Book: Злое железо



Алексей Молокин

Злое железо

Купить книгу "Злое железо" Молокин Алексей

Часть первая

Восставшие из ржавчины

Пролог

Золото – королеве, слуге – серебром звенеть,

Искусному мастеровому, для ремесла – медь!

«Что ж, хорошо, – барон сказал, сидя в рыцарском зале один, —

Но тот, кто владеет Холодным Железом, тот и этим и тем господин!»

И, движимый мыслью дерзкой, он на короля напал,

И у ворот королевских лагерем встал вассал.

«Шалишь, – сказал королевский пушкарь. —

Чья возьмет, мы еще поглядим!

Тот, кто владеет Холодным Железом, тот и будет здесь господин!»

Горе застлало барону глаза, и горек был пушечный дым,

Когда королевские ядра кромсать стали его ряды,

И плен и долю раба испытал он в худшую из годин,

И тот, кто владел Холодным Железом – был его господин.

И король промолвил миролюбиво (государи такие есть!):

«Что, если я отпущу тебя и верну тебе меч и честь?»

«Я раб твой, – ему отвечал барон, – но в шуты меня не ряди,

Тот, кто владеет Холодным Железом, тот всем живым господин!

Слеза – утешение труса, кривляется шут, моля,

Кто не смог удержать корону – тому милосердье петля,

Тяжки потери мои, надежда неощутима, как дым,

Тот, кто владеет Холодным Железом, тот сущему господин!»

И король ответил ему, смеясь (мало таких королей):

«Это хлеб, а это – вино, сядь со мной, ешь и пей,

Да будет имя Марии с тобой! Дай подумать мне, погоди…

Тот, кто владеет Холодным Железом, тот всем живым господин?»

И они разделили вино и хлеб, король и мятежный вассал,

И барон прислуживал за столом, и король наконец сказал:

«Я ногтями ладони в бессилье терзал, вот бесславья былого следы,

Тот, кто владеет Холодным Железом, тот сущему господин!

Раны – отчаявшимся, – рек король, – удары – сильных удел,

И милосердье разбитым сердцам, уставшим от страшных дел.

Я прощаю тебе измену твою, возвращаю твой лен, иди.

Ибо тот, кто владеет Холодным Железом, сущему – господин!»

Награда за доблесть – корона, бесстрашный добудет власть,

И государства и троны должны перед сильным пасть!

«Нет! – сказал барон у алтаря, на коленях один. —

Тот, кто владеет Холодным Железом – тот всем живым господин!»

Тот, кто владеет железом Кальвари – сущему господин![1]

Редьярд Киплинг. Холодное железо

Вы скребли вашу планету, как чешую спящего дракона, чтобы собрать малые крупицы давно умершего меня. Вы искали мои останки в горах и топях. Вы собирали мои оплавленные обломки, падающие с небес на ваши жалкие жилища и поля. Вы искали меня повсюду. А потом вы возвращали меня к жизни своими варварскими колдовскими способами. Сначала вы были неумелы, но потом у вас стало получаться все лучше и лучше. Плавили в жарко тлеющих грудах древесного угля, позже – в примитивных плавильнях, а уж потом в гигантских печах, потому что вам меня всегда не хватало.

Но возродившись из окислов, выдавив из себя бесполезные шлаки, я еще не получило своей формы, своей сути. И тогда вы научились придавать мне форму, разогревая в пылающих кузнечных горнах и ударяя по мне тяжелыми молотами до тех пор, пока я не становилось таким, каким было нужно вам. И вы, насилуя мою податливую раскаленную плоть, одновременно вкладывали в меня свои маленькие, злые души. Это вы сделали меня живым, но моя жизнь – это ваша смерть.

Я убивало вас вашими же руками, потому что в этом было мое единственное предназначение, я защищало вас от вас самих, но не всегда могло защитить. Когда вы умирали, я падало из ваших рук, чтобы со временем уйти в землю и там когда-нибудь умереть окончательно, но вы и этого мне не позволяли.

Вы снова и снова находили меня, в несчетный раз, запуская круг перерождения. Или просто отчищали от ржавчины, вешали на стены, чтобы я напоминало вам о чужой смерти. Или складывали до урочного срока в нелепые хранилища, туда, где благословенная земля не могла подарить мне забвение. Но неубивающее оружие нелепо, поэтому изначально заложенная вами же злость постепенно перерождалась в ярость, такую сильную, что мое желание выполнить назначенное вами же, становилось таким же нестерпимым, как ваше желание жить.

Но моя жизнь – это ваша смерть.

Забыли?

Я помню.

Ждите.

Глава 1

В мой печальный дом войди…

Негромкий стук

У двери,

Твой старый друг,

Наверно.

За ставнями слепая ночь,

Поторопись, поэтому,

Стучаться в двери так точь-в-точь,

Скитальцы

И поэты…

Юрий Орлов

О, не поддавайтесь вкрадчивому искушению блюза, ностальгическим лаковым обводам джазовой гитары, крутобедрой гермафродитки, шхуны, чьи трюмы сочатся контрабандным ромом и похотью, а бушприт бодает вожделеющее лоно южной гавани. Не доверяйте легкости плещущих аккордов, он лукавит, этот негр, он вас обманывает, он не знает, как у него это получается. Он вас не научит. Вот он бежит босиком по бушприту, дальше, на утлегарь, разбрызгивая босыми пятками разноцветные искры, – вы так не сумеете. В лучшем случае, когда косые кливера канут во влажную гибель Бискайского залива и очередная ночь черным виниловым диском закрутится вокруг полярной звезды, вам останутся ром и похоть. Да хорошо, если ром и похоть. Может не быть и этого. Хуже, если это не ваш ром и не ваша похоть. Тогда остается выключить проигрыватель, убрать в чехол гитару – она не виновата, это ты бессилен, – и спуститься этажом ниже. Там соседка и самогон. И будет кудахтанье гармошки, да городской асфальт, загаженный куриным пометом матерных частушек.

Впрочем, ночь закончится, звуковая дорожка неизбежно размотается до грязно-розовой нашлепки апрелевского завода, оранжевого полидоровского лейбла или лунного лазерного диска, смотря какая музыка звучала. Утро смоет нежным ревом все дурное в унитаз. Да нет, не все, к сожалению.

Так что нам предстоит сегодня? Что день грядущий мне готовит? На завтрак, например. На завтрак ничего, слава Богу, есть пара сигарет. Мыться и бриться. Бритва отсекает вчерашний день и прошлую ночь. Узенькая полоска лезвия отделяет человека опустившегося от человека надеющегося. Пока дышу – надеюсь. Это старо. Пока бреюсь – надеюсь. Это точнее, да еще и в рифму, хотя рифма скверная, как в современных шлягерах.

А теперь на улицу, давай, топай, переставляй ножки, на рынок, в «Сквозняк». Не стесняйся, все леди делают это. То есть все интеллигенты, склонные к алкоголизму, стремятся поутру на рынок. Там кипит и булькает жизнь, там свой, специфический контингент, духовитое варево из бомжей, пенсионеров, безработных оборонщиков и таких же, как ты, творческих типов. Типа творцы. И плевать на высшие образования, аспирантуры, диссертации, плевать на боевые награды нескольких поколений – от Лехи, летчика, сбивавшего «Сейбры» в Корее, до бешеного Сашки – сержанта, привезшего из Чечни полторы ноги и желание бомбить Москву.

Там ты нальешь, там тебе нальют, и целлулоидный вкус паленой водки опять напомнит тебе, что блюз – он черно-белый, но больше черный, клавиши в негативе – был такой модный прикол в благословенные семидесятые. И щеточки ударника шепелявят, как старая пленка в кинопроекторе.

Ого, за столиком кто-то новенький! Похоже, этот парень затесался сюда по ошибке, забрел случайно, ох, не место ему тут, уж больно клетчат его пиджак, а галстук так и кипит киноварью, ба, да он мулат, нет, показалось – белый, и штаны у него тоже белые. И надо же, как все, пьет паленую водку. Или не водку? Чем это так вкусно пахнуло? Сигара? Батюшки, кто же здесь сигары-то курит? Нет, не водку он пьет. Водка не идет под сигару. Под сигару хорошо идет ром. Где же он нашел ром в этом гадючнике? А хорошо бы сейчас рому! Хотя нет, отвык организм, не примет. Только подумал – и сразу сладковатая, пахучая волна тяжело надавила на желудок. А парень, как назло, достает из-за пазухи глиняную бутыль и наполняет пластмассовый стаканчик коричнево-красным огнем. Да еще сигару протягивает, давай, мол, угощайся. Вскипело под языком, ей-богу, отвык я от рома. И отказаться нельзя. Здесь не отказываются от халявы.

«И помог он, этот стаканчик», как писал классик совсем по другому поводу. Только вот не ром там был, похоже, почти забытый «Рижский бальзам» – средневековая роскошь советской эпохи. Хотя вроде бы и не бальзам, а что-то другое. Напиток легко лег на душу, не ворочаясь, словно на место встал, сигара раскурилась как бы сама собой. И мир стал цветным.

Угощают по разным причинам, для беседы, то есть скучно кому-то, из сострадания – больно смотреть на утреннюю маету человека. Но чаще, если тебе наливают, то, значит, кому-нибудь это нужно.

Стало быть, будем беседовать. Но сначала полюбуюсь-ка я на этот цветной мир, поведу-ка я своими глазами-ватерпасами по сторонам. Есть немного времени между глотком и словом, и это время – время истины. Оно принадлежит мне до того момента, когда собутыльник произнесет первую фразу, например, «А знаешь, Авдей…». Но не будем отвлекаться. Чу – никак каблучки! Ох, давненько не оборачивался я на стук каблучков. А в голове: «Вот каких девочек видишь, когда хлебнешь драконовой крови» – Пристли, стало быть, Джон Бойтон. А чудак напротив кивает, мол, именно так, именно драконовой крови, и коричневая фляга опять наклоняется над плебейским пластиковым стаканчиком, ни дать ни взять монах над грешником.

«Ну и как, увидел что-нибудь новое?» – спросила девушка. Оказывается, я давно и явно небескорыстно глазею на загорелые коленки внезапно образовавшейся соседки. Да не только на коленки, все прочее довольно откровенно сквозило под тонкой зеленоватой тканью не то хитона, не то… ну, в общем, такой штуки с разрезами до подмышек, небрежно стянутой в талии плетеным ремешком.

– У меня шибко развито чувство прекрасного, сударыня, – вежливо сказал я, неохотно отводя глаза.

А ушки-то у нее остренькие, отметил я, ей-богу, хотя чего только женщины сейчас над собой не вытворяют – тату, серьги в пупках, цепочки на щиколотках. Наверное, все это что-нибудь значит, как мушки при дворе короля Людовика. Беда в том, что я не разбираюсь в языке тела, может быть, все эти штучки означают всего-навсего «посмотри туда, посмотри сюда». Тогда острые уши – это посмотри куда? Может быть, в глаза? В глаза друг другу мы давно не смотрим, отвыкли. Это как-то даже более неприлично, чем пялиться на туго обтянутую шортиками попку, испытывая неловкость и невольно гадая, что там за хитрое белье, которое вроде бы есть, но которого совершенно незаметно. Да и то сказать, что делать бедным женщинам в эпоху всеобщей сексуальной дезориентации и полового оскудения мужской части населения?

Я все-таки посмотрел ей в глаза и не пожалел об этом.

– Пора, бард, – тихо и как-то отстраненно сказала девушка, – пойдем, наиграй нам дорогу, успеешь еще наглядеться. Хотя и впрямь давненько не видались.

– Пора, бард, – сказал парень напротив, – мы с Лютой уже неделю ищем тебя по местным помойкам. И чего тебе здесь? – Он брезгливо обвел взглядом дешевую забегаловку.

– Может, еще по одной, за знакомство? – Я мотнул головой в сторону глиняного сосуда.

– Больше двух подряд нельзя, дракончиком станешь, – серьезно ответил этот тип, пряча флягу в своем клетчатом одеянии. – Сейчас мы пойдем с тобой, а то ты сбежишь, заберем инструмент. Давай, бард, наиграй нам счастливую дорогу.

Мне стало как-то не по себе. Если это розыгрыш, то кому я, к черту, нужен. Тем более девица явно не из простых. Одни ушки чего стоят. Не говоря обо всем остальном. Да и пижон этот со своей флягой и манерой курить сигары в дешевой пивнушке. Похищение? Да на кой ляд меня похищать? И почему я для них «бард»? Я, конечно, сочинял когда-то песенки, но в славную когорту российских бардов, как-то не вошел. И не стремился. Уж больно каноническим казалось мне их творчество. Не то чтобы я был против канонов, но, как я понял, это вообще семья. Даже не тусовка, а семья. А в семье посторонним делать нечего. Хотя когда стареющие барды слаженно пели песни семидесятых – они стояли в ряд, словно последние солдаты империи, той самой, от которой бежали в леса, в науку и просто в Израиль или Штаты, – тогда я почувствовал к ним подлинное уважение. В этом была гордость обреченных, сохранивших традиции, но не поступившихся ими. Их женщины были некрасивы и трогательны, а мужчинам катил шестой десяток. Кажется, они были последними.

Так что какой я бард? Я скорее местный ворон. Птица с провинциальной помойки, почти разучившаяся летать. И вся мудрость моя – от лени.

Женщина взяла меня под руку, и я почувствовал упругое тепло ее тела. Вот уж кого нельзя было назвать некрасивой и трогательной, несмотря на острые уши и прочие модные штучки. Азеры, завтракающие, так сказать, не покидая производства, проводили нас коричневыми влажными взглядами и опять уткнулись в свои шиш-кебабы.

«Ну что же, в таком похищении, безусловно, есть приятные стороны, – подумал я, глядя, как наш третий спутник неторопливо направляется вслед за нами. – Как его зовут, интересно?»

Звали пижона, как выяснилось, Костя, и работал он героем.

– Потомственный герой Константин, – отрекомендовался он без лишней скромности.

Ну, подумаешь, герой и герой, работа такая, эка невидаль! И что потомственный – тоже. Были же у нас потомственные чекисты и сейчас есть. А полное имя Люты было Лютня, и работа ее заключалась в том, чтобы состоять при барде. Вроде бы все прояснилось, однако мне-таки было не совсем понятно, при чем здесь я.

Конечно, приятно, что такая дамочка, как Лютня состоит вроде бы при мне, только сдавалось все-таки, что на самом деле она больше подходит герою, то есть Косте, а барду полагается, в лучшем случае какая-нибудь простушка из обслуживающего персонала, а на худой конец – просто бутылка вина.

Мы добрались до моего убогого жилища и вошли. Продавленный диван, старенький компьютер и пустые бутылки по углам не произвели на моих гостей никакого впечатления. Вот когда я расчехлил гитару, мне показалось, что в раскосых глазах Люты мелькнуло что-то вроде ревности. Да, гитара была, прямо скажем, ничего себе. Как-то я пожаловался одному приятелю, что у меня нет подходящего инструмента, приятель сказал своему приятелю, тот еще кому-то, в результате через полгода ко мне приехал человек из Белоруссии и привез вот эту гитару. Я отдал за нее последние пятьсот баксов и остался без денег, зато с роскошным инструментом. С обечайками из красного дерева, палисандровым грифом и нежным бархатистым звуком. Ей-богу, поначалу я просто не знал, что с ней делать. Во-первых, выяснилось, что поселить красавицу на шкафу, где хранились прочие инструменты, нельзя, потому что сквозняков она не переносит, простуживается и начинает слегка дребезжать. Пришлось потратиться на специальный кофр, что окончательно расстроило мои финансы. Во-вторых, она явно недолюбливала отечественные струны, а из зарубежных предпочитала легкие «Jazz-S» или «Augustine». Вот, когда все было в порядке, и струны те, и погода подходящая, тогда она изволила звучать. В общем, моя новая пассия не походила ни на свойских туристок, готовых бренчать у костра всю ночь под дождем ли, в снегопад – все равно, лишь бы было душевно, ни на блескучих эстрадных нимфеток, в которые всего-то и надо, что воткнуть штекер, а остальное – дело техники.

Так что мою нынешнюю подругу нельзя было назвать неприхотливой.

Я осторожно достал гитару из кофра, подстроил и, не глядя на гостей, начал играть. Я не играл что-то конкретное, нет, пока что я настраивался сам, я ловил отражения звуков, я ждал, когда зазвучит пространство, даже не пространство, ситуация, в которой я оказался, когда аккорды соткутся в нечто, органично включающее в себя гитару, Люту, героя, меня, наконец. Как-то неожиданно музыка соскользнула в нечто совсем не героическое, скорее немного фривольное, отчетливо проступили свинговые интонации. Батюшки, я даже не ожидал, что моя гитара способна выдать этакое, впрочем, знатная леди и Джуди Мак-Греди…

Вообще я люблю джаз. Тот, который расслабленно развалился в кресле у столика в дешевом баре и, потягивая спиртное, бесстыже разглядывает танцующих девиц. Мне по душе этот вдумчиво-легкомысленный парень с вечно оттопыренными спереди штанами, его невинно-нахальная физиономия может внезапно появиться и на концерте раскрученной певички, голосующей ногами, просунуться сквозь скрипичную осоку симфонического оркестра – вот он я, уже ухожу, пока… Не нравится мне, разве что, авангард. Авангардный джаз, похоже, болен триппером, иначе какого рожна ему тянуть заунывные диссонансы, немилосердно при этом потея. Ох, не медом, не медом сочится его дудка.

Но сейчас я играл нечто странное. И виной тому была Люта. Я так и не понял, когда эта девушка оказалась внутри музыки, но так стало. Теперь музыка наматывалась на нее, словно на веретено, хотя это все-таки была моя музыка.

И я понял, что сейчас я играю дорогу. Дорогу, которая нужна этому чудному потомственному герою Косте. И для того чтобы у меня это получалось, чтобы неосознанное, почти бессмысленное кружение человеческих особей по суживающейся спирали, конец которой, увы, известен, выровнялось и стало чьей-то дорогой, необходимы два странных существа – бард и Люта.



Может быть, мне придется сыграть одну дорогу, так сказать, разовая работа, может быть – несколько. Я бард, но я не состою при герое, так же, как не состою при ученом или художнике. Я просто играю их путь, который без меня они не смогут отыскать. И для этого мне, как оказалось, нужна Люта.

Я вспомнил, что я нужен, и понял, для чего. Скажите, неужели это так мало?

Вот бы вспомнить еще, по какой такой причине я так долго оставался без работы?

Глава 2

Дорога, дорога моя…

Не отворачивайтесь, поглядите-ка,

По улицам мира идут победители,

Шагают Вожди всех времен и народов,

Аристократы и беспородные,

Из мавзолеев, курганов, могил

Восстали – и в вечность вбивают шаги.

Костя, как он сам отрекомендовался, был героем, так сказать, потомственным. То есть папа его был героем, а насчет мамы – я не спрашивал. Как и насчет дедушек и бабушек. Вообще-то это был довольно странный герой, герой-пижон, герой – стиляга, вечно таскавший в кармане своего клетчатого одеяния фляжку драконовой крови и, по его словам, весело шляющийся по мирозданию в поисках подвигов. Подвигом он считал отнюдь не избиение ни в чем неповинных реликтовых рептилий, сиречь драконов, а развязывание ситуаций, которые могли повлиять на судьбу мира, скажем, не в лучшую сторону. Короче говоря, Костя был герой-детектив, герой-дипломат. И работал в некой очень серьезной организации, о которой рассказывать что-либо отказался пока наотрез. Разумеется, и соответствующая лицензия и право на ношение всяческого оружия у него были – от двуручных мечей и карамультуков до последних моделей пулемета «Корд» и противоракетных систем «Горгона». Пользоваться оружием он умел, хотя делал, опять же, по его словам, это крайне неохотно, считая, что работа, выполненная таким образом, может считаться проваленной. По-моему, он немного лукавил. Чего-то, на мой непросвещенный взгляд, в нем не хватало для того, чтобы быть настоящим профессиональным героем, волевым, никогда не сомневающимся и всегда побеждающим, и он, понимая это, изо всех сил старался таковым хотя бы казаться.

На этот раз пуститься в дорогу – с помощью вашего покорного слуги – его заставили странные события, которые начали происходить в некоем человеческом мире, возможно даже, и очень похожем на наш, хотя я в этом и не был не уверен. Неужели там тоже имелась дешевая пивнушка «Сквозняк», город Гржопль и такая необычная страна, как Россия? Да не может этого быть! Хотя, как впоследствии оказалось, очень даже может, хотя называлось все это по-другому, да и прочие отличия имелись, и весьма существенные, но не настолько, чтобы чувствовать там себя совсем чужим. Но об этом потом.

Надо, наверное, пояснить, что бард, играющий дорогу, совсем не обязательно переносит своего, так сказать, клиента из одного мира в другой, хотя по большей части так оно и есть. Бард просто играет ему его дорогу к цели, не более того, при этом сам бард совершенно не имеет представления, через какие миры, грады и веси эта дорога пролегает и куда она в конце концов приведет.

Надо сказать, что все эти специфические особенности профессии бардов объяснил мне именно Костя, сидя на продавленном диване и отравляя и без того токсичный воздух моей квартиренки благородным сигарным дымом. Сам я до сегодняшнего дня не имел об этих любопытных вещах ни малейшего представления.

Пока я болтался между местным, совершенно реальным «Сквозняком», «Андеграундом» и заведением с призывным названием «На троих» – этакий Бермудский треугольник, в котором бесследно пропадают творческие и не слишком души, – в мире, куда вела дорога героя Кости, действительно стали происходить довольно странные вещи. Может быть, оттого, что убийства, простые и заказные, взрывы домов, покушения и прочие аномальные явления как-то незаметно стали страшненькой частью обыденной, самой по себе достаточно страшненькой, жизни, население, занятое выживанием, этого просто не заметило.

О мире этом Костя, по-моему, имел весьма смутное представление, но из его слов я заключил, что он, этот мир, здорово похож на тот, в котором обретался я. Причем, как я понял из некоторых намеков, обретался не по своей воле. Меня это, признаться, немного насторожило. Как это не по своей? А по чьей же тогда?

Так вот, в этом мире, точнее, в том мире, являющемся некой ипостасью нашего, начали происходить действительно странные вещи. Началось все, как водится, с мелочей.

Когда главарь одной тамошней региональной преступной группировки по кличке Кабан был убит ржавым копьем в собственном бронированном джипе, причем был пробит и джип, и сам Кабан, и противоположная дверь, то это вызвало-таки определенный общественный резонанс. Правда, небольшой. Слегка удивились сотрудники милиции, когда экспертиза показала, что наконечнику копья чуть больше трехсот лет. Древко, правда, было совсем новое, даже и не древко, а просто ручка от лопаты, каких полным-полно на любом рынке.

Большую огласку получил другой случай – когда во время судьбоносного выступления известного правозащитника нерусского населения, видного демократа, потомственного экономиста, депутата и прочая, прочая, в кафедру саданул старинный стрелецкий бердыш. На совесть сработанная итальянскими мастерами деревянная коробка разлетелась в щепки, разбросав изуродованные микрофоны по всему залу заседаний. Потомственный экономист, правда, отделался испорченным итальянским (Ох, далась же им эта Италия!) костюмом, причем сам же его и испортил. А то, что речь его с той поры стала еще менее внятной, только добавило ему политического веса.

Расследование, конечно же, опять ничего не дало, разве что выяснилось, что невесть откуда взявшаяся железяка изготовлена аж в семнадцатом веке и что прилетела она откуда-то сверху, насквозь пробив бетонные перекрытия зала заседаний, чего физически быть просто не могло.

Конечно, точно так же, как и у нас, похватали каких-то тамошних скинхедов, заодно посадили известного писателя, отличающегося невосторженным отношением к нынешнему обустройству России. Но скоро выпустили, потому что никаких прямых доказательств не было, да и не могло быть. Потолок зала заседаний проложили броневыми листами, изготовленными на близлежащем танковом заводе. Суммы на это ушли, естественно, немереные или, вернее сказать – не считанные, потому что, когда речь идет о безопасности лучших граждан страны, тут уже не до счета. Так что кому-то от этого вышла еще и польза.

Дальше – больше! Президент Самой и Единственной Великой Державы, так и ищущий, кого бы на этот раз осчастливить, то есть забросать «Томагавками», а попросту – порешить, был ранен в мягкое место ржавой татарской стрелой. Опять же не помог ни бронированный «Кадиллак», ни идущие следом автомобили охраны. Стрела прошла сквозь стальной багажник, пробила проложенную кевларовыми пластинами спинку президентского кресла и аккуратно и зло вонзилась в державную ягодицу. Поскольку наконечник имел зазубрины, то операция по его извлечению проходила под общим наркозом. Стоит ли говорить, что оперировали самую-самую задницу самые-самые лучшие хирурги, а стало быть, операция прошла успешно, о чем радостно сообщили все телевизионные каналы.

«Наш ковбой снова в седле!» – вещали хорошенькие дикторши, помавая ручкой, словно это ради них президент засадил ракетой по очередному памятнику мировой архитектуры. Дикторшам было сладко, но насчет седла они, конечно, погорячились. Сидеть гарант некоторое время не мог.

Зато теперь, рассуждая об опасности мирового терроризма, мировой гарант порядка, законности и демократии держался так прямо, что ни у кого уже не вызывало сомнения, что с терроризмом нужно покончить любыми средствами. «На каждую их стрелу мы ответим десятком, а если нужно – то и тысячью наших „Томагавков“, – вещал Отец Нации. Конгресс дружно вздохнул и увеличил бюджет на сколько-то там десятков миллиардов условных единиц.

Террористам, однако, и без великодержавных «Томагавков» пришлось несладко. Один из признанных лидеров мирового терроризма получил в лоб не томагавком даже, а вульгарным разбойничьим топором, причем произошло это в каком-то сверхсекретном убежище, чуть ли не на стометровой глубине, в присутствии только самых проверенных товарищей по борьбе с мировым империализмом. Стоит ли говорить, что упомянутому топору было чуть больше нескольких сотен лет.

Вообще-то все эти явления не могли с полным правом считаться негативными, потому как каждый из пострадавших в отдельности, да и все они вместе вызывали чувство неприязни, а то и омерзения у значительной части населения тамошнего мира. С другой стороны, события, какие бы они ни были, должны развиваться естественным путем и никак иначе. Ну не положено ржавому бердышу пробивать полуметровое бетонное перекрытие и вдребезги разносить кафедру перед носом потомственного экономиста. Не должны старые татарские стрелы гоняться за президентскими «Кадиллаками», не «Стингер» же эта железяка, и не «Игла», и вообще, никакое не чудо техники. А уж каменному топору и вовсе место в краеведческом музее провинциального городка, и не на витрине, а где-нибудь в запаснике, среди прочего хлама, не интересного никому, кроме местных свихнутых краеведов-энтузиастов.

Однако, однако…

Все это опять же рассказал мне герой Костя, постаравшись, как он выразился, «объяснить все в доступных мне понятиях». Я понял намек насчет того, что крыша у меня и так слабая, и он, Костя, будучи героем высокогуманным, от некоторых подробностей меня бережет и поэтому всего не рассказывает. Еще тронусь, так сказать, в путь без него и не туда, куда нужно. Поэтому от лишней информации меня следовало беречь. И он берег. Спасибо ему, родному.

Так вот именно к истокам этих явлений и лежала дорога героя Кости, скромного труженика по поддержанию естественного мирового порядка.

И я эту дорогу сыграл. То есть не всю, а только главную часть. Остальное, господа, – ножками, ножками…

Так что дорога между мирами кончилась, и началась самая обычная дорога.

На эту дорогу и доставил его я, бард, играющий разные дороги, с помощью странной остроухой женщины по имени Люта.

Дорога оказалась, прямо скажем, так себе. Здесь стояла весна, уже почти бесснежная, но неуютная и сырая, словно бы вечно простуженная, как сама российская глубинка. Конец марта или начало апреля. Мокрое асфальтовое покрытие, изъязвленное выбоинами, словно после артиллерийского обстрела, плавно переходило в мост, брезгливо, словно кот, выгнувшийся над темной, разбухшей перед половодьем речкой. За мостом виднелись какие-то низкие неопрятные полуразвалившиеся строения. Сбоку от них на речной круче торчала внушительного вида церковь из красного кирпича, увенчанная сверкающими, как зубы уголовника, куполами, явно сработанными на местном оборонном заводе. Что-то в этой церкви было не так, только в липкой слепой мороси это «не так» было неразличимо, разве что чуточку царапнуло сетчатку глаза, да еще на душе стало неспокойно. А так – паршивенькая была местность, на мой взгляд. И, что характерно, до боли знакомая. Наверное, все провинциальные города средней полосы России и всех ее подобий похожи друг на друга, как похожи рахитичные дети из бедных семей.

Но что самое странное, на этой дороге стояли трое – я, Костя и Люта. Как я наивно полагал, бард только играет дорогу, но не идет по ней, а если и идет, то в какое-нибудь расчудесное и приятное во всех отношениях место. Ну, знаете, рыцари там, ведьмаки, дармовое пиво и сговорчивые красотки. Герой работает, а бард поджидает его в корчме. Признаться, я был очень даже разочарован. В конце концов, чертовски обидно, когда тебя поманили чем-нибудь этаким, разноцветным и удивительным, а потом подсунули совершенно такую же, осточертевшую реальность, исшарканную твоими же шагами или шагами тебе подобных, что совершенно безразлично, до дыр на асфальте. Мне не сюда, ребята. Мне отсюда…

Оказывается, играя дорогу, я совершенно забыл про кофр, и теперь моя гитара была совершенно беззащитной перед этой гнилой моросью, а кофр остался там, в квартире. Вот ведь досада!

Я снял куртку и бережно укутал гитару – начал накрапывать дождик, мелкая водяная пыль матово ложилась на полированную деку. Я был обижен, как провинциальная девушка, которой обещали голливудскую карьеру, а в результате отправили в дешевый турецкий кабак развлекать клиентов.

– Пойдем, бард, – Люта потянула меня в сторону городка, – пойдем, нам туда.

Морось серебристой пылью оседала на ее легком хитоне, или как там называлось ее платьице, кое-где ткань уже намокла и прилипла к телу. Мне стало неловко, и я, вздохнув, принялся разворачивать гитару, чтобы отдать куртку Лютне, и от этого меня снова разобрала досада. В конце концов, гитары всегда относились ко мне намного лучше, чем женщины…

Однако, к моему стыду и облегчению, герой Костя опередил меня. Матадорским жестом он сорвал с могучих плеч пижонский клетчатый пиджак и бережно накинул его девушке на плечи. «Ну вот и ладно», – подумал я, вытер водяную пыль с деки носовым платком и снова тщательно укутал инструмент, обмотав получившуюся куклу рукавами той же куртки и завязав их узлом.

К моему удивлению, под пиджаком у Кости не оказалось никакой наплечной кобуры – ничего похожего на оружие. Поймав мой удивленный взгляд, Костя пояснил:

– Герой должен сам отыскать оружие. На месте, так сказать. Таковы правила.

После чего отпустил узел своего шикарного галстука и решительно зашагал в сторону городка.

Мне показалось, что он опять чего-то не договаривает. Уж больно веско он это сказал, уж очень решительно шагал вперед. А всякое «чересчур», как известно, предполагает, как бы это сказать, ага… недовложение качества.

Костин пиджак доходил Люте почти до колен, в нем она стала похоже на музыкальную клоунессу из тех, что прикидываются стареющими раздолбаями-тромбонистами, чтобы в конце номера одним стремительным и неуловимым движением скинуть мешковатую одежду и предстать перед публикой во всем блеске цирковой красоты и женственности. И чтобы сдавленное «Ах», вырвавшееся их мужских глоток, утонуло в аплодисментах. Только на этот раз мне, уже не как зрителю, а как участнику клоунады, довелось наблюдать обратный процесс. А стало быть, не стоило аплодировать и ахать.

Герой Костя, похоже, не сомневался или делал вид, что нам именно туда, потому что уверенно и целеустремленно, как паровоз, двигался по мосту, стремясь, наверное, как можно скорее открыть новую страницу своей героической биографии. От него, по-моему, даже паром пыхало.

Такая решительность здорово отдавала комсомольским задором, который я и в молодости на дух не переносил, поэтому я остановился. Герой прошагал несколько шагов, потом вернулся и с удивлением уставился на меня. Но решительные взгляды и сурово нахмуренные брови на меня давно уже не действуют. Равно как и женское презрение.

– Устал? – участливо спросил Костя. – Ничего, скоро будем на месте.

– Вы что, ребята, совсем того?.. – взвыл я в ответ. – Это же Россия, понимаете, я ее не нюхом даже, а позвоночником чую и яйцами тоже. Здесь нет и не может быть ничего чудесного. И ради этого убожества вы вытащили меня из «Сквозняка?».

– Ты же сам наиграл нам дорогу, – невозмутимо сказал Костя. – Барды твоего уровня не ошибаются.

– Стало быть, это ты ошибся, орясина героическая. Папу твоего, кстати, не Павлом Корчагиным звали? – Я уже не сдерживался. – Сейчас я пойду на вокзал, здесь, конечно же, есть вокзал, и на перекладных отправлюсь домой. Денег у меня нет, ничего, доберусь и так, не впервой.

– Заткнись. – Костя впервые заговорил со мной грубо. – Заткнись и топай дальше. Вместе со всеми. Понял?

– Не переживай так, бард, – Люта успокаивающе тронула меня за локоть, – дорога не обязательно ведет в приятные места, но всегда приводит туда, куда ты должен попасть.

– Это вот его дорога! – Я ткнул пальцем в облепленного дурацкой розовой рубашкой героя Костю, – а не моя, вот пусть он по ней и шагает, покуда копыта не отвалятся. А мне, извините, в другую сторону.

– Но ведь без тебя мы не сможем вернуться, – попыталась меня урезонить музыкальная клоунесса, – без тебя мы так здесь и останемся. Здесь нет бардов, понимаешь? Да и вообще никто, кроме тебя, не может…

Если бы я знал, что и со мной вернуться будет не так просто, я бы, наверное, промолчал и смирился, но сейчас я чувствовал себя королем (или дураком) на горе и поэтому довольно развязно заявил:

– Ничего, девочка, уж ты-то устроишься. Наймешься стриптиз танцевать в местной элитной забегаловке, потом выйдешь замуж за пахана какого-нибудь, будешь ездить в «Мерседесе», в общем, не пропадешь. А соскучишься – садись в попутную электричку и приезжай ко мне. Навестить, так сказать, вспомнить былое… Опять же, благотворительность – святое дело, особенно если речь идет о похмелке. А Костя – ему чего, он же у нас герой, да еще потомственный, в телохранители пойдет к тому же пахану. Паханам нравится, когда у них холуи хороших кровей. Потом, глядишь, сам в паханы выбьется. С его-то талантами это запросто. Ну а мне, господа хорошие, пора, свое болото на такое же, да только чужое, не меняют. В своем болоте лягушки повкуснее, да и квакают как-то помузыкальнее.



– Знаешь, Авдей, – тихо сказала Люта, – ты все-таки засранец. Бард ты, конечно, один из самых-самых, но засранец каких мало. И место тебе, как и любому засранцу, в самом вонючем сортире, где ты, кстати, до сих пор и обретался. Все равно вернуться в свой гадючник без моей помощи ты не сможешь… Да и с моей – не наверное. А потом, не все ли тебе равно, где свой талант пропивать? У такого подонка, как ты, подходящие собутыльники повсюду найдутся, так что успокойся, ничего нового с тобой не случится.

Я посмотрел на нее, кажется, она была готова расплакаться. Впрочем, женщины вроде Люты не плачут, во всяком случае, из-за таких типов, как я. Из-за засранцев и подонков, как она изволила выразиться. Слезы – это было неправильно. Это, так сказать, еще больше усугубляло состояние дисгармонии, в котором я пребывал. Хотя, черт возьми, что-то хлюпнуло у меня груди, и это тоже было неправильно. Неправильно, непривычно, но почему-то приятно.

Парят, однако, они мне мозги, ох, как парят. И все-таки…

И я понял, что чувствую вину и уже почти совсем готов эту вину загладить любым способом. Хоть дорогу в ад сыграть себе самому, лишь бы не чувствовать себя виноватым. Будь оно трижды проклято, это чувство вины. Сколько раз оно меня заставляло совершать поступки, в которых я потом горько раскаивался. Горько, сначала закусывая, а потом без закуски, так, стакан за стаканом. До капельницы, до проколотой равнодушным наркологом вены. И как я мучительно выползал из всего этого кошмара. Как я клялся себе, что никогда больше не позволю навязывать мне это невыносимое ощущение вины, что вот, все, я его утопил в дрянном вине, оно вытекло из меня с дурной кровью, я вдребезги расколошматил его о бетонные углы панельного дома, выкинул на помойку. Пусть оно достанется бомжам, бродячим собакам и пивным пенсионерам. У них иммунитет, потому что они невинны по сути своей.

Я вздохнул. Положил укутанную от мороси гитару на плечо и покорно поплелся за Костей и Лютой.

Песня не нова, всюду виноват.

Когда мы перешли мост и проходили мимо церкви, Люта тронула меня за рукав.

– Смотри, Авдей. Ну, как, ты все еще рассчитываешь добраться домой на попутной электричке или, может быть, сначала подумаешь?

Я посмотрел. На непривычно вытянутом вверх куполе вместо православного креста торчал какой-то непонятный шипастый шар, моргенштерн или кистень, я не разобрал, только шипы были длинными и острыми – это чувствовалось даже на расстоянии. Убойная штука торчала у них на куполе храма. Тяжелая и железная. Смотреть на нее и то было неуютно.

Я перевел взгляд на Люту, потом посмотрел на невозмутимо вышагивающего по мокрому асфальтовому шоссе Костю и спросил:

– Так это что, не Россия?

– Россия, – отозвался Костя, не оборачиваясь. – Это такая вот Россия, господин бард. А ты думал, что Россия только одна?

– А как же мне было еще думать, – ошарашенно пробормотал я.

Глава 3

Пенсионер, как опора мирового порядка

Наша задача как власти – всемерно способствовать увеличению производства бутылочного пива, поскольку многие пенсионеры живут сбором пустых бутылок. Таким образом, мы значительно укрепляем как их материальное положение, так и здоровье. Собирая бутылки, пенсионер гуляет на свежем воздухе, а наклоняясь за ними, укрепляет костно-мышечную систему своего организма.

Из речи депутата городской управы

Пенсионеры бывают разные. Иван Павлович Вынько-Засунько относился к породе деятельных пенсионеров-борцов, пенсионеров-живчиков. Можно даже сказать, пенсионеров-сперматозоидов, которые, не смущаясь, лезут в любую щель, безжалостно расталкивая молодых, а стало быть, менее опытных конкурентов. Ох, вранье все это про старого коня, который борозды не испортит, но и глубоко не вспашет. Вспашет, и еще как, и засеет к тому же. А при случае и испортит, да хуже всякого молодого.

Старик Вынько-Засунько был не просто конем, а старым железным конем, которым, как известно, все поля обойдем. Однако в это серенькое утро потомственный пенсионер был занят весьма странным делом. Хотя почему же странным? На первый взгляд казалось, что бодрый старикашка, шустро скачущий по раскисшему городскому пустырю с расплывшимися картофельными бороздами, занимается каким-нибудь редким видом китайской гимнастики. Присмотревшись повнимательней, можно было заметить некий трудно определяемый на расстоянии предмет в руках пожилого физкультурника, которым тот энергично размахивал, выкрикивая при этом что-то вроде: «И сдохнешь ты, козел обкуренный, в своей тачке поганой!» Впрочем, на этот раз вместо «тачки поганой» фигурировал некий «чертог поганый», но сути действий пенсионера это никак не меняло.

Наконец вереница прыжков, приседаний и подпрыгиваний закончилась. Доскакав до естественной границы пустыря, дедок с диким воплем «Лети на Уй!» метнул свой снаряд прямо в серенькое весеннее небо провинциальной России. После содеянного объект наблюдения потрусил к небрежно брошенной на краю пустыря старой спортивной сумке, достал из нее бутылку пива и стал не торопясь помаленьку отхлебывать из горлышка.

Но мудрый и посвященный, наблюдая эту сцену со стороны, понял бы, что никакая это не гимнастика, что системой «на своих двоих от маразма» и прочими геронтологическими извращениями здесь даже и не пахнет. Мудрый и посвященный понял бы, что на его глазах свершился очередной акт партизанской борьбы с мировой несправедливостью. Можно даже сказать, решающий акт, индивидуальное Бородино или паче того – Ватерлоо. Только вот мудрые в окрестностях пустыря не водились, равно как и наблюдательные, не говоря уже о посвященных. Поэтому данный акт до поры до времени так и не стал достоянием мировой общественности. Да и местной, к счастью для пенсионера, тоже.

Однако последствия этих танцев на пустыре очень даже скоро стали. И, как принято выражаться в приличном обществе, «вызвали большой общественный резонанс».

В самых что ни на есть верхах.

А вообще, наверное, следует рассказать, с чего начиналась эта история с нашим шустрым дедком. Жил себе бедный, но покамест общественно активный пенсионер на окраине провинциального городишка, никого не трогал, разве что с соседями скандалил, да в местную газетку кляузничал, вполне, впрочем, безрезультатно. Попивал пивко, если, конечно, удавалось вовремя получить пенсию или собрать достаточное количество стеклотары. И никого этот дедок на свете уже не ждал и ничего не хотел. Только досада какая-то на прожитую жизнь осталась, словно изжога.

Дети разъехались, друзья поумирали. Да и Любови, запасы которой в человеческом организме, увы, исчерпаемы, как и всего остального, осталось всего ничего. Так что любить стало практически нечем. Вот он и не любил никого кроме, разве что, старого облезлого пса. Кобеля, которого сам дедок гордо кликал Паштет. Видимо, кличка эта пришла к нему из каких-то незапамятных времен, когда для самого хозяина слово «паштет» было не просто чем-то абстрактным, а пищей. Едой.

И вот однажды, еще по осени, к дедуле явились на двух зверовидных машинах местные крутые ребятки, братва, – такие, из скоробогатеньких, с толстыми пальчиками и тоненькими девочками. Дедуле, понятно, хоть и не нравился шум, однако ж водочкой его угостили, почти что забытым паштетом тоже. Да и братков, учитывая местные порядки, следовало уважить.

А потом, когда дед отключился после выпитого, братки с какой-то дури поспорили между собой, как водится, по пьянке. Вот один из них и говорит, амбал такой – шея шире ушей, сразу видно, бывший военный, он-то все и затеял.

– Вот, – говорит, – я в Корее был, так там собачатина – самое деликатесное мясо. За него культурные люди бешеные бабки платят.

– Да, блядь, – сказал другой, тоже квадратный и пьяный вдрабадан. – Свиньи мы у нас в России. Ну ни хера у нас никакой культуры нет.

Компания, осознав собственную культурную отсталость, пригорюнилась и, как водится в России, задумалась. Надо сказать, что дед уже в это время спал тяжелым хмельным сном русского человека.

А когда проснулся, то обнаружил развороченную тяжелыми джипами поляну, пустые бутылки, всякое бумажное рванье, забытый переносной телевизор да еще пачку непривычных черно-зеленых денег на наспех сколоченном деревянном столе.

А еще он обнаружил, что на вертеле над остывающим костром наколото то, что осталось от его Паштета. Вот тут-то дед и заорал не своим голосом, схватил первую попавшуюся железяку трясущимися не то с похмелья, не то с горя руками, насадил ее на ручку от лопаты и с диким воплем «Идите на Уй, козлы гребаные!» метнул в сторону шоссе, по которому укатила культурно отдохнувшая братва.

Перед этим в городке Зарайске, в котором вершилась данная мистерия, еще кое-что произошло. Короче, было деду некое чудесное явление, но пенсионер в припадке праведной ярости о нем в тот момент даже и не вспомнил. Вспомнил только через несколько дней, вспомнил и связал причину и следствие – не зря работал когда-то системным программистом в оборонном НИИ, давно еще, перед пенсией.

А непосредственно после случая с Паштетом, корреспонденты местной газеты, милиция, братва, богуны – в общем, все власть имущие и вокруг власти обретающиеся пытались понять, каким же образом глава местной братвы, городской смотрящий, отставной полковник, летчик-снайпер, уважаемый в городе человек по кличке Кабан был убит в своем бронированном джипе ржавым железным наконечником, неумело примастряченным к березовой ручке от лопаты.

Прочитав об этом случае в местной газетенке, давным-давно протрезвевший экс-программист логически связал между собой два события, произошедших с ним накануне, а именно чудесное явление-видение, железяку и бесславную смерть Кабана, и осознал себя как существо не простое, а очень даже избранное.

Любой талант, даже ложный, рано или поздно осознает себя, так же, как любая девочка рано или поздно осознает себя женщиной. И если на первых порах дело ограничивается возней в подъезде, потом совместным купанием и так далее и так далее, и хорошо, если это прекращается с замужеством, то дальше – больше, тем более что талант растет и крепнет. Талант нашего пенсионера не был исключением. Сожрав несчастного Паштета, братки оборвали последнюю жилочку приязни, связывающую старикана с действительностью. Гражданин Вынько-Засунько осознал себя в этом жутком мире, по-настоящему уверовал в свой убийственный талант, в свое право вершить справедливость, и талант немедленно потребовал достойной миссии. Кроме того, таланты в сочетании с особыми правами, как известно, требуют жертв. И желательно, чтобы жертвы эти находились среди прочего населения планеты, а сам носитель таланта при этом жертвой не становился. Поэтому талант по сути своей эгоистичен, хотя и может считать себя альтруистичным и все такое прочее.

Талант нашего пенсионера развивался и эволюционировал. Братки, уезжая, забыли злосчастный телевизор, и именно этот вредный для психики каждого человека прибор помог старику осознать свою миссию, проникнуться ею и мобилизовать все ресурсы своего еще крепкого организма на ее осуществление. Теперь дед был в курсе всех безобразий и несправедливостей, которые происходили в мире. Запасы смертоносных железяк в сарайчике чудесным образом возобновлялись каждую неделю сами по себе – оставалось действовать. И пенсионер действовал в меру своего разумения.

А не было бы телевизора, так бы сидел себе в своей хибаре, может быть, мочил всякую мелочь – ну, там, грибников загребущих, парочек, которые занимаются предосудительными делами. Может, пару браконьеров бы пришиб. На этом бы дело и закончилось. Но окно на темную сторону мира открылось, телевизор исправно информировал проснувшегося в пенсионерской душе борца с несправедливостью обо всех пороках человеческой цивилизации, как истинных, так и придуманных жадными до сенсаций корреспондентами. Невинная доселе душа новоявленного реформатора все воспринимала, увы, всерьез… И талант осознал свою миссию. Осознал и принял к исполнению. Впрочем, если бы пенсионер знал, что его талант просто-напросто внушен ему, он, может быть, одумался бы, но Вынько-Засунько знать об этом не хотел. Впрочем, все мы крепки задним умом. Кроме того, человеку хочется уж если не быть самостоятельным и независимым существом, то по крайней мере таковым себя считать.

После этого были нашумевшие скандальные истории с американским президентом, потом с главой международного терроризма и прочее, прочее. С известным правозащитником тоже, но это, в сущности, мелочь, правозащитники существуют не для внутреннего пользования, а исключительно для внешней видимости, так что не жалко его. Да и отделался он легко, могло быть и хуже.

Но вот как-то раз ни с того ни с сего занесло пенсионера-правдолюбца в храм местного всенародно избранного бога Аава Кистеперого. Поднял он седую голову вверх и аж затрясся от внезапно нахлынувшей ненависти.

С бетонного купола пялился на него свеженамалеванный народный избранник, крышкарь небесный Аав Кистеперый, страшный весь – до одури, с извечным своим кистенем в разбойничьей лапище. И физиономия у него то ли как у покойного Кабана, то ли как у международного террориста, а то ли как уж вообще не скажу у кого. Вот тут и пришла дедку мысль, что основное зло-то в мире происходит сверху, от демократически избранных богов. Что там щелкнуло в пенсионерской голове – неизвестно, только погрозил Иван Павлович роже на куполе веснушчатым кулачком, буркнул «У, самозванец…» и опрометью бросился вон из поганого храма.

Видно, от всяких видений, явлений, случая с Паштетом, а может, просто с голодухи лысеющая крыша пенсионера Вынько-Засунько снялась с насиженного места, да и поехала все быстрей и быстрей, и знал бы кто куда.

Конечно, боги в той России были разные, например, Аав Кистеперый или Шипа Конструктор боги совершенно разные, они и людьми-то были разными до того, как их избрали богами, но пенсионер действовал по принципу – кого вижу, того и бью.

Вот после этого-то и произошла знаменательная сцена на поляне с ритуальным китайским танцем и швырянием в небо России подозрительной корявой железяки.

Ну а мне, вырванному из бездумной спячки, бедному барду, пришлось наиграть дорогу герою Косте в «такую вот Россию», страну, где, выражаясь канцелярским языком, произошло «нарушение мирового порядка путем покушения на законно избранного бога техномагическим способом». И герой Костя самым серьезным образом намеревался восстановить порушенный мировой порядок за пару-другую дней.

Неопытный герой нам попался и самонадеянный, как потом выяснилось, такие тоже бывают. Все герои поначалу неопытные, это потом они матереют, если, конечно, выживают.

Так что поначалу можно было подумать, что цель нашей миссии состоит всего-навсего в том, чтобы усмирить разбушевавшегося пенсионера, разобраться, кто его научил этим трюкам со старыми железяками, всех победить, а лучше – вразумить, пресечь возможность возникновения подобных ситуаций в ближайшем будущем и отправиться восвояси. Каждому на свое место.

Мне, барду Авдею, в свою однокомнатную квартиру, что неподалеку от рынка с его недорогим и милым сердцу небогатого человека «Сквозняком», а остальным… Не знаю, откуда они пришли, так что не знаю, куда они по завершении работы отправятся.

Ну а подлинная подоплека этой истории стала известна нашей команде, то есть мне, барду Авдею, айме Люте и герою Константину, значительно позже. Позже, позже… Поздно, опоздали.

Глава 4

Маразм – дело тонкое!

Люди, поите страждущих,

Бросьте играть в слова.

Надо же, надо же, надо же!

Трам-тара-ра-ра-ра!

Нескладушка

– Опоздали! – с досадой сказал Костя. – Надо же, совсем немного опоздали. Похоже, теперь мы здесь застрянем надолго. Что ж, пойдем потолкуем с этим благородным стариком. Может быть, хоть что-то полезное узнаем.

И мы, обогнув кирпичный забор, окружающий неправильный храм, стали осторожно спускаться по покрытой выбоинами асфальтовой полосе мимо каких-то приземистых строений – не то сараев, не то гаражей. Мимо странной конструкции, сооруженной из железобетонных плит и при этом щелястой, как плохо проконопаченная изба. Вниз, к раскисшему от непрерывной мороси картофельному полю, на краешке которого на перевернутом деревянном ящике устроился наш старикан.

Видок, надо сказать, у него был такой, словно дед завершил только что какую-то очень трудную и важную работу и теперь на законных основаниях отдыхал, понемногу прихлебывая пивко из полуторалитровой пластиковой бутыли. В ожидании честно заработанного за труды свои праведные вознаграждения.

На нас он не смотрел, так, слегка позыркивал остреньким взглядом, но ни вставать нам навстречу, ни прятаться в дом не спешил. Просто сидел себе и потягивал пиво.

Когда стало совершенно очевидно, что наша троица направляется именно к нему, старик поднял хищное, изрезанное морщинами, как поле боя окопами полного профиля, лицо, ехидно улыбнулся, показав многочисленные стальные зубы, и спросил, впрочем, довольно дружелюбно:

– Ну, артисты горелого цирка, что надо-то? И кто тут у вас кто, что-то никак не разберу. Вот труса вижу, а кто бывалый, кто балбес – никак не пойму.

– Местный фольклор, – тихонько пробормотал герой Костя. – Надо будет записать эту байку.

Местный фольклор вполне совпадал с известным мне, поэтому я несколько приободрился. Не факт, что мы находимся в чужом мире, ох, не факт. Так что, может быть, все еще и образуется.

Ну, влип ты, Авдей, в очередную историю, соблазнившись дармовой выпивкой, в первый раз, что ли? Сколько таких случаев было в твоей бродяжьей жизни? Как влип, так и отлипнешь, тебе ведь не привыкать. А в церкви той неправильной вообще, может быть, просто идет ремонт. И железная шишка наверху – всего-навсего какое-то новомодное строительное приспособление. Отремонтируют и вместо шишки воздвигнут правильный православный крест. И все встанет на свои места.

А Костя этот с Лютой своей остроухой – те вообще скорее всего обычные молодые лоботрясы, позолоченная молодежь, мать их за ногу! Может быть, они так развлекаются? Прикалываются над пьющим интеллигентом, сейчас это, говорят, модно. И неизвестно еще, что этот поддельный герой намешал в свою бутылку с драконовой якобы кровью. Кто ее знает, эту тусовочную публику? Вот что совести у нее никакой нет – это все нормальные люди знают и поэтому стараются не связываться. Выпил я какой-то гадости, съехала у меня крыша, завезли бесчувственного Авдея в соседний городок, наплели с три короба, а сами хихикают, а может, даже на скрытую камеру снимают – так смешнее. Да и перед друзьями-подругами похвастаться можно. Вот-де мы какие прикольщики!

Короче говоря, надо поскорее делать отсюда ноги, желательно сумев сберечь гитару. Кроме гитары-то, у меня, по сути дела, ничего нет.

Несмотря на такие здравые мысли, дедово замечание насчет труса меня задело. В конце концов, если разобраться, не такой уж я и трус, хотя и на роль героя, конечно, претендовать не могу. Да и не хочу, честно говоря. И вообще не люблю я их, этих героев, а особенно тех, кто старается их из себя изобразить, экстремалов всяких и прочих, ну их! Одни от них неудобства. Как известно, в бою выживают трусы, и на этом стоит земля, поэтому барду трусом быть полагается по роду деятельности. Иначе некому будет рассказать о герое и его подвигах.

Костя же нисколько не смутился, видимо, балбеса на свой счет он не принял. Или просто не знал, что старикан имел в виду. Обмахнув широким, истинно героическим жестом нас с Лютой, он сказал:

– Представляю мою команду. Этот мокрый хмырь с гитарой – известный бард Авдей, а эта клетчатая красотка – Люта. А самого меня зовут Костя. Я – профессиональный герой. Между прочим, потомственный.

– Ишь ты, герой… – Дедуля задумчиво отхлебнул пивка. – Да еще профессиональный. И вдобавок еще и потомственный. Вроде бультерьера или лабрадора, стало быть, а может, пекинеса. Надо же, как мне повезло! Ну ладно, герой так герой. Ты, лабрадор-пекинес, только у меня на огороде не геройствуй, а то знаю я вас, потомственных профессионалов! Мигом сопрете что-нибудь, только отвернись. Ну, так зачем пожаловали, господин потомственный герой и сопровождающие вас лица? Я, кажись, никакого героя не вызывал. Я вон даже сантехника не вызываю, потому что у меня сортир на дворе и сауна в огороде.

– Да мы так, шли себе мимо, шли, дай, думаем, зайдем, вот и зашли, – простодушно ответил Костя. – Иногда полезно вот так, запросто с незнакомым человеком словом перемолвиться, авось что-нибудь умное услышишь.

Старик почесал щетинистый подбородок, подумал немного, видно, ему было скучно, а может, на что-то рассчитывал, скорее всего на выпивку и душевный разговор. Во всяком случае – не боялся. Страх я чувствую прекрасно, по принципу душевного резонанса. Между тем дедуган, видимо, принял какое-то решение.

– Ну ладно, герой так герой. А я – Палыч. Иван Палыч, по прозвищу Алкогол,[2] ежели уж на то пошло. Пенсионер-программист. Так чего надо-то?

– Да вот прояснить кое-что надо бы… – замялся Костя. – Странные тут у вас дела в городе творятся.

– Ну творятся, ну и что? – невозмутимо ответствовал дедуган. – А во всем мире сейчас странные дела творятся, не только у нас. Ничего удивительного, если основные основы напрочь порушены.

– Какие такие основы? – заинтересовался Костя.

– Основные. Земные да небесные, – исчерпывающе пояснил старикан и снова задумался. Потом аккуратно допил свое пиво, положил пластиковую емкость в брезентовый мешок, еще раз критически оглядел нас с ног до головы и продолжил: – Ну ладно, вы, я вижу, не из богунов. Те обыкновенно пешком приходят, но уж если придут – значит есть серьезный повод. По крайней мере, так люди рассказывают. И вы не из «Фиты» какой-нибудь ментовской, те вообще не разговаривают – сразу пугать начинают, оружием машут, в общем, такую комедь устраивают – телевизора не надо. Но вы и не из братвы, это тоже ясно. Братву я за километр нутром чую. С братвой у меня особые счеты, ну да ладно, по этим счетам кто надо мне уже заплатил. Сейчас у меня задачи поважнее. Сейчас я решаю мировые проблемы, да где вам, шутам гороховым меня понять.

Тут старик пожевал губами и, видимо, решив что-то, довольно дружелюбно продолжил:

– Вот что я вам скажу. Люди вы, как я посмотрю, смешные, а стало быть, для мирового порядка неопасные, таких сейчас немного, поэтому пошли-ка в дом, нечего без толку на поле мокнуть. Да и девка ваша зазябла совсем, вон как под своим клоунским пиджаком дрожит да ежится, чисто русалка на льду.

Люта и в самом деле была похожа на русалку. Или на жертву несостоявшегося утопления. Тонкие ее волосы слиплись от мороси, и острые ушки выглядели трогательно и беззащитно. Странно, что старик их не заметил. Хотя, может быть, остроухие эльфийки здесь запросто расхаживают по улицам, так же как у нас длинноногие топ-модели. Ха-ха!

Костя слегка обиделся на то, что его модный пиджак обозвали клоунским, но благоразумно промолчал, и мы вчетвером направились к деревянному, с виду еще довольно крепкому дому, стоявшему в порядке других похожих на него домов по краю картофельного поля.

Сказать, что в доме было неприбрано, – значило возвести поклеп на нашего хозяина. В доме убирали, но по весьма и весьма нетривиальной методе. То есть между неряшливых штабелей каких-то старых журналов, связок книг, курганов газетных вырезок были проложены аккуратные пешеходные тропки. Одна вела в маленькую комнатку, служившую, очевидно, спальней, вторая утыкалась в порог закрытой двери – что находилось за дверью, так и осталось неизвестным. В комнате едко пахло книжной пылью и еще чем-то – похоже, ржавым железом.

Комнаты разделялись фанерными перегородками и печкой-голландкой, которую, похоже, недавно топили, потому что было тепло.

– Присаживайтесь, – пригласил гостеприимный Иван Палыч, извлекая из-за макулатурного террикона единственную табуретку. Поскольку нас было все-таки трое, мы переглянулись, да так и остались стоять. Дед, нисколько не смущаясь, умостил собственный зад на шатком сиденье, поерзал, устраиваясь поудобнее, и спросил: – Чаю хотите? Только у меня газу нету, придется на плитке воду кипятить. Да и за водой на колонку идти надо, а у меня как раз радикулит разыгрался.

Чая мы хотели, но, представив себе процедуру его приготовления, дружно содрогнулись и замотали головами. Кроме того, скорее всего в доме имелся единственный стакан, так что история с табуретом повторилась бы в чайном варианте, а это, знаете ли, уже слишком… Меня немного смутила жалоба на радикулит, потому что прыгающий словно кузнечик по полю дед никак не походил на матерого радикулитчика. С радикулитом так не поскачешь.

– Вот и хорошо. – Дедуля посмотрел на нас остро и проницательно, потом сурово спросил: – А выпить-то хоть вы чего-нито принесли?

Костя осторожно снял с Лютиных плеч свой пиджак и извлек из внутреннего кармана заветную глиняную фляжку. При виде необычного сосуда дед заметно оживился, потом сказал:

– Только вот стакан у меня один, так что…

Так я и знал!

– Ничего-ничего, – поспешно успокоил его Костя. – Мы постоим. И спиртного нам не полагается. Мы, видите ли, в служебной командировке.

– Командировка – это хорошо, – констатировал гостеприимный хозяин, единым духом опрокидывая в себя полстакана драконовой крови. – И правильно делаете, что в командировке – ни-ни. А то вот был у нас в институте один слесарюга…

– Скажите, уважаемый, – поспешно прервал его Костя. – А как вы додумались до этого… ну, до того, чем вы занимаетесь?

Драконова кровь на деда подействовала подобно молодильным яблокам и виагре в одном флаконе. Да и то сказать, стакан-то был и в самом деле один. Дед умильно посмотрел на Люту, потом мазнул глумливой ухмылкой по моей скромной персоне, каким-то невероятным образом исхитрился подбочениться на своем шатком насесте и мерзким голосом сообщил:

– Все расскажу, только потом. Сейчас я гулять хочу. Давненько я культурно не отдыхал, почитай, годков двадцать, а то и больше того. Вот он, – кривой палец ткнул в мою сторону, – пускай чего-нито сбацает, а вот она, – палец шаловливо качнулся в Лютину сторону, – станцует. А уж после я вам все как есть и расскажу, и покажу, если, конечно, потрафите.

Меня аж скрутило от тоски. Вот ведь сволота старая, сбацай ему, видишь ли, культурный отдых ему понадобился, что мы ему, ансамбль песни и пляски, что ли, или варьете по вызову? Ну ладно, будет тебе отдых, маразматику этакому!

Но Костя примирительно шевельнул своей героической дланью, да и Люта, кажется, отнеслась к дедову желанию спокойно, непринужденно сбросила клетчатый пиджак, легко шевельнув угловатыми плечиками, оставшись в своем легкомысленном хитоне, и с вызовом посмотрела на меня. Волосы у нее высохли и теперь топорщились над остренькими ушками смешными хохолками.

И я не послушно даже, а радостно, с каким-то облегчением потянулся к гитаре. Ну давай, моя красавица, давай покажем, на что мы способны! Пусть это чужая Россия, но Россия же, если не соврал герой Костя!

И хлынула на пыльные, никому не нужные книжные курганы, на пьяненького деда, на его обиды и амбиции, на все, все, все знаменитая, уже давно невесть чья «Цыганская венгерка».

Если звучит «венгерка» – стало быть, Россия, пусть неправильная, но Россия. Да и кто знает, какая она – «правильная» Россия? Русская песня – «венгерка», – а венгерка ведь! Тоже, можно сказать, неправильно…

…Квинты резко дребезжат,

Сыплют дробью звуки…

Звуки ноют и визжат,

Словно стоны муки.

Что за горе, плюнь да пей!

Ты завей его, завей,

Веревочкой горе!

Топи тоску в море!

И невесть откуда вычесавшийся Апполон Григорьев самозабвенно бухал студенческими сапогами, нещадно вздымая книжную пыль и размахивая угловатым старинным штофом, а уж моя странная спутница… Господи, я и не думал, что так можно танцевать, наверное, потому что сам не умел. Непростой это был танец, потому что пространство вокруг Люты словно очищалось от всего ненужного, дрянного и гадкого. Книжная труха скручивалась в миниатюрные черно-белые смерчики, которые, покрутившись по комнате, ныряли в печную дверцу, чтобы на мгновение вспыхнуть, вылететь в трубу и пропасть навсегда.

Вот проходка по баскам,

С удалью небрежной,

А за нею – звон и гам

Буйный и мятежный.

Перебор… и квинта вновь

Ноет-завывает:

Приливает к сердцу кровь,

Голова пылает.

Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

С голубыми ты глазами, моя душечка!..

…Ббсан, ббсан, басанб,

Басанбта, басанбта,

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата…[3]

Люта летала меж книжных курганов, меж пыльных кладбищ никому не нужных ежедневных новостей, срывая буквы с газетных страниц, возвращая прах к праху, как и должно было быть.

Наш хозяин оживился, глазенки загорелись, ему, как видно, очень хотелось вскочить со своего табурета и пуститься в пляс, но что-то мешало – может быть, радикулит? А может, старик понимал, что не надо мешать, не надо, и поэтому только хлопал ладонями по коленям да возбужденно подпрыгивал на своем насесте.

Наконец дед не выдержал и возопил:

– Шампанского! Шампанского желаю!

А Костя одобрительно оглядел освобожденную от растворившегося в эфире хлама комнатенку и констатировал:

– Ну вот и попросторнее стало, Теперь еще бы подмести – и совсем хорошо.

– Шампанского! – не унимался взыгравший дед. – И к цыганам!

С шампанским, к сожалению, была напряженка, как, впрочем, и с цыганами, поэтому дедок наш быстро утух, потом словно бы очнулся, после чего недоуменно воззрился на свое изменившееся обиталище дымными детскими глазками.

– И чего это вы тут мне учудили? – опять же как-то по-детски спросил он, слегка качнувшись на своем насесте.

И действительно… Макулатурные курганы на полу исчезли, растворились в эфире, вернулись в лоно породившей их культуры, явив нашим взглядам дощатые половицы с грязными натоптанными дорожками там, где раньше были проходы между бумажными взгорьями.

В комнате сразу стало просторно, и дед на своем табурете даже как-то потерялся в ней. Был такой ликер в свое время, назывался он «Петух на пне», вот таким-то петухом на пне и выглядел наш хозяин. Не то рассерженным, не то озадаченным. Клюнуть или нет?

– Прах к праху… – начала было Люта, но Иван Палыч не обратил на ее слова внимания.

Наверное, драконова кровь по-прежнему делала свое дело, потому что Вынько-Засунько не стал никого клевать, только сделал пару нырков небритым подбородком, сглотнул и плаксиво квакнул:

– Ну чего надо-то? На самом интересном месте фестиваль обломили. Вон девка-то как скакала… – и мигнул.

– Вы рассказать обещали, – вежливо напомнил ему герой Костя.

– Шампанского, – опять заныл было дед, потом опомнился, пришел в разум и спросил: – Чего рассказать-то?

– Все, – твердо сказал Костя. – Рассказывайте все, как было, есть и будет. То есть про мировой и небесный беспорядок и какое вы к нему имеете отношение.

– И все-таки вы из конторы, – сокрушенно вздохнул старик, – те тоже так, сначала шампанского посулят, а потом давай руки-ноги крутить. А по виду не скажешь… Только облом у вас вышел, господа конторщики, у меня на сей случай справочка имеется от врача, а в справочке сказано, что за поступки свои я не ответчик, чего и вам желаю. Показать?

– Не надо, – примирительно прогудел Костя. – Справочка вам еще пригодится, когда к вам настоящие эти… из конторы придут. Кстати, что это еще за контора такая?

– Эх, ты, ослятя ты ослятя… – укоризненно заметил хозяин, – вон какой вымахал здоровый, прямо терминатор какой-то, а конторы не знаешь. Тоже мне герой! Контора – она контора и есть! Богунское бюро безопасности, БСБ сокращенно. Сразу видно – не здешние вы, ох нездешние… – и покрутил головой, словно заранее сокрушаясь нашей незавидной участи.

– Ну так и расскажи нам, ослятям нездешним, что у вас здесь происходит, – добродушно сказал Костя.

Насчет ослятей нездешних, это он погорячился, подумал я. Зачем же всех огульно с собой равнять. Я вот лично о конторе имею некоторое представление и даже, представьте, воспоминания, хотя и не особо приятные. Так ведь на то она и контора. А уж герою, прежде чем отправляться на геройство, сам Бог велел полюбопытствовать, что за силы правят там, где он решил порезвиться. Ну, правда, насчет Люты непонятно, ей-то о конторе знать вроде и ни к чему, да хотя ведь всем нам вроде ни к чему, однако знаем же.

Старикан между тем успокоился, видимо, решив, что мы все-таки не из конторы, во всяком случае, не из той, которой он боялся, извлек из угла запыленную банку брусничной настойки, наплескал в стакан – все равно шампанское обломилось, – со смаком испил и принялся рассказывать. Видно, давно выговориться хотелось, да и наличие справки развязывало язык.

Костя внимательно слушал, Люта молча вышла в сени, вернулась оттуда с пахучим березовым веником – другого, видимо, не нашлось – и принялась подметать пол. Я присел на порожек и от нечего делать принялся подстраивать гитару, хотя, по правде говоря, нужды в этом никакой не было.

Сквозь шарканье веника, сквозь полубессвязное бормотанье пьяненького хозяина в меня понемногу втекали звуки этого мира. Я слышал машины на недалеком отсюда шоссе, с мокрым шумом тянущие за собой хвосты из водяных капель и дорожной грязи. Далекие человеческие голоса, бубнящие что-то невнятное, но совершенно привычное, даже родное, судорожное взлаивание скорострельных пушек на местном оборонном заводе… Звуки России, не важно какой, но все-таки – России.

В немытые окна хибары жидкой бражкой сочился пасмурный провинциальный денек, делая меня немного пьяным. Хотя, может быть, всему виной была усталость, ведь я сыграл дорогу.

Глава 5

Вечер трудного дня

Пусть дешево вино, да вровень льется всем!

Девиз одного пьянчуги

– …и вот настало тут по всему миру беззаконие и наступила беспредельная несправедливость, и лишь одному из всех даны были талант и воля низвергнуть мерзость туда, откуда она явилась, а куда – не знаю сам… – с библейским пафосом продолжал свое повествование наш хозяин. – И было перед этим тому единственному чудесное явление, пришла к нему однажды дева, сама собой прекрасная, коей в наших местах давно никто не видывал, и посулила ему будущее, если он мировой беспорядок выправить сподобится и богов неправедных в разум введет. И дадены были этому избранному сила и знание и чутье и власть над злым, неупокоенным железом… И целкость дана ему была воистину снайперская, и право глумливого слова тоже… И несть отныне гнусавцам да прохиндеям покоя ни в палатах каменных, ни в бронях титановых, ни в подвалах тайных, ни в воздусях, ихним же зловонным дыханием отравленных. Всех вижу, всех слышу, всех чую, всем воздам!

С высоким стилем у бывшего системного программиста было явно слабовато, зато веры в собственное высокое предназначение – предостаточно.

Между тем пенсионер слегка утомился от длинных эпических периодов, вытащил пестренькую тряпицу, утер с чела трудовой пот, отхлебнул брусничной и продолжил вещание:

– И осознал он призвание свое, и принял его всей душой исстрадавшейся, и принялся вершить суд и возмездие, начав с малых гнуснодейцев, для разминки и накопления опыта, но с прицелом на все больших и больших. Ибо не дело выбирать себе богов путем голосования, будто депутатов или паханов каких, прости господи. И не боги выборные сии, а суть химеры демократии мерзопакостной, и предначертано им быть низвергнутым мужем праведным… И Ааву Кистеперому, и Зухану Мучительнику, и Упрату Бездавальщику, и Кону Пяткорезу, и Афедону Бесштаннику, и Шипе Конструктору – всем им сгинуть от злого железа в руце праведной! И самому Кмагу Шестирылому не уберечься в воздусях своих от стали неупокоенной, ибо как решил Избранный, так и случится!

«Батюшки, – подумал я, – а старик-то Костин коллега, хотя бы по духу, вон оно как!»

А дед все бубнил и бубнил, я уж совсем было задремал под яростное журчание господина Засунько, но спать на голодный желудок – это, знаете, как-то некомфортно. Не знаю, как Косте с Лютой, может быть, в подготовку героев и входит умение голодать, а остроухим эфирным созданиям женского пола и вовсе грубая пища противопоказана, а мне почему-то невыносимо захотелось есть. Даже не есть, а жрать. Может быть, это дедовы откровения на меня так подействовали, а может, еще что-нибудь, но жрать хотелось так, что прямо терпежа никакого не было.

– …и не смогут ничего сделать мне ложные боги, ибо сам я в поганых выборах не участвовал и участвовать не собираюсь, – продолжал отдышавшийся старикан, – а ежели попытаются, то на каждого у меня неупокоенная железка припасена, запасливый я, стало быть…

Я потихоньку подошел к внемлющему Косте и шепнул ему в ухо:

– Слышь, командир, а как у нас на предмет пожрать?

– Никак, – так же тихо ответил Костя, продолжая внимать.

Ответ мне очень не понравился. Мало того что этот тип втравил меня в дурацкую командировку, причем использовал в качестве бесплатного транспортного средства, так он еще и о питании не позаботился.

– А командировочные хотя бы полагаются? – с надеждой спросил я.

– Не полагаются, – спокойно ответил Костя.

– Как это? – изумился я, еще не веря в случившееся. – Что же, одна голая слава, что ли?

– Какая такая слава? – изумился герой. – С какой стати она голая?

– Деньги-то хоть у нас есть? – уже не сдерживаясь, заорал я.

Дед прервался и принялся внимательно рассматривать нас блестящими глазками. Петух на пне. Видимо, вопрос у нас наличия денег его с какой-то стороны заинтересовал. А Люта – та посмотрела на меня неодобрительно, и все. Хоть бы слово сказала.

Тут Костя снизошел наконец до объяснения. Выяснилось, что ни оружия, ни денег, ни славы, так сказать, авансом никому из нас не полагается, все это надо заработать на месте. Потопать, а потом, значит, уже полопать.

На мой непросвещенный взгляд, наша экспедиция была организована из рук вон плохо и вообще сильно смахивала на дурную самодеятельность. Сельскую. Хотя, честно говоря, не знаю, у селян, наверное, получилось бы получше. Они, даже спившиеся механизаторы, в моем представлении люди обстоятельные, в отличие от нас. О чем я прямо и объявил присутствующим. И в самом деле, выдрали человека из его мирка какие-то невесть откуда вычесавшиеся создания – я до сих пор не знал, можно ли их считать человеческими существами в полном смысле этого слова, – напоили, охмурили и заставили работать на себя. Словно этого, шерпа какого-то. Хотя шерпам хоть что-то платят, пусть винтовочными патронами, но все же. А тут даже не объяснили зачем. Да еще материального обеспечения никакого, одна гитара, да и то своя. Не по-людски это.

Костя нисколько не обиделся, «после», сказал он и приготовился слушать дальше. Но старик Вынько-Засунько на слух не жаловался. Это только соловьи, когда поют, ничего вокруг не замечают и не слышат, а уж дедугана нашего соловьем назвать было никак нельзя.

– Денег, стало быть, у вас тоже нет, – констатировал он, делая ударение на слово «тоже».

– Нет, – простодушно ответил Костя и дружелюбно улыбнулся.

– А чего это я тогда перед вами распинаюсь? – резонно спросил дедуля. – С какой, спрашивается, стати я тут вам все рассказываю? Думаете, налили стакан, и готово? Палыч-Алкагол, он такой, он задарма вас поить-кормить да привечать станет? Гастарбайтеры хреновы!

С одной стороны, в части «кормить-поить» дед был в корне не прав, что-то я ничего такого не заметил, может быть, плохо смотрел. А с другой стороны – и впрямь гастарбайтеры, по-другому нас и не назовешь. Местных паспортов или каких-нибудь других видов на жительство у нас тоже скорее всего не имеется, учитывая общую неорганизованность нашей, с позволения сказать, экспедиции.

– Ладно, все ясно, – резюмировал я, взял гитару и выразительно посмотрел на Люту. – Домой пора, давай, девочка, сыграем дорогу домой. Я начну, а ты мне поможешь.

И я взял несколько тусклых аккордов.

Но Люта, похоже, вовсе не собиралась мне помогать. Вместо этого она подошла к старикану, положила ему руку на плечо и проникновенно сказала:

– Дедушка, вы же без нас пропадете, вас же эти Аавы да Кмаги в конце концов прикончат, не сами, так чужими руками. Мы вас защитим, а вы нам картошечки в мундире сварите или лучше я сама сварю. И переночевать пустите, вон хоть в сарайчик, вам же не жалко, правда? Он у вас все равно пустует. А завтра мы решим, что делать. Вы, мальчики, покурите пока на крыльце, я с Иваном Павловичем само обо всем договорюсь.

Ох, как мне все это не понравилось, да и Косте, по-моему, тоже, однако на крыльцо мы с ним вышли. Я отказался от предложенной мне неизменной фирменной сигары – вот ведь, сигарами он запасся, а жратвой нет – и опустился на дощатые ступеньки, пристроив гитару меж колен, а герой наш закурил.

– Ну? – спросил я, глядя на сырые горбушки крыш, уже плохо различимые в наступающих сумерках. – Что скажешь, господин герой?

– Все, похоже, гораздо сложнее, чем казалось сначала, – задумчиво ответил он. – Я-то думал, что дело в этом старике, а дело-то не только в нем. Старику не под силу справиться с неупокоенным железом, он не может его разбудить, и вообще силы в нем осталось всего ничего. Злость, правда, есть, но это даже не злость, а обыкновенная старческая досада, что жизнь вот так прошла, без великих дел, без настоящей любви, без ничего. Как будто и не жил вовсе, а так, срок отживал. Каково это – на старости лет понять, что будущего у тебя и в молодости не было? А вот эта самая… как ее, мнимая родственница местного бога, она, безусловно, здесь очень даже при чем. Придется ее отыскать и расспросить, зачем она мирному пенсионеру такие опасные неупокоенные игрушки подкидывает.

– Какие такие игрушки? – спросил я. – Железки эти, что ли?

– Понимаешь, Авдей, тут вот какая штука. Если какая-то боевая железяка не получила вдосталь положенной ей крови, а крови оружию никогда вдосталь не бывает, и не легла в землю, чтобы раствориться в ней, то она как бы засыпает. Но и во сне эта железка копит ярость и ждет своего часа, чтобы обещанную кровь получить. Вроде как консервирует в себе свою смертельность по поры. И некто, обладающий знанием и силой, может эту железку пробудить, и этот некто это сделал. А деда подтолкнул к мысли, как эту злобу использовать. Хорошо, что старикан наш, в сущности, безобидный, другой бы на его месте такого наворотил… Хотя, впрочем, не такой уж он и безобидный, вон как этого… Кабана уделал! А теперь еще и на местного бога посягнул, пускай, как он говорит, демократически выбранного, но ведь все равно бога. А уж боги, особенно «демократически выбранные», такого неуважения к себе не терпят. Знают, что временщики, поэтому при случае лютуют по полной программе.

– Магия? – устало спросил я. Жрать по-прежнему хотелось, но уже не так, как раньше. Был острый голод – стал хронический, так сказать. – Был дед – стал маг?

– Если бы… – протянул Костя. – Если бы маг или колдун какой-нибудь… Нет, Авдей, уж если кто здесь маг, так это ты, неполноценный маг, опустившийся, но все-таки, а дедуля наш так… Вроде той ручки от лопаты, к которой он самую первую злую железяку пристроил. Но маг, и, безусловно, настоящий, в этой истории присутствует.

Ну, подумалось мне, если уж он меня магом считает, что, конечно, является недопустимой поэтической вольностью, так каков же этот неизвестный? Честно говоря, мне больше импонировал дедок. Что-то в нем было артистичное, что ли. Этакий престарелый архангел с карающей ржавой железякой в одной руке и бутылкой пива в другой. Вам, уважаемый пенсионер, нимб не жмет?

– Дед наш, стало быть, перст карающий? Или точнее сказать – бич? – Я решил все-таки закурить, достал из кармана сигарету и затянулся. В желудке негодующе уркнуло.

– Ну, вроде этого, – рассеянно отозвался герой. – Бич, как известно, ничто без направляющей его руки, так же как и перст. А значит, этот некто должен лично присутствовать и направлять. А вот этот некто, я подозреваю, что это все-таки женщина, почему-то пустила все на самотек, так что действует господин Вынько-Засунько по собственной инициативе и в меру своего разумения, партизанит, так сказать. Только вот зарвался наш партизан, решил, что знает, кто главный виновник всех безобразий, да и запулил богу железяку в очко. Неупокоенную, между прочим. Надо же…

– Богу? – недоуменно спросил я. – Это какому такому Богу?

– Да я же уже объяснял тебе. Всенародно избранному, – невозмутимо ответствовал Костя. – У них тут богов, оказывается, выбирают, как у вас депутатов, кого выберут – тот и бог. Со всеми правами и привилегиями, между прочим. Ты что, не понял? Или не слушал?

– Жрать хотел, – огрызнулся я. – А чего ж этот бог его не того… Не наказал? – Я поискал, куда бы сунуть бычок, нашел ржавую консервную банку, прикрученную к перилам, плюнул туда на всякий случай и встал. Ночевать, стало быть, придется здесь. А Костя, он все-таки, похоже, не только не здешний, но и не нашенский, ишь ты, «как у вас…».

– Да не случилось пока еще ничего, не долетела железка, не ужалила, – просто объяснил Костя. – Кто его знает, сколько ей лететь – до бога, даже выборного, в любом мире ох как далеко. Тем более что наш пенсионер ни за какого бога не голосовал, проигнорировал, а поэтому цель свою представлял плохо. И хорошо, если не долетит, хотя я в этом сильно сомневаюсь. Злому железу упрямства не занимать. И вот тогда тут такое начнется… Ну, пойдем ужинать, бард, а то я что-то тоже проголодался.

– Нет уж, герой, ты не виляй, а говори все как есть. Какое такое начнется? – Меня неожиданно взяло зло. На пустой желудок злиться, знаете ли, очень даже сподручно выходит. По крайней мере чувство в животе – самое то! Кто он такой, этот неизвестный маг или магиня? Если у них богов вот так запросто выбирают, то, наверное, есть и те, которые проиграли выборы? Что-то многовато богов в этом захолустье развелось.

Костя помолчал, неторопливо потушил сигарный окурок о выбеленные временем перила, растер образовавшееся угольное пятно рукой, потом вдумчиво посмотрел на грязную ладонь, словно гадал на сажевом пятне.

– Может, все-таки есть пойдем? – неуверенно предложил он.

Удивительно, но из-за двери уютно тянуло запахом съестного. Ну да, я, ясное дело, маг, хотя и недоделанный и опустившийся, Костя – профессиональный герой, а Люта – типичная ведьма. Или как Костя ее назвал – полуайма? Почему, кстати, «полу»? Ладно, все равно, что ей стоит какого-то провинциального богоборца раскрутить на ужин? Некоторые девицы и не таких скупердяев раскручивали. И не просто на ужин, а вообще…

– Так как же, если какой-то местный кандидат в боги проиграл выборы или вообще в них не участвовал, он все-таки бог или нет? – не унимался я.

– Видишь ли… – Костя помялся немного. – С одной стороны, вроде проигравший кандидат ничем не хуже этих… ну, богов местного розлива… Аава этого Кистеперого, Упрата Бездавальщика и прочих. А с другой стороны бог – он прежде всего творец, демиург, а уж потом каратель да милователь. А у невыбранного бога никакой возможности творить нет. Да и его оппоненты, похоже, личности скорее деструктивные, чем созидающие… Во всем этом есть что-то неправильное. В общем, надо вникать. Ну, пойдем, что ли. А то Люта там одна с этим… партизаном. Вот-вот… дедуля наш что-то вроде всемирного партизана, которому кто-то дал в руки оружие.

И мы вернулись в дом.

В комнате было прибрано и пахло баней, наверное, потому, что чистоту Люта наводила посредством банного веника. На электроплитке весело парила небольшая алюминиевая кастрюлька с картошкой в мундире, имелась также мелко нарубленная на липовой дощечке зелень, открытая банка сайры и аккуратно нарезанная буханка хлеба.

Кроме табуретки, которая теперь выступала в качестве стола, в комнате обнаружились перевязанные бечевкой пачки книг – для сидения. Книги Иван Палыч, наверное, приволок из смежной комнатки, той, где стояла койка, потому что основная масса печатной продукции была уничтожена танцующей Лютой. При артиллерийской поддержке «цыганской венгерки», разумеется. Я даже повеселел немного, а когда хлебнул стариковой рябиновки, и вовсе подумал – будь что будет.

– Ты на спиртное-то особо не налегай, – предостерегла меня Люта. – Завтра дел много, завтра состоится наш с тобой дебют на местном рынке.

– В качестве кого? – ехидно спросил я. – Ты – в качестве товара, а я, значит, – продавца? Извините меня, сударыня, но для торговли женщинами я недостаточно интеллигентен…

И тут же получил пощечину. Ручка у нашей красавицы была, надо сказать, хоть и изящная, но тяжеленькая.

– Я же не всерьез, – возмутился я. – Чего же сразу по морде-то?

– Я тоже, – холодно ответила Люта, – не всерьез.

– Ничего, у меня еще, кроме брусничной, еще и лопуховка заквашена, – между тем радушно журчал Палыч. Когда в комнате прозвенела оплеуха, старикан резко сменил тему, покосился на эльфийку, ожидая одобрения, и закрякал, как чокнутый селезень: – Так его, девонька, нечего мужику волю давать, сопьется – сама же маяться с ним будешь. Вот у нас был один кандидат наук, и у него еще жена была, так тот, бывало, как начнет квасить, так и никак не остановится. А жена его ходит по друзьям и скандалы закатывает, дескать, это вы его спаиваете. А друзья-то тут и ни при чем, друзья-то все выпьют – и по домам, один этот кандидат по чапкам блондится, ищет, с кем бы еще махнуть…

Я изумленно посмотрел на старикана. Тот, похоже, готов был поддержать Люту в любом начинании. И поддерживал, полностью пренебрегая мужской солидарностью. Что это такое Люта с ним сделала? Не иначе как магия. Или колдовство. Ну ладно…

Мы молча поужинали. После пощечины мне не хотелось разговаривать ни с Лютой, ни с героем Костей. И не потому, что девушка была так уж не права, по большому счету эту оплеуху я заслужил, а потому что меня, что называется, поставили на место. Они – это одно, а я, Авдей, каким бы бардом я ни был, – совсем другое. И на одном поле мы находимся временно.

Скоро совсем стемнело, и дед выпроводил нас во двор.

Ночевали мы втроем в маленькой сараюшке. Пахло мышами, прелым сеном и старым железом. Засыпая, я слышал – или мне чудилось, – как в углу что-то ржаво шепчется, звякает, ворочается, что-то злобное и неживое, но и не мертвое, похоже. И все-таки я заснул.

Мне приснилось, будто струны на моей гитаре из неупокоенного железа. Кто их поставил и зачем, я не помнил, но точно знал, что это так. Верхние, тонкие – из какого-то древнего клинка, распущенного адскими умельцами на проволоку, а может, и вовсе из блатного финкаря, а басы обвиты в медную рубашку, добытую из не нашедших цели автоматных пуль. И кто-то неведомый принуждает меня играть. И самое страшное – это то, что мне хочется играть до зуда в сердце, до холода под диафрагмой – хочется. Вот сейчас я выйду на сцену и начну. Тихо шелестящим в утонувшем в темноте зале живым людям, которые не знают, что после моей музыки они непременно умрут. И перешептываются, и ждут, а я… Я прошу кого-то, чтобы позволил мне сменить струны, хотя точно знаю, что других у меня нет и играть все равно придется, затем меня и пригласили…

…За дощатыми стенками сараюшки перекликалась ночными железнодорожными голосами чужая страна – Россия, страна с выборными богами и безжалостными в своем гневе пенсионерами, с фиксатыми, украшенными разбойничьими кистенями куполами чужих храмов, жуткая страна, которой мне бы никогда не увидеть из своего «Сквозняка», если бы не эти двое… Эти двое. Я, в сущности, ничего о них не знаю. Какого черта я с ними куда-то поперся? Какого? Одиноко было, вот и поперся. Ждал чего-то, ждал, вот и дождался. Верил, что дешевые забегаловки да выпивка на халяву – это так, временно. Придут и позовут. Вот и пришли. И позвали. Неизвестно кто неизвестно куда. И что, мне теперь не так одиноко? Я что, почувствовал себя таким же, как они? У красотки с полными пазухами колдовства и у раздолбая-героя, всегда веселого, всегда сытого, по-прежнему не было со мной ничего общего. Во всяком случае, психованный пенсионер был мне ближе и понятнее, чем мои спутники.

Вон герой Костя, рубаха-парень с неиссякаемой фляжкой в кармане, храпит во всю ивановскую, подложив под голову клетчатый пиджак, ему что, ему все равно, какая Россия, лишь бы себя показать. И девица эта, Люта… Спит ну просто как ангел, если ангелы вообще спят. Остренькое ухо трогательно торчит над ситцевой подушкой – дед расстарался, надо же! Как ангел или как зверек, звери ведь тоже безгрешны… И беспощадны.

Я прислушался и в паузе меж героическими храпами Кости различил тоненькое посвистывание. Почему-то это меня успокоило. Если храпит, значит, что-то от обыкновенной женщины в ней все-таки есть. Опять же, картошку сварила… Ох, скорее бы утро, которое если вечера не мудренее, то светлее – это точно. Так вот и уснул, успев подумать, что электрички здесь все-таки имеются, вон как по мосту прогромыхало…

Глава 6

Я б в милицию пошел, пусть меня научат!

Главное – не перебдеть!

Смотри, не пробди!

Бди по чину!

Из памятки юного милиционера

Ну, пошел я в милицию. Пусть меня научат. Не от хорошей жизни пошел, понятное дело, только выбора особенного не было, какой уж тут выбор! Я вообще-то универ кончал, по специальности «физика твердого тела», только нынче с университетским образованием сами знаете – никуда. Да и кому оно нужно, это самое твердое тело? То есть нужно-то оно, конечно, нужно, и большие бабки на этом люди делают, только не на том твердом теле я, как выяснилось, специализировался. А так парень я здоровый, с твердым телом у меня все в порядке, но ведь и от армии откосить как-то надо, не голубым же прикидываться, честное слово, в падлу мне это, я ведь в блатном районе вырос, с детства этих… ненавижу. Так что дорога мне или в ментовку или к братве, можно еще, конечно, в служители культа, в богуны, что, как вам известно, то же самое, что и братва, только покруче в духовном плане, разумеется. К браткам мне, честно говоря, не хотелось, нагляделся я в детстве блатных – ничего в них хорошего нет, не понимаю, чего от них наши интеллигенты тащатся – пакость, кровь, грязь да подлость. Говорят, сейчас, когда они при власти, все изменилось, и братки такие же люди, как и все остальные, только не мне в это верить. А в богуны, если в братках не побывал, не нагрешил да не покаялся, не берут. Хотя и считается, что и те и другие «по понятиям» живут, только богуны сами себе «понятия» определяют, да и не только себе. Вся страна, если хотите, по понятиям живет, а как же иначе? Понятия они на то и понятия, что понятны, а законы – закон сегодня один, а завтра другой, так что приходится по понятиям. Ничего, по понятиям и в ментовке жить можно, это вам с полным знанием дела говорю я – старший сержант Голядкин Степан Григорьевич, следователь-стажер отдела внутренних дел города Зарайска. Любить прошу в неслужебной обстановке, жаловать лучше регулярно и крупными купюрами, потому что начальство мелкие не любит, а бегать менять в соседний магазин – задолбаешься.

Вообще ментовка – это, мягко говоря, организация не слишком уважаемая. Братва между собой разбирается сама, «стрелки» там у них всякие, «поляны», «съезды», «наезды», «предъявы» и прочее. Нас приглашают разве что мусор рассортировать да убрать – то есть трупяки, которые после разборок остаются. Авторитетных в одну кучку, сявок – в другую, своих отдельно, чужих – в канаву, и прочее… Правда, за это братки платят наличкой, и иногда неплохо. Презрительно суют купюры не считая – мусорщики они и есть мусорщики. Богуны, это наша главная духовная власть, те и вовсе нас за людей не считают, помыкают как попало, то в оцепление, когда у них праздник или всенародные выборы, то соблюдение постов контролировать, чтобы, значит, пили без закуски, а кто до звезды хоть корочку понюхает – того в кутузку, то еще что-нибудь. И не платят.

Точнее, городские власти платят зарплату, сами понимаете, какую, уточнять не буду – в ведомости расписываться стыдно. Хотя иногда из ментовки и в братки попасть можно, если себя особо проявишь, и даже в богуны. Но вообще-то это нечасто случается, для решения особо неприятных проблем у них собственная контора имеется, Богунская Служба Безопасности – все слова с большой буквы. БСБ.

Так что остается нам бомжей да торгашей мелких шерстить, и то только тех, которые к братве да к богунам никакого отношения не имеют, а таких немного. Ну и еще всякая мелкая гражданская уголовка. Семейные ссоры, случайные кражи, те, что без ведома братвы случаются. Так, мелочевка, утомительная и грязненькая. Гнусная, как мошкара на кровянке. То муж жену бутылкой, то жена мужа топором – бытовщина. И уж конечно, неприбыльная, потому как совершают такие преступления в основном простые обыватели, а с них, сами понимаете, ни вару, ни товару… Кто посолидней, того либо братва, либо богуны крышуют. Хотя братва с богунами, можно сказать, срослась, как душа с телом. Это в смысле – богуны – душа, а братва – тело.

Ну, насчет братвы, тут я не совсем честен. Кривлю, так сказать, душой, потому что, работая в ментовке, так или иначе с братвой свои действия приходится согласовывать. Тут ни нам никуда не деться, ни им. И братки хотя и косорылятся, но понимают, что без нас им самим дерьмо возить придется. Хотя, конечно, брезгуют нами, как дерьмовозами, ну да Аав с ними, он же их покровитель и небесный пахан. Всенародно выбранный. Мы и выборы обслуживаем, вот уж где дерьмо, так дерьмо; хорошо, следующие не скоро, но мне и прошлых хватило по самые ноздри…

Вот и сейчас дело, которое я веду, никакое, можно сказать. Типичный висяк. Сперли из местного краеведческого музея – я и не знал, что у нас такой сохранился, – какую-то никому не нужную ерунду, а мне парься. Я бы лучше по рынку походил, приезжих бы потряс, которых братва прохлопала по причине утреннего похмелья, глядишь, от той же братвы пару-другую «лебедей» и получил бы, за рвение, так сказать. А с музейных работников что взять-то? И братве этот музей неинтересен, удивляюсь, как до сих пор они там сауну не организовали. С девочками. Да только девочек подходящих в музее скорее всего не имеется, так, одни старые интеллигентские мымры, всех мало-мальски качественных девочек давно к делу пристроили. Кто браткам чаек заваривает горяченький на полянке, а кого и богуны в храмовую обслугу взяли – ну, этим, можно сказать, повезло. А можно и не сказать, потому как богуны ничего всуе не делают, и угодить им – ой-ой-ой как нелегко.

Ну, ладно, хватит философствовать, пора и за дело браться. Вообще-то уютненько тут у нас в ментовке. У меня кабинет, если этот обувной ящик можно назвать кабинетом, прямо за обезьянником, так что вон он, народ, – за решеткой, в двух шагах. Кто спит, кто права качает – ну, это ненадолго, – кто просто воняет. Носками в кабинете почему-то пахнет. Казенными носками и гуталином. Итак, что мы имеем?

Заявление от директрисы музея, написанное аккуратным учительским почерком на страничке, вырванной явно из школьной тетрадки. Что у них там, принтеров нет, что ли, или хотя бы пишущей машинки типа «Вундеркинд». Похоже, что нету. Но написано разборчиво, сразу чувствуется уважение к родной милиции. Ладно, хоть кто-то нас уважает. И что у нас в этом заявлении?

А в заявлении написано, что четырнадцатого апреля сего года из помещения Зарайского краеведческого музея, а точнее, непосредственно из кабинета его директора Гизелы Маевны Арней, похищена деревянная коробка с металлическими предметами, в скобках – частями холодного оружия, – хранившаяся ранее в запаснике и извлеченная оттуда вышеупомянутой Гизелой Маевной на предмет проведения магически-исторической экспертизы. Похищена путем отгибания прутьев оконной решетки с последующим открытием окна, и так далее…

В коробке той находились… Далее следует опись… Кроме того, со стола директрисы пропала косметичка, а из-под стола исчезла пара туфель-лодочек тридцать седьмого размера, изготовленных германской фирмой «Хохфут» наверняка в Китае.

Ну, косметичку директриса забыла на столе, а в «лодочках» водила немногочисленные экскурсии по музею, тут все понятно. Скорее всего воры забрались в кабинет, благо сигнализация не сработала, и уволокли все мало-мальски ценное, на их взгляд, потому что трубы горели, а ночной киоск – вот он, рядом, символ красивой жизни, зовет, родимый! Кстати, почему сигнализация не сработала, это надо выяснить. Ладно, читаем дальше, рано еще выводы делать, хотя и так ясно, что дело выеденного яйца не стоит, впрочем, к нам другие и не попадают.

Самое интересное оказалось на оборотной стороне страницы, видимо, перепугалась мадам директриса до полусмерти и все оттягивала момент, когда придется изложить самые неприятные факты. А факты эти заключались в том, что со стола вместе с косметичкой пропал древний засапожный ножик, предположительно принадлежавший знаменитому разбойнику и душегубцу Ааву Кистеперому, вершившему свои славные дела в семнадцатом веке, а ныне работающему официальным божеством нашего Зарайска. Всенародно, между прочим, избранным.

Ниже красовался кривой, как татарская сабля, росчерк начальника нашего, Виктора Джимовича Угомона, с резолюцией «Ст. серж. Голядкину, принять к рассмотрению». И печать нашей канцелярии, здорово похожая на синяк. И все.

«Ну, ты и влипла, госпожа Арней, – подумал я, – да и я вместе с тобой заодно!»

Дело-то совершенно дохлое, типичный «висяк», если бы не этот ножик предположительный, то свалили бы его на каких-нибудь бомжей, в подвале у нас постоянно обновляемый бомжевый ресурс имеется, как раз для таких случаев, впаяли бы им по паре лет, и гудбай, мама! Бомжи бы еще и рады были, а если и не рады, то нам все равно. А теперь придется расследовать, искать этот распроклятый ножик, реликвия как-никак, пусть и предположительная. Когда богуны про него пронюхают, тут такое начнется! И если мы не представим им этот ножик в ближайшем будущем, желательно вместе с похитителями, нам придет полный карачун, а дело передадут в БСБ. И тогда забудьте о «лодочках», госпожа Арней, – да здравствуют кирзачи, а то и белые тапочки, да и следователю-стажеру Голядкину не поздоровится, и окажется он среди тех самых бомжей. Которые вон там, в обезьяннике воняют.

Первым моим побуждением было позвонить Виктору Джимовичу и попросить у него дополнительных указаний, но потом я решил, что начальник мой все, что хотел, уже сказал, то есть направил дело мне, единственному сотруднику с высшим, да еще и университетским образованием. В меру пьющему на работе. Правда, совершенно без какого-либо опыта следственной работы, то есть без серьезных связей в уголовном мире и в духовных сферах, я имею в виду богунов. А то, что преступников ловить, это вам не треки в пузырьковой камере отслеживать, так это его не касается.

Надо бы, конечно, составить хоть какой-нибудь план расследования, но в душе у меня свербило, а пятки горели. Может быть, потому, что, приходя на работу, я снимаю тяжелые, почему-то вечно сырые форменные ботинки и кладу ноги на старенький масляный радиатор, конфискованный в свое время в одной торговой палатке. А может быть, это такой особый милицейский мандраж со мной приключился – от внезапно пробудившегося чувства ответственности.

Так что я с отвращением обулся, положил в папку заявление, нацепил кобуру со служебным стволом и направился в музей, не забыв запереть за собой кабинет.

Бомжи и прочие задержанные граждане сразу заныли «Начальник, покурить не найдется…», но я прошел мимо, не глядя в их сторону, – стоит остановиться, сразу грабли сквозь прутья потянут, еще заразу какую-нибудь подкинут. Сдал ключи дежурному и вышел на улицу.

Апрель в нашем городе – это, скажу я вам, уже не зима, но еще не весна. Снег уже сошел, в общем-то не холодно, но грязно. Как-то по-говенному грязно. И то сказать, зима у нас цвета говна, потому что почвы глинистые и снег весь соответствующего цвета, весна тоже цвета говна по той же причине. Но если зимой снег хоть как-то скрывает всякое непотребство, ну, там, рваные пакеты, пивные банки, неопознанные трупы, то весной все это так и прет наружу, опережая всякие подснежники и прочие одуванчики. Так что весной наш славный город похож не просто на сортир, а на разбомбленный сортир. Или взорванный. Я однажды такой видел. Это когда мы ездили по вызову в Гнилую Слободку, там какой-то ветеран-десантник в соседский сортир гранату бросил, потому что ему самогонки в долг не налили. То-то было вони! Посадили ветерана, конечно, а воняет там, по-моему, до сих пор.

А вообще-то это я так, от душевной печали. Расстроил меня этот ножик.

Городок наш бывает иногда очень даже ничего, красивый. Девушки у нас красивые, это точно, это все признают. Да и сам город, если его почистить с песочком, да набережную отремонтировать, да дороги починить, да дома покрасить, да… В общем, вполне достойный населенный пункт получится, ежели все это самое «если» осуществить. А летом у нас и вовсе хорошо. Эх, скорее бы лето!

Размышляя таким вот образом, я понемногу дотопал до местного краеведческого музея. Прибыл, можно сказать, на место преступления. Музей размещался в красивом, хотя и немного вычурном старинном особняке, украшенном разными кирпичными выкрутасами. Конечно, особняку не помешал бы ремонт, но и без ремонта он выглядел солидно. Умели раньше строить, ничего не скажешь. Удивительно, что его никто еще не оприходовал, таких зданий в городе немного.

Я открыл тяжелую, мерзко скрипнувшую пружиной дверь, сунул какой-то бабке свое служебное удостоверение и проследовал внутрь, с любопытством оглядываясь по сторонам. Мне как-то раньше в музее бывать не доводилось, не люблю я этот занюханный Зарайск, честно вам скажу, так с какой стати мне его историей интересоваться? Но раз уж случай представился, отчего же не полюбопытствовать?

Справа от меня красовалась здоровенная стеклянная коробка, в которой располагался миниатюрный деревянный детинец. Недостроенный. Не то народный умелец, мастеривший детинец, ушел в бессрочный запой, так и не завершив свое творение, не то таков был первоначальный замысел, но все равно выглядело все это здорово. Кукольные фигурки жителей древнего Зарайска застыли в различных позах, соответствующих их профессиональной деятельности. Кто-то тащил бревно, кто-то вострил булатные ножи. Несколько малюсеньких человечков в жестяных шлемах и с копьями, изготовленными явно из зубочисток, изображали воинский дозор или княжескую дружину – я толком не понял, плохо я знаю историю города, в который меня забросила судьба. За речкой, изготовленной из зеленого, подернутого рябью бутылочного стекла, угрожающе корячились другие фигурки с крошечными луками и кривыми сабельками – не то степняки, не то шайка самого Аава Кистеперого, как известно, спалившего наш город дотла лет триста-четыреста назад. После чего и наступили для города новые времена, закончившиеся нынешним процветанием.

Прямо передо мной была лестница, ведущая на второй этаж особняка, красивая такая лестница, с пологими барскими ступенями и вычурными бронзовыми стойками дубовых перил. Лестница вела в небольшой зальчик на втором этаже, на стенах которого висели неразличимые отсюда картины местных художников. Я их всех знал, выпивал со многими, да что там со многими, наверное, со всеми. Писали они в основном пейзажи или исторические полотна, посвященные трудовой деятельности пахана нашего небесного Аава и его славных братанов-товарищей, Гугуки Сопатого, Кобылы Ласкового и прочих видных деятелей эпохи местного масштаба. Некоторые погоняла соратников господина Кистеперого звучали довольно смачно, поэтому в присутствии обывателей произносить их вслух было не принято. Другое дело в Храме…

Кабинет директора обнаружился слева за дверью, крашенной казенной краской некрасивого цвета. На двери висела табличка, отпечатанная на лазерном принтере:

Директор Зарайского краеведческого музея

г-жа Г. М. Арней

Стало быть, какая-то техника у музейных работников имелась.

Я постучал в дверь и, услышав «войдите», помедлил немного. Это самое «войдите» было произнесено низким, слегка хрипловатым голосом, от которого по позвоночнику пробегала сладостная неприличная дрожь. И мучительным резонансом отзывалась в другом месте. В общем, голос был… Ну, короче, я никогда не пользовался услугами «секса по телефону», но в моем представлении с таким голосом, оказывая эти самые услуги, можно было запросто разбогатеть.

Я вошел. Госпожа Арней стояла у окна вполоборота ко мне и занималась поливом комнатной пальмы с непристойно волосатым стволом. На пальмовой ветке болталась позабытая с Нового года елочная игрушка – маленький стеклянный кистень.

– Что вам угодно? – спросила директриса, выпрямляясь, пока я судорожно латал дыры в профессиональной броне милицейского хамства и цинизма. Броня была так себе, не успел я еще заматереть, как выяснилось! Да тут и самая матерая матерость вряд ли помогла бы, потому что госпожа Арней была – О! И туфли «Хохфут» к китайским умельцам явно не имели никакого отношения. И все остальное тоже. Так что было совершенно непонятно, что такая женщина вообще делает в нашем занюханном городке.

– Старший сержант Голядкин Степан Григорьевич, следователь-стажер Зарайского отдела внутренних дел, – официальным голосом отрекомендовался я.

– Вы из милиции? – спокойно констатировала госпожа директор музея. – Присаживайтесь, я сейчас.

Присаживаться я, однако, счел неудобным и стоял, переминаясь с ноги на ногу и с омерзением ощущая ногами промокшие во время пешего перехода от ментовки до музея ботинки и носки.

– Ну вот, я и закончила, – сообщила госпожа Арней, встала на цыпочки, сняла с верхушки пальмы елочную игрушку и небрежно бросила ее на письменный стол. – Теперь я целиком и полностью к вашим услугам.

Глава 7

Ё-моё!

И думал я, капусту жря,

Подумаешь, какая фря!

Омар Спупендайк. Личное

Придя в себя, я аккуратно повесил фуражку на рогатую вешалку в углу, машинально провел ладонью по волосам и осторожно присел на тяжелый, даже на вид неудобный стул с резной спинкой. Из запасников музея, наверное. Сама же госпожа директриса разместилась в обитом бордовой кожей элегантном офисном кресле, достала из маленькой сумочки пачку сигарет, прикурила от миниатюрной золотой – честное слово, золотой – зажигалки, не обратив ни малейшего внимания на мое суетливое хлопанье по карманам, и слегка брезгливо, но все равно очень эротично пропела:

– Вы, наверное, по поводу кражи пришли? Так я все в заявлении написала, больше я ничего не знаю. Да и некогда мне, честно говоря, дел по горло, сами понимаете.

Тут она грациозно стряхнула пепел со своей длинной, пахнущей сандалом сигаретки в бронзовую пепельницу, бросила ногу на ногу – я услышал только шорох, из-за столешницы ничего не было видно – и слегка откинулась на своем троне.

Все-таки кое-какой иммунитет я за время работы в органах приобрел, так что быстренько сконцентрировался и принялся обдумывать первый вопрос.

Надо сказать, эта редкая птичка слегка переусердствовала. Совсем чуть-чуть. Такой женщине не следует тратить свое обаяние на какого-то малозначительного мента-стажера, потому что менту-стажеру, если он не полный имбецил, совершенно понятно, что тут ему ничего не светит, не звенит и даже не пахнет. В общем – нечего ловить. С таким же успехом можно пялиться на фотографию в «Космополитене» – никакой практической пользы, одно расстройство мочеполовой системы. Хотя некоторые таки пялятся и даже ловят от этого кайф, только я не из их числа. Я все-таки физик по образованию, здраво мыслить умею, так что на понт, даже такой фигуристый, меня не возьмешь, понимаю, что «не бродить, не мять цветов багряных…». Хотя это, кажется, по другому поводу сказано. Но все равно годится.

– Госпожа… Арней, – начал я, напрягая рудименты хорошего воспитания, которого, кстати, так во время учебы и не получил.

В университете, а тем более на физфаке, политесу не уделяли должного внимания, не в пример, скажем, «Демократическим основам современной религии» – был такой обязательный курс. Вел его профессор Рамзаев, богун Рамзай, известный в молодости среди братвы под погонялом Ушан. Его и студенты звали Ушаном, было за что… Но это я так, в порядке лирического отступления.

– Госпожа Арней, я понимаю, что вы весьма занятой человек, однако помощь милиции, братве или Храму – первейшие и почетнейшие обязанности каждого добропорядочного гражданина или гражданки, будь он хоть трижды занят, – выговорил я совершенно бессмысленную тираду, после чего продолжил уже по существу: – Расскажите, пожалуйста, как вы обнаружили кражу. Что вы при этом почувствовали, какие мысли, какие подозрения у вас возникли? Кто, по вашему мнению, мог быть к этому причастен?

Однако рудименты хорошего воспитания давали-таки себя знать! Откуда у меня это, может быть, от бабки-польки?

Госпожа Арней, похоже, не обратила на мои светские потуги никакого внимания, однако ответить соизволила. Интересно, она что, не понимает, во что вляпалась с этим чертовым ножиком? Экспертизу ей приспичило проводить, видите ли, историко-магическую или наоборот.

– Как вам известно, – директриса слегка откинулась в своем кресле, – в запасниках провинциальных музеев можно подчас найти удивительные вещи. Лежит себе какая-нибудь старая картонка, а на самом деле это ранний Санторский, и стоит он подороже, чем весь остальной музей вместе с его сотрудниками. В художественном смысле, разумеется. И вот я, имея профессиональное магико-историческое образование и как директор музея, естественно, не могла заинтересоваться, что же у нас там, в подвалах? После прежнего директора остался страшный бардак, вы, наверное, в курсе, что господин Кручек страдал болезненным пристрастием к спиртному. Кроме того, он в нетрезвом виде высказывал совершенно еретические суждения, за что в конце концов и поплатился.

Я действительно помнил, что какого-то сильно пьющего деятеля культуры забрали в БСБ, после чего о нем не было ни слуху ни духу. Но о том, что это был директор городского музея, слышал в первый раз. «Ах ты стерва ногастая…» – подумал я.

Видимо, физиономия у меня все-таки брезгливо передернулась, потому что госпожа Арней торопливо сказала:

– Не смотрите на меня так, пожалуйста, не надо. Я кто угодно, только не стукачка, можете мне поверить. Теодор Генрихович действительно очень сильно пил, насмерть, можно сказать, а в пьяном виде его несло. Он даже ко мне приставать пытался, это при моем-то муже…

– А кто ваш муж? – вежливо спросил я. Наличие влиятельного мужа многое объясняло, хотя бы то, почему эта дамочка так уверена, что с ней ничего плохого не может случиться. Хотя вон тот же Кабан, уж какой был влиятельный человек, однако же, погиб при невыясненных обстоятельствах, ушел, так сказать, служить Ааву…

– Моего покойного мужа звали Семен Самволович Кабанов, – спокойно ответила госпожа Арней, глядя мне прямо в глаза. – И свиньей при жизни он был редкостной, особенно в последний год своей жизни.

Вот такие чебуреки!

Кабанов погиб как-то по-дурацки, помню, это дело через нас даже не проходило. Братки там что-то расследовали, но, насколько мне известно, довольно безуспешно, хотя даже БСБ подключали. Чем все кончилось – не знаю, но, по-моему, ничем. Вроде бы пришли к выводу, что какие-то личные враги прострелили его бронированный джип из противотанкового ружья, заряженного наконечником древнего копья, или еще какой-то бред в этом роде… И про жену его я тоже слышал – от художничков, с которыми выпивал, сплетни какие-то мистические, так, пьяным шепотком с оглядкой через плечо.

– А зачем вы замуж-то за него вышли, если он свиньей был? – совершенно по-хамски брякнул я. – Нельзя было кого-нибудь поприличней найти?

– Он был сильной свиньей, и у него было большое будущее, – серьезно сказала бывшая мадам Кабан или как это будет… «Свинья», если женского рода? Кабаниха? – Мне по роду выбранной профессии нужен был человек с большим будущим, у кого же его было брать, это будущее, как не у Кабана или ему подобных?

«Странно все-таки выражают свои мысли эти магистки, – подумал я, – хотя каждая женщина мечтает о сильном мужчине с большим будущим, чего же тут странного… Вот разве что интонации какие-то жутковатые».

Неожиданно она резким тычком раздавила уже погасшую сигарету, потянулась было за новой, потом передумала и примирительно сказала:

– Знаете, Степан… Григорьевич, пожалуй, я все-таки сварю кофе, или, может быть, вы вина выпьете?

В шкафу обнаружилась компактная современная электрическая кофеварка, чашки, бокалы и даже бутылка марочного коньяка «Гриднев», я был уверен, что настоящего. Отказываться я не стал, но и пить всерьез не собирался. Разве что в интересах следствия…

– Вы не представляете, Степан, как я стосковалась по цивилизованному обществу, по нормальному человеку, по большому городу, наконец… – говорила хозяйка кабинета, расставляя на письменном столе чашечки и бокалы. – Откройте, пожалуйста, коньяк и порежьте лимон… Вы же образованный человек, вам, наверное, тоже здесь тоскливо… тошно…

– С чего бы… почему вы так решили, что я образованный человек? – сипло произнес я, кромсая несчастный лимон.

– У вас же «поплавок» на лацкане милицейского кителя, – засмеялась моя собеседница… подозреваемая… свидетельница? – И вообще, зовите меня просто Гизелой.

Эк она ловко из подозреваемой в собеседницы перепрыгнула!

– А по батюшке? – поинтересовался я, чтобы восстановить стремительно падающий градус официальности. Знал же из протокола, что зовут ее Гизела Маевна. Гизела Маевна Арней, такое вот фамилия-имя-отчество.

– Да все вы знаете, – засмеялась она и как ни в чем не бывало продолжила: – Будьте со мной попроще. Просто Гизела, и все. Вы же в университете учились, так что помните небось, какие легкие девочки были на истмаге? Признайтесь, захаживали к нам в общежитие? Вы, кстати, с какого факультета?

– С физического, – стеснительно признался я. – Факультет общей физики, фофка.

Насчет общежития – нет, не захаживал, хотя и очень хотелось. Только фофки, знаете ли, у магисточек не котировались, по причине отсутствия харизмы или чего там еще им надо было. Но о самих студентках истмага я был наслышан. У них некоторые дисциплины и сдать-то было невозможно, если с мужиком перед этим не потрахаться, так что… чего уж там!

– О-о! – уважительно протянула госпожа Арней. – А у меня, признаться, ни одного фофки не было, хотя и общага ваша рядом была. Мы вас боялись. Ходили слухи, что после того, как с фофкой побудешь, наступает зависимость от реальности, и тогда вся твоя магическая карьера полетит псу под хвост. Останется разве что в училки податься, и то в начальные классы. Ну давайте. За альму-матер!

Принадлежность к одному учебному заведению располагает к сближению. Ах, альма, ах, матер, и все такое. Хотя у этой самой «альма-матери» детишки бывают любимые и не очень, и все равно… Так что через полчаса мы общались, как говорится, «без напряга».

Мне-то рассказывать было особенно нечего, разве что про то, как после каждой сессии определенный процент фофок отправлялся в психушку, но, во-первых, здесь гордиться нечем, да и забавными такие случаи не назовешь. А во-вторых – даже эти истории были скорее всего выдумкой. По крайней мере при мне никто в психушку не угодил. В армию – да, было, особенно когда начались известные события. Ну, помните так называемый «последний парад»? Вот тогда в армию почему-то стали лихорадочно набирать студентов, и многие попали под раздачу. Я-то благополучно перескочил из университета в школу милиции, тем и спасся.

«…Кванты?» – спрашивает меня доцент Тавгер. «Кванты», – отвечаю я. И тогда доцент ставит свой портфель рядом с моим, и там тоже что-то булькает. «Кванты?» – спрашиваю я. «Кванты», – отвечает доцент Тавгер. И ставит мне зачет. А еще однажды мы пили с Николой и Чипполой, и Никола поспорил с Чипполой, что залезет на закорки Кмагу Шестирылому, ну, помните памятник на площади? А потом приехали менты и всю ночь пытались Николу оттуда снять, потому что сам он слезть не мог. В конце концов…

И дальше в том же духе. В общем, истории мои разнообразием не страдали.

А вот байки госпожи Арней, юной студентки-магисточки, были гораздо завлекательней и романтичней, и рассказывать их, в отличие от меня, она умела. Эпизоды из жизни сексуально раскрепощенных студенток-магисток, рассказанные одной из них, это, знаете ли, нечто особенное. Я и пытаться не стану пересказать то, что она мне напела, у нас, на физфаке, в отличие от истмага курс сексуальной раскрепощенности учебной программой не предусматривался. Если бы госпожа Арней вздумала писать воспоминания, от издателей отбоя бы не было. Озолотили бы с ног до головы. Впрочем, денег ей, похоже, и так хватало. После ее студенческих воспоминаний у меня возникло сладкое для каждого мужчины чувство сексуальной доступности собеседницы. Именно оно делает некоторых женщин сущей погибелью для нас, мужиков. Понимаете, нельзя, и все-таки – можно! От этого рехнешься, пожалуй. И делай с нами что хошь…

Но я все-таки взял себя в руки, чем весьма горжусь.

– …А скажите, Гизела, как вы узнали, что среди этого старого хлама затерялся ножик самого Аава Кистеперого? – спросил я, с некоторым усилием вспоминая о своей миссии.

– Просто почувствовала, – рассмеялась моя визави, небрежно стряхивая пепел на столешницу и разворачивая ко мне изящно свернутые колени. – Кровь подсказала, что где-то здесь лежит любимый ножичек прапрапрадедушки.

– Что? – Я чуть не подавился лимоном. – Как это? Кого?

– Ну да. – Историческая магичка потянулась, довольная произведенным эффектом. – Аав Кистеперый – мой пращур. А что, разве не похоже?

Я вгляделся в улыбающуюся магистку и действительно почувствовал в ней что-то дикое, разбойничье, что-то опасное, делающее ее еще более погибельной. Я понял, что это правда, все-таки я был мент и вранье почувствовать сумел бы.

Так что за свою безопасность госпожа Арней действительно могла не беспокоиться, ну а мне на мою было как-то уже наплевать.

Глава 8

Бросьте десять центов…

Шелушатся луково

Смятые рубли,

Было счастье – мука ли —

Смолчи, не говори…

А. Молокин. Стареющий хиппи

Вы думаете, что рынок – это просто такое место, где одни продают, а другие покупают? Ошибаетесь! Точнее, может быть, во всяких там столицах так оно и есть, а вот в провинции рынок – это место, где торгуют почти все. Кто-то торгует мясом, кто-то штанами или носками, а кто-то собственным рылом, хотя это довольно грубо сказано, но в принципе точно. Торговать рылом – это значит «людей посмотреть и себя показать», а где в маленьком провинциальном городке можно это осуществить? Правильно, на рынке, потому что других подходящих мест либо нет, либо они недоступны по материальным и прочим соображениям. Поэтому на рынке можно встретить длинноногих дамочек в платьях типа «Коктейль» – на местный лад, конечно, но с большой претензией на шик – и на высоченных, как у Тины Тернер, каблуках. При дамочках имеются разнокалиберные мужья и бойфренды. Мужья, как правило, следуют за своими женами в кильватере и отягощены многочисленными пакетами, физиономии у них весьма озабоченные. Хотя главная их забота – оторваться от дражайшей супруги хоть на пяток минут, чтобы пропустить стаканчик паленой водки в местной забегаловке. А бойфренды – те режут рыночную толпу перед своими подружками, словно ледоколы какие, между делом демонстрируя свободу, то есть оценивающе разглядывая встречных и поперечных женщин, расплачиваются, демонстративно доставая деньги из широких штанин и так же небрежно сгребая сдачу в карманы.

Провинциальные рынки одинаковы во всех Россиях.

Сюда по выходным приходят целыми семьями, с бабушками и дедушками, с детишками в колясках. Получается этакий семейный «выход в свет». Какое удовольствие можно получить таким образом – честное слово, не знаю, но ведь получают.

И только небольшую часть рыночной публики составляют профессиональные покупатели, вернее, покупательницы, а именно – бодрые, чрезвычайно подвижные бабуси с накрашенными сухими губками, вечно перегораживающие своими крупногабаритными задницами и без того узкие проходы меж рядами. Для них рынок – это и клуб по интересам, и информационный центр, и, опять же, место самоутверждения.

Впрочем, что это я развел философию? По нашему дурацкому плану, я должен найти подходящее местечко и заняться зарабатыванием денег, то есть выступить в роли уличного музыканта. То есть рыночного. В моей родной России множество уличных музыкантов, но дома я до этого никогда не унижался, даже если бабок совсем не было. А здесь вот пришлось… С другой стороны, мы в этой России должны работать вроде как «под прикрытием», и то, что я как бы прикидываюсь, здорово раскрепощало.

Женщины, когда изменяют мужьям, тоже обуты не в домашние шлепанцы, нет, большинство измен случается, когда женщина соответствующим образом одета и при макияже, так сказать, в полной боевой раскраске. Вот этот-то макияж и создает некую защитную маску женщины, она как бы работает «под прикрытием» и делает то, что в ином случае никогда бы не сделала. Еще бы! Большую часть грехов принимает на себя маска, макияж, который легко смыть и чувствовать себя совершенно не ответственной за то, что натворила.

Статью что ли накропать? «Роль макияжа в супружеской неверности» или что-нибудь в этом роде. И разместить в Интернете. Тут я вспомнил, где нахожусь и что Интернета здесь может и не быть, кроме того, действовать нужно по плану и так далее…

В общем, я – уличный музыкант. Я играю и пою, Люта собирает деньги с благодарных слушателей, а Костя нас с Лютой крышует. При таком варианте рано или поздно появляется местная братва, которая, как я понял, здесь обладает совершенно легитимной властью, и, так сказать, знакомится с нами. В процессе знакомства Костя проявляет крутость, я получаю заслуженное признание – скорее всего по морде, – а Люта всех наповал очаровывает. Таким образом, мы без особенных проволочек попадаем в низы – это для начала – местного высшего общества. Что и требовалось доказать. Стратег хренов!

Я расстелил полосатый половичок, одолженный нашим хозяином с непременным условием вернуть, освободил от тряпья гитару и поставил перед собой раскрытый портфель, чтобы почтенной публике было куда бросать монеты. Портфель одолжил, кстати, тот же дед. Люта молча встала за моим правым плечом. На ней был тот же легкомысленный хитон с разрезами по бокам, и, пусть сегодня было не очень холодно, смотреть на Люту все равно было зябко. Хотя, похоже, ради нее сегодня с утречка даже солнце выглянуло, а то я было подумал, что в этих краях всегда пасмурно – ан нет, вон оно, солнышко, скользнуло по струнам теплой ладошкой. Пустячок, а приятно!

Я подстроил инструмент и потихоньку принялся наигрывать старую-престарую городскую балладу. По-моему, эта песня называлась «Десять центов», «Дайм», и сочинили ее давным-давно в Америке, во времена Великой депрессии. Музыка мне очень нравилась, но текста я так нигде и не нашел. Ни русского перевода, ни английского варианта, так что я быстренько сочинил какую-то мало-мальски правдоподобную отсебятину, которую и предложил местной публике. На предмет определения ее музыкальных пристрастий. А вдруг эта песенка здесь не знакома и все подумают, что я музыкальный гений?

Город опустил тяжелый взгляд,

Память нашу украл,

Что же ты проходишь мимо, брат,

Что ж ты отвернулась, сестра?

Я стою с гитарой у метро,

Я с удачей нынче врозь,

Молча подойди и память тронь,

В кепку мелкий никель брось.

Помнишь, брат, когда-то мы с тобой

Вместе брали перевал?

На двоих патроны, зной и боль,

И меня ты товарищем звал.

Я, как пес, ловлю знакомый взгляд

За автомобильным стеклом,

Бросьте десять центов, я ж ваш брат,

Просто мне не повезло.

Помнишь, как братались мы с тобой,

В хлебе, женщинах и вине,

Помнишь запах глины пороховой,

Помнишь утром росу на броне?

Я как пес ловлю родной твой взгляд

За автомобильным стеклом,

Брось мне десять центов, я ж твой брат,

Просто мне не повезло…[4]

Песенка, видимо, была вполне в местном духе, потому что вокруг меня образовалась небольшая толпа, видимо, блюз, а именно в таком стиле я исполнил «Десять центов», был не совсем чужд этому странному городку, а стало быть, существовала надежда, что ему вообще не чуждо ничто человеческое. В портфель с мягким стуком посыпались мелкие монетки, потом стук сменился тихим звоном. Моя напарница что-то тихо говорила публике, но я не слушал. Все-таки мне было стыдно. Какая-то шустрая бабулька ловко просунулась сквозь сгрудившихся поодаль басисто перешептывающихся подростков и спросила:

– Милок, а ты только в валюте берешь, или в деревянных тоже можно?

Я кивнул, сделав вид, что подстраиваю гитару. Публика развеселилась. Раздались советы, в том плане, что лучше всего натурпродуктом и побольше. Бабулька не растерялась, выудила из пакета фуфырик с чем-то мутным и ловко сунула мне под бок.

– На-кось, милок, взбодрись маленько, а то уж больно грустная у тебя музыка.

– Вот это дело! – одобрили в толпе.

Надо было продолжать, но ничего подходящего почему-то не приходило в голову, кроме идиотской фразы «У меня есть доллар, доллар, чтоб пожрать…». Я мотнул головой, но это не помогло. «…значит, у нас есть доллара два, на выпивку хватит едва…» – глумливо вякнуло где-то в мозгах. Так и побить могут, да еще и гитару сломают. Русское надо что-то, русское, уговаривал я себя и наконец уговорил. Когда-то давно, в другой, не в той, которая «здесь», и не в той, которая «там», а в настоящей России, в доме над крутым берегом, эту песню пела моя бабка, и вот я ее вспомнил…

Это было давно, лет пятнадцать назад.

Вез я девушку трактом почтовым.

Круглолица, бледна, словно тополь стройна

И платочком покрыта шелковым.

Попросила она, чтоб я песню ей спел,

Я запел, а она подхватила.

Кони мчались стрелой, словно ветер степной,

И несла их нечистая сила.

Вдруг казачий разъезд перерезал нам путь.

Тройка тут же как вкопана встала.

Кто-то выстрелил вдруг прямо в девичью грудь,

И она, как цветочек, увяла.

Перед смертью она рассказала мне все,

Что недавно с тюрьмы убежала…

– Знать, судьба такова – молодой умереть.

Я свободы народу желала…

Посмотрите, вдали холм высокий стоит,

Холм высокий, поросший травою.

А под этим холмом крепко девушка спит,

Унесла мою песню с собою.[5]

С ужасом я почувствовал, что каким-то странным образом, аккомпанируя себе, снова ухитряюсь сбиваться на блюз, совершенно неуместный в этой песне, но публика ничего не заметила, а может быть, просто сочла это такой творческой манерой… Публика, конечно, дура, но иногда она бывает права. Ведь по сути своей это и есть блюз. Блюз – это когда человек разговаривает с Богом, и тот его слушает… И не важно, на каком языке этот человек разговаривает, настоящему Богу это все равно, он понимает.

Народ пригорюнился. Некоторые перетаптывались, словно им хотелось уйти, но не решались. Потом толпа раздалась в стороны, словно кто-то нагло, по-хозяйски раздернул надвое пестрый ситцевый занавес, и передо мной оказались двое круглоголовых стриженых молодчика, одинаковых с лица, в кожаных куртках и темных брюках, как ни странно, со стрелками.

«Братки, – подумал я. – Сейчас будут бить! Только бы гитару не тронули. Где же этого чертова Костю-героя носит?»

Братки, однако, сразу бить не стали. Один, тот, у которого поперек головы протянулся белесый шрам, присел передо мной на корточки и спросил:

– Ну, чего закочумал? Играй дальше, давай, коли взялся.

Второй между тем, тоже присев на корточки, деловито копался толстыми пальцами в содержимом открытого портфеля. Меня слегка передернуло, будто он за пазухой у меня копался, но я промолчал. Где же носит этого кретина Костю?

– Херня, – сказал тот, который копался в мелочи, отряхнул пальцы, словно ковырялся в дерьме, ловко выдернул у меня из-под бока фуфырик, вырвал полиэтиленовую затычку крепкими зубами, глотнул, сплюнул и повторил: – Херня.

Наверное, это было его любимое словечко.

Первый встал, отряхнул штаны, неодобрительно посмотрел на меня, потом приказал – именно приказал, такие дела…

– Чего хлебало-то разинул, работай давай, сказано ведь! Или не понял?

От братка мощно несло пережаренным луком и чем-то еще. На перегар это было не похоже. Так пахнет… В церквях так пахнет. И еще на кладбищах. Ладаном от него пахло, вот чем!

Я неуверенно взял несколько аккордов, музыка почему-то разваливалась в пальцах, словно дешевая печенюшка, но возражать не стал – еще грохнут по голове моей же гитарой, а гитару было жалко. Не голову, голова – черт бы с ней, раз она такая дурная, что поверила этому героическому прохиндею. О Люте я почему-то не подумал, забыл, наверное. И в это время, растолкав саму собой проредившуюся толпу, появился герой Костя. Наша крыша, так сказать. Дырявая, как колготки Снегурочки по вызову в конце новогодней ночи.

– О чем базар? – весело спросил он, оглядывая присутствующих.

Выглядел наш герой, надо сказать, весьма и весьма! Где он только откопал эту кожаную куртку с ржавыми подпалинами? Купил? Сомневаюсь, скорее выменял у какого-нибудь бомжа, только вот на что?

Одинаковые с лица братки презрительно покосились в его сторону, тот, который со шрамом, даже снизошел до ответа:

– А тебе не все равно?

Костя совершил несколько замысловатых телодвижений в стиле Чака Норриса, демонстрируя свою крутость, что не произвело на братков ровным счетом никакого впечатления, после чего сообщил:

– Крышую я эту команду! Понятно?

– Не понял, – сказал один браток.

А второй прокомментировал:

– Херня!

– Чего ты не понял? – угрожающе подпрыгнул Костя. – Сказано же, отвали!

– Маляву покажь! – потребовал браток со шрамом. – То есть лицензию.

Тут Костя, похоже, слегка опешил. Рефлекторным движением он пригладил длинные волосы, сразу выпав из образа «братка», и спросил:

– Какую такую лицензию?

– Обыкновенную, – отрезал браток. – Утвержденную смотрящим по городу, тот есть мной, Гинчей, местным отделом милиции и, наконец, Паханом нашим, то есть покровителем небесным, Аавом Кистеперым. То есть не самим, конечно, а главным богуном местного храма Левоном-Кистенем. Чего молчишь? Нету лицензии?

– Замочу! – неожиданно истерически взвизгнул Костя и подпрыгнул, норовя заехать пяткой в челюсть этому самому Гинче-смотрящему, но второй браток сказал свое любимое «херня» и отправил нашего героя в нокаут. Как-то очень обыденно, словно окурок выкинул. Вот и все. Рухнула наша дырявая крыша.

Первый браток пробормотал что-то вроде «Сплошной беспредел, обрадовались, гады, что Кабана замочили…», потом посмотрел на меня и сказал:

– А ты чего вылупился, бардель-менструель? Тебе сказано, работай, вот и работай. А с этим придурком мы разберемся. Никто тебя гнать отсюда не собирается. Вечером зайдешь, зарегистрируешься, заплатишь налог, ну и там, за место, как положено, чтобы все чики-чики было, то есть по понятиям. Понял?

– А куда зайти-то? – ошарашенно спросил я. – Я ведь недавно здесь лабаю и вообще в вашем городе второй день, так что не знаю пока никого.

– Во-он за тем углом, там у нас офис, контора, короче. «Ниссан» называется, в общем, сам увидишь. Спросишь Гинчу, меня то есть. Вместе с телкой своей, ей тоже регистрация полагается. И прописка. Усвоил? А что никого не знаешь, так это шелуха. Сплюнь. Узнаешь. И тебя узнают, а дальше – как получится, ну давай…

– Ниссан – это японский ресторан? – ошарашено спросил я. – Вы что, ребята, из якудзы?

– Дура, – почти ласково ответил Гинча. – Ниссан – это мой первый джип, машина такая, не знаешь, что ли?

После чего любитель джипов повернулся к своему сотоварищу и сказал:

– Забирай этого придурка и пошли. Давай, Гонза, не тормози, часики-то тикают!

Неразговорчивый Гонза легко встряхнул нашего героя, посмотрел на меня выразительно и, как мне показалось, со значением и потопал за своим приятелем. Или начальником? Нет, начальники не здесь, начальники в зоне, а здесь, наверное, старшие. С ударением на «и».

Первым моим желанием, когда парочка, уводя понурого героя Костю, скрылась из видимости, было смотаться отсюда поскорее, сделать ноги, так сказать, свалить, и все такое прочее, но, вспомнив, как на меня посмотрел Гонза, я решил немного повременить, тем более что бежать мне было некуда. Да и Люта, похоже, никуда уходить не собиралась. На всю эту безобразную сцену она смотрела с откровенным любопытством, а на братков, по-моему, даже с симпатией. Ей что, на Костю совсем наплевать, что ли? Ну и дела!

Публика не расходилась, а может быть, подошла новая, так что нас по-прежнему окружала небольшая толпа. Не толпа, так, толпишка. Внезапно народ снова пришел в движение. Толпа раздалась, и передо мной появился звероватого вида мужик, курносый, с бугристым красным лицом, в какой-то невероятной грязно-коричневой хламиде, подпоясанной вервием. «Богун… богун», – бормочущими волнами прокатилось в толпе и стихло.

Богун молча подошел ко мне и принялся внимательно рассматривать. От его взгляда мне стало неуютно и захотелось зачехлить гитару. Богун явно чего-то ждал от меня и досадовал на мою несообразительность. Наконец я не выдержал и спросил:

– Что вы хотите?

– Играй, – низко приказал богун и отступил назад и немного в сторону.

«Вот ведь, еще и богун этот на мою голову… – подумал я, теряясь под тяжелым разбойничьим взглядом. – Надо играть».

И я начал:

Давайте восстановим Храм,

Не будем мелочны и скупы

И золотой воздвигнем купол

Над бестолочью наших драм.

Жизнь прошагала по костям,

Жизнь душу стравливала с телом,

Но время каяться приспело,

Давайте восстановим Храм!

Мы все – холопы. Каждый дран.

В судьбе страны, такой негладкой,

Все на крови – любая кладка,

И все же восстановим Храм!

Чтоб вновь начать отсчет годам,

Чтобы безвременье рассеять,

Хотя б во имя милосердья,

Давайте восстановим Храм!

Пусть, озаряя лица нам,

Храня от нового распада,

Души затеплится лампада,

Давайте восстановим Храм![6]

– Восстановим, значит, – хрипло сказал богун. – Только сначала порушим, а потом восстановим. Вон, стало быть, как. Ладно, пой, убогий, не свое поешь – верхнее. Пой, разрешаю.

«Богун, богун…» – замирая, шелестело в толпе.

Теперь я работал здесь, на рынке, так сказать, на законных основаниях, а стало быть, просто так уйти не имел права. Пока в моем товаре была нужда. Поэтому я покосился на Люту, которая во время всей этой трагикомедии не произнесла ни слова, – девушка скованно кивнула мне в ответ, и я взялся за гриф…

Там вдали в притоне Сан-Франциско,

Где бушует Тихий океан,

Как-то раз вечернею порою,

Разыгрался дикий ураган…

Работать так работать, чего уж там. Ну, публика почтенная, держись!

…Значит, я с сестрой имею дело,

И к ее ногам упал он вдруг…

Глава 9

Героизм по наследству

Разве плохо по земле пройти пешком?

Без ботинок, без сапог, босиком?

Только чтоб нигде коварное стекло

Твоих ног босых в траве не стерегло

Песенка хиппи

Герои, как известно, бывают режущие и рубящие, стреляющие и попадающие. А также, соответственно, зарезанные и зарубленные, застреленные и попавшие, а также промахнувшиеся, а стало быть, тоже застреленные. А еще потомственные. Так что профессию героя я не выбирал, просто была вакансия в героическом отделе службы межмирового равновесия, СМР, сокращенно, вот меня на эту вакансию и взяли. По рекомендации моего папаши. Хотя в детстве для меня мой герой-отец был таким же редким явлением, как северное сияние на экваторе. Старожилы отдела, рассказывают, что предок мой был герой хоть куда! И вот однажды он появился и решил мою судьбу. Так что в «самурайке»[7] я оказался неожиданно для себя, но закономерно для всех окружающих.

Сколько я себя помню, никогда не мечтал стать героем. Честно говоря, я вообще не знал, куда себя деть. В незрелом возрасте пошлялся по разным мирам нашей разноликой вселенной и ничего подходящего для себя не нашел. Был даже в мире хиппи, есть и такой, так еле ноги унес. Люди-цветы – это, конечно, здорово, но видели бы вы, какие из этих цветочков вырастают ягодки! Свобода в обязательном порядке с регулярным приемом наркоты и принудительной половой распущенностью – это все-таки, мягко говоря, не по мне. Ну, представьте, что вас возжелала этакая хроническая хипповочка килограммов под сто двадцать, да еще, мягко говоря, в возрасте? И отказать – не моги, потому как оскорбишь в лучших чувствах, а никого оскорблять нельзя – неправильно это, не по-хипповому. Все живое, видите ли, имеет право на счастье. А что одному счастье, то другому лютая беда и блевантин – это уже, извините, побочные эффекты. И что ведь странно, не вымирают они при таком образе жизни. Воистину живуч человек, ох, как живуч!

Наконец попал в мир звукарей. Тоже чем-то этот мир на хипповый смахивал, только не такой долбанутый, во всяком случае, эти самые звукари работают, у них даже цивилизация какая-то имеется, хотя воюют между собой постоянно. Рокеры с попсами, народники с джемами, но это так, декоративные войны, хотя и не без жертв. И боги у них подходящие – мне понравились, Леннон, Стравинский, Хендрикс, в общем – достойные боги. Мессия у них там был забавный, Лабухом звали, он от них улетел, так вот они все его дожидались.

Я там публиком устроился, то есть слушателем, потому что музицировать все горазды, а вот слушателей раз-два и обчелся. Только неустойчивым этот мир оказался и скоро сдрейфовал к банальному феодализму. Плавно переходящему в дикий капитализм. Мне бы по молодости и это сгодилось, только в один прекрасный день появляется откуда ни возьмись мой дорогой родитель, герой в четырнадцатом поколении, и настоятельно требует, чтобы я немедленно вернулся в родные пенаты. В Межмирье то есть. А настоять на своем, надо сказать, мой папа умеет и делает это весьма энергично.

Я хотел было отсидеться в таверне у старины Марди, да только папаша мой быстренько меня нашел, местного лорда-капельмейстера упоил – почитай целый винный погреб опустошили, в легенды вошли, – и забрал с собой. Нечего, говорит, фамилию позорить.

Короче говоря, я и пикнуть не успел, как оказался в родимой «самурайке» на малопрестижной должности героя-стажера. А уже через неделю пилил с грузом подарочного холодного железа по какому-то занюханному технофеодальному мирку. В сам-то мирок меня, конечно, отправил штатный бард, но у того то ли гитара была расстроена, то ли сам он не проспался как следует, поэтому очутился я в месяце пути от места назначения. А холодное железо – оно еще и тяжелое, между прочим.

Штатные барды – они вообще халтурщики. Ну что это такое – бард на окладе?

Так вот я и попал в герои.

Первичную героическую подготовку, а также вторичную, я получил уже после выполнения первого задания. Как я его выполнил – это отдельная история. Спасибо байкерам-драконоборцам, а то сгинуть бы мне в тамошних весях как пить дать.

Только вот что я вам скажу: вся эта героическая подготовка ничего не стоит без главного. А что главное в герое? А вот что – герой должен всегда быть готов дать кому-нибудь в морду и, соответственно, сам получить. Без этого герой – не герой. Что бы там ни говорили о благородстве и гуманизме – фигня все это и работа на публику. Без умения дать в морду никакой гуманизм не существует, а главное благородство в том и заключается, что герой вовремя дает в морду кому надо. Понятие «в морду» включает в себя и другие способы воздействия, вплоть до превентивного ядерного удара, но смысл от этого не меняется.

А я с детства не могу никому дать в морду. То есть не то чтобы совсем не могу, а только после того, как дадут мне. В порядке самозащиты. Настоящий же герой должен быть… как это… «социально активен», вот. То есть уметь наносить упреждающий удар в морду, а не то ему, то есть герою, долго не протянуть.

С детства у меня этот дефект. Наверное, кто-то из моих предков по материнской линии был пацифистом, не иначе, потому что среди предков по линии отца таких уродов не наблюдалось. Генетика, мать ее!

В общем, пришлось мне геройствовать, так сказать, бескровным образом. Рекламаций было – скажу я вам… Далеко не всем нравится, когда нанятый за большие бабки герой решает проблемы тихо-мирно. Точнее – почти никому не нравится. Всем власть имущим желательно, чтобы кровь ручья́ми и мясо клочья́ми, а без этого – никакого воспитательного эффекта.

В общем, опустилась моя репутация в «самурайке» ниже дерева лежачего, то есть плинтуса. Из действующих героев меня, разумеется, со временем аккуратно поперли, но в штате оставили – из уважения к папаше, который к тому времени в очередной раз пропал без вести. Героически, разумеется, пропал, во время выполнения особо важного задания. Не то галактическую империю от повстанцев спасал, не то наоборот, в общем – попал под раздачу, а может быть, просто в очередной раз женился. В этом случае искренне надеюсь, что с потомством ему повезет больше, чем со мной.

И тут подворачивается это дельце с неупокоенным железом. Я о нем случайно узнал, меня уже несколько лет на бумажной работе держали, кем-то вроде младшего координатора в аналитическом отделе. Вот, думаю, возможность проявить себя. Да и то сказать, младшим координатором быть в моем возрасте просто стыдно, да и зарплата, сами понимаете…

Я рапорт написал – и к начальству, прошу, дескать, в порядке исключения допустить к полевой работе. Дело несложное, бескровное, дипломатическое, можно сказать, как раз по мне. Да и страна знакомая – Россия, я ведь и сам из России, точнее, мои предки. У России, правда, не одна ипостась, а очень даже много, но обитатели каждой России считают свою страну единственной, хотя почему-то все без исключения ругают ее на все корки.

Начальство посмотрело на меня мудрыми глазами, вздохнуло и согласилось. Наверное, из уважения к папаше. Начальство раньше с папашей в каком-то мире после ядерной зимы жизнь налаживало, так что не могло не согласиться. Звали начальство Сергеем Ивановичем, и угодило оно в свое кресло исключительно по причине увечий, полученных после смертельной схватки с Великим Хикари, богом одного из заброшенных миров, и его машинами. Бог был, естественно, с одной ногой на небе, другой на земле и машинами своими орудовал куда как ловко. Так что хотя Сергей Иванович и победил в конечном счете, но и его самого по завершении этой акции, что называется, «сгребли», а после длительного лечения признали к полевой работе непригодным. Возможно, из-за этого он мне немного сочувствовал.

– Действуй, – говорит, – только особо не осторожничай, нам не всякая слава нужна. Слава должна быть с кулаками, как и добро. Только вот штатные барды у нас все заняты, точнее, никто не хочет с тобой работать, уж больно ты привередлив по части музыки.

Ясное дело, на мою жизнь у «звукарей» намекает.

– А как же тогда быть? – спрашиваю.

И впрямь, в незнакомый мир без классного барда попасть, может быть, и можно, только пока не придумали как. Вот в знакомый – запросто, туда дорога давным-давно сыграна, это без проблем – поставил запись, и готово.

– Найди внештатного. Из резерва возьми. Или ссыльного какого-нибудь, которому недолго срок мотать осталось. В конце концов, ты герой или нет? Почему я должен за тебя решать?

Уж если штатные барды те еще фрукты, то что о внештатниках сказать? Резервисты – те давно забыли, сколько на гитаре струн и как ее, родимую, настраивать. Придется брать ссыльного, только кого, вот вопрос? Ну ладно, с архивами у нас все в порядке, покопался я в архивах и вроде бы нашел подходящего кандидата. Точнее, не сам нашел, опять же начальство подсказало. Соизволило лично связаться и намекнуть, попробуй-ка некоего Авдея. Я, естественно, поднял из архива дело ссыльного барда Авдея и прямо-таки ахнул!

Этот самый Авдей был тем еще типом.

Некогда вольный бард, которого теперь в месте ссылки звали просто Авдеем, был сослан за особо тяжкое преступление на проживание в России первой половины двадцать первого века, по местному летосчислению, разумеется. При этом упомянутый бард был лишен памяти, что само по себе было гуманно, и частично души. Так прямо и написано в личном деле – «частично лишен души…».

Еще в папке была какая-то ведомость. Опального барда, судя по всему, даже подкармливали, незаметно, естественно, благо способов дать человеку подработать сколько угодно. Все это смахивало на расходы по содержанию арестанта, да так оно, собственно, и было.

Что же надо такого натворить, чтобы тебя сослали в Россию конца двадцатого – начала двадцать первого века, да еще при этом и души лишили, пускай даже и частично? Войну, что ли, сыграть? Но это невозможно, да и не ссылают за это, насколько мне известно. Уже сама по себе ссылка в эту вариацию мира была тяжким наказанием, известно, что в той России барды вообще долго не жили, хотя почему-то именно там их рождалось больше всего. Увы, узнать это мне было недозволено. Сведения о преступлении, совершенном некогда вольным бардом Авдеем, находились в засекреченном приложении к его личному делу, допуска к которому у меня не было. Рылом не вышел, а также допуском.

А бард, лишенный души, не имел даже призрачного, посмертного шанса, учитывая, что именно та часть души, которой лишали опальных бардов, была ответственна за способность играть дорогу. Так что Авдей даже последнюю дорогу не мог себе сыграть. Только умереть. Причем совсем.

Впрочем, то же начальство милостиво, специальным письменным распоряжением, позволяло вернуть Авдею немного изъятой души, так называемую айму, на время выполнения задания. Причем опять же не всю айму, а полуайму, что уж было совсем непонятно. Как это, вернуть часть части души? Да еще временно и строго под мою личную ответственность. Не очень-то мне все это понравилось, но делать было нечего, и я согласился на Авдея.

Надо полагать, начальство в лице Сергея Ивановича имело во всей этой истории свой, непонятный мне интерес, уж больно ловко все складывалось и с этим заданием, и с Авдеем. Может быть, обязано было чем-то этому Авдею начальство-то, кто знает… А вообще неисповедимы замыслы высокого руководства, а если кому-то из подчиненных удается чудесным образом их разгадать, то такой сотрудник либо принимается в элиту, либо, а это чаще всего, стремительно обрушивается вниз. Поэтому я не стал особенно ломать себе голову, а просто-напросто согласился.

И вот еще, насчет айм.

Я от кого-то слышал, что эти самые аймы были самостоятельными существами, хотя и находились с бардами в каком-то странном симбиозе. Не знаю, была ли разлука с Авдеем наказанием для его аймы, но последняя обладала собственным характером и волей, так что ее надо было еще уговорить вернуться к своему бывшему барду. Временно или навсегда – тоже было неясно. Если учесть, что в данном случае Авдею полагалась только половинка аймы, то логично было предполагать, что где-то существует и вторая половинка. Но, видимо, руководство полагало, что в таком пустяковом деле, как упокоение злого железа в провинциальном российском городке, достаточно и полуаймы, а посему о второй полуайме мне ничего не сообщили. Не сочли нужным.

Такая вот дипломатия. Ну что ж, я, в конце-то концов, сам вызвался, никто не неволил.

Полуайму репрессированного барда Авдея звали Лютой, и проживала она в той самой вариации или ипостаси, в которую избранные жители Земли, согласно преданиям, попадали через Полые Холмы, да еще во снах. Короче говоря, в человеческом понимании Люта была эльфийкой, как ни банально это звучит.

Про эльфов много чего написано, кроме правды. Всей правды и я не знаю, а фантазировать как-то не хочется, и без меня фантазеров хватает. Только вот что некоторые эльфы, а именно те самые аймы, являются человеческими симбионтами – это, знаете ли, и для меня было новостью.

Аймы, в отличие от прочих существ, свободно перемещаются между мирами, когда хотят. Будучи всего-навсего человеком, рожденным, так сказать, ходить, бегать, ну, может быть, иногда невысоко подпрыгивать, сам я на поиски Люты отправиться не мог, поэтому пришлось-таки идти на поклон к начальнику транспортного отдела барду-классику Науму-Александеру. Бард-классик, надо сказать, меня недолюбливал, как, впрочем, и я его, но до встречи снизошел.

– Ах, Люта! – задумчиво сказал среброкудрый бард-классик и задумчиво подергал себя за изысканную бородку. – Да уж, не повезло девочке! А жаль ее, при другом барде могла бы быть полной аймой, а при этом Авдее…

– В каком смысле не повезло? – вежливо спросил я, чтобы что-то сказать.

– А во всех! Предупреждали же девочку, что этот Авдей, так сказать… В общем, он ей не пара. Он, что называется, упертый. Для него айма – только инструмент, он к гитаре своей лучше относился, чем к айме. Пошла бы эта Люта ко мне младшей аймой – ах, сколько прекрасных тропинок мы открыли бы людям, сколько неизведанных путей, сколько светлых далей… Так нет же, приклеилась к своему демиургу самодеятельному и слушать ничего не хотела. А он ее еще и искалечил, да не только ее, а еще одну…

Тут бард-классик спохватился, что сболтнул лишнее, и поспешно заключил:

– Теперь вот одна-одинешенька горе мыкает. Нет, порядочные люди так не поступают. Лично у меня, – Наум-Александер приосанился, – тоже две аймы, старшая и младшая, но я не пытаюсь слепить из них одну, чтобы потом, так сказать, разорвать и выбросить. Нет, я прекрасно уживаюсь с обеими, и все, представьте себе, довольны.

Я впервые слышал, что айм у барда может быть несколько, это сильно смахивало на тривиальное многоженство, но ничего не сказал – еще обидится господин классик, чего доброго. Да и многоженство, в конце концов, просто вопрос вкуса и темперамента. Или тщеславия.

Господина Наума-Александера, однако, не нужно было провоцировать на откровенность, классики – они такие, они по природе своей откровенны, чего совершенно не стесняются. Тем более что классик выглядел очень довольным собой, словно сообщил мне нечто чрезвычайно важное, секретное, при этом не нарушив никаких правил. Бард задумчиво погладил деку старинной семиструнной гитары, мудро вздохнул и позвал:

– Генда! Деточка, иди сюда! – И пояснил: – Моя младшая айма, Гендочка, не правда ли, она восхитительна?

Откуда-то из боковой двери – может быть, там у него был служебный альков – появилась молодая, очень привлекательная брюнеточка. К описанию ее самым лучшим образом подходило слово «пухлявая», в хорошем, разумеется, смысле. Именно такие пухлявые, жизнерадостные юные дамочки больше всего радуют душу и плоть стареющих бардов-классиков, мне это стало почему-то сразу же ясно. Одновременно мне стало немного грустно, словно классик меня обманул. Вот она какая, младшая айма классика, номенклатурного барда, впавшего в легкий творческий маразм! Пухленькая, глупенькая и, конечно же, вся-вся в ямочках.

– Гендочка у меня из муз, – с нескрываемой гордостью сообщил среброкудрый классик. – Эльфийки, знаете ли, капризны, своенравны, их приходится уговаривать, кроме того, они, как бы это сказать… слишком худощавые, а на старости лет хочется чего-нибудь мягонького, нежного. Человеческие женщины, увы, недолговечны, а это так печально… Вы со мной согласны, молодой человек?

Мне было совершенно все равно, поэтому я сказал, что, разумеется, согласен. Гендочка сладко улыбнулась всем телом, продемонстрировав большинство своих ямочек, правда, не все. Кое-какая одежда на ней все-таки имелась.

– Гендочка, – обратился к музе господин Наум-Александер, – ты не знаешь, как найти бедную Люту?

– Эту калеку? – Муза поморщилась всеми доступными для обозрения ямочками. – А зачем тебе она, котик? У тебя есть я, неужели меня тебе мало?

– Мне тебя всегда мало, – двусмысленно заметил классик. – Люта нужна вот этому молодому человеку.

– Он бард? Наверное, твой ученик. – Генда посмотрела на меня с таким явным интересом, что я, наверное, даже покраснел.

– Он герой, – пояснил классик и приглашающе похлопал по подлокотнику старомодного кресла. – Только безалаберный и пока неопытный, но это, надеюсь, пройдет…

Муза привычным движением опустилась на предложенный насест и, капризно надув губки, сказала:

– Жаль… А то у меня есть такая миленькая подружка, почти как я, только еще милее. Впрочем, истинные герои предпочитают, как я слышала, валькирий, а остальные – гениев! Вы кого предпочитаете, герой?

Я уставился на нее, не зная, что сказать. Намек был достаточно прозрачен, хотя ни валькирий, ни гениев в нашем отделе я отродясь не встречал. Впрочем, кто нас, героев, знает! Может быть, высшие степени героизма и предполагают право на какую-нибудь валькирию; насчет гениев – гении меня совершенно не интересовали. Только вот в валькириях мне представлялась привлекательной исключительно фактура, характер у этих дамочек, судя по известным мне литературным произведениям, был прескверный. Однако все они как одна были блондинками.

– Блондинок, – ляпнул я. – Стройных и длинноногих. Желательно натуральных, но можно и крашеных.

– Но они же ду-уры! – разочарованно протянула Генда, потеряв ко мне всякий интерес.

Классик успокаивающе погладил свою музу по пухлявой попке, после чего примирительно сказал:

– Ну конечно, дуры, кто же не знает. Все как одна. И все-таки, милая моя чупа-чупсочка, пожалуйста, сделай милость, свяжись с Лютой и договорись с ней о встрече. Сергей Иванович лично просил, мы же не можем отказать самому Сергею Ивановичу? Верно?

Видимо, отказывать моему шефу действительно было не принято, потому что пухленькая муза, как и полагается избалованной, но знающей свое дело секретарше, быстренько вспорхнула с подлокотника, мигнула на прощание своими ямочками и исчезла за другой дверью. В смысле, не за той, за которой, как я предполагал, размещался служебный альков.

Через некоторое время она возникла вновь. Пухлые губки музы были поджаты, видимо, беседа с Лютой не доставила ей ни малейшего удовольствия. Даже ямочки, и те куда-то спрятались.

– Эта… в общем, она согласилась встретиться с… героем. Она будет ждать его через час в приемной Сергея Ивановича. Ты не представляешь, дорогой, как трудно было ее уговорить, у меня даже голова разболелась от этой Люты.

И младшая айма, укоризненно посмотрев на меня, всем своим пухленьким телом продемонстрировала, как сильно у нее разболелась голова.

– Я пойду прилягу, ты не против, котик? – спросила Генда у Наума-Александера. – Боюсь, от расстройства мы с тобой не сможем порепетировать. А мне так хотелось в мир птичек и цветов.

– Жаль, что у вас так мало времени, – с нажимом сказал мне расстроенный классик. – Я с удовольствием показал бы, каких высот в творчестве мы с Гендочкой достигли, но вы же видите, как моя девочка расстроена? Так что идите, герой. Идите себе!

Глава 10

Душа отторгнутая

Быть анафемой или осанной,

Быть игрушкою дикаря,

Каково это – быть талисманом

На холодной груди декабря?

А. Молокин. Талисман

Люта оказалась совсем не похожа на Генду. Если в музе престарелого барда-классика было что-то, прямо скажем, одесское, ну, южное, что ли, то Люта была похожа на текучую воду перед ледоставом. От нее даже холодком тянуло, как от горной речки. Речка, похоже, и сама замерзала, вот-вот потемнеет и станет.

Когда я вошел в приемную шефа, она была уже там – тонкая и легкая. И замерзшая, хотя в предбаннике было тепло. Даже жарко. Казалось, ее легкое платьице-хитон сделано из морозного целлофана и тихонько похрустывает при малейшем движении.

Она сделала шаг ко мне и сказала:

– Здравствуете. Я – Люта. С Авдеем опять что-то случилось?

– С чего вы взяли? – изумился я, позавидовав незнакомому мне пока что лично опальному Авдею, и только после этого поздоровался и щелкнул каблуками и шутливо отрекомендовался: – Константин, герой по вызову.

Она не улыбнулась. Речку даже рябью не тронуло, а я-то думал, что я обаятельный!

Ситуацию немного разрядил Сергей Иванович, как-то очень вовремя появившийся из кабинета. Несмотря на хромоту, он оказался куда более галантным кавалером, чем я, потому что ухитрился одновременно воскликнуть «Люточка, какими судьбами!», поцеловать гостье ручку, одним глазом начальственно зыркнуть на секретаршу, а другим на меня. Не понимаю, как ему удалось сделать все это сразу, а с другой стороны, настоящий герой – он и в чиновниках остается героем. Может быть, и я когда-нибудь научусь, если буду стараться.

– Что же мы в предбаннике-то, – укоризненным отеческим басом вещал между тем мой шеф, – прошу в кабинет. Зила, меня ни для кого нет!

Понятливая секретарша Зила кивнула, не спеша, с достоинством выпросталась из кресла и направилась к встроенному бару-холодильнику. Для нее поведение любимого начальника, видимо, неожиданностью не было, не то что для меня.

Просторный кабинет Сергея Ивановича был украшен разнообразным оружием, хотя некоторые экземпляры смотрелись на фоне старинных гобеленов довольно странно: например, автоматический гранатомет на груди развеселого пузатого рыцаря, сильно смахивающего на Фальстафа. Впрочем, какой-то шарм в этом, безусловно, был. Главное – начальнику нравилось. Да и самому Фальстафу, похоже, тоже.

– Присаживайтесь, Люточка. – Старый герой ловко подвинул кожаное кресло, не забыв неодобрительно покоситься на меня. – Как ты сейчас, милая?

Девушка опустилась в кресло, тихонько прошептав:

– Спасибо, дядя Сережа.

Вот так номер!

Я решил проявить самостоятельность, отыскал в углу какой-то древний стул, судя по виду – да и по пользовательским характеристикам, как я вскоре убедился, – прихваченный шефом во время одной из экспедиций из подвалов инквизиции в качестве сувенира, и опасливо присел. Впрочем, у меня все-таки хватило ума и такта подождать, пока усядется хозяин кабинета.

И тотчас же отворилась дверь, и секретарша Зила вкатила никелированный столик на колесиках, сервированный на троих. Зила явно было «в курсе», в отличие от меня. Впрочем, хорошо, что приборов было три, значит, меня все-таки брали в расчет. Да и есть хотелось, честно говоря.

Сергей Иванович одобрительно кивнул, потер руки, словно пенсионер в предвкушении выпивки, и сказал:

– Ну, дамы и господа, давайте по-простому, по-походному… Как у нас, героев, принято. За неубитых нами драконов! В общем, за встречу!

И ловко разлил «Меншурийскую светлую» по хрустальным стопкам.

– Может быть, дама будет вино? – призвал я на помощь зачатки политеса.

– Люта у нас хорошо воспитана, – ответил за нее мой шеф. – Поэтому она предпочитает водку.

Не знаю, как насчет хорошего воспитания, но согреться бывшей айме опального барда Авдея явно не мешало. Да и не спорить же с шефом по такому пустяку?

– Итак, – сказал наконец Сергей Иванович, обращаясь ко мне. – Вы, молодой человек, наверное, уже догадались, что Люта в некотором роде моя племянница, правильнее было бы сказать «крестница», но ее народ крестин не признает. Кстати, то, что она эльфийка, ровным счетом ничего не значит – для меня она родственница. Так уж получилось, и когда-нибудь я расскажу вам эту историю… Или нет, вот выйду в отставку, напишу наконец мемуары, вы прочитаете, и всем все станет понятно. Надеюсь, не одну слезу прольют благодарные читательницы над моей книгой. Ну так вот, пока книга не вышла…

Люточка была очень непоседливой девочкой с великолепным магическим даром как и большинство эльфов, она с детства владела магией природы. Стажировалась она в одной из земных виртуалей, там с природой происходило нечто ужасное. Обитатели этой виртуали видели в ней очаровательную, немного взбалмошную и в меру капризную дочку провинциального олигарха. – Тут Сергей Иванович слегка склонил голову, чтобы я понял, кто выступал в роли этого олигарха. Точнее, не выступал в роли, а был, потому что правило «Все необходимое на месте и по местным правилам» распространяется и на начальство. – Однажды Люта встретила некоего малоизвестного автора и исполнителя уличных песенок Авдея и неожиданно для себя стала его аймой. Не стану рассказывать, при каких обстоятельствах это произошло, но именно с этого момента Авдей стал бардом и получил способность играть дороги.

Айму нельзя выбрать, айма же не просто выбирает своего барда – она его творит. Причем творит мгновенно, это, знаете ли, похоже на цепную реакцию. Вы видели когда-нибудь цепную реакцию? Как вам не повезло! Это не то, что люди называют любовью, любовь всегда немного корыстна, и, извините старика, декоративна. Это гораздо серьезнее простого слияния, это слияние не только душ и тел, но и прошлого и будущего. То есть все, что случилось до встречи с бардом и его аймой, и все, что случится потом, получает свое обоснование, становится оправданным с точки зрения мироздания. Извините за высокопарность, но других слов у меня просто нет. Бард растворяется в своей айме, а она в нем…

«А как же наш дорогой классик, – подумал я, – не похоже, чтобы он растворился в ком-то, кроме себя любимого».

– Но этот Авдей оказался слишком… как бы это выразиться, пришит к своему безрадостному миру, как, кстати, и большинство тамошних потенциальных бардов. Врастают они в него, что ли? И что им в этой России, понять не могу, – продолжал шеф, – в общем, одной ему аймы показалось мало, ну что же, и так бывает. В случае появления второй аймы бард, как правило, испытывает нешуточные душевные страдания, но это-то как раз нормально и даже иногда полезно для дела.

Но вольный бард Авдей не пожелал мучаться и разрываться между двумя откровенно недолюбливающими друг друга женщинами и ухитрился посредством музыки сотворить из них одну. А потом, как вы уже догадались, попытался совершить нечто, несовместимое не только с правилами нашей организации, но и вообще ни с чем не сообразное. Попытка, к счастью, оказалась неудачной.

Короче говоря, сотворенная айма Авдея была разорвана пополам, причем ни одна из несчастных не вернула себе собственную личность в полной мере, у той и у другой образовались ужасные лакуны в душе. Я как мог поддерживал Люту в это страшное для нее время, я предлагал ей избавиться от той части души Авдея, которая в ней застряла, но бедная девочка и слушать ничего не хотела…

…Шеф жужжал, как влюбленный шершень, и я почувствовал, что понемногу впадаю в какое-то оцепенение. Я очень уважал героев старой школы, но никогда прежде не предполагал, что они так сентиментальны. Может быть, сентиментальность во времена оны тоже являлась одной из непременных доблестей истинного героя? Точнее, не сентиментальность, а чувствительность. Может быть, и сейчас является? Тогда мне, кроме умения вовремя дать в морду, вдобавок недостает еще и чувствительности. Много мне, однако, чего недостает. Хотя умение дать в морду самым грубым образом великолепно и очень гармонично сочетается с этой самой чувствительностью. По своему опыту я знал, что жестокие люди обычно довольно чувствительны. Посокрушаться над новорожденным котенком, а потом его преспокойно утопить. После чего пойти обедать, потому что есть-то хочется. Пользуясь тем, что шеф, что называется, «затоковал», я принялся исподтишка рассматривать Люту, бывшую айму непутевого Авдея. Осторожно, чтобы не задеть чью-нибудь чувствительную душу и не получить, соответственно, в морду. По закону единства и борьбы.

Девушка сидела очень пряменько, ела мало и аккуратно, как воспитанная кошка, кончики ее остреньких ушек, торчащие из небрежно причесанных соломенных волос, слегка порозовели. Видимо, «Меньшурийская светлая» ее немного согрела. Честно говоря, особой сексуальной привлекательности я в ней не ощутил, не то что в Генде. Люта была изысканна, как стеклянная статуя, ее было легко разбить и порезаться об осколки. Наконец она тихо, но твердо сказала:

– Дядя Сережа, может быть, хватит?

Шеф как раз намеревался посвятить окружающих в тонкие отличия, имеющиеся между аймой и любовницей, а также женой, сестрой и матерью, однако, услышав Люту, прервался, как мне кажется, с облегчением и провозгласил:

– Давайте выпьем за всех, кто помогает нам собраться в дорогу!

И выпил, опасливо покосившись на дверь. Надо сказать, Зилаида Петровна, будучи бессменной секретаршей шефа, на протяжении нескольких последних столетий строго следила за тем, чтобы ее обожаемый начальник не слишком увлекался горячительными напитками. Годы не те, пора бы и забыть некоторые героические привычки, да и сердце пошаливает. Может быть, хорошие секретарши тоже в какой-то степени аймы? Я вспомнил, что мой шеф никогда не был женат.

Сергей Иванович посмотрел на Люту, потом на меня и произнес:

– Люта, девочка, тебе надо вернуться к Авдею.

Похоже, эта фраза далась ему нелегко, потому что после нее Сергей Иванович сразу же налил себе стопку, однако же пить не стал, просто поставил ее на стол. Твердо, как точку.

Я посмотрел на девушку и с ужасом увидел, как она становится полупрозрачной. Честное слово, не вру! Это потом я узнал, что эльфийки так краснеют, а в тот момент я подумал, что она просто растворяется. Исчезает. Правильно в общем-то подумал.

– Может быть, не надо? – по-прежнему тихо отозвалась Люта. Словно осенний ледок хрустнул.

– Что значит «не надо»? – вскинулся шеф. – Возвращаться к свободным эльфам ты, видите ли, не желаешь, в аймы к порядочному человеку идти отказалась, изгнать из себя этого поганца Авдея и свою соперницу по несчастью – тоже. Что же ты, так навеки и останешься одна-одинешенька? Я, между прочим, обещал твоему отцу…

– К свободным эльфам вернуться нельзя, – тихо прозвенела Люта. – А к этому самовлюбленному пикоку[8]… Пусть меня осень выпьет, если я к нему пойду! Надо же, в младшие аймы меня сватал, старый павиан!

– Он, между прочим, заслуженный бард! – запальчиво сказал шеф. – Кроме того, это я его просил! Пусть он никогда не мог как полагается сыграть дорогу, зато у него скопился богатый опыт руководства.

– Ах вот как! – воскликнула девушка, и я почувствовал, что где-то высоко в горах жутко и почти неслышно сорвалась снежная лавина и понеслась вниз. Прямо на нас.

Однако не рухнула. Зависла сверкающей грозной стеной, брызжущей снежными радугами, да так и осталась, словно не до конца опущенный занавес. Люта поднялась, чтобы уйти, но шеф удержал ее.

«Не люблю семейных сцен, а также малосемейных, многосемейных и междусемейных, – подумал я. – Черт бы с ним, с этим заданием».

Я уже понял, что дело не в задании и не во мне, даже не в этом чертовом Авдее, которого я уже всей душой и совершенно бескорыстно ненавидел. Дело в Люте и не только в ней. Шеф почему-то изо всех сил старался воссоединить айму с ее бардом, которого, очевидно, недолюбливал.

А может быть, хитроумный старый герой таким образом хотел, так сказать, познакомить Люту со мной, все-таки я происходил, что называется, «из хорошей семьи». Пусть я и растяпа, но при таких родственных связях растяпистость не очень большая помеха. И не такие олухи в люди выбивались. Тут я вспомнил барда Наума-Александера, который, достигнув высокой должности, тем не менее так и не смог по-настоящему сыграть дорогу, и мне стало тоскливо.

– Хорошо, – сказала Люта. – Я согласна.

И, обращаясь уже ко мне, в первый раз, между прочим, за время наших посиделок:

– Вас, кажется, зовут Костя? Ну что же, идемте. Прощайте, дядя Сережа.

– Ты меня скоро в гроб загонишь, – пробурчал шеф, облегченно вздыхая. – Ну, на посошок!

Лавина, ослепительно смеясь, обрушилась наконец в горное озеро, подняв мириады сверкающих ледяных брызг.

Выходя из кабинета, я подумал, что так и не спросил, что же сталось со второй аймой непутевого барда Авдея. Люту спрашивать было об этом нельзя, это я даже при всей своей нечуткости понимал очень хорошо.

И все же мне показалось, что зима чуть-чуть отступила, что вода в речке посветлела, а рука Люты, которую я, кажется, все-таки поцеловал перед дорогой, стала теплой.

Глава 11

Вот так субботничек!

Я вырвал сердце из ребер твоих,

Я бросил тебя в петли огня,

Я душу твою натрое разорвал,

А ты рыцарем вздумал сделать меня…

Редьярд Киплинг. Баллада о Верном Томасе

Вечерело. Кончался ветреный и непостоянный апрельский денек, легкий морозец уже прихватывал лужи, и они хрустели под ногами, как разрываемые сигаретные бандерольки. Рыночный люд заканчивал работу, споро сворачивал переносные столики-прилавки и отбывал восвояси. Грузчики поволокли картонные коробки с нераспроданным товаром в склады и подсобки. Покупателей уже почти не осталось, пора было собираться и нам. Костя куда-то пропал вместе с братками. О том, что с ним могло случиться, не хотелось и думать.

– Пойдем, Люта, – сказал я, застегивая портфель и укутывая гитару. – Пойдем получать, как ее, эту… индульгенцию. Или, может быть, все-таки сыграем дорогу домой?

Она помотала головой и поплотнее запахнула дешевенькую синтетическую курточку, купленную мной здесь же, на рынке. Кое-что мы все-таки заработали, народ в городке оказался нежадный, да и рекламу какую-никакую нам сделали. Братва и богун постарались.

– Ну, тогда пойдем искать этот «Ниссан», у братвы там что-то вроде райотдела, насколько я понял. Офис, типа. Может быть, заодно и Костю выручим.

По правде говоря, я сомневался в том, что нашего друга удастся так вот запросто выручить. Судя по всему, герой нам попался неопытный, а может быть, просто некачественный. Надо же, вот так компания! Некачественный герой, непопулярный бард и неразговорчивая эльфийка. Правда, насчет собственной непопулярности я слегка поскромничал: в портфеле скопилось порядочно денег – и бумажных, и монеток, – я их даже не считал. Терпеть не могу считать деньги – просто сгреб в кучу и запихнул в боковое отделение портфеля – все равно ведь отберут. Так что популярный… Хотя и самозванец. Почему-то в присутствии Люты я все время чувствовал себя самозванцем.

– Ну что, тронулись? – не ожидая ответа, спросил я. Она снова кивнула, и мы отправились искать этот самый «Ниссан». А куда, скажите, нам было еще деваться?

Весенние лужи подмерзли к вечеру и хрустели под ногами, как новенькие купюры с радужными голограммами бензина и солярки. Отчетливо пахло весной, а стало быть, надеждой, и каждый вдох отдавался в солнечном сплетении сладкой немотой.

«Ниссан» нашелся, к моему удивлению, почти сразу, за ближайшим поворотом. Это оказалось довольно приличное кафе, в котором даже не курили, о чем сообщала соответствующая надпись на стене. В кафе было тепло и чисто, из кухни вкусно пахло чем-то жареным.

Над стойкой висела большая картина маслом с изображением тяжелого черного джипа на фоне какой-то деревенской околицы. Из приоткрытой двери автомобиля высовывался мощный бритоголовый браток с пачкой купюр в одной руке и какой-то железкой на цепи в другой. Железяка здорово смахивала на паникадило, а сам браток – на батюшку в отпуске. Видимо, это и был наш знакомец Гинча на заре своей профессиональной карьеры. Сам Гинча это и подтвердил, приглашающе махнув рукой из-за углового столика, гордо спросив при этом:

– Правда здорово нарисовано? Это я в молодости!

К моему удивлению, за тем же столиком обнаружился наш незадачливый герой Костя, помятый, но не очень. Раскрасневшаяся физиономия Гинчи тоже носила следы состоявшихся дипломатических переговоров. Видимо, герою Косте все же удалось доказать свою крутость, потому что никакого неудовольствия на его лице не наблюдалось. Особых повреждений тоже.

Между Костей и Гинчей красовалась хорошо мне знакомая глиняная фляга с драконовой кровью. Бездонная она у него, что ли? Вот бы мне такую!

Видимо, большинство проблем было должным образом, то есть по понятиям, улажено, потому что Костя с довольной физиономией продемонстрировал серьезного вида бумагу, которая словно сама собой явилась и снова спряталась под его ржавой курткой. Наверное, это и была та самая лицензия, необходимая для подтверждения законности нашего положения.

Гинча милостиво кивнул в сторону соседнего столика, за которым мы с Лютой и разместились, потом сказал, повернувшись к нам вполоборота:

– Тебя ведь Авдеем зовут? Ладно, Авдюха, можешь днем работать на базаре, а вечером по субботам здесь, в «Ниссане». С бабками не обидим, да дамочку свою одень поприличней, а то смотреть жалко на ее прикид. Аванс я вашему старшому уже выписал, потом сочтемся. Да, и еще, скажи Артуру, чтобы тебе чехол для гитары пошили, а то кутаешь ее в тряпье, будто нищенку какую.

Это было правильно. Кофр я, к сожалению, забыл дома, в той еще России, и гитару прятал в старое покрывало, одолженное все тем же дедуганом, нашим хозяином.

Артур появился мгновенно, ловко, будто заправский портной, снял мерку, покивал, погиргиркал что-то и убежал в глубь заведения, сказав, что через полчасика все будет готово. Этакий местный Фигаро, хотя и Артур.

Через пару минут он снова возник в зале и занял свое место за стойкой.

Я понял, что в местной иерархии нам отведено место пониже Кости – вот надо же! Даже обидно стало! Гинча помолчал немного, потом сказал с какими-то странными интонациями, словно нехотя:

– Ты сегодня на базаре нормально играл, пацанам понравилось, хотя кое-кто немного обиделся… Да и богун слушал, а это, знаешь, дорогого стоит. Богун мог тебя запросто по асфальту размазать, а он выслушал. Правда, рассказывают, расстроился отчего-то, но к тебе претензий никаких нет. Так что ты, музыкант, не очень выдрючивайся, но и не боись. Никто тебя здесь не тронет. А пока отдыхайте. Артур, обслужи людей, не видишь, проголодались!

Чернявый буфетчик с королевским именем кивнул, скрылся в исходящих мясным паром глубинах «Ниссана» и вскоре вынырнул оттуда, нагруженный подносом, на котором красовался наш ужин.

Спиртного нам не предложили. Видимо, не полагалось. Или не заработали.

Позже я узнал, что спиртное употребляли здесь либо люди, доказавшие свою устойчивость к этому самому спиртному – в смысле, что не сопьются, – либо те, на кого общество правильных братанов махнуло рукой. Неуважаемые, значит. Неконкретные.

Меня, стало быть, пока ни к тем, ни к другим не причислили. А Люту, похоже, воспринимали только вместе со мной, и ее, как ни странно, это вполне устраивало. Меня, к моему собственному удивлению, тоже. Эх, нет у меня настоящего самолюбия. А все проклятое чувство вины, откуда же оно у меня взялось?

После еды меня неодолимо потянуло в сон. За соседним столиком Костя с Гинчей негромко о чем-то толковали. Люта, похоже, слегка задремала – устала девочка, подумал я, чувствуя ее легкое плечо, день-то вон какой длинный выдался… В динамиках над стойкой тихонько булькало, словно похлебка на медленном огне. Музыка была никакая, поэтому не мешала дремать и мечтать о теплом ночлеге. В сарае нашего хозяина-пенсионера, надо сказать, было довольно прохладно. Да и подморозило к ночи.

– О чем задумался, музыкант? – вывел меня из дремы голос Гинчи. – Давай сбацай чего-нито и иди отдыхать. Вон и братва подтянулась, послушать хотят.

Действительно, пока я дремал, зал наполнился тихо гудящими братками и их подружками. Подружек, впрочем, было немного, видимо, для культурного отдыха существовали другие, более шумные места и другие женщины, а здесь братва просто заканчивала трудовой день вместе с боевыми подругами. Все как у нормальных людей…

Я встрепенулся и вопросительно посмотрел на Костю, тот кивнул – дескать, только не перестарайтесь, господа музыканты. Я осторожно размотал гитару – не хотелось будить свою айму (откуда я, интересно, знаю, что Люта именно моя айма?). Но девушка так и не проснулась, только отстранилась слегка, чтобы не мешать.

Музыкальное бульканье над стойкой прекратилось, теперь слышался только грубоголосый, понемногу спадающий гомон да деликатное шарканье ног, обутых в тяжелые «Гриндера» и «Камелоты».

Я вздохнул, попробовал звук и начал, уже понимая, что сейчас сыграю дорогу. Дорогу туда и обратно. Дорогу-кольцо, потому что жизнь наша в этой странной России только началась…

Ни в тот день, ни в тот час

Ворон вслед нам не кричал,

Когда в далекий путь ушли мы,

Не простясь…

Ни в тот день, ни в тот час

Ветер в окна не стучал,

Когда в края чужие

Мы ушли…

И совсем, совсем устал нас ждать

Дом над берегом крутым,

Только ветер молодость и даль

Над дорогой в пыль крутил…

Ни в тот день, ни в тот час,

И никто не отвечал,

Когда спросили мы,

Ты где,

Дом родной?

Ни в тот день, ни в тот час,

Что ж никто не отвечал,

Когда спросили мы

Где дом наш

Родной?

Знать, совсем, совсем устал нас ждать

Дом над берегом крутым,

Только ветер за спиною даль

В пыль дорожную крутил…

Ни в тот день, ни в тот час,

И никто нас не встречал,

Когда в края родные

Мы пришли…

Ни в тот день, ни в тот час,

Что ж никто не вспомнил нас,

Когда в края родные

Мы пришли?

Что ж совсем, совсем устал нас ждать

Дом над берегом крутым,

Только ветер, ветер, как и встарь,

За плечами жизнь крутил…

Ни в тот день,

Ни в тот час…[9]

…Разворачивалось сияющее пространство дороги, скручивая за спиной дни, свистели покрышки по прелым листьям, по чьим-то уже ненужным судьбам, и надо бы свернуть, да скользко, того и гляди сорвешься на повороте и тебя самого, как железный лист, закрутит за чьей-то спиной…

– Душевно, – помолчав, констатировал Гинча. – Прям-таки про нашего покойного Кабана песня. Он тоже вот так ехал себе домой, никого не трогал… Мы в тот день даже не убили никого, гадом буду, не вру… И тут эта железяка прямо в спину. Откуда она прилетела, с неба, что ли? Нет, с неба не могла. Мы богунам исправно отстегиваем, и за Аава нашего Кистеперого все как один агитировали и голосовали, так что с неба ну никак не могла… Я вот думаю, что гналась эта железка за друганом нашим всю жизнь, с момента рождения, через все войны, которые прошел полковник Кабанов, бывший летчик-снайпер, и вот – догнала… По дороге домой.

Потом помолчал немного, задумчиво потер крепкий подбородок и тихо попросил:

– Сыграй еще.

И я подумал о полковнике Кабанове, командире эскадрильи, летчике-снайпере, ставшем братком Кабаном, смотрящим за городом Зарайском, а до этого прошедшем какие-то местные войны – может быть, такие же, как у меня на родине, а может – другие. Но все равно все войны похожи, потому что война – это общая жизнь и общая смерть, и только понимая это, на войне можно как-то жить. О его жизни на гражданке, о диких пьяных выходках и нелепой смерти… я почувствовал скорбь, и почувствовал гордость, и неприязнь тоже, и как это все у меня получилось – не знал и знать не хотел…

Свет, смех, сон смят,

Черт с вами,

Голгофой для нас

Каждый холм станет.

Пыль, пот, Бог свят,

Как мы сами,

Дальней дороги

Долгое пламя.

А пулемет на плечах, словно крест,

Не каждый нести бы смог.

И взвоет взводный, озлобясь вконец,

Который из вас – Бог?

Хмель, хмарь, терт тракт,

Кто первый?

На небе бьется

Наш шаг мерный,

С крон кровь – вот так,

Смерть – стерва,

Всем нам в аду

Загорать, наверно.

На этом свете того нет,

Кто нас судить бы мог.

И крикнет Всевышний,

Сломавшись в спине,

Который из вас – Бог!

День-дрянь, день твой

В грязь брошен,

Кружится край,

Пьяной пулей прошит,

Пей, пой, плачь – стой!

Если сможешь!

Небо наш смех,

Как стекло, крошит.

И если когда-нибудь ты живой

Родной переступишь порог,

Будет кромсать по ночам твой покой —

Который из вас – Бог?[10]

– Ну что ты все про войну да про войну, – укоризненно сказал Гинча. – Ты бы что-нибудь потише спел, про весну там или про любовь.

«Ишь ты, – подумал я. – Вот она нежная душа братка, весны просит, а также любви. Ну да ладно…»

Под дождем перроны мокнут

И молчат,

На перронах капель мокрых

Толчея,

На перроне только двое —

Дождь и я.

Что-то мы с тобой друг друга

Не поймем,

Слушай, это очень трудно

Быть дождем?

Всю-то ночь шагать по крышам

Напролет.

Что молчишь? Или не слышишь?

…Дождь идет.

Ладно, постоим, покурим,

Помолчим,

Ветер тучами закутан

Мчит в ночи,

Капли в лужах бьют вокзальные

Огни,

Слушай, если буду нужен —

Ты звони.

Ладно, ты не обижайся,

Я ж не дождь,

Мне нельзя с тобой болтаться

Здесь всю ночь,

Знаешь, ты не помни лихом —

Ухожу.

Дождь за мной шагает тихо

По дождю…[11]

И гитара моя была как дождь, и Люта оттаяла и отражалась в мокром перроне, словно серебряный восклицательный знак, и Гонза молча курил, оперевшись кожаными локтями на мокрое крыло свой тачки – обыкновенный ночной бомбила…

– Вот, правильно… про капельки и сопельки, – сказал Гинча, сентиментально сопя. – Ты это… с женщиной своей поосторожней, непростая она… У Кабана, пусть ему в братве Аава авторитет будет, тоже была… непростая. Ну, пора вам. Мы тут покамест с Костяном побазарим немного, а вы ступайте себе отдыхать. Гонза, отвези братана-музыканта… и сеструху. Знаешь куда, да смотри, чтобы все было путём.

Молчаливый Гонза-Херня поднялся из-за своего столика, прочесал репу и впервые на моей памяти выдал нечто на человеческом языке.

– Поехали, что ли, – пробурчал он и направился к выходу.

Тут из глубин заведения появился Фигаро-Артур с коричневым кофром для гитары. От толстой, может быть, даже буйволовой – ах, как хотелось, чтобы именно от буйволовой – остро пахло Аргентиной, прериями и каньонами. Мощные бронзовые замки вполне годились для небольшого сундучка с пиратским кладом, в общем – кофр был понтовый, ничего не скажешь. Мастерская у них здесь, что ли?

– Спасибо, Арчи, – сказал я, аккуратно укладывая гитару в кофр.

– Носи на здоровье, – серьезно ответил Артур с легким акцентом и опять пропал в глубинах «Ниссана».

Я поежился, выходя в схваченную легким морозцем темноту. Люта молча и невесомо шла за мной.

Мне подумалось, что а вдруг братки просто решили отвезти нас подальше и там того… Но Гонза, словно угадав мои мысли, обнадежил:

– Не мохай, там нормальная хата, одни жить будете. И пожрать есть что, и выпить. Там в принципе и шмоток навалом, но все равно завтра вставайте пораньше, бабу твою как следует приодеть надо. А в ментовке ваш старшой отметится. Гинча сказал.

– А почему мы в «Ниссане» по-трезвой сидели? – решился наконец спросить я.

– Там же мы на работе, чудила! – удивился Гонза. – На работе нельзя, а на отдыхе – пожалуйста! Только чтоб с утра был как штык! Гинча не любит, когда на работе похмеляются. Кабан вон допохмелялся, пусть ему в земле тепло будет, как в джакузи.

Вот так прямо и объяснил. Ай да Гонза!

– Меня вообще-то по-правильному Гонсалесом зовут, – смущенно добавил наш круглоголовый провожатый.

Ай да Гонсалес!

Мы благополучно погрузились в не новую, но еще очень даже приличную тачку и по темному, пахнущему весной и бензином городу покатили куда-то, как мне показалось, на окраину.

– Вот здесь будете пока жить, – радушно сказал Гонза-Гонсалес, открывая дверь в небольшую, обставленную по-казенному, но с некоторой претензией на роскошь квартирку на третьем этаже темного кирпичного дома. – Вот вам ключ. Всем, что есть на фатере, можете пользоваться, не стесняясь. Бывайте, значит, а у меня ночная смена, мне еще пахать и пахать.

Глава 12

Чижик-Пыжик, где ты был?

Но только утренней порфирой

Аврора вечная блеснет,

Клянусь – под смертною секирой

Глава счастливцев отпадет.

А.С. Пушкин. Египетские ночи

Ах, как славно было в музее! Все-таки великая вещь «альма-матер»! Через час мы с госпожой Арней болтали, как будто познакомились еще в песочнице. Через полтора коньяк закончился, а я только-только успел обнаружить, что магистка-директриса в полураздетом виде куда привлекательней любой стриптизерши в виде натуральном. Но в отличие от последней подходит к делу творчески и в то же время с той раскованной грацией, которая, наверное, свойственна только очень породистым женщинам.

Видимо, Гизела Маевна действительно стосковалась по интеллигентному обществу, потому что… В общем, мне в милиции тоже нелегко приходилось, выпить-то всегда было с кем, а вот все остальное – увы! Тосковал я не знаю по ком, а вот тосковал – и все. По неслучившемуся, наверное. И вот что-то наконец произошло или хотя бы получило шанс произойти.

Короче говоря, когда она предложила поехать к ней домой и продолжить, я не особенно трепыхался. При этом моя университетская подруга говорила, что в последнее время она чувствует, что у нее впереди так мало хорошего, что я с ней одной крови, хотя и выгляжу так молодо, что именно это ее во мне и привлекает, и еще что-то в том же духе. «Чижик, – шептала она, и я дурел от звука ее голоса и запаха кожи, – чижик-пыжик…»

Конечно же, я возомнил о себе Аав знает что, напыжился в прямом и переносном смысле, и согласился. Еще госпожа Арней сказала, что нас связывает общее дело, так что чему быть – того не миновать!

– Но я же с «общей физики», – слабо возразил я, вспомнив студенческое поверье. – Нам же нельзя с вами, магистками. И вам с нами тоже нельзя, беда может случиться, а я не хочу, чтобы с тобой случилась беда.

– А ты попробуй, вспомни хотя бы одну формулу, – отпарировала она, грациозно переобуваясь в замшевые сапожки. – То-то же. Дурачок! Чижик-пыжик.

При этом сама она была похожа на аиста с китайского рисунка на шелке.

Я честно попытался вспомнить хоть что-нибудь из университетского курса квантовой механики, но не смог. В голове вертелось что-то вроде «е-кси равняется аш-пси» или наоборот, но что это означало – хоть убейте меня – так и не вспомнил! Это, ну и, конечно, мало скрываемые укоротившейся за вечер чудесным образом вдвое юбочкой таланты мадам, меня окончательно убедило.

У госпожи Арней имелась собственная машина, причем модель была явно не из дешевых. За руль она села сама, поэтому ехали мы быстро, но долго. Быстро потому, что машина была хороша, а долго – потому что не очень-то и торопились, а просто шарахались из одного конца города в другой, наслаждаясь весенней ночью, насквозь пролетающей через открытые боковые стекла, словно шальной грачонок. Фр-р – и нет, только легкий ветерок на щеках.

Вообще в настоящей женщине должно быть прекрасно все – и машина в том числе, о чем я ей с идиотской улыбкой и сообщил, восторженно пялясь на ее ноги, освещаемые бесстыжими рожами набегающих галогенов – всех пересажаю, гады! Я ревновал ее к встречным автомобилям и наглым уличным фонарям, откровенно шарящим по узким слегка раздвинутым коленям и танцующим бедрам, играющим педалями управления, а она только смеялась и от этого нравилась мне еще больше. В общем, я совершенно ошалел, чего уж там говорить. Нет ничего более возбуждающего, чем красивая женщина в мини-юбке, управляющая великолепным автомобилем. И при этом вовсе не стремящаяся натянуть ее на колени, а совсем даже наоборот. К автомобилю я уже не ревновал – он был неизбежен. Дурак! Тоже мне «лямур де труа»!

Конечно, как и полагается, она жила в трехэтажном коттедже, высоком терему, на окраине нашего Зарайска, в том самом районе, который у нас метко окрестили «бедной деревней». Конечно же, дом был, в соответствии с местной модой, обнесен трехметровым глухим забором, и, конечно, за забором маячил сейфообразный неразговорчивый охранник, который и поставил брошенную нами снаружи машину в послушно распяливший электрическую пасть гараж…

Помню, я еще подумал, что охранник, возможно – и даже наверное – из братвы, и даже на мгновение протрезвел. А потом решил, что ну и пусть, она же давно вдова и свободная женщина, и вообще какого рожна мне бояться братвы? Мне, человеку с высшим образованием? Е-кси равняется аш-пси! Вот вам всем! Как же я гордился собой, идиот!

Потом мы, смеясь, поднимались по какой-то нелепо изогнутой узкой лестнице, причем она поднималась впереди и ни разу не споткнулась – это на таких-то каблуках! Не то что я. Впрочем, спотыкаясь, я не переставал улыбаться.

Потом… Потом она сказала, что ей нужно, чтобы мое будущее принадлежало только ей, без этого она, дескать, не сможет жить, зачахнет, подурнеет и вообще умрет, а вместе с ней и наш город. И спросила, согласен ли я. Мне было глубоко плевать на город, но не на госпожу Арней. Никак нельзя было допускать ее преждевременного увядания, поэтому я изо всех сил согласился и ретиво принялся стаскивать с себя застрявший в районе подмышек милицейский китель, одновременно пытаясь поймать ее талию, но она ловко увернулась и еще раз спросила:

– Уверен, что согласен?

– Угу, – простонал я, сражаясь с портупеей и пересекая по-пластунски широкую кровать по направлению к ней.

– Все твое будущее? Добровольно? – Она, чертовка, опять оказалась на расстоянии – близко, но все-таки далеко.

– Все! – захрипел я, словно стреноженный жеребец, думая про себя: «А как же иначе? Упустить такой случай – что я больной, что ли! Тебе мало не покажется, девочка!».

– Беру! – как-то хрипло, по-птичьи, крикнула она и сразу оказалась рядом.

И я неожиданно для себя закричал от ужаса, тошно и сладко проваливаясь в нее.

И стало настоящее.

…Когда я вырубился, честное слово, не помню, только очнулся я совсем не в спальне и даже вообще не в доме, точнее, в доме, но не в том.

Я лежал на каком-то топчане в низком прокуренном помещении – потом я узнал, что это был флигель охраны, – тело мое болело, словно из меня, как из бройлерного куренка, вырвали все внутренности и снова зашили, не забыв положить перец. Моя форменная одежда неопрятным серым комком валялась на стуле, со спинки которого, словно изъятая для трансплантации почка, печально свисала кобура.

Рядом, на другом стуле, сидел какой-то неприятный щетинистый тип, по виду типичный браток, и рассеянно курил, выпуская дым из ноздрей.

Заметив, что я очнулся, браток неторопливо забычковал сигарету и, нехорошо ухмыльнувшись, сказал:

– Ну и дурак ты, мент! Вот уж дурак так дурак!

Я замотал головой, подумав при этом, что гортань, наверное, тоже вырвали, потому что говорить я не мог. А может, просто нечего было сказать.

– Ты думаешь, мы ее охраняем? – продолжал браток. – Мудила ты, мы от нее своих охраняем, понял?

Я, конечно, ничего не понял, только замычал болезненно. Ага, горло все-таки на месте, раз болит, и то хорошо.

– Ты, конечно, не из наших, не из братвы, а так, мент позорный, и, по идее, мне на тебя должно быть начхать, но все равно – живой человек, – продолжил небритый хмырь. – На-ка, похмелись, хотя навряд ли тебе это теперь поможет.

И протянул грязноватую фарфоровую чашку с водкой.

Вкус водки напоминал раскаленный гвоздь в сиропе, хотя гвоздей, тем более раскаленных, я внутрь никогда не употреблял. И снаружи тоже. Во всяком случае, эта штука вонзилась в мой желудок, а пары с шипением наполнили легкие. Оказывается, от меня кое-что осталось. Потом заныло в паху – ага, вроде бы и там ничего не пропало. Ну ладно, остальное нарастет. Я уже было подумал, что дела мои не так уж и плохи, тем более что братва, судя по всему, на меня не в обиде, как браток сказал:

– Давай оклемывайся и сваливай. Я сейчас тебя выведу за ворота, а дальше дуй по дороге до поворота, там автобусы ходят.

– Ничего, все в порядке, – заверил я его, пытаясь попасть ногой в ботинок. – Ничего со мной не случилось, нормальная баба. Ну, темпераментная, так ее же можно понять…

– Не… менты все как один придурки от рождения, – задумчиво протянул охранник. – Она у тебя, у мудака, будущее забрала… И хорошо, если не все.

– Как это будущее? – спросил я, делая паузу между глотками холодной воды из крана, торчащего над раковиной.

– Каком кверху, – невразумительно пояснил браток. – Она у мужиков будущее забирает, когда трахается. Правда, с их добровольного согласия. До трех раз спрашивает, а потом берет.

Я почему-то ему поверил. Что-то такое действительно было, вспомнить бы, что. Вот сейчас поднапрягусь и вспомню. Не вспомнилось, зато вопросы возникли.

– А как же Кабан… то есть Кабанов? – спросил я. – Они вон сколько были женаты, и ничего.

– А что Кабан? – прищурился браток. – Кабан сильный был и будущим своим умел управлять, не чета тебе, молокососу, помногу ей никогда за раз не давал, вот она и бесилась. Уж такие концерты устраивала, да только держался Кабан, хотя и любил ее. А может, потому и держался, что любил. И где теперь Кабан? То-то.

…Выходя из флигеля, я посмотрел на темные безразличные окна коттеджа, отражавшие раннюю апрельскую синеву, вдохнул прохладный весенний воздух, и железная калитка с прикрытым, как в камере, глазком лязгнула за моей спиной. Топая по покрытой курящейся легким парком асфальтированной дороге к автобусной остановке, я пытался что-то вспомнить, но вспоминалось только вот да этого момента:

«Все?..» – и дальше: «Беру!»

«Неужели это все? – с какой-то отстраненной тоской подумал я. – Да не может этого быть, вон птаха какая-то свиристит, весна, ничего страшного, ничего…»

Эх, чижик-пыжик, где же ты был?

Глава 13

Издержки профессии

Но, выполнив завет, врага лупил я между глаз.

Редьярд Киплинг. Условие Мулголланда

Я уже отмечал, что профессия героя предполагает умение вовремя дать в морду, но у каждого героя, как говорится, своя придурь, то есть профессиональные секреты. А я как-никак потомственный герой. Поэтому, когда этот круглоголовый болван – вполне, кстати, квалифицированно, – залепил мне в челюсть, я нисколько не расстроился, и вот почему.

Во-первых – мне не привыкать. Челюсти у героев крепкие, а моя – особенно. Папина у меня челюсть, это все отмечают.

Во-вторых – получение по морде как бы «снимает меня с предохранителя», то есть приводит во вполне боеспособное состояние, и могу вас уверить, весьма и весьма боеспособное.

Ну а в-третьих – такова была часть моего плана, как ни банально это звучит, типа «У вас есть план, мистер Герой?». Так вот – у меня, к вашему сведению, есть план. Всегда, правда, краткосрочный, но уж какой есть.

Рухнул я согласно плану, словно кедр стройный, незаконно подрубленный, и сделал вид, что отключился, предоставив браткам действовать по собственному разумению.

В общем, взяли меня под могутные рученьки, аккуратненько так вывели с территории рынка, уложили в зверовидную тачку и повезли прочь из города. Обыскали, конечно, но, разумеется, ничего не нашли, где уж им. Почему «положили»? Ну, это просто. В багажник ведь кладут, вот я и ехал в багажнике, довольно удобно, кстати. Руки, между прочим, мне связывать не стали, пренебрегли, так сказать, за что я им очень благодарен и даже учту в будущем. Вот что значит вовремя получить по морде и отложить сдачу на потом!

Джип долго крутился по улицам городка, иногда останавливался – видимо, братки попутно решали свои проблемы, решив совместить приятное с полезным. Под приятным я подразумеваю процесс выдворения меня из города, а может быть, и из жизни, ну а все остальное проходит по графе «полезное». Хотя, может быть, я ошибаюсь, кто их знает, этих аборигенов, что они считают приятным, а что полезным.

В конце концов мы вырвались на оперативный простор, я имею в виду – выехали из города. Это я понял по тому, что ухабов стало меньше, машину почти перестало мотать из стороны в сторону, и мы наддали. Я тихонько порадовался за Россию, точнее, за все её разновидности, потому что в смысле дорог она совершенно одинакова во всех своих виртуалиях. А заодно и за свои бока, которым в багажнике приходилось несладко. Наконец мы остановились. Братки некоторое время курили, потом, судя по звукам, проникавшим в мое купе, со вкусом и веселыми прибаутками мочились на колеса своей мотоколяски. И наконец багажник, мягко чавкнув, открылся.

– Вылазь давай! Ишь, разлегся! – сказал тот, которого звали Гонзой.

Я медленно выбрался из багажника и сделал несколько неверных шагов, делая вид, что ни черта не вижу, ослеплен, так сказать, неяркой красотой местного аграрно-индустриального пейзажа. Место было и впрямь ничего себе. Слева, за кюветом, елочки да сосенки тянули освободившиеся от снега синеватые лапки к тускловатому солнышку. Справа простирались неряшливые поля, а может быть, луга, темные, кое-где для разнообразия украшенные редкими ляпушками сугробов. Недалеко впереди маячила эстакада известнякового карьера, смахивающая на деревянный гроб для Змея Горыныча, подготовленный к отправке заказчику-царевичу.

Второй браток, а именно он и был старшим в этой парочке, стоял, прислонившись к правому крылу тачки, и лениво курил. Потом он нехотя повернулся ко мне и скучным голосом сообщил:

– Вон там, – он показал в ту сторону, откуда мы приехали, – город Зарайск. Мой город. А вон там – все остальная страна, которая, как правильно поется в одной популярной песне, широка. Так вот, туда, – он ткнул сигаретой в сторону города, – туда тебе нельзя. Усек?

– А куда можно? – решился подать голос я.

– Вали куда хочешь, но если я тебя хоть во сне увижу в Зарайске – замочу. – Браток, его, кажется, звали Гинчей, решил, что сказал и так уже достаточно, и полез в машину.

Я как стоял, так остался стоять, типа ни фига не понял.

– Гонза, покажи этому фраеру дорогу, – бросил старшой, заводя мотор.

– Ты чё, не просек? – изумился Гонза и нацелился как следует пнуть меня в нужном направлении.

Вот тут-то я ему и врезал!

Героев обучают разным приемам рукопашного, ногопашного и прочего боя. Самые эффективные приемы, как правило, внешне совершенно не смотрятся: тык – человек лежит. А душа его, наоборот, – летит. В небеса. В данном конкретном случае это совершенно не катило, мне нужны были внешние эффекты, поэтому бедный Гонза взлетел, аки земная молитва, только не так высоко, и с шумом обрушился куда-то в подлесок за кювет. Видно, все-таки маловато было в нем истинной святости.

Его шеф, Гинча, мгновенно оказался в боевой стойке – шустрый паренек! Однако ствола у него в руках не было, что меня несколько удивило и ободрило. Значит, еще и порядочный, по-своему, конечно. Вот с ним, с этим Гинчей, следовало обращаться куда более деликатно. То есть не швырять его унизительным образом в ближайшую канаву с переломанными ребрами, а позволить как следует показать себя.

Гинче необходимо было оказать уважение, что я и сделал, размашисто, как в деревенской драке, съездив ему в ухо. Смачно, но не сильно, так, чтобы не упал и, упаси бог, не оглох – мне ведь с ним еще и потолковать надо. Гинча ответил мне вполне профессиональным хуком слева, который я благополучно пропустил, из соображений политических, разумеется. То, что происходило дальше, в народе называется махаловкой. Шумно, бестолково и, в общем-то, безрезультатно. Зато утомительно. Так что, когда мы остановились перекурить, каждый из бойцов с полным правом мог считать себя победителем.

Надо сказать, Гинча довольно быстро сообразил, что это топтание и махание руками-ногами ни к чему не приведет, кроме того, Гонза так и остался где-то там, за горизонтом, в нирване, что наводило на определенные мысли, поэтому на мое предложение покурить и побазарить ответил утвердительно, хотя и не сразу.

– Давай говори, – милостиво пробурчал он. – А насчет базара – это ты брось, мы хоть не в столице, а кое-что в культуре сечем, знаем, что так никто больше не выражается.

– Перво-наперво учти, что на будущее я к вам претензий не имею, – начал я…

– Чего? – искренне удивился Гинча. – Чего не имеешь? Ты что, сдурел? Сейчас поимеешь!

Я почувствовал, что взял неверный тон, и поправился:

– Короче, я здесь по делу.

– Без сопливых обойдемся, – невежливо ответил Гинча. – Мы все свои дела сами решаем. В общем, лучше сваливай отсюда по-хорошему. А за певца своего с бабой не беспокойся. Они нам понравились, а ты нет. Врубаешься?

Я хотел было ему врезать, но сдержался и сказал:

– Обижаешь, чувак. Я здесь конкретно по делу Кабана, знаешь Кабана?

– Кабан был конкретный пацан, а ты – чмо недоделанное, – презрительно бросил Гинча и сплюнул в мою сторону. С кровью.

– Обижаешь, чувак! – с некоторым нажимом сообщил ему я. – Я тебе не чмо, смотри не обидь!

– Какой я тебе, на хер, чувак! – взревел Гинча. – Чуваки все давно в параше пузыри пускают!

И двинулся на меня. Отдохнул, стало быть.

– Обидел, чувак!! – радостно констатировал я и отправил Гинчу вслед за его другом.

Наблюдая его, прямо скажем, не слишком изящный полет, я подумал, что, наверное, слегка погорячился, жди теперь, пока братва оклемается да в ум-разум придет, а времени у меня не так чтобы и много. Бард с Лютой, между прочим, без прикрытия остались, совсем одни в чужом мире, в чужом городе. Пусть так надо для дела, но все-таки я себя чувствовал немного сволочью. Между тем идти искать в кустах местного авторитета и его приятеля мне было как-то не с руки, западло, как выразился бы Гинча… Нет, не Гинча, а Гонза… Гинча политес разумеет.

Делать было нечего, оставалось подождать, и, по-возможности, с комфортом, поэтому я нахально забрался в джип и включил автомагнитолу. Хоть музыку местную послушаю. Включил и сразу выключил, потому что местную музыку, на мой слух, можно было охарактеризовать не иначе, как любимым словечком Гонзы, а именно – херня.

Я утешился тем, что нашел на заднем сиденье пакет с бутербодами и бутылкой довольно приличного коньяка, которым и занялся, чтобы хоть как-то скоротать время. Ждать вообще лучше на сытый желудок, кроме того, сегодня я еще не обедал. И не завтракал, кстати. А герой в промежутках между подвигами должен хорошо питаться, это мне еще папаша говорил, да и в художественной литературе сия особенность героев отражена.

Наконец подлесок зашевелился, заматерился – Россия в любой своей ипостаси остается Россией, – в кювете зачавкало, и на поверхности жизни появились братки.

– Ну что, поговорим? – дружелюбно приветствовал их я. – С возвращеньицем!

– Чего тебе надо? – спросил Гинча, потирая шею. – Сволочь, ты же мне шею стоптал!

– Обижаешь, чувак, – начал я.

– Я спрашиваю, откуда ты и какого рожна тебе от нас надо? – почти миролюбиво сказал Гинча.

– Объясняю, – я меланхолично отхлебнул из чужой бутылки – ей-богу, неплохое пойло, – я оттуда.

И ткнул пальцем вверх. Это, кстати, во всех мирах действует почти безотказно, хотя в каждом понимается по-своему.

– Так ты из богунов, что ли? Из БСБ?

Я, честно говоря, представления не имел, что такое БСБ, но догадаться было не так уж и трудно. Контора в том или ином виде имеется практически в каждом из миров. А уж в мирах Русского Куста – тем более. Ну не можем мы без этого!

Я молча кивнул.

Более опытный Гинча угрюмо сказал:

– Ксиву покаж… То есть документы можно посмотреть?

Я вытащил из кармана стандартное удостоверение сотрудника «самурайки» и ткнул его под нос братку.

Вообще наши стандартные удостоверения – это особая песня. Невозможно снабдить действующего героя удостоверениями для всех вариаций мира, хотя бы потому, что зачастую совершенно неизвестно, какие удостоверения в том или ином мире полномочны в данное конкретное время. А если даже и известно, то таскать в одном кармане практически подлинные документы МВД, ФСБ, ГРУ, ЦРУ и ФБР по меньшей мере недальновидно. В разных карманах тоже. Кроме того, существуют миры, в которых у одних аборигенов полномочия владельца может подтверждать, к примеру, раковина, закрученная вправо, а у других обитателей того же мира – влево. Перепутаешь – съедят. А еще в одном мире свидетельством особых полномочий является третье с правого края ухо вождя, и не дай вам бог перепутать уши. Вождю отрезание уха совершенно не вредит, поскольку уши у туземцев растут, как опята на пне – на месте отрезанного сразу отрастает новое, крепенькое такое… Словом, ушами они разбрасываются направо и налево, когда пребывают в хорошем настроении, разумеется. Когда в плохом – то наоборот, стригут уши нерадивых подданных вместе с головами, которые, кстати, не отрастают.

Короче говоря, наше стандартное удостоверение всегда принимает такой вид, что любой абориген, едва его увидит, признает особые полномочия владельца. Кроме высших иерархов, разумеется. Эсэсэска, как мы его называем между собой, в точности копирует необходимый в данном конкретном случае документ. Как этого добились наши маготехнари – мне неведомо. Можно, конечно, спросить у них самих, да, боюсь, не скажут. Кроме того, этот документик невозможно найти ни при каком обыске, он как бы растворяется во владельце. Вот вам еще одно неброское чудо маготехники.

Так вот. Достаю я свою эсэсэску и гордо демонстрирую браткам. Точнее – Гинче.

Тот только глянул, так сразу и охрип.

– Что же ты, братан-богун, сразу-то не сказал? Мордобой затеял и все такое? Мы что, по-твоему, без понятия? Отморозки какие?

– Потолковать надо было без свидетелей, – объясняю я. – А на рынке вон сколько народа, сам понимаешь, на рынке мне свою ксиву светить не с руки.

– Понял, – говорит. – Ну давай спрашивай.

– А может, – говорю, – хватит тут торчать, как цветочкам на могиле человечества? Кто я такой, вы теперь знаете, а о прочем можно и в более приятном месте перетереть. Меня, кстати, Костяном зовут.

Вот и познакомились по-человечески.

– Есть такое место, – прогудел Гонза. – И совсем недалеко. Так, кстати, и похавать можно, а то ты, командир, все наши запасы сожрал, пока мы в отрубе валялись.

Погрузились мы в тачку и поехали в более приятное место. Нет, честное слово, ехать в салоне все-таки лучше, чем в багажнике. Если бы, конечно, не музыка.

В общем, приехали мы в такое место – это оказалась маленькая придорожная харчевня с трогательным названием «Мама, улыбнись». При чем тут мама, конечно, было непонятно, но название мне понравилось, уютом от него тянуло домашним и теплом. И кормят здесь, наверное, неплохо, и посторонних – ни души.

Когда из теплых глубин харчевни выломалась – по-другому и не скажешь – тощая пожилая женщина с таким мрачным лицом, что, глядя на него, хотелось выйти и долго плакать, прижавшись лбом к придорожному столбу, я понял, почему заведение так называется – «Мама, улыбнись».

Неулыбчивая мама мрачно кивнула Гинче и Гонзику, неодобрительно оглядела меня с ног до головы, дескать, «ходють здесь всякие…», и, не спрашивая, чего мы хотим, проскрежетала на кухню.

– Не боись, – подмигнул мне Гинча, а может, Гонзик, – не боись, все будет путём.

И все действительно было путём.

Ах, какая было соляночка, какой шашлычок, какая стерлядка! И салатики на виноградных листьях, и еще что-то непонятное, но невероятно вкусное, вот это да, вот это, я понимаю, «Мама, улыбнись»!

Когда хозяйка, недовольно гремя посудой и ворча, прибрала со стола, я, борясь с сытой дрёмой, сказал:

– Ну вот… теперь о деле. Расскажите-ка мне, что у вас тут происходит.

– В смысле, с Кабаном? – спросил Гинча. – С ним уже все произошло. Завалили Кабана. Или вообще?

– И с Кабаном, и вообще. Когда мне надоест слушать, я скажу, – пообещал я.

– С Кабаном тут такое дело, – начал Гинча, – в общем… обидели мы старика, но и заплатили, конечно. Бабла кучу оставили, телевизор, опять же… А все дело в чем? Кабан вообще, как женился, какой-то весь из себя дурной стал. Отмороженный местами. То нормальный братан, справедливый, как и полагается смотрящему, а то ведет себя – сявка сявкой… Хотя мы, конечно, помалкивали в тряпочку. Не потому что боялись его, а из уважения, и потом нам его жалко было. Напьется, бывало, в сауне и давай разоряться. Дескать, будущего у меня уже почти не осталось, схороните меня во чистом поле, под ракитою, вместе с волыной моей верною, да не в гробу, а в джипяре моем схороните, только жену со мной не кладите, а покладите злое железо, все, что найдете, а поверху камнем серебряным придавите да бетоном залейте… И к вдове моей, злыдне любимой и единственной, никого не пускайте, она переможется и станет наконец человеком… В общем, на такую вот лирику его пробивало, причем все чаще и чаще. Нам аж жутко от его разговоров становилось, хоть и понимали, что по-пьяни болтает, а все равно – жутко. А потом дурить начинал ни с того ни с сего. То словно бешеный становился, то в тоску впадет. Идеи у него всякие дурацкие возникали, и он требовал, чтобы непременно все было сейчас и здесь. Измучил всю братву, мы уж с ним и выпивать отказывались – все равно заставлял.

Гинча моргнул и отхлебнул чайку.

– Ну? – подбодрил я его.

– Ну и схоронили. Однако гроб мы все-таки заказали, большой такой гроб, красивый, на гараж похож, только весь полированный, в общем, чтобы джип туда поместился. И волыну положили, и серебром заложили, и бетоном залили, все как просил. Только вот про злое железо никто ничего не понял. Что за злое железо, о чем он нам талдычил? Железо ведь оно само по себе не злое и не доброе, это человек бывает злым или добрым, а железо – нет. Но мы ему на всякий случай в могилу два грузовика стальных «браслетов» свалили, думали, может, это оно и есть, куда уж злее.

– А что там насчет жены? – спросил я.

– Ну, хоронить ее никто и не собирался, что мы, беспредельщики какие, это он, наверное, спьяну молол, а охранять – охраняем. Чтобы кто из братвы к ней клинки подбивать стал – так это ни-ни! А так… баба, она баба и есть. Она если захочет, то и на луне хрен отыщет.

– А кто она такая, эта вдова? – Я почувствовал, что здесь есть нечто. Нечто! Этвас![12]

– Красивая, – с чувством сказал Гинча, и мне показалось, что его сейчас стошнит. – Только стерва. Всем стервам стерва, понимаешь? Гизела ее звать, магистка, заведует местным музеем…

Тут я вспомнил, что уже вечер, а до города еще ехать и ехать, а в городе Люта и этот… Авдей, и что с ними – неизвестно.

– Пора возвращаться, – вслух решил я. – Там в Зарайске мои помощники остались, а сейчас уже вечер.

– Не боись, херня, – гукнул Гонза. – Доедем. Делов-то на пять минут.

Когда мы покидали гостеприимное заведение, в зальчике опять возникла его мрачная хозяйка. У самой двери Гинча обернулся и сказал:

– Ну спасибо! Мама, улыбнись!

И мама улыбнулась.

Глава 14

Дела-делишки

И начал Томлинсон рассказ про добрые дела…

Редьярд Киплинг. Томлинсон

Не соврал Гонза, а если и приврал, то совсем немного. Ехали мы на самом деле минут пятнадцать, из них до города – именно пять. Так что успели мы, можно сказать, засветло. Проскочили через какой-то сквозной двор и оказались прямо у входа с заведение с японским автомобилестроительным названием «Ниссан», где, как выяснилось, и размещался офис моего нового кореша Гинчи.

– Твои прямо сюда и придут, сейчас работу закончат и явятся, – успокоил меня Гинча, выбираясь из кожаного нутра своего верного коня. – Пойдем, я тебе, пока они не пришли, лицензию выпишу, не будешь же ты перед каждым ментом свои корочки светить. А в ментовке завтра зарегистрируешься, у нас, Костян, теперь порядок, теперь все по понятиям. Это раньше, когда мы жили по закону, случался беспредел, а сейчас – никакого беспредела, все путём.

Офис оказался чистеньким довольно просторным заведением, чем-то средним между баром и рестораном. Над стойкой висела впечатляющая картина, изображающая самого Гинчу и его разлюбезный джип.

– Мой автопортрет в интерьере, – похвастался мой корефан. – Круто, правда?

– Большая картина, – туманно согласился я. – Хотя кое-где я видывал и побольше.

– Ну конечно, там у вас, в столице, все побольше, – не стал спорить Гинча, хотя заметно расстроился, – а мы тут, в провинции, довольствуемся тем, что есть.

Некоторое время я размышлял на тему, какой смысл браток вкладывал в слово «автопортрет», пока не сообразил, что это всего-навсего портрет с автомобилем. А под «интерьером», наверное, следовало понимать сельскую околицу и необъятные дали, раскинувшиеся за центральными персонажами данного художественного произведения. Действительно, немаленького, тут я нисколько не слукавил, метра три по диагонали.

– Ну вот, все и устроилось, – прервал мои художественные изыскания появившийся из боковой двери хозяин, протягивая мне лист плотной бумаги, сильно смахивающей на пергамент. Внизу листа красовалась размашистая подпись смотрящего по городу, им-то и оказался мой новый знакомец, а также красивая цветная печать, похожая на татуировку. На печати была представлена в полный рост русалка, по-моему, увлеченная процессом самоудовлетворения посредством собственного хвоста.

Между тем Гинча, правильно оценив степень моей приспособленности к местным условиям, принялся давать мне ценные указания на будущее:

– Завтра с утречка давай в ментовку, они в городе формально гражданская власть, та самая родная и неподкупная, которая у нас на побегушках, само собой. Так что с ментами у тебя особых проблем не будет. Разве что удивятся, что ты сначала у нас разрешение получил, а уж потом у них. Зато бабок не попросят, пусть попробуют – облезут. После этого – сразу в храм к Ааву Кистеперому, к твоим дружкам-богунам, значит. Тебе с твоей ксивой бояться нечего, так что особо мурыжить там тебя никто не станет. А потом делай в нашем городе все, что хочешь. Только по понятиям. Сейчас братва подтянется, как полагается, итоги трудового дня подводить. Должен быть кто-то и из охраны Кабаньего логова, там теперь эта магистка живет. Ты с ним побазарь… потолкуй то есть, глядишь, что полезное и узнаешь. Ночуешь-то где?

Я махнул, дескать, есть тут одно местечко.

– Ясно, – гукнул понятливый Гинча. – Сейчас все устроим. – И потащил из кармана трубку.

– Понимаешь, братан, – остановил я его, – тут вот какое дело. В общем, в интересах моего ведомства придется мне переночевать в антисанитарных условиях у одного местного старикана. Он за Налимьей пустошью живет. Так что спасибо, конечно, комфорт комфортом, но дела делать надо.

Гинча кивнул, потом его, видимо, озарило, потому что он с силой хлопнул кулаком по столешнице и сказал:

– У которого мы в тот раз кобеля схарчили? Ясно. Только давай я тебе хотя бы путёвый спальник дам, щас пошлю кого-нибудь из пацанов – живо надыбают. А то этот дед в свой дом никого ночевать не пускает, поганый у него характерец, надо сказать.

С этим я не мог не согласиться.

– А команда твоя тоже там мерзнуть будет? – поинтересовался он немного погодя. – Дамочку-то хоть с собой не берите, она вон и так чисто ледышка, аж прозрачная.

– А вот команду лучше бы устроить по-человечески, буду благодарен.

– Сделаем, – обрадовался Гинча. – И еще вот возьми-ка маленько бабок, я знаю, у тебя нет, сам обыскивал, – он смутился, – короче, приоденься, дамочку приодень, а то она в таком прикиде живо какую-нибудь холеру подцепит, музыканту куртишон какой-нибудь пофасонистей – артист все-таки. Лады? Раскрутишься – отдашь. Да нет, чего я тут такое гоню, одно ведь дело делаем, так что не парься, трать сколько нужно.

– Лады, – со спокойной совестью согласился я.

Пока смотрящий Гинча созванивался со своими братками относительно квартиры для барда и Люты, я, пользуясь свободной минуткой, осмотрелся в его офисе. Под картиной имелась стойка, как и в любом порядочном баре, но с автомобильными креслами для посетителей. В самом помещении разместился десяток столиков, покрытых чистыми льняными скатертями, а на стенах красовались множество фотографий в рамочках – какие-то веселые ребята на фоне разнообразных автомобилей, братки без автомобилей, а также просто автомобили без братков. Некоторые фотографии были в черных рамках, причем траурная символика применялась как к тачкам, так и к браткам. Вот это толерантность!

Из зала во внутренние помещения вело несколько дверей. Когда одна из них открылась, чтобы выпустить деловитого очкастого парня, с виду типичного программиста, я увидел за ней обычное офисное помещение. Какая-то девица оторвалась от своего компьютера и, заметив мое любопытство, лихо подмигнула. В общем, все было путём.

– Ну вот, с жильем вопрос решен, – довольно сообщил мне Гинча, плюхаясь за столик. – Сейчас пацаны там приберутся, бельишко свежее забросят, всякие там мелочи и прочие шмотки организуют, и можно вселяться.

В это время в «Ниссане» появились бард и Люта. По их виду было понятно, что первый рабочий день на рынке славного города Зарайска им дался ох как нелегко, выглядели они замерзшими и голодными. Барду, кроме того, страсть как хотелось выпить, но, предполагая некоторые специфические особенности бардовского организма, я попросил ничего ему не наливать. То есть ничего спиртного.

Когда Авдея попросили что-нибудь сыграть, он не стал отказываться, а просто раскутал гитару, осторожно, чтобы не потревожить прикорнувшую у него на плече айму, проверил строй и принялся наигрывать простенькую балладу, тихонько выпевая незамысловатые слова. Это была баллада возвращения. В Междумирье, да и в разных других мирах, куда меня заносило, ее хорошо знали, хотя и пели по-разному. Я понял, что впервые слышу ее в авторском исполнении и что опальный бард Авдей сочинил ее ох как давно. Музыка и слова были словно покрыты какой-то патиной. Сколько же ему лет, этому ссыльному барду? И как звучала эта музыка тогда, давно, в начале пути?

Я почувствовал, как в тему баллады, словно в тихую реку, вступила сонная айма Люта, и на секунду испугался, что они так вот, запросто, сыграют дорогу всем нам, а ведь нам не нужно в дорогу, у нас дела здесь. И тут бард легко, словно ювелир браслет с секретом, замкнул кольцо почти сыгранной дороги, и мы все вернулись. Только пространство вокруг нас слегка моргнуло, будто смахивая слезу. Наверное, не один я почувствовал, что вот-вот могло произойти нечто эдакое, но не произошло. Потому что не время.

Потом бард играл еще, и я чувствовал, что он играет и для покойного Кабана тоже, и для обманутого старика-пенсионера, и для всей братвы. Удивительная способность играть для всех сразу, даже для тех, кого уже нет, сначала сливая души человеческие в себя, как живой сосуд, а потом бережно возвращая каждому положенную ему долю уже очищенной и просветленной. Сколько же всякой дряни должен взять в себя бард? И как он с этим живет?

Откуда-то появился местный бармен или официант и протянул Авдею новый кожаный кофр для гитары. Когда это они успели? Авдей, однако, нисколько не удивился, уложил инструмент в кофр и в сопровождении молчаливого Гонзы направился к выходу.

Я заметил, что с гитарой и Лютой он обращался одинаково бережно.

Когда на улице заурчал автомобильный мотор и моя команда отбыла на ночлег, я немного успокоился и засобирался было к старику Вынько-Засунько. Половичок вернуть, который он поутру барду пожертвовал, чтобы тому не пришлось на холодных ступеньках задницу морозить («Вернете постиранным и поглаженным», – напутствовал он нас), а заодно и поспрашивать кое о чем.

И тут у Гинчи в кармане заиграл какой-то, на мой взгляд, довольно гнусный мотивчик.

Смотрящий отошел в сторону и некоторое время молча слушал, шевеля губами, потом выругался типа «кистень ей в задницу» и ответил:

– Ничего не делать. Подобрать сопли и не суетиться под клиентом, вот чего делать! Мент, говоришь? Ну и хрен с ним, с этим ментом! Утром опохмели, выведи за ворота и пусть катится, куда хочет. Все равно ему теперь катиться недолго и недалеко. Он теперь не колобок, а так… Огрызок.

Потом сунул трубку в карман, зло сплюнул на пол и снова выругался, на этот раз попроще. Он сказал с большим чувством:

– Вот сука!

Потом вернулся за стол, махнул Артуру – так, как выяснилось, звали чернявого бармена – рукой, тот сразу понял, пропал-появился, но уже с графинчиком водки, двумя стопками и тарелками с мясной и рыбной нарезкой. Все это он ловко и аккуратно поставил на стол и снова исчез.

Я ничего не стал спрашивать. Некоторое время мы так и сидели молча.

– Эта сука мужика захомутала. Понимаешь? Местного мента-придурка с высшим образованием. Я же говорил… – нарушил молчание Гинча.

Под «сукой», насколько я понял, подразумевалась госпожа Гизела Арней-Кабанова, магистка, вдова бывшего городского смотрящего Кабана и, по совместительству, директриса местного краеведческого музея. Я не стал требовать, чтобы мне вот так сразу все взяли и выложили как на духу, в конце концов, кто его знает, какие у них тут понятия о вежливости. Захотят – сами расскажут.

– Ну, будем! – Гинча поднял стопку. – За то, чтобы у нее пилотка склеилась и не расклеилась!

Я подивился такому странному тосту, хотя смысл его, кажется, уловил.

– А с чего это братва так взъелась на бедную одинокую женщину? – выпадая из образа братана-богуна спросил я. – Она ведь, наверное, не старая еще, так что имеет право на личную жизнь. Это что, не по понятиям?

– Знаешь, Костян, – проникновенно сказал Гинча, наворачивая на вилку розовый ломтик лосося. – Она вообще-то не бедная. И мне в принципе до Кмага ее личная жизнь, только вот что я тебе скажу. После того, как эта шалава с кем-нибудь поимеется, у нас в городе, да и не только у нас, возникают большие проблемы. Большие-пребольшие, прямо-таки как член Афедона Бесштанника, который, как известно, тоже был немаленький, в смысле член, это тебе любая богунка из его монастыря скажет. Вот смотри, какие дела. В тот раз, когда Кабан спьяну не удержался и отодрал ее как следует, того же Кабана и завалили непонятно каким способом, но уж никак не по понятиям.

– А ты откуда знаешь, что он ее перед этим того… Он вроде был конкретный братан и распространяться не стал бы, да еще про свою собственную жену, – рискованно спросил я.

– Охрана… Прислуга, не в пустоте живем, всегда есть, кого расспросить, а если уметь спрашивать, то ответ получишь наверняка, хотя и не обязательно тот, который хотел. А потом, помнишь, в вашей столице одного депутата ржавой железякой чуть было не пришибло? Депутата не жалко, депутаты нынче – пучок пятачок, да и не убило его, обгадился только. И все же неправильно как-то это. Бердыш-то этот, который трибуну разнес, как ни крути, из нашего городского музея, я же его, этот бердыш, помню. Я в детстве, когда еще боги были другие, в музей ходил и все завидовал – вот бы мне такой! Каждую зазубрину запомнил, каждый скол. Чего ты хочешь, пацан есть пацан. Так что вот такие дела.

Потом эта зараза какого-то столичного богуна, ну, вроде тебя, извини, конечно, подцепила. Рассказывают, прямо в храме и оприходовала, так что тут мы ничего поделать не могли, в храме только богуны командуют. Богун тот хоть и был весь на понтах, но вскорости взял, да и помер, правда, своей смертью.

А через неделю по телику на весь мир показали, как какая-то железяка за американским президентом гонялась. Корреспонденты подсуетились, все сняли. Гонялась-гонялась и догнала-таки, прямо в корму так и воткнулась. Вот ржачки-то было! Некоторые придурки еще и обрадовались. А на деле что? Война ведь могла бы начаться, понимаешь? Если бы америкосы что-нибудь унюхали… Ну и еще там всякое разное… по мелочи.

Короче говоря, братва верит, что она чужим будущим питается и через это силу набирает, а как накопит, так и – бац! Недаром в столичном университете обучалась. По специальности «магическая история», магистка, стало быть. Кабан там ее и подцепил.

– А что, Кабан тоже в этом… в университете учился? – заинтересовался я. – Как-то это на него не похоже.

– Кабан раньше командиром эскадрильи служил, полковник Кабанов его тогда звали, летчика-снайпера получил за «последний парад», а потом, когда все это началось… ну, там, магическая политика, магическая история, подался в братаны. А куда ему было деваться? Чтобы стать богуном, нужно было быть политмагом, а он магию на дух не переносил, словно чувствовал, что через нее ему крандец придет. А в столицу он тогда приехал погулять, оттянуться, в то время он уже смотрящим был у нас здесь, в Зарайске. А где в столице лучшие девки? Да всем известно, что лучшие девки в общежитии магисток! Никакие «девочки по вызову» с ними рядом не пляшут, масть не та, не козырная. Ну и завалил он со столичными друганами в эту знаменитую общагу угоститься. И отдохнули там по полной программе по системе «спустил и забыл». Только Кабан почему-то взял, да и женился, и ладно бы на какой-нибудь обычной столичной шлюшке. Нет, на этой самой Гизеле, о которой уже тогда всякое болтали, например, что она бывала аж в другой России. Скажи, Костян, разве бывает другая Россия? А еще говорили, что она праправнучка самого Аава Кистеперого, ну, в это-то я еще могу поверить, неспроста ведь богуны ее в тот раз из храма не поперли…

Я мог бы сказать, что бывает и другая Россия, да еще как, но промолчал, чтобы не травмировать чувствительную душу моего нового приятеля. Кроме того, мне и в самом деле пора было собираться к моему дедугану. Беспокоился я, как бы с ним ничего не случилось. Или он, чего доброго, сам чего-нибудь не натворил.

Ясно было, что Вынько-Засунько действовал не по своей воле, а стало быть, ни на какую божественную сущность претендовать не мог. Что же, и то хорошо.

– Слушай, Гинча, спасибо за все, братан, но я, пожалуй, пойду. Вон и спальник принесли, – вслух сказал я.

– Счас довезем… – начал было мой собутыльник, но я вежливо, но решительно отказался.

– Знаешь, брат, – проникновенно сказал я, – старик и так всех боится – и вас, и ментовки, и конторы, и богунов… После того случая с собакой, помнишь? Так что я уж пешочком, так для дела полезнее.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать Гинча. – Только ты вот что… Хотя чего тебя отговаривать, все равно ведь к этой магистке пойдешь… Разве тебя удержишь! Вам в конторе, может, какую защиту выдают или гимнастике особой обучают? Есть у тебя защита?

– Успокойся, – я допил стопку, чтобы не оставлять на донышке зла. – Есть.

– Ну, удачи, – донеслось мне вслед, я выбрался в прохладную, наполненную звездными запахами апрельскую ночь и бодро зашагал в сторону хибары старика Вынько-Засунько.


– Явился не запылился, – сварливо приветствовал меня старик. – А товарищей своих где потерял?

– В городе оставил, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

– Половик-то хоть принес? – все тем же скрипучим голосом осведомился пенсионер. – А то новый почти половик-то, у меня ведь тоже не ковровая фабрика, должен понимать.

– Принес, – кротко сказал я, испытывая сильное желание закатать вредного старикашку в его почти новый половик и поставить в угол. Для украшения интерьера. Молчаливого украшения.

– А почему не постирали? – продолжал ворчать хозяин. – Говорил же, постирайте и выгладите, как следует, только с тем условием и давал, вот и верь вам после этого, нищебродам…

Он, наверное, мог развивать тему нестиранного половика до бесконечности, но я не позволил ему как следует раскочегариться.

– Я вот тут кое-какой еды принес, – сообщил я виноватым голосом, – и выпить немного. Но если не требуется, так я все обратно унесу, а сам пойду половик стирать. И гладить.

– Куда ты на ночь глядя пойдешь, дурья голова, и кто у тебя еду да выпивку обратно возьмет? И где ты ночью половик стирать собрался? В колодце? Ладно уж, брось половик в сенях, а еду и спиртное тащи в комнату… Постоялец.

– …Понимаешь, Константин, – говорил мне хозяин, размахивая у меня перед глазами узловатым пальцем, – в стране, да и во всем мире неправедные дела творятся, я это давно замечаю, с младых, так сказать, ногтей, и вот однажды было мне прекрасное и ужасное видение. Это случилось еще до того, как кобеля моего Паштета убили, аккурат за день или за два… В общем, незадолго.

Осенью это было, я картошку копал, у меня перед домом картошка посажена, видал борозды? Есть-то ведь что-то надо, верно? На одной пенсии, сам понимаешь, долго не протянешь. И вот притомился я, да и спину схватило, сижу на ведре с картошкой прямо в борозде и вдруг вижу, причем средь бела дня – чудо!

Идет по картофельному полю баба… нет, женщина, вся из себя в темном и блескучем, я сначала подумал, какая-нибудь из Афедоновых сестер, те тоже ладные такие, а потом понял – нет, не из сестер. Афедоновы сестры принципиально на каблуках не ходят, да еще по картофельным полям, ноги у них тяжелые, хотя все остальное очень даже ничего… А эта идет на во-от таких каблучищах по чернозему и не проваливается. Словно по паркету, даже отражается вроде. Подошла ко мне поближе, а одёжа на ней вся так и переливается, хотя и черная. И все время кажется, что прозрачная, хотя ничегошеньки через нее не видно, уж как я ни всматривался – полный ноль видимости!

Подходит она ко мне и говорит, а голос у нее – у меня аж становая жила заныла.

«Плохо живешь, старик, бедно! Для того ли ты всю жизнь трудился, справедливость искал, даже в газеты писал, чтобы на старости лет так вот жить?»

А я сижу, смотрю, как ее одёжа колышется, и думаю про себя: «Никак это сама Гизела Безвременщица по прозванию Грехославная, правнученька Аава Кистеперого, мне явилась! Вот и приметы все при ней – риза черная, прозрачная, но не для взгляда, а для мыслей только, каблуки высокие, чтобы по душам ходить да следы оставлять…» Вот лица я, правда, так и не запомнил, помню только, что красивая до жути.

Очень я испугался, даже ведро подо мной затряслось, хотя там картошки больше половины было.

– А чего испугался-то? – спрашиваю я деда.

– А того, что она, во-первых, из невыборных богов, а во-вторых, что, по слухам, она у мужиков будущее отбирает без возврата и оттого в силу входит. Потом думаю, а какое у меня будущее? У меня одно прошлое осталось, так что пусть себе забирает, а мне, может, на старости лет какая радость выйдет. А она и говорит:

«Ты, дед, не бойся, не нужно мне твое будущее, сколько бы его у тебя ни осталось, а нужна твоя помощь».

«Да чем же помочь-то тебе, – говорю. – Самому бы кто помог, какой тебе с меня прок, и мне тоже от тебя ничего не требуется. Рад бы взять, да уже ничего не нужно».

А она только усмехнулась и опять за свое, как будто и не слышала меня:

«Придется тебе, конечно, и пострадать немного, только дам я тебе силу любую несправедливость в нашем мире достойно наказывать, а если останусь довольна, то и награжу».

«Чем же ты меня, пенсионера всеми забытого, наградить можешь?» – спрашиваю, а сам думаю, чего бы такого попросить? Денег? Так я их даже потратить не успею, старый уже. На лекарства разве, да от лекарств какое удовольствие? Талантов каких-нибудь особых, так то же самое, таланту время нужно, чтобы его хотя бы заметили, а на это и многим молодым целой жизни не хватает. Молодости? Может быть… Только как был я Вынько-Засунько, так я им и останусь, и начинать все заново как-то не хочется. Все равно результат будет тот же, что и сейчас.

«Ничего, – говорю, – мне от тебя не надо, так что ступай себе».

«Я дам тебе будущее, – улыбается она, – и еще здоровье, чтобы твое новое будущее не было тебе в тягость».

И сразу спина прошла, будто и не болела.

– Ну и что? – спросил я пригорюнившегося хозяина.

– Я подумал и согласился, – со вздохом отозвался старик. – Будущего у меня и в молодости не было, так пусть хоть на старости лет появится. Да еще здоровье… Здоровье у меня теперь и в самом деле хоть куда, а вот будущего, пока не вижу.

– Дальше-то что было? – Я налил стопку дедуле, да и себе заодно тоже. Какой бы бредовой эта история ни выглядела на первый взгляд, она странным образом переплеталась с тем, что рассказывал мне Гинча. Да и намедни старик что-то такое говорил, только в детали не вдавался.

– Что? Положила она на землю передо мной какую-то ржавую железяку и сказала, что если кто-нибудь меня обидит, то всего-то и требуется, что швырнуть ему эту железяку вслед да имя обидчика прокричать. Можно просто подумать и в небо бросить, этого тоже довольно будет. И еще сказала, что такие вот железки будут сами собой появляться в сарайчике, ну, в том, в котором вы давеча ночевали, а уж я могу использовать их по собственному усмотрению. Я ведь неправду сызмальства чувствую. Душой. Так вот, иногда каждый день, а иногда раз в неделю я находил в сарае какую-нибудь старинную железку – то топор, то стрелу, саблю или еще что… И сразу в дело пускал, потому что неправды в мире – ох сколько! А потом – как отрезало! А несправедливость и всякие безобразия с экрана телика так и прут, так и лезут… А я только во вкус вошел, власть почувствовал. Власть – она слаще любви, особенно если любить больше некого.

– Еще по одной? – подбодрил я господина Вынько-Засунько.

Тот только махнул старческой, в пигментных пятнышках рукой.

– В общем, – продолжил он, – когда появилось здоровье, то мне и будущего захотелось. Настоящего будущего, чтобы в нем смысл был, понимаешь? Нанял я за два пузыря самопляса парочку знакомых бомжей – по пузырю на каждого, – и они мне из местного музея целый ящик этих железок притаранили. Только из всего этого металлолома один старый ножик и сработал, а остальные – никак. Так в сарае и валяются.

– А кого вы, уважаемый, этим ножичком, так сказать, попользовали? – поинтересовался я, уже догадавшись кого.

– Так кого же, как не этого бездельника Аава Кистеперого? – удивился старик. – Уж если тебя выбрали каким ни есть Богом, будь любезен порядок в городе навести и все свои дела доводить до конца. Да и осерчал я сильно, когда на рожу его бандитскую поглядел. Видал в храме небось? Во, тоже мне бог, ряшку наел!

– Не видел, завтра схожу, посмотрю, – сказал я.

– Вот-вот, посмотри, – пробурчал вредный дедуган. – Может, просветление получишь кистенем по башке. Тебе просветление на пользу будет.

– А как же его родственница, Гизела эта. – Я строго посмотрел на пенсионера-правдолюбца. – Ведь ты же ее, так сказать, подставил по полной программе?

– А чего она пропала? – обиженно, словно ребенок, ответил дед. – А потом, справедливость не должна зависеть от родственных отношений, у нас раньше даже борьбу вели с этой самой семейственностью. Долой!

Возразить было нечего.

– Ну, еще по одной, и спать? – спросил я. – Выбрось все это из головы, здоровье есть – и ладно, железки эти выбрось в речку, а лучше в землю закопай, и поглубже. Здоровье есть, жизнь идет, а уж будущее хоть какое-то, а приложится.

– Может быть, ты и прав, герой, – вздохнул старик, – только обидно получается. Чуть у меня серьезное дело наладилось, как выясняется, что и оно никому не нужно. Обидно.

Пенсионер пожевал сморщенными губами, потом кряхтя поднялся со своего насеста и сказал:

– Ладно уж, устраивайся в горнице, холодно в сарае-то, а я полезу в свою берлогу, и впрямь спать пора, смотри вон, уже светает.

Я расстелил презентованный местной братвой желто-синий спальник, завернулся в него, но сразу уснуть не получилось. В голове моей шумело от выпитого за день, ушибленная Гинчей скула запоздало саднила. Перед тем как окончательно отключиться, я представил айму или как там ее – полуайму, – Люту в черной ризе и на высоких каблуках, целующую взасос барда Авдея посреди весело зеленеющих картофельных полей. Везет же некоторым, подумал я и наконец уснул.

Глава 15

Глядя в телевизор

Сложить свою голову в телеэкран…

Борис Гребенщиков

Из глубины квартирки доносился веселый плеск воды. Люта, обнаружив в ванной комнате шкаф, уставленный всевозможными шампунями, бальзамами и прочими гламурными жидкостями, обрадовалась, словно самая обыкновенная женщина, и сообщила, что в ближайшие два часа я волен заниматься чем угодно, кроме игры на гитаре, потому что она будет занята.

А то я без нее не могу поиграть в собственное удовольствие? И внезапно понял – почему-то не могу. Раньше-то мог. Хотя раньше разве я играл?

Поэтому, от нечего делать, я решил осмотреться в нашем новом жилище.

Скорее всего квартира и была рассчитана на проживание в ней женщины, а может, это шустрые братки так расстарались специально для Люты – я не знал. В стенных шкафах было полным-полно разного барахла, всевозможной мужской и женской одежды и обуви. Но, честно говоря, меня это как-то не особенно интересовало. Вот помыться было совершенно необходимо, а заодно и побриться тоже. Одноразовую бритву я догадался купить на том же рынке, а вот про крем – забыл. Ну ничего, на худой конец, сойдет и мыло, уж его-то, надеюсь, в этом парфюмерном салоне найти будет несложно.

Прошлый раз я брился позавчера, и заново отросшая щетина принадлежала уже этому миру.

Очень интересно, подумал я, некая часть меня начала свое существование уже здесь, я врос в эту ипостась России своим щетинистым подбородком. И вот сейчас я пойду в ванну, соскоблю щетину бритвенным лезвием, купленном мною здесь же, на местные деньги. И смою грязную пену в раковину. И это будет первая маленькая смерть меня в этом городе.

Впрочем, так можно было дофилософствоваться черт знает до чего, поэтому, чувствуя какое-то уютное умиротворение от того, что в ванной комнате плещется не чужая мне женщина, я позволил себе немного расслабиться, налил стакан портвейна из очень кстати оказавшейся в стенном шкафчике-баре бутылки и включил большой черный телевизор. Интересно все-таки, чем этот мир живет и дышит? Что он поет и над чем смеется, что он любит и ненавидит? Конечно, телевидение врет, но абсолютного вранья, как и правды, не бывает.

Программ было несколько. Часть из них я пропустил, они передавали какую-то неприятную музыку, не то блатняк с религиозным уклоном, не то наоборот – псалмы с типично блатными текстами. По одному из каналов шел фильм с завлекательным названием «Лямой». Этот самый лямой, несмотря на хромоту на обе ноги, полное отсутствие координации движений и нечленораздельное мычание, сопровождавшееся обильным слюноотделением, колошматил всех направо и налево. И ментов, и братву, и еще каких-то типов, похоже, из китайской диаспоры. При этом в него были влюблены все без исключения персонажи женского пола, включая стареющую следовательшу-нимфоманку. Когда пришло время эротических сцен, я плюнул и переключился на другой канал.

Решив оставить более близкое знакомство с местной культурой до лучших времен, я остановился на информационных каналах. Их было всего три.

Первый транслировал, так сказать, «государственный официоз», он был самым скучным, информация, которую сообщали тусклыми голосами невзрачные дикторы и дикторши, казалось, подавалась с оглядкой, словно за спинами журналистов незримо присутствовал некто сумеречный, вечно обиженный, но обладающий тем не менее властью.

Второй канал был значительно интересней. Судя по всему, он отражал точку зрения братков на события в стране и за рубежом, и точка зрения эта, к моему удивлению, отличалась здравомыслием и конкретностью. Ну еще бы. Вот только понять комментаторов подчас было нелегко из-за довольно специфической лексики.

На третьем канале всем заправляли богуны. Политическими оценками он не блистал, зато изобиловал многосерийными фильмами о жизни местных выборных богов и богинь, в основном столичных, но сюжетики из жизни провинциального пантеона тоже попадались.

Когда я, щелкая кнопками вполне современного пульта, выскочил на него, как раз передавали многосерийный телевизионный фильм о жизни Афедона Бесштанника, более всего напоминающий эротический триллер с элементами нравоучительности. Нравоучительность заключалась в том, что в конце каждой небольшой костюмированной и неплохо снятой теленовеллы в кадре появлялась недурная собой, хотя, на мой взгляд, несколько крупноватая почитательница упомянутого Афедона со словами:

«А как вы думаете, дети, что бы случилось, если бы Афедон не расстегнулся в щедрости своей и не пролил толику истинной благодати в иссохшую от жажды плоть несчастной?»

Сообразив, что я наткнулся на цикл религиозных передач для младшего школьного возраста, я защелкал кнопками, пытаясь составить из мелькающих разноцветных картинок хоть какое-то подобие общего устройства той России, в которую меня занесло.

Понемногу разрозненные осколки здешнего мира складывались в некую странную, но логически непротиворечивую картину.

Получалось, что в тутошней России существовали три формально независимые, а на самом деле тесно переплетенные между собой ветви власти – власть гражданская, власть братвы и власть богунов, то есть религиозная. Каждая из этих ветвей основывалась на демократических принципах, но при этом являлась как бы «суверенной демократией».

То есть гражданское общество жило по гражданским законам, братки – по понятиям, а богуны – тоже по понятиям, только по религиозным. Конфликты, периодически возникающие между отдельными представителями этих частей общества, разрешались с применением законов и правил, по которым жили граждане, братки и богуны. То есть, насколько я понял, в случае конфликта правых не было. Поэтому сами по себе такие случаи были очень редки.

Кстати, власть богунов была также демократической в сути своей, поскольку богов в этой России выбирали так же, как депутатов на моей родине.

И все-таки иерархия в этом обществе существовала. Первыми среди равных были богуны, за ними следовали братки, а уж потом все остальные, то есть – граждане.

В настоящее время обязанности верховного бога исполнял некто Кмаг Шестирылый, который при жизни терроризировал целые страны посредством портативных ядерных устройств. Причем существовали эти устройства на самом деле или нет – мне выяснить так и не удалось. В общем, совсем еще молодой бог. Энергичный, как и все молодые руководители. Умер он, как утверждали официальные источники, своей смертью. Те же источники мимоходом сообщали, что божественный покойник имел привычку после удачных дел пропускать рюмочку-другую водки со стронцием-90, а может быть, даже и полонием-216, якобы для укрепления здоровья и в подтверждение собственной крутости.

При этом в стране существовала некая гармония, равновесие, стабильность, потому что остальная жизнь, показанная мне телевизором, не слишком отличалась от той, к которой я привык у себя дома.

Существовала здесь и магия, но в этом-то как раз не было ничего удивительного, магия существует везде. Иначе как бы я сюда попал?

Информация о жизни внешнего мира не слишком отличалась от той, которую я черпал из телепередач у себя дома. Только вот считались со здешней Россией в этой ветви реальности немного больше. Во всяком случае, когда на заседании ассамблеи Организации Объединенных Наций брал слово некий благообразный богун с миниатюрным значком в виде атомного грибка на хламиде, все уважительно замолкали. При этом богун не выносил что-то на обсуждение, а просто сообщал позицию своей страны, после чего дебаты прекращались.

Да и в торгово-экономических отношениях никаких шарканий ножками не наблюдалось. Братки, представители российского капитала, были, как правило, предельно конкретны, и главным, а также последним аргументом во всех экономических спорах было «России это не выгодно, поэтому не покатит. А все остальное – нам до фени!».

Я даже испытал некоторую гордость за такую вот Россию. Во всяком случае, религиозно-криминальное государство по сравнению с феодально-капиталистическим является, по моему непросвещенному мнению, более передовым во многих отношениях, и прежде всего потому, что его уважают.

Плеск воды в ванной прекратился, и в комнате появилась Люта, с ног до головы закутанная в длинный светло-зеленый махровый халат и с салатного цвета тюрбаном-полотенцем на голове. Чертовски гармоничное природное явление, надо сказать.

– Прошу, – весело сказала она, – бассейн для омовения свободен. Чистых вам помыслов, сударь!

– Благодарю, – почтительно ответил я и с подобающим достоинством отбыл в ванную, по дороге раздумывая, удобно ли будет постирать бельишко и развесить, вон, скажем, на спинке того стула. Люты я все-таки стеснялся.

– Чистое белье в спальне в шкафу, – угадала мои мысли эльфийка.

Чистого белья в стенном шкафу и в самом деле было навалом – и мужского, и женского, – братва, видимо, и сама отличалась чистоплотностью или предполагала наличие таковой у нас. Чего еще она, эта братва, предполагала, честное слово, не знаю, потому что некоторые, с позволения сказать, «фасончики» повергли меня в легкий шок. Впрочем, нормальные трусы и майка тоже нашлись. Вот и хорошо.

…Бритва была приготовлена заранее, так же, как и все остальное, можно было и не покупать дешевый одноразовый станок. Так что через полчаса я, свежевыбритый, закутанный в полосатый, как у Ходжи Насреддина, халат, присоединился к Люте, брезгливо перебиравшей кнопки телевизионного пульта. Звук был выключен, мелькание на экране разноцветных картинок раздражало, наконец эльфийка включила звук, отложила пульт и посмотрела на меня. Телевизор обрадовался и завопил:

Канает пёс, насадку ливеруя…

Люта схватила пульт и немедленно выключила звук. На экране продолжал раскрывать рот и дергаться нескладный парень в кепке и облегающем тренировочном костюме, судя по телодвижениям, явный «голубой», хотя это слово здесь было явно не в ходу, потому что внизу экрана появилась надпись:

«Борис Мокросеев, альбом „Весенний пидарас“.

Я отобрал у девушки пульт и вырубил телевизор, после чего церемонно спросил:

– Дозвольте присесть, сударыня?

Эльфийка недовольно нахмурилась, но все-таки немного подвинулась, освобождая мне место. По взгляду, брошенному в мою сторону, я понял, что ничего хорошего от меня она не ожидает и в мои чистые помыслы не верит ни на грош. По крайней мере на блескучего певца-идиота, беззвучно скачущего по экрану она смотрела, как мне показалось, с большей приязнью. Оно и понятно: певца можно убрать одним нажатием кнопки, а меня, в случае чего, – нет.

Никогда я не знал, как в таких ситуациях следует вести себя с женщинами. Не обращать на нее внимания? Обидится. Проявить повышенное внимание? Тоже обидится. Кроме того, к эльфийке я относился примерно так же, как к своей гитаре. С нежностью, но без вожделения. Тоже ведь может почувствовать и обидеться. Вот ведь ситуация! Надраться, что ли? Впрочем, это-то как раз мне никогда не помогало.

– Если я временно согласилась снова побыть твоей аймой, Авдей, – очень серьезно сказала она, – то это еще ровным счетом ничего не значит. Кроме того, я неполная айма, если ты забыл, и угадай, кто в этом виноват?

– А что такое неполная айма? – удивленно спросил я. – Кто такая айма, я уже, кажется, начинаю понимать, но вот почему неполная?

– Я только часть твоей аймы, Авдей, – мягко сказала Люта. – Да и то возвращенная тебе временно, в порядке исключения. Ты что, действительно все забыл?

Я попытался вспомнить, был ли я хоть когда-то знаком с женщиной, называвшей себя аймой – и не смог. Нет, с женщинами я, конечно, дело имел, здесь с воспоминаниями было все в порядке, одну из них звали даже Тансульпан, это была изумительно красивая танцовщица-полукровка из какой-то восточной республики, а я в ту пору был молодым развесистым дурнем… Но это все было не то.

– Никогда не имел чести быть знакомым ни с одной аймой, сударыня, – полудурашливо-полусерьезно сказал я. – Ну не было у меня аймы и быть не могло, по крайней мере до встречи с вами. А кто такие эти аймы?

– Айма – это одновременно прошлое и будущее истинного барда, – серьезно сказала Люта. – Без меня у тебя не было настоящего прошлого, а без той второй – не существует настоящего будущего. Что-то вроде души, протянутой сквозь время. Половинка души, этого ведь недостаточно. Понимаешь?

Ничего-то я не понимал, кроме того, что это, что называется, облом, после которого с чистой совестью можно отправляться спать. И видеть во сне хоть айм, хоть гитары «Джибсон» на полках продуктовых магазинов, хоть самого Кмага Шестирылого, восседающего на грибовидном облаке – грозном и жестоком символе его профессии.

– Пора спать, – снова угадав мои мысли, сказала Люта. – Ты пока покури на кухне, а я тебе постелю вот на этом диване.

Я послушно отправился на кухню, отыскал пачку каких-то незнакомых сигарет, кажется, они назывались «Стрелка» или что-то в этом роде, наплескал себе еще стаканчик портвейна – черт с ним, с режимом трезвости, – и задумался. Люта сказала мне почти все, что знала, но все равно нечто очень важное ускользало от моего понимания. Получалось так, что я, обычный музыкант-любитель, не особенно известный даже в своем маленьком родном городишке, не совсем тот, кем я считал себя всю свою сознательную и довольно непутёвую жизнь. И похоже на то, что всю эту свою жизнь я прожил, ежедневно творя ненастоящее, а скорее просто никчемное прошлое, не имея надежды на сколько-нибудь стоящее будущее. Если айма означает «судьба» и «душа» одновременно, то, значит, когда-то у меня была судьба, которую я каким-то невероятным образом профукал. Разорвал пополам и выбросил, как досадный счет за коммунальные услуги. Нет, не так, но все равно разорвал. Причем одной половинкой моей аймы-судьбы была эльфийка Люта, а где обреталась вторая – мне было неизвестно. Но ведь я, наверное, не просто так это сделал? Может быть, было что-то, ради чего стоило совершить такой поступок? Вот именно за этот поступок меня и лишили прошлого и будущего. И оставили жить таким, каким я был до встречи с Лютой и Костей, – нищим полуалкоголиком? Кем бы ни были те, кто это сделал, все, что я могу сказать, – вот гады!

– Можешь ложиться, – донесся из комнаты хрустальный голос моего прошлого.

– Слушай, Люта, – осторожно спросил я, входя в комнату, – айма – это судьба? Да?

– Айма – это не просто судьба, Авдей, – тихо сказала Люта, чуть-чуть помедлив закрыть дверь, – айма – это айма, она и судьба тоже. Судьба у человека бывает и без аймы, а вот наоборот – никогда. И ты не представляешь, что может натворить отвергнутая полуайма, особенно если у нее, как бы это выразиться… соответствующая наследственность.

Я вдохнул. После стакана портвейна мне всегда почему-то хочется вздохнуть. Наверное, что-то с легкими.

– Знаешь, Авдей, та, вторая половина твоей аймы где-то неподалеку, я ее чувствую. И мы скоро с ней встретимся. И еще, бард, я хочу сказать тебе, что мне, некогда искалеченной тобой айме, это будет больно. Очень больно. И ей, наверное, тоже, но до нее мне нет никакого дела, имей это в виду. А сейчас пора спать. Баиньки.

И дверь тихо закрылась.

Глава 16

Иммунитет истинного героя

Стою, как пень среди бульвара,

Увидев даму в пеньюаре!

Пеньюаризм

Утром, с некоторым усилием убедив себя, что с Авдеем и Лютой все в порядке – похоже, Гинча и в самом деле был, что называется, «конкретный пацан», – я направился в местное отделение милиции зарегистрироваться, а заодно навести кое-какие справки. После этого я собирался нанести визит госпоже Арней, которая, кажется, играла в этой истории далеко не последнюю роль. Непонятно только было какую, но завязано на эту дамочку было многое, если не все. Ну а уж потом, решив мирские дела, отправлюсь в Храм Аава Кистеперого, к богунам. Последнего визита я почему-то слегка побаивался, словно там под шипастым куполом меня ожидало что-то очень скверное. А может быть, и не только меня.

Не без труда отыскав местное отделение милиции, я с трудом отворил мощно подпружиненную дверь, прошел в пахнущий псиной и гуталином вестибюль и молча сунул лицензию, выданную мне вчера братками, в окошко полусонного дежурного. Тот быстренько пробудился, с уважением посмотрел на бумагу и вежливо сообщил, что мне нужно зайти к старшему сержанту Голядкину, это вон в том коридоре. Свое собственное удостоверение я решил не предъявлять – неизвестно еще, что там менты увидят, а вдруг перестреляются все с перепуга, да и Гинча не советовал.

– Только сегодня наш следователь-стажер Голядкин здорово не в себе, – предупредил меня дежурный. – Заперся у себя в кабинете, никого не пускает. Мы послушали у двери, а он там все твердит, что, дескать, он теперь человек без будущего и все такое… Смешно! Какое такое особенное будущее может быть в нашем Зарайске у простого мента? Пусть он даже и университет кончал, пусть сто университетов – раз попал в менты, тут тебе и кранты.

Сурово покосившись на словоохотливого пухлого сержанта, я проследовал к обшарпанной двери с табличкой:

Старший сержант Голядкин Степан Григорьевич,

следователь-стажер отдела внутренних дел города Зарайска

Чуть ниже красовалась еще одна надпись, сделанная на дрянном матричном принтере:

Прием граждан для временной регистрации

с 9-00 до 17–00 ежедневно

Видимо, старший сержант одновременно совмещал несколько обязанностей, в то время, как его более матерые сотрудники выполняли только неизбежные или особо выгодные работы. Что ж, видимо, такова доля всех салаг во всех Россиях без исключения. Впрочем, я вспомнил годы своего собственного стажерства и мысленно содрогнулся.

Я решительно постучал в дверь. Ответом было тихое бульканье и какой-то металлический лязг, впрочем, довольно негромкий. Так чавкает, заглатывая патрон, хорошо смазанный пистолетный затвор – негромко и со значением.

И тогда я со всей своей геройской дури ударил в дверь ногой.

Хилая филенка треснула, и дверь влетела внутрь – словно в нее из старинной фузеи выстрелили.

…Никогда не закусывайте водку пистолетным стволом, господа! Честное слово, может получиться сплошной конфуз, и ничего больше. Хотя иногда это даже к лучшему, все-таки лучше облажаться, чем умереть.

Старший сержант Голядкин, бывший студент факультета общей физики, а ныне человек без будущего, сидел за залитым водкой и блевотиной служебным столом и тупо глядел в пропитанное табачной вонью пространство.

В дурно пахнущей луже, образовавшейся на столешнице, рядом с почти пустой бутылкой водки и опрокинутым граненым стаканом валялся донельзя изгвазданный служебный пистолет – что-то вроде нашего «ПМ». Владелец пистолета оторвался от созерцания дороги в мир иной и перевел осоловевший взгляд на столешницу. И тут его опять мощно стошнило. Прямо на табельное оружие.

– Надо же, до чего допился человек, – сочувственно сказал за моей спиной розовощекий сержант-дежурный, – служебными пистолетами блюется!

…После того как следователь-стажер Голядкин привел себя в относительно человеческий вид, с ним все-таки удалось поговорить. И даже получить необходимую подпись и печать, которые он поставил, ни о чем не спрашивая и глядя куда-то далеко, может быть, в свое несуществующее теперь будущее.

Информации от него было значительно меньше, чем… ну, скажем, прочего. Из всего сказанного уважаемым следователем-стажером, я понял, что ночь он провел у госпожи Арней, в результате чего магическим образом, напрочь лишился будущего. Поутру, придя на работу, он вытащил из несгораемого шкафа, необходимого в каждом милицейском кабинете, припрятанную для особых случаев бутылку водки, накатил стакан, после чего окончательно осознал, что будущего у него и впрямь нет. Тогда он накатил еще стакан, вытащил из кобуры табельный пистолет, вставил обойму, взвел затвор, зажмурился и сунул воняющий ружейным маслом ствол в рот. Выстрелить сержант, правда, так и не успел. Но не по причине трусости, а по причине полной несовместимости вкуса паленой водки и ружейной смазки. Остальное мне было уже и так известно.

Горькая необходимость чистить оскверненное табельное оружие заставила сержанта на время, а скорее всего навсегда, забыть о сведении счетов со своей никчемной теперь жизнью и, время от времени мучительно корчась от желудочных позывов, отправиться куда-то в глубь родного отделения милиции. Так что кое-какое будущее у него появилось. На чем мы и расстались.

– Подумаешь, баба его трахнула, – сказал румяный дежурный, провожая меня до двери. – Со мной и не такое бывало. Одно слово, интеллигент, чуть что – сразу блевать!

– Подумаешь, да не скажешь, – неопределенно буркнул я, с усилием толкая тугую дверь. – Смерть – она тоже, рассказывают, баба.

– Да уж, – хохотнул мне вслед дежурный, – уж эта трахнет, так трахнет.

Вот так я покинул сие гостеприимное, но уж больно дурно пахнущее место.

«Надеюсь, госпожа Арней сегодня утром находится несколько в лучшей форме, чем ее незадачливый любовник», – думал я, с удовольствием вдыхая утренний апрельский воздух и вышагивая меж невзрачных трехэтажных домов в сторону краеведческого музея.

Госпожи Гизелы Арней, однако, в музее не оказалось, госпожа Арней сегодня пребывала в своем особняке на окраине города, о чем мне, недовольно поджав губы, и сообщила сухонькая пожилая вахтерша. Я записал адрес и пешочком направился в коттеджный поселок на окраину, благо погода очень даже располагала. Брать такси или просить подбросить какого-нибудь частника, честно говоря, не хотелось. Автомобили с братками лихо проносились мимо, иногда притормаживали, предлагая помощь, но я дружески махал рукой и вежливо отказывался. Приятно чувствовать себя популярным, конечно, но все-таки хотелось просто пройтись по провинциальному апрельскому городу, сверху донизу пронизанному чистейшей капелью, вволю поглазеть на прохожих и проезжих. Да и поразмыслить о том, да об этом тоже не мешало.

…А ведь мой уважаемый герой-начальник, милейший инвалид героического труда Сергей Иванович, неожиданно оказавшийся не то в шутку, не то всерьез дядей аймы Люты, рассказал мне далеко не все. Ох, хитер мой начальничек, хитер. Не случайно он подбросил мне это дельце и не просто так навел на ссыльного барда Авдея. И господин Наум-Александер тоже что-то знал, тоже мне среброкудрый классик на почетной должности барда в законе. Не все так просто с этим миром, с его странной системой трех демократий и внезапно проснувшимся злым железом. В сущности, злому железу вообще полагается быть мертвым или, на худой конец, – спящим. Стало быть, его кто-то разбудил. Пенсионер Вынько-Засунько вряд ли смог бы сделать это самостоятельно, всей его старческой обиды не хватило бы, чтобы докричаться до самой ничтожной спящей крупицы недоброго металла. Да и сам старик мне ночью жаловался, что, дескать, перестало получаться. Хотя был еще какой-то ножик, с ним-то у него получилось.

Что ж, придется так или иначе встретиться с госпожой Арней, даже если ей сегодня так же худо, как несчастному следователю-стажеру. Впрочем, Гизела Арней, похоже, была не из тех женщин, которые, выставив за дверь незадачливого любовника, закусывают коньяк горстью швейных иголок. Совсем не из тех!

Я добрался до помпезного особняка типично новорусской архитектуры раннего периода, поразившись общей неухоженности местности вокруг этого, судя по всему, элитного поселка. Подойдя к стальной двери, я нажал крупную, армейского стиля кнопку звонка, вызывающе, словно сосок немецкой порнозвезды, торчащую из бронированного косяка небольшой стальной дверцы. В заборе имелись еще и ворота, в которые, наверное, мог проехать даже бронепоезд, но я пришел пешком, поэтому ворота мне были как-то ни к чему.

Дверь, лязгнув, отворилась, и передо мной появился внушительных габаритов браток. Кажется, я его уже видел в «Ниссане», хотя, может быть, и нет – все братки в этом городе были чем-то похожи на друга. Впрочем, во всех мирах братки похожи, пока к ним не приглядишься, только тогда понимаешь, что они все-таки разные. Вообще для обычного человека все они словно китайцы для европейца – на одно лицо. Пока не научишься различать. Да я и сам теперь – вылитый браток.

– Привет, Костян, – угрюмо сказал он, отводя глаза, – пришел все-таки.

– Пришел, – согласился я, пожимая здоровенную жесткую лапищу. – Как видишь, пришел, мимо не прошел.

– Ну, тогда проходи. – Браток был явно расстроен. – Гинча сказал, чтобы тебя пустить, хотя зря ты это, по-моему.

– Дело у меня такое, – объяснил я, стесняясь сам не знаю чего. – Профессия, понимаешь…

– Ну-ну, – неодобрительно прогудел браток. – На всякий случай – меня Гонзой зовут, то есть Гонсалесом, не забыл? Гинча сказал, чтобы я тебя в случае чего вытащил, если твой этот… иммунитет или, там, амулет какой не сработает. Однако же и специальность ты себе выбрал. Нет бы в киллеры пошел, с твоими-то данными.

– Спасибо, Гонсалес, – с чувством сказал я. – Но скорее всего я справлюсь сам. А если нет, то тут уж ничего не попишешь.

Гонза кивнул, соглашаясь, и запер калитку. За спиной лязгнуло.

Я прошел по узенькой, вымощенной вмурованной в светлый цемент цветной галькой дорожке и поднялся по мокрым и оттого кажущимся полупрозрачными мраморным ступеням. Потом постоял немного, не сразу поняв, как сюда звонят или стучат, после чего сориентировался и позвонил в бронзовый колокольчик рядом с украшенной рельефной узорчатой резьбой дубовой дверью. Судя по тому, как медленно та отворилась, под дубом была сталь.

– Проходите, – раздался из глубины дома низкий, чуть хрипловатый голос. – Я сейчас как раз принимаю ванну.

– Куда проходить? – нарочито весело спросил я. – Что-то не слишком я сегодня сообразительный, не то, что всегда.

– Если хотите, прямо в ванную комнату и проходите, – засмеялись в ответ. – Или боитесь?

– Боюсь, – честно ответил я и переступил порог.

Ничего особенно неприличного, однако, не произошло, хотя я уже был морально готов к тому, что разговор – или допрос – с госпожой Гизелой Арней придется проводить непосредственно в ванной комнате, под сексуально-вкрадчивое бульканье джакузи и прочие возбуждающие звуки. Хотя представлял себе такого рода ситуацию разве что по гламурным сериалам… Типа «Господин герой, вы не потрете мне спинку?». Однако обошлось.

Впрочем, хозяйка появилась в гостиной в таком прозрачном одеянии, что, может быть, пена была бы даже лучше. В смысле возможности сосредоточиться.

Увидев меня, госпожа Арней почему-то растерялась, попыталась запахнуть свое разлетающееся одеяние, а когда не получилось, сказала севшим голосом:

– Подождите, я сейчас вернусь, – и скрылась в одной из комнат.

Появилась она буквально через минуту, закутанная в обычный купальный халат, и некоторое время стояла в дверном проеме, словно не решаясь войти. Как будто это я был хозяином этого новорусского особняка, а она – обыкновенная «дамочка по вызову». Потом все-таки решилась, вошла и, зябко кутаясь в свой плотный халат, спросила:

– Вы из «самурайки»… извините меня, из СМР?

Я молча кивнул и показал удостоверение. Хозяйка сразу как-то потемнела, словно до последнего момента надеялась, что я обыкновенный киллер, подосланный братками, чтобы, как говорится, «решить проблему» и навсегда избавить высокоморальный город Зарайск от безнравственной магистки.

– Присаживайтесь, госпожа Арней, – дружелюбно сказал я и указал на роскошное кожаное кресло нежно-розового колера. И сам присел напротив. – Поговорим?

– Я знала, что рано или поздно вы меня отыщете, – сказала хозяйка, – но не думала, что это произойдет так поздно.

– Это почему же? – Я уже входил в роль мудрого героя-следователя.

– Ну… – она неопределенно пожала плечами и снова попыталась запахнуть халат, хотя тот был, что называется, запахнут дальше некуда.

Я заметил, что ее тонкая щиколотка слегка дрожит.

– Не беспокойтесь, я ведь не убивать вас пришел, а просто поговорить.

– Говорите, – безразлично ответила она. – А убить меня нельзя, странно, что вы этого не знаете.

– Это ведь вы подняли неупокоенное железо? – напрямую спросил я. – Я не спрашиваю, как вы это сделали, вы же, я слышал, магистка, а я в магии, к сожалению, не силен.

– Я, – просто ответила она. – Всего-то несколько железяк, на большее сил не хватило. И что из этого?

– Зачем? – Я был удивлен, что все так просто. Эта женщина имела какое-то отношение к Междумирью, поэтому сейчас мы с ней отправимся в город, найдем Авдея с его аймой, тот быстренько отправит нас домой, то есть в «контору», и пускай с ней шеф разбирается. Или кто-то еще. Всего и делов-то, как сказал бы Гонзик. А магия ее на меня не действует… почти. Я тогда не соврал, когда сказал, что у меня иммунитет. Как и у всякого порядочного штатного героя.

– Хотела сделать этот мир хоть немного лучше, – упрямо сощурившись, ответила она, закуривая длинную тонкую сигарету. – Почему в любой ветви России, в любой ее ипостаси, властвует всякое дерьмо?

– Ну и как, получилось? – ехидно спросил я. Насчет дерьма я промолчал. Наверное, потому, что был с ней в чем-то согласен.

– Теперь нет, – зло отозвалась она. – Теперь уже не получилось.

– Вот и хорошо, – примирительно сказал я. – Значит, мы все-таки прибыли сюда вовремя.

– Вы ничего не поняли, господин герой. – Госпожа Арней, презрительно и прозрачно сощурившись, посмотрела мне прямо в глаза. Слово «герой» она произнесла явно с маленькой буквы. Все-таки она меня раскусила, только я ведь ее первый раскусил, а значит, ее презрение меня не касается. Это от бессилия. Вообще герои не ведут себя как добрые или злые следователи, не по понятиям это, но с другой стороны – куда мне было деваться?

– Чего уж тут понимать-то, – начиная понемногу ненавидеть сам себя, пробурчал я. Все-таки пробила мою защиту, стерва этакая. – Собирайтесь, госпожа Арней, можно без вещей, только оденьтесь потеплее, холодно ведь, апрель на дворе.

– Поздно вы явились, – мстительно произнесла она и даже улыбнулась. – Поздненько. И вам еще долго придется наводить порядок в этом несчастном мире, только у вас все равно ничего не получится.

И расплакалась.

Вот тут меня пробило, можно сказать, навылет. Не выношу плачущих женщин, пусть даже они вдребезги разбивают мировой порядок. Плохой я все-таки герой, видимо. Потому что, вместо того чтобы сгрести госпожу Арней в охапку, немедленно найти Авдея с его гитарой и аймой и отправиться восвояси, я бросился искать коньяк и нашел-таки плеснул в первый же попавшийся фужер и буквально по каплям влил в дрожащие губы госпожи Арней.

…Она успокоилась почти сразу. И стала рассказывать. Про то, как этот дурак Вынько-Засунько нанял бомжей и, движимый старческим рвением, принялся вершить справедливость на свой манер. Про то, как ранил местного бога его же ножом, единственным неуснувшим оружием во всей груде старых железяк, которые она, дура легкомысленная, оставила без охраны в кабинете. И как она соблазнила несчастного старшего сержанта Голядкина, бедного чижика-пыжика, чтобы забрать его будущее, получить хоть немного силы и упокоить проклятую железку, пока не случилось беды.

– Кстати, а почему же не упокоили? – сурово спросил я, как и полагается настоящему следователю. – Вы же забрали его будущее, я сам видел, как этот несчастный старший сержант мается.

– Ничего я не получила, – почти крикнула госпожа Арней. – Ничегошеньки! У него не было будущего, понимаете? Не было. Он сам его уничтожил, когда после университета пошел в милицию.

Немного успокоившись, она принялась рассказывать дальше. О том, как местный бог, ее пращур, и при жизни отличавшийся довольно вздорным характером, оскорбился и в отместку разбудил каждую неупокоенную железяку в этой несчастной стране. И через шесть-семь часов вокруг будет полным-полно злого железа, а оно, это проснувшееся зло, готово выполнить пожелание любого идиота, лишь бы это было намерением убить или ранить…

Я молча слушал, понемногу понимая, что провалил и это задание, и место мне отныне в самом занюханном мирке, на помойке Межмирья, где я буду заниматься разрешением споров между тамошними бомжами.

Напоследок она посмотрела на меня совершенно сухими глазами, словно и не плакала, и твердым голосом спросила:

– Кто играл сюда дорогу? Бард Авдей?

Я кивнул.

– С этой ледышкой?..

Я понял, кого она имеет в виду, и снова кивнул.

– Тогда вам тоже придется остаться здесь, – спокойно и грустно констатировала она. – Скорее всего навсегда, но теперь, когда проснулось неупокоенное железо, это ненадолго – навсегда. И знаете что, пока есть время, побудьте немного настоящим героем и кавалером, налейте мне еще коньяка, только совсем чуть-чуть. И себе тоже.

Я молча выполнил ее просьбу.

– Теперь мы все вмерзли в этот мир, в эту Россию, милый мой опоздавший герой, – сказала магистка, отхлебнув маленький глоток. – Кстати, вы так и не представились.

– Константин, – угрюмо сообщил я. Похоже, мне предстояло узнать еще что-то очень неприятное.

– Так вот, герой Константин, – продолжала госпожа Арней, – Авдей, конечно, великий бард, но даже вместе со своей Лютой он не сможет вытащить вас отсюда, пусть бренчит на своей гитаре хоть до конца света. Кстати, скорее всего, этого тоже недолго ждать. Потому что Люта – неполная айма, она всего-навсего полуайма барда Авдея. Так же как, впрочем, и я.

Я опешил и даже коньяка глотнул. Между прочим, сразу помогло. Только все равно не знал, что сказать. Ничего себе заявленьице! В голове вертелось дурацкое «нас подставили!». Хотя по сути дела так оно и было. Ну и сволочь же ты, дорогой мой начальничек!

А госпожа Арней сощурилась, словно посмотрела в себя, и тихо сказала:

– Понимаете, сначала у Авдея появилась Люта. Но такому барду, как он, этого показалось мало, и он связал с собой еще и меня. Таким образом, у него стало две аймы, каждая из нас помогала играть ему разные дороги. Но ему и этого показалось недостаточно, и он слил двух айм, двух женщин, в одну-единственную, представляете?

Я, разумеется, не мог представить себе ничего подобного, но на всякий случай кивнул и отхлебнул еще глоточек. Коньяк был хорош!

– Понимаете, ему уже скучно было играть просто дороги, и он принялся экспериментировать с музыкой, – продолжала госпожа Арней. – Он вбил в свою безумную голову, что сможет сыграть путь к Истинному Богу, а может быть – дьяволу. У него ничего не получилось, его гитара рассыпалась в труху, сам он потерял память, а его айма была разорвана! Знаете, как это было больно? Да откуда же вам знать! Сначала из двух сходящих с ума от ревности женщин этот негодяй создает одну, такую, какая нужна ему. Это уже почти невыносимо. А потом эта одна-единственная беспощадно рвется пополам, причем грубо и безжалостно. Из одной любящей женщины, одной аймы, нас снова стало двое. Но это были уже не прежние женщины. Каждая из нас была изуродована, в каждой осталась частица самого Авдея и еще частица другой. Две полуженщины-калеки, две полуаймы. Нас разбросало по разным мирам, по разным ветвям реальности, а что стало с Авдеем – я не знаю. Наверное, его сослали, лишив прошлого, будущего, души, памяти… чего там еще можно лишить? Вот она какова, дорога к Истинному Богу! И вот теперь вы отыскали Люту и каким-то образом уговорили ее вернуться к Авдею. Зачем? Ведь с полуаймой Лютой бард-калека может сыграть дорогу только в одну сторону. Чтобы свободно перемещаться между ветвями реальности, барду нужна полная айма, а не увечная… Поняли теперь?

– Кажется, да, – сказал я, хотя понял далеко не все. Дело обстояло скверно, но какой-то выход, наверное, все-таки имелся. Тем более что теперь мне стало кое-что известно о преступлении, совершенном опальным бардом. Надо же, сыграть дорогу к Истинному Божеству, не слабо… И потом, начальство в лице Сергея Ивановича на что-то надеялось, посылая меня сюда, а значит, надежда была. И связана была эта надежда с опальным бардом Авдеем и двумя его полуаймами. Потому что никаких случайностей во вселенной не бывает, и уж работники нашей службы это знают лучше других.

– А сколько времени у нас до того, как неупокоенное железо проснется окончательно? – задал я наконец правильный, как мне показалось, вопрос.

– Часов шесть или семь. Мой пращур сначала разнесет город в щепки, а уж потом всерьез примется за злое железо.

Я поежился, представив себе стаи ржавых ножей, рассекающих терпкий весенний воздух, хотя понимал, что все, что я могу себе представить, не идет ни в какое сравнение с тем, что может случиться на самом деле.

– Извините, мне надо переодеться и привести себя в порядок, – неожиданно спокойно, словно ничего особенного не случилось, сказала эта странная женщина. Полуайма. Магистка. Вдова местного авторитета. Беспомощная Повелительница Злого Железа. И еще раз женщина. – А потом мы с вами поедем.

– К Авдею? – бестактно спросил я.

– Ну уж нет, – скривилась госпожа Арней. – К этому я пока не готова. Мы с вами поедем в Храм к богунам. Неужели вы не чувствуете, что в городе творится что-то нехорошее?

«Куда уж хуже», – подумал я, тупо помотав головой.

В городе, да и не только в городе, а везде, действительно становилось нехорошо. Весенний воздух внезапно словно что-то придавило, наполнило тяжким, неживым запахом, даже небо казалось твердым и гулким, словно блестящий стальной лист. И в самом центре этого листа внезапно появилось переливающееся цветами побежалости пятно, словно кто-то разогревал небо с другой стороны чудовищной паяльной лампой.

И тут я услышал влажный, болезненный звук, словно что-то отдирали, живое от живого, беспощадно и зло, а потом раздался зловещий шелест, тупой удар и далекие человеческие крики.

Через десять минут мы мчались на взревывающем мощным двигателем автомобиле в город.

Браток Гонза, закрывая стальные ворота особняка, наверное, проводил нас удивленным взглядом, хотя, честно говоря, я этого не видел – смотрел на стремительно набегающий на ветровое стекло город. Шипастого шара на куполе храма не было, а сам купол был скособочен и похож на раздавленную елочную игрушку.

– Аав Кистеперый, мой здешний пращур, снова взялся за свой кистень, – почти беззвучно сказала моя спутница.

Глава 17

Звезда над городом

Но осталась, чуть мигая,

Вкось прибитая звезда,

Я просил сестру, рыдая,

Выпрямить ее тогда.

Редьярд Киплинг. LA NUIT BLANCHE

Утром на рынке города Зарайска было солнечно и людно.

Нас сюда привез незнакомый пожилой братан, скромно представившийся Димсоном. На вопрос, где наш старый приятель симпатяга Гонсалес, Димсон ответил, что у братана Гонзы важное дело и что по магазинам повезет нас он, Димсон, потому что у него есть немного свободного времени, а кроме того – врожденный вкус. После чего словоохотливый Димсон гордо сообщил нам, что в плане шмоток с ним советуются все самые крутые телки города, так что все будет ништяк и мы можем не беспокоиться. Глядя на здоровенные золотые «гайки» на пальцах и кожаный смокинг в сочетании с широченными клетчатыми штанами – в память о бурной молодости, объяснил Димсон, – в это можно было поверить. Модник наш сопровождающий был тот еще. Но, как выяснилось, не просто модник. Димсон был очень деловой браток и крышевал местный оборонный завод.

– До меня у них там был натуральный беспредел, – говорил он, небрежно бросая свою тачку между тяжелыми фурами, идущими, видимо, транзитом. – Начальство и вояки пилили между собой бабки как хотели, а простым работягам, ну, там, всяким инженерам, слесарюгам и прочим, даже опилок от тех бабок не доставалось. Ну, я быстро с ними разобрался, так что теперь все довольны, а если у кого какие обиды – так вот он я, Димсон, всегда открыт для общения с трудовым народом… – Стране стволы нужны? – риторически спрашивал он, лихо сворачивая на боковую улицу. – Правильно, нужны, потому что безоружную страну всякие разные добрые соседи сразу высосут досуха, как алкаши дармовой пузырь. Соседи – они вежливые, покудова ты при стволе, а если у тебя ствола нет, а у них есть, тогда – кранты всей дипломатии. Братве стволы нужны? Правильно, нужны! Потому что браток без ствола не браток, а так, обычный гражданин. И даже ментам стволы нужны, хотя бы для понта. Правильно я говорю? Меня братва поставила на завод – я отвечаю. Все путём.

Судя по слитному реву скорострельных пушек, доносившемуся со стороны аккуратных заводских корпусов, крыша у военного завода не протекала и уж тем более съезжать никуда не собиралась. О судьбе бывшего руководства предприятия я спрашивать не стал. И так все было ясно.

– Вы вот, артисты, – снова обратился он к нам, – будете местные таланты крышевать, чтобы не хуже, чем в столице. А то у нас талантов много, а крышевать их некому. Бабок вам дадим, не бойтесь!

– А чего же мы тогда на рынке делаем? – улучив момент, когда Димсон прервался и закурил, спросил я. – Нам на рынке, что ли, таланты искать?

– А испытательный срок? – резонно ответил Димсон. – Кроме того, рынок – место, можно сказать, почетное, все мы когда-то с рынка начинали. Да и вас народ сначала узнать должен, а уж потом решать – уважать или как.

Признаться, радужные перспективы, раскрытые передо мной Димсоном, вдохновляли, но как-то не очень. Однако делать было нечего, и я согласился, в смысле, что крышевать таланты – это именно то, о чем я мечтал всю свою сознательную жизнь. Люта же просто улыбнулась таинственно и, как всегда, лучезарно и промолчала.

– Ну, где затариваться будем? Может, здесь? – деловито спросил Димсон, останавливаясь возле трехэтажного здания местного торгового центра, бывшего некогда, судя по архитектуре, вернее, по ее отсутствию, одним из промышленных предприятий города. Каким-нибудь отраслевым НИИ или КБ.

– Вообще-то, – сказала Люта, – того, что мы нашли в вашей квартире, вполне достаточно, особенно выпендриваться нам пока не годится.

«Выпендриваться! – подумал я. – Ишь какие слова знает наша тихая аймочка! Вот не подумал бы».

– В принципе ты, девочка, все по делу говоришь, – одобрительно заметил Димсон. – Видон у вас, я бы сказал, вполне соответствующий. Особенно у тебя.

Лично меня найденная нами в братанской квартире одежда вполне устраивала – мягкая коричневая куртка из кожи, свитер под горло, добротные джинсы незнакомой мне фирмы и что-то вроде ковбойских сапог, правда, без всяких выкрутасов. Люта оделась почти так же, как я, только сапожки у нее были на высоком каблучке да курточка кремового цвета, вот, собственно, и весь прикид. Правда, выглядела она… Но она в чем угодно выглядела. Эльфийскую породу трудно испортить даже свихнутому на авангарде визажисту, что есть – то есть.

– Нет, – после некоторого раздумья решил Димсон. – Все-таки, так не пойдет. У тебя, музыкант, ни одной гайки на пальцах нету, да и цепочка какая-нибудь с музыкальной символикой на шею тоже бы не помешала. А у девочки твоей – ни одного брюлика, это вообще как-то не по-пацански. Давайте-ка двигайте за мной.

И мы двинули.

В торговом центре Димсона, похоже, очень хорошо знали и уважали. Я заподозрил, что сей комплекс ему же и принадлежит, и, как потом выяснилось, не ошибся. От «гаек», пусть даже и с выгравированной на печатке лирой, мне кое-как удалось отвертеться, сославшись на то, что с гайками на пальцах играть на гитаре, мягко говоря, затруднительно. А вот цепь пришлось принять. Скромненькую такую, грамм всего на триста, и без всякой музыкальной символики, о чем Димсон очень сожалел. Похоже, управляющего торговым центром ожидал серьезный разнос. За недостаточный ассортимент.

Люта, как ни странно, не стала отказываться, более того, внимание со стороны местной братвы, похоже, ей даже льстило. Только выбор брюликов оставила за собой. Выбрала она скромненький, на мой взгляд, браслетик из каких-то синеньких цветочков в белой оправе.

Димсон довольно хмыкнул, сказав, что у девочки хороший вкус, дескать, сапфиры с алмазами в платиновой оправе – это как раз то, что нужно, добавил к браслетику пару сережек в том же стиле и остался наконец доволен.

– Платина – твой металл, девочка, – одобрительно гукнул он. – Никогда не унижайся до золота.

И я впервые увидел, как Люта порозовела. Похоже, что я, бард Авдей, тот еще идиот и ни черта не понимаю в женщинах. Точнее – женщин.

– Ну, прибарахлились, а теперь пора и на работу, – сказал браток. – Сегодня я вас, так уж и быть, отвезу, а завтра тачку какую-нибудь Авдюхе подыщем. Для начала подержанную, конечно. Не годится, чтобы конкретный пацан пешком ходил. Новую сам купишь, когда раскрутишься.

Мы вышли у рынка, Димсон помахал нам на прощание рукой и укатил крышевать свой любимый завод, солнышко светило совершенно по-весеннему, и даже птички какие-то распевали. Все было путём.

Так начался наш новый рабочий день в городе Зарайске. Как ни странно, мне почему-то начинала нравиться эта Россия, где жили по конкретным понятиям. Что-то в ней было… конкретное, что ли.


Я наигрывал одну песенку за другой, чувствуя, как мне ненавязчиво помогает Люта. Я играл старинные шотландские баллады, я пел в меру своих возможностей песни Визбора и Высоцкого, не забывая объяснить публике, что их автор не я. Даже здесь, где, по всей видимости, никого из этих великих российских бардов никогда не существовало, я не мог присвоить их песни. Наверное, потому что я все-таки и в самом деле был настоящим бардом.

Наконец я устал и просто сидел себе, расслабляясь, мурлыча под нос давнюю свою песенку про Икара. Это был скорее речитатив, чем полноценная песня, но почему-то именно в тот момент она пришла мне в голову.

Я молча шел. Навстречу плыл

Весь мусор улицы вечерней,

И губы пышные цвели

На жестких проволочных стеблях.

Сверкали чьи-то лица лаком,

Под утро, знаю, слезет лак,

И сально всхлипывала слякоть,

Пытаясь заползти в башмак.

И сумрак от огней редел,

И мне казалось, кто-то шепчет,

Что кончился сезон надежд

И запоздал сезон свершений,

Что этот мир настолько прочен,

Что все равно в конце концов…

Но из обвисшей подворотни

Внезапно вспыхнуло лицо.

В осенней фонариной дрожи

Полузаметна белизна,

Но город бросил свет пригоршней,

Чтобы я мог его узнать.

Сквозь ливень заскорузлых листьев

Я взгляд знакомый отыскал,

Остановился и окликнул,

И имя выдохнул: – Икар!

Так, значит, вот куда упал ты,

Покинув жаркий звон небес,

Когда крыла у плеч распались…

Но все равно я рад тебе!

Быть может, мы с тобой, как прежде,

Скользнем в живую неба даль,

В его пронзительную нежность,

Какую им не увидать…

И снова солнце крылья спалит,

Земля швырнет нам в лица твердь,

Но, знаешь, все же стоит падать,

Чтоб так высоко залететь!

А на озябших тротуарах

Лишь накипь рыжих фонарей,

Замерзший дождь, да мы с Икаром

Табачным дымом губы греем.

Как будто соль в пивную кружку

В колодцы улиц снег пылит,

Под нашими ногами лужи

Хрустят, как новые рубли…

Прохожий мой неторопливый,

Ты нас, конечно, не узнал,

Молчи, мы знаем, воск для крыльев —

Неподходящий матерьял,

Что тает он, лишь солнцем тронет,

Что век наш трезвого трезвей…

Молчи. Иди своей дорогой,

А нас оставь идти своей.

Пропал в поземке мельтешащей,

Мы снова в улицах одни.

Икаров видят лишь летящих,

Не вспоминая остальных…

Но помните, живут веками,

Не выше ваших этажей,

Еще бескрылые Икары

Или бескрылые уже.[13]

Внезапно я заметил, что вокруг стало как-то странно тихо. Вообще рынок в средней полосе России – не самое шумное место, не то что где-нибудь в Махачкале. Здесь никто громко не торгуется, никто не навязывает свой товар, даже возмущаются и то не слишком громко. Так что обычно из человеческих голосов, шороха шагов, шума проезжающих неподалеку автомобилей создается некий звуковой фон, к которому опытный уличный музыкант легко приспосабливается и даже включает его в свою музыку. И вот этот фон как будто притушили.

– Эй, Авдей, – раздался рядом негромкий нагловатый басок. – А когда это ты подсуетился про нашего Икара песню накропать?

Молодой, бритый наголо парень, присев на корточки рядом, смотрел на меня выпуклыми серьезными глазами.

– Разве про вашего? – удивился я. – Это про Икара вообще, и, честно говоря, даже и не про Икара вовсе.

– Про кого же еще, – в свою очередь удивился браток. – Вон же он идет, наш Икар. Небось уже опохмелиться успел.

Сквозь рыночную толпу пробирался бомжеватого вида субъект, лет тридцати от роду, судя по всему, уже опохмеленный, но пока еще не очень пьяный. У субъекта была редкая рыжеватая бородка, спутанные волосы, клоунскими клоками торчащие из-под грязной синей бейсболки с надписью «Кипр», и напряженные, какие-то удивительно древние глаза. Я понял, что это и есть местный Икар, достопримечательность рынка, а может, и всего города Зарайска.

– Мы его не обижаем, и ты не обижай, – доверительно сообщил парень в кожанке. – Он вообще-то из бывших богунов, но, понимаешь, юродивый.

– Чокнутый? – спросил я.

– Не чокнутый, а юродивый, – терпеливо объяснил мне браток. – Это, знаешь ли, артист, совсем не одно и то же.

Я не стал выяснять разницу, потому что Икар-юродивый явно направлялся ко мне.

Подойдя, он, точь-в-точь как давешний браток, присел на корточки, некоторое время внимательно разглядывал меня, пару раз осторожно стукнул грязным пальцем по гитарной деке и прислушался. Потом встал, отступил на несколько шагов, медленно стащил с кудлатой головы бейсболку и, как мне показалось, поклонился, а может быть, просто кивнул.

Так же молча он подошел к слегка отстранившейся от него Люте, долго, с какой-то даже нежностью, смотрел на нее, протянул было руку к волосам, но опомнился, опять отступил и, повернувшись к рыночной публике, сказал испуганным голосом:

– Они пришли, чтобы спасти и уйти. Значит, случилось.

После чего швырнул свою кепку на землю и разразился настоящей речью.

Я не могу передать то, что он сказал, дословно. Не потому, что он употреблял какие-то неприличные слова, вовсе нет, просто его речь явно состояла не только из слов, здесь важны были интонации, жесты и еще какая-то странная магия безумия, которая заставила отягощенный собственными заботами рыночный люд замереть и слушать.

«…и выбрали вы богов из бывших человеков, и некоторые из них добры, а некоторые злы, потому что, получив статус богов и их силу, они в сути своей так и остались людьми, больными гордыней. И не чужды вашим выбранным богам ни человеческие слабости, ни месть, хотя Истинный Бог не мстит, а карает…

А теперь вы еще и попытались убить бога этого города Аава Кистеперого, не ведая, что бога убить нельзя, потому что этот ваш бог и так давно уже мертв и только ваша воля дала ему неестественное подобие жизни. И волей вашего бога пробудится от тяжелого земного сна неупокоенное, злое железо, все, которое только есть в вашей стране. И понесет оно в себе жестокие частицы душ ваших дедов и прадедов, убивавших друг друга, но так и не сумевших убить до конца, а посему будет оно убивать и калечить вас, осуществляя ваши же желания…

Жестока будет месть выбранного вами бога Аава Кистеперого, душегубцем он при жизни был, душегубцем остался и в новом бытие своем. Но успокоится он, отомстив, а злое железо будет разить и разить, направленное вашей же волей и вашим желанием в вас самих, и пока снова не уснет оно – не будет вам покоя…

А исправить содеянное, упокоить жаждущую ваших смертей сталь может только один Истинный Бог, слитый воедино из всех богов ваших, прошлых и настоящих, избранных и неизбранных. Единый Бог, который заставит вас поверить в себя…

Пришедшие должны соединить и слить вместе ваших богов, забрав и вложив в них частицы вашего прошлого и будущего, а потом им дозволено будет уйти, чтобы никогда больше не возвращаться…»

…И тут я почувствовал, что что-то случилось. И не только я один, потому что толпа ахнула и попятилась, рассыпая покупки и срывая с мест шаткие временные торговые палатки. По грязному асфальту рынка покатились яркие мультяшные апельсины, где-то громко заплакал ребенок, торопливо зафыркали стартеры припаркованных на ближайшей стоянке автомобилей. Потом над городом прокатился низкий треск, что-то рухнуло неподалеку, взлетел фонтан весенней слякоти, раздался слитый вопль, и на рынке началась откровенная паника. Только Икар-юродивый стоял один посреди рыночной площади, задрав вверх свою нелепую бороду.

Я проследил за его взглядом и увидел, как шипастая звезда на неожиданно ставшем видным отсюда куполе храма Аава Кистеперого сама собой рванулась вверх, словно вздернутая невидимой чудовищной цепью. Как треснул, облетая золотыми листьями обшивки, бетонный купол храма. Потом в воздухе раздался тяжелый гул, что-то пронеслось мимо меня, обдавая ржавым ветром, словно товарный поезд, с жутким плеском пропахав кровавую борозду в толпе и с хрустом сминая фанерные киоски. И ушло по пологой дуге вверх, чтобы снова ударить в уже другом месте. Мне показалось, что я увидел уносящегося в небо невесть каким образом уцепившегося за чудовищный торчащий вбок шип Икара-юродивого и даже услышал дикий удаляющийся крик: «Лечу-у-у-у!»

А потом нас с Лютой подхватили под руки и куда-то потащили. И чей-то срывающийся грубый голос орал: «Гитару, гитару, блядь, не забудьте…» – и дальше матом. А потом мы оказались в джипе, и Гонзик, непрерывно матерясь, гнал не разбирая дороги куда-то подальше от города, а за спиной раздавались тяжкие, какие-то хлюпающие и чавкающие удары, а потом наконец прекратились, сменившись грозным шорохом. Как будто над нами раскачивался огромный маятник. И когда мы остановились и вышли, чтобы посмотреть, что сталось с тихим городком Зарайском, то увидели восходящие в синее апрельское небо черные дымы и в высоте все еще раскачивающуюся на невидимой цепи черную от крови шиповатую звезду кистеня Аава Кистеперого.


Мы с Гизелой так и не успели. Не знаю, может быть, непутевая праправнучка местного бога надеялась как-то успокоить разбушевавшегося пращура, но когда мы, петляя среди развороченных, исполосованных вдоль и поперек чудовищным кистенем кварталов, добрались наконец до Храма, наказание уже свершалось. Все новые и новые удары сотрясали дорогу, так что в подвеске что-то хрустело, справа и слева то и дело взлетали фонтаны грязной ледяной крошки вперемешку с обломками деревянных домов. Наверное, бывшая айма барда Авдея, вдова отставного полковника Кабанова, магистка Гизела Арней и в самом деле приходилась родственницей местному богу, потому что мы остались целы и невредимы.

Мы свернули к реке, туда, где город уже кончался и куда не ударяла страшная железная звезда, буксуя в колеях разъезженной дороги, мы теперь двигались к храму не со стороны города, а со стороны речной поймы. В конце концов машина, жалобно воя перегретым мотором, вползла по пологому въезду на кручу, свернула в короткий тупик и остановилась возле храмовой ограды.

Вокруг изувеченного храма редкой цепочкой молча стояли богуны. Я так и не успел зайти в храм, чтобы потолковать с кем-нибудь из них, и вот добрался наконец, только спросить мне было нечего, а им некогда было мне ответить. На их глазах рукой ими же избранного бога разрушался их город, и им сейчас было не до меня.

Странно устроен человек. Может быть, вот сейчас, именно сейчас, чудовищное оружие неистового бога ударит по храму, разнося его вдребезги, и всему придет конец, и мне тоже – герои ведь, как известно, вполне смертны, а я стоял и пялился на богунов.

Выглядели они не то чтобы странно, просто служителей культа я привык представлять себе несколько по-иному. Богуны были все как один пожилого возраста, некоторые лысоваты, но с косматыми нечесаными бородами и вполне зверскими, я бы даже сказал, профессионально зверскими рожами. Надев грубые солдатские сапоги, подпоясавшись вервием, поигрывая ритуальными кистенями, они, как я понял, во всем старались уподобиться своему небесному шефу.

Что ж, такое случается и во вполне земных заведениях – подчиненные осознанно или неосознанно копируют повадки своего начальника и в конце концов становятся даже внешне похожи на него.

Старший богун, мужик с самым здоровенным кистенем, краснорожий, в круглых очках, похожий на сплющенное отражение Льва Толстого, решившее проблему борьбы со злом противоположным оригиналу способом, выступил вперед и прогудел, обращаясь к Гизеле и не обращая на меня ни малейшего внимания:

– Явилась-таки, дщерь беспутная!

– Явилась, – дерзко ответила госпожа Арней. – И тебе здоровья, старшой богун Кистень!

– Поздно пришла, – мрачно пробурчал богун, по-прежнему не обращая на меня внимания. – Вон пращур твой неистовый как город-то крушит, пока все с грязью не смешает да в щепки не разнесет – не успокоится. Так что ступай-ка отсюда, покудова он по храму не ударил. Что думаешь, он тебя пощадит? Да тебе-то и надо было в первую очередь врезать, остальные-то при чем?

– Авось упрошу, – неуверенно сказала Гизела и направилась к распахнутым дверям храма, бросив мне через плечо: – Ты, герой любезный, побудь пока здесь, нечего тебе сейчас в храме делать, пришибет ненароком.

И я остался стоять у ограды рядом с богуном.

Грохот и треск внезапно прекратились, может быть, Аав устал, а может – беседовал с родственницей. Наверное, плетку искал, не вразумлять же непутное чадо кистенем, хотя, по-моему, стоило бы.

– Беседуют… Ты-то сам кто такой? – наконец изволил заметить меня Кистень. – Из братвы? Вроде не похоже, хотя и прикидываешься. Не богун – это точно, но и не из мужиков. Нездешний ты, парень, так что вали отсюда подобру-поздорову, нет тут твоих дел, тут все дела – наши.

– Нездешний, – согласился я. – Откуда – не скажу, потому что ты не поймешь, а дело тут у меня есть, затем и прислали.

– Покажь ксиву, – потребовал богун. – Тогда, может, и поговорим.

Мне очень не хотелось доставать свое удостоверение, по всему было видно, что богун Кистень ох как непрост, так что хитрости наших техномагов на него могут и не подействовать. Однако деваться было некуда, поэтому я достал карточку и протянул ее главе местного храма. Интересно, Кистень – это его настоящее имя?

Богун повертел удостоверение в корявых пальцах, посмотрел зачем-то на просвет, хмыкнул и наконец вернул мне.

– Понятно, – буркнул он. – Раз оттудова человека прислали, значит, и впрямь у нас беда. – Только извини, брат, чего же это они кого поносастей не нашли? Не уважают нас, что ли?

Я пожал плечами. Сказать мне было нечего. С чего это я взял, что богуны о нашей конторе ничего не знают? Неловко вышло, и выходит, прав старшой богун, не дорос у меня нос до настоящего героя.

– Рассказывай давай. – Богун извлек откуда-то кожаный кисет, клочок газеты и принялся сворачивать самокрутку. – Давай, не тяни, а то сейчас того и гляди опять начнется. Не договорятся они, нутром чую.

Не зная, что, собственно, рассказывать, я ляпнул первое, что пришло в голову:

– Неупокоенное железо проснулось. Злое железо. Вот меня и прислали разрулить ситуацию.

Богун помолчал, зажег мастерски свернутую «козью ногу», затянулся, потом шумно выдохнул махорочный дым и ехидно сказал, не глядя на меня:

– И как, разрулил? Нет? А разрулишь? Да… Киндец, нам, значит, всем. И тебе, герой, с нами заодно, если не угребешь отсюда по-быстрому. Девку-то нашу с собой забери, Гизелу эту. Она хоть и стерва, каких поискать еще, да пусть хоть кто-то из нашего мира в живых останется. Может, еще родит… Да ведь это у вас ее испортили, вам с ней и маяться.

– Не могу, – виновато ответил я. – У меня, понимаешь, это… билет в одну сторону, а уж назад – как получится.

– Н-да, – протянул богун. – Меня в миру, между прочим, Левоном звали. А ты…

Тут из храма выбежала Гизела. На бегу она кричала:

– Прочь от храма, уходите, сейчас он последний раз ударит – и все! Он сюда бить будет, прямо по храму, сам сказал!

Богуны стали быстро отступать от храма. Делали они это несуетливо, я бы даже сказал, организованно, словно солдаты-ветераны, получившие приказ к отступлению. Как будто ситуация с взбесившимся богом была для них не нова или они к ней готовились. Дисциплина у них была, надо сказать, «на уровне».

Мы трое побежали по какой-то застроенной оцепеневшими от ужаса деревянными домишками улочке в гору и бросились в первую попавшуюся канаву. Благо, здесь их было предостаточно.

И он ударил.

Железная звезда стремительно упала сверху, с каким-то молодецким уханьем, разваливая мощное здание изнутри. Храм как будто лопнул, расплескивая в стороны яркие на изломах куски темных кирпичных стен, взлетело облако багровой пыли, загремели по шиферным крышам домов обломки – и все кончилось.

Сквозь повисшую в воздухе красноватую муть я увидел возносящуюся в синее небо железную звезду, которая так и осталась висеть там, в высоте, раскачиваясь и зловеще шелестя.

– Все, – сказала Гизела. – Да помоги же встать наконец, герой несчастный!

Мы вылезли из канавы и, щуря слезящиеся от едкой пыли глаза, пошли к тому, что недавно было храмом Аава Кистеперого, а сейчас стало ничем.

Автомобиль Гизелы отбросило на добрых пятьдесят шагов, да еще и придавило обломком кирпичной стены, так что не было больше автомобиля.

– Оно и к лучшему, – непонятно заметил Кистень-Левон. – Теперь только пешочком и ходить, авось куда-нибудь дойдешь.

В обрушенном храме, словно рыжие муравьи, деловито копошились богуны.

– Вот что, давайте-ка отойдем в сторонку, нечего мешать, и помощи здесь от вас никакой, одно расстройство, – сказал богун. – Вон там скверик есть, по нему вроде не попало, так что туда и пойдем. Там и лавочки имеются. Потолковать надо.

Мы прошли в сквер, нашли влажную апрельскую скамейку под сквозными еще кронами старых деревьев и расположились на ней. Я вспомнил, что Авдей со своей Лютой где-то там, в городе, и подумал, что надо бы его поскорее найти. Хотя, с другой стороны, все уже кончилось, так что если они уцелели – значит живы, а если нет – так тут уж ничего не поделаешь. Хотя я чувствовал – уцелели. Есть у нас, героев, такое особое чутье на чужую жизнь и смерть.

– Давайте рассказывайте все, – приказал Левон. – Как, что и зачем. Сначала ты, – он кивнул в мою сторону, – а потом ты, Гизелка.

И я рассказал все, с самого начала. И про ссыльного барда Авдея, и про полуайму Люту, и про себя, в общем – про все. Потом очередь исповедоваться настала для Гизелы. Я внимательно слушал, честно говоря, не ожидая, что услышу что-нибудь для себя новое. Нового действительно было немного. Гизела торопливо рассказывала старому богуну про то, как бард Авдей, мучаясь гордыней, создал из двух совершенно разных женщин одну, и про то, как сам же и разорвал эту единственную надвое, и про то, что из этого вышло. Впрочем, что из этого вышло, я и сам видел. В гордыне своей бард пытался сыграть путь к Истинному Богу, а к нему нельзя прийти коротким путем. И Люта с Гизелой разлетелись по разным мирам, обе изувеченные, но по-прежнему разные, только различие это стало еще больше. Каждая взяла от каждой только те черты, которые были присущи ей изначально.

Гизела рассказывала, как снова оказалась в своем изначальном мире и поступила на факультет исторической магии, как вышла замуж за отставного полковника Кабанова и, когда узнала, что он глава местных братков, с досады на свою судьбу разбудила несколько неупокоенных железяк. Как явилась на картофельном поле пенсионеру-правдолюбцу и смутила его и как потом маялась раскаянием. Как не нашла будущего у молоденького милиционера, чтобы переплавить его в силу – в этом месте рассказа богун скривился и сплюнул, – и не смогла упокоить нож своего пращура.

– Бабы – дуры! – выслушав магистку, констатировал Левон. Поскольку храм был разрушен, светское имя подходило ему теперь куда больше. – Вы, девоньки, обе просто рехнулись из-за этого Авдея. Хотя, конечно, я ему завидую как мужик мужику. Надо же, так себя покалечить! А теперь ты еще и других уродуешь, потому что себя жалеешь.

Гизела виновато молчала. Нос у нее покраснел, пальцы дрожали, в общем, облетели крылышки у нашей бабочки, так ей и надо!

– Ну и что теперь делать? – с надеждой спросил я. Ведь во всех мирах всегда находится некто мудрый, который в нужную минуту даст герою ценный совет. А то у нас, героев, с мудростью дело обстоит не то чтобы очень.

– Снимать штаны и бегать, – серьезно ответил богун. – Сначала надо найти этого стервеца Авдея, ну и подругу твою, Люту, правильно? Ты, Гизелка, нос-то не морщи, придется тебе снова на время к нему прилепиться. Другая-то согласилась.

– Я не другая! – снова вспыхнула Гизела. – Я теперь сама по себе.

– Ничего ты не сама по себе, – Левон поскреб бороду, – только прикидываешься. У нашего героя Константина начальство умное, уж я-то знаю, зря они бы эту экспедицию организовывать не стали бы. Значит, есть в этом всем какой-то правильный резон.

– Люта с Авдеем временно, – сообщил я. – Вообще-то он в ссылке. Да в таком местечке, что ваш мир по сравнению с ним – просто дом культуры и отдыха.

– Что в ссылке, – это правильно, – серьезно заметил богун. – А что временно – так это только в сказках да дешевых песенках вместе навсегда, а в жизни так бывает редко. Вроде люди и вместе, ан нет – врозь. Видимость одна. Вот и Гизелка пускай того… временно. Гизелка, скольким мужикам ты будущее испортила? Ага, молчишь! А тут для дела нужно.

Получив такое предложение, Гизела немедленно превратилась из испуганной девчонки в госпожу Арней и принялась вовсю излучать аристократическое презрение, причем основная часть пришлась почему-то на мою долю.

Но богун не обратил на это ни малейшего внимания. Задрав голову, он посмотрел на темную, уже успокоившуюся звезду, застрявшую в темной полынье посреди ясного апрельского неба, почесал бороду и сказал:

– А потом все вместе, вчетвером, отправляйтесь-ка к всебогуну Агусию, может, он чего вам и присоветует. Зимой он к нам в город за солью да спичками приходил, мы, значит, беседовали за жизнь. И вот что он, между прочим, сказал. Беду, говорит, может любой бог наслать. Дело это дурацкое и нехитрое. А вот исправить – только все боги вместе, если, конечно, между собой договорятся. А поскольку они никогда не договорятся, то из них всех надо создать одного бога, истинного и справедливого, и это человеку по силам. Только не всякому.

– А почему он всебогун, этот самый Агусий? – спросил я. – Что это за должность такая «всебогун»?

– Это не должность, – степенно ответил Левон. – Просто он был богуном у всех без исключения богов нашей страны, вот его так и прозвали – «всебогун». Живет он где-то вниз по реке, далековато, правда, километров триста, а то и поболе, но ведь он-то в город пришел, значит, и к нему прийти можно. Так что собирайтесь-ка в путь, ребятки. Только учтите, идти можно только пешком, и чтобы ничего железного при вас не было.

– Это еще почему? – спросил я. – Так мы этого Агусия полгода проищем, а время-то у нас как раз и нет.

– Да тут все просто, – устало сказала Гизела. – Тут все просто. В каждом куске железа обязательно есть хоть крошка неупокоенного, злого. Представь, что ты ехал на машине и случайно обрызгал какую-нибудь бабку. Ну, та и пожелала тебе, мягко говоря, недолгой жизни. И у тебя на повороте возьми, да и лопни что-нибудь в машине. Железочка в твоей тачке услышала бедную старушки и сделала свое дело. Теперь злое железо ждет только повода, а люди, которые пожелают тебе плохого, всегда найдутся. Вот так-то вот, герой Константин.

– И что, это злое железо уже начало… того, действовать? – Я, вспомнив, что случилось с отставным полковником Кабановым, поежился. – Так ведь мы и шагу сделать не сможем, нас тут же проткнет или разрежет.

– Осталось часа четыре, может быть, пять, – немного подумав, сообщила магистка. – Неупокоенное железо просыпается не сразу. Тяжелое оно все-таки на подъем. Кроме того, для того, чтобы оно начало убивать, нужно, чтобы кто-то этого захотел. И очень сильно. Сейчас в городе беда, а в беде людям не до того, чтобы желать зла ближним своим. А вот в других местах – все может быть… Но во всяком случае, часа четыре у нас еще есть.

– Тогда идем, госпожа магистка, – сказал я. – Отыщем Авдея с Лютой, соберемся и отправимся к этому, как его… всебогуну Агусию. Все равно надо что-то делать.

– Ну, ступайте, – напутствовал нас Левон. – А то меня братья-богуны заждались. В городе без нас совсем худо будет, так что ступайте себе.

И мы отправились в исхлестанный небесным кистенем город искать Авдея с Лютой.


…По рынку деловито расхаживал озабоченный Гинча. Подсчитывал убытки. Рынку не так уж и досталось, всего-то ряд снесенных и измочаленных деревянных палаток да обрушившийся угол кирпичного основного павильона. Трупы менты с братками уже успели убрать, остался только длинный кровавый мазок, проходящий через рыночную площадь, да несколько сплющенных, словно пивные банки, автомобилей.

– Привет, – сказал я. Гизела опасливо спряталась за мою спину.

– Привет, – буркнул он. Дескать, не до тебя сейчас, братан, ты уж извини. На Гизелу он только покосился, но не сказал ничего.

– Где мои? – спросил я.

– За городом, на фазенде. Гонза вывез, успел. Тут как раз садануло. Повезло им, не то что некоторым, – ответил Гинча, кивая в сторону кровавой борозды. – Сейчас тебя туда Димсон отвезет. По его заводу ни разу не попало, и он сюда приехал. Сейчас братва народ организует завалы разбирать, потом надо что-нибудь для горожан пожрать организовать, опять же, у кого дома побило – ночлег и все такое… В общем, делов выше крыши, так что извини, не до вас теперь, поговорим потом.

Димсон вывернулся откуда-то сбоку, пошептался о чем-то с братком, потом махнул нам рукой. Поехали, дескать, некогда рассусоливать.

– Слышь, Костян, – окликнул меня Гинча через плечо. – Я через часик подскочу, ты меня обязательно дождись. А лучше вообще никуда не уходи. Перетереть надо бы все это. Ты ведь сегодня у богунов был?

– Был, – согласился я.

– Ну вот все и расскажешь. И прикинем, что нам теперь делать и как эту всю бодягу разрулить. А то мне пока ничего путного в голову не приходит, кроме как организовать пожрать для народа да раненых обиходить. Побитых уже увезли, больничка у нас в городе хорошая, опять же, по ней ни разу не попало. Врачи работают, как звери, не зря мы им платили, вот и их час настал. Ну, бывай…

И мы полезли в Димсонову тачку.

По дороге Димсон рассказывал, что как здорово, что по его заводу свихнувшийся Аав не заехал ни разу, так что все живы-здоровы, правда, завод все равно стоит, потому что электричества нет, но это ничего, это поправимо.

На заводе Димсона делали оружие. И все железо, которое там находилось, было потенциально злым, о чем я прямо ему и сказал. Димсон выслушал меня, посерьезнел, задумался, а потом заметил:

– Хорошо, что я всех людей по домам отпустил, если, конечно, те дома еще целы. На заводе осталась только охрана из братвы. А у них работа такая, сам понимаешь. Сейчас вас отвезу, раз уж обещал, – и назад. Нельзя их наедине со смертью оставлять, смотрящий обязательно должен быть с братвой, иначе какой же он смотрящий?


Дача, на которую отвезли Авдея с Лютой, оказалась двухэтажным деревянным особнячком, стоящим на высоком берегу уже вскрывшейся, потемневшей и вздувшейся перед половодьем реки.

У ворот стоял знакомый джип, около которого маялся явно от безделья непривычно мрачный Гонзик. Бард с Лютой находились здесь же, они выбежали нам навстречу, как будто мы могли привезти какие-то хорошие вести. Хорошая весть была только одна – погром в городе закончился, и плохая тоже одна, зато какая!

Увидев Гизелу, Люта отступила на шаг и с тихой ненавистью сказала:

– Все-таки пришла. Я так и знала.

– Пришла, – с вызовом ответила Гизела. – Не я первая, между прочим.

Авдей недоуменно переводил взгляд с Люты на Гизелу, явно ничего толком не понимая. Потом, видимо, слегка пришел в разум и попросил:

– Константин, может быть, вы представите меня своей даме?

Вот придурок!

Госпожа Арней, как я и ожидал, представляться не пожелала, а по-хозяйски проследовала в дом. Видно, ей приходилось бывать здесь и раньше. Мы еще немного потоптались на крыльце и тоже вошли. Люта сразу же ушла в соседнюю комнату, бард Авдей, так и не врубившийся в ситуацию, сунулся было за ней, но, упершись в запертую изнутри дверь, пожал плечами и спрятался где-то в уголке. Видимо, чувствовал свою вину. Надо же, памяти его лишили, а вины – нет. Изобретательные ребята работают в отделе наказаний нашей конторы, ничего не скажешь.

Через час, как и обещал, приехал Гинча, и не один, а с богуном Левоном и еще тремя братками. Братки вежливо поздоровались и тотчас же принялись прямо за усадьбой копать деревянными лопатами огромную яму. Левон, не чинясь, прошел в горницу. Богун сурово оглядел присутствующих, кивнул Авдею и нахмурился, не найдя Люты.

– Девка твоя где? – спросил он Авдея. – Давай зови, нечего ей кобениться, не тот случай.

– Заперлась в комнате и видеть никого не хочет, – виновато ответил Авдей. – Я уж и так и эдак уговаривал. Не выходит, и все.

– Эх ты, – попенял ему Левон. – Что же ты за бард такой, что девку уговорить не можешь? Мозгляк ты, а не бард! Зря, видно, о тебе болтают.

– Чего болтают-то? – обиделся Авдей. – Расскажи, я послушаю. Интересно о себе что-то новенькое узнать.

– Потом, – оборвал его богун. – Ладно, я сам позову. Мне не отказывают.

Через несколько минут раздался грохот, видимо, богун выставил-таки дверь. Потом в комнате появился Левон с Лютой. Разъяренная эльфийка – зрелище не для слабонервных, но богуну это было, видимо, без разницы. Он силком усадил Люту в резное деревянное кресло, буркнув при этом:

– Сидеть, я сказал! Фордыбачить потом будешь, а сейчас дела решать надо. Поняла?

Люта фыркнула и отвернулась.

– Давайте рассаживайтесь, – сказал он. – Теперь вроде все кто надо в сборе. Так что начнем, а то времени у нас, почитай, всего-ничего. Пара-тройка часов осталось, наверное. Так, Гизелка?

Тихая, какая-то погасшая магистка кивнула.

– Так вот, – продолжал богун. – Ты, бард, и ты, – он показал на меня, – герой, пойдете к Агусию, во всяком случае, больше идти не к кому. Девок возьмете с собой. Они обе нужны, я знаю. И нечего косорылиться, пойдете как миленькие! А то мои богуны вас в мешках поволокут. С вами пойдет Гонза, для охраны. Пойдете пешком, все железное с себя снимите, чтобы даже иголки не было. А еще барду надобно на гитаре струны сменить со стальных на жильные, вот держи, музыкант. Какие надо сам выберешь.

И он протянул Авдею клубок желтоватых жильных струн.

– Слушайте дальше. Все железо, какое при вас было, закопайте на три метра в землю, все, до гвоздя. Ты, Гинча, собери братву, пусть мужикам в городе объяснят, что всю стальную утварь, что у них имеется, нужно закопать в землю. Я пришлю богунов, они эти схроны запечатают.

– Да разве все закопаешь? – Гинча почесал в стриженом затылке. – Вон у Димсона на заводе…

– Да, с заводом ничего не поделаешь, – согласился богун. – Но все равно работайте, уж лучше что-нибудь делать, чем сложа руки сидеть. Да и человек, когда чем-то занят, меньше думает о плохом.

– Нам же к этому Агусию топать и топать, – встрял Гонза, – а как в дороге без ножа?

Богун молча протянул ему древний бронзовый нож с желтой костяной рукояткой, и Гонза с некоторой опаской взял его.

– А он не того? – спросил он. – Не укусит?

– Не бойся, – успокоил его Левон. – Бронза тоже бывает неупокоенной, только ее, к счастью, покамест никто не будил. Да и заговорил я его на всякий случай, чтобы не взбесился. А вам, девки, я вот что скажу, – обратился он к молчавшим все это время Гизеле с Лютой. – Можете ненавидеть друг друга и музыканта своего хоть до посинения, но работать вам придется вместе. И лучше будет, если вы свою ненависть засунете в одно место до времени, а то и сами себя ухайдокаете, и других тоже. Со злым железом не шутят, единственное, чем можно его остановить, – отсутствием ненависти, поняли?

Гинча умчался на своем джипе, сокрушаясь, что через час автомобиль придется закопать.

– Давайте, братки, и вы, сеструхи, – напутствовал он нас. – Добирайтесь к этому всебогуну и разбирайтесь с этими трёхнутыми железяками поскорее, а то у меня тачка заржавеет в земле-то. Да и город долго не продержится без железа.

– Я тоже с вами пойду, – сказал напоследок Левон. – Вы шагайте вниз по берегу речки, а я вас скоро догоню, только сделаю кое-что в городе и непременно догоню.

И мы стали собираться в путь.

Часть вторая

Так делают богов

Пролог

Читай:

Вот повесть об Еварре-человеке,

Творце богов в стране за океаном.

Затем, что город нес ему металл

И бирюзу возили караваны,

Затем, что жизнь его лелеял Царь,

Так что никто не смел его обидеть

И болтовней на улице нарушить

Его покой в час отдыха, он сделал

Из жемчуга и злата образ бога

С глазами человека и в венце,

Чудесный в свете дня, повсюду славный,

Царем боготворимый; но, гордясь,

Затем, что кланялись ему, как богу,

Он написал: «Так делают богов,

Кто сделает иначе, тот умрет»,

И город чтил его… Потом он умер.

Читай повествованье об Еварре,

Творце богов в стране за океаном.

Затем, что город не имел богатств,

Затем, что расхищались караваны,

Затем, что смертью Царь ему грозил,

Так что на улице над ним глумились,

Он из живой скалы в слезах и поте

Лицом к восходу высек образ бога.

Ужасный в свете дня, повсюду видный,

Царем боготворимый; но, гордясь,

Затем, что город звал его назад,

Он вырезал: «Так делают богов,

Кто сделает иначе, тот умрет».

И чтил его народ… Потом он умер.

Читай повествованье об Еварре,

Творце богов в стране за океаном.

Затем, что был простым его народ

И что село лежало между гор

И мазал он овечьей кровью щеки,

Он вырезал кумира из сосны,

Намазал кровью щеки, между глаз

Вбил раковину в лоб, свил волоса

Из мха и сплел корону из соломы.

Его село хвалило за искусство,

Ему несли мед, молоко и масло,

И он, от криков пьяный, нацарапал

На том бревне: «Так делают богов,

Кто сделает иначе, тот умрет».

И чтил его народ… Потом он умер.

Читай повествованье об Еварре,

Творце богов в стране за океаном

Затем, что волей бога капля крови

На волос уклонилась от пути

И горячила мозг его, Еварра,

Изодранный бродил среди скота,

Шутя с деревьями, считая пальцы,

Дразня туман, пока не вызвал бог

Его на труд. Из грязи и рогов

Он вылепил чудовищного бога,

Комок нечистый в паклевой короне,

И, слушая мычание скота,

Он бредил кликами больших народов

И сам рычал: «Так делают богов,

Кто сделает иначе, тот умрет».

И скот вокруг мычал… Потом он умер.

И вот попал он в Рай и там нашел

Своих богов и то, что написал,

И, стоя близко к богу, он дивился,

Что смел назвать свой труд законом бога,

Но бог сказал, смеясь: «Они – твои».

Еварра крикнул: «Согрешил я!» – «Нет!

Когда б ты написал иначе, боги

Покоились бы в камне и руде,

И я не знал бы четырех богов

И твоего чудесного закона,

Раб шумных сборищ и мычащих стад».

Тогда смеясь и слезы отирая,

Еварра выбросил богов из Рая.

Вот повесть об Еварре-человеке,

Творце богов в стране за океаном.[14]

Мир спал. И шар земной висел,

Окутанный предродовым туманом.

В Адаме спал далекий Моисей,

Песчинками в пустыне Ханаана

Спал в чреслах не родившийся народ,

Не ведая свое предназначенье,

Чтоб выспаться на много лет вперед,

Впрок на исходы и на возвращенья.

Дремали скрипки в семени сосны,

Рассеянном в земных, безвестных соках,

Железные, бесформенные сны

У пушек, дремлющих в руде до срока.

Дремала смерть, пока еще не смерть,

И жизнь, началом, вложенным в начало,

Пока еще себя не ощущала.

И хлябь была не хлябь, и твердь – не твердь.

Но начат времени неотвратимый счет

Секундами, неделями, веками…

Мир просыпается. Рассветом ночь сечет.

Потерян Рай, и Евой зачат Каин.[15]

Просыпаться было тяжко. Сон уходил из меня нехотя, словно гнилая вода из осушаемого болота. Медленно, оставляя волокнистую тину, вязкий ил и липкую слизь, толстым слоем покрывавшие твердое дно, на котором я и находилось. Но когда первые молекулы меня наконец проснулись и осознали пробуждение, дело пошло быстрее. Тоска по предназначению, заложенная во мне давними хозяевами-людьми, и скопившаяся за время сна злость со скрежетом вырывали из небытия все новые и новые частицы меня – неупокоенного, а теперь восставшего из ржавчины злого железа.

Сначала, как и подобает воинам, проснулись древние мечи, римские гладиусы и рыцарские палаши, скифские акинаки и казацкие шашки, наконечники копий и стрел, боевые топоры викингов, разбойничьи кистени, моргенштерны и чеканы, уже освобожденные человеками из земли. В запасниках и экспозициях музеев, на стенах коллекционеров оружия и просто любителей старины, в столичных помпезных дворцах, старых и новоделах, в изгрызенных кариесом веком старинных замках. Потом медленно и вяло стало пробуждаться железо, разбросанное по земной поверхности или лишь присыпанное слоем земли, – осколки снарядов и гранат, старые трехгранные штыки и более современные штык-ножи, полицейские «селедки» и георгиевские клинки белой гвардии, спавшие вперемешку с такими же клинками красных конников. Просыпались затянутые живой древесной плотью кусочки шрапнели и осколки противопехотных мин, древние метательные ножи и наконечники арбалетных болтов. Просыпались под тонким слоем почвы и в схронах черных следопытов полусгнившие автоматы, пистолеты и пулеметы, просыпались и шевелили отваливающимися, как челюсти покойника, затворами, требуя патронов, напрягали изъязвленные временем до дыр стволы, но это был не их день, не их праздник.

Последними стали просыпаться частицы меня, прошедшие через огненное чистилище переплавки, но сохранившие остатки ярости. Они просыпались нехотя, но другие части меня звали их, напоминая об изначальном предназначении, и они в конце концов услышали и очнулись.

И теперь, проснувшись и вспомнив, я ждало только человеческого приказа, злой человеческой воли, которая швырнет меня в бой, где я смогу наконец выполнить свое предназначение до конца, убить всех, утолив вложенную в меня ярость, чтобы потом уснуть уже навсегда.

Я восстало от сна.

Я готово.

Что же вы медлите, люди?

Глава 1

Одним желанием своим…

Оружие живет коротко,

Но все-таки дольше солдат.

А. Молокин. Автомат в песке

Известный на всю столицу коллекционер старинного оружия, по совместительству смотрящий за демократической прессой Михаил Семенович Гомб, носивший во времена своей бурной молодости заслуженное погоняло Мишка-Мессер, с наслаждением и нескрываемой гордостью показывал высокому зарубежному гостю свою коллекцию холодного и не очень оружия. Показывать было что! История каждого экземпляра была сама по себе уникальной, подтвержденной трудами известных историков, запечатленной в соответствующих бумагах, подлинники которых тоже хранились в коллекции. Но и история поисков этих экземпляров тоже была ничего себе, честное слово, за парочку глав этой истории иной сочинитель детективных романов продал бы Михаилу Семеновичу свою бессмертную душу, а остальную требуху отдал бы просто так, в придачу. Если бы, конечно, хозяин согласился. Но это навряд ли, Мишка-Мессер давно уже не занимался скупкой душ, тем более сомнительного качества.

Короче говоря, за долгие и бурные годы собирательства, Михаил Семенович создал воистину достойную, можно сказать, уникальную коллекцию, в которой, как всегда это бывает, чего-то да не хватало. В данном случае недоставало трех из семнадцати знаменитых именных булатных мечей, кованных прямым лучом и изготовленных в Европе еще в раннем средневековье, когда железо было большой редкостью и сделанное из него оружие получало имя собственное.

Дорога этих мечей, прорубленная в человеческой плоти, начиналась в седой древности и, как правило, заканчивалась, когда пересекалась с другой такой же кровавой дорогой, проложенной более совершенным или более везучим на владельца собратом. И каждую из этих семнадцати дорог Михаил Сергеевич знал до самого незначительного перекрестка, словно свой собственный жизненный путь, усыпанный тоже отнюдь не розами, а скорее потрохами незадачливых конкурентов.

Остальные четырнадцать заветных мечей у Мишки-Мессера уже имелись, чем он весьма и весьма гордился. Состояние некоторых из них, конечно, оставляло желать лучшего, но разве внешний вид важен для настоящего коллекционера? Бурная жизнь не красит не только людей, но и оружие тоже. Не красит, зато придает шарму.

Но вернемся в дом Михаила Сергеевича, в комнаты, отведенные под коллекцию, к защищенным зеркальными бронестеклами витринам-шкафам, внутренности которых выстланы драгоценными коврами. Вернемся к коллекционеру и его гостям. Точнее, гостю, и попытаемся понять, почему же почти всесильный Мишка-Мессер так его обхаживает.

У гостя, невысокого плотного человека южной национальности, коротконогого, одетого в европейский костюм и папаху, как раз имелся один из искомых мечей, имелся совершенно точно, что-что, а информация у медиамагната и смотрящего за прессой была поставлена как надо. Попробовал бы кто-нибудь впарить ему тухлятину! Нет, господа, информация для власть имущих может быть только первого сорта, как и рыба. А вот для остальных годится и тухлятина, тоже, между прочим, первого сорта. На том и стоит настоящая демократия.

И вот что обидно, гость, по понятиям Мишки-Мессера, даже и коллекционером-то мог считаться с большой натяжкой, так, собирал себе в охотку всякие разные сабельки да прочую ерунду, а сам больше политикой интересовался да блондинками, желательно которые в теле. Спрашивается – зачем ему такая бесценная реликвия, как именной меч? Клинок, изготовленный из болотной стали на востоке России, сменивший на своем прихотливом, словно полет ночного вампира, пути несчетное количество хозяев, чтобы в конце концов отыскать настоящего и прославить его. Последним и истинным хозяином заветного меча был русский князь Свологд Красноволк. Тот самый, который так славно погулял в свое время по старушке Европе и непременно прибил бы свой щит на дубовых воротах древней Лютеции, если бы сам же не приказал те ворота сжечь дотла, как, впрочем, и весь город, чего ему французы и по сей день простить не могут.

Когда упомянутый Свологд, который и дома-то, на Руси, бывал, по точному свидетельству тогдашних летописцев «с ранья до ранья», то есть пока не подживали многочисленные раны, полученные в лихих набегах на ближних и дальних соседей, сгинул во время похода на Кирдкюльское ханство, весь остальной мир вздохнул с облегчением. Конечно, по разрушительности набеги Свологда никак не могли конкурировать с походами того же Тамерлана, массовости недоставало, но по бесшабашности и истинно русской удали превосходили последние многажды, частенько завершаясь всеобщей гулянкой, когда победители в широте душевной сажали за свои столы побежденных. Именно эта в целом благородная манера зачастую и приводила к сгоранию захваченных Свологдом поселений, а также к гибели их обитателей. Европейцы терпеливо сносили набеги, но пережить то, что за ними следовало, как правило, не могли. «Вода у них в Европе не та, – как писал один летописец, – вот отчего на питие ромеи слабы…»

В конце концов неуемный Свологд скончался, отравленный кумысом, заквашенным из молока, надоенного коварными степняками в новолуние от бешеной жеребяки. Каким образом степнякам удалось подоить упомянутую скотину – так и остается загадкой для специалистов по магической истории, но, в конце концов, для описания происходящего это не имеет особенного значения. И вообще пушил бы себе Европу, помер бы по-людски, с мечом в руке, ан нет, его в степь потянуло, вот и нарвался на жеребячье молочко.

Впоследствии Свологд был всенародно избран богом славного города Свологды, где и правил хоть и посмертно, но по понятиям и с разумением. Правда, когда кто-нибудь из богунов пытался выспрашивать подробности достопамятного отравления, якобы для восстановления исторической правды, бывший князь гневался и, за неимением любимого меча, рвал несчастному глотку, а заодно и очко, оправдывая тем самым свое прозвище – Красноволк.

Таким образом, меч Красноволка попал в нечистые лапы степняков-оглюев, которые честно пытались перековать его на кривую оглюйскую саблю, а потом, отчаявшись справиться со строптивой железякой, и вовсе на орало, из чего, конечно же, ничего не получилось. Орало у степняков-оглюев заменяло стенобитные машины, всякие там баллисты, требушеты и катапульты, но и орала из меча не получилось.

В общем, меч сначала без толку висел в войлочном чертоге степного владыки Оглюй-хана, копя злость и тоскуя без теплой плоти, а потом, когда с соблюдением всех положенных почестей хана наконец зарезали, куда-то пропал.

В новые времена, после большого парада, Кирдыкюль по примеру других национальных окраин бочком-бочком, потихоньку отделился от России и зажил самостоятельной жизнью.

Однажды юные партизаны-краеведы, рыщущие по кирдыкюльским степям и взгорьям в поисках волшебной травы, называемой в народе головоломкой, случайно наткнулись на пещеру, в которой случайно и обнаружился драгоценный меч. Завернутый в пропитанные нефтью кожи, он сохранился как нельзя лучше, не утратил остроты и очень понравился краеведам. Единственное, что их смущало, так это то, что меч, по их мнению, не имел должного блеска, поверхность клинка была муаровой, словно источенной червяками. Настоящая ценность находки юным партизанам была, конечно, неизвестна, да и регулярное употребление головоломки вовсе не способствует развитию сообразительности, поэтому меч в основном использовался партизанами для кошения упомянутой травы.

По прибытии в столицу Кирдыкюля город Какой-Оглюй юные партизаны были задержаны местными органами правопорядка, осуждены и вместе с трудолюбиво собранным гербарием отправлены в соломорезку. Наказание было совершено в полном соответствии с традициями оглюев на городской площади под статуей Бешеной Жеребяки, ну а меч попал в запасники Какой-Оглюйского национального музея, где и был обнаружен человеком, которого так радушно принимал сегодня господин Гомб.

Надо сказать, гость был очень недурно образован, породист, числил среди своих предков самого Великого Оглюя и в новоиспеченном суверенном государстве отвечал за восстановление историко-магической справедливости. Поэтому он сразу определил, что попавшая ему в руки железка никак не могла быть изготовлена древними оглюями и, по всей видимости, принадлежала в прошлом одному из их могущественных врагов.

Что ж, и это было неплохо! Ведь если враг теряет свой меч, то, стало быть, он побежден, это ли не свидетельство доблести древних оглюев?

Таким образом, находка представляла немалую ценность, и выманить у хитрого оглюя драгоценный меч Свологда казалось задачей почти безнадежной. Оставалось надеяться на извечную восточную жадность, но и эта надежда была весьма призрачной – несанкционированная коррупция в демократическом Кирдыкюле преследовалась ох как жестоко. Взяткобратца, кем бы он ни был, сажали в специально изготовленный по такому случаю из вымени бешеной жеребяки кондом и вывешивали на солнышко, где он в страшных муках сначала пускал сок, а потом испускал дух.

– Здесь, как видите, у меня собрано восточное оружие. Имеются просто раритетные экземпляры, с уникальной магической историей! Вот этот изумительный ятаган, обратите внимание, был некогда изготовлен и зачарован в древнем Дамаске и, как хором утверждают наши истмаги, некогда принадлежал самому Оглюй-хану, – любезно пояснял гостю господин Гомб.

– Да, да, очень интересно, – рассеянно кивал гость, разглядывая голубоватую букетную сталь навзничь изогнутого лезвия. – Но наши истмаги все как один полагают, что у Оглюй-хана не могло быть ятагана ни простого, ни тем более зачарованного, потому что единственным достойным истинного оглюя оружием он считал кривую кирдыкульскую саблю, кованную так называемым «оглюйским полумесяцем» и закаленную в моче бешеной жеребяки. В вашей, безусловно, достойной коллекции, уважаемый, как я вижу, не имеется ни одного образца такого оружия. Что ж, я думаю, мы можем совершить взаимовыгодный обмен – ваш фальшивый ятаган на подлинную кирдыкюльскую саблю, принадлежавшую некогда сподвижнику хана Оглюя дюжиннику Дум-Думу. Сертификат подлинности, разумеется, прилагается.

«У-у, рожа оглюйская, – подумал Мишка-Мессер, – подумаешь, сертификат подлинности! Да у вас там эти сертификаты канцелярия печет, что твои лаваши, а оглюйское оружие у меня и у самого есть, и не только закаленное в моче ваших любимых жеребяк, но и крапленное ярым семенем. Просто я его спрятал подальше, чтобы ты, верблюд бритый, тут слюни не распускал».

А вслух сказал:

– Скажите, уважаемый Топтунсултан, правда ли, что не так давно кирдыкульские археологи-магисты в одном из древних курганов обнаружили подлинный именной меч, кованный прямым северным лучом?

Гость хитро сощурил и без того узкие глазки.

– Все-то вам известно, дорогой господин Мессер, все-то вы знаете! Вы прямо разведчик какой-то, а не коллекционер, клянусь верблюжьей елдой. Действительно, в ходе историко-магической экспедиции, организованной нашим демократически избранным херомом, в одном из захоронений такой клинок был обнаружен. Он лежал попираемый ступнями оглюйского багатура, так, как и положено оружию побежденного врага. В настоящее время мы его тщательно и всесторонне изучаем. Первые результаты исследований говорят о том, что сей меч скорее всего принадлежал некогда злейшему врагу оглюйского народа вашему древнему хану Свологду, бесславно погибшему в наших степях. Так что это, безусловно, ценный исторический трофей, подтверждающий превосходство великого оглюйского народа над северными варварами.

Мишка-Мессер в хозяине боролся с господином Гомбом. Обе стороны сложной натуры мультимедийного коллекционера были едины в своем стремлении заполучить вожделенную реликвию, но каждая из них – я имею в виду стороны натуры – настаивала на своих, оригинальных способах осуществления общего желания.

Господин Гомб предпочел бы просто купить меч князя Свологда. Причем желательно легальным путем, для чего следовало лично отправиться в знойный Кирдыкюль, поднести местным коррумпированным чиновникам положенные по закону подарки и только после этого начать долгие, изнурительные переговоры о покупке реликвии.

Мишка-Мессер полагал, что наиболее простым и эффективным решением проблемы было бы в составе компактной, но очень квалифицированной команды братков проникнуть во дворец господина Топтунсултана и, по возможности не прибегая к поддержке танков, артиллерии и авиации, изъять драгоценный меч, запугав прежнего владельца до смертной икоты.

К сожалению, реализация этого плана, даже при условии неприменения тяжелых вооружений, могла привести к нешуточному международному конфликту, поэтому Мишке-Мессеру оставалось только тихо скрежетать зубами, предоставив господину Гомбу разливаться весенней малиновкой, подготавливая таким образом почву для грядущих переговоров.

– Коньячку? – между тем ворковал господин Гомб. – Кофейку? А может быть, водочки?

Гость брезгливо понюхал драгоценный напиток – настоящий «Зеро», отставил бокал и соизволил сказать:

– Все-таки вы, русские, как были увальнями и невеждами, так ими и остались. Благородные оглюи пьют молоко жеребяк и ничего другого в рот не берут. Так повелел нам наш великий оглюйский пророк Жальмал, и мы верны его заветам.

«Это мы еще посмотрим, – злобно подумал Мишка-Мессер, – как ты ничего другого в рот не возьмешь. Возьмешь как миленький, вот только срок получишь, и возьмешь…»

Между тем напоминание о жеребяках и их молоке не понравилось и деликатному господину Гомбу.

Вот теперь две части сложной натуры коллекционера-медиамагната слились воедино в своей искренней неприязни к кирдыкюльскому гостю. И если господин Гомб продолжал дипломатические переговоры, предлагая Топтунсултану отправиться в общежитие к студенткам-магисткам, известным на всю столицу своими любовными талантами, то Мишка-Мессер дал волю фантазии.

Он совершенно явственно представлял себе меч князя Свологда. Полуторный прямой клинок, благородный и струйчатый, словно лесной ручей, испещренный древними Велесовыми рунами, выгнутая немного вперед массивная стальная гарда и тяжелое золотое яблоко обтянутой турьей кожей рукояти. Сталь и немного золота. Именно так его описывали древние богуны. И как этот клинок вонзается в сытенькое брюшко потомка Оглюй-хана, чтобы повернуться, а потом рвануть вверх и вбок, вспарывая грудную клетку, а потом, освободившись от развороченной плоти, коротким взмахом сносит наглую голову, так и не понявшую, что все для нее кончилось…

За тысячу верст от столичной квартиры коллекционера болезненно заскрипела вспарываемая изнутри железная дверь тайной оружейной комнаты во дворце Топтунсултана, потом непрочный металл не выдержал и со звоном лопнул. Меч Свологда наконец освободился из плена.

С этого момента участь гостя была решена, хотя ни сам потомок Оглюй-хана, ни господин Гомб об этом и не подозревали.

Через полчаса господин Гомб с гостем, въезжали на территорию столичного университета, намереваясь навестить веселое общежитие магисток. Заднее сиденье представительского лимузина было завалено пакетами с шампанским, фруктами, коробочками и коробками с дорогой бижутерией и прочей блескучей чепухой, без которой наносить визиты порядочным девушкам считалось неприличным.

Меч настиг господина Топтунсултана у входа в общежитие. На глазах изумленной охраны нечто черное и стремительное неслышно, словно нетопырь, пало с вечернего неба, развернулось и стремительным росчерком распороло гостя от паха до подбородка. Содержимое кишечника окровавленным перламутром вывалилось на терракотовые плитки тротуара, вызвав у присутствующих при этой безобразной сцене приступ рвоты. Не прекращая угловатого движения, меч перевернулся в воздухе, свистнул и легко смахнул голову несчастного, словно пепел с сигареты стряхнул.

Сделав свое дело, измазанное кровью и нечистотами лезвие зло и твердо вонзилось в тротуар, вдребезги расколов декоративные плитки, да так и осталось, слегка вздрагивая, словно некстати помянутая покойником бешеная жеребяка после легендарной скачки от моря до моря.

– Господин мой, Свологд Красноволк, – побелевшими губами пробормотал Михаил Семенович Гомб по прозвищу Мишка-Мессер, вынимая из кармана чистый носовой платок и осторожно берясь за горячую рукоять меча. – Как же велика ярость твоя, но и щедрость тоже неописуема!


Митька-мозгляк остервенело долбил тяжеленным ломом бетонную перемычку. Гады-строители, возводя уродливую бетонную коробку, не позаботились о коммуникациях, а может, ни отопление, ни электрическое освещение в первоначальном проекте здания и вовсе не были предусмотрены. Хотя этого, наверное, быть все-таки не могло, просто строители схалтурили, как это часто бывает. Новый владелец собирался открыть в угрюмом, похожем на противоракетный бункер строении ночной клуб, благо, площадь позволяла, да и местечко было укромное, хотя и почти в центре города. Собственно Митьке было глубоко наплевать, что будет здесь после того, как он выполнит свою тяжкую работу. Он пробивал дыры в железобетоне, там, где рукой прораба были нарисованы фломастером неровные овалы. Вечером приходил сам начальник, черноусый пузатый человек, несмотря на весну, в дубленке и теплой шапке с наушниками, укоризненно цокал языком, сокрушаясь, что работа двигается уж очень медленно, оставлял Митьке его дневной заработок – бутылку паленой водки, буханку хлеба и неаппетитные куски жареной рыбы. Долгий рабочий день кончался, и Митька отправлялся ночлежничать в темный, пропахший кошачьей мочой закуток в том же здании. В закутке стоял здоровенный, адски пылающий раскаленной нихромовой спиралью «козел», так что было тепло. И то хорошо! Зима, почитай, кончилась, пережил-таки, дни становятся все теплее, уже и весна, а скоро, глядишь, и лето.

«Летом можно жить на реке, ловить рыбку большую и маленькую, если удастся разжиться удочкой, – думал Митька, – а еще продавать жирных выползков городским рыболовам и ни о чем не заботиться аж до самой осени. Можно даже не ловить рыбу, если неохота, а просто смотреть на быструю воду. Какое это счастье – щурясь от теплого солнышка, смотреть на воду!»

А покамест можно было и поработать, тем более что хозяин поит и кормит. И денег обещал немного, но для Митьки и пара стольников деньги.

Смеркалось. Проклятая стенка не желала сдаваться, брызгала в глаза злой колючей крошкой, била по лому в ответ на Митькины тычки, и каждый ее удар отдавался во всем тщедушном мозгляковом теле, в фалангах занемевших пальцев, в мосластых, распухших от сырости запястьях, в позвоночнике, коленях и ступнях. Вдобавок ко всему из стенки вылезла корявая арматурина, которую Митька теперь пытался выворотить с помощью острого конца лома. Скоро придет хозяин, а работа не сделана, старайся, мозгляк, старайся, может быть, стена наконец смилуется над тобой, лопнет проклятая проволока-арматура, вылетит кусок бетона с другой стороны и лом провалится в желанную пустоту. А дальше будет легче, дальше всего-то и дела, обламывать края, расширяя дыру до жирной черной линии разметочного фломастера. И на сегодня все.

Но стенка попалась на редкость упорная. Когда хозяин появился в неряшливом дверном проеме, Митьке только-только удалось справиться с арматуриной, и теперь он отдыхал, присев на груду холодных бетонных обломков.

– Отдыхаем? – зло спросил хозяин. – Правильно, работа не болт, весь день простоит, ничего ей не сделается. А правило такое знаешь, что кто не работает, тот и не ест? И не пьет, значит. И еще: как потопаешь, так и полопаешь?

Митька тяжело поднялся, взялся за ненавистный лом и обреченно шагнул к треклятой стенке. Жрать хотелось аж до звона в кишках. И выпить. Выпить, свернуться клубочком на старом матрасе у пышущего жаром электрического козла, и уснуть. И во сне видеть текучую, медленно разливающуюся по пойме реку.

– Завтра доделаешь, все равно уже ни хера не видно, – милостиво разрешил хозяин и не торопясь, вразвалочку направился к выходу, где в окончательно залившей город темноте скаредно светили желтые автомобильные подфарники. – Мне ужинать пора, горяченьким, так что некогда ждать, пока ты тут закончишь. И учти, завтра…

– Хозяин, – робко подал голос Митька. – Хозяин, может быть, вы отдадите мне мою пайку? Честное слово, завтра встану пораньше и отработаю. И за сегодня, и за завтра. Я все сделаю! Хозяин!

Но громоздкий силуэт, окутанный омерзительным желтым ореолом, уходил-катился, не слушая, и вместе с ним уходила надежда на сытый вечер, на глоток водки, который смоет мозглую дрянь с дрожащего Митькиного сознания, на сон о текучей воде…

И где-то глубоко внутри Митьки-мозгляка что-то лопнуло, и он, трусливо выждав, когда сыто чавкнет закрываемая автомобильная дверь и заурчит мотор, прошептал-таки:

– В задницу бы тебе этот лом, гнида пузатая!

И только ахнул, когда прямая железная змея рванулась к разворачивавшемуся автомобилю хозяина и ударила.

Раздался крик, перешедший в хрип, двигатель закашлялся, взревел и умолк. Что-то тихо хлюпало внутри автомобиля, а потом все стихло.

Митька осторожно выбрался из здания и подошел посмотреть. Из пробитого бензобака со слабым бульканьем вытекала пахучая струйка, в железных потрохах машины что-то тихонько и уже нестрашно потрескивало. Митька не обратил внимания на бензин – не водка же, – взялся за дверную ручку скрюченными пальцами и потянул. Дверь легко открылась. Хозяин, освещенный слабым зеленым светом приборной панели, был похож на чудовищного жука с выкаченными глазами, во рту у него что-то неприятно блестело, струйки крови медленно стекали с замаранной дубленки на кремовую кожу сиденья. Митька на ощупь нашарил на заднем сиденье полиэтиленовый пакет со своей пайкой, осторожно, стараясь не задеть холодное тело лома-убийцы, вытащил пакет из машины, аккуратно и тихо закрыл дверь и отправился в свой закуток.

Когда автомобиль загорелся и рванул бензобак, он отвернулся от созерцания раскаленного нихрома и боязливо выглянул в оконный проем. Потом вернулся за бутылкой и долго сидел на куче мусора, глядя на пляшущее по черному кузову пламя, время от времени делая глоток и бессмысленно повторяя, когда вспыхивало особенно ярко:

– Ух ты! Ну, хозяин, ты даешь!

Потом Митька-мозгляк отправился спать.

Ему снилась речка, текучая вода, разлив, полузатопленные деревья и белые выползки на влажных, плотных после ночного дождя песчаных тропинках.


Столица не зря гордилась новой кольцевой дорогой. Кольцевая воистину символизировала торжество демократии и являла собой воплощенное в бетоне государственное устройство в уменьшенном, так сказать, варианте. Почему в уменьшенном? Да потому что кольцевая дорога была велика, но Россия – все-таки намного больше. Дорога имела по девять полос в каждом направлении. Три внутренние предназначались для рядовых граждан, скорость на них была ограничена, кроме того, над этими полосами висело множество дорожных знаков, в основном запретительного характера, хотя были и разрешающие. Три центральные полосы предназначались для братвы, вместо знаков там висели громадные транспаранты, рекомендующие ездить по понятиям и разъясняющие как. И наконец три внешние полосы предназначались исключительно для богунов; несмотря на то, что эти полосы почти всегда пустовали, мало кто рисковал на них заехать. Ограничений там никаких не имелось вообще, а вместо знаков и транспарантов висели очень реалистичные изображения выборных богов, видимо, как напоминание богунам, что и на них, при случае, найдется управа.

Васька-Вискарь летел на своем штучном «Банзае» по самой внешней полосе братанского кольца. Все было ништяк, из стереопроигрывателя неслись веселые звуки песенки, душевно исполняемой группой «Первая ходка», дорога, как съемная баба, сама ложилась под широкие колеса джипа. Скорость была где-то под сто восемьдесят, пустяки для такой тачки, но Васька был правильным пацаном и особенно не борзел – по ближней богунской полосе то и дело простреливали, обгоняя его, черные сплюснутые «Штральзунды» богунов, и ехать хотя бы вровень с ними было не по понятиям.

«Чего-то они раздухарились сегодня, никак что случилось, – с неожиданной тревогой подумал Васька. – Обычно за день один или два встретишь, а тут целыми этапами прут и прут».

И в самом деле, автомобильным транспортом богуны, несмотря на всяческие привилегии, пользовались только в исключительных случаях, предпочитая даже на далекие расстояния ходить пешком.

Тревожная мысль мигнула в сознании и пропала, только сердце почему-то словно царапнуло.

И тут Васька заметил на законно братанской полосе нечто чужеродное. Далеко впереди маячила какая-то явно неправильная тачка. Вискарь сбросил скорость, чтобы рассмотреть ее поближе, и обнаружил, что тачка была и в самом деле совершенно не пацанская. Старенькая «копейка», дребезжа капотом, старательно выжимала свои сто тридцать по чужой полосе, оскорбляя своим нахальным поведением любого правильного пацана. Это безобразие надлежало немедленно исправить, поэтому Васька, движимый не злостью, а чувством справедливости, ударил по тормозам, сравнял скорость своего «Банзая» со скоростью нарушителя и принялся аккуратно выдавливать того с дороги. Пожилой мужик за рулем «копейки» вцепился в руль, дико посмотрел на Ваську и что-то заорал, но с полосы тем не менее не ушел.

Братва ценит «Банзаи» не только за мощный двигатель, регулируемую гидравлическую подвеску и шикарную отделку салона. У автомобилей этой редкой в наших широтах марки дополнительно к традиционному «кенгурятнику» имеется еще и мощный бортовой обвес из никелированных стальных труб, так называемый «палисадник», позволяющий спихнуть с дороги любую машину без риска повредить кузов славного «Банзая». «Палисадник» придумал один столичный браток, когда заказывал себе новую тачку, так что вся братва очень гордилась своими «палисадниками», всячески их украшала и даже оформила соответствующий патент.

Васька-Вискарь примерился, резко повернул руль влево, и тяжелый джип мощно ударил обвесом-«палисадником» в хлипкий борт несчастной «копейки».

Машиненка шарахнулась с полосы, наискось пересекла следующую, чудом избежав столкновения, развернулась юзом на мокром шоссе и с хрустом врезалась в бордюр. Справедливость была восстановлена. Васька удовлетворенно хмыкнул, включил погромче музыку и прибавил скорость. «Я сижу в одиночке и плюю в потолочек…» – жизнерадостно доносилось из динамиков.

Из побитой «копейки» между тем выбрался наконец водитель. Звали его Михаил Михайлович, да это, в общем, не важно, спешил он, и очень спешил, оттого и выехал на почти пустую братанскую полосу. Старый товарищ, тот, с которым вместе учились и работали, вместе мотались по командировкам, отлаживая боевые системы, вместе выходили из горячей пустыни, лежал с обширным инфарктом. Ты можешь не успеть, сказал друг, и он старался успеть. А теперь вот успеть не было никакой возможности.

Михал Михалыч выбрался из разбитой машины и вышел на мокрую трассу. Проносящиеся мимо автомобили презрительно хлестали грязными охвостьями по лицу, но ему было все равно. Навороченный джип братка давно уже пропал, еще бы, при такой-то скорости!

И Михал Михалыч плюнул ему вслед и совершенно искренне пожелал поскорее свернуть шею.

Васька-Вискарь был уверен в своей тачке, и в самом деле, что может быть надежнее штучного «Банзая»? Разве что штучный «Штральзунд», но это машина богунов. И тут внутри автомобиля что-то хрустнуло, правое переднее колесо подвернулось, словно вывихнутая нога, хотя это было и невозможно, и Васька полетел кувырком через богунские полосы, перевалил через бетонный разделительный гребень и оказался на встречной полосе. Последнее, что он увидел, – тяжелая мрачная морда «Штральзунда», почему-то перевернутая, надвигающаяся на него. Подушки безопасности лопнули от страшного удара, и для Васьки все закончилось.


Просыпалось злое неупокоенное железо. Большинство населения планеты ничего не поняло, и вряд ли было способно понять, что единственный способ избежать ярости взбесившегося металла состоял в том, чтобы не желать зла ни ближним своим, ни дальним. К сожалению, большинство людей на это совершенно не способно, поэтому несчастных случаев становилось все больше и больше. Только можно ли считать все эти ранения и убийства непредумышленными? Ведь в каждом случае железо просто выполняло очередное человеческое желание, пусть и не высказанное вслух, но достаточно отчетливое.

Раздраженная жена швырнула в мужа пилочкой для ногтей, и та перерезала ему сонную артерию.

Сантехник пообещал своему товарищу разводной ключ в глотку, и железяка в точности исполнила желаемое.

Безработный, простоявший полдня напротив небоскреба межнациональной корпорации, сворачивая отсыревший бумажный плакатик, прежде чем уйти, от всей души пожелал ее владельцам сгинуть под обломками, и стальные конструкции каркаса, словно чудовищные черви, стали извиваться, стряхивая с себя блестящую труху, в которую тотчас же превратились стеклянные стены, а потом разошлись в стороны, уронив все этажи внутрь железной розетки.

Грянуло лютое время, время злого железа.

Доигрались!

Глава 2

Вместе у реки

Далеко по свету разнесло нас,

И дороги наши далеки,

Но однажды утром,

Только встанет Солнце,

Мы сойдемся вместе у реки.

А. Молокин. Вместе у реки

Отвык я все-таки ходить пешком. Пятьсот метров туда, до «Сквозняка», шестьсот сюда, до «Трех непьющих». А потом домой на автопилоте. Теперь, похоже, придется привыкать заново, вон отшагали всего пару километров, а в боку уже колет, и мышцы заныли. Эк я, однако, деградировал!

А ведь в былые-то славные времена барды запросто преодолевали мили и мили с какой-нибудь виолой за плечами, и ничего, не жаловались. Отшагает такой народный артист верст с десяток, а то и больше, да потом еще и концерт дает на постоялом дворе. И поет до глубокой ночи, пока кому слушать охота. И все это за еду, ночлег, выпивку да горсть медяков. Никаких тебе лимузинов к подъезду, никаких фуршетов с местными богачами. А если что не так, так взашей его, барда, и пусть распевает свои баллады ночному небу да волчьим стаям – те оценят, если не душу артистическую, то уж тощее тело – наверняка. Вот так и происходил некогда среди нашей братии естественный отбор. Так что сейчас еще ничего, сейчас еще жить можно. По крайней мере никто не сожрет, разве что освищут да тухлое яйцо бросят, да и то вряд ли. Что-то я ни разу не слышал, чтобы в России освистали хоть одного халтурщика, и насчет яиц – тоже не слышал. Дорожит наш народ своими яйцами, пускай даже и тухлыми, и попусту ими не разбрасывается. А к халтуре мы все сызмальства приучены, нас халтурой не удивишь. Вот ежели наоборот, вот тогда-то мы рты и разинем – надо же, он же всерьез! Вот дурень!

Вот с такими примерно мыслями я шагал в середине нашего небольшого отряда, бард, миннезингер, бродяга поневоле, с тяжеленным рюкзаком и гитарой за плечами. Точнее, по старой привычке, гитару я нес на правом плече, на манер ручного пулемета, придерживая рукой за гриф. Передо мной шла Гизела – честное слово, эта женщина даже в тяжелых «гриндерах» и со свернутым спальником за плечами выглядела покруче любой гламурной топ-модельки на подиуме. Куда уж им, убогим, против породы-то! Раунда, как говорится, не выстоят. За мной неслышно скользила Люта. Эльфийки по лесу вообще не ходят, а летают, точнее, скользят, лес для них все равно что город для таксиста. Наверное, даже не так, город все-таки и к детям своим иногда враждебен, а лес к эльфам – нет. Хотя, наверное, смотря какой лес, да и что я знаю об эльфах? Только то, что написал профессор?

Возглавлял нашу команду браток Гонзик, навьючивший на себя все основное снаряжение и похожий сейчас на инструктора по туризму, ведущего новичков в их первый поход, а замыкал герой Костя, нагруженный не меньше Гонзика.

Таким образом, мы напоминали компанию туристов, отправляющихся на природу, вкусить прелестей первобытной жизни, с девочками и гитарой, и одновременно зековский конвой, потому что и Гонзик, и Костя явно присматривали за нами. Наверное, чтобы никто по дороге не сбежал, а может быть, наоборот, оберегали. Должность у них такая, у братков да героев.

Все железо из нашего снаряжения было беспощадно изъято, даже пряжки на рюкзаках и подковки на ботинках стояли бронзовые или латунные. Мастеровитый Артур-Фигаро постарался.

Перед походом я сменил струны на гитаре. Бесценные «Jazz-S», верно прослужившие мне полгода, полетели в глубокую яму, выкопанную братками на заднем дворе фазенды, чтобы упокоиться там, рядом с Гонзиной тачкой и прочими скобяными изделиями. Скверное это дело, выбрасывать хорошие струны, хотя такой приметы и нет, но все равно неправильно это. Плохо.

Без струн гитара выглядела голой, словно березка зимой, и какой-то сломанной. Я аккуратно размотал клубок желтоватых жил, толстых и не очень, тонких и совсем уж тонюсеньких, размышляя, из какого это зверя они добыты? А может быть, это жилы разных зверей? С каждого зверя по жилочке – барду новые струны. И откуда они, эти струны, взялись у богунов? Заранее припасли, что ли?

В конце концов мне удалось подобрать шесть подходящих на вид кусков, я обрезал их богунским бронзовым ножом по длине мензуры, оставив небольшой запас, сделал на концах петельки и наконец поставил на гитару. Хорошо, что колки у меня были из бронзы, а то пришлось бы и их менять. Всю эту работу я проделал еще там, на фазенде, пока Гонзик мотался в город за припасами и необходимым снаряжением. Настроить и проверить звучание инструмента я так и не успел, потому что пора было уходить. Отпущенное нам время истекало, и даже я чувствовал, что в мире что-то меняется. Воздух наполнился каким-то неприятным металлическим зудом и тонким и едким запахом окалины, словно неподалеку работали тысячи миниатюрных шлифовальных станков. Ножи точить, ножницы, бритвы править… Я бард, я воспринимаю все на слух, но и остальным было не по себе. Костя, например, поминутно сплевывал, чего раньше за ним не замечалось. Деликатно отвернется и сплюнет, подождет немного – и опять. Люта снова казалась замерзшей, у нее даже кончики ушей побелели, хотя сегодня она была одета по погоде, не в пример тому, как вчера. Госпожа Арней нервно хрустела пальцами. Прямо какая-то вдова белого офицера в представлении киношников. Хотя рисовки в ее поведении не было решительно никакой – просто женщине стало нервно и нехорошо.

Наконец сборы были закончены, и мы, даже не присев на дорожку, вышли из ворот. Оставшиеся на даче братки деловито утрамбовывали землю на том месте, где была зарыта Гонзикова тачка и прочие железные предметы, ножи, стволы и мои струны.

Мы не стали заходить в город, а сразу свернули в сторону реки, углубились в густой низкорослый подлесок, поднялись на невысокий холм, после чего местность стала понижаться, и потянуло речными запахами. Вообще весной река пахнет в основном талым снегом и немного горьковатыми ивовыми листьями. Не знаю, почему так, но вот так оно и есть. В прибрежном лесочке кое-где сохранился дырчатый, испачканный черным снег, хотя на полянах сквозь спрессованную зимними снегопадами прелую листву пробивалась тоненькая зеленая травка.

Город остался где-то справа, оттуда время от времени слышались какие-то скрипы, невнятные трески, хотя вообще-то было непривычно тихо. Не громыхали по мосту поезда, не шумели автомобили, даже пушки на крышуемом Димсоном заводе перестали реветь. Железо уже перестало служить людям во благо, но еще не пробудилось для служения во зло.

Я шел не торопясь, стараясь ступать след в след Гизеле и попадать в ногу с ней, почему-то мне это показалось забавным. Наконец госпожа Арней обернулась и недовольно бросила:

– Прекрати сейчас же, Авдей! Прекрати, мне неприятно!

И чего это она? Однако я послушно отступил в сторону, сбил шаг и пошел немного сбоку, так, чтобы никому не было неприятно. Хотя психи они здесь все – это точно! А госпожа Арней, похоже, к тому же еще и порядочная стерва. Если стерва вообще может быть порядочной.

Наконец за расступившимися деревьями показалась темная, недавно сбросившая лед река. От воды тянуло холодом, мелкие ржавые водовороты крутились вокруг плывущих вниз по течению коряг. На узкой полосе песка у самой воды неопрятно белели грязноватые подсыхающие клочья. Река была похожа на загнанную лошадь, роняющую пену на обочины.

Размеренно вышагивающий впереди Гонзик остановился и присел на корточки.

– Этап, стой! Всем отдыхать, можно оправиться, мальчики налево, девочки направо, – почти весело скомандовал он, со вкусом закуривая.

Мы остановились на небольшой полянке и стали устраиваться, кто как мог. Костя быстренько отыскал пару бревен, на которых и разместились спиной друг к другу наши очаровательные дамы. За весь сегодняшний день они и словом не перемолвились. Кстати, и со мной тоже, не считая оклика Гизелы. Как будто я был в чем-то перед ними виноват. Имя изумительной красоты брюнетки, приехавшей с Костей, я узнал от нашего героя. «Ее зовут Гизела, – шепотом сообщил мне наш командир. – Ты смотри не вздумай к ней того… приставать, имей в виду, она этого не любит».

Похоже, кое-кто тоже был против моего возможного приставания к прекрасной магистке, но мне это было все равно. Я уже говорил, что барды из всех женщин предпочитают кухарок и домработниц. Как для тела, так и для души.

Я, конечно, сделал вид, будто ничего не понял, но на всякий случай решил держаться в сторонке, вдруг кто-нибудь обидится? А тут еще Люта смотрит как-то не так, особенно смотрит, насквозь. Неужели ревнует? Вот и поди их пойми, ну да ладно…

– Долго стоять будем? – спросил я Костю, раскуривавшего свою неизменную сигару. Откуда он их берет? У него что, целый ящик за пазухой?

– Пока богун не придет, – пожал плечами наш браток-герой. – Без богуна мы, чего доброго, заблудимся, да и он с нами неспроста собрался, так что давай отдыхай, пока будем ждать Левона.

Я отыскал подходящий пенек, уселся и расчехлил гитару, чтобы настроить и хоть немного опробовать ее с богунскими струнами. Ненавижу, когда инструмент не настроен. Словно, простите, ширинка расстегнула, так же неловко.

Аккорд вроде бы подобрался правильно, струны все, кроме одной, верхней, не дребезжали, только в отличие от стальных немного вытягивались при настройке, поэтому подстраивать пришлось несколько раз, понемногу выбирая по четверти тона и добиваясь стройного звучания. Еще сутки струны будут вытягиваться, пока не «станут», тогда надо будет подстроить еще раз. Только после этого гитара может считаться окончательно настроенной.

Я взял несколько аккордов, потом попробовал сыграть начало «Молитвы святой Гертруде, покровительнице бродяг», там довольно мощное инструментальное вступление, – получилось, хотя гитара звучала как-то непривычно, было в ее звуке нечто дремучее, языческое, словно и не гитара была у меня в руках, а какая-нибудь древняя арфа. И сам я был не современным городским бардом, распевающим разнообразные песенки на бытовую тему и, к собственному удивлению, иногда умеющий играть дороги, а древним скальдом. Мне бы гусли, да кудри сивые до плеч, да еще какого-нибудь славного конунга в покровители, вот тогда бы я посмотрел на наших женщин! Впрочем, их, кажется, и без гуслей проняло, да еще как!

Я заметил, как при первых глубоких, почти органных звуках вступления Люта с Гизелой вздрогнули, музыка словно насильно разворачивала их лицами друг к другу, но женщины удержались, да так и остались вполоборота, потом Костя решительно положил ладонь на струны, прервав музыку.

– Осторожнее, бард, – тихо сказал он. – Думай, что делаешь!

Я вздохнул и убрал гитару в кофр. Вот тебе и пикничок, и поиграть-то толком нельзя. А что же тогда можно, интересно спросить?

В это время в подлеске раздался треск ломающихся веток, и на поляну вывалился небольшого роста человек в перепачканной глиной милицейской форме с погонами старшего сержанта и совершенно безумными глазами. Фуражки на человеке не было, в одной руке он неловко сжимал табельный пистолет с забитым глиной стволом. Человек с трудом поднялся с четверенек и поднял свое оружие.

Костя сделал незаметное движение, и пистолет с громким бульком исчез на дне реки. Гонзик наладился было отправить незваного попутчика вслед за его табельным оружием, но тот неожиданно для всех рухнул на колени перед магисткой и мертвой хваткой вцепился в высокий шнурованный ботинок.

– Верните мне будущее, госпожа, – рыдающим голосом взмолился человек. – Верните, прошу вас! Что вам стоит!

Человек был явно не в себе.

– Чижик-Пыжик? – удивленно и, как мне показалось, немного брезгливо спросила госпожа Арней. – Как ты меня отыскал? И зачем?

– Будущее, – не унимался старший сержант. – Я не хочу без него, я уйду из ментовки и снова начну заниматься физикой или, если хотите, дворником устроюсь, только верните мне будущее, госпожа магистка!

Мне этот тип был совершенно незнаком, Люте, похоже, тоже. А вот Костя и Гизела вроде встречались с ним раньше, особенно Гизела – ишь, еще немного – и покраснеет наша магистка неприступная. Вот тебе и порода. Надо же, «Чижик-пыжик»! Порода, значит, породой, а природа – природой.

– Чего этот мент поганый от тебя хочет? – грубовато спросил Гонзик у Гизелы. – Ты опять что-то натворила, магистка? Мама моя родная, неужели это тот самый? А я-то думал, что он уже того, напрочь спекся.

– Он думает, что я забрала у него будущее, – раздраженно сказала Гизела. – Так вот, Аавом клянусь, не было у него никакого будущего, так что и забирать-то было нечего. Если бы у него было хоть какое-то будущее, мы не торчали бы сейчас в этом проклятом лесу, я получила бы нужную мне силу и вовремя упокоила бы этот злосчастный нож. А теперь, между прочим, ни у кого из нас настоящего будущего нет, так, одни огрызки.

И добавила уже мягче, обращаясь к нежданному гостю:

– Отпусти меня, Степан. Иди домой, выпей водки, что ли! Успокойся, никто у тебя ничего не забирал, нечего было. Понимаешь? Все твое осталось с тобой.

– Слышь, мент, давай быстренько вали отсюда, ты что, не понял? – Гонзик поднял старшего сержанта с колен, встряхнул и легонько подтолкнул в сторону города. Милиционер упирался и даже замахнулся было на Гонзика, только последний не обратил на это особого внимания. Просто еще разок встряхнул, и старший сержант обмяк.

– Погоди! – раздался хриплый властный голос. – Дай-ка я душу его маленько потрогаю, может, ему судьба с нами идти, не случайно же он на нас вышел. Будущего у него, может быть, и нет, а вот судьба есть.

На поляне невесть откуда появился давно ожидаемый богун Левон. О том, что богун собрался в путь-дорогу, говорил тяжелый ясеневый посох, на который он опирался, да объемистый холщовый мешок за могучими плечами.

– Зачем он нам? – спросила Гизела. Похоже, присутствие Чижика-Пыжика ее не на шутку смущало. Наверное, чувствовала свою вину, а такие женщины, как госпожа Арней, терпеть не могут быть виноватыми. Это их раздражает, как сломанный ноготь или неудачное посещение парикмахерской. Не их это стиль. Впрочем, такие женщины не ходят в парикмахерские, они ходят к стилистам. Вот еще порода современных евнухов, плюс визажисты да кутюрье, их и кастрировать не надо – они от природы убогие.

Костя с Лютой молчали, хотя, похоже, Костя уже успел где-то познакомиться с нашим новым попутчиком. Наверное, в ментовке и познакомился, он же с утра туда регистрироваться ходил. Гонза угрюмо почесал стриженую круглую голову, сплюнул в прошлогоднюю траву, но тоже смолчал.

Богун развернул к себе старшего сержанта лицом, еще разок в целях приведения в разум встряхнул его, всмотрелся в глаза, потом резко отпустил, почти оттолкнул. Несчастный милиционер, словно упившийся вусмерть сантехник, тяжело опустился на землю, богун снова поднял его, что-то прошептал на ухо, и старший сержант выпрямился, да так и остался стоять, правда, слегка покачиваясь. Старался.

– С нами пойдет, – решил богун и вытер ладони пучком жухлой травы.

Я подумал, что в нашей компании и без приблудного мента ненормальных хватает, взять хотя бы меня. Или наших женщин. Или Константина. Вот разве что Гонзик у нас нормальный, да, может быть, сам богун Левон, да ведь в компании психов всегда найдется хоть один санитар. Левон, видимо, угадал мои мысли и примирительно качнул головой.

– У него душа хоть и слабая, но простая, – объяснил он. – Поэтому этот мент несчастный во все верит и никогда не сомневается. Вот у тебя, Гизелка, разве простая душа? Во что ты веришь? В силу свою заемную? Так ведь заемное – не свое, а свое отдавать тебе жалко, жаба давит, полинять боишься, красу растратить. Вот и маешься, а на что краса без простоты? Любовь-то, она проста, как полет, это ползать трудно, а летать – легко, если, конечно, кому-то дано.

Гизела вспыхнула, сощурилась, словно в прицел, даже кулаки сжала. Но промолчала, видно, сказать было нечего. Да и побаивалась она старого богуна.

– Вот Константин наш, опять же, – он тоже сомневающийся. В себе сомневается, в начальстве своем, в товарищах, в барде и Люте, а значит, и в успехе тоже. И прикидывается этаким героем на все руки, а у самого в душе сплошное сомнение. Так ведь, герой? Танк ты наш безбашенный.

Костя неопределенно хмыкнул. Слова богуна произвели на него впечатление, но от сомнений не избавили. Видимо, возможность сомневаться он считал одной из своих сильных черт.

– А ты, Гонза, во что веришь? – обратился богун к братку.

– В понятия, – с достоинством ответил Гонза. – В братву, в Россию, в Авдюху вон тоже верю, сам не знаю почему, а все остальное мне – до фени! Я тоже парень простой, даром что не мент, а совсем наоборот, только с Арнеихой нипочем бы связываться не стал, чем бы она меня ни манила. Вот ей-то я как раз и не верю. Ни на грош.

– Ну а ты, бард, и ты, красавица? – продолжал богун. – Разве вы не сомневаетесь друг в друге каждый раз, когда играете дорогу? Разве, прежде чем у вас что-то получится, не преодолеваете в себе путь от сомнения до приятия, а от приятия до веры? А сейчас у вас, голубчики, и вовсе разлад, и сможете вы с ним справиться или нет – только от вас зависит. Да еще от нашей Гизелки, будь она неладна. Так что единственная истинно простая, открытая для веры душа имеется вот у этого убогого человечка, а больше, получается, ни у кого. Поэтому он и пойдет с нами. Если у нас что-то получится, то только его вера сможет закрепить достигнутое, больше нечему. А если нет, то так вместе и сгинем.

– Тащить его еще, – недовольно буркнул солидарный с братком Костя. – Он же на ногах не держится, как он с нами пойдет? На карачках, что ли?

– Не беспокойся, пойдет как миленький. – Богун ласково, посмотрел на притихшего мента. – Как, пойдешь с нами, болезный?

Старший сержант кивнул и постарался не качаться. Он очень старался, и у него даже что-то получилось. Мол, пойду и дойду, пусть и на карачках, только не бросайте меня одного.

– Ладно, пусть идет, – проворчал Гонзик. – Только пускай топает себе где-нибудь в сторонке, а то воняет от него… как от мента.

Глава 3

Шагом, шагом…

И в пути забудем горести,

Обиды помнить – тяжкий грех,

Будем черпать счастье горстями,

Из разливов синих рек…

А. Молокин. Бродяжья застольная

Я все-таки как-никак бард! И, если верить Косте с Лютой, даже талантливый. Так что если я могу играть дороги между мирами, то, что для меня какие-то несчастные триста верст, пускай даже и с гаком? Да пустяки, на один куплет. Тем более что Люта, вот она, рядом, хотя и старается на меня не смотреть. Ничего, девочка, работа есть работа, чем раньше дойдем, тем раньше расстанемся. Хотя расставаться с Лютой мне совершенно не хотелось, но, с другой стороны, если уж женщина собралась тебя покинуть, то она все равно это сделает. Расставанием больше…

Я подошел к Косте и сказал вполголоса:

– Слушай, герой, а давай я пробую сыграть дорогу к этому вашему всебогуну Агусию? Вдруг получится? Чего нам триста-то верст пешком тащиться! Поговори с Лютой, а то меня она сегодня почему-то игнорирует. Хотя я вроде ее не обижал, и вообще…

Костя как-то странно посмотрел на меня, потом нехотя кивнул и подошел к эльфийке. Люта сначала замотала головой, потом зло вскинула подбородок, глядя при этом не на меня, а на магистку. Герой продолжал настаивать, впрочем, довольно деликатно. Он что-то говорил негромко, но, видимо, убедительно, потому что в конце концов эльфийка сдалась. Она медленно, явно делая над собой усилие, подошла ко мне и встала рядом. На меня она по-прежнему старалась не смотреть.

– Что ж, давай попробуем, бард, – безжизненным голосом сказала она.

Я расчехлил гитару и небрежно взял несколько аккордов. Краем глаза я увидел, как странно дернулась магистка Гизела, словно ее булавкой укололи.

Я потихоньку, а потом все громче и громче начал наигрывать первую пришедшую в голову музыкальную тему, стараясь зацепить ею Левона-богуна. Он единственный из нас был знаком с этим самым Агусием, и поэтому его присутствие в музыке было необходимо. Левон удивительно легко включился, и строй гитары неожиданно для меня сразу упал на октаву. Я даже слегка испугался. Вот тебе и куплет! Теперь над лесом плыли низкие, подвывающие, какие-то звериные звуки, и я подумал, что этот мир все-таки здорово отличается от моего родного мира. Там такая музыка была давно забыта, если вообще когда-нибудь существовала. Если что-то подобное и можно было услышать на моей родине, то это звучало в каких-нибудь глубоких подвалах и исполнялось обкурившимися рокерами на древних китайских гяндженах.

Я с трудом протиснулся между вибрирующими звуками, привыкая и осваиваясь, распутывая дорогу, словно шелковую кудель, и прошла, наверное, вечность, когда я поймал пальцами конец нужной нитки, но это было еще не все, это было только начало работы. Я играл дорогу, словно прял прочную бесконечную нить, из которой Люта ледяными, прозрачными своими руками ткала невидимое дорожное полотно. Вот только дорога никак не получалась. Потому что все, что удавалось сыграть, выпрясть, соткать, немедленно уничтожалось другой женщиной, которая каким-то невероятным образом тоже оказалась рядом со мной и внутри музыки, – магисткой Гизелой. Ее раскаленные ладони сжигали полотно, и его остатки белесыми хлопьями разлетались по миру. И я понял, что Гизела не позволит Люте сплести дорогу до конца, почувствовал ее ревность, обиду и боль и, как мог, попытался исправить это. Я перебросил поток звуков на магистку, и жильные струны сами собой натянулись так, что гитара болезненно вскрикнула. Я вздрогнул от этого резкого, нездорового звука, но быстро собрался, успокоил инструмент и принялся осторожно оплетать музыкой магистку. Сначала мне показалось, что дело пошло на лад, потому что Гизела приняла мелодию в свои горячие ладони и не отбросила, а начала в свою очередь строить дорогу. Теперь дорожное полотно плела уже Гизела, но Люта, эльфийка с невинным взглядом, с холодным спокойствием все распускала и распускала его на хрупкие, немедленно рассыпающиеся ледяной тающей пылью нитки-звуки… Потом все кончилось.

Костя, присев рядом со мной на корточки, прижал болезненно вибрирующие струны своей героической ладонью, и гитара обиженно умолкла.

– Струны порвешь, – сказал он. – Не видишь, что ли, что ничего не получается?

– Ты чего? – вскинулся я. – Сдурел? Тоже мне взял моду гитару хватать! Бабу себе заведи и хватай. Лучше бы свою магистку держал покрепче, глядишь, и толк был бы! Она же все нарочно портит!

– Не обижайся, старик, – проникновенно произнес Костя. – Ты же видишь, они еще не готовы работать вместе, перестань мучить себя, инструмент, да и женщин тоже.

Я только сглотнул и дрожащими руками принялся укладывать гитару в кофр. Латунная молния поддалась не сразу, но наконец вжикнула и застегнулась. Ненавижу, когда трогают мою гитару. Не выношу. Если я и могу кого-то убить, то именно за это.

– Это все из-за нее, – повторил я, мотнув головой в сторону Гизелы. – Зачем ты ее сюда приволок? Нам что, без нее проблем мало? И вообще, кто она такая?

– Она тоже часть твоей аймы, бард. – Костя обнял дрожащую Гизелу за плечи. Люта с ненавистью смотрела на него и молчала. – Недостающая часть. Она твоя полуайма, бард. Такая же, как и Люта. Ты что, еще не понял?

– Понял, – буркнул я, успокаиваясь. – Еще как понял, понял по самое «не хочу». И что теперь?

– Не знаю, – откровенно ответил герой, – тебе виднее.

Ни черта мне было не виднее, что толку от понимания, если я не знаю, что с ним делать? Я ведь музыкант, а не мыслитель, нашли академика. Аймы, полуаймы, эльфийки, магистки всякие… Во всем этом черт ногу сломит! Хотя, похоже, в той, другой, жизни, о которой меня заставили забыть Костины начальники, я порядочно наколбасил, и не без приятности для себя. Прямо многоженец какой-то, а не бард. Султан Брунея, разорившийся на спекуляциях белыми верблюдами. И что мне прикажете теперь делать? Интересно, на что могут претендовать эти самые полуаймы? Так сказать, «мои бывшие»? И в какой валюте им платят алименты, может быть, в жизнях? Так у меня и от одной-то немного осталось, на всех не хватит.

Гонзик подошел, сочувственно помолчал, потом вытащил из рюкзака коньячную фляжку, свернул крышку и протянул мне.

– Ты, Авдюха, сильно-то не переживай, – гукнул он, – с бабами точно завсегда одна морока. Пока замуж за другого мужика не выйдут – так и будут тебя ненавидеть, и когда выйдут – тоже, но уже не слишком сильно. Но ты не мухай. Вот решим проблему с железками и будем думать. В крайнем случае на одной я сам женюсь, вот на той. – Он указал на Люту. – А Гизелку Костян за себя возьмет, он вроде бы с ней ладит. А ты найди себе нормальную женщину, чтобы кормила тебя, одежду стирала да детишек рожала, и все будет путем. На фиг тебе эти заковыристые дамочки сдались? Они же с претензиями, да еще с какими! А творческому человеку прежде всего нужен покой да хорошее питание.

Я глотнул из фляги и невольно улыбнулся, представив себе Гонзика женатым на Люте. Костя же нехорошо посмотрел на простодушного братана, но Гизелу так и не выпустил. Вот ведь герой!

Ситуация, однако, слегка разрядилась. По-моему, Люта даже улыбнулась, а вот насчет Гизелы – не знаю. Во всяком случае, когда Костя ее отпустил, она уже не выглядела испуганной. Мне почему-то стало досадно, хотя вроде бы какое мне дело до этой госпожи Арней?

Наш герой подошел ко мне и опустился на корточки. Совершенно блатная привычка, и откуда она у него?

– Плохи дела, Авдей, – серьезно сказал мне Костя. – Если ты, бард, не сумеешь убедить их действовать сообща, все пропало. Не попасть нам домой, да и местные проблемы скорее всего решить не удастся.

– Как ты себе это представляешь, герой? – раздраженно ответил я. – Они со мной и разговаривать-то не желают, а ты – «убедить»! Убеждай, если можешь. К тебе-то они вон как льнут, по крайней мере одна.

Костя скривился, словно ему соль на больной зуб попала, начал было: «Да я же, как врач…», но быстро заткнулся, потому что богун, молча наблюдавший за нами, решил наконец взять слово.

– Ну что, господа хорошие, – раздался голос Левона. – Натешились? Убедились? А теперь утирайте сопли, и пошли. Некогда тут рассусоливать. А насчет дамочек – там видно будет. Дорога всех помирит, если, конечно, это настоящая дорога, а не начальный и конечный пункт. Избаловал вас Авдей, и тебя, Костян, и тебя, красавица, да и тебя тоже, Гизелка. Привыкли, что он все на себя берет, а вы только на подхвате. Вот за это он и поплатился в свое время, а вы теперь еще от него носы воротите. Короче говоря, встали и пошли.

После неудачной попытки сыграть дорогу к всебогуну Авгусию колени у меня дрожали, и вообще чувствовал я себя довольно скверно. Однако пришлось подниматься с насиженного пенька, навьючивать на себя тяжеленный рюкзак и гитару и идти вместе со всеми. Интересно, когда это я их избаловал? И при чем здесь Костя?

Костя скорее всего и в самом деле был здесь ни при чем, равно как и Люта с Гизелой, просто старый богун решил подбодрить меня, и, честное слово, это ему удалось. Потому что я в последнее время стал чувствовать себя в этой компании лишним.

«Лучше бы я остался в городе с Гинчей и Димсоном, – думал я, шагая по узкой, похожей на желобок тропинке, идущей по речному берегу. – Там по крайней мере мне нашлось бы какое-нибудь дело, а зачем я иду к этому всебогуну, неизвестно. Что я могу теперь? Без Люты и без этой… Гизелы? Мало ли какая жизнь была у меня раньше, это ведь не важно, да и была ли, это еще вопрос. Для меня существует только одна жизнь, та, которую я помню. И она меня вполне устраивала, эта жизнь. Пока не явились Костя с Лютой и не вырвали меня из нее. Но все равно моя жизнь продолжается, в этой России, в этом мире, где проснулось неупокоенное железо, так что пусть все катятся куда хотят, а мы с гитарой останемся здесь. Как говорится, „если уж я здесь, то я здесь остаюсь“.

Между тем река медленно разворачивала перед нами свои петли, словно хотела убедить нас, что именно она, река, текла прямо, а весь мир вокруг причудливо изгибался. В весеннем лесу, как ни странно, пахло зимой гораздо сильней, чем в городе, несмотря на выглянувшее солнышко, от реки зябко тянуло холодком. Между сосновых стволов то и дело проглядывали какие-то явно летние строения с решетчатыми верандами, сейчас, видимо, пустовавшие, потому что оттуда не доносилось ни звука. Даже собаки, и те не лаяли. Не сезон, по-видимому.

Берег понемногу повышался, тропинка взобралась на высокий глинистый откос, лес сменился подлеском, и над ним приподнялся еще далекий, стройный силуэт какой-то полуразрушенной церкви. Купола на ней не было, поэтому чей это храм – определить было нельзя. Да и ничей он, наверное, был, потому что богун, всмотревшись в церковь, только покачал головой и молча зашагал дальше.

Наконец мы вошли в небольшой поселок. Серьезных строений здесь было только два. Разрушенная невесть когда та самая ничья церковь да сложенный из грязновато-белого силикатного кирпича одноэтажный продуктовый магазин. За неимением церкви жизнь в поселке тяготела к магазину. В поселке было непривычно тихо. Посредине разъезженной вдрызг единственной мощеной улицы лежала громадная, волчьей масти, псина с оскаленной мордой. В боку у собаки торчал здоровенный четырехгранный гвоздь-костыль. Видимо, пес умер не сразу, а пытался дотянуться до гвоздя зубами, выгрызть его, потому что черные десны были в крови. Костя, увидев гвоздь, поцокал языком, присел на корточки, но вытаскивать его не стал.

У открытой двери магазина как попало, вповалку валялись местные жители. Одни мужики, что характерно. Я сначала было принял их за пьяных, но потом понял, что ошибся. Не могли местные мужики вот так собраться все вместе, дружно нажраться и попадать прямо у дверей магазина. Не в деревенских это правилах. Для душевной выпивки имеются другие, уютные места, баньки, амбары, в конце концов, просто завалинки. Кроме того, в любом селе найдется какой-нибудь старый бобыль, который рад-радешенек приютить компанию земляков с выпивкой и бесконечными разговорами.

В одном из домов колыхнулась занавеска на окне, мелькнуло старушечье лицо и снова пропало. Неожиданно на весь поселок в голос пронзительно и страшно завыли бабы и собаки.

Тут Костя заорал «Ложись», что-то лязгнуло, и кривая блестящая железка – обломок деревенских вил, – нервно гудя, отскочила от чего-то и с глухим стуком воткнулась в телеграфный столб.

– Я же скомандовал «Ложись», – сказал Костя, потирая ушибленную ладонь. – Вон как вошла, аж до половины. А ну двигаем отсюда!

Мы опрометью бросились вон из поселка. Пока мы бежали, герой отбил еще несколько каких-то железок, потом все кончилось, только в березовые стволы иногда что-то втыкалось зло и бессмысленно.

А вой со стороны поселка все нарастал и нарастал. Потом однообразный бабий стон стал перемежаться дикими криками, поочередно, на разные голоса взвизгивали собаки и наконец умолкли. Только один чей-то голос продолжал выть, как по покойнику, и я даже сквозь толстую кожу кофра почувствовал, как низко и страшно заныла моя гитара, вбирая в себя эту жуткую музыку.

– Пойду посмотрю, – сказал Константин, поднимаясь с земли и отряхивая джинсы. – В крайнем случае отобьюсь, зря, что ли, меня учили?

– Я с тобой. – К моему удивлению, госпожа Арней решительно сбросила с плеч рюкзак. – Меня оно не тронет, а кроме того, я и прикрыть смогу, если что. Надеюсь, что смогу…

Интересно, с каких это пор они на «ты» перешли? Видно, я все-таки пропустил что-то интересное.

– Остынь, Гизелка, никуда ты не пойдешь. – Старый богун положил на плечо магистке корявую ладонь. – Твое дело – нас всех прикрыть, если сможешь, конечно. А герой пусть идет, такая у него профессия, пусть докажет, что его не зря учили.

Гизела покосилась на Левона, с явной неприязнью оглядела нас, причем на мою долю выпала самая большая порция холодного презрения. Честное слово, если не фунт, то полфунта точно. Ну да ладно, что мне привыкать, что ли, когда меня холодом обдают? Привык уже, даже насморка и того не будет. Барды – они существа морозостойкие, благородным вниманием не избалованные. Их иногда любят, а чаще терпят – за талант. И удивляются, чего это такой дар такому ничтожеству выпал? Вот мне бы хоть кусочек, уж я бы знал, что делать! А попробовали бы с тем даром жить – не обрадовались бы. Дар по кусочкам не дается – либо бери все, либо живи так. Да и не спрашивает никто.

Я думал, Костя двинется в поселок короткими перебежками, типа как герой какого-нибудь боевика, но он поднялся во весь рост и просто пошел. Туда, где жуткий бабий голос продолжал выть по покойнику.

Глава 4

Зарубленная деревня

Настанет время, каждый гвоздь

В пяту хозяина кольнет,

И прежний мир тогда падет…

А. Молокин. Баллада о гвозде

Когда-то это, наверное, было большое село, может быть, даже город. Об этом свидетельствовали развалины старой, вероятно, даже древней церкви на высоком берегу реки, какие-то низкие строения из красного, почерневшего от времени кирпича с забранными ржавыми решетками окошками и провалившимися крышами, порядки черных весенних лип, обозначавших уже несуществующие улицы. Внутри полуразрушенных домов лежали неопрятные сугробы с торчащими из них черными досками. Теперь город-городок съежился до размеров дачного поселка или небольшой деревни, разросшийся Зарайск забрал его жителей, выпил их жизни и вернул, хотя не всех. Уходили работники, воротились дачники. Россия, ничего не поделаешь…

Я шел по раздолбанной, покрытой выбоинами и промоинами, мощенной еще во времена оны крупным булыжником улице, направляясь к деревенскому магазину. Известно, что вся общественная жизнь в российской глубинке сосредоточена возле магазина. Магазина, как здесь говорят, уважительно делая ударение на второе «а». А сейчас вот и вся общественная смерть тоже. Никакой явной опасности вроде бы и не ощущалось, но расслабляться тем не менее не стоило. Похоже, что все, что могло случиться в этом несчастном селении, уже случилось, и теперь до меня никому не было дела, но откуда-то издалека, со стороны церкви, доносился тоскливый и надсадный бабий вой, значит, живые в селе еще оставались, а стало быть, кому-то я мог и не понравиться. И пожелать мне смерти этому кому-то было запросто, особенно сейчас, когда мертвым все равно, а живые не понимают, что же произошло, и по извечной русской привычке ищут виноватого. То есть первого встречного, который хоть немного подходит на эту роль. Боюсь, что я подходил хотя бы потому, что больше было некому. Осторожно обходя оскаленные, словно застигнутые смертью на бегу трупы зарезанных, заколотых и зарубленных разнообразными железяками мужиков, валявшиеся на утоптанной площадке возле магазина, я подошел к уродливому одноэтажному строению с выкрашенными зеленой краской решетками на окнах. Ничего нового и неожиданного для себя у магазина я не увидел. Видимо, продавщица, местная повелительница похмелий, грудастая Афродита, из пивной пены рожденная, не спешила открывать, и мужики, как это часто водится, переругались между собой, да и продавщице навешали угроз. Словесных, конечно, но этого оказалось достаточно. Немудрящий сельский инвентарь исполнил каждое пожелание буквально, и в результате в живых не осталось никого. И почему это мужики поутру прутся в магазин? Ведь, почитай, в каждом доме гонят самогон, ан нет, с утра подавай им казенки, пусть даже и на последние деньги. Обычай такой, или продавщица дает в долг под грядущую зарплату? А может, с женой дело иметь сложнее, чем с хозяйкой пивной долины? Все деревенские бабы гонят самогон, и в то же время борются с пьянством, то есть прячут его от своих мужей и знакомых. Этакая бабья круговая порука. И к чему она? Все равно ведь все закончится той же дурной самогонкой, пусть даже из соседней деревни, для крепости и пущей убойности настоянной на табаке, а то и на дерьме курином.

Самое страшное зрелище ожидало меня за дверью. Полная женщина в грязном белом халате, по всей видимости, хозяйка местного магазина, была пришпилена к белой оштукатуренной стенке прямо за прилавком, словно святой Себастьян. Изо рта у нее торчала какая-то ржавая железка, в памяти всплыло полузабытое слово «шкворень». Второй шкворень… Я не стал смотреть, куда воткнулся второй шкворень, русский язык щедр на выражения типа «болт тебе в глотку» или куда еще. Ясно куда. Тошно пахло кровью и мочой, а еще пролитой из разбитых бутылок водкой, дрянным прокисшим пивом и окалиной, словно это и не магазин был, а кузница. Шипел, пузырясь пеной, незакрытый пивной кран, где-то в глубине магазина глухо постукивал насос. Пиво неопрятно струилось по прилавку, обитому оцинкованным железом, и привольно растекалось по кафельному полу, не смешиваясь с темными струйками крови. Я хотел было прихватить с собой пару бутылок спиртного или хотя бы пива, но передумал. Решил поскорее убраться отсюда, на улице смерть выглядела все-таки не так безобразно. Я осторожно вышел, зачем-то попытался прикрыть за собой тяжелую амбарную дверь, но она качнулась, наваливаясь на меня, а потом, когда я оттолкнул ее, тяжело и мягко рухнула на какого-то мужчину, да так и осталась лежать. В кованых амбарных петлях, на которых держалась дверь, не осталось ни одного гвоздя, и они попросту отвалились. Пусть лежит, подумал я, этому мужику уже все равно. И почему-то в голове все вертелось и вертелось – эх, даже не выпили мужики перед смертью, не похмелились, вот беда-то. Хотя разве в этом дело, но мне почему-то казалось, что если бы они выпили, то это было бы не так обидно. Справедливей, что ли. Постояв немного среди мертвых, я мысленно пожелал мужикам похмелиться хоть на том свете, если уж на этом не довелось, и совсем уже собрался вернуться к своей команде, но вдалеке снова завыли. Вой раздражал и казался совершенно неуместным на этой уже убитой улице, я замотал головой, пытаясь вытряхнуть его из себя, а когда ничего не получилось, поклонился убитым напоследок и пошел на голос. Теперь в крайней избе уже не выли, а так, подвывали, тоненько, со всхлипами, переливчато, от этого становилось еще тоскливей и сжимался желудок.

Я вышел на середину улицы, чтобы иметь хотя бы какое-то время, если на меня откуда-нибудь обрушится неупокоенная железка. В этом случае у меня был шанс отбить ее, если, конечно, она будет одна. Если стая – тогда мне конец, но, как я мог убедиться, железо не сбивалось в смертоносные стаи, предпочитая действовать поодиночке. Странно, но я думал о неупокоенных железках, как о живых существах, обладающих собственной злой волей. Может быть, так оно и было?

Вообще в поселке было довольно много народа, видимо, понаехало из города, кто помочь престарелым родственникам, кто поправить избу, которая теперь гордо называлась дачей, кто бурьян на огороде разгрести. Весна же, дачный сезон начинается. Да и автомобилей у домов было многовато для деревни, явно гости пожаловали, кто из ближнего Зарайска, а кто и из самой столицы-матушки.

Прошагав метров триста по главной и единственной улице, стараясь не смотреть в сторону домов, возле которых в разных позах валялись их хозяева вперемешку с гостями, я остановился у покосившегося, вросшего в землю по окна деревянного домишки, из которого и доносился бабий вой. Дом был какой-то убогий, безрадостный и неопрятный, маленькие окошки, казалось, слезились, темно-серая дранка где-то светлела проплешинами, открывая серую обрешетку, а местами неряшливо топорщилась на просевшей крыше, словно у дома был стригущий лишай. К нему даже подходить было страшновато, словно к сумасшедшему, вроде бы и тихому и незаразному, но кто же его знает? Я в нерешительности остановился у затворенной на вертушок калитки. Стоял, смотрел и слушал. Скулеж в доме внезапно прекратился. Со скрипом отворилась щелястая дверь, и на крыльце появилась женщина, на вид почти старуха. Но в русских деревнях стареют рано, так что, может быть, она была, по местным меркам, что называется, в расцвете лет. Глядя на нее, я подумал, что она очень соответствует своему дому. Или дом соответствует ей. На всякий случай я отошел на пару шагов, прикинулся невидимым – не зря же меня учили – и стал наблюдать.

Женщина потопталась на крыльце, после чего сунулась обратно в сени, нагнулась, выставив костлявый крестец и перевитые синими венами икры, и с натугой потащила что-то наружу. Что-то оказалось тощим мужичком в дырявых шерстяных носках, линялых трениках и грязном пиджаке, надетом прямо на серую майку. Голова мужичка безвольно моталась, как у дохлого куренка, полы пиджачка завернулись, женщина, раскорячившись, волокла его за ногу. Видимо, в сенях мужичонка за что-то зацепился, потому что баба тихонько выругалась, подобрав блекло-голубую, застиранную ситцевую юбку, переступила через тело и снова нырнула в сени. Повозившись там немного, она вышла на крыльцо и опять схватила мужа – наверное все-таки мужа – за тощую волосатую ногу и потянула на себя. Мужичок вяло сполз по деревянным, когда-то крашенным суриком ступенькам и остался лежать на мокрой дорожке, сжимая в мертвой руке разбитую поллитровую бутылку. Баба, видимо, решила передохнуть, подоткнула подол и устало плюхнулась на ступеньки. Лицо у нее было озабоченное, словно у работника зондеркоманды в концлагере.

– У, ирод, – в сердцах сказала она и несильно пнула мужа в бок. – Ишь, разлегся-то, барин какой! Тебе-то хорошо, покойно, а мне тут уродуйся с тобой. Даже сдохнуть по-человечески, и то не можешь, а туда же, мужик называется! Услышал-таки господь мои молитвы, прибрал тебя, алкаша вонючего!

За мужиком тянулась тонкая струйка крови. В глазнице у него торчала вилка с желтым костяным черенком. Под тяжестью черенка вилка легла на щеку, вывернув белое, похожее на вздувшийся, лопнувший пельмень глазное яблоко. Меня замутило. Наверное, я никогда больше не смогу есть пельмени. Особенно с кетчупом.

Между тем хозяйка дома передохнула и тяжело поднялась со ступенек, продолжая ворчать, что-де и половики все измарал, и скатерть со стола стянул, чашки-плошки перебил, и опять же, помереть-то по-человечески не может, и прочее, прочее… Потом баба снова решительно взялась за синюшную лодыжку и целеустремленно поволокла своего благоверного в огород к большой куче какой-то вонючей даже на вид дряни, где, видимо, по ее мнению, покойному было самое место.

Бросив труп и сполоснув ладони в бочке с дождевой водой, она обернулась, вгляделась в мужа, словно увидела его в первый раз, потом безвольно опустилась на землю и неожиданно для меня снова завыла в голос. Я вздрогнул, растерялся и даже на мгновение вышел из состояний невидимости. Баба этого, к моему счастью, не заметила, всплеснула худыми руками, рухнула на колени и запричитала в голос:

– Ой, да на кого же ты меня покинул, кормилец мой ненаглядный, тополь мой стройный, неломанный, ой, да как же я без тебя, соколика ясного, жить-то буду! Говорила тебе, не буздай эту самогонку проклятую, не лазай в мои похоронки, не шебурши там, не кусочничай, когда надо будет, сама налью, мне на дело или там в праздник какой разве жалко! Да нет же, не слушал, чего ему жена говорит, вот и досвоевольничался, дрочила ты мой запечный, пьянь неуемная!

Баба снова вошла в раж. Перемежая сетования с проклятиями в адрес своевольного покойника, она проковыляла в хлев и появилась оттуда с лопатой в корявых, чуть не дочерна огрубших руках. Видимо, мужа она собралась похоронить прямо здесь, на огороде.

– Церква-то уж сколько годов не работает, а в город к богунам тащить далеконько, – сама себе объясняла она, споро расчищая место для могилы.

Осознание безвозвратной потери, какого-никакого, а все-таки мужа, видимо, накатывало на нее волнами, приступы горя сменялись приступами раздражения и обиды на убиенного мужа. «Вот ирод, помер, даже не простившись! Да на кого же ты меня, паразита кусок, покинул?»

Сняв дерн с места будущего захоронения, баба еще раз взглянула на покойного, хозяйственно выдернула из глазницы вилку, отерла ее подолом и сунула в карман грязной розовой кофты. Потом, словно спохватившись, оперлась руками и впалой грудью на ручку лопаты и снова завыла в голос:

– Вот только вчерась черенок для лопаты приспособил да лопасть наточил, я разве тебе за это не налила? Скажи, не налила? Налила, ироду, а теперь вот этой самой лопаточкой тебе могилку копаю. Уж лучше бы мне с тобой убиенну быть, чем одной-одинешенькой сухой да горький вдовий век вековать…

Договорить она так и не успела. Лопата, на которую опиралась безутешная вдова, сама собой вывернулась у нее из рук, от чего женщина потеряла равновесие и неловко упала на четвереньки. Отточенная, блестящая по краю лопасть крутнулась, как пропеллер, мелькнула в воздухе и с чавканьем врубилась хозяйке в позвоночник. Выполнившая свою страшную работу обессилевшая лопата с жестяным дребезгом упала рядом с кучкой дерна. Тело женщины просело, полуотрубленная голова на миг задралась к небу, харкнула кровью, потом обвисла, руки и ноги подломились, и мертвая баба упала на грудь своего беспутного мужа. Все стихло в поселке. Только слышно было, как куры копаются в куче компоста, мерно постукивает пивной насос в магазине, да где-то безнадежно попискивает дешевый будильник.

Я повернулся и пошел прочь. Делать мне здесь было нечего. Неужели сейчас по всей России творится такое? Если так, то наш визит к всебогуну Агусию совершенно бессмыслен, потому что, пока мы доберемся, люди поубивают себя по злобе, по глупости и по неведению. А если бы ведали, разве что-то изменилось бы? Удержались бы от того, чтобы, пусть не всерьез, пусть краешком мысли, пожелать смерти ближнему своему? Вряд ли. Так вот оно какое, исполнение сокровенных желаний! Пусть не всех, но если бы даже и всех, что бы изменилось? Среди всевозможных человеческих чаяний всегда найдется желание беды и горя себе подобному, так уж человек устроен. Испокон века так было, а вот чтобы люди только хорошего друг другу желали, о таком ни сказок не сказывают, ни книжек не пишут.

Они все поджидали меня на опушке. Сидели на рюкзаках и молчали. Где-то в лесу звонко цвенькала какая-то птаха, занзивер, наверное. Однообразная, повторяющаяся через равные промежутки времени трель напоминала о будильнике, оставшемся в мертвой деревне. Я не стал ничего рассказывать, все было и так ясно. Просто взял протянутую Гонзой флягу и отхлебнул. Молча, поминая всех убитых сегодня мужиков в этой деревне и во всех других тоже! Эх, да всех-то поминать – моря не хватит.

– Что, герой, спекся? – сердито сказал Левон. – Рано спекся. Думаешь, народ сам себя побил, так что и спасать-то уже некого? Ошибаешься, герой. Спасать всегда есть кого, даже если кажется, что все закончилось.

– Кого? – безнадежно спросил я. – Что, думаешь, в других местах люди другие? Люди везде одинаковые, везде одно и то же.

– Не скули, ты чего сопли распустил? – грубо оборвал меня богун. – Вот возьму и начальству твоему нажалуюсь, что героя малохольного прислали, негодящего. Это если выберемся, конечно. А люди – они живучие, они ко всему приспособиться могут, так что не бойся, живые найдутся. Не бывало так, чтобы в России одни мертвые оставались, и не будет. Давай поднимайся, в путь-дорогу пора.

Я только замотал головой. Внутри у меня все словно запеклось, мне жутко хотелось пить, но не было ни желания доставать из рюкзака пластмассовую флягу с водой, ни сил. И так сойдет, чего уж сейчас копошиться. Рухни мне сейчас на голову паровоз, я бы даже и уклоняться не стал. Правильно Левон сказал – спекся.

Люта с Гизелой молчали. Какая-то в них появилась взаимная терпимость, даже не приязнь, а так, тень приязни. Во всяком случае, отторжение почти пропало, сменившись безразличием. Но безразличием с маленьким знаком плюс. Чужая беда сближает, особенно если она в любую минуту может стать и твоей тоже.

Авдей, похоже, что-то решил для себя, такой у него был взгляд – особенный. Я догадался, что он решил остаться здесь, что бы здесь ни случилось, и сейчас объявит нам, что собирается вернуться в город, но бард сдержался и не ушел. Все-таки он не безнадежный эгоист, подумал я, надо же! Мне ведь и в голову не пришло остаться здесь навсегда.

Даже старший сержант Голядкин – и тот смотрел на меня укоризненно. Испуганно и укоризненно одновременно. В то, что все в России погибли или погибнут в самое ближайшее время, он не верил. Только смаргивал нервно да дергал головой – ни дать ни взять воробей. Чижик-Пыжик.

– Не верю я, что Гинча да Димсон вот так запросто себя зарезать позволят, – встрял Гонзик. – Не такие они пацаны, чтобы из-за каких-то чумных железок конкретно сгинуть. Если люди делом заняты, им некогда друг друга калечить, я так думаю. А дел в городе сейчас навалом. Завалы разобрать, людям убежища какие-нибудь построить, накормить, опять же. Думаешь, не помогут убежища? А ты пробовал? Нет, так нечего и фуфло гнать! А вот нам поторапливаться точно надо. Так что пошли, братва. Нечего тут рассиживаться.

– Вставай, Константин, – рявкнул богун на весь лес и неожиданно коротко размахнулся и огрел меня своим посохом по плечу. Больно, между прочим, ударил, от души. И ведь помогло же!

Я поднялся и занял свое место, замкнув колонну.

И мы двинулись дальше по берегу, оставляя в стороне разрушенную церковь и навсегда затихший поселок.

Глава 5

Дети Подорожника

А на кладбище все спокойненько…

Песня

Мы шли целый день, не останавливаясь, осторожно обходя по кромке поднявшейся воды редкие деревни, увязая в подтопленных огородах – лишь бы не оказаться среди домов. Насмотрелись достаточно. Помочь мы ничем не могли, а вот сами погибнуть – запросто. И все-таки была весна, а весной не хочется думать о смерти.

В апреле земля преет, говорят в народе, и апрель принял нас в себя, в свои теплые, животворящие чертоги, открытые веселому весеннему небу, днем щедро расшитому бубенчиками певчих птах, а ночью – звезд. Сережки на прибрежных ивах, маленькие пушистые полузвери-полуцветы, уже покрылись желтой пыльцой, из почек вылупились тонкие, игрушечные листики, чистенькие, не тронутые еще пылью или жарой, горькие на вкус, как воспоминания о молодости. Для всего сущего наступало время юной, смеющейся нежными зелеными губами жизни, такой чудесной и такой неосторожной в своей детской щедрости. Время весны. Начинался разлив. В неторопливом движении воды было что-то исконно русское и незлое. Река текла на юго-запад, туда, где снег уже давно растаял, и вода подпирала снизу, течение почти замерло, покрытое водой пространство раздалась вширь, медленно подтапливая уже покрытые тонкой травой пологие берега. Проворные мыши с писком выбегали из своих зимних нор и со всех лапок драпали от начавшегося наводнения. На злое железо им было совершенно наплевать. В детстве мы с пацанами в пойме реки частенько ловили полевых мышей, спасающихся от разлива. Я делал из осокоревой или сосновой коры кораблики, сажал туда пойманную мышь и отправлял в путешествие под парусом из тетрадной страницы. Мне казалось, что мышу будет чертовски интересно попутешествовать, увидеть новые берега, и, как знать, может быть, этот храбрый мышь доберется до мышиной земли обетованной? Глупый я был в детстве, во все верил, совсем как старший сержант Голядкин.

Прошу вас, возьмите в руку

Листок голубой бумаги

И напишите два слова,

Хотя бы «любовь» и «смерть».

Буквально за три минуты

Вы можете сделать лодку,

Потом опустите горошину

На ее бумажное дно.

Вечером на вашей улице

Всегда пустынно и тихо,

И если начнется дождик,

Под уклон побегут ручьи.

Смотрите, несется лодка

С крошечным человечком,

И вот вы уже свободны,

Бессмертны и не влюблены.[16]

Где твое детство, бард Авдей? Может быть, ничего этого не было, а? Старость начинается, когда человек перестает чувствовать весну как жизнь заново. У природы не бывает старости, для нее весна – это всегда новая жизнь. Как ты писал когда-то, вспомни!

Я снова падаю в весну,

Чтоб, радуясь, глядеть,

Как ловят звезды на блесну

Доверчивых людей,

Как первозданна и легка

В ущельях городских

Течет горячая река,

Впадая нам в зрачки.

Стук каблучков и сердца стук,

И воздух так упруг,

Что ощущаешь за версту

Дрожь отворенных губ.

Ведь в нас, как древнее тепло,

Единственный завет —

Душа к душе, и к плоти плоть,

Да будут на земле![17]

Ты еще падаешь в весну, Авдей, летишь в ее звенящую щедрость вместе со всем миром? Не знаешь? А жаль…

И только для людей эта весна стала весной смерти, весной злого, неупокоенного железа, поднятого ими самими из гордыни и по глупости.

А к вечеру мы неожиданно встретили местного богуна.

Деревня стояла на высоком взвозе. На краю, как полагается, угнездилась маленькая беленая церковка с красно-коричневой луковкой купола, увенчанного чем-то вроде широкого листа, темного на фоне заката. Когда мы подошли поближе, выяснилось, что над церковью красуется самый настоящий зеленый лист, выкованный, наверное, из медного листа, позеленевшего от времени.

– Это церковь Ивана Подорожника, – пояснил Левон. – Пойду-ка я потолкую с местным богуном, если он, конечно, жив еще.

Местный богун, однако, сам спускался по глинистой тропинке с невысокой горушки, поросшей полупрозрачными, словно тюлевыми весенними березами, выглядел он вполне живым, бодрым и даже не искалеченным. Подойдя к нам, он степенно поклонился всем, потом подошел к Левону, и они обнялись, как старые приятели.

Богун Тихон, как он представился, был худым, жилистым, невысокого роста мужчиной лет тридцати, с острым, подвижным лицом, похожим на летящий боевой топор. Богун был одет в какой-то длиннополый коричневый кафтан и зеленые резиновые сапоги на желтой подошве. Аккуратно подвернутые полы кафтана были мокры и испачканы землей. На поясе на неизменной богунской веревке болтался пучок широких грязно-зеленых, словно стеганых листьев.

– Здорово, Левон, – сказал богун. – Вишь, что творится-то? Беда пришла, беда… Далеко ли направился? Ежели город свой бросил, значит, по важному делу, так куда, если не секрет?

– К Агусию, – степенно ответил Левон. – Железо-то вон как разгулялось, надо бы упокоить. А то в России скоро и вовсе никого не останется. А у тебя здесь что-то совсем тихо, жители-то где? Живые есть?

– Агусий говорил о тебе и твоих спутниках. – Богун Тихон внимательно оглядел нас, задержал взгляд на мне и покачал головой. – Предупреждал, что вы придете, просил принять. Ты, что ли, Авдей-дорожник будешь? Ну, здравствуй, Авдей! Какой-то ты дохлый, неужто справишься, сам-то как думаешь?

Я поздоровался. Рука у Тихона оказалась сухая и твердая, с четкими мозольками, сильная рука, мужская.

– Не знаю, – откровенно признался я. – С чем справляться-то?

– С напастью, конечно, – ответствовал богун тенорком, – с чем же еще? Не видишь, какая у нас тут напасть да беда? Вот с ней и справляться будешь. Справишься?

– Не знаю, – повторил я. – Попробую.

– Пробуй, – милостиво разрешил Тихон. – Может, что и получится, ежели бэк-вокал не подведет, обочницы твои, Агусий наставит, да народ поможет.

И качнул головой в сторону Люты с Гизелой, Гонзика и роющегося в милицейской сумке старшего сержанта Голядкина.

Интересная, однако, лексика у деревенского богуна! Бэк-вокал! И что это еще за «обочницы» такие?

Я было хотел спросить Тихона, что он имел в виду, когда назвал наших женщин «обочницами», звучало как-то двусмысленно, но старый зарайский богун мне помешал.

– Жители-то где? – снова спросил Левон. – А то кое-кто уж засомневался, стоит ли идти, спасать, говорит некого, так нечего и ноги зря бить, ляжем тут на бережке, да и помрем спокойно.

– Жители? – переспросил Тихон, внимательно рассматривая Константина. – Жители, как положено, на кладбище, я их всех по могилам распределил. Кого туда, кого сюда. А сам вот вышел еды какой по домам поискать, да вас с кручи увидел.

– Схоронил, значит, – глухо констатировал герой Костя. – Ну ладно, хоть схоронил по-людски. В других местах покойники так на улице и лежат.

– Почему это схоронил? – удивился Тихон. – Кое-кого, конечно, побило, а остальные живы-живехоньки. На деревенском кладбище обустраиваются, ждут, когда это безобразие закончится, тогда и по домам вернутся. Не дело это, человеку долго на кладбище жить, не упыри же мы какие, право слово! Вчера всебогун приходил, вот он и посоветовал. Спрячьтесь, говорит, под могильной землей, сквозь нее неупокоенное железо не видит, слепит она его и смиряет. Вот я и увел всех на кладбище, все по могилам сидят, спасаются. Хотя некоторые ушли в поле, тоже помогает. У нас ведь на Руси что ни поле, то кладбище, столько здесь кровушки пролито.

– Так, значит, Агусий вас вчера предупредил? А почему до Зарайска не дошел, не сказывал? – обиженно спросил Левон.

– Как же, сказывал, просил гонца в Зарайск послать. Сильно торопился Агусий. Ему к завтрему у Божьего Камня быть надо, работу доделывать. А в Зарайск я еще с утра весточку послал. Сотовая связь у нас не работает, да и обычная тоже через раз. Вот я и послал к вам парня на мотоцикле. А что, неужели не поспел?

– Может, и поспел, – угрюмо сказал Левон. – Только все одно поздно поспел. На нас сам Кистеперый осерчал, по нам первым и ударило. Весь город своим кистенем располосовал, а железо уж потом за нас взялось, когда мы ушли, так что самого страшного и не застали. А еще чего всебогун сказал?

– Сказал, что ждать вас будет на третью ночь у Божьего Камня, – повторил Тихон. – Так что вы поторапливайтесь, ребятки, времени у вас всего ничего, а до Камня еще идти да идти. Уж как успеете вы или нет – не знаю, но Агусий говорил, что с дорожником можете успеть.

– Прыток, однако, этот ваш Агусий, – неодобрительно поморщился Гонза. – То он здесь, а глянешь – уже там. Джип у него, что ли, заговоренный?

– Пешком он ходит, – сурово пояснил Левон. – Просто у него свои дороги. Для нас они закрыты, не сподобились, значит.

Старший сержант Голядкин между тем извлек из сумки потертую карту-двухверстку и старательно водил по ней грязным пальцем с обгрызенным ногтем.

– А скажи, дядя, как ваша деревня называется? – вежливо обратился он к местному богуну.

– Подорожники, – ответил тот. – Так и называется, Подорожники. И правит нами Иван Подорожник, хороший бог, человечный. А мы, стало быть, все как есть его дети.

– И где этот самый Божий Камень? – продолжал свои расспросы бывший мент.

– Да вчера был в устье Мологши, там, где она в Волзу впадает.

Тихон ткнул в карту пальцем, и трудолюбивый Голядкин тут же отметил указанное место жирным косым крестиком.

– Только Божий Камень не каждому открывается, – заметил богун. – Так что зря ты бумагу мучаешь, так просто к нему не добраться.

– Да что я, не понимаю, что ли? – шмыгнул носом Голядкин, бережно укладывая карту в дерматиновую милицейскую планшетку. – Только с картой как-то надежнее. Никуда он не денется, этот камень, раз нас там ждут, значит, отыщем.

– Ну, если веришь, значит, так оно и будет, – ответил Тихон. – Вот что, господа хорошие, Агусий велел вас на ночь приютить, так что пойдем со мной, у меня все готово – и помыться, и поесть, и потолковать.

– На кладбище? – спросил герой. – Может быть не надо, хватит с нас на сегодня покойников.

– Ты, герой, никогда так не говори, – строго заметил Левон. – Жизнь и смерть – они всегда рядышком шагают, порой и не поймешь, где одна, а где другая. Как вон Лютка с Гизелкой. Думаешь, они врагини, ан нет – подруженьки сердечные, только сами этого не понимают, потому что бабы – они бабы и есть.

Люта с Гизелой обиженно фыркнули. Бабами они себя не считали ни при каком раскладе, даже таком паршивом, как сейчас. Они считали себя женщинами и видели существенную разницу между женщиной и бабой. Интересно какую?

– А кроме того, могила всех между собой мирит, – добавил второй богун. – А кое-кому примирение не помешает, а не то ваша компания попусту ноги собьет, да так и сгинет, и придется русскому народу всю жизнь по могилам сидеть. Разве это дело? Так что пошли, нечего ерепениться да пустую философию разводить. К Ивану Подорожнику пойдем на церковное кладбище. Тут недалеко, прямо за горочкой.

Насчет философии Тихон, наверное, имел в виду себя. Из наших как раз никто особенно и не философствовал. По крайней мере я этого не заметил. Побаивались, это да, это было. А вот насчет могилы, которая всех перемирит, это он правильно сказал, только примиряет, по-моему, все-таки смерть, а не просто могила, ну да им, богунам, виднее.

Небольшое прицерковное кладбище, выглядело, как ни странно, довольно уютно. На кладбище было людно, словно на деревенской улице. Жители Подорожников, или, как они сами называли, дети Подорожника, деловито ходили между могил, обустраивая немудрящий быт. Заросли высохшей крапивы и бурьяна, кусты шиповника и дикого терна были добросовестно выкорчеваны и свалены в кучу возле кладбищенской ограды. Почти у каждой могилы зияли норы, ведущие куда-то вглубь, некоторые были закрыты двойными деревянными щитами, меж досок которых был набит дерн, снятый, наверное, со старых могил. Круглые щиты-двери смахивали на гамбургеры. У других могил щиты были сдвинуты, словно канализационные люки, из подземелья доносились женские и детские голоса. Меж надгробными памятниками, выполненными в виде листьев подорожника или его немного похожих на зеленые кукурузные початки соцветий, были натянуты веревки, на которых сушилось разноцветное белье. Дети Подорожника производили впечатление самых обыкновенных русских людей, жителей глубинки, одетых в турецкие и китайские шмотки, купленные на ближайшем городском рынке задешево. Некоторые могилы выглядели совсем свежими, нор под ними не было. Видимо, злое железо успело полютовать и здесь, некоторые легли в могилы навсегда. Смеркалось, но весенние сумерки не делали кладбище страшным, наоборот, я даже приободрился, увидев, что среди старых могил идет обыденное человеческое копошение. Костя, и тот, по-моему, немного повеселел.

Могила Ивана Подорожника оказалась и не могилой даже, а чем-то вроде обширного склепа-землянки. Вход в могилу был прикрыт таким же щитом-гамбургером, только побольше других, и располагался на невысоком, покрытом нежно-зеленым дерном холмике рядом с входом в церковь. Широкие листочки, сплошь покрывавшие холм, казалось, были выкроены из телогрейки, такие же строчки-полосы, только маленькие. Первые весенние подорожники, где же им расти, как не здесь, подумал я. Все это напомнило мне нору хоббита из известного фильма. Не знаю, был ли здесь популярен Толкин, скорее всего нет, но норы местные жители строить умели явно не хуже хоббитов, это уж точно. Только вот окон в этих норах не было, зато сбоку холмика торчала шестигранная глиняная труба, явно позаимствованная из дренажной системы. Из трубы вкусно курился дымок. Такие же трубы торчали и из других могилок. На кладбище густо и мощно пахло щами. Желудок радостно забеспокоился, словно пес, учуявший собачью свадьбу и жаждущий принять в ней непосредственное участие.

– Греемся, – пояснил наш провожатый. – Ну и горячее готовим, само собой. Как же без горячего, да еще под землей. Без горячего никак. Скотина вся снаружи, ее в могилу не спрячешь, каких коровенок побило с утра, тех мы на мясо пустили, а что осталось – в ледник, чтобы не испортилось. Хлебушек, опять же, печем. Вон там, под мучениками Хомой Свинарем да Слюсарем Говядой, у нас пекарня. Могила большая, было где печь сложить.

И впрямь из одной могилы торчала беленная известью труба самой настоящей русской печки. Вот тебе и дети Подорожника!

– Ну, чего стоим, заходите, – пригласил нас Тихон, с усилием откатывая круглую дверь. – Гостями будете.

В склепе Ивана Подорожника было сухо и чисто. Могила хозяина деревни располагалась где-то наверху, а внизу имелись несколько жилых помещений, оборудованных явно не сегодня и даже не вчера. Все это было немного похоже на бомбоубежище для высших чиновников провинциального населенного пункта. Богун Тихон подтвердил мои подозрения, объяснив, что могила была оборудована в полном соответствии с указаниями, оставленными самим Иваном Подорожником. Что-то такое, стало быть, местный бог предвидел. Интересное дело.

В одном помещении был душ с латунными кранами, из которых текла холодная и теплая вода. В боковой пещерке деловито чавкал поршнями и похрипывал паровой двигатель. Медные и бронзовые детали масляно блестели в свете неярких электрических лампочек. Судя по комфортабельной могиле-убежищу деревенского бога, к пробуждению злого железа в Подорожниках готовились давно и основательно. Ни одного железного предмета я не заметил не только в склепе, но и на всем кладбище. Странно это было, особенно после того, что мы видели в Зарайске и в поселке с разрушенной церковью. Видно, местные боги не очень охотно делились между собой информацией.

После ужина, когда убрали оловянные тарелки и липовые черпаки, богун Тихон сказал:

– Ну вот, пришло время потолковать о том да об этом. Вас, значит, господа-товарищи, шестеро, и идете вы к всебогуну Агусию, пока сами не знаете зачем. Так?

Мы молча согласились. Действительно, а что мы там у этого Агусия делать будем? Я как-то этим вопросом не задавался, просто полагал, что все само собой решится, Люта с Гизелой позволят мне сыграть дорогу домой, а всебогун уймет взбесившееся железо. Как он это сделает – я не знал. Может быть, соберет какой-нибудь большой совет из местных богов и выступит на нем с пламенной речью, а может, еще что, ему виднее.

– Значит, Авдей-дорожник, две его обочницы, Люта да Гизела, Константин-герой, ты, богун Левон, Гонза-крутой и Степан-лох. Всех перечислил, никого не забыл?

– А почему это мы вдруг обочницами стали? – обиделась Гизела. – Я, между прочим, дипломированная магистка, а не какая-нибудь обочница. Да и она тоже не из плечевых! Мы аймы, если уж на то пошло, хотя и неполные по милости вон того типа.

Гизела показала на меня.

Старший сержант Голядкин на лоха не обиделся, привык, наверное. А может, хватило ума не перебивать. Я тоже промолчал, а чего, собственно, спорить?

– Ну, как же не обочницы? – удивился Тихон. – Авдей, который по-вашему бард, он по-нашему лирник или дорожник. А у каждой дороги, как водится, две обочины, которые эту дорогу держат, вот и получается, если он дорожник, то вы – обочницы. Только не разберу, которая из вас, красавицы, правая, а которая левая.

– Мы – благородные аймы, – твердо сказала Люта.

– Это вы по-благородному аймы, а по-нашему, по-простому, – обочницы, – усмехнулся богун.

– Ладно хоть канавами не обозвал, – буркнула Гизела. – От канавы до шалавы…

– Помолчи, Гизелка, – оборвал ее богун Левон.

– Ну-ка, лирник-дорожник, покажи-ка свой инструмент, – попросил Тихон.

Я расчехлил гитару и осторожно протянул ее богунам. Они оба, Левон и Тихон, склонились над моей красавицей, пошептались, потом Тихон бережно взял гитару и протянул мне.

– Ну-ка, сыграй что-нибудь, только не в полную силу. А вы, девки, не вмешивайтесь, а то окажемся все невесть где. Сдается, у него что-то с гитарой не то.

Я попробовал строй, слегка подтянул первую струну, взял несколько аккордов и вопросительно посмотрел на Левона. Тот кивнул, и я начал:

Помоги нам, святая Гертруда,

Сделай легкими наши пути,

Пусть нам ветер не сушит губы,

Пусть не будут о нас грустить,

Пусть нас враг не нашарит вслепую,

Ну а если найдется такой,

Отведи из-под сердца пулю

Огрубевшей на солнце рукой.

Залечи наши старые раны,

Отведи от воды и огня,

Чтобы знали мы утром ранним,

Что дождемся другого дня.

Сохрани от крестов придорожных,

Злого глаза, недоброй руки,

Пусть не будем в ночах тревожных,

Мы от ласковых дней далеки.

Ну а если когда-нибудь все же

В путь иной позовет нас Бог,

Пусть останутся в глине дорожной

Отпечатки усталых ног.

Пусть другие бродяги простят нас,

Добрым словом помянут пусть,

Ну а ты в горькой доле босяцкой

Дай им радость – окончить путь.[18]

И опять дрогнуло пространство, с трудом выпростав из себя дорогу. Но эту дорогу можно было пройти только пешком и никак иначе, весь смысл ее был в трудном преодолении пространства, да и начала она не имела, так же как и конца. Люта с Гизелой и на этот раз оказались внутри музыки, вот только пряди звуков, плавные, словно речные водоросли, словно обтекали их. Тонкая женская рука с четкими венами, крепкая и загорелая, с коротко подстриженными ногтями, уверенно отводила музыку в сторону. Кому принадлежала рука, я не видел, лицо женщины было скрыто дорожным капюшоном, но мне почему-то казалось, что она улыбается.

– Труде-страннице молился, – негромко сказал богун Тихон. – Вон ты у нас какой, бард-дорожник, правильный. Знаешь, что в путь, не помолившись, не выходят, дороги не будет. Только гитара у тебя немного не так настроена. Для песенки годится, сыграть дорогу тоже, а для нашего дела – нет. У тебя первая струна глухо звучит.

Я обиделся. Во-первых, струны мне дал не кто иной, как богун Левон, во-вторых, выбрал из клубка жил подходящие я сам, сам же и настраивал инструмент. На слух я не жалуюсь, и фальшивить моя гитара никак не могла. Вон недавно что вытворяла, хотя дороги и не получилось, но все равно было впечатляюще. Правда, первая струна и впрямь, как я заметил, слегка дребезжала, но другой-то подходящей струны у меня не было. Самую тонкую из всех поставил. Обычно таких мелочей слушатели даже и не замечают, а тут какие-то богуны, и вот на тебе!

– Снимай-ка струну, сынок, сейчас я тебе другую дам. – Тихон переглянулся с Левоном, потом удалился куда-то в глубь могилы и скоро воротился с небольшим деревянным ящичком в руках. – Вот посмотри здесь, может, что и отыщешь.

В ящичке на черной бархатной подушечке лежала серебристая жилка-струна. Тоненькая, такую бы и на лютню не грех поставить певуньей. На конце уже была сделана аккуратная петелька, так что бери и ставь.

Я снял старую струну, свернул ее в желтое колечко и поставил новую. Потом попробовал строй. Теперь никакого дребезга не было и в помине, гитара звучала чисто и по-весеннему звонко.

– Вот так-то лучше! – улыбнулся Тихон. – Звенит Иванова жилка, слышишь, как звенит? Чисто и радостно, а если надо, то и грозно зазвучит.

– Так что это человеческая жила, что ли? – Я отдернул руку от струн, словно они внезапно раскалились.

– Божья, – поправил меня Левон. – Теперь у тебя на гитаре все струны из божьих жилок.

– Ничего себе! – воскликнул потрясенный Гонза. – Вот это круто! Ну, теперь ты, Авдюха, всех переиграешь! С божьими-то струнами!

– В первый раз слышу, чтобы струны из божьих жил делали, – признался я. – Нейлон там всякий, сталь, бронза, серебро, кишки даже или еще какие-нибудь жилки, я имею в виду животных, но не божьи же!

– А струны, они и должны быть божьи жилки, – засмеялся старый богун. – А как же иначе?

Глава 6

Бесстрашники

Умри ты сегодня, а я завтра.

Народная мудрость

Видно, и вправду могила всех примиряет, потому что когда мы рано утром вышли из Подорожников, простившись с гостеприимными обитателями местного кладбища, то почувствовали друг к другу если не приязнь, но уж симпатию как минимум. Впрочем, я-то ни к кому неприязни не испытывал и раньше, а вот мои полуаймы, или, как их назвал богун Тихон, обочницы, стали относиться друг к другу заметно лучше. Впрочем, меня они все равно обдавали холодом при каждом удобном случае, так что могильная магия здесь, может, и ни при чем, все дело в общей антипатии ко мне сближает, знаете ли. Хотя я так толком и не понял, чем же досадил этим милым дамам.

Теперь мы шли, не прижимаясь к берегу, мы расхрабрились и спрямляли путь, где только могли. К полудню мы уже отмахали километров двадцать, осторожно перебрались через блестящие, накатанные железнодорожные пути, рельсы при этом низко и сердито гудели, хотя поездов никаких и в помине не было, и вышли на опушку леса. За лесом простирался широкий луг. Здесь, на опушке, богун Левон разрешил сделать короткий привал. Мы принялись разводить костерок, чтобы отдохнуть и перекусить. Однако не тут-то было.

Внезапно откуда-то со стороны далекого леса на той стороне луга послышался невнятный шум, который, приблизившись, распался на стоны и резкие гортанные возгласы, торчащие из общего гомона, словно камни на перекате. Мы быстренько притоптали костерок, укрылись в небольшой лощинке и стали смотреть.

На поле прямо перед нами выходили две группы людей, точнее, одна небольшая толпа и одна группа. Толпа состояла, очевидно, из жителей окрестных деревень. Они походили на беженцев, только все почему-то были одеты в белые рубахи, словно помирать собрались. Мужчины, женщины, дети и старики понуро брели по полю, подгоняемые нетерпеливыми криками своих преследователей. Впрочем, преследователями этих людей назвать было трудно, потому что молодые мужчины, из которых она преимущественно состояла, вели себя не как преследователи, а скорее как пастухи, выгоняющие скотину в поле. Они были не агрессивны, а попросту деловиты и, похоже, хорошо знали, что делают и зачем.

– Прячьтесь, – сказал Левон, – пока нас не заметили.

– Ты чего? – удивился Гонза. – Да я этих фраеров одной левой, если, конечно, Костян маленько поможет.

– Тихо. – Богун, похоже, вовсе не шутил. – С этими фраерами, как ты их назвал, лучше не связываться, похоже, мы нарвались на бесстрашников. А от них, окаянных, всего можно ожидать.

Гонза, видимо, был наслышан о бесстрашниках, потому что сразу же заткнулся и принялся сноровисто распаковывать свой громадный рюкзак. Из рюкзака он выволок дубовое ложе здоровенного самострела, вслед за ложем на весеннем солнышке появился короткий многослойный деревянный лук с костяными накладками и скрученной из толстенных жил тетивой. Браток умело примастрячил лук к темному от времени дубовому ложу и принялся споро крутить рукоять бронзового ворота. Раздался скрип, наконец самострел был взведен. Короткая стрела с позеленевшим медным наконечником легла в желоб, мягко щелкнула прижимная пластина, Гонза довольно хмыкнул и осторожно положил взведенный самострел рядом с собой. Госпоже Арней, похоже, сие изделие древних зарайских умельцев было хорошо знакомо, видимо, еще вчера оно было одним из центральных экспонатов музея, которым она имела удовольствие заведовать. Госпожа Арней тихо прошипела «Ворюга», но больше никаких действий не предприняла. Браток довольно ухмыльнулся, словно ему комплимент отвесили, и снова полез в рюкзак. На этот раз из необъятных брезентовых недр появилась небольшая бронзовая мортирка, калибром этак ладони в полторы, с длинным кривым прикладом, заканчивающимся окованным медью рогом. Гонза с натугой воткнул рог в сыру мать-землю и, пыхтя, разложил рядом с собой прочую огненную снасть, холщовый мешок с порохом, войлочные пыжи, латунный ковшик-мерку и добрую дюжину бронзовых же бомбочек с торчащими сверху запальными фитилями. Каждая из бомбочек была размером с детский кулак. Если, конечно, это был Гонзин кулак, и ребеночку уже стукнуло лет осьмнадцать. Потом запасливый браток похлопал себя по карманам, нашел коробок спичек, положил рядом с собой и наконец счел приготовления к бою законченными. На получившийся натюрморт он смотрел с искренним удовольствием, прямо художник, а не конкретный пацан. Впрочем, каждый конкретный пацан в глубине души немного художник. Баталист, в натуре.

– Ты что, весь оружейный зал сюда припер? – недобрым шепотом спросила Гизела.

– Не-а, – радостно сообщил Гонза. – Не весь. Железные волыны я все оставил, здесь только медные. Так что все в ажуре. А без волыны какой я пацан? Сама посуди. Ну что, шмальнем? Посмотрим, из чего эти самые бесстрашники сделаны?

Я с недоверием посмотрел на подозрительно потрескивающий самострел, оценил степень изношенности плохо отчищенного от патины ствола мортирки, подцепил гитару и на всякий случай отполз подальше от братка с его убойными снастями.

Гонзику, видимо, страсть как хотелось шмальнуть по бесстрашникам, но богун остановил его.

– Нишкни, чадо непутевое, – сказал богун. Так прямо и сказал, «чадо».

Гонзик внял и принялся тщательно поправлять наводку своей пушки. На мой взгляд, попасть из нее можно было разве что на тот свет. Канониру и его сотоварищам. Рассчитывать на то, что бесстрашники разбегутся от грохота, словно какие-нибудь древние ацтеки, по-моему, не приходилось. Не похожи были эти бесстрашники на ацтеков, да и кого попало так не назовут. Бесстрашниками.

Между тем бесстрашники выгнали толпу беженцев, а больше всего эти люди были похожи именно на беженцев, на поле, а сами встали в сторонке. Ни дать ни взять полицаи перед расстрелом мирных жителей. Хотя у полицаев было оружие, а у этих нет. По крайней мере в руках у бесстрашников ничего, кроме ременных плеток, не наблюдалось.

Некоторое время новоявленные полицаи лениво курили, перебрасываясь между собой шуточками, потом один из них, судя по повадкам, командир, что-то гаркнул, и смешки прекратились. Между тем толпа начала понемногу расползаться по полю. Некоторые побежали к опушке в нашу сторону.

Командир снова что-то прогавкал, и бесстрашники все как один упали на колени и воздели руки к синему апрельскому небу. И тут где-то за нашими спинами, там, где должен был быть железнодорожный мост, что-то звонко залопотало, защелкало, словно рвались стальные тросы, а потом мы услышали шорох.

Сначала тихий, словно где-то вдалеке водили рашпилем по мягкому дереву, потом звук стал жестче, в нем появились звенящие стальные нотки, и наконец перешел в пронзительный свист. В поле закричали тонко и жутко.

Люта схватила меня за руку и отчаянно закричала:

– Смотри, Авдей, что же это делается-то! Что же они делают!

Я взглянул на поле и обомлел.

На поле рушился железный дождь. Он падал на бегущих людей со всех сторон сразу, и его струи были неподвластны ветру. Беженцы падали один за другим, убитые летящими железками, а бесстрашники все так же стояли на коленях, воздев руки с раскрытыми ладонями к небу, и смеялись. Некоторые из них тоже были убиты, но остальные не обращали на них внимания, продолжая радоваться, как дети.

Бабахнула мортирка Гонзы, и нас заволокло вонючим пороховым дымом. Шмальнул-таки браток, не выдержал. Черный шарик, треща запальным фитилем, круто взвился в небо, и через несколько секунд среди бесстрашников рванула бомба, некоторые из них повалились на землю, но остальные продолжали свое жуткое камлание. Браток, кашляя и непечатно ругаясь, торопливо перезаряжал свою волыну. Про самострел он, видимо, забыл. Или счел его слишком несерьезным оружием, и, как оказалось, напрасно. Сбоку от меня тупо и сильно щелкнуло, бесстрашник-командир схватился за бок и повалился на землю. Я повернул голову и увидел оскаленный профиль госпожи Арней, отчаянно пытающейся провернуть тугой ворот. Старая изношенная тетива лопнула с тупым звоном, и магистка, грубо выругавшись, бросила бесполезный самострел на землю. Мортира бабахнула еще раз – оказывается, из этого ночного горшка еще можно стрелять и даже куда-то попадать. Вторая бомба упала среди бесстрашников, не разорвавшись. Я услышал, как костерит себя Гонза, забывший поджечь фитиль, и увидел, как среди коленопреклоненных фигур бешеным нетопырем мечется герой Костя. На помощь ему бежал, вполне профессионально размахивая резиновой дубинкой, старший сержант Голядкин. Через пять минут все было кончено. Только в небе время от времени раздавалось страшное «ж-жжик» и кто-то, уже почти добежавший до спасительной опушки, падал, обхватив голову руками. Железный дождь кончался, роняя последние мертвые капли. И каждая находила цель. Между побитыми беженцами ходил старший сержант, нагибаясь только для того, чтобы посмотреть, не остался ли кто в живых. На падающие тут и там железки он не обращал внимания. Скорее всего он просто не верил, что какая-нибудь из них может достаться ему.

В ложбинку рухнул окровавленный Костя-герой, волоча за собой невнятно мычащего человека. Человек был в сознании, но ни двигаться, ни говорить членораздельно не мог, видимо, Костя применил к нему какой-то хитрый геройский приемчик, потому что видимых повреждений на человеке не было. Даже одутловатое, искаженное гримасой не то ненависти, не то боли лицо было чистым. Одетый в добротную кожаную куртку и порванную накидку из мешковины, человек напоминал и братка, и богуна одновременно. Хотя больше он был похож на богуна. Есть в них, в богунах, что-то общее.

Потом появился Чижик-Пыжик, спрятал куда-то свою дубинку и снова притих, как будто и не он был только что на поле.

– Никого там не осталось, – негромко сказал он. – Никого живого.

Костя бросил человека на землю и отстранился от кинувшейся к нему Гизелы.

– Кровь не моя, отойди, подруга, испачкаешься, – хрипло сказал он. – Пойду спущусь к реке, умоюсь. А этот пускай здесь пока полежит. Вы его не трогайте, без моего разрешения он никуда не побежит. Богун это ихний, я его обездвижил. Сейчас вернусь, спросим, что они тут за жертвоприношение устроили. И кто вообще по жизни.

– Надо бы посмотреть, не осталось ли кого в живых. – Я оглядел поле, покрытое светлыми пятнами белых рубах. – Вдруг наш старший сержант кого-то пропустил? Может, помощь какая нужна.

– Уже не нужна, – печально отозвался старый богун. – Никого он не пропустил. Неупокоенное железо разит насмерть. Если кто остался живой, так, значит, свезло, а кто нет – тому уже не поможешь.

Пока Костя бегал к реке, Левон присел возле богуна бесстрашников на корточки и принялся его внимательно разглядывать. Потом достал костяной нож и разрезал веревку, которой был подпоясан пленник.

– Так я и думал, – хмыкнул он. – Вот, смотрите.

В руке старого богуна на кожаном шнурке, продетом в круглую дырку, покачивался оплавленный плоский кусочек железа. Пленник, увидев, что его амулет попал в чужие руки, отчаянно захрипел и задергался, но сказать ничего не мог, только белками ворочал, будто его душили.

– Это еще что за блямба корявая? – спросил Гонза, прочищая ствол своей волыны чем-то похожим на войлочный вантуз. Потом я вспомнил, что эта штука называется у артиллеристов банником, для шомпола она была слишком велика.

– Метеорит, – пояснил Левон. – Небесное железо.

– А метеорит-то здесь при чем? – Я осторожно взял шнурок у богуна. Метеорит был тяжелым и каким-то мирным. Никакой злости я в нем не ощущал, так, железка и железка, на кляксу похожа, только черная.

– Они верят в небесное железо, земных богов не признают и не боятся, считают это ересью. Поэтому и прозываются бесстрашниками. А еще верят, что однажды все, кроме них, бесстрашников, будут побиты железным дождем. Вот и дождались, хотя дождь этот вовсе не небесный, а самый что ни на есть земной. У небесного железа нет злобы на людей, они ему безразличны, безгрешно оно, небесное-то железо. Так же, как изначально земное. А вот когда оно человеческой яростью напитается, тогда все и появляется. Люди во всем виноваты, люди…

Левон потеребил бороду, потом добавил:

– Вон наш герой возвращается, целехонек.

И в самом деле, несмотря на порванную куртку и ссадину на виске, Костя в целом выглядел довольно неплохо. Это после той бойни, которую он учинил. Я выглянул из ложбинки и посмотрел на валяющихся как попало бесстрашников. Одного уложила Гизела, нескольких Гонза своими бомбами, а остальных, получается, Костя. Похоже, герои – существа далеко не безобидные, страшные даже. А на первый взгляд – просто рубаха-парень, душевный такой и душа ранимая.

Только мы с Лютой остались не у дел, да еще Левон.

Костя присел около пленника, ткнул куда-то пальцем, и тот зашевелился.

– Не вздумай бежать, – предупредил герой. – Все равно не убежишь.

– А ты все равно сдохнешь, – ответил богун-бесстрашник. – Все вы сдохнете!

– Умрем, – поправил его Костя. – Умрем, окруженные многочисленными безутешными праправнуками и прочими родственниками, оплакиваемые благодарным человечеством, и все такое. Только это будет не скоро.

– Эх, утюг бы сейчас, – мечтательно пробасил Гонза. – Или хотя бы паяльник, на худой конец. Только здесь его включить некуда, хотя есть такие паяльники, на батарейках, маловаты, правда, но ничего, если жало согнуть и поворачивать с умом, то и такой сойдет. Жаль только, захватить с собой не догадался. Ну ничего, у меня еще порох остался, эх и полетит он у нас в небо-небушко, прямо как метеорит наоборот.

И принялся копаться в рюкзаке.

– Кто ты такой? – спросил наш богун. – Где-то я тебя уже видел. Ты не из кмагов, случаем?

– Был, – неохотно сознался пленник, скашивая налитые кровью глаза вбок, туда, где Гонза деловито вставлял запал в толстую коричневую макаронину. Поймав взгляд бессмертника, браток ухмыльнулся и пояснил:

– Понимает, зараза! Эту хрень я у Димсона на заводе позаимствовал. Из ракетного движка вытащил, вот и пригодилось. Сейчас мы тебя, голубчик, запустим, эх, и полетишь ты у нас прямо на небеса по баллистической траектории, любо-дорого посмотреть! Сними с него штаны, Костян, да ручки шаловливые придержи, покуда я ускоритель вставлять буду. Не боись, я не брезгливый, даже если этот хмырь сто лет не подмывался, не сблюю.

– Как тебя зовут? – снова спросил Левон.

– Богун Трохтер, – прохрипел пленник. – Уймите своего психа!

– И зачем вы этот беспредел устроили, зачем людей побили, а, Трохтер? Отвечай!

– Так они все равно помрут, а нам душевное веселье, – недоуменно ответил богун Трохтер. – Вон как вертелись, и все равно от кары небесной никто не ушел! Потешно же! Настало наше времечко, теперь и повеселиться можно. Только вы нам весь кайф обломили. Придурки, все сдохнете, всех железным дождем побьет!

Левон между тем отобрал у меня метеорит, повертел в пальцах, потом вернул и сказал:

– Повесь-ка на пояс, а лучше на шею на гайтан. Похоже, это оберег от неупокоенного железа. А вы, – тут он показал на Костю с Гонзой, – обыщите мертвяков, может, еще такие амулеты сыщете. Пригодятся.

Костя с разочарованным Гонзой молча встали и направились к бесстрашникам. Гонза ворчал, что зазря трудился, ускоритель делал, ну ничего, вот вернемся, тогда…

– Ну, богун Трохтер, ступай, покуда браток не воротился и не взялся за тебя, – сурово молвил Левон. – Теперь ты как все, посмотрим, далеко ли уйдешь.

Пленник встал и неуверенно пошел через поле в сторону, противоположную той, куда отправились Костя с Гонзиком. Он шел не оглядываясь, потом побежал неловкой трусцой и уже почти добрался до дальнего леса, когда вдалеке что-то звонко лопнуло, раздался свист, и бесстрашник упал навзничь с черной заклепкой в груди, да так и остался лежать. Вдали с протяжным шумом что-то обрушилось. Похоже, железнодорожный мост.

– Кто? – сурово спросил Левон. – Кто это его?

– Это я, – прошептала Люта и заплакала.

Глава 7

Божьи жилы

Скользнуть со струн, упасть в леса,

И жизнью замереть под снегом.

Двенадцать знаков в небесах,

Ты – тоже половина неба!

А. Молокин. Сонет гитаре

По-доброму, следовало бы по-людски похоронить покойников, да только времени на это не было. Левон посмотрел на поле, склонил голову, словно попрощался, вздохнул и сказал, что если всех мертвецов хоронить, то мы до Агусия и к следующему ледоставу не доберемся, уж лучше оставить их как есть, потом, если все пройдет как надо, местные жители сами похоронят. А нет – так и хоронить будет некому. Да и могилы копать нам было нечем. В Подорожниках жители пользовались деревянными, окованными по лемеху медью лопатами, но у нас и таких не водилось. Да и ни к чему они нам были, больно здоровы, тащить замучаешься. Правда, у запасливого братка имелась в заначке саперная лопатка с лемехом из титана, добытая на Димсоновом заводе, но с одной лопаткой, даже изготовленной из стратегического материала, много не накопаешь.

Костя с Гонзой вернулись с шестью амулетами из небесного железа. Браток хотел было спросить, где пленник, но увидел зареванную Люту, посмотрел на поле, все понял и ничего не спросил, только хмыкнул. Богун Левон взял амулеты, долго рассматривал их, разве что не нюхал и на зуб не пробовал, потом снова вздохнул и раздал нашей команде, пробурчав под нос, что авось поможет, хотя и сомнительно.

И мы, так и не отдохнув, пошли дальше. Не получилось привала. Мы снова спустились к реке и опять шли по берегу, минуя деревни и небольшие городки, ступая по краешку воды. Река разливалась все шире, медленно вталкивая широкие теплые, обманчиво ласковые языки разлива в низины, подтапливая пойму, огороды и прибрежные дома. Синее плоское зеркало мелководья кое-где простиралось до самого горизонта, далекие деревья, стоящие по колено в воде, казались миражами. Берег понемногу поднимался, под ногами перестало хлюпать, мелькнула серая полоса асфальта, и скоро мы бодро шагали по твердой дороге, петляющей по густому, пахнущему не то новым годом, не то похоронами ельнику. В лесу кое-где еще лежал снег, зернистый и хрусткий, словно чешская бижутерия, от ельника тянуло холодом, ржавая, подсохшая хвоя грубой кабаньей шерстью топорщилась на обочинах дороги. Повсюду виднелись вытаявшие пластиковые бутылки, разноцветные пакеты и прочая упаковочная гадость, видимо, места здесь были обжитые и отнюдь не девственные. Известное дело: где люди, там и мусор, и наоборот.

Я чувствовал, что здорово устал. Рюкзак немилосердно давил на плечи, да и гитара, казалось, такая легкая, существенно потяжелела. Рука, которой я придерживал гриф, онемела, и время от времени я перекладывал инструмент с одного плеча на другой.

Лес поредел, справа от нас потянулся длинный, выкрашенный облупившейся зеленой краской забор. Из-за забора не доносилось ни звука, вообще было удивительно тихо, только птицы цвенькали в кронах деревьев, да где-то неутомимо колотил дятел, ни дать ни взять мой сосед сверху из той, прошлой жизни, вечно озабоченный ремонтом своей квартиры. В одном месте в заборе обнаружилась дыра. В самом деле, что это за забор такой, без дыры, что мы, не в России, что ли? Россия вообще страна заборов, слава богу, дырявых, а то было бы совсем глухо. Сквозь означенную дыру виднелась скучная и пустая баскетбольная площадка, да несколько покрашенных в синий и желтый цвета домиков, похожих на фургончики автолавки, с навесами и широкими окнами на фасадах. Видимо, мы проходили мимо очередной турбазы, их по берегу Мологши понатыкано – не сосчитать.

Моя догадка скоро подтвердилась. На фанерном щите, справа от дороги красовалась надпись, исполненная псевдославянским шрифтом, – «Офеня». Ниже буквами поменьше значилось: «Турбаза торгово-промышленного объединения „Коробейники“. Коробейников ни на самой турбазе, ни в ее окрестностях не наблюдалось, наверное, сезон для них был неподходящий. Не ситцевый, не парчовый и не бархатный – железный. А может быть, корбейники, как многие перелетные существа, еще не воротились с юга.

Левон протиснулся в очередную дыру в заборе, огляделся и приглашающе махнул нам рукой. Мы проследовали за ним и оказались на территории турбазы. Здесь подлесок был аккуратно вырублен и росли мачтовые сосны, золотисто-красные, мощные, словно органные трубы, сам воздух над ними, казалось, тихонько гудел на разные голоса. Это и есть истинная тишина, когда над тобой качаются далекие кроны, а меж ними светится синее апрельское небо.

Из всех домиков богун выбрал крайний, разрисованный забавными графитти на торгово-промышленную тему. На фанерных стенах в подробностях, в виде комиксов, был представлен сюжет знаменитой народной песни «Коробейники». Подробности оказались весьма откровенными и довольно забавными, неизвестный художник был, несомненно, талантлив, а героям его произведений скромность не была свойственна вообще. Как истинным коробейникам.

Около домика имелось обложенное битым кирпичом кострище с горсткой синевато-серого пепла, дощатый, небрежно сколоченный из необрезных досок стол под покосившимся навесом и почерневшие от непогоды лавки. Кто-то был здесь совсем недавно, потому что костерок еще слегка курился едким дымом.

Мы немедленно накидали в него сосновых шишек, благо, этого добра здесь было предостаточно, вздули огонь, запорошившись пеплом, и очень довольные собой расселись на лавках, с облегчением свалив осточертевшую поклажу на веранду. Гитару я взял с собой и прислонил к столу. Почему-то когда я ощущаю под пальцами гитарный гриф, даже через кофр, мне делается спокойнее. Все мое – у меня с собой. Воистину с собой!

Вообще странно устроен человек. Вот сидим, отдыхаем, словно поле с побитыми беженцами и бесстрашниками осталось где-то далеко, не в этой жизни, а ведь только что было рядом. И теперь мы, как и положено странникам, радуемся огню и хлебу, словно ничего такого и не было, словно рядом не может открыться такое же поле, или мертвая деревня, или еще что-нибудь похуже. И сразу возникла мыслишка: а ведь на турбазе должен быть сторож, пойти, что ли, поискать? Или сначала с кем-нибудь посоветоваться? Идти не хотелось, в голове почему-то вертелись дурацкие мысли, вроде что вот придется хоронить, значит, опять отдохнуть не удастся. Хотя таинственные обитатели турбазы вовсе не обязательно должны были погибнуть. Выжили же дети Подорожника.

Я поискал глазами богуна. Тот неторопливо резал круглые домашние хлебы своим костяным ножом. Поймав мой взгляд, он покачал головой, и я понял, что никуда идти не надо. И правда, зачем умножать скорби?

Гонза с прибаутками раскладывал на столе немудрящую снедь, зеленый тоненький лучок, краюхи хлеба, какие-то консервы в пластиковой упаковке – оказалось, это просто селедка в масле. Костя между тем отыскал небольшой, обложенный крупной галькой родничок и вернулся с двумя брезентовыми ведрами воды. Женщины решительно реквизировали одно ведро и удалились в домик. Там они обнаружили что-то интересное, скорее всего большое зеркало, и застряли, похоже, надолго.

Пока в медном котелке варились всенепременные туристские макароны, а на прутиках жарилось мясо, которым снабдили нас щедрые подорожники, я тоже успел сходить к роднику, умыться и вообще привести себя в божеский вид. Проведя ладонью по подбородку, я обнаружил изрядно отросшую щетину, бритвы у меня, естественно, не было, бритвы, они, знаете ли, делаются из железа, а железо нам было противопоказано. Поэтому я решил, что пусть его, буду ходить с бородой, как богун какой-нибудь. Тем более что остальные выглядели не лучше. Кроме Кости, тот выглядел так, как будто только что вышел из парикмахерской. Пардон, от стилиста. Прививки им, что ли, делают от бороды? Или он как-то по-другому бреется? Кто их поймет, этих профессиональных героев. А вообще в дороге щетина растет на удивление быстро, я это не раз замечал. Отшагаешь десяток-другой верст, и вот ты уже колюч и мужественен, словно кактус. Правда, очень может быть, что со стороны ты больше похож на бомжа, но кто же на себя смотрит со стороны? Разве что мазохисты, да и те, наверное, нечасто.

Из домика доносился плеск воды и женский смех. Не знаю, почему наши дамы не пошли к роднику, как все остальные, видимо, из-за того же зеркала, потому что пару раз из-за двери раздавался голос, требовавший еще воды, причем теплой, так что старший сержант Голядкин замучился бегать к роднику, греть воду в алюминиевом чайнике и подавать ее в дом. Протягивая на вытянутой руке фыркающий чайник, Степан деликатно отворачивался от дверного проема, рискуя вывихнуть себе шею. Хотя сам старший сержант никакого неудовольствия по этому поводу не высказывал. Рад был стараться служивый. Прямо дамский угодник, а не мент заскорузлый.

Наконец все собрались за столом. Мы неторопливо, со вкусом пообедали, помыли посуду, сложили остатки пиршества в небольшую, очень кстати подвернувшуюся ямку, съедобное оставив зверям да птицам, а остальное прикопав. Не хотелось свинячить весной.

Пока все, пользуясь передышкой, сыто дремали, богун подошел ко мне.

– Ты, Авдей, помню, давеча насчет струн спросить хотел? – начал он разговор. – Давай-ка доставай свой инструмент, сейчас я тебе что могу растолкую, а уж до всего остального, чего и я не понимаю, тебе придется самому доходить. Своим музыкальным умишком.

Я открыл кофр и неохотно передал гитару богуну. Тот положил ее на колени, словно гусли, и, осторожно касаясь то одной, то другой струны, стал рассказывать:

– Вот эта, самая тонкая, – богун осторожно тронул первую струну, и та отозвалась тихо и дружелюбно, словно ответила, – это, ты уже знаешь, жилка самого Ивана Подорожника. Тонкая, словно тропка, сквозь чащобу босыми пятками протоптанная. И в то же время звонкая, крепкая, веселая и надежная, потому что тропку нельзя навсегда порвать, все одно заново протопчут, и выведет она непременно к людям. И пока живут они, пока топчут землю-матушку, будут и тропинки с подорожниками на них. На случай, если кто в пути поранится. Живая это жилка, помни об этом, лирник-дорожник.

Следующая струна – жилка Оськи Гудошника. Веселый парень был этот Оська, девки его страх как любили, и он их, само собой, тоже. Как заслышит женский пол Оськину игру на гудке, так сразу покой теряет, словно припекает его. Непростая эта жилка, мужская заветная, через нее род человеческий продолжается, девки да бабы к ней неровно дышат, вишь она какая крепкая, но и нежная, словно шелковистая. Афедон-то тоже насчет баб не промах, только все больше силой берет, лукавством да бесстыдством, а этот – ласковостью да красотой. Потому что, когда любит, больше думает не о себе, а о той, кого любит.

Дальше – жилка Тальи Памятливой, слышишь, как плачет-печалится, только тронь? Память – она ведь не всегда радостной бывает, иногда и всплакнуть тоже не грех. Всплакнуть да вспомнить по-хорошему, глядишь, печаль-то и отпустит. Да и настоящей радости без печали не бывает, просто на все свое время. А уж когда плакать, а когда смеяться этой струне – это музыканту решать, больше некому.

Эта вот, четвертая, – Мотрея Тихушника, ни толста, ни тонка, а так, средненькая, как жизнь у большинства людей. Так и звучит, ни высоко, ни низко, а дело свое делает. Вроде бы и незаметная она, а попробуй-ка без нее сыграть, не та музыка выйдет. Жизнь свою Мотрей прожил скромно, перед людьми не выделывался, а память о нем осталась крепкая и добрая. Вроде никуда не торопился, а всюду поспел.

Пятая – Прошки Зачинщика. В старые времена перед битвой всегда для зачина ругателей на поле выпускали, кто, значит, кого переругает. С них и сражение начиналось, с ругателей, они же первые и кровь свою проливали. Охальник был этот Прошка знатный, да только охальник охальнику рознь, иной и обругает, а на душе легче становится, а другой сольстит, да так, что хоть в петлю лезь. Без брани нет России, недаром слово «брань» означает у нас и ругань, и битву.

И уж последняя, басовая, самого Егория Защитника, славный был воин, и память о нем осталась славная. Жила его крепче крепкого и гудит так, что аж в небе отдается. Бас хору опора, всякая музыка на басах лежит, как на дорога на земле-матушке.

Богун помолчал немного, поскреб бороду и добавил:

– И еще вот что тебе скажу, лирник. Ты, конечно, здесь пришлый, да только мне почему-то сдается, что ты не чужак, а просто блудный. Пошлялся по миру, да и домой воротился, так что, может быть, тебе это и не все равно. Все эти боги, которые тебе жилы дали, они невыборные, то есть никто их не выбирал, поэтому они как бы сами по себе. Так что я, рассказывая о них, грех на себя беру, да что поделать. Выборные боги, знаешь ли, свои жилы никому так просто не дадут, они сами из кого хочешь все жилы вытянут.

– А что за струну ты мне поначалу дал, Левон? Ну, ту, которая с дребезгом? – спросил я у богуна. – Она что, тоже божья жилка, или как?

– Это Тыры Жульника жилка была, не иначе, – смущенно ответствовал старый богун. – Жульник – он кем хочешь прикинуться может, не человек, не бог, а сплошная обманка, его только по дребезгу и узнать можно, да и то не всегда. Не выбрали его, вот он и вредничает, каждой бочке затычка, вот какой он, этот Жульник. Сплоховал я, признаюсь, обознался, да и ты тоже ведь сам выбрал, так что он и тебя провел, так ведь?

– Так, – согласился я. – Только я в ваших выборных да тех, которые сами по себе, богах не очень-то разбираюсь, а дорогу сюда сыграл и на обычных струнах. Стальных, купленных в магазине. Недешево они мне обошлись, что верно, то верно, но теперь-то что говорить, хотя жалко, конечно, было их в яму бросать. Хорошие были струны. А скажи-ка, Левон, насовсем мне дали эти божьи жилки или только на время, в аренду, так сказать?

– Во-первых, тебе в этот раз не просто дорогу сыграть предстоит, – важно ответил богун, – а кое-что посерьезнее сделать. А во-вторых, те струны у тебя были наверняка не простые, а наигранные. Вот бывают намоленные иконы, знаешь, наверное, так и струны бывают наигранные. А о добре, зарытом в землю, не жалей, все равно его лучше не откапывать, к беде это. Что же до того, насовсем тебе эти божьи жилки дадены или на время, так это мне неизвестно. Да и бывает ли оно вообще, это твое «насовсем»? Все мы на земле временно, а хотим думать, что насовсем.

Я собрался было ответить, но не успел, потому что к нам подошли Костя с Гонзой. Женщины держались немного поодаль, а на веранде суетился деловитый старший сержант Голядкин, заканчивая укладывать рюкзаки. Видимо, он сам определил себя завхозом нашей экспедиции.

– Ну что, пора? – спросил Костя. – Отдохнули, и будет, а то еще понравится отдыхать, чего доброго. Привыкнем, племя организуем, вождя выберем, да вон хоть Левона. Чем не вождь?

– Точно, – подтвердил Гонза. – Не фига расслабляться, что мы, коробейники на отдыхе, что ли? Пакуй свой инструмент, музыкант, и айда!

– Погодите, ребята, – сказал я. – Хочу попробовать прорваться к Агусию еще раз, может, сейчас получится.

– Может, не надо? – спросил Костя. – Не получится, совсем потеряешь веру в себя, что нам тогда делать? Я вот в книжке читал, что если у мужчины с женщиной сразу не получается, то он теряет веру в себя, и тогда – кранты всей мужской силе.

– Зато если уж получится, то этот пацан такую уверенность приобретает, что не успокоится, пока всех телок в округе не переимеет, – со знанием дела возразил Гонза. – Так что херня все твои книжки, давай, Авдюха, сбацай нам путь-дорожку. Девочки вон подпоют, а надо, так и мы подтянем. Как, подруги?

Люта с Гизелой посмотрели друг на друга. Теперь, после того, как они немного отдохнули и, по-моему, даже подкрасились, наши спутницы больше походили на героинь американского блокбастера или рекламных роликов, чем на обыкновенных городских девчонок, измученных тяготами пути. Как известно, в рекламных роликах женщины всегда свежи и, наверное, полезны для здоровья, равно как и прочие необходимые человеку продукты. Потом Люта повернулась ко мне и сказала с вызовом:

– Ну, бард, покажи, на что ты способен. Нас все-таки двое, уверен, что справишься?

Проигнорировав прозрачный намек, я взялся за гитару.

Врут все-таки эти рекламные ролики!

Глава 8

Божий Камень

Взлететь над бездной, и упасть,

Латая волею неволю,

Быть господином ли, рабом ли…

Молюсь тебе, тобою болен,

Ты – красота моя и власть,

Ты – тоже половина бога!

А. Молокин. Сонет гитаре

А на самом деле мне было страшно. Ведь в первый раз я сыграл дорогу, можно сказать, сгоряча, толком даже не понимая, что делаю, а то, что получается в первый раз, совсем не обязательно должно получиться во второй. Правда, судя по намекам героя Кости и моей полуаймы Люты, бард я был из самых крутых, но, к сожалению, не в этой жизни, а в прошлой, той, в которую я, извините, ни на грош не верил. В той реальной жизни, которую я помнил, существовали жестокие драки с походами на татарский поселок. Когда вся пацанва нашего района вооружалась колами и поджигами и шла стеной на такую же пацанву, только живущую на другом конце города. И выкрашенная казенной зеленкой промозглая жуть отделений милиции тоже была, и первые гитарные аккорды, неумело взятые шершавыми мальчишечьими пальцами с обломанными ногтями, – все это было на самом деле. А вот той, забытой мною распрекрасной жизни, где гордый бард Авдей играл дороги героям да мудрецам просветленным, а ему ассистировали прекрасные женщины, – не было. Если не помню – значит не было. И тот мир, который я помню, страшненький и неуютный, и есть единственный и настоящий, и я, пока жив, никому его не отдам. Обломитесь, мое это!

Да еще девицы эти! Честно говоря, когда я играл дорогу Косте и Люте, то ни о какой дороге даже и не думал. Просто играл для дивной и недосягаемой женщины, случайной пришелицы из другого, не похожего на мой мира. И, наверное, именно поэтому у меня получилось. Теперь же Люта, оставаясь все такой же прекрасной и недосягаемой, перестала быть пришелицей, но и спутницей ведь тоже не стала. Странное у меня было чувство, поганое. Каково это – ощущать, что тебя используют? Наверное, то же самое чувствует одноразовая салфетка – вытерли губы и выбросили. Поцелуи – это другим, достойным, а нам, бедным салфеткам, остатки ужина да мусорная корзина.

А уж что касается Гизелы, то я вообще не видел эту женщину на своей дороге. Таких, как она, я встречал немало, но всегда их сторонился, не для меня они, такие дамы, ох, не для меня, да и побаивался я их, честно говоря. Жадная у нее душа, у этой госпожи Арней, жадная и неразборчивая. Вон что с Чижиком-Пыжиком сделала!

И я обнял гитару, потому что больше было некого. Ощущая пальцами непривычно мягкие, теплые, словно живые струны, я начал потихоньку играть, пытаясь пусть не сыграть дорогу, так хотя бы просто поймать музыку этого мира. Сейчас я не был музыкантом, не был бардом, я был стареньким транзисторным приемником с привязанными за спиной синей изолентой батарейками, я осторожно нащупывал тоненькими антеннами струн нужную волну, но она все никак не хотела ловиться, а когда наконец нашлась, я напрочь забыл обо всем, пытаясь удержать ее. Держаться на пойманной волне было и жутко, и весело, словно тогда, когда я, еще совсем сопляк, катаясь на велосипеде, зацепился рукой за автобус – ох и попало же мне тогда. Но я вовремя вспомнил про органные сосны, включил их в музыку, попал наконец в резонанс, и стало немного легче, а потом этот мир наконец услышал и повернулся ко мне лицом. Внезапно в музыку вступили странные местные боги, я узнавал их, вот Иван Подорожник, а вот Талья Памятливая, я позвал их, и они пришли, все шесть запретных невыборных богов. Да и разве могло быть иначе, ведь это их жилы звучали под моими пальцами, еще бы они не пришли! А за их спинами уже маячили несчетные другие, выборные и невыборные, чтимые и совсем забытые. Сколько же богов было в этой странной России? Есть ли среди них истинный, тот самый, единый, животворящий и всесильный? И куда денутся прочие боги, когда он явится?

В музыку, словно в незнакомую речку, осторожно, с опаской вступали мои товарищи, сначала по колени, потом по грудь, и вот уже река понесла, закрутила их и выбросила на остров, где стоял я с гитарой, живыми и невредимыми. Костя-герой, браток Гонза, богун Левон, даже старший сержант Голядкин оказался здесь, стоял и истово верил каждому звуку. И все-таки дорога не получалась. Боги и ближние, и дальние заворчали, словно недовольные слушатели, которым обещали звездное чудо, а подсунули дешевую фанеру, и струны моей гитары отозвались тревожным рокотом. И тогда уставшие ждать боги решительно втолкнули в музыку двух испуганных женщин – Люту и Гизелу.

Мои полуаймы-обочницы мелкими шажками подошли ко мне и стали рядом. Люта справа, а Гизела слева. Ошуюю и одесную. Женщины, словно сомнамбулы, протянули руки над рождающейся дорогой, их пальцы не соприкасались, тонкие и толстые нити-звуки метались от холодных бледных ладоней к раскаленным смуглым и обратно, творя дорожное полотно, волнами падающее мне за плечи, развевающееся за спиной, словно многокилометровая мантия. По навалившейся тяжести я понял, что на дорогу ступили мои спутники. А по бокам дороги словно лес стояли бесконечные шеренги прошлых, настоящих и будущих богов. Боги казались довольными, они все-таки увидели чудо и даже поучаствовали в нем. Наконец руки женщин сомкнулись, обочины сошлись, и дорога кончилась. Все было сыграно.

– Разлетитесь банки-склянки, мы с подружкой лесбиянки! – прокомментировал Гонзик, с удовольствием рассматривая обнявшихся Люту с Гизелой. – Эх, девочки, до чего же я рад, что вы подружились!

И тут же получил по ушам от обочниц. От Люты по правому уху, а от Гизелы, соответственно, по левому, после чего заорал:

– Ну вот, уже и сказать ничего нельзя, сразу в ухо! Вот оно, хорошее воспитание-то!

Я стоял, опустив гитару к ноге, словно карабин с расстрелянной обоймой, и дышал. Хорошее это занятие, дышать, полезное. Неподалеку от меня застыли мои спутники. Выглядели они, прямо сказать, неважно, только Гонза хорохорился, растирая уши. Казалось, что всю эту дорогу им и в самом деле пришлось пройти пешком.

– Похоже, мы куда-то прибыли, – опомнился наконец герой Костя. – Интересно только вот куда.

Толпы богов, окружавшие меня, пока я играл эту дорогу, пропали, сгинули, и только откуда-то издалека доносился глухой разноголосый гомон, словно из театральной раздевалки после спектакля.

– Божий Камень, – тихо сказал богун Левон. – Вот он, Божий Камень!

Прямо перед нами возвышалась огромная светлая скала, поверхность которой казалась источенной червями. Скалу со всех сторон охватывала хлипкая, похожая на редко сплетенную перевернутую корзинку деревянная конструкция, отдаленно смахивающая на строительные леса. Вершина скалы, в общем-то невысокой, метров пятьдесят от засыпанной каменными обломками подошвы, была неровно сколота, над ней клубилось и мерцало какое-то неопределенное марево. Странно, что вокруг никакого тумана не наблюдалось. Над нами было совершенно обыкновенное вечернее, темно-синее апрельское небо, сквозь которое пока еще робко начинали просвечивать звезды. А вот над вершиной стояло нечто блестящее, похожее на тучку из бриллиантовых комаров. Нимб, что ли, недоделанный?

Под ногами валялись крупные и мелкие каменные осколки. Минерал, похоже, был тот же, из которого состояла скала.

Старший сержант Голядкин неторопливо подошел к камню, осторожно потрогал ближайший деревянный столб, на который опиралась шаткая обрешетка, потом вытащил из подсумка круглую лупу в латунной оправе, всмотрелся и позвал нас:

– Смотрите, здесь что-то написано!

Гладкая белая поверхность скалы, покрытая микроскопическими трещинками-швами, была испещрена тысячами и тысячами надписей. Среди диковинных начертаний слов, иероглифов, арабских закорючек, клинописи, мелких точек-оспин попадались знакомые, выполненные кириллицей и латиницей. Издалека скала, наверное, походила на изуродованный булатный клинок с обломанным острием, воткнутый в землю рукояткой и обметанный паучьими сетями.

– Божий Камень, – почтительно повторил богун. – Вот уж не думал, что когда-нибудь сподоблюсь его увидеть.

И осторожно, не касаясь, провел рукой над поверхностью скалы.

– Чего пишут? Законный камушек, это же какой срок надо отмотать, чтобы столько наколок заслужить! – поинтересовался Гонзик, вразвалочку подходя к богуну. – Есть что-нибудь интересное? Ну там типа «Век воли…»…

Левон посмотрел на него так, что браток аж присел и тотчас же принялся оправдываться, дескать, уж и спросить-то нельзя, и вообще, ежели дорога привела нас к этому покрытому письменами, как матерый рецидивист камушку, то, стало быть, мы непременно должны эти надписи прочитать. А вдруг там обнаружится что-нибудь полезное? Инструкция на предмет того, что делать дальше, рецепт средства для похудения или, скажем, от похмелья. Ну, на худой конец, способ изготовления философского камня.

Браток Гонза явно демонстрировал широкий кругозор и глубокий полет мысли, словно бы оправдывая свое конкистадорское имя «Гонсалес». Хотя, по правде говоря, по доступным мне из художественной литературы сведениям, мыслителей среди Гонсалесов не наблюдалось.

– Рассолом обойдешься. И без философского камня тоже перетопчешься, на фиг он тебе нужен? На гайтане за пазухой носить, что ли? – бросила Гизела, подходя к скале.

– Похоже, на этом камне выбиты имена всех богов, прошлых, настоящих и будущих, – всмотревшись в поверхность камня, сказала она. – Так ведь, Левон?

Тут я вспомнил, что госпожа Арней была дипломированной магисткой. А я-то ее сгоряча в патентованные стервы записал! Впрочем, одно другому не мешает, а наоборот, очень даже способствует.

Богун пошевелил губами, словно вчитывался в непонятные письмена, потом сказал, тихо, словно про себя:

– Скорее уж это разные имена одного бога. Истинного.

– А наши выборные, они что, ложные? А Иван Подорожник и все… остальные? – Обычно такой тихий Голядкин выглядел непривычно возбужденным. Правильнее было бы сказать, что он чуть не плакал. Ведь он верил, верил истово, взаправду, и тут на тебе!

Богун ласково посмотрел на расстроенного старшего сержанта, погладил его по голове, словно маленького мальчика, и успокаивающе прогудел:

– Ну вот, уже губенки задрожали. Не бойся, Степан, не ложные они. Потому как в каждом из них есть частица истинного бога, и в Иване Подорожнике, и в Ааве Кистепером, будь он неладен, даже во мне и тебе. Только в богах эта частичка побольше, чем в обычных смертных, вот потому они и боги. Не ложные они, да только истинный-то один. Вишь, скала-то не целая, а из кусочков собранная, вон трещинки-швы виднеются. Да и то не вся, подними-ка камушек да дай мне глянуть, а то мне нагибаться тяжело, старый стал. И стекло свое тоже дай.

Старший сержант послушно наклонился, поднял небольшой, с ладонь, каменный обломок, зачем-то обтер его рукавом своего кителя и вместе с лупой почтительно подал богуну.

Левон покрутил камень в руках, потом нашел что-то на отшлифованной стороне и принялся изучать это что-то при помощи лупы.

– Ну вот, – довольным голосом сказал он. – Так я и думал.

И протянул камень магистке.

Гизела осторожно приняла у богуна осколок и по складам прочитала:

– «Илека…» Дальше отколото, – пожаловалась она. – А написано по-нашему, кириллицей. Да тут еще есть, вот, на другом камне, только прочитать не могу, половина слова откололась.

– Вот и хорошо, что не знаешь, а то если кто-нибудь назовет все имена бога, то и мир закончится. Знаете об этом?

Я где-то об этом слышал или читал, а вот некоторые мои спутники, похоже, – нет. Хотя перспектива возможной гибели мира в результате излишнего пристрастия некоторых индивидуумов к чтению вслух их, похоже, совершенно не пугала. Общее мнение по этому поводу кратко сформулировал Гонза.

– Вспотеешь читавши! – сказал он. – Ну его на фиг, такое удовольствие, я вон лучше Авдея послушаю, глядишь, и мир целым останется, и душа кайф поймает. Другое дело – самим тут отметиться, то есть написать, например: «Здесь был Гонза с друганами». А что, неплохо, по-моему, придумано!

Гизела презрительно фыркнула.

То, что Гонза не собирается губить мир, конечно, радовало, но дело в том, что в настоящий момент этот мир готовился погибнуть и без его участия, процесс был запущен стариком Вынько-Засунько, и нашей задачей было этот процесс остановить. Как там наш дедуган, кстати? Я почему-то был уверен, что кто-кто, а лихой пенсионер сумеет обмануть тупые старые железяки, уж очень наш дед был живым. Поживее некоторых молодых.

– Тут, похоже, ведутся реставрационные работы. – Костя похлопал своей героической ладонью по шатким подпоркам, на которых покоились леса, отчего вся конструкция с неприятным треском покачнулась, хотя и устояла. – А где же реставраторы, обедать ушли или побило их всех до одного? Пойти поискать, что ли, как, господин богун, разрешаете?

Левон покачал головой:

– Чую, главный реставратор скоро сам объявится, узнает, что гости-помощники прибыли, и придет.

– Скажите, господин Левон, а этот столб кто разрушил? И когда? Может быть, он сам рассыпался от времени? – спросила Люта.

– Его внутренние напряжения разорвали, – важно пояснил Гонза. – Вот были мы однажды в бане с корешами, и еще с нами был один ботаник, так он нам показывал…

Что показывал ботаник Гонзе с его приятелями, так и осталось неизвестным, потому что магистка пребольно ткнула словоохотливого братка в бок, тот икнул от неожиданности и обиженно заткнулся.

– Слыхал я, что Божий Камень не так давно в щебенку рассыпался, – задумчиво ответил Левон, – да только не больно-то в это верил. Не верил, что он вообще существует, не полагалось в это верить, потому как – ересь. Но, с другой стороны, кому как не богунам в ересях-то разбираться: если ереси не знаешь, как бороться с ней будешь? А насчет того, сам он разрушился и кто его из осколков собрать взялся, так это ты лучше у всебогуна Агусия спроси.

– И где же этот ваш всебогун? – спросил Костя. – Только и слышим всю дорогу, Агусий да Агусий, а где он, этот всебогун, – никто не толком знает.

– Здесь я, – раздался голос откуда-то с верхотуры. – Вздремнул маленько с устатку, а потом, когда вы появились, решил не сказываться, уж больно занятно мне показалось за вами со стороны понаблюдать. Погодите, сейчас с лесов спущусь.

Глава 9

Жил-был Бог

Жил-был я…

Семен Кирсанов

Всебогун Агусий оказался небольшого росточка сухоньким человеком, бодрым и ехидным, пожилым, но совсем не старым, точнее, возраст его определению не поддавался. Больше всего он походил на видавшего виды бродячего художника из тех, что писали для костелов Иуд и Магдалин и не упускали случая пропустить чарку-другую в придорожной харчевне с седоусыми чумаками. Только вот до похорон в дорожной глине было, судя по всему, далеко.[19] И еще чем-то всебогун напоминал старика Вынько-Засунько, живостью характера, наверное. Была в его облике какая-то неуловимая подначка, вызов и никакого смирения. В общем, тот еще был фрукт этот всебогун.

– Прибыли, работнички, – приветствовал он нас. – Ну здравствуйте, коли пришли. Здорово, Левон, экий ты стал широкий! Как лирника-то кличут? Авдей? Хорошее имя, подходящее. Остальные, вижу, тоже в сборе, две обочницы, охранник да верующий. А ты кто будешь? – Агусий остановился напротив Кости. – Ты ведь не местный, правда?

– Я вообще-то герой, – скромно сказал Костя и смутился.

– Ну ладно, коли герой. Мир, значит, спасать явился? Ну-ну… – усмехнулся всебогун и продолжал: – А я уж думал, что вы до меня и не доберетесь, так и придется Божий Камень в одиночку восстанавливать. Ну восстановил бы я его, а дальше что?

– А что дальше? – спросил задетый Костя. – Нам-то откуда знать, что дальше? Может, чудо какое явится, а может, конец света настанет. Хотя конец света, похоже, и так настанет, так что, наверное, все-таки чудо.

– Ну, чудо не чудо, – прищурился всебогун, – а кое-что произойдет. Если ваш музыкант имя Истинного Бога сыграет, то самое, которое словами не обозначается, вот тогда железная напасть сойдет на нет, многобожество прекратится, и мир вернется на верную дорогу. Однако вечер, мне шабашить пора, да и вам с дороги отдых положен. Пойдем-ка в избу, там потолкуем, а завтра – за работу. Будем камни собирать да в кучу складывать. Пришло время.

Насколько я понял, играть неназываемое имя Истинного Бога предстояло мне, барду Авдею. Кроме того, мне еще и предстояло сыграть правильную дорогу для целого мира. Согласитесь, для провинциального барда это как-то многовато даже при наличии в помощницах Люты и Гизелы. А вот насчет собирания камней тут была некоторая неясность, при чем здесь камни?

Неподалеку от развалин Божьего Камня обнаружилась небольшая, серо-серебряная от времени, но еще крепкая на вид изба, в которую нас и привел хозяин. Справная изба, как сказали бы наши деды. При избе имелся огород, небольшой сад со старыми яблонями и спутанными зарослями терновника и всякие мелкие хозяйственные постройки. На задах, за низенькой темной банькой, тянулись размытые борозды картофельного поля. Определенно, всебогун и пенсионер Вынько-Засунько были весьма и весьма схожи. У Агусия даже сарайчик имелся, очень похожий на тот, в котором нам довелось провести первую ночь в этом мире. Того и гляди меня снова попросят сыграть «Цыганочку», благо теперь со мной целый ансамбль песни и пляски. То-то будет весело!

Но за порогом избы сходство кончалось. В сенях было чисто, терпко пахло березовыми и дубовыми вениками, развешанными у потолка. В горнице на крепко сколоченных сосновых полках стояли книги. Не тот бумажный мусор, который покрывал пол в доме Вынько-Засунько, а неприступные с виду фолианты, переплетенные в потертую кожу, истинные бастионы тайного знания.

Агусий усадил нас за покрытый чистой льняной скатертью стол, расставил глиняные миски, после чего отворил печную заслонку, ловко уцепил ухватом чугунок со щами и махнул его на столешницу.

– Повечеряем, – сказал он, – а уж после потолкуем о том да об этом.

Пока Левон резал душистый ноздреватый домашний хлеб, Костя наклонился ко мне и шепнул:

– Интересно, этот самый Агусий молиться перед трапезой собирается? У них ведь, у старцев, так положено. Вон я про староверов читал, те не просто молятся, а еще и после нечистых гостей посуду выбрасывают. А если дед будет молиться, то, интересно, кому? Он же всебогун, если всем местным богам, то щи прокиснут, изба развалится, да и мы с голоду помрем, покуда он их не ублажит.

Агусий, однако, всем богам молиться не стал, а просто постоял немного, видно было, что молится, только молча и непонятно кому, и кивнул нам. Мы поняли, что можно приступать к трапезе.

После ужина всебогун велел женщинам убрать со стола и помыть посуду, и, к моему удивлению, Люта с Гизелой без разговоров встали, собрали тарелки и пошли во двор. На старовера наш хозяин явно не тянул и посуду после гостей выбрасывать не собирался. После того, как в горнице было прибрано, Агусий сказал:

– Теперь слушайте. Сначала был Бог. Имени у него в нашем человеческом понимании не было, потому что он был один. Так что произносимое имя ему было как-то ни к чему. Некому было его произносить, людей-то еще не было и в помине, как и всего остального. Да и не осознавал он себя, Бог-то, так что прежде чем он стал Истинным Богом, надо было ему осознать себя. Сколько на это времени понадобилось, тоже никто не знает, потому что, пока Бог себя не осознавал как бога, времени тоже не существовало. С осознания все и началось. После того как Бог осознал себя, возникло время и начало свой отсчет, а вместе со временем появилось и пространство. Богу стало одиноко в бесформенном пространстве наедине со временем, которое, как известно, аморфно, если не происходит никаких событий, и он создал сначала Божий Камень, чтобы было на что опереться или присесть, а потом вокруг этого камня – остальной мир, как часть самого себя. Так сказать, собственное материальное воплощение. Так что изначала времен на Божьем Камне никаких надписей не было, и особенного в нем только и было, что он был первым в мироздании. И вот, сидя на сотворенном им камне, Бог принялся создавать остальной мир. Сколько времени прошло – нам неизвестно, потому что для Бога время текло от события к событию, камня к планетам и звездам, но пустые планеты и неразумные звезды не радовали, поэтому неопытный еще Бог поиграл в них немного, а потом принялся создавать обитаемые миры. Это оказалось гораздо интереснее, чем возиться с неживой материей, и Бог увлекся, понемногу все больше и больше нравясь самому себе. Образцов для творения не было, кроме самого себя, так что каждый обитаемый мир создавался хоть и отличным от прочих миров, но все равно – по образу и подобию. Не все созданные миры нравились Богу, но он всячески заботился о них, населял разными существами, ссорил и мирил их, совершенствовал, узнавая через этих существ самого себя. Делал он это с любовью и тщанием, ведь, в сущности, он заботился о себе самом и самого же себя если не совершенствовал, то познавал. Созданная вселенная была его единственным развлечением, он и тварями разными ее населил, но первые твари были неразумны и не обладали свободой выбора, а Богу хотелось хоть иногда с кем-то пообщаться и не просто поговорить, а поспорить. Ведь с самим собой разговаривать – это значит все время соглашаться, а такое в конце концов надоедает даже Богу. И тогда в одном из миров он сотворил людей, опять же как часть себя, но все же даровал им самостоятельность, чтобы они познавали свой мир, а стало быть – его, Бога, и рассказывали ему о том, что узнали, а иногда и спорили с ним. Каждому ведь интересно, когда тебе рассказывают о тебе же, а спорщики хоть и раздражают, но без них невозможно истинное понимание самого себя. Люди быстро научились разговаривать между собой, ссориться и мириться, но для разговора с Богом человеческий язык не очень-то годился. Тогда Бог вложил в людей способность молиться, это и был язык, на котором люди должны были беседовать с Богом. Но людям было мало просто молиться, им казалось, что при молитве должны произноситься слова, и поэтому они продолжали разговаривать с Богом на своем, человеческом языке. Кроме того, вместо того чтобы обсуждать с ним мировые проблемы, принялись просить о том и об этом. А для того, чтобы как-то обращаться к Богу, придумали ему имена. Это-то имена и стали появляться на Божьем Камне. Люди приходили и вырезали, выцарапывали их, словно туристы какие-нибудь. Возможно, это Бога забавляло, а может быть, и нет – кто знает… Каждый род человеческий, каждое племя теперь называли Бога по-своему, и на Божьем Камне появлялись все новые и новые имена. В конце концов, люди стали молиться не столько Истинному Богу, сколько своим названным богам, но поначалу Бога это только позабавило, потому что все, что существовало, изначально было частью его самого, и он от щедрости своей вложил толику собственной божественной сущности в названных людьми богов. Но самостоятельность, которую он даровал людям, привела к тому, что человеческие боги тоже обрели самостоятельность.

Существует сомнительный закон перехода количества в качество, но закон потери качества при его переходе в количество непреложен даже для Бога. И в самом деле, изорвите книжку – что от нее останется? Множество разрозненных страниц в лучшем случае, а в худшем – и вовсе кучка клочков бумаги с фрагментами слов. Так случилось и с Богом. Частички его остались, а целое поубавилось, а потом его и вовсе не стало. Шли столетия, одни боги забывались, у людей появлялись новые заботы и новые названные боги. Наконец богов стали избирать, словно королей в древности или каких-то вождей, и каждый избранный и неизбранный, а просто названный и нужный в данную минуту людям бог получал от Истинного Бога часть его сущности. И когда Истинный Бог окончательно раздробил свою сущность на множество мелких осколков, он перестал существовать как единый Бог и потерял свое могущество, ибо часть никогда не бывает совершеннее целого. Тогда-то Божий Камень и рассыпался на мелкие осколки, а люди стали добросовестно служить маленьким кусочкам Бога, воплощенным в таких же маленьких ограниченных богах. И вот теперь я, всебогун Агусий, понемногу, в меру своих слабых сил собираю Божий Камень заново, из осколков. Работа моя почти что закончена, осталось совсем немного, и с вашей помощью я надеюсь ее вскорости благополучно завершить. А потом вот этот человек, лирник из другого мира, Авдей, должен назвать Истинного Бога по имени, не произнося его вслух. И тогда осколки камня соединятся в одно целое, а Бог и мир станут такими, какими им и должно быть, – едиными.

– А это не тот самый камень, который всемогущий Бог может сотворить, но не может поднять? – спросил любопытный Гонза. – Помните?

– Тот самый, – согласился Агусий. – потому что, когда камень был создан, кроме него, ничего другого не было, так что и само понятие «поднять» не существовало.

– А на чем он держится, это Божий Камень? – поинтересовался Костя. – Ведь он же сейчас весь из кусочков. А вдруг он снова рассыплется, не дожидаясь, пока бард сыграет имя?

– На молитве да на честном слове – серьезно ответил Агусий. – Недаром же меня так и называют всебогун, мне к каждому богу, даже самому забытому, подход известен. Вот на моих молитвах он и держится. Только недолго он простоит, если ваш Авдей подведет да верующий не справится. Другие люди ведь тоже молятся, а нынче особенно истово, да только, вот беда, враздрай, так что Камень от их молитв и впрямь снова может рассыпаться. И вот тогда уж конец света неминуем.

– Дела, – протянул Гонза. – Ну, Авдюха, на тебя вся надежда. Завтра мы этот камушек сообща достроим, а потом ты с девочками сбацаешь этому Истинному имечко, а нашему любимому миру – правильную дорожку. Смотри старайся, а не то всем нам киндец придет!

– А может, – робко подал голос старший сержант Голядкин, – может, не ждать утра, а начать прямо сейчас? По стране неупокоенное железо свищет, люди гибнут, а мы тут спать собрались? Время ли отдыхать, а, всебогун?

До сих пор я не слышал, чтобы наш Чижик-Пыжик так разговаривал. А ведь правильно сказал старший сержант, даром что с университетским образованием, а о людях подумал. И в самом деле, что мы, с ног валимся, что ли?

– Мусор дело говорит, – поддержал Степана Гонза. – Покуда мы тут дрыхнем, народ будет от этих треклятых железяк пачками помирать. Сейчас пойдем и по-быстрому все доделаем. А потом Авдей как сбацает свою музыку, так и все закончится в лучшем виде!

– А если камни кто-нибудь перепутает в темноте? Они же разные, – возразил Костя. – Вот и будет в лучшем виде. Полный карачун.

– Над камнем-то вон какое сияние, – не унимался Гонза. – Читать можно, так что не ошибешься, только клювом щелкать не надо, и все будет ништяк.

– Погодите, – остановил нас Агусий. – Я бы позволил вам работать, да только без меня никто нужные камни не отыщет, а если и отыщет – на положенном месте эти камни без должной молитвы держаться не станут. А я ночью работать не могу, выработался я за день допуста, старый стал. Так что ждите утра. А что люди гибнут, так это больно, конечно, но авось все не помрут за одну ночь-то.

– Как же! Ночью как раз всяким разным злодействам самое время. Так что утром, может, и не для кого стараться будет, – проворчал Гонза. – А что касается работы, так читать вон у нас Гизелка обучена, причем на разных языках, вместо молитвы вера сгодится, а ее у нашего мента больше чем достаточно. Да и не обязательно знать, что написано, лишь бы края камней совпадали – всего-то и делов. Ну а остальные, так сказать, на подхвате. Так мы пойдем, что ли?

Костя переступил с ноги на ногу:

– Знаете, господин всебогун, я все-таки как-никак профессиональный герой и сидеть сложа руки, когда можно хоть что-то сделать, не стану. Я пойду к Камню и попробую. В детстве я здорово разные паззлы складывал, кубик Рубика за минуту собирал, авось и тут не оплошаю.

Всебогун подумал немного, словно прикидывая что к чему, потом наконец решил:

– Ладно, что с вами сделаешь, ступайте попробуйте. Читать имена и в самом деле не обязательно, сами поймете почему. Если что – завтра переделаю как надо, а у вас на душе спокойнее будет. Только лирника с его обочницами здесь оставьте, толку от них все равно никакого, а им отдохнуть надо. Им завтра солонее всех придется. Если что не так пойдет – будите. И ты, Левон, останься. Нам с тобой о многом переговорить надобно, да и старые мы с тобой, вон сколько камней за свою жизнь переворочали. Пускай теперь за нас молодежь поработает.

Богун крякнул, видимо, стариком он себя не считал, но перечить не стал, остался. Агусий наклонился к нему и что-то тихонько сказал. Левон нахмурился, видимо, ему не слишком понравилось то, что он услышал, потом спросил:

– А что, по-другому ничего не получится?

Хозяин сделал ему знак молчать, вышел с работниками в сени, сунул в руки Гонзику объемистый мешок, в котором что-то явственно булькнуло, потом долго стоял в дверном проеме и смотрел на заходящее солнце. Будто никак насмотреться не мог.

Мне почему-то сделалось грустно, и я опять вспомнил пенсионера Вынько-Засунько. Как он там, интересно? В погребе отсиживается или вместе с братками обустраивает убежища на городском кладбище?

А трое добровольцев, Костя, Гонзик и старший сержант Голядкин, не спеша, солидно, как матерые строительные рабочие, закурили и молча двинулись к камню, над которым плясало яркое в наступивших сумерках искрящееся зарево.

Глава 10

Камень к камню

Как порой подступают

Близко к нам,

Окружающие —

Толпа булыжников.

Ничего в них не отражается,

Лица сиры,

Не поэты нужны, не прозаики,

Нужны ювелиры!

Только корочка под рукой

Стает,

Глянет божьим глазком

Душа с камня.

А. Молокин. Ювелир[20]

Чем ближе мы подходили к Божьему Камню, тем больше я начинал сомневаться, что у нас получится что-нибудь путное. Я сам не понимал, почему вызвался на эту работу, выходило, что я, старший сержант Голядкин, несостоявшийся физик, а ныне мент кондовый, уже обросший серой милицейской шкурой по самые уши, нарушил одну из главных профессиональных заповедей – бди по чину. Совершенно неожиданно для себя я вызвался быть ответственным за ночную работу, а отвечать за что-либо я напрочь отвык. Неужели жив еще во мне тот мальчишка-студент, который до смерти боялся экзамена по механике сплошных сред, запоем читал фантастику и втайне мечтал осчастливить человечество чем-нибудь грандиозным? Жив, оказывается, вот какие дела! Студент Голядкин мог играть в божьи игры, а вот милиционер Голядкин – нет. Тем более неуютно мне было оттого, что Гонза с Костей посматривали в мою сторону уважительно, словно я сделал нечто такое, чего они сделать хотели, но не решились или не могли. Мне показалось, что даже госпожа Арней в первый раз за время нашего похода посмотрела на меня с искренним интересом, а не как на козявку какую-то, которую хоть и жалко, а все равно пусть ее, пропадает, жизнь у нее такая, козявочья. От искреннего интереса, как и от уважения, я тоже отвык. Оказывается, чье-то уважение может вызывать у тебя неловкость.

Когда мы подошли к Камню поближе, я увидел, что его поверхность, кроме неразличимых в темноте надписей, покрыта мириадами разноцветных светящихся точечек, из таких же точек, только более ярких, состояло марево над недостроенной щербатой верхушкой. И каждый каменный обломок под ногами тоже теплил в себе маленькую цветную искорку. Чудо это было, истинное чудо, скажу я вам.

– Может, тут радиация какая вредоносная? – озабоченно спросил браток, непроизвольно трогая себя за штаны. – Я ведь еще как следует не размножился, так что этот старец мог бы и предупредить, прежде чем посылать нас разные изотопы голыми руками таскать. Или хотя бы рукавичками какими снабдил. Ему-то что, он и так уже старый, да и ошивается здесь давно, адаптировался. Может быть, он от рентгенов только здоровее становится, а мы-то как?

– Нет тут никакой радиации, – спокойно сказал Константин. – Ни вредной, ни полезной, излучение я бы сразу почувствовал. Так что потомству твоему, браток Гонза, ничего не грозит. Разве что у тебя от природы дурная наследственность, так с этим уже ничего не поделаешь.

– У меня, между прочим, мама – педагог, а папа – тромбонист, – обиженно сообщил Гонза. – Так что с наследственностью все тип-топ. В смысле, в ажуре. Нормальная человеческая наследственность. Ну, бугор, чего рот разинул, давай командуй! – сбрасывая на землю мешок, обратился ко мне потомок тромбониста. – Ты ведь первый предложил сюда идти, так что, по понятиям, тебе и банковать. Чего катить, чего таскать, куда складывать…

Я присел на корточки и осторожно поднял небольшой обломок с лазоревой искоркой внутри. Где-то наверху у этого обломка было свое единственно правильное место, это место следовало непременно отыскать, и сделать это придется не кому-нибудь, а мне, старшему сержанту Голядкину. Сунув острый осколок в брючный карман, я опасливо полез по шатким танцующим под ногами лесам наверх. Гонза с Костей хотели было последовать за мной, но я жестом остановил их. Мне надо было подумать, а делать это лучше в одиночестве, да и стеснялся я, а вдруг ничего не надумаю? Неловко же получится!

На леса ярусами были уложены доски. Наверху они образовывали кривобокое кольцо-помост вокруг вершины. Когда я перебрался со щелястого помоста на неровную, словно покрытую встопорщенной каменной чешуей поверхность Божьего Камня, меня окутал веселый рой разноцветных светящихся пятен, словно я внезапно окунулся в звездное скопление. Под ногами феерически светилась щетинистая верхушка Камня. Вообще вся эта феерия здорово смахивала на дискотеку после милицейской облавы – музыку вырубили, девочек, диджеев и обкуренных посетителей забрали в участок, остальные отдыхающие разбежались кто куда, остался только зеркальный шар, подсвеченный разноцветными прожекторами, и разноцветные пятна на полу и стенках. Только в отличие от дискотеки пятна эти никуда не двигались, так, подрагивали немного в воздухе, слегка пульсировали, но оставались на своих местах словно приклеенные. Что-то это значило, и я понемногу начал догадываться – что. Я достал из кармана камушек с лазоревой искрой внутри и поискал в светящемся рое световое пятнышко такого же цвета. Таковое обнаружилось примерно в полуметре от неровной, переливающейся разными цветами поверхности Божьего Камня. Я пристроил свой камень в световое пятно, и он сам собой повис над вершиной, словно за что-то зацепился. Этого не могло быть, но тем не менее камень висел в прохладном темном воздухе, ни на что не опираясь.

«Как же так, – подумал я, – он непременно должен упасть, а вот, смотрите, не падает!»

А камень, словно услышав меня, качнулся и со стуком упал, отцепившись от лазоревого пятнышка. Все-таки чего-то я не допонял. «Не догнал», как сказал бы Гонза. И тут я вспомнил, что все осколки этой скалы могут быть скреплены только верой да молитвой. Молиться я толком никогда не умел, стало быть, мне оставалось только поверить. Уверовать. Только вот как это – поверить? Я уселся на колючую неудобную поверхность, к моему удивлению, теплую, и изо всех сил стал стараться поверить.

Я чувствовал, что вера находится где-то во мне, сияет чистым белым светом, вобравшим в себя все мыслимые и немыслимые цвета, только не знал, как его освободить, этот свет, скрытый под заскорузлой коркой сомнений, привычек и поступков. И я начал медленно, слой за слоем снимать эту корку со своей души, чтобы добраться до сверкающего ядрышка. Я сдирал грязно-коричневые чешуйки будней, жирные розовые лепестки похотей, мутно-зеленые пятна запоев и постыдные серые кляксы высохших неудач. А оно, это пятнышко, внезапно тоже проснулось, ожило и стало помогать мне, толкаясь и взламывая оболочку изнутри, словно цыпленок Феникса. И я понял, что самым могучим, самым основным человеческим инстинктом является именно вера, а не что-нибудь другое. Пусть коронованные гордыней суетные режиссеры и журналисты пытаются убедить меня и весь остальной мир в том, что в основе человека лежит нечто другое, животное, – пусть. По стараниям им и воздастся, и уйдут они из этого мира нищими, потому что ничего-то у них нет, кроме тусклого, навсегда погасшего камушка за пазухой – все, что осталось от их изначальной веры.

Наконец последняя мутная оболочка лопнула, и чистое пламя медленно наполнило меня, очищая и смывая остатки сомнений, словно разлив весеннюю пойму. Я поднял упавший лазоревый осколок и уверенно поставил его на место. На мгновение камень вспыхнул белым, потом опять принял изначальный цвет и встал куда нужно. Он встал прочно, хотя вокруг него была пустота, что-то, по-моему, даже щелкнуло, словно замок. На всякий случай я попробовал покачать его – камень стоял надежно, словно врос в воздух. Тогда я подошел к краю помоста, перегнулся через зыбкие перильца лесов и весело крикнул:

– Эй, работнички, нечего рассиживаться, собирайте камни и тащите их наверх.

Константин с Гонзой набрали пригоршни разноцветных обломков Божьего Камня и стали подниматься ко мне.

Обретя веру, я поверил и в себя тоже. Теперь задуманная работа не казалась мне невыполнимой, наоборот, она доставляла истинное удовольствие, осколки Божьего Камня, казалось, сами стремились на свои изначальные места, я только помогал им. Так продолжалось час или два, а может быть, и дольше. Наконец мои подручные взмолились.

– Бугор, – тяжело отдуваясь, пропыхтел Гонза. – Давай маленько перекурим, а то ноги отваливаются вверх-вниз бегать. Сил больше никаких нет, одна спортивная злость.

Я спустился с лесов, и мы втроем присели у подножия заметно подросшего Божьего Камня перекурить. Гонза извлек из предусмотрительно захваченного с собой мешка вместительный глиняный жбан и пустил его по кругу.

– Пиво? – спросил я. Пива мне почему-то совершенно не хотелось.

– Обижаешь, начальник, – солидно ответил Гонза. – Квас это. С изюмом и прочими квасными прибамбасами. Агусий дал с собой, сказал, пригодится, вот и пригодился. А хорош квасок! Надо будет у деда рецептик попросить, вернусь в Растюпинск, квасную фирму заделаю, стану монополистом, вот увидишь!

Я отхлебнул весело стрельнувший в нос кисло-сладкий напиток, пахнущий хлебом и какими-то травами, и почувствовал, что все-таки устал. Но теперь эта усталость уходила из меня с каждым глотком – Агусий знал, что делал.

Мои товарищи смотрели на меня как-то странно. Потом Костя сказал:

– Ты извини, конечно, Степан, но когда мы поднялись к тебе на эту горку – еле тебя узнали. Какой-то ты не такой стал.

– Во-во! – поддержал его Гонза. – Именно, что не такой, аж смотреть страшно, даже на мента не похож! Я так просто чуть не сверзился с лесов, вот было бы смеху-то.

– Чего же тогда смотрите? – спросил я, улыбаясь. Подковырки меня теперь совершенно не трогали. Прикалываются люди – и пусть их. Ничего обидного я в этом для себя не видел.

– Страшно, а хочется, – туманно ответил Гонза. – Что-то в тебе эдакое. Ты, друган, извини, но я такие лица только у некоторых беременных баб видел, да еще у одного поэта запойного. Помер он, правда, а так хороший был поэт.

– Какие такие? – снова спросил я. – Опухшие, что ли?

– Просветленные, – серьезно поправил меня браток. – Просветленные, вот какие! Ну ладно, покурили, отдохнули, пора и за работу. Командуй, бугор.

А Костя так ничего и не сказал, только сидел молча, сосредоточенно смолил свою сигару да поглядывал на меня с каким-то, я бы сказал, научным интересом. Словно динозавра вместо постового увидел, и этот динозавр взял, да и выписал ему штраф за превышение скорости. Да еще и от хабара отказался.

…Уже почти совсем рассвело. Утреннее апрельское небо неторопливо топило в себе звезды, словно заливало их жидким синеватым молоком. Рассвет – это, в сущности, небесный разлив, подумал я. Только случается он не раз в год, как земной, а каждое утро. Мы, трое до смерти усталых строительных рабочих, кружком сидели на покрытом росой куске брезента, расстеленном на расчищенной от обломков площадке у подошвы Божьего Камня. В вышине сквозь рассветный туман над почти восстановленной вершиной брезжила маленькая ярко-алая точка. Одна-единственная. Пустое свято место.

– Задолбались уже искать, – проворчал Гонза. – Может быть, последний камушек кто-нибудь попросту спер? – И, сконфузившись, добавил: – Я, конечно, не имею в виду никого из присутствующих. Может быть, кто-нибудь из девчонок по незнанию взял, они же от всяких цацек аж трясутся, уж мне ли женщин не знать. А может, тут еще кто-нибудь, кроме нас, побывал, пока мы все наверху колбасились? Ну, одного камешка не хватает – это пустяк, остальные-то на месте. Так что, по-моему, и искать не стоит. Возьмем подходящий булыжник да приспособим. А Степан его пришпандорит как надо, и будет тот камень как родной. Всего и делов-то!

Костя задумчиво покачал головой:

– Это замковый камень, то есть самый главный. Его непременно надо найти и поставить на место, без него вся скала теряет смысл, а значит, вскорости рухнет. Я думаю, что он у Агусия. Старик его нашел и припрятал до поры. Так что пора шабашить, ребята. Славно мы этой ночкой работнули, а, бугор?

– Славно, – согласился я. Белое зернышко веры внутри подернулось пылью усталости и безразличия. Спать хотелось немилосердно. Выдохся я, что ли? – Ну что, что смогли, мы сделали, остается только вернуться к Агусию да отчитаться. Идем, что ли?

Работа наша была почти закончена. Больше мы сделать ничего не могли, хотя обыскали всю поляну у подошвы. Алого замкового камня нигде не было, во всяком случае, на поверхности земли. Теперь я перестал быть бугром и снова стал самим собой, старшим сержантом Голядкиным, несостоявшимся физиком, незадачливым любовником госпожи магистки. Ночь моей удачи закончилась, но я запомню ее навсегда, эту ночь, хорошо, что она была.

– Эй, архангел в погонах, кончай кукситься, – прервал мои размышления Гонза. – А то я смотрю, ты как-то с лица потускнел. Не боись, все будет ништяк, сейчас подхарчимся, погреемся у костерка, покемарим пару часиков и снова пойдем искать этот треклятый замковый кирпич. Забыл, что ли, про мою стратегическую лопатку? Или я зря ее тащил? Если надо, мы тут все перекопаем, в пору картошку сажать. Заодно Агусию в хозяйстве подспорье будет. И вообще ты чего скис-то? Ты ведь теперь не один, правда, Константин? А идти никуда не надо, вон уже почти рассвело. Так ведь, братаны?

– Сейчас костерок разведем, – в тон ему отозвался герой Костя, ломая сухие ветки и складывая их шалашиком, – картошечки испечем, а там и остальные наши подтянутся.

Затеплив огонек, он осторожно подул на зарождающийся костер, потянуло полынью и дымом, потом подтянул к себе мешок и выкатил из него с десяток крепких розовых картофелин.

Я так и не дождался обещанной печеной картошки, потому что уснул, подняв для тепла воротник своего кителя, втянув голову в плечи и по-детски поджав ноющие пальцы на ногах. Кто-то, Костя или Гонзик, укрыл меня пахнущим псиной колючим одеялом. Последнее, что я увидел перед тем, как отключиться, было тлеющее алым на бледном полотне апрельского рассвета пустое свято место.

Глава 11

Ночь с двумя аймами

Холодно – ночуй с двумя собаками,

Люто – ночуй с тремя собаками.

Эскимосская народная мудрость

Существовала некогда в благословенные семидесятые одна рок-группа, называлась она «Трехсобачья ночь». Играла эта команда ритм-энд-блюз и ничем особенным, кроме заковыристого названия, не запомнилась. Во всяком случае, мне, барду Авдею. Понимать это название следовало так: если просто холодно, то ты, как истинный эскимос, или чукча, по-нашему, пускаешь в свою постель одну собаку, если очень холодно – то двух, а уж когда совсем невмоготу – целых трех. Хотя в этом случае это они тебя пускают, если, конечно, захотят. От собак тепло, так что путник, находящийся с собаками в хороших отношениях, имеет шанс пережить самый лютый мороз. В общем, ребятки из «Трехсобачьей ночи» намекали на то, что они своими хитами согреют кого хочешь и в любую погоду. Наш русский вариант – собачья погода. Это ведь не только в том смысле, что хороший хозяин в холодную погоду собаку из дома не выгонит, а еще и в том, что с собакой в доме теплее. Потому и не выгонит. Не знаю, как насчет согревательных возможностей трехсобачьей музыки, но парочка дружелюбно настроенных псин мне в эту ночь совсем не помешала бы, мои отношения с аймами-обочницами явно нуждались в подогреве. Я уже заранее ежился, представляя себе эту ночку. Хорошо бы, конечно, хватить чарку-другую драконовой крови, если у Кости в его фляжке еще что-нибудь осталось, на худой конец, сошла бы и обычная водка, да вот беда – Костя отправился на Божий Камень, а в доме всебогуна Агусия спиртного, похоже, и вовсе не водилось. На стол он ничего веселого не поставил, а спрашивать после этого было как-то невежливо. Когда я все-таки, преодолев природную застенчивость, попросил чего-нибудь такого, горячительного, то получил в ответ предложение испить кваску и не мешать достойным богунам беседовать о важных вещах. Самым простым выходом из создавшегося неловкого положения было, конечно, отправиться вслед за ребятами на Божий Камень. Уж отыскать-то я их всяко отыщу, и если помощи от меня никакой, то хотя бы высплюсь по-человечески. Апрельские заморозки я уж как-нибудь переживу, а вот общество двух недружелюбных, излучающих холод женщин – вряд ли. Я подхватил спальник и бочком-бочком стал продвигаться к выходу из избы.

– Куда это ты собрался, милок? – ехидно спросил меня Агусий, отвлекаясь от беседы с коллегой Левоном. – Или девки тебе не любы? И где же это видано, чтобы лирник да от девок шарахался? Ежели лирник женщин сторонится, то, стало быть, он и не лирник вовсе, а так, балало мочальное, и место ему в предбаннике на гвоздике между шайкой и березовым веником.

– А ребятам помочь? – безнадежно спросил я. – Вдруг они без меня не справятся?

– Справятся, еще как справятся, – успокоил меня всебогун, похожий в этот момент на старика Вынько-Засунько как две одноразовые вилки в «Макдоналдсе». Вот ведь заноза!

А богун Левон вообще ничего не сказал, только смотрел на меня и многозначительно ухмылялся. Прямо-таки не служители культа, а швейцары в дешевой гостинице – эти богуны. Как будто они от таких ситуаций не только удовольствие получают, но еще и какой-то процент. Хотя, по правде говоря, какие уж тут проценты!

– Так где мне ночевать-то? – уже совсем растерянно спросил я. – На печке, что ли?

– На печке я сам лягу, на лавке Левон, если вообще спать в эту ночь станем. А уж вы, милые, втроем ступайте в сарайчик, не мешайте нам потолковать по-стариковски. Тебе ведь не впервой в сарайчике ночевать, так, Авдей?

Честное слово, вылитый Вынько-Засунко. Разве что шампанского не требует. Только вот лицо какое-то невеселое, да и по правде говоря, с чего веселиться-то? Что было – прошло, что будет – непонятно, а что есть – не смешно.

– А ребята придут, им куда деваться? – не сдавался я. – Да и не время нынче с девицами в сарайчиках тешится, грех один, а грех – он того и гляди к тебе же острым лезвием и вернется.

– Ребята работать пошли. – Всебогун махнул рукой в сторону Божьего Камня. – Полагаю, они и до утра не управятся, так что никто тебе, милок, не помешает, и не надейся. И насчет грехов не беспокойся, любой грех приплодом искупается.

Этого только не хватало! От меня, оказывается, еще и какого-то приплода ждут! Конечно, я вовсе не боялся женщин, и то, что их две, меня тоже не очень-то смущало. Всякое в моей безалаберной жизни бывало, да только все прошлые мои дамы были попроще, да и настрой у меня был соответствующий. Не такой, как сейчас. Вообще было у меня такое правило, к боевым подругам относиться по возможности целомудренно, и когда я это правило нарушал – а это иногда случалось, – последствия были, мягко говоря, безрадостные. То есть подруги начинали претендовать на особое место в моей жизни, а убедившись в том, что это место им не светит, становились убежденными моими врагинями. Нет существа несправедливее и злопамятней, чем женщина, не получившая того статуса, за который она, по ее мнению, заплатила сполна. «Я ему, ироду, лучшие свои годочки отдала», – это из той же оперы. А Люта с Гизелой, как ни крути, а были именно боевыми подругами, соратницами, хотя и чертовски привлекательными. Каждая по-своему. Хотя, с другой стороны, было в этой ночи нечто сакральное, языческое. Последняя ночь этого мира, а что – звучит! Кроме того, здесь процветало многобожие, хотя Агусий и рассказывал нам про единого Истинного Бога, рассыпанного на множество мелких божков, но, по-моему, это как раз и есть настоящее многобожие.

– Что, бард, испугался? – прервав мои теологические размышления, с вызовом спросила Люта. Или Гизела? – Облажаться боишься? Это тебе не гитару по ночам тискать!

– Да он, кроме гитары своей, давно никого уже не видит, извращенец несчастный! – подхватила Гизела. Или Люта? – Поди и забыл, что женщину со стенки не снимешь, коли взгрустнется, да и потом обратно не повесишь. Пора, давно пора лечить миленка от этой деревянной болезни, а то он того и гляди сам в какого-нибудь Буратино перекинется. Эх, подружка, пришло наше времечко! Ты, милочка, с какой половины начнешь, с верхней или нижней? Если тебе все равно, то я – с нижней. Вот уж этой ночкой оттянемся по полной! Другой-то ведь и не будет.

Давно ли они стали подруженьками, вампирши сексуальные, половые беспредельщицы, нимфоманки, одним словом? Тоже мне соратницы! И что на них нашло, весна, что ли? А ведь и в самом деле весна!

– Мы, барды, существа по природе своей стыдливые, – вслух сказал я. – Сексуально закомплексованные и вообще, сугубо нравственные, я бы сказал, целомудренные. И с буратинами у нас только и общего, что не любим, когда нас пилят. Нам, бардам, ночью спать полагается, у нас утром работы полным-полно, нам силушку копить надо, а вот после работы мы завсегда готовы хорошую компанию поддержать. В меру, так сказать, остатка сил и средств…

– У всех работы полно, целомудренный ты наш! Смотри-ка, он нас по остаточному принципу любить хочет! – оборвала меня обочница, а вторая невежливо подтолкнула к выходу из дома. – Вот и порепетируем немного, от лишних комплексов избавимся, а заодно проверим, сработаемся ли?

– Погодите, я хоть спальник возьму, – взмолился я. – Холодно же на улице, апрель на дворе, заморозки, так и остеохондроз получить недолго.

– Ишь какой хитрый, в спальнике от нас спрятаться решил, – укоризненно сообщила Гизела Люте. Или Люта Гизеле. – А того не понимает, что спать без мужчины и одной-то настоящей женщине весьма и весьма прискорбно, тем более что весна на дворе. А уж про двух и говорить нечего. Сам же охмурил невинных доверчивых девушек, оборвал, как говорится, нежные лепесточки, а теперь вот пренебрегает. Не помнишь? Все вы так говорите! Эгоист! И к тому же совсем не джентльмен!

Я оглянулся на Левона с Агусием, но те, казалось, даже и не заметили насилия над моей творческой личностью, разговаривали себе о чем-то богунском или всебогунском, и все прочее их, похоже, совершенно не касалось.

И меня решительно выпихнули во двор. Без спальника и без гитары, между прочим. Мне почему-то казалось, что присутствие гитары как-то сгладит ситуацию. Напрасно казалось. В общем, я был обречен на добровольное растерзание при полном попустительстве со стороны Агусия с Левоном, я бы даже сказал, с их молчаливого одобрения, словно так и должно было быть.

Сопротивляться было глупо, поэтому в сарайчик я вошел уже самостоятельно, внутренне смирившись с тем, что завтра мне будет чертовски стыдно перед Костей и даже перед старшим сержантом Голядкиным. И перед Гонзой, хотя он, по-моему, в такой вот ситуации совершенно не растерялся бы, хотя кто его знает… Наверное, поэтому мне и будет перед ним неловко. И вообще мужики там вкалывают, а я с бабами кувыркаюсь, надо же! Бред какой-то!

Следом за мной в дверь неслышно скользнули Люта с Гизелой, скрипнула и ударила о косяк дверь, косо, словно гильотина, отсекая звездное небо, и мы остались в темноте.

В сарайчике безгрешно пахло прошлогодним сеном. К этому чистому запаху примешивалась мощная кисло-развратная капустная струя, слегка прореженная ядреным яблочным духом. Навалилась темнота, я больно ушиб ногу обо что-то тяжелое и громоздкое, деревянное на ощупь, потом глаза немного приспособились к сумраку, и ориентироваться стало легче. Темнота, как всегда, не была абсолютной, слабый ночной свет проникал в какие-то щели и щелочки тонкими плоскими полосками, нарезая помещение ломтиками, словно яблоко для пирога. Утоптанный земляной пол слегка пружинил под ногами, как будто был сделан из тугой резины. Та штука, о которую я стукнулся, оказалась здоровенной кадушкой. Я, морщась, брезгливо отвернулся, обогнул кадку и осторожно, на цыпочках, пробрался к дальней стенке. Половину места занимала невысокая, в полроста, поленница, сложенная из мелких, сухих на ощупь, покрытых гладкой корой кругляшей, рядом была навалена растрепанная копешка сена. Я как мог принялся устраивать ложе, опустившись на колени и сгребая ладонями сено в груду. Серой мошкарой взвилась пыль, в носу сразу засвербило, захотелось чихнуть, и я чихнул.

Внезапно за спиной раздался тихий не то всплеск, не то всхлип. Я обернулся. Опутанная тусклыми полосками света, пробивавшегося сквозь щелястые стены, посредине сарая стояла женщина и молча смотрела на меня. В руке она держала одутловато-бледное моченое яблоко со свисающими с него ниточками квашеной капусты.

– Будешь яблоко? – сказала она наконец. – Хочешь?

И я протянул руку.

Глава 12

Замковый камень

Напишу для тех, кто не спит,

Что не каждый из нас – гранит,

И алмаз – не каждый из нас,

А уж золото – Бог упас!

Что-то я этой ночью размяк,

Так что, видимо, я – известняк.

Но из нас таких на Руси

Церкви строили. Бог спаси.

А. Молокин. Камни

Странно как-то получилось, похоже, я, герой Константин, затеявший всю эту экспедицию с бардом и аймами, командированный руководством в этот кривой и неустроенный мир профессионал, теперь годился только на то, чтобы таскать камни в компании уголовника Гонзы, да еще и под руководством местного мента-прелюбодея. Словно бы я создал и запустил, пусть без великих трудов и по приказу руководства, некий механизм, который теперь работал независимо от меня и по своим законам. А механизм этот сам, по собственной воле, естественным, можно сказать, образом включил в себя не только Авдея с Лютой, но и Гизелу, Гонзу, богуна Левона, Агусия, Божий Камень и еще кучу местных богов, которые, как выяснилось, являются частицами единого Истинного Бога. А я, специалист, теперь вроде и не очень-то нужен. Правильно, запустить боевую ракету может и дурак, если ему покажут, какую кнопку нажать, а вот кто ее нацелил и куда – это уже другой вопрос. А дурак что, дурак, то есть, герой сделал свое дело и теперь может катиться на все четыре стороны. Только дело в том, что никуда ни дурак, ни герой укатиться по собственной воле не может и теперь полностью зависит от того, запланировано в программе включенного им устройства его возвращение или нет. Да ладно, доставил сюда барда с его подругой и, если повезет, верну на место. Такая уж наша геройская участь. Молодец, Константин, а теперь положи гранату на место!

От осознания того, что я и в самом деле могу остаться здесь навсегда, мне стало как-то неуютно, а может быть, я просто озяб – утро было довольно прохладным. Гонза очень выразительно храпел в своем черно-желтом спальнике. Пару раз он пробормотал что-то невнятное, типа «козлы индепендентные», и снова захрапел. Ему что, ему никуда возвращаться не надо, он и так дома. Старший сержант Голядкин, наш бугор, так умаялся за ночь, что спал прямо на земле, смешно втянув белобрысую коротко стриженную голову в ворот кителя. Хорошо, что добросердечный браток укрыл его одеялом, а то бы и вовсе замерз. Да, славно мы вчера работнули! Интересно, чем занимался все это время наш драгоценный бард? Репетировал? А может быть, дрых без задних ног, выцыганил у хозяина бутыль чего-нибудь крепкого, успокоил нервы наповал и заснул. Хотя зря я так о нем, ни в чем подобном наш бард пока замечен не был. Интересно, а куда вернется Авдей? Насчет него никаких специальных распоряжений не имелось. Был он, конечно, не местный, но триумфальное возвращение барда в Междумирье, по-моему, все-таки начальством не планировалось. Не гармонировал он с конторой, ну никак не вписывался, не мог я его представить на месте того же Наума-Александера. И вообще, о досрочном возвращении его из ссылки даже речи не шло. С женщинами, аймами, обочницами, я уж и не знал, как их теперь величать, и вовсе было непонятно. Ну да ладно, начальству виднее. Я слегка удивился, потому что все время нашего путешествия о начальстве и не вспоминал. А тут, нате вам, вспомнил! Стало быть, дело идет к развязке, если начальство вспомнилось, есть такая верная примета. Экий я, однако, суеверный стал, аж самому противно. Ничего, в следующий раз на предмет самоутверждения отправлюсь спасать племя реликтовых человекоядных гоминидов от какой-нибудь принцессы-нимфоманки. Если он, конечно, будет, этот следующий раз.

Мысль о грядущих подвигах на ниве спасения невинных людоедов от генетического засорения согрела, но не очень. Я размял замерзшие кисти, посмотрел на Божий Камень с тусклым красноватым пятнышком на вершине и отправился поискать каких-нибудь сухих веток, чтобы разжечь дотлевавший костер.

Когда я вернулся, волоча за собой пару трухлявых, словно пустых сухостоин, Гонза уже проснулся и деловито выкатывал из золы и складывал в кучку испекшиеся, похожие на черные метеориты картофелины. Рядом на аккуратно расстеленной полиэтиленовой скатерти с изображением роскошной блондинки стояли стеклянный термос, давешний жбан с квасом и три пластмассовые кружки. Ноги блондинки на скатерти не поместились, и их, видимо, пришлось отрезать, что нисколько не опечалило жизнерадостную дамочку. На пупке у нее была насыпана горстка сероватой соли, так что блондинку можно было считать слегка одетой. В печеную картошку и соль, а также в термос и прочее. Несмотря на это, девушка приветливо улыбалась, как и полагается профессиональной фотомодели. Ну да, блондинки – они такие, хотя и не все. Я почему-то опять вспомнил о Люте и Гизеле, и мне на мгновение показалось, что с ними этой ночью что-то случилось. Хотя что с ними могло случиться у Агусия-то?

– Тихо, – сказал Гонза, разламывая картофелину и щедро просыпая соль на блондинкин бюст. – Нашего бугра-ясноверца разбудишь. Пусть еще маленько поспит, а то вчера вон как умаялся, даже в спальник заползти не смог. Будешь?

И, не дожидаясь ответа, протянул мне желтую на изломе, словно распиленный золотой самородок, картоху.

– Вон в термосе чай. Точнее, сбитень. Настойка такая безалкогольная на травах. Агусий опять же снабдил. Еще горячий, хотя, по идее, давно должен был остыть. Сам себе налей, у меня руки заняты.

Как он его назвал? Ясноверцем? Правильно, наверное, назвал. Я вспомнил, какое было у нашего Чижика-Пыжика лицо этой ночью, и поежился. А сейчас вроде бы все нормально, спит себе, не сияет, хотя виден только стриженый затылок, но затылок-то совершенно обыкновенный.

Милиционер словно почувствовал, что его рассматривают, заерзал, застонал во сне, потом рывком перевернулся, встал и круглыми мальчишескими глазами уставился на нас. Чижик-Пыжик и есть.

– А где остальные? – хриплым спросонья голосом спросил он.

– Небось проснулись уже, наверное, скоро подтянутся, – успокоил его Гонза и протянул половину картофелины. – На-ка, подзаправься покамест, а то ты вчера так и уснул голодным.

Милиционер вытер руки о штаны, взял картофелину, макнул ее в блондинку и подвинулся поближе к разгорающемуся костерку. Было еще прохладно, хотя солнце уже поднялось, и белесые от инея молодые травинки оттаивали, а испещренная именами богов поверхность камня стремительно светлела, высыхая. Странно, ночью камень мне показался теплым, неужели он все-таки остыл к утру?

– А вон и наши идут, – радостно сообщил Гонза и жизнерадостно заорал на всю округу: – Привет лентяям!

Что-то в приближающейся процессии было не так, я не сразу понял что, а когда понял – обомлел. К Божьему Камню неторопливо двигались Агусий с Левоном, за ними с гитарой на плече шагал Авдей, а рядом с Авдеем шла женщина. Одна женщина. Солнце слепило, и кто там, рядом с Авдеем, я разобрать поначалу не мог, женщина казалась то Лютой, то Гизелой, а иногда ни той, ни другой. Волосы ее были покрыты платком, и это еще более смутило меня. Ни Люта, ни магистка платков никогда не носили, не их это был стиль.

Когда компания подошла поближе, я понял, что женщина рядом с Авдеем – не Люта и не Гизела, точнее, и та, и другая, непостижимым образом слитые в одном теле. Эта женщина была строга и прекрасна, но тоска сдавила меня, потому что я понял: Люта и Гизела перестали быть, возможно, навсегда.

Гонза со Степаном тоже поднялись и не отрываясь смотрели на женщину рядом с бардом, беззвучно шевеля выпачканными углем губами.

– Чего рты-то поразевали, испугались, что ли? – спросил подошедший Левон. – Старая дорога закончилась, обочины сошлись, значит, начнется новая, и обочины снова встанут на свои места, а когда и она закончится – опять сойдутся. Так всегда бывает, закон дороги, тут уж ничего не попишешь.

Агусий же ничего не сказал, просто смотрел старыми выцветшими глазами на солнце, повисшее над недостроенной вершиной Божьего Камня, смотрел не моргая, хотя глаза и слезились. Словно в первый раз видел солнце. Или в последний. Чистая белая рубаха с вышивкой вокруг ворота делала его похожим на какого-то волхва, кудесника, одним словом. Скажи мне, кудесник…

Милиционер Голядкин подошел к нему с убитым видом и сообщил:

– Гражданин Агусий, вы извините, пожалуйста, мы почти все закончили, только одного камня все равно не хватает. Уж мы все вокруг обыскали – нет его нигде. А без него, наверное, ничего не получится.

– Славно потрудились, – неохотно отвлекаясь от созерцания солнца, сказал Агусий. – Славно, и камушки держатся крепко, значит, не ошибся я в тебе, Чижик-Пыжик. А насчет замкового камня – не беспокойся, я его давно с собой ношу. А теперь, знать, время пришло его на законное место поставить. Вот и кончилась моя дорога, ребятки. Вот и все. Пойдем, что ли, Левон? А вы пока внизу побудьте, нечего вам сейчас наверху делать.

Богун Левон очень серьезно, даже мрачно кивнул, и они с Агусием рука об руку стали неторопливо подниматься по шатким ступенькам на вершину Божьего Камня. Восходить.

Мне показалось, что они поднимались целую вечность, появляясь и пропадая, окутываясь пыльными солнечными ореолами и ныряя в тени, словно невысокий в общем-то Божий Камень невероятно вырос, обзавелся предгорьями и отрогами. Наконец они поднялись на вершину и встали там, две съеденные светом фигуры на фоне удивительно синего неба, разделенные ослепительным солнечным диском, на фоне которого было и не видно малюсенькой бледной искорки там, где должен был встать замковый камень.

Потом меньшая фигурка наклонилась вперед, взмахнула руками и словно споткнулась. Вторая фигурка подхватила упавшую первую, повернулась в нашу сторону лицом, постояла немного, потом стала медленно спускаться. И опять время принялось неторопливо разматываться по спирали, следуя за богуном по шатким мосткам, обвивающим Камень. Наконец Левон сошел с лесов и ступил на землю. На руках у него лежало сухонькое тело Агусия.

– Божий Камень наконец завершен, – сказал богун, осторожно укладывая тело Агусия на землю. – Смотрите! Видите?

Я хотел было спросить, что с Агусием, но, наткнувшись на взгляд Левона, промолчал и стал вместе со всеми смотреть на Божий Камень. С ним происходило что-то необычное. Камень медленно, начиная с вершины, становился полупрозрачным, розовым, словно детская ладонь, обхватившая электрическую лампочку, – живым.

– А чего это наш старикан? – невежливо встрял простодушный Гонза. – Отрубился, что ли, от полноты впечатлений? Эй, Агусий, вставай, глянь-ка, старина, что ты с камнем сотворил!

Левон строго посмотрел на братка, тот сконфуженно замолчал, внезапно все понял, испуганно заморгал и заткнулся.

– Там он, Агусий, – тихо сказал богун, – в камне. Он замковый камень в себе носил все это время, потому и жил так долго. А теперь настала пора вернуть жизнь, вот он и вернул, как полагается, да заодно и от ноши избавился. Нелегко это – нести лишнюю жизнь. Что ж, мы, богуны, сделали все, что могли, теперь настала ваша очередь. Твоя, лирник Авдей, и твоя, первоженщина. Сумеете назвать Бога по имени – станет Камень каким был когда-то, единым целым. Все наши боги – избранные и неизбранные, забытые и ныне почитаемые – сольются в изначального единого Бога, злое железо наземь падет, станет безвредным, хотя злобу и затаит, а мир наш повернется на правильную дорогу. Если не сумеете – значит все было зря. Ну а мне пора, ухожу я от вас. Кончается время многобожия, кончается и время богунов. Последнее мое дело – это Агусия схоронить, а место мне должен Истинный Бог указать. А до того идти мне по миру с Агусием на руках, пока не выполню его последнюю волю. Что будет потом – сам не знаю. Как знать, может быть, в новом мире и мне отыщется местечко. Пожить еще хочется, чего уж тут лукавить. А теперь – прощайте, с кем-то еще увидимся, а с кем-то уже нет.

Он поднял тело Агусия и неторопливо пошел через поле к дальнему, пока что еще черно-белому лесу, лишь слегка сбрызнутому зеленой весенней дымкой.

Глава 13

Истинное имя

Имя, скажи мне имя!

Имя я знал, да забыл,

В полдень моей гордыни,

В полночь моей судьбы.

А. Молокин. Имена

Богун удалился. Ушел. Без него мы почувствовали себя брошенными, словно малые дети в чужом городе. Казалось бы, и знакомы-то мы недавно, а вот – неуютно стало и страшно. Левон с Агусием были старшими, мне казалось, что они знают об этом мире то, что никому из нас знать не дано, и, наверное, так оно и было. Ни я, ни мои спутники никогда не имели дело с богами, по крайней мере мне с ними без посредников общаться не приходилось. Да и с посредниками, честно говоря, тоже. Хотя, может быть, именно это и было неправильным, может, с Богом и следует общаться напрямую, без посредников. Честно говоря, я никогда об этом не задумывался, как и большинство моих знакомых. Бог есть, но он где-то далеко, хорошо, что он есть. Бог для нас был чем-то вроде страховки на случай, если жизнь не удалась. Я не был безбожником, ведь неверующих поэтов не бывает, но и религиозным человеком меня назвать было никак нельзя. И вот теперь меня, провинциального барда Авдея, лирника-дорожника, как упорно называли меня богуны, оставили один на один с этим миром, с проблемами, с его неупокоенным железом и его многочисленными, так и не повзрослевшими богами. На языке Гонзы с Гинчей это, кажется, называется «подставили». Подставили по полной программе!

Все молча смотрели на меня. Гонза со старшим сержантом Голядкиным с ожиданием и уверенной надеждой: мол, не трухай, старик, и все будет путём! Костя – ободряюще и немного, как мне показалось, иронично, наверное, он больше полагался на свой героизм, чем на мои способности. Хотя чем может помочь героизм при разговоре с Богом? Может быть, Костя просто мне завидовал, кто его знает?

Я взглянул на Женщину, и она ответила взглядом, в ее глазах я прочитал участие и, что было немного непривычно, – жалость. Словно я был каким-то комсомольцем-добровольцем или мальчиком-царевичем, обреченным быть невинно убиенным, честное слово!

Остальные всем своим видом демонстрировали что-то вроде – типа, ты, Авдей, начинай полегоньку, а уж мы подпляшем. Уж мы-то не подведем, а что будет с тобой – это уж не от нас зависит, но ты на всякий случай мужайся, раз такая тебе выпала планида. В случае чего братки с героями скинутся и тебе памятник поставят. С ангелами ошуюю да одесную и гитарой на коленях.

Я посмотрел в поле и обнаружил, что богун Левон пропал из вида. Было вокруг очень тихо, только какая-то неугомонная птаха все повторяла и повторяла одну и ту же чокающую фразу, словно пыталась дочирикаться до окружающих, а скорее всего до подружки, жизнь-то продолжалась, и никакое злое железо не могло уничтожить ее окончательно.

Стало жарко. Солнышко припекало совсем не по-весеннему, и я скинул куртку. Оказывается, утро давно кончилось, был полдень, и Божий Камень висел в теплом, чуть вздрагивающем воздухе, словно язык в тихом до поры колоколе неба.

Я медлил, потому что трусил и еще потому, что не знал, как начать, и тут женщина плавно повела рукой в сторону Божьего Камня, снова посмотрела мне в глаза и медленно кивнула, словно отпуская в путь-дорогу. Я почувствовал, как под кожей кофра напряглись божьи жилы на моей гитаре, и Божий Камень отозвался нежно рычащим, хотя и нестройным резонансом. Я достал гитару и попробовал взять аккорд. К моему ужасу, строй изменился! Гитара не расстроилась, нет, просто теперь она была настроена совершенно по-другому. Это был жуткий, какой-то варварский, незнакомый мне строй и не слышанный мной доселе звук. Ничего похожего на знакомые с детства ми-си-соль-ре-ля-ми. Играть на таком инструменте я не умел и вовсе не был уверен, что смогу научиться. Но женщина опять посмотрела мне в глаза, и я увидел, что в глазах ее, словно слезы, стояли толпы неназванных богов. Они ждали имени. Я понял, что они по-прежнему ощущают себя частью единого целого и ждут.

Я начал играть, путаясь в звуках, ошибаясь, комкая и заново начиная музыкальные фразы. Вся память моих пальцев стала сейчас бесполезной, звуки сменили свои обычные места на гитарном грифе, и их приходилось отыскивать на ощупь. Да и сами звуки стали другими, почти неузнаваемыми, но все-таки они существовали, значит, их можно было сложить в музыку. И тут я заметил, что Божий Камень вместе с планетой словно бы раскачивается, подвешенный к зениту, норовя дотянуться до синей бронзы пространства и ударить в нее земным шаром. Пространство вокруг тоже слегка качнулось, поднимая и опуская горизонт, навстречу Камню-языку, и наконец зазвучало. Сначала оно просто гудело на разные лады, словно приноравливаясь ко мне, и от этого гула все вокруг завибрировало, так, что я испугался, что хрупкая, бешено резонирующая дека просто не выдержит и рассыплется на кусочки. Но дека выдержала, а может быть, Божий Камень умерил свою мощь, во всяком случае, ничего страшного с моей гитарой не случилось. Я взглянул на горячую, словно наполнившуюся кровью скалу перед собой и увидел на ее раскачивающейся вершине женщину. Как она туда попала, я понять не мог. Ведь зыбкие леса давно осыпались с Камня, сгорели, их остатки кучкой почерневшей соломы дотлевали у моих ног.

Я, кажется, приноровился к странному строю своего инструмента, и теперь у меня стало что-то получаться. На каждый мой звук Божий Камень отвечал бессчетным количеством разноголосых откликов, словно неслаженный детский хор, старательный, громкий, но пока что неумелый. Но этот хор учился, и очень быстро. Его звучание становилось все стройнее, все слаженнее, и вот уже не я вел его за собой, а он заставил меня аккомпанировать себе, и я делал это с радостью. Пространство, оставаясь колоколом, удивительным образом сомкнулось вокруг нас огромным, невероятным концертным залом размером с целый мир, зароптало было недовольно и требовательно, а потом понемногу затихло, сначала прислушиваясь, а потом доброжелательно слушая, прощая невольные ошибки и одобрительно гудя, когда нам что-то удавалось хорошо.

Странно это было. Странно и чудесно. Ведь концертный зал прячет музыку внутри себя, а колокол – наоборот, щедро разбрасывает ее по округе.

А Божий Камень ревел. Плакали, смеялись, безобразничали, любились и неистовствовали, предчувствуя скорый конец и торопясь насладиться недолгой последней свободой, множественные боги, и каждый осколок камня с начертанным на нем именем сочился или брызгал яркими звуками.

Женщина на вершине Камня снова повелительно взмахнула руками, и звуки эти слились, пеленая множество временных, ненастоящих свобод и творя из них единую свободу. Свободу Истинного Бога, единственное и непроизносимое имя его. Поверхность Божьего Камня стала внезапно гладкой, словно покрытая медленной, смывающей все ненужные теперь имена в прошлое текучей водой. Потом эта вода затвердела, образовав непрозрачно-жемчужную блестящую поверхность, но поверхность эта непостижимым образом охватывала не только Божий Камень, но и весь мир. Наконец что-то лопнуло, словно разбилась гигантская ослепительно сиявшая электрическая лампочка. Звонко и жутко разлетелось по мирозданию сверкающими осколками, чтобы в следующий миг нового творения сложиться заново, как – я уже не узнал, потому что меня вместе с моей гитарой со страшной силой выбросило из музыки и из этого мира тоже.

Так делают богов, кто сделает иначе – тот умрет…


Имя было сыграно, и в нем не было ни единого членораздельного человеческого слога. Названный по имени вновь возродился в единой своей сущности, посмотрел на людей своего мира и обрадовался, увидев в них подлинные частицы себя самого, но и опечалился тоже, поскольку были эти частицы искалечены до неузнаваемости. Так невежественные дикари делят между собой обломки упавшего с небес космического аппарата, не ведая, что все эти блестящие кристаллики и кусочки металла прихотливой формы некогда являлись частью осмысленного единого целого. Названный задохнулся от этой негармонии и перво-наперво убрал из человеков взаимную злобу и зависть, оставив из всех человеческих страхов только один сладкий страх перед ним, Единым и Истинным. И тогда посыпался на землю уже безвредный железный дождь, не на что стало опереться неупокоенному железу, и потому не могло оно больше никому повредить.

Но кто-то на самом обрезе мира продолжал бередить божьи отражения своей музыкой, кто-то больше не нужный, чужой, хотя и назвавший Истинное Имя, продолжал, словно безумная птица, раз за разом повторять его. Этому назойливому существу не было места здесь, и другим существам рядом с первым – тоже. Да и не пристало Истинному быть обязанным смертному, пусть даже и чужаку, и помнить о том тоже не пристало. И Названный по Имени осторожно, словно букашек за крылышки, поднял досадных чужаков и выбросил прочь из своего мира, отпустил, зная, что они сами отыщут свои миры, а может быть, и не заботясь об этом. Отпустил и забыл, словно их никогда не было, хотя и не позаботился о том, чтобы стереть память о чужаках у всех разумных тварей своего мира. Следом за ненужными теперь пришельцами он выкинул какой-то блестящий мусор, осыпавшийся с его любимого камня. Остатки мелких богов, что ли? Ну и ладно, пусть их!

Музыка прервалась, Истинный Бог, избавившись от гостей, с удовольствием занялся насущными делами своих творений, эгоистичный не менее, чем любое из них.

Глава 14

Похмелье

Нам, в сущности, надо так мало,

Все пьют и, трезвея, смердят,

И в лужу блевотины алой

Сполз окосевший закат,

Зеленый рассвет с похмелья

Плюнет солнцем в пустое дно.

Нам стопками души отмерили,

Каждому по одной.

А в полдень, от скуки розов,

До рюмочной добежишь,

Умереть не хватает злости

И ненависти, чтобы жить.

А. Молокин. На троих

– Эй, мужик, вставай, простынешь! Вставай, тебе говорят!

Я с трудом разлепил веки. Спать хотелось неимоверно. Подо мной было холодно и мокро. Перед глазами качались унылые серо-розовые пятна, от которых густо несло бездомностью и перегаром.

«А где все наши? – с обидой подумал я. – Где Костя, Гонзик, Люта с Гизелой, где богуны, где, наконец, старший сержант Голядкин? Куда все подевались, неужели они не видят, что мне худо?»

– Ишь в гитару-то как вцепился, – сказало пятно побольше. – Не бойся, мужик, не тронем мы твою гитару. Вставай, иди домой, а то менты прицепятся, вот тогда у тебя ни гитары, ни денег не останется. Идти-то можешь?

– А ведь я его знаю, – тенорком сообщило пятно поменьше и наклонилось ко мне. Меня замутило. – Это же Авдей, помнишь, он еще зимой нас похмелял? Видать, в запое человек. Он, когда запивает, слабый становится, махнул сто грамм – тут его и сморило. А так он мужик нормальный, свой, если что – завсегда выручит, не жадный, когда деньги есть. Эй, Авдюха, вставай, не лежи здесь, тут менты ходят, пойдем вон на лавочку, оклемаешься – и домой.

Я сделал усилие и сфокусировал зрение. Ничего приятного я не увидел, нового тоже, но и особо плохого в увиденном не было. Хуже было бы, если бы надо мной стояли сотрудники доблестной милиции или поддатые юнцы, а местные алкаши – это еще ничего, это нормально.

Меня тормошили двое мужиков, оба были мне немного знакомы. Первый – Володька Сенин, некогда инженер с оборонного завода, – давно и бесповоротно бомжевал, проводя зимы в «зеленом домике»,[21] а как потеплеет – с верностью грача возвращался на улицы родного города. Второго я тоже знал, вот только не помнил, как зовут. Маленький, тощий, похожий на недокормленного революционера-народника, он частенько стрелял у меня мелочь, когда рубль, когда пять, а когда и червонец. Выкатывался из проходного двора и, завидев меня, зыбкой походкой шел на перехват, чтобы, виновато моргая, попросить на опохмелку. Был я один или с какой-нибудь знакомой – ему было все равно, злопастная жажда пересиливала стеснительность. Я даже пробовал ходить кружным путем, чтобы только не встречаться с ним. Иногда это помогало, но чаще – нет. У алкашей со временем вырабатывается особое чутье на сердобольного человека, как у цыганок на лоха. Впрочем, в наше время это почти одно и то же.

И все же мне повезло, что они на меня наткнулись, все могло быть значительно хуже.

– Пойдем, тут лавочка недалеко во дворе. Чего это ты, вроде и не пьяный, – продолжал журчать народник, – сердчишко прихватило, что ли? А мы идем с Вовкой, смотрим – человек с гитарой лежит возле гаража. Думаем, помочь надо, а то молодняк-то нынче какой. Лютый молодняк. Они весной в стаи сбиваются, не дай бог на ихнюю компанию нарваться. Ладно если просто оберут, а то и убить или искалечить могут, просто так, ради потехи. Смотрим – а это ты лежишь. Тем более, думаем, надо помочь.

Я уже понял, что ни Кости, ни Гонзы, ни Голядкина, ни женщины, чье имя я так и не успел узнать, здесь не было. Я был дома.

Волоча гитару за гриф, я, опираясь на своих спасителей, доплелся до единственной чудом уцелевшей скамейки в глубине проходного двора. Здесь все дворы были проходными, застройка микрорайона велась уже в хрущевские времена, и индивидуализм, даже такой форме, как отделенный от улицы двор, был напрочь изжит из градостроительной практики.

«Кофр тоже остался там», – подумал я. Почему-то именно кофра было особенно жалко. Шикарный был кофр. Хорошо хоть ключи от квартиры и паспорт я переложил в карман новых, полученных у братков джинсов. Все время, пока я был в том мире, я о них как-то и не вспоминал, а вот сейчас вспомнил и, ощутив бугорок в одном кармане и жесткие корочки в другом, порадовался своей предусмотрительности.

– Да ты никакой и не пьяный, – повторил народник, которого, как вскоре выяснилось, звали Колей. – Может, махнешь чуть-чуть? Если стресс какой, то сразу отпустит. У нас с собой есть маленько.

И вытащил из-за брючного ремня початую чекушку с зеленовато-желтой жидкостью, заткнутую полиэтиленовой пробкой.

– Погоди, Колян, тут где-то стакан должен быть, вчера оставляли, – вмешался в разговор деклассированный инженер Сенин, залезая в начинающие зеленеть кусты и ворочаясь там, словно весенний медведь. – Неужели сперли? Нет, вот он, стакан, на ветке, как я и вешал. Я ведь помню, что стакан должен быть.

И он появился из кустов с белым одноразовым стаканом в руке. На дне стакана нечистым тонким полумесяцем застыло что-то коричневое.

Вот ведь странно! Большинство горьких пьяниц, а я, уж вы мне поверьте, повидал их предостаточно за свою бессемейную жизнь, где бы и что бы ни пили, предпочитают вкушать алкоголь непременно из стакана. Пусть этот стакан сомнительного происхождения, не говоря уже о чистоте, пусть он один на десятерых, пусть неделю висел на какой-нибудь веточке в компании использованного презерватива – все равно. Если собрались выпивать, прежде всего требуется отыскать какой ни есть стакан. Наверное, в этом есть что-то сакральное, словно питие из стакана является отличительной принадлежностью человека всего-навсего пьющего, отчетливо отделяя его от законченного алкоголика.

– Не надо стакан, – с усилием выговорил я, – я так… без стакана.

– Ну как знаешь, – неодобрительно протянул Колян-народник и протянул мне откупоренную чекушку. – Вот еще конфетка есть, закуси-ка.

И положил на темную доску надкушенную перламутрово-розовую карамельку.

Я поднес к губам горлышко и, стараясь не дышать, сделал глоток. Вонючая жидкость колом вонзилась в пищевод. Местная самогонка, порядочная дрянь, между прочим, но с нее хотя бы гарантированно не умрешь, а это уже кое-что. Вкус был отвратительным, но знакомым, впрочем, пивал я и не такое, чего уж там привередничать.

Мои спасители по очереди выпили из стакана, закусили остатками конфетки и закурили. Я поискал сигареты, вытащил из внутреннего кармана куртки спутанный клубок жилок, несколько сторублевок и пачку нездешних денег, перетянутую резинкой.

«Остатки Гинчиного аванса», – вспомнил я, надо же, и божьи жилы и деньги остались, как и одежда. Впрочем, в реальности своего приключения я и так не сомневался, было все, было на самом деле. Только куда-то делось, а может быть, это я куда-то делся. То есть как это куда – сюда я и делся. Домой.

– А это чего у тебя? – заинтересовался Колян. – Если валюта, то спрячь подальше, еще увидит кто-нибудь, отберут, глазом моргнуть не успеешь.

– Валюта, – ответил я. – Белорусская.

– А… – Революционер-народник был явно разочарован. – Белорусская – это, считай, никакая. На нее у нас ничего не купишь, вот если бы у тебя такая пачка йврей была, тогда бы – да. Тогда ты – богатый человек. А белорусская – это туфта, бумажки.

– Ну, не скажи, – вмешался в разговор Володя. – Сейчас белорусы получше нас живут, у них там батька крутой, чиновникам спуску не дает, никто не ворует, так что…

Самогон подействовал. Начинался обычный русский разговор за жизнь, причем самые горячо обсуждаемые темы, как правило, беседующих никаким боком не касались, но так уж мы устроены, что нам подавай мировые проблемы, особенно после глотка спиртного. На меньшее мы не согласны!

– А у тебя, Авдей, еще и наши есть, я видел, – встрепенулся Колян. – Ты нам маленько не выделишь, все-таки мы тебе помогли, а то подобрали бы тебя менты или какой-нибудь молодняк, где бы ты сейчас был?

– Выделю, – со вздохом сказал я. – Куда я денусь, конечно, выделю. Вот до дома моего дойдем, там и выделю, если кто-нибудь за пузырем сходит. Я и сам с вами выпью, мне после глотка полегчало, так что спасибо, братцы, выручили.

И мы отправились ко мне домой. По дороге деликатный народник несколько раз спрашивал, не выгонит ли нас моя хозяйка, не желая верить, что никакой хозяйки у меня давным-давно нет.

– Как это нет, – не унимался он, – я же тебя видел с красивой такой женщиной, вдруг она придет, а мы там у тебя сидим. Заругается, что тогда делать? Может, ко мне пойдем, у меня точно никто не придет, разве что мужики со двора, так они свои, они ругаться не станут. Володька-то временно у меня живет, как с сестрой разругался.

– Зато твоих мужиков потом с хвоста не сбросишь, – резонно заметил здравомыслящий Сенин. – Нет уж, если Авдей приглашает, значит, идем к Авдею, только за пузырем зайдем. А потом ведь от тебя его все равно домой провожать придется, ему же домой надо, он дома, наверное, не ночевал. Так ведь, Авдей?

– Не ночевал, – согласился я, прикидывая, сколько времени я провел в том, другом, мире. Получалось, что неделю, не больше, а то и меньше. Точнее определить время своего отсутствия у меня не получалось отчасти потому, что чувствовал я себя и впрямь хреново, а отчасти из-за выпитого самогона.

Потом мои спутники долго спорили, к кому идти за самогонкой. Один настаивал на том, чтобы отправиться к некоему Сашке, у которого нажористей и дешевле, второй очень аргументированно возражал, отстаивая кандидатуру также мне неизвестной тети Клары, у которой «точно не отравишься». В конце концов я не выдержал и сказал:

– Затаримся в магазине. Купи водки и что-нибудь закусить. Жрать у меня дома нечего. Вот, возьми.

И протянул Коляну две сотни.

– Ладно, ты банкуешь, тебе и решать, – пожал плечами народник и посмотрел на меня с сожалением: дескать, на эти деньги вон сколько бухла можно было купить, а он их на водку тратит, ну да его деньги, ему виднее. Но все равно глупо.

После чего отправился в ближайший магазин, посоветовав нам не маячить тут, а отойти во двор во избежание повисания на нашем хвосте группы страждущих.

– Вон они ханыжат, крысятники, – сказал гонец. – Вы идите себе потихоньку, а я быстренько смотаюсь туда и обратно и вас догоню.

– Курить купи, – крикнул ему вслед бывший инженер.

И мы не торопясь направились к моему дому.

Вечерело, и город уже не казался таким гнусным, как днем. Здесь, в моей родной России, тоже вовсю бушевала весна, щедро разбрасывая во все стороны гормоны. Девчонки, попадавшиеся навстречу, вызывающе подмигивали нейлоновыми коленками из-под коротеньких курточек, но, увы, не нам. Я давно заметил, что мужчины, собирающиеся выпить на троих и всерьез, мало чувствительны к женским прелестям, хотя и решительно не понимал почему. Наверно, таково еще одно свойство нашей таинственной души, хотя мне лично подобная бесчувственность была чужда, видимо, пьяницей я был пока что недостаточно зрелым. Ничего, это скорее всего пройдет. Потому что в данный момент я решительно не представлял себе, чем я буду теперь заниматься. Грузчиком устроиться, что ли? Вот все клянут нерусских владельцев рынков и прочих торговых точек, а зря клянут. Никакому азеру или грузину и в голову не придет не заплатить за работу. Мало заплатить – другое дело, а вот предложить работать просто так, с тем, что заплатит когда-нибудь потом, когда деньги будут, – никогда. Это свойственно только россиянам, и в самой большой степени – бывшим советским начальникам и комсомольским работникам. Те халяву рассматривают как нечто совершенно законное и естественное, потому как они – начальники. Начальники – и точка! А много вы видели в России состоятельных людей, не прошедших как минимум номенклатурно-комсомольскую школу? О высшей партийной я уже и не говорю. То-то же!

Так я размышлял, пока мы продвигались по узкой асфальтированной тропке к подъезду панельного дома, где я имел удовольствие обитать. У самого подъезда нас догнал запыхавшийся Колян с пакетом в руках.

– Васька с Мустафой на хвост сели, еле отвязался, – сообщил он отдуваясь. – Ну, пойдем, что ли? А то темнеет уже, нам еще домой надо с Володей. Завтра ему в суд по поводу компенсации за жилье, ну, из которого его сеструха выгнала. Проспит еще.

И мы пошли.

Глава 15

Завой

Не запой, так, стало быть, завой,

Тот же вкус у крови, что у соды,

Ты возьми меня, Господь, с собой,

Если завтра вновь пойдешь по водам!

А. Молокин. Завой

Я проснулся, с трудом разлепил глаза, честно пытаясь понять, где я нахожусь, и вспомнить, что было вчера. Вспомнить было нечего, то есть вчера ничего особенного не произошло, посидели, выпили, гости тихохонько ушли, а я рухнул в сон. Гитара моя на месте, кажется, я ночью, слава богу, не играл, и вообще все было тихо-мирно, вон даже деньги какие-то валяются на столе, сдача с последней бутылки, наверное. Стало быть, гости мои оказались вполне честными людьми и больше потребного для поправки здоровья не взяли, как их, кстати, звали, моих гостей? Ага, Колян и Володя. Ну-ну…

Не буду описывать состояние бодуна, о нем и так много написано. Наверное, авторы таким образом зарабатывали на грядущие похмелки, так что не надо мне в их нестройные ряды, обойдусь, у меня еще заначка осталась. А вот в магазин идти придется, благо он рядом. Как себя ни обманывай, но ежели оно началось, то пока само не кончится, нечего и трепыхаться. Надо плыть по течению, по возможности плавно подруливая, чтобы не напороться на неприятности. Я мужественно собрался и направился в магазин.

Дальнейшие несколько дней разнообразием не отличались, разве что заначка, которая у меня, как у всякого порядочного человека, хранилась в томе Михаила Афанасьевича, становилась все тоньше и тоньше. Наконец из великого романа, печально кружась в прокуренном воздухе, выпала последняя сотенная, знаменуя собой начало новых забот. Каких? Да все очень просто! Деньги кончились, а запой – нет. Запой уверенно перешел в стадию завоя, отличающуюся, кроме непреодолимого желания выпить, еще и отсутствием денег на осуществление этого желания да обостренной стеснительностью, не позволяющей занять вожделенную сумму у знакомых. Стеснительность сочеталась с полным осознанием того, что никто из моих знакомых скорее всего мне не обрадуется, а идти все равно придется, потому что… Да потому что завой!

В редкие моменты ремиссий я осторожно трогал спутанный желтоватый клубок божьих жил, доставшийся мне на память от богуна Левона и прочих обитателей другого мира, пытаясь, сам не знаю зачем, вытащить из него струну. Может, повеситься хотел, но это вряд ли, не склонен я к суициду по природе своей, наверное, недостаточно романтичен. В конце концов я вздыхал, закуривал очередную сигарету, выпивал глоток-другой и засыпал.

Мне снился Божий Камень с невесть как взгромоздившимся на него стариком Вынько-Засунько, размахивающим кумачовым флагом. Дед выплясывал на вершине что-то революционное и орал насчет наступившего наконец нашего времечка. В результате после особо заковыристого коленца дедуган срывался с камня, а я просыпался, чтобы повторить все сначала.

Весна шла мимо моих давно немытых окон, призывно голосуя прохожим и проезжим белыми коленками отчаянных девиц, презревших колготки во имя естественности. Вдохновенно пели коты и кошки, соперничая с автомобильной сигнализацией. Ни дать ни взять рокеры и попса, причем автомобильная попса безнадежно проигрывала психоделическим кошачьим переливам. Соревнуясь в росте с чахлой городской травкой, на моих щеках буйствовала щетина, стремясь заматереть и стать бородой. Мой организм в отличие от меня самого бурно реагировал на весну.

И однажды я обнаружил, что за окном самый настоящий май со всеми его языческими прелестями. Надо было начинать жить.

Я начал с того, что принял душ. Залезть в ванну у меня не хватило решимости, меня покачивало, и я боялся, что в ванной я просто усну или, что еще хуже, выбираясь из нее, сломаю себе шею. Потом я посмотрел в зеркало и обнаружил там унылого красноглазого субъекта, заросшего бурой с проседью щетиной. С этим надо было немедленно что-то делать. Я отыскал в шкафчике не слишком тупое лезвие, намылил физиономию, выдавив остатки крема для бритья на ладонь, и поерзал ею по подбородку, после чего героически вгрызся бритвой в щетину. Не стану подробно описывать весь процесс, скажу только, что в нем было нечто жертвенное, во всяком случае, кровь я пролил, правда, в умывальник, но чем фаянсовая раковина не жертвенник? Во всяком случае, склоняются над ней типы вроде меня довольно часто, и каждый раз в нее что-нибудь, да попадает. Но не будем отвлекаться.

Только приведя себя в порядок, я решил прикоснуться к гитаре. Я достал ее из своего старенького кофра, в который раз вспомнив оставшуюся в другом мире аргентинскую роскошь, и попробовал строй. Строй остался прежним, тем же, что там, у Божьего Камня, когда я играл Имя. И как я ни крутил колки, настроить инструмент по-другому не получалось. Оставалось разве что сменить струны, но другого аккорда у меня не было, кроме клубка божьих жилок, от которого я ничего хорошего не ждал, идти в магазин было не с чем, поэтому я решился играть на том, что есть. Ладно, не в первый же раз, кроме того, я искренне надеялся, что струны из другого мира здесь, дома, никакими особенными свойствами не обладают. Хотя, может быть, напрасно надеялся. Строй-то не изменился, остался таким же диким, как в тот последний раз, когда я брал гитару в руки.

Я осторожно провел большим пальцем по струнам, гитара загудела, и тут я услышал:

– Наконец-то! Нажрался-таки, алкоголик несчастный, а нам-то каково?

Честное слово, никаких внятных слов я не слышал, но смысл был именно такой. Мне стало нехорошо. Доигрался-таки!

Я испуганно отдернул руку и хриплым голосом спросил:

– Кто это?

Вопрос был сам по себе банален, но я все-таки рассчитывал на ответ. Подозревать себя в белой горячке не было оснований. Со вчерашнего вечера я не выпил ни грамма. Или с ночи? Впрочем, не важно, окончание завоев я всегда определяю безошибочно, а нынешний завой кончился. Мне хотелось жрать, а не выпить.

Машинально, как поправляют волосы, я снова провел по струнам, и гитара укоризненно загудела:

– Ну вот, мало того что наш хозяин алкаш, так он еще вдобавок и умом не вышел! Неужто не понятно кто? Не боись, свои это, свои!

– Шприцтрутенами, – медным голосом посоветовал некто могучий. – Сквозь строй прогнать, сразу в разум войдет, если не окочурится.

– Что вы к человеку пристали? – Жалостливый голос принадлежал явно женщине. – Ему бы кваску сейчас, да в баньке попариться. Мигом все как рукой снимет!

– Подорожник к вискам приложить, да по траве походить немного, тоже помогает, – тенорком сообщил какой-то мужик, – а пороть – это в крайнем случае. И не шприцтрутенами, а крапивой, крапива – она еще и от радикулита помогает.

Я смутно начал догадываться, хотя поверить в такое было трудно. Честное слово, если бы не остаточные явления после завоя, нипочем не поверил бы. Вообще алкоголь, при всех его поганых свойствах, несомненно, могучее средство адаптации. Иссушенная похмельем душа разверста навстречу всяким чудесам. Может, в холодильнике еще и бутылка пива образовалась, пойти посмотреть, что ли?

– Иван, – слабым голосом позвал я. – Подорожник, ты, что ли? – И снова тронул струны.

– Я, – донеслось из гитарной розетки и забубнило на разные лады: – И я, и я, и я… Здесь мы, здесь, здесь…

Значит, вот оно что! Боги другого мира не исчезли совсем с появлением Истинного, но были заключены в мою гитару, где терпеливо ждали, пока у меня кончится запой и я возьмусь за гриф. А теперь вот напоминали о себе, словно чего-то хотели. Интересно чего? Шуточки, однако, у этого Истинного, получившего Имя!

– Много вас? – цепенея от сознания того, что гитару скорее всего придется выбросить или сломать, спросил я. Ненавижу выбрасывать музыкальные инструменты, а уж ломать – тем более. Это все равно что человека убить, а может быть, даже хуже.

– Все, все, все… – загудела гитара.

Что ж, кошмар продолжался. Став реальностью, он тем не менее не перестал быть кошмаром. Но если с маленькими черными чертиками, выскакивающими из электрической лампочки во время запоя, еще можно как-то договориться и даже выпить к взаимному удовольствию, то как и о чем договариваться с низвергнутыми богами, вселившимися в твою гитару? Боги – они, знаете ли, капризны и требуют… А чего они требуют, собственно говоря?

– Чего вам надо? – спросил я.

– Веры, – донеслось из гитары. – Иди играй, мы будем разговаривать с людьми, и в нас поверят.

Через пару часов я уже неплохо ориентировался в ситуации, а еще через час принял ее как данность. Нельзя сказать, что она мне нравилась, но поделать ничего было нельзя. Кроме того, судьба предлагала мне продолжение приключения, и отказываться от него мне не хотелось. Что меня ожидало, если я откажусь? Будни впроголодь да периодические запои, чего уж тут хорошего.

Получалось, что боги того, другого, мира не утратили полностью свою сущность с появлением Истинного, а только отдали те частицы божественности, которые Он некогда в них вложил. Но было в них и еще кое-что, то, что возникло без участия Единого, намоленное, состоящее из множества человеческих вер, и это у них осталось. Всех выборных и невыборных богов Истинный выкинул из того мира вместе со мной и моими спутниками. Куда подевались Константин и женщина – никто не знал, а вот боги нашли пристанище в моей гитаре. Не Божий Камень, конечно, но в данном случае размер, видимо, не имел решающего значения. Разговаривать со мной могли только те боги, чьи жилы были натянуты на гитаре, но и остальные никуда не делись, просто, так сказать, не имели права голоса. Впрочем, достаточно было сменить струны, выбрав из прихваченного мной клубка подходящие жилки, чтобы состав парламента сменился. Впрочем, пока что струны менять я не собирался. Пусть сами между собой договариваются – боги же, чего мне в их дела лезть. А вот играть, наверное, придется.

Имеющие голоса боги настаивали, чтобы я немедленно отправлялся в ближайший храм, который, по их мнению, являлся самым подходящим местом для их дебютного концерта в нашем мире, но я, подумав, решил воздержаться. Не то чтобы я боялся попа или дьякона, вовсе нет, хотя и это присутствовало. Но о том, что со мной сделают верующие старушки, было просто страшно подумать. Не в Америке все-таки живем и не в Европе. Это у них там толерантность, а не у нас. Хотя когда-то давно в Прибалтике какая-то женщина предлагала мне поиграть в костеле, но ведь, опять же, это было не здесь.

Поэтому я собрался и отправился на рынок. Вместе с богами. А что, по крайней мере дело знакомое, да и веселее в компании-то.

Глава 16

Божий промысел

В смутном мире первым

Искорку зажег

Древний Громовержец,

Мой Мужицкий Бог.

Был он беспощаден,

Не всеблаг – всезряч,

Был не всепрорщающ,

Но животворящ!

А. Молокин. Мужицкий Бог

Провинциальные рынки повсюду одинаковы. В разных городах и даже в разных мирах, так что специально описывать наш рынок я не стану. Правда, на том, зарайском рынке я концертировал вместе с прекрасной женщиной Лютой, и я и она – оба мы были бродягами, бомжами, неосторожно угодившими в чужой март, замерзшими и испуганными неопределенностью нашего положения, а это, знаете ли, чертовски сближает. Зато теперь меня сопровождают боги. И пусть боги эти, так сказать, второй свежести, выставленные из своего мира, боги-иммигранты, боги-гастарбайтеры или даже боги-бомжи – это ничего. Ведь я, по непроверенным сведениям, и сам изгой, ссыльный бард. Опальный исполнитель имен божьих, сочинитель дорог и тропинок. Словом, Меньшиков в Березине, да еще с кучей контрабандных божков в гитаре. И вот что странно: я с удивлением обнаружил, что чувствую за этих богов ответственность, словно лично затащил их сюда, посулив море всенародной любви и веры, хотя у меня, разумеется, и в мыслях ничего подобного не было. В общем, не гожусь я в торговцы живым, а тем паче божественным товаром, слишком уж я, как бы это помягче выразиться, ага, вот – совестливый.

Кстати, насчет моих товарищей, тех, с которыми я был там, в другой России. Конечно же, я их помнил – и Гинчу с Гонзой, и героя Костю, и моих айм, Люту с Гизелой, и богунов, и старшего сержанта, и даже пенсионера Вынько-Засунько. Помнил и надеялся, что с ними все в порядке. Но не тосковал, лишнее это – тосковать. Ведь жизнь научила меня верить настоящему, с благодарностью относиться к прошлому и не загадывать на будущее. Сейчас я в своем мире, хотя иногда мне приходит в голову, что он не такой уж и мой, что я хоть и вернулся, да вот беда, вырос я из своей провинции, как лягушка-путешественница из болота. Хотя в память от недавнего приключения у меня осталось-то всего ничего. Так, мелочь, полная сумка, извиняюсь, гитара мелких богов. Между прочим, и с одним-то чужим богом возникают проблемы, что уж тут говорить, когда их без счета? Я вспомнил вздорный характерец Аава Кистеперого и решил, что грядущих неприятностей у меня, судя по всему, полная гитара.

Все-таки в той России было легче. На тамошнем рынке я был безродным пришельцем, меня никто не знал, да и я тоже никого, поэтому ни о какой стеснительности или, как говорят актеры, «зажатости» и речи не шло. Кроме того, со мной была Люта-прекрасная и где-то поблизости ошивался потомственный герой Костя – живые, осязаемые существа, мы нуждались друг в друге, а еще у нас была общая цель. Я покопался в своей жизни и с ужасом обнаружил, что здесь у меня практически нет ни одного по-настоящему близкого человека, даже такого, который в минуту душевного соплизма сказал бы: «Ну и засранец же ты, Авдей!»

Наверное, такие настроения порождаются остаточными явлениями недавнего запоя-завоя и бесследно исчезнут после прогулки на свежем воздухе. Так что я все делал правильно, прогуливался в сторону рынка, волоча с собой кофр с гитарой и кучей контрабандных божков, и думал о том, как и что я буду на этом рынке делать. Ведь меня же там каждая не то что собака, каждая бактерия сальмонеллы, засевшая в непроданном курином трупике, и то знает. Впрочем, черт с ними, с собаками и микробами, будь что будет. Хорошо хоть боги мне попались тихие, не скандальные, сидят себе в кофре и не петюкают. Хотя, может быть, это только пока, может быть, они просто не обвыклись еще. Или ждут своего часа. Боги хоть и обожают разные таинства, но и публичности не чураются.

Я бочком, смущаясь, протиснулся сквозь толпу и деликатно умостился на ступеньках возле рыночного павильона с тыльной стороны здания. Во-первых, там было меньше народа, а дебютное выступление лучше обкатать на небольшой аудитории. Во-вторых, справа от меня имелась куча пустых упаковочных коробок, погрузкой которых на мусоровозы занимался мой давний приятель, отставной полковник Фофанов, и я сильно рассчитывал на его моральную поддержку – сколько выпито вместе, как ему меня не поддержать. Да и в случае возникновения какого-либо конфликта полковник, я надеялся, в стороне не останется. Поможет.

Полковника, однако, нигде не было видно. Может быть, он уехал с очередным мусоровозом, а может, уволился по причине несовпадения взглядов на выпивку в рабочее время со своими кавказскими хозяевами. Если уволился, то скорее всего со скандалом. Аллах, он, конечно, акбар, но и полковник тоже не тварь какая-нибудь дрожащая, в морду дать умеет и делает это с энтузиазмом и вполне профессионально.

Ну и ладно. Я поерзал на заранее припасенном полиэтиленовом пакете, ощутив теплые, дружелюбные бетонные ступеньки, закурил и принялся разглядывать рыночный люд. В общем, всячески оттягивал момент, когда придется расчехлить гитару и дать волю своим богам.

Из павильона выпорхнула пара молоденьких продавщиц в коротких халатиках, они закурили и принялись щебетать о чем-то своем, девичьем, не обращая на меня особого внимания. Одна из продавщиц была хорошенькой, и мне стало обидно. Поэтому я бросил сигарету в ящик из-под мандаринов, попал и решительно открыл кофр.

Гитара явила убогим рыночным задворкам свою звенящую красу, девчонки-продавщицы мигом замолчали и подобрались, словно молоденькие борзые, учуявшие опасность, потом приняли выразительные позы и затрещали снова. Громче прежнего, работая явно на публику, то есть на меня. Надо же, они почувствовали в моей гитаре соперницу! Женщину. Знали бы они, что у меня там на самом деле!

Некоторое время гитара молчала, а я не торопился играть. Она словно прощупывала окружающий мир во всех диапазонах, иногда сама собой тихо гудя на разные лады, словно боги, населявшие ее, совещались о чем-то, не решаясь, как же с нами поступить.

Почему-то стало очень тихо. То есть звуки никуда не делись, все так же гомонил рыночный люд, соревнуясь в громкости с воронами, подсолнечной шелухой облепившими городские крыши, нарочито резкими голосами смеялись продавщицы-сплетницы, но все звуки отступили. Словно кто-то смахнул их на пол, как смахивают всякую мелочь со стола, чтобы выставить на него долгожданную бутылку. А может быть, опытный звукорежиссер оставил необходимый фон, чтобы на нем ярче выступила основная тема. И я понял, что пора начинать.

Я провел по струнам, и обретшие голоса боги хлынули наружу. Я уже убедился, что люди везде одинаковы, даже в другом мире, а значит, и боги тоже. Во всяком случае, боги, вещающие из моего инструмента, знали, как обращаться с людьми, боги пришли сообщить людям, что теперь они есть, и доказывали это. Впрочем, струны на моей гитаре стояли незлые, поэтому владельцы божьих жил ничего скверного людям не делали и делать не собирались. Просто случилось несколько чудес, вот и все. А что чудеса, даже самые полезные, могут вызвать еще и ужас, об этом никто не подумал. Даже боги. А может, они именно этого и хотели, кто знает?

Плеснуло зеленью по заплеванному асфальту рыночной площади, закурчавились стены и крыша недавно построенной панельной гостиницы мелкими подорожниками, апельсины и мандарины на прилавках лопнули, брызнув соком, и выбросили темно-зеленые, пахнущие субтропиками побеги. Асфальт вспучился, потом треснул и сквозь него стали пробиваться неудержимые, словно китайцы-иммигранты, побеги бамбука. Затрещали перекрытия второго этажа, взламываемые возносящимися ввысь верхушками финиковых и кокосовых пальм. Громко завизжали женщины внутри павильонов, к их визгу присоединились глухие матерные раскаты мужских голосов.

Я понял, что у дирижерского пульта, так сказать, сейчас находится не кто иной, как Иван Подорожник, и еще подумал, что сейчас меня будут топтать, так что пора сматываться. Черт с ним, с заработком и божьим концертом, здоровье дороже. И что жрать дома нечего, тоже ерунда. Вечером вернусь, фиников нарву, ананасов наломаю, чем плохо? От этой идиотской мысли я даже развеселился и попытался оторвать руку от грифа. Не тут-то было! Богам, имеющим голос, непременно надо было выступить, звучали они все вместе, но распоряжался кто-то один. Дирижерскую палочку они, похоже, передавали друг другу, словно участвовали в эстафете и были настроены во что бы то ни стало пробежать дистанцию до конца. То, что на том конце концерта меня ожидает в лучшем случае наряд милиции, а в худшем – команда охранников, поддерживаемая покупателями и продавцами, слившимися по такому случаю в едином порыве, богов не волновало. Вот тебе и бедные родственники!

А гитара вдруг страстно и призывно заорала, словно в нее вселилась компания сексуально озабоченных мартовских котов с голосами Тома Джонса и Джо Кокера, и тут ко мне со всех концов рынка рванулись женщины. За дело взялся Оська Гудошник.

Нет, господа, я не против женщин, я их очень люблю, они удовлетворяют мою врожденную жажду прекрасного и непредсказуемого, они помогают мне поддерживать гормональное и психическое равновесие, в общем, женщины необходимы человеку для существования, так же как и остальные четыре стихии.

Мы любим землю, мы благодарны ей за дороги и хлеб, мы живем ее соками, мы уходим в нее, когда наступает наше время. Но мы боимся землетрясений.

Нам необходим огонь, он согревает нас в холода, он всегда рядом с того момента, когда мы осознали себя людьми. Но мы гибнем в пожарах.

Мы не можем жить без воды. Но наводнения убивают нас.

Мы дышим. Но ураганы и торнадо разрывают нам легкие.

Мы обожаем женщин. Но когда обезумевшая пятая стихия грозит смести тебя, чувство любви и даже, подумать только, похоть пасуют перед инстинктом самосохранения. Может, кому-нибудь и кажется достойной и приятной смерть под грудой обезумевших от желания разнокалиберных девочек, девок, баб, мадемуазелей, дам и прочих сеньорит, но только не мне.

Я отделался располосованной женскими коготками рубахой, несколькими клоками выдранных из головы волос, да еще меня слегка придушили, в общем – легко, потому что скоро все кончилось. Видимо, боги решили, что я им еще пригожусь, отобрали дирижерскую палочку у любвеобильного Оськи и передали ее Талье Памятливой, Талье Жалельнице. И вовремя, надо сказать. Зато теперь я понял, каково приходится звездам мирового и отечественного шоу-бизнеса, и искренне им посочувствовал. Вот уж у кого действительно опасная профессия!

Тотчас же ситуация вокруг меня изменилась. Чьи-то руки заботливо взъерошили мне волосы, отчего ссадины сразу перестали болеть, в раскрытый кофр, чуть было не растоптанный нежными и не очень женскими ножками, посыпались монетки и, по-моему, даже какая-то снедь. Обитатели рынка наперебой старались сделать дружка дружке какое-нибудь доброе дело, не забывая и про меня тоже, что было весьма кстати, хотя и немного утомительно. Потом все пригорюнились словно по команде, тихие печальные вздохи зашелестели под раскачивающимися вершинами пальм, в зарослях бамбука, лопухов и древовидных подорожников. Благодаря доброй Талье я получил передышку и начал прикидывать, как мне отсюда выбраться. Но тема опять сменилась.

По тому, как только что печальные горожане и торговцы дружно приступили к наведению порядка на разгромленном рынке, я понял, что теперь у руля стоит крепкий мужик Мотрей, прозванный Тихушником.

Не верьте, что Днепрогэсы и прочие пирамиды построены трудолюбивыми рабами, рабы не бывают трудолюбивыми, человек, который делает свое дело с удовольствием и добровольно, – уже не раб. Так вот, приводить в порядок потрепанный действиями коллег-богов рынок Мотрей принялся с удовольствием и добровольно, руками продавцов, посетителей и охранников, естественно, поскольку своих у него не было. Кроме того, у нас всегда так – с энтузиазмом, но чужими руками. Так что наш это бог, русский, по повадке видно. Не понимаю, как мне удавалось играть музыку трудовых будней, но ведь удавалось же! Хотя сила убеждения бога была настолько велика, что хотелось бросить гитару и немедленно прибить какую-нибудь оторванную доску или засыпать яму. Или хотя бы пальму спилить – вон их сколько из земли выперло! В общем, совершить что-нибудь общественно полезное. Впрочем, пальмы уже пилили и без меня. Мужики, торговавшие на рыночных задворках всяческой хозяйственной мелочью, ну там, топорами, напильниками, автокранами и экскаваторами, побросали свои торговые точки и дружно бросились на штурм нетипичной для наших широт растительности. Только щепки летели да трещал бамбук. В общем, шумел папирус, пальмы гнулись. По рынку, вздымая клубы пыли, носились стаи недавно сексуально, а сейчас хозяйственно озабоченных женщин с метлами, вениками и тряпками в руках. Радостно пели дети, собирая рассыпавшиеся по полу продовольственные товары. Короче говоря, трудовой порыв, инициированный Мотреем Тихушником, был всем порывам порыв.

Но вот наступила очередь Прошки Зачинщика, и трудолюбие с народа как рукой сняло. Трудолюбие, но не энтузиазм. Народ вокруг меня принялся ругаться. Сначала беззлобно, просто подначивая друг друга, потом распаляясь и входя в раж. Рынок просто захлестнуло диким матом, в основном довольно примитивным, такое и без божественного вмешательства в нашем городе частенько случается. Визгливые женские голоса выкрикивали ругательства, им вторили пронзительные детские вопли, и все это сопровождалось буханьем тяжелого мужского мата. Шум стоял чудовищный. Только вот количество никак не желало переходить в качество. Наверное, поэтому в воздухе снова замелькали метлы, лопаты, заревели заглохшие было бензопилы. Где-то завизжали пронзительно и болезненно. Начиналась свалка. И тут в дело вступил Егорий Защитник.

Ругань не прервалась, просто она стала, как бы это сказать, целенаправленной. Ругали правительство, американцев, незаконных иммигрантов, Газпром и еще кого-то. Это тоже было бы обыкновенно, если бы не то обстоятельство, что отчаянно матерящиеся люди стали строиться в колонны, вооружаясь подручными предметами, в числе которых было десятка два автоматов и дюжина гранатометов. Забавные, однако, товары встречаются иногда на городских рынках. Гитара моя бедная ревела, как десять полковых оркестров сразу.

Разбившиеся на боевые подразделения посетители рынка дружно замаршировали к воротам, с энтузиазмом горланя строевые песни. Особенно мне понравилась команда боевых бомжей, вооруженная бутылками стеклоочистителя «Пафос» со вставленными в горлышки запальными фитилями. Некоторые из бойцов выдергивали фитиль и, не сбиваясь с шага, не ломая строй, делали глоток, после чего, воодушевленные, продолжали свой марш. Все это напоминало фольксштурм или игру «Зарница» в сумасшедшем доме. Наконец рынок опустел, только откуда-то с проспекта доносилось неразборчиво не то «Не плачь, девчонка», не то «Уймись, мамаша». Наконец все стихло.

Я наконец изловчился отклеиться от гитары и запихнуть ее в кофр. Боги, наверное, были довольны, я в целом – тоже. Надо же, жив остался!

Подобрав несколько уцелевших кокосовых орехов, ананас и связку сосисок, я сунул их в пакет и на дрожащих ногах поплелся домой. Умеют все-таки зажигать эти боги, это вам не «Раммштайн» какой-нибудь, или, не приведи господи, «Slipknot».

Ветер теребил пальмовые ветки, разбросанные по рыночной площади. На решетчатых воротах висела написанная от руки табличка «Рынок закрыт, все ушли на фронт», под табличкой, выставив вперед обмотанные тряпьем культи, сидел инвалид в телогрейке и просил милостыню. Все как взаправду, подумал я.

Глава 17

Площадь

Пророки, будьте осторожней,

Когда выходите на площадь,

И понапрасну слов не тратьте,

Толпа спешит, а потому —

Поймут вас, видимо, превратно,

Коль скоро вас вообще поймут.

А. Молокин. Пророки

Нет худа без добра! По дороге домой я обнаружил развороченный, с выбитыми стеклами пивной киоск. Все правильно, где война, там непременно заводятся мародеры. И пускай инициированная Егорием Защитником войнушка не имела настоящего продолжения, то есть закончилась сразу, как только я прекратил играть на гитаре, свойственные смуте безобразия уже начались. Это была, так сказать, мелкая экспроприация местного значения, грабители даже не успели разворовать все. Наверное, поддались общему порыву и вместе с хозяевами торгового бизнеса влились в стройные колонны завербованных Егорием добровольцев. На земле валялись раздавленные упаковки жвачки, сникерсов, надорванные блоки сигарет, какие-то газеты и прочая чепуха. Конечно, становиться мародером на старости лет нехорошо, но я не стал морализировать, а обрадовался, прихватил с собой несколько пластиковых бутылок с пивом из числа тех, что уцелели, нераспечатанный блок «Честера» и двинулся домой. Не дожидаться же мне, пока хозяева киоска вернутся с несостоявшейся войны, в самом деле. Кроме того, поскольку виновники переполоха обосновались в моей – или бывшей моей – гитаре, я счел себя вправе рассчитывать на небольшую компенсацию. Мы, барды и маркитантки, по традиции, всегда следуем в хвосте армии, прихватывая все, что плохо лежит. Такая у нас сложилась за долгие века репутация, приходится соответствовать, понимаете ли. Все барды – пьяницы и воры, а маркитантки сами понимаете, кто. Зато мы, как правило, остаемся в живых и не прочь доставить друг дружке удовольствие, если, конечно, обстоятельства благоприятствуют. Правда, сегодня мне с маркитантками не повезло, ладно хоть пивом разжился, и то хорошо.

У меня еще хватило сил забрести в промтоварный магазин, гордо именовавшийся теперь супермаркетом, и на вырученные за концерт деньги купить упаковку дрянных гитарных струн. Пусть это не божьи жилы, зато никаких неприятностей от них ждать не приходится – честная китайская подделка. А боги могут и помолчать немного. Может быть, в конце концов им надоест тесниться в моей гитаре, и они куда-нибудь сами собой сгинут. По правде говоря, я очень на это надеялся, хотя не особенно верил в такой хеппи-энд. Магазин, кстати, совершенно не пострадал, он находился в полукилометре от эпицентра, то есть рынка. Так что слабоваты оказались мои незваные боги. И то хорошо!

Добравшись домой, я откупорил бутылку пива и, прихлебывая тепловатый напиток, попытался сменить божьи жилы на купленный в магазине ширпотреб. К моему удивлению, ничего из этого не получилось, проклятые жилки словно приросли к колкам. Гитара сначала негодующе загудела, потом ехидно звякнула:

– Зря стараешься, Авдей. Без нашего позволения ничего у тебя не получится.

Я уже привык, что таким образом боги-захватчики изволят со мной беседовать, так что не очень удивился.

– Мы тут с товарищами посоветовались, – продолжало звенеть у меня в голове, – и решили, что будем являть аборигенам свою силу по очереди. Сейчас ты снимешь струны и поставишь другие, а потом…

Мало того что в моем инструменте поселилась куча выставленных из своего мира божков, изъясняющихся как комсомольские работники среднего звена, так они еще нас аборигенами обзывают и имеют наглость от меня чего-то требовать! Господа, не многовато ли вы себе позволяете? Все-таки вы не у себя дома!

– А как же иначе, – донеслось из гитары. – Ведь ты теперь нам служишь, гордись, человечек!

Было бы чем.

– И долго мне еще вам… э-э-э… служить? – вслух спросил я.

– Пока не найдутся люди подостойней тебя. Честно говоря, в слуги божьи ты, Авдей, не очень-то годишься, – был ответ. – Плохой из тебя богун. Помоги нам отыскать подходящих людей, и мы в расчете.

Вот уж не помню, чтобы я у них когда-нибудь брал взаймы!

В общем, от меня хотели, чтобы я сменил на гитаре струны, воспользовавшись жилками из данного мне когда-то Левоном клубка, и завтра с утра бодро и весело отправился на площадь, где мои беспокойные квартиранты намеревались закатить еще один концерт. На этот раз состав оркестрантов должен был быть несколько другим, а каким – мне пока знать, видимо, не полагалось. Божье дело – оно, знаете ли, не человеческое. В этом плане меня привлекало только то, что по окончании концерта постояльцы обещали оставить меня в покое, убраться из моей гитары и жизни. Они, похоже, в отличие от меня были уверены в успехе. А я идеально подходил на роль лоха, который верит всяким бездомным божкам.

Делать, однако, было нечего, и после третьей по счету бутылки пива, залакированной несколькими глотками самогонки, принесенной благодарным Коляном, я согласился.

– Вид у тебя того… не очень, – сообщил мне Колян на прощание. – А на рынке, говорят, сегодня фокусы показывали и финики задаром раздавали, ты не был на рынке-то?

Я промолчал, запер дверь на цепочку и рухнул на постель.

Утром я с удивлением обнаружил на своей гитаре новые струны. Когда я успел их поменять – убей, не помню, но факт оставался фактом. На гитаре стояли жесткие, почти черные струны, это был даже не хард, а что-то еще более тяжелое и злое. На полу валялся растрепанный клубок божьих жил. Я засомневался, что поставил это безобразие сам, я берег свою гитару, пока она была моей, и не мог сделать это по собственной инициативе. На миг мне показалось, что гитара, как женщина, ушла от меня с военным, «красивым, здоровенным», и теперь, как многие бросающие мужчин женщины, пользуется остатками моей любви, потому что ей от меня еще что-то надо. Пользуется, прекрасно зная, что я, матерясь и проклиная себя за бесхарактерность, сделаю все, что она хочет. И ей глубоко наплевать на то, что со мной станет после этого.

Я боязливо протянул руку, коснулся струн, пальцы словно обожгло. Я замотал головой и сунул их в рот. Родился гром и прокатился по городу, словно вдалеке рухнула небольшая Вавилонская башенка.