Book: История Антисемитизма. Эпоха Веры



История Антисемитизма. Эпоха Веры

Лев Поляков


История Антисемитизма. Эпоха Веры.

Книга 1


АНТИЧНОСТЬ


Léon Poliakov

Histoire de l'antisémitisme

L'âge de la foi

Перевод с французского

В. Лобанова

и

М. Огняновой

под редакцией

проф. В. Порхомовского

Художник Т. Фогель

Гл. редактор издательства д-р М. Гринберг

© Léon Poliakov

© Перевод на русский язык, «Gesharim», 1997

ISBN 5-88711-014-7


AMERICAN JEWISH JOINT DISTRIBUTION

«Gesharim»

Lechaim Publications

Development of Cultural Contacts

Jerusalem, Israel

Tel. (972-2) 993-11-94,

fax (972-2) 993-31-89


103055, 2nd Visheslavcev per., 5a,

Moscow, Russia

Tel. (095) 202-73-87,

fax (095) 202-31-72


АНТИСЕМИТИЗМ В ЭПОХУ ЯЗЫЧЕСКОЙ АНТИЧНОСТИ


Перемены, произведенные Моисеем, которые могли быть внезапными, как настаивают одни, или постепенными, как утверждают другие, породили религию, коренным образом отличающуюся от всех остальных религий и верований, существовавших в пространстве и во времени. Эта религия требовала уничтожения деревянных и каменных идолов, отказа от магии и от волшебных мифов, тем или иным способом связывавших человека с богами и полубогами, т. е. с животными, ради того, чтобы скрепить союз между Богом, создавшим мир, единым и нематериальным, и народом, навеки избранным, чтобы служить Ему, народом, который «живет отдельно и между народами не числится» (Числа XXIII, 9). Вполне логично предположить, что такой народ, отделенный от всех остальных народов целой сетью пищевых и иных запретов и обреченный вследствие этого оставаться меньшинством, будет вызывать особую ненависть. Но реальная история не знает логических умозаключений. Она дает ответы на наши вопросы только в результате кропотливых исследований.

Было бы напрасным искать эти ответы для эпохи Царств, вавилонского плена или Персидской империи. Для этого периода мы не располагаем никакими данными, позволяющими утверждать, что тогда существовал «антисемитизм», который бы качественно отличался от обычного соперничества или вражды между кланами, племенами и народами, как это бывает везде и всегда. Однако и в наши дни распространены представления о «вечном антисемитизме» (причем подобные взгляды кажутся еще более убедительными в связи с отношением к таким традиционным для евреев еще с дохристианской древности занятиям как торговля и финансы).

Сколько бы мы ни изучали хроники, надписи и другие исторические и археологические источники, эпоха возникновения обширной еврейской диаспоры на Ближнем Востоке и в Северной Африке не знает никаких1 свидетельств какой-то особой вражды вплоть до довольно позднего времени. Поэтому специалисты все более склоняются к мнению, что появление достаточно длительной и напряженной враждебности, заслуживающей того, чтобы называться «антисемитизмом», следует датировать III в. до н. э. К тому же эта враждебность, распространенная преимуществен ни среди лов, имела вполне конкретное место рождения, а именно Египет, еще точнее Александрию – торговую и интеллектуальную столицу тогдашнего мира. Но прежде чем заняться этой темой, а затем перейти к греко-римскому миру, необходимо сказать несколько слов об истории мирного сосуществования евреев с другими народами в Китае и Индии, продолжавшегося вплоть до нашего времени вопреки религиозным различиям.

В конце второй мировой войны в Кайфэне (провинция Хэнань) еще существовала горстка китайцев, не употреблявших в пищу свинину и сохранявших воспоминания о том, что их отцы подвергались обрезанию. Там даже сохранились развалины синагоги. Это были последние остатки когда-то многочисленных, процветавших и влиятельных общин. Наиболее полными сведениями о них мы обязаны иезуитским миссионерам, посещавшим их в XVII и XVIII вв. Иезуиты интересовались их священными книгами и особенностями культа. Из рассказов иезуитов следует, что в середине XVIII в. община Кайфэна, уже вступившая в эпоху упадка, насчитывала около тысячи членов. Евреи Китая знали лучшие времена. Отец Домингин пишет об этом: «… в течение длительного времени они занимали в Китае важные позиции. Многие из них были губернаторами провинций, государственными министрами, имели ученые степени. Некоторые из них были богатыми землевладельцами. Но сегодня от этого былого благополучия ничего не осталось. А их общины в Ханчжоу, Нинбо, Пекине и Нинся полностью исчезли»… Несколько посвящений, обнаруженных на стеллах, подтверждают эти сведения, так же как и свидетельство Марко Поло, который говорит о процветании и влиянии еврейских общин в Китае (1286 г.), или рассказы арабских путешественников, датируемые XI веком. Эти последние источники утверждают, что «евреи обосновались в Китае с незапамятных времен». Таким образом, не углубляясь в эпоху царя Соломона, как это уже пытались делать некоторые историки, представляется вероятным допустить, что самые ранние еврейские поселения в Китае относятся к первому тысячелетию нашей эры.

Все эти сведения позволяют сделать вывод, что в течение по крайней мере двенадцати столетий китайские евреи, смешавшись с китайцами и переняв китайскую культуру и образ жизни, вели мирную жизнь без каких-либо потрясений и гармонически сочетали предписания еврейской религии с почитанием Конфуция, полагая, «что это чисто светские и политические церемонии», как об этом пишет отец Домингин. Они не навлекали на себя каких-то особых преследований и ничем не привлекали внимания простых людей и правительств. При этом исключительную длительность периода, когда они сохраняли свою веру, будучи полностью изолированными от собратьев по религии, невозможно объяснить никакими этническими, социальными или экономическими причинами, но лишь особой изолирующей силой еврейского монотеизма. Однако речь не идет о вечной субстанции, которую невозможно уничтожить. В конце концов, она уступила под натиском времени. По-видимому, для того, чтобы обеспечить выживание и сохранение еврейского народа в гуще других народов, необходимы иные условия.

В Индию евреи переселялись несколькими волнами, следовавшими одна за другой. Там они оказались на меньшем расстоянии от традиционных центров иудаизма, чем их китайские собратья, и им удалось сохраниться вплоть до наших дней. Этих «бней Исраэль» («сынов Израиля») с оливковой кожей, обосновавшихся в Бомбее и районах недалеко от Бомбея, вместе с так называемыми «черными евреями» Кочина и Малабара до сих пор насчитывается несколько тысяч. Внешностью и те и другие ничем не отличаются в наше время от окружающего населения. Время их самого раннего появления на индийской земле относится к первым векам н. э. В течение средних веков были и другие волны еврейского переселения в Индию – или из Месопотамии наземным путем, или из Европы морем. Эти новые переселенцы тщательно избегали любых контактов с местными евреями. Вновь прибывшие как правило занимались коммерцией, в то время как обычным занятием местных евреев бомбейской и кочинской общин было земледелие и ремесло (поэтому «сынов Израиля» называли «Шанвар Teлu», т. е. «субботние маслоделы»).

Их история очень плохо известна, из чего можно сделать вывод, что они были счастливы, поскольку не зря говорят, что счастливые народы не имеют истории. Во всяком случае, в новое время эти простые люди не вызывали ничьей особой ненависти и не навлекли на себя преследований. Интересно, что в Индии существует религиозная община, которая уже в течение многих столетий играет в экономике страны роль, аналогичную той, что присуща евреям в Европе. Речь идет о парсах – сохранившихся до наших дней последних представителях древнего персидского зороастризма. В Бомбее и прилегающих районах проживает около ста тысяч парсов. Торговля является их основным или даже исключительным занятием. Хорошо обеспеченные материально, они известны также строгостью семейного уклада и исключительной солидарностью и взаимопомощью. Если к этому добавить, что, по мнению специалистов по истории религий, зороастризм является единственным монотеистическим культом, появившимся независимо от иудаизма, то эта параллель оказывается весьма показательной. Разумеется, мы отнюдь не собираемся предполагать, что существовали какие-то исторические причины, по которым именно парсам (а не евреям) пришлось выступить в качестве «индийских евреев»…

Обратимся теперь к античности. Что касается греческой традиции, то нельзя не отметить, что самые ранние полулегендарные рассказы о последователях Моисея, датируемые III в., характеризуются доброжелательным отношением к евреям как к «народу философов» благородного происхождения, поклоняющемуся небу или звездам. Лишь в следующем веке это отношение начинает меняться, и новые рассказы уже напоминают те «египетские басни», которые дошли до нас главным образом благодаря двум эллинизированным египтянам – жрецу Манефону и грамматику Апиону.

К какому времени относятся эти басни? Во-первых, необходимо принять во внимание, что еврейская диаспора в Египте возникла по крайней мере в эпоху персидского завоевания, т. е. в VI в. до н. э. Персидские завоеватели охотно брали на службу еврейских солдат и наемников и основали гарнизон на острове Элефантина на границе с Нубией. Многочисленные папирусы свидетельствуют о напряженности и конфликтах между египтянами и евреями и даже о разрушении одного храма. Французский египтолог Жан Йойот выдвинул в 1960 г. гипотезу о существовании своего рода египетского «негатива» Библии. Как известно, в книге Исход содержатся многочисленные и далеко не лестные высказывания в адрес египтян и их фараонов. Согласно этой гипотезе, египтяне якобы хотели отплатить евреям той же монетой. Но эта оригинальная теория не получила одобрения у специалистов.

Тем не менее остается фактом, что еврейская колонизация Египта усилилась после основания Александрии в 330 году до н. э. – так, из каждых пяти городских кварталов два были еврейскими или с преобладающим еврейским населением. Следует также помнить о последствиях восстания Маккавеев во II в. до н. э. По наиболее распространенной версии книга Есфири, которая датируется этим временем и в которой впервые приводится типично «антисемитское» высказывание, уже цитировавшееся выше, является по крайней мере частичным отражением этих событий. Необходимо особо отметить, что к этому времени египетские евреи в языковом отношении были полностью эллинизированы, что привело к тому, что Библия была переведена на греческий язык для использования в религиозном обиходе (так называемый перевод «Семидесяти толковников» или Септуагинта). Многочисленные свидетельства, включая сравнительно высокую частоту случаев отречения от иудаизма и стремление к «полной ассимиляции», позволяют сопоставить менталитет евреев Александрии, а также из многих других мест в Египте и за его пределами с образом мысли и проблемами евреев на Западе в IX в. В первой книге Маккавейской даже говорится о том, что «вышли из Израиля сыны беззаконные и убеждали многих, говоря: пойдем и заключим союз с народами, окружающими нас, ибо с тех пор как мы отделились от них, постигли нас многие бедствия.» Вероятно, именно этим соблазном полной ассимиляции вызваны более последовательные и жесткие принципы, содержащиеся в талмудическом трактате «Авода зара» («Идолопоклонство»), без сомнения составленном во II в. до н. э. В этом трактате дело доходит даже до запрещения помогать при родах язычнице, поскольку она непременно произведет на свет младенца – будущего идолопоклонника. Что касается «сынов беззаконных», то разве не раскопали в развалинах милетского театра сиденья в первом ряду, на которых имелись надписи примерно такого содержания: «места для евреев, особо преданных Его императорскому величеству»? Но эти евреи хотя бы признавали, что они являются евреями. Были и такие, которые прикрепляли или пришивали себе что-то вроде искусственной крайней плоти, чтобы иметь возможность участвовать в играх на стадионе без риска быть осмеянными (по традиции атлеты выступали на играх обнаженными, – прим. ред.) Легко догадаться, как сильно ненавидели их евреи, остававшиеся верными закону Моисея.

Антисемитизм большинства египетского населения позволяет провести еще одно сопоставление античности с совсем недавним прошлым. Речь идет о массовых беспорядках, которые происходили в Александрии при императорах Калигуле и Клавдии и получили кровавое завершение в ужасном погроме в 38 году до н. э.

В более смягченном виде это описание можно использовать и для всей еврейской диаспоры в целом.

Что же представляли собой евреи Римской империи в эту эпоху? По самым серьезным оценкам непосредственно в Палестине насчитывалось около миллиона евреев, а также от трех до четырех миллионов евреев диаспоры – от Малой Азии до Испании, т. е. от семи до восьми процентов от общего населения Римской империи. Что касается их «расовой принадлежности», то это псевдонаучное понятие, чья почти стопроцентная бессодержательность установлена современной генетикой, полностью лишено смысла применительно к древнему миру.

Профессии и занятия евреев в античную эпоху были в высшей степени разнообразными, но в основном, в диаспоре, как и в самой Палестине, они зарабатывали на жизнь в поте лица своего. Марсель Симон отмечает, что «если взять население Империи в целом, то для евреев было характерно преобладание небогатых людей… Евреев обычно обвиняют не в том, что их одежды расшиты золотом, а скорее за то, что они ходят в грязных лохмотьях…». В Египте и Малой Азии они в основном занимались земледелием. В других местах евреев можно было встретить среди представителей всех профессий того времени, но особенно часто они занимались изготовлением и окраской тканей – в некоторых местах они практически монополизировали эти профессии; они были также ювелирами и стекольщи-ками, занимались обработкой меди и железа. Одни из них были простыми рабочими, другие посвящали себя торговле или свободным профессиям, но как совершенно справедливо отмечает историк Ж. Жюстэ, «никогда ни один языческий автор не называет их торгашами, нигде нельзя столкнуться с тем отождествлением иудаизма и торговли, которое станет само собой разумеющимся несколькими столетиями позже». Наконец, среди них были профессиональные наемники, которые имели высокую репутацию как воины или вооруженные охранники во всех уголках Империи.

Кроме того, были и евреи-чиновники, иногда очень высокого ранга. В иерархии Империи можно было встретить евреев-всадников и евреев-сенаторов, евреев-легатов и даже евреев-преторов. К этому следует добавить, что евреи диаспоры как правило усваивали язык и одежду тех провинций Империи, куда они попадали. Кроме того, они настолько ассимилировались в языковом и культурном отношении, что даже эллинизировали или латинизировали свои имена. Все это позволяет сделать вывод, что они не должны были вызывать к себе особую враждебность, и ничто кроме религии не выделяло их в мозаике народов, составлявших население Римской империи.

Ничто кроме религии… Необходимо повторить еще раз, что именно религия предписывала им, в отличие от всех остальных культов, строго определенный объем обязанностей, что полностью противопоставляло их общепринятому образу жизни, которого безоговорочно придерживались все остальные подданные Империи. «Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим» – первая заповедь запрещала евреям воздание любых почестей богам Империи и города, а также живым богам, каковыми являлись обожествляемые монархи. В этом смысле четвертая заповедь также была чревата тяжелыми последствиями: «А день седьмый – суббота Господу Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя…» Столкнувшись с еврейской непреклонностью в этом отношении, римляне как опытные администраторы быстро пришли к определенным компромиссам, в частности освобождавшим евреев от необходимости приносить жертвы императорам. В результате эти привилегии составляли существенную причину для зависти и могли даже провоцировать конфликты, особенно в крупных городах Востока с их смешанным населением. Это вполне понятно, и мы даже располагаем ценным свидетельством в третьей главе книги Есфирь. Речь идет о неприятии вельможей Аманом независимого поведения Мардохея, который «не кланялся и не падал ниц перед ним.» Уязвленный царедворец нашептывал на ухо царю Артаксерксу: «Есть один народ, разбросанный и рассеянный между народами по всем областям царства твоего; и законы их отличны от законов всех народов, и законов царя они не выполняют; и царю не следует так оставлять их. Если царю благоугодно, то пусть будет предписано истребить их…»

Но встречались не только ревнивые придворные. Другой текст позволяет получить представление о презрительном и враждебном отношении римского аристократа, столкнувшегося с еврейской непримиримостью. Здесь имеется в виду речь Флакка, префекта Египта, который попытался во время беспорядков 35-40-х годов запретить александрийским евреям праздновать субботу вопреки четким инструкциям, полученным из Рима.



«Если в субботу произойдет внезапное вторжение врагов, разлив Нила, пожар, удар молнии, голод, чума, землетрясение или какое-то другое несчастье, неужели вы по-прежнему будете спокойно оставаться дома? Или согласно вашим обычаям вы станете прогуливаться по улицам, засунув руки в карманы, и даже не попытаетесь помочь тем, кто будет спасать людей? Или вы продолжите торжественные собрания в ваших синагогах и станете читать ваши священные книги, толковать темные места и углубляться в философские премудрости? Но нет, не теряя ни мгновения, вы постараетесь укрыть в безопасном месте ваших родителей, ваших детей, ваши богатства и все, что вам дорого. И вот я собрал все это вместе – бурю, войну, наводнение, молнии, голод, землетрясение и рок, причем не абстрактно, а в виде реальной действующей силы!»

С другой стороны, тот знак избранности, которым служило обрезание, не мог не вызывать всевозможных толков. Гораций писал о curtis judoeis («обрезанных иудеях»), Марциал иронизировал по поводу recutitus («обрезанных»), а Катулл говорил о verpus priapus ille («пресловутом обрезанном члене»). К этому следует добавить и другие предписания, которые служат выражением еврейской обособленности и изолирующей силы Закона: «И не вступай с ними в родство: дочери твоей не отдавай за сына его, и дочери его не бери за сына твоего» (Второзаконие,VП,3). Тем самым, еврейский монотеизм оказывал значительное влияние на повседневную жизнь, варьировавшееся в зависимости от времени и места. В античном мире, если не считать Александрии, не было серьезных вспышек народного гнева по каким-либо иным поводам кроме войн и еврейских восстаний. В диаспоре самым кровавым было восстание в Киренаике (115-117), в результате которого в руинах оказалась столица этого государства. В обычное время простонародье не обращало особого внимания на евреев и, похоже, не испытывало против них никаких особых предубеждений. Что же касается тех, чьим основным занятием была литературная деятельность, то они отмечали тесную спаянность «обрезанных», за что их обвиняли в мизантропии – их считали преданными друг другу, но враждебными язычникам. Во многих сочинениях языческих авторов отмечается также боевой дух евреев. Эти тексты заслуживают специального рассмотрения.

Следует отметить, что самые резкие антиеврейские сочинения до нас не дошли: мы их знаем только благодаря еврейскому историку Иосифу Флавию, который воспроизвел некоторые из них в своем полемическом трактате «Против Апиона». Каковы же те претензии, которые грамматик Апион и другие авторы, цитируемые Иосифом Флавием, предъявляли евреям? Прежде всего они повторяют целый ряд выдумок о происхождении евреев, получивших в то время достаточно широкое распространение, согласно которым евреи были испорченными людьми, прокаженными, в незапамятные времена изгнанными египтянами из своей страны. Ученый египетский жрец Манефон, живший в III веке до н. э., был первым распространителем этой версии, по сути являвшейся злобной пародией на книгу Исход: «Царь приказал собрать всех больных и увечных – всего, как говорили, восемьдесят тысяч человек. Их заточили в каменоломнях на восточном берегу Нила и заставили работать вместе с другими египетскими каторжниками, среди них были и знаменитые священнослужители, также больные проказой». Затем, после рассказа об освобождении пленников и их бегстве в страну Ханаан, говорится: «Их законодателем был жрец из Гелиополиса по имени Озарсиф, названный так в честь Озириса, особо почитаемого в этом городе. Этот жрец из египтянина стал евреем и взял себе имя Моисей».

Лисимах из Александрии, Посейдоний из Апамеи и другие пересказывают эту же историю с некоторыми вариациями. В этой выдуманной истории представляет интерес соединение обвинения в распространении проказы, т. е. признание евреев неприкасаемыми, с обвинением в том, что они ставят себя вне общества. Сохранилось много высказываний на эту тему; среди тех, что цитирует Иосиф Флавий, показательным является высказывание Лисимаха: «Моисей велел им [евреям] ни к кому не проявлять доброжелательности, следовать только самым плохим советам, разрушать все святилища и алтари богов, какие только попадутся на их пути». Даже у авторов, вполне доброжелательно относящихся к евреям и их обычаям, например, у Гекатея из Абдеры, можно найти такое замечание: «Он [Моисей] установил жизненные порядки, несовместимые с гуманизмом и гостеприимством».

Другие греческие авторы (Диодор Сицилийский, Филострат), а также некоторые римские авторы (Помпеи Трог, Ювенал) повторяют это обвинение, которое в виде краткой формулы содержится в знаменитом высказывании Тацита: «… евреи … испытывают друг к другу чрезмерную привязанность и деятельное соучастие, что резко контрастирует с неутолимой ненавистью ко всему остальному чело-вечеству. Никогда они не едят и не спят с посторонними, и, несмот-ря на свою сильную склонность к разврату, они воздерживаются от сношений с посторонними женщинами…». И еще более краткая формулировка: «Все, что мы почитаем, они отвергают; зато все, что у нас считается нечистым, им разрешено».

Из всего этого некоторые античные авторы делали вполне логический вывод – хотя нам он не может не казаться парадоксальным – о том, что евреи являются атеистами. Их искреннее отвержение всех других богов, их вечное contemnere deos (презрение к богам), их отказ совершать жертвоприношения императорам – все это было достаточным для того, чтобы рассматривать их как народ богохульников. К тому же кого вообще можно было считать богом евреев? Разве Помпеи, осмелившийся проникнуть в их Храм в 63 г. до н. э., не сообщил, «что внутри не было никаких изображений богов, что там вообще ничего не было, и что все тайны святилища оказались ничем?»

Евреям предъявлялись и другие, часто противоречивые обвинения: это упорный, непокорный, смелый народ, но это и трусливый и ничтожный народ, созданный для рабства. Все эти обвинения можно в той или иной мере вывести из высказываний, которые мы привели выше. Однако необходимо специально отметить то осуждение, с которым некоторые античные авторы относятся к активному прозелитизму евреев. Гораций и Ювенал высмеивают в своих сатирах новообращенных евреев; Валерий Максим обвиняет евреев в «порче римских нравов обожествлением Юпитера Субботнего»; Сенека уверяет, что обычаи этого коварного народа столь активно распространяются, что их приняли во всем мире – побежденные навязали свои порядки победителям.

Здесь важно уточнить, что этот прозелитизм уже тогда имел длительную историю. Первые признаки его относятся ко времени пророков: разве Господь не повелел Ионе идти в город Ниневию и призвать его жителей к раскаянию? Истинные прозелиты, прошедшие через все стадии очищения и совершившие обрезание, принимались еврей-скими общинами как абсолютно равноправные и рассматривались как «сыны Авраама». Иначе обстояло дело с «полупрозелитами», «боящимися Господа", которых еще называли «прозелитами у врат». Они не осмеливались принять окончательное решение, но соблюдали отдельные еврейские обычаи, например, отдых в субботу, а уже их сыновья становились истинными прозелитами.

Одна из сатир Ювенала, высмеивающая «родителей, чей пример совращает их детей», позволяет предположить, что это было распространенным явлением ( В XVI сатире Ювенала говорится: «Так случилось, что отец некоего человека соблюдал субботу, сам же он станет почитать только облака и божественность неба; он не будет отличать человеческую плоть от свинины, которую не ел его отец; наконец, он даже сделает себе обрезание. Воспитанный в презрении к римским законам, он изучает, соблюдает и почитает только иудейский закон, все то, что Моисей завещал своим последователям в таинственной книге: не указывать дорогу путнику, если он не соблюдает этих обычаев; показывать, где находится источник воды, толь-ко совершившим обрезание. И все это потому, что его отец проводил в бездействии каждый седьмой день, не принимая никакого участия в повседневных заботах».)

Предвосхищая будущий триумф христианской пропаганды, еврейская пропаганда завоевывала в эту эпоху бесчисленных сторон-ников, свидетельствуя таким образом об исключительной привлекательности закона Моисея в условиях, когда обращение в новую веру, как правило, не влекло за собой серьезной или даже смертельной опасности. Более того, разве не был еврейский народ единственным народом после самих римлян, с которым можно было соединиться в любом месте Империи?

Короче говоря, не вызывает сомнений, что если исключить очевидные выдумки, то античные авторы ставили евреям в вину некоторые особенности их обычаев и поведения, строго предписанные Библией. Одним из первых это отметил неизвестный автор «Оракулов Сивиллы»: «И вы заполните все земли и все океаны, и всякого будут раздражать ваши обычаи.» (III, 271). Кроме того, античные авторы не обходили молчанием военные доблести евреев и значе-ние, придаваемое ими семейному укладу: «Этот народ ужасен в своем гневе», – писал Дион Кассий. Даже Тацит, столь враждебно относившийся к евреям, отмечал: «Они считают преступлением убийство даже одного единственного младенца, они верят, что души погибших в бою или замученных бессмертны; отсюда вытекает их стремление размножаться и их презрение к смерти».

Таким образом, из этого краткого обзора можно сделать следующие выводы.

С одной стороны, в эпоху античного язычества лишь эпизодически удается обнаруживать те массовые вспышки страстей, которые сделают в дальнейшем участь евреев столь суровой и полной опасностей. Добавим к этому, что, как правило, Римская империя в эпоху язычества не знала «государственного антисемитизма», несмотря на частоту и ожесточенность еврейских восстаний. Единственным исключением были антиеврейские эдикты, изданные Адрианом в 135 г. после восстания Бар-Кохбы и отмененные его преемником Антониной три года спустя.

С другой стороны, интерес современников, и особенно «интеллектуалов» того времени, вызывали специфические, необычные черты иудаизма. Этот интерес колеблется между двумя полюсами: его отталкивает еврейский партикуляризм и привлекает религиозный монотеизм – то, что Ренан называл «странным очарованием» и что подтверждается успехами еврейского прозелитизма.

Об этом с гордостью писал Иосиф Флавий: «Издавна множество людей выражает страстное желание перенять наши религиозные обряды, нет ни одного греческого города, ни одного варварского племени, ни одного народа, на который не распространился бы наш обычай воздерживаться от работы каждый седьмой день и где бы не соблюдались наши посты, зажигание светильников и наши многочисленные ограничения в том, что касается пищи» («Иудейская война», 2, 16, 4.)

Добавим к этому, что в наше время часто проявляется стремление противопоставить ревнивую избирательность Бога евреев терпимости языческих богов. Но если внимательней рассмотреть эту проблему, то окажется, что дело обстояло не так просто. Верховные боги античного города занимались только своими собственными адепта-ми. Чужеземец не мог рассчитывать на их защиту, он оставался связанным с богами своих предков. Таким образом, признавая чужих богов, местный или региональный культ в пределах собственных границ оставался нетерпимым и исключал любые другие. В то же время универсальный Бог евреев не допускал соперников, но для всех оставалась открытой возможность присоединиться к избранному народу, а на его защиту мог надеяться каждый человек. Как сказал пророк: «Вот, ты призовешь народ, которого ты не знал, и народы, которые тебя не знали, поспешат к тебе ради Господа, Бога твоего» (Исайя, 55,5).

Отметим в этой связи, что под непреодолимым воздействием эллинистической культуры иудаизм претерпевал определенные изменения. Ритуальной стороне отводилось меньше места, зато незаметно получали распространение идеи, заимствованные у греческой мысли и философии. Согласно талмудической традиции, в доме раби Гамлиэля пятьсот молодых людей изучали Тору и еще пятьсот -греческую философию… В результате этой эволюции появляются такие эллинизированные еврейские мыслители как Филон Александрийский, пытавшийся сочетать доктрину стоиков с предписаниями Торы. Естественно, что подобные тенденции весьма способствовали распространению еврейского прозелитизма.

Кроме того, эта эволюция подготавливала почву для будущих успехов христианской пропаганды, которая в свою очередь станет оказывать воздействие на положение евреев. Но перед тем, как перейти к этим проблемам, попробуем подвести некоторые итоги этой вводной, но очень важной главы, взяв в качестве исходной точки несколько меланхолические выводы специалиста по папирусам Жозефа Мелез-Моджеевского, написавшего:

«Враждебность и ненависть с одной стороны, симпатия и восхищение с другой» – эта формулировка принадлежит Марселю Симону… С античных времен существовал некий «еврейский вызов», исключавший безразличие. Следует признать, что враждебность к евреям не была христианским изобретением. Исторический опыт показывает, что, к несчастью, враждебность чаще всего оказывалась сильнее симпатии. Можно задать себе вопрос о том, насколько постоянной окажется эта тенденция и в будущем – вопрос, сохраняющий свою актуальность. Разумеется, хотелось бы пожелать, чтобы симпатия возобладала – без восхищения и прочих крайностей, всегда несколько двусмысленных. Еще лучше было бы, чтобы эта напряженность окончательно уступила место более нейтральным отношениям. Но не означало ли бы это мечту о том, чтобы когда-нибудь евреи стали «таким же народом, как все остальные», не перестав при этом быть евреями?

По крайней мере, в одном можно не сомневаться: нельзя безнаказанно пытаться стать одновременно евреем и греком. Изучение языческого антисемитизма помогает с большим реализмом отнестись к этому фундаментальному заблуждению нашей культуры» (J. Méléze-Modrzejewski. Sur l'antisémitisme païen, in: «Pour Léon Poliakov, Le racis me, mythes et sciences», pp. 427-428, Ed. Complexe, 1981.).

Однако если ограничиться только четырьмя последними веками нашей эры, то можно обнаружить достаточно многочисленные исключения из этого правила, что вынуждает усомниться в его универсальности. Настоящее исследование часто будет приводить к необходимости вносить поправки как по этому, так и по другим поводам, поскольку подлинная история часто вынуждает делать это даже в связи с самыми фундаментальными обобщениями. Здесь я ограничусь тремя достаточно характерными случаями.

Разве два народа нашего континента, обладающие самыми длительными культурными традициями, а именно итальянцы и голландцы, начиная с XVII века не были свободны от вспышек антисемитизма и не поддерживали добрососедских отношений со «своими» евреями?

Разве в обширном англо-саксонском ареале католики не находились по крайней мере вплоть до конца XVIII века в ситуации, весьма похожей на еврейскую, с папством и иезуитами в качестве главных поводов для беспокойства? В Америке роль козлов отпущения была отведена неграм. Что же касается англичан, то они предпочитали, чтобы евреи прежде всего оставались… настоящими евреями независимо от того, воспитаны ли они по нормам западной культуры или нет.

Наконец, разве в конце тридцатых годов военные правители Японии, которым их нацистские союзники внушали теории о еврейской заразе, не извлекли из них диаметрально противоположный вывод и не решили использовать этот динамичный и трудолюбивый народ, от которого добрая половина Европы хотела изба-виться, для колонизации завоеванной Маньчжурии? То, что этот так называемый «план Фугу» не был осуществлен, произошло отнюдь не по вине руководителей экспансионистской Японии ( M. Tokayer et M. Swartz, Histoire inconnue des Juifs et des Japonais pendant la seconde guerre mondiale, Ed. Pygmalion, 1980).

Теперь можно вернуться к преобладающему христианскому или постхристианскому предрассудку, который, по моему мнению, является составляющей частью условий, требующихся, по всей видимости, для обеспечения выживания и существования еврейского народа, о чем я уже говорил выше.

С 1960 года я довольно тщательно изучал этот вопрос. Вот что я писал по этому поводу:


«Изучение полемaической литературы, обсуждавшей эту проблему в течение двух тысячелетий, эти потоки чернил, которые предшествовали потокам крови или следовали за ними, часто вынуждали автора задавать себе вопрос, не получалось ли в конце концов так, что письменные обращения или действия, направленные в пользу евреев, приводили к тому же результату, что и те, что были направлены против них, так что в целом они являлись инструментами одного огромного оркестра, который обеспечивал живучесть антисемитизма. С этой точки зрения апологеты иудаизма часто добивались эффектов, прямо противоположных своим намерениям. Но по мере того, как их жалобы и проповеди оборачивались против них, возбуждаемая таким образом ненависть народов способствовала сохранению иудаизма. Следует подчеркнуть, что этот аспект всей проблемы в целом заслуживает особого внимания.



Автор не является верующим евреем; в наши дни большинство апологетов иудаизма не относится к таковым; такое уже бывало раньше, как это увидит читатель на примере средневековой Испании. Но в главах этой книги, посвященных трагедии испанских евреев, описывается также, как неверующие отцы приближали наступление катастроф, воз-вращавших их сыновей в лоно древнего Бога Израиля. Иногда спираль кажется бесконечной: если верить пророкам, то так было в библейские времена; так продолжается и в наши дни, когда самая дикая вспышка ненависти, с которой когда-либо сталкивался иудаизм, привела к его замечательному возрождению в Израиле и за его пределами.


Таким образом, имелись как духовные, так и социальные условия выживания еврейского народа в рассматриваемой перспективе накануне новой эры и в ее начале. Следует ли добавить к этому, что, по мнению Сириуса, одного из многих римских авторов, разница между еврейской сектой и только лишь зарождающейся христианской не имеет сколько-нибудь существенного значения? В любом случае очевидно, что изучение этого сочетания обогащает любые рассуждения на темы антисемитизма в целом. Так, во втором томе будет показано, что начиная с века Просвещения писания Апиона, Тацита и их единомышленников способствовали распространению антиеврейской пропаганды, хотя они первоначально были направлены исключительно против


П. АНТИСЕМИТИЗМ В ЭПОХУ ПЕРВЫХ ВЕКОВ ХРИСТИАНСТВА


Hовому учению, произошедшему из иудаизма и обращавшемуся к Богу Авраама, потребовалось три века борьбы, чтобы триумфально утвердиться на всех просторах Римской Империи. Невозможно себе представить, чтобы событие такого масштаба не оказало влияния на жизнь евреев, оставшихся верными древнему Закону. Эти последствия не заставили себя ждать и оказались очень значительными. Весь этот процесс, крайне сложный и иногда противоречивый, следует подробно рассмотреть с самого начала.

В нашем исследовании мы не будем останавливаться на вопросе о степени «исторической достоверности» евангелий, мы также воздержимся от того, чтобы высказывать свое мнение по поводу всего комплекса связанных с этим проблем, как то: биография Иисуса, подлинность приписываемых ему высказываний, точное содержание его учения и т. д. Похоже, что само понятие объективности теряет свой смысл, как только обращаешься к подобным проблемам. Каждый автор имеет по этому поводу свои, заранее сформулированные подходы, агностик не может не сомневаться там, где верующий не может не верить. Отметим однако, поскольку это крайне важно, что евангельский рассказ о суде над Иисусом содержит достаточно противоречий и неправдоподобных деталей, так что даже христианская библейская критика выразила сомнения по поводу некоторых моментов. Как писал протестантский историк Ганс Лицман: «… маловероятно, что рассказ Марка о ночном заседании синедриона опирается на свидетельство Петра; по всей вероятности, это позднейшая христианская легенда… Можно задать себе вопрос, в какой степени в этом повествовании сохранились отдаленные воспоминания о подлинных событиях…» Что же до свободомыслящих историков, то (если они вообще не отрицают историчность существования Иисуса) они скорее склонны выражаться вполне откровенно, как, например, Шарль Гиньебер: «… этот суд производит впечатление фальшивки, неуклюже вставленной для того, чтобы возложить главную ответственность за смерть Иисуса на евреев (…) Вполне правдоподобным является то, что Назареянин был арестован римской полицией, осужден и приговорен римским прокуратором, Пилатом или кем-то другим.» В самом деле, хотя учение Иисуса и могло шокировать рядового знатока Закона, в нем не было ничего, что с еврейской точки зрения представляло бы формальную ересь: еще в конце I века такой знаток Закона как раби Элазар считал, что Иисус займет свое место в будущем мире. Первой христианской общиной была община Иерусалима, и ее составляли евреи, придерживавшиеся крайне строгих правил и не собиравшиеся менять что-либо. Эта община не сталкивалась с регулярными преследованиями или внутренними кризисами (В самом деле, знаменитый эпизод побития камнями Стефана, как он представлен в «Деяниях Апостолов», похоже, явился следствием внутреннего конфликта между «иудеями» и «эллинистами» в еще молодой общине. См. «Деяния Апостолов», 6,1- 6, а также комментарии по этому поводу Лицмана: Я. Lietzrnann, Histoire de l'Eglise ancienne, vol. I, p.70-71.). Члены общины покинули Иерусалим только после разрушения Храма в 70 г., и даже столетие спустя обнаруживаются следы этих «иудео-христиан», как их будут именовать позже.

Эти первые христиане самым тщательным образом исполняли все предписания Закона и предполагали распространять свое учение только среди евреев. Только когда влияние христианской пропаганды вышло за пределы Иудеи, начало завоевывать диаспору и стало проявляться в еврейских колониях в Сирии, Малой Азии и Греции, только тогда и возникло настоящее христианство. Мы уже видели, что эти сильно эллинизированные колонии были окружены поясом «полупрозелитов» или, как бы мы сказали сегодня, «умеренно сочувствующих», не желавших подвергать себя всем тем ограничениям, что и евреи из низших социальных слоев. Когда христианская проповедь стала распространяться в этой среде, столь отличной по духу от еврейской, апостол Павел, как об этом рассказывается в Новом Завете, принял основополагающее решение освободить новообращенных христиан от заповедей Закона и от обрезания и благодаря этому сразу изменил ход мировой истории.

Это решение было принято далеко не без борьбы и сопротивления внутри первых христианских общин, вызвав противостояние между ортодоксальными сторонниками христианской церкви в Иерусалиме и модернистами из диаспоры, о чем имеются многочисленные свидетельства в «Деяниях Апостолов» и посланиях Павла. Это решение одним ударом превратило христиан из безобидных еврейских сектантов в опасных еретиков. Вероятно, можно видеть отражение этого в торжественном проклятии отступников, содержащемся в молитве «Шмонэ-Эсрэ». Наконец, это было решение, которое многократно увеличило возможности для успехов христианской пропаганды благодаря освобождению новообращенных от суровых обязанностей, налагаемых Законом, и уничтожению всех различий между прозелитами «сыновьями Авраама» и полу-прозелитами. Апостол Павел так объясняет свои действия: «С евреями я был евреем, чтобы обратить евреев; с теми, кто подчиняется закону, я был как они, …чтобы обратить тех, кто подчиняется закону; с теми, у кого нет закона, я был как они, … чтобы обратить их. Я был слабым со слабыми, чтобы обратить слабых…» В результате новая проповедь стала распространяться гигантскими шагами.

Еврейские колонии диаспоры продолжали оставаться ее исконными очагами, но среди новообращенных христиан оказывалось все больше неевреев. Таким образом, и иудей, и христианин обращаются к Богу Авраама, оба они претендуют на единственно верную интерпретацию Его воли, оба глубоко почитают одну и ту же священную книгу, но понимают ее каждый по-своему. Добавим к этому, что римские власти на первых порах, видимо, не делали особых различий между теми и другими. Наиболее ранние латинские тексты, которыми мы располагаем, откровенно путают их друг с другом (Так, Светоний пишет в своей «Жизни двенадцати цезарей»: «Иудеев, постоянно волнуемых Крестом он [Клавдий] изгнал из Рима» (Клавдий, 25).).

Похоже, что очень редко можно встретить ситуацию, столь сильно способствующую возникновению непримиримой вражды.

То, что евреи диаспоры, гордящиеся своими старинными привилегиями, старались держаться на расстоянии от своих соперников, что они при случае даже выдавали властям тех, кого они считали опасными еретиками, не выглядит невероятным. Со своей стороны христиане, эти диссиденты иудаизма, с горечью обнаруживали, что их пропаганда среди избранного народа не приносит больших результатов; поэтому им стало важно доказать всему миру, что Бог перестал считать этот народ избранным, чтобы передать эту роль «Новому Израилю». Разрушение Храма дало им для этого исключительно сильный аргумент: столь страшная катастрофа могла быть только наказанием Господним; разве это не доказывает, что Бог окончательно отвернулся от Своего народа?

Некоторые еврейские тексты того времени выражают сходную мысль, но совсем иначе объясняют причины этой кары: согласно бен Азаю, Израиль был рассеян именно потому, что он отрекся от единого Бога, от обрезания, от заповедей и от Торы (Ekah Rabati, l, 1.).

С другой стороны, вследствие все более широкого обращения к неевреям христианская церковь незаметно впитывает в себя языческие влияния и очень быстро начинает приписывать Иисусу божественное начало. Начиная с этого момента его смерть естественно становится «богоубийством», самым ужасным преступлением, и этот чудовищный грех столь же естественно падает на голову евреев, которые его отвергли; таким образом, доказательство их падения становится окончательным. К тому же, вероятно, было тонким политическим ходом освободить от всякой ответственности за это римлян, в чьих руках находилась вся полнота власти. В результате все встает на свои места: грех и искупление, отречение и новое избрание. Для существования христианства отныне было необходимо, чтобы евреи стали преступным народом.

Таким образом, с самых первых веков существования христианства смешались разные причины исходного антагонизма между евреями и христианами, идет ли речь о соперничестве в прозелитизме, об усилиях привлечь на свою сторону доброжелательность власть предержащих или о требованиях теологии; во всем этом содержатся семена собственно христианского антисемитизма. Далее мы коротко рассмотрим эти вопросы.

Что касается отношения римских властей к евреям с одной стороны и к христианам – с другой, оно несколько раз менялось на протяжении первых трех веков после возникновения христианства. Из писем Тацита и Плиния Младшего нам известно, что Рим научился отличать одних от других уже в начале II века. В эпоху, когда император Адриан запретил обрезание и когда разразилось в Палестине кровавое восстание Бар-Кохбы (132-135 гг.), усилия первых христианских апологетов были направлены на то, чтобы показать, что христиане не имеют никакого отношения к еврейскому народу и к Иудее и что они являются безупречными подданными Империи. Но преемник Адриана Антонин восстановил свободу отправления еврейского культа. В III веке перед лицом все более увеличивающихся успехов христианской проповеди, когда уже во всех провинциях Империи существовали многочисленные и активные христианские общины, начинается эра великих гонений на христиан, удвоенная ненавистью масс, которых раздражало присущее христианам сознание собственной исключительности. В глазах языческих интеллектуалов последователи Иисуса были лишены даже такого смягчающего обстоятельства, как принадлежность к религии, разумеется, абсурдной и раздражающей, но хотя бы обладающей чертами благородства, характерной для национальной традиции, уходящей в глубочайшую древность. А христиане были совсем новым, недавно появившимся источником раздражения, genus tertium (существами «третьего пола»), как их дразнила толпа в цирке. Так что они оказались жертвами самого настоящего «переноса враждебности». Россказни Манефона или Апиона о позорном еврейском культе отныне прилагаются к культу христианскому. Как пишет X. Лицман, «всякий раз, когда случается какое-нибудь бедствие, чума или голод, разъяренная толпа громкими криками требует предать христиан смерти: «Пусть их бросят на съедение львам!» (В этих строках для автора-еврея звучат знакомые звуки.)

Нет ничего удивительного, что в этих условиях евреи пытались добиться какой-то выгоды для себя и объединялись с языческим лагерем. Тем не менее, известно много случаев похорон христианских мучеников на еврейских кладбищах, а также, как об этом свидетельствует Тертуллиан, евреи иногда предоставляли преследуемым христианам убежище в своих синагогах… Новый переворот произошел, когда христианство стало официально признанной религией, к чему мы еще вернемся.

Соперничество в прозелитизме также способствовало процессу восстановления евреев и христиан друг против друга. Хотя христианская проповедь оказалась гораздо более эффективной, чем проповедь еврейская, это не означает, что иудаизм утратил свою привлекательность, и его сторонники не прекратили своих усилий. Напротив, как свидетельствуют некоторые источники, во II и III веках они были даже более активными, чем ранее. Ювенал высмеивал «родителей, чей пример совращал детей», около 130 года. Когда несколькими годами позже император Антонин восстановил свободу отправления еврейского культа, он позаботился о том, чтобы ограничить пропаганду иудаизма, и сохранил запрет совершать обрезание неевреям под страхом смерти или изгнания. Еврейские источники сообщают, что многие известные ученые авторитеты Израиля той эпохи были прозелитами (Среди них называются р. Шемайя, р. Абтальон, р. Меир и даже сам знаменитый р. Акива.). В этих же источниках рассказывается о торжественных церемониях принятия прозелитов в III веке и публичных собраниях, на которых прославлялась Тора. Кому же был адресован этот прозелитизм? Представляется вполне правдоподобным допущение, что он охватывал обращенных в христианство не в меньшей степени, чем язычников. В самом деле, разве евреи не продолжали оставаться народом Библии, а их ученые мужи самыми опытными ее истолкователями? Разве самые первые экзегеты христианства, вплоть до Иеронима, не отправлялись к раввинам в поисках знаний? Разве в течение более двух веков христиане не жили по еврейскому календарю? Так устанавливались контакты, подчас весьма опасные для ортодоксии новой веры.

Не забудем, что на протяжении первых двух или трех веков своего существования христианская церковь еще не имела иерархической структуры и не знала никакого высшего органа, признаваемого всеми; каждая община могла трактовать священные тексты по-своему, возникали бесчисленные секты и ереси, часто более или менее близкие иудаизму, так что престиж народа Писания получал множество возможностей для своего утверждения и для влияния на умы.

Социальное положение евреев было далеко от того, чтобы они могли служить опорой для других. Вся проблема по-прежнему заключалась в следующем: кто лучше всех мог правильно трактовать Библию, чем народ, которому она был дана и который пронес ее сквозь века? Если христиане и евреи продолжали соперничать среди язычников, иудаизм вполне мог притягивать к себе и рядовых сторонников рождающегося христианства. А это приводит нас к собственно теологическому соперничеству, которое находит свое крайнее выражение в том, что получило название «теологического антисемитизма».

В начале Ш века положение о каре Господней для евреев было четко сформулировано Оригеном: «Итак, мы можем с полной уверенностью утверждать, что евреи никогда не вернут себе былого, поскольку они совершили самый отвратительный грех, организовав заговор против Спасителя рода человеческого… Поэтому стало необходимым, чтобы город, где Иисус претерпел свои страдания, был разрушен до основания, чтобы еврейский народ был изгнан со своей земли и чтобы другие были призваны Господом как счастливые избранники.» (Во время преследований христиан евреи не без иронии воспользуются этим же аргументом: «Неужели среди вас нет ни одного человека, чьи мольбы были бы услышаны Богом и остановили бы ваши несчастья?»)

Очень хорошо можно рассмотреть постепенное развитие «теологического антисемитизма» во всех деталях на примере медленной эволюции пасхальной литургии. Согласно Дидаскалии, одному из самых ранних дошедших до нас церковных документов, основным мотивом пасхальных ритуалов, видимо, было наряду с церемониями, « посвященными Страстям Господним», испрашивание прощения виновным и неверным евреям: «… Знайте же, братья мои, по поводу поста, которым мы постимся на Пасху, вы поститесь за наших ослушавшихся братьев, даже если они вас возненавидят… Нам следует поститься и плакать о них, об осуждении и о разрушении страны… потому что когда Господь наш пришел к еврейскому народу, они не поверили тому, чему Он учил их…» (V, 14, 23).

Но вскоре большая часть христианского мира отбросила подобные взгляды. В то же время уточняются новые мотивы праздника («Страсти и Воскресение Господне»); многие общины, и прежде всего римская община, постановляют изменить дату праздника, исчислять ее самостоятельно, чтобы тем самым избежать унизительной зависимости от евреев. В «Святую пятницу» молятся за язычников, так же как и за евреев; в конце концов, с IX века некоторые формулы римской литургии ясно указывают: «Pro Judaeis non flectant» («He преклонять колени за иудеев»).

Уже в евангелиях можно заметить начало подобной эволюции. Разве не является «Евангелие от Иоанна», самое позднее по времени написания, одновременно и самым враждебным по отношению к евреям? В евангелиях можно найти и еще примеры. Конечно, то, что имя именно того апостола, который предаст своего учителя, совпадает на иврите с названием Иудеи – родины евреев – могло быть простой случайностью. Но это слишком поразительная случайность, чтобы не предположить сознательное желание сделать символическим позор, который отныне станет давить на избранный народ, – это истолкование психологически представляется более убедительным.

В этих условиях нет ничего удивительного, что начиная с IV века, и при этом в большей степени на Востоке, где евреев было намного больше, чем на Западе, проповедники начинают бросать в их адрес обвинения и проклятия, полные неслыханной ярости: «Губители Господа, убийцы пророков, бунтовщики и богоненавистники, они попирают Закон, глухи к милосердию, отвергают веру своих отцов. Приспешники дьявола, порождения ехидны, предатели, лжецы, помутненные разумом, рассадник фарисейства, вместилище демонов, проклятые, ужасные, палачи, враги всего прекрасного…» (Григорий Нисский). «… Синагога – это одновременно публичный дом и театр, логово бандитов и зверинец… Евреи живут только для того, чтобы набивать себе брюхо, всегда с разинутым ртом, они ведут себя не лучше, чем свиньи и кабаны с их чувственной ненасытностью и неслыханным обжорством. Они занимаются только одним: объедаются и напиваются…» (Иоанн Златоуст).

Христианский антисемитизм проявляется прежде всего и сильнее всего в религиозной форме, но причины его разнообразны, противоречивы и темны. От Зигмунда Фрейда, который видел причину в ревности «плохо крещеных», у которых «ненависть к евреям на самом деле является ненавистью к Христу», до Жюля Исаака, осудившего «обучение презрению», которое поддерживалось церквями вплоть до начала XX века, – каждый крупный автор настаивал на своих причинах и, разумеется, каждый отмечал какой-либо аспект истины.

Недавно американскому медиевисту Гавену И. Лангмуру удалось проникнуть глубже, чем его предшественникам, и осветить особую тоску и беспокойство, охватывавшие простые и страстные умы средневековья, для которых евреи представляли самую ужасную опасность. Утверждение, согласно которому «евреи погубили Христа», пишет Лангмур, «выражает и одновременно подавляет истину совсем иного свойства: сознание, присущее христианам во все времена, что евреи могли быть правы в том, что касается чисто земной природы Христа и призрачности их веры в его воскресение». Разнообразные обвинения в адрес евреев «олицетворяли собой фундаментальную угрозу: Христос мог быть всего лишь умершим человеком, а христианская вера могла погибнуть». В результате становилась совершенно бессмысленной вера в вечное спасение во Христе.

Именно в этих условиях евреи как свидетели главной ошибки христианства были превращены отцами церкви, и в первую очередь Августином, в «свидетелей его истинности». Лангмуру удалось показать, что только такой ужас высшего порядка может оправдать ту однообразную ярость, с которой крупнейшие христианские мыслители выдвигали свой главный аргумент при объяснении несчастий и падения евреев. Так, в 427 году Августин писал:


«Евреи, Его губители, которые не захотели поверить в Него, потому что было необходимо, чтобы Он умер и воскрес, с того времени попали под жестокий гнет римлян, были изгнаны из своей страны, где они уже находились под властью чужеземцев. Уничтоженные и рассеянные по свету, евреи, которых можно встретить повсюду, дают нам свидетельство своими Писаниями, что пророчества об Иисусе Христе не являются нашей выдумкой (…) Итак, хотя они не хотят верить в наши Писания, их собственные, которые они читают, не понимая их, исполняются сами собой».

А вот что писал Карл Барт в 1942 г.:

«Является общепризнанным, что существование евреев служит адекватным доказательством бытия Божия. Это адекватная демонстрация глубины человеческой вины и, тем самым, непостижимого величия божественной любви{…) Евреи гетто осуществляют эту демонстрацию, не желая этого, без радости и славы, но они делают это. Им нечего свидетельствовать миру кроме тени креста Иисуса Христа, нависшей над ними».


***


В эволюции, описанной выше, особая роль принадлежит обширным районам, которым в последующие столетия суждено будет попасть под власть победоносного ислама – Вавилонии, Северной Африке и Испании. Поэтому важно рассмотреть ситуации в этих странах.


Вавилон


Среди всех еврейских колоний времен античной диаспоры самой древней, самой стабильной и безусловно самой многочисленной была вавилонская. Как известно, на протяжении тысячелетия ей дважды выпало сыграть принципиально важную роль в еврейской истории. Происхождение этой колонии относится к незапамятным временам, по крайней мере к первой организованной депортации сынов Израиля, а именно пленению десяти колен ассирийским царем Сарганом II в 720 г. до н. э. (В надписи на стенах дворца в Хорсабаде этот правитель называет их число – 27 290 человек).

Очень быстро следы этих десяти колен теряются; но несколько поколений спустя к ним присоединятся два колена из Иудеи, герои того удивительного духовного события, каким явилось вавилонское пленение. Можно смело сказать, что история иудаизма начинается в 586 г. до н. э. на вавилонской земле, и что была необходима эта насильственная разлука с родной землей и с Храмом, чтобы иудаизм получил свою печать универсальности и духовности. Без сомнения, первому изгнанию принадлежала определяющая роль в процессе становления основных еврейских традиций: именно там зародилась непоколебимая верность Сиону и были искоренены последние остатки идолопоклонства. Там была осуществлена окончательная редакция Пятикнижия. И именно там эти пленники сумели извлечь урок из своей истории, научились находить смысл в своих испытаниях и сохранять этот смысл, там они выработали свою, присущую только евреям, историческую память. Еще более замечательно то, что вопреки трагическим мотивам 137 псалма (в Септуагинте – псалом 136, – прим. ред.) и Плача Иеремии, реальные условия жизни в плену не обнаруживают никаких трагических аспектов, скорее наоборот. На Древнем Востоке переселение завоеванных народов было обычной политической акцией. И после ее осуществления ассирийские, вавилонские или персидские монархи предоставляли депортированным народам возможность жить и работать в мире, согласно обычаям их предков и под властью их традиционных вождей.

В этих условиях еврейские пленники – умелые и трудолюбивые земледельцы – быстро освоились на плодородных землях Месопотамии, «строя дома и разводя сады» в соответствии с указаниями пророка. Книги Ездры и Неемии ясно показывают, что лишь меньшая их часть решилась принять участие в великом событии возвращения на родную землю, ставшем возможным через полстолетия благодаря персидскому завоеванию. Значительная часть осталась в Вавилоне. В начале нашей эры некоторые города, в том числе Наардея, Пумбедита, Сура, Махуза населены почти исключительно евреями. Согласно самым достоверным современным статистическим оценкам, число вавилонских евреев достигало в III веке по меньшей мере одного миллиона человек. Вследствие политических потрясений, а также благодаря обращению в иудаизм, иногда возникали еврейские государственные образования: Адиабена, где местный правитель Изат перешел в иудаизм в начале 1 века; разбойничье царство, основанное в это же время двумя братьями Асинаем и Анилаем, от которых в течение пятнадцати лет «зависели все дела в Месопотамии"; тремя столетиями позже вокруг города Махуза возникло еврейское княжество, просуществовавшее, согласно средневековой хронологической книге «Седер Олам», семь лет. Но все это были события исключительные: несмотря на свою многочисленность, евреи остались меньшинством, лишенным внешних союзников и большой политической власти. Точно так же, за исключением нескольких эпизодических конфликтов местного значения, парфянские цари позволяли им жить в мире, и их положение резко отличается от положения христиан, которых начиная с IV века преследовали как агентов Рима – исторического, можно сказать, наследственного врага Парфии.

Следует особо подчеркнуть, что в Парфянской (или Персидской) империи государственной религией был зороастризм, т. е. единственный культ, который независимо от иудаизма смог медленно подняться до монотеистической концепции, до понимания единого морального принципа, повелевающего судьбами мира и людей… Некоторые отрывки из Зенд-Авесты, священной книги Заратуштры, производят впечатление замечательной откровенности и чистоты. Нет ничего удивительного в том, что (будучи прочитанными столь издалека) они могли захватить воображение Ницше. Естественно, не может не возникнуть вопрос, были ли интерференции и заимствования (и какие именно) между обеими монотеистическими религиями.

Специалисты согласны в том, что еврейские заимствования концепций окружавшего их мира сводятся к некоторым предрассудкам, порожденным богатой восточной фантазией, к нескольким вычурным описаниям демонов или ангелов, которые можно встретить в Агаде. Но эти заимствования ни в коей мере не повлияли на собственные религиозные и этические концепции иудаизма. Справедливость подобных взглядов выглядит неоспоримой, если вспомнить, что Вавилонский Талмуд представляет собой окончательную кодификацию системы взглядов, выработанных в основном в Стране Израиля. Самое большее, совпадения и скрытые аналогии между учением Моисея и учением Зороастра при отсутствии прямой преемственности (что, естественно, благоприятствует развитию соперничества) могли способствовать взаимопониманию, которое сделало участь евреев в Вавилоне столь безопасной и исключительно завидной.

Таким образом, полностью отбрасывая поиски симптомов «антисемитизма», какой-то особой дискриминации, мы должны выяснить, что же представляла собой эта ситуация в один из важнейших периодов для будущего развития иудаизма в диаспоре.

В рамках Парфянской империи, все население которой было жестко разделено на замкнутые касты (духовенство, воины, чиновники, народ), евреи составляли отдельную касту, расселенную на определенной территории, и в границах своего поселения занимались всеми профессиями, известными тогдашнему миру, но больше всего сельским хозяйством. Речь здесь идет о настоящем закрытом обществе, которое пользовалось достаточно большой автономией. Во главе общины стоял эксиларх, титул которого передавался по наследству и который содержал в Нагардее пышный двор и подчинялся только самому царю. Его происхождение возводили к царю Давиду. Эксиларх имел всю полноту власти над своими подданными, а по отношению к царю выступал в качестве лояльного и послушного наместника: это в Вавилоне был выработан традиционный еврейский принцип: «Закон страны – это закон» («Dina de malkhuta dina» (Закон страны – закон [для еврейской общины]). Этот принцип был впервые сформулирован в начале III века главой академии Нагардеи р. Шмуэлем.). Власть этого принципа ограничивалась лишь авторитетом, которым традиционно пользовались мнения амораев (учителей), хранителей и распространителей священного учения и составителей Талмуда. Кстати, именно Талмуд является нашим основным источником сведений об истории евреев Вавилона: среди тонких юридических дискуссий, сквозь причудливые переплетения легенд и притч Талмуда удается найти бесчисленные детали повседневной жизни и нравов. Читатель Талмуда узнает о высоком уважении, которое мудрецы Израиля воспитывали по отношению к физическому труду, являвшемуся основным занятием в ту эпоху и стоявшему гораздо выше торговли. Он также присутствует при тех сражениях, которые они вели за чистоту семейных нравов, в то же время проявляя достаточно четко выраженное восточное презрение к женщине. Верно, что по большинству вопросов в океане Талмуда можно найти достаточно противоречивые точки зрения (ученые находят особое удовольствие в спорах). Но есть одно положение, по поводу которого господствует полное единодушие – это абсолютное предпочтение, отдаваемое учению. Как весьма выразительно сказано в одном тексте: «Весь мир существует благодаря дыханию учеников»; была уверенность, что только усилия ученых и учащихся позволяют ежедневно отвращать от мира гнев Божий. С этих времен образование у евреев стало обязательным, бесплатным и всеобщим; само собой разумеется, что речь здесь идет об изучении священных книг. Однако некоторые талмудисты не пренебрегали и «греческой наукой», когда дело касалось точных наук, и занимались астрономией и математикой.

Многочисленное и компактное еврейское население имело в целом мало контактов с окружающим миром и на протяжении многих веков вплоть до арабского завоевания продолжало по традиции пользоваться арамейским в качестве повседневного разговорного языка. Удивительная стабильность положения евреев в Месопотамии находит подтверждение в некоторых формулах Талмуда, которые странным образом диссонируют с классическими мотивами диаспоры, с постоянной ностальгией по Сиону, а некоторые учителя категорически запрещали покидать страну даже ради репатриации в Страну Израиля: «Тот, кто покинет Вавилон ради Палестины, нарушит библейскую заповедь», – уверял раби Йегуда бен Йехезкель, имея в виду один стих Иеремии. Своим ученикам этот мудрец даже запрещал учиться у ученых, приезжавших из Страны Израиля, Знаменитые учителя Рав и Шмуэль называли «Страной Израиля» районы Суры и Пумбедиты, где они преподавали. Можно сказать, что существовал настоящий комплекс превосходства вавилонских евреев, опиравшийся как на древность их общины, так и на преимущества их положения, и выражавшийся в формулах, вроде приводимых ниже:

«Все страны несовершенны по сравнению с Эрец Исраэль, но она сама такова по сравнению с Вавилоном».

«Вавилон всегда считается чистым, пока не появится причина, чтобы считать его нечистым. Напротив, другие страны считаются нечистыми, пока не появится доказательство, позволяющее объявить их чистыми».


Таков был тот оазис, в котором на протяжении почти тысячи лет находился основной центр иудаизма, где был составлен Талмуд, и чье влияние и престиж не имели равных во всей диаспоре. Как мы еще увидим, арабское завоевание еще больше усилит это превосходство. И хотя вторжения сельджуков положат этому конец тремя или четырьмя веками позже, значительная еврейская колония будет существовать в Месопотамии вплоть до нашей эпохи, а точнее вплоть до 1950 г. н. э. В этом году почти вся община репатриировалась в Израиль, чем и завершатся два с половиной тысячелетия непрерывного еврейского присутствия на «родине Авраама».


Северная Африка


История евреев Магриба уходит в очень далекое прошлое, к доисторическим временам, когда финикийцы начали колонизацию «Ифрикии» и основали город Карфаген. Эти события породили множество легенд. Если верить знаменитому арабскому историку Ибн Халдуну, берберы как народ происходят из Страны Израиля, и якобы их первым царем был Голиаф. Согласно византийцу Прокопию, берберы являются потомками аморейских и иных племен, обращенных в бегство Иисусом Навином. Конечно, это только легенды, но они отражают тот несомненный факт, что за много веков до нашей эры семитские колонизаторы, те самые, которые основали Карфаген, принесли в Северную Африку свою культуру и свой язык, который был гораздо ближе к еврейскому, чем к арамейскому или арабскому. Совершенно очевидно, что некоторые местные культы Северной Африки в древности были буквально насыщены чисто еврейскими влияниями. Так, при раскопках порта Хадрумет были найдены странные магические таблетки с именем Бога Израиля, иногда только с ним одним, иногда вместе с именами других богов. На них можно прочесть, например: «Я заклинаю тебя, дьявольский дух, находящийся здесь, священным именем. Это имя Аоф, Алаоф, Бог Авраама, Йао Исаака, Йао, Аоф, Абаоф, Бог Израиля…» Таким образом, не может быть никаких сомнений в том, что с самых древних времен евреи селились в Северной Африке, следуя за финикийцами и приспосабливая эти земли для распространения иудаизма, а тем самым и для христианства. Это объясняет, почему в течение первых веков нашей эры, еще до ислама, «в эпоху, которая продолжалась от Тертуллиана и Киприана вплоть до Августина, образование распространялось из Северной Африки на весь христианский мир Запада».

Итак, когда начался процесс массового расселения евреев по миру, а вопреки традиционным представлениям о связанных с ним бедствиях, о чем следует постоянно напоминать, он начался задолго до Иудейской войны и разрушения Храма, – то именно в Северной Африке они нашли самую гостеприимную встречу. Не случайно, по преданию, зафиксированному в Талмуде, десять утерянных колен якобы попали в Африку, а затем, по той же легенде, раби Акива в течение долгого времени находился в этой стране. Со своей стороны отцы церкви, такие как Иероним, Тертуллиан и Августин, множество раз отмечают древность и процветание еврейских колоний Мавритании, Нумидии и Ливии. Кроме того, в этих регионах иудаизм распространялся столь активно, в большей степени благодаря прозелитизму, чем вследствие иммиграции. Происхождение от общего предка, Авраама, придавало ему, учитывая всевозможные влияния, о которых мы уже говорили, высоко ценимые аристократические черты. Вероятно, постепенное и незаметное исчезновение древних финикийских колонизаторов объясняется именно их обращением в иудаизм.

Но хотя эти еврейские колонии, столь многочисленные в городах побережья, не особенно отличались от таких же колоний в Малой Азии, Сирии и Александрии, в начале нашей эры Северная Африка принимает совсем иную волну еврейской иммиграции, гораздо более интересную с точки зрения темы нашего исследования. Известно, что зелоты, оказавшие Веспасиану и Титу в 69-70 годах яростное сопротивление, не были полностью уничтожены во время Иудейской войны: отдельным группам удалось перебраться в Киренаику, где евреи подняли в 112 году новое восстание («последний уголок в мире, где мы видим еврея с оружием в руках», как заметил Е. Ф. Готье) и углубились еще дальше на запад. Им удалось обратить в свою веру кочевников-берберов, которые обитали на самой границе пустыни и вели свою собственную войну с Римом. Похоже даже, что этим остаткам зелотов удалось занести свою религию еще дальше, южнее Тимбукту, к негритянским народностям Нигера – к фульбе. Уже более столетия это предположение, основанное на самых разных аргументах, археологических и лингвистических, обсуждается антропологами. В наши дни оно находит новые подтверждения в смутных исторических воспоминаниях, которые постепенно проявляются по мере пробуждения самосознания этих народов. Пример фалашей, этой негритянской народности Эфиопии, сохранившей свой иудаизм, можно рассматривать как еще один дополнительный аргумент.

Но что бы там ни происходило в древности к югу от Сахары, и какие бы легендарные еврейские царства там ни процветали, несомненно, что на севере целый ряд берберских племен в конце концов перешел в иудаизм. Культ Бога Израиля являлся для них мощным фактором сплочения и единства в тех битвах, которые они вели против Римской империи. Когда же христианство стало в Риме официальной государственной религией, значение этого фактора еще больше усилилось в ту самую эпоху, когда древние еврейские колонии побережья, испытывавшие всевозможные нападки и притеснения, приходили в упадок и исчезали, так же как и многочисленные еретические христианские секты. Иными словами, иудаизм закрепился в Северной Африке отнюдь не вследствие мирного процесса прозелитизма, а благодаря непримиримым воинственным жителям внутренних регионов.

Когда волны победоносного ислама обрушились на эти районы, христианское побережье было быстро затоплено ими. В то же время берберские племена, исповедовавшие иудаизм, оказали арабам длительное и упорное сопротивление. Их главным опорным пунктом был горный массив Орес, во все времена служивший убежищем для непокорных. Ими командовала вдохновенная женщина, царица и пророчица по имени Кахина (Дихия бинт Таббит, прозванная арабами Кахина – «колдунья, пророчица», – прим. ред.).

В 69 году хиджры, т. е. в 688 г. н. э. Хасан (арабский полководец Хасан ибн ан-Нувас, – прим. ред.) попытался подчинить себе Орес, но вынужден был отступить, понеся тяжелые потери. Арабы отошли в Триполитанию, и в течение пяти лет Кахина была полновластной хозяйкой всего Магриба. Похоже, она была безжалостной правительницей, но о ее эфемерном царствовании почти ничего не известно, Арабские историки сообщают гораздо больше подробностей о ее смерти. Когда войска Хасана вновь перешли в наступление, еврейская королева узнала благодаря вещему сну, что она погибнет в грядущей битве. Тем не менее, она не уклонилась от боя, «потому что отдать свою страну захватчику было бы позором для ее народа», и погибла, повелев перед смертью двум своим сыновьям подчиниться врагу и принять ислам. Согласно арабским историкам, таков был конец господства иудаизма в Северной Африке.


Испания


Какие только теории не получили распространения по поводу происхождения испанских евреев! Испанские евреи могли законно претендовать на самую глубокую древность в том, что касалось их происхождения. Но уже с весьма ранних времен они старались еще более углублять в прошлое свою историю, возведя свое происхождение к началу времен. Основным мотивом подобных утверждений было без всякого сомнения стремление доказать, что их предки ни в коей мере не участвовали в распятии Иисуса. К этому еще примешивалось навязчивое желание продемонстрировать, что они жили в своей собственной стране… Считалось, что надгробный камень Сагонта лежал на могиле Адонирама, легендарного слуги царя Соломона, отправленного им с поручением в эту далекую страну. Даже названия городов звучали весьма красноречиво: разве Эскалуна не была библейским Эскалопом? Македа – Македа? Хопе – Яффа? И даже само название столицы – Толедо – разве не происходило от слова Толедот (что значит «поколения»)? В соответствии с еще более фантастической этимологией совсем недавнего времени (а подобные игры никогда не прекращаются) Андалусия – это сокращение слов (Г)ан-Эден «рай». Эти легенды и множество других, подобных им, были старательно собраны в 1799 году одним знатоком в самой католической Испании и опубликованы Королевской Академией в Мадриде, ибо не только одни евреи интересовались этими проблемами. Что же касается фактов, то они выглядят примерно так.

Аналогично ситуации в Северной Африке, можно с большой уверенностью предполагать, что евреи обосновались в Испании в очень древнюю эпоху, за много веков до нашей эры, вслед за финикийскими и карфагенскими колонизаторами, но какие-либо точные доказательства в поддержку этой теории отсутствуют. Упоминания об этом, вроде бы обнаруженные в Талмуде, являются неточными и спорными. Казалось бы, более точная информация содержится в Новом Завете, из которого мы узнаем, что апостол Павел посетил или собирался посетить Испанию во время своих путешествий (Послание к Римлянам, XV, 24 и 28). Известно, что апостол нес «благую весть» только в те места, где жили евреи или примкнувшие к иудаизму. Евреи Испании должны были процветать и умножаться в течение последующих столетий. Во всяком случае, в документах Эльвирского собора 300 года содержатся многочисленные и разнообразные рассуждения, призывающие христиан к бдительности в отношении евреев. Согласно «Словарю католической теологии», это был «самый ранний церковный собор, от которого сохранились дисциплинарные каноны». Было запрещено под страхом изгнания из общины есть вместе с евреями (канон 50) и под страхом отлучения от церкви заключать с ними брачные связи или просить их благословить будущий урожай (канон 49). Эти принципы в последующие века распространятся по всей христианской Европе.

Ни выдвижение христианства в ранг официальной государственной религии, ни потрясения, последовавшие за распадом Римской империи и германским вторжением, не смогли помешать распространению иудаизма в Испании. Лишь через три века иудаизм станет объектом гораздо более суровых и тщательно разработанных законов, которые послужат прецедентом и будут копироваться в других странах в последующие столетия.

Вестготские короли, правившие Испанией с начала VI века, были сторонниками арианской ереси и вообще довольно терпимыми в делах веры. Но в 589 году один из них, а именно Рекаред, перешел в католичество и начал издавать эдикты против евреев, так же как и против своих бывших единоверцев ариан. Это были многочисленные законы, впоследствии еще более усиленные его преемниками. По поводу этих законов Монтескье категорически утверждал в «Духе законов»: «Мы обязаны кодексу вестготов всеми формулами, всеми принципами и всеми взглядами сегодняшней инквизиции; монахи лишь направляли против евреев законы, написанные в прошлом…


Законы вестготов устаревшие, неудачные, глупые; они отнюдь не достигают своей цели; в них много риторики, но мало смысла, они неглубоки по содержанию и напыщены по стилю.»

Что бы ни думать об этом рассуждении в целом, нет сомнений, что через несколько веков после Кодекса вестготов инквизиция, далекая от того, чтобы создавать что-то оригинальное, занялась тем, что стала черпать из запаса текстов, разработанных теологами и юристами VII века и отличающихся бессмысленной тщательностью и скрупулезностью. Об этом еще пойдет речь в следующих главах. Сейчас они интересуют нас только постольку, поскольку почти за тысячу лет до Торквемады они породили реакцию «марранизма» до появления самого этого понятия (т. е. ложных обращений в христианство, в то время как в тайне продолжал исповедоваться иудаизм), а также сильные антихристианские настроения.

Что касается ложных обращений в христианство, то распространенность этого явления становится очевидной при анализе текстов законов, направленных на разоблачение мнимых христиан. В частности, бывшие евреи должны были представать перед своим епископом каждую субботу и каждый еврейский праздник, чтобы доказать, что они больше их не соблюдают. А если они отправлялись в путешествие? В этом случае обращенный в христианство должен был представать перед священником на каждом этапе своего пути и получать от него свидетельство о несоблюдении субботы, каковые он предъявлял священникам соседних приходов, а затем, по возвращении, путешественник должен был вручить всю коллекцию этих свидетельств своему епископу.

В случае несоблюдения этих правил применялось особое наказание decalvatio (искупление), суть которого в настоящее время служит объектом бесплодных споров эрудитов. К тому же совершенно не известно, имелось ли в Испании под властью короля Эрвига, автора этого закона, достаточное количество образованных священников, способных на все это бумажное творчество. Весьма вероятно, что Монтескье был прав, когда говорил о законах, «лишенных смысла».

Что до ответной реакции, то она не заставила себя долго ждать. Этот вопрос также явился поводом для долгих ученых дискуссий, вызванных авторами нескольких исторических хроник (Родерик из Толедо, Лукас из Туя), которые утверждают, что евреи поспешили «предать», т. е. показать арабам пути и самые надежные способы для облегчения захвата Иберийского полуострова в 711 году, и что в ходе завоевания они оказывали арабам существенную помощь.


Книга 2 Ислам


I. ПРОРОК


Известно, что существует столько теорий о Мухаммаде, сколько у него было биографов, причем они не могут прийти к согласию даже в том, у кого он изучал Священное писание – у евреев или у христиан. Эта деталь сразу же указывает на необычную скудость и неточность наших знаний о происхождении ислама. Однако Мухаммад – это единственный основатель мировой религии, который предстает перед нами как человек в полный рост. Мы можем проследить шаг за шагом его религиозный опыт. Но, к несчастью, книга, которую он нам завещал, – Коран – была письменно зафиксирована много позже его смерти. В самом деле, окончательная редакция Корана в том виде, как он дошел до нас, восходит ко времени третьего его преемника, халифа Османа, и была осуществлена через два десятка лет после смерти Мухаммада. Это серьезно уменьшает ее значение как исторического источника, поскольку за это время могли быть сделаны добавления или наоборот сокращения. Тем не менее, Коран остается нашей главной путеводной нитью в том, что касается рождения ислама.

Итак, задача востоковеда в данном случае достаточно трудна, но, к счастью, археолог и этнограф готовы оказать ему серьезную поддержку. В наше время хорошо изучена ситуация в Аравии в начале VII века. На самой окраине великих империй, Византии и Персии, эта пустыня, с разбросанными по ней несколькими оазисами, была населена бедуинскими племенами. Они вели кочевой и патриархальный образ жизни, весьма похожий на образ жизни ветхозаветных племен, и точно так же практиковали обрезание. Они почитали священные камни, из которых самым известным был черный камень Каабы в Мекке.

В то же время через эту страну проходили несколько важнейших торговых путей, связывавших Сирию с Йеменом и Индийский океан со Средиземным морем. Таким образом, на перекрестках караванных троп возникли города, в том числе Медина и Мекка, где осели многочисленные кланы, старейшины которых стали процветающими торговцами, установившими связи с византийскими и персидскими чиновниками и путешественниками. В результате, в Аравии распространялись идеи и концепции, возникавшие в более раз витых странах, С очень древних времен арабам были хорошо известны некоторые библейские предания, чему способствовало родство языков. Арабы охотно причисляли себя к потомкам Авраама по линии Измаила, изгнанного в пустыню. В более поздние времена, спасаясь от преследования Рима и Византии, сюда бежали и обосновались среди арабов в довольно значительных количествах сначала евреи, а затем христиане несторианского толка. И те и другие активно занимались прозелитизмом. Некоторые племена, в том числе таглиб и наджран, перешли в христианство, другие – кайнука, надир, курайза – в иудаизм. В обоих случаях речь безусловно шла о религии, приспособленной к требованиям кочевников, крайне упрощенной, часто сведенной к нескольким практическим требованиям.

Без сомнения, первые проповедники монотеизма в Аравии, были ли они евреями или христианами, распространяли среди своей паствы ту ненависть и подозрительность к конкуренту, которая уже успела сложиться в ходе вековой вражды, особенно в связи с христианской доктриной отвергнутого Израиля.

Такова была ситуация в Аравии, когда там в городе Мекке около 570 года родился мальчик, которому было суждено перевернуть мир. Став сиротой в раннем детстве, будущий пророк воспитывался своим дядей, богатым торговцем. Вероятно, уже в детстве у него были возможности сопровождать дядю в его поездках и посещать страны с более высокой культурой, особенно христианскую Сирию. Но у себя в Мекке, оживленном торговом центре, он также имел возможности встречаться с христианами и евреями. Поэтому вопрос о том, каким образом и через кого он познакомился со священными еврейскими и христианскими книгами, наверное, никогда уже не получит удовлетворительного решения. К тому же мы увидим, что это были весьма несовершенные знания, с существенными лакунами.

В возрасте двадцати пяти лет молодой Мухаммад женился на богатой вдове Хадидже, которая была старше его на пятнадцать лет, и с тех пор путешествовал с караванами своей жены. Так, во времена своей молодости он имел превосходную возможность расширить свой кругозор и познакомиться с другими странами и обычаями. Когда ему исполнилось сорок лет, он стал испытывать ужасные приступы тоски, а затем его стали посещать видения и откровения, во время которых архангел Гавриил сообщил ему Божественный приказ передать своим соплеменникам послание единого и единственного Бога – Аллаха. Эти видения и откровения описаны в Коране достаточно подробно, так что можно найти в них много общих черт с религиозным опытом, который содержится в откровениях других великих мистиков.

Согласно мусульманской традиции, сначала Мухаммад проповедовал в течение десяти лет (с 612 по 622 год) в Мекке. Пророк не добился там большого успеха и смог обратить в свою веру только несколько десятков человек. Кроме того, он подвергался насмешкам и даже преследованиям со стороны мекканцев. Тогда он решил перебраться со своими сторонниками в Медину (Ясриб) – город, расположенный несколькими сотнями километров к северу и населенный в значительной мере еврейскими или иудаизированными племенами. Там ему сопутствовал успех, и число его сторонников стало быстро возрастать на почве, уже подготовленной монотеистическим учением. (Хотя эти вопросы далеки от ясности, возможно, здесь было бы уместно сравнение с первыми успехами христианской проповеди среди «прозелитов у врат».)

Но ортодоксальные евреи, придерживавшиеся строгого соблюдения правил, а также местные знатоки Закона, чье одобрение и поддержка были ему так необходимы, о чем свидетельствуют страстные призывы Корана, проявили скептицизм и высокомерие. За этим последовали споры и взаимные нападки. Будучи уже достаточно могущественным, чтобы применить силу, обманутый в своих ожиданиях Мухаммад изгнал часть евреев и с благословения Аллаха уничтожил остальных. Именно этим объясняются контрасты Корана, когда в одних местах евреи прославляются (тогда они именуются «сынами Израиля»), а в других, более поздних, подвергаются резкому осуждению (тогда они называются иудеями). По этой же причине Иерусалим был заменен Меккой в качестве ориентира при молитве (кибла), а также пост в Йом-Кипур на рамадан. Получив полную власть в Медине и на прилегающих территориях, Мухаммад сосредоточил свои усилия на том, чтобы подчинить Мекку, свой родной город, и стать теократическим главой Аравии. Что касается остального мира, то многие места в Коране позволяют сделать вывод, что Мухаммад не был особенно сосредоточен на универсальном характере своей миссии, и что его проповедь была предназначена только арабскому миру. Во время выполнения этой задачи, что продолжалось с 622 года вплоть до его смерти в 632 году, он проявил удивительные способности вождя и стратега, разбив мекканцев и перерезав их связи с внешним миром, в результате чего они должны были сдаться на его милость в 630 году. В ходе этих военных кампаний ему пришлось столкнуться с христианскими арабскими племенами и удалось подчинить их. Здесь он также встретился с непониманием и даже с насмешками, так что и в этом случае Коран отражает его разочарование и постепенное изменение тона.

Последние годы жизни Мухаммада, по всей видимости, были спокойными и величественными. Хадиджа уже давно умерла. Он заключил несколько других браков по политическим мотивам. Он управлял своей общиной просто и человечно, как отец и хороший советчик, доступный самому последнему из преданных ему членов общины. Он внезапно скончался в 632 году, в разгар подготовки похода против Сирии.

Таковы наиболее достоверные фрагменты биографии пророка, которые можно извлечь из чтения Корана, книги, чрезвычайно сложной для западного понимания. Это чтение остается для нас крайне утомительным, так что по-прежнему можно согласиться со словами Карлейля: «Это беспорядочное собрание, необработанное и трудно воспринимаемое. Только чувство долга может заставить европейца дочитать его до конца». Но остается справедливой и вторая часть его высказывания: «Эта книга обладает совсем иными достоинствами, чем просто литературные. Если книга родилась из глубины сердца, она дойдет до других сердец, искусство и мастерство не имеют здесь особого значения».

Будучи книгой подлинного религиозного вдохновения, Коран напоминает Библию своими чертами универсального путеводителя, охватывающего все аспекты бытия. Верно, что у него более сумбурная композиция, а повторы там просто бесконечны. Но как замечали комментаторы Корана: «Бог никогда не повторяется». И так же как еврейская Библия была дополнена традицией Мишны и Талмуда, причем первоначально в устной форме, так и Коран был дополнен исламской традицией хадисов, которые были зафиксированы на письме позднее (в IX веке).

Если гений Мухаммада состоял в том, чтобы переплавить и перенести на родную почву учения двух соперничающих религий и сделать их доступными для арабов (Иисус, которому он отводит выдающееся место, является для него последним из великих пророков), то он часто обнаруживает незнание их точного содержания, как мы об этом уже говорили выше. Так, он верит, что евреи по-своему совершали ту же ошибку, что и христиане, считая Эзру сыном Бога. Христианская Троица состоит, по его мнению, из Бога-отца, Христа и Марии (христиане для него политеисты), к тому же он путает Марию с Мариам, сестрой Аарона (сура XIX, 29); более того, он иногда путает еврейское и христианское учения и призывает евреев Медины пойти за ним во имя Евангелий. Возможно, в этом невежестве была его сила; может быть, Ренан был прав, когда утверждал: «Слишком большие знания препятствуют творчеству… Если бы Мухаммад тщательно изучил иудаизм и христианство, он бы не извлек из них новой религии; он бы стал иудеем или христианином и не смог бы сплавить эти две религии таким образом, чтобы они отвечали потребностям Аравии…»

Если попытаться определить, какое место в учении Мухаммада занимают иудаизм и христианство, то можно легко убедиться в преобладающем влиянии первого. С трансцедентальной точки зрения жесткий монотеизм еврейской Библии (Танаха) сохраняется и, если возможно, утверждается с еще большей энергией:

«Нет божества кроме единственного Божества»;

«Безбожники те, кто утверждает, что «Аллах – это третий в «Троице»;


«Как мог Он иметь детей, если у Него никогда не было спутницы, если Он сам создал все сущее и если Он всеведущ?»

В Коране постоянно утверждается эта истина. Что касается ритуалов, то закон Моисея, давно вышедший из употребления у христиан, хотя и облегчается Мухаммадом, сохраняет свою силу в большинстве случаев, идет ли речь о пищевых предписаниях и запрете употреблять в пищу свинину, об омовениях и очищениях, о регламентации половой жизни (каковая как и в Танахе признается хорошим и необходимым занятием), или о последовательности ежедневных молитв и постов. У христиан он заимствует только почитание Иисуса и веру в его непорочное зачатие. Но он решительно отвергает факт распятия (Распятие – это еврейская басня, и евреи были осуждены именно за то, что «они сказали»: «Мы убили Мессию, Иисуса, сына Марии, «Апостола Аллаха!», тогда как они его не убили и не распяли, но его двойник заменил его в их глазах» (сура IV, 156.) Эта трактовка выдает влияние несторианства с его учением о двойной природе Иисуса Христа или же других древних восточных ересей (докетов, коринфианцев, сатурнианцев и т. д.), дающих различные вариации на ту же тему.). К тому же, зачем бы Иисус согласился принести себя в жертву? В самом деле, идея первородного греха, едва намеченная в Ветхом Завете, и на которой делается такой сильный акцент в евангелиях, практически игнорируется в Коране.


Таким образом, видно, что в исламе гораздо больше общего с иудаизмом, чем с христианством. Справедливо также, что во многих случаях можно отметить влияние очень древних традиций, общих для арабов и евреев, как это имеет место с обрезанием (о котором в Коране нигде четко не упоминается!).

Но ислам сближается с христианством по другому поводу. Аналогично классической процедуре отцов церкви, которые искали и находили у библейских пророков предсказания о явлении Христа, Мухаммад относит к тем же самым пророкам, но особенно к Аврааму и Иисусу, предсказания о своем собственном приходе. (Мусульманские богословы усовершенствуют этот метод, подчас обращаясь к тем же самым текстам, что и христиане, но которые они станут интерпретировать по-новому (Например, Аввакум, III, 3-7; Даниил, II, 37-45; Исайя, V, 26-30 passim, и даже Песнь Песней, V, 10-16. Аналогично рассматриваются и енангелия.). А если «хранители Писаний» (как христиане, так и евреи) не обнаруживают в этих текстах ничего подобного, так дело в том, что они оказались неверными свидетелями, хранителями полуправды; они «забыли часть истины» или, что еще хуже, «они хотят погасить свет Аллаха дыханием своих уст». Поэтому они фальсификаторы, «скрывающие значительную часть Писания». С этой точки зрения нет никакой разницы между евреями и христианами, даже несмотря на то, что Мухаммад неоднократно высказывал свое предпочтение последним; они занимают одинако вое место, и Аллах, который до этого поддерживал христиан против евреев, накажет их теперь точно так же за их неверность.

«Евреи и христиане сказали: «Мы «сыновья и возлюбленные Аллаха». Спроси их: «Почему Он карает вас за ваши грехи?»

В некотором смысле Мухаммад присуждает им ничью:

«Евреи сказали: «Христиане не «знают истины», а христиане сказали: «Евреи не «знают истины». И хотя все они повторяют Писание, язычники говорят слова, похожие на их слова. Аллах их всех рассудит…»

Хотя Мухаммад отвергает подлинность восхождения обеих религий к Аврааму («Ибрахим (Авраам) не был ни иудеем, ни христианином, а был он ханифом предавшимся и не был из многобожников», III, 60), замечательно, до какой степени он выказывает уважение к обеим религиям. Была ли это политика, умеющая учитывать реалии? Или же дело во вдохновении, проявляющем здесь свою особую гениальность? Незыблемым остается факт, что много раз в Коране патетически провозглашается свобода совести: «Не должно быть никакого религиозного принуждения!», «Если бы твой Господь пожелал этого, все, кто есть на земле, все без исключения, поверили бы. Можешь ли ты принуждать людей стать верующими, когда душе дано уверовать только с позволения Аллаха?»

Эта свобода совести означает неотъемлемое право «хранителей Писания», т. е. евреев и христиан, любить Бога своим очень несовершенным образом. Основное требование специально повторяется в одних и тех же выражениях трижды в трех разных сурах: «Поистине, те, которые уверовали и которые исповедуют иудейство, и сабии, и христиане, – кто уверовал в Аллаха и последний день и творил благое, – нет страха над ними и не будут они печальны!» (II, 99; V, 73; XXII, 17).

Иногда Пророк находит еще более эмоциональные слова, чтобы выразить эту мысль: «Никогда не отталкивай тех, кто молится своему Господу, стремясь увидеть Его Лицо! Требовать у них объяснений не твоя обязанность, а требовать объяснений у тебя не их обязанность. Отталкивая их, ты окажешься среди неверных!» (VI, 72). В другом месте он отмечает, что среди неверных можно найти хороших и плохих: «Среди обладателей писания есть такие, что, если ты доверишь им кинтар, они вернут тебе; но среди них есть и такие, что если доверишь им динар, то они не вернут его тебе, если ты не будешь все время стоять над ними». (III, 68). Мы увидим дальше, какое применение найдут мусульманские богословы и законодатели этим фундаментальным предписаниям.

Но могут задать вопрос, а как же быть с призывом: «убивайте неверных, где бы вы их ни обнаружили; покоряйте их, подавляйте их» – одним словом, как быть со священной войной, джихадом?

Конечно, это тоже есть в Коране, но эти проклятия и это насилие направлены исключительно против политеистов, против арабских идолопоклонников, которые не хотят признавать Божественный порядок, установленный Мухаммадом для своего народа. (Только начиная с эпохи крестовых походов идея священной войны будет распространена и на борьбу с христианами.) К этим бунтарям, чье сопротивление губит его дело, Мухаммад не знает жалости. Но в остальном, ислам – это прежде всего религия терпимости. Нет ничего более фальшивого, чем рассматривать ее, в соответствии с весьма распространенным подходом, как уничтожающую любое сопротивление огнем и мечом. Обобщая, можно сказать, что это – религия, соответствующая человеческим меркам, понимающая возможности человека и его слабости. «Аллах хочет для вас благополучия и совсем не хочет притеснения», – говорится в Коране. Это религия, которая не требует высшего или невозможного, которая в меньшей степени, чем христианство, стремится поднять человечество к недоступным высотам, но и в меньшей степени направлена на то, чтобы погрузить его в потоки крови. Теперь мы рассмотрим шаг за шагом участь евреев в мусульманских странах и иногда будем проводить сопоставления с ситуацией в христианском мире.


П. ХАЛИФЫ


Гиберт де Ногент, французский хронист XII века, комментируя некоторые особенности мусульманской религии, объяснял их обстоятельствами смерти Мухаммада. Он писал, что якобы однажды Мухаммад напился вина и заснул на дороге, где был съеден свиньями, в результате чего его последователям строго запрещено пить вино и есть свинину. Согласно другим средневековым авторам, Мухаммад якобы был епископом с Востока, который надеялся занять трон св. Петра; разочарованный тем, что его не избрали папой, он основал свою собственную еретическую секту. И хотя в наши дни европейцы в целом несколько лучше знакомы с историей и особенностями ислама, а также с биографией его основателя, представляется небесполезным напомнить в общих чертах историю этой великой восточной цивилизации.

После смерти Мухаммада в 632 году его преемники халифы Абу Бакр и Омар за несколько лет покорили большую часть древнего мира, разрушив могущественную Персидскую империю и изгнав византийцев из Сирии и Египта. В дальнейшем, как известно, зона господства ислама распространилась от Пиренеев до Индии. Столь головокружительная экспансия нескольких никому не известных племен поражала уже современников и продолжает удивлять историков: выражение «победоносный ислам» вошло в поговорку. Для ортодоксальных мусульман этот стремительный триумф бесспорно являлся проявлением той помощи, которую Аллах оказывает истинно верующим. Но в XIV веке тончайший мыслитель Ибн Халдун, подлинный предтеча современной социологии, предложил другое объяснение: «Когда противники равны по силе и по численности, победа достается тому, кто более привычен к кочевой жизни». Военное превосходство кочевников над оседлыми жителями продолжает рассматриваться как главная причина вплоть до нашего времени.

Однако существует и иная точка зрения, которая обычно остается в тени. Христианство, ислам и иудаизм – в наши дни различия между ними ясные и определенные. Но для людей тех эпох это было Далеко не так. Именно на Ближнем Востоке, в этих классических Районах религиозного брожения существовало бесчисленное мно жество христианских сект: несториане, монофизиты, яковиты, ариане, докеты, а также секты, в разной степени ориентированные на иудаизм, и еще много других, от которых сохранились только названия. Византия иногда терпела эти секты, но чаще всего жестоко их преследовала. Каждая секта по своему интерпретировала лаконичные евангельские истории. Различия обычно касались догмы Троицы и проблемы истинной природы Христа: человек-Бог в одном лице иди в двух, или только Мессия?

Этим объясняется, что на первых порах ислам рассматривался христианами – а также язычниками – просто как еще одна новая христианская секта. Подобная концепция устойчиво продержалась в Европе на протяжении всего Средневековья; ее отголоски можно встретить в «Божественной комедии» Данте, где Мухаммад характеризуется как «распространитель беспорядков и расколов» («seminator di scandalo е di scisma»), а также во всевозможных легендах, где он представлен как кардинал-ересиарх, разочарованный тем, что его не избрали папой.

В этих условиях можно лучше понять, с каким энтузиазмом монофизиты Сирии, преследуемые Византией, и несториане Месопотамии, угнетаемые Персией, встретили победителей, которые одновременно являлись их этническими родными или двоюродными

братьями.

Что же касается евреев, похоже, что и они охотно вступали в лагерь победителей, правда в Сирии не так активно, поскольку в ту эпоху они были там немногочисленны и мало влиятельны. О Месопотамии мы еще поговорим дальше, поскольку во время первого века существования ислама (вплоть до 750 года) первая династия халифов, а именно династия Омейядов, избрала своей столицей Дамаск. Эта династия обращала свои взоры на Запад, и рождающаяся культура ислама, его традиции и нравы в значительной степени формировались под греческими и сиро-христианскими влияниями.

Без сомнения уже укоренившееся среди христиан отвращение к евреям также должно было составлять часть этого наследия. В самом деле, мусульмане заимствовали у покоренных народов, особенно у христиан, множество традиций и легенд, которые стали частью их собственной культуры, как это обычно и бывает в подобных случаях. Вот, в качестве примера, классическое мусульманское предание, представляющее собой переделку одного из тех рассказов, которыми христианам нравилось украшать биографию Иисуса.

Согласно Ибн Исхаку (первому биографу Мухаммада), будущий пророк сопровождал своего дядю во время одной поездки в Сирию. Однажды караван остановился у жилища отшельника – благочестивого и ученого христианского монаха по имени Бахира.


Отшельник пригласил путников на обед. Юный Мухаммад остался сторожить верблюдов, но отшельник настоял, чтобы мальчик присоединился к ним. Затем он задал дяде мальчика много вопросов о ребенке, поскольку он заметил на его затылке знак пророческого дара. В заключение он сказал дяде: «Возвращайся с этим мальчиком в свою страну и, ради него, остерегайся евреев, потому что если они увидят и узнают в нем то же, что и я, они захотят причинить ему зло».

Точно такая же легенда, но в которой речь идет о юном Иисусе, составляет часть общего фонда восточных христианских легенд: ее можно найти в «Евангелии детства», а также в апокрифическом апокалипсисе, известном как «Апокалипсис Бахиры».

Интересно отметить, что в дальнейшем христиане окажутся присоединенными к евреям в качестве будущих противников Мухаммада. В X веке знаменитый арабский историк Масуди расскажет следующее предание: «Монах Бухайра открыл Абу Бакру и Билялю, что произойдет в будущем с Мухаммадом, которого он попросил отказаться от продолжения пути, он также предостерег его родственников против козней евреев и христиан…»

Таким образом сменялись эти версии в зависимости от настроения рассказчиков и ожиданий аудитории. Существует и такая версия, в которой христианский монах, напротив, просит будущего пророка: «Будь милосердным к христианам, когда ты достигнешь власти- не позволяй облагать их никакими податями и никакими налогами!» Согласно одному из вариантов обманщики евреи заставили Мухаммада дать подобное обещание. Речь идет об одном из вариантов христианской легенды, по которой Мухаммад не сдержал своего обещания, за что евреи организовали его убийство. Эта легенда распространена и в мусульманском варианте, а ее происхождение теряется во тьме веков. Эту легенду можно сопоставить с хорошо известным преданием, по которому Мухаммад умер, отравленный еврейкой.

Таким образом, это еще один исторический пример того, как победители перенимают у побежденных обычаи, образ мыслей и чувств. Следует понимать, что представлял собой в эту эпоху ислам и кем были мусульмане. Это был узкий господствующий слой, преуспевший в военном деле и наделенный безусловным политическим гением, но в остальном предпочитавший полагаться на технические и административные способности покоренных персов и особенно сирийцев. Это положение вещей нашло свое отражение в некоторых хадисах, согласно которым после окончательного завершения арабских завоеваний наместники Омара Беспощадного просили оставить христианских чиновников на их местах. «Денег стало так много, что только они способны вести им счет», – писал ему Абу Муса. «В моей провинции у меня есть христианский писец, без которого я бы не смог осуществлять сбор хараджа», – говорилось в донесении Муавии.

Характерно, что вплоть до 693 года официальным государственным языком Омейядского халифата был греческий, и что в Дамаске

продолжали чеканить монеты с греческими надписями. Сирийские греки также были влиятельными чиновниками и администраторами, например, выходцы из богатой семьи Мансуров, предпоследний представитель которой Саргун Мансур был министром финансов при нескольких халифах, а последний – прославил своим научным гением восточную церковь под именем святого Иоанна Дамаскина. Эпитет «Златоструйный» остался связанным с его именем, но не потому, что его речь струилась золотым потоком, как это принято думать, а по греческому названию реки Барада, протекающей через Дамаск, поскольку среди прочих обязанностей его семья управляла ирригационной системой. Таковы были люди, обеспечившие передачу исламу греческой науки и греческой философии, занятие которыми стало особенно процветать в Багдаде через несколько поколений , а также технических достижений, унаследованных от Римской империи.

Омейяды также заимствовали солидные административные традиции у персов, как об этом свидетельствует этимология, в частности в области организации почтовой службы, но особенно в налоговой системе: слово харадж (основной налог, налагаемый на немусульман) персидского происхождения, и уже Вавилонский Талмуд знает понятие карага. Обычай, требующий, чтобы зимми («покровительствуемые», т. е. евреи и христиане) носили особую одежду или специальные знаки, также персидского происхождения; первоначально это была печать, налагавшаяся на затылок тех плательщиков податей, которые были освобождены от налогов, так что по своему происхождению это скорее было своего рода свидетельством добропорядочной жизни и нравов, чем знаком унижения.

До тех пор, пока столицей халифата оставался Дамаск, христианское влияние было преобладающим. Основная часть населения, различные конфессии и секты по-прежнему находились под управлением своих епископов или патриархов, которые одновременно были и светскими владыками. Так сложилась система «милаа», т. е. «конфессиональных наций», типичных для Востока. Вследствие объективной необходимости, а к тому же и в соответствии с учением Мухаммада, первые халифы проявляли исключительную религиозную терпимость. Как правило, в завоеванном городе они ограничивались тем, что отводили себе часть главного храма – четверть или половину, чтобы совершать там свои молитвы; остальная часть храма оставалась в распоряжении христиан, так что богослужения происходили практически совместно.

Возможно, терпимость – это не самый точный термин в данном случае. Речь еще не идет о понимании или даже о скептицизме, чему поздний ислам, рафинированный ислам великой эпохи еще даст многочисленные доказательства. Здесь же речь скорее идет о поверхностных компромиссах, доступных умам, едва затронутым

монотеистическим учением. Первые Омейяды наслаждались жизнью, стремились воспользоваться богатствами, которые оказались в их распоряжении, любили красавиц и хорошую компанию независимо от их религиозной принадлежности. Халиф Абд ал-Малик, которому было мало окружавших его министров-христиан, таких как Саргун Мансур, в качестве придворного поэта имел христианина Ахталя, известного своей любовью к вину. Когда халиф предложил ему принять ислам, тот грубо бросил ему в лицо: «Я никогда не соглашусь кричать по-ослиному!»

Восходит ли ко времени Омейядов особый статут зимми, покровительствуемых христиан и евреев, который будет окончательно кодифицирован мусульманскими законоведами один или два века спустя? Эти законоведы любили ссылаться на древние авторитетные прецеденты и относили учреждение рассматриваемого статута ко времени халифа Омара, второго преемника Мухаммада. На самом деле он, конечно, гораздо более позднего происхождения. Как бы там ни было, вот двенадцать принципов и условий знаменитого «пакта Омара».

Шесть условий являются основными:

Зимми никогда не будут подвергать Коран насмешкам и критике и не будут искажать его текст;

Они не будут говорить о Пророке лживые или презрительные слова; Они не будут говорить об исламской религии непочтительно и насмешливо;

Они не притронутся к мусульманской женщине и не будут пытаться жениться на ней;

Они никогда не будут пытаться отвратить мусульманина от его веры, а также не станут посягать на его жизнь или имущество; Они никогда не станут оказывать помощь врагу или укрывать шпионов. Нарушение хотя бы одного из этих условий отменяет договор и лишает зимми защиты мусульман.

Шесть других условий являются желательными. Их нарушение карается штрафами и другими наказаниями, но не отменяет договора о защите:

Зимми должны носить гийар, отличительный знак желтого цвета для евреев и голубого цвета для христиан;

Они не будут строить более высокие дома, чем дома мусульман; Они не будут звонить в свои колокола и громко читать свои книги или свои рассказы об Эзре и мессии Иисусе;

Они не будут публично пить вино и показывать свои кресты и своих свиней;

Они будут хоронить своих мертвецов в тишине, так чтобы не было слышно их плача и траурных возгласов;

Они совсем не будут пользоваться лошадьми, как благородных кровей, так и обычными, в то же время они имеют право ездить на мулах и ослах.

К этим двенадцати условиям, столь откровенным по смеси презрения и доброжелательности, которая вообще характерна для от ношения мусульман к неверным, следует добавить крайне важное тринадцатое условие: зимми должны платить налог в двух различных формах: 1) харадж – основной налог, о котором уже шла речь, 2) джизия или джалия – подушная подать, взимаемая с взрослых мужчин, «носящих бороду». Об этом последнем налоге знаменитый правовед Маверди писал, «что этот налог взимается с презрением, поскольку речь идет о плате, которую должны вносить зимми по причине своей неверности, но он также взимается без жестокости, поскольку речь идет о милости, которую мы им оказали».

В результате устанавливается органический симбиоз между победителями и побежденными, который обеспечил в течение всего средневековья, за исключением нескольких преходящих моментов, мир и процветание христианских и еврейских общин во всех частях мусульманского мира.


***


Тем не менее, господство арабов вызывало в завоеванных странах большое недовольство, тем более сильное, что из поколения в поколение ислам все больше распространялся, а новообращенные, особенно если они были чиновниками или экспертами, не хотели, чтобы их рассматривали как мусульман второго сорта. Убийство Али, зятя Пророка, накануне восшествия на престол Омейядов привело к появлению шиизма, что дало возможность недовольным объединиться вокруг собственной идеи и рассматривать дамасских халифов как узурпаторов.

Поэтому глубокое значение приобретает перенесение столицы из Дамаска, города, пропитанного византийскими влияниями, в Багдад, на древнюю персидскую землю, в центр самой богатой провинции Империи, где более сильными были персидские и даже индийские влияния, и где отныне двор халифа вдохновлялся азиатскими обрядами и азиатским великолепием. С другой стороны, этот перенос совпадает с эпохой, когда ислам становится численно преобладающей религией, так что больше нет воинствующего меньшинства, которое правит большинством: Багдад – это центр единой экуменической империи, объединяемой арабским языком и Кораном. Неважно, что большая часть обращений в ислам происходит из практической заинтересованности и является лишь формальной. Неважно, что халиф Ал-Мамун мог восклицать, имея в виду новообращенных:

«Я знаю, что их тайные мысли противоречат тому, что они исповедуют открыто. Ибо они обратились в ислам не потому, что у них возникло серьезное стремление к нашей религии, но потому, что они хотели стать ближе к нам и увеличить свое могущество. У них нет внутренних убеждений, они не ищут истину в религии, которую они приняли. По правде говоря, я знаю, что такой-то и такой-то были христианами и обратились в ислам, хотя и остались противниками ислама, так что в результате они теперь не являются ни мусульманами, ни христианами…»

Но даже если отцы исповедовали ислам только формально, сыновья часто становились ведущими мусульманскими богословами и знатоками традиций ислама. В течение двух веков аббасидского халифата со столицей в Багдаде мусульманская цивилизация окончательно обрела свое лицо благодаря замечательному сплаву античного технического и интеллектуального наследия и монотеистического вдохновения Корана. От границ Индии до Пиренеев возникали десятки городов, оживленных и многонаселенных, каждый из которых имел свой рынок менял, готовых обменять дирхемы – серебряные монеты, имевшие хождение на востоке халифата, на динары – золотые монеты Запада. А еще торговля тканями и драгоценными товарами, за которыми отважные купцы и мореплаватели отправлялись даже в далекий Китай и в Африку. В каждом городе был и невольничий рынок, а также мастерские ремесленников, чаще всего основанные государством и находящиеся у него на содержании, и, наконец, неисчислимая иерархия чиновников и военных.

В лоне этих человеческих муравейников, которые своим колоритом напоминают некоторые рассказы «Тысячи и одной ночи», разворачивалась активная интеллектуальная деятельность. Аналогично гигантскому труду, осуществленному ранее отцами церкви, чтобы примирить догмы христианского откровения с требованиями аристотелевского разума, на этот раз было необходимо совместить этот разум с новым откровением, окрашенным гностическими, маздаистскими и даже индусскими влияниями. Некоторые аспекты этого труда несут на себе отпечаток греческой изысканности, которая нам представляется иногда совершенно бесплодной: яростные споры о природе Корана (т. е. о том, был ли он сотворен или предвечен) чем-то неуловимо напоминают дискуссии о половой принадлежности ангелов… Важнейшим фундаментальным результатом этих дискуссий явилась разработка экзегетических комментариев к Корану -хадисов, которые позволили прояснить темные места и противоречия в священном тексте. Эти комментарии имеют вид предписаний и изречений, передаваемых, как утверждается, из уст в уста от сподвижников Мухаммада к их последователям по непрерывной устной «цепи», восходящей непосредственно к самому Пророку.

Эта процедура не лишена аналогий с Мишной и Талмудом, как об этом уже говорилось выше. Что касается содержания хадисов, то часто они представляют собой переложение мидрашей или евангельских текстов.

Там можно также найти различные указания, к тому же по разному толкуемые, которые развивают установленные Мухаммадом принципы отношения к зимми. В целом, широкая терпимость по отношению к ним характеризует как теорию, так и практику. Дело дошло до того, что Мухаммаду были приписаны слова: «К тому, кто причинит зло зимми, следует относиться так, как если бы он причинил зло мне самому». Это мирное сосуществование соперничающих религий способствовало уважению к инакомыслию и приводило иногда к откровенному скептицизму. В частности, первые попытки библейской критики гораздо старше «Века просвещения», поскольку они вышли из под пера некоторых мусульманских полемистов. Так, в XI веке поэт-эрудит Ибн Хазм подвергал сомнению возраст патриархов. Он замечал, что если бы Мафусаил прожил так долго, как это утверждается в книге Бытия, то он должен был умереть на борту Ноева ковчега. Он выискивал и другие противоречия в тексте Библии, много позже тем же самым занялся Вольтер.

Столь открытое нападение на текст Корана было бы равносильно провозглашению хулы на Пророка. То ли арабские авторы не отважились на это, то ли от подобных текстов не осталось и следа, но зато были авторы, и при этом весьма крупные, реализовавшие свои критические наклонности путем сочинения подражаний Корану, иконоборческий характер которых доставлял огромное удовольствие посвященным. Например, это делал Мутанабби, которого часто рассматривают как самого великого арабского стилиста, а также слепой поэт Абу-ль-Аля, признанный глава скептиков Востока. «Пусть его будут читать в мечетях в течение четырехсот лет, – говорил он, -а потом вы мне скажете, что из этого получилось».


Вообще говоря, Абу-ль-Аля нападает на все религии в довольно жестких выражениях: «Проснитесь, проснитесь, несчастные глупцы, ваши религии – это всего лишь хитрость ваших предков». Очевидно, что формула «религия, опиум народа» имела своих предшественников еще в древности.

Легко можно найти вполне земные объяснения этой фундаментальной и исключительной особенности ислама и вспомнить настоятельные причины, побуждавшие арабских завоевателей защищать жизнь и веру зимми – трудолюбивых земледельцев и ремесленников, на которых держалась экономическая жизнь халифата: положение вещей, которое в конечном итоге привело к «идеологическому обоснованию». Но я предпочитаю сделать акцент на другом аспекте этой проблемы, который, возможно, скрывает более глубокую истину, а именно: кроткие предписания Иисуса привели к рождению наиболее воинствующей цивилизации, наиболее непримиримой из всех известных в истории человечества, в то время как воинственное учение Мухаммеда породило гораздо более открытое и терпимое общество. Таким образом, получила еще одно подтверждение истина, что предъявлять человеку слишком большие требования означает подвергать его сильным искушениям. Когда очень хотят сделать из человека ангела, рискуют получить зверя.

Теперь прервем эти рассуждения и рассмотрим судьбы двух религиозных меньшинств, христиан и евреев, которые отныне должны были продолжать свое существование в предохраняющей тени ислама.


III. ИСЛАМ И НЕВЕРНЫЕ


Христиане


Мы видели, что в начале арабской экспансии завоеватели не придавали никакого значения обращению покоренных народов в свою веру. Напротив, издаваемые ими законы даже ущемляли новообращенных, поскольку зимми, ставший мусульманином, должен был оставить свою недвижимость и землю (а это единственное, что ценится в сельской местности), собственником которой становилась его прежняя община. Из этого делался вывод, что наследственное достояние должно было оставаться привязанным к рели-гаи предков. На самом деле этот закон соответствовал гражданским традициям кочевых завоевателей, которые угнетали и эксплуатировали покоренное оседлое население скорее с помощью налогов и поборов, чем путем прямой экспроприации их земель. Таким образом, чтобы зимми приносили хороший доход, нужно было обеспечить их прикрепление к своему участку земли и к своей религии. С другой стороны, они были освобождены от военной службы, эта честь была закреплена исключительно за правоверными. Подчиняясь своим собственным законам, различные милла, или конфессиональные этнические группы, представляли собой по сути дела народы без родины или «религии, лишенные корней» (Ж. Велерс), и первое сравнение, которое приходит в голову – это евреи.

Как мы уже говорили, на начальных этапах арабского завоевания христианство не испытывало в этих условиях никаких притеснений. Даже наоборот, оно продолжало привлекать новых адептов. Как же тогда объяснить, что в результате оно почти полностью угасло на обширных просторах исламского мира?

Разумеется, чтобы ответить на это вопрос с достаточной степенью определенности, необходимо отдельно рассмотреть ситуацию в городах и в сельской местности.

В городах, этих бастионах ислама, христиане на протяжении многих поколений продолжали поставлять администраторов, технических специалистов, а также мыслителей. Вначале завоеватели проявляли по отношению к ним ярко выраженное предпочтение по сравнению с адептами других религий. Находясь на следующей ступени социальной лестницы сразу после правоверных, христиане составляли подлинную аристократию. Изысканный Джахиз Хайаван констатирует это в Багдаде IX века, тщательно анализируя причины:

«Для начала я перечислю причины, по которым толпа отдает предпочтение христианам перед магами, по которым их считают более честными, чем евреев, менее склонными к предательству и менее неверными. Для всего этого есть множество причин, очевидных всякому, кто станет их искать…»

Джахиз видит первую причину в престиже христиан, которые основали или завоевали множество царств и дали миру много ученых и мудрецов:

«Толпа видит, что христианские династии остаются у власти, что многие арабы приняли христианство, что дочери Византии рожают детей мусульманским вождям, и что среди христиан много известных богословов, врачей и астрономов. Поэтому их считают философами и учеными, тогда как создается впечатление, что науки не особенно распространены среди евреев. Причина отсутствия науки у евреев заключается в их убеждении, что философские рассуждения ведут к атеизму…»

С другой стороны, продолжает Джахиз, высокое социальное положение христиан также вызывает восхищение толпы:

«… Они являются секретарями и помощниками царей, врачами у знати, парфюмерами и менялами, в то время как евреи всего лишь красильщики, портные, мясники и сапожники. Толпа, сравнивая занятия евреев и христиан, приходит к выводу, что религия евреев такая же презренная как и их профессии, и что их неверность должна быть хуже всех…»

Третья причина популярности христиан, по словам Джахиза, заключена в их социальной гибкости:

«Мы знаем, что они умеют ездить верхом на лошади и на верблюде, занимаются играми и спортом, носят шелковые одежды и имеют много слуг. Они называют себя Хасан, Хусейн, Аббас, Фадл и Али. Им остается только взять имена Мухаммад или Абу-ль-Касим. Вот почему они вызывают восхищение у мусульман!»

Этот проницательный анализ приоткрывает нам первую причину упадка христианства в городах, по крайней мере среди высших слоев. Особый вид социального снобизма побуждал христиан отрекаться от своей веры, и эта задача облегчалась тем, что пыл их веры плохо противостоял мощному интеллектуальному брожению, происходившему в больших городах. Даже высокопоставленные церковные деятели отрекались от веры. Сирийские и другие христианские хроники сообщают имена многих митрополитов и епископов, которые стали мусульманами, потому что они совершили плотский грех или по какой-то иной причине.

Вспышки насилия, раздутые не отличавшимися терпимостью халифами, такими как Мутаваккиль, «ненавистник христиан» (847- 861) и, особенно, полутора веками позднее экстравагантный халиф Египта Хаким (996 – 1021), повлекли за собой массовые обращения в ислам. Но окончательный удар восточное христианство получило в эпоху крестовых походов.

До этого времени деградация христианства была довольно медленной и отмеченной в основном постоянным снижением социального статута христиан. Похоже, что начиная с X века наблюдения Джахиза о профессиях, практикуемых христианами и евреями, более не имеют смысла. Однако преобладание христиан в администрации еще продлится века. Отдельные противники христиан уверяли, что некоторые из них открыто выступали в качестве «хозяев страны», и грабя общественные богатства, они таким образом претендовали на осуществление права на своего рода возмещение утраченного. Улемы горько жаловались на это «христианское засилье». Еще в XV веке один из них напоминал, что «исполнение христианами важных обязанностей в официальных канцеляриях является одним из самых больших зол, влекущих за собой возвеличивание их религии, поскольку большинство мусульман вынуждены посещать этих чиновников для урегулирования своих дел…, и им приходится унижаться перед ними и вести себя с ними покорно, независимо от того являются они христианами, евреями или самаритянами».

В эпоху борьбы с крестоносцами этих чиновников очень часто обвиняли в шпионаже. «Если бы только мусульманские князья знали, какие предательства совершают христианские писцы! – негодовал один из улемов,- какую переписку они ведут с нашими врагами франками, как они мечтают о поражении ислама и мусульман, какие усилия они прилагают, чтобы добиться этих целей, конечно, этого бы оказалось достаточно, чтобы наши князья никогда больше не допускали христиан к важным постам и удалили бы их от себя…»

В конце концов это пожелание было реализовано. На волне антихристианской ненависти и волнений XII – XIV веков и теперь уже вполне эффективных запретов были проведены систематические чистки, особенно в Египте. По свидетельству современника «христиане не смогли вернуть себе прежние должности и поэтому они стали формально исповедовать ислам и повторять две главные формулы мусульманского закона». Это время стало эпохой массовых обращений.

С другой стороны, на всем протяжении первых веков хиджры мусульманские богословы продолжали поддерживать тесные связи с христианскими мыслителями, обучаться теологии у монахов и аскетов, а мусульманские массы продолжали участвовать в праздниках и исполнении христианских обрядов, в процессиях и днях развлечений, установленных их общими предками, не зависимо от того, были ли они христианами или язычниками… Как мы уже говорили, в этом общем наследии присутствовала общая христологическая антиеврейская тема.

Вот, например, апология ислама – «Книга религии и империи», составленная в IX веке христианским вероотступником Али Табари. Одна из глав этой книги называется «Пророчество Христа о Пророке – да благословит и спасет Бог их обоих». Али Табари пишет в этой главе: «Очевидно, что Бог разгневался против детей Израиля, проклял их, оставил их и сказал им, что он сожжет тот ствол, or которого они плодятся, что он уничтожит их или изгонит в пустыню. Каково же мое изумление, когда я вижу, что евреи остались слепы к этому и сохраняют претензии, переполняющие их иллюзиями и ошибками. Ибо христиане свидетельствуют против евреев утром и вечером, чтобы Господь их полностью искоренил, стер их следы с лица земли и уничтожил сам образ их народа». То, что подобный призыв к свидетельству христиан против евреев не был изолированным фактом, подтверждается среди прочего Джахизом, который завершает свое сочинение, уже цитированное нами выше, следующими словами: «Христиане верят, что маги, сабейцы и манихеи, которые противостоят христианству, должны быть прощены, если они не прибегают ко лжи и не оспаривают истинной веры; но когда речь у них заходит о евреях, они осуждают их как закоренелых преступников, а не как людей, живущих в заблуждении и непонимании».

Эта традиция не иссякла, напротив, в современных арабских странах антиизраильская и антиеврейская пропаганда использует все средства и привлекает наряду с некоторыми стихами Корана и старые мотивы патристики, причем не только псевдомистические памфлеты вроде знаменитых «Протоколов сионских мудрецов», но и чисто расистские аргументы: евреи – это смешанная раса с изначально присущими им пороками, поэтому Израиль обречен на гибель «фундаментальным законом борьбы за жизнь». Очевидно, что гитлеровская пропаганда шла тем же путем.

Но вернемся к исламу эпохи расцвета. Верно ли обратное утверждение: со своей стороны настраивали ли евреи своих мусульманских господ против христиан? В некоторых христианских и мусульманских хрониках можно найти описания волнений, которые якобы были спровоцированы евреями; но на уровне идей, каковы бы ни были тому причины, в исламских текстах нельзя найти и следа антихристианской пропаганды еврейского происхождения.

Если в городах жизненное положение христиан ухудшалось очень медленно, в деревнях это произошло сразу после мусульманского завоевания; особенно на плодородных землях, которыми еще с древности славились долина Нила и страны Благодатного полумесяца, местное население стало для новых мусульманских хозяев объектом жестокой эксплуатации. Первая «буржуазная революция» в истории явилась результатом столкновения и перемешивания между собой кочевников-победителей и древней оседлой цивилизации и была отмечена массовым бегством населения из деревни и разрушением тысячелетних культур. Чтобы бороться с этим бегством и бродяжничеством доведенных до крайности крестьян, уже Омеяйды стали прибегать к драконовским мерам. Были запрещены перемещения из одного района в другой, а также для облегчения контроля установлены телесные клейма для феллахов-христиан, обычно на руке, и кроме того введены обязательные паспорта для путешественников. Нарушителям отрубали руку; коллективные штрафы налагались на обезлюдевшие деревни.

Позднее, особенно в период анархии, которым был отмечен упадок Аббасидов, а также во время нашествия монголов, междоусобные войны и разбойничьи банды увеличили страдания этих несчастных. Несколько христианских хроник, сохранивших описания их несчастий, временами напоминают интонации еврейских хроник эпохи христианского средневековья.

Одна из наиболее известных христианских хроник – это хроника сирийского летописца Бар Эбрея. Среди прочего в этой хронике описывается избиение христиан, происшедшее в Ираке в 1285 году. Банда курдов и арабов, насчитывающая несколько тысяч человек, собиралась уничтожить всех христиан района Макосил. Тогда христиане «собрали своих женщин и детей и отправились искать убежище в замке, который когда-то принадлежал дяде Пророка по имени Накиб аль-Алавийин, в надежде, что разбойники с уважением отнесутся к этому месту и это сохранит им жизнь. Остальные христиане не знали, куда спрятаться, потому что для всех места в замке не хватило, они дрожали от страха и горячими слезами оплакивали свою печальную участь, хотя на самом деле первыми погибли те, кто укрылся в замке». В хронике далее говорится, что, несмотря на святость этого места, бандиты взяли его штурмом и вырезали всех, кто искал там убежища, затем они перерезали всех христиан в городе, после чего принялись за евреев и даже за мусульман.

Этот рассказ Бар Эбрея, его жалобы и проклятия напоминают многими деталями хронику Соломона бар Симеона, повествующую о том, как в 1096 году банды крестоносцев вырезали евреев Вормса, которые искали убежища во дворце епископа Адальберта (см. об этом ниже.) Но за исключением нескольких изолированных эпизодов такого рода мы не знаем больше ничего о немых страданиях восточных христианских общин, так что невозможно передать их в виде связной истории. Более ранний хронист «псевдо»-Дионисий из Телль-Махре в компиляции, построенной на рассказах предшественников, заявляет:

«Что до жестоких и горьких времен, которые пережили мы сами и наши отцы, мы не обнаружили ни одной хроники, рассказывающей об этом или о преследованиях и страданиях, которые обрушились на нас за наши грехи… Мы не нашли никого, кто бы описал и сохранил для потомков эту жестокую эпоху, это угнетение, продолжающее и в наши дни давить на нашу землю…»

Подводя итог всему вышесказанному, отметим, что если имеются какие-то данные о постепенной исламизации городов, то остаются совершенно неизвестными условия, в которых этот процесс происходил в деревне. Иногда имеется только начальная и конечная точки этой эволюции. Так, в Северной Африке, где когда-то жили Тертуллиан, Киприан и святой Августин, где в VII веке насчитывалось двести епархий, к 1053 году осталось не более пяти. Принято считать, что к 1160 году Абд ал-Мумин уничтожил последние остатки местного христианства. В Египте дехристианизация осуществлялась более медленными темпами, которые ускорились только в качестве ответной реакции на натиск крестоносцев. Массовые преследования христиан, за которыми последовал резкий всплеск обращений в ислам, характерны преимущественно для периода правления мамлюков начиная с 1250 года. Даже в наши дни копты-моно-физиты составляют там десятую часть всего населения. Медленный упадок того же рода происходил и в Сирии, где общее число христиан различных толков составляет примерно такую же величину. Напротив, в Ираке христианское несторианство практически полностью сошло на нет в течение первого века арабского господства.


***


Исследователь, занимающийся изучением этих вопросов, вынужден с удивлением констатировать, до какой степени этими проблемами пренебрегали. Несколько статей в энциклопедиях – это все, на что он сможет опереться. Изучение древних христианских ересей остается уделом специалистов. А что означает слово «несторианство» для обычного человека? В лучшем случае язвительную сатиру Ивлина Во или несколько парадоксов Тойнби.

Однако было время, когда именно несторианство распространяло евангельские истины по всем четырем сторонам света. Вдохновленные легендарным примером св. Фомы (по преданию он отправился проповедовать в Восточную Азию), несторианские миссионеры между VI и XI веками добились больших успехов в Индии, на Малайском архипелаге, в Китае, но особенно в Центральной Азии и Монголии, где они в массовом порядке обратили в христианство многочисленные и воинственные племена. В какой-то части ареал распространения христианства в этих районах совпадает с ареалом иудаизма, но если христианство поначалу имело здесь более впечатляющие успехи, чем иудаизм, то и заглохло оно значительно быстрее. Каковы же были причины этого? Английский автор Л. Браун объяснял конечное поражение несториан богословскими причинами, их ошибочной концепцией божественной природы Иисуса. Французский ученый кардинал Тиссеран видел причину в простой нехватке образованных священников. Кроме того, он особо отмечает успехи ислама с «его доступной моралью» у монгольских кочевников, присоединяясь таким образом к весьма распространенному мнению об исламе как о религии кочевников.

Однако можно не сомневаться, что, начиная с первых внешних контактов в начале нашего тысячелетия, симпатии монголов в гораздо большей степени были адресованы христианству, чем исламу. Это особенно касается Чингизидов, которые покорили Азию вплоть до Евфрата, но так и не смогли сломить ожесточенное сопротивление мамлюков, так что они даже попытались заключить союз с христианской Европой, чтобы окончательно разгромить ислам. В конце XIII века хан Аргун послал с этой целью в Европу послов-несториан и даже предложил, что он сам станет христианином. Но в Ватикане, так же как у королей Франции и Англии, его посланники встретили безразличный, можно даже сказать презрительный, прием. Вскоре после этой неудачи, всего через несколько лет, преемник Аргуна Хулагу сделал окончательный выбор в пользу ислама. Это обращение подвело черту: с этих пор в Азии, так же как и в Африке, успехи ислама всегда были более существенными, чем христианства, особенно когда христианство позволило увлечь себя волной колониальной экспансии и в результате вызвало к себе недоверие и ненависть.

А вот еще один сюжет для размышления. Примерно вплоть до конца первого тысячелетия христианство было религией постоянной экспансии. В течение нескольких веков христианский огонь был безо всякого насилия пронесен через весь древний мир; после падения Римской империи и даже после исламских вторжений этот огонь продолжал гореть с прежним накалом, а неизвестные миссионеры мирно донесли его до мыса Норд и до Тихоокеанского побережья.

Однако уже Карл Великий, короновавшийся как император в Риме, обратил в христианство саксов не словом, а огнем и мечом. Когда опора на помощь «светских сил» окончательно утверждается в церковных нравах, когда, особенно после триумфа Каноссы, папство призывает к крестовым походам и бросает христианское воинство на завоевание Святой земли и Востока, тогда успехам в деле распространения христианства приходит конец. Не стали ли крестовые походы великим предательством клира? В самом деле, они ожесточили не только сердца евреев, которых банды крестоносцев убивали тысячами, но также и мусульман – набожных почитателей Иисуса, на которых напали ожесточенные хулители Мухаммада. В качестве обратной реакции это привело к практически полному исчезновению христианства в странах ислама; крестовые походы явились своего рода апогеем, за которым последовал спад и сокращение влияния христианства. Этот процесс также охватывает около тысячелетия и выглядит необратимым, особенно потому, что после длительного отступления на внешних фронтах уже около столетия наблюдается отступление и на внутреннем фронте, то, что можно было бы назвать «паганизацией» (т. е, распространением язычества) среди европейцев, как интеллектуалов, так и занимающихся физическим трудом.

На фоне этого постоянного процесса возрождение религии в том или ином поколении было лишь короткой вспышкой. Наступление коммунизма, который в Европе и Азии на наших глазах разрушает здание христианства, сопровождается постоянным наступлением ислама в Африке. Все происходит таким образом, что откат христианства совпадает с растущим преобладанием западной цивилизации, как если бы евангельская миссия, опирающаяся на силу, не обнаружила в конце концов то, чем она является на самом деле, а именно неразрешимым внутренним противоречием.


Евреи


Мы уже говорили, что как угнетенные и бедные еврейские общины Сирии, Палестины и Египта под властью христианской империи, так и процветающее еврейство Месопотамии, находившейся под персидским правлением, с радостью встретили мусульманское завоевание. Точно так же отнеслись к этому и все остальные народы этих земель; но в случае с евреями, видимо, можно отметить дополнительные факторы, на которые обычно указывают, говоря о «родстве» или о «двоюродных семитских братьях».

Понятие родства заслуживает того, чтобы остановиться на нем более подробно, поскольку оно содержит мощный эмоциональный заряд и, тем самым, оказывается активным фактором исторического процесса. Если иметь в виду рассматриваемую эпоху, т. е. первые века хиджры, ничто не позволяет говорить, что евреи имели более близкое «родство» с арабами, чем с их соседями, христианскими феллахами, или в целом с византийским или персидским населением. К тому же наличие подобного биологического («расового») родства в принципе не может быть установлено. По мнению специа листов, современные народы с этой точки зрения настолько сильно смешаны, что это не поддается определению, вероятно, что точно так же обстояло дело и в древности. Так что, рассматривая вопрос с этих позиций, нельзя не признать, что он не имеет смысла, а, следовательно, не представляет никакого интереса. Но с лингвистической точки зрения арабский язык восходит к тому же корню, что еврейский и арамейский (лингва франка той эпохи).

Как известно, традиция общего происхождения евреев и арабов берет свое начало в книге Бытия: Исмаил, первенец Авраама, изгнанный в пустыню со своей матерью Агарью, по традиции считается предком арабов (по преданию патриарх также отправил на запад шесть сыновей, которые родились у него в дальнейшем от другой наложницы по имени Кетура, см. Бытие, XVI, 10 – 12 и XXV, 6). В книге Исайи (XXI, 13) арабские караваны называются «караванами Додана»: еще одно доказательство родства для комментаторов, поскольку Додан означает «двоюродный брат». Кроме того, в еврейских источниках мусульмане обычно считаются исмаилитами. Со своей стороны Коран целиком принял эту версию: не только Авраам является там общим предком, но он и его сын Исмаил вместе строят храм в Мекке (сура II, 121). Мы уже говорили о почитании, которое выказывал Мухаммад по отношению к тем, кого он считал своими лучшими гарантами. Так, в Коране имеется множество стихов, посвященных прославлению патриархов и пророков Моисея, Ильи, Иова и царя Соломона.

В дальнейшем исламская теология разрабатывалась преимущественно в Багдаде, т. е. в той самой Месопотамии, которая на протяжении столетий служила оплотом еврейской традиции. Евреи, перешедшие в ислам, такие как Абдаллах бен Салем и Кааб ал-Ахбар, способствовали установлению формы и методов мусульманского богословия: мы уже отмечали аналогии в построении Талмуда и хадисов. Религиозный фольклор первых веков ислама обильно черпал из еврейских источников, из чудесных историй Агады о патриархах и пророках; эти легенды, известные под показательным названием «Израилиат», сохранили свою популярность вплоть до нашего времени.

Так утверждалось в различных областях и разными способами сознание этого родства. Вспомним еще, что тщательно соблюдаемая граница, отделяющая обрезанных от необрезанных, не играла в этом случае своей скрытой, но безусловной роли, и что соответствующие представления о чистом и нечистом были сходны у евреев и мусульман. Все эти многочисленные факторы без сомнения способствовали поднятию престижа и социального статуса евреев, что нашло отражение в многочисленных еврейских выражениях и легендах того периода.

Вот, например, легенда, рассказывающая как Бостинаи, первый эксиларх мусульманской эры, был торжественно возведен на трон халифом Омаром, который якобы выдал замуж за этого потомка царя Давида пленную персидскую принцессу. Или пророчество, вложенное в уста Рава, основавшего в III веке(!) академию Суры: «Лучше под Исмаилом, чем под чужаком!» Или апокалипсис «Тайные видения раввина Шимона бен Йохаи», согласно которым «царство Исмаила предназначено Богом для восстановления дома Давида на троне после того, как будет уничтожено «господство Эдома» (т. е. христиан). Можно также упомянуть расцвет иудео-мусульманских сект, о которых речь пойдет ниже.

Квази-монархическая власть эксиларха, престиж, которым он пользовался при дворе халифов, дают еще одно доказательство уважения, которое проявляли мусульмане к дому Давида. Еврейское самолюбие Вениамина из Туделы, знаменитого путешественника XII века, было приятно поражено подобной славой:

«Повелитель правоверных… приказал и евреям, и исмаилитам встать из уважения к нему (эксиларху Даниилу) и приветствовать его. Тот же приказ был дан всем другим народам, какой бы веры они ни были. А если кто не подчинится, то получит в наказание сто ударов палки. Когда этот Даниил выходит, чтобы направиться к королю, то его сопровождают множество всадников, как евреев, так и неевреев, во главе которых находится человек, который возглашает: «Дорогу Господину, сыну Давида, чья справедливость велика!»

Посетив все страны Запада, Вениамин Тудельский несколько раз отмечает мусульманско-иудейское доброе согласие. О халифе Абаридасе Ахмаде он говорит, что «этот великий король… очень любит израильтян, усердно занимается чтением закона Моисея, прекрасно знает еврейский язык, на котором он читает и пишет в совершенстве». Описывая могилу Ездры, который по преданию умер в Персии, он уверяет, что «евреи построили перед его гробницей большую синагогу, и что исмаилиты также построили с другой стороны дом для молитв, в знак особого почитания его памяти, что служит причиной любви исмаилитов к евреям, которые приходят туда молиться». И те, и другие одинаково молятся у могилы пророка Даниила. Итак, обнаруживаются признаки общего благочестия, которое сохранялось в течение длительного времени.

Недавно расшифрованные документы, найденные в Каире, позволяют установить, что в XI веке халифы Египта из знаменитой династии Фатимидов вносили регулярные пожертвования на содержание раввинской академии, которая функционировала в Иерусалиме(!). Халифы, окружавшие себя министрами и советниками -евреями, были известны своей иудеофилией настолько, что их противники, следуя практике, которая появилась отнюдь не вчера, обвиняли их самих (причем напрасно) в еврейском происхождении.


Арабские богословы не ошибались относительно этих тонкостей. Один из них, Аш-Шайбани, писал в 800 году:

«Сегодня евреи, проживающие в Ираке, признают, что нет Бога кроме Аллаха и что Мухаммад посланник Аллаха, но претендуют на то, что Мухаммад был послан как пророк только арабам, но не израильтянам… Поэтому если еврей признает, что Мухаммад – это посланник Бога, его еще нельзя считать мусульманином, пока он не заявит о разрыве со своей прежней религией и ясно не объявит о своем переходе в ислам… Итак, когда речь заходит о евреях, то характеристика, которую они употребляют (называя себя мусульманами), еще не доказывает, что они приняли истинную веру; необходимо, чтобы они объявили об отказе от своей старой религии».

Все сказанное выше помогает понять, каким образом традиция вынужденного принятия ислама с сохранением в тайне верности иудаизму превратилась в постоянно действующий фактор истории евреев, оказавшихся под сенью полумесяца, причем настолько, что если какая-то территория возвращалась под власть христианства, то возникал совершенно исключительный феномен марранизма, т. е. такой способ приспособления, который был совершенно неизвестен чисто европейским еврейским общинам северной и восточной Европы.

В главе о сектантских еврейских движениях необходимо прежде всего упоминуть караимов, которые полностью отбросили Талмуд, утверждая, что талмудическая интерпретация Библии более не имеет значения в мусульманскую эпоху. Они полагали, что священные тексты отныне должны трактоваться иным способом благодаря новому внимательному прочтению (откуда и само название секты: «каро» означает «читать»).

В каком-то смысле влияние мусульманского богословия и его огромных усилий в деле интерпретации Корана также сыграло свою роль. С другой стороны, можно сравнить позицию караимов с протестантскими реформами. Успех этого учения был столь силен, что он привел к настоящему расколу, единственному в своем роде в истории иудаизма. На протяжении столетий это учение процветало в Персии, Палестине, Египте, затем оно распространилось на Испанию и Польшу и сохраняет ревностных сторонников вплоть до наших дней.


***


Все это брожение нельзя отрывать от тех перемен, которые происходили в рассматриваемую эпоху в гуще еврейских масс. Речь идет о событии первостепенной важности в их истории. Сначала, накануне арабского завоевания, еврейское население в основном было занято земледелием, причем в такой степени, что большая часть законодательства Талмуда была разработана для земледельческого народа. Тремя или четырьмя столетиями позже перед нами уже народ торговцев и ремесленников, народ пo-преимуществу городской. Речь идет, таким образом, о настоящей социально-экономической революции. Истории известны и другие подобные примеры, в частности армяне еще в конце средневековья были земледельцами и ремесленниками, а с эпохи Возрождения они стали ведущими коммерсантами Оттоманской империи. Дело в том, что в эту эпоху торговля получила мощный импульс для своего развития, как мы об этом уже говорили. От Скандинавии до Китая предприимчивые арабские путешественники бороздили моря, поднимались вверх по течению рек и везде занимались торговлей. В исламе торговля рассматривается как одно из самых благородных и угодных Аллаху занятий. Разве сам Пророк и многие его сподвижники не занимались ею? Основным перекрестком этой международной деятельности был Багдад, находящийся в центре региона с густым еврейским населением. И никакие юридические установления, никакие социальные барьеры не препятствовали евреям заняться коммерцией.

В результате можно сказать, что в рамках этой эволюции структуры иудаизма можно провести аналогию с тем, что произошло, например, в либеральной Европе XIX века. Общины, рассеянные по всей мусульманской Империи, состояли из ремесленников и мелких лавочников с одной стороны, и финансистов и коммерсантов с международными связями, с другой. Иногда две или несколько общин сосуществовали в одном городе – община местных евреев, а также евреи – выходцы из других провинций.

Как показывает ономастика, этот период отмечен миграцией евреев с востока на запад; многие из них в Египте или в Берберии носят имена, содержащие названия персидских и месопотамских городов. Эти общины управлялись олигархиями. Богачи, крупные финансисты осуществляли функции нагида, т. е. главы евреев, чаще всего передавая их от отца к сыну. Нагид осуществлял контакты с властями, а также являлся «представителем торговцев» («пекид-га-сохарим»), т. е. чем-то вроде консула, в чьи обязанности входила защита коммерческих интересов местных и иностранных евреев; часто обе эти функции осуществлялись одним и тем же лицом.

Несмотря на скудость документов, иногда возможно восстановить образы некоторых персонажей. Вот что нам известно из арабских источников о банкирах Иосифе бен Пинхасе и Аароне бен Имраме, процветавших в Багдаде при халифе ал-Муктадире (908 – 939).

Бен Пинхас и бен Имрам возглавляют банковскую фирму и имеют обширный кредит среди богатых евреев, а также неевреев, которые доверяют им на хранение свои капиталы. С другой стороны, визирь передает им сумму штрафов, наложенных на нерадивых и

слишком быстро обогатившихся чиновников. Таким образом, они могут в начале каждого месяца давать казне ссуду в тридцать тысяч динаров золотом, необходимую для выплаты жалования армии (речь идет о сумме величиной во много сотен миллионов франков). Им не всегда возвращали эти ссуды полностью, но их положение позволяло им заниматься множеством других весьма доходных операций. Они поддерживают регулярное караванное сообщение между крупными городами через пустыню. Они направляют морские экспедиции в Индию и Китай, организуют набеги за черными рабами на восточное побережье Африки. Они ничего не упускают в искусстве финансового арбитража, основанного на принципиально важном факте, заключающемся в том, что Аббасидский халифат имел биметаллическую финансовую систему: бывшие византийские провинции сохраняли золотой стандарт (золотые динары), в то время как бывшие персидские провинции использовали свой прежний серебряный стандарт (серебряные дирхемы). Соотношение между этими монетами колебалось в разные годы в пропорции от 1:14 до 1:20, что открывало широкие возможности для настоящих биржевых спекуляций.

Финансовая практика этой эпохи уже знала не только обменные свидетельства, но письменные платежные документы («sakk», куда этимологически восходит слово «чек»). Арабский хронист описывает это следующим образом:

«Визирь Ибн ал-Фурат взял перо и составил приказ своему банкиру Аарону бен Имраму, предписывая ему выплатить за его счет и без другого подтверждения две тысячи динаров Али бен Исе в качестве субвенции за штраф, который был на него наложен. Со своей стороны Мухассин ал-Фурат также приказал банкиру выплатить этому Али бен Исе одну тысячу динаров, сняв указанную сумму с его счета в банке Аарона бен Имрама».

Финансовые короли Багдада и банкиры халифов на протяжении четверти века бен Пинхас и бен Имрам хотя и были первыми, отнюдь не были единственными. Из другой хроники мы узнаем, что подавляющее большинство торговцев Тустара (Персия) были евреями. В Исфагане, который из-за его процветающей торговли называли «вторым Багдадом», еврейский квартал был деловым центром. Губернатор провинции Ахваз прибегал к услугам многих еврейских банкиров (источники упоминают Якуба, Исраэля бен Салиха, Сахля бен Назира). В Сирафе, главном порте халифата в X веке, похоже, даже был один губернатор-еврей по имени Рузбах, что является персидским эквивалентом еврейского Йом-тов.

Далее к западу, в Египте, нельзя не упоминуть стремительную карьеру братьев Бану Сахл, Абу Саада и Абу Насра, фаворитов фатимидских халифов аз-Захира и ал-Мустансира. Их богатство послужило питательной основой для многих арабских легенд. Дворец, который Абу Саад построил в Каире, был столь велик, что на его террасе были посажены триста деревьев в серебряных вазах. По преданию братья подарили вдове аз-Захира барку из чистого серебра для увеселительных прогулок. Эта вдова на самом деле была бывшей черной рабыней, которую братья продали аз-Захиру. Она стала его любимой женой, а после его смерти являлась регентшей, правившей от имени своего сына ал-Мустансира и сделала Абу Саада своим доверенным лицом и визирем. Это позволило братьям существенно увеличить свое богатство. Но это же повлекло за собой их гибель: правительница попросила Абу Саада набрать для нее личную гвардию из черных воинов; вскоре при дворе возникло соперничество тюркской и негритянской партий. Победу одержала тюркская партия, и братья Бану Сахл были убиты в 1047 году.

Однако не следует делать вывод из всего сказанного выше, что в какой-то момент финансы и торговля оказались монополизированы евреями. Христиане, так же как и мусульмане продолжали преуспевать в этих областях, однако, учитывая скудость и неточность источников, невозможно хоть как-то оценить сравнительную долю тех и других. Более того, арабские источники упоминают только самые крупные фигуры, в них почти ничего не говорится о деятельности мелких или средних торговцев. Чтобы дать представление об этом, мы прибегнем к исключительно богатому (но, к несчастью, единственному в своем роде) еврейскому источнику, а именно к документам генизы (хранилища обветшавших священных книг) синагоги старого Каира.

В соответствии с древним еврейским обычаем никакой документ, на котором есть имя Господа, а это значит практически любой документ, о чем бы ни шла там речь, не должен быть уничтожен. Каким бы ничтожным ни было его содержание, он бережно сохранялся в генизах, которые были в большинстве синагог. Но различные превратности, войны и преследования в сочетании с разрушительной работой времени уничтожили эти ценнейшие архивы, достигавшие возраста дюжины столетий, за исключением каирского, сохранившегося благодаря сухому климату долины Нила. В течение уже двух или трех поколений ученые заняты расшифровкой этого неиссякаемого источника сведений об интеллектуальной, социальной и экономической жизни евреев и неевреев того времени.

Мы узнаем таким образом, что крупные и мелкие еврейские торговцы обеспечивали оборот денег и товаров между всеми городами огромной исламской империи, и что их активность даже выходила за ее границы. Эти торговцы в больших количествах оказывались во всех портах Восточной Африки, Индии и Цейлона, причем это были не только выходцы из крупных городов Северной Африки, таких как Танжер, Кайруан, Триполи или Александрия, но и жители мелких поселений, названия которых давно забыты.


Чем же они торговали? Предоставим слово специалисту по документам Каирской генизы иерусалимскому профессору Ш. Д. Гойтейну:

«Из Индии они привозили пряности, благовония, красители и лечебные растения; железо и сталь; медные сосуды. Что касается этих последних, то у меня сложилось впечатление, что их производство было организовано в каком-то индийском городе евреями из Северной Африки с помощью йеменских евреев-ремесленников, а сырье ввозилось в Индию с Запада. Они также импортировали из Индии шелк и другие ткани; жемчуг; раковины; амбру; китайский фарфор; тропические фрукты…

В Индию они ввозили ткани, хозяйственные принадлежности (сковородки, столы, ковры, покрывала), медикаменты, мыло, бумагу, книги, металлы, кораллы, сыр, сахар, оливковое масло… Индия и Африка экспортировали в первую очередь сырье и металлы, в то время как Ближний Восток специализировался на промышленных товарах и предметах потребления, частично предназначавшихся для нужд выходцев с Запада, обосновавшихся в Индии и в Африке. Ситуация напоминала ту, что сложилась в области экономических отношений Европы с ее колониальными владениями в новые времена…»

Принимая все это во внимание, можно полагать, что древние еврейские колонии Месопотамии стали столь же процветающими центрами международной торговли, как и еврейские колонии Северной Африки. К несчастью, для них не существует никаких исторических источников, подобных Каирской генизе, документы которой сообщают нам также множество ценнейших сведений о жизни и нравах евреев того времени. Таким образом, можно узнать, например, что вопреки распространенному мнению, моногамия у них являлась правилом и специально предусматривалась в брачных контрактах. О высоком статусе еврейской женщины того времени говорит то, что во многих брачных контрактах имеется специальная статья, предусматривающая, что муж может отправиться в деловую поездку только с согласия жены. Конечно, в эту эпоху подобные поездки были весьма рискованным и длительным предприятием.

Было бы ошибкой сделать вывод из всего сказанного выше, что евреи в мусульманском мире всегда процветали. В восточной части исламской империи случались спорадические гонения, которые причем всегда были направлены одновременно против еврейских и христианских зимми. Наиболее известными и, вероятно, наиболее жестокими были гонения при фатимидском халифе Хакиме, который в

1012 году приказал разрушить в Египте и Палестине все церкви и все синагоги и запретил все религии кроме ислама. Показательно, что мусульманские историки не нашли другого объяснения этого решения, чем внезапное помешательство халифа.

В западных областях, где к ХП веку христианство полностью исчезло, иудаизм продолжал процветать. Эта разница в исторических судьбах напоминает нам, что иудаизм оказался приспособленным к жизни под иностранным гнетом много лучше, чем христианство. В XII веке сначала при династии Альморавидов, а затем Альмохадов происходили жестокие преследования евреев, от которых, как мы увидим далее, им часто удавалось спасаться, находя временное убежище на христианских территориях. В частности, именно такова оказалась судьба Йегуды Галеви и семьи Моисея Маймонида. Последний заметил в этой связи, что речь не шла об арабских династиях, поскольку обе они были берберского происхождения, и что нетерпимость была лишь проявлением особого рвения новообращенных.

Объяснение, которое стоит любого другого. Среди объяснений такого рода мне представляются более убедительными те, которые имеют в виду шиитских правителей, всегда проявлявших нетерпимость, как этого требует их учение. В самом деле, можно констатировать, что на долю шиитов приходится значительная часть гонений евреев: например, в Йемене, а также те, что еще сравнительно недавно происходили в Персии, о чем мы еще поговорим в дальнейшем. Но, конечно, нам известна лишь незначительная часть действительной истории. Характерно в этой связи лаконичное замечание еврейского хрониста в Испании Ибн Верги: «В большом городе Фесе произошли массовые гонения евреев, но так как мне не удалось найти об этом ничего определенного, я не мог дать этому событию удовлетворительного описания».

Создается впечатление, что евреи были захвачены антихристианскими преследованиями в Египте, о которых мы уже упоминали выше. Согласно мусульманской хронике, относящейся к этому времени, они даже умоляли султана: «Во имя Господа, не сжигайте нас вместе с этими христианскими собаками, которые такие же наши враги, как и ваши. Сожгите нас отдельно, подальше от них».

В любом случае, каковы бы ни были число и интенсивность этих несчастий, мы можем получить впечатление о чисто человеческом отношении мусульманских масс к неверным евреям отнюдь не по этим крайне неполным перечням гонений, составленным на основе случайных сведений исторических хроник. Занятия и образ жизни евреев, так как нам удалось их реконструировать, широкий спектр их профессий в отличие от ситуации замкнутой касты, обреченной на одно и при этом презираемое занятие, сами по себе достаточно красноречивы. Изучение исламских традиций, литерату ры, апологий, легенд и сказок является в этом смысле еще более показательным. В заключение мы и предпримем сейчас это волшебное путешествие.

Многобожники и идолопоклонники всех видов довольно быстро исчезли в Арабском халифате. Поэтому только христиане и евреи были противопоставлены правоверным. Возможно ли обнаружить какие-то отличия в чувствах, которые проявляли мусульмане к тем и другим, и если возможно, то какие именно?

Очень немногие востоковеды задавали себе этот вопрос, а те, кто задавал, отвечали на него по-разному. Так, согласно Франческо Габриэли, «Название яхуди (иудеи) приобрело в мусульманских устах тот же оттенок презрительной враждебности, какой имело понятие евреи в западном мире, более враждебный и более презрительный, чем у эпитета насрани (назореи). Формально две соперничающие религии – христианство и иудаизм находились в мусульманском мире на одном уровне, но в отношении к христианству был оттенок меньшей враждебности не потому, что его учение считалось более близким исламу, но благодаря более примирительному отношению Мухаммада к своим христианским современникам, поскольку они причинили ему гораздо меньше головной боли, нежели евреи Медины…»

Для фон Грюнебаума, напротив, «напряженность в отношениях между христианами и мусульманами была более ощутимой, чем между евреями и мусульманами, причиной чему без сомнения была западная поддержка, на которую христиане могли рассчитывать. В сказках «Тысячи и одной ночи» красноречиво показывается, какую ненависть вызвали крестовые походы… Первоначально отношения между мусульманами и христианами были вполне удовлетворительными, к тому же намного лучше, чем между мусульманами и евреями. Но постепенно ситуация превратилась в свою противоположность…»

Настало время обратиться к источникам, следуя за мыслью блестящего историка Марка Блока: «В литературе любое общество всегда созерцает свое собственное отражение».

Начнем с «Тысячи и одной ночи». Этот огромный свод сказок, сюжеты которых заимствованы у всех восточных фольклорных традиций, включает среди прочего некоторое количество еврейских сказок. Действующие лица этих сказок выполняют свои религиозные обряды по мусульманским правилам, вне всякого сомнения для лучшего воспитательного воздействия на аудиторию. Но все они имеют еврейские традиционные имена, а сюжеты этих сказок кажутся взя тыми из забытых мидрашей. Мы не можем отказать себе в удовольствии воспроизвести одну из этих сказок в примечаниях (Эта сказка называется «Набожные супруги». Она была переведена на французский язык Раймоном Швабом, см. «Cinq contes inédits (tes Mille et une Nuits»: Evidences, Paris, 57, mai 1956:

«Среди сынов Израиля был один очень набожный и скромный человек. Он и его жена зарабатывали себе на хлеб изготовлением вееров и циновок. Закончив очередное изделие, святой человек ходил с ним по улицам и по дворам в поисках покупателя. Затем он возвращался домой, чтобы вместе со своей женой предаться молитвам и посту.

Однажды этот набожный супруг проходил перед домом богатого и знатного человека. А поскольку он был еще молод и весьма приятной наружности, хозяйка этого дома заметила его и безумно в нега влюбилась. Эта госпожа воспользовалась тем, что ее муж был в отъезде, вышла и позвала этого человека под тем предлогом, что хочет купить его товар. Она привела его к себе в дом, заперла дверь и призналась ему в своей любви.

Честный человек попытался сопротивляться, но она усилила свой натиск.

Тогда он сказал:

– Я прошу у тебя только одного.

– Проси чего хочешь!

– Я прошу дать мне немного чистой воды и разрешение подняться наверх,

чтобы совершить омовение.

Госпожа показала ему дорогу и оставила его одного с полным сосудом воды.

Человек этот совершил омовение и начал молиться. Затем он огляделся и увидел, что помещение, где он находился, очень высоко. Однако страх нарушить предписания Аллаха и не подчиниться его законам были столь велики, что это придало ему смелости. И тогда он бросился вниз с высокой терассы, но Аллах послал ангела, который подхватил его на свои сложенные крылья и опустил на землю целым и невредимым, так что он совсем не пострадал.

После этого он пришел с пустыми руками домой к своей жене, которая его ждала с нетерпением, и рассказал ей все, что с ним случилось,

Супруги совершили свои омовения и молитвы…

Едва они закончили, как внезапно крыша их дома распахнулась и сверху спустился огромный рубин, осветивший весь дом.

– Слава Аллаху, слава Аллаху, – воскликнули они, переполненные радостью.

Была уже поздняя ночь, и они легли спать. Жене приснился сон, что она

находится в раю, где она увидела много мест для сидения.

– Кому они принадлежат? – спросила она.

– На них сидят пророки и истинно верующие, – ответили ей.

– А где здесь сиденье моего мужа?

Ей показали дырявое сиденье.

– Но почему оно с дыркой? – грустно спросила она.

– Дыра была проделана рубином, спустившимся с крыши вашего дома, – объяснили ей.

В этот момент женщина проснулась со слезами на глазах и полная печали оттого, что сиденье ее мужа было столь несовершенно по сравнению с сиденьями Других праведников. Она рассказала мужу о своем горе и убедила его попросить Господа вернуть рубин на место, сказав:

– Гораздо легче бороться с голодом и нищетой до конца наших дней, чем

иметь несовершенное место в раю.

Набожный муж обратился с мольбой к Аллаху, и рубин поднялся в небо у них на глазах. И они жили в нищете и праведности, пока Всевышний не призвал их к себе».).


Существует много других сказок того же рода, в которых иудаизм трактуется как высшее и образцовое проявление веры, а Израиль благодаря этому предназначен оставаться примером и образцом дяя других народов. Но наряду с этой функцией, которая представляет собой один из вариантов темы еврейской исключительности, многие евреи и многие христиане выступают в качестве персонажей чисто развлекательных сказок, не имеющих воспитательной цели. Они трактуются по-разному, иногда в качестве положительных, а иногда отрицательных героев, причем невозможно определить, какая из трактовок является преобладающей. Среди них можно встретить как ростовщиков и злых волшебников, так и честных людей и добрых соседей, как доблестных христиан и очаровательных христианок, так и предателей, трусов и ужасных ведьм (например, «Мать несчастий», которая действует на протяжении более ста ночей подряд).

Большое количество историй разворачивается на фоне войн ислама против Византии или борьбы с крестоносцами; в этих историях описываются христианские армии с их королями и доблестными рыцарями, тогда как о еврейских армиях не может быть и речи. В этом состоит совершенно естественное основное различие. В другом знаменитом фольклорном цикле, в рассказах об Ангаре, действуют воинственные «евреи Хайбара» (это реминисценции о борьбе, которую Мухаммад вел в Медине); хотя здесь евреи представлены предателями, они не лишены мужества; к тому же они оказываются союзниками Византии.

Это исключительный случай, в связи с которым нельзя не оценить психологическую тонкость следующего наблюдения Джахиза Хайавана: «У слабых народов гордость является более сильной и распространенной чертой, но их состояние подчиненности и слабости мешает им ее проявить, что понимают только мудрецы; таковы наши истории о Синде и о евреях, находящихся под нашей защитой».

Обратимся теперь к «Ал-Мостатрафу», обширной народной энциклопедии, которая соответствует одновременно «Практическим советам», «Правилам жизни» и всевозможным альманахам времени наших родителей. В различных местах там идет речь о неверных и их хитростях, но без излишней злобы. Так, нам сообщают, что ради того, чтобы сыграть с мусульманами злую шутку, некий христианский «король Рума» решил разрушить знаменитый Александрийский маяк высотой в тысячу локтей. Он принялся за дело следующим образом: послал в Египет священников, которые притворились, что хотят обратиться в ислам.


Эти священники ночью закопали рядом с маяком сокровища, а днем их раскопали. Жители Александрии сбежались к этому месту и стали раскапывать всю землю вокруг маяка, в результате чего он в конце концов рухнул. В другом месте рассказывается о еврее, который хотел погубить одного визиря. Для этого он подделал его почерк и представил переписку, враждебную интересам ислама, которую этот визирь якобы вел с вождями неверных. Его разоблачили и отрубили ему голову.

В главе «О верности клятве веры» рассказывается о еврейском царе-поэте Самавале, символе этой добродетели еще в доисламской арабской поэзии. Многочисленные изречения предостерегают против зимми: «Не доверяйте никаких дел ни евреям, ни христианам, потому что по их религии это мздоимцы…» (глава «О взимании налогов»), или разоблачают их: «В общем, проклятия допустимы против тех, кто обладает презренными качествами, например, когда говорят: «Пусть Бог проклянет злодеев! Пусть Бог проклянет неверных! Пусть Бог проклянет евреев и христиан!…» (глава «Об умении молчать»). В главе, посвященной эпиграммам, содержится следующая эпиграмма: «… часто бывает, что один кусок дерева раскалывают пополам: одна часть используется в мечети, а другая в отхожем месте в доме еврея!» Очевидно, что в этой энциклопедии можно встретить все, что угодно. В заключение приведем совершенно беспристрастную историю из главы «О запрещении вина»:


«Один христианин и один знаток Корана находились на борту корабля. Христианин достал бурдюк с вином, наполнил чашу, выпил вино, затем снова наполнил чашу и протянул ее мусульманину, который не задумываясь взял ее в руки. «Пусть моя жизнь послужит залогом твоей,- сказал христианин,- осторожно, это вино». – «А откуда ты знаешь, что это вино?» «Мой слуга купил его у одного еврея, который поклялся, что это вино». При этих словах мусульманин выпил чашу до дна и сказал: «Ну и глупец же ты! Мы, знатоки традиций, считаем ненадежными даже свидетельства… (далее следуют имена нескольких сподвижников Пророка). Неужели же мы станем доверять свидетельству христианина, который подтверждает свои слова свидетельством еврея. Во имя Господа! Я выпил эту чашу в знак того, как мало доверия следует оказывать подобным свидетельствам!»

Очевидно, какое разнообразие оттенков и ситуаций можно обнаружить в мусульманском фольклоре. Как мы уже говорили, привязанность евреев к закону Моисея отнюдь не остается незамеченной. Различные авторы относились к этому, следуя своим привычкам и чертам характера. Так, один поэт приводит следующее сравнение: «Восход солнца радует нас так же, как наступление субботы евреев».

Теолог Газали восхвалял набожность евреев: «Посмотрите на евреев и на крепость их веры, которую не могут поколебать угрозы, преследования и оскорбления, равно как убеждения, доказательства и внушения». Свободомыслящий поэт Абу-ль-Аля, которого мы уже Цитировали ранее, был к ним менее благосклонен: «Все, что вы рассказываете нам о Боге, это лишь сказки и старые басни, искусно придуманные евреями». Теолог Ибн Хазм проявил тонкий дар наблюдательности, высмеивая бродячих еврейских раввинов:

«… Евреи рассеяны на востоке и на западе, на юге и на севере. Когда одну из их общин посещает еврей, прибывший издалека, то он начинает проявлять исключительное усердие в исполнении заповедей. Если же он еще и знаток Закона, то он начинает диктовать свои предписания, запрещая то и это. Чем больше он усложняет всем жизнь, тем больше все восклицают: «О, воистину, это настоящий ученый!», потому что тот, кто накладывает на них самые суровые ограничения, почитается ими как самый ученый…»

Отметим еще, что верные учению Корана о благотворительности мусульманские законоведы предписывали распространять ее на неверных. Об этом свидетельствует апология, включенная в юридический трактат IX века «Китаб-ал-Харадж» (Книга о налогах):

«Халиф Омар проходил мимо группы людей и увидел, что там остановился слепой и очень старый нищий. Халиф подошел к нему сзади, дотронулся до его руки и спросил:

– Кто ты?

– Я исповедую религию откровения.

– Какого именно откровения?

– Я еврей.

– А что заставило тебя заниматься тем, что ты сейчас делаешь?

– Я собираю ровно столько подаяния, чтобы хватило заплатить подушную подать и еще осталось мне на еду и самое необходимое.

Тогда Омар взял старика за руку, привел его к себе и дал ему разные

вещи. Потом он отправил хранителю государственной сокровищницы

такое послание: «Посмотри на этого нищего и на таких как он! Воистину, мы несправедливы к нему. Мы использовали его молодость, а теперь мы унижаем его, когда он стал немощным. Выдели ему долю из

мусульманских благотворительных пожертвований, потому что он относится к тем, кого Аллах относит к неимущим, ибо сказано: «Благотворительные пожертвования предназначаются для бедных и неимущих» (Коран, X, 60); бедные это мусульмане, но этот человек относится к неимущим последователям религий откровения». И халиф приказал освободить от подушной подати этого старика и подобных ему».

Таким был ислам в эру халифов. Почему же в дальнейшем, в эпоху, когда новая Европа открывала для себя добродетели терпимости, исламский мир погружался в темноту летаргии или в фанатизм? Этот вопрос выходит далеко за рамки настоящего исследования.


Книга III. Испания: страна трех религий.


В 1941 году, когда в Европе бушевала война, в Мадриде был торжественно открыт центр еврейской истории – Институт им. Ариаса Монтано (Ариас Монтано, 1527-1598, знаменитый ученый-гебраист и духовник Филиппа II – прим. ред.). Новое учреждение было задумано как находящееся строго вне политики; речь не шла ни о том, чтобы сделать символический жест солидарности по отношению к преследуемому иудаизму, ни о том, чтобы скопировать один из тех многочисленных «институтов по изучению еврейских вопросов», которые немцы, тогдашние союзники Испании, насаждали во всех странах порабощенной Европы. Для франкистской Испании это событие означало обращение к своему далекому прошлому. Почти через пол-тысячелетия после их изгнания сефарды -или «наши евреи», как любят выражаться испанские историки, -стали одной из ведущих тем исторических исследований по ту сторону Пиренеев.

Эта проблема явилась тогда своего рода пробным камнем: изгнание 1492 года было справедливым или несправедливым? Этот вопрос не давал покоя испанской чести, а ответ на него менялся в зависимости от идеологических пристрастий и политической принадлежности. «Это был позор, запятнавший нашу национальную историю», – восклицал в 1935 году президент Алкала Самора, и ему вторили многие свободомыслящие испанские деятели. «Это была необходимость, не хорошая и не плохая, а просто неизбежная», – отвечали им сторонники католической ортодоксии.

В этих дискуссиях особенно важным представляется то, что еврейский вопрос оказывается в самом центре любой интерпретации испанской истории, поскольку еврейские мудрецы были первыми мастерами культуры и языка страны Сервантеса, и можно даже сказать, что вакуум, оставленный евреями после себя, так же сильно повлиял на Испанию, как и их присутствие.

Америке Кастро замечает: «Они одновременно и были Испанией и вовсе не были ею». А Сальвадор де Мадарьяга восклицает, делая особый акцент на необычной эпопее изгнанников: «Они (испанские евреи) оставили Испанию очень еврейской, сами они ушли очень испанскими». И в самом деле эти изгнанники проявили по отношению к стране, бывшей столь долгое время их родиной, такую преданность, подобной которой мировая история без сомнения не знает. Лучшим примером этой преданности является их язык ладино, который представляет собой ничто иное как кастильский язык эпохи Возрождения, передававшийся от отца к сыну в Салониках или Марракеше на протяжении двадцати поколений и почитавшийся почти столь же высоко, как Тора и пророки…

Таков этот необычный человеческий феномен, о котором мы постараемся рассказать в последующих главах, что заставит нас проникнуть сквозь плотную христианскую почву Испании вплоть до ее подпочвенных слоев, еврейского и мусульманского.

Таким образом, испанские евреи, или сефарды (Следует отметить, что вплоть до наших дней сефардами охотно называют всех евреев, имеющих иное происхождение, чем германо-польское (т. е. не ашкенази).), имели историю, коренным образом отличающуюся от истории всех остальных европейских евреев, поскольку в значительной своей части она происходила под мусульманским господством и поскольку она внезапно и резко оборвалась на Иберийском полуострове в XVI веке вследствие христианской нетерпимости, которая в этом случае оказалась безграничной.

Однако в общем контексте европейской истории похоже, что «испанский цикл» как бы предваряет общеевропейский цикл в том смысле, что после их изгнания, повлекшего за собой более или менее вынужденную эмансипацию, рассеянные по свету сефарды стали играть большую культурную и экономическую роль в масштабе всего Запада; а так же и в том, что евреи, принявшие христианство для того, чтобы остаться, явились в Эпоху веры объектом такого отношения, которое нельзя назвать иначе чем расистским, хотя это и противоречит основному догмату христианства.

Из всего этого вытекает особый интерес, который представляет для нашей темы пример испанского иудаизма, который в основных моментах предвосхищал положение евреев в современной Европе XIX и XX веков.


I. В ЭПОХУ ТРЕХ РЕЛИГИИ


Мусульманская Испания


У древних арабских историков можно найти некоторые намеки на помощь, которую испанские евреи якобы оказали мусульманским завоевателям в ходе вторжения в 711 году. Согласно одной из версий, не без удовлетворения цитируемой христианскими хронистами, такими, как Лукас из Туя, с конца VII века евреи якобы организовали заговор с целью разрушения государства вестготских королей с помощью победоносного ислама. Учитывая те гонения, которым они подвергались со времени обращения в католицизм правящей династии, в этом нет ничего особенно невероятного. Со своей стороны историк Ибн Хайан уверяет, что евреи якобы открыли генералу Тарику ворота Толедо, столицы вестготского королевства, после того, как город был покинут его обитателями. В чем можно быть уверенным, так в том, что по мере продвижения вглубь страны арабские завоеватели доверяли евреям охрану городов, оказавшихся в их власти.

Точно так же как и на Востоке столетием раньше, завоевание было стремительным и потрясающе легким – отряды Тарика насчитывали едва семь тысяч человек(!). И так же как в случае завоеваний на Востоке историки усиленно подчеркивали, что это «историческое чудо». На самом деле искоренение арианской ереси происходило не без сложностей, и католицизм не успел пустить в вестготской Испании сколько-нибудь прочные корни. Те же причины, которые действовали на Востоке, должны были облегчить арабское завоевание и здесь, тем более, что правящую династию разрывали внутренние противоречия, а именно конфликт, разразившийся между двумя претендентами на престол. Наконец, традиционная политика ислама, уже испытанные методы мягкого управления и несколько презрительной терпимости по отношению к зимми, позволили арабам быстро привлечь на свою сторону широкие слои населения. Вестготская монархия рухнула как карточный домик; лишь в горных районах северной части Иберийского полуострова уцелели некоторые христианские государства – Наварра, Леон и Галисия. Эти очаги сопротивления, будущие опорные пункты Реконкисты, были оставлены без особого внимания захватчиками, которые достигнув Пиренеев, спешили продолжить свое победоносное шествие. Изгнанные из Галлии при последних Меровингах, они продолжали прочно удерживать Испанию, утвердившись там на несколько веков и оставив свой неизгладимый отпечаток.

Истинное значение исламизации Испании начинает осознаваться в полной мере только в наши дни. Теперь известна решающая роль испано-мавританской культуры в формировании философии, науки, поэзии и всей культуры христианской Европы. Ее влияние достигало вершин средневековой мысли, вплоть до «Суммы теологии» Фомы Аквинского и «Божественной комедии» Данте. Что же касается самой Испании, ее историки и мыслители еще не завершили составление списка всего того, чем национальный характер этой страны и ее гений обязаны мусульманскому прошлому.

Это наследие продолжает жить: достаточно вспомнить об испанской архитектуре или о традиционном затворничестве испанских женщин. Столь эмоциональное и столь типично испанское восклицание «Оле!» является всего лишь транслитерацией слова Аллах, Имя славного рыцаря Сида происходит от Сиди (Корнелю было об этом известно; «Поскольку Сид на их языке означает господин…» («Сид», акт IV, стих 1223.)). У слов есть своя история. Общеизвестна всемирная судьба слова адмирал, этого заимствования из арабского (по-арабски «эмир-аль-бахр», откуда произошло слово «адмирал», буквально означает «повелитель морей»,- прим. ред.). Менее известно, что французское слово cordonnier (сапожник) свидетельствует о престиже, которым пользовалось. производство кож в Кордове.

По странному совпадению в то самое время, когда на Востоке господство сирийской династии Омейядов подходило к концу, поскольку в халифате византийские влияния уступили персидским, одному из отпрысков этой династии удалось взять власть в Испании. Спасаясь от преследований Аббасидов, Абд ар-Рахман, один из внуков халифа Хишама, сумел в 756 году захватить Кордову; другие беженцы, спасавшиеся от новой власти, последовали за ним, так что старинные сирийские кланы образовали новый правящий класс

арабской Испании, которая с этого времени политически стала не зависимой от Багдада, чье культурное превосходство продержалось

дольше и перестало ощущаться в следующем столетии. Имеются свидетельства, что в 822 году Абд ар-Рахман II сумел привлечь к

своему двору певца Зирийаба, признанного в Багдаде арбитра хорошего вкуса. Он организовал музыкальную консерваторию, а также

обучал мусульманскую знать Испании правилам застолья и гастрономическим тонкостям, а также искусству меблировки, одежды и

даже грима. В Кордове расцвела изысканная светская жизнь, в интеллектуальном отношении она также стала соперничать с Багда

дом. Абд ар-Рахман II основал библиотеку, которая в следующем веке насчитывала около четырехсот тысяч томов. Филология и право, поэзия и теология переживали эпоху расцвета с X века, в конце которого в Кордове родился знаменитый Ибн Хазм, который одно

временно был королем мусульманской поэзии и великим теологом. Наконец, в 929 году Абд ар-Рахман III присвоил себе высший титул

Халифа и Повелителя правоверных, который до этого был исключительным правом багдадского халифа. В эту эпоху Византия стремит

ся заключить союз с могущественной Кордовой, а германский император посылает туда своих послов. Стоит прочитать в донесениях

посольства Жана де Горза, посланного императором Отгоном, описания кордовской роскоши, а также аудиенций халифа, восседаю

щего на троне «подобно божеству или почти божеству». В своем удаленном монастыре в Саксонии поэтесса Хросвита называет Кордову «украшением мира».

Оказавшись на перекрестке цивилизаций, Кордова представляла тогда мозаику рас, религий и языков. Арабский язык был языком учености и администрации, в то время как романские диалекты оставались разговорным языком большинства населения. Были даже набожные мусульманские аскеты, которые до конца своих дней не овладели языком Мухаммада. В целом, христиане, находившиеся под мусульманским господством, т. н. мозарабы (от арабского муста 'раб' – ставший арабом, – прим. ред.) были полностью включены в эту процветающую цивилизацию. В то время как одни из них обратились в ислам, другие прониклись восточной культурой, оставаясь христианами. Мозарабы составляли значительную часть, возможно, большинство населения. Они сохранили свое прежнее социальное деление на низшие классы, духовенство и знать, которая возводила свое происхождение к готам. В каждой провинции во главе местной знати стоял избираемый вождь – кумис (или комес, т. е. граф), который иногда был потомком вестготских королей. По всей видимости они не были обязаны носить специальные знаки. За исключением нескольких трагических инцидентов в середине IX века, когда жаждавшие мученической славы священники осмелились публично поносить имя Аллаха, им не приходилось особенно страдать от преследований.

Сходное положение было и у евреев. Известно, что вплоть до X века сведения о них довольно скудны. Арабские путешественники сообщают, что в главных городах – Кордове, Гранаде, Толедо, существовали еврейские кварталы, что число евреев возрастало, благодаря притоку из Северной Африки, что они были предприимчивыми торговцами и путешественниками, а также служили писцами у мусульманских властителей. Упоминания о евреях Сарагосы в старинных французских хрониках позволяют сделать вывод о существовании в эту эпоху значительных еврейских общин на берегах Эбро. Благодаря замечанию географа ал-Макдиси, подтверждаемому косвенным указанием христианского епископа Луитпранда, мы узнаем, что евреи занимались работорговлей и что город Люцена, населенный в основном евреями, специализировался на кастрации будущих евнухов (в интересах христианской пропаганды этот аспект деятельности испанских евреев был в дальнейшем сильно раздут). Со своей стороны поэт Сайд ибн Сина воспевал Андалусию как «страну, в которой дети и евреи отличаются честностью и благовоспитанностью».

В основных чертах об испанских евреях известно следующее: лишь в середине X века окружающий их туман начинает постепенно рассеиваться, главным образом благодаря дипломату и врачу Хасдаю ибн Шапруту, высокочтимому деятелю, па долю которого выпало стать вождем испанских евреев и остаться их символом.

Родившись в Кордове в богатой семье, Хасдай ибн Исаак ибн Шапрут, известный в арабских хрониках под именем Абу Юсуф, еще в юном возрасте изучил основные светские науки своего времени. Сначала он прославился как врач, он был изобретателем аль-фарука, панацеи, которая прославила его имя. Абд ар-Рахман III, монарх, присвоивший себе титул халифа и превративший за время своего долгого и славного правления Кордову в столицу Запада, приблизил к себе Хасдая ибн Шапрута и, согласно обычаям того времени, использовал знания и престиж своего врача для особо деликатных дипломатических миссий. В качестве дипломатического посланника Хасдай ибн Шапрут вмешивался в междоусобные конфликты христианских королевств северной части полуострова. Следует прочитать у Ибн Халдуна историю распрей между графом Кастильским Фернаном Гонсалесом и его племянником королем Леона Санчо I Толстым, а также описание того, как еврейский дипломат, излечив Санчо I от тучности, помог ему победить его заклятого врага и добился для него чести стать вассалом своего господина халифа Абд ар-Рахмана.

Хасдаю также поручалось принимать иностранные посольства, и он великолепно справлялся с этой задачей. «Никогда еще мне не приходилось видеть и слышать более мудрого и рассудительного человека нежели этот еврей по имени Хасдай», – воскликнул посол императора Жан де Горз.

Столь выдающееся положение при дворе обеспечивало Хасдаю главенствующее положение в еврейской общине и почетный титул шеи. Подобно тому, как его господин окончательно освободился от главенства Багдада, он старался освободить испанское еврейство от традиционного подчинения гаонам Вавилона. Он поощрял занятия Талмудом и окружил себя грамматиками и литераторами (Моисей бен Ханох, Менахем бен Сарук, Дунат бен Лабрат), т. е. именно теми авторами, благодаря чьим трудам рассеялся мрак, скрывавший историю евреев Испании. Этот меценат, разумеется, должен был угождать своему халифу и по своему положению был обязан вести себя как ревностный дипломат и придворный. Но вовремя проявленные инициативы могут приблизить наступление новой эры. Испанский иудаизм вступает в пору расцвета и в свою очередь присваивает себе главенствующее положение на протяжении последующих столетий как среди других еврейских общин в мусульманском мире, так и по отношению к зарождающимся еврейским общинам Запада.

Имя Хасдая ибн Шапрута известно также в связи с его знаменитой перепиской с Иосифом, хазарским правителем-иудеем. Узнав, что где-то на востоке существует таинственное еврейское царство, Хасдай отправил одного из своих друзей на его поиски. В письме, которое он вручил своему посланнику, он описывал царю Иосифу свою страну и ее историю, не забыв упомянуть о своем видном положении при дворе и уточнив, что все доходы страны и все дипломатические нити находятся в его руках. Но его сердце еврея будет счастливо узнать, что в мире существует независимое еврейское государство, и он просит сообщить ему, как оно возникло, рассказать о его достижениях и славе. «Тогда я отброшу прочь те почести, которые я заслужил, я оставлю свое положение и свою семью, я пересеку горы и долины, страны и моря, чтобы припасть к ногам моего повелителя…»

Ответ, посланный ему царем (каганом) Иосифом, раньше подвергался сомнению, но в наши дни его подлинность более не оспаривается. В этом письме Иосиф пишет о народах и об истории легендарного еврейского царства на берегах Каспийского моря, «Я тоже, – пишет в заключение своего письма Иосиф, – хотел бы больше узнать о тебе и твоей мудрости. Если бы это возможно было осуществить и я мог бы поговорить с тобой лицом к лицу, ты стал бы для меня как отец, а я для тебя как сын…»

Еще более интересный, чем даже Хасдай ибн Шапрут, персонаж – Самуэль ибн Нагрела, министр эмира Гранады Хаббуса служит как бы опознавательным знаком наступления золотого века для евреев Испании. Нам хорошо известна жизнь этого человека, обладавшего разносторонними талантами, в основном благодаря дошедшим до нас его поэмам биографического характера. Портрет, вырисовывающийся при чтении этих поэм, заставляет вспомнить о принцах эпохи Возрождения, а арабская Испания с ее войнами, интригами, политической раздробленностью и интеллектуальным кипением во многом напоминает Италию XVI века.

Абу-Ибрахим Самуэль бен Йосеф Халеви ибн Нагрела – таково его полное арабское имя, – родился в 993 году в Кордове в богатой еврейской семье. Он получил превосходное образование, одновременно еврейское и арабское, как это было принято. Будучи глубоко религиозным человеком, он с раннего детства был убежден, что рука Бога предназначила его для великих свершений. «Я буду столь же твердо держаться Твоей воли как я держу меч; отражая вражеские мечи, я буду полагаться на Твой…», – восклицает он в одной из своих поэм. После юности, полной приключений и о которой почти ничего не известно, он смог заслужить доверие эмира Хаббуса. По одной из легенд он добился этого благодаря своему искусству каллиграфа; он считался выдающимся мастером высокочтимого и процветающего искусства арабской дипломатической переписки. Показательно, что по поручению своего монарха ему приходилось командовать войсками в ходе нескольких военных кампаний.

Но этот еврейский военачальник в неменьшей степени прославился на поприще религиозной полемики. Он составил на арабском языке диссертацию, в которой приводятся различные внутренние противоречия, содержащиеся в Коране. Этим он вызвал гнев своего старинного друга Ибн Хазма, знаменитого андалусского богослова, который яростно напал на него:

«Восстал человек, преисполненный ненависти к нашему Пророку… Его презренная душа гордится накопленным богатством; золото и серебро, переполняющие его дом, возбуждают в нем низменные страсти; он написал книгу, чтобы перечислить противоречия в словах Бога в Коране… Пусть эмир удалит от себя этих людей, грязных, дурно пахнущих, нечистых и проклятых, которым Бог послал унижение, позор, падение и злобу, каких не знает ни один другой народ. Помните, что одежды, в которые они одеты Господом, более опасны, чем война и более заразны, чем проказа…»

Подобные вспышки страстей могли способствовать возникновению антиеврейских волнений, которые и произошли в Гранаде через поколение. Но общий климат мусульманской терпимости, еще более усиленной безбожием, распространенным в Андалусии в большей степени, чем где-либо в мусульманском мире того времени, благоприятствовал тому хору похвал, которыми другие арабские авторы засыпали Ибн Нагрелу. Один из них, его придворный Мунфатиль, восклицал:

«Вместо того, чтобы пытаться понравиться Богу, обнимая черный камень Мекки, /мусульмане/ должны были бы целовать твои руки, поскольку они приносят удачу. Благодаря тебе я добился здесь всего, чего желал, я надеюсь, что благодаря твоему заступничеству мои желания будут удовлетворены и в ином мире. Когда я нахожусь с тобой и близкими тебе, я часто исповедую религию, которая предписывает соблюдать субботу; когда я нахожусь с моим народом, я исповедую ее в тайне».

У андалусских поэтов иногда были и другие причины любить субботу, но также связанные с евреями. «Что заставило меня любить субботу? – говорится в песне Ибн аз-Закака из Алсиры, – Это день, когда со мной та, которую я люблю [т. е. еврейка-возлюбленная поэта]. Разве это не поразительно, что для меня, мусульманина и ханифа, лучшим днем является суббота?»

Весьма вероятно, что современный читатель должен скорее предпочесть аз-Закаку поэта Ибн Алфаха, посвятившего траурную оду сыну Ибн Нагрелы: «Для меня, – пишет он, – верность – это религия, и она велит мне оплакивать этого еврея».

Еврей – всемогущий министр и одновременно военачальник безусловно представляет собой исключительное явление в истории еврейской диаспоры. Однажды, избежав большой опасности, Ибн Нагрела дал обет в знак признательности составить новый комментарий к Талмуду. Он сдержал свое обещание, и этот трактат у многих поколений пользовался авторитетом. Еще один из его трудов «Мево га-Талмуд» вплоть до настоящего времени включается в полные издания Вавилонского Талмуда. Но во время войн и боев этот ученейший знаток Закона прибегал к таким же хитростям и к такой же жестокости, как и его противники. В одной из своих поэм, которую он написал для традиционного субботнего чтения и для воспитания детей, он призывал могильщиков выкопать особенно глубокую могилу для врагов, которых он только что победил. В послании, адресованном сыну, он давал ему такой совет:

«Сообщать в изящных выражениях своему врагу хорошие новости, Но всегда остерегаться его,


Проглатывать нанесенные им оскорбления

И в удобный момент пронзить его одним ударом шпаги…»

Таков был этот человек, решивший, что традиционный титул паси, или вождя евреев, недостоин его, и потребовавший заменить его титулом нагида или принца. Его власть единодушно признавалась всеми евреями Испании и простиралась за ее границы. Он находился в переписке с еврейскими мудрецами Вавилона и покровительствовал наиболее уважаемым раввинам своего времени, а также знаменитому философу Ибн Габиролю. После его смерти в 1058 году его сын Иосиф Ибн Нагрела унаследовал его положение. Но процветание этой семьи уже давно вызывало недовольство завистников. Соперник Ибн Хазма поэт Абу Исхак из Эльвиры восклицал:

«Предводитель этих обезьян украсил свой дворец инкрустациями из мрамора, он приказал построить там фонтаны, в которых течет самая чистая вода, и пока он заставляет нас дожидаться у него за дверями, он насмехается над нами и над нашей религией. Если я скажу, что он столь богат, сколь и вы, о мой повелитель, я скажу правду. О! Поспешите зарезать его, принести его в жертву, это воистину жирный агнец для заклания! Не давайте пощады его близким и его союзникам, ведь и они тоже собрали огромные сокровища…»

В 1066 году, во время короткого народного восстания, Иосиф Ибн Нагрела был распят обезумевшей толпой, большое число евреев было убито. Вероятно, что уцелевшим пришлось на некоторое время покинуть Гренаду.

Еврейские и арабские тексты той эпохи содержат множество подробностей о карьере и выдающихся достижениях таких людей, как Хасдай ибн Шапрут или Ибн Нагрела, но социальная и экономическая жизнь евреев арабской Испании известна в гораздо меньшей степени. Иногда какой-то раввинистический источник может пролить свет на определенную проблему. Так из респонсов Маймонида следует, что где-то в Испании существовали серебряные рудники или мастерские, принадлежавшие нескольким еврейским и мусульманским партнерам. При этом доход или кассовая выручка по пятницам полностью принадлежала еврейским партнерам, а по субботам – мусульманским.

Неисчерпаемая Каирская гениза среди прочего содержит и документы о коммерческих отношениях между евреями Египта и арабской Испании. С другой стороны, не вызывает сомнений, что близость христианской Европы способствовала процветанию этих естественных посредников между двумя цивилизациями, каковыми являлись евреи. Так, начиная с IX века, в различных исторических документах появляются данные о еврейской общине в Сарагосе на Эбро недалеко от французской границы. К 825 году император Людовик Благочестивый даровал привилегию торговцу Аврааму из Сарагосы. В 839 году в Сарагосу бежит и совершает там обрезание обратившийся в иудаизм видный католик, состоявший на службе у императора. Через два столетия после падения Кордовского халифата, Сарагоса и соседний город Тудела, также на Эбро (кстати родной город великих мыслителей Йегуды Галеви и Авраама ибн Эзры), стали на некоторое время основными очагами еврейской культуры. У короля Сарагосы ал-Муктадира был министром еврей Хасдай Абу Фадл, большой ценитель философии, в свободное время занимавшийся поэзией. Он сочинял стихи преимущественно по-арабски, а перед смертью обратился в ислам.

Арабский хронист Ибн Сайд, известный как Сайд Андалусский, назвал в 1060 году имена пятерых еврейских мыслителей из Сарагосы, которых он считал достойными упоминания. Его комментарии являются еще одним свидетельством той точности информации и ясности взглядов, которая характерна для очень многих древних арабских авторов. Он пишет следующее:

«… еврейский народ, в отличие от всех остальных народов, это лоно пророков и источник апостолов. Большинство пророков, да благословит их Бог и да будет мир им, вышли из этого народа. Этот народ жил в Палестине. В этой стране жили их первый и последний цари, пока их не изгнал оттуда римский император Тит, который разрушил их царство и рассеял их повсюду, так что нет теперь во всем обитаемом мире места, где бы нельзя было найти евреев, будь то на Востоке или Западе, на Севере или Юге… Когда они оказались рассеянными по всему свету и стали смешиваться с другими народами, некоторые из них занялись абстрактными науками и проявили много рвения в интеллектуальных поисках, так что кое-кому из них удалось добиться больших успехов в исследованиях в различных областях знания…»

Среди еврейских мыслителей Сарагосы, перечисляемых этим проницательным современником, называется имя знаменитого Ибн Габироля, автора философского трактата «Мекор Хаим» («Fons Vitae» [«Источник жизни»] – этот трактат дошел до нас только в латинском переводе). Мусульмане знали его под именем Сулейман ибн Яхья, для христиан Ибн Габироль превратился в Авицеброна, и под этим именем он оказал колоссальное влияние на средневековую схоластику (Только в 1850 году востоковеду Соломону Мунку удалось установить, что имена Бен Яхья, Авицеброн и Ибн Габироль относятся к одному и тому же лицу.). В соответствии со взглядами, господствовавшими среди арабских философов своего времени, Ибн Габироль принадлежал к школе неоплатонизма. Среди ведущих христианских теологов, на которых он оказал влияние, следует упомянуть Гийома Овернского, считавшего его христианином и называвшего «князем философов», а также Дунса Скота. Напротив, в еврейской философской мысли его система, едва ли совместимая с фундаментальными положениями иудаизмма по причине ее подспудного пантеизма, не оставила никаких следов за исключением трудов некоторых каббалистов. Ибн Габироль, который, между прочим, был автором замечательной синагогальной поэзии, назван историком Г. Грецом «первым философом европейского Средневековья». Во всяком случае, он был первым евреем на Западе, который стал философом в полном смысле этого слова и разработал собственную оригинальную систему.

Очевидно, что благодаря манере, характерной для открытости мышления испанского еврейства, его в каком-то смысле «современной» ментальности, первый среди его знаменитых сыновей оплодотворил мировую философию, оставшись в то же время бесплодным для собственно еврейской мысли.

Его современник врач Исаак ибн Сактар ( Ицхаки) анализировал Писание с точки зрения логики (как мы уже видели, подобные исследования были достаточно распространены в мире ислама). Он заметил, что раздел книги Бытия, в котором упоминаются цари Израиля (XXXVI, 31), должны были принадлежать другой руке, а не руке Моисея, который умер гораздо раньше. К этому же аргументу прибегнут первые «самостоятельные умы» нового времени, когда они начнут подвергать критике Священное Писание.

Сходные идеи развивались в следующем столетии великим Авраамом ибн Эзрой, универсальным мыслителем, математиком и философом, поэтом и астрологом; он был первым экзегетом, который допустил, что книга Исайи является произведением двух разных авторов. Этот своеобразный ум, одновременно рационалистический и мистический, сыграл в истории европейской мысли первостепенную роль. В самом деле, этот вечный странник провел большую часть жизни в Италии, Франции или Англии, занимаясь во время своих странствий преподаванием математики, библейской экзегетики и астрологии. В результате его трактаты по астрологии, переписанные и переведенные на все языки, способствовали росту известности его имени и распространению в Европе принципов критического мышления.

Еврейские авторы того времени в основном пользовались арабским языком для философских сочинений и ивритом для поэтического творчества. За исключением пластических искусств, которыми евреи, так же как и арабы, вовсе не занимались вследствие религиозного запрета, у них процветали светские искусства. Традиционные направления еврейской мысли нашли здесь достойных представителей. Например, Алфаси (Исаак из Феса) написал учебник по талмудическому праву, который дополнил труды гаонов Вавилона и был принят всеми раввинами Испании. Бахья ибн Пакуда составил знаменитое руководство по аскезе (« Трактат обязанностей сердца»), основывающееся на рецептах мусульманской мистики. Влияние этого трактата достигло евреев-ашкенази Севера. Таким образом, можно констатировать, что у испанских евреев традиционные занятия сочетались с мощной универсалистской или ассимиляторской тенденцией, что вообще было характерно для ситуации в исламских странах. Полемист Ибн Хазм даже уверял, что «будучи убежденными в истинности ислама еврейские старейшины не хотят признавать это из-за наследственной гордости и желания сохранить свое временное влияние. Я часто наблюдал это».

Как бы там ни было, для многих образованных евреев было характерным презрение к собственному наследию и рабское подражание арабам. Об этом свидетельствует трактат «Книга размышлений и воспоминаний», которую написал по-арабски великий поэт Моисей ибн Эзра специально для того, чтобы бороться с подобными тенденциями. Совершенно справедливо он особо выделяет главный симптом ассимиляции, а именно отказ от иврита. Он констатирует, что «еврейский язык забыт, испорчен, потому что он вышел из употребления», что « его красота исчезла, и он пребывает в пренебрежении вследствие своей сдержанности и своей обобщающей лексики». Нельзя не заметить, что аргументация Моисея ибн Эзры остается достаточно умеренной. Наиболее показательными в этом смысле являются его выводы:

«Все, что я написал до этого места, я рассматриваю как предисловие, необходимое, чтобы подготовить читателя к пониманию того, что я теперь скажу. Стилистические фигуры, о которых я говорил до этого, превосходно совместимы с еврейским языком. Но существуют и такие фигуры, которые наш язык не может использовать, он для этого не приспособлен, так что мы не можем во всем подражать арабской литературе…

…Пусть же арабы поэтому не критикуют наши Священные Писания. Пусть они не думают, что мы не знакомы с арабскими принципами, что только арабский язык обладает прекрасными фразами и словами, что еврейский язык лишен всего этого. Хотя наши Священные Писания не во всем следуют правилам арабского стихосложения, тем не менее там можно найти многочисленные элементы, отражающие большую часть этих правил…»

Приведем также прелестную маленькую историю, которая содержится в другом месте его трактата:

«Однажды, во времена моей молодости в моей родной стране один из самых знаменитых мусульманских мудрецов (он был моим другом и благодетелем) и большой знаток своей религии, попросил меня прочесть по-арабски Десять заповедей. Я тотчас понял его намерение, состоявшее в том, чтобы принизить их стиль. Тогда я попросил его, чтобы он прочитал мне по латыни (которой он прекрасно владел) первую суру Корана. Он попытался и заметил, как сильно несовершенный способ выражения искажает ее красоту. Он понял тогда смысл моей ответной просьбы и больше не настаивал на своей».


Моисей ибн Эзра был прекрасно подготовлен для того, чтобы стать подлинным авторитетом для образованных людей своего времени, поскольку он был хорошо знаком с так называемой греческой наукой. В своих сочинениях он безукоризненно цитирует Платона, Диогена и Аристотеля. Важно подчеркнуть, что он был первым среди великих иудео-испанских поэтов.

Мы уделим больше внимания его знаменитому другу Йегуде Галеви, потому что он является символом своей эпохи, а также потому что его жизнь и творчество с еще большей ясностью демонстрируют положение и жизненно важные проблемы испанского еврея эпохи расцвета.

Родившись в Туделе в 1070 или в 1075 году, Йегуда Галеви вел жизнь, полную приключений, среди потрясений и войн своего времени. Первая половина его жизни прошла в мусульманских государствах северо-востока и юга полуострова, где он занимался врачеванием. Вторжение в Андалусию Альморавидов вынудило его в начале XII века искать убежища в христианской Кастилии. В письме, относящемся к этому периоду его жизни, он описывает христианских сеньоров, «величественных и суровых», с которыми ему приходилось иметь дело: «Я лечу Елизавету, но она не выздоравливает».

Он написал много элегий, в которых чувствительная душа поэта пытается объяснить странствования Израиля сквозь призму собственной кочевой жизни. «Существует ли хоть единственное место на Востоке или на Западе, где мы могли бы преклонить голову?.. Сколько еще времени, о мой Бог, будет пожирать меня яростное пламя между Эдомом и Исмаилом, которых Ты поставил судьями надо мной?..»

В это время его покровителем был Иосиф ибн Феррузиль по прозванию Сиделло (т. е. маленький Сид), министр и фаворит Альфонса VI Кастильского, занимавший ключевые позиции при дворе и ставший одним из первых крупных еврейских деятелей, державших в своих руках судьбы христианской Испании. Йегуда Галеви посвятил ему двуязычную поэму, которая относится к арабскому поэтическому жанру мувашшаха, и заключительные строки которой, по традиции восхваляющие адресата, написаны по-кастильски, но еврейскими буквами. Таким образом, король еврейских поэтов является одновременно первым испанским лирическим поэтом, чье имя дошло до нас.

В дальнейшем, возможно, после убийства в 1108 году его друга Соломона ибн Феррузиля, племянника Сиделло, он возвратился в мусульманскую Андалусию. Но похоже, что его сердце не обрело там покоя. Мистические устремления, переполнявшие его душу, в конце концов привели его к решению, которое было столь же безумным для его окружения, сколь плодотворным для отдаленного будущего. Он решил переселиться в Страну Израиля, которая к тому времени на протяжении нескольких лет находилась в руках крестоносцев. Его друзья, как просвещенные философы, старались разубедить его. Вот его отповедь одному из них:


«Твои доводы дошли до меня (…)

Но в меду твоих слов скрываются шипы.

Ты говоришь, что нам нечего делать в Иерусалиме,

который находится во власти необрезанных и упрямых.

Разве мы не должны почитать дом нашего Бога?

Разве мы должны заботиться только о своих друзьях и семьях?

(…) Подумай, друг мой, подумай и посмотри вокруг,

Постарайся избежать ловушек и препятствий,

Не позволяй соблазнять тебя греческим наукам,

которые дают цветы, но не плодоносят…»


Он уехал в 1140 году. Путешествие и морские опасности вдохновили его на некоторые из самых прекрасных его поэтических произведений. Но похоже, что он так и не добрался до цели своего путешествия. Известно, что он провел долгие месяцы в Каире и Александрии, окруженный вниманием и заботами своих поклонников. Далее его следы теряются. Известная версия, по которой он был убит рыцарем-крестоносцем под стенами Иерусалима, всего лишь

легенда.

Поэтическое наследие Йегуды Галеви и даже его биография стали выражением тысячелетних надежд Израиля. Но по своей культуре и стилю он остается сыном своего времени. В этом отношении наиболее показательным является больший трактат, который он написал, чтобы остановить эпидемию ассимиляции. Этот написанный по-арабски трактат называется «Книга доказательств и аргументов в защиту угнетенной религии», более известный под названием «Ал-Кумари».

Йегуда Галеви был противником схоластической философии. Один из современных специалистов по трактату «Ал-Кузари» Хаззи Уолксон даже называет его предтечей современной мысли. Ранее немецкий ученый Гердер сравнивал этот трактат с диалогами Платона. Это действительно диалог, причем не только с формальной точки зрения, но и по вдохновляющему его духу. Два главных собеседника – «хавер», еврейский мудрец, и хазарский царь, беседуя о превосходстве иудаизма, прекрасно понимают друг друга, у них общая диалектика, как если бы они были вскормлены соками одной культуры; исследователи пытались даже выявить в тексте трактата обширные заимствования из св. Августина.

Богословские дискуссии «Ал-Кузари» отражают, разумеется, диспуты, которые происходили в это время, в них прослеживаются влияния греческой мысли и мусульманской теологии, особенно знаменитого Газали. Эти дискуссии вращаются вокруг проблемы, был ли мир создан или он существовал предвечно. Но отдав необходимую дань великим философским проблемам, которыми были поглощены мыслители той эпохи, «хавер» становится историком и апологетом. В частности, он отмечает, что иудаизм имеет интеллектуальное превосходство во всех областях знания, в медицине и других естественных науках, в астрономии и в музыке; он возвращается к этому много раз; он настаивает, что напрасно грекам и римлянам приписывают открытие законов и принципов, которые были известны уже царю Соломону благодаря его добродетелям. Иосиф Флавий рассуждал точно так же, подобные рассуждения можно встретить и в наши дни.

Рассмотрим теперь другие аргументы. Как совместить в глазах скептиков, как евреев, так и неевреев, избранность Израиля с его рассеянием и тем состоянием многовековой униженности, которую Господь послал Своему народу? «Хавер» напоминает, что земные триумфы не могут служить критериями истины ни для христиан, ни для мусульман, поскольку и те и другие призваны почитать унижение (мученичество Христа или спутников Пророка) и остерегаться гордыни сильных мира сего. Иными словами, на протяжении всей дискуссии, которая развивается в атмосфере изысканной интеллектуальной честности, «хавер» отдает должное этическим ценностям христианства и ислама. В его глазах избранность Израиля является благом для неевреев в той же мере, что и для евреев, поскольку, являясь хранителем истины откровения, Израиль каким-то образом излучает ее на другие народы. Рассеяние Израиля «представляет собой тайный и мудрый умысел Бога. Так, семена мудрости, невидимые глазу, скрываются в почве и, кажется, растворяются в земле и воде, но в конце концов эти семена превращают землю и воду в свою собственную субстанцию, очищают ее элементы и начинают плодоносить… Таким образом народы прокладывают путь ожидаемому Мессии, который и есть этот плод, поскольку все станут Его плодом, и если они Его признают, то все станут единым деревом…» (IV, 23).

Это один из наиболее интересных аспектов творчества Йегуды Галеви, характерный для еврейской мысли в целом, когда она развивается в лоне иудаизма, широко открытого внешнему миру; тогда акцент делается в большей степени на значении «страдании Израиля» для всех людей и на универсальной миссии, которую несет еврейский народ.

Концепции такого рода часто предвещали надвигающуюся трагедию иудаизма. Золотому веку Андалусии не суждено было продолжаться в течение сколько-нибудь длительного времени. В 1147 году она была захвачена марокканскими Альмохадами, нетерпимыми фанатиками, стремившимися навязать ислам силой, так что те евреи, которые не захотели покориться и принять ислам, были вынуждены покинуть Андалусию ради более мягкой атмосферы Кастилии, Арагона и Прованса. У нас имеется мало сведений о судьбе


оставшихся. Историки еще не занялись вплотную их судьбой. С одной стороны, согласно одной из арабских хроник евреи сыграли первостепенную роль в неудачном восстании против режима Альмохадов пятнадцать лет спустя. С другой стороны, Ибн Акнин (любимый ученик Маймонида) уверяет, что они предпринимали огромные усилия, чтобы приспособиться к Альмохадам, и даже исполняли исламские обряды, когда притеснение стало слишком сильным, но что, презираемые несмотря на это, они не обрели милосердия в глазах мусульман. Дважды в начале XIII века этим новообращенным было предписано носить специальные отличительные знаки. Можно предположить, что они составляли некую общину, еврейскую и мусульманскую одновременно, подобную тем сектам, которые мы описывали в предшествующей главе. Только так можно объяснить, каким образом Ибрахим или Авраам ибн Сахл из Севильи мог быть одновременно главой еврейской общины и одним из наиболее известных и наиболее фривольных арабских поэтов своего времени. Когда падение династии Альмохадов в середине XIII века сделало это двуличие ненужным, не обнаруживается следов массового возвращения в иудаизм. Ибн Акнин сравнивал ануссиут (вынужденный переход в ислам) с неизлечимой болезнью, которой продолжали болеть евреи Андалусии и которая пристала к ним «как дым сопутствует огню и как тень следует за иглой солнечных часов». Открытая еврейская община была восстановлена в Гранаде. В XIV веке там достиг широкой известности врач Авраам ибн Зарзал, друг знаменитого Ибн Халдуна. Позднее он поступил на службу к королю Кастилии Педро Жестокому. В 1391 году, когда массовая резня залила кровью христианскую Испанию, некоторое количество евреев нашло убежище в Гранаде. В 1465 году один египетский путешественник упоминал в числе знаменитых людей, которых ему довелось узнать, врача из Малаги Моисея ибн Самуила ибн Йегуду, мудрость которого он всячески восхвалял.

В Малаге насчитывалось четыреста пятьдесят евреев, когда она была в 1487 году взята армиями католических королей. Они были пленены, а затем выкуплены евреями Кастилии. В 1492 году, во время падения Гранады, договор о капитуляции предусматривал, что евреи смогут исповедовать свою религию и пользоваться теми же правами, что и мусульмане. Но через три месяца они оказались вынужденными отправиться в окончательное изгнание вслед за евреями христианской Испании.


Реконкиста


Первые надежные сведения о еврейских общинах в христианских государствах Испании относятся к IX веку. В это время уже существовала процветающая община в окрестностях Барселоны. Она поддерживала отношения с вавилонским гаоном Амрамом, который в 870 или 880 году прислал в Испанию составленный им сборник молитв – сиддур. В то же время император Карл Лысый поручил некоему еврею по имени Иуда или Иудакот («Иуда еврей, преданный нам») передать послание и сумму в десять фунтов серебра епископу Барселоны Фродоину.

Немногочисленные документы и контракты IX и X веков свидетельствуют, что в Астурии, Леоне и Кастилии евреи занимались коммерцией, продавали и покупали землю и сами ее обрабатывали на совершенно равных основаниях с христианами, Показательной в этом отношении является статья в кодексе обычного права (fuero) Королевства Леон, датируемом 1020 годом. Согласно этой статье, если крестьянин хочет продать дом, который он построил на земле, принадлежащей третьему лицу, то оценка стоимости дома должна быть произведена четырьмя уважаемыми и надежными оценщиками, в том числе двумя христианами и двумя евреями. Даже в отдаленной Коимбре около 900 года имеется свидетельство о еврее, владельце поместья (или хутора). Далее мы увидим, что плата за кровь, т. е. штраф, уплачиваемый за убийство еврея часто равнялся сумме, которую нужно было платить в случае убийства дворянина или священника.

Начиная со второй половины XI века благодаря испанскому крестовому походу, каковым в сущности и являлась Реконкиста, положение евреев в христианской Испании улучшилось, а их роль не только не уменьшилась, но даже возросла.

В то время как в христианской Европе за пределами Испании крестовые походы обозначают начало упадка еврейства и самым непосредственным образом способствуют этому упадку, в сильно исламизированной Испании Реконкиста на протяжении своего первого и достаточно длительного этапа действительно способствовала расцвету иудаизма, который не имел себе равных в истории еврейской диаспоры. Дело в том, что Реконкиста, которая представляла собой постоянный крестовый поход продолжительностью в восемь веков, являлась, особенно на первых этапах и чем-то большим.

Прежде чем заняться непосредственно темой нашего исследования, необходимо пролить свет на фон этих событий и кратко остановиться на тысячелетней эпопее, несколько глухой и невнятной в начале, но затем ставшей «подвигом испанцев во славу Господа», крестовым походом, который достиг всех своих целей (в отличие от крестовых походов на Восток). Но, вероятно, внутренняя логика крестового похода, доведенного до завершения, своего рода парадокс утоленной жажды, привела к тому, что одна часть Испании стала жертвой преследований со стороны другой ее части, как мы это увидим в дальнейшем.

Обычно принято датировать начало Реконкисты временем проникновения ислама в Испанию. Мы уже видели, как в ходе своего стремительного продвижения завоеватели оставили нетронутыми христианские анклавы на Севере полуострова. Еще в X веке они с презрением относились к жителям этих варварских королевств: Ибн Хазм и Сайд Толедский сравнивали их с суданскими неграми или с берберами, чуждыми всякой культуре, но признавали в них суровых воинов. Во время бесчисленных войн, о которых нам практически ничего не известно и которые оставили свой кровавый отпечаток на первых веках исламо-христианского сосуществования, между мусульманскими и христианскими княжествами складывались случайные союзы, отражавшие сиюминутные интересы или противоречия и приводившие иногда к войне всех против всех.

«Прошлые обманы, прошлые уступки, прошлые предательства связывали каждое андалусское королевство с каждым королевством Севера. Каждый мусульманский правитель когда-либо заключал союз с каким-либо христианским королем, чтобы опустошить деревни, захватить город и вырезать поддданных другого мусульманского правителя и наоборот…» – таков был по описанию Ж. Беро-Виллара начальный период Реконкисты.

Однако христиане Испании сражались под эгидой своего официального покровителя – святого Иакова, чьи останки были чудесным образом перенесены из Палестины в монастырь св. Иакова на крайнем северо-западе полуострова. В том покрывале легенд, которые окутывают фигуру этого кроткого апостола, он оказывается одновременно младшим братом или даже двойником Иисуса и рыцарем в белых доспехах, возможно, в подражание воинственному образу Мухаммада. Церковь, где хранятся его мощи, вскоре становится одним из основных центров паломничества для всей каролингской Европы. Таким образом, влияние молодой христианской культуры начинает перевешивать воздействие Кордовского халифата, помогая населению Кастилии и Арагона лучше осознать свое христианство. В результате зарождается процесс медленной эволюции, которая превратит беспорядочную активность в «священную войну». Эта концепция затем будет ретроспективно отнесена ко всему предприятию в целом, так же как ее эпическое воплощение – Сид Кампеадор будет возведен в ранг паладина Веры, для чего его биография, похоже, не дает особенных оснований.

Этой эволюции сильно способствовали монахи, особенно относившейся к клюнийскому братству, и рыцари по другую сторону Пиренеев, которые в XI веке во все возрастающем количестве прибывали в Испанию или для того, чтобы реформировать испанскую религиозную жизнь, или чтобы принять участие в битвах («предварительные крестовые походы»). Но их влияние распространялось очень медленно. Характерно, что церемония, непосредственно выражающая дух крестовых походов, а именно клятва и принятие креста, проникла в обычаи испанских рыцарей сравнительно поздно: она получает распространи лишь в начале XIII века. Это совпадает с тем, что только в 1212 году христианские короли Испании смогли преодолеть свои прежние раздоры и заключить общий союз против мусульман, результатом чего стала решающая победа в Лас Навасе. Представляется надежно установленным, что главные рыцарские ордена, такие как Святого Иакова, Адкантара и Калатрава, которым было суждено сыграть в дальнейшем столь важную роль в испанской истории, отнюдь не являлись оригинальным творением, но были созданы по образцу орденов Святой Земли.

Верно, что начиная с IX века неизвестные религиозные проповедники Наварры и Леона призывали христиан изгнать сарацинов и восстановить вестготскую Испанию. Но в исламизированной Испании, в Испании трех религий эти идеи не нашли особого отклика. Понадобились века распространения христианства вглубь, чтобы Испания осознала и прониклась основными понятиями христианской Европы. Более того, как мы уже отмечали, эти понятия стали еще более действенными только тогда, когда неверные, с которыми надо было бороться, разбитые и уничтоженные, представляли собой лишь воспоминание. На иберийской почве это было слишком навязчивым воспоминанием.

Было ли это крестовым походом Дон Кихота против ветряных мельниц или священной войной с мертвецами, которых необходимо было уничтожить? В заключительной части этой книги мы подробно остановимся на этом трагическом недоразумении, в результате которого Испания из страны, бывшей в средние века оазисом терпимости, стала самой нетерпимой страной континента.

Решающий период Реконкисты продолжался два века – с 1045 по 1250 год. Продвижение христиан происходило последовательными прорывами, чередовавшимися с контрнаступлениями ислама. Дважды, в 1085 и 1145 годах, мусульмане призывали к себе на помощь своих единоверцев из Северной Африки, объединенных в воинствующие секты. Это были кочевники туареги – Альморавиды, и берберы горных районов – Альмохады. Оба раза христиане оказывались оттесненными обратно на север. Как мы уже говорили, Альмохады особенно выделялись своим фанатизмом и нетерпимостью. Их приход вынудил многих евреев спасаться бегством в христианских странах – в Кастилии и Арагоне, а по ту сторону Пиренеев в Лангедоке и Провансе.

Королевство Кастилии, которое несло на протяжении столетий главную тяжесть борьбы, стало основным убежищем для евреев. После успешного завоевания необходимо было организовать и заселить новые земли, часто разоренные и опустошенные. Разгромленная и практически необитаемая, своего рода ничейная земля вдоль p. Дуэро, служила буфером между двумя противниками. Чтобы обеспечить заселение подобных земель, правители предоставляли права л привилегии новым колонам, доходя даже до призыва тех, кто преступил законы обычного права. Один современный историк пишет, что они приняли бы даже дьявола во плоти, и добавляет, что они принимали евреев с распростертыми объятьями. Но другие провинции попадали в руки победителей нетронутыми, со своим смешанным населением, состоящим из мавров, евреев и христианских мозарабов. В этом случае проблема организации и управления этими землями оказывалась более важной, чем проблема их заселения.

По мере того, как христианские королевства расширяли таким образом свои границы, они частично восстанавливали на завоеванных землях прежнюю социальную и экономическую систему. В результате многие институты мусульманского происхождения оказались воспринятыми с небольшими изменениями суверенами христианской Испании. Эта адаптация проходила главным образом при посредничестве евреев. Вожди Реконкисты нашли в них преданных и надежных помощников, прекрасно разбирающихся в обстановке и тех возможностях, которые открывались на отвоеванных территориях, поскольку иногда они даже осуществляли на этих землях административные функции и при мусульманском господстве. Иными словами, их роль можно сравнить с функциями европейских экспертов в слаборазвитых странах.

Еще более выразительным является образ, использованный Америке Кастро, когда он сравнил вновь отвоеванные земли и города с Калифорнией, Сан-Франциско, Лос-Анджелесом и Сан-Диего, если бы они вновь оказались под властью мексиканцев… Это означает, что роскошный образ жизни прежней аристократии Толедо, Кордовы или Валенсии не мог не соблазнить завоевателей и не быть ими принят. Еще один раз в истории побежденные навязали свои обычаи, образ жизни, короче говоря свою цивилизацию, победителям.

Можно сказать, что в определенной степени христианская Испания пережила в этот период новую исламизацию. Евреи были основными действующими лицами этого процесса, поэтому вслед за С. де Мадарьягой можно говорить также и об иудаизации Испании («(Испанские евреи) оставили Испанию очень еврейской, сами они ушли очень испанскими», – писал дон Сальвадор де Мадарьяга в своей книге «Испания и евреи», Лондон, 1946.). Эти термины по необходимости являются весьма расплывчатыми, но они имеют то преимущество, что четко определяют неповторимые аспекты средневековой истории Испании, прокладывая тем самым путь к столь своеобразному облику Испании современной.


В эпоху Реконкисты короли Испании титуловали себя «королями трех религий». По всех видимости, первым употребил это выражение король Кастилии Фердинанд III, но в данной ситуации статус евреев повышался по мере того, как понижался статус мусульман. Во время капитуляции Толедо в 1085 году маврам была гарантирована неприкосновенность жизни и имущества, но в дальнейшем большинство их было вынуждено покинуть город. Во время взятия Толедо в 1115 году только евреям, но не мусульманам, было разрешено остаться жить во внутренней укрепленной части города. То же самое произошло тремя годами позже во время взятия Сарагосы. В 1148 году в Тортосе оставленные мусульманами сады, виноградники и оливковые рощи были распределены между евреями.

Хартия Куэнки 1190 года, принятая через двенадцать лет после взятия города, проводит это различие особенно четко: в тексте хартии при подробном определении норм экономической и социальной жизни речь идет только о христианах и евреях, а мавры упоминаются лишь в нескольких пассажах общего характера. В самом деле, после изгнания правящего мусульманского класса евреи частично заняли его место, в то время как мавры, разделенные согласно заимствованной у ислама концепции на «мавров мира» и «мавров войны», оказались отброшенными на самый низ социальной лестницы.

Юридический статус «еврейского народа» в эту эпоху в основном был таким же как у «христианского народа». На практике евреи занимали в социальной иерархии место сразу после королей и сеньоров. Это положение было им обеспечено большим значением и разнообразием их социально-экономических функций. Коммерция, промышленность и ремесло в значительной степени находились в их руках. Реконкиста, с ее опустошениями, приводила к разорению мануфактур, запустению рудников по добыче серебра и металлов. Евреи их восстанавливали. На завоеванных территориях они способствовали быстрому развитию виноградарства и виноделия, к которым в исламских странах по традиции относились неодобрительно. В качестве собственников земли, евреи естественно заботились о ее процветании.

Но, в основном, в эту эпоху они составляли административный костяк христианской Испании. Дипломаты и финансисты, они были незаменимыми помощниками королей. Они и вдохновляли и осуществляли их политику, чеканили монету с кастильскими и арабскими надписями. Преследования Альмохадов стали дополнительной гарантией их верности. Принимали ли они непосредственное участие в боях? Согласно одной арабской легенде накануне битвы при Залака было заключено перемирие на три дня, чтобы позволить мусульманам отпраздновать пятницу, евреям субботу, а христианам воскресенье.

По словам одного раввина, жившего в Германии в XII веке, «в Испании принято, чтобы евреи отправлялись на войну в свите своего короля». Тем не менее вероятно, что они не подлежали регулярной военной службе, но лишь участвовали в защите городов, а их участие в военных кампаниях было делом исключительно добровольным. Видимо, именно такие добровольцы, пешие и конные стрелки из арбалета, упоминаются среди тех, кто в 1266 году принял участие в разделе добычи в Андалусии и получил в дар дома в городе Херес де ла Фронтера наряду с девяноста другими евреями.

Евреи, бывшие фаворитами королей, получали от них роскошные дары, обширные земли с горами и долинами, целые деревни с полями и пастбищами. В городах вопреки запретам, восходящим к отцам церкви, они строили синагоги такими же высокими и такими же прекрасными как христианские церкви. Во многих местах они взяли в свое распоряжение покинутые мечети и превратили их в синагоги, некоторые из которых впоследствии стали христианскими церквями, так что еще в наши дни в воображении некоторых испанских детей синагога – это «мечеть, используемая для христианских богослужений». Да и в самом деле, разве не стало предназначением евреев передать христианской Испании арабское наследие?

Посмотрим теперь, каким было в эту эпоху отношение христианской церкви к столь мощному подъему иудаизма.

Папы занялись этой проблемой довольно рано. Начиная с 1081 года Григорий VII требовал от Альфонса VI Кастильского «не допускать еврейского господства на христианских землях, а также не позволять евреям осуществлять власть над христианами». Это первое проявление настроений, с которыми мы еще неоднократно столкнемся. Но в самой Испании как крупные, так и рядовые священнослужители, по всей видимости, относились к этому весьма реалистически. Сам архиепископ Толедо и примас испанской церкви издал эдикт о равенстве прав евреев и христиан в своем городе Алкала де Хенарес, отбитом у мавров в 1118 году.

Экономическое положение евреев было таково, что сама католическая церковь прямо или косвенно черпала от них значительную часть своих ресурсов. Короли часто передавали в дар церкви налоги, которые должны были платить евреи, в том числе и за земли, на которых они обосновались. Тесные деловые отношения связывали церковь с евреями, которые управляли церковным имуществом, осуществляли сбор налогов или гарантировали их, даже давали ссуды под залог церковной утвари. В принципе, когда евреи владели собственностью, они должны были платить десятину и другие церковные налоги наравне с христианами. Испанские священнослужители, таким образом, становились на их сторону в этой ситуации, которую они обосновывали, как это делал архиепископ Толедо, указанием на то, что необходимо оставить евреев на кастильских землях Для того, чтобы когда-нибудь обратить их в христианство, как это было предсказано пророками. А тем временем они заставляли евреев участвовать даже в расходах по церковным службам, например, платить за алтарные свечи.

До XIV века специальные решения церковных соборов по поводу евреев были крайне редкими, а те, что были приняты, в основном касались взимания десятины с собственности, «которую презренные и гнусные евреи купили или собираются купить у верных христиан.., поскольку было бы несправедливым, чтобы церковь теряла те сборы, которые она получала до прихода евреев…».

Иностранные клирики, особенно французы, которые в это время устремились в Испанию, имели, по всей видимости, совсем иные взгляды на то, как надо обращаться с неверными. Один из них, дом Бернар, принадлежавший к Клюнийскому братству и ставший первым архиепископом Толедо, не мог смириться с тем, что большая мечеть продолжала принадлежать мусульманам, как это предусматривалось условиями капитуляции города, и своим собственным решением превратил ее в собор вопреки желанию короля.

Те же тенденции были и у рыцарей, прибывавших воевать с сарацинами. В несколько приемов (в 1066, 1090, 1147, 1212 годах) они принимались по ходу дела, возбуждаемые своим священным гневом и жадностью, прибирать к рукам богатства еврейских общин Испании. Всякий раз порядок восстанавливался населением, еще не привыкшим к духу крестовых походов и подчиняющимся королевским приказам.

Однако таким путем испанские христиане узнали, что по ту сторону Пиренеев еврейские жизни стоят дешево, что же до самих евреев, то они вспомнили привычные опасности жизни «между Эдомом и Измаилом». Добавим, что в 1066 году папа Александр II поздравил графа Барселоны Рамона Беренгера I с «мудростью, которую он проявил в том, что спас от смерти евреев на своих землях, поскольку Господь не радуется пролитию крови и не находит удовольствия в гибели людей, даже неправедных».

Избиения евреев случались также во время народных волнений, происходивших когда пустовал трон, например, в Кастилии в 1109 году после смерти Альфонса VI, в Леоне в 1230 году после смерти Альфонса IX. Это были народные восстания против короля и власти, а также против людей, приближенных к власти; в них не было ничего специально направленного против евреев.


Золотой век


«Татары… это невысокие загорелые люди, похожие на испанцев», писал в своем отчете для Людовика Святого монах Гийом де Рубрук, посланный королем в Монголию, чтобы заключить союз с великим Ханом. Имеется много данных, заставляющих прийти к убеждению, что на самом деле внешний облик населения Испании XII и XIII веков приближался к азиатскому типу и резко отличался от облика населения средневековой Европы. К тому же они усвоили мусульманскую манеру одеваться.

Однако в одежде христиан, мавров и евреев безусловно существовали различия, о которых нам мало известно.

Что касается евреев, то у нас имеются об этом некоторые сведения, поскольку в 1215 году IV Латеранский собор предписал ношение специального отличительного знака евреям и сарацинам, проживающим на христианских землях, чтобы их можно было опознавать, поскольку евреи пытаются избегать этого. Из документов следует, что в Арагоне евреев обычно можно было легко отличить благодаря их верхней одежде, и что они сами дорожили этим отличием. В Кастилии ношение особых знаков казалось тем более необходимым, что там подобные различия не были известны, но евреи категорически отказались их носить, не побоявшись даже прибегнуть к угрозам. В результате клирики были вынуждены уступить. Это следует из письма папы Гонория III архиепископу Толедскому, датированного 1219 годом.

Примерно в ту же эпоху собор Вальядолида (1228г.) потребовал, чтобы кастильским евреям запретили ношение головных уборов, похожих на головные уборы священников, «из-за чего часто случается, что иностранцы и путешественники относятся к ним с неподобающей почтительностью и оказывают им почести как священнослужителям».

Уже эта проблема одежды позволяет нам предвосхитить совершенно оригинальный облик «Испании трех религий», возникший в средние века под восточным влиянием. В этой стране жители реально осуществляли тот вариант дружбы «между народами», который требовали от них их правители ради собственных экономических и политических интересов. О согласии, царившем между ними, свидетельствуют многочисленные примеры, забавные и красноречивые.

Рассмотрим сначала светскую и политическую жизнь. По случаю военной победы или восшествия на трон нового короля христиане, евреи и мусульмане совместно выражали свою радость процессиями и осаннами, или «песнями приветствий», примеры которых можно найти как в XI, так и в XV веках, т. е. буквально накануне изгнания евреев. Так, в Толедо в 1139 году во время триумфального возвращения Альфонса VII после победы над Альморавидами «все три народа – христиане, сарацины и евреи вышли ему навстречу с лютнями, цитарами, тимбалами и многими другими инструментами, распевая хвалы Господу и победителю, каждый на своем языке…»

В 1414 году в Сарагосе во время коронации Фернандо де Антекера, нового короля Арагона «… евреи, одетые как христиане, пели

и танцевали, вслед за своими жонглерами обошли все улицы, выражая свою радость, и в конце концов пришли во дворец сеньора короля…» В 1497 году, т. е. после изгнания евреев из Испании, дочь Католических Величеств, которая вышла замуж за короля Мануила, встретила точно такой же прием со стороны евреев при своем прибытии в Португалию.

Столь братское согласие и взаимовлияние проявлялось не только по случаю особо исключительных событий. Это согласие обнаруживается в повседневной жизни, иногда даже в некоторых областях интимной жизни, в частности в области личной гигиены.

Испания этой эпохи еще не знала средневекового «страха перед банями». Она унаследовала от мусульман и частично сохранила на всем протяжении средних веков институт публичных бань. В некоторых городах для мужчин и женщин были отведены разные дни; в других, например, в Сорите и Куэнке понедельники и среды были отведены для женщин, вторники, четверги и субботы для мужчин, а пятницы и воскресенья для евреев; наконец, были и такие города, как Тортоса, чьи бани славились своей роскошью и где вообще не существовало подобных расписаний, что позволяет предположить отсутствие какой-либо сегрегации по половому или по религиозному принципу, т. е. мужчины и женщины, обрезанные и необрезанные, совершенно невинно мылись там все вместе в общих купальнях.

Обратимся в этой связи к Генеральному кодексу Кастилии, известному под названием «Las Siete Partidas» («Семь частей») (мы еще вернемся к этому фундаментальному документу), который отвергал свободу нравов в этой области, привлекавшей внимание уже первых отцов церкви, и предписывал, «что ни один еврей не имеет права пользоваться банями вместе с христианами». Тот факт, что этот запрет должны были возобновлять в Кастилии в 1309,1412 и 1465 годах, позволяет предположить, что он не слишком скрупулезно соблюдался.

Обычай совместных бань дополняется и обычаем совместных трапез. Справедливости ради необходимо отметить, что евреи, в своем большинстве соблюдавшие пищевые запреты Торы, были гостями, которых нелегко потчевать. Случалось, что их христианские друзья учитывали эти обычаи, как, например, некий арагонский сеньор, который по случаю женитьбы своего сына приказал, чтобы одну телку зарезал еврейский резник, тем самым он получил возможность послать несколько отборных кусков тем из своих друзей, которые соблюдали закон Моисея.

Все тонкости средневековой куртуазности было гораздо легче соблюдать евреям в отношении христиан, и евреи не забывали посылать своим христианским друзьям еду и напитки по случаю своих семейных праздников. По давней традиции против этого возражала церковь. Нет ничего более показательного в этом отношении, чем синодальное решение диоцеза Валенсии (1263 г.), запрещающее священнослужителям под страхом отлучения от церкви не только принимать от евреев вино, но даже «сознательно покупать их вино»; правда делалось исключение для «ситуаций крайней необходимости», что напоминает нам о том, что евреи специализировались на возделывании винограда и изготовлении вина.

Несмотря на подобные запреты, христиане, евреи и мавры Испании трех религий по различным знаменательным поводам преодолевали всевозможные барьеры в их социальных отношениях. Частота и суровость наказаний, налагавшихся за сексуальные связи между людьми, исповедовавшими разные религий, свидетельствуют о том, что даже этот, самый высокий барьер между евреями и христианами также регулярно преодолевался. Мы еще вернемся к этому

вопросу.


Евреи и еврейки возглавляли в качестве крестных отцов и матерей крестины в христианских семьях, а христиане участвовали в обрезаниях. В Новой Кастилии даже было принято приглашать профессиональных еврейских певиц на церемонии христианских погребений, чтобы они исполняли традиционные похоронные песнопения. Подобные действия уже относятся к сфере религиозной жизни. В этой области испанское население также следовало обычаям, которые церковь смогла искоренить лишь после вековой борьбы. Так, испанские христиане не отказывались от того, чтобы отправиться послушать проповеди раввинов, известных своим красноречием, даже накануне изгнания евреев в 1492 году. Обратное также ни в коей мере не было редкостью. Существовала даже традиция совместных молитв и ночных бдений.

Некоторое представление о том, каковы были эти ночные бдения, можно составить на основе судебного процесса, состоявшегося в 1313 году, на котором судили некоего еврея из Тауста в Арагоне. Его вина состояла в том, что он, «присутствуя на бдении в церкви Святого Варфоломея в Таусте в обществе христиан и христианок этого города, которые там развлекались и танцевали, ударил ногой по алтарю, при этом понося и оскорбляя христианскую веру». Характерно, что преступник был выдан правосудию евреями Тауста.

Похоже, что традиция совместных молений в средневековой Испании оказалась неискоренимой. Даже в 1449 году для того, чтобы остановить чуму, свирепствовавшую в Андалусии, евреи Севильи с разрешения архиепископа организовали торжественную процессию со свитками Торы по улицам города вслед за христианской процессией Святых Тайн. Это событие, вызвавшее гнев папы Николая V, видимо, не было единственным. Живя в тесном соседстве, испанцы прошлых веков распространяли свои общие хорошие отношения с соседями на бога этих соседей, общего Бога Авраама, отца всех трех народов.

Ничто не может лучше выразить это состояние духа, чем неопубликованная хроника Альфонса XI Кастильского, цитируемая Америко Кастро. В этой хронике содержится отчет о неудачном походе королевских сыновей дона Педро и дона Хуана против мусульман. Мусульманский правитель Гранады подписал перемирие с христианами и обязался платить им дань. Но по настоянию папы сыновья короля нарушили клятву и вторглись на земли мавров. Они были разбиты, а инфант дон Педро убит во время битвы. Анонимный хронист, сообщив все эти факты, комментирует их следующим образом:

«… из всего того, что случилось с доном Педро, его люди сделали такой вывод: он нарушил договор, заключенный с королем Гранады и переступил через клятву, которую Бог установил между людьми; и его люди подозревали, что в этом заключалась причина его смерти… ибо Всемогущий знает только истину и никогда не карает без причины».

Неважно, что воины, преступившие клятву, были христианами, не имеет значения, что они нарушили перемирие по настоянию наместника Иисуса Христа на земле: Бог, общий отец всех праведников, не дарует им Своей милости и отдает победу мусульманам.

Мы видели, что эта широта взглядов, эта необыкновенная терпимость вытекала в конечном счете из потребностей общественного порядка в тех христианских странах, где значительная часть населения, включая самые активные в экономическом отношении социальные группы, не была христианской. Те же потребности общественного порядка и стабильности привели к возникновению некоторых барьеров, решительно не совместимых с буквой и духом евангелий: в Испании трех религий, где ко всем религиям относились с уважением, переход из одной религии в другую был или запрещен, или чрезвычайно затруднен, так что даже обращение в христианство евреев или мавров наталкивалось на всевозможные препятствия.

Государство официально защищало каждую религию и даже регламентировало религиозную деятельность. Что касается иудаизма, то, например, кастильский кодекс «Семь частей» подтверждал, что следует позволить евреям жить среди христиан в качестве свидетелей распятия, и далее уточнял, что название иудеи происходит от колена Иуды, «самого благородного и самого сильного из всех», что королей выбирали из членов этого колена и что во время сражений именно это колено наступало в первых рядах. Этот последний аргумент должен был быть особенно дорог сердцам испанских евреев, так что нет никаких сомнений в том, что они приложили руку к составлению этого кодекса, невзирая на его религиозный дух).

После этого изложения мотивов, по которым чисто испанские понятия оказались смешанными с каноническим правом, перечислялись меры защиты иудаизма. «Поскольку синагога – это дом, в котором пребывает имя Господа, мы запрещаем христианам оскорблять или осквернять ее или выносить из нее силой какие-либо предметы… препятствовать или мешать евреям проводить там занятия или богослужения в соответствии с их законом… Запрещается применять силу в любом виде для того, чтобы обратить их в христианство, что допустимо только с помощью хороших примеров и слов Священного Писания…»

Другие постановления и другие кодексы имели своей целью соблюдение Закона Моисея самими евреями. «Запрещается всякому еврею читать книги, в которых плохо говорится о еврейских законах, которые направлены против этих законов; он не должен обладать такими книгами; такие книги должны быть сожжены перед входом в синагогу».

Согласно воле короля и по христианским законам евреи были обязаны соблюдать субботу и свои праздники: «Еврей… который нарушит соблюдение субботы или святого дня, должен заплатить штраф в тридцать су… А если в субботний день или в святой день при нем будет оружие, он должен заплатить двадцать два су… А если в субботний день или в святой день еврей сядет верхом на лошадь, лошадь должна быть передана сеньору, а [этот еврей] должен заплатить тридцать су за каждую субботу и каждый святой день, в которые он ездил верхом». (Отметим, что здесь возникает образ испанского еврея верхом на коне и вооруженного.) Штрафы поступали в королевскую казну, так что коронованные защитники еврейской религии оказывались ревностными блюстителями ее чистоты. Неудивительно, что некий раввин из города Дарока в Арагоне в начале XIII века должен был заплатить сто пять су штрафа за то, что его нож во время ритуальных закланий не был наточен в полном соответствии с правилами. Еще более серьезным должно было быть наказание того еврея с Майорки, видимо, отличавшегося большим вольнодумством, который, «презрев святую католическую веру и Закон Моисеев», молился согласно обычаям мавров со своими рабами, что не помещало ему попрать закон Мухаммада, ибо он ел свинину и пил христианское вино (конец XIII века).

Во всех случаях еврей должен был себя вести как подобает благонравному еврею, причем испанская католическая церковь запрещала ему принимать ислам, обратные переходы были также запрещены. Церковные соборы недвусмысленно запрещали это. Так, в 1234 году собор в Таррагоне постановил, что «никакой сарацин, будь то мужчина или женщина, не может принять иудаизм, а никакой еврей и никакая еврейка не может перейти к сарацинам; если же кто сделает это, то будет обращен в рабство». В 1252 году после завоевания обширных территорий в Андалусии это постановление было подтверждено и в Кастилии.

Что касается обращений в христианство, ситуация, очевидно, была более сложной. Испанская церковь не могла не декларировать

стремление к обращению неверных, но по крайней мере вплоть до активизации в XIII веке крупнейших монашеских орденов – францисканского и доминиканского и развернутой ими в Арагоне деятельности, она не слишком стремилась к этому на практике. В результате, не предпринималось ничего, чтобы привести еврея к крещению, но было много причин, чтобы отвратить его от этого. В первую очередь – ожидающая его нищета, поскольку согласно древнему обычаю все его имущество должно было быть конфисковано в пользу королевской казны. Лишь в XIII веке этот обычай начал подвергаться сомнению, но это было лишь формальным жестом, не имевшим практического значения. Так, еще в 1322 году собор в Вальядолиде следующим образом характеризовал положение новообращенных в Кастилии:

«После совершения обряда крещения они обычно должны отправляться просить милостыню по причине своей нищеты. Некоторые из них поэтому оставляют нашу святую веру. Итак, необходимо обеспечить их самым необходимым в богадельнях и благотворительных учреждениях… Те, кто способен обучиться какому-нибудь ремеслу, должны быть направлены начальниками этих благотворительных учреждений для обучения этим ремеслам», и т. д.

Нищета, в которую впадал новообращенный, была лишь закреплением его положения неприкасаемого. В Испании трех религий новообращенный преступал неписанные законы и сталкивался с открытой враждебностью как прежних, так и новых собратьев по вере. Отступник для одних, он был tornadizo («неустойчивый в своих принципах») для других. Это положение вещей нашло свое отражение в кодексе «Семь частей», в котором евреям запрещалось убивать или ранить этих новообращенных, а христианам напоминать им об их происхождении, но наоборот, предписывалось оказывать им «уважение и почести, как всем остальным христианам».

Таким образом, вплоть до XIV века обращение евреев в христианство было весьма редким событием. Тем, кто вступал на этот путь, часто было нечего терять, как, например, одному еврею из Барселоны, который был осужден за любовную связь с христианкой в 1022 году и принял крещение на следующий год. Те из новообращенных, кто владел грамотой, становились клириками и принимались за обращение бывших собратьев по религии в христианство. Характерно, что в течение длительного времени они были единственными, кто занимался этой неблагодарной работой, например, Моисей Сефарди (знаменитый Педро Альфонс или Илдефонс, о котором см. ниже) в начале XII века, или в ту же эпоху некий «Самуэль из Марокко».

Видимо, совсем редкими были обращения в иудаизм христиан, а также мавров. В случае с маврами это, как правило, были рабы. Хотя подобные события, естественно, должны были сохраняться в тайне, несколько таких случаев нам известны. Один раввин из Арагона, перечисляя молитвы, которые следовало читать по этому поводу, добавлял: «Таковы здешние обычаи». Вскоре после его смерти архиепископ Таррагонский обвинил (в 1312 году) многих евреев, которые не ограничились тем, что сбивали местных неофитов с правильного пути, но помогли христианам, прибывшим из Германии, сделать обрезание. В данном случае эти нарушители закона отделались крупными штрафами.

В общем, средневековая концепция, согласно которой каждый член общества должен оставаться на своем месте, применялась в Испании в соответствии с мусульманскими традициями, т. е. она распространялась и на сферу религии. В области социальной и экономической жизни место евреев находилось в особом секторе, и мы к этому еще вернемся в дальнейшем. Сейчас важно еще упомянуть об их исключительном политическом влиянии.

Знаменитая легенда, которая породила обширную литературу, рассказывает о любви Альфонса VIII Кастильского (скончавшегося в 1214 году) к прекрасной Рахели – «La Fermosa», верность которой он хранил в течение семи лет. По этой легенде именно таким образом объяснялись могущество и престиж, которым пользовались евреи при кастильском дворе в ту эпоху. Но еврейские придворные не нуждались в подобных романтических интригах, в чем-то вроде испанской Есфири, чтобы поддерживать близкие отношения с королями. Когда кастильские сеньоры решили, что было бы политически выгодно выдать замуж Урраку, дочь Альфонса VI (скончавшуюся в 1109 году) за короля Арагона, они предпочли представить этот проект королю при посредничестве его верного Сиделло, министра-еврея, о котором уже шла речь, чем предлагать это самим.

Двумя столетиями позже король Арагона обращался к Иосифу из Эсихи, министру-еврею короля Кастилии в следующих церемонных выражениях:

«Дон Альфонс, король Арагона, к вам, дон Иосиф из Эсихи, альмоха-риф (министр) могущественнейшего короля Кастилии. Привет человеку, которого мы любим и которому доверяем. Мы хотим сообщить вам, что несколько дней назад у нас был приступ болезни, но, хвала Господу, мы благополучно выздоровели. Мы сообщаем вам об этом, потому что мы знаем, что вы дорожите нашим здоровьем и благополучием. Поскольку мы хотим развлечься с помощью жонглеров короля Кастилии, тех, что из Тарасова, того, кто играет на ситаре и того, кто играет на лютне, мы просим вас передать нашу просьбу королю, чтобы он прислал нам упомянутых жонглеров и мы выражаем вам большую благодарность за эту услугу».

Крупные еврейские деятели Толедо и Барселоны занимались как увеселениями монархов, так и их делами, образуя нечто вроде постоянного мозгового треста при испанских королях и сопровождая их в их бесчисленных путешествиях. В Арагоне значение евреев начинает падать в конце XIII века. В Кастилии, где арабское влияние было более глубоким, этот процесс начался лишь в XV веке, отсутствие подлинного класса христианской буржуазии, или медленные темпы ее формирования, а также недоверие, с которым короли относились к аристократам, объясняют устойчивость положения евреев, как это понял уже Хуан Мануэль, племянник Альфонса X Мудрого и первый политический мыслитель Кастилии. В своей "Книге государств", он решительно выступает за то, чтобы предпочтение в ведении государственных дел отдавалось «торговцам», а не знати и клиру. Этот принц считал своего врача, дона Соломона, своим единственным настоящим другом, как он открыто заявляет в своем завещании и на что намекает в своей книге «О путях любви». Еврейские врачи, к которым прислушивались и которых уважали сильные мира сего, были одной из основных связующих нитей между евреями и христианами.

Другим аспектом деятельности евреев Кастилии была их роль распространителей цивилизации и образования, которую в остальной Европе выполняли священнослужители. Отсюда вытекает замена с XIII века латыни народным языком в административных и юридических документах, поскольку евреи питали резкое отвращение к латыни. Таковы были истоки классического кастильского языка.

Есть еще один аспект культурной деятельности евреев, который заслуживает более подробного внимания, поскольку он явился ключевым для подъема христианской Европы. Мы имеем в виду роль испанских евреев в передаче знаний, накопленных в античном мире и на Востоке. В средиземноморском регионе были и другие зоны контактов между Востоком и Западом, например, в Сицилии, которая также была арабизована, или в Византии. Но главными воротами, через которые в Европу проникали науки и искусства, служила Испания, без сомнения потому, что основные посредники, т. е. евреи, были там многочисленны и хорошо образованы. В течение трех веков систематически велась переводческая деятельность, основным центром которой был Толедо. Во главе первой академии перевода с 1030 по 1070 годы находился видный церковный деятель Доминик Гонсалв, помощником которого был еврейский хронист Авраам ибн Давид (Абендауд). Они собственноручно перевели «Трактат о душе» Авиценны: христианин переводил на латынь по мере того, как еврей делал первоначальный перевод на народный кастильский язык. Другие античные и арабские философы были переведены таким же образом, начиная с Аристотеля. Коран был переведен евреем, «маэстро Педро» из Толедо. Основной корпус научных и технических достижений античного мира попадал в Европу тем же путем; видимо, так же была освоены индийско-арабская система счисления и понятие нуля. Аналогичным образом обстояло дело и с развлекательной литературой. Сборник восточных сказок, переведенный в начале XII века Педро Альфонсом, арагонским евреем, перешедшим в христианство, завоевал огромную популярность во всей Европе от Сицилии до Исландии под названием «Disciplina Clericalis» («Духовное воспитание») и стал источником сюжетов для английского народного театра и французских фаблио. В эту же эпоху христианские богословы и раввины поддерживали в Барселоне тесные взаимоотношения. Ученик каббалиста Авраама Абулафии ученый Арман де Вилленев, видимо, находился под таким сильным влиянием своего учителя, что его обвиняли в тайном исповедовании иудаизма. Знаменитый францисканец Раймонд Луллий также входил в эту группу. Была найдена одна из его рукописей, которую он посвятил главным раввинам города – «метру Абраму Денанету (иначе Бен Адрету), метру Арону, метру Соломону и другим еврейским мудрецам, которые относятся к альхама (т. е. к обществу)». Его «Беседы трех мудрецов» (христианина, мусульманина и еврея), возможно написанные под влиянием «ал-Кузари», остаются недосягаемой вершиной средневековой терпимости и гуманизма. Но в то же самое время и в том же самом городе, иногда при участии тех же самых ученых мужей, доминиканцы создали «Институт восточных языков» с целью обращения неверных. А Раймон Мартин, который также дружил с раввинами, составлял свой «Кинжал веры» («Pugio Fidei»), ставший источником вдохновения для антиеврейских полемистов вплоть до начала современной эпохи. Как может почувствовать читатель, это были тесно связанные между собой феномены, которые позволили лучшему знатоку этих вопросов И. Баеру написать следующее: «Христианская Испания была среди европейских стран той страной, которая отличалась одновременно религиозным фанатизмом и религиозной терпимостью». Мы можем к этому добавить, что первое вытекало из второго; такова была специфическая диалектика испанской истории.


Еврейский народ Испании


Еще в XII веке в Испании жили земледельцы-евреи, возделывавшие свои земли, имелись даже целые еврейские хутора и земли. Однако большинство евреев жили в «замках», или укрепленных поселениях, под непосредственной защитой местного феодала. Иногда еврейские общины отвечали за поддержание «замков» в надлежащем состоянии, за работы по фортификации и даже непосредственно за оборону. Многие испанские города, в дальнейшем населенные христианами, как местными, так и иммигрировавшими из-за Пиренеев, обязаны своим происхождением подобным «замкам». Процесс формирования собственно христианского городского населения Испании явно запоздал и происходил крайне медленно. Он ускорился только в XIII веке. В результате, в следующем столетии еврейское население Иберийского полуострова, насчитывавшее тогда около трехсот тысяч человек, составляло лишь четвертую или пятую часть общей численности городского населения Испании.

По примеру христианских ремесленников и торговцев еврейские ремесленники и торговцы объединялись в гильдии и корпорации для защиты своих профессиональных интересов, что стало особенно важным после того, как они стали уступать христианам в численности. Также, как у христиан, у них были свои благотворительные фонды и общественные здания, например, богадельня для евреев-портных в Перпиньяне или синагога евреев-ткачей в Калатаюде. Подобное «распределение по профессиям» сохранялось вплоть до изгнания евреев из Испании в 1492 году. Изданный в 1443 году королем Хуаном II эдикт, специально направленный на защиту ремесленников-евреев от зависти и конкуренции христиан, предоставляет прекрасную возможность оценить весь спектр распространенных среди евреев профессий.

«Запрещается препятствовать евреям покупать, продавать или обменивать любые виды товаров с христианами, – уведомлялось в эдикте короля Кастилии. – Им разрешено заниматься коммерцией и полезными профессиями, такими как профессии суконщика, ювелира, столяра, портного, жестянщика, кожевника, шорника, канатчика, гончара, корзинщика, менялы и другими ремеслами и полезными профессиями, связанными с ручным трудом…»

Подобные занятия были характерны в первую очередь для еврейских общин маленьких городов, вдали от княжеских дворов, их замыслов и интриг. Так, в Талавере-де-ла-Рейна в Кастилии еврейская община насчитывала в XIII веке шестьдесят восемь членов; главной местной специализацией было плетение корзин, кроме того там было три ювелира, два лавочника, несколько врачей и арендаторов, а также множество ремесленников – кузнецов и шорников, портных и сапожников. И. Баер получил эти данные на основе изучения кастильских налоговых архивов. Аналогичные результаты были получены им и для большинства других еврейских общин Испании.

В этих условиях нет ничего удивительного, что первые испанские историки «Века просвещения», пытаясь найти причины упадка Испании, особое значение придавали изгнанию мавров и евреев, поскольку только они занимались в Испании «искусствами» и ремеслами.

Действительность была, конечно, гораздо сложнее. Тем не менее эта точка зрения может быть подкреплена статистическими данными. Так, в 1294 году в королевстве Арагона на долю евреев приходилось 22% всех платежей и налоговых поступлений в королевскую сокровищницу. Нет никаких сомнений, что в Кастилии, для которой мы не располагаем точными цифрами, доля еврейских платежей составляла еще большую величину. Для сравнения отметим, что в Париже в 1292 году доля евреев в общей сумме налоговых сборов составляла всего один процент. (См. об этом ниже.)

В общую сумму входили платежи как богатых, так и бедных еврейских семей. Подавляющее их большинство обладало весьма скромным достатком, что вполне подтверждается перечнем их профессий и занятий. Финансисты и ростовщики составляли незначительное меньшинство; к тому же экономическая ситуация в средневековой Испании в отличие от Англии или Франции в гораздо меньшей степени благоприятствовала тому, чтобы одалживать деньги под проценты. Лишь с конца XIII века подобные финансовые операции становятся в Испании достаточно распространенными. Социальная интеграция евреев в испанскую жизнь проявлялась также и в том, что касается постоянства мест их проживания. Собственные имена, засвидетельствованные в течении столетий, позволяют констатировать, что на протяжении многих поколений от отца к сыну еврейские семьи сохраняли места своего проживания, что резко контрастировало с постоянными миграциями евреев по другую сторону Пиренеев. Таким образом, испанские евреи имели все возможности «плодиться и размножаться», благодаря чему им удалось обеспечить и поддерживать достаточно высокую плотность своего населения. За пределами Испании в социологическом отношении евреи составляли преимущественно общность, занимающую маргинальное положение без стабильного места обитания. Напротив, в Испании они являлись своего рода позвоночным столбом экономической и социальной жизни. В этой связи показательно замечание Америке Кастро, что «они одновременно были и не были Испанией».

Испанские евреи не были Испанией и не могли быть ею в той мере, в какой эта страна от трехнационального общества, организованного по восточной модели, медленно эволюционировала в сторону мононационального христианского государства, подобного европейским странам по другую сторону Пиренеев. Мы еще вернемся ниже к этой эволюции «испанской христианской нации».

Что касается «еврейской нации», то ее глубокому проникновению в иберийскую почву, ее «испанскому характеру» соответствует глубокая внутренняя дифференциация, вызванная в первую очередь экономическим расслоением. В многочисленных альхама, т. е. общинах, евреи (так же, как и горожане-христиане) по своему социальному положению делились на три класса в зависимости от уровня их благосостояния – высший, средний и низший (man major, man mijana et man menor). Следует подчеркнуть, что существовали отдельные еврейские семьи, наиболее богатые и влиятельные, приближенные к королевскому двору, которые добивались статуса «свободных» или «освобожденных», т. е. особых евреев, вышедших за рамки общины и не подлежащих общинной юрисдикции и налоговой повинности. Иногда король даже устанавливал специальный общинный налог в пользу этих семей, одновременно запрещая общинам преследовать или исключать из своих рядов эти семьи.

Так возникла еврейская олигархия, не слишком обременявшая себя предписаниями Торы и свысока относившаяся к общине, из которой она вышла и которая проявляла всю возможную заботу и почтительность к этим собратьям по религии и своим естественным покровителям. В XIV веке один кастильский раввин даже составил для них специальный трактат по Талмуду, в котором многочисленные предписания Закона излагались в облегченной и упрощенной форме, поскольку их трудно было сочетать с образом жизни придворных.

В среде этой олигархии сохранялись нравы, унаследованные от арабской эпохи, а также складывались особые психологические черты, постепенно ставшие характерными для всех евреев Испании. Эти нравы и черты характера заслуживают специального рассмотрения, поскольку их влияние сохранялось на протяжении многих веков как среди евреев, изгнанных из Испании, так и в самой Испании, изгнавшей евреев с помощью трагического напряжения сил.

Прежде всего отметим, что евреи долгое время продолжали говорить по-арабски, особенно в Кастилии. Даже когда арабский язык оказался постепенно вытесненным кастильским из повседневного обихода, он продолжал оставаться языком культуры и образования, обеспечивающим доступ к философии и наукам. Немецкий раввин Ашер бен Иехиэль, иммигрировавший в Толедо в 1305 году, должен был выучить арабский, чтобы продолжать свою деятельность. На протяжении всего XIV века в еврейских общинах Кастилии и Арагона административные акты и раввинистические постановления обычно составлялись по-арабски.

Устойчивое положение арабского языка сочеталось, особенно в семьях еврейской олигархии, с чувством клановой гордости, также полученной в наследство от восточных традиций. Это привело к возникновению своеобразной иудейско-испанской исключительности.

Как мы видели, даже христианские законодатели соглашались с тем, что испанские евреи были самого замечательного происхождения. Ученый раввин Моисей д'Аррагель, который в начале XV века перевел Библию с еврейского на кастильский язык, писал, что испанские евреи являются «наиболее мудрыми и наиболее достойными среди евреев диаспоры за всю ее историю; всего он насчитывал четыре их основных преимущества – родословную, богатство, добродетель и ученость». Эти заявления находили опору в отождествлении Испании со «страной Сефарад», в которую, как это сказано в Библии, были сосланы сыны Иерусалима, сердца античного иудаизма (Книга Пророка Авдия, 20,- прим. ред.). Было принято возводить испанское еврейство в целом к евреям, изгнанным или Навуходоносором, или Титом. В любом случае, писал историк Ибн Верга, это было самое аристократическое происхождение. Что касается знатных еврейских фамилий Толедо или Барселоны, они возводили свое происхождение по прямой линии к царю Давиду. Эти семьи ревниво блюли свою репутацию и чистоту своей родословной. Даже вероотступничество ни в коей мере не подрывало эту клановую гордость. Обращавшиеся в христианство утверждали, что крещение только усилило благородство их крови. Соломон Галеви из Бургоса, самый знаменитый из них, составил после своего крещения в 1391 году «Речь об истоках и знатности своего происхождения». Далее мы еще вернемся к тем выводам, которые в свою очередь извлекли оттуда его отдаленные потомки. Некоторые варианты подобных преданий были реально использованы испанскими грандами еврейского происхождения в качестве самых надежных сертификатов своего аристократизма.

Подобные претензии на знатность венчали собой жизненный стиль, резко отличавшийся от образа жизни, которую вели евреи по другую сторону Пиренеев, где они были лишь париями христианского общества. Как мы уже видели, испанские евреи носили оружие и умели им пользоваться, чтобы в случае необходимости отомстить своему врагу, будь то еврей или христианин, кровавой местью. Это довелось испытать на собственной шкуре некоему каталанскому жонглеру по имени Артузе, который по словам трубадура Бертрана де Борна, был отправлен на тот свет друзьями убитого им еврея. История испанских евреев изобилует подобными случаями.

Иногда причиной были религиозные мотивы. Так, в 1313 году евреи из Борхи, в основном ремесленники, нанесли камнями и шпагами раны двум францисканским монахам, которые сопровождали еврейского юношу на церемонию крещения.

В других случаях речь могла идти и о политическом заговоре: в 1380 году несколько высокопоставленных евреев, недовольных теми милостями, которыми осыпал Генрих Кастильский своего казначея Иосифа Пичона, обезглавили его в собственном доме, что вызвало большое возмущение короля, а также хронистов того времени. В среде еврейских общин Испании суровость тогдашних нравов проявлялась в жестоких телесных наказаниях и даже смертной казни вопреки тому, что это категорически запрещено Талмудом. С другой стороны, эта суровость сосуществовала с поразительным отсутствием каких-либо ограничений во многих других областях. И. Баер описывает историю отца и сына, которые оспаривали друг у друга прелести одной прекрасной мавританской рабыни. Сын ворвался в синагогу Фигераса с обнаженной шпагой в руках и попытался поразить своего отца.

Эти Карамазовы еврейской Испании были отнюдь не единственными в своем роде. Сексуальные отношения с христианками или мавританками были распространены столь широко (вопреки жестоким наказаниям за это, налагаемым общиной, таким как ампутация носа), что раввины в качестве меньшего греха рекомендовали обращение к проституткам-еврейкам, которые имелись во многих испанских городах. Другие раввины, отрицавшие подобную практику, ссылаясь на Библию, пытались сдерживать эротические импульсы своих соплеменников иными путями. Многоженство, которое никогда не запрещалось евреям Испании, было распространено среди них достаточно широко. Так, самый знаменитый испанский талмудист Хасдай Крескас, первая жена которого оказалась бесплодной, благочестиво женился на второй. Был официально признан и институт наложниц. Раввины даже проводили различия между двумя видами наложниц: «хашука» – «желанная», т. е. свободная наложница, и «пилегеш» – «любовница», т. е. та, с которой ее любовник связал себя обещанием жениться. В этой области нравы испанских евреев не особенно отличались от нравов христиан средневековья, что вызывало большое возмущение раввинов по другую сторону Пиренеев.

Но гораздо большее возмущение вызывало безбожие многих испанских евреев. Это безбожие было особенно характерным для еврейской элиты Кастилии и Андалусии после Реконкисты. По традиции часть этих евреев продолжала увлекаться греко-арабской философией и следовать ее предписаниям, в то время как другие вообще не интересовались никакой философией, но забывали и веру и мораль в вихре светской жизни, наполненной различными приключениями.

Широкий поток идей, известных под названием «аввероизма» у христиан и «маймонизма» у евреев, обеспечивал желающим необходимые оправдания, чтобы отвергнуть суровые ортодоксальные правила поведения. Возобладала идея, что Тора, предписаниям которой простые люди должны следовать с точностью до каждой буквы, для истинных мудрецов является лишь аллегорией – т. н. система «двойной морали». Поэтому эти мудрецы, озаренные светом божественного разума, не обязаны подчиняться ритуалам и отказываться от запретных вещей. Короче говоря, многочисленные еврейские распутники этой эпохи, свободные от предрассудков во всех смыслах этого слова, порвали все связи с иудаизмом и продолжали номинально оставаться иудеями только потому, что они считали бесполезным или невыгодным креститься.

Губительные последствия философского безбожия сказались даже на некоторых раввинах, например, на том, который публично возражал против запрета есть свинину, поскольку соображения гигиены этого не подтверждают, – об этом упоминает Г. Грец. Но как правило, раввины решительно боролись против преклонения перед греческой наукой и ужасными с их точки зрения последствиями этого.


В соответствии с анафемой, торжественно провозглашенной в 1305 году раввином Соломоном бен Адретом из Барселоны и распространенной затем на все иудео-испанские общины, изучение «греческих книг» за исключением медицинских трактатов, запрещалось евреям моложе двадцати пяти лет, чей дух был еще слишком неустойчив.

Раввины были, разумеется, правы. Сомнения, которые высказывали критически настроенные умы по поводу заповедей Синая, могли привести другие, гораздо более приземленные умы к очень опасным практическим выводам, чему в большой мере способствовали тесные повседневные контактам между евреями и христианами.

Эта близость приводила, в частности к разоблачениям за вознаграждение отдельных евреев или целых еврейских общин перед христианскими властями по самым разным поводам: налоговые нарушения, политические интриги, нарушение религиозных законов (иудейских или христианских), или, напротив, слишком ревностное следование законам Моисея, оскорбляющее христианские чувства, – повседневная жизнь давала множество поводов. Доносчики, эти подлинные отступники, были столь многочисленны, что борьба с ними являлась постоянной заботой еврейских общин и составляла основной фон истории испанского иудаизма. Еврейские общины добивались королевских привилегий, разрешавших наказывать доносчиков плетьми, отрезать им конечности и язык, приговаривать их к смерти. Текст одной подобной привилегии, подписанной королем Арагона Мартином и датированной 1400 годом, гласит1: «… некоторые евреи, ведущие дурной образ жизни и распущенные в речах, которые смешиваются с христианами и маврами и которых евреи называют мальшинами, являются источниками больших соблазнов и несчастий…»

Короли столь охотно оберегали общественную мораль, поскольку они имели выигрыш во всех отношениях: казнь доносчика облагалась высоким налогом; привилегии предоставлялись лишь за солидные подношения; в то же время подтвердившееся обвинение могло принести еще больше выгоды. Эта борьба оставила след даже в современном испанском языке: maisin – сплетник, клеветник; malsinar – сплетничать, клеветать, и т. д.


Субреконкиста


В соответствии с принятым в эпоху средневековья порядком вещей испанские священники должны были заниматься образованием народа, объяснять ему устройство мира, учить его любить Добро и остерегаться Зла, как полагается христианину. Как ни странно, в начале Реконкисты испанский клир не обладал качествами, необходимыми для выполнения этой задачи. В христианских княжествах севера Иберийского полуострова священнослужители обычно были необразованными и грубыми, иногда даже неграмотными в буквальном смысле этого слова. С другой стороны, во время войн с мусульманским противником многие из них не удовлетворялись тем, что призывали верующих в бой, но показывали личный пример, участвуя в битвах с оружием в руках вопреки своему сану. Что же касается той части Испании, которая находилась под властью мусульман, то христианские священники находились там в особом положении, вытекавшем из их подчиненного социального статуса, и должны были следовать особым восточным традициям (как в Сирии или в Египте), традициям мозарабов.

Совершенно очевидно, что в начале Реконкисты эти священники в целом мало интересовались евреями и не ощущали себя задетыми процветанием и спесью народа-богоубийцы, служившего в это время полезным помощником в борьбе с маврами. Эта борьба требовала напряжения всех духовных сил, она обостряла священную ненависть. В этом отношении испанский клир в течение длительного времени также сохранял собственные традиции. Рим был далеко, да и европейские влияния в целом еще очень долго останутся едва ощутимыми.

По мнению испанских историков лишь в конце XI века христианская Испания смогла осознать свое подлинное призвание и вырвалась, наконец, из мусульманской культурной орбиты, чтобы присоединиться к сообществу европейских наций, Можно предположить, что все возраставшее участие «франков» в борьбе против ислама сыграло в этом процессе определяющую роль.

В самом деле, в это время происходит подлинная реорганизация испанского духовенства, особенно благодаря последовательным глубинным усилиям Клюнийского ордена, многочисленные отделения которого возникали в эту эпоху на Иберийском полуострове. Папский престол, со своей стороны, относился к Испании со все возрастающим интересом. По настоянию папы в 1071 году король Арагона заменил на своих землях восточные мозарабские обряды латинскими. После взятия Толедо в 1085 году король Кастилии последовал его примеру. Так началось медленное усвоение испанским народом принципов и обычаев средневекового христианства, которое А. Кастро назвал многозначительным термином «внутренняя реконкиста» или «субреконкиста».

Однако до тех пор, пока собственно Реконкиста была еще в самом разгаре и пока христианские военные операции опирались, в основном, на материальную поддержку евреев, еще никто не мог думать в Испании трех религий о том, чтобы нарушить сложившиеся структуры. Как мы уже говорили, короли, князья церкви и руководители военных орденов использовали евреев в качестве администраторов и финансистов, а также поддерживали с ними самые сердечные и разнообразные отношения. Не являлся исключением даже великий инквизитор Арагона, который еще в начале XV века повелел евреям Сарагосы оплатить расходы по его путешествию в Авиньон, где он намеревался получить степень доктора теологии. Церковь взыскивала десятину не только с христиан, но также с евреев и мавров. Еще в 1359 году церковный собор в Тортосе запретил христианам посещать тех евреев, которые отказывались платить десятину (но только их, а не евреев вообще), таким образом косвенно предавая их отлучению.

Однако начиная с XIII века церковь Кастилии налагает на евреев специальный подушный налог, носящий любопытное название «налога тридцати денье» (в память о тридцати сребрениках Иуды), несмотря на то, что его действительная величина могла сильно колебаться и не имела никакого отношения к цифре тридцать. К тому же установился обычай освобождать от этого налога отдельные еврейские общины. Так, имеются сведения, позволяющие утверждать, что могущественная еврейская община Толедо хотела добиться освобождения от этого налога по причине общепризнанной древности ее переселения на испанскую землю, что освобождало ее от какой-либо ответственности за распятие Иисуса. На этом примере видно, что подобные исторические предания были не лишены практического значения.

Этот налог, и особенно его название, служат первым свидетельством того, как испанская церковь стала принимать преобладающие в Европе взгляды по этим проблемам. Особенно рано они восторжествовали в Арагоне. Доминиканский орден основал в Барселоне настоящий миссионерский центр. Рамон Пеньафорте, бывший генерал ордена и духовник короля, сумел организовать в этом городе в 1263 году большой публичный иудео-христианский диспут по образцу диспута, состоявшегося в Париже в 1240 году. Христианскую сторону представлял обращенный доминиканец Пабло Кристиани. Ему противостоял ученый раввин из Барселоны Моисей бен Нахман. После завершения диспута, продолжавшегося целую неделю в присутствии короля, каждая из сторон провозгласила свою победу. В результате еврей был изгнан из Арагона и отправился в паломничество в Палестину.

В Кастилии, где евреи имели более сильные позиции, доминиканцы не смогли осложнить их положение с помощью подобных спектаклей. Священники ограничивались здесь тем, что время от времени безуспешно напоминали об указах папы, обязывавших евреев носить специальные знаки, а также пытались воспрепятствовать тесным контактам между христианами и евреями. По мере становления христианской буржуазии проблема ростовщичества превратилась в новое поле боя. Так, в 1307 году, аппелируя к посланиям

папы Климента V к испанскому духовенству, некоторые священники и миряне Толедо объявили, что отныне они имеют право больше не платить недоимки по своим долгам. Узнав об этом, король выступил в защиту своих евреев и приказал впредь вручать ему лично в руки все послания и распоряжения такого рода. Таким образом, можно видеть, как формируются два противостоящих лагеря: король и необходимые ему евреи с одной стороны, церковь и христианское население городов – с другой.

Что касается простого народа, то ему понадобилось еще больше времени, чем церкви, чтобы догадаться об особой природе евреев. В XII веке появился шедевр народной испанской эпической поэзии – «Песнь о Сиде», В одном из эпизодов участвуют два еврея, «Ракель» и «Видас», с которыми доблестному герою удается сыграть весьма злую шутку: он берет у них взаймы шестьсот мараведи под залог двух шкатулок с драгоценностями, которые на самом деле оказываются наполненными песком. Таким образом, Ракель и Видас одурачены как финансисты и ростовщики, но при этом в тексте полностью отсутствует какая-либо религиозная или тем более «расовая» враждебность по отношению к ним.

Напротив, существует несколько вариантов эпопеи, в которых Сид, оказавшись в более благоприятных финансовых обстоятельствах, спешит вернуть свой долг «достопочтенным евреям» Ракелю и Видасу, рассыпается перед ними в извинениях и осыпает их цветами. (Попутно отметим, что только в этом эпизоде Ракель и Видас именуются евреями; во всех остальных вариантах и эпизодах, в которых они принимают участие, можно узнать в них евреев лишь по именам и по их профессиональной принадлежности.) Короче говоря, подобное отношение, являясь вполне реалистическим, еще не дает никаких оснований почувствовать следы какого-то особого предубеждения.

В следующем столетии ситуация становится иной, начинает развиваться не столь наивная литература, преследующая к тому же назидательные цели. Дьякон Гонсало де Берсео, первый кастильский поэт, чье имя дошло до нас, в своих религиозных поэмах довольно часто описывает евреев, особенно в самой популярной своей поэме «Чудеса Святой Девы». Он описывает их в различных тонах – одни должны вызывать отвращение, поскольку они сохраняют верность Талмуду, другие оказываются добродетельными и принимают христианство. Это позволяет сделать вывод, что поэт еще рассматривает евреев как «поддающихся исправлению», что соответствует наиболее распространенному отношению к евреям во всей Европе того времени.

Аналогичная ситуация отражена и в «Песнях» короля Альфонса Мудрого, относящихся к той же эпохе, полтора десятка которых посвящены еврейской тематике. С одной стороны, там описываются евреи, вступившие в союз с дьяволом, а также обряд ритуального убийства, которое происходит в Англии, где как раз и возникли первые легенды этого рода. Но с другой стороны, там можно найти много весьма достойных евреев, которые после разнообразных испытаний обращаются в христианство: одни после мучений от рук христианских разбойников, другие после того, как их собственная община вынесла им смертный приговор. Хорошо видно, что король, который по всей вероятности и является подлинным автором «Песен», умел черпать свои сюжеты в реальной жизни и распределял светлые и темные оттенки вполне беспристрастно.


II. К единству веры


На протяжении XIV века на Иберийском полуострове антиеврейские настроения распространяются и крепнут: в конце этого столетия в большинстве испанских городов происходят массовые избиения евреев. Каталония и Арагон у подножия Пиренеев становятся первой сценой этого кровавого действа. В Кастилии взрыв происходит лишь в 1391 году, после чего эта волна прокатывается по полуострову, хотя и не достигает самого его края, т. е. Португалии. География может служить дополнительным доказательством, если только в нем есть необходимость, той роли, которую играли в этом плане влияния и примеры из-за Пиренеев.

В 1321 году в Наварре и Арагоне завершился безумный крестовый поход «пастушков» из Франции. После резни евреев в Хаке, Монклоа и Памплоне они были рассеяны арагонскими войсками. В 1348 году во время большой эпидемии черной чумы жители Барселоны и соседних городов возложили вину на евреев и попытались предать еврейские общины огню и мечу по примеру того, как это происходило в Германии и во Франции. Напротив, в Кастилии не отмечалось никаких беспорядков такого рода. Властям удавалось быстро восстановить порядок. Королевская власть делала все возможное, чтобы защитить евреев от происков подстрекателей, количество которых быстро возрастало. По некоторым неясным архивным документам иногда удается проследить во всех подробностях, как именно осуществлялась антиеврейская пропаганда, приведшая к пожару, который вспыхнул в самом конце этого столетия. Так, когда начались беспорядки весной 1331 года в Жероне, король приказал главному байи Каталонии провести расследование и наказать виновных. В своем отчете об этом расследовании байи сообщал, что во время Великого поста группы клириков с тонзурами и молодых школяров попытались осуществить поджоги в еврейских кварталах. Неделей позже школяры, «возбужденные музыкой некоего жонглера, игравшего на барабане», забросали камнями еврейскую похоронную процессию. На Пасху ситуация резко ухудшилась. В Святой четверг около тридцати духовных лиц и школяров, предводительствуемые канониками Видалем де Вильянова и Далмасио де Монтом попытались проникнуть в еврейские кварталы и сломать ведущие туда ворота. Бунтовщики собрали хворост к подножию ворот, облили его маслом и подожгли. Однако пока евреи и жандармы вместе тушили возникший пожар, другой каноник сумел урезонить толпу, после чего она разошлась, так что удалось избежать большой бойни. Главный байи отмечал в своем докладе, что горожане, присутствовавшие при этом инциденте, громко выражали свое неодобрение; он отмечал также, что в банде возмутителей порядка было много детей в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет и даже еще меньшего возраста – все они принадлежали капитулу Жероны.

Этот подробный доклад во всех деталях описывает не только поступки и жесты бунтовщиков, но даже их лозунги – главное требование состояло в том, чтобы запретить евреям свободное перемещение по городу. Текст доклада ясно обрисовывает квазифункциональный антисемитизм низшего духовенства или, точнее, ту решающую роль в антисемитских волнениях, которая принадлежала многочисленным представителям социальных низов, группировавшихся вокруг церквей и монастырей, молодым школярам и семинаристам, слугам и прочим, занятым на самой грязной работе, а также бродячим артистам и нищим.

Предлог, провозглашавшийся смутьянами, – запретить евреям свободное перемещение по городу и общение с христианами – соответствовал одному из принципиальных требований, сформулированных в это время церковными соборами и затем поддержанных представителями буржуазии по причинам, не имевшим ровно ничего общего с теологией.

Связь между борьбой за чистоту веры и классовыми или кастовыми интересами особенно четко прослеживается в Кастилии, где с конца XIII века усиливающаяся буржуазия получила свое представительство в капитуле, а также право посылать своих делегатов в парламент (Кортесы) и утверждать налоги. В 1313 году церковный собор в Заморе выдвинул требование обязать евреев носить специальные знаки, запретить им появление в публичных местах с вечера среды до утра в субботу, а также в течение всей Страстной недели, кроме того не разрешать им работать по воскресеньям и т. п. Эти требования были поддержаны Кортесами Валенсии через полгода, парламентом Бургоса в 1315 году, в Медина-дель-Кампо в 1318 году и так далее на протяжении последующих лет. Кортесы добавили к этому требования более практического характера, предусматривающие общий мораторий на займы, полученные у евреев, по которым наступил срок платежа. Король или избегал отвечать на подобные требования, или обещал, но не выполнял своих обещаний. В результате, как мы уже говорили, евреи-казначеи (министры финансов) Толедо и Севильи, державшие в своих руках все финансовые нити королевства, сохраняли свое могущество при кастильском дворе. В хрониках их имена мелькают одно за другим; некоторых из них ждал трагический конец, поскольку их жизнь проходила в атмосфере восточного сераля, в мире интриг и заговоров, в отчаянной борьбе с христианскими фаворитами в тех случаях, когда они не воевали между собой.

Таким образом, положение евреев в Кастилии серьезно пошатнулось лишь во второй половине XIV века. Эти изменения были вызваны прежде всего последствиями гражданской войны, которую вели между собой с 1355 по 1366 год король Педро Жестокий и его незаконнорожденный брат Генрих де Трастамар, которому в конце концов удалось добиться победы благодаря поддержке христианской буржуазии, в пользу которой он сделал многочисленные уступки. Не следует особенно удивляться, что среди этих уступок были и классические антиеврейские меры. Особенно тяжелые последствия для еврейских общин имело упразднение их юридической автономии в 1380 году. В королевском эдикте провозглашалось, что плен является естественным состоянием евреев после того, как с приходом Иисуса Христа они утратили свою независимость. Права и свободы, дарованные им в Кастилии, были охарактеризованы как грех и соблазн. В результате еврейские общины лишились права суда над своими членами; краеугольный камень их власти стал разрушаться. Через несколько лет церковный собор в Валенсии, заседавший в присутствии Кортесов, сформулировал принцип изолированного проживания евреев, т. е. гетто. Применение этого принципа в жизни не заставило себя долго ждать. Одновременно происходили многочисленные отмены выплат процентов по займам или частичные упразднения самих долгов в пользу крупных или мелких христианских буржуа и в ущерб для еврейских кредиторов.

Столкнувшись с этими унижениями и несправедливостями, испанские евреи реагировали совсем иначе, чем это происходило по другую сторону Пиренеев. Народ не замкнулся в себе, не превратил стены гетто, в которые его загоняли, в непроницаемый барьер. Все эти преследования отнюдь не стимулировали рост религиозного фанатизма, но, напротив, у большинства вызвали его смягчение. Укоренение евреев в этой стране, их тесное знакомство с окружающей их культурой и нравами, а также скрытый скептицизм многочисленных интеллектуалов, для которых безопасность безусловно «стоила мессы», все это, взятое вместе, способствовало обращению их к удобному выходу из положения путем крещения. Знание христианских и мусульманских догматов способствовало этому в той же мере, что и навыки философского анализа, утверждавшего относительность всех вещей в этом мире. Ибн Верга, один из лучших еврейских хронистов того времени, к работам которого мы еще вернемся, вкладывает следующие слова в уста одного из своих персонажей:

«… Весь мир знает, что различные религии существуют лишь благодаря тем представлениям, которые формируются по их поводу. Еврей уверен, что не может существовать такового учения и такой религии, которые превосходили бы его собственные, и считает дураками всех тех, кто верит во что-то иное. Напротив, христианин верит, что еврей -это всего лишь животное в человеческом облике и что его душа попадет в ад, причем в самую глубокую его часть. Что касается мусульманина, то он скажет, что в ад попадут как христиане, так и евреи…»

Этот текст вышел из под пера изощренного в искусстве полемики защитника иудаизма, чьи литературные персонажи часто служили выразителями его собственного мнения!

Тесные контакты между христианами и евреями, которые столь сильно возмущали испанских священнослужителей, в конечном итоге серьезно облегчили им миссионерскую деятельность. В ту эпоху речь шла еще скорее об отдельных случаях, а не о массовом движении. Но эти случаи становились все более частыми; проповедовавшим обращение в христианство, а они чаще всего и сами были обращенными евреями (в Испании и Португалии их называли конверсо,- прим. ред.), больше не приходилось читать свои проповеди в пустыне. Наибольшего успеха среди них добился Авнер из Бургоса, ученый врач, который длительное время придерживался философского отрицания Бога, а затем стал ризничим в соборе Вальядолида. В своих многочисленных сочинениях он смог привести самые убедительные аргументы, чтобы воздействовать на современников, доказательства, опирающиеся на новейшие философские доктрины того времени, а также свидетельства Каббалы. Он стал «главным идеологом вероотступничества», одновременно вождем движения и его прототипом.

Первые успехи христианской пропаганды зафиксированы различными свидетельствами. Так, в Кастилии во время гражданской войны раввин Самуэль Сарса писал: «Много было тех, кто покинул наши ряды из-за страданий, которые им пришлось претерпеть…» В петиции, направленной в Кортесы в 1380 году, отмечалось, что «многочисленные евреи и еврейки обратились в истинную веру в Бога…», так что необходимо обеспечить им защиту от притеснений бывших или нынешних собратьев по вере. В том же году раввин Шемтов Шапрут с грустью констатировал, что «многие наши собратья по вере покинули наши ряды и теперь преследуют нас своими рассуждениями, пытаясь доказать истинность своей (новой) веры с помощью стихов из Священного Писания и Талмуда…» Нет никаких сомнений, что ряды этих вероотступников пополнялись главным образом выходцами из рядов хорошо образованных и богатых евреев, в то время как простые и бедные люди, т. е. большинство, хранили в неприкосновенности свою слепую веру. Но благодаря знаниям и социальному престижу первообращенных их пример становился еще более заразительным.


* *


*


Лишь расположенная на крайней оконечности полуострова Португалия еще оставалась в стороне от общего процесса. В XIV веке положение евреев, а также их социальная организация еще базировались на старых моделях Востока: назначаемый королем великий раввин и верховный судья также обеспечивал сбор налогов. Это был подлинный государь евреев, который иногда совмещал эти обязанности с функциями главного казначея королевства. Духовенство как и раньше протестовало против засилья евреев. Население начало роптать, но это возбуждение не выходило за пределы допустимого и не превращалось в массовые беспорядки.

В результате Португалии выпала участь стать на протяжении последующих столетий естественным убежищем для испанских евреев.

Глас народа, глас Божий


Севилья, бывшая столица римской провинции, в конце средних веков вновь стала самым большим и самым богатым испанским городом. Евреи, внесшие активный вклад в ее возрождение после Реконкисты, обеспечили себе там особенно сильные позиции. Самые богатые принимали участие в городской администрации, что являлось исключением даже для Испании; многие другие отправлялись делать карьеру при королевском дворе, посвящая себя государственным делам.

С 1378 года архидьякон Феррандо Мартинес д'Эсиха, бывший духовник королевы-матери, проповедовал в Севилье против евреев и возбуждал против них христианское население, «вызывая отвращение к ним у людей». По собственной воле он присвоил себе право улаживать споры между христианами и евреями в качестве церковного судьи. Когда король, «обеспокоенный злом и несчастьями для тел и для душ», предписал ему прекратить подстрекательство, он не обратил на это никакого внимания. Сравнивая себя с пророками Израиля Исайей, Иеремией и даже с самым великим из всех – с Моисеем, не убоявшимся вызвать гнев фараона, он отвечал: «…Я не могу запретить себе проповедовать и говорить о евреях то, что о них сказал мой Господь Иисус Христос в Евангелиях…». Ко всему прочему он был убежден, что действует во имя высших интересов короля. Разве евреи не насмехались над королями и государями этого мира и не обманывали их подобно тому, как когда-то они смеялись над Господом и лгали ему? К этим словам, с помощью которых он оправдывался перед королем, в своих публичных проповедях он добавлял и другие аргументы: «Христианин, который причинит зло еврею или убьет его, – уверял он, не вызовет никакого неудовольствия короля и королевы, а совсем наоборот, – ему это известно из самых надежных источников, он даже ручался за это…» В ответ на это король возмутился: «Вы, человек, так близко знавший нас, как же вы осмелились утверждать подобные вещи?»

Тем не менее на протяжении более двенадцати лет Мартинес безнаказанно продолжал свои подстрекательства, требуя у своей паствы изгнать евреев из городов и деревень и разрушить их синагоги. Слава об этом проповеднике стала распространяться по всей Испании. Но, по всей вероятности, вплоть до лета 1391 года его призывы не привели к кровавым эксцессам. В то же время очевидно, что у него были могущественные покровители, раз он мог столь открыто не повиноваться сразу и королю, и архиепископу.

Оба они – король Кастилии Хуан I и архиепископ Севильи Барросо скончались в конце 1390 года с интервалом всего в несколько дней. Престол архиепископа оставался после этого вакантным долгое время, а наследнику королевского трона Генриху III едва исполнилось десять лет. Севильский подстрекатель воспользовался фактическим междуцарствием, чтобы удесятерить агрессивность своих проповедей. Результаты не заставили себя долго ждать: шестого июня 1391 года после нескольких коротких стычек разъяренная толпа устремилась в еврейские кварталы. Всех евреев, не успевших вовремя спрятаться, стали заставлять принять крещение. Большинство поспешило целовать крест; все остальные были убиты на месте.

Как на лесном пожаре пламя насилия опустошило в это лето за несколько недель всю Испанию, Кастилию и Арагон.

Вспыхнув в Севилье в начале июня, волнения распространились на большинство остальных городов Андалусии и Кастилии в этом же месяце. Очередь городов Арагона наступила в следующем месяце, а Балеарских островов и Каталонии – в августе. Каким же образом происходила передача этой эстафеты насилия? Есть все основания полагать, что молодчики, подстрекаемые Мартинесом, переходили из города в город и натравливали на евреев местное население. Из Севильи лодка с группой подстрекателей направилась в Валенсию и Барселону, чтобы дать сигнал к беспорядкам. В Сарагосе наибольшую активность проявил родной племянник архидьякона, который в свою очередь сумел распространить слух, что король и даже сам папа тайно поддерживали его. Двусмысленная позиция папы Климента VII отнюдь не способствовала разоблачению Мартинеса. В Валенсии толпа напала на еврейскую общину с криками «Мартинес пришел! Евреи, смерть или святая вода!» В Барселоне толпа кричала: «Да здравствуют король и народ! Богачи хотят уничтожить простых людей!»

В этих условиях беспорядки быстро приняли характер народного движения, к которому в конце концов присоединились все слои


христианского населения. «Жадное стремление грабить евреев росло с каждым днем», – лаконично отметил канцлер Айала. С верой в то, что они заняты благородным делом, угодным Господу и монарху, бунтовщики грабили и убивали с чистым сердцем. Не могло быть и речи о том, чтобы власти применили против них войска. Когда пламя вспыхнуло, погасить его было уже невозможно.

Напротив, беспорядки и насилия обычно затихали сами по себе после того, как евреи какой-либо общины обращались в христианство. Старейшины Перпиньяна писали Хуану 1 Арагонскому: «Пусть евреи станут христианами, и волнения прекратятся». Поэтому напрасно монархи направляли в свои города грозные послания, пытаясь спасти еврейские общины. Хуан Арагонский, мудрый государь, знаток изящной словесности, окруженный замечательными советниками, как евреями, так и христианами, прекрасно понимал происходящее. Его послания свидетельствуют не только о возвышенном понимании обязанностей монарха, но и о гораздо лучшей богословской подготовке, чем у большинства испанских прелатов того времени. В каждом послании он настаивал на необходимости относиться с уважением к «свободной воле» евреев, называл насильственные крещения «ужасным преступлением». Так, он писал старейшинам Лериды: «Если они обращены в христианство не по своему доброму согласию, то это еще хуже, чем было до обращения». А в его послании старейшинам Перпиньяна говорится: «Ни гражданское, ни церковное право не допускают, чтобы кого-либо обращали в христианство силой; это грех перед Богом и перед людьми для тех, кто в этом повинен».

Но все это было напрасно. Священная ярость охватила сердце народа, вчерашние соседи и друзья теперь стали всего лишь неверными. На волю вырвался дух Реконкисты. Тем не менее, многие евреи находили убежище в домах христиан. Знатные аристократы разрешали им спасаться в их замках, но за солидную плату. Айала сообщает, что «искавшие убежища разорялись, поскольку они должны были делать дорогостоящие подношения этим сеньорам за спасение от моральных мучений». Значительные дары были также поднесены евреями папе Клименту VII в Авиньоне, чтобы убедить его не давать публичного благословения Мартинесу. О том же, чтобы папа осудил массовые убийства, в эпоху, когда христианский мир (имеется в виду католическое христианство,- прим. ред.) переживал великий раскол, не могло быть и речи.

Сотни евреев сумели сохранить твердость духа перед лицом испытаний и погибли, следуя тысячелетней традиции, «ради освящения Имени» (Киддуш-га-Шем, принятие страданий вплоть до мученической смерти во имя веры в Бога и верности предписаниям иудаизма,- прим. ред.). Так, например, поступили в Толедо талмудист Иуда бен Ашер, внук немецкого раввина и его ученики. В Барселоне евреи десятками кончали жизнь самоубийством. В Жероне все евреи как один человек отказались отречься. Но в большинстве еврейских общин царил дух паники и вероотступничества.

Те, кому не удалось спрятаться или бежать из Испании, принимали крещение, и многие раввины подавали им в этом пример. Охваченные паникой, простые евреи следовали этому примеру как стадо овец. Это предательство священнослужителей не должно нас удивлять. Прошли долгие столетия философских раздумий и сомнений, открывших двери обращениям, продиктованным честолюбием или отчаянием, расчетом или трусостью. Но индивидуальные мотивы, иногда чрезвычайно сложные, приводили всегда к одному и тому же результату, грубому и простому.

Еврейские интеллектуалы той эпохи прекрасно отдавали себе отчет в этой дилемме. В письме своему другу, принявшему христианство, врач Хосе ибн Вивес де Лорка перечислил четыре возможных причины его обращения:

Честолюбие и жадность.

Философский скептицизм по отношению к истинам любой религии

откровения.

Убежденность в неминуемой гибели иудаизма.

Откровение истинности христианства.

Со своей стороны Хосе де Лорка после многолетних колебаний также пришел к принятию христианства в 14Î2 году. Озабоченный тем, чтобы как можно скорее представить обычные для этого времени доказательства своей искренности, он под именем Херонимо де Сайта Фе стал самым яростным проповедником обращения в христианство своего поколения. Более утонченным было поведение его друга и корреспондента Соломона Галеви, крестившегося в 1391 году. Эпидемия обращений в христианство этого году осталась в памяти благодаря этой странной и внушительной фигуре.

Даже в наши дни память человека по имени Соломон Галеви, раввина Бургоса, он же Пабло де Санта Мария, епископ этого же города, проклинается евреями и почитается испанцами с одинаковой страстностью. Дело в том, что для своих единоверцев он служил примером, но каким образом!

Как сведущий человек, он выбрал себе имя Павел, в честь апостола, и фамилию Санта Мария, чтобы сильнее подчеркнуть блеск и величие своего рода, поскольку в качестве представителя колена левитов он претендовал на происхождение из того же корня, что и Святая Дева. Он сделал замечательную и длительную карьеру, снискав почести и от государства, и от церкви, так что в конце жизни он мог распоряжаться по своему разумению большинством епископских кафедр Кастилии; умер он в 1435 году в ореоле святости, а его могила стала местом паломничества. На протяжении многих последующих поколений его многочисленные потомки в свою очередь блистали в различных сферах испанской жизни. Среди множества сочинений, оставленных им для грядущих поколений, имеется и полемический антиеврейский трактат «Диспут Савла с Павлом о евреях». Его бывшие единоверцы видели в нем главного вдохновителя антиеврейских эдиктов. Из этого не следует, что он покровительствовал новообращенным; напротив, он старался избегать близкого общения со своими соплеменниками, заботился о том, чтобы воспрепятствовать их возвышению и отдалить их от двора. Здесь этот необыкновенный человек также продемонстрировал свой дар предвидения.

* * *

После народного взрыва 1391 года для уцелевших евреев наступило время передышки. Но с этих пор в Испании миссионерское исступление было в порядке вещей. После того как церковь получила истерзанные или, напротив, строптивые души обращенных, ее беспокоил дурной пример, который показывали честные и убежденные иудеи. Некоторые из обращенных, которые подобно Пабло де Сайта Мария стали священниками и сумели сделать церковную карьеру, всячески способствовали новым обращениям. В результате примерно через двадцать лет наступила очередь клира начать новую кампанию. И даже те, кто вполне по-христиански осуждали массовую резню 1391 года, вскоре спровоцировали новые убийства.

Именно это произошло с самым знаменитым проповедником той эпохи Винсентом Ферером, чье огненное красноречие потрясало весь западный мир. Во время своих проповедей, на которых должны были присутствовать все евреи, он не забывал напоминать, что Иисус был евреем, как и Дева Мария, что ничто не могло быть более противно Господу, чем насильственные крещения, что для церкви являлось жизненной необходимостью обращать евреев в христианство, но этого следовало добиваться только путем мягкого убеждения и добрых слов. Он обращался к слушателям с образными призывами: «Апостолы, завоевавшие мир, не имели при себе ни копий, ни ножей! Христиане в своей борьбе с евреями должны пользоваться силой не оружия, а слова!» Но вплоть до этой победы все-таки необходимо избегать евреев, изолировать их в гетто из страха перед их пагубным примером.

В Кастилии Винсент Ферер сумел добиться принятия в начале 1412 года нового статута евреев, т. н. статута Вальядолида, согласно которому среди прочего им запрещалось продавать христианам продукты питания или угощать их, нанимать христиан обрабатывать свои поля, ставить перед своими именами титул «дон», менять место жительства, стричь волосы и брить бороду. Что касается одежды, то этому вопросу посвящалось три статьи статута: одежда евреев должна быть скромной, сшитой из грубой ткани и, разумеется, на ней должен быть пришит хорошо видимый отличительный знак. Отныне по всем этим пунктам Кастилия ни в чем не отставала от остальной Европы.

Винсент Ферер, возводивший на трон и свергавший королей, помимо всего прочего был также исповедником папы Бонифация ХIII. Этот понтифик, являвшийся одним из главных действующих лиц Великого Раскола (когда в католической церкви возникло многопапство,- прим. ред.), находился в весьма затруднительной ситуации. Два других папы выступили против него; собор в Пизе отлучил его от церкви; его более удачливый соперник Мартин V называл его «порождением дьявола». В 1412 году он решил сразить всех как бы ударом молнии, т. е. обратить в христианство всех евреев сразу, показав им в самой выразительной манере, в чем состоит бессодержательность их веры. Эта демонстрация вошла в историю под названием диспута в Тортосе. Подготовка заняла около двух лет. На стороне христианства выступал ученый врач папы крещеный еврей Хосе де Лорка, о котором уже шла речь выше. Самые знаменитые раввины Арагона были призваны, чтобы вступить с ним в диспут и согласиться с тем, что в Талмуде, если его правильно и честно читать, содержится признание того факта, что мессия уже явился в лице Иисуса. Хосе де Лорка защищал свои христологические построения с большим жаром. Раввины, которых было четырнадцать человек, доблестно приняли этот вызов. Обе стороны проявили в диспуте исключительную тонкость, хотя, перечитанная сегодняшними глазами, эта дискуссия несколько разочаровывает, поскольку ее манера остается чрезвычайно серьезной, хотя при этом содержание напоминает дебаты о половой принадлежности ангелов.

Но настоящее представление разворачивалось в зрительном зале. На каждом сеансе присутствовало от одной до двух тысяч зрителей. Некоторые из них приезжали издалека, прежде всего здесь имеются в виду евреи, которые специально прибывали на это действо и в конце каждого сеанса дискуссии вставали и заявляли, что аргументы христианской стороны их окончательно убедили и что они требуют, чтобы их немедленно крестили прямо здесь. После этой церемонии их посылали в родные места, в города, где они родились, чтобы сеять там семена добра. В результате по меньшей мере 3000 евреев (число было подтверждено в присутствии нотариуса) прошествовали через баптистерии Тортосы в период между январем 1413 и ноябрем 1414 гг.

Подвергавшиеся поруганию и угрозам, большинство раввинов, прошедших через это промывание мозгов, в конце концов было вынуждены капитулировать и летом 1414 года смиренно обратилось с просьбой отпустить их по домам. Они сделали заявление о том, что они «невежественны, бездарны, недостаточно образованы, неспособны более вести диспут о Талмуде и его святых и мудрых авторах». Папа и де Лорка отпраздновали победу и приказали сделать публичное заявление о том, что раввины «отреклись от Талмуда». Широко распространились слухи, что они даже обратились в христианство, во всяком случае именно этой версии придерживается большинство христианских авторов. Однако два раввина, оказавшихся более стойкими, чем их собратья, продолжали борьбу до самого конца и героически вернулись домой непобежденными.

Вероятно, в этот раз число «новых христиан» оказалось больше, чем в 1391 году. В еврейских хрониках 1391 год остался как «година гонений и угнетения», а 1413-1414 годы как «время вероотступничества». Хронист Ибн Верга восклицал: «Уцелело не более одного еврея на каждую тысячу пришедших из Иерусалима в Испанию».


Тупик марранизма


Этот вопль отчаяния, несмотря на очевидное преувеличение ясно свидетельствует о духе пессимизма, который воцарился в еврейских общинах после тех ударов, которые были им нанесены Винсентом Ферером и антипапой. Однако перед катастрофой, обрушившейся в конце столетия, испанским евреям было суждено пережить еще один период спокойной жизни, даже более длительный, чем предыдущий. После окончания Великого Раскола папа Мартин V в двух своих буллах в 1421 и 1422 годах объявил, что насильственное крещение не является христианским крещением, и сурово осудил преследования евреев. Со своей стороны короли Кастилии и Арагона возобновили в меру своих возможностей традиционную политику покровительства еврейской религии. Но ситуация уже стала принципиально иной.

По сути дела в городах Кастилии и Арагона на смену трех официальных культов «Испании трех религий» пришла ситуация многообразия если не четко установленных культов, то по меньшей мере «экзистенциональных ситуаций», ведущих ко все более возрастающему разнообразию верований, обрядов и предписаний. Мы попытаемся сделать обзор этой новой ситуации.

Начнем с «публичных евреев», официально признанных и соблюдающих все традиции, последний оплот сохраняющих преданность Закону Моисея. Прежде всего в Кастилии, где им еще удалось частично сохранить свой прежний статус, они попытались реорганизовать свои общины и даже извлечь какие-то позитивные выводы из тех испытаний, которые им пришлось пережить. Как набожные евреи, они не пытались при этом уклоняться от своей собственной ответственности; как евреи, ассимилировавшиеся в культурном отношении к своему окружению, они не ограничились тем, чтобы найти объяснение в недостаточности своего благочестия и в своих грехах перед Господом; они также подвергли пересмотру свое поведение по отношению к христианам, своим гонителям.

Хроника Ибн Верги, составленная в конце XV века, содержит много размышлений такого рода. Так, Ибн Верга вложил в уста одного из действующих лиц своей хроники философа Фомы следующее рассуждение: «Я никогда не видел, чтобы разумный человек ненавидел евреев, но люди из низших классов их ненавидят, и у них есть на то причины, так как, во-первых, евреи высокомерны и стремятся к господству, забывая, что они являются изгнанниками и рабами… Вторая причина ненависти к евреям состоит в том, что они пришли в это королевство нищими, тогда как христиане были богатыми; теперь ситуация стала противоположной, потому что добиваясь своих целей еврей проявляет ум и хитрость…» В другом месте хроники Ибн Верга заставляет некоего короля перечислить шесть причин антисемитизма: «Почему евреи обучают своих детей пению, когда они должны плакать и носить траур всю свою жизнь?… Почему они обучают своих детей фехтованию, если они не ведут войн?… Почему они носят роскошные одежды, что возбуждает против них ненависть и зависть?…» И далее в том же духе.

Приспосабливаясь к подобным настроениям, представители еврейских общин Кастилии, собравшиеся в 1432 году в Вальядолиде, утвердили очень строгие правила, в частности предусматривающие строгое разделение между евреями и христианами и объявляющие настоящую войну роскоши и стремлению выставлять напоказ свои богатства. Со своей стороны христианские муниципалитеты некоторых городов приравняли «публичных евреев» к публичным женщинам и к неприкасаемым за исключением некоторых обстоятельств и жизненно важных потребностей. По всей Испании не было хуже оскорбления, чем еврей…

Вопреки всему этому некоторые евреи, отошедшие от религии, отказывались от обращения в христианство по причинам, не имеющим ничего общего с вопросами веры. В самом деле, еще не исчезли сильные личности, а недавние несчастья, обрушившиеся на Израиль, лишь укрепляли их скептицизм. По всей видимости, некоторые из этих свободных философов отказывались от крещения из боязни отношения христианской церкви к неверующим. Полагая, что формальный иудаизм представляет для них меньшую опасность, они оставались иудеями не из-за своей веры, а из-за неверия.

Гораздо больше людей, остававшихся в душе евреями, сохраняли свой статус конверсо; они не могли простить себе этой временной слабости, но надеялись со временем полностью вернуться к иудаизму. В этой ситуации переселение в Северную Африку или Португалию являлось наиболее приемлемым решением, за которое выступали и раввины. Но этот выход из положения не был широко доступен. Экспатриация оставалась под строгим запретом, к тому же это было сомнительное и дорогостоящее предприятие. На нее решались крестившиеся евреи, сохранившие в себе мощную религиозную энергию иудаизма. Прежде всего, и в этом проявлялось историческое переплетение религии и коммерции, они устремлялись туда, где для них существовала благоприятная экономическая коньюнктура с учетом их объективной предрасположенности к международной торговле. Не столь энергичные и процветающие оставались в Испании и передавали дух еврейства от отца к сыну, в то же время принимая крещение от отца к сыну: именно таково было происхождение марранов.

Некоторые события могли усилить решимость и надежды насильно обращенных. Прежде всего следует упомянуть взятие турками Константинополя в 1453 году. В некоторых кругах марранов эта победа «исмаилитов» (потомков сына Авраама Измаила,- прим. ред.), произведшая оглушительное впечатление по всей Европе, была воспринята как предзнаменование близкого падения «Эдома» и неминуемого освобождения Израиля. Одна группа марранов в Валенсии в уверенности, что было явление Мессии на горе близ Босфора, приготовилась к эмиграции в Турцию.

«…Слепые гои не понимают, что после того, как мы находились под их игом, наш Господь сделает так, чтобы мы господствовали над ними, говорила одна из ревностных поборниц этого движения, – Наш Господь обещал нам, что мы отправимся в Турцию. Мы слышали, что скоро будет пришествие Антихриста. Говорят, что Турок – это он и есть; говорят, что он разрушит христианские церкви и сделает там стойла для скотины, что же касается евреев и синагог, то к ним будет самое почтительное отношение…»

Некоторым членам этой группы удалось достичь Константинополя, другие уже собирались к ним присоединиться, когда были арестованы в 1461 году инквизицией Арагона. Из протоколов их допросов становится ясным, что одни из них в первую очередь думали о том, чтобы спастись, тогда как другие искали способа разбогатеть. Одного из обвиняемых спросили на суде, правда ли, что кто-то из его друзей стал евреем (т. е. сделал себе обрезание), на что он ответил: «Нет, но он разбогател». Эти слова были встречены смехом остальных обвиняемых. Другой обвиняемый, которого видели в Венеции и Каире одетым в «еврейские одежды», объяснил, что он сделал это только ради успеха своего предприятия.

Этот могучий коммерческий оптимизм представлял собой лишь одну из составляющих сложного и трудноуловимого образа марранов. Их исповедуемый в тайне иудаизм претерпевал искажения: мания секретности, навязанное им двоедушие приводили их к трагическому разладу. Молитва марранов с синкретическими иудео-христианскими оттенками, обнаруженная в архивах инквизиции, свидетельствует об этих ужасных страданиях: «Господи, я нарушил твою волю из-за своей недостойности и убожества, помимо моего желания меня увлекла моя греховность и измена; твое настоящее милосердие снизошло на меня и было со мной, как с твоим сыном, так посмотри в какую глубокую яму терзаний я попал, из которой уже не в силах восстать и выбраться…» Вопль этой сломленной души, эта молитва неожиданно завершается мольбой, адресованной Иисусу из Назарета, возможно, чтобы ввести инквизицию в заблуждение.

Искажения другого рода состояли в полных злобы и насмешки церемониях «дехристианизации», распространенных в кругах некоторых обращенных. Подобные вещи известны только из архивов инквизиции, так что невозможно отделить в них правду от лжи, иными словами антихристианскую ожесточенность марранов от разнузданных фантазий их палачей, но сама возможность подлинности подобных действий, например, прикладывания распятия к заднему месту, бичевания статуэтки Иисуса и даже ритуальных жертвоприношений – все это свидетельствует об иудаизме, искаженном водой крещения.

По распространенному в среде марранов мнению ничто не подходило лучше к их положению, чем покой монастырей, и многие из них уходили в монахи. Другие отправлялись проявлять свое рвение к папскому двору, чтобы вступить в монашеский или военный орден. Была также категория высокопоставленных марранов со скептическим умонастроением и весьма умеренными убеждениями. Типичным представителем таких людей был государственный деятель и юрист с общепризнанной репутацией Педро де Ла Кабальериа, один из обращенных Тортосы. Он тоже решил засвидетельствовать свою правоверность и истинность своих богословских взглядов, сочинив в 1405 году трактат «Христианское рвение против иудеев, саррацинов и неверных». Это отнюдь не мешало ему при желании соблюдать иудейские законы, при том не столько из религиозных побуждений, сколько из сентиментальности. Правда открылась после его смерти; по архивным данным инквизиции он открылся в письме одному ученому иудею, который задал ему вопрос: «Сеньор, как же вы могли принять христианство будучи столь хорошим знатоком нашего Закона?» И «мессир Петр» ответил: «Глупец, на что я мог рассчитывать с еврейской Торой, разве только на то, чтобы стать раввином. А так, благодаря «этому распятому» (Иисусу) мне оказывают всевозможные почести, я полновластный властелин Сарагосы и весь город дрожит передо мной. Да и кто мне мешает, если я захочу, соблюдать пост в Йом-Кипур или праздновать ваши праздники? Когда я был евреем, я не осмеливался нарушать правила субботы, а теперь я делаю все, что мне заблагорассудится».

Заходя со своим неверием еще дальше, часть обращенных исповедовала агрессивный атеизм. Некоторые из них организовали особое общество, имеются сведения о его существовании в Медина-дель-Кашю в 1460 году. С книгами и «еврейскими писаниями» в руках они разоблачали «тайны прошлого и настоящую сущность Авраама, Иисуса и Магомета и те идеи, которые вдохновляли этих троих самозванцев». Они даже отваживались вербовать новообращенных, которых они учили, что Евангелия были лишь обманом и подделкой и что нет ничего за границами рождения и смерти. Даже с учетом того факта, что атеизм не являлся чем-то совершенно неизвестным в средневековой Европе, это безусловно первое историческое свидетельство об «атеистической секте» в лоне христианства. Как раввины, так и убежденные католики относились к ним с одинаково непримиримой ненавистью.

Перейдем теперь к обращенным, которые через одно или два поколения становились искренними христианами. Само собой, таких тоже было немало. Но в ту эпоху, видимо, не было менее комфортабельного положения, чем у этих новообращенных, искренне исповедовавших христианство. Окруженные со всех сторон подозрениями, что могли они совершить в свое оправдание? Некоторые из них пытались обелить своих еврейских предков; именно в эту эпоху появилась легенда, согласно которой испанские евреи пытались не допустить распятия. Другие старались очернить своих собратьев по обращению: так, жители Старой Кастилии утверждали, что конверсо из Андалусии на самом деле оставались иудеями или были еще хуже, в то время как они сами были добрыми христианами. По справедливости следует отметить, что подобные обвинения вовсе не обязательно говорят об истинности христианской веры тех, кто их выдвигает: речь здесь шла прежде всего о защите групповых интересов, о «борьбе с антисемитизмом» в духе времени.

Таким образом, мы опять возвращаемся к вопросу о преобладающих среди конверсо убеждениях. Хотя мы не располагаем сколько-нибудь точными данными, создается впечатление, что в своем большинстве они больше не верили в Бога Израиля и без глубокого убеждения исполняли некоторые христианские обряды, из предосторожности или из предрассудков добавляя к ним по случаю элементы иудейских обрядов. Рассматриваемые своими соседями как евреи, а сами, не слишком верящие ни в Бога, ни в дьявола, они становились «евреями особого сорта», «ненормальными евреями». Их история уже не имела в их глазах никакого смысла, никакая вера не могла облегчить или одухотворить их страдания, их вина была без греха и без искупления.

Имеются замечательные свидетельства этой безысходности, поскольку те из обращенных, кто обладал литературными способностями, изливали свою душу в стихах соответственно литературной моде того времени. Так, один из величайших испанских поэтов своей эпохи Антон Монторо писал королеве Изабелле по случаю ее восшествия на престол:


«Я произнес «Верую»,

Я полюбил блюда из свинины,

Я слушал мессы и молился,

Но все равно мне не удалось избавиться

От этого образа новообращенного…

Я молился с благоговением

И перебирал четки

В надежде загладить мою вину,

Но я так и не смог избавиться

От имени старого презренного еврея» («de viejo puto yjudio»).


Итак, его вина состояла в его еврейском происхождении. Это понятие изначального позора еще более драматично проявляется в другой его поэме, написанной на следующий день после избиения обращенных в Кордове, его родном городе:

«…(Наши гонители) не останавливаются Перед убийствами, грабежами и изгнанием, Потому что они хотят уничтожить нас Грабежами, кровопролитием и огнем… Несмотря на наши утраты и отречения, Наши несчастья и наши изгнания Мы были бы счастливы, Если бы нас простили, Потому что мы хотим платить налоги, Быть рабами и прислуживать Бедным, несчастным и презренным, Но все-таки сохранить себе жизнь…»

Все авторы того времени, как «старые», так и «новые» христиане соглашались с тем, что еврейское происхождение означало несчастье и позор. Это стало даже одной из типичных тем сборников лирической поэзии (cancioneros) XV века. Новообращенные в христианство выбирали различные позиции. Одни, если им позволяли обстоятельства, скрывали свое истинное происхождение: так, Гонсало Давила и Антон Монторо в ходе яростной поэтической дуэли называли друг друга евреями, в то время как каждый из них доказывал чистоту своего истинно христианского происхождения. Другие не пытались скрывать, кто они были на самом деле, разумеется, потому что у них не было иной возможности, но изобличали в стихах своих соперников к вящему развлечению их покровителей и публики. Именно этим не без некоторого достоинства занимался Антон Монторо в послании Хуану Стихотворцу: «Мы принадлежим к одной расе; и ты, и я – евреи. Оскорбления, которые наносят тебе, ранят и меня; несчастья, которые я переживаю, также и твои…», или когда он упрекал Родриго Коту, что тот по субботам угощает свининой своих старых родителей.

Что же касается поэтов с бесспорно древними христианскими корнями, то они могли с радостным сердцем предаваться этим изобличениям. Так, граф де Паредес, описывая ту сумятицу, какую вызвало присутствие Хуана Стихотворца на одном торжественном молебне в Валенсии в 1470 году, писал: «Как только он вошел в собор, святые образы и священные обряды преобразились: образки у паломников превратились в кусочки мяса, а папская булла в свиток Талмуда…»

Становится совершенно ясно, что общественное мнение Испании дошло до того, что перестало усматривать какие бы то ни было различия между обращенными в христианство и правоверными евреями. А если эти различия и отмечались, то они толковались в пользу ортодоксальных евреев. В конце концов они были привычными персонажами, неотъемлемой частью испанской жизни со времен античности. Обращенные вызывали больше беспокойства и раздражения; именно им народ приписывал все свои несчастья, по словам одного из писателей этого времени – «этим ненавистным, проклятым и презренным существам – крещеным евреям и их проклятому потомству». Другой писатель призывал вести против них гораздо более жестокую борьбу, чем против известных и явных неверных.

Все, что было связано с одними или с другими, тем самым было дурно; им ставили в вину даже их традиционную кухню. Священник Андрее Бернальдес, капеллан одного из великих инквизиторов, так писал об этом в своей знаменитой хронике:

«…они никогда не отказывались от своей привычки к особой еврейской пище, приготовляя свои мясные блюда с луком и чесноком и обжаривая все это в масле, которым они пользовались вместо сала, чтобы не есть сало; сочетание масла и мяса придает дыханию очень плохой запах; в результате в их домах и даже рядом со входом в их дома стоит этот дурной запах от их пищи, даже они сами видят причину еврейского запаха в этой пище».

Известно, что с тех пор Испания привыкла к этому «еврейскому запаху», Сальвадор де Мадарьяга, да и не он один, рассматривают приготовление пищи на масле, как одну из традиций, унаследованных от ее еврейского прошлого.

В результате стала проявляться весьма показательная эволюция теологической мысли. Самый яростный противник евреев того времени францисканец Алонсо де Эспина собрал в своем трактате «Крепость веры» («Fortalitum Fidei») перечень всех пороков и всех преступлений, в которых тогда обвиняли евреев как в Испании, так и за ее пределами. Среди прочего он сообщал, как произошло изгнание евреев из Англии: король повелел всем евреям принять христианство. Но затем у короля возникли сомнения в их искренности, и тогда он приказал установить свой трон на берегу моря между двумя шатрами, в одном из которых находилось распятие, а в другом свиток Торы. Король сказал евреям, чтобы они вошли в один из шатров по своему выбору. Все евреи устремились в тот шатер, где находилась Тора. Тогда король приказал казнить несколько евреев и изгнать остальных.

Из этой истории следовало извлечь вполне очевидные выводы – вместо того, чтобы подвергать сомнению добродетельные свойства воды крещения, нанесение которой на лбы евреев не давало требуемого эффекта, следовало признать, что евреи были носителями зла по самой своей природе, а не только из-за своей веры. Де Эспина утверждал, что есть два вида евреев: публичные или официальные евреи (judios publicos) и скрытые или тайные евреи (judios occultos), но и те, и другие имеют одинаковую природу. Таким образом, в силу неопровержимой диалектики дурная репутация тех, кто принял христианство по принуждению или из конформизма, распространялась и на тех евреев, которым испанские теологи предшествующих веков ставили в вину только их ошибочные религиозные убеждения. Затем этот мяч отскочил назад, и новые обвинения были возведены против Талмуда и еврейских традиций. Инквизиторы утверждали, что якобы еврейские ритуалы требовали совершения клятвопреступления, ежедневного убийства одного христианина и т. п. На этом этапе воображение людей было уже достаточно возбуждено, чтобы возник миф о «всемирном еврейском заговоре».

Здесь с особенной четкостью можно проследить переход от конфессиональной ненависти к расовой. Напрасно понтифики и умеренные испанские прелаты того времени предостерегали против покушения на христианский универсализм. Напрасно папа Николай V в своей булле «Humani generis inimicus» («О враге рода человеческого») и епископ Картахенский Алонсо (сын Пабло де Санта Мария) в своем трактате «Защита христианского единства» напоминали, что спасение в равной мере открыто для всех человеческих душ. Что могут противопоставить богословы человеческим страстям? Отныне Испания пойдет своим непримиримым путем, который приведет ее, как мы это увидим, к особому виду расизма задолго до появления этого понятия.


Инквизиция


Нужно ли напоминать, что инквизиция не является испанским изобретением. То, что можно считать первым, значительно опережающим ход событий обоснованием инквизиции, содержится уже у Августина, который считал, что «умеренные преследования» («ternpereta severitas») являются законными для наставления еретиков на путь истинный.

Инквизиция была учреждена Римом в XIII веке и наибольшую активность проявила во Франции в ходе борьбы против ереси катаров. В Испании инквизиция была учреждена значительно позже Фердинандом Арагонским и Изабеллой Кастильской, чей брак в 1474 году привел к объединению христианской Испании. Именно эти «католические Величества» отвоевали Гранаду, последний мусульманский анклав на полуострове, они же сделали возможным открытие и колонизацию Нового Света. Они также осуществили религиозную унификацию страны, изгнав евреев с помощью испанской инквизиции.

Учрежденная в 1480 году, испанская инквизиция сразу же стала функционировать в соответствии с принципами, установленными еще в ХIII веке. После организации суда инквизиции в каком-либо городе, сначала еретикам предлагалось самим выдать себя: это была так называемая «отсрочка милосердия», обычно продолжавшаяся тридцать дней. Те, кто добровольно являлись, чтобы признаться в исповедовании иудаизма, должны были выдать всех известных им иудеев. Они рассматривались как «подозрительные первой степени» или «незначительные». Их освобождали от пыток и тюремного заключения; за грехи их наказывали бичеванием и публичными унижениями (ношение позорного и уродливого sambenito), a также частичной конфискацией принадлежащего им имущества. Кроме того, им было пожизненно запрещено занимать почетные должности и практиковать уважаемые профессии, а также носить парадные одежды.

Затем трибунал призывал добрых католиков выдать всех подозрительных из своего окружения: христианин был обязан выдать всех вплоть до своих отца и матери, причем ему гарантировалась безнаказанность, поскольку имена свидетелей обвинения хранились в строжайшей тайне. Специальный эдикт перечислял тридцать семь пунктов, по которым было возможно опознать еретиков: празднование еврейских праздников, соблюдение пищевых и иных традиций, употребление в пищу мяса во время поста, пропуск формулы: «Слава Отцу, Сыну и Святому Духу» в конце псалма.

Исходя из этого, правоверные христиане старались перещеголять друг друга, и с этого времени в Испании начала свирепствовать эпидемия религиозного доносительства. Приоткроем архивы инквизиции. Улыбалась ли вышеупомянутая Альдонса де Вергас, когда при ней произносили имя Святой Девы? Значит, она обращенная еврейка и еретичка. Слышала ли Бланка Фернандес, как ее соседки беседовали между собой, не понимая, что они говорят? Значит они говорили по-еврейски – она разоблачает их. Приготовление пищи на масле, что повсеместно рассматривалось как безошибочный признак иудаизма, вероятно, было самым распространенным поводом для доноса. Низость соседствовала с навязчивой мыслью о грехе. В результате, после того как инквизиция оказалась полностью интегрированной в жизнь Испании, в ее архивах стали сосредотачиваться документы такого рода:

«Хуана Перес, жена Зевая Бернала, сообщает, что после того как она узнала об эдикте по поводу людей, которые употребляют в пищу еврейские блюда, ее муж сказал ей, что когда он был еще ребенком, один еврей дал ему кусок пирога, а он дал этот кусок другому маленькому ребенку, и тот его съел. Поскольку ее муж отказался свидетельствовать по этому поводу, она решила сделать это сама, чтобы затем не мучиться угрызениями совести».


Инквизиция Канарских островов 26 февраля 1578 г.


Подобные разоблачения позволяли преследовать «подозреваемых второй и третьей степени», которые не хотели сами надевать себе веревку на шею, а значит, следовало их к этому принудить. Как и в случае любой другой духовной полиции, инквизиция и все ее приемы были направлены на то, чтобы добиться кульминации всего расследования – признания, что и составляет процедуру инквизиции в противоположность обвинительной процедуре. «Ересь – это грех души, единственным возможным доказательством этого греха является исповедь», – писал Эймерих, автор самого известного учебника для инквизиторов. Кто признавался, сохранял себе жизнь, кто отрицал до конца, шел на костер.

Чтобы добиться признания, инквизиция применяла пытки, самой распространенной из которых была пытка водой, хотя использовалось и множество других, например, лишение сна. Пытка чередовалась с добрыми словами, которые также предназначались для того, чтобы убедить обвиняемого сделать признание и выдать сообщников. Своеобразные катехизисы, служившие учебниками для инквизиторов, предписывали говорить: «Я жалею вас, потому что я вижу, что вы так сильно заблуждаетесь и ваша душа может погибнуть… Не принимайте на себя чужие грехи… доверьте мне всю правду, вы видите, что мне уже известно все это дело… Чтобы я смог вскоре вас простить и освободить, скажите мне, кто ввел вас в это заблуждение». Если это оказывалось недостаточным, и обвиняемый держался стойко, судьи привлекали третьих лиц, вечных тюремных «подсадных уток», а также так называемых «достойных людей» за пределами тюрьмы, – милосердные души, на которые возлагалась задача посещать арестованных, утешать и ободрять их с тем, чтобы завоевать их доверие.

Необходимо однако подчеркнуть, что на начальном этапе своей деятельности, в эпоху Торквемады, кастильская инквизиция как правило не прибегала к подобным тонкостям, действуя по конвейерной системе; инквизиторов была лишь горстка, а подозреваемых легион; число трибуналов не превышало дюжины, а их приговоры могли быть лишь огульными. Среди этих подсудимых следует также считать и мертвых, какова бы ни была дата их кончины; перед судом представали их скелеты, на костре сжигали их останки; поскольку они не могли больше свидетельствовать, их потомки могли сделать это за них – и быть лишенными своего наследства в случае посмертного осуждения. В подобных случаях на первый план очевидно выходили мотивы наживы; чтобы оправдать конфискации инквизиторы ссылались на Библию: разве Адам и Ева, эти первые еретики человеческого рода, в искупление за свое непослушание не были изгнаны из рая вместе со всеми своими потомками и разве это не было конфискацией? К тому же sambenito сравнивали со шкурами животных, в которые оделись Адам и Ева после грехопадения, когда они познали свою наготу; отсюда видно, что теоретики инквизиции в конце концов перестали различать первородный грех и ересь.

Суммируя цифры сожженных еретиков, которые для инквизиции Торквемады составляют от одной до двух тысяч, можно сказать, она оказалась гораздо менее кровавой, чем полиции духа XX века. На самом деле на костер попадали только те подсудимые, у которых оказывалось достаточно силы духа, необходимого для того, чтобы до самого конца говорить «нет» своим палачам и отказаться от признания, а также вновь впавшие в ересь и неисправимые рецидивисты ереси. Этим объясняется, почему доля смертных приговоров никогда не превышала нескольких процентов. Большинство обвиняемых соглашалось примириться с церковью и приговаривалось к пожизненному или временному заключению после бесконечных процессий и публичных унижений, а также конфискации всего их имущества. Материальный упадок, моральная деградация распространялась на потомков осужденного: его дети и внуки также подпадали под запрет носить золото и серебро, занимать публичные должности и получать церковные бенефиции. Мы видим, что таким образом возникала наследственная дискриминация по закону, которая под названием «статут чистоты крови» в следующем столетии распространится на любого испанца, в котором течет хоть капля еврейской крови или который подозревается в этом.

Добавим, что папа много раз пытался сдержать эксцессы кастильской инквизиции, но не добился никакого успеха: очень быстро Рим утратил всякое право надзора по этим делам.


* *


*


Первый трибунал инквизиции был учрежден в Севилье. Ибн Верга сообщает, что однажды некий инквизитор сказал губернатору города: «Сеньор, если ты хочешь знать, как обращенные евреи празднуют субботу, поднимись со мной на башню». Когда они поднялись на башню, инквизитор сказал: «Подними свои глаза и посмотри на эти дома, в которых живут обращенные; как бы ни было холодно, ты никогда не увидишь, чтобы в субботу из труб их домов выходил дым, потому что в этот день конверсо не зажигают огонь». Ибн Верга рассказывает также, что один из его родственников, каббалист Иуда Ибн Верга, узнав о том, что инквизиция учредила трибунал в Севилье, выставил в окне своего дома три пары голубей: одна пара была ощипана и задушена, на ней была надпись: «Эти обращенные уедут в последнюю очередь»; вторая пара тоже была ощипана, но жива, на ней была надпись: «Эти уедут вторыми»; третья пара была жива и сохранила свое оперение, на ней была надпись: «Эти уедут первыми». Те, кто знаком с судьбой политических эмигрантов нашего времени, согласятся, что эта история отнюдь не утратила своей актуальности.

В 1483 году Томас Торквемада был назначен великим инквизитором всей Испании. Пока севильская инквизиция занималась своим делом, трибуналы были учреждены в остальных испанских провинциях. В Арагоне эксцессы инквизиции вызвали народные волнения в Валенсии и Теруэле, в которых участвовали многочисленные «исконные христиане», а также заговор обращенных в Сарагосе, которые убили судью-каноника Арбуэса д'Эпилу, в дальнейшем причисленного к лику святых.

За этим последовал ответный террор. До каких крайностей дошла арагонская инквизиция можно показать на примере процесса Брианды де Бардаха, богатой конверсо из Сарагосы, набожной католички, если уж об этом упоминать, но виновной в том, что в детстве она однажды соблюдала еврейский пост, в том, что она не любила свиное сало, и в том, что однажды она подала милостыню в четыре соля нищему еврею. Этого оказалось достаточным, чтобы оправдать семилетнее тюремное заключение, длительные пытки, чтобы вынудить ее к дальнейшим признаниям, а также конфискацию трети ее богатства.

Очередь Толедо наступила в 1486 году. За четыре года там произошло 4850 «примирений»; число сожженных на костре конверсо не превысило двухсот. В этой столице инквизиция была менее жестокой. Безусловно, здесь сыграли свою роль политические и экономические причины, поскольку достигнув определенного уровня богатства и влияния, обращенный мог обеспечить себе покровительство королей и папы и становился недосягаемым.

Характерным примером такого рода является случай с Альфонсо де ла Кабальериа, вице-канцлером королевства Арагон, сыном крупного чиновника, о котором мы уже упоминали. Он был гораздо больше предан делу иудаизма и евреев, чем его скептически настроенный отец. Несмотря на собранные против него инквизицией Сарагосы неопровержимые показания, его процесс, тянувшийся около двадцати лет, окончился в 1501 году оправдательным приговором по распоряжению папского посланника. Но речь могла идти лишь об отдельных случаях, ибо подобно Герингу, утверждавшему, что он сам мог решать, кто является истинным арийцем, Их Католические Величества присвоили себе право определять, кого считать христианином. В качестве государственного деятеля Фердинанд проводил губительную для государства политику и делал это тем легче, чем больше денег, необходимых для завоевания Гранады, давали ему конфискации. Здесь возникает совсем иная сторона деятельности испанской инквизиции, а именно финансовый или грабительский аспект, в котором многие историки и видели основной стимул ее активности. Не высказывая собственного мнения по этому поводу, отметим только, что почти все историки согласны с тем, что именно инквизиция сорвала «буржуазную революцию» в Испании.

Кроме того, по крайней мере в течение первых лет, она способствовала сближению иудаизма с обращенными в христианство. В своем горе они обращались к Богу, к Богу, который не мог быть Христом, именем которого их посылали на костер, к Богу, который мог быть только древним Богом Израиля. «Креститесь и идите смотреть, как сжигают новообращенных христиан!», – иронизировал в застенках инквизиции один старый еврей» принявший христианство сорок лет назад. Находились такие сильные характеры, которые проявляли мало интереса к иудаизму в эпоху терпимости, но которые на костре громко читали «Слушай, Израиль!» в знак своего высшего презрения. Были истинные католики, которые объявляли себя иудеями из ненависти к инквизиции – внук Херонимо де Сайта Фе относится к их числу.

Промывание мозгов – это операция, оказывающая двойственное воздействие, которая вначале вызывает возмущение в той душе, которую хотят подавить. Инквизиции потребовались многие поколения, чтобы стереть с испанской земли все следы иудаизма, и она добилась этого ценой разрушительного усилия.

В этих условиях инквизиция оказалась сразу же вынужденной обратить внимание на евреев, которые по праву оставались евреями, на евреев, которых называли официальными (или публичными) евреями, и которые различными способами препятствовали деятельности инквизиции. Прежде всего это происходило благодаря самому факту их существования, которое придавало оттенок дополнительной абсурдности запрету для «тайных евреев» сомневаться в таинстве Троицы или есть мясо в Великий пост. Однако само собой разумеется, что помимо своего молчаливого присутствия евреи не могли не играть активной роли в трагедии обращенных. Насколько сильно они ненавидели предателей, настолько же они ощущали близость к своим братьям, бившимся в сетях инквизиции и проклинавшим христианство. Архивы эпохи переполнены обвинениями против евреев, пытавшихся удержать своих соплеменников в лоне иудаизма или помогавших обращенным вернуться к иудаизму. Из-за этих действий они также подпадали под юрисдикцию священного суда. К тому же кастильская инквизиция не замедлила навязать евреям обязанность священного доноса: раввинам было вменено в обязанность приказывать своим последователям под страхом торжественного отлучения доносить инквизиторам обо всех конверсо, не порвавших с иудаизмом, которых они знали. Один из современников восклицал: «Этот меч отлучения, какой же он стал катастрофой для испанских евреев! В какую бы сторону они ни повернулись, везде их ждали мучения и несчастья. Благодаря этим обвинениям король Испании отправил на костер тысячи марранов, конфисковав их состояния и использовав эти средства на войну с Гранадой».

Множество раввинов было осуждено по обвинению в активном содействии возвращению конверсо в иудаизм. Таково было дело Авраама Алитенса из Уэски, подвергшегося преследованию за совершение обрезания во время церемоний «дехристианизации» и приговоренного в 1490 году к сожжению. Меморандум, представленный им в свою защиту, содержит подробный разбор тезисов, выдвигавшихся инквизицией накануне изгнания испанских евреев. Он писал: «Судебный обвинитель представил два вида обвинений. Одно из них имеет универсальный характер и гласит, что евреи в целом всегда были скверными и испорченными, предавались дурным делам, направленным против Бога и мира. Другое, частное обвинение касается тех преступлений, в которых меня здесь обвиняют, и прежде всего преступления дехристианизации. У меня нет намерения отвечать на первое обвинение, которое предъявлялось нам бесчисленное количество раз и на которое мы всегда находили убедительный ответ. Поэтому я со всем почтением отвечу на второе…» И, опираясь на Талмуд и на Рамбама, раввин доказал, что еврейская традиция не знает никакой антихристианской практики и что «эти вещи являются ложным плодом воображения тех свидетелей, которые выступали против меня…»

Кризис стал безысходным. Еще один раз в своей истории евреи против собственной воли были вынуждены играть в церковные игры, причем в политическом плане им досталась роль искусителей и заклятых врагов веры, роль, отведенная им христианской теологией уже с самых первых, робких ее шагов. Теперь, чтобы выиграть битву, инквизиции было необходимо доказать самым наглядным образом, что «евреи вообще всегда были скверными и испорченными, занятыми дурными делами против Бога и людей», после чего можно было изгнать их с испанской земли. Для достижения этой цели был затеян грандиозный спектакль, причем все приемы, используемые Духовной полицией остались в неприкосновенности.

В конце 1490 года шесть евреев и пять обращенных из Ла-Гуар-Дии близ Толедо были обвинены в намерении погубить христианство с помощью средств черной магии с использованием освященной просфоры и сердца распятого ребенка. Протоколы этого процесса содержат любопытные детали того, как адвокатам поручалось шпионить за обвиняемыми и провоцировать их, а также различные приемы, вынуждавшие подсудимых выдвигать друг против друга тяжелейшие обвинения. Похоже, что через год после начала этого процесса все обвиняемые сделали требуемые признания за исключением неукротимого Бенито Гарсия, конверсо, который утверждал, что «он полностью отрекся от христианства после того, как ему стали заливать воду в ноздри». Он также соглашался, что евреи, обращавшиеся в христианство, были антихристами, но при этом громогласно заявлял в переполненном зале, что главный антихрист – это Торквемада.

Инквизиторы прилагали все возможные усилия, чтобы добиться впечатляющих признаний, но при этом проявляли исключительное равнодушие к фактическим уликам: так называемая распятая жертва не имела ни имени, ни образа. Ни один свидетель не заявил об исчезновении ребенка, его тело не было обнаружено, хотя в признаниях содержались описания места, где его похоронили. Не было сделано ни малейшей попытки выяснить, кто это был. Так, в качестве безымянного «святого ребенка из Ла-Гуардии» этот фантом стал позднее объектом религиозного поклонения, воспетым многими поэтами и прозаиками, в том числе и Лопе де Вега. Поразительно, что и в наши дни некоторые испанские католические историки утверждают реальность этого преступления.

Приговор был вынесен 15 ноября 1491 года. Все обвиняемые были осуждены и сожжены на следующий день. Копии приговора были разосланы во все испанские города. В Барселоне текст был переведен на каталанский. Врожденное злодейство евреев было юридически доказано. Теперь должен был последовать последний акт трагедии.


* * *


2 января 1492 года Их Католические Величества Фердинанд и Изабелла торжественно вступили в Гранаду. Реконкиста была завершена. 31 марта того же года они подписали эдикт об изгнании евреев из Испании. В эдикте приводилась подробная мотивация этого

акта:

«…Мы получили информацию от инквизиторов и от других лиц, что общение евреев с христианами приводит к самым худшим последствиям. Евреи изо всех сил пытаются соблазнить [новообращенных] христиан и их детей, давая им книги с еврейскими молитвами, уведомляя их о наступлении дней еврейских праздников, обеспечивая их мацой на Пасху, объясняя им, какие блюда нельзя употреблять в пищу, и убеждая их соблюдать Закон Моисея. В результате наша святая католическая вера оказалась униженной и обесчещенной. Итак, мы пришли к выводу, что единственное эффективное средство положить конец этим несчастьям состоит в окончательном разрыве всех контактов между евреями и христианами, а это может быть достигнуто только путем изгнания евреев из нашего королевства».

Евреям была предоставлена отсрочка в четыре месяца, чтобы они могли ликвидировать свои дела и продать движимое и недвижимое имущество; однако им было запрещено вывозить с собой деньги и драгоценные металлы. Таким образом, они должны были покинуть Испанию до 31 июля. (2 августа три каравеллы Христофора Колумба отправились в путь для открытия Америки. Три самых важных события испанской истории произошли друг за другом на протяжении всего нескольких месяцев.)

Евреи, еще сохранившие надежду на своих могущественных представителей при дворе, естественно пытались добиться отмены эдикта или продления отсрочки. Но напрасно они предлагали казне огромные суммы денег. Крещение в последний момент было единственным средством, позволявшим остаться на родной земле. В течение недель, предшествовавших исходу, испанские священники занялись активной миссионерской пропагандой, часто завершавшейся успехом. Согласно одной еврейской хронике «многие евреи, как высокопоставленные, так и простые, вплоть до раввинов, остались дома, предпочитая обменять свой Закон на религию страны. Во главе их стоял раввин Авраам Сеньор, раввин всех испанских общин, со своими сыновьями и всеми родственниками и многими тысячами других евреев. Только часть испанских раввинов предпочла мученичество и покинула Испанию…»

Но пример, поданный самым высокопоставленным евреем Испании, «придворным раввином» Авраамом Сеньором, крещение которого было отпраздновано 15 июля в королевском присутствии, оказался заразительным далеко не для всех. К тому же слухи скоро превратили его вероотступничество в мученичество; говорили, что королева Изабелла поклялась силой крестить всех евреев, если ее фаворит откажется принять крещение. Серьезные оценки позволяют заключить, что около ста пятидесяти тысяч евреев выбрали изгнание, большинство предпочло Португалию. Лишь пятьдесят тысяч прибегли к крещению в последний момент. Десять лет террора инквизиции сделали больше для укрепления иудаизма, чем все увещевания раввинов прошедших веков. Настоящий экстаз охватил сердца, это испытание сравнивали с исходом из Египта; говорили, что за этим последует обретение со славой и почестями Земли обетованной. Другие добавляли, что очень скоро Испания непременно призовет своих детей обратно, так что некоторые изгнанники, продав свое добро, закапывали деньги в родную землю. Так выглядит атмосфера великого ухода, который Бернальдес описывал следующим образом:

«В течение нескольких месяцев евреи продали все, что могли, они отдавали дом за осла, виноградник за кусок ткани или полотна. Перед уходом они переженили всех детей старше двенадцати лет, чтобы каждая девушка оказалась в сопровождении мужа… Затем, доверившись в своем ослеплении тщетным надеждам, они пустились в путь, покидая свою родную землю, маленькие и взрослые, старые и молодые, пешком, верхом на лошади или на осле, в повозке. В дороге их ждали разные несчастья, одни падали, другие поднимались, одни умирали, другие рождались, некоторые заболевали. Не было ни одного христианина, который не пожалел бы их, все уговаривали их креститься, и некоторые это сделали, но таких было очень мало, потому что раввины поддерживали их, приказав петь девушкам и юношам под звуки барабанов и флейт, чтобы ободрить людей. Так они покинули Кастилию».

Можно предположить, что подавляющее большинство христианского населения не было особенно взволновано уходом евреев. Конечно, об этом сохранилось очень мало свидетельств. Своего рода молчаливый страх царил над страной. Участь евреев стала темой, на которую предпочтительнее было не высказываться. За исключением Бернальдеса, который, напомним это еще раз, был капелланом Верховного инквизитора, испанские хронисты едва затрагивают эту тему и не позволяют себе проявлять свои чувства по этому поводу. Четырьмя годами позже Хуан дель Энсина, стоявший у истоков испанской драмы, писал в одной из своих поэм: «В этом королевстве больше не знают, что такое евреи…»

Беды и страдания изгнанников стали классической темой еврейской историографии. Мы не будем подробно на этом останавливаться. Достаточно и краткого обзора. Вот как хронист из Генуи Бартелеми Сенерага описывает полные отчаяния группы евреев, покинувших Испанию морем:

«Это было очень грустное зрелище. Большинство было истощено голодом и жаждой… Можно было сказать, что это призраки: бледные, изможденные, закатившие глаза; можно было подумать, что они мертвы, если бы время от времени кто-то из них не шевелился. Значительное их число умерли прямо на набережной, в месте, специально отведенном для них недалеко от рынка…»

А вот к какому выводу приходит христианский автор:

«Их страдания выглядят законными с точки зрения нашей веры, но они слишком жестоки, если мы будем рассматривать их не как животных, а как человеческие существа, созданные Господом по своему подобию…»

Такова была чувствительность этой эпохи, даже в озаренной Ренессансом Италии, где такие люди как Макьявелли и Гвичардини высказывались примерно в одном духе. Между тем эпилог драмы разыгрывался в соседней Португалии. Король Хуан II впустил изгнанников, обложив их подушной данью в восемь крузадо, и при условии, что через восемь месяцев они покинут страну на судах, которые он обязался предоставить в их распоряжение. Части беженцев действительно удалось благополучно высадиться в Африке; однако большинство не смогло или не решилось на это. По истечении срока король начал продавать этих евреев в рабство. Его преемник Мануэль I приказал вернуть им свободу. Но вскоре после этого возник проект женитьбы молодого короля на испанской инфанте, при этом Их Католические Величества поставили условием полную христианизацию Португалии. Изгнание означало бы немедленную катастрофу для экономической жизни маленькой страны. Насильственное крещение явилось единственным решением, совместимым с политическими амбициями Португалии. На пасху 1497 года события стали развиваться в ускоренном темпе. Детей отнимали у их родителей и вели к крестильным купелям. Те из родителей, которые не последовали добровольно за своими детьми, были отведены туда силой через несколько недель. Таких насчитывалось несколько тысяч, включая местных евреев Португалии. Таким образом, в случае эмигрантов из Испании осуществлялась селекция тех, кто хранил верность Закону Моисея. Произошло множество самоубийств и других ужасных инцидентов. Некоторые португальские священнослужители осуждали эти меры. Через тридцать лет после этих событий епископ Алгарвы писал: «Я видел, как людей за волосы волокли к крестильным купелям. Я видел отцов семейств с покрытыми головами в знак траура, ведущих своих сыновей к крещению, протестуя и призывая Бога в свидетели, что они желали бы умереть вместе в лоне Закона Моисея. По отношению к евреям тогда совершались еще более ужасные вещи, которые я видел собственными глазами…»

«Богохульственный фарс, вызванный самыми низкими и гнусными материальными мотивами», – таков был в XX веке вердикт Менендеса-и-Пелайо.

В самом деле, не существует в христианской истории (если только не углубляться в эпоху Карла Великого и обращения саксонцев) более сильного глумления над таинством крещения. Папа Александр Ворджиа попытался ограничить общий ущерб, а золото посланцев португальских евреев еще больше воодушевило его. В результате в Лиссабоне был утвержден замечательный компромисс, как последний знак уважения к свободе воли. В противоположность принятой в Испании политике в Португалии крещеные евреи сохранили все права продолжать вести еврейский образ жизни, вплоть до собраний чтобы праздновать свои религиозные праздники. Они также имели право обогащаться, если они обладали коммерческими талантами- не могло быть более выгодного решения для королевской казны которая накладывала на них контрибуции по любому поводу Это положение вещей продолжалось около полувека, приводя в бешенство все население Португалии. Время от времени происходили кровавые погромы: во время погрома в Лиссабоне в 1505 году было более тысячи убитых. В конце концов в 1536 году в соответствии с папским посланием в Португалии была учреждена инквизиция по испанской модели, которая немедленно приступила к безжалостным карам. Временный португальский парадокс с «легальными марранами» имел целый ряд замечательных последствий, о которых мы еще поговорим ниже. Он позволил общинам марранов приспособиться к ношению христианской маски, в то время пока эту маску было легко носить, и тем самым приобрести беспрецедентную живучесть. Долгие годы мрака, когда их едва терпели, видимо, выработали в них способность к камуфляжу, не имеющему себе равных, так что традиции тайного еврейства существуют еще, как мы это увидим, и в современной Португалии XX века.


III. ИСПАНИЯ В РЕШАЮЩИЙ ЧАС СВОЕЙ ИСТОРИИ


Крепость веры


Каковы были потери Испании в результате изгнания евреев? В принципе это можно сравнить с эмиграцией из Франции гугенотов, которая не имела разрушительных последствий, как немедленных, так и отдаленных, хотя можно полагать, что некоторые задержки в развитии французской экономики были вызваны именно этим. В Испании основной причиной стагнации или упадка явилось не столько изгнание евреев, сколько те условия, в которые были поставлены конверсо и их потомки, Воздействие этого фактора сказалось с большим опозданием; здесь мы имеем дело с классическим случаем длительной эволюции.

Казалось, что на первых порах изгнание евреев ничего не изменило в жизни Испании. Конечно, в наши дни испанские историки имеют по этому поводу совершенно иное мнение.

«Изгнание, – пишет М. Висенс Вивес устранило из общественной жизни единственные группы, которые могли бы создать в Кастилии первые импульсы к развитию капитализма. Оно подорвало основы процветания многочисленных городов и позволило аккумулировать огромные богатства, большая часть которого была направлена на финансирование внешней политики Их Католических Величеств, а оставшееся растворилось в руках аристократии».

Но в эту эпоху даже такие реалистично настроенные наблюдатели как Макьявелли и Гвичардини полагали, что католические монархи совершили исключительно полезное для своей страны дело. С этого момента на протяжении почти целого столетия Испания шла от триумфа к триумфу. Золото из Америки текло потоком в ее казну к восхищению всей Европы. Карл V короновался императорской короной; над испанской империей никогда не заходило солнце, как гордо гласил ее девиз. 1492 год, год изгнания евреев, обозначил начало испанского величия.

Среди национальных институтов, восходящих к этой эпохе, одним из самых характерных и самых известных стала инквизиция, призванная искоренять любые возможные формы инакомыслия. На протяжении последних пятидесяти лет историки ведут спор о том, являлась ли инквизиция орудием королевской власти или церкви. Она не была ни тем, ни другим, или и тем, и другим одновременно. Прежде всего это было чисто испанское явление. Это был своего рода плавильный котел амбиций и фанатизма. Инквизиция являлась инструментом власти и источником моральных установлений. Она внушала страх, но средний испанец считал, что это полезный и спасительный страх. Большие и маленькие, аристократы и нищие толпами собирались на аутодафе, и вскоре установился обычай совмещать эти драматические уроки истинности христианской веры с торжественными событиями королевского двора, восшествиями на престол или королевскими свадьбами.

В этой связи необходимо заметить, что еретиков не сжигали непосредственно во время аутодафе: эта церемония, часто открывавшаяся самим королем, состояла в процессии из сотен осужденных («кающихся грешников») с зажженными свечами в руках и гротескных колпаках sambenitos, направлявшейся к месту аутодафе (в Мадриде это была главная площадь, «Plaza Mayor»), где громко зачитывался приговор. Эта церемония длилась целый день с утра до вечера, а в случае необходимости продолжалась и на следующие дни. Костры сооружались в других местах, обычно в городских предместьях; эти места назывались quemadero (от глагола quemar – жечь). Казнь также была публичной, и на нее собирались толпы народа, стремящегося получить наставление в добродетели. Очень показательным является описание в одной из рукописей того времени глубокого огорчения, охватившего жителей Севильи в 1604 году, когда одно аутодафе было отменено по приказу короля в самый последний момент: «Общее чувство овладело всеми, глубокая внутренняя печаль, как если бы каждый был обижен и обделен; ибо дело Господа имеет такую силу, что каждый хотел встать на его защиту; это событие позволило понять какую любовь, уважение, но также и страх внушала инквизиция».

Та любовь к своей инквизиции, которую испанский народ пронес через века, позволяет лучше понять, почему еще и в наши дни за Пиренеями находятся ее защитники. Конечно, даже самый ревностный христианин из их числа высказывает некоторое удивление в связи с тем, что процессы отдельных скрытых иудеев продолжались десятки лет. Еще больше удивления могут вызвать рассуждения одного епископа XVI века, полагавшего, что костер – это единственная подходящая кара для бедных еретиков, «поскольку они не имеют стыда, и у них ничего нельзя конфисковать». Это напоминает нам, что нельзя измерять торжествующую Европу эпохи Возрождения по меркам XX века.

Была ли испанская инквизиция воплощением абсолютной жестокости? Можно отметить, что тюрьмы инквизиции как правило не походили на легендарные каменные мешки in pace (одиночки). Богатые узники могли иметь при себе своих слуг, бедные заключенные сами готовили себе еду, а днем даже иногда могли работать в поле. И богатые, и бедные могли принимать посетителей, читать и писать, если они были грамотными. Если тюрьма оказывалась переполненной узниками, инквизиторы могли арендовать дом в городе, чтобы разместить там заключенных. Приговоренные к бессрочному заключению чаще всего заключались в монастыри, если это были священники, а не имеющие духовного сана могли отбывать свой приговор на дому.

В целом, строгость режима во многом зависела от серьезности обвинения или преступления. Обвиненные в соблюдении иудейских обрядов должны были готовиться к худшему – совсем как евреи в нацистских тюрьмах и лагерях XX века.

Не все обвиняемые подвергались пыткам. Если же это происходило, то участь невинных была хуже, чем виновных, поскольку вся система инквизиции базировалась на свободных и естественных признаниях, что оказывалось гибельным для невинных, которым не в чем было признаваться. Мы уже упоминали ранее об этой специфической проблеме признания, теперь приведем конкретный пример.

Ниже следуют отрывки из протокола допроса под пыткой Эльвиры дель Кампо, доброй христианки по заявлению всех свидетелей, которую тем не менее обвинили в том, что она не ела свинину и надевала чистое белье по субботам. Дело происходило в 1568 году в Толедо:

«Ее отвели в комнату пыток и предложили во всем признаться. Она сказала, что ей не в чем признаваться. Ей приказали раздеться и еще раз сделали внушение, но она хранила молчание. Когда ее раздели, она сказала: «Сеньор, я делала все, в чем меня обвиняют, и я свидетельствую против самой себя ложной клятвой, потому что я не могу выносить то положение, в каком я оказалась; ради Бога, я ничего не сделала». Ей сказали, что она не должна свидетельствовать против себя, но сказать правду. Ей связали руки… Был сделан один оборот узла, и ее опять призвали сказать правду, но она говорила по-прежнему, что ей нечего сказать. Затем она застонала и сказала: «Скажите мне, что вы от меня хотите, потому что мне нечего сказать…»

Бесстрастный и подробный протокол допроса под пыткой, представляющий собой акт, составленный нотариусом, продолжается; в соответствии с регламентом число оборотов узла, связывающего руки, могло доходить до шестнадцати:

«Был сделан еще один оборот, и она сказала: «Развяжите меня, чтобы я могла вспомнить, что я должна сказать; я не знаю, в чем я виновата, я не ела свинину, потому что от нее мне становится плохо; я все сделала – развяжите меня, и я скажу «истину». Приказали сделать еще один оборот узла… ей велели рассказать во всех подробностях, что именно она совершила. Она сказала: «Что я должна сказать? Я все сделала – развяжите меня, потому что я не помню, что я сделала – разве вы не видите, что я слабая женщина – о, мои руки, мои руки!…»

После шестнадцатого оборота приступили к новой пытке:

«Ее посадили на кобылу (особое орудие для пыток). Она сказала: «Сеньоры, почему вы не говорите мне, что я должна сказать? Разве я не призналась вам во всем?» От нее потребовали подробностей. Она сказала: «Я не помню. Снимите меня. Я делала все, в чем меня обвиняют свидетели…» Она сказала: «Сеньоры, подскажите мне то, что я не знаю – пожалейте меня – отпустите меня». Она сказала: «Я не знаю, как это сказать – у меня пропала память – Бог мне свидетель, что если бы я могла сказать что-то еще, я бы это сказала – я не могу сказать ничего нового о том, что я сделала, и Бог это знает…» Она сказала: «Закон, о котором говорят свидетели, я не помню, что это был за закон, будь проклята мать, которая меня родила!… О! меня убивают, если бы только мне объяснили, что я должна сказать. О, сеньоры! О, мое сердце!» Она попросила, чтобы ее исповедали, говоря, что она умирает. Ей сказали, что пытка будет продолжаться до тех пор, пока она не скажет правду, и ее увещевали во всем признаться, но какие бы вопросы ей ни задавали, она продолжала хранить молчание. Инквизитор, увидев, что она обессилена пыткой, приказал снять ее».

В ходе следующего допроса под пыткой несчастная призналась, что ее отвращение к свинине не было случайным, а отражало еврейские обряды. Инквизитор согласился, что она не знала ничего другого о еврейских обрядах. В результате для нее дело закончилось тем, что ей сохранили жизнь и наложили обычное покаяние.

Главным символом инквизиции всегда были костры; тысячи человеческих существ, сожженных заживо, потому что они отрицали божественность Иисуса, или потому что они в чем-то отходили от католических догм, например, по поводу существования чистилища. То, что костры сооружались в городских предместьях, а не на центральной площади, не делало казнь менее жестокой. Довольно странным аргументом в моральном споре выглядит довод, что подавляющее большинство осужденных были задушены гарротой перед сожжением, – привилегия, которой они удостаивались за отречение в последний момент, – но здесь следует помнить, что для палачей речь шла о том, чтобы спасти их не только от пламени костра, но и от адского вечного огня, в который они искренне верили.

Каково же было общее число сожженных за время существования инквизиции с 1480 по 1834 год, когда она была окончательно упразднена? Льоренте, инквизитор-отступник, который располагал более полной информацией по этому поводу, чем кто-либо, поскольку в его распоряжении были сохранившиеся в неприкосновенности архивы инквизиции, называл число триста сорок одна тысяча двадцать один. Сама точность этого числа внушает сомнения. По сути, как это показал лютеранин Шефер, в чьей эрудиции и беспристрастности нет повода сомневаться, речь шла о довольно поверхностной и грубой экстраполяции. Согласно Шеферу необходимо уменьшить это число по крайней мере на две трети. Таким образом, реальное число замученных составляет порядка ста тысяч, причем после гекатомб начального периода, их количество постоянно сокращалось. Подавляющую часть осужденных, какова бы ни была их вина, составляли потомки добровольно или насильственно крестившихся евреев.

«Преступление против веры», так же как и «политическое преступление» наших дней, оказалось весьма гибким понятием. Очень скоро инквизиция стала расследовать самые разнообразные дела. Прежде чем заняться этим вопросом, поговорим о некоторых других аспектах деятельности испанской полиции душ.

Прежде всего обсудим приемы шпионажа и получения информации. Для этой цели инквизиция создала целую сеть «друзей» из уважаемых людей, иногда принадлежавших к самым громким именам испанской аристократии; их общее число в следующем столетии составляло по некоторым оценкам более двадцати тысяч человек. Эти люди не получали вознаграждения; в качестве знака признательности они носили особую медаль или бляху. Это отличие считалось очень почетным, поскольку одновременно оно служило свидетельством «чистоты испанской расы»; более того, «друзья» стояли над обычным правосудием и обычной полицией, каковы бы ни были их злодеяния, они подлежали только суду инквизиции.

Но самым важным инструментом были архивы инквизиции. Разумеется, тогда не было картотек с приметами, досье и компьютеров, которыми располагают современные полицейские службы. Но помимо протоколов своих допросов и докладов информаторов инквизиция пользовалась генеалогическими таблицами семей конверсо и связанных с ними, которые являлись подозреваемыми a priori. В принципе каждый год совершался обход района. В сопровождении нотариуса инквизитор должен был посетить каждое домовладение, провозгласить «эдикт милосердия», дополнить генеалогические таблицы и проверить состояние sambenito. Это позорное одеяние наряду со своей функцией назидания масс превратилось в своего рода рабочий инструмент, а именно в специфический архивный документ.

Sambenito делали из грубой прочной ткани, украшенной различными эмблемами, чаще всего это был крест Святого Андрея, но в случае приговоренных к смерти на нем были изображены черти из преисподней. Раскаявшиеся грешники должны были надевать его по особым дням или носить всю жизнь в зависимости от приговора, что служило знаком для бдительности окружающих и иногда лишало его возможности получить работу и хлеб. После кончины своего хозяина sambenito выставляли в церкви квартала, где он жил, в качестве постоянного предупреждения, чтобы все дети окрестностей и их дети знали о его позоре и о том, что все его потомки всегда будут отверженными и подозреваемыми. Иногда эта выставка была не постоянной, а передвижной; sambenito должны были выставить во всех церквях епархии. Нужно отметить, что были деревни, которые обращались с просьбой остановить эту церемонию или разрешить выбросить sambenito вместо того, чтобы постоянно обновлять его, ибо на протяжении столетий целые семьи терпели последствия еретических взглядов одного из своих предков. Но эти выставленные sambenito существовали еще в конце XVIII века; англичанин Кларк видел их выставленными в галерее собора Сеговии.

Языковая практика привела к тому, что обозначая первоначально позорную одежду, слово sambenito стало обозначать и человека, который носил эту одежду, а также его детей. И если они были добрыми испанцами в этой стране, столь озабоченной проблемами чести (а мы приближаемся к страницам, на которых обсудим связь между испанской гордостью и бесчестьем, состоявшим в том, чтобы быть в этой стране евреем), то горе этих отверженных оказывалось безграничным.

«Sambenito, – сообщал в 1602 году венецианский посол Сорранцо,- это особый тип людей, которые питают невыразимую личную ненависть к королю, к короне, к правительству, к правосудию и ко всем без разбора. Это те, кто ведет свое происхождение от лиц, осужденных инквизицией… Это осуждение касается их потомков независимо от их личной вины, но лишь из-за греха другого человека, так что они оказываются не только лишенными привилегий и преимуществ, распространяющихся на остальных, но и отмеченными знаком вечного бесчестья. Они живут в мире отчаяния и бешенства; подобно марранам и морискам их возмущают эти бедствия, которые даже в низких и подлых душах возбуждают дух ярости и мужества; они оказываются готовыми на любой бунт, но очень жесткая строгость правосудия и инквизиции исключают любую возможность для проявления какого бы то ни было недовольства».

Напротив, настоящий тайный иудей, например, португальский марран мог с презрением относиться к тому, что было для него лишь христианской комедией. Один свидетель с возмущением сообщал, как во время аутодафе в Вальядолиде некий «португалец», облаченный в sambenito, украшенный андреевским крестом, «ровным и бодрым голосом» громко повторял: «Разве святой Андрей менее уважаем, чем святой Иаков? Почему эта ноша должна быть для меня тяжелее, чем другая?» Иудей по крайней мере мог во всеуслышание провозглашать свою истину. Среди жертв инквизиции отнюдь не хулителям Христа было суждено испытать всю гамму пыток, которая была у нее в запасе; от некоторых особенно изощренных разновидностей моральных страданий они были избавлены.


В самом деле, если добрый католик, обвиненный в ереси, до самого конца настаивал на чистоте своей веры и отрицал свою вину, то он рассматривался как неисправимый и попадал на костер. Но если он уступал и признавался в вымышленных грехах, то он спасал свою жизнь ценой клятвопреступления и бесчестья для его семьи. В соответствии с богословскими принципами только первый выбор обеспечивал спасение его души. В архивах инквизиции сохранились списки подобных жертв, как и многочисленные признания в вымышленных грехах марранов, сфабрикованных ею.

«Нужно найти эффективное средство, – писал один смелый инквизитор, – против ловушки в которую, вовсе не желая того, попала инквизиция, ибо множество заслуживающих осуждения оказываются оправданными и множество добродетельных осужденными из-за злобы свидетелей, а иные в больших количествах вынуждены спасаться бегством, потому что они знают, что против них дали показания или потому что они боятся, что это произойдет…»

Признания обвиняемых должным образом регистрировались в присутствии нотариуса, и безукоризненность формы сочеталась с ошибками, переполнявшими содержание. Необходимо подчеркнуть, прежде чем покончить с этой темой, что процедуры испанской инквизиции, жесткий формализм инструкций, точность и скрупулезность протоколов заставляют вспомнить о бюрократическом педантизме полиции тоталитарных государств нашего времени. Можно было бы сказать: «Summa injuria, summum jus» («Высшая несправедливость есть высшее право» – перефразировка известного латинского изречения «summum jus, summa injuria» – «высшее право есть высшая несправедливость», т. е. право, доведенное до крайнего формализма, приводит к бесправию,- прим. ред.). Террор порождает исключительную пунктуальность.

Перейдем теперь к врагам и жертвам инквизиции. На протяжении около половины столетия активность инквизиции почти полностью была направлена на борьбу с иудаизмом. Было совершенно очевидно, что изгнания евреев недостаточно для превращения всех конверсо в добрых христиан. К 1500 году в Андалусии вопреки террору инквизиции или вследствие этого террора распространились мессианистические движения. Подобные проявления марранизма лишь облегчали репрессии. В Кордове инквизитор Люсеро воспользовался этим, чтобы удесятерить террор и чтобы приняться за морисков и за потомственных христиан, у которых он конфисковывал имущество и на чьих друзей возводил обвинения. В конце концов он предъявил обвинение самому архиепископу Гранады преподобному Эрнандо да Талавера. Андалусское дворянство стало угрожать восстанием; наконец, после многочисленных интриг великий инквизитор кардинал Сиснерос сместил Люсеро с его поста в 1508 году.

Времена неподкупного Торквемады были уже далеко; за несколько лет андалусская инквизиция превратилась в рассадник шантажа и грабежей.

Тем не менее крайние меры инквизиции нанесли тайному иудаизму серьезные удары. К 1530 году аутодафе стали редкостью из-за отсутствия практикующих иудаизм. Во второй четверти этого столетия новые категории врагов веры стали все больше привлекать внимание инквизиции. Среди них были находящиеся в самом низу социальной лестницы мориски Гранады, которые к тому же изначально приняли крещение под угрозой силы. Среди социальных верхов это были лютеране и другие сторонники Реформации. Эти последние, несмотря на свою малочисленность, рассматривались как источник особой опасности. Испания превратилась в эту эпоху в бастион воинствующего католицизма, и в глазах инквизиции сторонники Реформации были близки к чему-то подобному евреям, спрятанным под новой маской. Этот пункт заслуживает более подробного рассмотрения.

Нельзя забывать связь Реформации с гуманистическим движением, с возвратом к античным источникам, с первым расцветом философии и переводами Библии. До протестантского раскола интеллектуальная элита Испании приняла страстное участие в этом движении. Никто иной как великий инквизитор Сиснерос собрал команду знатоков иврита и греческого, которые в 1515 году представили текст знаменитой Biblîa Polyglotta. Речь шла, по словам самого Сиснероса, о необходимости «исправить книги Ветхого Завета по еврейскому тексту, а книги Нового Завета по греческому тексту, чтобы каждый богослов мог обращаться непосредственно к источникам», или, как более кратко формулировали некоторые гуманисты, «постичь еврейские истины».

Но уже вскоре Лютер продемонстрировал миру, какие выводы можно было извлечь из анализа этих истин. Кроме того выяснилось, что некоторые тайные иудаисты пользовались кастильскими переводами Библии, чтобы обучать своих детей Закону Моисея. В результате эти переводы были осуждены и включены в перечень запретной литературы. С этого времени жесткая книжная цензура стала одной из основных задач инквизиции, причем в этой области ей удалось добиться таких успехов, что по словам одного инквизитора конца XVIII века Библия (т. е. собственно книга как предмет) превратилась для испанцев в вещь, внушающую ужас и отвращение (Этот инквизитор, Вильянуэва, писал в 1791 году: «То рвение, с которым Святой Престол старался изъять текст Библии из рук простого народа, хорошо известно. В результате тот же самый народ, который раньше стремился к ней, теперь смотрит на нее с ужасом и отвращением; многим она безразлична, большинство ее не знает».)


В этих условиях любые самостоятельные рассуждения по поводу священных текстов были запрещены, и даже простое стремление читать эти тексты могло с полным правом рассматриваться как знак принадлежности к еврейству, поскольку эти тексты были еврейскими. Таким образом, можно видеть, как откровение на Синае, ставшее общим достоянием всего Запада, способствовало преследованиям евреев и их уничижению. В результате, когда в Испании начались гонения на гуманистов, сын великого инквизитора Манрике писал своему знаменитому другу Луису Вивесу: «Отныне стало само собой разумеющимся, что в Испании невозможно быть сколько-нибудь культурным человеком без того, чтобы преисполниться ересями, преступлениями и пороками иудаизма. Итак, ученых людей заставляют хранить молчание, внушая им ужас…»

Ситуация особенно ухудшилась после восшествия на престол в 1558 году Филиппа II, когда Испания превратилась в своего рода тоталитарное государство. Жесточайшие репрессии обрушились на головы протестантов: были обнаружены две небольшие общины в Севилье и Вальядолиде. Архиепископ Толедо Карранса подвергся преследованиям и умер в тюрьме за то, что он опубликовал «комментарий к Катехизису», некоторые фрагменты которого показались сомнительными. Ввоз и хранение запрещенных книг стало преступлением, за которое грозила смертная казнь. Все испанские студенты были отозваны из иностранных университетов и должны были предстать перед инквизицией. На инквизицию была также возложена обязанность осуществлять надзор за всеми иностранцами, проживающими в Испании и следить, посещают ли они мессу, ходят ли к исповеди, знают ли они молитвы и ведут ли себя как добрые католики.

«Можно сказать, – писал Марсель Батайон, – что вся Испания спасается за своего рода санитарным кордоном, чтобы отгородиться от какой-то ужасной эпидемии», – и основным вирусом этой эпидемии был еврейский вирус. Знаменитый богослов Сантотис защищал как раз в это время на Тридентском соборе свой тезис о том, что протестанство является ничем иным, как возвратом к иудаизму. Другие теологи заходили еще дальше и утверждали, что иудаизм лежит в основе всех ересей, включая ислам. Инквизиторы извлекали отсюда свои выводы и занимались поисками еврейских корней у последователей Лютера и других еретиков и включали это в обвинительное заключение в качестве отягчающего обстоятельства.

Достаточно прочитать следующий отрывок из приговора к смертной казни, вынесенного Педро де Касалья, главе лютеранской общины Вальядолида:

«…упомянутый Педро де Касалья, потомок рода обращенных евреев со стороны отца по всем линиям и по линии матери, донны Леоноры де Виверо, по линии ее матери, пребывал в убеждении, что благодаря страданиям и достоинствам Спасителя нашего Иисуса Христа все грешники будут спасены, для чего не потребуется никаких усилий и никакого покаяния и т. д.».

Богослов Луис де Леон, один из тех, кто составляет бессмертную славу Испании, вступил в конфликт с инквизицией из-за того, что он выразил сомнения по поводу безупречности текста Вульгаты св. Иеронима (латинский перевод Библии, осуществленный Иеронимом на рубеже IV-V веков и канонизированный в 1548 году Тридентским собором,- прим. ред.). Один из следователей инквизиции, занимавшихся делом Луиса де Леона, писал по этому поводу: «Пусть обвиняемый не осмеливается утверждать…, что Святой Дух открыл ему, который не столь свят и даже не является потомственным христианином.» то, что Он скрыл от достопочтенного святого Иеронима».

История жизни и смерти Луиса де Леона такова: он был еврейского происхождения по трем генеалогическим линиям, родился в 1375 году и умер восьмидесятилетним стариком; христианство принял в 1415 году. В 1491 году инквизиция установила, что после своего обращения он продолжал соблюдать иудейские обряды, предала его посмертному суду и сожгла его останки. В результате у его детей было множество неприятностей, отразившихся на судьбе самого дона Луиса, уже ничего об этом не узнавшего. Но инквизиция тщательно обновляла свои генеалогические досье. Этот пример хорошо показывает сложность и запутанность испанской ситуации, на которую существенно повлияли евреи и мавры, и где было общепринятым мнением, как мы это вскоре увидим, что вирус еврейства передавался по наследству (в современных терминах речь могла бы идти об особом патологическом гене).

Само это убеждение, это подозрение, висевшее над головами новообращенных христиан, даже если они не являлись sambeniti в прямом смысле этого слова, вызывало в них горечь и сомнения, в результате их правоверность оказывалась менее твердой, чем у потомственных христиан. Горожане, как правило, хорошо образованные, они оказывались вдвойне открытыми для новых идей; таким образом возникал своего рода замкнутый круг, который подкреплял общепринятую идею о вредоносности еврейской крови.

Что же касается настоящих тайных иудеев, т. е. испанских марранов, то террор инквизиции истребил их до такой степени, что к 1570-1575 годам их уже практически не осталось. Но в 1580 году превратности истории способствовали тому, чтобы борьба с марранизмом вышла на первый план в задачах кастильской инквизиции и к тому же усилила испанскую манию по поводу евреев.

В 1580 году после поражения и смерти в Марокко короля Себастьяна Португалия была присоединена к Испании. Португальская инквизиция, существовавшая уже около тридцати лет, удвоила свои усилия. В то же время переход через испанскую границу оказался сильно упрощен, в результате чего португальские марраны, гораздо больше утвердившиеся в традициях тайного иудаизма, чем испанские новообращенные, в больших количествах распространились по всему полуострову. Вовлеченные в борьбу с инквизицией, они содержали в Риме что-то вроде постоянного лобби, с помощью значительных взносов в папскую казну добивавшееся коллективных помилований, которыми в основном пользовались богатые марраны, в то время как бедные и неудачники попадали на костер. В результате всего этого испанское население пришло к убеждению, что португалец и еврей – это одно и то же. Что касается других народов, то они легко распространили аналогичное подозрение на всех жителей Иберийского полуострова, чему имеется бесчисленное количество свидетельств от Рабле до Мартина Лютера (В «Гаргантюа и Пантагрюэле» Пантагрюэль не принимает испанское оружие, потому что «его отец ненавидел всех этих идальго, марранизированных как сам Дьявол». Что же касается Лютера, то он восклицал: «Я предпочитаю иметь дело с турками как с врагами, чем с испанцами как с сюзеренами, большинство из них марраны, обращенные евреи».).


Культ чистоты крови или иберийский расизм.


Первые декреты, устранявшие обращенных евреев из общественной жизни Испании, были приняты во время восстания потомственных христиан Толедо в 1449 году. Это весьма показательно: статуты «чистоты крови», ничего общего не имеющие с христианскими принципами, были сформулированы и навязаны общественным мнением. Государственная власть всего лишь их санкционировала; церковь сделала то же самое, хотя иногда и не без некоторого сопротивления. Семантическое развитие отражает постепенное усиление расистских концепций – термин «новообращенный христианин», или «конверсо», первоначально обозначавший именно принявшего христианство еврея или мавра (мусульманина), расширил свое значение и стал обозначать всех, у кого были еврейские предки. Отметим сразу же, что потомкам мусульман практически не приходилось особенно страдать от дискриминации: с одной стороны, они рассматривались как имеющие языческое, а не еврейское происхождение; с другой стороны, в подавляющем большинстве они были крестьянами и не претендовали на почести и должности.

После событий в Толедо многочисленные корпорации во всех городах приняли решения не допускать «новых христиан» в свои ряды. Были также города, особенно в стране басков, которые запретили им проживание на своей территории. Таким образом видно, что это движение зародилось среди городской буржуазии; в эпоху, близкую по времени к массовым обращениям евреев в христианство, статус «старых» (или потомственных) христиан устанавливался на основании общественного мнения и не требовал еще никакой системы генеалогических доказательств. Хотя отношение знати было в целом более сдержанным, рыцарские ордена включились в общее движение: с 1483 года орден Алькантара ввел принцип доказательства чистоты крови для своих членов; орден Святого Иакова сделал то же самое в 1527 году со специальным исключением из этого принципа в пользу потомков мавров. Установился также обычай исключать новообращенных христиан из сферы благотворительной деятельности религиозных фондов и не допускать их в так называемые «Colegios Mayores», элитные университетские колледжи, из выпускников которых рекрутировалась правящая каста Испании. Именно в этих питомниках будущих министров и будущих прелатов процедура доказательства чистоты крови в дальнейшем стала особенно скрупулезной и причудливой.

Что касается церкви, то ситуация варьировалась в разных монашеских орденах и провинциях. Орден Святого Иеронима был первым, который в конце XV века ввел ограничения в свой устав; францисканцы сделали то же самое в 1525 году; у доминиканцев каждый монастырь следовал своим собственным обычаям; ниже мы обсудим, как обстояли дела у иезуитов. В данном случае речь шла о менее жесткой дискриминации, чем у мирян. Большинство орденов допускало в свои ряды конверсо из семей, исповедующих христианство на протяжении четырех поколений. В случае обычного духовенства практика была еще более разнообразной: были епархии, в которых новообращенный не мог стать даже певчим в хоре, но были и другие, где ничто не препятствовало ему стать епископом.

К середине XVI века статуты чистоты крови приобрели силу закона. С 1536 года локальный конфликт побудил Карла V встать на сторону потомственных христиан и дать свою императорскую санкцию статутам. Но решающую роль сыграло очищение капитула Толедо, в котором новообращенные приобрели могущественные позиции.

Человек, объявивший им войну, Хуан Мартинес Силисео, архиепископ Толедо, был воплощением образа мыслей потомственных христиан. Он родился в семье простых тружеников, его юность была полна всевозможных авантюр – он сбежал из дома в возрасте шестнадцати лет, затем изучал теологию в Париже, был выбран на роль наставника инфанта Филиппа (будущего императора Филиппа 11); в 1544 году он стал архиепископом Толедо. На протяжении всей своей жизни он испытывал к новообращенным бешеную ярость. Без сомнения низость происхождения предрасполагала его к этому; посути дела люди такого рода, которые добились успеха благодаря своим достоинствам, а не по праву рождения, и к которым наследственная аристократия продолжала относиться свысока, часто оказываются склонными найти какие-то иные черты аристократизма в своем происхождении. Это соображение, которое часто возникало в связи с другими проявлениями расизма, содержит основную формулу испанского расизма: хотя все «старые или потомственные христиане» не могли быть hidalgos (имеющими родословную), все по определению были limpios (чистой крови).

После продолжавшихся три года интриг, Силисео удалось полностью убедить императора в своих взглядах, добиться одобрения статутов папой, а также заключения в тюрьму его постоянных противников – заразившихся еврейским духом аристократов Толедо. Начиная с этого времени, хотя споры еще продолжались, дело новообращенных было безнадежно проиграно.

Нет ничего более показательного, чем аргументы, выдвигавшиеся Силисео в пользу статутов, в обстоятельной докладной записке, представленной им Карлу V. Свои богословские аргументы он в основном черпал в Библии, что вполне естественно, напоминал ли он о том, что служба в Храме могла быть доверена лишь одному только колену левитов, или сравнивал новообращенных с аммонитянами и моавитянами. Но он также умел находить аргументы и в евангелиях. Само явление Христа среди евреев, восклицал он, указывало на то, что он знал об их испорченности и хотел принести исцеление туда, где в этом была самая большая необходимость. Он цитировал Евангелие от Матфея: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (1Х,12). Это высказывание было адресовано мытарям. Но даже жизнь сподвижников Иисуса обеспечивала Силисео аргументами в пользу доказательства врожденной испорченности еврейской расы: разве все они не покинули Господа накануне его страстей? Что же касается еврейского происхождения Богоматери, то теология Силисео просто и откровенно обходила стороной этот вопрос, так что предвосхищая «арийского Христа» нацистской теологии, он практически был близок к тому, чтобы признать Иисуса «потомственным христианином». Наконец, он противопоставлял благородную старую христианскую веру бесплодной эрудиции священников из числа новообращенных таким образом, что она также напоминает некоторые общие места антисемитской пропаганды современной эпохи. Хочется сказать, что архиепископ Севильи был их видным непризнанным предшественником.

Толедское дело вызвало отклики по всей Европе. В Париже Анри Моруа, профессор Священного Писания в Сорбонне, опубликовал в 1552 году длинный трактат, в котором он брал под защиту «потомков патриархов, обратившихся в истинную веру», и без труда доказывал несовместимость католичества и расизма. Даже в самой Испании доминиканец Доминго Балтанас имел мужество высказать аналогичные доводы в памфлете «О разногласиях среди потомков», опубликованном в 1556 году, где он ставил на одну доску потомков язычников и потомков евреев, «поскольку одни из них не отличаются от других ни по происхождению, ни по своей вине в смерти Сына Божия». Затем он перечислял самые видные фамилии обращенных – Санта Мария, Коронель, Талавера, – и описывал те благодеяния, которыми они одарили Испанию. Но ему этого не простили: он подвергся преследованиям как еретик и был приговорен в 1563 году к пожизненному заключению.

Единственным человеком, который всю жизнь не обращал никакого внимания на табу чистоты крови, был Игнатий де Лойола. Высокое происхождение и миссионерский гений дали основателю ордена иезуитов иммунитет против расистской заразы. Он даже воскликнул однажды, что считал бы большой привилегией иметь одну кровь с Христом. Не обращая никакого внимания на общественное мнение своей эпохи, он избрал новообращенного Диего де Лаинеса в качестве своего преемника, а другого, Хуана де Поланко, сделал своим секретарем. После его смерти орден Иисуса сохранял эту позицию на протяжении тридцати лет, несмотря ни на какое давление. В конце концов ему пришлось капитулировать: в 1592 году были утверждены статусы и все новообращенные христиане были изгнаны из рядов ордена, пошли даже на то, чтобы посмертно подделать генеалогию Диего де Лаинеса. С этого времени испанские иезуиты отличались особой строгостью в применении статутов.

После того как «чистота крови» стала неотъемлемой частью веры, оставалось выяснить, кто являлся потомственным христианином, а кто нет. Это не было простым делом. У представителей социальных низов в этом отношении имелось то преимущество, что не было способов вести расследование по их поводу из-за отсутствия регистрации гражданского состояния, а также общественного интереса к их родословной. Что же касается знати, то ее кровные связи с евреями стали очевидными; в том же самом году, когда Силисео начинал свою борьбу, увидел свет знаменитый памфлет «Возмутитель спокойствия испанской аристократии», авторство которого приписывалось кардиналу Мендоса де Бобадилъя. Из этого сочинения следовало, что все высшие фамилии имели кровные связи с евреями. Эта скандальная хроника выдержала около десятка переизданий даже в XIX веке.

Какова бы ни была точность воспроизведения генеалогий в этом памфлете, нет никакой нужды повторять, что чистота крови является мифом и что не бывает испанцев, вообще не имеющих хоть одного обрезанного предка. В качестве потомственных христиан признавались те, против кого не было обвинений, или те, чья генеалогия не уходила далеко в прошлое. В результате дело превратилось в игру – «кто потерял, тот выиграл», потому что дети от неизвестных родителей безусловно выигрывали (Возможно существует связь между проблемами, возникавшими при определении «чистоты крови», и обычаем, который мадам д'Ольнуа описывает в своих путевых заметках следующим образом: «..Довольно странно, что найденные дети считаются благородного происхождения и имеют право на титул идальго и на все привилегии знатности. Но для этого необходимо доказать, что они были найденышами и что их вскормили и воспитали в приюте, куда обычно помещают таких детей.» (Опубликовано в Париже в 1699 году).).

На практике при рассмотрении вопроса о приеме в монашеский орден или колледж за счет претендента проводилось расследование, в частности в месте его рождения, чтобы установить его «непринадлежность к еврейской расе». Это расследование часто оказывалось весьма дорогостоящим делом, потому что нужно было оплачивать не только самих следователей, но также свидетелей, затыкать рты недоброжелателям и профессиональным шантажистам. Среди отвергнутых оказывались и подлинные потомственные христиане; некоторые ведущие колледжи отвергали даже претендентов, ставших жертвами ложных слухов, поскольку подобно жене Цезаря они должны были быть вне подозрений. Но были и фамилии явно еврейского происхождения, которым удавалось проскользнуть в число избранных. Наиболее странный случай произошел с семьей Санта Мария, которая была допущена в привилегированный круг «чистой крови», поскольку предполагалось ее происхождение от рода Святой Девы, как об этом эксплицитно сказано в официальном уведомлении о королевских льготах.

Изучая процедуру этих расследований, можно увидеть всю закулисную активность, тонкий нажим и безжалостный шантаж. Нет риска ошибиться, предполагая, что могущество некоторых инквизиторов, многие блестящие карьеры и неожиданные падения были связаны с владением некоторыми документами или списками, которые всячески старались сохранить в тайне. Многие вещи оставались окутанными глухим молчанием. Limpieza (своего рода знатность крови) была гораздо более серьезным делом, чем даже социальная знатность.

Меморандум, составленный в 1600 году, уточнял в этой связи: «В Испании существует два вида знатности: старшая, определяемая дворянским происхождением, и младшая, зависящая от чистоты крови. В Испании в большей степени почитают простолюдина чистой крови, чем идальго, не имеющего этого достоинства». Крайне показательной представляется констатация того факта, что испанская литература Золотого века, которая уделяла столько внимания вопросам чести и «старшей» знатности, избегала касаться вопросов «младшей» знатности за исключением комических и плутовских жанров, в которых, напротив, намеки этого рода встречаются в изобилии. Это прекрасно подтверждает табу, под которым находились эти вопросы, и тот привкус непристойности, который здесь присутствовал.

Когда к середине XVI века статуты чистоты крови приняли форму закона, «новые христиане» Испании составляли 4-5% населения страны и представляли собой особую социальную группу или касту, зажиточную и образованную, достаточно тесно связанную с высшей аристократией, иногда находящуюся под ее покровительством или у нее на службе, но для которой было запрещено любое продвижение вверх по социальной лестнице из-за отсутствия «младшей» знатности. В результате их существование в Испании эпохи Возрождения было постоянной трагедией.

«Двусмысленная улыбка, брошенный взгляд, разговор о рыцарских орденах или привилегированных колледжах, а часто и непроизвольные бытовые случайности, – все это поддерживало постоянный огонь, в котором они сгорали от горечи и досады. Мужчины, для которых честь была культом, готовые обнажить шпагу, чтобы отомстить за малейшее оскорбление, оказывались беззащитными перед этим бесчестьем, давившим на них. Даже в наши дни трудно представить себе жизнь какого-нибудь провинциального идальго с темным пятном в его происхождении. Одни искали убежище в набожности и отречении; другие, более нетерпеливые, пытались упорно сопротивляться в стремлении добиться реабилитации, которую могли им обеспечить только время и забвение». Так описывает крестный путь новообращенных их лучший историк М. Домингес Ортис.

В некоторых старинных текстах эта печаль проявляется с еще большей силой. «В Испании, – писал один францисканец в 1586 году, – не так позорно быть богохульником, вором, бродягой, совершать супружеские измены, святотатства, иметь любые другие пороки, как иметь еврейское происхождение, даже если предки обратились в святую католическую веру двести или триста лет назад…» Далее он продолжал: «Кто может быть настолько слеп, чтобы не видеть, что в Испании не найдется ни одного конверсо, который бы не предпочел происходить от язычников, чем от иудеев, и почти все согласятся отдать половину своей жизни за такое происхождение. Они в ужасе от родословной, унаследованной ими от своих родителей…»

Учитывая первостепенную культурную роль, которую играли конверсо, следует согласиться, что эта горечь и страдания во многом повлияли на формирование образа «трагической Испании». Влияние, оказанное ими, нашло в наши дни своих исследователей: Марсель Батайон и Домингес Ортис, Америко Кастро и Сальвадор де Мадарьяга. Были составлены или проанализированы генеалогии людей, составляющих национальную славу, таких как Луис де Леон, Луис Вивес и вплоть до Сервантеса. Но если задаться вопросом о связи между расовой драмой Испании и ее нынешним положением, то неизбежно приходиться столкнуться с мало известными и исключительно сложными проблемами.

Совершенно очевидно, что болезненная озабоченность чистотой крови поддерживала скрытую гражданскую войну, которая в иносказательной форме проявилась в словах Луиса де Леона, сравнившего «королевство, где у одних изобилие почестей, а у других в избытке оскорблений» с «больным, различные настроения которого противоречат друг другу.»

Уже в XIX веке великий Менендес-и-Пелайо высказывал мнение, что «эта внутренняя расовая война явилась основной причиной упадка Иберийского полуострова». В наши дни Домингес Ортис следующим образом развивает эту идею:

«… В условиях, когда доказательства чистоты крови и дворянства в основном опирались на заявления свидетелей, положение каждого зависело от мнения остальных, а не от собственного богатства или индивидуальных достоинств. Инсинуация, оскорбление, клевета могли стать причиной таких несчастий, что их можно было искупить только смертью. Были богословы, оправдывавшие убийство клеветника, потому что он угрожал чести, т. е. гораздо более высокой ценности, чем жизнь. Зависящий от мнения других испанец (особенно идальго), жил в состоянии тревоги и возбужденности, которые отражали его внутреннюю беззащитность. Ему не доставало спокойного чувства собственного достоинства, увлекаемый общим потоком, он придавал больше значения видимости, чем сущности».

Мания аристократичности распространялась на все классы общества, поскольку все испанцы, за исключением конверсо, могли претендовать на «младшую» знатность по крови, и, разумеется, как можно громче заявляли об этих своих претензиях. Здесь берут истоки те нравы простого народа, которые изумляли путешественников, и описаниями которых переполнены путевые заметки: все крестьяне говорили, что они благородного происхождения, ремесленники, вместо того, чтобы работать, прогуливались со шпагой на боку. «Такова их бессмысленная честь, ставшая причиной упадка Испании», – заключал один из этих свидетелей. Здесь находятся истоки испанской гордости, неподражаемого национального характера кабальеро. Подумайте в этой связи о многих героях Сервантеса, начиная с Санчо Панса, «удачно рожденного и по меньшей мере потомственного христианина».

Если вместо того, чтобы рассматривать эти вопросы под углом зрения социальной психологии, подойти к ним со стороны экономической истории, то нельзя не заметить исключительной концентрации новообращенных христиан в сфере некоторых профессий, а именно коммерции и ремесел, которыми традиционно занимались их иудейские предки и которые тем самым были вдвойне дискредитированы. Постепенно эти профессии оказывались обескровленными, потому что новые христиане предпочитали отказаться от них в надежде облегчить забвение своей родословной, а потомственные христиане изо всех сил избегали их. В XVI веке мориски и многочисленные иностранцы заполняли эту пустоту, но мориски оказались изгнанными в свою очередь в 1609 году. В дальнейшем мы увидим, как коммерция и нечистота крови в конце концов стали синонимами. Ничего удивительного, что страна, в которой «технические искусства» вызывали пренебрежение, а коммерция была грехом, оказалась в упадке. Когда испанцы поняли это, было уже слишком поздно. Миражи золота и денег из Нового света, это своеобразное дополнительное проклятие, могло лишь замаскировать этот процесс обнищания и тем самым усилить его.

В этих условиях Иберийский полуостров оказался в стороне от прогресса эпохи и мощного капиталистического подъема. С этой точки зрения нет ничего более показательного, чем контраст между Испанией эпохи контрреформации и Англией или Нидерландами, ставшими кальвинистскими или пуританскими очагами индустриальной революции и современной цивилизации. Но если целая когорта эрудитов занималась всесторонним анализом проблемы зарождения капиталистического мировоззрения по периметру Северного моря, то на противоположном полюсе исторические исследования едва начались. Еще не нашлось своего Макса Вебера, чтобы изучить так глубоко, как она этого заслуживает, проблему взаимосвязей между этикой иберийского католицизма, культом чистоты крови, отсутствием духа меркантилизма или капитализма и тем упадком, который за всем этим последовал.


* * *


В XVII веке мания «чистоты крови» достигла своего пароксизма. В эту эпоху «по дорогам Испании во все стороны сновали специальные агенты, доставлявшие важную информацию. В местные архивы постоянно обращались за справками и сведениями, а «старейшины» деревень постоянно имели поводы, чтобы напрячь свою память и свои знания в области родственных связей односельчан». В 1635 году полемист Херонимо де Зевальос возмущался по поводу «бесконечного числа людей, занятых добыванием информации, прокуроров чести и пожирателей состояний, разграблявших средства, которые было бы лучше истратить на полевые работы», в то время как «люди, вместо того, чтобы заниматься своими сыновьями и оставить им состояния, тратят свои богатства, которые они должны были бы завещать наследникам, на обоснование этих претензий, от чего по большей части происходит обезлюдение Испании, ибо в семье, зарегистрированной в качестве нечистой, сыновья становятся кюре или монахами, а дочери уходят в монастырь…» Он также осуждал «людей низкого происхождения, которые хотят не только сравняться с благородными людьми, но и превзойти их благодаря акту о чистоте крови, который они с легкостью получают, потому что их никто не знает, и который наполняет их таким тщеславием и таким превосходством, что им ничего не стоит оскорбить и опозорить благородного кабальеро или сеньора как «нечистого».

Здесь речь не идет о преувеличениях полемиста, связанного с «зарегистрированными» семьями. Любопытная переписка между доном Фернандо де Вера, епископом Куско в Перу, и его племянником Хасинто позволяет нам более глубоко проникнуть в повседневную жизнь. Полковник кавалерии Хасинто в 1636 году ходатайствовал о вступлении в орден Святого Иоанна; подобные дела были вопросом семейной чести. Из Перу дядя, в качестве многоопытного прелата, объяснял своему племяннику, с чего следует начать, чтобы доказать чистоту крови, каким образом набрать свидетелей, дать взятки следователям, купить наемных писак. Он послал ему тысячу дукатов для осуществления этого деликатного дела. Свое письмо он заключал следующими словами: «Наша кровь, разумеется, безупречна, но этого не достаточно, необходимо доказать это без осечки». Не достаточно было быть, надо было казаться! Отныне в испанской жизни появилась фигура linajudo, или охотника за родословными, который из нездорового интереса или из жажды наживы коллекционировал генеалогии и держал в страхе всю округу. В одном романсе были такие слова: «Linajudo колледжа в высоком колпаке и с большим ртом, он проводит всю жизнь в расследованиях».

В 1655 году общество Hnajudos Севильи, во главе которого стоял «благородный и славный кавалер» дон Фернандо де Лейва, оказалось не в ладу с правосудием. Баррионуево пишет в своих «Советах»: «Их насчитывалось от 36 до 40 человек, у них был свой писатель, свой обвинитель и другие специалисты… и того, кто не обращался к ним, они могли представить как племянника Казалья, Лютера или самого Магомета». Сборники и списки, в которых перечислялись семьи, связанные с евреями, сделанные по образцу упоминавшегося выше «Возмутителя Испании», обычно назывались «Зелеными книгами». Их число постоянно возрастало вопреки любым запретам. В результате термин «зеленая книга» стал обозначать в современной Испании не только генеалогический справочник, но и диффаматоров. Строгость «доказательств» становилась все менее вероятной по мере того, как возрастало презрение к крови неверных. Дело дошло до того, что разыскивая «пятно» на имени одного еретика и не находя его среди предков подозреваемого, некий инквизитор, как сообщают архивы, занялся кормилицей, которая его выкормила. Ему удалось установить, что эта кормилица была еврейского происхождения, что «подтвердило его соображения» и без сомнения укрепило его душевный покой.

Подобные деликатные вопросы вполне естественно были окружены табу, которое писатели того времени осмеливались нарушать, только нацепив на себя комическую маску. Их произведения насыщены уколами и намеками, иногда вполне очевидными, а иногда довольно темными. Так, в своей новелле «Лиценциат Видриера» (или «Стеклянный лиценциат») Сервантес помещает своего героя у входа в церковь: «[Лиценциат] увидел, что мимо проходит крестьянин из числа вечно похваляющихся своим «старинным христианством», а следом за ним идет другой, не имевший столь лестной славы; поглядев на них, лиценциат громко крикнул крестьянину: «Эй, воскресенье, посторонись: дай место субботе!» (пер. Б. Кржевского).

Столь же ясным выглядит и другой эпизод из той же новеллы, когда лиценциат обращается к старьевщице со словами из Евангелия: «Дочери Иерусалима, оплакивайте себя…!» Торговля старьем была заведомо презренным занятием. Более спорным является смысл новеллы «Чудеса за алтарем», где действуют бродячие фокусники Шанфаллаи Щирйнос. Они призывали публику любоваться чудесами, которые могли наблюдать только люди с чистой кровью и законным происхождением, так что никто не осмеливался признаться, что ничего не видел там, где и нечего было видеть, и все дружно выражали свой восторг, кто как мог. Здесь перед нами тема «Голого короля» Андерсена, но без мальчика, говорящего правду. Хотел ли утонченный Сервантес высмеять таким образом фальшивую бренность славы, на которой держалась вся система «чистоты крови» в целом? Это уже было сказано, и представляется вполне вероятным. Подобные намеки и подобные мотивы столь же часто встречаются и у других авторов, например, у Лопе де Вега, а также у Тирсо де Молина и у Кинонеса де Бенавенте, но всегда в рамках комических и сатирических жанров.

«Эти проявления чести, – писал Марсель Батайон по поводу «чистоты крови», – гораздо более характерны для Испании, чем матримониальные отмщения у Кальдерона: и, может быть, по этой причине никакой драматург не осмелился развивать эту тему в серьезной манере, написать трагедию «чистоты крови» подобно тому, как существуют трагедии супружеской чести».

В дальнейшем французские философы Века Просвещения как преданные защитники разума и здравого смысла не упустили случая высмеять расовый испанский комплекс. «Все, кто живет на континенте Испании и Португалии, – писал Монтескье в семьдесят восьмом персидском письме, – чувствуют необыкновенный сердечный подъем, если они относятся к тем, кого называют потомственными христианами, т. е. не ведущими свое происхождение от принявших христианство в последние века по настоянию инквизиции. Живущие в Индии чувствуют себя ничуть не менее польщенными, когда они размышляют о том, что обладают высшим по их понятиям достоинством – относиться к людям с белой кожей. Никогда не было в гареме великого повелителя более гордящейся своей красотой султанши, чем самый старый и безобразный тип гордится оливковой белизной своей кожи, когда он сидит в каком-нибудь мексиканском городке на пороге своей двери со скрещенными руками. Человек столь высокого происхождения, это столь совершенное создание, не станет работать за все сокровища мира и никогда не решится скомпрометировать низкой и механической деятельностью честь и достоинство своей кожи».

Эта очень характерная для Испании гордость бесконечно питается отвращением к проклятой расе. Процитируем отца Торрехонсильо, который в своем сочинении «Предостережение против евреев», перечислив различные грехи, наследственные пороки и преступления этой расы, уточнял:

«Для того, чтобы продолжалось так из поколения в поколение, как если бы было первородным грехом являться врагом христиан и Христа, необязательно, чтобы и отец, и мать были евреями; достаточно одного из родителей; неважно, если отец нееврей, достаточно, что мать еврейка; неважно, если и она не полностью еврейка, хватит и половины, а в наши дни святая инквизиция установила, что иудаизму продолжали следовать и в двадцать первом поколении».

Отец Торрехонсильо описывал затем достойный похвалы обычай, который существовал в колледже Святого Креста в Вальядолиде. В Святую пятницу после Тайной Вечери члены колледжа собирались вместе, чтобы обсудить проблему вины евреев в совершении Распятия. Затем декан спрашивал каждого, что он думал о евреях: «Начиная с самого старшего, каждый должен был взять слово и рассказать об одной зарегистрированной семье, о месте ее проживания и о том, как все обходят эту семью стороной. После того, как все члены колледжа выступили и рассказали, что они знают, а также высмеяли и унизили евреев, они закрывали собрание и покидали трапезную».

Видно, что мания чистоты крови поддерживала отвращение к евреям, которое в свою очередь оправдывало сохранение расистских законов. Торрехонсильо адресовал свои писания всему христианскому народу. В юридическом комментарии Арредондо Кармоны

«Senatus Consulta Hispaniae», опубликованном в 1729-1732 годах и адресованном специалистам, имеется краткое упоминание евреев: «После смерти Христа евреи стали рабами. Рабы могут быть убиты, проданы, тем более они могут быть изгнаны и истреблены. Евреи гнусны, отвратительны, угнетены и находятся в самом позорном состоянии. Евреи грязны и дурно пахнут. Евреи отвратительны даже для тех, кто не знает Христа. Евреи подобны волкам и собакам. Злоба евреев превосходит беззаконие дьявола».

Из поколения в поколение евреи продолжали быть для Испании символом ниспровержения и богохульства. Им не только строжайше запрещалось находиться на Иберийском полуострове, но в 1667 году они были изгнаны из Орана, испанского плацдарма в Северной Африке. В дальнейшем мирные договоры конца XVII века исключили крупных английских и голландских коммерсантов из-под юрисдикции инквизиции, отныне эти привилегированные еретики были терпимы на испанской земле при условии, что они не были евреями. В течение следующего столетия терпимость распространилась и на некатолических ремесленников и рабочих, но по-прежнему за исключением евреев, «людей, внушающих отвращение чистому и безупречному католицизму испанцев», – гласил королевский эдикт 1797 года, предписывавший сохранение санитарного кордона по отношению к евреям. Этот эдикт был подтвержден в 1800 и 1802 годах, а в последний раз в 1816 году. Эти запреты часто подтверждались, и в 1804 году Карл IV угрожал «суровостью своего королевского и суверенного гнева» тем, кто укроет хотя бы одного еврея от глаз святой канцелярии. Это объяснялось тем, что всегда находились последователи Моисея достаточно авантюрного склада, чтобы пренебречь этими запретами и нелегально проникнуть на испанскую территорию. Упомянем здесь один из последних подобных случаев, дело торговца из Байонны, попавшего под преследование инквизиции в 1804 году в Сантандере. Бернувиль, посол Франции, должен был приложить все свои усилия, чтобы вытащить его из этого затруднительного положения. Так начались действия Франции в защиту евреев в XIX веке, чему этот инцидент послужил первым примером. Но даже после упразднения инквизиции в 1835 году санитарный кордон продолжал действовать. В 1854 году демарши одного немецкого раввина за его отмену ни к чему не привели. Он был отменен только испанской конституцией 1869 года. Но нужно было ждать еще около столетия, чтобы Испания полностью стерла последние следы своего прошлого в этом отношении.


IV. ЭПОПЕЯ МАРРАНОВ


Марраны Португалии


Если кастильская инквизиция сумела полностью искоренить иудаизм, то инквизиция Португалии, возможно, послужила одним из инструментов его сохранения. Справедливо, что ко времени учреждения инквизиции в Португалии в 1536 году португальские марраны парадоксальным образом были хорошо подготовлены к борьбе за выживание.

Мы видели, что они в основном являлись потомками испанских евреев, которые предпочли ссылку вероотступничеству. Итак, произошел своеобразный отбор, а общая численность этих беженцев – более 5% общей численности населения Португалии, – обеспечивала их дополнительную сплоченность. В эпоху, когда маленькая Португалия стала пионером трансокеанской торговли, они оказались там очень кстати для того, чтобы войти в это дело и развивать его, чтобы стать не только религиозной и одновременно псевдорасовой сектой, но и своеобразной торговой гильдией, имеющей отделения по всему миру. Различные имена, которыми их называли в Португалии, хорошо отражают все эти три аспекта: «новые христиане», были также «людьми нации» и «людьми торговли». При своем прибытии они были иностранцами, говорящими на другом диалекте, и эта отчужденность, ставшая дополнительным препятствием для их слияния с христианами, в дальнейшем только возрастала: кастильцы в Португалии, они станут затем португальцами в Испании, а в конце концов распространят свой язык и свои обычаи в значительной части средиземноморской диаспоры. Что касается их религии, то за христианским фасадом, который отныне был неизбежен, она постепенно изменялась вплоть до своеобразного синкретизма, названного их историком Сесилом Рогом марранской религией.

Рот сообщает нам, что некоторые тайные иудеи Португалии в конце концов сохранили от иудаизма только веру в то, что спасение (понимаемое на христианский манер) возможно, если соблюдать Закон Моисея, а не Закон Христа, и что у них были свои собственные святые, «святая Есфирь» или «святой Товит». Теология боль-шей их части не была столь синкретической, но вынужденные подражать христианскому образу жизни, все марраны должны были отказаться от очевидных знаков и осязаемых проявлений иудаизма, в первую очередь от обрезания – самые упорные делали себе обрезание на смертном одре, – а также от еврейских книг. В качестве священной книги им оставалась доступной только христианская Библия; они отбрасывали Новый Завет, но внимательно читали апокрифы, а некоторые даже находили там оправдание своему вероотступничеству, своего рода карт-бланш на демонстративное почитание иностранных богов при том, что в глубине своего сердца они хранили верность Богу Израиля.

В самом деле, в отличие от своих испанских предшественников XV века, португальские марраны очень точно соблюдали все обряды католицизма, ходили к мессе и исповедовались, так что с полным правом они могли хвалиться, что ведут «очень христианский образ жизни». Они так сильно прониклись этим образом жизни, что в дальнейшем, оказавшись в протестантских Нидерландах, они открыли свою тайную приверженность иудаизму, только когда возникла угроза, что их вышлют как католиков. Их маскировка была достаточно совершенна для того, чтобы Йосель Росгеймский, «регент» евреев Германии, в 1536 году посетивший Антверпен, бывший крупным центром марранов, смог написать: «Это страна, в которой нет евреев».

Каким же образом передавалась из поколения в поколение традиция марранов? Разумеется, не могло быть и речи об откровенности с раннего детства, когда дети еще не умеют держать язык за зубами. Чаше всего это происходило в отрочестве, и даже, по-видимому, обряд Бар Мицва, или религиозной зрелости, превратился в своего рода мистическое посвящение. Обычно мать семейства руководила этим обрядом. В общем, тайный иудаизм часто сохранялся благодаря женщинам, которые в конце концов станут настоящими священнослужительницами (sacerdotisas), последними марранами XX века.

Но в то же время марранизм сохранялся благодаря не только этой тайной верности убогих и женщин, но вследствие разумного выбора молодых людей и зрелых мужчин, чьи протесты он выражал или чьи сомнения он отражал. Их происхождение было крайне смешанным, а иногда среди них даже попадались потомственные христиане. Это нам известно благодаря архивам инквизиций, которая заботилась о том, чтобы как можно точнее установить генеалогию обвиняемых. О том же свидетельствует и традиция марранов, которые почитают память мучеников, таких как францисканский монах Диогу де Ассунсау, сожженный в 1603 году, среди предков которого был только один еврей, или верховный судья Жил Вас Бугалью, потомственный христианин, примкнувший к мессианской секте и сожженный в 1551 году. Марранизм мог возродиться и распространяться среди новообращенных христиан чистого происхождения самыми различными путями: являясь свидетельством верности у одних, он мог выражать конфликт поколений у других, когда обратившийся в иудаизм сын противопоставлял себя преданным христианству близким.

При чтении знаменитой биографии Уриэля да Коста именно так выглядит история его жизни. Он покинул христианскую семью в Португалии, чтобы стать иудеем в Амстердаме, затем погрузился в какую-то разновидность поклонения природе и покончил жизнь самоубийством. В конце своей биографии он задает себе вопрос: «Какой дьявол толкнул меня к иудеям?»

Неуверенность и печаль марранов выражалась и в частых мессианских движениях, в попытках здесь и сейчас исправить невыносимое положение вещей, что к тому же соответствовало еврейским политическим традициям Иберийского полуострова и воспоминаниям о евреях-министрах прошлого. Упомянем в этой связи личность Давида Реувени, еврейского авантюриста темного происхождения, который в 1524 году предстал перед двором папы Климента VII в качестве посланника некоего еврейского королевства на Востоке и предложил папе заключить союз против мусульман. Папа принял всерьез его россказни и послал его к королю Португалии, куда он и направился на корабле под еврейским флагом. Марраны возликовали, решили, что настал час свободы, и даже атаковали врукопашную тюрьму инквизиции в Бадахосе. Один из них, Диогу Пирес, официально вернулся в иудаизм под именем Соломона Молху и примкнул к Реувени. Вдвоем они объехали с 1524 по 1532 год всю Европу с фантастическими планами, даже были приняты Карлом V, но оба кончили свою жизнь на костре.

Если положение марранов могло способствовать мечтам такового рода, то оно было еще более благоприятно для духа коммерческого авантюризма. На протяжении XVI века предприимчивые португальские «люди коммерции» распространяются по всем частям известного тогда мира и в качестве пионеров развивающегося капитализма ткут сеть новых торговых отношений. Они покидают родину отнюдь не только для того, чтобы спастись от инквизиции и иметь возможность мирно исповедовать иудаизм, как это представляет наивная историография. Но было бы столь же ошибочным в процессе изучения их морских путешествий и предприятий абстрагироваться от их положения и пренебрегать их верой, к чему иногда бывает склонной в наши дни слишком изысканная ученость. В конце концов, коммерция различными обходными путями могла способствовать сохранению веры, безусловно в весьма смягченной форме, в сердцах многих крупных экспортеров и торговцев. Прежде всего не следует забывать, какую роль в коммерческой жизни прошлого играли родственные и клановые связи. Быть марраном – это также означало быть включенным в большое тайное общество защиты и взаимопомощи. Возвращение позднее, в Салониках или Амстердаме, к открытому исповедованию иудаизма означало вступление в члены могущественного коммерческого консорциума, так что эта естественная натурализация могла вызывать замечательное религиозное возрождение.

Быть марраном означало прежде всего состояние постоянной борьбы против португальской инквизиции. Начиная с 1536 года инквизиция вела яростную кампанию, жестокость которой постоянно возрастала. Несчастных преследовали в городах и деревнях, в лесах и горах. Запылали костры, в отчетах об аутодафе часто не указывается, что именно послужило причиной смертного приговора «новым христианам», с какой именно молитвой на устах они умирали… После сожжения 14 октября 1542 года двух десятков еретиков печально знаменитый инквизитор Лиссабона высоко оценил их мужество: «Ничто так не удивило меня, как зрелище того, что Господь вложил столько твердости в слабую плоть; дети присутствовали при сожжении своих родителей, а жены при казни своих мужей, но никто не кричал и не плакал; они прощались и благословляли друг друга, как если бы они расставались, чтобы встретиться на следующий день». По сути, после учреждения португальской инквизиции, функция марранов осталась без изменения – питать те же финансовые системы или через западню инквизиции, или через казну Святого Престола, раздававшего коллективные и индивидуальные милости и прощения.

Мы увидим далее, как и в каких условиях марраны бежали за границу. Те, у кого на это не было денег или энергии, забивалиcь в самые дикие и укромные уголки Португалии, где остатки марранизма сохранились вплоть до нашего времени. После 1580 года многие ушли в Испанию. В Севилье, перекрестке торговых путей в Индию, в 1640 году находилось около двухсот «португальских негоциантов»; в Мадриде в ту же эпоху наиболее предприимчивые из них составляли конкуренцию генуэзским банкирам в области финансовых операций с королевским двором. По всей Испании они с некоторыми перерывами вплоть до середины XVIII века попадали на костры испанской инквизиции.

Что касается тех, кто продолжал вести в Португалии тайную жизнь, их социальный и интеллектуальный уровень постоянно понижался, в чем инквизиторы не замедлили убедиться. Во время одного аутодафе в 1705 году архиепископ так обрушился на них: «Жалкие остатки иудаизма! Несчастные обломки синагоги! Последние пережитки Иудеи! Вами возмущаются католики и вас высмеивают даже сами евреи!… Вы посмешище для евреев, потому что даже не умеете соблюдать те законы, по которым живете». В цепи поколений марранизм постепенно утрачивал свое драматическое содержание. Эмиграция в протестантские страны продолжалась, вытягивая из страны сильные личности: в массах отказ от христианства превращался в тайный и мирный антиклерикализм. В 1773 году энергичный реформатор Португалии маркиз де Помбал одним росчерком пера отменил все юридические различия между новыми и старыми христианами (Здесь нельзя не вспомнить легендарную историю, связанную с этим: «…Король Португалии Жузе I приказал, чтобы любой португалец, имеющий хоть какие-то родственные связи с евреями, носил желтую шляпу. Через несколько дней маркиз де Помбал появился при дворе, держа в руках три таких шляпы. Удивленный король спросил: «Что вы хотите делать со всем этим?» Помбал ответил, что он намерен исполнять приказ короля. «Но, – спросил король, – зачем вам три шляпы? – Одна из них предназначена для меня самого, – ответил маркиз, – другая для великого инквизитора, а третья на случай, если Ваше Величество пожелает покрыть голову».). Инквизиция потеряла свою основную цель, стала быстро клониться к упадку и была упразднена в 1821 году. Но религия марранов от этого не исчезла. Она продолжала влачить свое темное существование, сочетая публичное соблюдение христианских обрядов с тайным исповедованием иудаизма. В то время как на всем протяжении XIX века евреи за Пиренеями считали, что на Иберийском полуострове исчезли все следы иудаизма, португальские марраны со своей стороны были уверены, что они остались последними и единственными евреями в мире.

Их открыли заново в XX веке после Первой мировой войны, и тогда узнали, что они делились на две группы в некотором соответствии с ситуацией, сложившейся со времен средневековья: одни, верные христиане, которых, однако, все остальное население считало евреями. Другие, менее многочисленные, сами считали себя таковыми; под воздействием своих старинных священных обязанностей они продолжали соблюдать некоторые еврейские праздники, читали по-португальски древние молитвы и отвергали за закрытыми дверями того же самого Христа, чью божественность они славили в церквях. Всего их насчитывалось несколько тысяч, проживавших в отдаленных районах Северной Португалии, это были скромные ремесленники и крестьяне, в большинстве своем неграмотные.

В 1925 году солидные еврейские организации Франции и Англии заинтересовались этим потерянным племенем славного сефардского еврейства и попытались создать в Португалии нечто вроде еврейской миссии. Но теплой встречи не получилось, и эта попытка осталась безрезультатной. Вероятной причиной этого могло быть то, что «они были убеждены в необходимости почитать этого Бога только тайно и что публичные проявления веры были бы профанацией»? (Сесил Рот).

Потомки вынужденных марранов, стали ли они добровольными и сознательными марранами по образцу «дёнме» из Салоник, о которых речь пойдет через несколько страниц? Еще остались те, кто и в наши дни продолжает придерживаться собственных традиций исповедования иудаизма в современной Португалии. О них чрезвычайно мало известно, отметим их забавное объяснение того, почему к ним применяется название евреи: «Нас называют евреями (Judcus), – говорят они, – потому что мы друг другу помогаем (ajudarmos)». В Португалии некоторые избегают касаться этих вопросов, но перебравшись во Францию, они стараются навести справки о своем происхождении (как мне об этом сообщил М. Г. Рейс, руководитель вещания на португальском языке французского радио).


Дисперсия марранов


За изгнанием 1492 года, которое привело несколько десятков тысяч испанских евреев в Берберию (Северная Африка), Турцию и те редкие христианские территории, куда они могли получить разрешение на въезд, последовало два века медленной и постоянной эмиграции марранов. В Португалии эти отъезды, иногда легальные, иногда подпольные, обычно оказывались связанными с финансовыми операциями. В Испании они всегда были опасными, поскольку усиливали подозрения в иудаизме. Но некоторые обстоятельства могли облегчить нелегальную эмиграцию. Так, в 1609-1614 годах во время изгнания морисков некоторое количество тайных португальских евреев и испанских новообращенных сумело проникнуть в их ряды и пересечь Пиренеи. Интересно отметить, что переговоры о въезде марранов во Францию вел марран Лопес, будущее доверенное лицо кардинала Ришелье. Немного раньше обсуждался вопрос о разрешении обосноваться во Франции пятидесяти тысячам португальских марранов, «людей благоразумных и трудолюбивых».

Основной страной, принимавшей марранов, была Турция, старавшаяся привлечь иберийских евреев после завоевания Константинополя. После изгнания евреев из Испании султан Баязид якобы сказал: «Вы называете Фердинанда мудрым королем, его, разорившего свою страну и обогатившего нашу!» По словам французского посла д'Арамона (1547г.): «Население Константинополя составляют в основном турки, затем бесчисленные евреи, т, е. марраны, изгнанные из Испании, Португалии и Германии, которые обучают турков ремесленным искусствам, большинство торговцев также евреи». Его современник и соотечественник Никола де Николаи уточняет: «Среди евреев есть замечательные специалисты и рабочие по всем видам искусств и мануфактур, особенно марраны, незадолго до того изгнанные из Испании и Португалии. К большому огорчению и ущербу для христианского мира они обучили турков многим изобретениям, техническим приспособлениям и военным машинам, например, артиллерии, аркебузам, артиллерийскому пороху, пушечным ядрам и другому оружию».


Но еще более крупным, чем Константинополь, еврейским центром Восточного Средиземноморья и главным городом, куда направлялись марраны, стали Салоники. Раввины рекомендовали всячески содействовать им, чтобы любой ценой они вновь стали правоверными евреями. Знаменитый Самуэль де Медина считал, что это богоугодная цель, оправдывающая даже обман и злоупотребления. Другие мудрецы не колеблясь провозглашали, что раскаявшиеся марраны это самые лучшие евреи, превосходящие самых набожных евреев. Когда в 1556 году два десятка марранов были сожжены в Анконе, евреи Турции ответили на это попыткой организовать международный бойкот. Но возвращение в иудаизм не всегда было легким делом. Рядовые евреи относились к марранам негативно и называли их, что являлось высшим оскорблением, – Kistanios (a не Kristianos, чтобы избежать произнесения имени Христа). Даже в странах ислама, где легче было быть иудеем, чем христианином, двусмысленность положения марранов было нелегко преодолеть.

Большое число марранов обосновалось также в Северной Африке, поблизости от Иберийского полуострова. Испанские и португальские власти старались воспрепятствовать их переходу к «туркам», которые были их традиционными врагами. Поэтому многим марранам потребовались долгие годы, чтобы попасть в Левант или Берберию длинным кружным путем, с длительными остановками в Италии или Фландрии. Некоторым так никогда и не удалось добраться до цели, потому что одних перехватила инквизиция, а другие соблазнились по дороге местными перспективами и возможностями.

Очевидно, что маршруты странствований марранов зависели от действия множества факторов, среди которых на первом плане находились юридические и коммерческие. Как сформулируют позднее негоцианты Парижа, «это похоже на капельки ртути, которые бегают, рассеиваются, но при малейшем уклоне собираются в единое целое». Там, где мистики действуют так, как подобает мистикам, торговцы ведут себя как торговцы. И если первые направлялись туда, где они могли свободно исповедовать иудаизм, то вторых привлекали крупные торговые центры. Таким образом, следуя конъюнктуре эпохи, марраны оседали в XVI веке в Антверпене, Венеции, Анконе, Салониках, Бордо, а в XVII веке – в Амстердаме, Гамбурге и Лондоне, расселяясь также и в Новом свете. Правительства всех христианских стран, исключая только страны их происхождения, научились пользоваться финансовыми выгодами, которые можно было извлекать отсюда, и поэтому принимали их с распростертыми объятиями и предоставляли им многочисленные привилегии. Папская канцелярия показала в этом пример, принимая их с 1525 года в восточном порту Анконе. Практически не существовало сколько-нибудь значительного порта, где бы они не обосновались, и в качестве международной гильдии морской торговли они насчитывали в своих колониях даже марранов, искренне исповедовавших католичество.


Доклад одного шпиона инквизиции, посланного в 1632 году во Францию, чтобы провести расследование по этому поводу, содержит некоторые детали на эту любопытную тему: в Бордо были католиками один кюре-марран, его братья и еще два или три лица; в Руане «из 24 или 26 семейств марранов, 8 или 10 были католическими», в Антверпене «есть все», но в Амстердаме имеется только один марран-католик, которого поддерживают его руанские собратья, Мы уже отмечали случаи перевернутого марранизма в мире ислама, где по аналогии с возрождением иудаизма у португальских и испанских конверсо происходил возврат к христианству в третьем или четвертом поколении иудеев-марранов.

Но кем бы они ни были, евреями, христианами или откровенными нечестивцами, во всех своих злоключениях марраны странным образом продолжали оставаться испанцами; как если бы подозреваемые и осуждаемые со всех сторон, они старались таким образом надолго сохранить свою глубинную идентичность. Таким образом, еврейская Испания продолжала свое существование за пределами собственно Испании. Кастильский (или португальский) язык звучал на улицах Салоник, Ливорно или Амстердама. Именно на кастильском языке, используя латинские или еврейские буквы, марраны вели между собой переписку и публиковали свои труды. Отказ от христианской маски ничего не изменил. Эта светская верность испанскому языку, который стал языком ладино у сефардов, не является единственным или самым ярким свидетельством их глубокой испанизированности. В 1601 году в связи с коммерческой тяжбой евреи Венеции объявили, что «хотя их и изгнали из Испании, они по-прежнему продолжают считать себя подданными Католического Величества». Хитроумие торговцев, не имеющих ни веры, ни закона? Но именно марраны Руана в 1641 году спасли испанских узников накануне битвы при Рокруа; другие бывшие марраны в 1578 году в Фесе проявили гуманизм по отношению к португальским пленникам после разгрома армии вторжения.

В 1736 году, после того как испанский гарнизон покинул Ливорно, французский агент сообщал в Париж следующее:

«Еврейский народ много теряет с уходом испанцев. Трудно поверить в то, какое хорошее отношение и бескорыстную справедливость проявляли испанцы к евреям в различных ситуациях, которые могли иметь место, к изумлению местных жителей, готовых к тому, что они будут здесь в катастрофическом положении, как это происходило в Испании. А испанцы во всеуслышание заявляли, что в этой стране они не обнаружили никого, кроме евреев, кто бы хорошо к ним относился и верно им служил».

Это показывает, как на чужбине испанские евреи и испанские солдаты, в равной степени оказавшиеся в изгнании, отнеслись друг к другу как соотечественники. Эта гуманистическая нота напоминает, что отношения между испанцами и марранами состояли не только лишь из преследований с одной стороны и злопамятности с другой.

В этих условиях легче понять, как столько марранов могли отправляться в Испанию для занятия коммерцией под маской христианства, так же как и то, как могли правительства Испании и Португалии использовать марранов в качестве своих дипломатических агентов и консулов и даже иногда возводить их в дворянское достоинство за верную службу. Некий Кансино из Орана оказался достаточно богат, чтобы позволить себе прибыть в Мадрид в 1656 году не скрывая своего иудаизма; «испытывая большую любовь к Испании», он предложил королю беспроцентный заем в восемьсот тысяч дукатов. Этот глубоко укоренившийся в марранах испанский дух проявлялся самими различными способами. Старинная клановая гордость испанских евреев сохранялась несмотря на все превратности судьбы; в XVII и XVIII веках они продолжали утверждать, что их происхождение восходит к царю Давиду. Презрение, с которым они относились к другим евреям, немецким или польским, вошло в пословицы. (Испытывая недоверие со стороны христианского общества, не встретились ли они здесь с более глубоким еврейством, чем у них самих?) Они тщательно соблюдали дистанцию по отношению к другим евреям. Так, отвечая Вольтеру, осыпавшему стрелами евреев и иудаизм, Исаак де Пинто говорил: «Господин де Вольтер не может игнорировать ту щепетильность испанских и португальских евреев, которая исключала их смешивание с евреями других стран через браки, альянсы или иным путем; их разрыв с остальными собратьями зашел так далеко, что если в Нидерландах или Англии португальский еврей брал в жены немецкую еврейку, он немедленно утрачивал все свои прерогативы, и его больше не признавали членом их синагоги. Именно благодаря этой здоровой политике они сохранили чистоту нравов и заслужили признание, которое даже в глазах христианских наций отличает их от других евреев». (Вольтер признал его правоту.)

В самом деле, «португалец», пожелавший жениться на «германке», оказался бы изгнанным из своей общины или даже преданным анафеме. В больших синагогах Амстердама и Лондона немецкие евреи должны были размещаться на специальных скамьях, отделенных барьерами. В Венеции португальские евреи изгнали из своего квартала, «старого гетто», немецких и левантийских евреев.

Итак, после своего возвращения к открытому исповедованию иудаизма марраны сохранили манеры и образ поведения, которые служили им маской. Они вели себя как знатные персоны, модно одевались, носили парики. «Они не носят бороду, – писал также де Пинто, – и в их одежде нет никаких особенностей; состоятельные люди из их числа заходят в изысканности, элегантности и пышности так же далеко, как и другие народы Европы, от которых они отличаются только своей верой».

Английский мореплаватель Томас Корьет был поражен элегантностью и изысканностью евреев Венеции: «Эти люди выглядели столь безукоризненно и приятно, что я сказал себе, что наша английская пословица «выглядеть как еврей» неверна. По правде говоря, я встречал очень элегантных и с прекрасными манерами… Я видел многих женщин, некоторые из них были самыми прекрасными из всех, кого я видел в своей жизни, сверкающие украшениями, золотыми цепями и драгоценными камнями, так что некоторые наши английские графини едва ли смогли бы с ними тягаться».

Испанцы, опозоренные Испанией; христиане напоказ, но помимо собственной воли привлеченные соблазнами церкви; евреи в душе и сердце, но с трудом подчиняющиеся бремени Закона и презирающие своих собратьев, строго соблюдающих Закон Моисея, – таковы были их противоречия. Некоторым образом они предвосхищали страдания «ассимилированных евреев» Германии и других стран в XIX веке. Эта ситуация может быть проиллюстрирована некоторыми судьбами и некоторыми историями, индивидуальными или групповыми.


Герцог Наксосский


В истории рассеяния марранов в XVI веке доминирует семья, или лучше сказать клан Мендесов. Два брата Мендеса, Франсишку и Диогу учредили – первый в Лиссабоне, а второй в Антверпене, – торговый дом, который стал основным импортером перца в Северную Европу и предоставлял займы королям по примеру Фуггеров и Вельзеров. Еще одним видом их деятельности, возможно, наиболее прибыльным, стал перевод капиталов и богатств марранов из Португалии во Фландрию, а оттуда в Италию.

После смерти обоих братьев вдова Франсишку Беатрис де Луна стала подлинной главой дома. Она взяла в помощники своего племянника Жуана Микеса, известного под именем Жан Мик. Юноша был принят при императорском дворе, он был другом и партнером по верховой езде будущего императора Максимилиана, а Карл V возвел его в дворянское достоинство. Современники воспевали благородство его поведения и элегантность манер. Тем не менее это был всего лишь еврей, умевший в совершенстве играть роль христианина, но чье происхождение оставалось его постоянной ахиллесовой пятой. Во время операций и борьбы в самых высоких финансовых сферах, высшим аргументом коронованных должников фирмы для того, чтобы получить отсрочку по долгам или новые кредиты, был шантаж инквизицией. В 1532 году обвиненный в ереси Диогу Мендес должен был провести несколько месяцев в тюрьме. В 1540 году многие его друзья и партнеры были арестованы.

Наиболее затруднительным для клана должен был стать проект брачного союза между Бриандой де Луна, кузиной и будущей женой Жана Мика, и фаворитом Карла V Франциско Арагонским. В результате состояние клана оказалось бы в руках потомственных христиан. Император и его сестра, венгерская королева Мария, которым претендент обещал за посредничество приличествующие случаю комиссионные в двести тысяч дукатов, оказали сильное давление, чтобы этот брак состоялся. В результате в 1544 году клан Мендесов принял решение об эмиграции. Женщины направились прямо в Венецию; Жан Мик присоединился к ним через два или три года, после того, как он ликвидировал антверпенскую фирму и договорился о новых делах с французской короной в Лионе и с германской монархией в Регенсбурге. Затем весь клан, т. е. около сорока человек, включая слуг, прибыл в Константинополь, где султан принял их с распростертыми объятиями. Все они немедленно вернулись в иудаизм: Жан Мик стал Иосифом Наси, Беатрис де Луна приняла имя Грасии Наси. При этом она частично изменила характер своей деятельности. Ведя себя как вдовствующая королева, она посвятила себя богоугодным делам; окруженная раввинами, она была озабочена защитой и прославлением иудаизма. Иосиф Наси, у которого набожность не была преобладающей чертой характера, сумел добиться расположения султанов и приобрел политическое могущество, с которым вынуждена была считаться вся Европа.

Но для каких игр использовалось это могущество? Его основы представляются совершенно очевидными: благодаря международной сети марранов и личным связям того, кто был Жаном Миком, Иосиф Наси в течение пятнадцати лет являлся самым информированным человеком Европы. Находящаяся в его распоряжении информация, подкрепленная богатыми дарами, позволяла ему одному составлять целую «группу влияния», менять направление внешней политики Османской империи, даже принимать решения по поводу объявления войны и заключения мира. Но совершенно невозможно определить, в чьих интересах действовал этот человек в каждый конкретный момент. Однако некоторые данные выглядят достаточно четкими.

Иосиф Наси, которого представил османскому двору французский посол де Лансак, стал заклятым врагом Франции после тяжбы по поводу ста пятидесяти тысяч дукатов, которые в 1549 году он дал взаймы королю Генриху II. По мнению французских представителей можно было отказаться возвращать долг маррану, «поскольку законы королевства отнюдь не разрешают евреям, каковым является вышеуказанный Иосиф Наси, заниматься там коммерцией или спекуляцией, но, напротив, предписывают конфисковывать все средства, связанные с этой деятельностью». Логика рассуждения была такова: на одного обманщика – полтора; поскольку ты нас обманул, скрыв, что ты иудей, мы тебя обманем, не вернув долг. Нельзя не согласиться, что это рассуждение вполне могло вывести из себя кредитора-маррана. После многочисленных перипетий в 1568 году Наси удалось добиться триумфального реванша, получив от султана разрешение на конфискацию товаров, которые перевозили в Левант под французским флагом, в объеме, покрывающем сумму долга. Это вызвало кратковременный конфликт между Францией и Портой, который был урегулирован договором, заключенным в октябре 1569 года; оригинал этого договора был составлен на еврейском языке, и кто знает, не отражала ли эта необычная деталь дополнительное унижение, которое еврей хотел причинить Христианнейшему королю?

В результате французские дипломаты стали питать против него двойную злобу и попытались свалить его, «посадить Мика на пику», «заставить его потерять голову и отомстить за Его Величество», разоблачив перед султаном его измены, добившись «изъятия в его кабинете… бесконечного количества писем, которые он ежедневно писал папе, королю Испании, герцогу Флоренции». Но заговор, в который был замешан один из евреев-секретарей Наси, был легко сорван этим виртуозом османских интриг.

Столь же постоянной, как и его враждебность к Франции, казалось, была его симпатия делу протестантских повстанцев Фландрии. Советы и поддержка, адресованная им кальвинистам Антверпена, среди которых он насчитывал множество старых друзей, сыграли свою роль в событиях, приведших к миссии герцога Альбы и к восстанию «гезов» в Нидерландах. Не один раз в ходе религиозных баталий XVI века евреи оказывали поддержку кальвинистам, и даже сам Вильгельм Оранский просил их о помощи. К тому же среди вдохновителей фламандского сопротивления в 1566 году фигурировали влиятельные марраны Маркое Перес, Мартин Лопес и Фердинандо Бернуи.

В отношениях Иосифа Наси с испанской короной были сложности совсем иного порядка. Филипп II характеризовал его как «человека, который больше всех способствует предприятиям, наносящим ущерб христианству, и вдохновляет их», короче говоря является дирижером невидимого оркестра антихристианского заговора. Однако когда тайные испанские агенты в Константинополе майор Хуан Барелли и греческий патриарх решили похитить его и доставить в Испанию живого или мертвого, Филипп II запретил его убивать. Этой щепетильности, каковы бы ни были ее причины, соответствуют некоторые меры, предпринятые Наси, чтобы убедить султана не нападать на Испанию во время восстания морисков в 1570 году, вместо этого он предложил атаковать венецианские владения. Возможно, он был подкуплен Филиппом II; именно это не уставали повторять французские агенты, напоминавшие, что, в конце концов, речь шла о «природном испанце».

Точно известно, что он поддерживал с королем Испании тайную переписку, но в этом деле остается еще очень много неясного. Факт состоит в том, что в конце 1570 года Наси испросил у Филиппа Н пропуск для себя и для своей свиты, состоящей из «семидесяти человек, как евреев, так и турков», чтобы прибыть в Испанию. Он просил даровать ему «прощение за то, что на протяжении какого-то времени он придерживался еврейских законов, к чему он был принужден силой». Было ли это намерение искренним, или речь шла о ложном маневре? Он не забыл попросить разрешение перевезти через таможню товары, которые он хотел импортировать. Филипп II склонялся к тому, чтобы принять это необычное примирение. В течение двух или трех лет эта проблема обсуждалась в секретной испанской переписке, но по причинам, о которых также ничего не известно, до воплощения в жизнь этого проекта так никогда и не дошло.

Итак, для чьей же выгоды действовал этот великий авантюрист? Разумеется, для своей собственной, продолжая при этом служить своему господину султану. Но все заставляет предположить, что он следовал собственному странному плану: казалось, что он был своеобразным «сионистом» и мечтал о восстановлении царства Давида.

Благодаря многократным усилиям в самых разнообразных сферах, он создал себе репутацию защитника евреев. В 1556 году папа Павел IV отправил на костер двадцать пять марранов в Анконе. Совместно с Грасией Наси Иосиф попытался побудить Святой Престол к раскаянию, организовав международный бойкот порта Анконы. Эта попытка потерпела неудачу по причинам, обсуждать которые здесь было бы слишком долго. Но сама эта затея символизирует желание улучшить положение марранов с позиции силы, т. е. с христианских позиций, Ранее, во время его пребывания в Италии, он добился от Венеции предоставления одного из островов в распоряжение покинувших родину марранов. В 1561 году султан подарил Иосифу Наси город Тивериаду (Тверию) и прилегающие земли, чтобы создать там что-то вроде еврейского очага или убежища. Иосиф Наси занялся реставрацией города, окружил его стеной, попытался развивать там производства, несмотря на протесты апостолического представителя в Палестине Бонифация де Рагузе против «прибытия этих гадюк, которые еще хуже тех, что водятся на развалинах города».

Согласно французскому послу де Петремолю именно это дорогостоящее предприятие толкало его на попытку получить свой долг во Франции. «Мик, – писал он, – получил разрешение построить город на берегах озера Кинерет, в котором смогут жить только евреи, по сути дела он пытается с помощью этой реконструкции создать свой шедевр, имея в виду, как говорят, сделаться королем евреев. Вот почему он так настойчиво требует денег от короля Франции».

Но этот проект также не удался из-за отсутствия спонтанного энтузиазма еврейских масс по поводу этого опередившего свое время «политического сионизма». Лишь немногие евреи приехали, чтобы обосноваться в Тверии. «Раввины, погруженные в свою казуистику, могли оказать лишь незначительное содействие; еще меньше можно было ожидать от мистиков, убежденных в том, что искупление можно приблизить только с помощью перестановок и комбинаций Божественного Имени, и даже от беглых марранов, вполне счастливых тем, что им удалось спасти собственные шкуры» (Сесил Рот). Политический деятель и знатный сеньор, Иосиф Наси совсем не походил на Мессию.

Тем не менее, он не отказался от своих планов. В 1566 году новый султан Селим II подарил ему остров Наксос и сделал его герцогом, но речь шла лишь о ленном владении, а не о самостоятельном королевстве. Когда он подтолкнул в 1570 году Селима к объявлению войны Венеции, кампания началась с завоевания Кипра, королем которого Иосиф надеялся стать. Известно, что этот большой остров является географическим трамплином для овладения Палестиной, Но захват Кипра стимулировал заключение союза между Венецией, Римом и Испанией, что привело к крупному морскому поражению Турции при Лепанте; в результате Наси попал в частичную опалу. Тем не менее, он не утратил своих надежд; еще летом 1572 года он думал, что вот-вот будет назначен губернатором острова. Но его звезда уже закатилась. Другие фавориты-евреи стали пользоваться благосклонностью султана. Наси умер в 1579 году богатым и влиятельным, но удаленным от больших дел.

Его имя, которое на протяжении пятнадцати лет не переставало мелькать в европейской дипломатической переписке, продолжало возбуждать воображение еще долгое время после его смерти. Его личность благодаря «Мальтийскому еврею» Кристофера Марло способствовала формированию образа венецианского купца Шейлока, а также оказалась включенной в другие пьесы. Для того, чтобы описать некоторые черты его характера, потребовался Шекспир. На память приходят знаменитые слова венецианского купца, который на равных тесно общается с христианами, одновременно являясь для них отверженным: «… Я жид. Да разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов тела, чувств, привязанностей, страстей?… Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать – разве мы не смеемся? Если нас отравить – разве мы не умираем? А если нас оскорбляют – разве мы не должны мстить?» (перевод Т. Щепкиной-Куперник). Воистину, такова должна была быть сила духа нашего персонажа.

С другой стороны, израильская историография не заблуждается, когда рассматривает Иосифа Наси в качестве великого предшественника сионизма. Но изгнание марранов еще не могло привести к коллективному предприятию, в котором каждый участник должен был бы принять решение и изменить свою судьбу во имя чисто земного идеала. Колонизовать Палестину без помощи Мессии с точки зрения раввинистической традиции было абсурдной затеей и почти святотатством. Евреи продолжали отправляться в Палестину, чтобы там умереть, но не жить там. Надежды марранов на освобождение в следующем столетии приняли форму мощного мессианического движения, захватившего в свой водоворот весь еврейский мир и имевшего, помимо некоторых других следствий, драматический рецидив: утверждение некоторых марранов в свободном и добровольном марранизме.


Саббатианцы


В Цфате, в Палестине, недалеко от Тивериады, где Иосиф Наси попытался создать еврейский территориальный очаг, в ту же эпоху возникло общество каббалистов, в своем большинстве также изгнанных из Испании, которые ставили своей целью приблизить искупление мира с помощью молитвы, ученых разысканий и постов. Их надежды и мистические воззрения получили распространение во всех странах диаспоры. Из поколения в поколение пришествие Мессии казалось евреям все более близким и безусловным. Наконец, все требуемые условия совпали, так что Мессия должен был появиться.

В 1625 или 1626 году у иудейско-испанского торговца из Смирны Мордехая Цеви родился сын. Это произошло девятого ава, – в день, когда по традиции должен родиться Мессия. Молодой Саббатай Цеви /Шабтай Цви /, видимо, страдал различными недугами, своеобразным раздвоением личности подобно доктору Джекилю и мистеру Хайду. В своем втором состоянии он совершал профанации, о которых сожалел и которые не понимал в своем основном состоянии. В 1648 году, т. е. в год, когда по каббалистической книге «Зогар» должны были воскреснуть мертвые и должна была наступить мессианская эпоха, Саббатай совершил в синагоге Смирны самое серьезное нарушение, произнеся вслух священный тетраграмматон, непроизносимое имя Бога. Он был предан анафеме, после чего последовали годы странствий. Наконец, он прибыл в Иерусалим, где другой прорицатель по имени Натан из Газы убедил его провозгласить себя Мессией вместо того, чтобы, по примеру польских раввинов, попытаться изгнать диббука (Диббук по еврейским поверьям – это злой дух, который может вселиться в человека и говорить его устами, но при этом сохранять свою независимость (прим. ред.).), вселившегося в него. Свихнувшийся ум этого человека только и ждал подобных уговоров; кроме того он подходил к этой роли: величественная осанка, хорошие манеры, но похоже, что он прежде всего был марионеткой, нити от которой другие ложные пророки держали в своих руках Вскоре у него появились богатые последователи, а радостная весть постепенно распространялась, овладевая умами множества легковерных, особенно сильное воздействие оказывая на марранов, нестойких в вере. Чем больше Саббатай низвергал Закон Моисея, тем более убежденными они себя чувствовали, поскольку, как утверждал Натан из Газы, «если бы он не был Спасителем, он не пришел бы к этим отклонениям; когда Бог окутывает его блеском Своего Света, он совершает множество поступков, которые выглядят странными в глазах людей, что и является доказательством его истины»… Таким образом, это было «credo quia absurdum» («верю, потому что нелепо») древних теологов. С другой стороны, было замечено, что эксцентрические выходки Саббатая и его последователей, которые грешили во имя своеобразного мистического вызова, приводили к действиям и преступлениям того же сорта, что продолжали терзать совесть марранов.

Таким образом, мессианство Саббатая, которое стало свершившимся фактом для многих евреев из всех стран, возбудило самое большое воодушевление в колониях марранов и бывших марранов. Как правило, все соглашались с тем, что годом спасения должен стать 1666 год, что к тому же совпадало с хилиастическими концепциями христианского происхождения. Фактом было также и то, что многие протестанты, особенно в Англии, разделяли веру в Саббатая. В декабре 1665 года ученый Ольденбург писал из Лондона своему другу Спинозе: «Все люди здесь говорят о слухах по поводу возвращения на свою родину израильтян, рассеянных по миру на протяжении более двух тысяч лет. Мало кто в это верит, но многие этого хотят… Если новость подтвердится, то это приведет ко всеобщим переменам».

Можно полагать, что финансисты по своему обыкновению оказались меньшими скептиками, чем философы, поскольку на лондонской бирже принимали ставки из расчета десять к одному за то, что в течение двух лет Саббатай станет королем Иерусалима. Что же касается наиболее заинтересованных лиц, т. е. будущих еврейских подданных этого короля, то в Гамбурге португальская община запретила им держать пари как за, так и против неминуемости его правления, ибо держать пари означало сомневаться, что уже стало неуместным. Наваждение постепенно распространялось, и многие раввины, за исключением польских, присоединилось к Саббатаю. Скептиков подвергали преследованиям, во многих местах пролилась кровь. По всем областям расселения марранов от Амстердама до Ливорно и от Салоник до Феса богатые и бедные при приближении роковой даты приступали к ликвидации своего добра и готовились к отбытию в Землю обетованную; по всей Европе еврейские мистические страсти заставили замереть международную торговлю.

Что касается самого Саббатая, учредившего несколько новых праздников и приступившего, в соответствии с предсказаниями книги «Зогар» к освобождению своих адептов от запретов иудаизма, то он в начале 1666 года зафрахтовал корабль, чтобы отплыть в Константинополь, и, по его заявлению, заставить султана Ибрагима уступить ему свой трон. Последовавшая за этим трагикомедия хорошо известна: султан приказал его арестовать и, чтобы сразу прекратить все волнения, повелел ему принять ислам под страхом сожжения заживо. Саббатай подчинился и вскоре направил своим последователям в Смирну следующее послание: «Господь сделал меня мусульманином; Он так повелел, и это произошло на девятый день моего нового рождения» (т. е. пришествия).

Это означало, что он отнюдь не отказался от своего мессианства. Диалектические ресурсы Каббалы в самом деле позволяли мистически трактовать его вероотступничество, представлять это высшее предательство как высшее испытание Мессии, как несказанные Страсти Спасителя, который, чтобы лучше искупить грехи своего народа, сам совершил высший грех отречения. Таким образом, ложь становилась его мученичеством и его великим подвигом. Слова пророка Исайи о «человеке печали», чьи страдания принесут мир человечеству, которые христиане считают относящимися к Христу, были применены к Саббатаю Цеви его соратниками. Марран Авраам Кардозу даже учил, что из-за своих грехов все евреи были духовно обречены на то, чтобы стать марранами, но чтобы спасти их от этой ужасной участи, милость Бога возложила эту высшую жертву на Мессию, единственного обладателя достаточно сильной души, чтобы без ущерба вынести подобную участь.

Из всего этого можно сделать вывод, до какой степени историческое положение марранов могло сделать их восприимчивыми к подобным рассуждениям. «Концепция Мессии-вероотступника могла представляться им как прославление того самого акта, который продолжал терзать их собственную совесть» (Гершом Шолем).

Тем не менее, когда известие о вероотступничестве Саббатая Цеви распространилось по миру, мессианистическая лихорадка стала спадать, и большинство евреев, протрезвев, вернулось к своим прежним занятиям. Другие продолжали втайне поклоняться мессии Саббатаю, ведя себя как ортодоксальные евреи. «Эти умеренные направления саббатианства,- писал Шолем, – осуществили чудо существования постоянного парадокса, когда благочестивое исполнение Закона сочеталось с верой в неминуемое наступление новой эры, когда подобное поведение уже не будет иметь никакого значения». В общем, для этих людей ожидаемое время как бы уже наступило, но само ожидание еще не закончилось. Шолем приоткрывает связь между этим великим, наполовину неоправдавшимся ожиданием, временным отходом от Закона Моисея и секуляризацией мессианистических надежд, которая в дальнейшем характеризовала большие идеологические течения еврейской жизни в эпоху эмансипации. Но сейчас нас здесь интересует «радикальное крыло» саббатианства в качестве одного из возможных путей завершения истории марранов.

Радикализм саббатианства состоял в подражании мессии Саббатаю во всем, и в первую очередь, в отказе от соблюдения заповедей иудаизма. Сам Саббатай Цеви, а также те из его последователей, кто, как это было принято говорить, «облачился в тюрбан», после различных перипетий были высланы в Албанию, где ложный мессия скончался в 1678 году. Его мессианская миссия стала вначале чем-то вроде семейного достояния и была возложена на его зятя Иакова Керидо («Возлюбленного»), который объявил себя одновременно его сыном и его перевоплощением. Его проповеди среди саббатианцев города Салоники были достаточно эффективны, чтобы побудить около тысячи человек из их числа коллективно облачиться в тюрбан в 1683 году. Таким образом возникла секта добровольных марранов – дёнме (Dönme по-турецки означает «отступник, ренегат; немусульманин, обращенный в мусульманство»,- прим. ред.). Это были двойные вероотступники, потому что они изменили как исламу, так и иудаизму, а в результате их одинаково презирали и те, и другие. Десять заповедей Моисея в этой секте были заменены восемнадцатью законами Саббатая Цеви. Второй закон предписывал верить в Саббатая («который является истинным Спасителем; нет спасителя кроме него»); шестнадцатый и семнадцатый законы предписывали во всем следовать обычаям ислама («все, что можно видеть снаружи, следует исполнять»), но не следовало заключать ни браков, ни союзов с турками («ибо они отвратительны, а их жены рептилии»).

Второе пришествие Саббатая и конец мира были предсказаны в следующих выражениях: «Вот восемнадцать законов, я предписал их соблюдение, потому что трон еще недостаточно утвердился, чтобы Израиль смог покарать Сатану и его легионы. В эту эпоху все потеряет свое значение; никаких запретных и никаких разрешенных вещей, никакой нечистоты и никакой чистоты, и все меня признают, от самого маленького до самого большого».

Восьмой закон, несколько двусмысленный, предписывал: «Пусть разврат не будет царить среди вас; хотя это предписано смертным, нужно тем не менее быть сдержанным в этом вопросе из-за воров [евреев]». Похоже на то, что из страха перед евреями Салоник Иаков Возлюбленный так и не сделал некоторые выводы, к которым приводит добровольный марранизм. Он умер во время паломничества в Мекку, а его секта раскололась на две, а затем на три части. Секта капанджи, или кавалеров, (kapanci по-турецки означает «весовщик»,- прим, ред.), состоявшая преимущественно из богатых негоциантов, по-видимому, зашла гораздо дальше, учредив мистические сатурналии, чтобы праздновать святость греха через нарушение Закона. На ежегодном празднике Агнца, своеобразной тайной вечере, куда допускались только женатые люди, после того, как тушили свет, мужья обменивались женами; зачатые таким образом дети считались святыми. За этим исключением «кавалеры», так же как и другие секты дёнме, отличались замечательными нравственными правилами, благотворительностью и солидарностью.

Как те, так и другие вели в Турции мирную жизнь, так что их количество даже постоянно возрастало, поскольку в конце XVII века их число оценивали в одну тысячу человек, в середине XIX века – в четыре тысячи, а в начале XX века – более, чем в десять тысяч. Дёнме играли важную роль в жизни Салоник и приняли активное участие в революции младотурков: один из них, Мохамед Джавидбей, стал премьер-министром Турции накануне Первой мировой войны. После ее окончания они перебрались в Турцию вместе с другими мусульманами Фракии в соответствии с лозаннским договором об обмене населением. С этого момента становится затруднительным проследить судьбу секты. Существует ли она еще? Есть ли еще верующие, которые молились бы на пляжах Турции о явлении Саббатая, чтобы обратиться к Мессии с традиционным возгласом: «Саббатай Цеви, мы надеемся на тебя»?

Перед Второй мировой войной в турецкой прессе по этому поводу иногда возникала полемика. Писатель Ала Адхи Говса, опубликовавший книгу о саббатианстве, утверждал, что секта продолжает вести свою подпольную жизнь, в поддержку чего приводил некоторые интригующие сведения. Бывший член секты дёнме публицист Заде Мохаммед Рушди уверял, что ничего подобного не имеет места и приводил доводы в пользу противоположной точки зрения. Таким образом, в кемалистской Турции возобновился древний спор между инквизитором и марраном, в ходе которого обвиняемый всегда проигрывает, потому что его слова, говорит ли он правду как мусульманин или лжет как дёнме, остаются одними и теми же и не могут вызвать доверие слушателей…

В самом деле похоже, что среди ревностных почитателей Саббатая Цеви осталось лишь несколько стариков, но что дёнме, связанные между собой при отсутствии общей веры общими воспоминаниями об этой тайной вере, все еще составляют своеобразную уцелевшую касту. Существование подобного социологического феномена, как показывают некоторые аналогичные случаи, ограничено сроком жизни двух или трех поколений.


Спиноза


В XVII веке Амстердам, коммерческая метрополия Запада, стал местом пребывания наиболее важной колонии марранов в Европе. Хотя «португальцы» не сыграли той решающей роли в экономическом процветании Нидерландов, которую им иногда приписывают, они заняли ведущие позиции в некоторых областях деловой жизни, таких как импорт колониального сахара, пряностей, торговля драгоценными камнями. Они поддерживали особенно тесные связи с Новым Светом, будь то голландские колонии или даже испанские владения, где столько их собратьев по судьбе пытались в эту эпоху найти укрытие. В самом Амстердаме они создали не имеющую себе равных в диаспоре индустрию еврейского книгоиздательства и публиковали переводы Библии для протестантов. Начиная с 1675 года стала издаваться еврейская газета «Gazeta de Amsterdam». В характерной для своих читателей манере эта газета обсуждала любые темы за исключением специфически еврейских. Мы уже отмечали, что «португальцы» чрезвычайно высокомерно относились к скромным германским евреям, прибывшим на постоянное жительство в Амстердам по их следам, и избегали контактов с ними. Те же со своей стороны подвергали сомнению их ученость и набожность, уверяя, что «сефарду легче стать больным, хромым или слепым, чем образованным иудеем». Разумеется, это было преувеличением, и в «голландском Иерусалиме» получали образование первоклассные знатоки Закона; но бывшим марранам потребовались поколения для того, чтобы стать настоящими иудеями.

Ключевая проблема возникла благодаря самой диалектике возвращения в иудаизм. Если с одной стороны вероотступничество марранов было для них источником угрызений совести и морального кризиса, то с другой стороны им нелегко было возвращаться под иго Закона, склоняться перед строгими предписаниями предков после перерыва в несколько поколений. Здесь находится причина конфликтов, которыми отмечена жизнь их общин, озабоченных достойным поведением своих членов как по причине религиозного рвения, так и из чистой осторожности, чтобы не навлечь на себя опасное обвинение в безбожии со стороны христианских властей. Мы уже видели, как жизненные противоречия марранов привели некоторых из них к саббатианской ереси и прославлению их отступничества. Другие, позаимствовав у каждой из двух теологии обвинения, направленные против противоположной стороны, приходили к сомнениям и неверию. Это было тем легче, что, несмотря на все превратности судьбы, еще не исчезла память о традициях скептицизма у испанских евреев, каковые продолжали стимулировать полемику и борьбу идей, по-прежнему потрясавшую их лишенное корней потомство.

Какова истинная природа Бога? Что такое сам человек? Что следует иметь в виду под словом «душа»? Существует ли иной мир? Возможно, в истории не было другой группы людей, которая с таким рвением занималась бы поисками абсолюта, как интеллигенция марранов. Эти дискуссии не прекращались перед входом в синагогу; и, наверное, не было подростка, которого они захватывали бы сильнее, чем юного Баруха Спинозу, учащегося раввинистической школы «Эц Хаим» в Амстердаме.


Казалось, однако, что ничто не предвещает юному талмудисту, что он сумеет потрясти основы всех традиционных верований и станет прототипом «еврейских разоблачителей» Нового времени. Он родился в Амстердаме в 1633 году в семье, похожей на множество других. Его отец исповедовал католичество в Нанте прежде чем обосноваться в «голландском Иерусалиме», где он вернулся к иудаизму и основал торговый дом. Ребенком Спиноза часто должен был присутствовать при унизительном наказании Уриэля да Косты в синагоге, но об этом не известно ничего сколько-нибудь определенного. Он рос в богатой и почтенной семье. Достигнув зрелости, молодой Барух стал помогать отцу в его делах и даже принял участие в руководстве делами фирмы после его смерти. Еще в 1655 году он делает пожертвование в пользу бедных синагоги. Его сочинения свидетельствуют о первоклассном еврейском образовании; по сути дела, сведения, которыми мы располагаем о его юности, крайне скудны, но известно, как разразился большой жизненный кризис его жизни, последовавший, без малейшего сомнения, за медленным созреванием под сенью раввинистической школы.

В 1655 году в Амстердаме объявился привлекательный персонаж, «бесстрашный в словах, сторонник всего нового, безрассудный в своих рассуждениях, любитель парадоксов и, что было еще хуже, ужасного нрава», как многие ему подобные. Этот человек, доктор Хуан де Прадо, родившийся в Кордове и получивший образование в испанских университетах, вернулся к иудаизму в Нидерландах в 1638 году и с тех пор вел беспокойную и бродячую жизнь, в ходе которой он развлекался тем, что сеял философские сомнения в душах юных евреев; это не мешало ему получать пособия от еврейских общин. Амстердамская община под угрозой лишить его средств к существованию потребовала, чтобы он публично отрекся от своих взглядов, на что гибкий марран охотно согласился с тем, чтобы немедленно приняться за старое. В результате даже возник вопрос о том, чтобы послать его в колонии, «оказав щедрую помощь».

Разумеется не Хуан де Прадо посвятил Спинозу в тайны философии. Молодой Барух оказался замешанным в возникшем скандале, но его душа оказалась совсем другого закала, чем у его соблазнителя. Отказавшись от всех комромиссов, презрев пансион, предложенный ему, чтобы «отвратить его от ложного пути», он пошел на то, что его заочно предали анафеме и «исключили из народа Израиля». Он был вынужден порвать со своей семьей и со всем своим окружением в родных местах. В качестве вольнослушателя он ходил на занятия в Лейденском университете, а также посещал «в доме Дона Жозефа Гуэрры, кавалера с Канарских островов, проживавшего в Амстердаме для лечения проказы», весьма пестрое общество, состоявшее из более или менее вольно настроенных евреев и опьяненных воздухом свободной Голландии испанцев. Двое из этих испанцев по возвращению в Мадрид донесли инквизиции некоторые подробности касательно Спинозы и тех взглядов, которые он высказывал. Последний сетовал, что никогда не был в Испании и выражал намерение посетить ее. Кроме того вместе с Прадо они «сожалели об отсутствии пожертвований, которые им выдавали в синагоге, как и вообще о контактах с евреями». Но это не мешало им «быть удовлетворенными своими атеистическими заблуждениями, ибо они полагали, что о существовании Бога можно говорить только в философском смысле, что душа умирает вместе с телом, и поэтому они не нуждались в вере».

Вероятнее всего, именно в это время Спиноза написал свою ныне утраченную «Апологию», полную нападок на евреев и иудаизм. Некоторые отрывки из нее он включил в свой «Теолого-политический трактат». Но гораздо важнее было то, что он завершил свое образование, овладев всеми знаниями, накопленными к тому времени, от классиков античности до Декарта, с которым он в детстве мог встречаться на улицах Амстердама.

Инцидент, оставшийся неясным, – видимо, это был удар ножом, нанесенный ему в 1660* году еврейским фанатиком, – побудил его покинуть Амстердам и обосноваться сначала в предместьях Лейдена, а затем в Ворсбурге, недалеко от Гааги. Отныне его общество составляли несколько друзей и голландских поклонников, а также путешествующие иностранцы, привлеченные его постоянно возраставшей репутацией эрудита и мудреца.

После визита к нему Лейбниц охарактеризовал его как «еврея из Гааги, предсказывающего поднимающуюся в Европе революцию». Принц Конде, главнокомандующий французской армией, пригласил его в свой лагерь. Если судить по положению друзей и покровителей, которых он смог завести, его шарм и влияние были неотразимы. Пансион, назначенный знаменитым Жаном де Виттом, а также кое-какие завещания позволили ему продолжать свои размышления, не испытывая нужды, к тому же его вкусы отличались скромностью. В соответствии с предписаниями талмудистов он овладел ремеслом и в свободное время полировал оптические линзы. Его образ жизни и добродетели в основном соответствовали мудрости его предков. Но он не женился (подобно многим другим гениальным философам от Паскаля до Кьеркегора), и нет никаких сведений о его связях с женщинами. Его дар философской концентрации и любовь к чистому знанию облегчали ему его одиночество.

Для традиционных порядков той эпохи призыв Спинозы к «естественному свету разума» был взрывоопасным, несмотря на все предосторожности, к которым он прибегал, чтобы уменьшить его крайние последствия. Осторожность была его девизом: единственным значительным произведением, опубликованным им при жизни, причем анонимно, был «Теолого-политический трактат» – выступление в защиту свободы мысли. Этот трактат принес ему множество неприятностей. По отзывам его противников сей трактат «был написан в аду евреем-вероотступником». В самом деле, его судьбой была жизнь на перекрестке всех культур, иудаизма и христианства, Испании и Нидерландов, но одновременно и всех разновидностей фанатизма: как инквизиторов, которые преследовали его за происхождение, так и его собратьев, проклявших его.

Заболев чахоткой, он умер в 1677 году в возрасте сорока четырех лет. Незадолго до смерти он бросил в огонь перевод Библии, над которым работал, как если бы речь шла о бессмысленном предприятии. Другие его произведения, и прежде всего «Этика», были опубликованы посмертно, без указания имени автора на средства неизвестного почитателя.

Философская система Спинозы сохраняет свою жизнеспособность и продолжает привлекать новых сторонников в качестве «наиболее величественной конструкции, которую когда-либо создавал человеческий разум» (Виндельбанд). В историческом плане величие Спинозы состояло в том, что он в форме, приспособленной к возможностям своего времени, открыл просвещенной Европе XVII века «еврейскую мудрость», т. е. этику и религиозную философию Талмуда, развивавшуюся еврейскими теологами средних веков. Его педагогический гений проявился в том, что он облек свои идеи в форму геометрического доказательства, хотя на самом деле речь скорее шла о прокрустовом ложе. Он подписал это откровение своим именем и таким образом обеспечил себе бессмертие. Конечно, если бы он признал, скольким он обязан раввинам, весьма сомнительным авторитетам в глазах его аудитории, он бы дискредитировал свое дело. Наука моральной жизни остается самой важной частью его «Этики» (Согласно Г. А. Вольфсону Спиноза являлся наследником средневековой философии, прежде всего еврейской: «Если бы мы могли записать на листках бумаги всю философскую литературу, которая была в распоряжении Спинозы, и подбросить эти листки в воздух, чтобы они рассыпались по земле, то мы смогли бы с помощью этих разрозненных фрагментов восстановить «Этику»- Вольфсон добавляет, что характерная для Талмуда лаконичность стиля этого философа местами оказывается причиной неясностей и недоразумений, что облегчило возможности для весьма различных интерпретаций его идей, сделанных за три века. (Н. A.Wolfson, The philosophy of Spinoza, Cambridge, 1932, стр.3 и след.).). Также и в «Теолого-политическом трактате», где он подрывает основы монотеизма откровения, практически все наблюдения и критические замечания по поводу противоречий в Священном Писании он заимствовал у Авраама ибн Эзры, Раши или у Маймонида, служившего мишенью для его насмешек,

С другой стороны, когда Спиноза обрушивается в своем труде на понятие избранности Израиля, то он оказывается в одном ряду со свободными еврейскими мыслителями древности, такими как Хиви из Балха, которых он должен был знать благодаря полемике с ними талмудистов. Совершенно очевидно, что исключительное преимущество, приписываемое как еврейской, так и христианской традицией «избранному народу», шокирует и раздражает его. И он имеет в виду своих современников-евреев, когда пишет: «Радость, которую испытывают, веря в свое превосходство, если это не проявление детства, может родиться только из зависти и злого сердца»; и далее: «Итак, кто радуется по этому поводу, радуется несчастью другого, он завистлив и зол, он не знает ни истинной мудрости, ни спокойствия настоящей жизни». Можно заметить, что речь здесь идет о проблеме, которая является жизненно важной для самого Спинозы: осуждение собственных предков, ведущее к откровенному антисемитизму, видимо, было ахиллесовой пятой великого философа.

Достаточно прочитать различные отрывки из «Трактата», где совершенно произвольно (поскольку структура труда этого отнюдь не требует) Спиноза выворачивает понятия наизнанку и делает евреев виновными в той ненависти, которую питают к ним христиане (заметим, что это пишет автор следующих слов в «Этике»: «Тот, кто думает, что другой питает к нему ненависть, возненавидит его в свою очередь»).

«Что касается длительного существования евреев как рассеянного народа, лишенного собственного государства, в этом нет ничего удивительного. Евреи жили обособленно от всех остальных народов не только из-за соблюдения обрядов, противопоставленных обрядам других народов, но и из-за символа обрезания, который сохраняет для них религиозное значение» (глава III). «Любовь евреев к своей родине была больше, чем просто любовь, это была религиозная страсть, вызываемая и поддерживаемая повседневным культом, так же как и ненавистью других народов. И этот патриотизм стал настоящей второй натурой… постоянной ненавистью к чужому, более глубоко укоренившейся в сердцах, чем любое другое чувство. Существует ли что-нибудь более яростное, более стойкое, чем ненависть, вдохновляемая пылкой преданностью, и сама оказывающаяся столь же пылкой? К тому же, с другой стороны, здесь не было недостатка и в действии банальной причины, вызывающей бесконечный рост ненависти, а именно столь же непримиримой ненависти, которой другие народы платили евреям в ответ» (глава XVII). Это «враги рода человеческого» по Тациту, которого Спиноза цитирует в другом месте той же главы, чтобы намекнуть, что евреи поражены особым сверхъестественным проклятием.

В этой области Спиноза примыкает к определенной традиции историографии, восходящей к античному гностицизму, противопоставлявшему жестокого Иегову евреев Искупителю Евангелия. Можно еще отметить, что в XIX главе философ опирается на авторитет Нового Завета, а именно на слова «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего», которые, согласно Матфею произнес Иисус, чтобы утверждать, что Закон Моисея учил ненависти к не-евреям. (В это же время в Нидерландах секта социниан извращала смысл текста, цитируя Ветхий Завет в поддержку подобного тезиса; такой первоклассный филолог как Спиноза, не заходил столь далеко, но умножал двусмысленности и приблизительности, чтобы доказать это.)

Если рассмотреть это подробнее, антиеврейская тема, постоянно повторяющаяся в «Трактате», подобна искусству контрапункта, предполагающего различные прочтения на разных уровнях. Прежде всего представляется очевидным, что Спиноза направлял свою критику против евреев и против еврейской Библии, точно так же, как позднее это будет делать Вольтер, потому что здесь речь шла о тактически наиболее слабых звеньях в цепи традиционных верований. На втором уровне Спиноза, как утонченный талмудист, изъясняется на своем понятном языке и одновременно на другом, эзотерическом языке. «Он притворяется, что хочет доказать какую-то мысль, но старается использовать такие аргументы и цитирует такие тексты, что читатель самостоятельно приходит к совсем другой мысли, к совсем другому выводу; на самом деле, именно эту вторую мысль Спиноза и стремился доказать». В терминологии философа Вольфсона это имплицитный Спиноза, т. е. неверующий еврей, скрывающийся под маской откровенного ханжи, или марран – почитатель Иисуса. На еще более глубоком уровне язык Спинозы становится языком обманутой или неудовлетворенной любви; в нем можно различить злопамятность по отношению к отвергнувшей его синагоге. Принято считать, что процитированные выше антиеврейские высказывания «Трактата» взяты Спинозой из «Апологии», написанной после его отлучения, и это убедительно показывает, что вся эта полемика находится за пределами поиска вечных истин и блаженства божественного разума. Включение этих рассуждений в «Трактат» было побочным, но без сомнения субъективно необходимым делом. Делая это, мудрец, сказавший: «если мы как следует пользуемся нашим разумом, то мы не сможем ненавидеть что бы то ни было, или испытывать к чему-то отвращение», вместо того, чтобы следовать собственному предписанию, позволял себе увлечься смешанным чувством, которое он описывал в «Этике» следующим образом: «Если начинают ненавидеть то, что любят, большее число наших желаний останется неудовлетворенными, чем если бы вообще не любили… помимо печали, ставшей причиной ненависти, рождается новая печаль из бывшей любви; в результате то, что любили, будет вызывать более сильное чувство грусти, т. е. будут испытывать большую ненависть, чем если бы вообще не было любви, и эта ненависть будет тем сильнее, чем сильнее была любовь».

Подобная двойственность полностью соответствует положению человека, который после разрыва с еврейской общиной продолжал оставаться евреем в глазах всего мира и не мог не оставаться евреем Для самого себя, даже если он говорил об «израильтянах» в третьем лице. Эта противоречивая ситуация застилала его разум до такой степени, что он мог различать вещи «только сквозь туман». Эта душевная боль и эта нетерпимость по отношению к собственному происхождению обнаруживаются у стольких знаменитых еврейских мыслителей нового времени, но мы впервые можем видеть их столь мощное проявление здесь, у этого гаагского отшельника, к которому однажды Ницше обратился со следующими словами в своей поэме «К Спинозе»:


«Любовно обращенный к «одному во всем»

«Божественная любовь», он был блажен разумом.

Разуемся! Эта земля трижды благословенна!

Но под этой любовью тлел

Тайный пожар ненависти,

Ненависть к евреям терзала еврейского Бога…

Я разгадал тебя, отшельник?»


В другом месте Ницше без колебаний сравнил Спинозу с Иисусом. Немного существовало знаменитых мыслителей, которых потомки, особенно в Германии, окружили таким почитанием как человека, «полировавшего очки, сквозь которые современная эпоха разглядывает сама себя». И немного было в истории мысли тех, кто бы сделал столь же много для легитимизации метафизического антисемитизма у многих поколений мыслителей и богословов. Все происходит таким образом, как если бы европейская мысль предалась всеобщему раздвоению, восхищаясь еврейским наследием через посредство центральной фигуры, послужившей гарантом уничижения иудаизма. Спиноза остается глашатаем новой веры в человека, он воплощает «партию мира и справедливости», которую, по словам Алена, «вы воздержитесь называть еврейской партией, но которая тем не менее будет именно ею»; но в результате непреодолимой злопамятности он не смог воздать должное народу, из которого вышел сам.

Его антиеврейская полемика проложила дорогу рационалистическому или светскому антисемитизму нового времени, возможно, наиболее страшной его разновидности. Именно это давало основание Герману Когену акцентировать «демоническую иронию» Спинозы, проистекающую из «трагического характера его жизни… из противоречивого положения, в котором он оказался по отношению к духовным и моральным источникам, питавшим его творческую мощь». Карл Гебхардт, лучший современный издатель и биограф философа, говорил о «раздвоении сознания марранов, из которого берет свое начало современное сознание», и в качестве эпитафии считал заслугой марранов, «пытавшихся искать смысл мира в самом мире, а не в Боге… историческую миссию, состоявшую в том, чтобы породить такие фигуры как Уриэль да Коста и Спиноза».


Книга 4 ХРИСТИАНСКАЯ ЕВРОПА


I. ЕВРЕИ НА ЗАПАДЕ В СРЕДНИЕ ВЕКА


По эту сторону Пиренеев евреи могли попасть в Галлию и на границы германского мира вслед за римскими легионами в эпоху, когда христианство представляло собой лишь маленькую иудейскую секту, возможно даже и до появления христианства. Массовая эмиграция началась после разрушения еврейского государства в 70 году. Ее начало окутано легендами, подобно ранней истории великой дочерней религии. Однако здесь проявляется инстинктивная склонность к различным точкам зрения: что касается христианства, то его постоянное и неудержимое распространение объясняется пламенными проповедями нескольких апостолов, повлекшими массовое обращение в новую религию; в то же время иудаизм мог распространяться только благодаря эмиграции евреев и их потомков, так что он сохранялся лишь путем передачи от отца к сыну.

Но историк должен остерегаться очевидных истин, часто вызванных широко распространенной ошибкой рассматривать прошлое через современные очки. Можно допустить и прямо противоположную гипотезу, т. е. предположить, что христианство и иудаизм распространялись на Западе одинаковым способом, преимущественно через обращения, причем иудаизм предшествовал христианству и служил для него, как и на Востоке, необходимым проводником. Ниже мы рассмотрим серьезные причины, которые при отсутствии сколько-нибудь надежных документальных свидетельств заставляют нас предпочесть эту вторую точку зрения, но сначала посмотрим, что нам известно о первых поселениях евреев в Галлии.

Что касается римского периода, то по сути дела мы не располагаем достоверными данными за исключением нескольких упоминаний о еврейских торговцах в Марселе, Арле или Нарбонне. Однако начиная с франкской эпохи, когда священники принялись за составление исторических хроник, контуры событий стали проясняться. Многочисленные решения соборов V и VI веков констатируют положение евреев и их влияние: они запрещают христианам, как клирикам, так и мирянам принимать пищу вместе с евреями, выступают против смешанных браков, предостерегают против соблюдения по воскресеньям многочисленных субботних запретов, наконец, запрещают евреям присоединяться к толпам христиан во время праздника Пасхи. Подобные предосторожности по самой своей природе предназначались прежде всего для защиты верующих от соблазнов еврейской религии и обрядов, а также для борьбы против опасностей иудаистских ересей, которые часто распространялись среди недавно обращенного в христианство и еще не стойкого в своей вере населения.

Единственный дошедший до нас полемический антиеврейский трактат этой эпохи, принадлежащий перу Евагрия, скорее представляет собой предостережение христианам, чем попытку евангелизации евреев. Все это позволяет нам сделать вывод, что в эту эпоху евреи Галлии были многочисленны, влиятельны, поддерживали хорошие отношения и тесные контакты с христианами, что вызывало озабоченность церковных лидеров по причине именно этих хороших отношений евреев с их паствой.

Более подробные свидетельства мы имеем для конца VI века благодаря Григорию Турскому. Его различные сочинения позволяют нам составить достаточно полное представление о евреях его времени. Так, мы узнаем, что они были коммерсантами, землевладельцами, чиновниками, врачами и ремесленниками. Вместе с «сирийцами», которых наш автор упоминает в общем контексте с евреями, они составляли многочисленную часть населения городов, где эти космополиты должны были занимать первостепенные позиции на фоне плохо отесанных варваров. Однако сирийцы были христианами; иудеи же являлись для церкви естественными врагами, что объясняет некоторые стилистические обороты, которые использует благонамеренный епископ по их адресу: «обманщики Бога», «упрямцы, недоверчивые люди», «злой и вероломный народ».

Но это не мешало тому, что высшие церковные иерархи пользовались при случае их услугами и даже поддерживали с ними дружеские отношения. Григорий Турский подробно пересказывает откровенный богословский диспут, который состоялся у него в 581 г. с иудеем Приском, фаворитом короля Хильперика. Из продолжения рассказа следует, что годом позже этот Приск был убит крещеным иудеем Патиром, когда в субботу безоружным он направлялся в синагогу. Вскоре сам Патир был убит родными Приска. Это означает, что в ту эпоху евреи носили оружие и в случае необходимости умели им пользоваться. Другие эпизоды, приводимые Григорием Турским, убеждают нас, что в ту открытую эпоху евреи составляли часть населения, которая была уверена в себе, процветала и не являлась объектом особых неблагоприятных предрассудков. Их имена – Арментарий, Годиокий, Приск, Юлий, в основном, были галло-романскими именами; кажется вполне правдоподобным, что они частично совершали свои обряды на вульгарной латыни.

Разумеется, первые короли меровингской династии, лишь недавно ставшие христианскими монархами, придавали большое значение позиции римских императоров Византии. Видимо, в результате подстрекательства из Византии было предпринято несколько попыток насильственного обращения в христианство в конце VI и в начале VII веков при правлении королей Хильперика и Дагоберта. Этот вопрос и в настоящее время служит объектом споров для специалистов. Если эти эпизоды являются подлинными, то они хорошо вписываются в общую картину межконфессиональных столкновений, в которых иудаизм еще на равных противостоял христианству.

Затем, на протяжении двух столетий исторические хроники хранят молчание. Но в начале IX века поле нашего исследования внезапно освещается многочисленными точными и замечательно откровенными документами.

Начиная с правления Пипина Короткого, церковные постановления, законодательные уложения и даже сообщения арабских путешественников констатируют присутствие в каролингской империи значительного числа процветающих иудеев – крупных коммерсантов (в каролингских капитуляриях упоминаются negotiatores judaei et alii, т. е. иудейские и иные коммерсанты), знаменитых путешественников («они говорят на персидском, арабском, греческом языках, а также на языках франков, испанцев и славян. Они путешествуют с запада на восток и с востока на запад иногда по суши, а иногда по морю…»), а также землевладельцев и крестьян. При Людовике Добром они добились получения «защитных грамот», разрешавших им жить по их собственным законам и, в частности, запрещавших крестить их рабов. Пользуясь покровительством при дворе, они не упускали возможности обратить в свою веру христиан, что вызывало наибольшее беспокойство христианского духовенства и служило причиной направленных против них яростных обвинений. Лионские архиепископы Агобард и Амолон оказались на острие этой борьбы. Явным преувеличением представляется мнение протестантского историка Виганда, что «источником антисемитизма средних веков в целом является Агобард». Тем не менее, его акции можно рассматривать как отправную точку эпохи евангелизации, которая развивалась в глубину и вызывала «вспышку религиозных чувств в душах людей». Многочисленные антиеврейские сочинения Агобарда и Амолона, дошедшие до нас практически полностью, дают нам возможность оценить как положение евреев в каролингской империи и отношение к ним христиан, так и конкретные причины возобновления церковной вражды. Мы изучим здесь эти вопросы достаточно подробно. Но сначала рассмотрим подробности конфликта, в центре которого оказался Лион.

Архиепископ Агобард (778-840), по мнению Анри Мартена, являвшийся «самым просвещенным человеком своего времени», принадлежал к когорте образованных и энергичных реформаторов, вышедших из той эпохи, которую принято называть «каролингским возрождением». Будучи глубоко озабоченным тем влиянием на свою паству, которое приобрела еврейская колония Лиона, он обратился к императору Людовику Благочестивому с напоминанием о решениях церковных соборов и просьбой санкционировать крещение рабов евреев. Вместо того, чтобы удовлетворить эту просьбу, император специально подтвердил привилегии евреев, а в Лион был послан Эверард, «magister judoeorum» (Magister judoeonim – видимо, речь идет о чиновнике, который отвечал за отношения с еврейскими общинами и за соблюдение их прав.), чтобы обеспечить их выполнение. Очень быстро конфликт обострился: после сурового выговора и ссылки в Нантюа пылкий прелат (отметим, что в конфликте между Людовиком Благочестивым и его сыновьями он принял сторону последних) не признал свое поражение и из года в год возобновлял свои попытки. В этих условиях были написаны известные нам пять антиеврейских посланий Агобарда, из которых мы узнаем, что евреи жили в Лионе в условиях свободного общения с христианским населением, проявляли широкое гостеприимство, держали слуг-христиан и, вместо того, чтобы проникнуться проповедями архиепископа или разрешить крестить своих рабов, даже обращали в свою веру некоторых христиан. Но дадим слово самому Агобарду:

«С какой бы благожелательностью мы к ним ни относились, нам не удалось привлечь их к чистоте нашей духовной веры. Напротив, многие из нас охотно делили с ними плотские яства, позволяя соблазнять себя и их духовной пищей». В самом деле, «положение дошло до того, что невежественные христиане утверждают, будто евреи проповедуют лучше, чем наши священники», «некоторые христиане доходят до того, что празднуют субботу вместе с евреями и не соблюдают святой отдых в воскресенье. Многие женщины живут как служанки или наемные работницы у евреев, некоторых из них они отвращают от выполнения своего долга. Люди из народа, крестьяне позволяют увлечь себя в такой океан ошибок, что они видят в евреях единственный народ Бога, и полагают, что только у евреев можно встретить соблюдение чистой религии и гораздо более твердой веры, чем наша…». Агобард горько жалуется на кощунственные вымыслы об Иисусе, Деве Марии и апостолах, распространяемые евреями. Он напоминает императору о его ответственности: «Иудеи злоупотребляют простотой христиан, обманно кичатся своей ценностью в ваших глазах, ссылаясь на патриархов, от которых они происходят… Они демонстрируют ордонансы, подписанные вашим именем, украшенные вашей золотой печатью и содержащие слова, в истинность которых я не могу поверить. Они показывают платья, которые, как они уверяют, их жены якобы получили в дар от вашей семьи и придворных дам; они похваляются, что получили от вас в нарушение закона право строить новые синагоги…»

Этой власти над душами соответствует иудейское влияние на нравы и обычаи. Чтобы евреи могли свободно праздновать свою субботу, было приказано перенести на другой день базар, который происходил по субботам, причем евреям даже предоставили возможность выбрать для этого подходящий день недели…»

Каково бы ни было однако благородное возмущение, переполнявшее душу Агобарда, он был совершенно далек от обвинения евреев в тех дьявольских занятиях – осквернение просфоры, ритуальные убийства, отравление колодцев, – которые в дальнейшем станут лейтмотивом антиеврейских кампаний. Здесь конфликт развивается исключительно в плане религиозной полемики; Агобард особенно активно нападает на «иудейские предрассудки»; предписываемые им средства для защиты душ его паствы от заразы иудаизма сводятся к обеспечению максимально возможной изоляции христиан от евреев с помощью строгого соблюдения решений прежних соборов. Речь шла о том, чтобы положить конец совместным трапезам, запретить евреям иметь рабов или слуг, исповедующих христианство, и остальное в том же духе.

Двадцать лет спустя его последователь Амолон повторит и усилит эти увещевания: «…проклиная неверность евреев и стремясь защитить христианский народ от их заразы, я трижды публично требовал, чтобы верные христиане держались от них подальше, чтобы ни один христианин не работал на них ни в городе, ни в деревне, чтобы они обеспечивали себе работников только из числа своих рабов-язычников. Затем я запретил прикасаться к их еде и питью. Я опубликовал еще несколько строгих распоряжений, чтобы вырвать это зло с корнем, следуя примеру нашего благочестивого пастора, учителя и предшественника Агобарда»… Епископы Хинкмар из Реймса, Ванило из Санса и Родольф из Буржа оказали Амолону решительную поддержку, и в 848 году собор в Mo потребовал применения прежних канонических решений и эдиктов Феодосия П.

Необходимо отметить, что применение на практике подобных решений обязательно влечет за собой ухудшение экономического положения евреев. Пока мы еще не дошли до этого, и призывы Агобарда, Амолона или Хинкмара к тогдашним властям, похоже, не вызвали практических результатов. Тогда время для этого было мало подходящее: то была эпоха верденского договора и хаотической феодальной раздробленности, которая за ним последовала. Но нельзя игнорировать связь между этими призывами и одним нововведением, имевшим тяжелые последствия. В самом деле, в IX веке (точную дату установить не представляется возможным) отмечается значимое изменение в римско-католической литургии в части, касающейся евреев. Если до этого во время богослужения в день Святой пятницы полагалось последовательно молиться за новообращенных, за евреев и за язычников, совершая коленопреклонение после каждой молитвы, то отныне в требниках указывалось: pro Judaeis non flectant (не преклоняют колени за евреев). Таким образом подчеркивалось, что евреи принадлежат к особой категории, что это нечто иное и более серьезное, чем простые язычники. В результате зародилась концепция, полномасштабное воздействие которой проявится лишь через несколько веков.

Более того, эта же самая концепция проложила путь и в совсем ином направлении. Мы сейчас находимся в эпохе, когда драматическое искусство средних веков, вышедшее, как известно, из литургии, делает свои первые и еще очень робкие шаги. На протяжении столетий церковные власти запрещали превращать в спектакли большие религиозные праздники, петь и танцевать перед храмами. Отныне эти запреты исчезают: церковная служба получает свое продолжение на паперти перед собором, начинает развиваться искусство постановки, и в результате рождается религиозный театр, в котором на Пасху самыми распространенными сюжетами станут распятие и воскресение, а также победа церкви над синагогой.

Следует ли видеть в этой легализации массовых стремлений неспособность духовенства полностью выкорчевать остатки язычества? Идет ли здесь речь о праздновании вечного мифа о победе Весны над Зимой, к которому церкви пришлось приспособиться и которому она была вынуждена придать новую форму? Это не имеет значения. Остается фактом, что отныне эта тема становится все более популярной: теперь ее пластическое выражение можно найти на бесчисленных молитвенниках и предметах культа, где церковь и синагога персонифицированы: церковь представлена в образе молодой прекрасной женщины, а синагога в образе вдовы с завязанными глазами. Эта тема была известна докторам богословия со времен Августина, но она оставалась недоступной широким массам. И вот теперь им внушают в самой впечатляющей манере понятие особенности и исключительности евреев. К тому же необходимо специально подчеркнуть, что здесь речь идет только о неверии и спеси евреев: нет ни одного текста того времени, в котором бы говорилось о злобе и вероломстве народа-богоубийцы.

Из всего сказанного выше можно сделать следующие выводы:

Само содержание антиеврейской пропаганды IX века показывает, что в эту эпоху не было ни малейшего следа специфического народного антисемитизма. Напротив, похоже на то, что иудаизм еще сохранял для христианского населения неоспоримую привлекательность. Вообще можно сказать, что пока фундаментально догматизированное христианство не утвердило окончательно свою власть над людскими душами, на них легко могла оказать влияние иудейская пропаганда. В самом деле, аналогичные ситуации обнаруживаются на Востоке в III и IV веках, на Западе в эпоху расцвета средневековья и в России XV века: когда недавно обращенное в христианство население знакомится с зачатками Священной истории, многие «видят в евреях единственный народ Бога», «народ, достойный любви благодаря патриархам, от которых он произошел» (Агобард). Эта точка зрения, не лишенная некоторой наивной логики, с чем трудно не согласиться, приводит этих людей к готовности внимательно прислушиваться к доводам евреев. В каролингской Франции обращения в иудаизм должны были получить особое распространение, поскольку их привилегированное экономическое положение позволяло евреям оказывать давление на своих рабов и слуг. Разумеется, мы не располагаем никакими статистическими данными, но еврейскому соблазну поддавались даже высокопоставленные служители церкви, как это показывает знаменитая история дьякона Бодона, духовника Людовика Благочестивого, который принял иудаизм и нашел убежище в Испании, где принял имя Елиазара и в 829 году женился на еврейке. Именно в этом контексте следует рассматривать деятельность его современников Агобарда и Амолона.

Более того, тесное сожительство между иудеями и христианами влекло за собой пересечения и перемешивания, которые мы уже наблюдали в императорском Риме. В действительности речь идет о настоящем смешении; происходившем на протяжении многих столетий, так что уже в прошлом веке такие исследователи как Ренан или Леруа-Болье пришли к предположению, что евреи, по крайней мере частично, имеют европейское происхождение. В наши дни эта гипотеза нашла подтверждение в данных генетических и серологических обследований, результаты которых хотя и не проясняют фальшивую проблему «расового происхождения» евреев (Как известно, популяционная генетика оспаривает существование «человеческих рас» (в биологическом смысле).), но не исключают возможности смешивания, эквивалентного тотальному, что означает, если это выразить в шутливой манере, что месье Израэль Леви имеет такие же шансы, как и его консьерж, происходить по прямой линии от Верцингеторикса (знаменитый вождь галлов, воевавший с Юлием Цезарем,- прим. ред.). Эта констатация не лишена некоторой пикантности, если вспомнить об упорстве, с которым некоторые авторы, иногда далекие от антисемитизма, настаивают на – «расовых» интерпретациях еврейского вопроса.


***


Благоприятное положение евреев в каролингской Франции вело к быстрому увеличению числа их колоний. Процветающие общины возникли в Шампани, Лотарингии, в рейнских городах и вплоть до Праги: колонизация распространялась с запада на восток, и до XII века французский был обиходным языком еврейских общин Германии точно так же, как и во Франции (Это вытекает, в частности, из комментариев к Библии и Талмуду, составленных на востоке Франции в XI и XII веках. В этих текстах засвидетельствовано большое количество французских слов, написанных еврейскими буквами (глоссы); эти рукописи служат ценным источником сведений о произношении французского языка того времени. Некоторые из этих французских выражений даже сохранились вплоть До нашего времени в идише польских евреев. В качестве примера можно привести «tcholend» («горячее блюдо»), происходящее от старофранцузского глагола «chaloir» («быть горячим») и личного имени «Yenta» («Жаннетта»). Точно так же весьма характерное выражение «Bobé-maïsses» («выдумки, шутки») происходит от приключений сира де Бове, которые были очень популярны у немецких евреев в средние века под названием «Bova-ßuch» («Книга о Бове»).). Короли, сеньоры и епископы предоставляли евреям широкую автономию: они имели свою систему самоуправления и жили по своим собственным законам.

Талмудическая наука расцветает на берегах Рейна и Сены в то самое время, когда она приходит в упадок в Вавилоне. В Труа знаменитый Раши пишет свои комментарии к Библии и Талмуду, которые и сегодня составляют неотъемлемую часть традиционного еврейского образования. Как и в предыдущие столетия евреи образовывали настоящую коммерческую гильдию с широкими международными связями; предпочитая жить в отдельных кварталах, они продолжали поддерживать свободные контакты с христианами, с которыми они находились в полном согласии. Разумеется, все чаще и чаще хронисты эпохи проявляли склонность к тому, чтобы присоединить к слову «еврей» какой-нибудь грубый эпитет, а обвинение в колдовстве стало под их пером общим местом. Но все эти люди, формировавшие общественное мнение, принадлежали церкви. Тем самым они представляли заинтересованную сторону, так что по самому большому счету следует считать весьма показательным, что вплоть до XI века ни одна хроника не упоминает о вспышках народного гнева против евреев.

Вскоре после тысячного года смутные слухи начали волновать христианский мир. Якобы по наущению евреев «князь вавилонский» разрушил фоб Господень, обрушил на христиан Святой земли чудовищные преследования и приказал отрубить голову патриарху Иерусалима. Хотя это была лишь восточная легенда (на самом деле, нетерпимый халиф Хаким жестоко преследовал как евреев, так и христиан), на Западе князья, епископы и вилланы немедленно начали мстить евреям: в Руане, Орлеане, Лиможе (1010 г.), в Майнце (1012 г.) и, конечно, в других рейнских городах, а также, по-видимому, в Риме евреев насильно обращали в христианство, убивали и изгоняли, а наделенный богатым воображением монах Рауль Глабер уверяет нас даже, что «во всем мире все христиане были единодушны в своем решении изгнать всех евреев из своих земель и своих городов». Это было безусловное преувеличение, и волна гнева улеглась так же быстро, как и поднялась. Она была лишь предвестником того подъема религиозного энтузиазма, который послужит необходимым цементом для здания средневекового христианства, но также даст сигнал для массовых преследований евреев. Положение евреев продолжало оставаться достаточно прочным для того, чтобы по-прежнему происходили имевшие большой резонанс обращения в иудаизм (Например, обращение в иудаизм Вецелина, капеллана герцога Конрада, родственника императора Генриха II (1005 г.), или обращение Рената, герцога Санского

(1015г.).). Когда в 1084 году Рюдигер, епископ Шпейра, вручает евреям хартию, он специально оговаривает, что их присутствие «многократно увеличивает славу города», и разрешает им в нарушение традиционных запретов иметь христианских слуг и сервов, владеть полями и виноградниками и носить оружие.

Хартия Рюдигера датирована 1084 годом. Разумеется, она была бы совершенно невозможна несколькими десятилетиями позже. В самом деле, сейчас мы находимся на пороге кризиса христианства эпохи крестовых походов.


II. ЭРА КРЕСТОВЫХ ПОХОДОВ


Роковое лето 1096 года


В истории Запада имеется немного дат, имеющих столь же большое значение как 27 ноября 1095 года, когда на соборе в Клермон-Ферране папа Урбан II призвал к Крестовому походу, видимо не подозревая, какой мощный отклик получит в христианском мире его призыв. Первостепенное значение, которое имели крестовые походы для расцвета средневековой цивилизации, прекрасно известно: всеобщее пробуждение коммерческой и интеллектуальной деятельности, за которым последовал подъем городской буржуазии, но особенно рост самосознания христианской Европы, нашедший свое отражение уже в хрониках первых крестоносцев. Однако обычно в гораздо меньшей степени осознаются последствия, которые имело это грандиозное предприятие для той странной и уникальной судьбы евреев в Европе, каковой ей отныне суждено было стать.

Тем не менее, историк находится здесь в привилегированном положении, потому что в его распоряжении имеются многочисленные и весьма красноречивые источники. Итак, попробуем проникнуться духом этой героической и сумбурной эпохи, когда с криком «Такова воля Божья» рыцари, монахи и простолюдины покидали свои семьи и домашние очаги и отправлялись в путь навстречу волшебной судьбе. На своих одеждах они носили знак креста; чтобы они ни делали, им было обещано вечное блаженство. Они стали божьими мстителями, на которых возложена обязанность покарать всех неверных, кем бы они ни были. Хронисты сообщают нам это со всей определенностью:

«Omnes siquidem illi viatores, Judaeos, haeretios, Sarracenos acqualiter habeant exosos, quos omnes Dei appelant inimicos». (Пусть они в одинаковой степени сильно ненавидят бродяг, иудеев, еретиков и сарацинов, которых всех [они] называют врагами Божьими)

С этого времени нет ничего более естественного, чем обрушить попутно это отмщение на неверных, живущих в христианской стране. Поступить иначе означало бы, по словам крестоносцев в Руане, вывернуть все дело наизнанку. Этому рассуждению нельзя отказать в жестокой логике, которая также обнаруживается в других местах и в другое время, но которая служит оправданием легких и доходных грабежей, особенно в вихрях, всегда возникающих на поверхности больших революционных порывов. Так что массовые убийства евреев совершались не организованными армиями баронов, а шедшими впереди них аморфными отрядами простонародья.

Конечно, до нас не дошли все детали. Что касается Франции, то с полной уверенностью мы можем говорить только о резне в Руане. Но некоторые хроники упоминают и о других массовых убийствах. Так, Ричард де Пуатье писал: «… прежде чем добраться до этих мест, они [крестоносцы] много раз устраивали массовые избиения евреев, во время которых уничтожили еврейское население почти во всей Галлии за исключением согласившихся принять христианство. При этом они говорили, что было бы несправедливо оставлять в живых на своей родине врагов Христа в то время, когда они взялись за оружие, чтобы изгнать неверных». Это подтверждается и еврейскими источниками: в срочном послании еврейские общины Франции извещали своих единоверцев в Германии об угрожающей им опасности. Нам также известен и ответ на это послание: молясь за своих собратьев в постигшем их несчастье, они уверяли их в своем убеждении, что им ничто не угрожает. Это был ни на чем не основанный оптимизм: именно в Германии, в долине Рейна, где были сосредоточены, может быть, самые многочисленные еврейские общины, произошли наиболее систематические и кровавые избиения.

Что касается пылкого проповедника народного крестового похода Петра Затворника, то похоже, что он действовал вполне реалистически, воздерживаясь от бесполезных жертв и довольствуясь наложением на евреев контрибуции, чтобы обеспечить своим отрядам пропитание и необходимые средства. Совсем иначе обстояло дело с несколькими бандами, возглавлявшимися как французскими, так и немецкими сеньорами Гийомом ле Шарпантье, Томасом из Ферии и особенно Эмихо из Лейзингена, «очень знатным и могущественным человеком» по уверению Альберта Аахенского. Эти банды на своем пути вниз по долине Рейна занимались систематическими массовыми убийствами.

Дух грабежа, царивший над этим предприятием, отчетливо выступает во всех действиях Эмихо, который часто прежде чем убивать евреев, брал с них выкуп за так называемую защиту. Благонамеренный аспект этих событий проявлялся в той альтернативе, перед которой неизменно оказывались евреи: крещение или смерть. Первая попытка массовой резни имела место в Шпейре 3 мая 1096 года, но благодаря быстрому вмешательству Иоанна, городского епископа, приказавшего разогнать банду Эмихо, было убито только одиннадцать евреев. Двумя неделями позже в Вормсе события развернулись совершенно иначе.

Когда известия о событиях в Шпейре достигли Вормса, часть еврейской общины нашла убежище во дворце епископа Адальберта; другие остались в своих домах, поскольку горожане обещали им защиту. Всех постигла одна и та же участь: сначала были вырезаны те, кто остался дома, это произошло 18 мая, затем 25 мая пришла очередь тех, кто искал защиты у Адальберта – они были поставлены перед неизбежным выбором самим епископом. Но дадим слово еврейскому хронисту Соломону бар Симеону:

«25 ияра (по еврейскому календарю месяц, обычно соответствующий апрелю-маю,- прим. ред.) ужас охватил тех, кто скрывался во дворце епископа. Враги убивали их как и тех, кто был убит раньше, пронзая мечами. Они собирали все свое мужество по примеру своих братьев и шли на смерть, прославляя Имя… Они выполняли слова пророка: «Матери были распростерты на своих детях, отец падал на своих сыновей. Один убивал брата, другой – родителей, жену и детей; женихи убивали своих невест, матери – детей. Все принимали с открытым сердцем божественный вердикт: поручая свои души Вечному, они восклицали: «Слушай, Израиль; Господь Бог наш, Господь Единый». Враги срывали с них одежду и волокли их, не щадя никого, кроме тех немногих, кто принял крещение. За эти два дня было убито около восьмисот евреев…»

Двумя днями позже наступила очередь евреев Майнца, которы

, на своих жен и детей, матерей и отцов, и сами истребили друг друга. Ужас охватывает при этих словах: матери хватали ножи и перерезали горло собственным детям, которых они вскормили своим молоком, предпочитая погибнуть от своих собственных рук, чем пасть от рук необрезанных. Удалось спастись от ужасной гибели лишь ничтожному количеству евреев, а несколько человек приняли крещение скорее из страха смерти, чем из любви к христианской вере».

е сначала попытались защищаться с оружием в руках, как сообщает Альберт Аахенский. Нельзя не отметить трогательную параллель между обоими рассказами: возмущение христианского хрониста по своей силе едва уступает гневу рассказчика-еврея:

«… Эмихо и все, кто был в его банде, собрались на совет, а затем на восходе солнца напали на евреев, вооружившись пиками и мотыгами… Разбив запоры и взломав двери, они набрасывались на них и убили семьсот человек, которые тщетно пытались защищаться от столь превосходящих сил; женщин убивали вместе с мужчинами, и маленькие дети обоего пола также были зарублены. Евреи, видя как христиане пошли с оружием в руках на них и на их детей, не щадя ни старых, ни малых, сами взялись за оружие, которое они направили на своих единоверцев

Евреи Кельна получили месячную передышку, сумев найти на несколько дней пристанище у своих соседей и друзей-христиан. С помощью архиепископа они получили убежище в соседних населенных пунктах, где их и застали врасплох крестоносцы в конце июня. Оказавшись перед неумолимым выбором, большинство из них предпочло прибегнуть к высшей степени протеста – самоубийству. Большинство евреев Трира нашли свое спасение в принятии христианства, последовав примеру раввина Михеаса, заявившего, что «лучше быть христианином, чем дрожать за свою жизнь день и ночь». Евреи из Регенсбурга, которых загнали в Дунай и насильно крестили, отреклись сразу же после ухода крестоносцев. Массовые убийства евреев происходили также в Меце, в Бамберге, а также в других городах Германии.

Важно отметить, что почти повсюду графы и епископы (Адальберт в Вормсе, архиепископ Рутхард в Майнце, архиепископ Гер-манн III в Кельне, граф Мерский и другие) пытались, иногда даже с риском для собственной жизни, защищать евреев, отдавая их крестоносцам только по принуждению силы. Что касается простых людей, то создается впечатление, что первым чувством всегда была жалость и изумление. На примере Кельна видно, что они оказывали евреям по мере возможности действенную помощь. Лишь городское отребье повсюду присоединялось к убийцам.

Последняя резня произошла в Праге вопреки усилиям епископа Косьмы. Число жертв этой резни сильно колеблется в разных источниках, но в любом случае оно превышает несколько тысяч.


* * *


Но голые цифры ничего не значат в этом деле.

Мы сейчас присутствуем при эпохальном событии нашей истории. Упорные, мужественные (кто-то может сказать: фанатичные) евреи из долины Рейна в противоположность евреям Испании или стран Востока предпочли умереть, чем принять даже подобие обращения. Как объяснить эту разницу в поведении? Было ли это презрение к бандитам и черни, пытавшимся проповедовать ненавистное им евангелие; или, оказавшись перед необходимостью сделать внезапный выбор, они просто не имели времени для постепенных уступок и тайных способов приспособления, как это делали анусим в Северной Африке или марраны в Испании. Как бы там ни было, подобно тому как раскаленное стальное лезвие, внезапно опущенное в ледяную воду, приобретает гибкость и прочность при любых нагрузках, неожиданные, как гром в ясном небе, испытания лета 1096 года привели к формированию силы сопротивления, которую проявляли отныне европейские евреи. Не имеет большого значения, что наши источники по некоторым пунктам не дают точной информации и что можно без конца спорить по поводу количества жертв, которое в любом случае покажется незначительным по сравнению с катастрофами последующих веков. Существенно то, что за эти месяцы возникла традиция героического и абсолютного отказа, который ничтожное меньшинство противопоставило большинству, отказа, заключавшегося в принесении в жертву собственной жизни «чтобы освятить Имя». Эта традиция будет служить примером и вдохновлять будущие поколения.


* * *


Когда буря прошла и силуэты крестоносцев растаяли за горизонтом, наши сведения вновь становятся более скудными. Известно только, что по возвращению из Италии император Генрих IV дал специальное разрешение насильственно крещеным евреям вернуться к вере их предков. Именно отсюда возникли особые отношения между германским императором и обязанными ему евреями, что породило теорию о «рабстве» немецких евреев. Известно также, что в послании к епископу Бамберга папа Климент III энергично протестовал против подобной практики, в чем нашла выражение фундаментальная позиция католической церкви, остававшаяся неизменной вплоть до XIX века (Канонические взгляды на «насильственное крещение», восходящие к Августину, фактически отвергали свободу воли. Так, в соответствии с этими взглядами для признания крещения недействительным просто факта принуждения к крещению силой или угрозами было недостаточно, необходимым условием было специальное выражение протеста или несогласия, заявленное в самый момент крещения.

Именно это уточняется в папской булле Иннокентия III в сентябре 1201 года: «Безусловно является противным христианской вере, чтобы кто-то, выражающий свое полное несогласие или протест, был принужден принять и исповедовать христианство. По этой причине некоторые делают различие, являющееся действительным, между теми, кто проявил нежелание, и теми, кто был принужден. Таким образом, пришедший к христианству под воздействием насилия, страха и пытки, тот, кто принял таинство крещения, чтобы избежать ущерба, а также фиктивно принявший крещение, справедливо получают печать христианства и могут быть принуждены силой соблюдать христианскую веру, так же как и тот, кто выразил условное согласие, хотя если говорить прямо, это тоже выражение несогласия. Именно так следует понимать постановление Толедского собора. Там сказано, что те, кого раньше силой заставили стать христианами, как это происходило во времена благочестивейшего принца Сисебуга, если была установлена их связь со святыми дарами через благодать крещения, и они получили святое помазание и причащение телу Господнему, то они должны быть надлежащим образом принуждены соблюдать ту веру, которую они приняли насильно. Тот же, кто никогда не соглашался, но всегда выражал полное несогласие, тот не получал причастия, ибо лучше открыто возражать, чем проявлять малейшее согласие…» (A. Potthast. Regesta Pontitficum Roiranorum, Berlin, Î875, № 1479.)

Тех, кто «открыто возражал» против насильственного крещения, как правило, Убивали на месте, поэтому практически все случаи крещения оказывались действительными.). Наконец, известно, что через два года после массовых убийств, евреи Праги попытались спастись бегством в Польшу и Венгрию. Эта попытка провалилась и послужила предлогом для герцога Бржетислава санкционировать новые грабежи. Не известно, были ли подобные попытки в других местах. В Майнце, как сообщают многие хронисты, имели место длительные тяжбы по поводу похищенного имущества убитых евреев: Генрих IV обвинил архиепископа Рутхарда в его присвоении, так как он рассматривал самого себя как законного наследника.

Похоже, что по крайней мере внешне положение евреев в других местах вновь стало таким же, каким оно было до этих событий. Находясь под защитой императора, они вернулись к своим обычным занятиям, причем коммерция по-прежнему оставалась на первом месте. В течение многих десятилетий не было и речи о преследовании евреев ни в Германии, ни во Франции, ни в Англии, где за это время они образовали компактную и процветающую общину. По видимому, они запросто общались с духовенством: известно, что один пражский епископ упрекал себя на смертном одре, что он имел слишком тесные контакты с евреями. Источники сообщают, что некий аббат в Кельне принимал евреев и евреек с дружескими визитами, сходное впечатление замечательного согласия оставляют и любопытные заметки, в которых крещеный еврей монах Германн излагает свою биографию и анализирует свои взгляды.

Так происходило до тех пор, пока прогрессирующее ослабление франкских государств Леванта и падение Эдессы не подтолкнули папу Евгения III и Бернарда Клервоского провозгласить в 1146 году новый крестовый поход. Известно, что эта вторая экспедиция, лучше подготовленная и организованная, чем первая, во главе с королем Франции и императором Германии, однако не вызвала массового народного движения подобного тому, что было в 1096 году. Однако проповеди крестового похода также сопровождались в различных местах широкомасштабными антиеврейскими выступлениями. Причем если пятьюдесятью годами ранее имело место лишь массовое спонтанное движение, то в этот раз оно получило теоретическую разработку со стороны пылких проповедников-монахов. Так, во Франции аббат Пьер из Клюни проповедовал: «Зачем с большими людскими и финансовыми потерями отправляться на край света для сражений с сарацинами, если мы позволяем жить среди нас другим неверным, которые в тысячу раз более виновны перед Христом, чем магометане?» Монах Рудольф призывал в Германии: «… Отомстите сначала за Распятого тем врагам, которые живут здесь, среди нас, а уже затем отправляйтесь сражаться с турками!» Призывы Пьера из Клюни и Рудольфа не имели таких тяжелых непосредственных последствий, как народные эксцессы 1096 года: в эту эпоху ситуация уже находилась под более жестким контролем, так что князьям и епископам чаще всего удавалось оградить евреев от ярости толпы, тогда как Бернард Клервоский лично призывал народных проповедников к разуму, показывал им богословскую опасность их предприятия. Разве не рисковали они своими призывами к истреблению евреев положить конец великой надежде церкви на их обращение?

В хрониках отмечаются инциденты и массовые убийства лишь в Кельне, Шпейре, Майнце и Вюрцбурге в Германии, а также в Карантане, Рамерю и Сюлли во Франции. Общее число жертв в этот раз не превышало нескольких сотен. Но хроника сообщает нам и иное: именно в эту эпоху впервые возникает в двух различных местах обвинение в ритуальном убийстве, сопровождаемое обвинением в осквернении просфоры – эти два обвинения на самом деле составляют одно, поскольку и в убийстве христианского ребенка, и в покушении на «тело Христово» преобладает идея святотатства. Обвинения были выдвинуты в Германии в довольно смутной форме и в Англии, где они были сформулированы достаточно четко. И с этой точки зрения 1146 год является принципиально важным; мы еще вернемся к этому вопросу позже.

Итак, каждый раз, когда средневековая Европа была увлечена большим религиозным движением, каждый раз, когда христиане отправлялись на борьбу с неизвестным во имя Божественной любви, ненависть к евреям разгоралась повсюду. И их судьба становилась тяжелее в той мере, в какой благочестивые порывы сердец старались найти выход в действии.

Каждая или почти каждая проповедь крестового похода отныне имела одинаковые последствия. В 1188 году во время III крестового похода это были массовые бойни в Лондоне, Йорке, Норвиче, Стэмфорде, Линне, а двадцатью годами позже – преследования евреев на юге Франции во время Альбигойского крестового похода; во время неудачно провозглашенного крестового похода в 1236 году произошли массовые убийства на западе Франции, в Англии и Испании, о которых кроткий бенедектинец Дом Лобино пишет в следующих выражениях:

«Было мало сеньоров, которые в первой лихорадке проповедей искали бы крест полегче; но в дальнейшем хорошо видно, кому это оказалось в тягость. Чтобы побороть это отвращение им разрешали выкупить их обет отправиться на борьбу с неверными… Самая большая и первая экспедиция этих крестоносцев состояла в резне евреев, которые не были виноваты в тех несчастьях, от которых сарацины заставляют страдать христиан Востока. Жители Бретани, Анжу, Пуатье, Испании и Англии оказались замешаны в этой жестокой экспедиции 1236 года…»

После завершения эпохи крестовых походов во главе с крупными сеньорами массовые убийства евреев происходили, в основном, в ходе последних вспышек народного мистицизма, имевших место на фоне социального кризиса начала XIV века: широкомасштабные народные волнения в Германии во время сорвавшегося крестового похода 1309 года и резня в Кельне, в Нидерландах, в Брабанте; крестовый поход «пастушков» на юге Франции в 1320 году и массовые убийства в Бордо, Тулузе и Альби.

Основные контуры этой драмы оставались неизменными: грабежи, обезумевшие от ужаса беглецы, неспособность сильных мира сего защитить евреев в час, когда «толпы, безутешные в оскорблении, нанесенном живому Богу, рвались их уничтожить», взятие штурмом укрытий и замков, коллективные самоубийства. Постоянные страдания очень плохо располагали к тому, чтобы возбуждать в сердцах евреев, которых с точки зрения богословия было столь важно обратить в христианство, любовь к Иисусу Христу. Но прежде чем перейти к обсуждению становящейся все более жесткой реакции евреев, сначала необходимо рассмотреть, как сказались эти события на отношении христиан к евреям.


Первые серьезные преследования евреев и христианское общественное мнение


Как мы уже говорили, упоминания евреев, столь редкие в предыдущие века, становятся гораздо более частыми, начиная со времени первого крестового похода. Так, только о резне 1096 года мы располагаем примерно дюжиной свидетельств разных хронистов. Разумеется, речь идет о свидетельствах священнослужителей, т. е. интеллектуалов той эпохи. О том, что думали бароны и простонародье, мы можем только гадать. Но нельзя забывать, что нашими сведениями мы обязаны именно тем людям, которые формировали общественное мнение своей эпохи. Попробуем оценить, какое впечатление произвели на них эти события.

Вот, например, анонимный хронист, который в своем монастыре в Праге ведет своего рода дневник, в нескольких словах рассказывая о том, что по его мнению явилось наиболее заметным событием года. В1094 году это была смена династии: король Вратислав умер, и его трон унаследовал Бржетислав. В 1095 году это было рукоположение епископа Косьмы. А в 1096 году – избиение евреев: «Была резня, и евреи были крещены», – лаконично замечает он. (Что же касается собственно крестового похода, то о нем даже не упоминается.) Это значит, что речь идет о событии, которое сильно поразило воображение некоторых его современников.

Если нас интересует, что именно они думали по этому поводу, то одни говорят об этом в невозмутимой и безразличной манере, «объективно» излагая факты, как сказали бы мы на современном языке. Таковы наш хронист из Праги или автор анналов из Вюрцбурга в Баварии, который сообщает следующее:

«Бесчисленная толпа, представляющая все земли и все народы, шла на Иерусалим с оружием в руках и заставляла евреев принимать крещение, убивая во множестве всех тех, кто отказывался от этого. Недалеко от Майнца 1014 евреев, мужчин, женщин и детей, были убиты, а большинство домов сожжены…», и т. д.

Другие не скрывают своего удовлетворения. Так, монах Бернхольд в следующих выражениях говорит о евреях Вормса:

«Пока крестоносцы ожидали снаружи их ответа, евреи, искушаемые дьяволом и находившиеся под воздействием своего собственного ожесточения, совершили самоубийство в резиденции епископа».

А вот что пишет хронист Фруитольф:

«В городах, через которые они проходили, они [крестоносцы] убивали или заставляли креститься уцелевших к этому моменту нечестивых евреев, поистине являющихся врагами, которых церковь терпит в своем лоне. Среди них было и известное число тех, кто вернулся к иудаизму подобно собакам, возвращающимся к своей блевотине…»

Но были и такие, кто достаточно энергично осуждал убийства. «Разумеется, может показаться удивительным, что в один и тот же день одинаковые убийства, вдохновленные одной и той же мистической лихорадкой, могли произойти во многих различных местах»,- таков комментарий монаха Хугона. «Это произошло вопреки возражениям духовенства, вопреки приговору многих священнослужителей к отлучению от церкви, а также вопреки угрозам многих князей». Здесь осуждение имеет много оттенков. Гораздо более резко оно выражено у одного саксонского анонимного хрониста:

«…враг рода человеческого не замедлил смешать плевелы с зерном, вызвать ложных пророков и вовлечь в армию Христа фальшивых братьев и распутных женщин. Своим двуличием, своей ложью, своим безбожным распутством они смущали армию Господа (…) Они полагали необходимым отомстить за Христа язычникам и евреям. Поэтому они убили 900 евреев в городе Майнце, не пощадив женщин и детей (…); вызывало жалость зрелище огромных многочисленных нагромождений трупов, которые вывозили из города Майнца на телегах….»

Мы уже видели, что возмущение Альберта Аахенского было еще сильней. Он считал, что провал «народного крестового похода» был вызван божественным наказанием, и видел здесь справедливое возмездие за бесчинства, совершенные попутно. В целом можно сказать, что крестоносцы были очень далеки от того, чтобы всегда вызывать хорошее отношение у авторов наших хроник. Их неугомонность и их грабежи обычно смущали этих мирных церковников. Так, Эмихо из Лейзингена, немецкий барон, который был организатором основных массовых убийств, оказался объектом особенно резкого осуждения.

Итак, по-видимому, вначале общественное мнение было смущено и разделено. Но можно допустить, что те события, о которых мы только что говорили, вызвали новую вспышку враждебности по отношению к евреям. Этот феномен, с которым мы еще много раз встретимся на протяжении нашего исследования, легко объясним. Как правило, убийцы с еще большей ненавистью относятся к своим жертвам. Простые свидетели говорят себе, что должны быть достаточно веские причины для этих убийств. Наконец, крупные и мелкие грабители и все, кто извлекал из этого выгоду, опасались возвращения спасшихся бегством. С этой точки зрения резня 1096 года стала отправным пунктом для постоянного ухудшения положения евреев. К тому же другая цепь причин и следствий, также связанная с крестовыми походами, действовала в том же направлении: открытие европейцами пути на Восток, постепенное наступление итальянцев на позиции евреев, как прирожденных торговцев, и подъем буржуазии в городах, переживавших период расцвета, – все это имело аналогичный эффект.

Мы в дальнейшем еще вернемся к этому фундаментальному аспекту нашей проблемы. Но в настоящий момент ограничимся рассмотрением того, каким образом эта эволюция начинает отражаться в общественном мнении той эпохи.

Как раз в это время вообще начинает складываться общественное мнение: на протяжении XII века появляются национальные литературы во Франции и Германии. Создаваемые на народном языке, они адресованы гораздо более широкой аудитории, чем прежний ограниченный круг читателей из среды духовенства. Что касается произведений религиозной направленности, то евреи фигурируют там достаточно часто, но отношение к ним еще далеко не однозначное. Так, имеется достаточно описаний «чудес», связанных с обращением евреев в христианство; об упорствующих в нежелании принять христианство пишут с ненавистью, например, Готье де Куанси:


«Все евреи, в чем нет сомнений, Большие звери, чем сами звери.

Их все ненавидят, и я ненавижу,

И Бог ненавидит их,

И весь мир должен ненавидеть их».


Напротив, еврейского ребенка, которому в дальнейшем суждено познать милость Господа, тот же автор описывает в следующих выражениях:


«[он] умнее и прекраснее всех остальных евреев.

Он улыбался христианским детям

И играл с ними «вперед и назад»,

Без еврея они не смогли бы так».


Итак, еврейский мальчик играет с христианскими детьми, несмотря на недовольство своего отца. Его отец – стеклодув из Буржа. Все эти мелкие детали дают некоторое представление о социальном положении евреев в конце XII века и об их отношениях с христианами.

Жену богатого еврея, которая в дальнейшем примет христианство, нам представляют как «женщину с сильным характером и склонную к милосердию».

Подобные мотивы обнаруживаются и в «Чудесном диалоге», принадлежащем перу немецкого автора Цезария Гейстербахского в 1219 году. Маленькая девочка, еврейка из Лувена, принимает крещение и поступает в монастырь. С помощью интриг и подкупа ее отец добивается от епископа Льежа решения, предписывающего матери-настоятельнице вернуть ему девочку, поскольку она несовершеннолетняя. Этим делом заинтересовался герцог, который обеспечил вмешательство папы, чтобы добиться торжества доброго дела. Некоторые детали этой истории, возможно, являются подлинными. Того, кто читает это повествование, не могут не поразить любопытные рассуждения, которые автор вкладывает в уста маленькой девочки, едва достигшей пятилетнего возраста. В самом деле, ребенок удивляется: как получилось, что евреи и христиане носят разные имена, хотя они говорят на одном языке и одеты в одинаковые одежды? Мы располагаем здесь еще одним подтверждением той «ассимиляции» евреев, которая еще существовала в XII – XIV веках.

И пока дело обстояло таким образом, евреи казались легко «исправимыми», чем и вызвана распространившаяся в эту эпоху мода на «диспуты» в лицах, в конце которых еврей позволяет убедить себя и обращается в христианство. Некоторые из этих «диспутов» написаны на народном языке. Так, некий еврей провозглашает:

«Мы разочарованы слишком долгим ожиданием. Долгое ожидание нам мешало, Тот, кого мы ждали уже пришел. Мессия пришел. Я хочу креститься И уйти, покинуть мою дурную секту».

В драме XII века на латинском языке некий еврей прибегает к помощи христианского святого, чтобы сохранить свои сокровища. Он использует образ святого Николая как стража сокровищ. Сокровища оказываются украденными, но святой Николай возвращает их ему, и еврей обращается в христианство. В другой латинской драме той эпохи, написанной по всей вероятности в Австрии, описывается приход Антихриста. После того, как Антихрист подчинил себе весь мир, одна только Синагога продолжает борьбу! Но подобная дань уважения является единственной в своем роде.

Вся эта литература доступна только части христианского мира, и пока еще весьма ограниченной части. Однако начинают воздвигаться большие соборы, созданные верой и любовью, они одновременно служат религиозными и социальными энциклопедиями, понятными всем верующим. На фронтонах соборов со всем возможным реализмом представлена история распятия; показывается также противостояние между Синагогой, представленной в виде униженной вдовы с завязанными глазами, и Церковью, олицетворяемой воинственной и ослепительной девственницей…

Такова была почва, на которой через полстолетия после I крестового похода взойдут ростки точных и конкретных антиеврейских жалоб и претензий. Мы видели в предыдущей главе, как их убивали; посмотрим теперь, как их обвиняли в убийствах.


Ритуальное убийство


Обвинения в убийствах, совершенных в магических и колдовских целях, распространены во всех странах и на всех широтах. Так, в Китае, начиная с XIX века, христианские миссионеры обвинялись в том, что они воровали детей и вырывали у них сердце или глаза для изготовления амулетов и лекарств. В Индокитае население приписывало это преступление секте шетти. На Мадагаскаре во времена Галлиени (французский генерал-губернатор Мадагаскара в 1896- 1905 годах,- прим. ред.) аналогичные подозрения относились на счет агентов французского правительства. В античные времена подобные упреки высказывались греками в адрес евреев, римлянами в адрес первых христиан, христианами в адрес гностиков, монтанистов и других сектантов. Понятно, что здесь речь идет о почти всеобщей теме, о настоящем архетипе, который проявляется в тех случаях, когда общество сталкивается с чужестранцами, вызывающими смущение и презрение.

Следует полагать, что сперва христианское общество не питало враждебности к евреям, поскольку никаких следов подобных обвинений в их адрес не обнаруживается вплоть до XII века. Можно также предположить, что эта враждебность возникла под воздействием страстей, разожженных крестовыми походами. Так, между 1141 и 1150 годом это обвинение спонтанно возникло в трех разных местах и в трех разных формах, которые в различных комбинациях породили бесконечные варианты и обозначили перспективу антиеврейских преследований вплоть до нашего времени.

В самом деле, эта тема после длительной эволюции приняла свою окончательную форму – убийство христианского ребенка, для смешивания его крови с опресноками. Вначале речь шла о ритуалах, связанных с христианской, а не еврейской пасхой. Добытая таким образом кровь (речь также могла идти о сердце или о печени) предназначалась для магических целей, столь же ужасных, сколь и разнообразных. Преобладала здесь идея мести, смешанная с видениями сатанинской фармакопеи. Главным образом имелось в виду воспроизведение убийства Христа (во плоти или через посредство его изображения). Каноник Томас де Кантимпре даже удивлялся невежеству евреев: чтобы положить конец их мукам только кровь настоящего Христа могла им хоть как-то помочь, поэтому совершенно бесполезными были их ежегодные покушения на несчастных христиан. Эта тема быстро соединилась с верой в тайное и загадочное еврейское общество, конклав мудрецов, заседающих где-то s отдаленных краях и определяющих с помощью жребия место, где должно осуществиться жертвоприношение, а также его исполнителя. Так, уже в XII веке начал складываться миф о мудрецах Сиона.

Как мы видели, первое дело о ритуальном убийстве возникло в 1144 году в Англии. Тело юного подмастерья было обнаружено накануне Святой пятницы в лесу около Норвича. Распространился слух, что мальчик был убит евреями в насмешку над Страстями Спасителя. Обвинители уточняли, что убийство было запланировано заранее; якобы на совещании раввинов в Нарбонне местом ежегодного жертвоприношения был избран Норвич. Власти не проявили доверия к этому обвинению, и городской шериф принял меры для защиты евреев. Однако произошли беспорядки, и один из влиятельных евреев города был убит разорившимся рыцарем, который по случайному совпадению оказался должником убитого. В результате этой истории возник местный культ; на протяжении многих веков мощи святого Уильяма были объектом паломничества.

Таким образом, мы с самого начала обнаруживаем некоторые основные элементы, которые будут характеризовать дела такого рода на протяжении столетий. Необходимо сюда добавить еще один элемент, с которым мы также неоднократно столкнемся: один из главных обвинителей, монах Теобальд из Кембриджа, был евреем-вероотступником, лишь недавно крестившимся. Похоже, что именно он сообщил все невероятные подробности о мотивах преступления и о том, как оно было совершено.

Следующее дело выглядит гораздо более примитивным. В1147 году в Германии, в Вюрцбурге, во время провозглашения II крестового похода в водах Майна было обнаружено тело некоего христианина; тотчас же городские евреи были обвинены в убийстве, начались гонения, и несколько человек было убито. Напротив, обвинение, возникшее тремя годами позже, было порождено гораздо более изощренной фантазией. Речь здесь идет о теме осквернения святых даров. По сути речь идет о достаточно старом мотиве – он присутствует уже у Григория Турского – но который всегда трактовался как легендарный рассказ о событиях, случившихся где-то далеко на Востоке, в Бейруте или Антиохии. Здесь в первый раз нам сообщают эти факты, как происходившие где-то совсем близко, на глазах у рассказчика; в каком-то смысле это уже «совсем другая история»: так оскверненная просфора превращается в труп маленького ребенка… Но дадим слово хронисту из Льежа Жану Замаасскому, который уверяет нас, что в 1150 году произошло следующее чудо:

«В этом году случилось так, что в Кельне сын одного еврея, принявший христианство, в день Пасхи пошел в церковь, чтобы причаститься телу Господню вместе с остальными. Он положил облатку в рот и в спешке понес ее домой; но когда он вернулся из церкви, он испугался и в голове у него помутилось; он вырыл яму в земле и похоронил там облатку; но пришел священник, раскопал яму и обнаружил там останки ребенка, которые он хотел отнести в церковь; тут с неба спустился яркий свет, ребенок был взят из рук священника и вознесен на небо».

Хронист ничего не говорит о том, состоялся ли по этому поводу суд и какова была участь осквернителя. Основные элементы этой истории также присутствуют начиная с середины XII века: акт святотатства, совершенный евреем, который поэтому является двойным ренегатом, превращение облатки в живую плоть, а в завершение одно из тех чудес, которые были столь нужны церкви. Но следует задать вопрос, почему обвинение в двух своих основных вариантах появляется именно в эту эпоху? Была ли эта старинная выдумка принесена в Европу крестоносцами, возвращавшимися с Востока? Всплыла ли она вновь на поверхность в результате религиозного неистовства, выполняя роль удобной отдушины подобно обвинению, которое должник вынашивает против своего кредитора? Возникла ли она спонтанно в среде низшего духовенства или монахов-проповедников, в чьих страстных проповедях содержались подробные и кровавые, воспоминания о страданиях Христа и мартирологе святых? Эти проповеди сеяли волнения и угрызения совести, от которых расстроенное сознание стремилось избавиться, «проецируя» их на евреев. Было ли какое-то невыразимое родство между пасхальным агнцем и козлом отпущения? Нет никакого сомнения, что речь шла о смутном комплексе преступления, вины и искупления – но нет ничего более темного, чем процесс рождения мифа.

По крайней мере распространение именно этого мифа и его последствия хорошо известны. По-видимому, сначала дела о ритуальных убийствах были достаточны редки. Хроники сообщают о нескольких случаях в Англии в конце столетия; тогда же эта выдумка достигает континента: в 1171 году в Блуа после процесса, проведенного по всей форме, тридцать восемь евреев нашли свою смерть на костре; в 1191 году в Брей-сюр-Сен число жертв достигло сотни. Но в следующем столетии эта клевета стала распространяться с особенно большой скоростью, на этот раз преимущественно в Германии, где один только 1236 год оказался отмеченным многими кровавыми делами подобного рода. Беспорядки достигли такого масштаба, что император Фридрих II начал беспокоиться по этому поводу и назначил комиссию из высокопоставленных сановников, чтобы раз и навсегда установить, есть ли хоть гран истины в этих ужасных обвинениях в использовании человеческой крови. Князья и прелаты не смогли прийти к согласию, настолько сложным казался им этот вопрос. В качестве просвещенного монарха император обратился тогда к лучшим специалистам, т. е. к обращенным в христианство евреям, которые «исповедуя ранее иудаизм и обратившись в христианскую веру, как противники иудеев, не смогли бы ничего скрыть из того, что они знают против них из книг Моисеевых …» Император собрал этих экспертов изо всех городов Империи и даже попросил «всех королей Запада» послать их ему; он держал этих специалистов при своем дворе «продолжительное время», чтобы они имели возможность «добросовестно установить истину».

Мнение ученой комиссии было категорическим: нет ничего ни в еврейской Библии, ни в «еврейских предписаниях, называемых Талмудом», из чего можно было бы заключить, что евреи «жаждут человеческой крови». Напротив, их законы категорически запрещали им ее использовать. В результате, в июле 1236 года император издал «Золотую буллу», в которой он постарался раз и навсегда очистить евреев от ужасного обвинения.

Но эта попытка провалилась: выдумка пустила уже слишком глубокие корни. Еще через десять лет этим вопросом даже занялась папская канцелярия: в 1247 году папа Иннокентий III выпустил первую буллу по этому поводу, за которой на протяжении столетий последует много других. Вот красноречивый отрывок из буллы 1247 года:

«Хотя Священное Писание учит евреев: «Не убивай», и запрещает им на Пасху прикасаться к убоине, их ложно обвиняют в том, что на Пасху они разделяют между собой сердце убитого ребенка, утверждая, что это предписывают им их законы, тогда как на самом деле законы это строго запрещают. Если где-то обнаружат труп, то убийство злостно приписывают евреям. Их подвергают преследованиям, используя в качестве предлога эти выдумки или другие, подобные им, и вопреки привилегиям, дарованным им апостолическим Святым Престолом, без суда и следствия, попирая правосудие, у них отнимают все их имущество, их морят голодом, берут под стражу, пытают, так что их судьба оказывается еще хуже, чем жизнь их предков в Египте…»

Все эти усилия оставались безрезультатными, и отныне дела о ритуальных убийствах и об осквернении просфор постепенно заменят крестовые походы в качестве предлога для массовых убийств, как например, дело об окровавленной просфоре в Реттингене, о чем речь пойдет ниже. Из другой папской буллы, датированной 1273 годом, следует, что в это время возник чудовищный промысел: профессиональные шантажисты прятали своих детей, а затем обвиняли евреев в их похищении. Это давало возможность в зависимости от ситуации или врываться в дома евреев и грабить их силой, или заняться не менее выгодным шантажом. Наряду с непосредственными результатами подобных дел следует учитывать и их отдаленные последствия. В самом деле, некоторые из этих дел глубоко проникли в народное воображение и породили настоящие культы, пронося таким образом через поколения свою кровавую тему.

В местах, где якобы были совершены эти злодеяния, появлялись сообщения о чудесах, имели место канонизации, на протяжении веков совершались паломничества. Все это давало широкие возможности для проявления наивной и чистой веры толпы. Так, дело об осквернении просфоры возникло в Брюсселе в 1370 году, и два десятка евреев были сожжены, а другие изгнаны. Две часовни были сооружены в следующем столетии в память об этом событии. Богослужения по этому случаю в конечном итоге привели к возникновению главного религиозного праздника Брюсселя, которой отмечается с большой пышностью и в наши дни каждое третье воскресенье июля. Этому посвящена и обильная религиозная литература.

Дело о ритуальном убийстве в Тренто, в Тироле, было организовано в 1473 году, девять евреев были арестованы, подвергнуты допросу и после долгих пыток признали все, чего от них добивались, а именно убийство маленького мальчика по имени Симон. Попытки папы вмешаться в это дело оказались безрезультатными, и все они были казнены. Подкрепленная «добровольными признаниями» жертв, клевета распространилась с молниеносной скоростью, о чем свидетельствует целый ряд подобных случаев, произошедших в Австрии и Италии в тот же период. Каждый раз дело заканчивалось аутодафе и изгнаниями. Что же касается места, где началась вся эта история, то туда начали стекаться паломники, там была построена мемориальная часовня; чудеса и исцеления, происходившие на могиле маленького Симона, привели к тому, что в 1582 году он был причислен к лику блаженных, хотя Рим так никогда и не согласился с обвинением евреев в этом убийстве.

Дело в Эндингене, в Баварии, замечательно тем, что убийство произошло в 1462 году, а обвинение было выдвинуто только в 1470. Это дело послужило источником для «Endinger Judenspiel» («Еврейское театральное действие в Эндингене»), одной из самых знаменитых пьес народного немецкого театра эпохи Возрождения. Еще более ощутимыми оказались последствия дела в Берне, откуда евреи были изгнаны в 1294 году под предлогом исчезновения маленького мальчика. Этот инцидент породил легенду, оказавшуюся достаточно стойкой для того, чтобы двести пятьдесят лет спустя в центре города был воздвигнут монумент «Kinderfressenbrunnen» («колодец пожирателя детей»), местная достопримечательность, которую и по сей день могут созерцать туристы.

Подобные примеры можно приводить в очень большом количестве: усердные хронисты насчитали более сотни дел об осквернении просфоры и более ста пятидесяти судебных процессов о «ритуальных убийствах»; разумеется, число случаев этого рода, о которых нам ничего не известно, должно быть во много раз больше.

Преступления, приписываемые евреям, регулярно оказывались в центре внимания в общей атмосфере религиозного рвения, так что само это повторение способствовало еще более прочному утверждению легенды и питало ее патетическими напоминаниями. Одно это может объяснить тот факт, что целый ряд дел о ритуальных убийствах возникнет в XIX веке и что даже в наши дни еще можно встретить фанатиков, которые продолжают в них верить.


Круглый знак и дело о Талмуде


После знакомства с мрачными легендами, зарождавшимися в глубинах народного воображения, против которых, как мы видели, боролись церковные власти, перейдем к двум нововведениям, возникшим в XIII веке по инициативе самих этих властей и в свою очередь породившим новые и весьма устойчивые легенды. Речь идет о необходимости ввести отличительные знаки для евреев и о категорическом осуждении их священных книг.

Решение по первому из этих вопросов было принято на IV Латеранском соборе в 1215 году, на котором могущество папы достигло своего апогея. В течение трех недель около тысячи пятисот прелатов, собравшихся из всех пределов христианского мира, подтверждали своими подписями высшие постановления, принятые Иннокентием III. Некоторые из них, утвержденные на последнем заседании собора, касаются евреев. Вот отрывок из этих постановлений:

«В странах, где христиане не отличаются по своей одежде от евреев и сарацинов, имеют место связи между христианами и евреями или сарацинами, или наоборот. Чтобы подобные безобразия не могли более оправдываться неведением, решено, чтобы отныне евреи обоих полов отличались своей одеждой от других народов, что кстати предписано им Моисеем. Они не должны показываться на публике во время Святой недели, поскольку некоторые из них надевают в эти дни свои лучшие наряды и насмехаются над одетыми в траур христианами. Нарушители будут должным образом наказаны светскими властями, чтобы они не осмеливались более глумиться над Христом в присутствии христиан».

Можно констатировать, что это решение было вызвано тем равноправием, которое еще существовало в XIII веке между евреями и христианами, «говорившими на одном языке и носившими одинаковые одежды», как это уже сообщил нам Цезарий Гейстербахский. Очевидно также, что Латеранский собор ограничился тем, что сформулировал общие принципы дискриминации в одежде, положившись в остальном на светские власти, которые и должны были определить, в чем именно должно было заключаться это различие. Это решение касалось не только одних евреев: в цитированном тексте упоминаются сарацины; затем к ним будут добавлены еретики, за которыми последуют прокаженные, публичные женщины и другие презираемые социальные группы.

Способы применения этих мер существенно варьировались в разных странах. Как старшая дочь церкви, Франция подчинилась этим решениям быстрее всех, к тому же Альбигойский крестовый поход усилил в эту эпоху бдительность по отношению ко всевозможным нечестивцам. Похоже, что именно во Франции в подражание старинному мусульманскому обычаю (ср. выше правила поведения зимми) возникла идея выразить это различие с помощью специального знака на одежде. С самого начала этот знак был круглой формы, откуда его название кружок (la rouelle), a желтый цвет станет обязательным цветом этого знака. Так, становится совершенно очевидным намерение сделать эту дискриминацию возможно более унизительной. Совершенно ясно, что евреи приложили все возможные усилия, чтобы уклониться от этой меры, которая выставляла их на осмеяние и преследование толпы.

С 1215 по 1370 год в одной только Франции двенадцать соборов и девять королевских ордонансов предписывали строгое соблюдение этого правила под угрозой крупных штрафов или телесных наказаний. Предприимчивый Филипп Красивый даже превратил это в источник дохода: знаки стали продаваться, а их торговля отдавалась на откуп. Доход от этой торговли составил в 1297 году пятьдесят турских фунтов (старинная денежная единица, составлявшая 20 су,- прим. ред.), полученных от евреев в Париже, и сто – в Шампани. Когда в 1361 году король Иоанн Добрый призвал евреев во Францию, он распорядился, чтобы впредь цвет знака был наполовину красным, наполовину белым. Без сомнения евреи потребовали изменения цвета, когда они обсуждали условия своего возвращения. К тому же они были освобождены от ношения знака, пока они находились в пути. Это доказывает, что власти прекрасно осознавали опасность, которой подвергались носители знака.

В Германии сначала использовались особые головные уборы, а не специальные знаки. Эта мера потребовала больше времени для внедрения, как это следует из решений Венского собора 1267 года, в которых высказывается сожаление по поводу того, что ношение предписанных конических головных уборов плохо соблюдается евреями. В многочисленных текстах XIV и XV веков речь по-прежнему идет о шляпах желтого и красного цвета, только в последующие столетия они будут заменяться круглыми знаками на одежде.

Для евреев в Польше это был также головной убор с заостренным верхом, но на этот раз зеленого цвета; в Англии – две ленты Стерни, пришитые на груди, иногда имитирующие образ скрижалей Закона. Но в Италии и Испании для евреев предусматривались круглые знаки, кстати чаще всего эта мера оставалась там чисто теоретической. Напротив, интересно отметить, что в 1435 году король Альфонс специальным эдиктом предписывал евреям Сицилии иметь кружок не только у себя на груди, но и на их лавках.

То значение, какое имели в глазах христиан эти позорные знаки, ясно видно на примере еретиков. Вместо круглого знака они должны были иметь два креста, вышитых на груди. Эта мера рассматривалась инквизицией, так же как и простыми людьми в качестве самого позорного покаяния, какое только может быть. Наряду с поркой она относилась к третьей степени в каноническом перечне наказаний после благочестивых дел и штрафов, а более серьезными считались только «высшие наказания» – тюрьма или костер. Но после примирения с церковью преступники больше не должны были носить свои знаки, тогда как еврей мог добиться этого только ценой обращения в христианство.

Последствия этого положения вещей не заставили себя долго ждать. Вскоре позорное пятно, будь то кружок или шляпа, стало необходимым атрибутом еврея. Начиная с XIV века артисты и художники-миниатюристы изображают евреев только с этими знаками, даже если речь идет о библейских евреях и о патриархах. В результате поразительного взаимопроникновения этот подход распространяется и среди евреев. Так, некоторые еврейские манускрипты XIV и XV веков представляют Авраама, Иакова и Моисея в таком же виде.

Этот бросающийся в глаза знак, который отныне неразрывно связан с обрезанными, запечатлел в умах идею, что еврей – это человек с иной внешностью, коренным образом отличающейся от других. Подобное отношение естественным образом способствовало возникновению всевозможных легенд и мистерий, о которых речь пойдет ниже и из которых будет сделан вывод, что еврей – это существо, которое физически, телесно отличается от других людей и принадлежит к какому-то другому миру, чем мир рода человеческого.


*****


Как известно, дискуссии между евреями и христианами о сравнительных достоинствах их религий были в большой моде с самых первых веков существования христианства. Этому была посвящена обширная патристическая литература. В средневековой Европе эти споры возобновились, причем они часто происходили в атмосфере поразительной искренности и сердечности вплоть до того времени, пока не распространился новый миф, суть которого состояла в том, что еврейские книги тайно учат ненависти и злодействам, что нанесло смертельный удар этим дебатам.

Борьба с альбигойцами и вальденсами привела к учреждению специальных организаций – инквизиции и ордена доминиканцев – на которые специально была возложена задача искоренения ересей. Но если функция создает орган, то в свою очередь орган создает и воспроизводит функцию: инквизитор повсюду должен выискивать святотатство. И эти специальные корпорации не могли не проявлять интерес к неверным вообще и к евреям и их учениям в первую очередь. К тому же непосредственный повод для этого, видимо, предоставили сами евреи, по крайней мере некоторые.

Помимо всего остального в начале XIII века стражи христианской ортодоксии были сильно заняты проблемой влияния идей Аристотеля, которые через посредство арабских и еврейских переводчиков начали проникать в Европу. В 1210 и 1215 годах папская канцелярия запретила изучение «Физики» и «Метафизики» Аристотеля; в 1228 году Григорий IX категорически запрещает «осквернять божественное Слово соприкосновением с выдумками философов». Ужас некоторых еврейских богословов перед новыми рационалистическими тенденциями, главным представителем которых в иудаизме был Маймонид, оказался еще сильнее, и они предавали «маймонистов» всяческим поруганиям. Не обладая никакой собственной центральной властью, способной принять принудительные меры, но поддерживая хорошие отношения с богословами инквизиции, именно к ним обращались некоторые французские раввины с просьбой взять на себя охрану чистоты еврейской религии. По некоторым сообщениям двое из этих раввинов, Соломон бен Авраам и Жонас Жеронди обратились к доминиканцам Монпелье со следующим предложением: «Почему вы не обращаете внимания на наших еретиков и на наших безбожников, совращенных учением Моисея из Египта (т. е. Моисея Маймонида), автора богохульных книг? Раз вы искореняете ваши ереси, уничтожайте также и наши, прикажите сжечь вредные книги». Инквизиторы не заставили долго себя уговаривать: начались обыски, и в 1234 году состоялись торжественные аутодафе трудов Маймонида как в Монпелье, так и в Париже.

Похоже, что именно таким образом пробудился интерес инквизиции к содержанию Талмуда. Этот огромный и трудно доступный трактат имеет крайне разнообразное содержание. Можно констатировать парадоксальную вещь – именно последователи Маймонида рекомендовали проводить различие между двумя его частями: имеющей догматическое значение Галахой, или собственно Законом, и Агадой, насыщенным собранием преданий и нравоучительных историй, моральных поучений и медицинских рецептов. В то же время ортодоксы с одинаковым благоговением склонялись перед каждым словом и каждой запятой талмудического текста.

Несколькими годами позже, в то самое время, когда уже упомянутые нами еврейские эксперты, собранные Фридрихом II, очищали иудаизм от обвинений в ритуальных убийствах, некий обращенный в христианство иудей предпринял акцию совершенно противоположной направленности. Член доминиканского братства из Ла-Рошели вероотступник Никола Донэн прибыл в Рим, чтобы убедить папу Григория IX в том, что Талмуд – это аморальная и оскорбительная для христиан книга. Папа обратился к королям Франции, Англии, Кастилии и Арагона, а также ко многим епископам с повелением провести расследование, чтобы установить обоснованность обвинений. Только Людовик Святой дал ход этому делу: по всей Франции были конфискованы экземпляры Талмуда, и в 1240 году в Париже открылся большой публичный диспут, в котором среди других приняли участие с христианской стороны канцлер Сорбонны Эдес де Шатору и Никола Донэн, а с еврейской стороны Иехиель из Парижа и Моисей из Куси. В нашем распоряжении имеются документальные отчеты о диспуте, как на латыни, так и на еврейском. Рассмотренные проблемы были объединены в тридцать пять пунктов, например: правда ли, что в I веке, после взятия Иерусалима раввин Шимон бар Йохаи провозгласил: «Убейте даже лучшего из гоев»? Что на самом деле означает понятие «гой»? Правда ли, что гой, который соблюдает субботу или занимается изучением Закона, согласно Талмуду заслуживает смерти? Что Иисус был незаконнорожденным; что он якобы был приговорен в аду к мучениям в кипящей грязи? Что после разрушения Храма Бог располагает в мире лишь пространством в четыре квадратных локтя; что в раю Левиафан будет подан к столу праведников? Таковы были некоторые из вопросов, по которым развернулся диспут. Честные и стойкие раввины смело вели дискуссию: на цитаты своих противников они отвечали другими цитатами, поскольку в любом сборнике, в котором собрана мудрость народов, для каждого изречения из Агады можно найти прямо противоположное высказывание (Более того, необходимо всегда принимать во внимание весьма специфический стиль, характерный для Агады. Примерно в то же время, когда Шимон бар Йохаи восклицал: «Убейте даже лучшего из гоев!», другой знаток Закона раби Элиазар резко обрушился на непросвещенных евреев (ам-га-арец – народ земли) в выражениях, которые Агада передает следующим образом:

«P. Элиазар сказал: «Разрешается поразить того, кто относится к ам-га-арец, даже в Судный день, даже если этот день приходится на субботу». Его ученики сказали ему: «Учитель, говори «убить», вместо «поразить». Но он ответил: «Требуется благословение, чтобы убить, но в нем нет необходимости, чтобы поразить». (Песахим, 49).). Раввины обращали внимание аудитории на многочисленные заповеди, предписывающие проявлять равное милосердие по отношению к евреям и неевреям, быть безукоризненно честными по отношению к чужестранцам, т. е. на заповеди, гораздо лучше отвечающие духу Талмуда.

Но исход поединка, в котором как обвинители, так и судьи были сторонниками победоносного Христа, разумеется, оказался предрешенным. Талмуд был осужден, и все его экземпляры торжественно сожжены, подобно сожжению восемью годами ранее произведений Маймонида, один из врагов которого, тот самый Жонас Жеронди, о котором мы упоминали выше, наложил на себя суровое покаяние и бродил от одной еврейской общины к другой, провозглашая в синагогах: «Маймонид прав, и учение его верно: мы были лжецами!»

Напрасно евреи пытались реабилитировать свои священные тексты. Через несколько лет Иннокентий IV согласился пересмотреть приговор. Но вторая комиссия под председательством Альберта Великого лишь подтвердила его. В следующем году знаменитый доминиканец отправился читать лекции в Кельн, где он, по всей видимости, вызвал новые шумные приговоры, и эта активность, вышедшая за узкие рамки профессионального богословия, возбуждала общественное мнение против евреев. Отклики этих событий можно обнаружить у некоторых немецких трубадуров того временя. Так, Конрад из Вюрцбурга писал в 1268 году:

«Пусть несчастья обрушатся на головы евреев, подлых, скрытных злых; у них нет средств, чтобы спастись от мук ада. Талмуд лишил их разума и чести».

У анонимного автора того же времени читаем:


«Они низко пали,

Ибо Гамлиэль обучал их

Еретическому Талмуду,

Чьи ложные истины

Закрывают им подлинную веру».


Во Франции популярный «Спор святой церкви и синагоги» менестреля Клопэна, датируемый той же эпохой, видимо, является непосредственным отражением великого диспута 1240 года.

Таким образом, сложился особенно живучий миф, адресованный самой широкой аудитории, где евреи представлены уже не как отравители плоти, но как отравители духа. В XIX и XX веках антисемитские агитаторы максимально использовали этот миф.


*****


Впрочем, между этими двумя вариантами нет четкой границы, подобно тому, как в сознании той эпохи не было ясного различия между спасением тела и спасением души. Поэтому вполне понятно, что оба эти аспекта смешивались в той странной и значительной роли, которую играли на всем протяжении средних веков еврейские врачи. Их почитали и боялись как могущественных колдунов, которым приписывают самые ужасные преступления и чьей помощи домогаются с исключительной настойчивостью. Мы еще вернемся к этому в дальнейшем. А теперь рассмотрим, какие новые формы приобрела внутренняя жизнь и организация еврейских общин в эпоху крестовых походов. Эти общины не могли не ощутить двойного воздействия преследований, которым подвергались евреи, и странных идей, которые стали распространяться по их поводу. Они сумеют приноровиться к этому с помощью постепенной адаптации, каковая вызовет неизбежный ответный удар, породив еще более фантастические измышления, которые утвердятся в лоне христианского мира в последующие века.


III. ПОВЕДЕНИЕ ЕВРЕЕВ


Массовые убийства 1096 года произвели на их свидетелей сильное впечатление. Можно без труда себе представить, какой шок испытали сами евреи. Как правило, в подобных ситуациях у жертв оказывается самая хорошая память. В самом деле, перенесенные гонения наложили неизгладимый отпечаток на судьбы евреев, оставив постоянную отметку в их мировоззрении. В результате усиливается сегрегация евреев, ограничивающая их особые экономические функции. Эта эволюция, в свою очередь, вписалась в рамки великих социальных трансформаций, которые характеризовали эру крестовых походов, так что вначале необходимо рассмотреть эти фундаментальные проблемы.


От торговли к ростовщичеству


Мы уже видели, что в каролингской Европе евреи занимали ведущие позиции в коммерции и что, в особенности, они были единственными торговцами, поддерживавшими контакты с Востоком. Конечно, торговля была не единственным их занятием: если в редких текстах, дошедших до нас от этого времени, речь идет преимущественно о еврейских коммерсантах, то причина этого в том, что простые ремесленники и чиновники не имели возможности оставить о себе заметные следы в документах. С другой стороны, евреи не могли долгое время сохранять монополию на международную торговлю. Начиная с X века венецианцы, византийцы, а затем ломбардцы появляются на ярмарках Шампани и Фландрии. К тому же в крайне слаборазвитой экономике той эпохи с абсолютным преобладанием натурального хозяйства торговый обмен – и деньги – играли весьма незначительную роль. Напротив, ростовщику принадлежала гораздо более важная роль, чем в наши дни, именно потому что деньги были редкостью, и в случае необходимости их можно было достать только у профессионала.

Но когда в XII веке дорога в Азию оказалась открытой для европейцев, пряности, ценные товары и предметы роскоши стали попадать в Европу на итальянских кораблях, а не опасным земным путем. Они стали более доступными для крупных и мелких сеньоров, что дало развитию торговли сильный импульс. Одновременно после многовекового застоя начался быстрый расцвет городов, а товарная экономика стала вытеснять натуральное хозяйство. Появился класс христианских торговцев, отнявший у евреев положение верхнего слоя городского населения. Специально подчеркнем, что речь здесь идет не столько о межконфессиональном соперничестве или о намеренном устранении одного клана другим, сколько о естественном длительном процессе, связанном с общими изменениями средневекового общества под воздействием множества различных факторов, которые в своей совокупности сделали в конечном итоге вытеснение евреев в сферу ростовщичества практически неизбежным.

Вспомним сначала характерные особенности евреев как главных торговцев средневековья. Это были вечные странники. Вынужденные обходиться собственными силами, они выступают также в роли банкиров, а при случае ссужают деньги. Начиная с эпохи I крестового похода, появляются зародыши дальнейшей эволюции, поскольку ситуация толкала многих евреев к тому, чтобы обратить свою собственность в ценности, которые легко спрятать в случае опасности, т. е. в деньги или золото. Однако наличные деньги представляли в ту эпоху большую редкость, так что тот, у кого они были, легко превращался в заимодавца: это происходило с евреями точно так же, как с монастырями и другими церковными учреждениями или с первыми христианскими торговцами. В то же время религиозное брожение делало для евреев все более затруднительным занятие их полной приключений профессией. В многочисленных текстах, датированных 1146 – 1148 годами, рассказывается о том, что во время крестового похода они каждый миг рисковали подвергнуться нападениям на большой дороге. Причем их новые конкуренты, итальянские и ганзейские купцы, могли рассчитывать на защиту со стороны их родных городов и добивались принятия специального протекционистского законодательства в свою пользу: запрещение доступа евреев на корабли, отправляющиеся на Восток. Первое решение такого рода, принятое в Венеции, датировано 945 годом. Несмотря на все это, существует множество доказательств продолжения еврейской коммерческой активности в области внутренней торговли с использованием наземных путей вплоть до начала XIII века.

Но эта тенденция к сосредоточ