее оригинальным. Три вполне заурядные пары, сам Бог велел им объединиться. Издатель-феминистка, преподавательница спортивных игр в лондонской женской школе и поразительно красивая экс-модель – все они идеально подходили помощнику министра по охране окружающей среды, владельцу школы бокса и процветающему адвокату, специализирующемуся, кстати, по разводам.

Выбор Гейл выглядел менее убедительно. Ни я, ни Кэролайн вовсе не были уверены, что Купидон поступил правильно, соединив известного специалиста по пластической хирургии с индийской официанткой, чье лицо было изрыто оспой; исследователя Арктики – с дамой-менеджером по торговле датским мороженым. Что же касается очень влиятельной дамы-биолога, профессора по морской фауне, то разве не идеальным спутником жизни мог бы стать для нее помощник управляющего большого магазина «Рыба с чипсами» в Бэттерси?

Словом, мы неплохо поработали с Купидоном, хотя Гейл обозвала нас с Кэролайн слепыми фанатичками и зацикленными на классовых предубеждениях англосаксонками, которым не дано понять всю прелесть истинных путей воли Божией.

– При чем тут Бог, черт бы вас всех побрал? – возмутилась Кэролайн.

– Да при том, что обе вы язычницы, вот кто! – огрызнулась Гейл.

Интересно, подумала я, какое отношение ко всему этому может иметь тот факт, что обе мы с Кэролайн являемся язычницами? Вообще, насколько я успела заметить, Гейл всегда вспоминала о своих католических воззрениях, стоило ей затрудниться с ответом.

Наконец где-то к полудню мы решили, что «инвентаризацию» можно закончить, и открыли магазин. К этому времени удалось выработать приблизительный план дальнейших действий. Для каждого из наиболее перспективных мужей Купидон подобрал несколько более или менее подходящих особ женского пола. Теперь этот список следовало показать женам, чтобы те могли выбрать наиболее подходящую, с их точки зрения, кандидатуру. А затем, возможно, даже организовать встречу с женщиной; которой предстояло сменить жену в супружеской постели. Точнее, как выразилась Кэролайн, сменить любовницу в том, что прежде было супружеским ложем. И если эти две женщины найдут общий язык, то мы перейдем к следующему этапу: организуем встречу мужа и супруги с избранницей Купидона, вознося молитвы о том, чтоб наша умная машина не оплошала.

Я высказала предположение, что вот тут-то и начнется главная головная боль. Как, черт возьми, устроить свидание, чтобы муж ничего не заподозрил? Гейл согласилась с моими опасениями. Кэролайн же считала, что заподозрит муж или нет, разницы, черт побери, никакой!

– Послушайте, – пылко заявила она, – они же все до одного бабники, неужели не ясно? И если их бегающие глазенки– заприметят какую-нибудь симпатичную дамочку, ну неужели они будут интересоваться, как она сюда попала? Неужто если в доме у меня появится сам Роберт Редфорд, я буду спрашивать, как он здесь оказался и не решил ли Патрик преподнести его мне в подарок на день рождения?

– Нет, дорогая, – сказала Гейл, – конечно, нет! Ты просто попросишь у него автограф, вот и все!

На этой шутливой ноте и закончилось наше совещание. Теперь не мешало бы подвергнуть испытанию хотя бы три отобранные нами пары. Вопрос лишь в том, какие именно?

Весь день мы обслуживали покупателей. Случая обменяться соображениями не представлялось, впрочем, время от времени одна из нас ускользала в соседнее помещение взглянуть на досье. В течение нескольких часов соблюдалась полная конспирация. В магазине мы подбирали наряды для женщин, в офисе подбирали мужчинам подходящих женщин. Лишь в шесть, после закрытия, смогли мы наконец собраться вместе и изложить свои соображения.

Кэролайн решила вплотную заняться членом парламента – возможно, тем самым, с которым ходила на ленч, что уже показалось мне подозрительным. Тем не менее она выдала очень ценное предложение по поводу того, как организовать его встречу с дамой. Это должен быть ленч с избирателями – подобного рода мероприятие легко организовать с помощью жены этого самого члена парламента. Слава Богу, что он не баллотируется от Гебридских островов, добавила Кэролайн.

Я выбрала себе актера из Национального театра. В досье на него я вычитала, что он страдает от хронических болей в спине – что называется, перестарался при исполнении роли Кориолана. Дама, которую мы наметили для него, была по специальности физиотерапевтом, причем очень известным. Замечательно, подумала я. Нет ничего лучше в подобной ситуации, как сразу взять, что называется, быка за рога. Это поможет обойтись без скучных и утомительных предварительных процедур.

Гейл остановила свой выбор на ведущем телевизионных новостей. Судя по снимку, что находился в досье, этот мужчина любил вкусно поесть. Купидон «спарил» его с дамой, отвечавшей за организацию ленчей для служащих в Сити. Мы также знали, что у нашего объекта в следующем месяце день рождения. Гейл уверяла, что жена будет просто счастлива устроить роскошное угощение по такому случаю. А лучшим сюрпризом или подарком будет, разумеется, шеф-повар.

Таков был план наших действий. Совсем неплохо для начинающих.

– Все это страшно напоминает военную кампанию! – весело заметила Кэролайн.

– Тогда назовем это «днем Д» 66, – предложила я. – Или, на худой конец, «днем Р», днем разводов!


Вскоре на долю Торквемады выпала еще одна ответственная и почетная роль. Помимо обычных проповедей он должен был помочь познакомить трех жен с тремя кандидатками на замену. Я опасалась, что подобное мероприятие может закончиться грандиозным скандалом, что женщины, едва успев встретиться, тут же возненавидят друг друга. Но к счастью, я заблуждалась. Во всех трех случаях свидания прошли на удивление гладко, и полное взаимопонимание было достигнуто с самого начала. Обслуживая покупательниц, я краем уха подслушала обрывки бесед, из которых можно было сделать вывод, что наш Купидон потрудился на славу и что все три выбора оказались совершенно правильными.

После первой ознакомительной беседы за кофе жена приглашала свою будущую заместительницу для более интимного разговора в офис по соседству, где мы успели оборудовать нечто вроде гостиной и могли предложить даже спиртные напитки. До меня то и дело доходили слухи, будто владелец дома собирается выгодно продать это помещение. Еще бы, прекрасная спальня, элегантная внутренняя лестница, оборудованная по последнему слову техники кухня, удобное месторасположение, садик, который так чудесно выглядит по весне. И разумеется, как это всегда бывает в подобных случаях, все недостатки и недоделки тщательно скрывались, чтобы не отпугнуть потенциальных покупателей на самой ранней стадии. Но пока что это помещение принадлежало нам.

По мере приближения срока первых трех встреч Кэролайн проявляла все большую активность.

– Надо одеть этих женщин так, чтобы они понравились будущим мужьям, – твердила она. – Нет, смысла представлять даму как подходящую пару, если она не выглядит подходящей парой. Иначе эти мужчины просто не заметят их, вот и все.

Располагая запасами самых разнообразных туалетов, мы решили, что особых проблем здесь не возникнет – на наших вешалках размещались прикиды на любой вкус.

Однако на деле все оказалось сложнее. Просматривая досье, чтобы выяснить, как, по мнению мужей, должна была бы быть одета та или иная женщина, мы обнаружили, что мужские фантазии безграничны, а иногда просто выходят за рамки общепринятых норм. Ну как, к примеру, может умная и элегантная дама, которую мы выбрали в пару члену парламента, явиться на официальный завтрак для избирателей в прозрачной ночной рубашке?.. Не слишком грела и идея телеведущего, ожидавшего увидеть на банкете в честь дня рождения «повариху» в бальном платье от Баленсиаги и с бриллиантовой диадемой в волосах. С актером оказалось проще – ему всего-то и нужно было, чтоб помассировали больную спину. И все равно, даже буйное и экзотическое воображение Кэролайн не могло смириться с образом нашей физиотерапевтши, исполняющей свой служебный долг в купальнике без лифчика.

– Ладно, что-нибудь придумаю! – смеясь воскликнула она. – Поработаем с каждой из них отдельно!

Первым испытанием для Кэролайн стала работа с членом парламента, довольно интересным мужчиной лет сорока, которому в результате какой-то перестановки в кабинете министров даже светил некий пост. И который в данное время пустился во все тяжкие со своей амбициозной секретаршей. Именно ее следовало нейтрализовать любой ценой.

Жене члена парламента доводилось проводить такого рода завтраки для избирателей, так что здесь проблемы возникнуть не должно. Избирательный округ находился в южной части Лондона. Был снят в аренду местный зал для проведения подобных собраний; приглашены самые преданные члены партии; помощник министра согласился выступить с приветственным словом, во время которого предполагал затронуть проблемы безработицы, маастрихтских соглашений, принудительных школьных тестов для детей и НДС на топливо, используемое на бытовом уровне. А также более подробно остановиться на таких волнующих общество глобальных проблемах, как злоупотребление наркотиками и соблюдение законности и порядка в стране в целом. Потенциальной преемницей жены оказалась молодая женщина по имени Ровена. Ее быстренько пропихнули в организационный комитет – с тем, чтобы обеспечить место на трибуне. И – что куда важнее – позволило бы небрежно бросить члену парламента позднее, когда начнут разносить напитки: «А мы вроде бы где-то уже встречались!» Жена Уверяла, что ни одной женщине не составит труда познакомиться подобным образом с ее мужем, если, конечно, она того всерьез хочет. Так что если Кэролайн справится со своей Работой достойно, все должно пройти гладко, как по маслу. Сама же супруга решила держаться на почтительном расстоянии, предварительно убедившись, что сделала все, что в ее силах, чтобы не пропустить на мероприятие нынешнюю любовницу мужа. О том, как она собирается осуществить это, она предпочла умолчать.

За два дня до решающего события настал час испытания для Кэролайн. Мы пригласили Ровену зайти в «Прикид» в час дня, когда магазин закрывался на обеденный перерыв.

Я и Гейл были, что называется, на подхвате, на всякий непредвиденный случай. Нынешняя жена тоже присутствовала, готовая дать добрый совет. Кэролайн уже провела подготовительную работу по данным мужа, хранившимся в компьютере, и решила, что максимально приближенным к его фантазиям туалетом будет прозрачная ночная рубашка от Версаче, которую на предыдущей неделе принесла итальянская модель. Она объясняла свой поступок тем, что ее друг вроде бы был смущен, увидев ее в этом одеянии на людях. Кэролайн с гордостью продемонстрировала нам этот туалет. Я, глядя на него, тут же вспомнила серую паутинку от Данте Горовица – по сравнению с творением Версаче она казалась просто монашеским одеянием. Если бы это платье было рыболовной сетью, вся рыба из нее ускользнула бы, это точно. Соотношение плотного материала к пустому пространству составляло приблизительно один к трем.

– Боже упаси, Кэролайн! – в ужасе воскликнула Гейл. – Разве может женщина надеть эту тряпку на митинг партии тори?

Кэролайн прищелкнула языком и нахмурилась.

– А почему нет? – парировала она. И достала досье на члена парламента. – Вот тут его жена говорит, черным по белому написано: «Мечта моего мужа – интеллигентная и преуспевающая женщина с длинными темными волосами, высоким бюстом, красивыми ногами. И чтоб двигалась, как змея». Так или нет? – Жена кивнула. – И что мы имеем? У Ровены диплом по химии. Она высокооплачиваемый научный сотрудник одной из ведущих фармацевтических компаний. Она красива. Она экзотична. У нее потрясающие ноги. Ну а что касается бюста… что ж, у нее достаточно длинные волосы, чтоб прикрыть его, по крайней мере на время митинга. Ну так и что вас не устраивает?

Я закрыла глаза. Перед ними предстало видение: Ровену сводят с трибуны в накинутом на плечи плаще полицейского. А наше предприятие «Прикид» немедленно закрывают по многочисленным требованиям возмущенной общественности.

В этот момент вошла Ровена. Мы с Гейл ретировались в дальний конец зала, где принялись поедать сандвичи, любезно приготовленные нам Ренато.

– Она определенно красива, – заметила я с набитым ртом. – И на кой шут ей понадобилось замуж за этого долбаного члена парламента?

Гейл пожала плечами:

– Ты ведь знаешь, что выдал Купидон… У них общие интересы. Она – предел его мечтаний. Возможно, он – ее тоже. Ну и потом британский истеблишмент, этим все сказано. Социальное положение, охрана, прочие штучки… Да, у нее есть мозги и внешность, но не забывай, кто ее родители. Отец какой-то киприот, работал официантом. Нет, она чувствует себя аутсайдером и хочет положить этому конец. Вполне заурядная ситуация, тебе не кажется?

Кэролайн и супруга члена парламента проводили Ровену в примерочную. Мы с Гейл покончили с сандвичами и нетерпеливо ждали. Если Кэролайн удастся убедить девушку надеть этот наряд, подумала я, ее можно считать просто гением своего дела.

Тишина, царившая внизу, казалась просто невыносимой. Мы то и дело поглядывали на часы. На тротуаре у выхода собрались люди, они прижимались носами к застекленным дверям и тоже поглядывали на часы. Мы притворились, что не замечаем их, и начали готовить кофе. Внезапно снизу из примерочной донесся сдавленный вскрик, за ним последовал еще один, более пронзительный. Я бросила многозначительный взгляд на Гейл. Та нервно взлохматила волосы, а потом уныло понурила голову. Теперь мы слышали голос Кэролайн – настойчивый, визгливый, повелительный. Голос человека, непоколебимо уверенного в своей правоте, который частенько доводилось слышать мне, когда Кэролайн убеждала Саманту встать наконец с постели, если она хочет посмотреть свой любимый мультфильм. Я не знала случая, чтобы Кэролайн когда-нибудь проиграла хотя бы одно из этих сражений, но во взгляде Гейл отразились испуг и сомнение.

– У нас неприятности, дорогая… Я покачала головой и шепнула:

– Погоди!

И оказалась права. Десять минут спустя дверь в примерочную хлопнула, и Кэролайн с женой первыми поднялись в торговый зал. За ними на некотором расстоянии следовала Ровена. Она нервно хваталась руками за перила, словно опасаясь упасть, а на лице ее застыло столь хорошо знакомое мне выражение восторга и смущения одновременно. О, как часто видела его я на лицах наших клиенток!

– Она выглядит просто сногсшибательно! – возвестила Кэролайн. – Не так ли? – довольно агрессивно добавила она и обернулась к жене. Та ответила растерянным кивком. – И волосы именно той длины, что надо! Только помните, резко встряхивать головой не советую, – добавила Кэролайн, обернувшись к Ровене с ободряющей улыбкой.

Ей снова удалось, подумала я.

Кэролайн аккуратно завернула туалет от Версаче в папиросную бумагу, уложила в картонную сумку, а затем собрала все необходимые, по ее мнению, аксессуары к этому наряду и сложила во вторую сумку. И протянула обе Ровене.

– Просто изумительно! – пылко произнесла она. – Надеюсь увидеть вас послезавтра. А сейчас позвольте проводить вас до такси.

Ровена пробормотала слова благодарности, одарила меня и Гейл смущенной улыбкой и проследовала за Кэролайн и женой к двери. Затем мы услышали пронзительный голос Кэролайн, разносившийся по всей Пимлико-сквер:

– Такси!

Спустя какое-то время она вернулась. И тряхнула головой.

– Бог ты мой! Мне просто необходимо выпить! – Она тяжело рухнула в кресло. – Чувствую себя как загнанная лошадь. – На секунду-другую она закрыла глаза. – Вы, небось, вообразили, что эта наша Ровена – жутко современная женщина? – продолжала она. – Вы просто не представляете, что я только что о ней узнала! А ну, какие будут догадки? – Секунду она вопросительно смотрела на нас, затем, не дождавшись ответа, выпалила: – Так вот! Начать с того, что она никакая не гречанка! Отец был киприотом, мать – турчанка. И воспитывали ее в мусульманской вере. Самой что ни на есть строгой мусульманской! – Кэролайн хихикнула и потянулась к шкафчику со спиртным. – Это надо же! Сегодня я наконец узнала что-то новое! – Она торжествующе улыбнулась. – Узнала, как выглядит бюстгальтер у фундаменталисток!

Гейл вытаращила глаза:

– Ты что же, хочешь сказать, она согласилась снять эту штуку?

Кэролайн расхохоталась:

– Нет! Я сняла! Слесарной ножовкой!

– Но ведь это же первое наше испытание, Кэролайн, – с упреком заметила я, покачав головой. – Не хочешь же ты сказать, что после всего этого дело не окончится провалом?

Она удивленно вскинула на меня глаза.

– Провалом? Каким еще провалом? Все будет просто») замечательно, пройдет как по маслу, – сердито сказала она. – Эта парочка просто создана друг для друга! Бюстгальтер – единственное, что оставалось от фундаментализма Ровены! И сейчас она наверняка сжигает его в каком-нибудь безопасном месте, чтобы не взорвался. Что же касается секретарши-любовницы нашего члена парламента, то она вылетит за дверь через две минуты, вот увидите… – На лице ее возникло загадочно-лукавое выражение. – Вы что же думаете, напрасно я ездила на ленч в Палату общин?..

Когда Кэролайн бывала права, она подтверждала это не только словом, но и делом. Неделю спустя после истории с Ровеной Гейл, едва я успела войти в магазин, сунула мне к носу какую-то газету.

– Ну? Что ты на это скажешь, дорогая? – спросила она.

В колонке светских сплетен была опубликована фотография члена парламента от партии тори в обнимку с красавицей Ровеной. Заголовок гласил: «Жена члена парламента подает на развод!»

– Быстренько мы все провернули, верно? – радостно хихикая, заметила Гейл.

Я прочитала заметку – действительно, все прошло как по писаному. Ровена украсила трибуну длинными темными волосами, каскадом спадающими почти до талии. Речь члена парламента прерывалась многозначительными взглядами, которые он бросал на открытое платье юной и прекрасной леди, стоявшей рядом с ним. Неформальная часть митинга свелась к бесконечным комплиментам в адрес той же леди. Комплиментам ее волосам, чудесному платью и. всему остальному. Вскоре после этого они ушли вместе – как деликатно выразился журналист, «с целью познакомиться поближе». Совершенно ясно, писал он далее, что все эти действия не укрылись от внимания супруги члена парламента и она была вынуждена принять «адекватные меры в рамках закона».

Мне ничего не оставалось, как поверить этому сообщению, хотя в течение какого-то времени все представлялось лишь счастливым стечением обстоятельств. Или же действием некой черной магии, к которой прибегла Кэролайн во время одного из ленчей в Палате общин. Но неделю спустя уже в другой газете была опубликована история о том, как один известный актер из Национального театра безнадежно влюбился в даму-физиотерапевта. По словам репортера, дама эта сотворила настоящее чудо: вылечила ему спину и разрушила многолетний и прочный брак.

Кэролайн, промолчавшую почти всю неделю, так и распирало от гордости и самодовольства. Затем в понедельник днем вдруг позвонил из офиса Имонн. В магазине в это время было полно народу, но Кэролайн то была не помеха.

– Ты хочешь сказать, они вместе отправились на уик-энд? – громко спросила она. – Куда именно?.. Ах, в Париж!.. В «Мерис»? Прекрасно!.. Да, я рекомендовала именно эту гостиницу. Кровати там широкие, а обслуживающий персонал очень деликатен. Я и сама часто пользовалась их услугами… – К этому времени большая часть посетителей позабыла о вешалках и платьях и слушала, вытаращив глаза. Кэролайн, ничуть не смущаясь, расхаживала среди них с телефоном. – Так ты думаешь, проблем с разводом не будет?.. Считаешь, что уже просочилось в прессу?.. Что ж, это и понятно, он персона известная! В любом случае поздравляю! Слушай, заскочил бы, выпьем по этому поводу… Да, сегодня вполне удобно… да, в любое время после шести. Да, когда эти чертовы покупатели наконец разойдутся!

Судя по выражению лиц «чертовых покупателей», они вовсе не выказывали намерения расходиться. Кэролайн повесила трубку.

– Что ж! Веселый то, должно быть, был день рождения! – сияя объявила она. – Итак, три варианта из трех сработали! Не так уж плохо для начала, верно?

И Кэролайн принялась обслуживать посетителей как ни в чем не бывало. Она была сама любезность и внимание.

К этому времени мы уже достигли соглашения о том, как должны быть распределены между нами обязанности. Во всех трех экспериментальных случаях организационными и исследовательскими вопросами занималась я. На долю Кэролайн выпала роль социальная. Она должна была позаботиться о том, чтоб нужные люди оказались в нужном месте и в нужное время и выглядели бы соответствующим образом. Гейл предпочитала держаться в тени, вместе с Имонном вела дела в магазине и отвечала на бесчисленные телефонные звонки в офис.

– Анжела, – однажды сказала она мне, – что-то уж слишком бойко пошли у нас дела. Я, честно сказать, этого не понимаю. – Выглядела она усталой и измученной. – Двадцать девять телефонных звонков в день! Да это ж просто сумасшествие какое-то! Нам необходимо расширять штат.

На наш счет вот-вот должны были поступить проценты с трех разводов, а потому мы решили, что вполне можем позволить себе нанять девушку-секретаршу. Местное агентство по трудоустройству тут же подобрало нам кандидатуру, и через два дня она прибыла. Звали ее Карен, родом она была из Орпингтона, и ее мини-юбка произвела такое впечатление на Имонна, что он тут же забросил все свои журналы с девочками и начал брызгаться каким-то совершенно омерзительным лосьоном для бритья – до тех пор, пока Гейл не выдержала.

– Господи, Имонн, – сказала она ему тихо, так, чтоб Карен не слышала. – Ну скажи на милость, как могут люди приходить сюда и спокойно говорить о разводах, если тут воняет, как в борделе?

Имонн наградил Гейл взглядом, каким обычно награждают молодые люди ворчливых тетушек. Но брызгаться лосьоном все же перестал.

Даже с девушкой на телефоне мы просто выбивались из сил. У меня оставалось все меньше времени для Джоша, что удручало. Дни, когда я была любовницей на ленч и заходила к нему при каждом удобном случае, казались утраченным раем. Полет во Францию остался приятным воспоминанием. Я уже находилась на грани того, чтобы по уши влюбиться в Джоша, и, поняв это, в панике отступила. Я начала использовать работу как предлог, чтобы не видеться с ним. Предлог не видеться с ним служил также предлогом не сознаваться в чувствах себе самой. Вначале, переспав с Джошем, я смотрела на него как на любовника, а не мужчину, которого люблю. Все это и смущало, и страшило меня. Я боялась потерять его и равно боялась разбить свою жизнь ради Джоша. Но более всего мне связывала руки Рейчел. Разве смею я причинять своей девочке такую боль? И я с головой окунулась в работу с тем, чтобы забыть, не думать об этом. Я пряталась за разбитые браки других женщин, пытаясь тем самым сохранить свой.

И в то же время мне нравилась моя работа. Нравилась вся эта суета – верная спутница успеха. После первых трех удачно проведенных дел предприятие наше не заглохло, как я опасалась. Напротив, процвело. Оно, можно сказать, процветало в полную силу. Клиенты валили толпами. «Зачем дожидаться смерти? Расставайтесь прямо сейчас!». Похоже, эти слова нашли путь к их сердцам.

Они также нашли путь на страницы газет. Приятель Гейл Конор, написавший блистательную заметку об открытии «Прикида», объявился вновь. Позвонил как-то утром и сказал, что хочет зайти повидаться.

– Лучше пригласи его на ленч, дорогая, – заметила Гейл.

Я заартачилась. Сказала, что представления не имею, о чем говорить с прессой. Почему бы ей самой не встретиться с Конором? В конце концов он ее знакомый, не мой.

– Чепуха! – фыркнула Гейл. – Я ирландка. И Конор не поверит ни единому моему слову. Уж ему-то виднее, он и сам ирландец. Кроме того, – со смехом добавила она, – я наверняка напьюсь, а он совершенно не умеет хранить тайны. Кэролайн тоже не подходит, и напиться может, и выболтает все, вне зависимости от того, пьяная она или нет. Нет, должна пойти ты, дорогая. К тому же у тебя лицо и фигура. Да он в тебя тут же втрескается!

Она оказалась права. Ему понравились и лицо, и фигура. Где-то на середине трапезы я вдруг поняла, что беседовать с журналистом, ведущим колонку сплетен, – это уже быть объектом сплетни. В высказываниях своих я была не слишком осторожна, выболтала кое-что из того, о чем следовало бы умолчать. Я даже поведала ему некоторые подробности из собственной жизни – о том, как работала в банке, где помощник управляющего показал мне свое хозяйство; о том, как познакомилась с будущим мужем в бутике и обчихала его; о том, как во время распродажи вещей Кэролайн пришла идея создания «Прикида». Лишь неким сверхъестественным усилием воли заставила я себя умолчать о Джоше и об оргазме во время мертвой петли над Ла-Маншем.

Господи, Анжела, сказала я себе, когда бутылка шабли уже почти опустела, заткнешься ты наконец или нет?..

Затем я поняла, что в отличие от почти всех мужчин на свете, с которыми я когда-либо завтракала, Конор решил заболтать меня не только ради того, чтобы запустить затем лапу в трусики. Он действительно хотел выжать из меня всю возможную информацию. В том и состояла его работа. И болтливость, в которую я впала, была продиктована благодарностью – за то, что он не пытался меня соблазнить. Вот в чем сила и власть хорошего журналиста.

Наконец, уже за кофе, он сделал мне деловое предложение, столь ловко завуалированное, что я сперва не приняла его за таковое. Возможно, сказал он, одна из нас не сочтет за труд намекнуть ему о каком-либо громком надвигающемся разводе или, используя мое собственное выражение, о какой-нибудь любопытной попытке «брачной перестройки». Он рассмеялся, выговорив эти последние слова. Нет, об оплате не Может быть и речи, это придаст делу двусмысленный, даже грязный характер. Зато тогда ему ничего не стоит создать специальную колонку о «Прикиде» в параллельном действии» – именно так он выразился. И между магазином и драматичными историями разводов не будет прослеживаться прямой связи, но всякий, интересующийся такого рода новостями, тут же смекнет, что к чему. Ведь подтекст, как известно, штука куда более действенная, нежели прямое изложение событий – да и за клевету в печати спросить будет не с кого. Пара интригующих намеков, игра воображения… Как я смотрю на то, возможно ли между нами подобного рода соглашение? Конор произнес эти слова с улыбкой, затем притушил профессионально хищный огонек в глазах, поблагодарил за ленч и заметил, сколь прекрасна была бы жизнь, если б каждая интервьюируемая им дама выглядела столь же соблазнительно.

Я рассказала Гейл о его предложении. Та зашлась от радости. Затем вдруг стала страшно серьезна:

– Дорогая, мы должны действовать крайне осмотрительно! И чтоб Кэролайн об этом ни слова. Ни даже полслова!

До настоящего времени я не понимала, сколь ценным может оказаться сотрудничество с ведущим колонки светских новостей. Но шли дни и недели, настала зима, предприятие наше продолжало набирать обороты, и я вдруг начала натыкаться на упоминания о нас в колонке Конора. То вдруг появлялись снимки какого-нибудь полного радужных надежд разведенца с сияющей от счастья новой избранницей, а где-то ниже, курсивом, была набрана пара строк о том, что прежде безутешная жена нашла наконец утешение, покупая прелестные наряды в этом совершенно замечательном магазине на Пимлико-сквер. И кого только там в наши дни не увидишь…

О предприятии как о таковом не упоминалось и словом. Мы были «подтекстом», как выразился Конор. Мы были призраками на этом празднике разводов, но каждый, кто читал колонку, прекрасно понимал, что мы такое есть и где обитаем. И я начала понимать – исходя из разговоров, которые о нас пошли, – что наше скромное агентство обретает некую cachet 67, даже ауру. Слово было пущено. Доказательством тому служил постоянный приток новой клиентуры. Сначала эти люди притворялись, что рассматривают выставленную на продажу одежду, затем с благодарностью принимали чашечку кофе. Затем их взгляд неизбежно останавливался на карточке с рекламой «Нового счастья», небрежно прислоненной к сияющему боку Торквемады. Они брали ее в руки и с притворным удивлением восклицали: «О, как интересно!» – а через несколько минут уже оказывались в соседнем помещении, где Кэролайн кромсала их браки на мелкие ленточки, а Имонн усаживался за свой компьютер. Никто из них и опомниться не успевал, как в колонке Конора появлялась соответствующая фотография или заголовок, на который они взирали с ужасом. И утешались лишь тем, что потерю мужа, с которым прожито двадцать лет, можно скрасить покупкой совершенно очаровательного платья от Ланвен в чудесном маленьком магазинчике на Пимлико-сквер. Даже названия его можно было не упоминать. Люди и без того знали.

Мы начали чувствовать себя алхимиками, владеющими некой магической формулой, позволяющей перекраивать жизни людей. Пошли даже слухи – Кэролайн принесла их с очередного званого обеда, – будто бы у нас тайно консультируют несколько ведущих лондонских психоаналитиков. Иначе чем можно объяснить столь оглушительный успех?

Действительно, чем же?.. Мы не знали и никогда ничего не отрицали. Наше молчание – золото. Мы лишь улыбались – и весь мир был склонен принимать эти улыбки за положительный ответ. Нам только и оставалось, что улыбаться. Как иначе могли мы выразить свое изумление тем фактом, что подобной известности и преуспевания можно достичь лишь с помощью кофеварки, компьютера и чисто интуитивных догадок трех женщин, которые, быть может, и разбирались в модной одежде, но мало что смыслили в природе человеческой.

Мне начало казаться, что мы обитаем в самой сердцевине какого-то бесконечного людского калейдоскопа. Что жизнь всех и каждого вокруг все время кардинальным образом меняется. Менялась и моя собственная жизнь, только менее драматично. Гастроли Ральфа с «Дядей Ваней» наконец закончились, должна была состояться премьера в Вест-Энде. Как странно, что он вдруг оказался дома… За последние несколько месяцев я привыкла к тому, что дом мой состоит из Рейчел, Магдалены, меня, ну и, конечно, Фатвы, то уходящей из него, то возвращающейся – иногда в крови, иногда нет. На кухне постоянно витал запах текавая, но теперь Ральф тоже был здесь, и возникло ощущение, что он не совсем свой. Для меня он стал посторонним, с которым можно разговаривать, легко находиться рядом. Мы не ссорились и не спорили. Мы не предъявляли друг другу претензий. Словно дни, проведенные порознь, навсегда отлучили нас друг от друга, освободили от всяких привязанностей и обязательств, освободили от привычек и занятий любовью. Мы сосуществовали под одной крышей как два предмета обстановки.

– Как насчет того, чтобы заняться сегодня любовью? – как-то спросил Ральф. С таким видом, точно предлагал мне пирожное.

– Нет, спасибо, дорогой. Только не сегодня, – ответила я. И мы откатились друг от друга, каждый на свою половину кровати.

Было холодно. Ральф спал в пижаме. Я смотрела в потолок.

Иногда ночью, лежа без сна, я думала о Джоше, представляла, что он во мне. Тело мое принадлежало ему. Но его рядом не было. Это были долгие часы, во время которых я старалась понять, что теперь делать. И, так и не найдя ответа, в конце концов засыпала.

А утром подавали завтрак.

Джош снова путешествовал. По его словам, я была здесь ни при чем – просто подвернулась работа, от которой он не мог отказаться. Нужны были деньги, платить за школу Джессики, купить новую камеру и еще бог знает что…

Но дело было именно во мне, это я точно знала. Он сделал шаг мне навстречу, а я трусливо отступила. Джош был не из тех, кто добивается того, чего хочет, напрямую. Об этом свидетельствовали многие его поступки, к примеру, полет во Францию, тот факт, что он дал мне ключи от квартиры, занялся рекламой, чтобы быть поближе ко мне. И он прекрасно знал, что я это понимала, – то был еще один своего рода подтекст. И, игнорируя все эти поступки, я тем самым его отвергала. Вот он и решил отступить. Я чувствовала, как он расчищает для себя пространство, возвращается к прежней жизни. Он был свободен, я – нет. Все очень просто…

Я старалась не ревновать. Да и какое право имела я на его преданность и верность? Иногда он оставлял мне в квартире записку, сообщал, когда должен вернуться. Иногда я даже не знала, что он уехал. Узнавала об этом, лишь увидев снимок Сараево в одной из газет. На меня смотрели дикие, искаженные болью и яростью лица. То был почерк Джоша, и меня охватывал ужас. Он жил в опасности, я продолжала существовать с Ральфом. Вот абсурдность ситуации! Они напоминали мне двух людей, забежавших под козырек укрыться от дождя, Ральф и Джош. Когда входил один, места для другого уже не оставалось.

– Да я привык… быть один, – как-то заметил он после очередного своего возвращения.

Мы занимались любовью. Рука его лежала у меня на груди. Он улыбался. Лежал на боку, опершись на локоть, и смотрел на меня.

Но что это значит – быть одним в Сараево, подумала я. Быть одним, когда за каждым углом может скрываться снайпер, целящийся тебе в грудь или голову.

Затем как-то утром, зайдя в квартиру, я обнаружила, что его там нет. Он меня не ждал, записки тоже не было. Я прошла в спальню. Постель не застелена. На подушках две вмятины, на полу валяется бюстгальтер. Меня замутило.

А ведь я даже не знала, где и с кем он может быть!..

Если под словами «быть один» Джош подразумевает именно это, видеть его больше не желаю. И в то же время я словно слышала его голос, не то чтобы укоряющий, но беспощадно правдивый: «Но ведь ты живешь с мужем, Анжела!»

То был, наверное, худший день в моей жизни. Именно тогда я поняла, что теряю – возможно, уже потеряла – Джоша…

А вечером мне предстояло присутствовать на премьере Ральфа в Вест-Энде. Последнее место, где мне хотелось бы оказаться… Что окончательно достало меня, так это показная любезность и предупредительность Ральфа. Он зарезервировал мне лучшее место. В театре было битком – по городу определенно распространились слухи знатоков, что пропускать данное мероприятие не стоит. Мужчины, которых я едва знала, подходили ко мне до начала представления и говорили самые лестные вещи о Ральфе. Потом, оглядев с головы до ног, осыпали комплиментами и меня. Все это были люди известные, так называемый бомонд. Театральные агенты, критики, продюсеры – словом, те самые типы, которые старательно избегали нас все эти годы. Теперь же они улыбались, говорили намеками, давали понять, что будущее Ральфа целиком в их потных ручонках. Мне хотелось вцепиться им в глотки и задушить.

– Да, у него прекрасные рецензии, не так ли? – три или четыре раза вежливо произнесла я.

Я прошла на свое место. Программка оказалась оформлена еще роскошнее, чем брайтонская. Однако, мельком отметив, что и в ней красуется все та же фотография Ральфа в образе юного покорителя женских сердец, я больше ею интересоваться не стала. И вместо этого принялась разглядывать публику. Внимание мое привлекла женщина, сидевшая левее и в нескольких рядах впереди меня. Примерно моего возраста, может, чуть старше. Невероятно стройная, полное отсутствие грудей и облако белокурых кудряшек, окаймлявших кукольное личико с такими огромными голубыми глазищами, что я поймала себя на мысли: а не захлопываются ли они автоматически всякий раз, когда она ложится на спину. Она, похоже, тоже была одна.

Лишь когда поднялся занавес, в голове у меня словно звоночек прозвонил. Я точно видела ее прежде. Вот только где?.. Я принялась вспоминать. В магазине? Она вполне могла быть моделью… Нет, вроде бы не в магазине. Я перебирала варианты. Может, в парикмахерской? В ресторане у Ренато? В школе у Рейчел? Тоже вроде бы нет…

И я сосредоточила свое внимание на спектакле. Ральф был просто изумителен – это несомненно. Он отточил и отполировал роль до мельчайших деталей, до блеска. Он был так убедителен. Так страстен. Так печален. Так трогателен. Публика заводилась от его игры. Я физически ощущала, как в темноте зала сгущается напряжение. Я следила за тем, с каким завораживающим мастерством произносит он свои реплики, модулируя голос, пока тот не приобрел почти мистическое звучание. Такие знакомые слова и фразы, про себя я произносила их вместе с ним: «Я для себя уже ничего не жду, не люблю людей… Давно уже никого не люблю».

И тут вдруг я вспомнила. Ну да, конечно же! Брайтон! Вот где я видела эту женщину. Тогда она тоже сидела впереди и чуть левее. И тоже была одна. И ждала у дверей в гримерную, это я тоже помнила. Она была не из тех поклонниц, которые окружили Ральфа, когда он вышел, облепили со всех сторон, требуя автографа. Нет, она стояла в стороне, одна, и наблюдала. Помню, я еще подумала, что эта женщина скорее всего завзятая театралка, помешавшаяся на Ральфе. Такие женщины всегда составляют часть публики. Они ходят на все спектакли и обожают своих кумиров на расстоянии. Но обожать, сидя на одном из лучших мест в зале?.. В ряду, где практически все места предназначены для родственников и друзей труппы? Нет, здесь явно что-то не то…

Тут я вспомнила еще кое-какие детали. Так, мелочи, на которые не обратила внимания в свое время. Словно то были фрагменты некой головоломки, и вот она начала складываться в цельную картину. Я вспомнила, как в те дни, когда должна была бы быть в магазине, кто-то звонил по телефону и дышал в трубку. Запах духов на одежде Ральфа – тогда я наивно полагала, что то были духи его партнерши, которая целовала его на прощание. Вспомнила, как он тратил часы на поиски бараньих котлет. И вот все эти фрагменты головоломки складывались в единое целое.

Я не знала, что и думать. Сама не понимала, что чувствую. Просто смотрела на эту женщину в полутьме. Единственное, что удавалось разглядеть отчетливо, – так это облако белокурых волос. Неужели возможно? Неужели у них с Ральфом действительно роман?..

Ну, допустим, да. Что же я тогда должна делать и думать обо всем этом? Мысли мои напоминали калейдоскоп, в котором вихрем кружились цветные стеклышки, а я, вглядываясь в них, пыталась предугадать комбинацию, в которую они сложатся.

Сложилась она через несколько секунд. И я наконец поняла. Да, я ревновала Ральфа… но только так… совсем чуть-чуть. Просто стыдно, до чего слабо я его ревновала! Более того, меня просто потрясла мысль о том, что Ральф, мужчина, которому я всегда столь безоговорочно верила, может оказаться совсем не тем. Может оказаться человеком, тоже способным вести двойную жизнь. Но самое главное – и эта мысль стала настоящим откровением и шоком ~ я испытывала чувство огромного облегчения. Словно цепи, которыми я была до сих пор скована, вдруг свалились.

Нет, погоди, сказала я себе. Не стоит спешить с выводами. Самое важное – точно убедиться.

Может, подойти к этой женщине после спектакля и представиться? Под каким-то другим именем, разумеется?.. «Простите, но мне кажется, мы где-то раньше встречались…» Ну и что, черт возьми, мне это даст? Вряд ли я могу сказать ей следующее: «Вы вроде бы знакомы с Ральфом Мертоном, да? Так вот, не будете ли столь любезны сообщить, у вас с ним не роман, случайно?» Нет! Тогда уж лучше подойти к ней в фойе и огорошить вопросом в лоб: «Привет. Я – Анжела Мертон. Вы трахаетесь с моим мужем?» Но что, если я ошибаюсь? Что, если она окажется какой-нибудь служащей театра, проживающей в законном браке с каким-нибудь торговцем недвижимостью?

Нет! Я придумала кое-что получше.

После спектакля я решила дождаться Ральфа. Он пребывал в самом приподнятом настроении. Аплодисменты были просто громовыми. Он выходил кланяться бесконечное число раз. Публика скандировала «Браво!». У входа за кулисы я снова увидела женщину в облаке светлых кудряшек. Но она, едва дождавшись, когда выйдет Ральф, тут же торопливо куда-то удалилась. Может, знала, что на премьере будет присутствовать жена любовника, и хотела оценить соперницу? Лично я была рада отметить, что она на несколько лет старше меня и что у нее некрасивые ноги. И практически отсутствует грудь. Тут ревность немножко приутихла.

Было уже поздно. Мы ехали домой. Ральф на всем пути пребывал в эйфории от успеха. Дома я приготовила ему омлет. Он съел его, рухнул в постель со словами: «Спокойной ночи, дорогая!» – и тут же вырубился. Я ложиться не стала. В доме было темно и тихо. Я расхаживала по комнатам, разглядывая знакомые предметы. «Господи, – думала я, – у моего мужа роман, а я чувствую себя совершенно счастливой! Как прикажете к этому относиться?..»

Проснувшись утром, я поняла, что план мой окончательно созрел. Ральф еще спал, когда я отправилась на работу. Прибитая морозом трава на лужайке похрустывала под каблуками, на ветровом стекле автомобиля сверкал иней. Я включила печку, потом поймала на коротких волнах, передающих классическую музыку, Пола Гамбачини и влилась в поток утреннего движения.

План был очень прост. Существовала лишь одна проблема – мне нужно было поговорить по телефону так, чтоб этот разговор не услышал никто из наших. И еще дождаться полудня – раньше этого времени в дирекции театра не появлялось ни души.

Примерно в половине двенадцатого я предложила Карен пойти на ленч пораньше. Затем шепнула Имонну, что если он хочет, может присоединиться к ней. В течение вот уже нескольких недель несчастный был совершенно заворожен ее мини-юбкой, а потому уговаривать его не пришлось. Таким образом, офис оказался в полном моем распоряжении. Я проверила и убедилась, что Гейл с Кэролайн заняты в магазине, затем набрала номер театра и попросила администратора. Настала долгая пауза, после чего довольно раздраженный мужской голос бросил в трубку:

– Да!

Настал мой звездный час. Жена звезды должна вести себя естественно и надменно.

– Извините за беспокойство, – сказала я. – С вами говорит жена Ральфа Мертона. Боюсь, что вчера произошло какое-то недоразумение с билетами… Не будете ли столь любезны проверить, сколько именно билетов заказал муж на вчерашний спектакль?

Мужчина буркнул нечто вроде «Прошу прощения» и попросил подождать секундочку. Секундочка растянулась на добрые минут пятнадцать. Я нервно поглядывала на дверь. А вдруг в самый неподходящий момент заявится Кэролайн или Карен, негодующая по. поводу того, что Имонн прямо в пабе, при людях полез ей под юбку? Но ничего такого не случилось, в трубке наконец задышали, и я услышала:

– Алло, миссис Мертон! Вы слушаете? – Я ответила, что да. Снова тяжелое дыхание. – Так, значит, вчера вечером… Ах да, вот… Билеты на имя мистера Мертона. Гм… Всего два, мадам.

Два! Ага!..

– Не будете ли столь добры сказать, для кого именно они предназначались? – спросила я.

Снова сопение в трубке.

– Гм!.. Вам, мадам! А второй… э-э… кузине мистера Мертона, кажется, именно так он сказал.

У Ральфа, насколько мне известно, не было никаких кузин. Во всяком случае, при мне он не упоминал ни об одной.

– А у вас, случайно, не записано имя этой дамы? – небрежным тоном осведомилась я.

– Гм… Вроде бы записано… Вот, кажется, здесь. Ага… Миссис Хизер Кларидж… Не могу ли я узнать, мадам, в чем именно заключалось недоразумение? Может, вы хотите оставить сообщение для мистера Мертона? Я передам, когда он придет…

О Господи, нет, только не это, подумала я. И тут услышала, как по ступенькам, ведущим от заднего входа, поднимается Кэролайн.

– О нет, нет! Не стоит беспокоиться! – торопливо пролепетала я. – Сущие пустяки. Я сама разберусь, не беспокойтесь! И огромное вам спасибо.

И я быстро повесила трубку. Вошла Кэролайн.

– Та-ак!.. Стало быть, бегаешь сюда звонить любовнику! – злобно прошипела она. – Скажешь ты мне наконец, кто он такой?

Я улыбнулась и ответила:

– Ну уж определенно не автогонщик. И только с двумя яйцами. Пока информации достаточно?

Она надулась. А потом расхохоталась:

– Ты знаешь, чем я собираюсь заняться сегодня, Анжела?

– Расскажи, – ответила я, не выказывая, впрочем, особого интереса. Поскольку мысли мои были целиком поглощены кукольной миссис Кларидж.

– Так вот, собираюсь ввести в компьютер данные Патрика. Решила наконец выяснить, кто для него идеальная женщина. И мне нужен Купидон.

Меня так и подмывало спросить, с чего это вдруг после пятнадцати лет брака ей понадобилась эта информация. Но я не хотела затягивать разговор. Мне самой предстояло выяснить кое-что, и срочно.

– Тут только одна проблема, – заметила она, поудобнее устраиваясь в кресле. – Хотела с тобой посоветоваться.

– В чем проблема, Кэролайн? – с удивлением спросила я. Впервые в жизни на моей памяти Кэролайн нуждалась в чьем-то совете.

– В его члене, вот в чем! – сказала она. – Знаю, ответы должны быть правдивыми, но неужели следует сообщать компьютеру, что он у него всего четырех дюймов в длину? Ведь если я сообщу это, то идеальной для Патрика женщиной будет какая-нибудь карлица или пигмейка.

Я рассмеялась. Взгляд Кэролайн подсказал, что этого делать не следовало.

– Послушай, Кэролайн, – сказала я, изо всех сил сдерживая улыбку. – Возможно, об этом действительно лучше не упоминать. Просто проигнорировать этот факт, и все тут.

На лице у нее промелькнула улыбка.

– Только этим всю жизнь и занимаюсь! – буркнула она.

Я оставила ее в офисе и вернулась в лавку. Из головы не выходила кудрявая блондинка с огромными голубыми глаза-Ми и без грудей. Как же, черт возьми, выяснить, кто она такая, эта миссис Хизер Кларидж?

Глава 11

«АДЮЛЬТУРЫ»

Лучше всею, конечно, поговорить с Гейл. Она прекрасный советчик и настоящий знаток всех тех движений человеческого сердца, что придают жизни пикантность и вкус. Она также единственная моя подруга, которая знает о Джоше. И если в голосе ее иногда проскальзывает нотка зависти при упоминании о том, как я «ловко устроилась» с любовником в том же доме, ни малейшего оттенка злобы я в словах Гейл не улавливала. Будучи намного старше меня, она была наделена мудростью и чутьем женщины, повидавшей многое, и в целом одобряла мои приключения. Мысль выследить маленькую поклонницу Ральфа должна прийтись ей по вкусу, в этом я была уверена. Ведь Гейл – прирожденная интриганка.

Я дождалась, пока Кэролайн не уйдет пораньше – под предлогом рождественских покупок, – и пригласила Гейл на ленч. Наплыв посетителей в офис немного уменьшился – временно, как уверяла меня Гейл. Просто люди не хотят думать о таких печальных вещах, как развод, в преддверии доброго и светлого праздника. Но погоди, со смешком добавила она, вот увидишь, что начнется сразу после Нового года! Итак, мы оставили Имонна дежурить в лавке, от души надеясь, что он не воспользуется этим случаем и не потащит мини-юбочницу Карен в примерочную – быстренько проверить ее на предмет «подбора и сочетания».

Ренато восторженно приветствовал нас и проводил к столику у окна, откуда открывался великолепный вид на сверкающий под дождем «мерседес» Кэролайн. Запаркован он был на противоположной стороне улицы, прямо на линии перехода. С того дня, как коллекция карточек и пропусков Кэролайн была конфискована местными властями, она начала прибегать к более хитрому способу. Рик соорудил для нее набор фальшивых блокираторов для колес. Хоть сделаны они были из картона, зато на совесть, и как нельзя лучше подходили и к шинам, и к дискам колес, а ярко-желтый их цвет просто радовал глаз любого стража порядка, проходившего или проезжавшего мимо.

– А где сегодня наша миледи? – поинтересовался Ренато, подавая нам меню и окидывая меня одобрительным взглядом.

– Бегает по магазинам, – ответила Гейл, не поднимая глаз от карты вин. – Так что если услышите взрыв в «Хэр-родз», не бойтесь, это не ИРА!

– Жуткие люди! – заметил Ренато, не поняв смысла шутки.

Гейл оторвалась от карты вин и, укоризненно качая головой, уставилась на него. Ренато тут же перестал улыбаться и обратился ко мне:

– Нечто особенное для вас сегодня, Анжела! «Греко»! – сказал он, указывая на строй бутылок за стойкой бара. – С виноградника в окрестностях Рима! Дядя прислал.

Я попыталась вспомнить, сколько у Ренато дядьев, живущих в разных уголках Италии, но так и не смогла.

Я заказала «Греко». Вдруг вспомнился тот день, когда я впервые пригласила Гейл в итальянский ресторан, а идея создания «Прикида» находилась еще в самом зародыше. И она рассказывала мне о своей жизни, а потом я, набравшись смелости, пригласила ее стать моей партнершей. Сколько же всего за это время произошло! Неужели за какой-то год можно стать совершенно другим человеком? Тогда у меня был муж и поездки в школу. Теперь – бизнес, любовник и разваливающийся на глазах брак. Порой казалось, что я сбилась с пути истинного, но гораздо чаще испытывала ощущение птицы, вырвавшейся из неволи.

Принесли ризотто, и, следуя устоявшейся привычке, мы сперва поговорили о том, как обстоят дела в лавке и стоит ли расширять наше предприятие – ведь к тому явно шло. Гейл с удовольствием осушила первый бокал, а потом, хитро щурясь, уставилась на меня через стол:

– Ну, дорогая! Не для того же ты меня пригласила, чтоб говорить о поношенных шмотках, верно? Давай выкладывай!

Я покачала головой.

– Так в чем дело? Неприятности с Ральфом или неприятности с Джошем?

– И то, и другое, – ответила я с натянутой улыбкой. – Но в основном неприятности все же с Ральфом… Мне кажется, у него роман.

Гейл вытаращила глаза.

– Пресвятая Дева Мария! – воскликнула она и тут же налила себе еще вина. – Так, значит, у вас у обоих рыльца в пуху? Да, везунчик ты, ничего не скажешь!

Я на секунду растерялась:

– Ничего себе… везунчик!

Да нет! – расхохоталась Гейл. – Я совсем не то имела в виду. Уверена, ты переживаешь, и все такое прочее. Ревность вообще совершенно жуткая штука! – Все еще смеясь, она протянула руку и похлопала меня по плечу. – Нет, серьезно, дорогая, ничего удивительного в том нет, вдумайся хорошенько! Сама то и дело шастаешь наверх, и потом в лавке начинают дрожать и качаться все люстры. Да так, что покупатели пугаются, думают, землетрясение. А твой бедный муж, видите ли, должен торчать дома и прилежно разучивать роли. Нет, ей-богу, разве это честно, ну скажи? разве демократично?

Когда речь заходила о сексе или о римской католической церкви, Гейл всегда выпячивала свое ирландское происхождение, и произношение у нее при этом становилось просто карикатурным.

– К тому же ты только предполагаешь, что у него роман, – добавила она, переходя на нормальный язык.

Я рассказала про женщину в театре. О том, что видела ее на премьере в Брайтоне. О том, как она стояла возле двери за кулисами – оба раза. О том, как позвонила в театр и выяснила, что Ральф заказывал два билета – один для меня, второй для другой женщины.

– К тому же она замужняя, – добавила я, сама не зная, радоваться этому обстоятельству или нет. – Некая Хизер Кларидж. – Я через стол взглянула на Гейл. – Как, черт возьми, выяснить, кто она такая и прочее?

Какое-то время Гейл сидела молча, улыбаясь и вертя в пальцах пустой бокал.

– Кларидж! Что ж, может, она замужем за отелем 68. Это первое, что приходит на ум, согласна?

– Спасибо, Гейл, – сказала я. – Лучше выпей еще вина.

Я наполнила ее бокал.

– Знаешь, дорогая, – заметила она вдруг, и лицо ее прояснилось. – Думаю, мой малыш все для тебя разузнает.

Я была слишком взволнована, чтоб ответить что-либо. Гейл снова сосредоточилась на вине. Я не стала спрашивать ее, каким образом обычный магазинный воришка может собрать нужные мне сведения о миссис Хизер Кларидж. Оставалось довериться Рику и терпеливо ждать.

Мы закончили ленч, я попросила Ренато принести счет. Дождь на улице превратился в ливень. У нас был только один маленький зонтик на двоих. Гейл раскрыла его, и, прижавшись друг к другу, мы бросились через улицу. Но на полпути внимание наше привлекло любопытное зрелище, и я, несмотря на воркотню Гейл, все же остановилась под проливным дождем и стала следить за происходящим. И тут же все поняла.

– Смотри, Гейл! Нет, ты только посмотри!

Она нехотя повернула голову, струйки воды стекали по рыжим волосам.

– Господи! – Вот и все, что она могла сказать.

И мы тут же расхохотались. Машину Кэролайн окружили несколько представителей закона. С явным недоумением взирали они на колеса «мерседеса», с которых отвалились на асфальт несколько намокших желтоватых картонок, призванных изображать блокираторы.


Раньше у меня от Ральфа был всего один секрет. Теперь их стало два, и эта ноша казалась непривычной. Меня частенько так и подмывало спросить его напрямую: «У тебя роман, да?» Но что делать, если он, допустим, посмотрит мне прямо в глаза и ответит: «Да, представь себе, роман». Тогда мне придется сказать нечто вроде: «Какое совпадение! Представь, и у меня тоже!» Ну и к чему это приведет? Нет, поговорить по душам необходимо, но пока что еще не время.

Есть и другой вариант. Допустим, он искренне удивится и скажет: «Да ты что? Конечно, нет!» А потом выяснится, что у него действительно есть любимая кузина, о которой я прежде не слышала! Тогда только еще хуже будет. Я выставлю себя перед ним ревнивицей, подозрительной женой, готовой на все, чтобы удержать мужа. Чего на самом деле не наблюдалось.

Нет, теперь я уже не могла обманываться: брак наш подошел к концу, это ясно. Но некий инстинкт подсказывал, что не стоит раскачивать лодку, что неопределенность и терпение в данной ситуации только играют мне на руку – вне зависимости от того, чем все это кончится. С другой стороны, с появлением Хизер Кларидж ситуация значительно обострилась. И какая разница, буду я раскачивать лодку или нет, если она все равно тонет? Не лучше ли ухватиться за спасательный круг и выпрыгнуть из нее? И потом, сколько можно держать Джоша в подвешенном состоянии? Я знала, что он любит меня, но ведь и запасы любви рано или поздно истощаются. Потом, Джош не того сорта фигура, не какой-нибудь романтик, склонный воспринимать подобные вещи трагически. Когда ему надоест жить одному, перебиваясь случайными связями, он запросто найдет себе женщину, которая не станет цепляться за обломки брака. А я буду стареть и, вздыхая, укорять себя: «Ах, если бы тогда…» – подобно многим другим унылым женщинам, заходившим к нам в лавку.

Я не хотела стать похожей на них. Нет, черт возьми, не хочу, чтобы этим все кончилось!

Но всякий раз, когда я склонялась в пользу жесткого решения, передо мной вставало личико Рейчел. А в ушах звенел ее дрожащий от слез голосок: «Так, значит, мама, у меня уже не будет теперь сразу и мамы, и папы?»

И эта мысль сводила меня с ума.

Джош проявлял удивительное и одновременно раздражавшее меня понимание. Мне хотелось, чтоб он наконец вспылил, разозлился, проявил эгоизм или стал умолять. Тогда по крайней мере сделать окончательный выбор было бы проще. Я даже была готова пожертвовать счастьем Рейчел. Или все же нет?.. Но вместо этого, он исправно соглашался со мной во всем.

– Ты права! Ну конечно, счастье Рейчел – это самое главное!

Причем произносил он это как-то мимолетно и небрежно, точно я недопонимала чего-то очень важного, точно на свете существовало некое очевидное и гениальное по своей простоте решение, которое мне и в голову не приходило. Затем он усугублял положение – расстегивал мне блузку и принимался целовать груди. И я так безумно его хотела! И вместо того чтобы рыдать над разбитой жизнью, стонала от страсти и притягивала его к себе все теснее и теснее.

– Люблю тебя, Джош, – задыхаясь, бормотала я. – Люблю и хочу тебя…

И он входил в меня, заполнял все мое существо, и я забывала обо всем на свете.

– Ничего, все утрясется, – говорил он после, лежа на спине и глядя в потолок.

Но он не говорил, как именно это может утрястись. Порой мне казалось, что подобное положение его вполне устраивает. Уступчивая любовница всегда под рукой, ничего не требует. Разве не об этом мечтает каждый мужчина? Секс и полная свобода. Жизнь, полная страсти, и возможность выйти из игры в любой момент. И еще время от времени произносится слово «любовь» – разогреть чувства и задурить голову дамочке глупыми мечтами. «Женщины воспринимают секс как средство, мужчины – как цель», – так однажды сказала Гейл. Правда, тогда она еще не была знакома с Кэролайн.

– Так ты действительно думаешь, все устроится? – осторожно спрашивала я.

И Джош всегда смеялся в ответ:

– Просто уверен!

Но откуда он может быть уверен? Я любила мужчину, у которого было много тайн. Чтобы доказать это, он тут же менял тему. Откидывался на спинку кровати и наблюдал за тем, как я одеваюсь.

– Знаешь, а я на прошлой неделе купил коттедж, – как-то сказал он во время очередной нашей встречи.

Я удивилась:

– Что?!

– Коттедж. В Корнуолле. С видом на море. Тебе понравится.

– Джош!.. – А что еще я могла сказать? Только еще одну банальность: – Наверное, он обошелся безумно дорого?

Он расхохотался, поднялся и стал надевать просторный черный свитер, знакомый мне еще со дня открытия «Прикида». Когда он вдруг подошел и заговорил, мне жутко захотелось увидеть, что там, под этим свитером.

– Да нет, не очень, – ответил Джош. – И потом, после работы на эту чертову рекламу разве я не могу сделать себе маленький подарок?

Это задело меня. Я надеялась, что подарком и наградой для него являюсь я… Хуже того, я прекрасно понимала, что это было возможно. Интересно, кого он привезет в этот коттедж? С кем будет заниматься любовью с видом на море и заходящее солнце? Должно быть, Джош заметил, как я изменилась в лице. И обнял меня, а я уткнулась носом в черный свитер.

– Никуда он от нас не убежит, – тихо произнес он и погладил меня по голове.

Но что, если сам Джош убежит? Для меня не было на свете человека нужнее его. Я хотела прожить с ним жизнь… Что-то в этих нежных поглаживаниях убеждало, что действительно все образуется. А подняв голову и увидев его смеющиеся глаза, я поняла, он знает, как это сделать.

И тут он вновь сменил тему.

– Слышал, Ральф получил на телевидении большую роль, – сказал он.

Джош так редко говорил о Ральфе, что я вздрогнула.

– Откуда ты знаешь? Он улыбнулся:

– Стелла сказала. Она же агент, она все знает. Я кивнула. Да, это правда. Ральфу звонили не далее как вчера. Роль не просто большая. Огромная и бесконечная, потому как сериал рассчитан на долгие годы, если, конечно, начало будет удачное. И все пойдет, как в прежние дни – только на сей раз у Ральфа не будет его «маленькой прелестницы из Ипсуича».

И тут мне показалось, что я уже рассталась с Ральфом.

– Вот только с Рейчел надо решить, – заметила я. – Но, думаю, с ней все будет в порядке.

Джош поцеловал меня. И улыбнулся.

– Не вижу причин, почему нет.


В оставшиеся до Рождества дни Кэролайн решила произвести полную инвентаризацию всех резервов и запасов «Предприятия „Прикид“». Когда она говорила, что собирается составить программу для Патрика, чтобы подобрать ему идеальную женщину, я не приняла ее слов всерьез. Но я глубоко заблуждалась. По словам Кэролайн, ни с одним из клиентов она не работала так много и тщательно. Что и неудивительно – ведь о Патрике она знала куда больше, чем о ком-либо другом, оставалось лишь ввести все эти грандиозные объемы информации в память Купидона. Имонн в данном случае оказался не нужен, с довольным видом заявила она, отбирая из массы данных о привычках и чертах характера Патрика только то, что могло помочь найти ему правильную женщину.

– Опасную игру она затеяла, вот увидишь! – сказала как-то Гейл. Мы с ней сидели в магазине и слышали громкий голос Кэролайн, доносившийся из соседнего помещения. Она спорила о чем-то с Имонном. – Если и отыщется девушка мечты для Патрика, она тут же ее убьет, бедняжку!

Я покачала головой:

– Говорит, что хочет подарить ему эту девушку на Рождество.

Гейл усмехнулась:

– Повесить на елку? Или засунуть в чулок?

– Не важно, – ответила я. – Самое главное, чтобы он сумел развернуть пакет в постели.

Гейл расхохоталась, но тут вошла покупательница, и смех ее смолк.

Оценить серьезность идеи фикс Кэролайн было сложно. Сама она, по ее словам, была убеждена, что брак с Патриком – одно сплошное несчастье. Всегда был несчастьем, но дошло это до нее лишь недавно. Открыть глаза на истинное положение вещей ей помогла работа, бесконечная возня с неудавшимися браками других женщин. Возможно, сыграла свою роль и интрижка с итальянским гонщиком с тремя яйцами, добавила она. Нет, в любом случае то вовсе не вина Патрика, ей хватает благородства и ума признать сей факт. И несомненно, найдутся целые толпы дам, которые будут просто счастливы выйти замуж за наследника самого маленького графства в Англии. Пусть даже с членом, который всерьез таковым не назовешь. Нет, все дело в ней, в Кэролайн. Это она ему не подходит. Это она подло обращалась с ним все эти годы и теперь хочет замолить грехи, подарив Патрику женщину, которая будет по-настоящему любить его и заботиться о нем.

Все это она излагала, прогуливаясь со мной морозным воскресным утром по парку.

– Ну а дети? – спросила я, думая о Рейчел и моем собственном идущем ко дну браке.

– Дети? – воскликнула она. – Но при чем тут дети, скажи на милость? Да они, слава тебе Господи, так и так большую часть времени торчат в школе. А потом вырастут и разлетятся кто куда…

Я не поверила ни единому ее слову. Преданность Кэролайн детям не подлежала сомнению. Просто признание их прав в данный момент могло замутить чистые воды ее доводов.

– Секс! – громко сказала она. Несколько дам-собачниц, выгуливающих своих питомцев чуть поодаль, споткнулись о поводки. – Это как еда, верно? Ведь не захочешь ты есть одно и то же блюдо каждый день, так или нет?

Особенно такими скудными порциями! – Она расхохоталась. Затем отступила на шаг и окинула меня оценивающим взглядом. – А впрочем, кто тебя знает, Анжела. Ты же у нас из разряда преданных жен. Готова держать пари, если у тебя и были любовники, то только по одному зараз, не больше!

Подобное предположение Кэролайн не требовало ответа. Оно являлось еще одним довеском к грузу «истин», носителем которых она являлась. И если бы я возмутилась и стала вдруг возражать, она бы, возмущенно сверкнув глазами, заявила бы следующее: «Ну знаешь, Анжела, ты же сама мне говорила на прошлой неделе!» Что заставило задуматься на тему о том, как она вообще представляет себе мою жизнь. Ничего, как-нибудь сядем с ней за большим стаканом водки с тоником и все выясним.

Теперь Кэролайн размахивала засохшим стеблем папоротника, словно то была клюшка для гольфа.

– Знаешь, лучшим моим любовником был член парламента, глава движения по борьбе за девственность, – насмешливо продолжила она. Я заметила, как собачницы резко свернули в сторону. – Будучи замужней женщиной, я находила сей факт весьма удивительным. «Ну скажи, Говард, – говорила я ему, – неужели ты не мог подыскать себе более подходящий круг избирателей? И попробовать создать партию, ну, допустим, петухов-трахальщиков или длинных членов? Да они побежали бы и выбрали тебя вождем по кличке Большой Хлыст! И люди подумали бы, что ты наказываешь меня за измены!» Какое-то время после этого я была верна Патрику. Он вообще с пониманием отнесся к тогдашней моей проблеме.

Воспоминания Кэролайн неизбежно приводили к Патрику, и я была уверена, что так будет всегда.

На улице становилось все холоднее, сгущались сумерки. Я подняла воротник пальто, мы развернулись и зашагали обратно.

– Ладно, Анжела! Завтра я все буду знать! – заявила Кэролайн, дойдя до ворот своего дома. – Имонн гарантировал самое надежное хранение всех данных по Патрику. Так что посмотрим, что выдаст наш Купидончик! – И она усмехнулась. – Господи! Остается надеяться, что эта женщина не замужем за кем-то из моих друзей! Вообрази себе ситуацию: обманутый муж гонится с кочергой за Патриком. И все это накануне Рождества! Бедный Патрик!

На следующее утро я почти не видела Кэролайн. Рождественская суета продолжалась, запасы нарядов в магазине изрядно истощились.

– Не волнуйся! – утешала меня Гейл. – В новом году все станет на свои места. Люди снова потащат нам старые вещи. Захотят начать жизнь сначала. Новые платья и все прочее. То же относится и к бракам. Вот увидишь.

В полдень Кэролайн вышла из офиса с двумя листками бумаги. В магазине толпились покупатели, а потому она, не говоря ни слова, просто подсунула мне бумаги под локоть. Как раз в это время я выписывала счет.

Когда покупательница наконец ушла, я взглянула на них. Первый лист был озаглавлен просто: «Патрик Аппингем, достопочтенный джентльмен». Затем шло перечисление провалов и неудач Патрика столь личного характера, что я, едва начав читать, тут же отложила бумагу в сторону. Кэролайн очень тщательно составила этот документ, не без помощи Имонна, разумеется. Я взглянула на второй листок. Он начинался со слов: «Личность партнера», затем шли одни вопросительные знаки. Имелось и резюме – краткое и довольно туманное. Описание женщины, отличавшейся целым рядом весьма необычных черт. Эти же черты были выписаны внизу отдельно, словно Купидону оказалось не под силу объединить их и составить цельный портрет мало-мальски узнаваемого человеческого существа. Впрочем, женщина описывалась весьма разносторонне, и там присутствовали такие характеристики, как «меньше пяти футов росту», «кривоногая», «алкоголичка» и «заостренные груди».

В перерывах между обслуживанием посетителей я размышляла об этом странном существе, вовсе не похожем ни на одну из женщин, зарегистрированных в наших досье. И пришла к выводу, что по крайней мере на Рождество подобный подарок Патрику не грозит. Однако по зрелом размышлении все эти необычные характеристики показались не лишенными некоторого смысла, особенно когда я вспомнила то немногое, что знала о Патрике, – размер его мужского органа, пристрастие к выпивке, патологическое увлечение гольфом (отсюда и кривоногость, хотя тут, несомненно, не обошлось без чисто лингвистической ошибки 69). Что же касается заостренных грудей, оставалось лишь предположить, что возникло оно из сексуальных предпочтений Патрика, а также его пристрастия к охотничьим собакам. Купидон выхватил оттуда такое расхожее выражение, как острый нюх, что-то в этом роде, наверное.

Я удрученно покачала головой. Нет, теперь мы точно убедились, что Кэролайн просто нельзя подпускать к компьютеру, когда речь заходит о серьезной работе.

Однако больше всего меня поразили два последних вывода, сделанных умной машиной. По мнению Купидона, идеальной партнершей для Патрика могла бы стать женщина – «свидетель Иеговы» или же «женщина-астронавт».

Нет, это уж слишком! До сих пор я не замечала в Патрике ничего такого, что позволяло бы выявить тягу к свидетелям Господа на земле или же, напротив, стремления покинуть эту землю в компании с карлицей-алкоголичкой с заостренными грудями. Сплошные загадки, и они оставались неразгаданными до вечера, пока мы не закрыли магазин. Кэролайн выглядела совершенно несчастной, она не понимала, как такое могло случиться, и умоляла нас помочь. И вот мы с Гейл уселись и вместе очень внимательно просмотрели все данные по Патрику в поисках ключа или хотя бы намека на то, как могло получиться, что идеальной для него женщиной является существо, всей душой устремленное к звездам или к Богу.

Гейл, как ревностная католичка, больше упирала на Бога.

– Кэролайн, дорогая, – сказала она, – здесь указано, что Патрик принимал активное участие в охране порядка в микрорайоне местными силами. Так или нет?.. Ну вот же, черным по белому написано, что он был местным координатором. – Она сделала паузу, на губах ее заиграла улыбка. – Однако же я не думаю, что тот клочок сортирной бумаги, что выдала ему полиция по этому поводу, можно назвать удостоверением. Как называлось это общество? «Сторожевая башня»?

Кэролайн рассердилась и промолчала. Настал мой черед. Меня особенно заинтриговала одна запись.

– А что это за организация такая, членом которой является Патрик? Ну вот тут… «Международный баллистический центр»? .

– О, ну это же очень просто! – вновь обретя уверенность, ответила Кэролайн. И объяснила, что Патрик всегда интересовался ракетами, снарядами и прочими такими штуками. Лично она объясняла это комплексом. – Патрик очень переживал, что у него такой маленький пенис. И хотел как-то компенсировать, – добавила она со смешком. – Во всяком случае, по почте ему бесконечно приходили брошюры с крупными буквами на обложках «МБЦ». – Нет, она ни разу не заглянула в них. Какое-то совершенно дурацкое детское увлечение, к тому же ей ненавистно все, что связано с войной.

Я призадумалась. А потом вдруг вспомнила, что Ральф однажды принес домой в точности такой же буклет. Тогда его мучили хронические боли в желудке и он несколько раз ходил на прием к врачу.

– Кэролайн, – осторожно заметила я, – эти буквы, «МБЦ», означают «Медицинский бактериологический центр».


Предсказания Гейл полностью оправдались: весь январь и февраль полки и вешалки у нас просто ломились под тяжестью нарядов, которые дамы приобрели для встречи Рождества, а потом примчались сдавать обратно. То же можно было сказать и об офисе, где картотеки ломились от досье на мужей, с которыми эти дамочки мечтали расстаться.

Мы уже потеряли счет счастливым парам, созданным с помощью Купидона. И особенно гордились тем фактом, что в их числе оказались два епископа, один греческий патриарх, один член кабинета министров, два члена парламента, четыре члена Палаты лордов, двое судей, три личных советника, не говоря уже о нескольких актерах, адвокатах, служащих, крупных промышленниках, а также профессоре этики и морали одного из старейших университетов. И – самая главная наша гордость и достижение – председатель лондонского городского совета по надзору за браком и семьей. Имелся в нашей коллекции и главный инспектор полиции, что стало для Кэролайн настоящим праздником, ибо отныне она могла парковать свой «мерседес» где только душе заблагорассудится. Но сама Кэролайн считала главным своим достижением главного выпускающего редактора Би-би-си-1. Учитывая, что вначале она даже отказалась интервьюировать его жену – на том основании, что ни одна женщина в здравом уме за такого типа не пойдет.

– Прошу заметить, среди них нет ни одного католика, – не преминула ехидно вставить Гейл. Сама она, может, и утратила веру, но никогда не меняла своих убеждений.

На что Кэролайн язвительно заметила, что католики всегда предпочитали жить в грехе. Гейл вспыхнула и заняла оборонительную стойку. Но не успела вымолвить и слова, как Кэролайн огорошила ее вопросом: как же получилось, что сама Гейл уже трижды побывала замужем? Пришлось Гейл признаться, что первые два брака были гражданскими. Кэролайн в ответ расхохоталась и сказала, что это лишний раз подтверждает ее правоту.

Я утихомирила спорщиц, предложив им выпить. И англо-ирландские отношения были восстановлены.

– Гребаные протестанты! – лишь успела прошипеть Гейл.

В середине января как-то заскочил Рик и с самым таинственным видом поманил меня пальцем. В магазине были посетители, так что пришлось выйти на улицу. Я знала, что местом передачи важной информации Рик всегда выбирает улицу – словно мы находились в брежневской России и каждое здание было начинено «жучками».

Шел снег, но Рика это ничуть не смущало. Он просто надвинул кепи поглубже на голову и смотрел на меня из-под козырька.

– Ну, милка моя, держись! – воскликнул он. – Эта дамочка Кларидж еще тот подарок!

Я спросила, какого рода подарок. Сердце у меня заныло от дурных предчувствий.

– Ну, начать с того, что она просто профи по части траханья со звездами, – сказал он. – Трепалка для яиц, мягко выражаясь. Снималась в каких-то мелких рольках, в основном для видеофильмов. Дважды побывала замужем. Тридцать шесть лет, хочет выглядеть на двадцать шесть. Выдоила обоих мужей до донышка. Недавно затеяла роман с этим придурком, ну, как его?.. Ну, ты знаешь, играет молодого детектива в этом сериале, как его там?.. Ну где про Оксфорд и всю эту муть?.. Выглядит как куколка, действует как акула… Огромная кровожадная белая акула…

Рик кивнул, давая понять, что этим, собственно, его сведения и ограничиваются.

– А Ральф? – нервно спросила я. – Какое он имеет к ней отношение?

Совершенно идиотский вопрос. На самом деле мне следовало спросить: «Как только может мой муж трахаться с такой сучкой?» Но я почему-то не смогла.

Рик не ответил. Сбил снег с рукава и полез в нагрудный карман. И достал оттуда клочок бумаги.

– Почерк узнаешь?

Еще бы не узнать! Я смотрела на записку, пальцы у меня дрожали. Снег падал на бумагу, и чернила начали расплываться. Это было всего три слова, но они сказали мне все: «Спокойной ночи, дорогая!»

Я свернула сырой комок бумаги, пробормотала «спасибо», развернулась и вошла в магазин. Я даже не спросила Рика, где и как он раздобыл эту записку. Неужто для этого ему пришлось ограбить квартиру?..

Так, значит, Ральф с ней все-таки трахается… Я растерялась, просто голова кругом пошла. Слава Богу, что рабочий день подходил к концу. Я отпросилась пораньше и, сама не зная почему, завернула за угол и зашла в паб. Заказала один большой джин с тоником – опять же не знаю почему, никогда его не пью – и сидела, опустив подбородок на руки. Через несколько минут ко мне подошел какой-то молодой человек и, вожделенно пялясь на мой бюст, принялся болтать – в основном о погоде. Не поднимая глаз, я вежливо и тихо велела ему отваливать.

– Как скажешь, дорогая, – обиженно буркнул он и отошел к своим дружкам.

Джин и тоник не помогли, в голове царил полный сумбур, мысли бродили по замкнутому кругу, словно слепой поводырь вел слепого. Надо бы выучиться азбуке Брайля, подумала я, может, это поможет читать собственные мысли. И улыбнулась. Бармен счел, что улыбка адресована ему и что мне требуется добавка. Пришлось прикрыть бокал ладонью: только этого не хватало сейчас – напиться. Впрочем, возможно, как раз это бы помогло, но только не здесь. Я выглянула на улицу. За окном тихо падал снег.

Есть нечто гипнотическое в падении белых снежинок… Я смотрела на них добрых минут пять, и когда наконец перевела взгляд на пустой бокал, пришла ясность мысли. Нет, я не чувствую себя такой уж несчастной. Напротив, я испытываю нечто вроде облегчения. В том, что Ральф завел роман, нет ничего удивительного, это лишний раз доказывает очевидное – то, что наш брак распался и нам обоим нужны перемены. И если бы я одна вела двойную жизнь, то существование, окрашенное притворством, продолжалось бы и дальше. Теперь, когда выяснилось, что двойную жизнь ведем мы оба, в притворстве не было нужды. Все барьеры и запреты рухнули. Теперь по крайней мере мы на равных. И нам не надо больше делать вид, что ничего не происходит, ничего не изменилось. Мы можем даже договориться и расторгнуть наш брак. «Ты, Ральф, станешь на этом конце, я – на том, встретимся посередине и скажем друг другу прощай!» Уж лучше оказаться убитым, чем пойти на перемирие. Даже это рассуждение не слишком пугало меня. Нет, у нас все пройдет цивилизованно и интеллигентно. Никаких счетов друг к другу, никаких взаимных обвинений. Просто разведемся, и все. Мы даже будем встречаться время от времени как друзья. Ну, скажем, за ленчем. Вспоминать старые добрые времена, о том, чем обязаны друг другу, о том, за что сражались вместе и чего добились. Да и вообще, разве уж так плохо мы жили? Куда лучше, чем многие!

Все это очень мило, конечно. Но будет ли так на самом деле? И тут мне снова захотелось джина с тоником, и бармен уже начал подозрительно коситься на меня, словно я какая-нибудь проститутка.

Я расплатилась и вышла на улицу, в снег.

Так как же оно будет на самом деле? Тут я вспомнила кое-что из того, что поведал мне Рик о Хизер Кларидж. «Профи по траханью звезд, трепалка для яиц. Дважды была замужем. Выдоила обоих мужей до донышка».

А что, если она выдоит и Ральфа? Что это означает для меня? И для Рейчел?.. Сразу же вспомнились десятки замужних женщин, которые приходили к нам за помощью, и я почувствовала себя одной из них. Ведь у меня теперь в точности такая же ситуация! Сколько уже раз я это слышала? Брак распался, у мужа другая женщина. Она хочет захапать все. Не желает поддерживать отношения с прежней женой и детьми, не желает платить по их закладным («Пусть перебираются в маленький дом»), за школу («Есть неплохие общеобразовательные школы, не так ли, дорогой?»), за ремонт дома («Она ведь работает, разве нет?»), за починку автомобиля («А для чего существуют автобусы?»), не желает пускать детей к себе в дом на каникулы («Разве на свете не существует летних лагерей, милый?»), не разрешает даже оторвать мужа от вечеринки, когда бывшая жена хочет сообщить ему по телефону, что кто-то из детей заболел («О Господи, можем мы иметь хоть минуту покоя или нет?»).

Боже мой!.. И вот теперь это случилось со мной.

И вариант перемирия стал казаться призрачным и маловероятным.

Шины автомобилей мягко шуршали по снегу. Впереди вокруг уличных фонарей спиралями кружились снежинки, они же плотным занавесом висели над темной рекой. Лондон был похоронен в снегу.

Но как, черт возьми, похоронить эту самую миссис Хизер Кларидж? И тут до меня дошло. «Предприятие „Прикид“», ну конечно же! Почему я не могу воспользоваться теми же услугами, которыми пользуется столько женщин?

Эта блестящая идея занимала меня на всем пути к дому. Лужайка в парке отливала призрачно-голубоватым сиянием, деревья затихали под грузом снега. Соседские машины походили на белые горбатые холмики, выстроившиеся вдоль обочины. Несколько прохожих осторожно прокладывали тропинки в сугробах. Место казалось чужим и незнакомым.

– Мам! А где папа? – спросила Рейчел, когда я вошла.

Я стряхнула снег и с улыбкой ответила:

– Наверное, в театре, дорогая. – И солгала. Но не могла же я сказать ребенку: «С любовницей, где ж еще!»

Я обняла Рейчел.

– А знаешь, мам, завтра мы собираемся лепить снеговика! – радостно сообщила она.

Интересно, будут ли они на сей раз втыкать вместо носа морковку? О Господи, до чего же я любила это маленькое существо, свою дочь! И впервые обрадовалась, что она ни чуточки не похожа на Ральфа.

– Знаешь что, детка, – с энтузиазмом воскликнула я, – хочешь, приготовлю тебе на ужин что-нибудь особенное? Что-нибудь очень вкусненькое?

На хорошеньком личике Рейчел возникла хмурая гримаска, и она отвернулась.

– Магдалена обещала текавай, – сказала она. Затем подняла на меня глаза и улыбнулась: – Но ты можешь съесть его с нами, ладно, мам? Согласна?

А что, подумала я, неплохая идея.

– Ладно, так уж и быть.

Надо же в конце концов попробовать знаменитое португальское блюдо. И потом, не вечно же Магдалена будет жить у нас. Я взглянула на Рейчел:

– Только объясни мне сперва, дорогая, что это такое – текавай. – Ведь я ни разу его не ела.

Рейчел растерялась.

– Ты что, совсем с ума сошла, мам? – ответила она. – Как это не ела? Звонишь в китайский ресторан и заказываешь, вот и все дела!

Тут настал мой черед удивляться.

– В китайский! – переспросила я.

– Ну да. Или в индийский, – снисходительно бросила Рейчел.

– А может, в русский? – рявкнула я. – Прекрати! Что ты мне голову морочишь, Рейчел! Объясни толком, что это такое – текавай!

Рейчел захихикала.

– Ой, мам! – со смехом простонала она. – Ты произносишь прямо как Магдалена! – И она, размахивая руками над головой, передразнила мое произношение. – Почему не сказать тейк-эвей 70, как все нормальные люди?..


Я пометила компьютерную дискету инициалами «P.M.», чтобы сохранить хотя бы подобие секретности, и убрала ее в сейф. Не так уж много было на ней записано, но я могла управиться с Купидоном только в том случае, когда, как любила говорить Гейл, «не требовался профессиональный подход».

– Одно могу сказать тебе, дорогая. Надеюсь, что с Ральфом у тебя получится лучше, чем у Кэролайн с Патриком. – На дворе стоял февраль и бушевала непогода. Рыжие ее волосы были вздыблены больше обычного. Она с шумом стряхнула капли дождя с плаща. – Не станешь же ты спаривать своего Ральфа с какой-нибудь алкоголичкой-астронавтом! Правда, он у нас теперь звезда… – добавила она, явно упиваясь своим остроумием. – Однако вряд ли захочет, чтоб на его территорию высадилось такое чудо природы!

Что правда, то правда – Ральф был теперь звездой. Уже начались репетиции грандиозного телесериала. И журналисты позаботились о том, чтобы везде, куда ни глянь, в компании с другими знаменитостями были напечатаны глянцевые снимки Ральфа Мертона, взиравшего на каждого загадочным взором, словно ему были ведомы все тайны жизни. Даже главный выпускающий редактор с Би-би-си-1, счастливо расставшийся недавно с одной из наших несчастных клиенток, снисходительно улыбался ему, выныривая откуда-то из-под локтя, что расценивалось на телестудии едва ли не как благословение папы римского. Я была рада за Ральфа. Счастлива, что годы безвестности для него теперь позади; счастлива, что слава и огни рампы, а также свет прожекторов наконец дистанцировали его от того, что мы называли нашей совместной жизнью. О Хизер Кларидж я не сказала ему ни слова. Мы двигались по разным орбитам, и в настоящее время я была счастлива уже тем. Это давало мне время подумать, время – когда оно выкраивалось – задать самой себе вопрос: что жизненно важного следует сообщить Купидону о характере и пристрастиях моего мужа?

Как ни странно, но это оказалось куда сложнее, чем я предполагала. И во мне проснулось сочувствие к Кэролайн. Я наизусть знала все вопросы, которые мы обычно задавали нашим клиенткам о мужьях. На мой взгляд, они были слишком прямолинейными, слишком в лоб, чтобы женщина могла ответить на них откровенно и без колебаний. Теперь же, когда настал мой черед, я изменила мнение. С рубашками, галстуками и носками, которым Ральф отдавал предпочтение, было более или менее ясно. Музыкальные вкусы – самые скверные; книги – заумные; изобразительное искусство – словно не существует вовсе; еда – неразборчив; вино – главное, чтоб в больших количествах; развлечения – мрачная самоуглубленность. Ну и еще перечень объектов, невинных на первый взгляд, но вызывающих категорическое неприятие: званые обеды, церковная служба, садоводство, собаки, физкультура по утрам, Цилла Блэк, папа римский.

Казалось, все эти данные никуда меня не приведут. Купидон продолжал пялиться на меня плоским экраном, напоминавшим разинутый в зевке рот. Я пыталась сосредоточиться на сексуальных привычках Ральфа – может, тогда Купидону будет не так скучно? Как бы там ни было, но чтобы найти для Ральфа идеальную женщину, другого пути, похоже, не существовало.

Я сидела, тупо глядя на экран Купидона, и размышляла о Ральфе и сексе. И гадала, что может по-настоящему заинтересовать эту хитрую машину… Проклятый компьютер, твердила я про себя. Ну почему бы ему не поговорить со мной, не дать совет? Чем же отличается Ральф в плане секса? Ну, он предпочитал классическую позу по ночам, после чего тут же начинал храпеть. Правда, перед тем как захрапеть, спрашивал меня: «Как тебе?», что меня всегда раздражало. Орального секса он не любил (а может, любил?). Я не знала, ни разу не пыталась выяснить (кстати, почему?). Были ли у него фантазии на эту тему? Не знаю, никогда не спрашивала. Мастурбировал ли он? Возможно. Все мастурбируют, если верить Кэролайн. Хотя лично я этим почти не занималась (возможно, многое потеряла). Какая часть женского организма возбуждала его больше всего? Ну грудь, наверное. Хотя, возможно, то было ложное предположение, о чем свидетельствовал тот факт, что груди у Хизер Кларидж не было вовсе. И еще ему нравились волосы, разметавшиеся по подушке. Но какие именно волосы? У меня были темные и прямые. У миссис Кларидж – блондинистые и кудрявые. Так что поди разберись… Ну а что касается глаз, зубов, рук, ног, голоса, духов, косметики, одежды?.. Какого рода женские разговоры ему нравились? Нравились ли ему скромные или, напротив, резкие и наглые женщины? Сильные или покорные? Нравилось ли ему, когда они флиртовали с другими мужчинами на вечеринках? Нравилось ли ему… Я испустила долгий вздох. Я не имела ни малейшего понятия.

В результате я пришла к выводу, что за десять лет совместной жизни узнала о Ральфе не больше, чем Кэролайн о Патрике. И впала от этого в депрессию, а Купидон продолжал скучать.

В этот момент вошла Кэролайн. У нее через пять минут встреча с клиенткой, так какого дьявола я тут торчу? Я быстренько вытащила дискету из компьютера и сунула ее в сумочку – не хотелось, чтобы она видела, как я прячу ее в сейф.

В течение нескольких следующих дней я пыталась снова и снова. Напрягала мозги, строила догадки. Вспоминала такие вещи о Ральфе, которые, казалось, давно забыла. Всякие мелочи, которые вдруг начинали казаться страшно важными, помогли бы найти ключ. И вот наконец решила, что что-то должно получиться. Собравшись с духом, нажала на кнопку и приказала Купидону выдать мне портрет идеальной женщины для Ральфа.

Купидон издавал тихое жужжание и воркование. Я боялась, что Кэролайн явится снова, но этого, слава Богу, не произошло. Я наблюдала, как работает компьютер. И представляла себе некое совершенно божественное создание, способное угодить всем тайным вкусам и чаяниям Ральфа, словно образ– из глины лепила. Ждала и не могла дождаться, когда же наконец окажется передо мной эта женщина, чудесная, сияющая и благодарная, готовая соответствовать всем нуждам и желаниям бывшей жены. Которая никогда не будет склочничать из-за закладных, платы за школу, летних каникул или Рождества. Она станет мне другом, преисполненным благодарности за то, что я подарила ей Ральфа, и будет изливать на меня теплые лучи этой благодарности. Купидон уже помог десяткам жен, пусть теперь поможет и мне.

Компьютер перестал ворковать. Я ждала. Но ничего не происходило. Наверное, подумала я, Купидон тщательно систематизирует все данные, оттачивая тем самым свое мастерство. Нарочно медлит с ответом, чтобы он оказался абсолютно точным и правильным. Я так и замерла в предвкушении. Настал момент истины.

Наконец на экране возникла строчка. Всего одна:

«Информация не принимается».

Я тупо смотрела на нее. Ничего не понимаю! Хотелось как следует встряхнуть этого маленького негодяя. Нет, надо попробовать еще раз. Может, что-то там не сработало. И я в отчаянии принялась нажимать на разные клавиши, чтоб пробудить машину к жизни. В результате чего экран погас. Так… Что же теперь делать? Стараясь сдерживать раздражение, я уже более нежно прошлась по клавишам. Ведь в конце концов компьютеры – хрупкие создания, еще бы, их внутренности набиты тончайшей и сложнейшей «высокой технологией», как теперь принято говорить. Снова пауза… Я ждала. На экране возникли те же слова: «Информация не принимается».

Полная отчаяния, я схватилась за инструкцию и разные буклеты. И обнаружила, что, оказывается, компьютер можно спросить, почему он выдает тот или иной ответ. Проблема лишь в одном – здесь не объяснялось, как это делается. Хорошо бы спросить Имонна, но я не осмеливалась. Нашла в брошюре новый раздел и стала жать на другие клавиши. Снова долгая пауза, сопровождаемая тихим и важным гудением. Я поймала себя на том, что бормочу под нос: «Давай же, давай! Говори, что я сделала неправильно! Ну, скажи наконец, скажи!..» Затем я уловила обнаруживающее жужжание, потом – щелчок где-то в недрах Купидона, а затем на экране загорелась уже совсем другая надпись. Всего одно слово:

«Ошибка».

– Чтоб тебя!.. – выругалась я. Можно подумать, я не догадывалась об этом прежде! Стала бы я возиться с этим проклятым компьютером, если б мой брак не оказался «ошибкой».

Минуту-другую я тупо смотрела на машину, пытаясь справиться с одолевшим меня отчаянием. Мне хотелось разбить ее вдребезги. Но я все же сдержалась. Выключила компьютер и несколько раз глубоко вдохнула. Анжела, сказала я себе, почему бы тебе не ограничиться торговлей уцененными тряпками?

Еще какое-то время я сидела в офисе, униженная и угнетенная. Как же это получается, что с браками других женщин Купидон творит просто чудеса, а мне помочь не желает? Это чертовски несправедливо! Лучше бы я вообще к нему не притрагивалась.

А потом вдруг я услышала внутренний голос: «На кой черт тебе вообще это понадобилось, а?» Я не знала. Действительно, на кой черт? Я встала и прошлась по комнате, задавая себе этот вопрос: зачем, зачем мне это понадобилось? И никак не могла найти ответа. Это привело меня в смятение. Возможно, я просто забыла зачем? Нет, не забыла. Тут и забывать-то нечего… И внезапно все стало ясно! Я проделывала эти глупости с Купидоном, слепо веря в то, что ничем не отличаюсь от всех других женщин, которые приходили сюда со своими проблемами и несчастьями, Но ведь я совсем другая! И ситуация у меня совсем другая. Женщины, приходившие сюда, были загнаны в ловушку. У них не было независимости, не было никакой личной жизни Чего никак не скажешь обо мне. Я вовсе не загнана в ловушку, я независима, у меня есть личная жизнь, есть, наконец, собственные деньги. И самое главное – есть человек, которого я люблю. И что бы там ни вытворял Ральф, это его личное дело, не мое. И если он делит постель с какой-то женщиной, мне плевать. И если эта Хизер Кларидж действительно такая сучка, как о ней говорят, что ж, пусть выяснит это сам. Меня она не тронет. Рейчел останется со мной. Ральф был хорошим отцом, он не допустит, чтоб дочь от него отлучили. А если следующая миссис Мертон произведет на свет наследников – что ж, тем лучше! У Рейчел появятся братья и сестры, она всегда мечтала о братике или сестричке. Зато не мне придется вставать к ним по ночам. Да это же редкостное везение!

Похоже, зима отступила. Я подошла к окну: солнце сверкало на голых ветвях, наискосок, через площадь было видно миндальное дерево. На нем уже проклюнулись почки…

Я взглянула на компьютер. Вот упрямый маленький стервец! Чего это ему понадобилось говорить: «Информация не принимается»? Почему было прямо не сказать: «Анжела, я тебе не нужен»?..

Что ж, по крайней мере он помог мне разобраться в ситуации. И я даже испытывала к нему нечто вроде благодарности. И решила сказать ему об этом. Довольно глупо с моей стороны, но большого вреда от этого не будет. Я снова включила машину и напечатала: «Спасибо!»

Экран осветился. Затем появились четыре слова:

«Всегда к вашим услугам!»

И я расхохоталась.

Ощущение было такое, словно я поднялась на высокую гору и смогла наконец увидеть раскинувшийся передо мной мир. Он был чист и светел. На небе – ни облачка. Нет, одно все же имелось: Джош уехал на Дальний Восток, где собирался пробыть почти два месяца. На одном месте он сидеть не собирался, но в случае необходимости я могла оставить для него сообщение в отеле «Мандарин» в Гонконге. Ему обязательно передадут. О, Джош, как же ты мне нужен! Как нужен именно сейчас!.. Перед отъездом он подарил мне кольцо с опалом. Я взглянула на него, и душу захлестнула тоска по Джошу. Затем я надела его на безымянный палец левой руки, туда, где обычно носят обручальное кольцо. А потом села и начала писать письмо: «Джош, дорогой, я люблю тебя! Пожалуйста, приезжай скорее! И береги себя…» Написав эти строки, я задумалась. Господи, ну почему, когда речь заходит об истинных чувствах, все звучит так банально? Неужели для любви не существует других, каких-то совсем особенных слов? Что же еще написать?.. Я добавила еще одну банальность – нарисовала маленькую улыбающуюся рожицу, а ниже приписала: «Точно не помню, но вроде бы ты просил переехать и жить с тобой. Это предложение в силе? Да или нет? И если „да“, то когда?» Больше ничего придумать не удавалось. Я подписалась: «Анжела, та самая, с длинными черными волосами, которая делала мертвую петлю. Это на тот случай, если ты забыл». И еще приписала «целую» несколько раз.

Теперь весь вопрос в том, когда лучше поговорить с Ральфом. Последние дни я почти не видела его. А скоро, наверное, не увижу месяцы. Во всяком случае, встречаемся мы куда реже, чем он со своей Хизер Кларидж… Что я ему скажу? Нет, главное, что я скажу Рейчел? Я боялась этого разговора. Возможно, во мне говорила трусость, но я решила сперва привыкнуть к мысли о расставании с Ральфом. А уж потом Рейчел сама решит, в этом я была уверена.

Меня пугали и одновременно возбуждали предстоящие события.

– Что это с тобой, Анжела? – как-то спросила Кэролайн за ленчем. – Последнее время ты прямо не в себе… – Наверняка она решила, что у меня завелся новый любовник. – Все это просто отвратительно! – фыркнула она. – Надо же как-то сдерживать свои чувства! – И с улыбкой добавила: – О Господи, как же я тебе завидую!

За последние несколько дней я едва обменялась с Кэролайн парой слов – обе мы были страшно заняты в магазине и офисе. Но сегодня нам удалось вырваться на ленч к Ренато вдвоем. Гейл проворчала вслед, что никогда больше не будет связываться с парой бездельниц из среднего класса, которые сваливают на нее всю работу и могут вот так, запросто взять и усвистать в самый критический момент. В ответ на что Кэролайн, выходя из магазина, рявкнула:

– Я тебе не средний класс, Гейл!

И словно в доказательство своих слов вдруг решила заказать шампанское.

– Анжела, – сказала она, задумчиво взирая на ризотто с белыми трюфелями, которые Ренато готовил специально для нее, – тебе никогда не приходило в голову, что мы просто сбагриваем этих мужей с рук, а потом даже не интересуемся их дальнейшей судьбой?

Я подняла глаза от тарелки с дарами моря. К чему это, интересно, она клонит?

– Ну а что с ними еще делать? – спросила я.

Кэролайн начала ковыряться вилкой в ризотто с таким видом, словно пыталась отыскать там не трюфели, а ответ на вопрос.

– Создать нечто вроде службы надзора, к примеру. Или гарантийных услуг. Ну как это бывает, когда покупаешь новую машину.

Я рассмеялась:

– У нас машины не новые.

Кэролайн нахмурилась:

– Анжела, я серьезно. Если в новом браке они живут плохо, тогда нечего было и разводиться, а нам – получать свой процент.

– Так чего ты конкретно хочешь? – спросила я. – Мы что, должны позвонить и сказать: «Это из дружественного агентства по разводам. Мы беспокоимся, хотим знать, все ли у вас в порядке». Так, что ли?

Кэролайн раздраженно прищелкнула языком и снова принялась ковыряться в ризотто.

– Ну, думаю, мы должны предложить им что-то, – пробормотала она. – Нечто романтическое. Съездить куда-нибудь… Ну не знаю! В конце концов, кто у нас генератор идей? Ведь ты, Анжела!

Идей у меня не было, и я принялась оглядывать стены ресторана. Ренато увешал их воздушными изображениями Рима и Венеции, перемежавшимися с весьма художественными снимками виноградников Тосканы, принадлежащих, несомненно, его многочисленным дядьям.

– Полагаю, мы всегда можем открыть бюро путешествий, – рассеянно заметила я.

Глаза Кэролайн радостно засверкали.

– Блестяще! – воскликнула она. – Господи, да это же просто замечательная идея! Бюро путешествий!.. Анжела, выпей шампанского!

Неужели эта идея действительно столь замечательна? Ведь бюро путешествий и туристических агентств в Лондоне хватает. К чему же еще одно? Но Кэролайн уже закусила удила и понеслась. Глаза ее горели тем неукротимым блеском, который помогал преодолевать полицейские кордоны, таможенные запреты и открывать двери клубов для мужчин. Она так и не доела свой ризотто.

– Синьора Кэролайн… она что, заболела? – с огорчением спросил Ренато на выходе.

В тот день мы ее больше почти не видели. Она засела за телефон в офисе и не подпускала к нему никого. Примерно через час Карен осведомилась, может ли она уйти сегодня пораньше, потому как делать ей все равно нечего. Имонн время от времени заходил в магазин, вид у него был усталый и недовольный.

– Все еще висит, – со вздохом говорил он. – Скажите, есть на свете люди, с которыми Кэролайн не находилась бы в родстве?

Затем, примерно в пять тридцать, она вышла из офиса с торжествующим выражением на лице.

– Прекрасно! Третий этап развития «Прикида»! – громко объявила она. – Хотите послушать? И плюхнулась в кресло, не обращая внимания на двух покупательниц, все еще бродивших по магазину.

Мы стали слушать. И все еще слушали уже после того, как последний посетитель ушел и магазин закрылся. По твердому убеждению Кэролайн, наши клиенты заслуживали достойного начала новой жизни, и мы были просто обязаны предоставить им эту услугу. Она сделала несколько звонков – Имонн насчитал минимум двадцать, – в том числе в страны, о которых он сроду не слыхивал. И результат выглядел многообещающе, если, конечно, нам интересно знать.

Один ее дядя – вроде бы герцог, небрежно добавила она, – владеет контрольным пакетом акций небольшой авиакомпании, зарегистрированной на острове Гернис. Из-за всеобщего снижения деловой и туристической активности они едва сводят концы с концами. Даже собираются продать пару маленьких самолетов какой-то конкурирующей компании. Дядя уже подумывает о том, а не продать ли заодно и торфяное болото, участок для охоты на куропаток. Идея Кэролайн расширить предприятие пришлась ему по вкусу. Более того, он сам лично знаком со многими из потенциальных клиентов, то ли по Палате общин, то ли по встречам в Балморале 71. Кэролайн расхохоталась, сообщая эту последнюю деталь, и призналась, что если и преувеличивает, то совсем чуточку.

Но это еще не все. Для клиентов, предпочитающих более спокойное времяпрепровождение, у нее имеется кузен, исполнительный директор пассажирских пароходных линий. Его компания тоже терпит убытки в связи с экономической обстановкой в целом, особенно не хватает клиентуры для роскошных морских лайнеров. Его корабли отправляются в Вест-Индию полупустыми; лишь круизы по Средиземноморью вокруг греческих островов приносят приличную прибыль.

– Ал истер страшно заинтересовался, – уверила нас Кэролайн. – Считает это великолепной идеей, хотя вообще-то он придурок и старый шут гороховый. Я придумала замечательный текст для рекламы: «Развод через радость круиза». И знаете, этот осел счел, что девиз звучит вульгарно!

Мы с Гейл обменялись взглядами. Затем я принялась разглядывать ногти.

– Ладно, – продолжила Кэролайн. – У этого Алистера имеется братец. Человек с куда более широким кругозором. У него небольшая сеть отелей – на Канарах, в Марокко, на Крите, в Санта-Лючия, на Гавайях – словом, в разных таких местах. Отели уединенные, предназначены для молодоженов. И стены там необыкновенно толстые, из номера ничего не услышишь, как бы ни бушевала парочка по соседству.

Эти слова Кэролайн произнесла с каким-то особым удовольствием. Похоже, ей импонировала идея толстых стен. Для ее собственного медового месяца наверняка требуются только такие.

Однако и это еще не все. Теперь самое главное, подчеркнула она, открывая шкафчик с напитками и колеблясь, что выбрать. Ее родной брат является владельцем небольшого туристического агентства, и он согласен организовать и скоординировать абсолютно все – круизы, полеты, гостиницы – словом, то, что потребуется. Мало того, «Предприятие „Прикид“» будет получать по двадцать процентов от суммы, которую выложит ему каждая посланная нами пара.

– Неплохие деньги и практически за нечего делать! – добавила она, щедро плеснув себе в бокал со льдом водки. – Но погодите, и это еще не конец. Он хочет переехать в более просторное помещение. Я сказала ему, что агентство новостей, которое находится рядом с нашим офисом, вроде бы закрывается. Так что почему бы ему не перебраться сюда? К нам, на Пимлико-сквер? – Кэролайн с торжеством оглядела нас с Гейл. – Ведь это значительно упростит ведение дел, верно? Кстати, знаете, – как называется его агентство? Это нечто!.. «Туры для взрослых»!.. Иными словами, они не желают связываться с разными там семейными пляжами для детишек. – Она отпила большой глоток. – Ну и я сказала ему, что политика у него правильная. А вот название следует немного изменить. «Адюльтуры»! Объяснила, и он был просто в восторге! Ну, что скажете?

В помещении настала тишина. Затем Гейл протянула:

– О Господи!

Я налила себе почти столько же водки, что и Кэролайн, и промолчала. Я не была уверена, что поверила во все это, хотя бы частично. Но ведь и в «Предприятие „Прикид“» я тоже в самом начале не очень-то верила, а каких успехов мы добились! Так что, возможно, Кэролайн и права.

– Что ж, тогда за «Адюльтуры»! – воскликнула она, поднимая стакан. – И за тебя, Анжела. В конечном счете изначально это была твоя идея. Ты просто гений, черт бы тебя побрал!

Я тоже подняла свой стакан. Правда, не совсем понимая, за что именно.

Но мне не понадобилось много времени, чтоб понять это. И если прежде я считала, что идеи Кэролайн о «дополнительных услугах» не более чем пустая болтовня, то заблуждалась. На следующее утро – а затем и всю следующую неделю – Кэролайн работала как проклятая, создавая свою новую империю. Она уже успела сбегать в агентство по соседству и провела с ними переговоры от имени брата. Она обзванивала одного клиента за другим, предлагая им круизы в Вест-Индию, полеты для молодоженов на Средиземное море, роскошные отели в уединенных уголках – и все это по ценам, которые просто в сравнение не идут с расценками других агентств, так она, во всяком случае, уверяла. Я даже слышала раз, как она предлагала «сафари для любовников» в Кении, о которых никогда не упоминалось прежде. Очевидно, еще какой-то один из ее родственников владеет там заповедником с отелем в виде хижины, обитатели которого, попивая прохладительные напитки, могли созерцать из окна или с террасы каких-нибудь толстокожих, купающихся в грязи.

– Знаешь, как можно завестись, наблюдая за носорогами, – сказала она. – Можешь мне поверить. Очевидно, все дело в этом роге, не случайно туземцы продают их в качестве зелья для поднятия потенции.

– Понятия не имею, – ответила я. – Видела носорогов только в зоопарках. И не могу сказать, чтоб так уж завелась.

Кэролайн заявила, что у меня напрочь отсутствует воображение, и снова взялась за телефон и дело организации «Адюльтуров».

Видимо, она права. И у меня действительно отсутствует воображение. Или же оно занято чем-то другим.

От Джоша – ни слова. Уже прошло несколько недель, как я отправила ему письмо, и я начала нервничать. И одновременно убеждать себя в том, что он, возможно, где-нибудь в тысячах миль, в джунглях Бирмы или на Великой китайской стене. Да что там говорить, мир так огромен… и опасен. Не только в Бейруте и Сараево работали снайперы; и разве не все тоталитарные режимы склонны считать журналистов шпионами? О, как я мечтала о том, чтобы он вернулся и сказал, что в будущем намерен заниматься только коммерческой рекламой контактных линз и дамских ночных рубашек. Я бы предпочла ревновать к истощенным моделям, позирующим перед его объективом, чем жить в постоянном страхе и ожидании полуночного звонка в дверь, открыв которую я увидела бы перед собой взволнованного констебля и услышала бы: «Мне страшно жаль, мадам, но…»

Весна была уже почти в разгаре. Ровно год, как мы знакомы с Джошем. Почти столько же являемся любовниками. Интересно, а как долго знаком Ральф с этой Хизер Кларидж? Интерес, как я понимала, носит чисто академический характер, просто мне хотелось знать, кто из нас предал первым. Меня это почему-то волновало. Если Ральф изменил первым, это несколько обесценивало мою неверность. Мне хотелось думать, что охлаждение в наших с Ральфом отношениях наступило именно по моей вине. Что моя страсть к Джошу была в своей основе чистым и не навязанным никем и ничем проявлением похоти, чему не было никакого морального оправдания, что то было ярким проявлением эгоизма с моей стороны. Не уверена, что здесь есть чем гордиться, но именно так мне хотелось думать. За последние месяцы я выслушала столько откровений от жен-Шин, признававшихся, что заводили интрижки только потому, что ощущали себя одинокими, брошенными, никому не нужными. И бешено ревновавшими к любовницам мужей. И я представляла, как они рыдают в подушки любовников, корят и упрекают себя в грехе и вовсе не считаются с мужчинами, с которыми спят. И уж совсем не извлекают из этого удовольствия. Если уж грешить, думала я, пусть это будет смертный грех.

Все это время я страшно скучала по Джошу. Ходила как потерянная. Мне нужны были его тело и смех, его любовь и ласки. Я хотела, чтоб он оказался близко-близко, чтоб его можно было потрогать, обнять, чтоб я всякий раз испытывала восторг и удивление от одного того факта, что он рядом. Я не хотела, чтобы он и дальше торчал там, на Великой китайской стене.

И еще меня очень тревожила Рейчел. Что я скажу ей и что она скажет на это? Мысль о том, что моя дочурка заплачет, вызывала слезы и у меня. О, это маленькое милое личико, искаженное болью! Я просто не в силах этого видеть. И все же этого не миновать. И мне снова вспомнились женщины, приходившие к нам за. помощью. Посеревшие от переживаний и унижений, печально повествующие о том, что расстались бы с мужьями давным-давно, если бы не дети. И как затем те же дети, с облегчением покидая родительский дом, убивали их на прощание фразой: «Ну к чему тебе понадобилось так долго терпеть, а, мама?» Нет, со мной этого не случится. Я не допущу.

А письма от Джоша все не было.

Оставалось искать утешения в работе. Ее с каждым днем прибывало. Похоже, весенняя лихорадка охватила женщин, и они очертя голову бросались на поиски «нового счастья». Придуманный нами девиз «К чему дожидаться смерти? Расставайтесь прямо сейчас!» был напечатан в качестве цитаты года в лондонском выпуске «Ивнинг стэндард», что вызвало неоднозначную реакцию и гневную статью на смежную тему в «Дейли телеграф». Автор выставлял себя защитником традиций и моральных устоев, называл нашу идею «образчиком крайне заразного и опасного для общества цинизма и постыдного кривлянья». Затем следовала гневная обличительная речь, направленная против «так называемых эмансипированных женщин, прикрывающих свой оголтелый феминизм показной заботой о своих сестрах». В конце статьи содержался намек на то, что эти дьявольские силы свили свое гнездо в скандально известном агентстве на Пимлико-сквер, которое, как надеялся автор, скоро закроют по настоянию возмущенной общественности.

Статья послужила грандиозной рекламой для нашего бизнеса. Как-то после очередного полного суеты дня мы всерьез задумались о том, что штат необходимо расширить. Но кого брать? Кому можно довериться? И мы пришли к выводу, что у нас всего один выход. Быть более избирательными в том, что касается клиентуры. Надо начинать кому-то и отказывать.

Но кому отказывать? Этот вопрос оказался самым сложным. Гейл в принципе отвергала идею отсева. Бизнес есть бизнес, твердила она, не следует выплескивать младенца с водой или резать курочку, несущую золотые яйца. Она просто засыпала нас цитатами и поговорками.

Я пыталась дать ей понять, что далеко не все наши курочки несут золотые яйца, даже простые не все несут, и мы вполне можем обойтись и без них.

Кэролайн тоже не помогла решить проблему. Слишком уж озабочена она была организацией «Адюльтуров». Мысли ее целиком поглощали каюты кораблей, выходивших в средиземноморский круиз, и гостиничные номера с видом на купание слонов и бегемотов. Я уже начала подозревать, что деликатная работа по разъединению неудавшихся пар была для нее лишь прелюдией, утомительным первоначальным этапом, подготовкой к главному делу жизни. А суть его сводилась к ублажению каких-то импотентов, заводившихся при виде валяющихся в грязи носорогов. Короче, присущую всем представителям высшего общества скуку у Кэролайн как рукой сняло. Энергии ее с лихвой хватило бы, чтобы перевернуть земной шар. Правда, я опаса