Book: ПСС



ПСС
ПСС

Всеволод Емелин

ПСС

Виктор Топоров  Бродский оставил, Лосев поворошил, а Емелин подобрал и разжёг!


ПСС

Стоит признать Емелина поэтом, как моментально и автоматически приходится провозглашать его Первым Поэтом. Первым Поэтом Москвы, это уж как минимум. Первым по таланту, мастерству, серьёзности и значимости высказывания, масштабности и эмоциональности общественного отклика.

Со Всеволодом Емелиным, только что выпустившим первое «Избранное», да ещё в твёрдом переплёте, всё непросто.

Начиная с названия новой книги (не вынесенного, впрочем, на обложку) — «Челобитные».

Формально это название «отвечает заданной теме», ведь Емелин вечно на что-то жалуется.

Чего-то далеко не всегда внятного и ему самому просит.

Кланяется в пояс.

Кланяется до земли.

Бьёт челом.

Фактически же — неукоснительно придерживается принципа «не верь, не бойся, не проси».

Принципа, если кто забыл, арестантского.

Емелин и есть арестант.

Арестант по жизни.

Кланяться ему западло.

Разве что в издёвку.

В издёвку над поэтическими «бугром», литературным «опером» и политическим (или капиталистическим) «кумом».

В издёвку над Онтологическим Собеседником.

Емелин кланяется — но так, чтобы ему за это непременно дали в зубы.

Желательно — ногой.

Ногой в сапожище.

В сапожище, которым, если кто забыл, нельзя в душу.

А только — в зубы.

С Емелиным ведь ещё не больно-то понятно главное: поэт он или нет.

То есть вроде бы и поэт, но стоит признать Емелина поэтом, как моментально (и автоматически) приходится провозглашать его Первым Поэтом.

Первым Поэтом Москвы, это уж как минимум.

Первым по таланту, первым по мастерству, первым по серьёзности и значимости высказывания, первым по масштабности и эмоциональности общественного отклика.

А ведь у нас Первого Поэта нет.

И быть не может!

Отсутствует соответствующая вакансия.

Она опасна, если не пуста.

Месту сему пусту быти!

Или пусть будет Первым Поэтом Айзенберг.

Или Львовский.

Или Херсонский.

Или львовский Айзенберг.

Или херсонский Айзенберг.

Или какое-нибудь Кулле со Степановой.

Или просто Пуханов.

Или совсем Сваровский.

На самый худой конец Воденников.

Кто угодно, только не Емелин!

А почему, собственно, не Емелин?

А потому что он вообще не поэт!!!

Ну разве что…

Утверждающие, будто Емелин не поэт, окружили нашего арестанта тройным санитарным кордоном.

На первом КПП его замалчивают, игнорируют, третируют, бойкотируют, в крайнем случае на него грозно шикают: «Тебя тут не стояло!»

А вас — стояло???

— Стояло нас, конечно, стояло, — в живой очереди, и по записи, и по знакомству!

Стояло вас как в метро в час пик.

На втором КПП лемму «Емелин не поэт» пытаются доказать как теорему.

Разложить стихи по косточкам.

И со вкусом схрумкать.

Но откуда возьмётся вкус???

Здесь за дело берутся блондинки.

Дипломированные блондинки.

«Защитившиеся» блондинки.

И одна из них, именующая себя почему-то Сизой Голубкой, лепечет жалкий вздор про перебои ритма в четырёхстопном амфибрахии; а другая — Сивка-Бурка, которой тоже, увы, не дано стать вещей кауркой, — уничижительно разбирает образную систему, на каждом шагу сбиваясь на разговор о политкорректности…

С перебоями ритма (а вернее, конечно, с нарушением ритмических ожиданий) как раз интересно.

Емелин — вслед за ранним Заболоцким и Еленой Шварц — сознательно пользуется этим средством эмфазы, причём в тех же целях, что и его знаменитые предшественники.

Перебой ритма «встряхивает» читателя или слушателя, заставляя его осознать «неправильный» стих как исключительно важный.

С образной системой у Емелина вроде бы тоже всё в порядке: нож Мекки он сравнивает не с акульими зубами (как было у Брехта), а с победитовыми резцами циркулярной пилы и пишет далее:

Не пугай высокой крышей,

Ментовской или чеченской,

Он ножом тебя распишет,

Как Рублёв собор Успенский.

У крутого ствол под мышкой,

Он рулит на «Мерседесе»,

Но сверкнёт, как фотовспышкой,

Своей финкой Мекки-Мессер.

Это уже не метафорика, а метаметафорика — во вкусе раннего Пастернака, Парщикова и Ерёменко (творческую линию третьего из них Емелин, кстати, отчасти и развивает, хотя вообще-то повлияли на него многие).

И не надо придираться к «пушкинскому» сбою ритма на слове «своей»!

Во-первых, он действительно пушкинский, а во-вторых, сверхсхемное ударение на слог «-ей» передаёт стремительный свист «победитового резца» — и тем самым пугает (парализует) жертву (читателя или слушателя).

Уж поверьте, не надо быть Бахытом Кенжеевым, чтобы «поправить» ритм, заменив «свою финку» «острой» или «быстрой».

Надо быть Емелиным, чтобы — ради парализующего эффекта — этой правкой погнушаться.

Но ведь Емелин не поэт, не правда ли?

Вы ещё не забыли, почему он не поэт?

Потому что в противоположном случае его поневоле пришлось бы провозгласить Первым Поэтом.

Ах да, остаётся ведь и упрёк в неполиткорректности!

Но где это, интересно, вам попадалась политкорректная поэзия?

У Алексея Цветкова-старшего?

И то ведь нет («С Жижеком тоже проститься пора»).

С политкорректностью, пожалуйста, не в поэзию, а в собес!

Емелин с лёгкостью прошёл первый кордон, прорвавшись к относительно массовому читателю, и обошёлся с Сивкой-Буркой на втором КПП, как Эдип со сфинксом в фильме у Пазолини.

То есть взял за шкирку и грохнул оземь.

Но на третьем КПП «истинные поэты!» уже изготовились к встрече с дерзким самозванцем.

Здесь выкатили тяжёлое орудие — газету «Коммерсантъ».

Здесь командовать расчётом назначили скверного стихотворца, но временами вменяемого и даже остроумного критика — Григория Дашевского.

Забил заряд он в пушку туго.

И думал: «Угощу-ка друга!»

Друга Емелина.

Или брата Емелина?

Но «не брат я тебе» — словами Данилы Богрова наверняка ответил бы Дашевскому если не сам Емелин, то его объективный коррелят, то бишь лирический герой.

Дашевский рассудил так: нет, Емелин вообще-то поэт, но поэт низшего порядка, а значит, всё-таки не поэт вовсе!

Ну или совсем чуть-чуть.

А почему ж низшего порядка?

Потому что «его стихи — это рассказы об обиде».

И далее:

«Реальность, с её ваххабитами, «белыми колготками», украинскими гастарбайтерами, нужна ему не сама по себе, а чтобы сказать родной, воспитавшей его, «высокой культуре» — мама, почему ты такая строгая на словах и такая слабая в жизни? Почему жизнь устроена не так, как ты говорила? »

«Стихи — это рассказы», — отмечу я a propos.

Неужели в «Коммерсанте» отменили из-за кризиса институт копирайтерства?

Но дело, разумеется, не в этом.

Выбрав в качестве средства «опустить» поэта «обиду», заряжающий явно промахнулся.

Ведь его работающая на понижение казуистика применима в равной мере и к стихам Емелина, и, допустим, к творчеству великого флорентийца.

Разве «Божественная комедия» не написана как «перечень болей, бед и обид»?

Прежде всего «обид»?

Да и как быть с тем же Маяковским?

Или с Блоком?

Или с Цветаевой?

Разве обида на мир (порой перерастающая в обиду на Создателя) не есть имманентное свойство поэзии?

Разве не есть её, поэзии, перманентное агрегатное состояние?

Если, конечно, речь не об Айзенберге с Кулле и с каким-нибудь Драгомощенко в придачу…

Но ведь речь не о них!!!

Западная Европа поверила Теодору Адорно: поэзия после Освенцима невозможна.

Поверила с четвертьвековым опозданием — самоубийство автора «Фуги смерти» Пауля Целана (символический прыжок с моста Мирабо в Сену 20 апреля 1970 года) подвело под западноевропейской поэзией окончательную черту.

В Латинской Америке, в Чёрной Африке, даже в США дело обстояло всё же несколько по-другому.

А в СССР?

А в России?

Аналог адорновского поэтического Освенцима у нас есть.

Но это не ГУЛАГ.

Это Бродский.

Поэзия на русском языке стала невозможна после Бродского.

На два-три поколения, это уж как минимум.

(Но кто сказал, что «проклятие Адорно» бессрочно или хотя бы действенно на больший срок?)

Емелин: «Это всё в рамках меньшинств по получению ими всё больших привилегий, в рамках неравенства меньшинств по отношению к большинству!

А) Эти люди требуют к себе любви.

Б) Они нелюбовь к себе требуют расценивать как преступление.

Есть люди, которые изображение на картинке пьяного русского расценивают как оскорбление и русофобию — не от большого ума, конечно. Есть стигматизированные меньшинства, которые в этом дружны, которые требуют привилегий для себя по сравнению с большинством как якобы пострадавшие.

Они откуда-то берут немалые средства для пропаганды своей культуры, и уже вопрос становится не просто о терпимости, но о любви к этим странным существам…

Пока ещё нелюбовь к ним не считается преступлением, но она уже считается серьёзным нравственным изъяном…»Читать дальше

Если вся западноевропейская поэзия (по слову У.Х. Одена, адаптировавшего мысль Адорно для непросвещённого слуха) не смогла спасти ни одного еврея от газовой камеры,

то поэзия и поэтика Бродского просто-напросто отправила в деревенскую русскую печь всё написанное или могущее быть написанным его современниками (как старшими, так и младшими, не говоря уж о сверстниках), соотечественниками и соплеменниками, — понимая последний термин как строго в этническом, так и расширительно в культурологическом плане.

Почему так произошло — тема для отдельного академического исследования, каких я не провожу в принципе; но любому понимающему или хотя бы воспринимающему стихи человеку ясно, что дело обстоит именно так.

На Западе — как «жизнь после жизни» — затеплилась сумеречная «поэзия после поэзии»:

безлико усреднённый верлибр, априорно уравнивающий талант и никчёмность; прикладной шансон; визуальные и акустические эксперименты; бесконечное фестивальное беснование (куролешенье, по слову Льва Лосева); без божества, без вдохновенья, без слёз, без жизни, без любви.

У нас в общем и целом произошло — или происходит — практически то же самое; разве что доморощенное графоманское половодье разливается по преимуществу в привычных уху (и лёгких в плане имитации) четырёхстопных ямбах и хореях.

Или — под Бродского.

Бесстыдно — под Бродского.

В том числе и под редкие у самого Бродского верлибры.

Ника, прости её, господи, Скандиака!

Сергей Завьялов!

Фёдор Сваровский!

И опять-таки (от него никуда не денешься) Айзенберг!

Львовский Айзенберг.

Херсонский Айзенберг.

Полное кулле Степановой.

(Он им родственник) Гандельсман.

Пуханов.

«Московский счёт».

Лито «Пиитер».

Волошинская премия.

Тамбовская ОПГ (организованная поэтическая группировка).

Бунимович.

Иртеньев.

Айзенберг…

Всеволода Емелина на этом «празднике после праздника» (он же праздник, который всегда с тобой) нет.

И быть не может!

Потому что он — вы ведь помните? — не поэт.

«Его стихотворения длинны, порой длиннее поэм у иных авторов. Иногда кажется, что он не в силах остановиться, пока не выговорит до конца названия всех вещей, попавших в поле поэтического зрения и слуха.

Его строфический, то есть по существу ритмико-синтаксический, репертуар <…> — вариации на основе метрики и строфики поэзии классики и модернизма. Авангардных экспериментов в этой области у него нет. Верлибры весьма редки. Связь с традицией подчёркивается ещё и поистине бесконечным числом открытых и скрытых цитат, намёков на другие тексты, пародий

».

Это, впрочем, написал всё тот же Лосев всё про того же Бродского.

Да и то правда: какого ляха почтенному американскому профессору писать про Емелина?

«Вот трясут мои плечи / Эй, мужчина, не спать! / Остановка конечная! / Вылезай, твою мать! Из автобуса в вечер я / Неуклюже шагнул, / Взяв клеёнчатый клетчатый / Челноковский баул. / И от станции в сторону / Я побрёл вдоль оград, / Где стоит над заборами / Ядовитый закат <…> Под свинцовыми тучами / Возле мутной реки / Эти люди живучие / Словно те сорняки. / Налетали татары ли / Лютой смертью в седле, / Царь с князьями-боярами / Хоронился в Кремле. / Чтоб со стен белокаменных / Наблюдать, как горят / Городские окраины, /Слобода да посад».

Прав, однако, покойный Лосев: иногда кажется, что поэт не может остановиться.

И поистине бесконечно число открытых и скрытых цитат, намёков на другие тексты, пародий.

Помните, кстати, как там, в первоисточнике?

«Но порубленный саблей, / Он на землю упал, / Кровь ей отдал до капли, / На прощанье сказал: / «Ни страны, ни погоста / Не хочу выбирать. / На Васильевский остров / Я приду умирать…»

Я прекрасно понимаю, что само по себе сопряжение имён Бродского и Емелина кажется кощунством: Емелин и Ерёменко — это ещё куда ни шло (благо про Ерёменко все забыли); Ерёменко и Бродский — вроде бы ничего, вот только не «покатит» на западную аудиторию; но чтобы Емелин и Бродский???

Однако не всё так просто.

Смолоду (даже съюну) Иосиф Бродский избрал для себя тактику двойного поэтического позиционирования: его лирический герой — и Небожитель (или человек, разговаривающий с Небожителем; в иудейской традиции — борющийся с Богом), и уличная шпана.

Как минимум человек, разговаривающий на языке уличной шпаны.

Человек, разговаривающий с Небожителем на языке уличной шпаны.

Человек, иногда разговаривающий с Небожителем на языке уличной шпаны.

Уберите из предыдущего предложения слово «иногда» — и получится случай Всеволода Емелина.

«У военкомата Крашенных ворот / Знают все ребята, / Как берёшь ты в рот. / Как, глотая сперму, / Крутишь головой. / Я твой не сто первый / И не сто второй. / Всем у нас в квартале / Ты сосала член. / Нет, не зря прозвали / Тебя Лили Марлен. / Но пришла сюда ты / На рассвете дня / Провожать в солдаты / Всё-таки меня <…> Эх, мотопехота — пташки на броне, / Ждите груз «двухсотый» / В милой стороне. / Снайпершей-эстонкой / Буду ль я убит, / Глотку ль, как сгущёнку, / Вскроет ваххабит».

Умный Лосев состоялся как поэт только потому, что подобрал у Бродского именно эту «шпанистую» повадку, но у него в стихах она всё же выглядит чрезмерным насилием над мягкой натурой прирождённого «ботаника».

А тем, кому предложенное мною сопоставление по-прежнему кажется притянутым за уши, я бы посоветовал сравнить «глотку, вскрытую, как сгущёнка», скажем, с «нарезанными косо, как «Полтавская», колёса» (поздний — а не ранний! — Бродский, «Представление»).

Отправив современную ему русскую поэзию в деревенскую печь, Бродский пощадил (по рассеянности, из пренебрежения или осознанно? Не знаю) вот эту вот внешне жалкую уличную бомжевато-бомжовую растопку: поломанные ящики, картонные коробки, промасленную ветошь, палые листья…

Не дожёг!

Оставил, так сказать, горе-наследничкам.

Бродский оставил, Лосев поворошил, а Емелин подобрал и разжёг!

Но Емелин, разумеется, не поэт.

Вы сказали!

Если все вы поэты, то Емелин, разумеется, не поэт!

Ну а если нет, то нет.

Или таки да?

Или всё-таки?

«Не бил барабан перед смутным полком, / Когда мы вождя хоронили, / И труп с разрывающим душу гудком / Мы в тело земли опустили. / Серели шинели, краснела звезда, / Синели кремлёвские ели. / Заводы, машины, суда, поезда / Гудели, гудели, гудели. / Молчала толпа, но хрустела едва / Земля, принимавшая тело. / Больная с похмелья моя голова / Гудела, гудела, гудела».

То-то, блин, то-то!




Владимир Бондаренко ЗАМЕТКИ ЗОИЛА

  Вот уж точно, Всеволод Емелин — человек из народа. Поэт из народа. "Как лесковский Левша". Мне кажется, в последних интервью и иных поздних стихах он стал подыгрывать либеральной тусовке. Мол, никакой он не экстремист, не противник геев, не скинхед. И вообще ничего всерьез не пишет. Впрочем, и наш человек из народа, особенно нынешнего люмпенизированного народа, тоже, останови его мент, или напряги чиновник, легко откажется от всех своих слов, лишь бы его не трогали. Каков народ, таковы и народные поэты. Иных у нас нет. Остальные — или псевдонародные поэты, или так называемые филологические поэты, которых, мне кажется, мы с Емелиным одинаково ненавидим. Разве что критик напишет и отказаться от своих слов не может. А Всеволод Емелин на любые свои экстремы скажет, что это его лирический герой так считает, а он сам своего героя очень даже осуждает. И взятки с него гладки. "Мели Емеля, твоя неделя…" На самом деле, врёт всё Емелин в этих своих поздних оправдательных интервью, так и хочется, видно, ему к пятидесяти годам оказаться, может, даже лауреатом какой-нибудь премии, признанным поэтом. Осторожненько отодвигается от своих же героев, которые сегодня уже вовсю господствуют в нашем растерзанном обществе.


     На самом деле, все его маски — ложь, лирическая крыша. Читайте его голеньким, без прикрытий, и воспринимайте всё, что он пишет, и вы увидите достаточно цельную личность, уже готовую к традиционному русскому бунту.


     Людям вбивают в темя


     Что, мол, псих, пироман.


     Нет, наступило время


     Городских партизан…


     От народа голодного,


     От народа разутого


     В пояс низкий поклон вам,


     Робин Гуды из Бутово.




     Нет, не хочется считать такие яркие, мятежные стихи какой-то постмодернистской иронией. Кондопоги, Астрахани, Пикалёво уже встречаются всё чаще и чаще. Никаких Путиных не хватит усмирить и ублажить эти готовые по всей Руси очаги бунта. А Всеволод Емелин, как горьковский Лука (мой любимый со школьных времен герой), как Василий Блаженный всем говорит истинную правду, всех подталкивает к подвигам. Емелин — не открытый главарь и бунтарь, как Эдуард Лимонов, которого он высоко ценит (может, за те качества, которых не хватает самому), Емелин — подпольный городской партизан, скрытник, которому дано чувствовать в себе народное мировосприятие, дан редчайший природный дар реализовывать эти народные гроздья гнева в простые до гениальности, понятные всем и зажигающие, как в былые времена, сердца многих людей, особенно среди русской молодёжи стихи. Он может посмеиваться, ёрничать в поездках за бугор вместе с правильными пидарастическими поэтами, мифологизировать своё же творчество. Но оно ему уже не подвластно. Сколько бы раз ни отрекалась Лени Рифеншталь от своих фильмов, они жили и живут. Как бы ни отрекался поздний Окуджава от своих же строк "А нам нужна одна победа… Мы за ценой не постоим", эту песню поют, не считаясь с мнением автора. Так и Всеволод Емелин становится главным поэтом современной России не благодаря своим разукрашенным мифам — какое дело нашему нынешнему читателю до любой мифологии?! — а благодаря понятным и близким его душе призывам и воспоминаниям. Это такие же , как поэт, обманутые дольщики, вкладчики, обманутые жители обманутой державы, когда-то потешавшиеся над Брежневым, сейчас горько вспоминают:


     Не знала планета подобной страны,


     Где надо для жизни так мало,


     Где все перед выпивкой были равны —


     От грузчика до адмирала…




     Всеволод Емелин — настоящий русский почвенник. Но это уже почвенничество барака, общаги, почвенничество развалившейся хаты и заброшенного, заросшего огорода.


     Под свинцовыми тучами


     Возле мутной реки


     Эти люди живучие,


     Словно те сорняки…




     Это прекрасно понимает и сам Емелин, обладающий некой потаённой глубиной, раскрывающийся сполна в своих стихах и отмалчивающийся в ставших многочисленными интервью. Впрочем, он вполне отчетливо указал на своё место: "Я считаю себя представителем определенного культурного кода — советских людей брежневской эпохи… Время рыночных реформ выкосило это поколение. Я чувствую себя их послом, представителем, адвокатом. С точки зрения этого позднесоветского быдла я и пишу. Мне их жалко, я вижу их всех насквозь. Это и есть моя позиция: оставить какую-то память об этих людях…" Остаётся только добавить, что он сам родом из этого "позднесоветского быдла" и никогда другим не будет. Он — поэт прямого действия, и он мечтает о действии в жизни своих героев. Хотя уже не очень верит в исполнение своей мечты. А жаль. Может, его стихи, как и книги других, подобных ему поэтов, прозаиков, рокеров, мечтателей, бунтарей, станут прямой идеологией нового поколения. Не Гандлевского же с Кушнером читают на молодёжных тусовках и на многочисленных сайтах, не Айзенберга с Амелиным, а Емелина и Родионова, Струкову и Прилепина, Садулаева и Бородкина.


     Высоколобые либералы и официальная прилизанная литература их признавать не хочет, гордо отворачивается от них. Коммерческий шоу-бизнес не прочь их прикупить, как прикупали в своё время даже битлов, несмотря на их поддержку ирландских бунтарей из ИРА, как уже с потрохами купили Шнура, когда-то неуёмного вольного рокера, ныне ублажающего олигархов и царственных Матвиенок на знаково-революционной "Авроре". Там же некий Каплевич организовал некое пошлое постмодернистское действо по емелинскому "Кризису", в своё время опубликованному у нас в "Завтра". Это издёвка олигарических пошляков и над идеей любой революции, и над смыслом емелинского стиха, восхваляющего "Кризис" как некую месть разжиревшим буржуям. Буржуи весело смеются и над кризисом, и над всем творчеством Емелина. В следующий раз на очередное действо они позовут и самого Емелина, мол, потешь нас, приятель, почитай свои пророчества, а мы посмеёмся. Неужели поэт за какие-то жалкие баксы пойдет им навстречу? Надеюсь, нет. Сколько можно обманываться? Емелин защищал либеральную демократию и Ельцина в августе 1991 года, был против расстрелянных бунтарей 1993 года. Прозрел, блестяще написал о таких же, как он сам, разочарованных ”романтиках свободы”. Собственно, это никакой не лирический герой, это поэма "Судьба моей жизни" — автобиографическая поэма. Так и воспринимайте. Исповедь жизни инженера, бомжа, церковного плотника, защитника демократов, разочаровавшегося скептика и, в конце концов, воспитателя скинхедов.


     Не положишь им палец


     В несмолкающий рот.


     Ах , великий страдалец,


     Иудейский народ…


     Получили гринкарты


     Умных слов мастера,


     Платит Сорос им гранты,


     Ну а мне ни хера.


     Средь свободной Расеи


     Я стою на снегу,


     Никого не имею,


     Ничего не могу…




     Женя Лесин назвал его социально-политическим лириком, ему видней. Можно сказать, как поэт, Емелин рожден "Независимой газетой". Либералам он чужд, (если только не ляжет под них, как Шнур), патриоты правильные тоже от него шарахаются, вряд ли можно представить его подборку стихов в "Нашем современнике", хотя попробовать надо будет. Тут тебе и мат, и крутой экстремизм, который проходит как хохма, как прикол, в "Независимой" или в "Ультра.культуре", но в "Нашем современнике" или в "Дуэли" будет восприниматься всеми прокурорами, как призыв к действию. Вот в пространстве эстетически радикальной прессы (от левого до правого фланга, тем более в России эти фланги так часто меняются, без пол-литры не разберешь), от "Независьки" до "Завтра" и живёт поэзия Всеволода Емелина. А еще многочисленные, (может быть, сотни тысяч) читатели интернета. Есть сетевые поэты, и их большинство, которые не попадают в толстые журналы и в солидные издательства из-за бездарности. Но есть и такие, как Емелин, которые не вписываются в явно устаревший формат прикормленной властями литературы. Не представляю, чтобы с Емелиным, к примеру, пожелал встретиться Владимир Путин. Потому откровенно советую большому русскому поэту, одному из редчайших народных ретрансляторов эмоций и чувств Всеволоду Емелину перестать дёргаться по причине игнорирования его поэзии толстыми журналами и сытыми филологическими тётеньками. Не волнуйтесь, Всеволод, придёт время и будут все те же чернявенькие писать о вас диссертации. Впрочем, уже заметили, уже вовсю пишут, и сейчас вас ожидает самое тяжелое испытание, как бы, пройдя огонь и воду, вам пройти и их гламурные медные трубы. Таким и оставайтесь, кем вы есть: "одним из непонятных русских, всем мешающих людей". Смирятся и с вашими стихотворными формами, с рваным ритмом, со скрытыми римейками. Еще будут писать о вашей филологической мудрости, стараясь не замечать неполиткорректности.


      Главное — не поддавайтесь на их призывы к толерантности. Лучше тормошите рабочие районы. Глядишь, несмотря на ваше определенное отчаяние, и сбудутся ваши мечтания.


     Лишь в кителе Сталин


     Желтеет на фото —


     Хранитель окраин,


     Где нету работы…


     От этих подростков,


     Печальных и тощих,


     Еще содрогнется


     Манежная площадь.




     Возьмём и воспримем всерьез народную поговорку. "Мели, Емеля" — то есть пиши и говори всё, что на душе и на сердце. "Твоя неделя" — а может, и год, и эпоха целая , и время придёт твоё и всего такого же бунтующего поколения. Так что с радостью и восторгом пишу: "Мели, Емеля — твоя неделя"!

Печальный плотник Всеволод Емелин


ПСС

Захар ПРИЛЕПИН, писатель Фото Андрея НИКОЛЬСКОГО

ПРОЛОГ. «ДАВАЙ СЛОМАЕМ ЭТОТ ОБРАЗ!»

ПСС

Воспоминания начинаются так: Москва, Фрунзенская набережная. Отец и маленький сын, белобрысый дошкольник на заплетающихся ножках. Маленькая его лапка затерялась в крепкой, взрослой руке. Вокруг яркое, отчетливое, цветущее, тополиное лето. Мощь сталинской архитектуры, Воробьевы горы, река и солнце в реке-а отец смотрит на мальчика с невыносимой жалостью: пацана опять будут оперировать.

— А что болело? — спрашиваю.

Пацан вырос. Ему уже много лет. Он отвечает:

— Что только не болело. Гланды резали в четыре года… Водянка-это с мочевым пузырем. В паху резали. До сих пор шрам в районе яиц… Только и делал, что болел и перемещался из больницы в больницу.

Разговор происходит на второй день знакомства, под третий стакан. Мы тихо пьем вино в его маленькой скромной квартирке, поэт Всеволод Емелин, его жена Вероника и я.

С тех пор как лет, наверное, пять назад я прочел его стихи, мне всегда казалось, что он только и занимается тем, что смешит, издевается и дурит. Я был не прав.

Последний народный поэт в России-Емелин все пишет более чем всерьез. Дышит в его текстах расхристанная, уже за пределом приличий искренность.

— Слушай, я тебе такие вещи рассказываю-о них никто не знает, я никому не говорил… — останавливает себя Емелин. — У меня же образ такого простого рабочего паренька с окраины…

— Давай, Сев, разломаем этот образ, а?

— Давай… Так вот, ни хрена я не с рабочей окраины.

ГЛАВА ПЕРВАЯ, КРЕМЛЕВСКАЯ

Если он говорит грустные вещи-лицо печально, но глаза при этом веселые. Если о веселом вспомнит-все наоборот.

О маме говорит с грустным взором.

Мать «паренька с рабочей окраины» Севы Емелина работала в Кремле.

Тут бы хорошо добить удивленного читателя и сказать, что Емелин-внебрачный сын, к примеру, министра культуры Фурцевой: была такая легендарная женщина в СССР. У Фурцевой обязательно должны были рождаться именно такие «поперечные» дети. Очень мелодраматичная получилась бы история. Но нет, все чуть проще.

Его отец был художником-конструктором. И мама была вовсе не Фурцевой, а секретаршей одного из видных кремлевских начальников. Впрочем, в советские времена попасть в Кремль было не столь сложно, как кажется.

— С одной стороны, это была замкнутая структура, — говорит Сева о кремлевских служащих эпохи позднего, так сказать, тоталитаризма. — Но обслуживающий персонал туда набирали простой-обычных девчонок из подмосковных деревень, без всяких образований. И, грубо говоря, «осчастливливали» их такой работой. Они и селились «кустами»-по нескольку домов в разных уголках Москвы. На работу, прямо к Спасской башне, их доставляли на автобусе. На Васильевском спуске у Кремля автобус останавливался. И вечером развозили.

Я нисколько не удивился, услышав эту историю: мой прадед по материнской линии из захолустной деревни Казинка Рязанской области работал на даче у Сталина садовником. Правда, генсека видел он только издалека, зато с Ворошиловым встречался часто. Отработал и вернулся в свой сельский дом, как ни в чем не бывало.

Мать Севы попала в Кремль в 51-м.

Во время войны она, заметим, была в оккупации, «под немцем». Мало того, дед поэта Емелина был расстрелян в 37-м как враг народа. Что вовсе не помешало маме Севы обосноваться за кремлевскими стенами и перестукивать там на печатной машинке важные документы.

Рассказывала она о своей работе крайне редко: видимо, и не должна была, согласно неким циркулярам. Но несколько историй за целую материнскую жизнь Сева все-таки услышал.

Видела она Сталина, например. Шла по коридору Кремля, навстречу вождь народов. Впереди вождя автоматчики, которые разгоняли всех подвернувшихся. Будущую маму Севы Емелина втолкнули в ближайшую комнату, оказавшуюся мужским туалетом. Там она в компании автоматчика и пары других напуганных девушек переждала, пока Иосиф Виссарионович проследует. В туалет он не заглянул.

А потом мама видела и Хрущева, и Брежнева, и всех иных. Эти попроще были, без автоматчиков передвигались.

— Косыгина она очень любила, — рассказывает Емелин. — Вспоминала: вот он бредет по кремлевскому саду, задумчиво рвет с яблони зеленое яблоко, откусывает и не бросает, а кладет в карман пиджака… С ней здоровались (я не думаю, что она выдумала это-мама никогда не была склонна к хвастовству) — и Косыгин тот же, и Микоян, и иные-по имени называли ее.

Мать Емелина работала у человека по фамилии Мельников, он курировал четыре оборонных министерства.

— Слушай, а кремлевские елки ты посещал? — спрашиваю Емелина.

— Было дело-с детьми других кремлевских служащих… Но я больше любил обычные елки.

— И конечно же ездил по путевкам в кремлевские пионерлагеря и дома отдыха?

— Естественно. Один из них был, например, в Остафьево-это имение князей Вяземских. Недавно видел по телевизору, что там делают дом-музей, а я помню, сиживал в этом имении у камина… Там Пушкины бывали, Карамзины всякие.

Старинная мебель к моменту появления там будущего поэта Емелина не сохранилась, зато навезли множество трофейного немецкого барахла. Стояли гигантские фарфоровые зеркала. Утверждали, что самое массивное, с узорами из сплетающихся роз, привезено из резиденции Германа Геринга… Емелин смотрелся в него. Быть может, видел отражения своих будущих стихов: «Из лесу выходит Серенький волчок, На стене выводит Свастики значок».

Если б не кочеванье по больницам, раннее детство Севы было бы вовсе замечательным.

Питалась, к примеру, семья Емелиных просто замечательно. Мама получала кремлевский спецпаек: колбаса докторская, сосиски микояновские, армянская вырезка и даже картошку привозили из подсобных хозяйств. В магазин ходили только за хлебом и солью.

— Слушай, — говорю я Севе. — Вот услышат тебя наши прожженные либералы и сразу сообразят, откуда в тебе эта ностальгия. Я же наизусть помню: «Не бил барабан перед смутным полком, Когда мы вождя хоронили, И труп с разрывающим душу гудком Мы в тело земли опустили… С тех пор беспрерывно я плачу и пью, И вижу венки и медали. Не Брежнева тело, а юность мою Вы мокрой землей закидали». Вот, скажут они, откуда эта печаль: он же кремлевский мальчик, он же сосиски микояновские ел, когда мы в очередях давились!

Тут впервые у Севы становятся и глаза грустными, и улыбка пропадает при этом.

— Я же не о сосисках печалюсь, а о том, что юность моя похоронена.

ГЛАВА ВТОРАЯ, ГЕОДЕЗИЧЕСКАЯ

ПСС

В детстве Сева пацаном веселым, разбитным и забубенным не был.

— В школе я какое-то время пытался изображать хулигана, — говорит Всеволод Емелин. — Но в классе уже были настоящие хулиганы, на их фоне я не смотрелся…


Сейчас Емелин работает плотником в церкви Успения Пресвятой БогородицыДальше недолго молчит. — Короче, они быстро просекли все, настоящие хулиганы. Пару лет, в классе седьмом-восьмом, я входил в пятерку самых забитых и опущенных в классе. Пока хулиганов не повыгоняли из школы после восьмого.

Учился плохо. Но читал книги-был доступ в роскошную библиотеку Совмина, там хранились развалы редкой фантастики: и Лем, и Брэдбери, и прочие… Поэзия началась в последних школьных классах.



— Блок, Блок, Блок. Стихи о Прекрасной Даме всякие…

После школы пошел на геодезический.

— Все в моей семье было на самом хорошем уровне: и жилье, и питание, и возможность отдохнуть, — говорит Емелин. — После седьмого класса наш достаток стал предметом моих серьезных комплексов, одноклассников я домой не водил… Но вот чего не было, так это хоть какого-то блата при поступлении в вуз.

В итоге поступал сам. И поступил.

— Когда пришел в институт, долго не мог понять, что за люди меня окружают, — рассказывает Емелин. — С одной стороны, люди как люди, а с другой-как-то не очень похожи на тех, что были вокруг до сих пор. Потом, наконец, выяснилось, что кроме меня в группе москвичей всего два человека. Другие ребята и девчата были из иных краев.

И вот на первом же занятии вызвали к доске москвича. Преподаватель говорит: «Хочу проверить ваши знания. Нарисуйте мне, как выглядит график синуса».

— Явно задумался парень, хотя только что сдал экзамен, прошел конкурс, — смеется Емелин, рассказывая. — На доске-ось икс, ось игрек. Студент смотрит на них. Преподаватель просит: «Самый простой график». Студент параллельно оси икс ведет прямую линию.

Преподавателя, как я понял, уже трудно было чем-либо удивить. Он посмотрел и говорит: «Ну, хорошо. Теперь нарисуйте мне косинус».

Опять у студента растерянный взгляд, задумчивый, и он рисует линию параллельно оси игрек.

— Замечательно! — говорит преподаватель. — Садитесь!

В общем, учиться там было, мягко говоря, несложно. Поначалу Емелин был круглым отличником.

У Севы и стипендия имелась-40 рублей. А портвейн тогда стоил, напомним, 2 рубля 12 копеек. Был, впрочем, разбадяженный портвешок по рубль 87 и был еще по 3 рубля-марочный, с трехлетней выдержкой.

Так все и началось.

Нет, портвейн Сева уже в школе попробовал. «Едва период мастурбации В моем развитии настал, Уже тогда портвейн тринадцатый Я всем иным предпочитал. Непризнанный поэт и гений, Исполненный надежд и бед, Я был ровесником портвейна-Мне было лишь тринадцать лет».

Но в институте уже началась серьезная история…

— Вытрезвители были? Кости ломал в подпитии, сознавайся? Иные непотребства совершал?

— Было, было, все было. И кости ломал, и вытрезвители неоднократные…

Мы рассматриваем фотографии Всеволода Емелина, и невооруженным глазом видно, что в подавляющем большинстве случаев поэт несколько или глубоко пьян. В руке будущего поэта, как правило, бутылка. Иногда много бутылок возле него-на столе, или на траве, или на иной поверхности. Все початые. То ли он не фотографировался в иные минуты, то ли иные минуты были крайне редки.

Емелин констатирует факт, отвечая Бродскому: «Забивался в чужие подъезды на ночь, До тех пор, пока не поставили коды. И не знаю уж, как там Иосиф Алексаныч, А я точно не пил только сухую воду».

Институт он окончил с трудом, диплом получил за честный и пронзительный взор и немедля отправился в северные края-геодезистом, по распределению. Работу заказывала строительная организация, и делал Сева самые настоящие карты: с горизонталями, с высотами, со строениями, но не географические, а для проектных работ. Командировки длились от трех до шести месяцев-Нефтеюганск, Нижневартовск-и бешеные, между прочим, зарабатывались там деньги. Пятьсот в месяц выходило чистыми. А Севе в ту пору едва перевалило за двадцать.

Работы иногда было не очень много, и геодезистам приходилось в силу возможностей коротать время.

Когда начальник партии допивался до потери человеческого облика, его грузили и эвакуировали в Москву. Сева тем временем оставался в звании и о. начальника партии.

Партия, как правило, была небольшая: непросыхающий шофер (ездить ему было некуда, и грузовик его стоял замерзший), пара шурфовщиков и три «синяка» из местных, которых нанимали, когда возникала необходимость, скажем, рельсы носить.

Не все выдерживали такой сложный ритм работы, и на Севере Сева впервые стал свидетелем, как его сверстник и сотоварищ по работе сошел с дистанции чуть раньше остальных: его, опившегося сверх предела, отправили домой в цинке, мертвого и холодного.

В 83-м году, в полярном поселке Харп, где сидит сейчас Платон Лебедев, и самого Севу настигла, наконец, белая горячка.

— Пили уже много дней… и водка была, и… разные были напитки. Вплоть до одеколона, все было. Помню, как все началось: вдруг увидел рассыпавшиеся по полу золотые монеты. Бегал на карачках по полу, их собирал. Они катались, их было трудно поймать…

Что было дальше, Сева не помнит. Но, отработав три года на Севере, вскоре после харпских золотых монет, Емелин принимает решение вернуться в Москву и покончить, так сказать, с геодезией.

Настроение, по всей видимости, было примерно такое: «И только горлышки зеленые В моем качаются мозгу. И очи синие, бездонные… П…ц, я больше не могу».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, ДИССИДЕНТСКАЯ

Пока Сева, краткими наездами бывая в Москве, постигал Север, у него родился от бывшей сокурсницы сын.

Прожила семья недолго.

— Я, собственно, другую бабу себе завел… — поясняет Сева. — Не хотелось врать, обманывать, настроение было вроде-«да пошло все!». И расстались.

— Трагедия была?

— Нет. Там были другие, более интересные события. Тогда я пребывал в поиске «интеллигэнтного» общения. Еще в институте подружился с одним парнем. Он поймал шизофрению на третьем курсе, с тех пор у него уже ходок семь в дурдома’. Тем не менее он доныне не потерял человеческий облик, мы дружим и сейчас. А в те времена мой друг вообще был редким человеком: читающий, со связями в интеллигентских кругах, дядя его в Америке жил-русский поэт-эмигрант. Друг меня привел в одну компанию. Это называлось: Кружок катехизации.

Кружок был подпольным (начало 80-х на дворе!) и существовал вокруг отца Александра Меня.

О, там заседали матерые зубры: владеющие пятью языками, знающие Надежду Яковлевну Мандельштам и Варлама Шаламова. Кто, как это тогда называлось, в отказе. Кто со связями за границей и с возможностью издавать «тамиздатовские книги». В общем, это уже была структура.

«Зазывали в квартиры Посидеть, поболтать. Там меня окружила Диссидентская рать. В тех квартирах был, братцы, Удивительный вид: То висит инсталляция, То перфоманс висит. И, блестящий очками, Там наук кандидат О разрушенном храме Делал длинный доклад. Пили тоже не мало, И из собственных рук Мне вино подливала Кандидатша наук. Я сидел там уродом, Не поняв ни шиша, Человек из народа, Как лесковский Левша».

Самого о. Меня будущий поэт видел редко. Чтобы протолкнуться к батюшке, нужны были крепкие локти: свита была плотной и сердитой; но Емелин и не рвался особенно.

Зато у него было источающее адреналин ощущение подпольщика, борца, рискующего, черт возьми, свободой во имя Руси, которую проклятые большевики… и проч., и проч.

Так все и происходило, почти как в тех, вышепроцитированных стихах: встречи, посиделки, Сева раздобыл ксерокс, делал копии книжек и воззваний. Вполне мог загреметь, кстати, но-миновало.

Тут и перестройка началась.

Как писали в учебниках о литераторах начала века, «революцию он принял восторженно». Ни одного митинга не пропускал. Клеил листовки. Раздавал прокламации. Читал правильную прессу. Агитировал косных. Ненавидел красных.

Долго помнилось ему потом утро 21 августа 1991-го. «Теперь-то уж заживем!»-такие мысли бродили в голове поэта.

В тот день Емелин, естественно, был у Белого дома, в первых рядах защитников демократии. Они ходили по центру Москвы в состоянии ослепительного счастья и нахлынувшей новизны.

— Встретил, помню, группу парней с противогазами… — повествует Сева, отпивая вино.

— А зачем противогазы?

— Ну как же, в течение суток ничего людям не раздать. Помнишь, как в мультфильме: «У нас есть план!» Вот они делали вид, что у них есть план: раздали противогазы… Встретились мы с парнями, обнимались, восклицали что-то, готовы были расплакаться.

В стихах об этом еще лучше: «Мы цепи сомкнули, мы встали в заслон, Мы за руки взяли друг друга. Давай выводи свой кровавый ОМОН, Плешивая гадина Пуго».

Но ОМОН не вышел, и Пуго проиграл.

А в 93-м году Емелин стоял у Моссовета и вместе со всеми требовал оружия, чтобы идти расстреливать красно-коричневых фашистов. Напротив поэта Емелина стояла Валерия Ново-дворская. Еще запомнилось, как в толпу митингующих, требовавших оружия, ворвался «мерседес», оттуда вышли два якобы афганца-все в значках и аксельбантах, бугаи; вывели под тонкие лебединые руки женщину из машины. Толпа возликовала: «Джуна с нами!»

На трибуну вышел обозреватель программы «Взгляд» Владимир Мукусев и стал говорить, что большевики не только угробили Россию, они и крейсер «Аврора» угробили. «Крейсер пропадает, крейсер ржавеет!»-восклицал Мукусев.

— Сев, ты не ощущал тогда привкуса некоего абсурда в происходящем?

— Прекрасно ощущал.

И добавляет, помолчав:

— Но все-таки в 93-м году я еще был твердо уверен, что реформам просто мешают… Что есть один путь и во имя его надо терпеть. Хотя жить мне стало совсем плохо. Не по сравнению с советскими временами-а вообще, конкретно. Жил на грани вполне очевидной нищеты. Ел одну картошку, без всего, без соли и масла…

Сначала Емелин устроился сторожем. Потом плотником в церковь Успения Пресвятой Богородицы. Там и работает до сих пор.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, ЛИТЕРАТУРНАЯ

ПСС

— Сев, постой, а когда же началась литература?


Вторую половину 90-х годов Емелин провел плотничая. В свободное от плотницкой работы время посещал редакции старых и новых журналов, старых и новых газет. Оставив квартиру бывшей жене, жил у матери, покинувшей в 91-м кремлевские покои. Прямо скажем, мать, железная женщина с железным характером, была недовольна сыном и по-прежнему старалась перековать его.

— До 45 лет шел процесс неуклонного моего воспитания. Чем она становилась старше, тем этот процесс, поскольку я жил у нее, принимал все более гомерические формы, — признается Сева.

Лет пять прошло в спорах с матерью и бессмысленном брожении по редакциям. В редакциях выходили люди с «затуманенными восточно-средиземноморскими глазами» (определение Емелина) и говорили: «Да, да, почитаем…»

— … И несли рукопись до первого мусорного ведра… Появились тогда у меня новые настроения: за что я боролся и бегал у них на побегушках, листовки за них клеил, книжки доставал, поручения их выполнял-и где чего? где награды? — здесь Емелин смеется.

Впрочем, уже тогда стихи Емелина ходили по рукам, от поклонниц к поклонникам и далее по кругу. И вот, как водится в сказках, под новый, 2000 год раздался в его квартире звонок: «Здравствуйте, я Виктория Шохина из „Независимой газеты“. Мы хотим опубликовать подборку ваших текстов. Они нам очень нравятся».

И опубликовали. Целый разворот. С биографией и фотокарточкой Емелина. Стотысячным тиражом.

Публикация вызвала фурор, «Независимую» завалили письмами и задолбали звонками: кто это? откуда он взялся?

Через неделю из газеты снова позвонили: «Знаете, мы два раза подряд никого не печатаем… тем более поэзию… Но вас хотим».

И дали еще один разворот.

— Это было счастье?

— Да, да. Напился.

— И?

— И ничего не произошло.

— Как не произошло, Сева? Ты же народный поэт, ты известный. У тебя за пять лет вышли четыре книги-когда у девяносто девяти из ста русских поэтов не выходит по десять лет ни одной. Одну из твоих книжек издал Илья Кормильцев, который, кроме тебя и Лимонова, больше не издавал ни одного поэта. Твои стихи, я в курсе, знают и помнят десятки тысяч подростков в разных концах страны. (За взрослых не отвечаю-просто реже с ними общаюсь…)

— Я немножко понимаю в поэзии, — отвечает Емелин. — Последним известным поэтом был Евгений Евтушенко.

— Хорошо, — меняю я тему, — а мама твоя читала стихи сына? Гордилась?

— Знаю, что она прочитала стихотворение про «Белый дом».

(«Пока я там жизнью своей рисковал, Боролся за правое дело, Супругу мою обнимал-целовал Ее замначальник отдела».)

— Мама сказала, что вообще не понимает, что это за чушь. Я против, говорит, этих капиталистов, захвативших власть, — но ты-то вроде там стоял. Значит, стоял неизвестно ради чего? Плюс ко всему о жене написал: это вообще невозможно. Ты потеряешь сына, если он это прочтет.

Сына Сева не потерял, парень отнесся к признаниям отца с юмором. Зато благодаря поэзии Емелин нашел жену.

— Вероника, расскажи, как все было, — прошу я ее.

— В декабре 2003-го я была в гостях у певца Александра О’Шеннона, — говорит Вероника, — и он спел новую свою песню на стихи Емелина «День рожденья Гитлера».

«Я иду за первою Утренней пол-литрою В Воскресенье Вербное, В день рожденья Гитлера».

— Все, конечно, пришли в полный восторг. Саша откуда-то извлек книжку Емелина, мы читали ее полночи вслух, плакали…

— «Плакали»… Не п…и, — говорит Сева доброжелательно, даже с нежностью.

— Хохотали до слез, — поправляет Вероника, нарезая груши к нашему красному полусладкому.

—.. Я сразу поняла, что автор этих стихов-тот мужчина, что мне нужен…

— И когда вы увиделись?

— Еще много времени прошло с того дня… — отвечает кто-то из них.

Они смотрят друг на друга, пытаясь вспомнить дату, и наконец вспоминают.

17 июля 2004 года уже сам Емелин был в гостях у Александра О’Шеннона в Зюзино. Выпили, конечно. Емелин вышел за пивом, приобрел примерно пол-ящика, пошел обратно и… потерялся. Бродил уже несколько часов по району, уничтожая закупленные запасы пива. Местные жители не знали, кто такой Александр О’Шеннон и тем более, где он живет.

Вдруг подъезжает к одному из подъездов роскошная машина, и откуда выходит Вероника, которую Емелин, естественно, еще не знал…

— … Но сразу понял: такая женщина может идти только к Шеннону, — говорит Емелин. — Подбежал к ней, громыхая оставшимся в пакете пивом: «Вы к Шеннону?!»

Естественно, к Шеннону.

— В первую же пьяную ночь Емелин сказал: «Выходи за меня!»-говорит Вероника. (Емелин называет ее Веронк.)

Они поженились.

Огромная фотография молодоженов была опубликована на первой полосе самой крупной литературной газеты. Новость № 1: «Поэт женился!». Больше подобных фотографий ни в этой, ни в другой литературной газете я не встречал.

И после этого Емелин говорит, что он неизвестный поэт.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Мы в церкви Успения Пресвятой Богородицы.

Внутри идет постоянный ремонт, что-то реставрируется. Стоят крепкие леса. Их построил Емелин.

— Сев, сколько тебе все-таки лет?

— 48. Помирать пора.

— Много, да?

— Считаю, что ужасно много, а чувствую себя на все 88.

Мы ходим по храму. Начинается ежедневная процедура обеда для бомжей. Каменные помещения наполняются терпким запахом старых одежд и немытых тел. Емелин смотрит на бомжей спокойно, тихими глазами, на лице ни единой эмоции: ни жалости, ни брезгливости. Я не знаю, о чем он думает.

— Сев, а русский человек-он какой, по-твоему?

— Русский человек-не православный, не голубоглазый, не русый, нет. Это пьющий человек, приворовывающий, отягощенный семьей и заботами. Но при этом: последний кусок не берет, пустую бутылку на стол не ставит, начальству вслух о любви не говорит. У него твердые понятия о жизни. Но вовсе не те, которыми его обычно наделяют…

— Ты ощущаешь себя русским человеком?

— Ну конечно.

Достоевский говорил про амбивалентность русского человека. Емелин в этом смысле пример почти идеальный. Известно-неизвестный поэт, проживший полвека счастливо-несчастной жизни, на которую он смотрит грустно-веселыми глазами.

— Знаешь, что я думаю, Сев. Мы вот ломали твой образ, ломали, а он стал еще крепче. Никак не пойму отчего.

Всеволод Емелин пожимает плечами.

Мы идем в кафе.

— У меня уже третью твою книжку зачитали, — жалуюсь я. — Где тут можно купить поблизости?

— Этого г…а полно. Дарю.

Он извлекает книжку из рюкзака.

Кроме нас в кафе сидит человек, наверное, тридцать. Вряд ли кто-то из них знает, кто такой поэт Емелин. Но ведь они и Евтушенко наверняка не читали.

Зато напротив стоит церковь в лесах Емелина, а на круглом столике лежит его же синяя книжка, где есть несколько волшебных строк. Похоже, мироздание на месте. Понимать его вовсе не обязательно. Достаточно смотреть на него честными глазами. Это не всякому дано.

Емелину дано. Но, судя по всему, это не дарует человеку исключительно радостные ощущения.


ПСС

Безнадежная песня

Вот трясут мои плечи:

«Эй, мужчина, не спать!

Остановка конечная!

Вылезай, твою мать!»


Из автобуса в вечер я

Неуклюже шагнул

Взяв клеенчатый, клетчатый,

Челноковский баул.


И от станции в сторону

Я побрел вдоль оград

Где стоит над заборами

Ядовитый закат.


Не сверкает здесь золото

Здесь огни не горят

Ни деревни, ни города -

Слобода да посад.


Здесь Всевышний насупился,

Здесь ни моря, ни гор

На бесплодных, на супесях

Здесь живут с давних пор.


Под свинцовыми тучами

Возле мутной реки

Эти люди живучие

Словно те сорняки?


Налетали татары ли

Лютой смертью в седле -

Царь с князьями-боярами

Хоронился в Кремле.


Чтоб со стен белокаменных

Наблюдать, как горят

Городские окраины,

Слобода да посад.


Но чуть пепел рассеется

И отхлынет номад

Воскресал вроде Феникса

Разоренный посад.


Сквозь кострища, проплешины

Толщу снега и льда

Пробивались, сердешные,

Как в саду лебеда.


Крыши дранкою крыли

Расцепляли вагоны.

Наполняли бутыли

Голубым самогоном.


Вешали занавески

Не бедней городских

Громыхали железками

В небольших мастерских.


В огородах потели

Запасали компот

Пропивали в неделю,

Что скопили за год.


Чтили батьку усатого

И как камень ко дну,

Уходили солдатами

На любую войну.


На Страстной яйца красили,

Чтоб держаться корней,

Отмечали все праздники:

Девять дней, сорок дней…


И под пенье метели

У заклеенной рамы

Телевизор смотрели

Долгими вечерами.


Где на главном канале

Политолог-еврей

Все запугивал вами

Малолетних детей.


Здесь любили подраться.

Ловко били под дых.

На субботние танцы

Не пускали чужих.


Здесь в глухих подворотнях

Набирали ребят:

Кого в «Черную сотню»

Кого в «Красный Джихад».


Славить мудрость начальства,

Разгонять гей-парад -

Ты на все ведь согласна

Слобода да посад.


Пели песни кабацкие,

Рвали воротники

Слободские, посадские

Вы мои земляки.


Помню комнатку спальную

Где ковер на стене

Шкафчик с плошкой хрустальною

Ветка вишни в окне.


Детский взгляд из-под челочки

Насторожен и смел.

И три книжки на полочке

Серии «ЖЗЛ».


В синей стираной маечке

И в спортивных штанах.

Вот сижу я на лавочке.

С мятой «Примой» в зубах.


От летящего времени

Безнадежно отстав.

Я глазами похмельными.

Провожаю состав.


ПСС

Поэма о Березовском, и не только

Хватит гадить англичаночка

Прекращай свой маскарад

Отдавай Борис Абрамыча

Отдавай родного в зад.


Он полонием из баночки

Отравил наших ребят

Отдавай Борис Абрамыча,

Отдавай-ка гада в зад.


Поведет его по просеке

В телогреечке конвой

А пока под психов косите

Хрен вам, а не Луговой.


Вы не строгие родители

Нам тут делать экзекуцию

Свои мозги измените вы

А не нашу Конституцию.


Хорошо на вашем острове

Где традиции монархии

Здесь пожили б в девяностые

Под пятою олигархии.


Были годы девяностые

Беспросветными и длинными

Над Россией Березовский

Распростер крыла совиные.


Секретарь совбезопасности

Попирая честь и право

Сбереженья пролетарские

Прокрутил в альянсе АВВА.


Люди что ему поверили

Погибали под забором

А он сверкал плешивым черепом

По кремлевским коридорам.


На хрена его пустили

В тот кремлевский коридор?

Он, аж в солнечной Бразилии

У кого-то что-то спер.


Наподобие Распутина

Он маячил тут и там.

Он и президента Путина

Посадил на шею нам.


Он безумствовал неистово

Словно дикий печенег

Он охранников Гусинского

Сунул мордой прямо в снег.


(Кстати, и тебя касается,

Слышь, Испания франкистская?

Отдавай назад красавица

Драгоценного Гусинского.)


Разгулялись стаи серых псов

По стране моих родителей

И в коробках из-под ксероксов

Достояние расхитили.


Отобрали сбережения

И в заморских банках спрятали.

Не забудет население

Девяностые проклятые.


Об меня все ноги вытерли

Растащили нефть и золото

Доорался я на митингах

На свою седую голову.


Надрывая свои силы

Строил виллы пидарасам я

Не забуду до могилы

Девяностые ужасные.


Пил отраву без закуски

Побирался на помойке я

Не забудут люди русские

Девяностые жестокие.


В это время пили виски

И ласкали тело женское

Березовские, Гусинские,

Ходорковские, Смоленские.


Шли могучие и гордые

И сверкали как алмазы

И устраивали оргии

В штаб-квартире ЛогоВАЗа.


Только лопнуло терпение

Разогнали паразитов

Верно говорили древние

Мунди глория — транзитом.


Унес ветер словно листья

Девяностые продажные

И чекисты в руки чистые

Взяли нефтяные скважины.


Воры выправили ксивы

Что, мол, жертвы холокоста мы.

Не вернуть им дни счастливые

Не вернутся девяностые.


Отберем дворцы с удобствами

И вернем народу денежки

Не вернутся девяностые

Все не будет как при дедушке.


Пусть меня зароют в землю как

Вымершего звероящера

Нам бы только вот приемника

Чтобы, значит, настоящего.


З.Ы. (Послесловие автора).


Розни я не разжигаю

Всех люблю на свете я

Двести восемьдесят вторая

Не губи меня статья.


Данный текст не юдофобный

Я не юзер Пионер

Есть евреи превосходные

Абрамович, например.


Он трудящихся не мучает

Он не пиздит все подряд

Он главенствует над чукчами

Те его боготворят.

Московский зороастризм

Кто там в дали, не мент ли?

Мимо детских качелей

Тень проскользнула к «Бентли»

С молотовским коктейлем.


Лопнет бутылка со звоном

Взвизгнет сигнализация

И над спящим районом

Вспыхнет иллюминация.


Ах, как красиво стало

Грохнуло со всей дури

Сдетонировал справа

«Майбах», а слева «Бумер»


Ах, как забилось сердце

Как тревожно и сладко

Вот и пришел Освенцим

Дорогим иномаркам.


Воют сирены грозно

Тянут пожарный хобот

Мент всем сует серьезно.

Мутный свой фоторобот.


Людям вбивают в темя

Что, мол, псих, пироман

Нет, наступило время

Городских партизан.


Вы в своих «Ягуарах»

Довели до греха

Вызвали из подвалов

Красного петуха.


Глядя из окон узких

Как пылают костры

Русского Заратустру

Узнаете козлы?


Тачки горят как хворост

На лицах хозяев ужас,

А зачем прибавляли скорость

Проносясь мимо нас по лужам?


Ни за какие мильоны

Партизана не сдаст пешеход

С Кольцевой на зеленую

Спешащий на переход.


Жгите, милые, жгите

Ни секунды не мешкая

Слава бутовским мстителям

Со славянскою внешностью.


От народа голодного

От народа разутого

В пояс низкий поклон вам

Робин Гуды из Бутово.

К предстоящему 9-го мая параду на Красной площади с участием военной техники


Вести пришли хорошие,

Что 9-го мая

Проедет по Красной площади

Техника боевая.

Помню, малая детка

Вставал я на ранней заре

И шел с папой смотреть на технику

В мае и ноябре.

Ехали трубы длинные,

Отец объяснял – ракеты.

Десантники были в малиновых,

А еще не в синих беретах.

Динозавры из стали,

Помню, под марши бравурные,

Как они скрежетали

У метро «Парк Культуры».

Здравствуй броня горячая,

Сладкий запах солярки.

Каждый нормальный мальчик

Должен смотреть на танки.

Чтобы сквозь серость буден

Он в сердце своем пронес

Фаллосы их орудий

Тестикулы колес.

Мы на броню присядем,

Мы отхлебнем из фляги,

Эх, прокати нас дядя

До Берлина и Праги.

Я вдыхал этот запах,

Я любовался ими,

Я ходит туда с папой,

Я ходил туда с сыном.

Но дальше каким-то сукам

Стало зачем-то надо,

Чтобы ходил я с внуком

Только на гей - парады.

Плакали люди русские

Когда по воле Лужкова

Начались на Васильевском спуске

Вместо парадов шоу.

Козлами по сцене запрыгали

Геи и лесбиянки.

Но чем глазеть на пидоров,

Лучше смотреть на танки.

Чем куковать у параши,

Лучше быть офицером,

Лучше шагать под марши,

Чем плясать под фанеру.

И вот снова машины быстрые

В нерушимом порядке

Пойдут, высекая искры,

По гранитной брусчатке.

Пойдут могучие «Грады»

«Смерчи» и «Тополя».

От грохота наших парадов

Содрогнется земля.

Иверские ворота

Раскроются словно двери,

И выедет мотопехота

К людям на БТРе.

Люди мотопехоте

Поднесут хлеб – соль с полотенцем,

И настанет в России оттепель

На радость интеллигенции.

P.S.

И выбьют пусть на базальте,

Накрывшим мои останки,

«Русский стихослагатель

Пел про русские танки».





ПСС

Печень

Когда во французской столице

К власти пришел Саркози

В унылой московской больнице

Делали мне УЗИ.


В загадочном аппарате

Что-то квакало тихо

Была в белоснежном халате

Молодая врачиха.


Она мое бедное тело

Терзала какой-то штукой

Лицо ее все мрачнело

И искажалось мукой.


Горбились девичьи плечи

Сбирались у глаз морщины:

«Гавно у Вас, а не печень

Допрыгались Вы мужчина».


Волной подкатились слезы

К подслеповатым глазам:

«Поздно, мужчина, поздно,

Поздно Вам пить Нарзан».


Есть ли на свете что-то

Что может отсрочить конец?

«Эссенциале ФортеЭ,

„Аллохол“, „Гепамерц“?


„Нет, мы таких не лечим“,-

Сказала она сквозь слезы

Была- бы больна Ваша печень

Жировым гепатозом…


А тут, глянешь на мониторе -

Сразу по коже мороз

„Горе, какое горе!

У Вас, мужчина, цирроз“.


В кабинете, вдруг, стало тихо

Словно что-то оборвалось

А ты лучше спроси врачиха:

„Отчего у меня цирроз“?


Откуда боли и опухоль -

Печень, ведь, не из стали,

По ней жернова эпохи

Как танки проскрежетали.


Вот лежу посреди весны

Ультразвуком просвечен

История страны

Угробила мою печень.


Как говорят в народе:

" Не все доживут до лета».

Трещина мира проходит

Через печень поэта.


Легкие и желудок

Поглощают еду и воздух,

А если кто очень умный

Тот все понимает мозгом.


А если кто очень добрый -

Тот все пропускает сквозь сердце

Оно птицей стучится в ребра

Ищет, как в клетке, дверцу.


У каждого свои судьбы,

Своя выпадает карта.

Умный — умрет от инсульта

Добрый — умрет от инфаркта.


А кто не добр, не умен

Рифмует розы-морозы -

Тот, пожелтев как лимон,

В муках помрет от цирроза.


Есть в организмах разных

Свои вертикали власти.

Мозг отдает приказы

Он здесь, типа, начальство.


Ниже, подобно плаксивой,

Бесхребетной интеллегенции,

Мечется, рефлексирует,

Руки ломает сердце.


Но все, что они начудят

Молча, с утра до вечера,-

Словно пролетариат

Знай разгребает печень.


Мозг все думает что-то,

В сердце горит любовь.

А печень на грязных работах -

Она очищает кровь.


Но стоит сменить точку зрения

На распределенье ролей,

То ясно всем без сомнения,

Что мозг конкретно еврей.


Прикидывает, экономит

Вылитый Рабинович!

Алгеброю гармонию

Все проверяет, сволочь.


А сердце — оно капризное

Вспыхнет подобно газу,

Чем являет все признаки

Уроженца Кавказа.


То замирает мрачно

То как тротил взорвется

Сердце — оно, горячее

Как характер у горца.


А печень — трудяга кроткая

Она держит ответ за базар

Она от ножа и водки

Принимает первый удар.


Печень она все терпит

Она живет не по лжи

Она не боится смерти -

Совсем как русский мужик.


Она никому не перечит

Ей год за три идет

Она встает бедам навстречу

И, в результате, вот.


Как все русские люди

Солдаты фронта и тыла

Печень не позабудет.

Все, что с народом было.


Докторша, я люблю тебя

Хоть ты мне годишься в дочки

Читай на экране компьютера

Родной истории строчки.


Вот мертвых клеток слой

Пролег дорожкой багровую -

Его оставил застой

Портвейнами двухрублевыми.


А вот жировая прослойка

Жизни прямая опасность:

Спасибо тебе перестройка

Ускоренье и гласность.


Скрылись давно в тени

Горбачев, Лигачев ли,

Но до сих пор они

Сидят у меня в печенках.


Где тот народный гнев?

Демонстрации, митинги?

Остался в тканях «БФ»

Да стеклоочистители.


А с победой конечной

Демократии и свободы

Сколько пришлось тебе печень

Обезвредить паленых водок?


Черный вторник, дефолт,

Замиренье Чечни,-

Все предъявили свой счет

Моей несчастной печени.


Скоро двуглавый кречет

Сорвется камнем с небес

Изнуренную печень

Он до конца доест.


Ну что же. Никто не вечен

Каждого ждет могила.

Так спи же спокойно печень:

Ты долгу не изменила.


Светлая память печени -

Гулливеру среди лилипутов,

Самому человечному

Из внутренних субпродуктов.


ПСС

Письма крымского друга

Тоже, видимо, из Марциала.


Нынче ветрено и пью я тост за тостом

Скоро лето, понаедут сюда бабы

Мне не надо больше сильным быть и рослым

Я могу теперь быть маленьким и слабым.


Алкоголь овладевает моим телом

Развиваются симптомы опьянения

Сколь приятней наблюдать за этим делом

Чем за женщиной в момент совокупленья.


Вот сижу я в ожиданье счета

Здесь не надо лебезить и суетиться

Водки пью я сколько мне охота

Отдыхающих здесь не берут в милицию.


Здесь гуляю босиком по первоцветью

Отрываю лапки мелким насекомым

Как там Путин? Чем он занят? Все «Роснефтью»?

Все «Роснефтью», вероятно, да «Газпромом».


Вон в могиле правоверный мусульманин

Он с неверными сражался на Кавказе

Никогда он не курил и не был пьяным.

Умер сразу, безо всякой эвтаназии.


Вон идет старик веселый, однорукий

Он с четырнадцати лет не просыхает

Схоронил давно жену, детей и внуков

Даже здесь не существует, Постум, правил.


Жизнь играет с нами шахматную партию

Все поделено на два неравных поля

Жить в эпоху суверенной демократии

Лучше в княжестве соседнем, возле моря.


Вдалеке от ихней властной вертикали

От борьбы, что доведет до импотенции

Говоришь, что здесь татары всех достали?

Но татары мне милее, чем чеченцы.


Этот вечер провести с тобой, путана

Я согласен, но давай-ка без соитья

Накачу тебе портвейна два стакана

И могу еще чего-нибудь купить я.


Не дыши ты в мою сторону перегаром

Отверни свое накрашенное рыло

Что бурчишь ты там? Что я мудила старый?

Старый — да, но не согласен, что мудила.


Вот и нам черед подходит склеить ласты

Как сказал мне старый гей, возле палатки:

«Жизнь прошла, словно несбывшаяся сказка»

Взгляд, конечно, в чем-то истинный, но гадкий.


Мой желудок барахлит на юге летом

Хорошо, что здесь два шага до уборной

Как в Ичкерии, мой Постум — или где там?

Навели порядок конституционный?


Приезжай на своем драном «Жигуленке»

Через горы и леса, поля и страны

Выпьем жгучей алычевой самогонки

Закусив ее резиновым рапаном.


А потом, под звуки местного оркестра

Закажу вина с названием «Массандра».

Покажу тебе прославленное место.

Где снимали грустный фильм про Ихтиандра.


Отведу тебя на горку, где руины

Расскажу тебе о подвигах, о древних.

Прочту список кораблей до середины

И спрошу, кто ожидается преемник.


К другу, Постум, твоему, что был активен

Скоро гость придет, по имени Кондратий

Сбережения мои, пол тыщи гривен

Обнаружишь под матрасом, на кровати.


Подходи к пивному бару, что на пристани

И договорись там с мужиками

Для начала, ты им литр горилки выстави

Они вынесут меня вперед ногами.


Мрачный лодочник допившийся до дрожи

Пеленгас в ведре стучит хвостом о донце

Тень деревьев все отчетливей и строже.

За скалу садящееся солнце.


На столе опустошенная бутылка

В небесах плывут созвездия Зодиака

На рассохшейся скамейке Дмитрий Быков -

Охуительный роман про Пастернака.

Крещенский романс 2007

Понятно, что зимы не будет,

Настал кирдык моей Рассеи.

Чему-то радуются люди,

А мне бы в петлю, как Хусейну.


Вот говорят, набухли почки,

Их что-то мне не попадалось.

И выросли в лесу грибочки,

Но я не Кастанеда Карлос.


Сырая каплет мгла с карнизов,

А снега нету, нету, нету

На радость дворникам- киргизам

В демаскирующих жилетах.


В метро осматривают рельсы

И отключили телефоны,

Блуждает выговор еврейский

По офисам редакционным.


Твердит о тяжести ответа

За отрицанье Холокоста,

И новый Эйхман входит в гетто,

Чтоб ямы вырыть всем по росту.


Вот пролетел могучий «Хаммер»,

Мне брюки чистые забрызгал.

О потеплении глобальном

Поведал хриплый телевизор.


Восстала на людей природа,

Как сообщил проклятый ящик.

Растет двуокись углерода,

И ежики не впали в спячку.


И скоро вся планета станет

Огромной жаркой Хиросимой,

Где только ежики в тумане

Плывут в тоске необъяснимой.


Плывут над черным бездорожьем

К Москве, сверкающей так ярко,

Где я, с похмелья, словно ежик

Не сплю, а тихо жду инфаркта.


Вот вышел ежик из тумана

Среди убогих гаражей,

Он вынул ножик из кармана,

Проси потом — «Хирург, зашей!»


Зашей мне резанную рану,

Зашей торпеду Эспераль,

Мой рот зловонный и поганый

Зашей, чтоб больше не орал.


Взываю из последних сил я -

Подайте ежикам наркоз!

Ликует враг. Молись, Россия.

Нас предал генерал Мороз.

Вспомним их поименно

Гуцко, Востоков, Карханин,

Лукьянов, Нитченко, Санаев,

Пучков, Савельев, Кочергин,

Чеченец Герман Садулаев.


Захар Прилепин — экстремист

Защитник целостной России,

И драматург, и сценарист

Чеховская Анастасия.


Еще Мамаева И.Л.,

Еще прозаик Коротеев.

Друзья, я просто охуел -

Ни пидарасов, ни евреев.


Хотя я в точности не знаю,

Смущает критик Пустовая.

Текст для программы посвященной 90-летию Февральской революции и празднику Пурим

Тоже мне революция,

Всюду ложь и измена.

Ни тебе конституции,

Ни севрюжины с хреном.


Вон мента, то есть, тьфу, пардон,

Вон жандарма зарезали,

И достали со всех сторон

Льющейся марсельезою.


В Думе всяк депутатишка

Нацепил красный бант.

Негде взять царю-батюшке

Пулеметных команд.


Ничего, скоро царь им

Ох, покажется сладким,

Едут уж из Швейцарии

К ним Ульяновы-Бланки.


Кудри черные вьются

У чудесных грузин.

Нет, не зря революция

Совпадает с Пурим.


Чем словами крамольными

Жечь народные массы,

Вы бы лучше припомнили

Этот праздник ужасный.


Истреблялись убийцами

Благородные персы

Наши братья арийские

По вине Артаксеркса.


Он интригой придворную

Разведен был, как фраер,

Хитрой пятой колонную

Во главе с Мардехаем.


Подкрадались таинственно

И мочили в сортире.

Все про это написано

В Белой книге Эсфири.


Их давили, давили,

Отрезали им уши.

А теперь эта линия

Продолжается Бушем.


Его администрация

Не оставит в покое

Этих бедных иранцев

С мудрым аятоллою.


Лепят миру горбатого,

Собирают армаду

Против мирного атома

Президента Нежада.


Вопрошаю я с подиума:

С кем вы, люди искусства?

Заступитесь за родину

Нашего Заратустры!

Поэма трубы

Памяти Владимира Подкопаева, которого некому помнить.


Бог не фраер, Бог не шлимазл,

В руках его пряник и плеть.

Кому пожелает он дарит газ,

Кому пожелает — нефть.


Не зря на Россию углеводороды

Он просыпал из щедрой горсти,

А чтобы могли мы другие народы

Ими как плетью пасти.


Паситесь, добрые народы,

У вас Хай Тек, Нью Эйдж и ВИЧ.

У нас лишь углеводороды,

Но мы лохов умеем стричь.


Гордитесь правами своих пидарасов,

Своей конституцией куцей,

А нам Бог послал море нефти и газа

И по фигу нам конституции.


Но мы не дадим вам забыть Божий страх,

Уж вы поверьте,

Покуда держим в крепких руках

Вентиль.


Хватит кормить вас икрой,

Хватит поить водкой,

Время железной трубой

Всех вас схватить за глотку.


Вот так, на манер неизбежной судьбы,

Мы Запад гнилой покорим.

Но встал на пути нашей грозной трубы

Дурак младший брат — славянин.


Мечтают отнять наш природный ресурс

Те, в чьих его нет краях -

Высокорослый больной белорус,

Хохол и кичливый лях.


Но я бы хотел ответить

Всем этим жадным заразам:

«Подавитесь нашей нефтью,

Раздуетесь нашим газом».


Не так жалко нефти и газа,

Как по человечески больно мне,

Думал я — сестра синеглазая,

Оказалась — фря пергидрольная.


В Новый год смотреть я не мог без слез,

Президент наш под камеры вышел,

В пиджачке стоял, да под елкой мерз,

Ждал, когда вы что то подпишите.


Знаешь, что бывает, красавица,

Коль хвостом вертеть да на стороне?

Скоро наш спецназ побратается

С бундесвером братским на Немане.


Избирайте Луку Мудищева,

Жарьте несъедобные драники,

Но не вздумайте вы отвинчивать

На трубе нашей краники.


Двести с лишним лет не зря через вас

Проходила черта кошерная.

Вы у нас за копеешный «Белтрансгаз».

Запросили цены безмерные.


Мы трубопроводов систему

Под Балтийскими спрячем волнами.

Мало нам евреев с чеченами,

Так еще и вы нам на голову.


Там, по самому дну,

Мы проложим трубу,

А вы глотайте слюну,

Да кусайте губу.


И нечего вам разевать свой рот

На наш углеводород.

У вас и самих дофига болот -

Бурите, глядишь, повезет.


Любишь газ голубой?

А не хочешь в полярный ад?

Где киргизский конвой,

Да полосатый бушлат.


Не получить врагу

Нефть приобских низин,

Где зимой я тонул в снегу,

А летом тонул в грязи.


Где долгой ночью полярной

Ждал, что сыграю в ящик,

Вдыхая запах солярки

И слушая дизель стучащий.


Если движок заглушишь,

Утром не заведешь.

Если стакан не осушишь,

До завтра не доживешь.


Если одеколона

Сейчас пареньку не нальют,

Будет пища воронам -

Его разобьет инсульт.


Сижу и точу топор

Каким-то ржавым напильником,

И слушаю грустный хор

Измученных собутыльников.


Лыжи у печки стоят

И инструментик шанцевый,

Мутный блуждает взгляд,

А рядом на койке панцирной


Лежит Володя Подкопаев

И издает чудные звуки,

А это он ведь, умирает,

Попив паленой тормозухи.


Вот так, то горячка белая,

То отморозишь уши,

Да, освоение севера -

Это вам не лобио кушать.


А летом наступает зной,

Гнус превращает всех в японцев,

И день и ночь над головой

Висит безжалостное солнце.


В болоте тонет вездеход,

Портянки постоянно мокры,

В теодолите все плывет,

Орут на заключенных ВОХРы.


Так наполнялись закрома,

Рос золотой запас России,

Вместо балков росли дома -

Не зря мы эту грязь месили.


Трубопровод, через чащи и кустики

Тянется, миля за милей,

А по бокам-то все косточки русские

Сколько их, знаешь ли Миллер?


И эта нефть никогда

Не была бы добыта,

Кабы не героизм труда

И не героизм быта.


Не зря облазал я ползком

Тюменский север бесконечный,

Закусывая сахарком

Лосьон зеленый «Огуречный».


Не зря я грелся у огня,

Гнул лом об ледяные недра.

И Катерпиллер на меня

Валил реликтовые кедры.


От юности моей был прок,

От тех годов восьмидесятых,

А, что Америке дал Бог?

Машинку доллары печатать?


Страна живет и богатеет

На радость мне, ему, тебе,

А так же нескольким евреям

И офицерам ФСБ.


Сияют в Москве кабаки

За тучи цепляются здания

А я ухожу от тоски

В безбрежные воспоминания.


Пришла одинокая старость

И скелет, обтянутый кожей,

Как нам труба досталась,

Хочу рассказать молодежи.


Обнищавший, больной

Выпью стакан портвейна,

И снова передо мной

Встанет страна Тюмения.


В сугробах по грудь Надым

Сопки маячат Харпские

Столбом поднимается дым

Горит гараж в Нижневартовске.


Как я тебя люблю

Север Тюменской области,

Где сгубил во хмелю.

Я свою буйну молодость.


Про нефтяное Приобье

Вижу страшные сны я,

Где я отдал здоровье

За богатство России.


Вот подходит к финалу

Видно, моя борьба,

Жизнь меня доканала,

Дело мое — труба.


Сплю я кошмарным сном,

Зубы скрипят от боли.

Мне Роснефть и Газпром

Дали б премию, что ли?

Посвящается Всемирному дню поэзии 21 марта

(Из цикла «Стихи о современной русской поэзии»)


Над Москвою ранняя весна.

Между луж иду я как по лезвию.

Сколько же оттаяло говна

И, еще, Всемирный День Поэзии.

Весеннее литературное

Евг. Лесину.


Куда катится страна?

Вопрошать я не устану.

Немзер против Кузьмина,

Кушнер против Гандельсмана.


Принял я холодный душ

Мне не естся и не спится

Инженеры наших душ

Бьют друг друга прямо в лица.


Пью портвейн и анальгин

Чип и Дейл спешат на помощь

Немзер-гад, — сказал Кузьмин

Тот в ответ, — Кузьмин-гаденыш.


Как нам жить простым Иванам?

И в какой нам верит суд?

Если Кушнер с Гандельсманом

Друг на друге пейсы рвут.


Все смешалось в этом танце

И летят, задрав подол,

И британцы, и спартанцы,

И киргизец, и хохол.


Кто Иран бомбить готов,

Кто готов устроить гари

Из ментов-еретиков

В отдаленном Сыктывкаре.


Не могу я ни хрена

Разобраться без стакана

Ющенко за Кузьмина?

Рада против Гандельсмана?


Я простой фабричный парень

Алкоголь в моей крови

А меня тут вдруг позвали

На программу REN-TV.


В этом ужасе спасенье

Вижу только я одно

Обострение весеннее

К лету кончится должно.

В понедельник в газете — в пятницу в интернете…

Давно отвыкли от сюрпризов мы,

Сыны трудящегося класса,

Уж двадцать лет как в телевизоре

Одни евреи с пидарасами.


На свете нет печальней повести,

Меня несчастней нет создания,

Но, давеча, смотрел я новости

И содрогнулось мироздание.


Идет начальственная оргия,

Блестят лоснящиеся лица,

Все бюрократы толстомордые

Сплошь проходимцы и мздоимцы.


Сидели важно, как бароны,

Дремали и жевали тихо.

И, вдруг, прорвалась к микрофону

Простая русская ткачиха.


Скорее в «Скорую» звоните,

Вся голова моя в тумане,

Я двадцать лет ткачих не видел

На вашем «голубом» экране.


Как шемаханская царевна

Или как горьковская «Мать»,

Она о самом сокровенном

В лицо отважилась сказать.


О чем мечтали миллионы,

О чем журчали водопады,

О чем в ночи шептались клены

И Кельна дымные громады.


Сказать о том, что всей страною

Хранилось бережно в груди-

Не уходи! Побудь со мною!

Не уходи, не уходи..


Меня вы свяжете, как психа,

Но не понять вам ни хуя

Раз на экране вновь ткачиха -

Вернулась молодость моя!

НеЗНАКомка

Сам воздух над ночными клубами

Билингвами и Пирогами

Пропах насквозь словами грубыми

Дешевой водкой и стихами.


Пройдя сквозь металлоискатели

Сквозь дресс-контроли и фейс-коды

Здесь до утра стихослагатели

Вино глотают словно воду.


Сидит здесь тесная компания

Звенят стаканчики пустые

Здесь торжествует наркомания

Вовсю цветет педерастия.


Здесь все поруганы идеи

Как стриптизерши под шестом

Здесь мы, как в джунглях орхидеи

Бледнеем в сумраке густом.


Здесь обкурясь марихуаною

Читая всякую хуйню

Мы со своими Жак Лаканами

Давно прогнили на корню.


И я бессильный и продажный

С кругами синими у глаз

Сижу в тусовке эпатажной

Как будто тоже пидарас.


Где молодость моя пропащая?

Зазря растраченные силы?

Лишь пальцы тонкие, дрожащие

Ласкают рюмочку текилы.


Так предаваясь мастурбации

Гляжусь в постылое вино

Нет никакой не мозг мы нации

А натуральное гавно.


И каждый вечер, ближе к полночи

Чуть начинается приход

Эльфийский плащ как зайчик солнечный

В тяжелом мареве плывет.


Пройдя меж женщинами падшими

Всегда без спутников одна

Студентка из движенья «Наши»

Садится скромно у окна.


Она чиста по самой сути

Не ищет истину в вине

И образ президента Путина

На стройной девичьей спине.


Сидит и кутается зябко

У негодяев на виду

В светящуюся плащ-палатку

Как ангел в Дантовом аду.


Пройдя меж трезвыми и пьяными

Она садится у окна

Ей за немытыми стаканами

Видна блаженная страна.


В стране той нанотехнологии

Хребет подводный Ломоносова

А здесь у нас лишь патология

Неразрешимые вопросы.


Их ждет олимпиада в Сочи

И Константиновский дворец

А нас ждет… дальше многоточие

Точнее говоря пиздец.


У них там свежий ветер мая

И ликованье дружных масс

А здесь все это вызывает

Лишь когнитивный диссонанс.


Мое трехдневное похмелие

Моя вселенская тоска

Ее задорное веселие

И в кольцах узкая рука…


От этой жизни незадавшейся

От черного упадка сил

Студентка из движенья «Наши»

Меня пожалуйста спаси.


Стряхни с меня всю эту нежить

Направь меня на верный путь

Вдохни неведомую свежесть

В мою исчахнувшую грудь.


Исторгни душу мою ржавую

Плащом серебряным укрой

Сродни меня с моей державою

Под образами упокой.


Привет вам яростные гунны!

Скорей мочите нас в сортире!

Мы гимн вам радостным и юным

Споем на нашей ветхой лире!

Призыв к сражающимся группировкам Администрации президента Российской Федерации (семейным и силовикам) о немедленно прекращении боевых действий и заключении справедливого мира без аннексий и контрибуций

(по результатам многомесячного чтения полит. аналитических статей).


С первого по тринадцатого

Нашего января

По полной программе отпьянствовав,

Озадачился я.


Тяжкая мысль с похмелия

Давит мне на виски,

Кто победит семейные

Или силовики?


У женщин от возбуждения

Набухают соски,

Кто победит семейные

Или силовики?


Все мужики в сомнении

Чешут семенники,

Удар нанесли семейные,

Чем ответят силовики?


Лица при исполнении

Злобно грызут свистки.

Ломят вовсю семейные,

Гнутся силовики.


Все же семейные люди

Должны победить, друзья.

Я верю, что это будет,

А, может быть, ни хуя.


Кто возьмет горы сокровищ

И власть над Россией вечной,

Волошин и Абрамович

Или Шварцман и Сечин?


Все ребята бывалые

Не лезут в карман за словом

Будь то Таня и Валя

Или Устинов с Зубковым.


Мы то просто растения

Редиски и кабачки,

Нас удобряют семейные,

Подрезают силовики.


Вся жизнь наша — сновидение,

Трепетание дхарм.

Кому отдать предпочтение?

Семейным? Силовикам?


Возникают разные мнения,

Глядя на их полки,

Приятней вроде семейные,

Опрятней силовики.


Людям нежного устроения,

Которые сочиняют стихи,

Конечно ближе семейные,

А не силовики.


А людям грубого поведения,

Любящим почесать кулаки,

На хер сдались семейные,

Им любы силовики.


Я закопал портвейна

Под снегопад в саду,

Коль победят семейные,

Сразу его найду.


От постороннего глаза

Спрятал бутылку «Бруньков»,

Чтобы припасть к ней сразу

По победе силовиков.


Я на тотализаторе

Поставить готов сто рублей

Что в драке сильный женатому

Навешает пиздюлей.


Часто склоняюсь к мысли я,

Глядя на наши грехи,

Чтоб время от времени хлыстиком

Секли нас силовики.


Чтоб чувства благоговейные

Сплотили нас на конец,

И стали б мы все семейные,

И один на Руси Отец.


Чем ставить ближнего раком,

Не лучше ль петь и смеяться?

Холопам при барских драках

Первым дают по яйцам.


Вам — награды по службе,

Нам — разбитые морды.

Жили б вы братцы дружно

По завету кота Леопольда.


Зачем друг на друга точите

Имплантантовые клыки?

Низы еще вроде хочут,

Чего ж не могут верхи?


У всех у вас бабки, охрана

Крепости на Рублевке

Так какого шайтана

Вы рвете друг другу глотки?


Жили б в любви и ласке

Кротко, словно газели.

Не поделили салазки,

Что ль в своем Куршавеле?


Хватит вам крюк курочить,

Ну его, ради Бога.

Пока низы еще хочут

Хочут не так уж много.


Пока низы еще хочут,

Пока жизнь не сбилась с круга,

Я вам скажу, короче,

Братва! Не стреляйте друг друга.


Выпейте по обычаю,

Облобызайтесь истово,

И отпустите с кичи

Томящихся зам. министров.


Херовое стихотворение

Я написал, земляки.

Не ругайте меня, семейные,

Не бейте силовики.


Остальные сыны России

Задирайте повыше ноги,

Чтоб вам их не откусили,

Грызясь под ковром, бульдоги.

Памяти движения «Наши»

Либерала «нашисты» поймали

Был он враг, пидарас и еврей

Он в надежде на гранты шакалил

У скрипучих посольских дверей.


Он лягался, вцепившись в ограду,

Он грозил, что засудит ребят.

Обещал, что при всех выпьет иаду…

Отвели его в комиссарьят.


Предлагают ему сигарету

Незатейлив их офисный быт

Лишь пронзительно Путин с портрета

Прямо в самую душу глядит.


Монитора окно голубое

Солнца луч меж раздвинутых штор

И сказал комиссар: нам с тобою

Предстоит не простой разговор.


Негламурный, очкастый, не бритый

Ты испуганно в угол не жмись

Мы ж тебя не бейсбольною битой

Мы ж с тобой побазарить за жисть.


Для начала ответь мне очкарик

За зубами не пряча язык

Сколько грантов ты щас нашакалил?

40 Евро? Навар не велик.


И за эту ничтожную сумму

(Ее нынче и мент не возьмет)

Ты готов хаять нашу Госдуму

А в лице ее весь наш народ.


Ты пойми диссидент-извращенец,

Что в дурацком своем пиджаке

Ты не более чем заусенец

На могучей народной руке.


Никогда б ты не смог как Есенин

Пробежать по росе босиком

И проспясь в свежескошенном сене

Похмелятся парным молоком.


Мы студенты, солдаты, крестьяне

И за нами большая страна

Нас сам Путин на Красной поляне

Шашлыком кормил из кабана.


Скоро мы переменим гаранта

Сохранив стратегический курс

Ты наплюй на иудины гранты

Обопрись на природный ресурс.


Есть сокровища в недрах подземных

Нефть и газ есть и уголь и сталь

Не шакаль у посольств иноземных

Не шакаль, не шакаль, не шакаль!


Не щипли ты свою бороденку

И не делай обиженный вид

Мы найдем те такую девчонку

Ты забудешь, что был содомит.


И не ври, что мы антисемиты

Поимей же хоть совесть и стыд

Щас семиту все двери открыты

Если только с народом семит.


В телевизоре вечером поздним

Не сочтешь Авраама сынов

Глеб Павловский, Леонтьев и Познер

И Архангельский и Соловьев.


Хочешь — будешь ты доктор-проктолог,

Хочешь — будешь шахтер, сталевар,

Хочешь — будь журналист-политолог

Ну а хочешь — работник пиар.


В наши дни есть в России товарищ

Столько важных и нужных работ

Отчего ж ты упрямо шакалишь

У посольств иностранных ворот?


А какой подаете пример вы?

Чему учите вы молодежь?

Уходи, забирай свои евро

Хотя нет, евро, впрочем, не трожь.


И когда либерала по трассе

Вез домой мусульманин-таксист

Пережил он глубокий катарсис

Или как его там, катарсис.


Ощутил он причастность к большому

Осознал наш стремительный век

И, теперь, он ведущий ток-шоу


Недавний обыск в «Фаланстере». Завтра придут за тобой

Снова обыск в «Фаланстере»,

Снова сатрапы ликуют.

Оттепель ждали трудящиеся,

А, оказалось, хуй им!


Как ласточки, сбитые с неба,

Летят под сапог ФСБ

И книги Павловского Глеба,

И книги Данилина П.


Вижу как туфли их узкие

За четыреста долларов

Топчут «Идею Русскую»

Егора Холмогорова.


Чужда солдафонам нетленка,

И в ужасе прячется в тень

Максима роман Кононенко

Про страшный отличника день.


Меня так особенно мутит,

Как представлю, что на пол кидают

«Идеологию Путина»

Алексея Чадаева.


Вот мудрости верная жрица,

Пытаясь хоть что-то спасти,

С прижатой к груди Нарочницкой

К окну продавщица летит.


Дрожит она птенчиком в клетке,

Разбросаны все словари,

И где был Эпштейн, а где Эткинд,

Попробуй теперь разбери.


Трагичны итоги недели,

Как будто в душу нассали вы,

Вот и сочиняй вам идеи

Особенно национальные.


Мечтали найти «Лимонку»,

Как масленок под елочкой,

Глядишь, и на ваши погонки

Придырявят лишнюю звездочку.


В наших тайных северных схронах

Повелось в заповедном году

Тот кто ищет звезду на погоны

Тот находит себе пизду.


Искали уж здесь наркотрафик,

И где он теперь Черкесов?

Потом еще порнографию

На культ. магазин повесили.


И вот результат: Есть здание

Дворец, доложу я вам,

НИИ Искусствознания,

Который уж месяц там


Искусствоведши дрочат

На Лидию, на Ланч,

Хотя могли бы кончить

На палку и на мяч,


На пару апельсинов

С бананом к ним впритык.

Что делать с магазином

Интеллектуальных книг?


Откуда такой кожный зуд, вашу мать,

Закрыв магазин прославиться?

Что даже готовы они воевать

С самим господином Сеславинским.


А ведь едят русский с корочкой хлеб,

А ведут себя по-жидовски.

И ФЭП, для них, как будто не ФЭП

И Павловский Глеб, не Павловский.


Так вот, чтоб пресечь интриги,

Сообщаю для вас, мудаков,

Что здесь покупает книги

Русский философ Сурков.


А я бы сказал операм из УБОП

Тверской полицейской части,

Чем штурмовать «Фаланстер» в лоб,

Дождитесь решенья власти.


У власти нынче своих проблем,

Ей не до магазина.

Ну почешите между колен,

Раз чешется невыносимо.


Не суетись под клиентом, мамзель,

Дай начальство сообразит,

Устроить ли нам, блядям, новую оттепель

Или следующий геноцид.

Воспоминания о третьем Международном фестивале поэзии «Киевские лавры»

(из цикла «Стихи о современной русской поэзии»)


Собирались в стольном Киеве-Вие*

Почитать своих стихов и попьянствовать

С Украины, Белоруси, России

Стихотворцы стран восточно-славянских


Как на пиршество при князе Владимире,

Над привольными днепровскими водами

Петь, слетелись Гамаюны и Сирины

Сладкозвучные сатиры и оды.


Были здесь старые евреи облезлые -

Наши живые классики,

Было будущее русской поэзии -

Молодые резвые пидарасики.


Представители разных поэтических каст

Чередовались на одном микрофоне,

Едва отчитался поэт-верлибраст

Уже читает силлабо-тоник.


Хотя, на мой взгляд, большой разницы нет.

Как они себя делят на тех и этих?

Когда шел в буфет, выступал «актуальный поэт»,

А пошел в туалет, выступал уже «новый эпик».


Потом читали (друг-другу) стихи в планетарии,

Где вокруг продавались трусы и платья.

Почему-то по планетариям больнее всего ударила

Победившая свобода и демократия.


Как еще Гесиод, возроптал на свою судьбу

Нету участи горше, чем участь поэта!

Целыми днями слушай их (и свое) «Бу-бу-бу!»

И ни банкета тебе ни фуршета.


Вот в прошлом году катали на пароходике по водам Днепра

До середины, которого долетит редкая птица,

А в этом году не было подобного ни хера,

По-моему, это никуда не годится.


А в Киеве (как всегда) выборы, площадь ревела,

Вились прапора и клеймили кого-то позором.

И никому до поэзии не было дела

Положил народ на поэзию с огромным прибором.


Майдан орал гайдамацкие песни

Славил Гонту и Железняка.

И в тысячу раз всех стихов интересней

Были коленца из боевого гопака.


P.S.

Так шо же нам робить с тем трагическим фактом

Что интерес к поэзии совершенно издох?

Да писать надо лучше! Больше образов и метафор,

Метонимий и этих как их, блядь? Синекдох!


А иначе обгонит нас жизнь как трамвайный вагон

И не о русской поэзии будет грезить народ

А о том, что Ксюша Собчак опустила Катю Гордон

Или, допустим, наоборот.

И Белинского с Гоголем он, гондон,

Ни за что нам с базара не понесет!


__________________

*Хотел написать «Собирались в стольном Киеве-граде»,

но рифму к слову «граде» придумать смог только одну.

И ту нецензурную.

(прим. автора)

К событиям в Месопотамии. Май 2003 г

Сладостными майскими ночами,

Всех расстроив, кончилась война.

Я брожу в тревоге и печали,

Не могу я въехать ни хрена.


В прах повергли Нинев #250;ю

Или там Нин #233; вию,

Но вопросы кой-какие

Предъявить имею я.


Ох, как ты нас наебала,

Ох, как ты нас бросила

Родина Сарданапала

И Навуходоносора.


Обещали генералы,

Что кирдык пиндосам

На земле Сарданапала

И Навуходоносора.


Вся Россия вам желала

Бить америкосов,

Вам, сынам Сарданапала

И Навуходоносора.


Мы прислали вам ракет,

Средства электроники,

А вы сделали минет

Бушу лучше Моники.


Вам Саддама было мало,

Надо вам Иосифа,

Надо вам Сарданапала,

Навуходоносора.


Сдали родину врагам

И, как крысы мерзкие,

Растащили по домам

Черепки шумерские.


Раз дошли у вас враги

До святынь Багдада,

Хрен простим мы вам долги

В десять миллиардов.


Если променяли смерть

Вы на удовольствия,

Хер вам в рот за вашу нефть,

А не продовольствие.


Уж, взялись за это дело

Навуходоносоры,

Где же ваши ибн Гастелло?

Ваши Бен Матросовы?


Где же ваш Эль Сталинград

Для заморской вражины?

Почему, бля, не горят

Нефтяные скважины?


Где там мстители БААС

По пустыне рыскают?

Где ваш ядовитый газ?

Язва где сибирская?


Где священная война?

Глаза ваши бесстыжие.

Нет, из этого говна

Выхода не вижу я.


***

Баллада об оцинкованном листе

Ох, и ловок же кровельщик,

Чисто эквилибрист.

Он несет, как сокровище,

Оцинкованный лист.


Перед ним только бездна

В двадцать пять этажей,

Только крыша железная,

Да пентхауз на ней.


И плывут в его взоре

У подножья вершин

Люди — как инфузории,

Тараканы машин.


Олигархи и бляди

Копошатся у ног.

Под стеной детский садик,

Как цветка лепесток.


Так идет он по кровле,

Городской альпинист.

Режет пальцы до крови

Оцинкованный лист.


Если он его выронит,

То спикирует вниз,

Словно нож гильотины,

Оцинкованный лист.


Долетит он до садика

И, сверкнув словно меч,

Срежет девочке маленькой

Напрочь голову с плеч.


Прошумел над пентхаузом

Ветра злобного свист

И надул мощным парусом

Оцинкованный лист.


Но усильем чудовищным

Удержав этот лист,

Взмыл над крышею кровельщик,

Как дельтапланерист.


Завертел, закружил его

Черный вихрь над Москвой,

Тополиной пушинкою,

Да ольховой серьгой.


Словно ангелы крыльями

Вдаль его понесли

По-над трубами, шпилями

Этой грешной земли.


Крикнул мальчик родителям:

«В небе парашютист!»

И сиял ослепительно

Оцинкованный лист.


Ах, кривая падения,

Траектории путь.

Есть закон тяготения,

Его не обмануть.


Небо словно разверзлося,

И, как новый Икар,

На стоянке он врезался

В дорогой «Ягуар».


Даже после падения

Он к груди прижимал,

Как икону нательную,

Серебристый металл.


Он лежал без движения,

Лишь хозяин крутой

Всё пинал в раздражении

Его тело ногой.


Отказался на «Скорой»

Отвозить его доктор.

Не был он застрахован,

И вообще уже мертвый.


Сообщали по рациям

По своим мусора:

— Нет в Москве регистрации

У него ни хера.


И толпа вокруг охала, иномарку жалела,

И конца долго не было возмущенным речам:

«Лимита черножопая, мол, совсем одолела,

Скоро места не станет на Москве москвичам».


И никто не додумался, просто встать на колени

И публично покаяться в коллективной вине,

Что судьба гастарбайтера в обществе потребления

Есть судьба камикадзе на минувшей войне.

Данный текст, написанный по заказу «Русского Журнала», не имеет ничего общего с реальными событиями

В тот момент когда, вроде,

Русь привстала с колен,

Черти что происходит

В древнем городе N.


Там в тиши переулков,

Где царит благодать,

Проживала с дочуркой

Одинокая мать.


Жили бедно и скромно,

Хлеб имели да кров.

Там, под сенью церковных

Золотых куполов.


Если ты не сломался,

Не продался за грош,

Все равно свое счастье

Ты когда-то найдешь.


Будет все превосходно,

Если ты сердцем чист.

Полюбил ее модный

Из Москвы журналист.


Годы счастья настали,

Наступил оптимизм,

Только зависть людская

Отравляла им жизнь.


Им бы жить по старинке

Возле теплых печей,

Ненавидят в глубинке

Нас, крутых москвичей.


Эта зависть так просто

Довела до беды

Посреди этой костной,

Бездуховной среды.


Как-то после прогулки

Что бывает не редко

Заигралась дочурка

Возле лестничной клетки.


Спотыкнулась неловко

Пол был скользкий как лед

И упала головкой

В межэтажный пролет.


Дочка выжила чудом

Но, чтоб злобу сорвать

Обвинили иуды

В покушении мать.


Кто же в это поверит?

Нет таких дураков

Даже дикие звери

Своих любят зверьков.


Был ли факт, чтоб орлица

Заклевала орленка?

Или, скажем, волчица

Вдруг загрызла волчонка?


За любые мильйоны

Мать дитя не швырнет

В этот гулкий, бездонный

Межэтажный пролет.


Оказался расправой

Резвый как КВН

Скорый суд и неправый

В древнем городе N.


Обрекая на муки

Прозвучал приговор

И кровавые руки

Потирал прокурор.


Ах, присяжный, присяжный

Что ж ты прячешь глаза?

Почему ты продажный?

Суд он ведь не базар.


Принимая решенье

Позабыл ты про стыд

Ты поддался давлению

Бог тебя не простит.


И коллегию вашу

Всех кто, будто шутя,

Разлучили мамашу

С ее крошкой дитя.


По скамьям вы расселись

Только веры вам нет

Был оправдан лишь Бейлис

Да Нухаев Ахмет.


Много в нашем народе

Еще зла и измен.

Черти что происходит

В древнем городе N.

Плач

Ах, грузины, родные грузины,

Ах, поверили вы на хера

Сочинениям Ю. Латыниной

И П. Фельгенгауэра?


Ведь они вам мозги засрали,

Проебали макушки до дыр,

Что, мол, Грузия это Израиль,

А Россия — арабский мир.


Они роли распределили

На руинах СССР:

Голда Меир, мол, Саакашвили

Ну а Путин — Гамаль Насер.


С грязных русских, чего с них спрашивать,

Они в жизни лишь водку пили.

У грузин же Дата Туташхиа

И Мераб, блядь, Мамардашвили.


Слушай русский, ты не борзей,

За пять дней тебя похоронит

Благородный народ князей,

Режиссеров, воров в законе.


Ох, порвут они русских гопников,

Только прав оказался Лермонтов -

Разбежались грузины робкие,

Оказались грузины нервные.


Людям факты глаза открыли,

И узрел изумленный мир,

Что Насер-то — Саакашвили,

А вот Путин — Голда Меир.


Всюду рвутся снаряды и мины,

Полыхают дома и мосты…

Ах, не верьте экспертам, грузины,

Их базар это чисто понты.


Провели они вас на мякине,

Лоханулись вы как фраера,

Доверяя прогнозам Латыниной

И словам Фельгенгауэра.


Я и сам хожу весь переклиненный

Ощущая в макушке дыру

Я так верил экспертам Латыниной

И П. Фельгенгауэ. ру.


Ах, не верьте, не верьте отныне

Ах, не верьте теперь ни хера

Сочинениям Ю. Латыниной

И П. Фельгенгауэра!

ПОРТРЕТЫ

Текст написан по заказу Театра. doc (Из жизни интеллектуалов).

Внимание! Ненормативная лексика.

Все действующие лица являются вымышленными, и любое сходство с реальными людьми является случайным и радикально противоречит твоческим замыслам автора.


Действующие лица:


Политтехнолог (с похмелья)

Поэт (с трехдневного похмелья)

Радикал (с похмелья, со следами насилия на лице)


Поначалу заметно, что политтехнолог побаивается радикала. А поэт обоих, но в процессе трапезы это проходит.


Сцена представляет собой интерьер кафе «Билингва». Верхний ярус. За столом сидит политтехнолог, перед ним бутылка «Джонни Уокера», кружка пива и блюдечко с нарезанным лимоном.

Подходит поэт.


Поэт.


У вас свободно?


Политтехнолог


Садись, не жалко.


Поэт


Спасибо.

(официантке монголоидной внешности)

Пива холодного

И «Зеленую марку».


Радикал

Свободно милые?


(садится не дожидаясь ответа и с отвращением цедит официантке монголоидной внешности)


Бутылку текилы


Вот, блядь, набрали чурок

Чтоб сэкономить бабло

Жди тут пока эта дура

Притащит тебе бухло.


Политтехнолог


Да у них тормозные девицы

Пока принесут…Давай дернем виски.

(выпивают).


Поэт разрывает пальцами кружок лимона, закусывает, морщится.

Откидывается на спинку стула, смотрит на противоположную стену, на лице его возникает выражение глубокого недоумения.


Поэт.


Вроде еще не пил

И не очень с похмелья

Но два дня назад здесь был

Между окон портрет Рубинштейна?


Между окон на противоположной стене действительно висит картина, изображающая перевернутое символическое изображение сердца или масть «черви, только без острого кончика, а закругленная. Цвет объект имеет ядовито-телесный.


Политтехнолог.


Да ладно, „не пил совсем“

Вижу что ты поддатый

А здесь и правда висел

Раньше мужик бородатый.


Висел он годами, но

Чтобы разнообразить тему

Повесили здесь панно

Автора современного.


Поэт (в крайней растерянности на грани истерики, потерянно бормочет).


Как же это? Ведь два дня назад…

Был же портрет… И вдруг, что там?


Политтехнолог (разливая виски)


По-моему это зад.


Радикал (глумясь)


Что это значит зад?

Зачем нам язык Эзопа

На мой незамыленный взгляд

Это конкретно жопа.


(Выпивают молча)


Поэт (закусив лимоном и взяв себя в руки)


Пока свободой горим мы

В авторитарной ночи

Нам светят окна „Билингвы“.

Как будто пламя свечи.


По крутой лестнице, охая

Вползешь под кирпичные своды

И сразу полными бронхами

Вдыхаешь глоток свободы


Выпьешь, бывало, водочки

Подавишь позывы рвотные

А глянешь на Льва Семеныча-

Не зарастает толпа народная!


Заказывая соленья

Вижу вдруг между окон

Где был портрет Рубинштейна

Изображенье жопы.


И не русская задница

Поротая, мосластая

А висит, ухмыляется

Гладкая, тварь, щекастая.


Блестит седина в моих космах,

Но жопы такого ранга

Я видел только в японских

Мультфильмах „Хентаи Манго“


То ли специальные органы

Чтоб избежать провокации

Приказали, чтоб так оформили

Заведение к инаугурации.


Сняли, заткнули в дыру

Продали за бесценок

Чтоб не давал в „Гранях. Ру.“

Нелицеприятных оценок.


Хоть пой песни страны Советов

Хоть фрондируй, какая разница?

Но помни, что место поэта

Отныне в глубокой заднице.


Его в любой миг Дантесы

В штатском возьмут и прихлопнут

Или в „Билингве“ повесят

Вместо поэта жопу.


Что-ли, зря в переулках гетто

Рос он голодным мальчиком?

Что — ли, зря писал столько лет он

Фразы на перфокарточках?


Понятно, начальство делает

Ставку на нефть и газ

И никакого дела нет

Им до составителей фраз.


Да и сам я стихов его не читал

Читал другие, как скажет Булгаков

Но, по моему, только последний нахал

Может вместо поэта повесить сраку.


Я скажу с точки зрения вечности

Пред которой мы все холопы

Нет, не будет счастья в отечестве

Где сменяли поэта на жопу!


Мечтал для духовного пира

Найти удачное место

А здесь жопа вместо Кибирова

И жопа вместо Гандлевского.


Здесь лев и ягненок сидели рядом

И пили паленую водку,

А Лев Рубинштейн смотрел добрым взглядом

И улыбался в бородку.


Здесь проходили по слему турниры

Здесь читали умные лекции

Здесь кружки бил писатель Багиров

Об бошки московской интеллигенции.


(Внизу в зале раздается шум, грохот опрокидываемых стульев, звон бьющегося стекла, женский визг, крики: Убил! Убил! Мужчины разнимите их! Охрана, где охрана! Вызовите милицию!).


Здесь люди лицезрели своих кумиров

Здесь проводились концерты и выставки

Здесь жопу показывал М.Немиров

Знакомый с художниками и галеристами.


(внизу в зале раздается шум, крики: Он с ума сошел! Держите его, держите! По лестнице побежал! Да, в трусах! Охрана, где охрана! Вызовите милицию!).


Здесь страшный Тесак прокричал что-то грубое

Даже сердце у многих замерло

И попал на картину художника Врубеля.

А потом и на нары в тюремную камеру.


(внизу в зале раздается шум, крики Зиг хайль! Это скинхед! Сюда пришли скинхеды! Охрана! Вызовите милицию!)


Сидит он теперь и не видно просвета

Портрет обладает мистической силой.

Как писал А. Ф. Лосев, где-то

„Портрет он есть знак и образ и символ“.


Восплачем друзья аутсайдеры

Поздно писать куплеты

Наплевали дизайнеры

Прямо в (жопу) душу поэтам.


По что Рубинштейна топчите?

Ведь он наш последний классик

Ведь он, типа, совесть общества

В какой-то его ипостаси.


Эй, поднимайтесь, сволочи

Преградим дорогу потопу

Восстановим портрет Льва Семеныча.

А жопу засунем в жопу.


(повисает напряженная тишина, Политтехнолог разливает виски)


Радикал.


Что ж пожалуй налей

Я только не разумею

Откуда столько соплей

В честь одного еврея.


(выпивают виски)


Политтехнолог.


Антисемитский бред

(обращаясь к поэту)

А сам ты кто, интересно?


Поэт.


Я вообще-то поэт

Причем довольно известный.


Радикал.

Да у меня сейчас

Съедут остатки крыши

Живой поэт среди нас

И о чем же ты пишешь?


Поэт.


Пишу я свободный стих

По французски — верлибр.


Радикал.


Мужик ты должен быть тих

Если и вправду пидар.


Что — то я не пойму

Что такое и кто ты

Ясно теперь почему

Тебе всюду видятся жопы.


(разливает виски политтехнолога. все выпивают. виски кончается)


Политтехнолог.


Слушай, мужик заткнись

Ты радикал, как понял я

Но нам не нужен фашизм.

Не нужна гомофобия.


Важнейший момент настает

Давайте все дружно встанем

Мы ведь один народ

Мы ведь все россияне.


Против вражеской сволочи

За руки друг- друга держа

Все встанем от Абрамовича

До бомжа.


Не гоже в такой момент

Прятаться по углам.

Есть у нас президент.

Есть у нас Дима Билан.


Как никогда высок

Спрос на природный газ

И батальон „Восток“

Держит в руках Кавказ…


(подходит официантка монголоидной внешности, приносит Поэту водку и соления.

Разливают, чокаются, выпивают).


Радикал.


Нам не надо ничьей

Принимать стороны

Нам разборки хачей

Тыщу лет не нужны.


Пусть друг-друга Кавказ

Режет на горных тропах

Станет меньше у нас

На Москве черножопых.


Ишь ты умный какой

Ну погоди дай срок

Встанет еще на Тверской

Твой батальон „Восток“.


С важной мордой сидит

И жрет халявное виски

Обнаглевший наймит

Власти жидочекистской.


Из — за вас, вашу мать

Гибнет родная страна.

Из — за вас все кремлядь

Голод мор и война.


По Руси как чума

Рыщут несытые волки

В Лондоне их дома

А их счета в Нью-Йорке.


Яхты, особняки

Да лимузины розовые,

А у нас старики

Гложут кору березовую.


Нынче он еле жив

Русский наш человек

Зато ликует таджик

И веселится узбек.


Русский в своей стране

Сирота и лишенец

Деньги его в Чечне

Пропивает Чеченец.


В подворотнях, когда темно

Нас кавказцы ставят на нож

Мы грузинам в их казино

Оставляем последний грош.


Начальству денег не жаль

Все отдаст кремлевская кодла

Чтобы горский кинжал

Леденел у русского горла.


Продали всю страну

Слезы вдов и сирот

Не простит их вину

Великий Русский народ.


Будет крайне жесток

Их закономерный конец

Мы русские с нами Сварог

И Перун и Велес.


Гибель ждет вас собак

Прячьте свои нефтерублики

Слышен чеканный шаг

Национальной республики.


Будет вам высшая мера

Восстанут на вас тогда

Нордические тамплиеры

Рыцари изо льда.


(наливает Поэту, Политтехнологу и себе. Чокаются выпивают).


Политтехнолог (в сторону)


Ты что-ли глыба льда?

Ты что-ли рыцарь норда?

Ты хоть в зеркале иногда

Свою видишь пьяную моду?


Поэт (заметно оживившись после выпитого).


Ты загляни в ЖЖ

Сразу цифры отыщешь

3 миллиона бомжей

4 мильона нищих.


Ты нам в морду не тычь

Сводками дел победных

6 миллионов с ВИЧ

40 мильонов бедных


Русский народ в беде

Русский народ на нервах

Нефтедоллары где?

Где наши газоевро?


Я целый день в Ворде

Пишешь чего-то пишешь

А гонорары где?

Где несметные тыщщи?


Как же мне песни петь

И поэмы слагать

Если я как медведь

Должен лапу сосать?


(разливает водку, чокаются, выпивают, причем Радикал закусывает соленьями Поэта, а Поэт запивает пивом из кружки политтехнолога.)


Политтехнолог (Поэту).


Нам все равно, что ты гей

Был бы лишь человек хороший

Но из кружки моей не пей-

Сразу получишь в рожу.


Чем шариться по ЖЖ

Лучше б тебе уродине

Сидеть бы на ПМЖ

На исторической родине.


Там хоть лапу соси

Хоть деревянный член,

Но не мешай Руси

Гордо вставать с колен.


Аффтар выпей иаду

Изучай матчасть

Только вот не надо

Скалиться на власть


Я твой адрес знаю

Хочешь например

Твой журнал взломает

Завтра хакер Хелл?


(Подходит официантка монголоидной внешности, приносит текилу, лимон и солонку.

Радикал пытается ущипнуть официантку. Безуспешно. Разливают, выпивают.)


Поэт


Ты меня не кошмарь

Здесь фраеров-то нет

Быстро, продажная тварь

Давай на вопрос ответ.


Сил больше нет терпеть

От гнева зубы свело

Продали нашу нефть

А куда девали бабло?


Политтехнолог.


Что ж если вы не в курсе

Я вам все объясню враги

Мы продаем ресурсы

А покупаем мозги.


Знаешь какие зарплаты

Здесь получаем мы

Рядовые солдаты

Информационной войны?


Персонажи гламура.

Шоу-мены, политики

Медийные фигуры

Эксперты и аналитики.


Глянцевые журналы

Фестивали, концерты

Разные телеканалы

Звезды спорта и церкви.


Артисты и чемпионы

Стиллавины и бачинские.

Познеры и гордоны

Соловьевы, радзинские.


Новая архитектура

Философы и историки

Весь этот вал культры

Знаешь сколько он стоит?


Не понимаете дуры,

В истории в первый раз

Идут на расцвет культуры

Деньги за нефть и газ.


(Радикал пытается что-то вытрясти из бутылки водки. Безуспешно. Она пуста.

Разливает текилу. Чокаются, выпивают.)


Политтехнолог (продолжает с воодушевлением).


Гей, еврей, вайнах-ли

Это все равно.

Мы скупаем на хуй

Все, что не гавно.


Русский или хачик

Не один ли хрен

Главное, чтоб значит

Встать стране с колен.


А ты за печкой на лавке

Сидишь как гагара в гнезде

И ноешь: „Где мои бабки?

Где мои бабки? Где?“.


Застряли в своем онанизме

Который зовете стихами.

Всегда на празднике жизни

Будете вы чужаками.


Путаетесь между ног

Никчемные простофили

Если б ты что-то мог

Тебя давно бы купили.


Мы гуманитарную помощь

Окажем тебе, мудиле

Если ты, что-то стоишь

Тебя давно бы купили.


Мы тебя засранца

Уведем от бед

На обложке глянца

Будет твой портрет.


Хоть журнал „Персона“

Хоть журнал „Медвед“

Граждан миллионы.

Увидят твой портрет.


Будешь жить солидно.

Станешь ты, дурак

Ходить не в „Билингву“

А в кафе „Жан Жак“.


Или даже слушай…

Хотя нет обсос.

Ты еще до „ПушкинЪа“

Покамест не дорос.


И тебе кое-что достанется

От продажи природных запасов

Если поднимешь задницу

И начнешь выполнять соц. заказы.


Нынче со всех сторон

Встали враги перед нами

Слово поэта-патрон!

Голос поэта знамя!


В Америке скоро выборы

Кандидаты шипят от злости

А поэт кропает верлибры

В башне слоновой кости.


А поэт со стаканом вина

Сидит здесь и в ус не дует

Воюет твоя страна!

Твоя Россия воюет!


За Цхинвал и Тифлис

Сквозь вой шакалов хриплый

Голос поэт возвысь

Будешь наш русский Киплинг.


(политтехнолог разливает себе и поэту текилу, задремавший было радикал вскидывает голову и протягивает руку со стопкой. Наливают и ему. Выпивают.)


Поэт.


Нет у меня в мозгу

Вдохновенья по пьяни.

Как Киплинг я не могу

Могу я как Северянин.


Друзья! Но если в час таинственный

Падет последний резервист

Тогда ваш нежный, ваш единственный

Я поведу вас на Тифлис!


Политтехнолог.


Вот это стих заебись

Только один вопрос

Что за рифма „Тифлис-резервист“?

Типа кирпич-паровоз.


Поэт.


Друзья! Но если в час таинственный

Падет последний кипарис

Тогда ваш нежный, ваш единственный

Я поведу вас на Тифлис!


Политтехнолог


Я вижу ты типа Незнайки поэт

Такой же как он урод.

Если есть рифма, то смысла нет

Или наоборот.


Поэт.


Друзья! Но если в час таинственный

Падет последний осетин

Тогда ваш нежный, ваш единственный

Я поведу вас на грузин!


Радикал


Вот это в самый раз!

Давайте скорее выпьем.

Появился у нас

Русский народный Киплинг.


Ты и вправду писать горазд

Больше базара нет

Думал, что ты верлибраст

А ты, брат у нас поэт!


(Выпивают. Политтехнолог достает из заднего кармана брюк мятый конверт

протягивает поэту.)


Поэт.


Как? Неужели мне?

Можно мне посмотреть?


(Достает из конверта тощую пачку долларов пытается пересчитать, на мгновение замирает с удивленным лицом, подносит пальцы к глазам, нюхает, морщится)


Поэт


Да они же в говне.


Политтехнолог


Ты дурак. Это нефть.

(Поэт вытирает пальцы об штаны и прячет нефтедоллары в задний карман).


Радикал


Ты дар свой готов продать

За подачки начальства

Никакой ты не Киплинг, блядь

А Сулейман Стальский.


Прибыло пополнение

В полк продажных писак.

Но русское сопротивление

Им не сломить ни как.


(разливает текилу)


А ну приказ пацана

Слушай, козлы косые

Встали и быстро до дна

Выпили

(вскакивает, выбрасывает вперед и вверх правую руку с рюмкой текилы)

Слава России!


(поэт с политтехнологом вскакивают, вскидывают руки с рюмками, причем у поэта опрокидывается стул, а политтехнолог расплескивает текилу)


Слава России!


(чокаются, выпивают)


Радикал (глумливо)


Ну что, малохольные

Как вам все это нравится

Ладно, садитесь. Вольно.

Можно оправиться.


(политтехнолог садится, поэт по началу садится мимо упавшего стула, ухватившись за стол сохраняет равновесие, поднимает стул садится).


Политтехнолог(с мефистофельским блеском в глазах обращается к радикалу).


А что же я спорю что-ли

Очень даже России слава

Лежит от моря до моря

Великая наша держава.


Реки, леса, болота

Залежи нефтяные

Куполов позолота

Это наша Россия.


Серебристые рощи

Небоскребы московского Сити

Объясни мне подпольщик

Чего же вы все хотите?


Мы и сами сцепив ладони

С ментами дрались когда-то

Возле посольства Эстонии

За бронзового солдата.


За подвиги наших дедов

За великие даты.

У нас много бывших скинхедов

И футбольных фанатов.


Но они прекратили

Разжигание розни

Увидев, что Саакашвили

Строит грязные козни.


Нанятый Пентагоном

Тявкает Саакашвили

А ты тут дерешься с ОМОНом

Да предаешься текиле.


А ты загубишь здоровье

По отделеньям милиции

Зачем тебе харкать кровью

Ради дурацких принципов.


Хватит с тебя неудач

Давай ты с нами пойдешь

На решенье задач

Поднимать молодежь.


Станешь конкретным политиком

Тебе же ведь это нужно?

Есть у нас аналитики

Есть секретная служба.


Станешь одним из нас

Это гавно вопрос.

Сменишь свой ганжубас

На колумбийский кокс.


(При словах ганджубас и кокс, задремавший было радикал оживляется, открывает глаза

и изображает напряженное внимание).


Мы признали Осетию

Мы признали Абхазию

Как солнце на белом свете

Воссияет скоро Евразия.


Хватит нам роль пациента

Играть в глазах у Европы

В „Билингве“ портрет президента

Повесим мы вместо жопы.


Радикал.


Рассказам твоим не верю я

Мутная ты фигура

Но я и сам за империю

От Ла Манша до Порт Артура.


Надеюсь, что среди вас

Все же нет пидарасов

Кстати, что ты сейчас

Тер на счет ганджубаса?


Политтехнолог достает жестом фокусника откуда-то из под стола маленький целлофановый пакетик и футболку. Протягивает радикалу. Радикал быстро прячет пакетик и недоуменно смотрит на футболку.


Радикал.


Откуда — то из под столика…

Понять не могу что енто?


Политтехнолог.


Это наша символика

На ней портрет президента.


Радикал.


Надо же как ты быстро…

Майка откуда-то вынырнула…

(нюхает майку)


Слушай она хоть чистая?


Политтехнолог


Стиранная.


(толкает в бок задремавшего поэта)


Надо под это дело

Быстро разлить по бокалам

А то вы были все в белом

А теперь мы все в этом самом.


(разливают, выпивают звучит музыка. Все трое встают обнимаются и начинают петь раскачиваясь в такт)


Вся эта жизнь хуйня

Усевшись на трубе

С похмельной головой

Мы ждали свой кусок

Остался у меня

На память о тебе

Портрет твой, портрет твой

Работы Пабло Пикассо.


На линии огня

Ты проиграл в борьбе

Соляркою умой

Разбитое лицо

Остался у меня

На память о тебе

Портрет твой, портрет твой

Работы Пабло Пикассо.


Прощай моя родня

В нетопленной избе

Я ухожу в запой

Твой тонкий колосок

Остался у меня

На память о тебе

Портрет твой, портрет твой

Работы Пабло Пикассо.


В неверном свете дня

Сотрудник ФСБ

Озлобленный конвой

И бабы без трусов

Остался у меня

На память о тебе

Портрет твой, портрет твой

Работы Пабло Пикассо.


Свой дар ты разменял

На радость голытьбе

Нестройный бабий вой

Прострелянный висок

Остался у меня

На память о тебе

Портрет твой, портрет твой

Работы Пабло Пикассо.


Занавес.

Стихотворение о русско-грузинской информационной войне

Дожидаясь рассветного часика

Средь похмельной моей бессонницы,

Я читал блог ходячего классика -

Стихотворца Бориса Херсонского.


Как там в Грузии на фестивале

Среди пальм и столов накрытых

Жирно потчевали хинкали

Знаменитых русских пиитов.


Там в бассейнах плескались форели,

Их ловили, варить несли.

Как увидят, блядь, посинели,

Заливали в уху „Шабли“.


Жрали блюда деликатесные,

Пили весело и легко.

А вокруг их ансамбли местные

Танцевали им „Сулико“.


Их встречали послы и епископы,

Им устраивала там шоу

Прогрессивный поэт тбилисский

Пресловутая Кулешова.


Подливали им „Цинандали“,

Щедро мазали им повидло.

Меня, правда, туда не позвали,

Так как я — бездарность и быдло.


Раньше лишь Евтушенко так где-то

Принимали в Советском Союзе.

И поэтому все поэты

Были в данном конфликте за Грузию.


И не надо о пятой колонне,

Я вам правду открою простую -

Всем известно, кто девушку кормит,

Тот в дальнейшем ее и танцует.


Это ж надо быть негодяйкой,

Чтобы шавкою полной злости

Грозно скалится на хозяйку,

Угостившею вкусной костью.


И не то чтоб „Давить их, гадов,

За измену Родине-маме!“

Я к тому, что „Кормить их надо!“

Как в какой-то старой рекламе.


Я поэт, по мозгов квадратам

Могу жарить похлеще „Града“.

Только, если нету зарплаты,

На хера мне все это надо?


Мне же, блядь, от родимой власти

И стакана-то не налили,

Но сто раз в милицейской части

Оставляли следы на рыле.


Сотни лет поэты с поэтками

Харчевались не очень густо,

Но всегда имели объедки

Со стола царя иль курфюрста.


Отнесись к ним по-человечески,

Заплати по 2000 долларов,

И поэты врагам отечества

Разобьют их собачьи головы.


Мы б эпитеты подыскали

Посильней чем „Мочить в сортирах!“

Нет, не зря нам товарищ Сталин

Выделял на Тверской квартиры.


А пока вы жидитесь дать бабки,

Господин президент и министры,

Будут русские Гомеры и Петрарки

Сплошь агенты империалистов.


Если уровень жизни поэтов

Вы не сделаете достойным,

Все просрете, так же как эту,

Информационные войны.

Киношок

(после очередного просмотра х/ф „Кавказская пленница“).


Где Шурик ездил на осле

В блокнот записывая тосты

Там смерть стоит навеселе,

Чтоб ямы вырыть всем по росту.


Где Вицин в лесополосе

Сидел в засаде с Моргуновым

Спит БТР возле шоссе

Являясь коллективным гробом.


Легли на цинковые полки

И больше не сопротивляются

Студентки ВУЗов, комсомолки,

Спортсменки, местные красавицы.


Прекрасны древние обычаи

Их чтут воинственные горцы

Сказала маленькая птичка:

„Я, лично, полечу на солнце“.


А я седая, злая шавка

Хуячу по клавиатуре.

Но птичку жалко, птичку жалко.

И я рыдаю словно Шурик.


Вокруг одни козлы, ващще

Жизнь человеческая по-хуй*

При Леониде Ильиче

Жилось, конечно очень плохо…


Простите мою грубость, братцы

Нам эта фраза всем знакома:

„В моем доме не выражаться!“

Да только нету больше дома.


Грустит в горелом Гори Сталин

На бирже паника в пизду…

Похоже скоро нам настанет

Бамбарбия и киргуду.


*Вар. Кругом палач на палаче

Прошла прекрасная эпоха.

Песня о кризисе

Над лужковскою Москвою

Кто кружится с перепою?

Между тучами и крышей

Чей противный голос слышен?

Это злобный неудачник

Отомстить решил всем мачо.

Он долбит им прямо в темя:

„Вышло на хер ваше время!

Много ждет нас всех сюрпризов

Пусть сильнее грянет кризис!“


Над однополярным миром,

Над замоченным сортиром,

Над застройкой элитарной,

Над кордоном санитарным

Из Эстоний, Латвий, Грузий

Грозно реет гордый лузер -

В телогрейке с пьяной мордой

Черной молнии подобный,

Он кричит дрожащей слизи:

„Пусть сильнее грянет кризис!


Что, финансовые монстры,

Сдулись ваши Доу — Джонсы?

Ваши ценные бумаги,

РТСы и Насдаги?

Что, порадовались чуду?

А теперь бегите к пруду

Наподобье бедной Лизы.

Пусть сильнее грянет кризис!“


Гордый люмпен грозно реет.

Олигархов и евреев

Он пугает громким криком

Вместе радостным и диким:

„Скоро прыгать вам с карнизов,

Пусть сильнее грянет кризис!


Смоют индексов обвалы

Блядские телеканалы

И гламурные журналы,

Девелоперов румяных,

Креативщиков поганых

И пиарщиков вонючих.

Всех снесет волной могучей

Всех до кучи, всех до кучи!

Ты купил билет на выезд?

Пусть сильнее грянет кризис!“


Над крестами Божьих храмов,

Над наружною рекламой,

Над пустыней депозитов,

Как Великий Инквизитор

Маргинал кружится мрачный

С грязной лексикой барачной.

Он орет во мгле кромешной:

„Выходи, кто здесь успешный,

Да с вещами, вот вам вызов.

Пусть сильнее грянет кризис!“


Над хот- догом и поп-корном,

Над съебавшимися в Лондон,

Над секс-звезд собачьей свадьбой,

Над рублевскою усадьбой

Вот он клюв беззубый скалит -

Всем он шлет последний смайлик.

Шлет его „Гражданской силе“,

Шлет „России голубой“:

„Щас придет товарищ Сталин -

Имя главное России.

Не поможет здесь рестайлинг,

Он вернется за тобой.

Где ребрендинг ваш и лизинг

Пусть сильнее грянет кризис!


Где был пир, там гроб хрустальный

Эксклюзивного дизайна

Вдруг в банкетном зале вылез

Пусть сильнее грянет кризис!


Что-то страшное случилось

Капитал пошел на силос.

Поздно пить гастал и линнекс.

До свиданья, частный бизнес.

Пусть сильнее грянет кризис!“

Мементо море. (Осенняя лирика 2008 года)

Не отпускают Бахмину на УДО,

За окнами холодно, ветрено, сыро.

А мы все сидим не то в ожидании Годо,

Не то сообщения о смерти товарища Ким Чен Ира.


Вы верите в добрые чувства?

Очкастые важные дяди.

Никого они не отпустят,

Но многих еще посадят.


А сколько раз нам говорили,

Мол, совершенно ясно,

Что, типа, уже в могиле

Комерада наш Фидель Кастро?


А он до сих пор живет

Назло империалистам.

А я ведь родился в тот год,

Когда они свергли Батисту.


На счастье или беду

К недостижимой цели

Полвека по жизни иду

Я в одной шеренге с Фиделем.


Сколько стихов прочитал

Я в поддержку Чили и Кубы,

Сколько ковров заблевал

Я ихним „Гавана Клубом“.


Да раньше я склею ласты

Под яростный крик вороний,

А Ким Чен Ир и Кастро

Нас всех еще похоронят.


Не колокол языкастый

По мне прозвенит, а бубенчик.

Обрадуются педерасты -

Одним гомофобом меньше.


Солидные люди скажут: „Издох

Лузер и неудачник.

Злобный, завистливый лох,

Собаке и смерть собачья“.


В каком-то давно забытом году

Все уже это было

И здорово напоминает пизду.

Разрытая свеже могила.


Воткнут по краям из пластмассы цветы,

И, может быть, пару слезинок

У ямы неровной вдруг выронишь ты

На чавкающий суглинок…

Теплый декабрь 2008 года

[Dec. 3]


„Стигматизированные меньшинства“

Учат нас, тупых натуралов и автохтонов,

Что задача поэта — „приращение смыслов“,

И что даже макаронные фабрики заточены здесь под производство патронов.


Вышел на улицу. Голая черная земля,

Из нее торчат бессмысленные деревья без листьев.

На дворе декабрь. Температура +10, бля.

Леса лысы. Леса обезлисили.


Что же пишут в газете, в разделе „Из зала суда“?

Сын генерала отпиздил мента, сломана переносица.

Дай-то Бог, чтобы это была самая большая беда.

Зато в Перу Великий Инка наградил президента орденом Бога Солнца.


По дороге к метро не встретил ни одного русского лица.

Я не расист. Знаю, столица нуждается в трудовых ресурсах,

Но почему-то не оставляет ощущение пиздетца,

Одновременно с уверенностью, что мы движемся правильным курсом.


Там где была душа — только усталость и страх,

И лишь тревога одна где-то на дне копошится,

Что эти люди, говорящие на гортанных чужих языках,

Ох как, когда-нибудь выебут „стигматизированные меньшинства“.


Мой же русский народ в сотый раз замирил чечен.

Он победил грузин. Он великий воин.

Все нормально, #65533; оссия встает с колен.

Я спокоен. Вы слышите, блядь? Я спокоен!


Поэты послушно сидят, „приращают смыслов“

Патронные фабрики заняты производством макаронов.

„Дайте водки два ведра и коромысло!“

Как сказал знаменитый Андрей Родионов.

Кризис (Пир во время сумы)

Драма в 3-х действиях.


Действующие лица:


Эффективный менеджер

Сатин

Седовласый мудрый старец

Оптимист

Пессимист

Человек, обмотанный газетами

Человек в поролоне

Прекрасная девушка

Прекрасный юноша

Дева-роза

Действие первое. (Вступительное)

Место действия: Берег моря


Время действия: Грядущее.


Сцена представляет собой залитую солнцем песчаную площадку.

Из песка торчат несколько невысоких гранитных валунов покрытых седыми благородными мхами.

Справа вдалеке виднеются какие-то циклопические руины, а слева шумит, переливается всеми цветами огромное теплое море.

На мягких благоуханных мхах в тени лавров, кипарисов и неизвестных автору буйно цветущих деревьев, восседают несколько прекрасных юношей и девушек

в простых, но изящных одеждах ослепительно белого цвета.

Их тела чрезвычайно соразмерно сложены, движения сдержанны и грациозны,

лица одухотворенны и миловидны.

Волосы сидящих охвачены серебряными обручами с затейливой чеканкой.

Они сгрудились вокруг благородного седовласого старца.

У старца мудрые глаза и густая борода.

Перед ним на песке шелковый платок, на котором аккуратно разложены какие-то черепки, отдаленно напоминающие обломки клавиатуры, мониторов и другой оргтехники, изъеденной ржавчиной, гнилые деревяшки, в которых угадываются остатки фанерных табуреток „ИКЕА“, позеленевшая пряжка с едва различимой надписью „HUGO BOSS“. А чуть правее на специальной подставке ларец темного дерева с перламутровой инкрустацией.


Чертя прутиком на песке различные геометрические фигуры, старец неспешно ведет свой рассказ.


Старец.


…Это были могучие индивиды,

Нам известно о них совсем немного,

Они строили финансовую пирамиду,

Чтобы с нее добраться до самого Бога.


В той пирамиде были предусмотрены ячейки для каждого человека,

Где он проживал со своей семьей.

Все это вместе, по мнению некоторых наших ученых, называлось „Ипотека“,

Но, по мнению других наших ученых, называлось „ДонСтрой“.


Они воздвигли величайшие памятники,

Их культура удивительно возросла,

Что видно на примере образцов их керамики

И произведений кузнечного ремесла.


(При этих словах старец указывает веточкой на обломки оргтехники и ржавую пряжку с надписью „HUGO BOSS“)


Разум их природу постиг.

Казалось, возможностям их нет предела.

До сих пор нас ставят в тупик

Достижения их столярного дела.


(При этих словах, старец, осторожно перебирает полусгнившие куски фанеры от икеевских табуреток).


И во главе этой великой утопии,

Которой, безусловно, являлось построение этого супердома,

Стоял великий маг, называемый девелопером,

А также президентом, премьер-министром и „Вашингтонским обкомом“.


До сих пор продолжаются споры научные,

Были ли это четыре отдельные так называемые „масти“,

Или это были одной субстанциональной сущности,

На четыре стороны света обращенные ипостаси.


Ну, если это объяснять достаточно грубо,

Вот я рисую квадрат для примера


(рисует веточкой на песке квадрат, не очень ровный).


Квадрат является плоскостной проекцией единого куба,

А вот стороны квадрата как раз являются „Девелопером“, „Вашингтонским обкомом“,

„Президентом“ и „Премьером“.


Я понимаю, это трудно для восприятия, но тогда маги по многу имен носили,

Например, хаускипер этого титанического дома

Известен под именем „Единой России“.

Но недавно доказано, что он же таился под погонялом „Газпрома“.


Если спуститься по хронологии несколько вниз,

Может помочь аналогия об античных богах.

Например, бог вина у греков был Дионис

И он же одновременно Либер, Загрей и Вакх.


Так можно считать установленным, что „премьер“ и „президент“

Были едины как субстанция, но различались как персоны.

В то же время для того, чтобы создать электрический момент,

„Вашингтонский обком“ и „Девелопер“ были противоположны подобно электрону и

позитрону.


Все это помогало поддерживать динамическое равновесие.

Как тогда говорилось: „Мол, дай Бог каждому!“

Что при осуществлении такой цивилизационной трансгрессии

Безусловно, было критически важно.


Многое погибло за столетия хаоса,

Не пережив экономического кризиса.

Но несколько жемчужин все же осталося

В обрывках их священных папирусов.


(учитель, слегка дрожащими руками открывает ларец черного дерева с перламутровой инкрустацией, и длинными смуглыми пальцами благоговейно начинает поглаживать

выцветшие с обгоревшими краями листки. Видны заголовки:"Cosmopolitan», «Mens Head», «Лиза», «Коммерсант», «Московский Комсомолец», «Ремонт и стройка»,"IKEA», «Русская жизнь». На глазах старика появляются слезы).


В дошедших до нас фрагментах бесценных

Сохранились подробности их великого духовидства,

Они ужасно любили созерцать целое

И развивать диалектику всеединства.


Маги владели мудростью тысячелетий,

Пи-Ар технологиями и другими колдовскими приемами.

В частности они знали секрет производства нефти,

Отождествляемой ныне с древнеарийской сомой.


Эту нефть отправляли к далеким оракулам во Франкфурт и Лондон

Частью морским путем, а частью по суше.

Где ее обменивали на стабилизационные фонды,

Которые долгими зимними ночами использовали в качестве подушек.


А пифии, получив нефтяные ресурсы,

Они были приверженцы культа фаллического,

Смотрели, насколько поднимутся, извините за выражение, курсы,

И в зависимости от этого решали, какое выдать стабилизационных фондов количество.


(при слове «курсы», девушки как по команде краснеют и опускают глаза,

а юноши начинают переглядываться и глупо хихикать.)


Все это чудотворение засекречено было,

И охранялось религиозными законами.

И ведали все — если нефть потеряет Силу,

То что тогда сделает стабилизационные фонды зелеными?


И глядя на ихнюю эту гордыню,

Когда они нефтью буквально опились

И взялись штурмовать священную неба твердыню,

Бог в наказанье наслал на них кризис.


Первыми пифии на биржах завыли,

Узревши то, что страшнее смерти -

Привезли им нефть, а в ней нету Силы,

А чего в ней проку, в бессильной нефти?


И не менять же им стабфонды на бусы.

Кара божья оказалась настолько сурова,

Что, как скалы вздымавшиеся эрегированные курсы,

Вдруг стремительно рухнули и повисли, извините за выражение, «на полшестого».


(при словах «повисли на пол-шестого», юноши как по команде краснеют и опускают глаза, а девушки начинают переглядываться и глупо хихикать.)


И свернулось за миг, словно свиток, небо,

И мертвые стали покидать свои могилы,

Много случилось такого, чего раньше не было,

Потому что нефть потеряла силу.


Людей начали выкашивать загадочные эпидемии,

Получившие названия «Гламура» и «Консюмеризма»,

Пришел мор, глад и глобальное потепление,

И другие трагические катаклизмы.


Повсюду выстроились так называемые «пробки»,

Что это такое, наши мудрецы пока не установили.

Некоторые связывают это с мифологемой «Рублевки»,

Другие, с загадочным термином «Автомобили».


Там где сияли льды, расцвели субтропики,

И метался во всех своих четырех ипостасях

На вершине недостроенной башни Великий Маг Девелопер,

Как будто кто-то его опидарасил.


Короче, исчез тот мир по мановенью руки,

Там где башни, курсы и рейтинги рвались в небеса, стало пусто.

Остались только от амфор и ваз художественные черепки,

Да образцы высокого кузнечного искусства


(при этом старец вновь указывает палочкой на осколки клавиатуры и монитора

и на ржавую пряжку с надписью «HUGO BOSS»).


Да будет история та нам печальным примером

С моралью отлитой в чеканной формулировке

В эпитафии на могиле: «Просрали все полимеры»,

К сожалению, до сих пор не поддающейся расшифровке.


С тех пор прошли бесконечные годы,

Мы из их горького опыта многое вынесли,

И живем мы теперь в гармонии с природой,

И все в нас прекрасно и лицо, и одежда, и душа, и мысли.


(повисает торжественная тишина, становится слышен дальний рокот прибоя.

Солнце садится за кромку воды. Нарушает тишину вопрос одной из девушек)


Прекрасная девушка.


Учитель! Мед на ваших устах.

Пожалуйста, если возможно, ответьте,

А каков был предполагаемый состав

Этой загадочной нефти?


Старец (оживляется)


Рецепт восстановлен. Бралось пиво «Гиннес»,

Добавлялся порошок «Персил Голд» автомат,

(При этом священнослужители плакали и молились)

Немного зубной пасты «Колгейт» — свежесть и аромат!


Потом менструальная кровь девственной еврейки,

Толченая кость преступника, убившего свою мать,

(Это необходимо, чтобы раствор стал достаточно клейкий)

Перемешать, но не взбалтывать!


Немного спермы влюбленного импотента,

Фастум-гель, ложка супа «Ролтон» -

Вот основные и достаточные компоненты

Для приготовления требуемого декокта.


Прекрасный юноша (робко поднимает руку.)


Учитель! Вы разума неугасимый свет!

Мудрости вашей бездонны реки!

Я бы хотел получить ответ,

Кто такие девственные еврейки?


Старец (оживляясь еще сильнее)


Я бы хотел отметить, во-первых,

Что вопрос очень важный и интересный.

Еврейки — целомудренные жрицы богини Евро,

Как весталки — богини Весты.


Но довольно, нельзя забывать про тело.

Никто, я надеюсь, со мной не поспорит,

Предлагаю, покуда солнце не село

Насладится плаваньем в теплом море.


(Юноши и девушки с радостными криками бросаются к воде, по пути срывая с прекрасных тел белоснежные одежды.

Старец неспешно собирает обломки оргтехники, ржавую пряжку с надписью «HUGO BOSS», завязывает их в узелок шелкового платка. Складывает ветхие страницы в ларец темного дерева с перламутровой инкрустацией, закрывает ларец.

Относит ларец и узелок в сторонку под сень кипариса.

И тоже идет к морю, по дороге освобождаясь от белоснежных одежд)


Занавес.


Конец первого действия.

Действие второе

Место действия: Ночной клуб.


Время действия: Наши дни.


В центре сцены стоит стол. За столом сидят Оптимист, Пессимист, дева-роза (блондинка с огромными голубыми глазами и ярко накрашенными губами. Молчит, беспрерывно моргает, широко улыбается и время от времени поворачивает голову то вправо, то влево).


Сатин (в обтягивающем черном трико, в черной плиссированной пелеринке вокруг плеч и в маске с узкой прорезью для глаз, короче, нечто вроде черного Бетмена или Спайдермена, бегает вокруг стола и декламирует Песню о кризисе.)


Над лужковскою Москвою

Кто кружится с перепою?

Между тучами и крышей

Чей противный голос слышен?

Это злобный неудачник

Отомстить решил всем мачо.

Он долбит им прямо в темя:

«Вышло на хер ваше время!

Много ждет нас всех сюрпризов

Пусть сильнее грянет кризис!»


Над однополярным миром,

Над замоченным сортиром,

Над застройкой элитарной,

Над кордоном санитарным

Из Эстоний, Латвий, Грузий

Грозно реет гордый лузер -

В телогрейке с пьяной мордой

Черной молнии подобный,

Он кричит зеленой слизи:

«Пусть сильнее грянет кризис!


Что, финансовые монстры,

Сдулись ваши Доу-Джонсы?

Ваши ценные бумаги,

РТСы и Насдаги?

Что, порадовались чуду?

А теперь бегите к пруду

Наподобье бедной Лизы.

Пусть сильнее грянет кризис!»


Гордый люмпен грозно реет.

Олигархов и евреев

Он пугает громким криком

Вместе радостным и диким:

«Скоро прыгать вам с карнизов,

Пусть сильнее грянет кризис!


Смоют индексов обвалы

Блядские телеканалы

И гламурные журналы,

Девелоперов румяных,

Креативщиков поганых

И пиарщиков вонючих.

Всех снесет волной могучей

Всех до кучи, всех до кучи!

Ты купил билет на выезд?

Пусть сильнее грянет кризис!»


Над крестами Божьих храмов,

Над наружною рекламой,

Над пустыней депозитов,

Как Великий Инквизитор

Маргинал кружится мрачный

С грязной лексикой барачной.

Он орет во мгле кромешной:

«Выходи, кто здесь успешный,

Да с вещами, вот вам вызов.

Пусть сильнее грянет кризис!»


Над хот-догом и попкорном,

Над съебавшимися в Лондон,

Над секс-звезд собачьей свадьбой,

Над рублевскою усадьбой

Вот он клюв беззубый скалит -

Всем он шлет последний смайлик.

Шлет его «Гражданской силе»,

Шлет «России голубой»:

«Щас придет товарищ Сталин -

Имя главное России.

Не поможет здесь рестайлинг,

Он вернется за тобой.

Где ребрендинг ваш и лизинг

Пусть сильнее грянет кризис!


Где был пир, там гроб хрустальный

Эксклюзивного дизайна

Вдруг в банкетном зале вылез

Пусть сильнее грянет кризис!


Глупый трейдер робко прячет

Тело жирное в Феррари,

Попадет он под раздачу

Не спастись дрожащей твари.

Пили? Ели? Веселились?

Пусть сильнее грянет кризис!


Что-то страшное случилось

Капитал пошел на силос.

Поздно пить гастал и линнекс.

До свиданья, крупный бизнес.

До свиданья средний бизнес

До свиданья мелкий бизнес

Пусть сильнее грянет кризис!»


Сатин, запыхавшись, падает на стул.

Входит Эффективный менеджер

(вид у него возмущенный, из под расстегнутого пиджака на брючном ремне блестит пряжка с надписью «HUGO BOSS»).


Вскакивает Пессимист.


Пессимист


Говорил мне под стакан

Милицейский опер:

«Ты не радуйся пацан,

Что слился девелопер».


Ветер свищет в голове,

Оттого ты бойкий.

Посмотри как по Москве

Замирают стройки.


С каждым днем все больше злости

В действиях охраны,

И торчат как в горле кости

Башенные краны.


Не проникнет праздный взгляд

За ограду стройки,

Где в три яруса скрипят

Панцирные койки.


К нам оттуда никогда

Не доходят вести,

Там бытовок города

Из рифленой жести.


Там огромных злобных псов

На людей спускают.

Там, сорвавшихся с лесов,

Тут же зарывают.


Те бытовки все подряд

До краев забиты,

В них на корточках сидят

У электроплиток


И о чем-то говорят

Блоковские гунны,

Тянутся поверх оград

Там спирали Бруно.


Там гортанный разговор,

Каменные лица -

Дети азиатских гор

Братья-евразийцы.


У них нету паспортов,

Их чморит охрана,

Каждый встречный из ментов

Шарит в их карманах.


Там сгущается беда,

Точатся ножи -

Запирайте господа

Ваши этажи.


Я скажу тебе как мент,

Я таить не буду,

Там особый контингент -

Люди ниоткуда.


После бойни в Фергане

Успевшие скрыться,

Проигравшие в войне

Гармцы и памирцы.


Это конченый народ,

Вы уж мне поверьте,

Дома их никто не ждет,

Кроме лютой смерти.


Ты подумай, милый друг,

Что тогда случится,

Если сразу встанут вдруг

Стройки по столице.


Где найдется тот конвой,

Где возьмется псих,

Что даст деньги, чтоб домой

Всех оправить их.


Станет нечего им есть,

Подберется стужа,

И скопившаяся месть

Выплеснет наружу.


Слышишь шепот серых губ?

Видишь их фигуры?

В их руках обрезки труб

Стержни арматуры.


Жди, на улицы Москвы

Мрачны и жестоки

Выйдут, как из клеток львы,

Новые морлоки.


Встанет новая орда

С новым Чингиз-ханом.

Ох, почешетесь тогда,

Жирные бараны.


Как вампиры из гробов,

Вырвутся на волю.

Про восстание рабов

Проходил ты в школе?


Не поможет ФСБ,

Ни бойцы ОМОНа,

Говорят, их по Москве

Аж три миллиона.


На клочки тебя порвут,

Словно Тузик грелку.

Рядом с этим русский бунт -

Детская безделка.


Не спасет металл дверей,

Будем все мы в жопе.

Лучше уж родной еврей

Добрый девелопер.


Пессимист садится. Вскакивает Оптимист


Оптимист (обращаясь к Пессимисту).


Прекратите панику сеять,

Нет проблемы киргизов.

Есть у нас президент Медведев,

Он организует им выезд.


Вы же слышали обращение к нации

Нашего президента,

Он объявил о сокращении трудовой миграции

На пятьдесят процентов.


Хватит мозги гражданам полоскать,

Тяжко от вашей лжи нам.

Укрепляются внутренние войска,

Создаются православные добровольные народные дружины.


(обращаясь к Сатину)


И Вы перестаньте рвать волосы на…

И напускать всякой жути.

Уже существует План Полсона,

А у нас есть План Путина


Бьетесь вы тут на грани истерики,

Когда официально провозгласили:

План Полсона — гибель Америки.

План Путина — победа России.


Главное, чтобы были едины, как один человек,

Все мы россияне, 140 миллионов.

В случае чего нас поддержит ОПЭК,

И есть у нас Фонд Стабилизационный.


Граждане, не слушайте журналистов,

Эту продажную сволочь,

Нас ведут опытные экономисты

Кудрин, Греф и Дворкович…


(Вскакивает Эффективный менеджер)


Эффективный менеджер


О чем вообще здесь пиздим мы?

Какие экономисты?

Когда меня с моей фирмы,

Можно сказать, зачистили.


Я ни черта не смыслю в финансовой политике,

Я простой PR- менеджер, на мне пашут как на кобыле,

Но я хочу спросить экономистов и аналитиков,

Какого хуя, они не предотвратили?


Им выделялись центры и фонды

И гигантские институты,

А они там занимались антигосударственной фрондой,

Как политические проституты.


Пиздили нам про возрождение нации,

Про отражение грузинской агрессии,

А в результате одна стагнация,

Одна стагнация да рецессия.


Останавливаются заводы и электростанции,

Инвесторы выводят колоссальные средства,

На Урале по инсайдерской информации

Уже имеются случаи людоедства.


В обществе усилится противостояние,

Ветер начинает дуть в паруса фашистам,

А они экспроприируют честно нажитые состояния

И будут притеснять стигматизированные меньшинства.


Для того ли бухал с представителями прессы я,

Организовывал фуршеты и презентации,

Чтобы с такой уникальной профессией

Ни с того, ни с сего без работы остаться?


Сатин (глумясь)


Крошка сын пришел к отцу

И узнала кроха,

Что подходит к пиздецу

Потребления эпоха.


Кончилось у Бога терпение,

Послал он вас на хуй,

Общество расширенного потребления

Закончило крахом.


Эффективный менеджер (причитает)


Крах эпохи потребления?

Ни хуя себе билять.

Я лишь года три последние

Только начал потреблять.


Я не чувствую усталости,

Я здоров и полон сил,

До фига всего осталося,

Чего я не потребил.


Не заначивал по ящичкам

Я с получки по рублю,

Как увижу, что блестящее,

Сразу на хуй потреблю.


Знает наше поколение,

Эта истина проста:

Есть на рынке потребление -

Есть рабочие места.


Значит, будут инвестиции,

Будет твердый курс рублей,

Будут деньги для милиции,

Для врачей, учителей.


А не станет потребления,

Так не будет ни хуя.

Пропадут все накопления,

Будет низким курс рубля.


И когда все курсы рушатся

Как костяшки домино,

Сердце екает от ужаса,

Сколько не потреблено.


Неужели жрать пора

Мне опять гавно?

Когда столько фуа-гра

Не потреблено.


Не пришлось увидеть счастья

В мой короткий скорбный век

Не сверкали на запястье

У меня «Филипп Патек».


Только суффиксы и флексии

Мне достались на земле,

Ездил я на жалкой Нексии

И на подлом Шевроле.


На дешевенькой машине

Я метался как дебил,

Мимо мчались Ламборджини,

А я их не потребил.


С каждым днем на сердце горше,

Белый свет уже не мил,

Есть еще Бугатти, Порше,

А я их не потребил.


Были деньги на кармане,

Были тряпки у жены,

Но костюмы от Армани

Так и не потреблены.


Лишь Хургада да Анталия

Отдыхал я, где смогу,

Не был даже на Гаваях я,

На Лазурном берегу.


Собирать мечтал картины,

Только вот не довелось.

Приобрел, зато я фирменный

Ремешок от «HUGO BOSS».


Тут на бирже пидарасы

Учинили Холокост,

Я остался подпоясанный

Ремешком от «HUGO BOSS».


(Садится, безнадежно охватывает голову руками. Вскакивает оптимист.)


Оптимист


Не горюй, вчера предложил премьер

Для поддержки нам всем

Пакет антикризисных мер

В сокращении АКМ.


Правительство будет уделять народу внимание

И не оставит граждан своей заботой.

Для таких как ты организуют горячее питание

И всевозможные общественные работы…


Сатин


Общественные работы как раз для таких, как он.

Я бы дорого дал, чтобы посмотреть, ребята,

Как PR-Менеджер будет кидать бетон

Старой доброй совковой лопатой.


На нем будет телогрейка и ватные штаны

И резиновые сапоги больше на три размера.

Неужели сбудутся самые заветные сны?

Меня не оставляет надежда и вера.


Эффективный менеджер (вскакивает).


Я требую прекратить унижения,

Мне на хуй не нужен ваш бесплатный обед,

У меня есть значительные сбережения.

А вы, раз такие умные, лучше дайте совет.


Готовы порваться, как будто нить,

Мои возбужденные нервы,

В чем накопления мне хранить

В долларах, в акциях, в евро?

Оптимист (вскакивает):


Товарищ! Кризис это твой шанс!

Смело бери в руки руль!

Беги в обменник, сдавай ихний бакс

И покупай наш рубль.


Этот их доллар бесстыдно раздут,

Может быть в тысячу раз

А за рублем — натуральный продукт

Золото, нефть и газ.


Товарищ! Нам — ли сейчас метаться

Щепкой от берега к берегу?

Срочно надо сбрасывать баксы

Бог покарал Америку.


Вижу счастливые дни вдали,

Преображенный мир,

В котором все перешли на рубли,

А доллар снесли в сортир.


Пессимист


Сладко поешь ты, да все не так.

По телевизору нынче грузили,

Что ослабил рубль наш Центробанк

По отношению к бивалютной корзине.


Какой же смысл пытаться

Скрыть всем известные вещи,

Мягкая девальвация

Была нам начальством обещана.


Я уже говорил про стройки.

Растет недовольство среди населения,

Калининграде и Владивостоке

Начались народные волнения.


Можно сколько угодно проклинать янки.

Мол, во всем виноваты они, кровопийцы.

В то время как правительство вливает деньги в банки,

А они переводят их за границу.


Пока по Америкам ездит президент

И встречается со всяким там Че Геварой,

Цена на нефть даже марки Брент

Упала до 30-ти долларов за баррель.


Так Стабфонд их хваленый сдуется

Месяца через два,

Будут трупы лежать на улицах.

В пищу пойдет трава….


Сатин (стукнув кулаком по столу)


Хватит, достаточно, блядь.

Пусть тост зазвучит, а не стон.

Я предлагаю бокалы поднять

За уходящий эон.


Глядя, как гаснет последний свет,

И все уходит во тьму,

Этому миру мы крикнем во след

Туда и дорога ему!


Прощай же, постиндустриальный мир,

Тебя провожаем мы,

И весел наш погребальный пир,

Пир во время сумы.


(С этими словами Сатин, выпивает, грохает свой бокал об пол,

и впивается долгим поцелуем в губы девы-розы. Все пьют.)

Сатин (оторвавшись от девы-розы)


И на прощанье процветанью

Бокал я разбиваю свой

И девы-розы пью дыханье

Чтоб завтра, клянча подаянье

Пойти по улице с сумой!


Занавес.


Конец второго действия.

Действие третье

Место действия: Помещение на верхних этажах одного из недостроенных небоскребов Москва-Сити.


Время действия: Два года спустя.


Сцена представляет собой большую неоштукатуренную комнату

Стекол в огромном окне нет, оно кое как завешено расплющенными картонными коробками и полосами целлофана, скрепленными проволокой.

Зима, ночь.

Из окна слышно завывание ветра.

На полу кучи тряпья служащие постелями.

В центре импровизированный стол из огромного листа ДСП, положенного на табуретки из магазина «Икея». Вокруг стола такие же табуретки.

На столе стоят пластмассовые стаканчики и лежат дюралевые полосы разной длинны.

У стола сидит Сатин в том же костюме Бетмена (но, глядя на него, невольно вспоминается выражение: «Сложил крылья»).

В углу стоит железный таз, в котором горит огонь. У огня сидят человек, обмотанный газетами (руки и ноги у него действительно обмотаны пачками газет, склеенных скотчем),

и человек в поролоне (на нем действительно надет, на манер пончо, большой прямоугольный кусок поролона с отверстием для головы. Поролон подпоясан кабелем.).


Человек в поролоне (подбрасывая в таз номер журнала «Cosmopolitаn»)


Глянцевые журналы -

Топливо отменное,

Много дают жара

И сгорают медленно.


Человек, обмотанный газетами


А двумя этажами ниже

Стали со стен жечь панели,

Никто из них не выжил,

На хер все угорели.


Человек в поролоне (тыча пальцем в пачку газет на руке Человека обмотанного газетами)


Слушай, а это тебе на фига?


Человек, обмотанный газетами


От холода отлично защищают газеты,

В них не мерзнет ни рука, ни нога.


(Тычет пальцем в поролон Человека в поролоне)


А твой поролон продувается ветром.


Входят Оптимист, Пессимист и Эффективный менеджер. У Оптимиста раздуваются карманы, Пессимист держит в руке авангардной формы канистру цвета металлик.

Эффективный менеджер в телогрейке подпоясанной ремнем с потускневшей пряжкой «HUGO BOSS», ватных штанах и резиновых сапогах на три размера больше, растерянно озирается. Видно, что он впервые здесь.


Эффективный менеджер (задыхаясь)


Черт, не знаю, как и долез,

Еще чуть-чуть и я бы не выжил.

Зачем поселились у края небес?

Могли б найти жилье и пониже.


Мне в другой раз сюда не дойти,

Я давно уже уж, а не сокол,

Сердце выскакивает из груди,

К тому же в окнах здесь нету стекол.


Пессимист


Это единственное убежище для нас.

Стекла здесь вставлены только снизу,

Там тепло и не надо по лестнице лезть целый час,

Поэтому там обосновались киргизы,


Таджики, узбеки, уйгуры

И прочие самураи.

Сидят себе и в ус не дуют,

И никого туда не пускают.


Оптимист (возбужденно)


Везет мне сегодня сверх всякой меры,

Я выменял у каких-то кипчаков

Четыре банки собачьих консервов

«Чаппи»!


(Достает из карманов банки)


У них там консервов этих целый магазин,

Но в силу своей азиатской крови,

Они больше любят есть настоящих псин,

Как-то особенно их приготовив.


Короче, косоглазые эти панки

За тушку изловленной мною суки

Выдали мне четыре банки

В руки!


Пессимист.


А меня какой-то каракалпак

По-моему, наебал,

Я нашел на помойке от Бриони пиджак,

А он мне за это дал


(Показывает двухлитровую канистру авангардной формы цвета металлик)


Вот эту банку говна,

Достав из какого-то ящика,

И мне сказал, что она

Спиртосодержащая.


(Все сбегаются к Пессимисту, рассматривают емкость, нюхают.)


Сатин


Да не слушайте вы пессимиста,

Узнаю этанол.

Быстро берем канистру

И за стол!


(Все садятся, расхватывают пластиковые стаканы, дюралевые полосы, которые используют как ложки, вскрывают банки «Чаппи», разливают, выпивают, закусывают.)


Эффективный менеджер (неожиданно опьянев, начинает причитать, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону)


Помню о коньяке

В том сверкающем мире,

Бывало, сижу в «Маяке»,

В «Квартире 44»…


Ах, какое время было,

Что за славная пора

Все креветки да текила,

Все омары да икра.


Так бы жить, сквозь годы мчаться,

Где ты времечко счастливое?

Громыхали презентации

Шли в разнос корпоративы.


Казино да рестораны,

Евро, доллары, рубли

До чего ж вы, суки рваные,

Нас сегодня довели?


Выпивает еще и неожиданно бросается на Оптимиста и вцепляется ему в шею с криком:


Ах ты подонок тухлый,

Я тебе вырву горло,

Ты обещал, доллар рухнет,

А его вверх поперло.


Все доллары, что по сусекам

Дома мы наскребли,

Поверив тебе, гомосеку,

Я поменял на рубли.


Оптимист (пытаясь вырваться)


Оставь мое горло!

Отъебись, мудила!

Какие на хуй доллары?

Когда все это было?


Сатин устало встает, оттаскивает Эффективного менеджера от Оптимиста и сажает его на табурет


Эффективный менеджер (лягаясь, Сатину):


Это ж ты орал маралом

Пусть он грянет! Он и грянул.


Сатин наливает ему и остальным из канистры цвета металлик. Выпивают.


Человек, обмотанный газетами:


У меня вызывает удивление,

Сколько раз раздавались угрозы,

Что наступает глобальное потепление,

Так откуда такие морозы?


Человек в поролоне:


Из-за изменения температуры океанских вод,

Гольфстрим изменил направление и потек куда-то в жопу,

Сковал в результате лед

Несчастную нашу Европу.


Оптимист.


Я в это не верю. Пустые слова.

Просто, вследствие кризиса,

Содержание в атмосфере СО 2

Значительно снизилось.


Разливают. Выпивают.


Эффективный менеджер (вскакивает и отбрасывает от себя стакан с криком)


Господи, Боже правый!

Пить эту дрянь не дело.

Смотрите, этой отравой

Мой стаканчик разъело!


Сатин (не выдержав)


Боже, ну что за баран?

Как мне это все надоело!

Ни у кого не разъело стакан,

А у него, понимаешь, разъело!


Эффективный менеджер с рыданиями выбегает из комнаты.


Сатин (устало)


Вот и славно. Достал уж своим нытьем.

Есть дело поинтересней.

Давайте хором споем

Нашу любимую песню.


Наливают, выпивают, затягивают:


Было время, процветала

В мире наша сторона,

Было газа и металла,

Было нефти до хрена.


Мы ходили на охоту,

Возлежали средь пиров,

Скинув грязную работу

В руки черные рабов.


С плоских плазменных панелей

Днем и ночью, круглый год

Ликованье и веселье

Изливалось на народ.


Жизнь неслась без остановки

Лишь звенели бубенцы

И сияли на Рублевке

Наши замки и дворцы.


Гнали в даль трубопроводы

Неустанно нефть и газ

И росли, росли доходы

С каждым месяцем у нас.


Пессимист встает из-за стола и выходит из комнаты


Нынче трубы проржавели,

Лебедою поросли.

Кружат черные метели,

Светит зарево вдали.


Стало тихо, как в могиле,

Не горит ни фонаря,

И трясиною застыли

Нефти мертвые моря.


Разгулялись злые бесы

Над руинами трубы,

Неподвижны Мерседесы

Как гламурные гробы.


Поднялися из подвалов,

Словно тучи саранчи,

Стаи мрачных маргиналов -

Прежней жизни палачи.


Как гиены по пустыне

Всюду рыщут босяки,

И глазницами пустыми

Пялятся особняки…


Вбегает Пессимист, бледный, с прыгающими губами. Он кричит запинающимся голосом


Вы сидите тут, вам весело,

Алкоголь гудит в башке,

А там менеджер повесился

На своем, блядь, ремешке.


Рвота рот ему забила

И сработала кишка,

И вот пряжка отскочила

От его, блядь, ремешка.


Протягивает дрожащую ладонь, в ней блестит пряжка с надписью HUGO BOSS.

Все вскакивают из-за импровизированного стола, опрокидывая икеевские табуретки.

Подбегают к Пессимисту, толкаются вокруг него, зачем-то разглядывая пряжку.


Сатин (берет пряжку с ладони Пессимиста, держа указательным и большим пальцами правой руки подносит ее к глазам. Задумчиво произносит)


Надо же, пряжка. Эк его как.

То-то кусал он все локти.


(с неожиданной злобой, продолжает)


Захотел удавиться — на тебе в руки флаг!

Но зачем, дурак, песню испортил?


размахнувшись, швыряет пряжку с надписью HUGO BOSS в окно, кое как заклеенное пленкой и разломанными картонными коробками. Попав в одну их многочисленных щелей, пряжка вылетает наружу.


Занавес.


Конец третьего действия.

Уголовная хроника эпохи кризиса

Подражание московским поэтам А.Родионову


Все началось с крика

Прогрессивных журналистов

Кто мог напасть на человека со скрипкой?

Ну конечно фашисты!


Известно, какой нации у нас скрипачи,

Это вам не какие-нибудь швеи-мотористы,

Они той же нации, что врачи-

Гинекологи и дантисты.


Идет музыкант из консерватории

В «Рюмочную» на Никитской,

А вместо этого попадает в историю -

Он подвергается атаке фашистской.


Здесь, в ЦАО, такое ежеминутно случается,

Фашистов здесь больше, чем в 41 м под Брестом.

Хотя, говорят, что еще рано отчаиваться,

Президент заявил, что ксенофобия не должна иметь место.


Сидит музыкант грустно на тротуаре,

Думает: «Ни хуя себе, пообедал».

И жалеет скрипку свою Страдивари,

Которую с криком «Зиг Хайль!» унесли скинхеды.


И еще от того музыканту невесело

И как-то даже особенно страшно,

Что на его скрипке теперь будут играть «Хорста Весселя»

И другие фашистские марши.


Короче сидит, потирает разбитый пятак

И сокрушается по поводу кражи…

Но на самом деле, все было совершенно не так,

А как все было, мы сейчас вам расскажем.


Дело в том, что не все менты во Владивостоке

Ломают кости автолюбителям.

В Москве остались самые стойкие,

Они дают отпор хулиганам и грабителям.


И когда музыкант, ставший жертвой преступления,

Сумел поднять с тротуара свое пострадавшее тело,

Он сразу отнес в милицию заявление

И немедленно было возбужденно уголовное дело.


И следствием было установлено быстро,

Что не надо нам тут вешать лапшу на уши,

Никакие не фашисты это были, а сушисты,

В смысле те, которые делают суши.


Это были два мужчины с Алтая,

Прибывшие в Москву на заработки, которые,

Благодаря своей внешности похожей на самураев,

Устроились в сетевое кафе «Якитория».


Они варили побеги молодого бамбука,

Резали рыбу фугу и скатов

Пока не настал этот кризис, сука,

И в трудовом коллективе не началось сокращение штатов.


Выгнали их из «Якитории» на мороз.

Стоят они, холодают и голодают.

Вдруг навстречу со скрипкой идет виртуоз,

И решили ограбить его гости с Алтая.


Нету у них профсоюза,

Нечем им прокормиться.

Так по дорожке якудза

Пошли самураи из дальней провинции.


Набросились сразу двое,

Вывернули карманы,

Ожившие киногерои

Из фильмов Такеши Китано.


Но напрасно они по карманам шарили,

Не нашлось у артиста ни одной ассигнации,

Тогда они взяли его Страдивари

С целью последующей реализации.


Закопали ее в глубине двора,

Чтобы потом продать за многие тыщи,

Но, слава Богу, не фраера

Наши московские сыщики.


Они дорожат офицерской честью,

Они не зря носят высокие звания.

И вот в программе «Чрезвычайное происшествие»

Задержанные дают признательные показания.


Остается надеяться им только на УДО,

Если, конечно, в заключении будут вести себя достойно.

В общем, не задался ихний Буси-до,

Что в переводе с японского означает Путь воина.


Катится по Москве вал преступлений корыстных,

Грабят квартиры, на улице режут.

Одни винят во всем этом фашистов

Другие винят во всем этом приезжих…


Ну а вас же граждане предупреждали, что в результате кризиса

Появилось много бандитов с большой дороги

И если вдруг видите, к вам кто-то приблизился -

Скрипку под мышку и ноги, блядь, ноги.



Гуд бай Америка.

(К инаугурации 44-го президента США, Б. Х. Обамы.)


Мой Фантом теряет высоту…

Песня.


Ты помнишь, давным-давно…

Студия «ХХ-й век. Фокс»…

Давай, разливай вино,

И выпьем с тобой, не чокаясь.


Нам уже чудовищно много лет,

Мы усталые, старые люди

Так помянем страну, которой больше нет,

И которой скоро не будет.


В детстве гоняли на великах,

Мучились тайной пола,

И так любили Америку,

Ковбоев и рок-н-рола.


Старательно прячась от завучей школ,

Отращивали длинный волос,

Ловили в динамиках радиол

Ее глуховатый голос.


Подростками песни орали,

Сумев портвейна нажраться,

Да все про ковбоя Гарри

И про Фантом 016.


Там стреляли из «Смита Вессона»,

Там пили тройное виски,

Туда убегали чеховские

Гимназисты и гимназистки.


А ну-ка, плесни мне еще вина

Пока не настала истерика,

Нас наебала родная страна

Кинула нас и Америка.


Где вы ковбои Гарри?

Где же вы юнги Билли?

Все они там просрали,

Все они профинтили.


Забыли к ебеней матери,

Просвистели галимо

Заветы своих основателей

Суровых отцов-пилигримов,


Приплывших сюда на «Мэйфлауере»

Для добычи шкурок бобра.

И где теперь их Вай пауэр?

Да нет его ни хера.


За что пионеры гибли?

За политкорректный мир?

Когда с винтовкой и Библией

Отодвигали фронтир?


Где же теперь герои

Фронтиръеры отважные?

Биржевики да лоеры

В переводе на наш - сутяжники.


Шоссе в никуда в пустыне,

Никчемные бензоколонки

Здесь не наберет Юл Бриннер

Великолепной семерки.


Майский цветок отцвел

Память о прошлой славе

Этот плавильный котел

Все в дерьмо переплавил.


Негры там вороватые,

Там из хохлов братва.

Глаза подслеповатые

Нам открыл фильм «Брат-2».


Изнасилованные отцами дочери,

В защиту микробов митинги,

Невротики стоят в очереди

К психоаналитикам.


И новый лидер их нации

Президент-мулат

На своей инаугурации

Приветствует гей-парад.


Грустно стоит как башня-близнец

Америка одиноко

И ожидает скорый пиздец

С юга или востока.


Смесь Зимбабве и Жмеринки

До свиданья, гуд бай

Не задался в Америке

Ожидаемый рай.


К оживлению Российско-Японских отношений.

(стишок для детей).


В золоченом мундире

С громким криком «Банзай»!

Совершил харакири

Молодой самурай.


Словно мячик упруго

Он упал на траву,

Рядом не было друга

Отрубить голову.


Западали глазницы,

Выпадали кишки.

Перешел он границу

В эту ночь у реки.


Шел с заданием скверным

Меж колхозных полей,

Чтобы на звероферме

Отравить соболей.


Не лежи потрошенным

На земле его труп,

Комиссарские жены

Не увидели б шуб.


Вы представьте украдкой

Если б вдруг удалось

Как бы мерзли придатки

В подмосковный мороз.


Не озябнут яичники,

Не придет гайморит,

На посту пограничник

Пограничник не спит.


Поздней ночью в казарме

Зазвенел телефон

И подняли ударный

Броневой батальон.


По сигналу горниста

За Советский Союз

В бой пошли три танкиста

И собака Ингус.


Командир Задавилин,

Комиссар Гольденштруз,

Моторист Чертишвили,

И собака Ингус.


Мчались, пыль поднимая

Через лес и овраг

Не уйти самураю,

Его дело – табак!


На зеленой опушке

У озер и лугов

Его взяли на мушку

И кричат: Хенде Хох!


И совершенно излишне

Он бросался вперед

Танк мечом не попишешь

Это брат не живот.


Здесь твой бой рукопашный

Это чисто фигня

Орудийную башню

Защищает броня.


В общем, зря он не сдался

Зря довел до греха

Это всем уже ясно

Из начала стиха.


Совершил харакири

Среди русских берез

И глядит на свой ливер

Он сквозь радугу слез


Если выбрал сеппуку

Кто ж теперь виноват?

Словом – меч тебе в руку

Спи спокойно солдат.


Лишь под вишней зацветшей

Над хрустальным ручьем

В чайном домике гейша

Зарыдает о нем.


У восточного края

На прибрежном песке

Помянут самурая

Доброй чашей саке.


И о том, как он умер

На погранполосе

Японолог Акунин

Упомянет в эссе.


Император микадо

Верность предкам храня

Скажет: «Так вот и надо

Умирать за меня».


Ой, вы сакуры ветки

Фудзиямы снега,

А мы верности предкам

Не храним ни фига.


В результате измены

Безо всякой войны

Мы готовы за йены

Распродать полстраны.


И теперь мы, мудилы

За дрянь с правым рулем

Отдаем им Курилы,

Сахалин отдаем.


Чтобы жрать желтопузым

До изжоги кишок

Наши крабы медузы

И морской гребешок.


Чтоб им суши к обеду

Из тунца и угря…

Наших дедов победы

Мы растратили зря.


Памяти Майкла Джексона

Когда-то генсек Горбачев М. С.

Со своей молодой женой

Решил покончить с Холодной войной

И поднял Железный занавес.


Занавес поднимается,

Выскакивает Майкл Джексон,

Хватает себя за яйца

Он решительным жестом.


Он на наши телеэкраны ворвался

В восьмидесятые годы

Принес с собой перестройку и гласность

И прочие блага свободы.


Помню его с погонами

На плечах,

Помню на водку талоны

И карточки москвича.


Помню вал конструктивной критики,

Знамена над головой,

Стотысячные митинги,

Где каждый кричал «Долой!».


Граждане шли, как на парад,

Скандируя «Ельцин! Ельцин!».

А вечерами в программе «Взгляд»

Песни нам пел Майкл Джексон.


Прыгуч как орангутан

Красавец и весельчак,

И тут же товарищ Гдлян

Коррупцию разоблачал.


Да хватало экзотики

Для телезрителя местного,

То ГУЛАГ(вар.Чумак), то наркотики

И снова клип Майкла Джексона.


Коржаковской саблей вооруженный

Он по сцене летит сквозь лучи и дым,

Он мечтал стать белым, а стал прокаженным,

Он хотел жить долго, а стал святым.


Вот идет он походкой лунной

Задом наперед,

Каким я был тогда юным,

А нынче наоборот.


Где вы теперь, 80-х годов герои?

Привела дорога в бордель вместо храма.

Вместо героев теперь наши двое,

Наши двое, да ихний Барак Обама.


Пересадите мне черную кожу,

Сделайте пухлость губ,

Я в зеркале свою пьяную рожу

Видеть уже не могу.


Жизнь прошла, заливаясь водкою,

Поседели мои виски.

Помню брючки его короткие

И белые носки.


На почту приходит лишь спам,

А больше ни хера.

Майкл Джексон принял ислам

Да и нам всем пора.


home | my bookshelf | | ПСС |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу