Book: Небо в огне



Евгений Адеев

Небо в огне

ПРОЛОГ

Черные грозовые тучи медленно и неотвратимо надвигались с севера, подгоняемые стремительными порывами холодного ветра, будто стадо коров под ударами пастушьего кнута. Оттуда доносились приглушенные расстоянием долгие раскаты грома, на виднокрае то и дело вспыхивали тревожные зарницы, между темными небесными громадами и землей, казавшейся в подкрадывающихся сумерках грязно-бурой, повисла туманная пелена дождя.


Ликунг, Верховный Маг, зябко поежился, поплотнее закутался в плащ. Стремительно темнеющее небо — низкое, противно-серое, казалось еще ближе с вершины исполинской башни, почти ощутимо давило на голову и плечи. Такая отвратная погода — редкость для Царьграда даже зимой, но иногда природа выкидывает странные штуки… В этом году вообще стряслось невообразимое — в середине августа вдруг ни с того ни с сего повалил снег, которого здесь и зимой-то не дождешься, а местные так вообще считают сие явление страшной северной сказкой. Виданное ли дело — с небес замерзшая вода падает, а каждая капелька-льдинка еще и причудливо вырезана, словно где-то там на небесах над ней постарались искусные кружевницы!

Ликунг поморщился. Тогда едва-едва удалось разогнать чертову снеговую тучу, занесенную шалыми ветрами… а может, и не очень то шалыми? Хотя нет, вряд ли это чья-то намеренная пакость — уж больно мелочно. Град или ливень на поля, шторм на море — это еще куда ни шло, но какой ущерб может нанести падающий с небес белый пух? Разве что вызвать по-дурацки удивленное выражение на лице среднего царьградца, для которого даже дождь — и то знаменательное событие…

И вот теперь опять — прет гроза, о которой, похоже, наиболее впечатлительные будут детям и внукам рассказывать…

С севера громыхнуло, ураганный порыв ветра швырнул в лицо магу прядь волос. Свинцово-серые морские волны вздыбились мутно-белыми барашками, разметали триремы у пирсов, с грохотом обрушились на волноломы и уходящие глубоко под воду стены Второго Рима, гневно ударили в основание башни, словно грозя смести творение рук человеческих с лица земли, повергнуть в небытие мощь столицы Восточной Империи…

Ликунг еще плотнее завернулся в плащ, с тревогой и досадой наблюдая за приближением грозовых валов. Почувствовал едва ощутимый в буйстве стихии всплеск силы иного рода — младшие маги объединенными усилиями пытались противостоять разгневанной природе, но пока что без особого успеха.


«Да и стоит ли? — подумалось вдруг. — Как ни старайся, как ни рви жилы, но против устоявшихся законов не очень-то и попрешь… Можно лишь слабо отбиваться, пытаясь изменить естественный ход событий…»

Верховный Маг еще раз окинул долгим взглядом северный горизонт, пытаясь проникнуть взором в сердце надвигающейся грозы… Затем круто повернулся, и быстрым шагом направился к лестнице, винтом уходящей вниз, к теплу и уюту внутренних покоев башни. Может быть все и зря, может быть и невозможно что-то изменить, исправить, отвратить беду, что уже носится в воздухе над обреченным Царьградом… но можно по крайней мере попытаться обуздать дикую, звериную мощь вольной стихии. Которая проста, как всякая сила. И столь же непредсказуема.

С неба упали первые капли дождя, и Ликунг заспешил вниз по крутым ступеням. Морось вот-вот превратится в страшный ливень, который отрезвляющим водопадом обрушится на затуманенные вином и сытью головы царьградцев, не способных ни постичь всей опасности, всей силы этой нежданной грозы, ни различить в громовых раскатах тяжкую поступь неумолимого рока… А ведь это просто и ясно как день. Одна-единственная истина, от которой простоты и очевидности которой становится так страшно, так пусто на душе, на которую уже упала тень осознания всей безысходности положения…

Одна единственная истина.

Гроза в эти края всегда приходит с севера.


Часть первая. УЧЕНИК ВОЛХВА

Глава 1

Солнце золотистым шаром пристроилось на гребне стены, словно раздумывая, подниматься выше башен, или тут и остаться. Яркие лучи играли золотом на стенах домов и осенней листве, блистали на доспехах часовых, через равные промежутки замерших у бойниц, вспыхивали пурпуром прапорцов, лениво полоскавшихся под слабым прохладным ветерком на башенных шпилях. В темно-синем небе неспешно проплывали легкие облачка — полупрозрачные, невесомые, как тонкая белая паволока.

У Ляшских ворот Киева собралась огромная толпа, гудела, как осиное гнездо, шевелилась, копошилась, будто разворошенный муравейник. Над привратной площадью висело напряженное ожидание, почти осязаемое, но не тревожное, а скорее радостное. Мужики в волнении теребили шапки, бабы от нетерпения теребили мужиков, будто это они были виноваты в столь долгом ожидании. Тут и там проносились стайки ребятишек, которым, как известно, всегда есть чем заняться и всегда до всего есть дело. В толпе сновали лоточники, которым такое огромное скопление народа сулило значительные барыши. Мелькали неприметные личности, тоже надеявшиеся основательно разжиться сегодня за счет честных киевлян, но отнюдь не при помощи торговли. С каждой минутой толпа все разрасталась и разрасталась, уже запрудила прилегающие улицы, а люди все подходили и подходили…

Солнце все же решило не филонить, нехотя поползло вверх по небосводу, распугивая донельзя возмущенные такой наглостью облака. Напряжение в толпе росло, то тут, то там раздавалось недовольное ворчание. Народу на площади набилось — не продохнуть, всем хотелось быть поближе к воротам. В разных концах все чаще раздавались возмущенные крики — кому-то наступили на ногу, кто-то обнаружил пропажу калиты, кому-то просто надоело ждать у дуба желудей…

И вот когда страсти в толпе достигли, казалось, наивысшего накала, стражи на стенах вдруг зашевелились. Толпа зашумела радостно и облегченно — уже скоро. Перекрывая гул тысяч и тысяч голосов прозвучала команда, и на надвратной башенке взвился вдогонку солнцу огромный пурпурный стяг с серебристым соколом. Толпа зашевелилась, давка усилилась, но на это большинству было уже глубоко наплевать — вот-вот должно было произойти то, ради чего с самого утра околачивались у запертых ворот…


Вновь прозвучала четкая, отрывистая команда, и на стенах вдруг грянули чистые, звонкие голоса десятков труб, взвились к небу гордой ликующей песней. В толпе раздались нестройные приветственные крики, в воздух полетели первые шапки.

Разрезая огромное людское озеро, как акульи плавники морскую гладь, откуда-то появились отряды дружинников, быстро и четко расчистили пространство перед воротами и дальше по улицам в направлении детинца, выстроились в две тройные шеренги, образовав широкий проход, огороженный частоколом пик и островерхих шлемов. Крики в толпе усилились, но все равно не могли перекрыть гордую песнь медных труб.

По ступеням с верхушки стены сбежал, придерживая меч у бедра, коренастый сотник в полной броне, крикнул что-то стражам у ворот. Те мгновенно сорвались с мест, быстро и слаженно ухватились за тяжелые засовы, с визгом и скрежетом выдернули из петель. Толпа неистовствовала, напирала на оцепление, стремясь оказаться поближе к месту событий…

Тяжелые створки медленно и бесшумно поползли в стороны, тяжело ворочаясь на хорошо смазанных петлях. Трубы взревели еще громче, разрывая холодный осенний воздух приветственным кличем.

В распахнутые ворота шагнули бирючи, разряженные, надменные, как и полагается им по роду занятия, дружно грянули хорошо поставленными голосами, перекрыв торжествующую песню меди и неистовые вопли толпы:

— Дорогу! Дорогу Светлому Князю, самодержцу всея Руси!!!

Народ в ответ разразился таким восторженным ревом, что могучие Боги выглянули из светлых чертогов вирыя, недоумевая, что за сыр-бор твориться на вверенной им земле.

Бирючи, продолжая вопить, как оглашенные, двинулись в направлении детинца. За ними в воротах показались стройные ряды конных витязей в сияющей броне и черных налатниках с серебристым соколом на груди.

— «Кречеты»… — зашептались в толпе в восхищением и трепетом. — Княжьи стрелки…

Воины в черном двигались плотным строем, стремя в стремя. Как на подбор могучие, стройные, на огромных конях. У каждого поперек седла странная штуковина — то ли лук, то ли Ящер его знает что… Самострелы. Смертоносное, коварное оружие, плод гения мастеров-оружейников Старой Римской Империи, лишь недавно доведенное до ума далекими потомками древних механиков. Такие игрушки и в Европе-то — редкость, притом невероятно дорогая, а на Руси так вообще диво дивное. Однако самострелы на вооружении у каждого «кречета», да еще и не какие-нибудь завозные, а сделанные здесь, в Киеве, по особому заказу князя.

Три ряда «кречетов» миновали ворота. Лица княжьих стрелков были бесстрастны, но глаза внимательно обшаривали толпу, пальцы застыли на спусковых скобах самострелов. Любое подозрительное движение в гуще собравшихся — и тяжелые стальные болты сорвутся с тетив, разорвут человечью плоть еще до того, как предполагаемый злодей успеет схватиться за оружие. Впрочем, ни один человек, будучи в здравом уме не отважился бы потягаться в быстроте с «кречетами»…

Трубы на стенах вдруг взревели еще громче, хотя, казалось, это уже невозможно, толпа взорвалась таким дружным воплем, что с крыш окрестных домов посыпалась гонта. В воздух разом взлетели тысячи шапок, оцепление невольно подалось вперед под дружным натиском человеческой массы…

Из-под сени ворот на площадь неспешно выехала плотная группа воинов, окружившая могучего всадника на белом, как снег, коне. В ярких солнечных лучах полыхнуло багрянцем княжье корзно.

— Слава!!! — гремела толпа. — Слава Светлому Князю!!!

— Да благословят тебя Боги, княже!!!

— Слава князю Владимиру!!!

Светлый Князь выглядел усталым. Лицо бледное, напряженное, длинный черный чуб на бритой голове несмотря на прохладу слипся от пота. Однако в седле сидел прямо и гордо, в темных глазах — неистовый огонь. Одет просто, по-походному, и кабы не княжье корзно да богато украшенная рукоять меча, хищно выглядывающая из-за правого плеча — не отличался бы от простого воина.

Владимир окинул собравшихся на площади киевлян рассеянным взором, улыбнулся, будто через силу, поднял руку в приветствии. Толпа неистовствовала, напирала на дружинников, люди поднимали над головами малых детей, дабы узрели и запомнили Великого Князя во всей красе и славе. Белый княжий конь нетерпеливо ерзал, с трудом выдерживая неспешный шаг, вопросительно косился на всадника, недоумевая, почему нельзя в галоп, зачем надо плестись тише хромой буренки. Князь, по всей видимости, не разделял нетерпения своего скакуна, сидел как приклеенный, неестественно прямой, словно ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы не свалиться с седла.

В толпе зашептались. Князь выглядит из рук вон плохо. Здоров ли? Когда луну назад уезжал самолично осматривать заставы на закатных границах, был бодр и необычайно весел. А сейчас будто горный хребет на плечах тащит… Может, что недоброе стряслось там, на границе? Или, что вероятнее, опять сутками не спит, о делах государственных радея? Ох, не щадит себя Светлый Князь, не бережется, всей душою о Руси-матушке болеет…

Владимир покачнулся в седле, однако в следующий миг уже вновь сидел прямо, улыбнулся бодро, но в глазах блеснула такая страшная усталость, что у многих защемило сердце…

Вслед за князем в воротах показалась длинная процессия воевод и приближенных, необычно молчаливых и собранных. За ними тесными рядами двигалась старшая дружина, сверкая броней и полыхая алыми налатниками. Лица воинов суровы и насторожены, пальцы напряженно сжимают древки копий, червленые щиты недобро сверкают металлическими частями, готовые в любой момент сомкнуться в непроницаемую стену.

Шепотки в толпе усилились. Нет, все-таки что-то случилось… Неспроста дружина держится так, словно в любой момент ожидает нападения. Домой идут, как на войну… И непременные «кречеты», разъезжающие вдоль строя с тяжелыми самострелами наизготовку, настороженно шаря по толпе подозрительными взглядами, острыми, как наконечники стрел…

Князь и его охрана уже миновали площадь, двинулись по улице в сторону детинца, а в ворота входили все новые и новые части, пешие и конные. И все странно напряжены, будто ступают не по улицам родного города, а по вражьему стану…

Толпа встревожено гомонила, радостные крики приумолкли, постепенно сменяясь недоуменными шепотками. Что случилось? В последнее время вроде бы не приходило никаких тревожных вестей, наоборот, казалось, что в кои-то веки на Руси воцарилось долгожданное спокойствие. Даже выезд князя на закатные заставы был вызван скорее не напряженной обстановкой, а наоборот — наконец-то у Владимира появилось достаточно свободного времени, чтобы вырваться из тесных объятий Киева… Но откуда же тогда выражение настороженности на лицах воинов и воевод? Почему князь выглядит так, будто его снедает тяжкая хворь? Может быть, вновь нелады с печенегами? Да нет, вот сам хан Кучуг едет среди прочих княжьих приближенных, мрачный, будто ворон на погосте, а вот и сотня печенежской конницы вступает в ворота вместе с прочим киевским воинством… Нет, дело тут не в печенегах… Варяги? Нет, Якун здесь, хотя обычно невозмутимый ярл и выглядит так, будто в кости продулся… Неприятности на заставах? Тоже не похоже — вон едут во главе больших отрядов Алеша Попович, Козарин… ага, и Илья Жидовин, который Муромец… Воеводы Волчий Хвост и Претич тоже при князе, а ведь если бы что стряслось на заставах, сильномогучие богатыри и опытные полководцы были бы там…

Княжья процессия неспешно продвигалась по запруженным народом улицам. Обок Владимира ехали четверо «кречетов», а чуть позади — двое огромных витязей: широкий седой крепыш, столь же мрачный лицом, сколь могучий телом, и золотоволосый голубоглазый молодец с неизменной озорной ухмылкой на разбойничей роже, выглядевшей неуместно среди настороженных лиц прочей охраны.

— Войдан… — шептали в толпе. — Залешанин…

Чуть впереди и левее от князя возвышался в седле огромного серого жеребца сумрачный всадник в сияющей броне и черном налатнике «кречетов». Лишь серебристые нашивки на оплечьях выдавали в нем не простого дружинника. Длинные волосы цвета воронова крыла свободно спадают на плечи, изуродованное глубокими шрамами лицо чисто выбрито, холодные черные глаза обшаривают толпу пристальным взглядом, острым, как сталь клинка.

В толпе многозначительно переглядывались. Не многие знали по имени воеводу «кречетов», сменившего на этом посту старого Бранибора, геройски погибшего два года назад во время восстания радимичей вместе с большей частью своего отряда. Однако весь Киев знал нового командира в лицо, и ни у кого не возникали сомнения в том, что это именно он сейчас едет подле Владимира, готовый в любое мгновение оградить князя от любой опасности живой стеной воинов в черном и, если придется, не задумываясь отдать жизнь, защищая его. Об этом человеке ходили противоречивые, мрачные слухи, один другого невероятнее. Возможно от того, что он всегда оставался в тени, редко появляясь на людях. Еще два года назад никто о нем и слыхом не слыхал, хотя теперь поговаривают, будто при княжьем дворе он появился гораздо раньше. Говорили, будто бы возвысился он после восстания радимичей, сыграв не последнюю роль в разгроме непокорного племени, о страшной участи которого до сих пор разговоры если и велись, то разве что шепотом…

Наверное, воевода «кречетов» был единственным человеком в окружении Владимира, пользовавшимся среди киевлян, на удивление дружной и устойчивой нелюбовью. Хотя видимого повода для такого отношения вроде бы и не было… Возможно, главной причиной был все-таки страх. Гуляли упорные, жуткие до неправдоподобия слухи о жестоком нраве командира княжьих стрелков, а его скрытность и замкнутость порождали огромное количество самых разных домыслов и сплетен. Доходило до смешного — известный на весь Киев дурачок с Подола клялся всеми Богами, что своими очами видал, как воевода перекидывался волком. Правда, где-то после третьей кружки пива, подносимой дурачку благодарными слушателями, волк вдруг каким-то неведомым чудом оказывался здоровенным черным котярой, а еще пару кружек спустя и вовсе улетал в небеса лютым кожаном с красными зенками… К чести добрых киевлян надобно заметить, что байкам убогого не очень-то верили. Но слушали охотно. Да на ус мотали. Так, на всякий случай…

Впрочем, что уж греха таить — и внешность воеводы, и его манера держаться очень даже способствовали разрастанию подобных сплетен. И сейчас, глядя на возвышающуюся в седле грозную фигуру командира «кречетов», народ не скупился на обмен впечатлениями, протекавший, впрочем, самым тихим шепотом — пожалуй, это человек нагонял на толпу больше страха, чем вся княжья дружина…



— Во-о-он, едет, ворон черный…

— Изверг…

— Ящерово отродье…

— Печенег проклятый…

— Да какой он печенег? Печенеги во-о-он они, наши ребята…

— Улич он, как есть улич…

— Нет, тиверец…

— А я говорю, улич. Они все там…

— Эй, кто тут уличей костерит? Зубы лишние завелись?

— Это у кого они тут лишние?!!

До драки, впрочем, дело не дошло: грозные взгляды и самострелы «кречетов» как-то не располагали к резким телодвижениям. Сам же объект обсуждения и вовсе не обращал внимания на перешептывания толпы. В темных глазах не мелькнуло ни малейшего намека на раздражение, и пристальный взгляд задерживался на хулителях ничуть не дольше, чем на прочих. То ли ему и в самом деле было наплевать, а может быть, воевода «кречетов» слишком хорошо умел скрывать чувства…

* * *

Княжья процессия миновала половину пути до ворот детинца. Два человека пристально и безмолвно наблюдали за ее продвижением из окна на третьем поверхе высокого, богатого терема. Внизу растревоженным ульем жужжала толпа, заставляя одного из них — коренастого бритоголового крепыша в ромейских одеждах болезненно морщиться. И немудрено — его чуткие уши были отлично приспособлены чтобы улавливать то, что вовсе не предназначено для чужого слуха, и это их свойство, незаменимое в одних случаях, в иных доставляло человеку массу неудобств.

Длинный карниз, далеко выступающий над окном, надежно защищал помещение от солнечного света, оставляя тесную горенку в тени в любое время дня, что делало ее просто незаменимой для скрытого наблюдения за улицей. Глядя со двора можно было различить в окне разве что бледные пятна на месте человеческих лиц, не говоря уж о том, что хитро сплетенные тончайшие нити искуснейшей волшбы, не заметной даже для опытного колдуна, «размывали» взор всякого, кто вдруг заинтересовался бы неприметным окошком. Однако высокий темноглазый бородач, одетый не бедно, но и не броско, все равно старался держаться как можно дальше от окна, но так, чтобы только видеть улицу и тех, кто движется по ней.

Ромей с чересчур нежным слухом отступил от подоконника, не отрывая, впрочем, взгляда от происходящего снаружи, На узком бледном лице застыла задумчивая сосредоточенность.

— Нет… — Сказал он очень тихо, нервно облизав нижнюю губу. — Я утверждал и буду утверждать: это не самый удачный момент. А вернее, вовсе неудачный.

Его акцент был ужасен, однако тот, к кому он обращался, давно привык к невнятному говору собеседника. Ни единый мускул не дрогнул на лице бородача, но слова бритоголового явно задели его больше, чем он хотел показать, о чем свидетельствовали на мгновении сжавшиеся огромные кулачищи. Впрочем, бородач тут же взял себя в руки, и ответ его прозвучал столь же тихо, как и голос ромея:

— Отчего же? Если сейчас отвлечь внимание охраны, устроив, к примеру, драку в толпе, то, возможно, удастся подойти достаточно близко…

Ромей резко мотнул головой, на корню пресекая все рассуждения.

— Нет, Бурян. Нет, нет и еще раз нет. У нас нет права на еще одну ошибку. Их и без того уже слишком много.

— Ошибки? — в глазах бородатого сверкнул гнев. — Ипатий, ты в своем уме? Да предпринятого нами хватило бы, чтоб отправить на тот свет два десятка базилевсов!

Ромей бросил на него острый взгляд.

— Ты бы не особо расходился насчет светлейших особ, — молвил он холодно. — Будь мы в Константинополе, за такие слова ты мигом лишился бы языка, и не исключено, что вместе с головой. А на счет предпринятых нами… хм… мер… Раз ни одно покушение не увенчалось успехом, значит все они были недостаточны. И повторяю: на еще одну ошибку мы не имеем права. Если мы оплошаем и в этот раз, то просто-напросто… скажем так, перестанем представлять интерес для Империи.

Бурян оскалился, и покосился на стоящий у окна огромный самострел.

— Я все равно не понимаю… — пробурчал он. — Зачем ждать, когда мои люди наготове, да и сам я прямо сейчас, не сходя с места могу размозжить голову… князю.

Ипатий поглядел на него с презрительным интересом, чуть приподняв бровь.

— Да? — сказал он с усмешкой. — Ну, попробуй.

Бурян сорвался с места, будто сжатая пружина, в мгновение ока подхватил самострел. Рука уверенно легла на спусковую скобу, тупое рыло смертоносной машины уставилось в оконный проем. Бурян со свистом втянул воздух в легкие, на мгновение задержал дыхание, уцепившись за цель острым глазом опытного стрелка. Казалось, вот сейчас тяжелый болт со свистом сорвется с тетивы, и через мгновение там, на улице, выбритая голова окруженного охраной всадника лопнет, как перезрелая дыня…

Но что-то случилось. Бурян нахмурился, нервно зашарил самострелом, словно цель постоянно ускользала от него, потом с долгим судорожным выдохом опустил оружие.

— Не пойму… — пробормотал он. — Что-то не так… Я не могу удержать цель…

Лицо Ипатия выражало теперь откровенную насмешку.

— Не один я умею накладывать рассеивающие взор заклятия. Иначе все и в правду было бы очень просто. Не нужно было бы держать в толпе маститых убийц с кинжалами, задумываться о том, как подойти да как отойти… впрочем, последнее уже не столь важно. Нет, Бурян, ничего не выйдет. Не сейчас.

Бородач едва удержался, чтобы не отшвырнуть самострел. Чтобы взять себя в руки, ему потребовалось огромное усилие, но он все же совладал с собой, аккуратно поставил оружие в угол и вновь с каменным лицом уставился за окно…

Глава 2

Эй, малышня! Где Тишка?

— А кто его знает, недотепу мелкого… Опять, небось, потерялся…

Стайка ребятишек резво протискивалась сквозь толпу поближе к оцеплению. Самому старшему было не больше четырнадцати весен, но среди малышни он, понятное дело, чувствовал себя вожаком. А те, в свою очередь, смотрели ему в рот, готовые тут же исполнить все, что бы ни приказал старший товарищ, снизошедший до общение с ними, сопливыми. Тем более, что отец его состоял не где-нибудь, а в дворовых людях самого боярина Зареслава. И не важно, что простым конюхом — прочим ребятам, родителям которых приходилось добывать хлеб тяжкими трудами, таковое происхождение по молодости лет казалось чуть ли не княжеским.

— А ну-ка, сопляки, — гаркнул конюший сын, как сотник на смотру, — разыскать мне Тишку сей же миг!

Ребятня с готовностью заозиралась, кто-то подался назад сквозь толпу.

— Да вот он! — подал голос курносый кучерявый Севка, гончаров сын, вытягивая откуда то за шиворот тщедушного светленького мальчишечку лет десяти отроду. — А ну, Тишка, давай, поживее, тебя Лихой кличет.

Сына конюха звали Лихоцвет, но, понятное дело, такое не очень-то грозное имя ему было вовсе не по душе, поэтому своей ватаге он велел звать себя на разбойничий манер — «Лихой».

Мальчуган, которого называли Тишкой, был, пожалуй, самым младшим в компании, да к тому же еще и самым щуплым. Реденькие светлые волосенки давненько не видели гребня, большие серые глаза смотрели на старших товарищей с наивной простотой. Одежда Тишки — бедная, хоть и ладно сшитая, была покрыта изрядным слоем пыли, простые домотканые портки прохудились на коленях, лапотки давненько требовали починки, если не замены.

Мальчуган подошел к Лихому, глядя на «предводителя» вопрошающе и чуть испуганно. На худом личике в разводах грязи, застыла робкая улыбка.

Лихой дожидался его с барским видом, по-взрослому сложив руки на груди. Нагловатый, чуть презрительный взгляд обшаривал мальчугана с головы до ног, отчего тот сжался, будто в ожидании удара. Когда Тишка наконец-то приблизился на приемлемое расстояние и остановился, опустив очи долу, Лихой состроил на лице гримасу, которая на его взгляд должна была изображать строгость и важность, хотя со стороны выглядела крайне глупо, выдержал значительную паузу, и наконец-то соизволил отверзть уста.

— И где тебя, мелюзга бестолковая, мавки носят? — бросил он презрительно. — Тебя зачем посылали?

Тишка совсем сник, втянул голову в плечи.

— НУ?!!! — Рявкнул Лихой.

— За пряниками… — чуть слышно прошептал Тишка.

— И ГДЕ?!!!

— Вот…

Мальчуган протянул аппетитно пахнущий куль. Лихой жадно выхватил принесенное лакомство из тщедушных ручонок, его лицо расплылось в довольной ухмылке. Тишка хоть и самый маленький, но руки у него ловкие. Если надо что-нть стянуть — лучше не придумаешь. Только вот одна беда: пристроить эдакую удаль для дела удавалось только путем основательной трепки. Малыш был слишком твердо убежден, что брать чужое — нехорошо.

— Вот ведь, и от тебя, видать, есть толк… — хмыкнул Лихой. — Так, ребята?

Остальные с готовностью закивали.

Атаман-недоросток тут же загреб себе аж три пряника, оставшееся небрежно швырнул одному из мальчишек. Тут же возникла потасовка — при таком-то дележе принесенного явно на всех не хватало.

— Ну, — Лихой покровительственно потрепал Тишку за волосы, — за такой подвиг положена награда? Прав я, аль нет?

Дружные кивки и поддакивания.

Лихой изобразил глубокую задумчивость, потом вдруг просиял, словно придумал что-то из ряда вон выходящее.

— Хочешь на князя поглядеть? — спросил он Тишку.

Мальчуган некоторое время смотрел неверяще, потом поспешно закивал.

— Хочу, страсть как хочу…

— Тогда пойдем. — Лихой крепко ухватил Тишку за руку. — Раз заслужил…

Он повернулся, и потащил мальчугана за собой сквозь толпу. Остальные заспешили следом… потому как все, кроме маленького Тишки заметили озорной блеск в мутных серых глазах Лихого и догадались, что «атаман» затеял какую-то очередную выходку…

Впереди показалась плотная живая стена оцепления. Тишка болтался позади Лихого как куль с мукой. Конюший сын резво проталкивался и протискивался сквозь толпу, не стесняясь топтать ноги честным киевлянам, а все оплеухи доставались, естественно, тому, кого он тащил за собой. Прочая ребятня находила свои лазейки в человеческой массе, ловко ныряя под руки, а то и промеж ног собравшихся.

Протолкавшись к оцеплению, Лихой ловко поднырнул под руку пожилому дружиннику, изобразив на лице наивную улыбку. Воин строго глянул на него сверху вниз, но гнать не стал — да что там, дети, какая в них может быть опасность? Хотят на князя поглядеть, так что, жалко, что ли? В кои веки еще такая оказия представится… Дружинник улыбнулся, и вновь замер с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

Лихой протолкнул Тишку вперед, высматривая что-то в щелочку между сдвинутыми щитами. Позади, возбужденно перешептываясь, сгрудилась вся ватага. За оцеплением что-то происходило, но что именно, Тишка не видал в силу малого роста. Он вертелся так и эдак, стукнулся головой о древко копья пропустившего их дружинника, но все равно видел только ноги и затянутые доспешной чешуей спины первого ряда оцепления. Лихой вцепился ему в плечо, застыл, вытянув шею, подозрительно напряженный и собранный.

Вокруг нарастал гул множества голосов, послышался конский топот, приветственные крики… И вдруг окружающее взорвалось оглушительным «Слава!!!». Дружинники первого ряда вскинули копья в приветственном салюте, дружно грохнули древками в щиты, на миг открыв в цепи широкие просветы…

Неожиданно Лихой еще крепче вцепился Тишке в плечо, паренек услышал его хриплое хихиканье… а в следующий миг страшный пинок швырнул его вперед, в просвет между приветственно вскинутыми щитами.

Тишка нелепо взмахнул руками, вынужденный, чтобы не упасть, быстро-быстро перебирать ногами. Запнулся о некстати подвернувшийся камень, с трудом удержался на ногах и вынужден был сделать еще несколько быстрых шагов…

Над ним вдруг нависла огромная серая тень, ноздри уловили крепкий запах лошади, послышалось истошное ржание, и Тишка отчаянным усилием все же сумел остановится, едва не угодив под копыта могучего серого жеребца. Мальчуган отшатнулся назад, но каким-то животным чувством понял, что и там тяжелые копыта, суровые всадники, острое железо…

* * *

Приветственный крик толпы в один миг сменился единым ошарашенным вздохом, когда на дорогу прямо перед самим Светлым Князем буквально вылетел, смешно взмахивая руками, тщедушный светловолосый парнишка лет десяти. Казалось, еще миг — и угодит прямо под копыта могучих боевых коней, превратится в бесформенное кровавое месиво…

Каким-то чудом мальчишка все же сумел остановится… всего-то в полушаге от огромного мышастого жеребца командира «кречетов»…

На мгновение всеобщий гвалт, казалось, сменился мертвой тишиной, а время вдруг потекло густым киселем. Потому что в один единый миг произошло слишком много…

Конь воеводы «кречетов» замер, как вкопанный, каким-то неуловимо-естественным поворотом заслонив собою Великого Князя. Двое воинов в черном в одно мгновение оказались за спиной парнишки. Дружинники оцепления инстинктивно подались вперед, перехватывая копья для удара. Откуда-то громко и отчетливо донесся скрежет покидающего ножны меча…

В этот долгий, размазанный по вечности миг все внимание тех, кто мог видеть происходящие сосредоточилось на щуплой фигурке, казавшейся еще более маленькой и жалкой в окружении огромных витязей на бешено храпящих конях. Все видели, как воевода «кречетов» в какую-то долю мгновения одной рукою вскинул самострел, и страшная машина убийства замерла, нацелившись хищным рылом между широко распахнутых в испуге серых детских глазенок. Все видели, как ярче солнца сверкнуло смертоносное жало тяжелого наконечника, как вдруг побелели пальцы стрелка, выдавливая спусковую скобу…

* * *

Окружающее перестало существовать для Тишки. Он не слышал единого ошарашенного вздоха толпы и лязга стали, не видел изумленных лиц дружинников, даже яркий свет солнечного утра вдруг померк, сделался серым и мутным. Воздух превратился в вязкий кисель, дыхание замерло, сердце вздрогнуло и замерло…

Тишка не видел ни направленного прямо в лицо самострела, ни смертоносного блеска булатного наконечника… Во всем мире для него сейчас существовали только бездонные черные глаза темноволосого воина с изрезанным шрамами лицом. Холодные, безразличные глаза ядовитой змеи. Тяжелый, бесстрастный взгляд заморозил кровь, разум застыл, словно река, скованная лютым зимним морозом.

Из глубины черных омутов холодных глаз на Тишку смотрела сама Смерть…

Вдруг что-то произошло. Мальчуган не сразу понял, что случилось, потом вдруг краем глаза уловил какое-то движение…

На плечо черноглазого воина опустилась широкая ладонь, унизанные перстнями пальцы сжались, останавливая готовую сорваться с тетивы булатную смерть, и Тишка услышал тихий, но твердый голос, промолвивший только одно слово:

— Отставить.

Воин в черном опустил самострел, обернулся.

— Слушаюсь, княже…

И отвернулся, будто Тишка вовсе перестал для него существовать.

Время вновь стронулось, понеслось резвым галопом, словно стараясь наверстать упущенное…

Сильные руки ухватили Тишку за плечи, оттащили… Послышался звон сбруи и лошадиное ржание — княжья процессия двинулась дальше.

Тишка, не видя ничего перед собой сделал два нетвердых шага, и без сил опустился в дорожную пыль. Он не замечал сочувствующих взглядов дружинников из оцепления, не слышал возмущенного гомона в толпе — вслед командиру «кречетов» неслись уже неприкрытые проклятия. Ужас, охвативший его, когда он заглянул в глаза своей смерти не отпускал, стискивал сердце ледяными клещами.

«Человек не может смотреть ТАК… — пронеслась в голове отчаянная мысль. — Не может… За что? ЗА ЧТО?!!!!!»

Щупленькое тельце сотрясали рыдания, но Тишка не чувствовал горячих слез, в три ручья хлещущих по чумазым щекам, на которых оседала пыль, поднятая копытами и сапогами проходившей мимо рати. Он все еще чувствовал на себе смертоносный, безразличный взгляд воина с изуродованным лицом…

* * *

Ипатий отвернулся от окна, бросил суровый взгляд на Буряна.

— Ну, видел? — спросил он с презрительной усмешкой.

Бородач прорычал в ответ что-то невнятное, темные глаза метали пламя.

— Если эти… эти… — прохрипел он сдавлено. — Если они готовы даже дите малое… Этот воевода «кречетов»… Это не человек!!!

Ипатий хмыкнул, вновь отвернулся к окну.

— Он просто телохранитель. — Молвил он задумчиво. — ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ телохранитель. Он прекрасно понимает, что у него еще меньше права на ошибку, чем у нас.

Бурян не ответил, повернулся, и направился к двери.

— Этот человек опасен… — все так же тихо проговорил Ипатий, и бородач остановился, взявшись за дверное кольцо. — Очень опасен. Потому что он, похоже, из тех, кто НЕ ОШИБАЕТСЯ.

Бурян повернулся к ромею.

— Если так, то… — начал он, но Ипатий не дал ему договорить.

— Не спеши, — ромей все так же глядел в окно, нов голосе его появилось что-то новое, будто в привычной к хитроумным ходам голове созрело какое-то решение. — Мне нужно знать все об этом человеке.



Бурян на некоторое время застыл в молчании, потом резко кивнул, и распахнул дверь.

— Ты понял? — в голосе Ипатия зазвенел металл. — Не просто все, а ВСЕ…

* * *

У красного крыльца Владимир тяжело спрыгнул с коня. В голове шумело, все тело непривычно ныло, хотя сегодня провел в седле не так уж и много времени.

«Изнежился… — хмуро подумал князь. — Скоро и ходить разучусь, на руках носить будут…»

Во дворе княжьего терема было шумно и пыльно. Всполошено суетилась челядь, конюхи разводили лошадей по конюшням, командиры десятков и сотен отдавали распоряжения злым и хмурым с недосыпу дружинникам — сегодня утром тронулись в путь ни свет, ни заря, люди не выспались, а те, кому не посчастливилось оказаться этой ночью в карауле так и вообще глаз не сомкнули. Разве что только «кречеты» каким-то образом ухитрялись выглядеть бодро, да и то скорее всего только выглядели…

На крыльцо вывалилась встречать Светлого Князя гомонящая толпа бояр, у всех на довольных рожах слащавые натянутые улыбочки — небось, повеселились тут от души, без пригляду-то…

Бесцеремонно наступая на ноги вельможным особам вперед протолкался Добрыня — как всегда, бодрый, подтянутый и собранный. У Владимира не много потеплело на душе — по крайней мере, улыбка богатыря выглядела искренней. Князь бросил повод подбежавшему гридню и двинулся вверх по ступеням, стараясь выглядеть бодро и непринужденно, что удавалось с великим трудом. Спина жутко ныла — Владимир только сейчас ощутил, что весь путь от ворот до крыльца терема проделал в страшном напряжении, стараясь не показать честным киевлянам, насколько вымотался за последние дни…

Добрыня шагнул навстречу, приветливая улыбка сделалась еще шире, и теперь князь уловил на лице богатыря помимо искренней радости еще и несказанное облегчение. Добрыня раскрыл было рот, дабы приветствовать князя по всем правилам, но Владимир опередил его, дружески обнял за плечи и увлек за собой к дверям. Бояре расступались, кланяясь и наперебой приветствуя Великого Князя в таких изысканных выражениях, что Владимир с усмешкой подумал, что он, пожалуй, и словес-то таковых не знает, не то, чтобы состряпать из них нечто столь изысканное и витиеватое.

— Ну, как ты тут без меня? — с улыбкой обратился он к Добрыне, быстрым шагом вступая в распахнутые стражей двери терема, — Испытал все прелести великого княжения?

Богатырь аж вздрогнул, лицо его исказилось столь выразительно, что князь чуть не рассмеялся, и даже в душе пожалел старого вояку.

— Да если бы мне вот прямо сейчас предложили княжий стол, я под страхом казни не принял бы… — воскликнул Добрыня, и Владимир вновь с трудом удержался от смеха. — Как ты справляешься, ума не приложу! Это какое-то сумасшествие! Вот уж не знал, что с твоего места Русь выглядит… так.

Владимир хлопнул богатыря по плечу.

— Да, — молвил он с улыбкой, — зрелище не для впечатлительных. Но ведь справился же, не помер?

— Еще чуть-чуть, — с чувством ответил Добрыня, — и как пить дать сыграл бы в ящик. Ну как можно одновременно справляться с такой прорвой дел? Одни только послы чего стоят! Пока ты был в Киеве, ну прямо тишь да глядь, а как уехал — чуть ли не с неба посыпались, да еще из таких краев, о которых я и слыхом не слыхивал, хотя думал, что в свое время побывал везде, где только можно. Аж с Сарацинии приперлись — хотел бы я знать, за каким Ящером. А во всем Киеве ни одного толмача, который по-ихнему балакает. Хорошо хоть Рахта с заставы вернулся — он худо-бедно их речь понимает…

Владимир с улыбкой кивал, прекрасно представляя себя на месте богатыря. Ну ничего, это ему только на пользу. Будет теперь знать, что такое княжья власть. Послы — это еще мелочи жизни. Повезло Добрыне — попал, можно сказать, в самое затишье. А если бы вдруг неурожай? Или, не приведи Род-создатель, война? Или бунт? Или… да мало ли что еще могло произойти? А ведь он, Владимир, постарался перед отъездом переделать все самые неотложные дела, и взвалил на Добрыню только самую малую часть, почти полностью освободив его от необходимости принимать мгновенные решение государственной важности. Но даже этого хватило, чтобы бравый богатырь, прошедший огонь, воду и медные трубы в полной мере «насладился» всеми благами верховной власти.

Миновал Золотую Палату, необычайно чистую и ухоженную — отдыхала, родимая, от бесконечного Пира, пока князь был в отлучке.

«Ну да ладно, это мы исправим, сегодня же вечером… если хватит сил. Может быть хоть в собственном тереме не нужно будет постоянно озираться, ожидая со всех сторон посланцев смерти…»

Владимр огляделся, облегченно вздохнул. Войдан и Залешанин следовали за ним и Добрыней безмолвно, но неотлучно, тут и там в толпе бояр мелькали черные налатники «кречетов». Князь чуть расслабился, но все равно, подойдя к лестнице на второй поверх невольно бросил настороженный взгляд наверх, удовлетворенно отметив, что двое воинов в черном неслышно скользнули впереди скрылись в полутьме коридора.

Добрыня заметил напряжение во взгляде князя, озабоченно нахмурился.

— Ты плохо выглядишь… — молвил он с тревогой в голосе. — Случилось что?

Владимир скривился, как от зубной боли, и двинулся вверх по лестнице. Еще бы, случилось… Такого давненько не было. Даже когда люди Ярополка чуть не наступали на пятки, и то чувствовал себя лучше… Может быть потому, что тогда еще нечего было терять?

— Пять покушений за последние две седмицы, — молвил Владимир тихо и сумрачно. — Дважды подбирались на расстояние удара ножа.

Добрыня сбился с шага, и ошарашено присвистнул.

— Да это больше, чем за последние три года! — воскликнул он, и князь увидел, как взгляд богатыря вдруг как-то разом тоже стал настороженным и напряженным.

Владимир одолел последние ступени, поймал себя на том, что с тревогой всматривается в тени на стенах длинного коридора, ведущего в главные покои. В затылок дышал Залешанин, Добрыня двигался рядом, шаг богатыря сделался плавным и мягким, теперь он ступал как кошка, готовая к прыжку. Князь выпрямился, усилием согнал с лица напряжение, стараясь идти как можно непринужденнее. Если уж даже в собственном доме шарахаться от каждого шороха, эдак можно до такого докатиться…

— У тебя есть мысли, кто бы мог… — начал Добрыня, и осекся, понимая, что сморозил глупость.

— А что, некому? — невесело рассмеялся Владимир. — Я, знаешь ли, давно уже потерял счет врагам, как тем, у кого зуб лично на меня, так и тем, для кого я и Русь — одно и тоже.

— Не думаю, что это кто-то из «личных врагов», — подал голос Залешанин. — Уж больно все четко спланировано да исполнено… Тут за версту чувствуется могучая сила, для которой потерять нескольких исполнителей — раз плюнуть.

Владимир не ответил. Он мог на вскидку назвать два десятка имен из числа влиятельных боярских родов, у кого были все основания для кровной мести и достаточно сил и возможностей для крупной охоты.

У дверей князь чуть сбавил шаг, тут же мимо бесшумными тенями проскользнули двое «кречетов», первыми вошли в палату, быстро, но дотошно обшаривая каждый уголок на предмет всяких смертоносных сюрпризов, будь то подозрительно колыхнувшаяся занавеска или отравленная иголка в подушке.

— Да-а-а-а-а… — протянул Добрыня. — Дела… Я так понимаю, пир в честь возвращения отменяется?

— Я те дам, отменяется! — Владимир шагнул в горницу, на ходу расстегивая перевязь. — Еще чего не хватало. Мне и так по всей Руси за глаза кости моют, чего только не болтают… Для полного счастья не достает только, чтобы меня считали ко всему прочему еще и трусом. Готовь пир, да такой, чтобы после весь Киев три дня на карачках ползал.

Добрыня неодобрительно пожал плечами, но возражать не стал.

— Когда к тебе лучше зайти с полным докладом? — спросил он. — Тут тьма дел накопилась. Ромейское посольство второй день тебя дожидается, утром прибыл гонец от уличей, волыняне третью седмицу теребят, просят на этот год отсрочки по дани, что-то там у них не уродилось…

— Не сейчас, — оборвал его Владимир, избавившись наконец от перевязи и с облегчением швырнув ножны с мечом на стол. — Дай с дороги в себя придти. Чувствую, мне в ближайшие дни толком поспать не удасться, так будь ласков, дозволь хоть сейчас прикорнуть на часок. Потом подробно да обстоятельно доложишь, что там у кого стряслось такого, что ну никак без Великого Князя не обойтись…

«Кречеты» тем временем закончили осмотр и так же быстро и бесшумно выскользнули из палаты. Владимир облегченно вздохнул, бухнулся на кровать и потянул с ноги сапог. Добрыня с легким поклоном отступил в коридор, но когда уже поворачивался, чтобы уйти, Владимир вдруг жестом остановил его.

— А, вот еще, постой… Чуть было не забыл… — рассеянно пробормотал князь, освободившись наконец от сапога и зашвырнув его под стол.

Добрыня остановился в дверях, давая понять, что он весь внимание.

— Разыщи Велигоя… — Молвил Владимир, и ухватился за второй сапог. — И пришли его ко мне, только поживее. Спать дико охота…

Глава 3

Владимир растянулся на кровати, с наслаждением вытянув гудящие ноги и закинув руки за голову. Все. Приехал. Теперь можно хоть немного расслабиться… Ненадолго, совсем ненадолго, но что поделаешь — никто не обещал, что будет легко.

Через распахнутое окно со двора доносился неясный шум, суматоха прибытия была в полном разгаре. А Владимиру гомон человеческих голосов почему-то напомнил могучий шум морских волн, разбивающихся о подножия несокрушимых стен Царьграда. И стоило только вспомнить о нем, как одна мысль потащила за собой другую, та — третью, и вскоре думами он уже был там, далеко от родной Руси, слышал шум моря, сиплые крики чаек, чувствовал на плечах привычную тяжесть золоченой брони императорской стражи… и сжимал в объятиях ту, которая чище ясного неба и нежнее летнего ветерка, прекраснее утренней зари и желаннее всех сокровищ мира…

Стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Владимир с трудом оторвался от грез, тряхнул головой и вдруг понял, что за сладостными мечтаниями начал засыпать. Раздраженно попытался сообразить, кого это там леший принес, потом вспомнил сказанное Добрыне, и на душе опять стало тяжко и тошно. Князь приподнялся на кровати, нехотя принял сидячее положение, откинувшись на подушках.

— Заходи, — молвил он, устраиваясь поудобнее.

Дверь приоткрылась. Ровно настолько, чтобы пропустить крепкого, широкоплечего воина в полной броне и черном налатнике, и тут же без стука захлопнулась.

— Светлый Князь повелел явиться.

Это прозвучало скорее как утверждение, а не вопрос.

— Повелел, — кивнул Владимир. — Проходи, Велигой. Садись.

Воин в черном пересек горницу быстрым мягким шагом, опустился на край лавки у стены. Владимир задумчиво разглядывал его, невольно задержавшись взором на глубоких шрамах, избороздивших бесстрастное лицо витязя. Темные, глубоко посаженные глаза вошедшего смотрели пристально и выжидающе. За правым плечом тускло поблескивала простым навершием рукоять длинного варяжского меча. Владимир вдруг подумал, что, пожалуй, никогда не видел воеводу «кречетов» без оружия. Впрочем, Велигой и сам по себе был оружием. Надежным и смертоносным.

Князь некоторое время молчал, пытаясь вспомнить, зачем звал воеводу. Тот терпеливо ждал — прямой и неподвижный, как меч в ножнах. Наконец Владимир вспомнил. И на душе стало еще хуже.

— Велигой… — молвил князь медленно, не уверенный, стоит ли вообще затевать разговор. Мелькнула нехорошая мыслишка отослать воеводу и забыть к такой-то матери обо всем случившемся, но Владимир решительно отбросил ее, как недостойную.

— Я просто хотел спросить… — Владимир вновь окинул витязя задумчивым взглядом. — Тот мальчуган… Которого выпихнули сквозь оцепление… Скажи мне…

Князь умолк, внимательно следя за выражением лица воина. Ничего. Никакого отклика. Все та же холодная бесстрастность. Владимир глубоко вздохнул.

— Неужели ты и впрямь выстрелил бы? — спросил он тихо.

Ни единый мускул не дрогнул на лице воеводы «кречетов». Но князь слишком хорошо знал его. И от этого знания порой становилось жутковато.

— Ты выстрелил бы? — повторил он твердо.

— Не задумываясь.

Голос Велигоя был столь же бесстрастен, как и его изуродованное лицо.

Владимир покачал головой, откинулся на подушки, уставился в потолок.

— Это же был совсем мальчонка… — молвил князь. — Он не мог быть опасен…

Князь не видел глаз Велигоя, но что-то промелькнуло в голосе витязя, когда он ответил. Нечто похожее на глубокую затаенную горечь.

— Кто может знать заранее, княже? После всего, что произошло за последние пятнадцать дней, я могу ожидать чего угодно. Пять раз тебя пытались убить. Пять раз за две седмицы. Два раза смерть удалось отвратить только чудом. И бросались на тебя самые разные люди. Лоточник в Изборске. Пожилой весянин в той маленькой деревеньке под Витебском. Стражник в Смеленске… А последний раз… Помнишь? Девка семнадцати весен отроду. Без оружия. Только ноготки остро заточены да смазаны отравой, от которой годовалый бык издох в считанные мгновения, когда Стойград вздумал проверить, что же это за гадость…

Владимир невольно поежился. Тот случай глубоко врезался в память, и князь сомневался, что когда-нибудь забудет, как веселые, озорные, зовущие очи юной дивчины вдруг превратились в жестокие, хищные глаза дикого зверя… Тем более, что угодил в расставленную неведомыми врагами ловушку по собственной слабости, и от этого становилось еще противнее и страшнее. Подославшие девку прекрасно знали, что на такую наживку Великий Князь клюнет непременно…

— Если бы не бесцеремонность Залешанина, — продолжал меж тем Велигой, — у которого хватило наглости вломиться к князю… хм… в ТАКОЙ момент, сейчас твои верные бояре уже вцепились бы друг другу в глотки за Великий Стол. А ведь тогда неведомый враг был близок к успеху. ОЧЕНЬ близок. Достаточно было бы одной маленькой царапинки. После такого я готов стрелять в каждого таракана на версту окрест, не говоря уж о более крупных… целях.

Владимир сокрушенно покачал головой, вновь перевел взгляд на витязя.

— И все же я не верю… — молвил он с тоской. — Не верю, что они могли бы дойти до того, чтобы подослать ребенка.

Велигой горько улыбнулся, и Владимир даже пожалел, что обычная бесстрастность наконец-то изменила воину.

— Даже малыш может метнуть нож, или уколоть отравленной иглой, или нажать на спуск самострела.

— Все равно не верю… — почти прошептал князь. — Я знаю, что жизнь жестокая штука, но… Не может быть, чтобы все было НАСТОЛЬКО плохо…

— Может, княже, — сумрачно молвил Велигой. — И ты это знаешь лучше меня. Там, на улице… я бы выстрелил. А смог бы после этого спокойно спать — не важно…

Надолго воцарилось молчание. Владимир задумчиво глядел на Велигоя, в который раз пытаясь понять, что за неведомая сила движет этим человеком. Но изрезанное шрамами лицо вновь обрело бесстрастную неподвижность, черные глаза глядели на князя двумя глубокими безднами.

«Боги, как он изменился за последние три года! Куда подевался тот порывистый юноша, легко ранимый, хватавшийся за какой-то свой собственный кодекс чести, как утопающий за соломинку… Когда, когда же произошла в характере Велигоя эта непонятная, глубокая перемена, превратившая его в сурового, немногословного, замкнутого воеводу „кречетов“? Какая рана могла так исковеркать его душу?»

— Этот случай не прибавит тебе любви в народе, — сказал Владимир, чтобы сказать хоть что-то.

— Ну и что? — Велигой едва заметно пожал плечами.

— Но ведь это же несправедливо! — Владимир почувствовал, что в душе закипает злость. Ящер побери, этому человеку словно доставляет удовольствие истязать себя!

— Почему? — вновь пожал плечами воевода.

— Да потому! — Владимир соскочил с кровати, и принялся мерить шагами горницу. — Велигой! Ты же герой битвы за Полоцк! Благодаря тебе была взята Заболоть! Ты сражался на Пищане и в Радославле! Твоя рука сразила Радивоя Проклятого…

Владимир осекся. Что-то неуловимое промелькнуло на лице Велигоя. Что-то страшное… Из черных провалов глаз на князя вдруг глянула такая боль, такая тоска, что дыхание перехватило, а желудок сжался в болезненном спазме.

«Неужели… Может быть, корни непонятной перемены, произошедшей с витязем надо искать там, на берегу Волги-реки, где его меч оборвал жизнь древнего богатыря, неуловимого Радивоя… Неужели удар, с опозданием на триста лет положивший конец одной из самых мрачных легенд, сразил и того, кто его нанес? Почему?»

— Княже, — голос Велигоя вновь был спокоен и бесцветен. — Какая разница, что я совершил когда-то? Сейчас я тот, кто я есть. Командир особой дружины, подчиняющейся только тебе. И предназначенной для выполнения… хм… особых заданий. А так же твоей охраны. Сейчас я отвечаю за твою жизнь и безопасность. Я — цепной пес, которому ПОЛАГАЕТСЯ быть страшным чудовищем. Потому, что такова его суть — внушать страх. Понимаешь, СТРАХ.

«Страх… В последнее время это слово стало твоим вторым именем… Княжье чудовище. Так они называют тебя. Бездушное, смертельно опасное чудовище. Зачем? Зачем ты сделал это с собой?»

Князь со вздохом опустился на кровать. Что бы ни происходило в душе Велигоя, это был его выбор. И Владимир не был уверен, что даже он, князь, в силах это изменить.

— Ты свободен… — молвил он, откидываясь на подушку. — Ступай…

Велигой поднялся, отдал честь, и быстрым шагом направился к двери. В его движениях чувствовалась лютая мощь гордого пардуса — гибкая, стремительная сила, скрытая до поры, но способная в один миг выплеснуться водопадом молниеносных движений, несущих смерть.

«А ведь я совсем не знаю тебя… — подумал вдруг князь. — Почти восемь лет ты служишь мне, а я тебя совсем не знаю. А впрочем…»

Велигой распахнул дверь.

«Восемь лет ты служишь мне… Или не мне? Что ты кричал там, на залитом кровью берегу Пищаны-реки? Русь бесценна… Кому ты служишь, Велигой? Мне? Или Руси? Кому ты служишь?»

Воевода «кречетов» обернулся, и Владимир досадливо скривился, сообразив, что последние слова произнес в слух.

— Княже?

Владимир понял, что от ответа уже не отвертеться.

— Кому ты служишь, Велигой? — вопросил он медленно. — Кто твой господин? Я? Или вся Русь?

Велигой долго молчал. Тяжелый взгляд темных глаз смотрел куда-то сквозь князя, будто блуждая в неведомых далях.

— Не все ли равно? — молвил он наконец тяжко. — Сейчас ты — это и есть вся Русь…

Дверь за ним захлопнулась без стука, будто в коридор скользнул бесплотный призрак. Владимир остался один на один с тишиной и одиночеством, с тоской понимая, что заснуть уже не удастся…

* * *

Ромейский посольский двор находился через две улицы от детинца. Ромеев в Киеве вообще не жаловали, поэтому немногие заезжие купцы из Царьграда и полисов предпочитали селиться поближе к своим, и вокруг посольского двора со временем образовался целый квартал, населенный гостями из-за Понта Эвксинского.

Ипатий миновал Кузнечную улицу, переулками выбрался на Гончарную, свернул на Дружинную, и через полсотни шагов оказался на Ромейской. Посольский двор был выстроен в Царьградском духе, насколько это вообще было возможно так далеко от родных краев, в стране, где ни сном ни духом не ведали истинной цены архитектурного искусства. Двое стражей у ворот отсалютовали Ипатию копьями — здесь он был частым гостем. Даже более частым, чем ему хотелось бы — при его занятии подобные визиты могли бы вызвать подозрения.

Ипатий взбежал по широкой парадной лестнице, уверенно вступил в прохладную полутьму прихожей, где смело можно было бы проводить конные маневры. Легко взбежал на третий поверх, бесприпятственно миновав три поста — полусонные после суточного дежурства ипасписты провожали его рассеянными взглядами, и вновь погружались в полудрему.

Кабинет императорского посла находился в конце длинного коридора, также заполненного стражей. Здесь уже не дремали — Ипатию три раза пришлось предъявить центурионам пропускную грамоту и дважды назвать секретное слово. Он далеко не первый раз проходил по этому коридору, но все равно, от вида направленных прямо в сердце наконечников копий и самострельных болтов становилось не по себе. Посла охраняли лучшие из лучших в императорской гвардии, и пропускным грамотам здесь верили больше, чем собственным глазам.

Массивные дубовые двери пропустили Ипатия в огромный кабинет, обставленный в духе последней моды императорского дворца. Широкие окна, казалось, втягивали рассеянный свет заходящего солнца, заливая помещение всеми оттенками красного.

На широком рабочем столе посла горела одна-единственная лампада, освещая кипы донесений, чертаных на самых разных листах, от простой харатьи до диковинного папируса, завезенного из далекой Африки.

Аркадий Флавий, посланник божественных базилевсов Восточной Римской империи, архистратиг, восседал за столом в глубоком кресле, откинувшись на спинку и устремив в потолок задумчивый взгляд. Тонкая холеная рука рассеянно гоняла по столу стило, широкую навощенную дощечку до половины покрывала угловатая латиница.

Ипатий поклонился, но посол, казалось, даже не заметил, что в кабинете кроме него появился еще один человек. И только на тихое покашливание повернул голову, уставившись на вошедшего все еще затуманенным думами взглядом.

— Садись. — властный, твердый голос Аркадия эхом отразился от покрытого мозаикой потолка.

Ипатий невольно бросил мимолетный взгляд наверх — там, в темноте под потолком таились десятки неприметных бойниц, откуда в случае малейшего намека на опасность обрушится ливень не знающих промаха смертоносных стрел. Поразительная акустика кабинета также была не случайностью и непустой прихотью — каждое слово вошедшего улавливали чуткие уши, оценивали, прикидывали, искали скрытый намек на угрозу. Ипатий долго не мог привыкнуть к тому, что самые секретные его переговоры с послом слышат еще как минимум три десятка человек. Хотя прекрасно знал, что ни один из этих трех десятков даже при желании не сможет поведать кому-либо, о чем говорит со своими посетителями Аркадий Флавий — волшба особого рода лишала их дара речи «до конца службы». Служба эта, впрочем, обычно кончалась в буйных водах Днепра. Которые уж точно никому не рассказывают своих секретов.

Ипатий опустился в кресло по другую сторону стола. Посол легким движением бросил стило на полированную гладь, отодвинул дощечку. Он был высок — это было заметно даже когда Аркадий сидел. Лицо породистого аристократа, покрыто сетью ранних морщин, тонкие губы плотно сжаты, коротко остриженные волосы блестят сединой. Острый взгляд холодных серых глаз изучающе скользил по лицу Ипатия, словно готовясь уловить малейшую недосказаннось, или скрытый смысл.

Ипатий осторожно прокашлялся, и ровным голосом начал доклад.

— Как известно благородному посланнику, сегодня князь Владимир прибыл в город. Наши люди были наготове, но возможности для покушения не представилось. Помня о предыдущих неудачах, я не решился…

— Я устал слышать о неудачах. — Голос посла прозвучал, как удар кнутом, эхом прокатился по кабинету и замер под потолком. — При твоем опыте, Ипатий, я ждал лучших результатов. И гораздо раньше.

— Господин архистратиг, вы столь давно представляете волю божественных базилевсов в этом диком краю, что, без сомнения, знаете, насколько сложно работать в… здешних условиях. — осторожно молвил Ипатий.

— Только по этой причине я еще не отказался от твоих… хм… услуг, — в тон ответил Аркадий. — Что тебе помешало на этот раз?

— У князя слишком надежная охрана, — молвил Ипатий, в душе передернувшись, когда архистратиг упомянул об «отказе от услуг». — Если раньше была возможность подобраться, то сейчас появилось нечто новое. Особая сотня, что-то наподобие гвардии ипаспистов… но только лучше.

— Лучше? — усмешка Флавия Ипатию вовсе не понравилась, уж слишком от нее веяло вечным отдыхом в каком-нибудь тихом омуте.

— Гораздо лучше. «Кречеты». Они появились лет шесть назад, как особая карательная часть, но долгое время оставались невостребованными, хотя туда с самого начала набирались только лучшие бойцы. Владимир лелеял мечту сделать непобедимый отряд, который можно было бы использовать там, куда нельзя послать обычную дружину, но тогда у него просто не хватило времени этим заниматься. «Кречетам» поручали в основном, охрану посольств, направляемых в неспокойные места, небольшие карательные походы, но в целом использовали мало. Три года назад уже зашла-было речь о расформировании отряда… но тут грянуло восстание радимичей.

Архистратиг кивнул — эти события он помнил хорошо, и воспоминания те были не из приятных. Тогда весь посольский двор стоял на ушах, спешно вырабатывая планы действий на случай, если великая Русь, до того казавшаяся несокрушимой, треснет по швам. Приятного чуда не произошло, восстание было подавлено, а архистратиг Аркадий Флавий чуть не лишился места за недостаточную расторопность. Из Царьграда события виделись немного по другому — казалось, что достаточно только чуть подтолкнуть, самую малость вмешаться в события — и Русь рассыплется, как песочный домик…

— «Кречеты» как раз сопровождали посольство боярина Ладена в Радославле, — продолжал меж тем Ипатий. — И пали все, защищая его. Тех, кому по разным причинам посчастливилось остаться в Киеве, распихали по другим частям. Казалось, что «кречетов» больше нет… Но вот-тут то и появляется, так сказать, наша главная головная боль.

— Твоя головная боль, — ровным голосом поправил Флавий. — Твоя, Ипатий

Лазутчик кивнул.

— Велигой Волчий Дух. Тиверец. Отменный стрелок. Три года служил на южных заставах, был ранен, по ранению же его и списали из дружины. Но спустя год он объявляется под Полоцком с отрядом таких же как он, ветеранов. По слухам, именно они каким-то образом открыли ворота города в самый разгар штурма. Там же вторично ранен. Обласкан князем и принят ко двору. Два года назад, во время восстания радимичей командовал древлянской стрелецкой сотней, бился на Пищане, участвовал во взятии Радославля, во время которого вдруг бесследно исчез, и в течении почти трех месяцев считался пропавшим без вести. Но потом вдруг вновь объявился при княжьем дворе, был пожалован в воеводы. Вот тут-то князь вдруг вспомнил о «кречетах», и поручил новоиспеченному военачальнику заняться воссозданием сотни.

— И теперь мимо них даже мышь не проскочит. — подытожил за Ипатия архистратиг. — Странно, что это подразделение ни разу не попалось нам на глаза.

— Они никогда не были на виду, — пожал плечами Ипатий. — Мало работы, мало славы… Их не было ни видно, ни слышно… но они всегда были лучшими.

Аркадий задумчиво почесал переносицу, зачем-то взял в руки стило, потом вновь бросил его на стол.

— Значит, главная проблемма — этот самый Велигой Волчий Дух. Как я понимаю, обычные методы воздействия тут не помогут?

— Сомневаюсь, чтобы его можно было купить, — покачал головой Ипатий. — Я, впрочем, еще не пробовал, но думаю, что этот способ не годиться. У меня достаточно опыта в таких делах.

— Ну так и используй свой опыт, — жестко сказал архистратиг, и Ипатий вздрогнул. — Меня торопят из Константинополя, им нужны результаты, и как можно скорее. Иначе они будут действовать иначе, а это будет означать для меня лишение должности, а для тебя… хм… то же самое.

Ипатий вновь вздрогнул, вдоль позвоночника пробежала противная холодная волна страха. Лазутчик лишается должности только вместе с головой.

— Ваши указания? — спросил он, вставая.

Архистратиг грозно сдвинул брови, серо-стальные глаза уставились на Ипатия, как наконечники копий.

— У тебя есть цель, — молвил он тихо, но в голосе прозвучала гроза. — Как ты будешь обходить препятствия на пути к ней — решать только тебе.

Он потянулся за стилом и навощенной дощечкой, давая понять, что разговор окончен. Ипатий низко поклонился, и быстрым шагом покинул кабинет. В душе еще шевелился скользкий страх, но этот же страх еще и заставлял разум действовать, принимать решения, искать возможности…

Потому что никогда раньше Ипатий не подходил столь близко к той пропасти, имя которой — смерть.

Глава 4

За час до полночной стражи в ворота Киева въехали двое. И растворились в тенях ночных улиц. Искусно обученные кони ступали бесшумно. Не звенела сбруя, не скрипела броня, даже редкие прохожие не всегда замечали всадников до того, как едва не оказывались под копытами огромных темных лошадей, таких же молчаливых, как их хозяева.

Словно бесплотные призраки — бесшумные, невидимые, смертоносные, двигались двое по ночному Киеву. Лишь редкий лучик из-за неплотно прикрытой ставни иногда случайно нащупывал неслышные тени, на миг отражаясь то на полированном навершии меча, то на серебре уздечки, и совсем редко — в быстрых внимательных глазах.

И все же они ехали не таясь… потому что если бы им было нужно, ни одна живая душа не узнала бы, что они вообще вступили в Киев.

Но здесь они не были чужаками.

Стража у ворот детинца чуть копья не повыронила, когда прямо перед ними из темноты площади вдруг совершенно бесшумно появились две конные тени. Однако уже в следующий момент эти самые копья уже были уверенно нацелены булатными остриями в сердца прибывших… хотя у стражников и оставались сомнения, есть ли у ночных гостей сердца.

Двое не спешились, просто один за другим тихо назвали командиру дозора свои имена. Глаза десятника на мгновение округлились, но потом он взял в себя в руки, и пробормотав что-то невразумительное твердым голосом приказал пропустить ночных гостей. И лишь когда двое миновали ворота, позволил облегченному вздоху вырваться из груди.

Из широко распахнутых дверей княжьего терема доносился гомон множества голосов, выкрики, стройные переливы струн. Двое неспеша подъехали к крыльцу, одновременно, словно по неслышной команде беззвучно спрыгнули с коней. Гридень у коновязи долго и изумленно хлопал лазами, так и не сообразив, откуда вдруг нарисовались перед ним двое, сунули в руки поводья лошадей и тут же вновь растворились в светотени двора.

Однако на крыльце несли стражу уже не простые дружинники. Командир дозора «кречетов» уверенно вычленил в темноте приближающихся ночных гостей, твердой рукой перехватил самострел… и отступил в сторону, пропустив двоих без единого вопроса, только коротко отсалютовав.

Этих двоих здесь хорошо знали.

* * *

В Золотой Палате царит веселая суматоха честного пира… Тут есть все, что полагается в таких случаях — и удалая похвальба, и громкие здравицы, и проникающие в самую душу песни гусляров, и пьяная брань, и чьи-то ноги, торчащие из под стола, и чья-то затуманенная хмелем башка на блюде с недоеденной снедью, и собаки грызущиеся по столами из-за объедков. И князь, Владимир Красно Солнышко, восседающий надо всеми в высоком кресле — как всегда молчаливый и задумчивый, рука расеянно ласкает золото наполовину пустой чаши с дорогим ромейским вином, свет факелов и лампад сияет в гранях драгоценных камней, мечется тревожным огнем в темных глазах владетеля всея Руси…

Пирует княжья дружина, и нет тому пиру конца…


Голос Бояна взвился к затянутому чадным полумраком потолку и замер под сводами последней печальной нотой, словно божественный голос певца унесся на свое законное место в светлых чертогах вырыя.

На мгновение шум Золотой Палаты показался оглушительной тишиной, которая затем вдруг треснула по швам, взорвалась ревом сотен глоток.

— Гоже!!!

— Здрав будь, вещий певец!!!

— Любо!!!

Старый гусляр улыбнулся благодарным слушателям, нежно огладил звонкое дерево больших гуслей, словно благодаря их за дарованные мгновения славы.

Владимир поднялся, высоко воздел чашу, которую во-время подбежавший отрок только что вновь до краев наполнил ароматным терпким вином.

— Славно потешил нас Боян! — молвил князь с улыбкой. — Любы не песни его! Будь же здрав, мудрый певец! Не на серебре струн гуслей твоих ты играешь — на струнах душ человечьих, а они тоньше, нежнее… да и звонче звучат, если касается их умелая рука! Слава тебе!!!

— Сла-а-а-ава-а-а! — дружно рявкнула палата, зазвенели кубки, вино, мед и пенный ол водопадами хлынули в вовремя подставленные глотки.

Князь до дна осушил чашу, вновь опустился в кресло, виночерпий тут же вновь наполнил золотой сосуд драгоценной влагой. Гомон чуть поутих, вновь заструился ровным бурным потоком. За княжьим столом слева от кресла властителя вновь завязалась ожесточенная перепалка между Претичем и Волчьим Хвостом, прерванная на время песней Бояна. Невежа Залешанин, которому просто надоело болтаться за княжьим креслом, в наглую облокотился о резную золоченую спинку, с улыбочкой прислушиваясь к спорящим, несмотря на тычки, которыми украдкой награждал бывшего разбойного атамана всея Руси донельзя возмущенный Войдан.

Справа от князя хрустело и гремело, будто работала здоровенная мельница — там отъедался-отпивался с дальней дороги Ильюша Муромец, возводя вокруг себя горы из перемолотых костей и всякого рода чешуи-кожуры-шелухи. Воспитанный Добрыня бросал на старого казака неодобрительные взгляды, но глаза его смеялись.

— Хорошо пируем… — промычал Алеша Попович, ухитряясь одновременно использовать рот сразу в двух целях. — Давненько так не гуляли… ик… пра-а-ашу прощения… буль-буль-буль… вот так вот лучше. Только вот зря… ик… еще и в Серебрянной не накрыли… а то и во дворе…

— А за городские ворота не хочешь? — молвил неслышно появившийся у него за спиной Велигой. — Еще не хватало! Уже расслабился?

— Да брось ты! — богатырь на мгновение оторвался от блюда с перепелами, с улыбкой повернувшись к воеводе «кречетов». — Право, Велигой, ты как всегда преувеличиваешь. Тут столько народу, что муха к князю не подлетит незамеченной, а если и подлетит, так Залешанен ее так своей дубиной перепояшет, что и воспоминаний не останется! Твои ребята по всем щелям понатыканы, Претич утроил охрану, в конце концов, весь цвет русского богатырства здесь, а тебе все мало…

— Даже если бы князя охранял сам Перун во плоти, — сумрачно ответил Велигой, — я все равно приказал бы своим воям смотреть в оба. В последнее время на князя чуть ли не каждая собака кидается… Поделись огурчиком… Благодарень… И я не успокоюсь, пока не выясню, кто стоит за последними покушениями.

— Сядь лучше, поешь по-людски, — молвил Добрыня. — Мечешься целыми днями, как угорелый. Бдительность бдительностью, но себя гробить тоже не след. Что толку будет от тебя князю, если ты начнешь падать в голодные обмороки?

— У Ящера отъемся… — буркнул тиверец. — Ты мне лучше вот что скажи: пока ты тут в Киеве посадничал, кто из заморских послов выезжал из города?

— Слушай, давай завтра, а? — скривился Добрыня. — А то у меня после этого самого «посадничания» до сих пор голова кругом идет. Я тебя утром сам разышу, и подробно поведаю кто куда выезжал, когда, и сколько раз по пути останавливался по… не за столом будет сказано.

Велигой пробормотал что-то маловразумительное и бесцеремонно стибрив с Алешиной тарелки еще один огурец растворился в пляске света и тени. Попович обиженно хмыкнул и вновь ринулся в горнило ожесточенной битвы с жаренными перепелами.

— Совсем с ума сошел… — покачал головой Добрыня. — Эдак скоро на собственную тень будет с самострелом кидаться.

Владимир задумчиво отхлебнул вина, унизанные перстнями пальцы непроизвольно теребили чуб.

— Иногда его верность меня пугает… — сказал он тихо. — Слыхал я байку про одного верного пса…

— Что за история? — оторвался от тарелки Муромец.

— Грустная сказка, — Добрыня изящными движениями отделил куропаточью ногу, обмакнул в горчицу. — Про старого волхва и его собаку. Рассказать?

Муромец кивнул, тут же опрокинул в бездонное пузо полкувшина пива и уселся поудобнее, попутно спихнув с лавки кого-то из бояр. Попович тоже пододвинулся поближе, многие из сидевших за соседними столами тоже стали потихонечку приближаться к рассказчику. Владимир откинулся в кресле, пристроив чашу на подлокотник и устало прикрыв глаза.

Добрыня дождался, когда внимание слушателей достигнет наивысшего накала, и неспешно начал рассказ.

— Жил-был старый мудрый волхв. — молвил он негромко, чтобы за соседними столами невольно поутихли, прислушиваясь. — И был у него верный пес. В свое время старый ведун заметил на улице голодного, замерзшего щенка, пожалел его, взял домой, обогрел, накормил да и оставил жить у себя. Щенок вырос, превратился в большого, сильного, умного пса. Он души не чаял в старом волхве, сторожил его дом, оберегал от ночных татей, смело бросался на тех, кому не посчастливилось обидеть старика. Волхв тоже любил пса, отдавал ему лучшие куски со своего стола, холил и лелеял…

— Замечательная сказка, — довольно прогудел уже слегка захмелевший Илья. — На этом можно и остановиться — люблю, когда все хорошо кончается…

— Могу и закончить, — пожал плечами Добрыня. — Да только сказка от этого лучше не станет, потому как если бы все было так хорошо и прекрасно, то ее вообще бы не было.

— Ладно, давай, сказывай дальше, — махнул рукой Илья, скорчив недовольную рожу. — Просто я тебя знаю — у тебя в конце рассказа всегда либо все умирают, либо женятся, а это один хрен — одинаково нудно.

— Замолчи, Илья, — Алеша беззлобно ткнул старого богатыря в бок. — Уж в этом сказе герои точно не переженяться…

Громовой хохот огласил Золотую Палату, вздрогнули потолочные балки, колыхнулось пламя светильников. Улыбнулся даже Владимир — одними губами. Он знал, чем заканчивается сказка.

— Смех смехом, — Добрыня обмыл всплеск веселья добрым глотком стоялого меда, — а между тем жили волхв и пес душа в душу, без обид и раздоров… Но вот со временем стал старик замечать, что с собакой твориться что-то неладное. То лай поднимет среди ночи, то рычит на прохожих из-за плетня… Раньше приходили к волхву люди за советом али какой другой помощью, а то и просто проведать мудрого старца, и пес всегда встречал приветливо и дружелюбно тех, кто являлся с чистым сердцем. А теперь никто не отваживался заглянуть к старому волхву, не прихватив с собой палки поувесистей, потому что пес взял странную привычку кидаться на всех входящих без разбору, сначала просто хватая за ноги, а потом принялся кусаться уже всерьез…

— С ума сошел, — буркнул Илья. — Али взбесился.

— Заткнись ты! — шикнул на него Алеша. — Ну и что дальше то было?

Добрыня отхлебнул еще меда, подождал, пока отрок наполнит чашу до краев, и только тогда продолжил рассказ.

— Долго думал старый волхв, что же случилось с верным другом. Думал-думал, да только чужая душа, как известно, потемки…

— А тем более собачья, — поддакнул Муромец. — Продолжай.

— Продолжаю, — недовольно скривился Добрыня. — А еще раз перебьешь…

— Не буду, не буду! — замахал руками Илья. — Давай, не тяни кота…

Добрыня собрался с мыслями, вздохнул, в вновь повел плавную нить рассказа.

— Одно было ясно мудрому старцу: если раньше пес бросался только на тех, кто явился со злом в душе, то теперь он бросался на всех подряд. Что двигало им? Ревность? Или просто теперь он видел врага во всяком ЧУЖОМ?

— Совсем как наш Велигой… — прошептал Муромец и тут же зажал рот ладонью.

Но Добрыня не обратил на это внимания.

— Долго старый волхв не решался ничего предпринять — пес был ему дорог, как родной. Но когда зверь однажды чуть не загрыз человека…

Богатырь отхлебнул из чаши, утерся поданным рушником, и быстро, на одном дыхании закончил.

— И тогда старый волхв выгнал его из дому.

На мгновение воцарилось молчание. Муромец ошеломленно хлопал глазами, донельзя удивленный таким странным концом, Попович крепко приложился к кружке, и лишь Владимир все так же неподвижно сидел полуприкрыв глаза и задумчиво водя пальцем по ободку чаши.

— И это все? — разочарованно вымолвил наконец Илья. — Тьфу ты, Добрыня, ну и сказочки у тебя…

— Не я ее сочинил, — пожал плечами богатырь. — Рассказал все, как слышал.

— Странная сказка… — медленно проговорил Владимир, поднял чашу и вновь поставил на подлокотник, едва пригубив ароматной влаги. — И грустная. Как жизнь…

— Тьфу!!! — Илья шарахнул кружкой по столу, аж посуда подпрыгнула и столешница возмущенно загудела. — Да когда это жизнь грустной была? Тьфу! Кто это такое сказки сочиняет?

С другого конца палаты отчетливо донесся скрип открываемых дверей, там возбужденно загомонили. Владамир заметил, как настороженно обернулся Добрыня, а двое «кречетов», до того скрывавшихся в тени у стен, быстро и плавно переместились поближе ко входу. Князю показалось, что в одном из них он узнал Велигоя.

Верный пес как всегда на чеку, охраняет покой хозяина…

— Нет, ну кто ж это такую глупость удумал? — возмущался меж те Илья. — Кто такие вредные сказы выдумывает? Изловить бы мерзавца, да треснуть хорошенько промеж рогов, чтобы дурь повылетела…

Добрыня, не оборачиваясь, сделал странный жест, напряженно выглядывая сквозь чад факелов, что же происходит у дверей. Затем медленно повернулся к Муромцу.

— Вот ты сейчас поди, и тресни, — хмыкнул он, кивнув за спину, в сторону дверей.

Илья вгляделся в мелькание человеческих фигур и огненных сполохов и лицо его вдруг начало медленно вытягиваться, широко распахнувшиеся глаза разом порастеряли и пьяный угар и боевой задор.

— Нда-а-а-а… — только и протянул он задумчиво.

В Золотую Палату вошли двое.


Велигой ловко обогнул последнюю с этого края палаты лавку и в два быстрых шага оказался возле входа, став так, чтобы исключить всякую возможность мгновенного прорыва. Взведенный самострел недвусмысленно покачивался в руках тиверца, рассеянно шаря булатным острием тяжелого болта в направлении дверного проема. Велигой удовлетворенно отметил, что еще двое «кречетов» так же быстро и неслышно приблизились с права и слева.

Нежданные гости на миг застыли на пороге, лица обоих скрывались в игре теней. Велигой всеми фибрами ощущал исходившую от них грозную мощь… и было еще что-то, странно знакомое, тревожное, но вместе с тем не враждебное. Воевода «кречетов» застыл на пути ночных путников непоколебимой скалой, всем своим видом изображая глухую неприступность. Те быстро и, как показалось Велигою, недоуменно переглянулись, потом быстро шагнули на свет, и тиверец сжался, как готовая к броску гадюка.

— Это что, теперь в Киеве всегда так гостей встречают? — молвил тот, что пониже с явным южным выговором.

Он был в просторной темной охотничьей одежде и с нелепым ромейским беретом, лихо сдвинутым на ухо. Небрежно наброшенный на плечи плащ не скрывал рукояти короткого меча у пояса, а в рукавах и за голенищами шнурованных сапожек, несомненно, тоже скрывалось несколько острых и опасных штучек. Темно-серые глаза на смуглом выбритом лице смотрели прямо и чуть настороженно.

Велигой со вздохом облегчения опустил самострел и дал знак своим людям, что опасности нет.

— Да, нашли время… — пробормотал он. — Тут Ящер знает, что твориться, не хватало только вас и ваших шуточек с появлениями ниоткуда.

Человек в берете ухмыльнулся, расстегнул пряжку плаща и критически оглядел подол на предмет наличия излишков пыли.

— Мои ребята, между прочим, — молвил Велигой сурово, — имеют приказ стрелять на поражение во все подозрительное, без предупредительного окрика.

Второй из вошедших коротко рассмеялся, весело тряхнув роскошной гривой темных волос, в черных глазах блеснули кровавые отсветы факелов, на мгновение превратив человека в нечто жутковатое. Черноглазый сбросил с плеча длинный толстый чехол — изнутри прозвучало нечто до странности мелодичное. За спиной на миг блеснуло полировкой навершие меча, но длинный плащ мгновенно поглотил этот взблеск темными складками, бархатисто зашуршал по грубой черной коже, составлявшей то ли доспех, то ли просто одежду ночного воителя. Черноглазый казался моложе своего спутника, несмотря на бросающуюся в глаза седую прядь на левом виске. Велигой знал, что так оно и было, но затруднился бы сказать, кто из этих двоих более опасен.

— Под всем подозрительным, — на всякий случай уточнил тиверец, — подразумевается все, что движется к княжьему терему с явными попытками остаться незамеченным.

— Тьфу, утомил, — буркнул крепыш в берете, сдирая через голову налучь с длинным луком неизвестного изготовления. — Мы так и будем стоять в дверях под прицелом твоей катапульты? Предупреждаю, здесь так пахнет жратвой, что эта плевательница меня вряд ли остановит… надолго.

Велигой с усмешкой закинул самострел на плечо, кивнул «кречетам», чтобы возвращались на боевые посты, и повел ночных гостей вглубь палаты. На полпути тиверец поймал за рукав пробегающего гридня.

— Дуй к князю, — молвил он быстро и властно, — и доложи, что на почестен пир прибыли Ратибор Теплый Ветер и Волк.

Глава 5

Трое витязей под нестройный гул сотен глоток прошествовали в дальний темный угол палаты, уселись за одиноко притулившийся к стене столик, не пользовавшийся популярностью у пирующих ввиду удаленности от центра событий и потому почти всегда пустовавший. Подбежавшие отроки приволок здоровенного осетра в молоке, кувшин ромейского вина и бочонок пива. Велигой краем глаза приметил, как посланный им гридень взбежал к княжьему столу, поклонился Владимиру и вытянувшись по стойке «смирно» отчеканил то, что было велено передать. Князь кивнул, окинул палату быстрым взором, лишь на мгновение задержавшись на притулившихся в уголке витязях, отхлебнул из чаши и что-то сказал Добрыне. Тот пожал плечами, тоже отыскал глазами дальний столик и вновь уставился в тарелку. Муромец что-то оживленно втолковывал Поповичу, который меж тем наполнил полный кубок меда и недвусмысленно поднял чашу в сторону вновьприбывших. Ратибор кивнул, отсалютовав своим кубком, Волк приветливо махнул рукой.

— Что-то Муромец на тебя как-то сердито смотрит, — молвил Велигой черноглазому витязю. — Что ты там с ним не поделил?

— Да Ящер его знает, — пожал плечами Волк. — Я с ним не ссорился. Вроде бы. В конце концов, я ж не самоубийца…

— Да ладно, — отмахнулся от тиверца Ратибор. — Мало ли из-за чего старик расстроился. С ним это бывает, особенно когда переберет лишку…

Велигой хмыкнул, достал из-за голенища длинный кинжал и занялся расчленением осетра. Некоторое время ели в молчании, если не считать отчетливого хруста за ушами Ратибора, который налегал на съестное за целый полк, что быстро привело к безвременной кончине несчастного осетра, которого, впрочем, тут же сменил немаленький такой кабанчик.

— Между прочим, я ожидал увидеть вас раньше, — молвил Велигой, когда с предварительным насыщением было покончено. — Задержались, ребята.

— Мы не могли явиться раньше, — пробубнил Ратибор с набитым ртом. — Сам знаешь, сейчас время такое… Все по печкам разлеглись, ищи-свищи по всей Руси… Я Волка седмицу по Таврике с собаками разыскивал, хорошо Микула напомнил, где его можно поймать. Ты представляешь, нашел его в том домике на лиманах, ну, помнишь, я рассказывал, который мы за тридцать гривен для него в свое время сторговали. Умора, да и только! Обнаружился наш певец дожигающим последнюю свечку, — лень было смотаться до Корсуня! — в окружении груды пустых бутылок и разбросанных листков с какими-то его каракулями… Ну и, разумеется, с лютней в зубах. А вокруг хибары — горы битых упырей!

— Я те дам, каракули! — обиженно воскликнул Волк. — Между прочим, там было несколько неплохих вещиц, да только половину ты не разобравшись, отправил в печку на растопку. А упыри… тьфу, мерзость… ага, и Велигой со мной согласен… расплодились, Ящер их подери. Этой весной столько народу в лиманах утопло — жуть. Кое-кого я вытащил, да только разве за всеми углядишь… И чего их туда несет? Проведали, дурачье, что там в окрестностях соль дармовая — бери, да продавай, вот и перли, как гуси на водопой… А потом вот и живи — в одной руке меч, в другой лютня…

— Ладно, не кипятись, волчара, — ухмыльнулся Ратибор. — Тебя никто тогда не заставлял торговаться из-за этой халупы…

— Так ведь для хорошего человека старались! — фыркнул Волк, прицеливаясь глазом на кабаний бок.

Велигой слегка постучал кружкой по столу, и взгляды собеседников обратились к нему.

— Ладно, все это очень интересно, — молвил Волчий Дух с нажимом, — Да только тут у нас тоже такая коляда твориться, что упыри по сравнению с ней — так, мелкие пакостники.

— Мы уже кое-что слышали, — сказал Волк, внимательно глядя на тиверца. — Потому и въехали в город без особого шума, чтобы не привлекать лишних взглядов. Ты еще не разобрался, кто за всем этим стоит?

— Если бы… — Велигой сумрачно отмахнулся, пригубил пивка. — Я уверен пока что только в одном: за всеми нападениями стоит одно и то же лицо. И что бы там не говорили остальные, думаю, что тут дело посерьезнее, чем чьи-то личные счеты с князем.

— Думаешь, лапа тянется из Царьграда? — задумчиво молвил Ратибор.

— Почти наверняка.

— Но вряд ли они управляют всем этим оттуда, — покачал головой Волк. — Даже самый могучий колдун не сможет уследить за всем при помощи одной только волшбы. Значит…

— Значит, врага надо искать где-то здесь. — Велигой сделал большой глоток, отхватил от несчастного кабанчика большой ломоть.

— Думаешь, в Киеве? — с сомнением промолвил Ратибор.

— Опять же, почти наверняка.

— Хм-м-м-м-м… — стрелок в задумчивости оттяпывал от кабанчика кусок за куском и машинально отправлял в рот.

— Трудно подступиться, — сказал Волк медленно. — Мы не можем прямо вот так вот взять и вломиться на ромейский посольский двор да прихлопнуть посла, пока не раздобудем хоть каких доказательств, что это его рук дело…

— А он может быть и вообще тут ни при чем, — Ратибор напряженно думал, при этом кабанчик стремительно уменьшался.

— Ну, в это как раз я не шибко-то верю, — Велигой прикончил кружку и налил еще. — Все они как один — лазутчики. Я могу хватать их, когда они подбираются достаточно близко, но у меня просто нет возможности уследить за тем, что происходит на посольском дворе или где у них там логова, гнездышки, лежбища… тьфу. Постоянно приходится останавливать беду в самый последний момент, а делать это вечно — никаких сил не хватит.

— Был я тут не так давно в Царьграде, — кабанчик кончился, и Ратибору ничего не оставалось, кроме как поведать надуманное за время трапезы. — Странные они там какие-то стали… В начале осени разразилась жуткая гроза, так после нее ихние волхвы… то бишь маги на белый свет дни напролет не вылезают, а вокруг их башен аж воздух трещит. Не понравилось мне это тогда, ох не понравилось… З-з-з-зараза, да где ж этот отрок, я ж еще голодный…

— Лопнешь! — фыркнул Волк. — Ладно, это все хорошо… вернее, плохо, но Велигой, мы-то за каким лешим тебе понадобились?

— Ну я ж говорю, — досадливо сморщился тиверец, — мне не хватает глаз и ушей в городе. «Кречеты» слишком приметны, Ящер все это побери… У меня есть отдельный отряд, подобранный из младших Перуновых волхвов, они способны учуять любую волшбу и сражаться с колдунами, но на тайные дозоры у меня просто не хватает людей. Сам я постоянно торчу при князе, распугивая своей порезанной рожей честной народ… а княже мне за это давеча еще и по шее надавал, мол, корчу из себя чудо-юдо морское… а что мне еще прикажете делать? И как назло — стоит на миг отвлечься, как тут же что-то происходит. Сегодня утром на улице чуть парнишку малолетнего не пристрелил — его какие-то шалопаи нетесанные прямо перед княжьим конем сквозь оцепление пропихнули. В общем, еще полгода такой службы, и я сойду с ума к Ящеровой матери.

Ратибор сочувственно кивал, Волк в глубокой задумчивости потирал подбородок.

— Вдвоем, боюсь, можем всюду не управиться, — промычал он. — Тут работы на сотню человек…

— А может, и управимся, — глаза Ратибора загорелись. — Если следить только за посольским двором, как за главным логовом неприятеля…

— Который может вполне оказаться мнимым, — буркнул Волк. — Может быть, мы просто слишком не любим ромеев, и потому валим на них все мыслимые и немыслимые грехи?

— Ага, а ты можешь предложить что-нибудь более похожее на правду? — оскалился Ратибор.

Волк покачал головой, и стрелок оскалился еще шире, мол, вот видишь…

— Ладно, — молвил наконец черноглазый воин. — Раз ничего лучше придумать не можем… так тому и быть.

Велигой благодарно сжал ему руку, Волк улыбнулся в ответ улыбочкой «не пропадем!», и в этот момент отрок притащил-таки большую супницу с ухой. Стрелок уже потянулся к ней, когда из нестройных рядов пирующих раздался чей-то сильно подпитый голос:

— Ратибоо-о-о-ор!!!

— Который из двуу-у-у-у-ух?! — откликнулся лучник, донельзя раздраженный таким грубым вмешательством в такой ответственный момент.

— Который новгородец! — донеслось в ответ.

— Это не к нам, — стрелок подхватил-таки супницу и с наслаждением вдохнул ароматный пар. — Ну что за ерунда такая! Вечно нас путают… Два Ратибора на одном пиру — это же Ящер знает, что такое! А ведь мы с новгородцем совсем, ну совсем не похожи.

— А вот это уже к нам, — хмыкнул Велигой, глядя в сторону княжьего стола, откуда торопливо приближался гридень — князь не изволил возвышать голоса, когда надо было просто кого-то позвать.

— Ну вот… — Ратибор разочарованно шарахнул ложкой по столу. — Ну как всегда…

Запыхавшийся гридень возник у стола и не тратя время на то, чтобы отдышаться, быстро отбарабанил:

— Ве… ликий… князь… уффф… изволит звать… сильномогучего Во… олка… дабы усладить… усладить слух свой… его… пением…

— Эх ты, как завернул, — ухмыльнулся черноглазый воин. — Ко мне и на Туманных Островах так не обращались. Ну чтож, пойду услаждать слух…

Он поднялся, вытащил из чехла изящную лютню — диковинна для Руси, песни которой мало подходили под звучание сего инструмента — и кивнув друзьям (Ратибор облегченно вздохнул и запустил ложку в густое варево), двинулся к княжьему столу.

— Сейчас Волчара споет… — блаженно закатив глаза молвил стрелок. — Страсть как люблю его слухать…

Велигой тоже поднялся, хлопнул Ратибора по плечу. Во время всякого рода выступлений, когда внимание присутствующих полностью отдано исполнителю, особенно нужда бдительная, надежная охрана. Стрелок остался один расправляться с ухой. Что, впрочем, вовсе не вызвало у него недовольства.


Волк спокойно и неторопливо приблизился к княжьему столу, поклонился низко, но с достоинством — не сам пришел, пригласили. Князь некоторое время не спеша рассматривал его, полуприкрыв глаза и медленно отхлебывая из чаши. Волк встретил взгляд Владимира со спокойным почтением, ожидая.

Князь поставил чашу на стол, поудобнее устроился в кресле.

— Давно тебя не видели здесь, воин-певец, — молвил он, продолжая внимательно изучать гостя.

— У каждого в этом мире свои пути-дороги, — пожал плечами Волк. — Видно, мой путь некоторое время пролегал мимо твоего двора, княже.

— А жаль, — Владимир пригубил вина. — Твой голос тешит мой слух, а твои воинские подвиги сами по себе достойны песни.

— О том не мне судить, — вновь пожал плечами певец. — И песни, и подвиги имеют могут быть оценены лишь сторонним взглядом.

Владимир кивнул.

— Ты прав, — молвил он. — И потому я был бы не против послушать что-нибудь новое.

— Я твой гость, княже, — ответствовал витязь. — И твое слово здесь — закон.

— Я прошу тебя не на правах хозяина, и даже не волею Великого Князя, — покачал головой Владимир. — Я прошу тебя просто как человек, чью душу трогают твои песни. Как один из многих.

Волк поклонился.

— Это для меня еще большая честь.

Князь кивнул, сделал широкий жест, и для гостя тут же освободили место за столом. Волк отрицательно покачал головой, лихо перекинул через плечо ремень лютни, быстро пробежал пальцами по струнам, проверяя настройку. Лютня откликнулась чистыми глубокими переливами, и певец удовлетворенно улыбнулся. В палате меж тем потихоньку стали умолкать голоса пирующих, вдруг стало очень тихо.

— Чтож, — ясно прозвучал в этой тишине голос Владимира. — Потешь нас, воин-певец, чье искусство равняют с божественным даром вещего Бояна.

Волк задумчиво взглянул на князя, потом лицо его вдруг озарилось лучезарной улыбкой.

— Подожди, княже, — сказал он, поправляя ремень лютни. — Возможно, я придумал кое-что поинтереснее…

Он направился к дальнему концу стола, где в окружении вельмож и богатырей восседал старый Боян, любовно положив на колени сладкозвучные гусли. Волк наклонился к великому певцу, они о чем-то зашептались. Боян кивнул, перехватил гусли, быстрые пальцы извлекли из серебра струн несколько звуков. Волк с отрешенным видом крутил колки лютни, струны плавно гудели меняя тона. Взгляды всей палаты заворожено следили за двумя искусными творцами чарующих звуков, гадая. что же задумал Волк. Даже Владимир подался вперед, с возрастающим интересом наблюдая за певцами.

Волк, наконец. удовлетворенно хмыкнул, быстро извлек несколько звуков, кивнул с довольным видом, они с Бояном вновь зашептались.

Гости хранили мертвое молчание — слышно было даже, как во дворе терема топчутся у коновязи лошади. На глазах у всех происходили загадочные приготовления к великому таинству, имя которому — музыка.

Боян быстро перебирал струны, Волк что-то говорил ему, тот кивал или переспрашивал, вновь извлекал из звонкого дерева мелодичные переливы звука. Владимир уже начал ерзать от нетерпения. но торопить не решался — певцы лучше знают, как им делать свое дело.

Наконец Волк и Боян, похоже, пришли к согласию. Воин-певец отошел чуть в сторону, вновь поклонился князю, а потом и всей палате на четыре стороны, выждал, когда тишина вокруг достигнет наивысшего напряжения, и тронул серебро струн…

Тончайший перебор возник из пустоты, возвысился, наполнил палату чередой волшебных звуков. Волк выводил мелодию, пальцы порхали по грифу неуловимыми, изящными движениями. Серебристые переливы набирали силу, заполняли тишину палаты, и когда непрерывно возрастающая мощь их достигла некой неуловимой черты, в ее поток вдруг уверенно и твердо вступили гусли Бояна. Две темы слились в одну, стали единым целым, заполнили пространство Золотой Палаты, и игра теней вторила мерному дыханию океана звуков.

И вот в искусном плетении дивной музыки появился новый узор — в ткань мелодии вплелся сильный, чистый голос Волка, возвысился, взвился к потолку, всколыхнул пламя лампад…

Ой да едет Олег во чисто во поле

Ой да ищет Олег лютой смертушки

А колчуга-броня во тройне тяжела…

Боевого меча не подъемлет рука…

Вся палата — именитые гости, богатыри, вельможные бояре и сам Великий Князь заворожено застыли, внемля голосу певца…

Мать-земля, сбереги, помоги…

Ветер-отец, ясно солнце-брат,

Гой еси, да ты с плеча не руби…

Степь, ковыль, да багровый закат…

Илья Муромец замер с поднятой кружкой, так и не успев донести ее до рта… В темноте у дверей палаты блестели остановившиеся глаза Велигоя… Добрыня осторожно оперся подбородком на руку, боясь скрипнуть столешницей… Ратибор Теплый Ветер упустил ложку в супницу с ухой. но это его мало волновало… Алеша Попович смотрел на певца восторженным взором, машинально оглаживая навершие сабли…

Там за темной рекой Ярополкова рать

Там за далью лесной золотой Киев-град

Ни успеть, ни забыть, ни отдать, ни забрать,

Только степь, да ковыль, да багровый закат

«Нет… — отрешенно подумал Владимир, — Не так. Или все-таки ИМЕННО так? Олег пал не потому, что стремился чего-то достичь. Как раз наоборот… Ему бы никогда не удалось то, что сумел я — он был по-другому скроен. Как и Ярополк. Но в том как раз была та лютая жажда действия, которой не хватало только одного: умения достигать цели. Потому-то у Ярополка и шло все наперекосяк… и это в конце концов привело его к бесславному, безумному концу. Он заслужил это. Хотя бы за смерть Олега. Который, пожалуй, тоже заслужил смерть именно такой, каковой она и настигла его… Или нет? Или это я безумен, и у меня на руках кровь ОБОИХ моих братьев?»

Лютый час, солнце вдрызг, поле в крик

Ветер в бег… только кровь и булат

Бой — не бой, смерть — не смерть, крик — не крик

Только боль, да багровый закат…

«Нет! Не я виноват в смерти Олега. Он пал глупо, бесславно, в том самом бою, который и боем-то не был, умер смертью, которая не смерть, а срам один… Потому что слишком верил брату, не зная, на что способен Ярополк в своей безумной жажде власти… Полной власти. Но не столь же ли безумен и я сам?…»

Что с тобой, мать-земля? Не грусти… Отпусти…

Солнце-брат, озари утомленную Русь

Тот, кто должен — возьмет, тот кто верен — простит

На разрыве времен я стоять не боюсь…

«О чем это он? Что хочет этим сказать? Неужели вещим взором певца прозревает дальше, глубже? Неужели предстоит что-то… Что-то другое. Что-то небывалое и потому пугающее… О ЧЕМ ПЕСНЯ ЕГО?…»

Что ж теперь? Не сбежать, не уйти…

Ветер, пой! Ну чему ты не рад?

Что мы встретим на этом пути?

Только степь. Да багровый закат.

Голос певца умолк. Но музыка осталась, наполняя воздух замирающими переливами. Все тише… Тише… Тише… А потом исчезла и она, и никто не сумел уловить мгновения, когда звук сменился тишиной.

Волк опустил лютню, под гробовое молчание поклонился гостям и князю. Владимир смотрел на певца остановившимся взором, не в силах вымолвить ни слова. В тишине шумно вздохнул Илья, послышался булькающий звук — старый богатырь прочищал мозги пивом, основательно приложившись прямо из горла. Добрыня едва заметно качал головой. Волк заметил, как на другом конце палаты Ратибор из своего угла сделал недвусмысленный жест, постучав пальцем по лбу. Воин-певец переглянулся с Бояном, старик ободряюще кивнул — мол, все в порядке, так оно и надо. Волк облегченно вздохнул.

Владимир наконец вновь обрел дар речи.

— Да-а-а… — протянул он, и только сейчас понял, что надолго задержал дыхание. — Странная песня. Странная… и тревожная. Совсем не похожа на те, что поет Боян.

Волк заглянул князю прямо в глаза. И в этих глазах прочел то, чего Владимир никогда не решился бы произнести вслух.

— Я пою так, как душа велит… — молвил воин-певец. — Кому-то это по нраву, кому-то — нет. Но по другому я не могу. А вернее, просто не хочу.

Владимир молча кивнул.

— Чтож, — молвил он, выдержав томительную паузу. — Потешил ты почестен пир. Еще как потешил…

Князь встал. Отроки подали ему большую братину, до краев полную стоялым медом.

— Прими в благодарность, певец. — Владимир протянул братину Волку.

Тот с поклоном принял, поднял над головой, повернулся к гостям.

— Здрав будь во веки князь Владимир стольнокиевский! — возгласил певец в полной тишине.

И тишина лопнула.

Грянула громовая здравица, гости зашевелились, загомонили, вновь зазвенели кубки, затрещали под могучими телами лавки. И под этот шум Волк одним духом осушил братину, не глядя сунул ее в руки подбежавшему отроку, поклонился князю и Бояну, и быстрым, твердым шагом направился в дальний конец палаты, к Ратибору.

Владимир долго смотрел ему в спину, глядя, как под черной кожей куртки перекатываются тугие мускулы, потом перевел взгляд на Бояна, но старый певец уже вновь сидел в полудреме, поглаживая тонкими пальцами темное дерево гуслей…



home | my bookshelf | | Небо в огне |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу