Book: Ничьи котята



Ничьи котята

Евгений Лотош

Корректор. Книга первая: Ничьи котята

* * *

– Ну и чем сегодня занимается наша великолепная звезда? – брюзгливо осведомились за спиной у Сураша.

Директор по безопасности раздраженно выдохнул воздух сквозь полусжатые ноздри, но не ответил. Главный директор Третьей лаборатории и сам прекрасно знал, что тематика работы доктора Касатаны засекречена по шестому уровню допуска. Собственно, ответ во всем Седьмом Департаменте Министерства обороны знали только четверо – директор Департамента, его первый заместитель и два чоки-лаборанта, помогавших доктору – если к чоки, конечно, применимо слово "знать". Даже главный директор лаборатории был не в курсе ее темы – доступная только ему и Сурашу смотровая ни на йоту не приоткрывала завесу тайны. Обширное помещение на минус пятом уровне здания по большей части заполняли абсолютно загадочные установки, пожирающие огромное количество энергии, разобраться в которых сходу не удалось бы даже квалифицированному специалисту в области вихревых полей. А возможно, и не только сходу. Собственно, смахивало на то, что назначение и принцип их действия не понимал никто, кроме самой изобретательницы. А ее отчеты уходили непосредственно директору Департамента в зашифрованном виде. И именно это и раздражало директора лаборатории.

– Как всегда, загадочна и отстраненна, – продолжал брюзжать Тарамис. – Как всегда, полностью углублена в работу. И, как всегда, в очередной раз не удосужилась отправить месячный отчет, за что в Департаменте почему-то винят именно меня. Ну что ты на нее уставился, Сураш? Ладно бы еще твоей породы баба была! Впрочем, ей и своя-то порода неинтересна, вобле сушеной…

Тролль снова резко выдохнул сквозь ноздри. Директор, в общем-то, не так уж и плох – для человека. Но когда на него находит ворчливое настроение, рядом лучше не находится. Хорошо, что доктор Касатана, увлеченная каким-то расчетами, не слышит его через толстое смотровое стекло – иначе она наверняка нашлась бы, что именно ответить, и тогда наверняка полномасштабной перепалки не избежать. Директор по безопасности в очередной раз спросил себя, на кой он сюда вообще приперся, и в очередной раз не нашел ответа. Что-то загадочное, почти мистическое, чувствовалось в молодой человеческой женщине с огненно-рыжими волосами, собранными на затылке в конский хвост, и его тянуло сюда какое-то подсознательное желание увидеть ее еще раз. Возможно, играло свою роль и то, что на нее единственную во всей Лаборатории не имелось полного досье. Точнее, на нее не имелось вообще никакого досье, если не считать тех скудных страничек, что набрались за время ее работы на вверенном ему объекте. Она, штатская, работала здесь по личному приказу министра обороны, и именно потому могла плевать на всех.

– Великолепная госпожа Касатана, – главный директор лаборатории нажал на кнопку включения двусторонней связи и склонился к микрофону, – доброе утро. Напоминаю, что ты снова забыла прислать месячный отчет.

Женщина отвернулась от дисплея и встала со своего места. Подойдя вплотную к бронестеклу, она с наслаждением потянулась всем телом – троллю показалось, что он услышал, как гулко забилось сердце Тарамира – и прислонилась к стенке возле стекла.

– Здравствуй, блистательный господин директор, – игриво подмигнула она. – Забыла, каюсь. А может, и не забыла. Может, намеренно не отослала…

– Намеренно? – настороженно переспросил директор. – Но ты должна…

– Исследования почти завершены, и через несколько дней я передам директору Департамента полный отчет о результатах, а также действующий прототип. Осталось довести до ума интерфейс системы и протестировать ее сначала на моделях, а потом на добровольцах.

– Слабо верится, – буркнул директор. – Но что еще мне остается? Наверное, с моей стороны является непростительным хамством полюбопытствовать, что именно ты все-таки конструируешь в моей лаборатории?

– Человеку, дослужившемуся до полковника, такие вопросы задавать как-то и неприлично! – фыркнула доктор. – Впрочем, я так думаю, на показательную демонстрацию, каковая не за горами, вас обоих все равно пригласят. Могу и показать. Марука, активируй прототип на втором стенде! – махнула она рукой одному из чоки. Тот кивнул в ответ и, вставив в разъем на консольной панели штекер, смонтированный в подушечке указательного пальца, замер.

Несколько секунд спустя поверхность большой низкой тумбы прямо перед смотровым стеклом засветилась мягким матовым светом. Доктор Касатана подошла к столику, на котором грудой лежал какой-то металлический хлам, вытянула из него длинную железную трубу и положила на тумбу.

– Наблюдайте за руками и за стендом, – женщина нацепила на запястья блестящие браслеты, на которых замигали глазки индикаторов. – Ну, примерно вот так…

Она сделала жест руками, словно что-то подцепляя снизу ладонями, и внезапно труба всплыла в воздух и застыла, словно удерживаемая невидимыми руками. Доктор покачала ладонями, и труба завращалась пропеллером, потом снова замерла. Женщина сделала правой рукой резкое вертикально-рубящее движение, и труба распалась на две половинки, загремевшие по поверхности тумбы.

– Вот, что-то такое, – заключила она, снимая браслеты. – Ну как, господин полковник, впечатляет?

– Ни хрена ж себе… – потрясенно проговорил Тарамир. – Что это?

– Вихревой комбинированный эффектор с обратной связью, – пояснила доктор Касатана, явно наслаждаясь произведенным впечатлением. – Генерировать кратковременные вихревые импульсы научились уже лет пять как, но дальше дело не шло. Эта же установка поддерживает три силовых манипулятора, составленные из устойчивых вихревых комплексов, гравитационных и электромагнитных, которые оператор воспринимает как продолжение собственного тела. Точнее, станет воспринимать, когда я закончу дорабатывать интерфейсы.

– Госпожа доктор, это выдающееся открытие! – совершенно искренне проговорил директор. Сураш кивнул, соглашаясь. – Оно совершит переворот в промышленности, да и в военном деле тоже! Мои поздравления.

– Спасибо, полковник, – неожиданно холодно проговорила женщина. – Но эффектор еще не доведен до ума. Предполагается, что он должен устанавливать прямой интерфейс с центральной нервной системой оператора. И как раз над этим я сейчас работаю. Видите ли, господа, дело в том, что у эффектора есть еще и способность…

То, что произошло потом, директор по безопасности вайс-полковник Сураш Тамарэй долгие годы видел в ночных кошмарах. Взмахнув рукой во время своей последней фразы, женщина провела ладонью над поверхностью тумбы. И тут словно что-то хлестнуло ее по предплечью так, что рукав халата разлетелся в клочья, а руку отбросило назад. Тело женщины приподняло в воздух и завертело, словно гигантский детский волчок. Тут же словно чудовищный невидимый смерч пошел крутиться по лаборатории, круша и ломая оборудование, и сразу в трех местах прогремели страшные взрывы, затопив помещение волнами огня. Бронированное панорамное стекло разлетелось мелкими брызгами, и Сураш, успев упасть на пол и заодно уронить директора, почувствовал, как невидимая сила рассекла воздух у него над головой, выбив массивную металлическую дверь смотрового помещения и пустив паутину трещин по железобетонным стенам. Свист пожарной сигнализации мгновенно умер в реве пламени, и слабо, неуверенно сквозь него прорвался рев сирены общей тревоги.

Что там может так полыхать? – мелькнуло у Сураша в голове, пока он, хватая ртом мгновенно раскалившийся воздух, полз к выходу. Там же нет никаких горючих материалов! Плазма, горячая плазма – но откуда?? В полубессознательном состоянии, с головой, идущей кругом от жара и дыма, он выкарабкался из смотровой и бессильно распластался на бетонном полу. По коридору бежали солдаты с огнетушителями, двое споро разматывали пожарный рукав. Мигнув, погасло освещение, и тут же вспыхнула красноватая аварийная подсветка: дежурный на пульте, следуя инструкции, обесточил сектор, чтобы не допустить коротких замыканий в плавящейся проводке. Наверное, где-то там, в помещении лаборатории, сейчас исходила бессильным шипением газовая система, тщетно пытаясь утихомирить стихию, но, похоже, оставалось только одно – ждать, пока внутри не выгорит все, что только может давать пищу огню.

– Господин вайс-полковник! – затормошили его за плечо. – Господин вайс-полковник! Очнись! Вот кислород!

Тролль с трудом оторвал раскалывающуюся голову от пола. Над ним склонился медик, протягивая маску со шлангом, идущим к небольшому кислородному баллону. Заместитель директора прижал раструб ко рту и несколько раз с силой вдохнул. Стало легче. Он с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как со всех сторон его подхватывают руки, помогая устоять, и огляделся.

Бессознательного директора быстро уносили на носилках. Солдаты с огнетушителями прижались к стенам, но нужды в них уже не было. Странно – рев пламени быстро стихал, и меньше чем через минуту стих совсем. Пожарная система все-таки справилась? Шатаясь и держась за стену, тролль заглянул в обугленный дверной проем. Из смотровой тянуло дымом и гарью, но внутри стояла кромешная темнота.

– Свет! – хрипло прорычал заместитель директора. – Передайте на пульт – путь дадут свет. И фонари сюда, живо, внутри наверняка все лампы полопались!

Для того, чтобы проникнуть внутрь, дверь лаборатории пришлось вырезать автогеном. Впрочем, Сураш не стал дожидаться окончания процесса. Взяв в руки мощный аккумуляторный фонарь, он осторожно вошел в смотровую, скрипя сугробиками стеклянной пыли, и заглянул в оконный проем. Он направил вглубь помещения луч света – и окаменел.

В двух саженях перед ним на полу билось нагое тело доктора Касатаны Хамаяры. Наверное, человек-мужчина даже сейчас не удержался бы от восхищенного прицокивания языком при виде идеальных форм женщины. Но взгляд тролля приковало совсем другое. Одежда сгорела дотла, но на нежной женской коже не виднелось ни ожога, ни царапинки, перепачканные золой рыжие волосы словно и не купались только что в море огня, и лишь покрывавший ее толстый слой пепла напоминал о недавнем буйстве пламени. Тело подергивалось и извивалось, изо рта женщины вырывались нечленораздельные звуки, и пепел рядом ней то и дело взвивался в воздух, словно бичуемый невидимыми хлыстами.

– Она жива? – потрясенно пробормотал кто-то рядом с ним. – Что за мистика здесь творится?

Сураш перемахнул через оконный проем и осторожно приблизился. Вернее, попытался приблизиться – воздух перед лицом во свистом рассекло что-то быстрое и невидимое, и он поспешно отшатнулся назад. Что-то остро кольнуло его в шею, и он дернулся, изворачиваясь, словно от внезапного удара ножом. Но боль прошла так же мгновенно, как и возникла.

– Не входить в помещение! – гаркнул заместитель директора. – Опасно! Пожарной команде и охране немедленно вернуться в свои помещения! Спецвзвод сюда, живо! И чтобы замдиректора по науке прибыл сюда максимум через пять минут!

Он перепрыгнул проем в обратную сторону и почти вышвырнул из смотровой нескольких человек с фонарями, потрясенно наблюдавших за разгромом в лаборатории. Надо срочно связаться с руководством Департамента, мелькнула у него мысль. Срочно!

Его мозг уже работал, быстро перебирая варианты действий, но на сердце становилось все тяжелее. Исследовательское помещение разгромлено. Чудовищно дорогие экспериментальные установки уничтожены практически полностью. Доктор Касатана невменяема и неприкосновенна в прямом смысле слова. Директор без сознания, и хорошо если он не слишком сильно приложился головой, когда падал. И материалы – сохранились ли материалы экспериментов? Достаточно ли в отчетах деталей, чтобы восстановить сделанное?

Но главное – почему женщина осталась целой и невредимой в огненном шквале, оплавившем даже металлические части установок и оставившим лишь кучки пепла от киборгов-помощников?

Кто она такая… нет, не так. Что она такое – доктор Касатана Хамаяра?



10.05.843, златодень

– Как дела на работе?

Цукка слегка дернула плечом. Отвечать на дежурный вопрос настроения не было совершенно. К тому же мачеха наверняка и не ожидала ответа. Ну какие дела могут быть у продавщицы в универсальном магазине? Прилавок – витрины – покупатели – гудящие под конец дня ноги и усталые от постоянно приклеенной улыбки губы…

Она поковырялась в жареном рисе, вытащила из него креветку и сунула ее в рот. Как же все-таки им сказать? Отец по-настоящему беспокоится о ней, да и мачехе, в общем, она не безразлична. Конечно, у Танны голова куда больше болит о своих детях, но и о падчерице она пытается заботиться – насколько вообще можно заботиться о чужом, к тому же совершеннолетнем ребенке… Забавно. Похоже, самое сложное все-таки не в том, чтобы принять решение, а в том, чтобы сказать о нем родителям.

Кончай терзать себя, мысленно сказала она. Не руби кошке хвост по частям. Все равно сказать придется, и придется именно сегодня. Ты ведь твердо решила, что не хочешь более оставаться обузой? Вот и славненько. Ты уже взрослая девочка, так что и веди себя соответственно.

– Папа, мама! – она подняла голову от тарелки и со стуком отложила вилку. – Я хочу вам сказать, что… – Она осеклась. Горло перехватило. Еще одна фраза – и пути назад уже нет.

– Да, милая? – Отец оторвался от газеты и посмотрел на нее поверх очков. Ринрин и Тарс перестали пихаться локтями и тоже выжидающе уставились на сестру. Танна не прореагировала – она продолжала сосредоточенно жевать рис. Похоже, мачеха за день устала не меньше Цукки. Девушку кольнуло легкое чувство вины. В конце концов, та тащит на себе целый дом.

– Я… в общем, я решила, что мне пора жить самостоятельно. Я уже взрослая, сама зарабатываю себе на жизнь. Вчера заведующий секцией сообщил, что мне немного увеличили жалование… ну, и я посчитала, что теперь вполне могу снимать комнату.

– Не говори глупостей, милая! – отец осуждающе покачал головой. – У тебя уже есть своя комната в нашей квартире. Зачем тебе тратить деньги впустую?

Он отложил газету.

– Я уже говорил тебе, Цу, что ты для нас не обуза. Да, ты уже взрослая девушка – куда только ушло время! Но это не значит, что теперь ты должна бросить нас или мы должны бросить тебя. Я понимаю, что ты все еще переживаешь неудачу с университетом, но год пролетит незаметно. Следующей зимой ты обязательно поступишь.

– Папа, ты не понимаешь! – чуть не плача, Цукка сжала кулаки. – Я уже действительно взрослая. Мне пора начинать отвечать за себя самостоятельно! Если я буду все время опираться на тебя, на Танну, я не смогу сконцентрироваться на подготовке. Я так и продолжу плыть по течению – твой дом, потом дом мужа, дети, кухня, магазины… Я хочу стать самостоятельной!

– Но ты уже самостоятельная! – отец беспомощно пожал плечами. – Ты давно не берешь у нас деньги, вносишь свою долю платы за квартиру… Разве самостоятельность в том, чтобы бросить семью и уйти в пустоту?

– В том числе, – Цукка упрямо уставилась в стол, избегая его взгляда. – Папа, я тебя люблю. Я вас всех очень люблю, но я должна уйти. Я буду звонить, приходить в гости, но мне пора заботиться о себе самой. Я… нашла комнату. Сегодня десятое, до конца периода еще четырнадцать дней, но хозяин согласился взять плату вперед только за неделю. То есть шесть дней, почти целую неделю, я буду жить бесплатно! Но у него есть условие – он хочет, чтобы я въехала сегодня.

…только бы они поверили ее басне! Хозяин уже вытребовал полную месячную плату за период вперед…

– То есть ты уходишь прямо сейчас? – растерянно спросил отец. – Танна! Ну скажи же ей!

– Могу только повторить за твоим отцом – не делай глупостей, Цукка, – мачеха устало взглянула на девушку. – Да, птенцы рано или поздно выпархивают из гнезда, но нет нужды вот так внезапно бросаться головой в воду. Даже если ты хочешь жить отдельно, незачем бросаться головой в омут прямо сейчас. Останься хотя бы до завтра – раз у тебя выходной, и переберешься спокойно. А может, еще подумаешь и решишь остаться – спешить тебе и в самом деле некуда.

…именно этого я и боюсь – что подумаю и решу остаться. Что решимость уйдет, что я поддамся на уговоры отца и не смогу уйти…

– Не решу, – качнула головой девушка. – Ринрин и Тарс уже большие, им пора жить каждому в своей комнате. Вот Ринрин и переедет в мою, ей и кровать подойдет, и стол для занятий есть. А я уже собрала сумку – я взяла постельное белье на первое время, ладно? – и сейчас уйду. Завтра я взяла внеочередной выходной, у меня накопилось несколько штук за сверхурочную работу, так что смогу обустроиться на новом месте.

– Но Цукка!… – отец беспомощно заморгал. Девушка вздрогнула, заметив каким старым и потрепанным он выглядит сегодня. Хорошо бы у него не было неприятностей на работе…

– Нет, папа! – девушка отодвинула тарелку и решительно встала. – Я должна. Простите, что все вышло так… так… внезапно, но я решила.

Твердым шагом она вышла из кухни. Короткий коридор, дверь слева – ее комната. Бывшая комната. Внутри со вчерашнего дня ничего не изменилось, но каким-то неуловимым образом она стала чужой. Не ее.

Цукка обвела взглядом интерьер, словно в первый раз рассматривая обстановку. Низкая кровать возле стены. Вплотную придвинутый к окну письменный стол, сиротливо-голый, избавленный от обычного бумажного беспорядка. Старый-старый терминал, даже не терминал, а настоящий компьютер – с встроенными в потроха программами, правда, уже давно не использующимися. Полки со старыми бумажными книгами, по большей части детскими, давно забытыми – теперь их самое время читать брату с сестрой, и несколько жмущихся друг к другу не менее старых пособий для подготовки в университет – "Курс физики для поступающих в университет", "Начала общей математики", "Интегральное исчисление"… Надо потом их забрать. Или не надо? Один раз она уже провалилась, пытаясь по ним готовиться: программы для поступления изменились, а новые пособия – только электронные. Значит, ей придется как-то скопить средства на новый терминал и книги… На полу – вытертый ковер с рисунком в виде желто-зеленого ромбического орнамента на белом фоне. Пара стульев. Шкаф для одежды, сейчас наполовину пустой.

И сумка. Большая дорожная сумка в углу, доверху набитая: несколько платьев, белье – нательное и постельное, гравюра по металлу – серебряное дерево на холме на фоне золотого заката, туфли, пелефон, мелкий хлам, с которым жалко расставаться… Чужеродный предмет, превративший давнее убежище от невзгод в чужое полузнакомое помещение.

Нет. Хватит терзать себя. Что обрублено, то обрублено. Цукка подхватила сумку и, скособочившись от тяжести, вышла в прихожую. Отец с мачехой уже ждали ее там. Притихшие брат с сестрой выглядывали из кухни.

– Цу… – отец положил ей руку на плечо и печально взглянул в лицо. – Может, все-таки передумаешь? Останься хотя бы до завтра.

– Нет, папа.

Девушка поставила сумку на пол и осторожно поцеловала отца в щеку. Поколебавшись, поцеловала и мачеху. Неожиданно та протянула руку и ласково погладила Цукку по волосам.

– Наверное, я была тебе плохой матерью, – сказала она задумчиво. – Твоя настоящая мама меня не одобрила бы. Я была лишь немного старше тебя, когда вышла за твоего отца, и просто не знала, что делать с внезапно появившейся семилетней дочерью. А потом… не сложилось. Ты так страдала из-за смерти матери, что я не смогла подружиться с тобой. Жаль. Но я хочу, чтобы ты помнила – здесь твой дом. И ты всегда можешь вернуться, если что-то не получится. Мы пока не тронем твою комнату.

– Да, Цу, – отец притянул ее к себе и обнял. – Ты всегда можешь вернуться. Я знал, что ты рано или поздно оставишь нас, ты характером в мать. Она была такой же упрямой. Просто… как-то все вышло неожиданно.

Он отстранился и взглянул ей в глаза.

– Ты ведь не забудешь нас, да? Станешь приходить в гости? Звонить?

– Да, папа, – кивнула Цукка, пытаясь сдержать наворачивающиеся слезы. – Обязательно.

Она быстро сунула ноги в сандалии, распахнула дверь, подхватила сумку и вышла. Уже на лестнице она обернулась и еще раз взглянула на свою семью. Отец, мачеха и брат с сестрой смотрели на нее через дверной проем, словно из другой, милой и теплой жизни. Той жизни, где ребенком она могла прибежать к отцу на колени и, заливаясь слезами, протянуть палец с чернеющей под ногтем занозой. Где в вечернем сумраке горели золотым огнем домашние окна, обещая убежище от невзгод и недругов. Где утреннее солнце било в заспанные глаза, а тиканье будильника на столе ласково убаюкивало в ночной темноте…

Это прошлое. Будущее холодно и неопределенно, и для начала ей придется привыкнуть жить одной. Приходить в пустую темную комнату большого дома, кивать в коридоре общей квартиры таким же, как она, девушкам-одиночкам, снимающим соседние комнаты, раз в период платить деньги равнодушному хозяину, а еще расплачиваться по счетам за землю, электричество, воду и зимнее отопление. То будущее, к которому ей придется привыкнуть.

Она прощально махнула рукой и потопала вниз по ступенькам лестницы.

До своей новой квартиры она добралась на удивление быстро. Нужный трамвай пришел почти сразу, так что мыслишка о том, чтобы шикануть и взять такси, умерла в зародыше. На Подгорной улице она оказалась около пяти вечера – солнце уже коснулось гребня горы, но еще не успело зайти за него. Бросить сумку, распаковаться, совершить краткую экскурсию по окрестностям на предмет продуктовых и прочих магазинов – и лечь спать пораньше, в семь-полвосьмого. А завтра с утра подняться вместе с солнышком и обустроиться уже основательно: вычистить комнату сверху донизу, закупить продуктов на ближайшее время, прикупить какую-никакую посуду и, возможно, даже старый толстый телевизор где-нибудь в комиссионном магазине. Опять же, познакомиться с соседями, основательно погулять по окрестностям, выяснить, где какой транспорт ходит, где можно поймать такси при необходимости и где какие отделения банков… Ой, нет. С соседями не получится – завтра земледень, люди на работе. Тогда послезавтра, в деньдень – там у нее законный выходной. А в небодень – на работу, и снова пойдет обычная рутина. Только вот возвращаться придется уже не домой, а в пустую комнату к холодной плите и дребезжащему хозяйскому холодильнику.

Она тихонько вздохнула и зашагала к трехэтажному дому саженях в пятидесяти от остановки трамвая. Сумка тянула вбок и вниз, и Цукка пожалела, что не оставила половину барахла дома. Все равно еще раз возвращаться, хотя бы за учебниками. Да и рассказать, где и как устроилась, родителям надо.

У двери она нащупала в кармане пластинку ключа и вставила ее приемную щель. К ее удивлению, над щелью вспыхнул и замигал красный огонек, а замок и не подумал отпираться. Она повторно сунула ключ в замок – с тем же результатом. Что такое? Неужели ключ испортился? Она ведь проверяла его вчера вечером!

Все еще недоумевая, она нажала кнопку домофона рядом с фамилией хозяина.

– Кто? – несколько секунд спустя спросил хриплый мужской голос.

– Господин Януси, добрый вечер – заторопилась Цукка. – Это я, Цукка Мерованова. Вчера я сняла у вас комнату. Я войти не могу, ключ не действует.

– Госпожа Цукка? – переспросил голос. – Сейчас спущусь, жди.

Минуту спустя дверь распахнулась. Цукка облегченно вздохнула, подхватила с земли сумку и сунулась вперед, но тут же вынужденно остановилась. Вопреки ожиданиям хозяин воздвигся в дверном проеме и отодвигаться не собирался.

– Э-э… могу я пройти, господин Януси? – осведомилась девушка, недоуменно глядя на него.

– Видишь ли, госпожа Цукка, – хозяин смущенно почесал в затылке, – я твою комнату другому сдал. Извини, так получилось. Вот…

Он сунул девушке в руку тугой бумажный сверток – та машинально взяла – и вынул ключ из ее ослабевших пальцев.

– Но я же заплатила… – слабо произнесла она.

– Ну, заплатила, – хозяин пожал плечами. – А тот парень заплатил больше. Ему, видать, нужнее. Деньги я тебе вернул, так что прощай.

– Но куда я пойду! – Цукка чуть не плакала. – Вечер же! Поздно! Мне идти некуда!

– Твои проблемы, – хозяин еще раз пожал плечами. – Вверх по улице, в старой роще, кажется, есть отель. Сегодня там переночуешь, а завтра подыщешь себе другое жилье.

Дверь с грохотом захлопнулось, и Цукка почувствовала, как по щекам катятся слезы. Мир, казалось, рушился вокруг нее. Куда ей сейчас идти? Домой? Невозможно. Сначала решительно заявить, что уходит, а потом вернуться? Ни за что! Лучше ночевать на улице. Вот ляжет прямо здесь и заснет на камнях!… Или нет, она пойдет в полицию! Ведь они договорились, она отдала деньги!

Договорились? А где договор? Она просто отдала деньги. Без подписей, без свидетелей. Деньги? Она вгляделась в сунутый в руку сверток. Да, похоже, все здесь. Хоть за это спасибо. Мог бы и не вернуть.

И вообще, возьми себя в руки, дура, зло сказала она себе. Ишь ты, разнюнилась! Подумаешь, в дом не пустили. Этот гад не последний, небось, домовладелец в городе. Найдет она себе другое жилье. Тем более, что завтра на работу не надо. А сейчас нужно искать отель. Время еще детское, и если поторопиться, она успеет найти себе комнату. А если нет… пятый период в нынешнем году на удивление теплый, а в сумке лежит плотная кофточка. Так что она и на скамейке не замерзнет. А можно сесть на трамвай и доехать до вокзала – там есть зал ожидания, можно подремать ночь, сидя в кресле.

Что эта сволочь сказала про отель вверх по улице? Надо посмотреть – вдруг он достаточно дешевый, чтобы переночевать там. Девушка сунула деньги в нагрудный карман блузки, тяжело вздохнула и, перехватив сумку в другую руку, зашагала по улице.

Саженей через тридцать улица резко пошла вверх. Еще через тридцать саженей Цукка почувствовала, что сумка наливается неподъемной тяжестью. Солнце уже наполовину опустилось за гору, и на улице начал сгущаться вечерний сумрак. Одно за другим вспыхивали окна домов. Тускло, но с каждой секундой все ярче разгорались фонари. Она бросила взгляд на часы. Пятнадцать минут шестого. К шести стемнеет окончательно – и как она станет искать отель? Хотя, наверное, возле него должна быть светящаяся вывеска…

Двадцать минут спустя она выдохлась окончательно – и не только физически. За очередным крутым поворотом улица внезапно кончилась, и последний фонарь осветил каменную площадку над обрывом, обнесенную фигурной металлической оградкой. Дорога шла и дальше, но по обеим ее сторонам возвышались массивные стволы деревьев. Судя по белым свечкам цветов в не по-весеннему густой листве и характерному запаху, витавшему в воздухе, – мароны. Значит, здесь улица кончается? Но где же отель? Наверное, она пропустила его в сумерках. Или гад-домовладелец что-то напутал. Или просто соврал, чтобы отвязаться…

Она устало плюхнула сумку на плиты смотровой площадки и оперлась о перила. Отдышавшись, она внезапно осознала, что перед ней открывается великолепный вид на бухту. Закрытое горами солнце уже ушло с ее поверхности, и внизу расстилалось море огней: сначала бегущее по склонам гор вплоть до угольно-темной по вечернему времени зоны цунами, а потом начинающееся снова, плавно переходя в еще освещенный противоположный берег Масарийской бухты. По воде сновали увешанные сигнальными огнями катера; неспешно двигалась пара больших сухогрузов и танкер, торопящиеся разгрузиться у пирсов, залитых светом прожекторов; мигали габаритные огни на могучих заслонках защитных эллингов, ночью прикрывающих от возможного буйства морской стихии изящные яхты, сейчас скользящие далеко в океане… Несмотря на вечер, бухта кипела жизнью. А за ней, видный сквозь узкую горловину бухты, расстилался сам залитый вечерним солнцем океан, и красно-золотая рябь бежала по ряби его бесчисленных волн. Оттуда налетал соленый морской бриз, оставляя на губах вкус моря, приглашая взмыть с площадки, широко распахнуть ему объятья и чайкой полететь все выше и выше, к темно-синему небу, в котором все ярче начинал светиться восходящий Звездный Пруд. Айтес, Пураллах, Мутаэра, Двойной краб, Фибула Назины, Дельфин, Рубиновый ромб и другие созвездия драгоценными камнями проявлялись на темнеющем бархате космоса, и она задохнулась от восторга, привычного, но каждый раз словно испытанного впервые в жизни.

Я обязательно поступлю в университет, пообещала она небу. Буду учиться вечерами и утрами, ходить в библиотеку, читать учебники – и обязательно поступлю следующей весной. Я выучусь на астронома, стану изучать Вселенную, и может быть – почему бы и нет? – именно мне повезет открыть сигналы чужих цивилизаций, что живут там, в ядре Галактики или же на дальних ее окраинах. А может, если помечтать, однажды именно я первой встречусь с инопланетными братьями по разуму и от имени всей нашей цивилизации скажу им…

Гулкий вой сирен заставил ее встрепенуться. Она прислушалась. Цунами-предупреждение, время подхода волны – два часа семьдесят минут. Огни катеров задвигались, меняя траектории движения, смещаясь к берегу, в сторону безопасных эллингов. Танкер и один из сухогрузов начали заметно снижать скорость и разворачиваться. Другой сухогруз низко прогудел, подтверждая – раз, второй, третий, но продолжал двигаться к пирсам: вероятно, капитан рассчитывал выгрузить хотя бы часть карго до того момента, когда придется срочно выходить в океан, носом встречая не страшную на глубоководье, еще медленную и низкую волну. Меньше трех часов – а ему еще нужно пришвартоваться, потом отшвартоваться и отойти от берега по крайней мере на три версты. Да и краны нужно успеть укрыть за защитными стенами. Или корабль идет полупустым?



Девушка вздохнула. Цунами – не ее проблема. Ей надо тащиться обратно. Хорошо хоть вниз, под горку. В итоге она потеряет час. Как бы и в самом деле не пришлось ночевать на вокзале…

– Красивый вид, верно?

Она резко обернулась на голос. В сажени от нее стоял невысокий парень, на вид чуть старше ее самой. Черные волосы аккуратно зачесаны назад, узкие глаза над высокими скулами смотрят изучающе и спокойно. Свободная рубашка с короткими рукавами и светлые шорты из тонкой ткани, пожалуй, легковаты даже для такой теплой не по сезону погоды. Паренек стоял не двигаясь, и напрягшаяся Цукка слегка расслабилась.

– Прости, что я напугал тебя, госпожа, – спокойно сказал он. – Я люблю иногда приходить сюда вечером, чтобы смотреть на бухту. Звезды в небе, звезды на склоне и звезды на воде – красиво, правда?

– Ты поэт? – поинтересовалась Цукка. – Ты так красиво говоришь…

– Нет, – слегка улыбнулся парень. – Умение рифмовать среди моих разносторонних талантов не числится. Меня зовут Дзинтон. Дзинтон Мураций. Рад познакомиться, госпожа. Прошу благосклонности.

– Я Цукка Мерованова, – Цукка почувствовала, что щеки ее начинают теплеть от смущения. С ней редко разговаривали так вежливо. – Рада познакомиться, господин Дзинтон. Благосклонность пожалована.

– Спасибо, госпожа Цукка, – Дзинтон кивнул. – Ты не возражаешь, если я постою рядом?

– Я… – Цукка смутилась еще больше. – Вообще-то я уже ухожу. Мне нужно в город.

Дзинтон окинул ее внимательным взглядом.

– Ты с дорожной сумкой, госпожа Цукка. На окраине города, да еще вечером – наверное, у тебя есть серьезная причина торопиться. Могу я тебе чем-то помочь? Если хочешь, я донесу твою сумку до трамвая. Или помогу поймать такси.

– Не надо, – качнула головой Цукка. – Скажи, господин Дзинтон, ты не знаешь, есть ли здесь отель? Мне сказали, что он где-то вверх по улице, но я, наверное, его пропустила.

– Отель? – Дзинтон удивленно взглянул на нее и замялся. – Ну… видишь ли, госпожа, отель здесь неподалеку действительно есть. Туда, дальше по дороге, через мароновую рощу. Но он не работает.

– Как не работает? – охнула Цукка. – Ой… впрочем, все равно. Найду какой-нибудь другой.

– Он не работает, как я слышал, уже много лет. Но я… – он снова замялся, словно намереваясь признаться в чем-то ужасном. – Я там живу.

– Как – живешь? – удивилась девушка, от удивления приоткрыв рот. – Ты же сам сказал – он не работает.

– Ну… да, он не работает. Но когда я бродил по окрестностям, то заметил, что входная дверь не заперта. Я и решил… в общем, пока хозяев тут нет, зачем дому стоять пустым?

Кажется, он тоже покраснел? Ничего себе! Совсем как в мистическом романе: заброшенный дом, а в нем – таинственный незнакомец!

– Госпожа Цукка, – поколебавшись, продолжил парень, – могу ли я предложить тебе провести ночь в моем отеле? Ты не думай, я не стану приставать, -поспешно добавил он. – Просто сейчас вечер, а искать другой отель тебе несподручно. Ну, или, если хочешь, я донесу тебе сумку до трамвая.

Внезапно Цукка почувствовала, как гудят ноги. Сначала шесть часов в магазине, потом дорога домой, потом сюда, да еще и сколько протопала в гору… Ей стало страшно неохота тащиться куда-то еще. Согласиться? Одна, с незнакомым парнем, в заброшенном доме? А ну и пусть! Пусть даже приставать станет – в конце концов, она уже давно не девочка, знает, откуда дети берутся. Вряд ли Дзинтон маньяк, который разрежет ее на кусочки и съест. И вообще, он довольно симпатичный и вежливый.

– А далеко до отеля? – нерешительно поинтересовалась она.

– Да нет, совсем рядом, – задумчиво сообщил парень. – Ну, кому как, конечно. Моих минут пять ходьбы. Пошли, я покажу!

Не дожидаясь ответа, он подхватил с земли сумку Цукки и, приглашающе махнув рукой, пошагал вверх по дороге в сторону рощи. Девушка мысленно вздохнула и заковыляла за ним. Пять минут – а, скорее, десять, с ее-то усталостью и в гору!

– А как хоть называется твой отель, господин Дзинтон? – осведомилась она у спины парня.

– Да как видится, так и называется, – пожал тот плечами, полуобернувшись. – "Мароновая роща".

До отеля они добирались, кажется, сто лет. Дзинтон свернул с широкой дороги и пошел по тропинке напрямик. В быстро сгущающемся мраке деревья и кусты все ближе и ближе подступали к дорожке, постепенно превращающейся в узкую тропинку, затеняя даже тот свет, что давал Звездный Пруд. Цуке стало уже по-настоящему боязно (а вдруг ее провожатый все-таки маньяк?), но тут ее спутник коротко сообщил:

– Пришли.

Долго скрипнула дверь, и в темноте ярко вспыхнула лампа над хлипкими дощатыми воротами, осветив вход в небольшой внутренний дворик, окруженный глухими саженной высоты стенами. Одновременно зажглась лампа на другом конце дворика – над входом в невысокое двухэтажное здание.

– Заходи, госпожа Цукка, – Дзинтон сделал приглашающий жест рукой. – Выключатель вот здесь, справа от входа. В доме, возле входной двери, стоит парный. Свет можно включать и выключать любым из них.

Он прикрыл ворота за вошедшей Цуккой и прошел к входной двери. Щелкнул еще один выключатель, и прихожая осветилась изнутри.

– Здорово! – искренне сказала Цукка, останавливаясь на пороге дома. – Настоящий отель. И все стекла целые. Я думала, раз он заброшенный, то развалившийся, окна выбиты… Только грязно немного.

– Да разве тут грязно! – пожал плечами юноша, сбрасывая обувь и поднимаясь на высокий пол. Цуккину сумку он поставил на пол. – Я ведь подметаю… иногда. Ну, пыли немного, ну и что? Главное, не дует. Здесь по десятку комнат на этаже, но первый этаж в основном хозяйственный – вон там столовая, потом кухня, дальше подсобка для продуктов, комната дежурного, кладовые какие-то. Жилых только пять комнат в дальнем конце. Зато на втором этаже все жилые. Если тебе надо, то туалет и ванная и в этом конце коридора, и в том – на обоих этажах. Горячая вода есть. Я занял комнату на втором этаже сразу у лестницы, ты выбирай любую оставшуюся. Кстати, советую второй этаж – на первом иногда бегают лесные мыши. Наверное, где-то дырки прогрызены.

– А разве в таких заброшенных домах не отключают воду и электричество? – поинтересовалась девушка, с любопытством засунув нос в кухню. – Ух ты, какая плита! Электрическая?

– Ага, электрическая. Только микроволновки нет. А свет и воду тут действительно отключили. Но вода перекрывается обычными вентилями в подвале, а запор на электрощитке обходится элементарно – пару проволочек правильно прикрутить, и все, – Дзинтон пожал плечами. – А учет воде и электричеству ведут компьютеры, им не интересно, кто и как тут живет. Просто раз в период в почтовый ящик счета бросают, даже не на владельца выписанные, а на отель. Если платить, никто и не заметит.

– Замечательно, – Цукка задумчиво поскребла пальцем косяк. – А если хозяева вернутся?

– Ну, извинюсь да и дальше пойду. Не убьют же они меня, в самом деле. Я ничего не портил, все аккуратно. А тут в радиусе пяти верст еще пара брошенных отелей, там где-нибудь и устроюсь. Они в тридцать первом позакрывались. Я читал, что в те времена такое в порядке вещей было. Помнишь, когда в Коралловом архипелаге куча новых вулканов выросла? Штуки четыре надводных и еще фиг знает сколько подводных. Там все время трясло, сюда волна каждый день приходила, иногда и не по разу, пляжи для серфинга даже и не открывали. Через полгода туристы окончательно приезжать перестали, так что местные отели по большей части обанкротились и закрылись. Власти даже от налогов их владельцев освободили, чтобы не добивать окончательно. Какие-то потом снова открылись, но часть так и осталась брошенными.

– Знаю, отец рассказывал, – девушка вздохнула. – Он у меня в порту бухгалтером работает, мне-то тогда лишь шесть лет исполнилось, я и не помню ничего. Он говорил, что оба пароходства почти закрылись. Сухогрузы даже разгрузиться толком не успевали – только половину, а то и треть карго выгружали, как давали цунами-предупреждение, и приходилось все бросать и срочно уходить в море. Суда днями, а то и неделями болтались на дальнем рейде в ожидании разгрузки. А ведь каждый день простоя стоит ой как дорого! В общем, грузы пошли по большей части железными дорогами, так что порт почти встал. Половину работников уволили, отец чудом удержался.

– М-да, – поскреб в затылке Дзинтон. – Случается. Ну ладно, госпожа Цукка, устраивайся. Если есть хочешь, в холодильнике оставалась вареная картошка… кажется. И колбаса. И батон где-то там на холодильнике лежит, еще не должен засохнуть. А я пока пойду поработаю чуток.

Он махнул рукой и через две ступеньки взбежал по лестнице.

Цукка неслышно хихикнула. Мужчины! "Колбаса… кажется!" – про себя передразнила она спутника. Свинюшки они немытые. Как можно не знать, что лежит в холодильнике? Ну ладно, завтра она ему в благодарность приготовит настоящее цурме. С курицей, рисом и специями. Жаль только, что магазины отсюда далековато. А ведь ей еще жилье себе подыскивать. Ну, тогда план такой: с утречка пораньше сбегать в город, купить продуктов – а заодно и газету с объявлениями, приготовить шикарный обед, а потом спокойно подобрать себе жилье. И спокойно туда перебраться.

Она подхватила сумку и протопала по коридору в первую жилую комнату. В ней было почти пусто, если не считать кровати с голым пыльным матрасом, одинокого стула и небольшого шкафа. Зато в шкафу нашлись подушка и одеяло – а постельное белье она захватила с собой. Заправив кровать, Цукка сходила в душ и несколько минут стояла, наслаждаясь струями горячей воды, но потом спохватилась – платить-то Дзинтону! Завернувшись в простыню, она прокралась по непроглядно-темному коридору и юркнула в свою комнату. Интересно, а все-таки – он собирается приставать или нет?

Если парень и держал в голове какие-то неприличные намеренья, воплощать их в жизнь он не торопился. Слегка разочарованная, Цукка забралась под одеяло и неожиданно быстро заснула.

Черная душная тьма. Горячечный жар, окутывающий тело. Боль в сгибе локтя: привычно уколола воткнувшаяся игла. Неприятно внизу: из тела выходят, выскальзывают трубки. Плотная маска, облегающая глаза, и тонкое зудение в голове – далекое, бесплотное, не дающее сконцентрироваться, не позволяющее почувствовать свои невидимые руки.

Как меня зовут? Я не помню.

Как меня зовут? Это очень, очень важно вспомнить. Я не должна забывать. Имя – последнее, что у меня осталось. Как меня зовут?

Я – Карина. Кара. Каричка. Мама, забери меня отсюда! Я не хочу здесь быть! Мне больно, мне очень больно! Пожалуйста! Я – Карина!

Голоса.

– Ну что уставился, кретин? Голую девчонку никогда не видел? Сходи в баню и пялься, сколько влезет, маньяк недоделанный! Вахта, захваты раскрыты, катетеры вышли. Давай шустрее двигайся, идиот.

Давящее чувство в шее, лодыжках, запястьях, на талии отпускает, но саднящая боль в стертой коже остается. Я не хочу! Я не хочу опять на стенд! Мне больно, мне плохо! Пожалуйста!…

Она раскрывает рот, но из него вырывается только хриплый стон.

Твердые холодные руки подхватывают ее под плечи, за ноги, ее тело на краткий момент взмывает в воздух, потом снова опускается на жесткую поверхность. Зудение в голове усиливается.

– Блокиратор в "саркофаге" действует? Проверь еще раз.

– Да что ты пристал? Действует, конечно. Проверял я его вчера.

– Дубина! Ты что, не понимаешь, что произойдет, если блокиратор откажет в коридоре? Тебе ради своей шкуры лень еще раз тест запустить? Заткнись и делай, что сказано, а то рапорт на тебя подам.

– Слушай, Джок, ты что сегодня такой напряженный? Можно подумать, в первый раз чудище в лабораторию везешь. Мы же ее уже столько таскали! Она же смирная, как щенок, не то что некоторые.

– Да мне плевать, сколько! Я жить хочу, понял? Мне не платят за то, чтобы подыхать с оторванной башкой. Все, кончай действовать мне на нервы. Сначала этому молодому умнику приспичило в первом часу ночи эксперимент устроить, а теперь еще и ты тут выкаблучиваешься! Тест запустил?

– Запускаю…

Зудение в голове усиливается, волной накрывает ее целиком, и она тонет в нем, беспомощно открывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Что такое "рыба"? Что такое "берег"? Она не помнит. Она помнит только самое важное – ее зовут Карина. Карина Серенова. И мама за ней не придет. Она никогда не придет, потому что умерла много лет назад. Я не хочу снова!! Волна уходит, но зудение остается – оно всегда остается, когда она не привязана к стенду. Если бы оно пропало хотя бы на минуту или две, чтобы она успела дотянуться своими невидимыми руками хотя бы до тех, кто рядом!

Глухо стукает крышка, и голоса отдаляются, глохнут, но не смолкают окончательно. Она плывет в черной пустоте, и только где-то сбоку кружится и пляшет многоцветная радуга. Она всегда где-то сбоку, ее не увидеть, как ни поворачивайся. Ее даже не поймать невидимыми руками, потому что на стенде ей больно и плохо, а в темной комнате она не чувствует их из-за шума в голове.

– Вахта, команда три пошла. Направление – стенд номер пять.

Ящик слегка дергается, и ее прижимает плечом к твердому холоду. Сейчас ее настоящие руки свободны, и при желании можно ощупать изнутри железные стенки. Но она не станет. У нее нет сил.

Дрожь от катящихся по полу колесиков ящика – и тишина.

Как хорошо… тихо… в голове нет зудения… Нет зудения? Тихо?

– Джок! Красный сигнал! Блокиратор вырубился! Смотри!

Теперь она снова чувствует свои невидимые руки. Они сжаты в тугие комки…

– Вахта, у нас ЧП – отказал блокиратор "саркофага"! Разворачивай его, быстро! Обратно в камеру ее, пока она не очуха…

Ее невидимые руки с силой распрямляются, и выбитая крышка ящика с громким звоном отлетает в сторону. Ее настоящие руки, с трудом сгибаясь, царапают маску – содрать, отбросить, увидеть! А еще теперь она может видеть и не-глазами тоже! Свет режет глаза – две расплывчатых фигуры в халатах отступают назад – своими не-глазами она видит ужас, искажающий их лица – ее невидимые руки хлещут во все стороны, словно пучок разъяренных змей – одно тело с силой врезается в стену и оседает – голова второй фигуры трескается и разлетается, теплые капли на всем теле, соленый вкус на губах – встать! Встать! Встать!

Тело не слушается, одеревенев. Встать! Она крепко цепляется за края ящика и изо всех сил тянет себя вверх, к свету. К свободе.

Встать! Ноги не слушаются, пол бросается навстречу – тупая боль в отбитых локтях и ладошках. Встать!

Они пожалеют! Они страшно пожалеют о том, что делали с ней! Она будет рвать их на куски, пока ее не убьют… тело словно деревянное, ноги подкашиваются. Нет. Нет. Она должна бежать, пока они не спохватились. Она должна бежать и прийти в себя, а месть оставить на потом.

Шаг. Второй. Третий. Куда она идет? Вперед. Она в доме. В большом доме. Надо найти дверь или окно и выбраться наружу. Надо найти дверь – окно неудобно, высоко и со стеклами. Дверь. Где дверь?

По сторонам коридора – двери, двери, двери… На ближайшей – номер семь. Она помнит, что это – цифра семь! Она мало что помнит, но это – помнит. Но от двери идет знакомое зудение – туда нельзя, она снова потеряет свои невидимые руки.

Далекий голос с мертвого тела.

– Команда три, почему стоите на месте? Я вас не вижу, камера наблюдения отключилась. Команда три, ответьте вахте. Команда три!…

По коридору. Вперед по коридору. Неважно, куда, лишь бы вперед.

Навстречу – скрип колесиков. Из-за угла выворачивает еще один ящик, за поручни держатся двое в белых халатах.

– …эту новенькую пока приказано зафиксировать в двадцатом боксе, потом ее…

Оборванная на середине фраза. Они далеко. Они позовут на помощь. Не успеть остановить. Ноги как деревянные, по коже начинают бегать злые мурашки. Каждый шаг отдает болью в ступнях. Быстрее! Еще быстрее.

Не успеть. Одна фигура быстро сует руку в карман, и мгновением позже в коридоре раздается глухой вой. Сирена плачет-заливается, а двое уже снова исчезают за углом. Не догнать, не достать.

Сирена. Ящик посреди коридора. Они мучают кого-то еще? Не только ее? Нужно помочь… Удар невидимых рук, мигание красных лампочек, отброшенная крышка – стальные петли вырваны с мясом, в глубине ящика – сжавшийся, тихо поскуливающий комочек. Знакомое зудение в голове – ударить по ящику еще и еще, чтобы оно утихло навсегда. Сирена вопит.

– Вста… вай… – Пересохшее горло не слушается. – Пойд… дем…

Невидимые руки послушно тянутся вперед, выдергивая комочек из ящика. Девочка. Еще одна девочка. Младше ее. Перепугана до смерти. Не-глазами видно – у нее тоже невидимые руки! Они оживают, мерцают, беспорядочно мечутся вокруг, хлещут по невидимым рукам Карины – внезапная боль, словно от жидкого огня на стенде – потом внезапно успокаиваются и сворачиваются спиралями.

– Пой… дем…

Топот ботинок за углом. Двое – мерцающий полумрак скрадывает черты лиц. Растерянные голубые глаза смотрят на нее поверх дула пистолета, палец дрожит на спусковой скобе. В расширенных зрачках непонимание и растерянность, и невидимые руки врезаются человеку в лицо, крушат нос и скулы, и череп трескается от страшного удара о противоположную стену коридора… Мгновением позже рядом изломанной куклой валится второй.

Заливается сирена. Пистолеты. Они начнут стрелять. Она умеет останавливать железные шарики поодиночке, но если их много, ей не справиться одной. Нужно укрыться… дверца ящика? Она тоже железная, пули отскочат. Можно нести ее перед собой – но тогда она не сможет убивать, расчищая дорогу.

Эта девчонка! Рывком вздернуть на ноги.

– Слушай… – Голос слушается уже лучше, сухое горло слегка смачивает слюна. – Надо бежать. Возьми дверь. Закрывай нас от пуль. Понимаешь?

В глазах девчонки – страх. Она еле стоит, съежившись, обхватив себя за плечи. Она не понимает… Рывком вздернуть с пола железную пластину – как заставить ее подхватить?

– Держи! Держи крепче!

Девчонка продолжает скулить, но ее невидимые руки бросаются вперед и крепко хватают дверцу.

– Хорошо. Держи так. Пойдем…

Внезапно она видит не-глазами – там, дальше, есть дверь. За дверью – лестница. Четыре пролета вверх и еще одна дверь. Потом много-много стекла – и за ним свобода. Она не задумывается, как это видит, сейчас – неважно. Главное, путь известен.

Заливается сирена. Топот ног по коридору – все ближе и ближе.

Она не вернется в темную комнату. Ни за что.

– Не-на-ви-жу!… – бьется в стенки коридора отчаянный крик.

11.05.843, земледень

Цукка проснулась от того, что солнечный луч, проскользнувший сквозь крону дерева за окном, щекотал ей глаза. Громко щебетали неведомые птицы. Девушка сладко потянулась и протерла глаза. Потом взглянула на циферблат наручных часов, лежащих на подоконнике. Мамочки! Уже восемь утра, девятый! Ничего себе она разлежалась! Она же столько планировала сделать…

Она соскочила с постели и принялась лихорадочно копаться в сумке, разыскивая халат. Побыстрее разобраться с утренним туалетом – и за дело! В животе пробурчало. Да, еще надо позавтракать. У нее с собой ни крошки, ведь она планировала купить что-нибудь на завтрак вчера вечером. Не сложилось…

Интересно, у Дзинтона еще осталась вареная картошка с колбасой?

Она выскочила в коридор, и живот заурчал еще громче, когда в нос ударил изумительный аромат. Из двери кухни несло чудесным запахом жареного мяса и яичницы. Она прокралась к кухне и осторожно заглянула внутрь.

– Привет, госпожа Цукка! – весело сказал Дзинтон. – Сильна ты дрыхнуть, однако! Я уже собирался возле твоей двери утреннюю песню петь. Есть, небось, хочешь?

Цукка кивнула, но тут же спохватилась и замотала головой. Невежливо объедать других! И вообще, это она собиралась его обедом угощать.

– Раз хочешь, значит, заходи, – Дзинтон подцепил вилкой кусок жареной ветчины. – Я тут с утра в город сбегал, еды немного купил, так что присаживайся. Только умойся сначала, засоня.

Девушка открыла было рот, чтобы категорически, хотя и очень вежливо, отказаться, но предатель-живот забурчал в третий раз, еще громче, чем раньше. Желудок сжало голодным спазмом, а слюна разве что не закапала изо рта.

– Э-э… спасибо, господин Дзинтон, – несчастным голосом отозвалась она. – Спасибо, но…

– Умываться и за стол, – решительно подытожил парень. – А то еда остынет.

Цукка вздохнула и покорилась судьбе.

За завтраком она как-то незаметно рассказала Дзинтону все о себе, о своей семье – отце, мачехе, брате с сестрой, о проваленных экзаменах в университет (услышав про физический факультет, парень уважительно присвистнул), о работе продавщицей… За раскрытым окном щебетали птицы, ветерок нес запахи свежей травы и цветов, весна в самом разгаре, и думать о своих проблемах страшно не хотелось. Но с Дзинтоном оказалось на удивление легко разговаривать – он не перебивал, не сочувствовал, не смеялся, только кивал и изредка поддакивал, так что слова выскакивали как-то сами по себе.

– Понятно, – сказал он в конце концов. – Не расстраивайся насчет университета. Правильно тебе отец сказал – поступишь следующей весной. Подготовишься как следует к экзаменам и поступишь. Запишешься в библиотеку и станешь ходить туда вечерами и в выходные.

– Ага, – Цукка за неимением салфеток вытерла рот тыльной стороной руки и поднялась из-за стола. Ну, по крайней мере, она хотя бы посуду помоет. – Спасибо, господин Дзинтон, за угощение, очень вкусно. Мне пора заняться делами. Надо за сегодня еще жилье себе подыскать…

– Зачем? – удивился парень. – А здесь тебе чем не нравится? Хорошее место. Немного далековато от трамвая, но две версты – не так много. Пятнадцать минут пешком, и все. Оставайся, а? А то… – Он запнулся. – А то мне одному скучно.

Цукка нерешительно замерла.

– Но ведь это чужой дом, – наконец сказала она.

– Ну и что? Я же живу.

– Но как можно жить в чужом доме, не заплатив хозяевам?

– Поверь мне, вполне можно, – Дзинтон подмигнул. – Кстати, никто не мешает тебе заплатить хозяевам – если сумеешь их найти.

Цукка заколебалась. Действительно, почему нет? Если можно Дзинтону, почему нельзя ей?

Но так незаконно!

Ну и что? Все равно дом никому не нужен. А она вместе с Дзинтоном может за ним присматривать – чтобы не забирались бродяги, воры, и вообще.

– Молчание – знак согласия, – резюмировал парень. – Вот и ладушки. Слушай, госпожа Цукка, а ты… м-м, не возражаешь обойтись без формальностей? Не люблю, когда господином называют. Просто Дзинтон, и все.

– Хорошо. Тогда и я просто Цукка, – откликнулась девушка. – Эй! Погоди, когда я успела согласиться остаться?

– Только что, – пожал плечами парень. – Да брось ты, все в порядке. Уйти всегда успеешь. Только у меня условие – ужин готовим через день, сегодня я, завтра ты, и так далее. Кто не готовит – тот моет посуду и ходит по магазинам. Продукты – вскладчину. Договорились?

Цукка только приоткрыла рот. Ну и нахал! Впрочем… почему бы и нет? Какая разница, на одного готовить или на двоих? Почти никакой. Зато не ежедневно, а через день.

– Договорились, – тряхнула она головой.

– Замечательно. Тогда сегодня твоя очередь посуду мыть. Ну ладно, ты пока осваивайся, а я дальше пошел мозгами ворочать. Там тренд интересный…

– Что? – удивилась девушка? – Что такое "тренд"?

– Ну, на бирже акции одной компании, похоже, вот-вот расти начнут. Нужно немного прикупить. Я же на бирже играю, чтобы на жизнь заработать. Не профессионально, а так, по-любительски. Тупо, скучно, зато пара часов в день – и можно о деньгах забыть. Мелочь, но мне хватает. А как закончу программировать искина, он вообще сам станет играть, без моего участия. Но сначала нужно современную биржу изучить как следует, давно я что-то за процессом не следил. Ну, я пошел. Если захочешь – приходи в гости, поболтаем.

С этими словами Дзинтон выскользнул из кухни. Цукка осталась стоять, глядя ему вслед. Ну ничего себе! Не человек – ураган. Раз-два, все разложено по полочкам, все понятно – знай плыви себе в кильватере.

И все-таки – почему он живет один в заброшенном доме? Кстати, так нечестно – она ему о себе все рассказала, а он ей о себе – почти ничего. Ну, она к нему еще прицепится.

Она потерла щеки ладонями и ойкнула, когда жир с так и не вытертых толком рук остался на лице. Что же она тут не мычит и не телится? Программу на сегодня никто не отменял. Пусть даже поиск жилья отпал, но ведь столько всего еще нужно сделать!

Она поддернула рукава халата и начала собирать со стола посуду.

Карина чувствовала, как прижавшуюся к ней девчонку бьет дрожь. Солнце поднялось уже высоко, но в их убежище в глубине густых кустов стояла густая тень. Пробиравшийся сквозь листву ветерок заставлял девочек клацать зубами и еще сильнее прижиматься друг к другу.

Надо добыть одежду. Надо поесть.

Эти две мысли с самой ночи бились у Карины в голове. Живот то и дело сводило голодной болезненной судорогой, в носу начинало свербеть. Холодно и хочется есть. И в голове начинал копиться плотный туман, изредка охватывающий ее тугим обручем боли.

Листья на кустах густые, но не очень. Какой сейчас период?

– Как тебя зовут? – медленно, с расстановкой спросила Карина, с трудом шевеля закоченевшими губами.

Девчонка, вздрогнув, прижалась к ней еще сильнее.

– Яна, – тихо сказала она. – Яна Парака, госпожа. Рада знакомству. Прошу благосклонности.

Прошу благосклонности? Сколько времени она не слышала этих слов! От них тянуло домашним уютом, воспоминаниями о маме и папе. Но она не дома. Как положено отвечать? Она не помнит. И не хочет вспоминать.

– Не надо – госпожа, – хрипло произнесла она. – Меня зовут Карина. Тебе сколько лет?

– Десять, – все так же тихо откликнулась Яна.

– Ты давно в Институте?

Яна помедлила, раздумывая.

– Что такое "институт"? – наконец спросила она.

Карина опешила.

– Ну… – неуверенно сказала она. – Так называлось то место, откуда мы сбежали. Неужели ты не слышала ни разу?

– Меня привезли вчера вечером. Наверное, на корабле, – от дуновения ветерка Яна снова задрожала крупной дрожью. – Я не видела, меня из ящика не выпускали, и я спала почти все время. Но когда я присыпалась, пол качался.

– Счастливая! – вздохнула Карина. – А я там была…

Сколько она провела в Институте?

– Какое сегодня число? – спросила она у спутницы.

– Одиннадцатое пятого… кажется, вчера было, – сообщила та. – Или десятое. Я не помню точно, я спала долго.

Пятый период? Когда ее поймали? Кажется, шел третий период. Какое число? Забыла. Неважно. Неужели всего два периода?

– А год? Какой год?

– Сорок третий, – недоуменно посмотрела на нее Яна.

Сорок ТРЕТИЙ? Восемьсот сорок третий?! Два года! Целых два года… Почему она почти не помнит этих двух лет? Все, что осталось в памяти – долгая череда пробуждений, наполненных бесконечным ужасом и болью, и кошмарных снов, мало отличавшихся от реальности. Ее кулаки бессильно сжались, и невидимые руки нервно заметались вокруг тела, готовые крушить и рвать. Усилием воли она заставила их успокоиться и свернуться в клубки – иначе можно случайно ударить Яну.

– Ты есть хочешь? – спросила Карина. Яна лишь молча кивнула в ответ.

Сидя под кустом в лесу, еды не дождешься. Нужно идти искать. Но ведь их самих ищут!

Пусть. Ее уже искали. Она плохо соображает, многое забылось, но как прятаться и воровать еду, она помнит. Только сначала нужна одежда – или они совсем замерзнут.

Карина с сомнением взглянула на Яну. Оставить ее здесь? Или взять с собой? Если взять, то вдвоем их легче обнаружить. А если оставить, то на нее могут наткнуться. Или эта малявка сама вылезет и все равно попадется. И тогда ее вернут в Институт. Нет, ни за что. И потом, теперь они вместе, а вдвоем легче. Даже ночью можно дежурить по очереди, чтобы не застали врасплох. Ну, вместе – значит вместе.

– Сейчас пойдем в город, – объяснила она Яне. – Сначала найдем одежду. Наверняка где-то на окраинах на веревках сушится.

– Но ведь она чужая! – пискнула малявка.

– А сейчас станет наша! – зло ощерилась Карина. – Или ты замерзнуть хочешь? Нет? Значит, помалкивай и делай, как я говорю. Потом найдем еды. Можно выбить дверь в доме, где хозяев нет, и обчистить холодильник. Поняла? Только слушайся меня, а то нас опять поймают.

– А как мы дверь выбьем? – испуганно спросила Яна. – Она же крепкая.

– А вот так! – Карина вытянула невидимую руку и с яростным наслаждением хлестнула ей по тонкому деревцу. Брызнули мелкие щепки, и ствол начал медленно заваливаться на бок, но почти сразу повис на ветвях соседних деревьев. – А если нас кто-то попытается остановить, я их так же ударю!

– Нет! – внезапно воскликнула Яна, отстраняясь от Карины. – Нет! Нельзя!

– Чего нельзя? – не поняла Карина.

– Нельзя бить людей! Ни за что! Им больно, они даже умереть могут!

– Ну и пусть. Ты что, их жалеешь? Они-то тебя не пожалели. Небось, как поймали, так и отправили в этот проклятый Институт. Ты знаешь, что со мной там делали? Я сто раз хотела умереть!

– Нет. Мама мне говорила, что нельзя бить людей, – упрямо склонила голову Яна. – Она говорила, что моя сила – дар, а вовсе не уродство. Что его нужно использовать для людей, а не против них.

– Мама? – пораженно спросила Карина. – У тебя есть мама? Настоящая мама?

– Она… умерла.

Внезапно глаза Яны наполнились слезами, и она слабо заскулила, уткнувшись носом в коленки. Карина растерянно смотрела на нее, не понимая, что делать.

– Эй… – она ткнула девчонку пальцем в плечо. – Ты чего?

– Ни…чего… – сквозь слезы откликнулась она. – Маму вспомнила. И папу. Они погибли. Мне сказали, что они уехали, но я знаю, что они погибли…

– Да? – глупо сказала Карина. – Жалко. А вот я своих родителей совсем не помню.

Яна подняла зареванное лицо:

– Совсем-совсем не помнишь?

– Совсем, – вздохнула Карина. – Я себя только в детдоме помню, лет с семи. Мама умерла от болезни, а папы у меня, кажется, никогда и не было. Или он тоже умер. Ну, кончай реветь. Нам идти пора.

– Нет.

– Что – нет? – удивилась Карина.

– Я не пойду с тобой, пока ты не пообещаешь не бить людей, – упрямо сказала Яна, громко шмыгая носом. – И я бить не стану.

– Дура! А если тебя станут бить? Думаешь, пожалеют?

– Ну… если они сами начнут, то, наверное, можно, – неуверенно сказала Яна. – Но первой нельзя.

– Ладно, – вздохнула Карина. – Первой не начну. Пошли.

Интересно, а в какую сторону город? Ночью они бежали, не разбирая дороги, пока у Яны не кончились силы. Потом Карина, спотыкаясь и падая, еще какое-то время тащила ее невидимыми руками, но вскоре из сил выбилась и она. Сейчас девочка лихорадочно пыталась понять, куда идти. Неужели они заблудились совсем рядом с городом?

Так, без паники. Надо думать головой. Они явно на склоне горы. В одну сторону – в гору, в другую – под гору. Города обычно строят у подножия гор. Только на побережьях у самой воды, говорят, не строят.

Побережье? Яна сказала, что ее привезли на корабле. Значит, в этом городе есть порт. А порты строят у самой воды. Значит, если спускаться вниз, то можно выйти к порту, а от него – к городу. Вот и все, совсем просто.

– Пошли, – она дернула Яну за руку и на четвереньках вылезла из кустов, раздвигая ветки перед собой невидимыми руками. Неуверенно поднялась на ноги. Изрезанные разбитым стеклом и исколотые ветками босые ступни саднили, но стоять она могла.

Яна ойкнула, поднимаясь.

– Ноги больно! – пожаловалась она.

– Терпи, – откликнулась Карина. – Нам туда, – она кивнула в сторону, куда спускался склон.

К городу они вышли довольно быстро. Деревья сначала поредели, а потом кончились совсем, и они оказались на опушке, в полусотне саженей от которой начинались двух– и трехэтажные дома, утопающие в зелени кустов и лужаек. Как и ожидала Карина, возле них на веревках болталась сохнущая одежда. Обнаружив место, где нашлись подходящие по размеру платья, и дождавшись, пока никого не оказалось рядом, Карина из-под прикрытия живой изгороди невидимыми руками сдернула одежду с веревки. Платья оказались великоваты и ей, и Яне, но выбирать не приходилось. Жаль, что обувь раздобыть тем же способом нельзя. Но эта проблема не главная. Главное – голодные боли в животе усилились настолько, что ее начало мутить, а думать становилось все труднее.

Еда! Где раздобыть еду?

Ночью можно попытаться вломиться в один из магазинчиков. Но днем такое невозможно – хозяева вызовут полицию, и тогда… И невозможно забраться в чужую квартиру – даже по пустым дворами то и дело кто-то проходил. А если их заметят, то поймают и вернут в Институт. Карина уже чуть не плакала от отчаяния, когда разглядела под кронами деревьев крышу стоящего на отшибе одноэтажного дома.

Дом на самом деле выглядел самой настоящей развалюхой. Но все окна оставались целыми, дверь оказалась запертой на большой висячий замок, а двор – точнее, то, что его заменяло – явно носил отчетливые признаки обжитости. Значит, он не брошен. Значит, внутри можно найти еду или деньги, на которую еду можно купить.

Невидимые руки Карины с легкостью сорвали с двери замочные петли. Она протолкнула Яну внутрь и скользнула вслед за ней, не забыв плотно прикрыть за собой створку. Да, здесь определенно жили, хотя коридор оказался завален разнообразным хламом, а мебель в комнатах едва не рассыпалась от ветхости. Впрочем, обстановка Карину не интересовала. Она искала только кухню.

На кухне воняло так, словно здесь кто-то устроил помойку. Впрочем, так и было – мусорное ведро не выносили уже минимум неделю, а объедки и грязь загромождали стол и ржавую мойку. Но главное – в холодильнике нашлась вполне съедобная еда! Вареный рис с вареной же рыбой, какие-то мелкие сосиски, масло… Еще в холодильнике обнаружилось большое количество запечатанных бутылок с надписью "Пиво", но они Карину не заинтересовали. Как-то раз, еще в детдоме, она попробовала эту горькую гадость, и потом ее долго тошнило. И как другие ее пьют?

Она сбросила на пол объедки со стола и вывалила на него пищу. Несколько минут они с Яной торопливо насыщались, запивая еду набранной из-под крана водой, пока острое чувство голода не ушло. Однако рези в желудке Карины не прекратились. Наоборот, они даже усилились, и теперь девочка с трудом заставляла себя глотать, борясь с острыми приступами тошноты.

– Карина, я больше не хочу, – дернула ее за рукав платья Яна. – Пойдем, а?

– Сейчас… – сквозь зубы пробормотала та, сдержав стон. – Нужно взять с собой, про запас… Сейчас…

Она схватила какую-то большую грязную тряпку непонятного происхождения и принялась складывать на нее остатки обеда. Она уже пыталась завязать тряпку в узел, когда входная дверь громко хлопнула.

– Что за б…ство?! – громко спросил в коридоре хриплый мужской голос. – Мурки, нет, ты посмотри только – что за падла такая нам замок вынесла, а?

Парализованные страхом, девочки замерли на месте. Взгляд Карины панически заметался по кухне. Здесь негде спрятаться! В окно? Не открыть сразу, услышат…

– Забрался кто-то, скотина, – ответил второй, не менее хриплый голос. – Ну-ка, в комнаты позаглядывай – вдруг он еще тута?

Метнуться к окну? Не успеть, не успеть!…

Не успеть.

– О-па, а это кто у нас тут такие? – преувеличенно удивленно осведомился крупный мужчина, возникший в дверном проеме. Он носил перепачканный краской рабочий комбинезон и неопрятную щетину. – Мурки, ты посмотри, а! Вот кто, оказывается, по чужим домам лазит-то, а!

– Угу, вона как… – пробасил второй, протискиваясь в дверь. Он походил на первого, как брат-близнец. – Лазят, значит. Воруют, соплячки.

– Дык поучить надо, а, Мурки? – осведомился первый, лениво почесывая пузо. – Выпороть, типа? Или сразу в полицию сдать, ага?

– Не, Сакира, не надо в полицию, – ухмыльнулся второй. – Слышьте, малявки, в полицию, небось, не хотите? Ну что молчите, как языки проглотили, а?

– Не хотят, – удовлетворенно хмыкнул первый мужик. – Ну что, мы, значит, люди добрые. Мы полицию не позовем. Мы сами накажем.

Он шагнул вперед, крепко ухватил Карину за плечо и склонился к ней, дохнув перегаром.

– Да, милашка, мы тебя накажем по-свойски. Глядишь, тебе еще и понравится, ага.

С неожиданной ловкостью он дотянулся до Яны и толкнул ее в руки второго.

– Подержи-ка, чтобы не сбежала, – он криво ухмыльнулся. – А я со второй разберусь.

Он крепко ухватил Карину за плечи, развернул ее спиной к себе и швырнул вперед, на кухонный стол, крепко прижав к столешнице. Другой рукой он задрал ей на голову подол платья.

– Чё-то тебя отец серьезно воспитывает, – пробормотал он, ощупывая ягодицы девочки. – Вся спина в синяках. Ну дык понятно, раз такая воровка. Ничего, сейчас я тебя еще и не так воспитаю…

И тут столбняк, охвативший Карину, прошел. Она наконец осознала, ЧТО с ней собираются сделать. Еще когда она жила в детском доме, старшие девочки шепотом рассказывали, что может сделать плохой взрослый мужчина, если попасть к нему в руки. Тогда она не понимала и половины рассказываемого, но сейчас твердо знала: будет плохо. Очень плохо. Наверное, даже хуже, чем в Институте. Охваченная ужасом, она вслепую ударила назад невидимыми руками.

Что-то влажно противно хлюпнуло, и давящая рука на шее исчезла. Короткий вопль оборвался почти мгновенно – еще до того, как тело мужчины врезалось в противоположную стену кухни, с грохотом обрушив несколько полок. Карина оттолкнулась от стола, выпрямляясь, и оказалась лицом к лицу со вторым. Тот таращился то на нее, то на заваленное хламом тело товарища, еще не осознав, что произошло на самом деле. И в то мгновение, когда в его взгляде наконец загорелась искорка понимания, невидимые руки Карины ударили еще раз, дробя его ребра и превращая лицо в кровавую кашу.

Захлебнувшийся стон, мягкий тяжелый удар головой о дверной косяк – дерево треснуло с отчетливо слышимым хрустом – и второе тело сползло на пол, увлекая за собой Яну, чье плечо оно все еще сжимало мертвой хваткой. Та забилась и слабо заверещала. Несколько секунд Карина смотрела на нее, словно в тумане. Сердце бешено билось, воздух с трудом проходил в горло. Наконец, чуть придя в себя, она медленно наклонилась и помогла Яне подняться.

– Ты убила их, – с ужасом прошептала та. – Ты их убила!

– Так им и надо! – хрипло произнесла Карина. – Я бы убила их еще раз! А ты думала, они тебя приласкать захотели? – внезапно заорала она во все горло, так что Яна отшатнулась. – Приласкать, да? Ты хоть понимаешь, дура, что они хотели сделать?

На глазах Яны выступили слезы, она громко шмыгнула носом.

– Не реви, – хмуро сказала Карина. – Пошли отсюда. А то вдруг кто-то еще придет…

Она ухватила Яну за руку и потащила за собой.

Только на улице она сообразила, что приготовленный узел с едой так и остался лежать где-то в разгромленной кухне. Но думать о еде не осталось сил – прошедшая было резь в животе снова вернулась, и тошнота подступала к горлу. Нужно бежать, бежать в лес, пока не пришел кто-то еще!

Саженей через двести, уже среди деревьев, она рухнула на колени. Ее вырвало плохо пережеванной пищей – раз, другой, третий… Во рту стоял горький привкус желчи. Она немного постояла на четвереньках, пытаясь справиться с внезапным приступом слабости и головокружения, потом медленно поднялась на ноги. Яна с ужасом смотрела на нее. Кажется, она от переживаний сейчас сама потеряет сознание!

– Пойдем… – прошептала Карина. – Нужно идти.

Медленно лавируя между стволами, она побрела непонятно куда. Туман перед глазами сгущался, мысли путались, то замирая на месте, то дико кружась в сумасшедшем хороводе. Перед взором проплывали лица, знакомые и незнакомые, в ушах шумело, в ушах звучали голоса, выкрикивающие непонятные слова. Рези в животе иногда заставляли сгибаться пополам, но она заставляла себя выпрямляться и переставлять ноги.

Спустя пару вечностей она опять рухнула на колени, и ее снова вырвало – на сей раз только кислой жидкостью. Яна в ужасе затормошила ее за плечи.

– Карина! Кара! – чуть не плача, позвала она. – Тебе плохо? Плохо, да? Ну Кара же!

Карина как-то отстраненно ощутила боком что-то жесткое и колючее. Кажется, она упала на землю. Надо встать… надо встать… надо идти… Потом мир закружился вокруг, и она потеряла сознание.

Яна растерянно смотрела на лежащую ничком Карину. Несмотря на теплый полдень, девочку била крупная дрожь. Она обняла себя за плечи, чтобы хоть немного согреться, но это не помогло.

Она не знает, что делать. Ей немного страшно от Карины, такой решительной, такой жесткой, но без нее она совершенно не знает, что делать. Еще несколько дней назад все казалось простым и понятным: есть папа и мама, которые ее любят и защищают, и есть все остальные, от которых нужно прятать свой дар. Но потом пришли чужие люди с желтыми лживыми прожилками в глазах и сказали, что мама с папой не вернутся. И голову сдавило ужасное жужжание, которое не позволяло думать, не позволяло поднимать вещи без рук, как она умела это делать. В кошмаре, в который превратился окружающий мир, ее куда-то вели и везли, держали в каких-то обитых мягким комнатах без окон и даже без кроватей, больно кололи ее иглами, а потом запихали в темный железный ящик и снова куда-то повезли.

Потом ящик загрохотал и раскрылся, жужжание в голове кончилось, но кошмар остался. Сначала она бежала куда-то за незнакомой девочкой, они обе голые, но перед ними плывет большая пластина, которую она держит не-руками, и что-то постоянно мелко, но сильно колотит в нее, как ливнем, пытаясь вырвать и отбросить в сторону. Какие-то люди, перепачканные красным – кровью? – вповалку лежащие у стен, мимо которых они пробегают, большой красивый цилиндр в широком зале, который они вместе вырвали из пола не-руками и со звоном бросили в стеклянную стену, саднящая боль в босых ступнях, когда пришлось бежать по стеклянным осколкам, и потом – деревья, ночь, холод, бегство в никуда и тепло тела незнакомой девочки, к которой она прижималась, пытаясь хоть как-то согреться.

Она боялась эту незнакомую девочку, поскольку видела, как в ее голове кипят страшные чувства, которые сама Яна никогда не испытывала и не понимала. Она иногда видела такие у взрослых мужчин и женщин на улице, и иногда те бросались друг на друга, дрались, говорили всякие нехорошие слова, которые мама запрещала повторять. Но еще Яна видела в Карине и другие чувства, как у мамы, когда та плакала, прижимая ее, Яну, к себе, а отец потерянно стоял рядом и ничего не говорил. Эти чувства Яна немного знала – они назывались "страх" и "отчаяние". И Яне жалела Карину.

Сейчас, когда кроме Карины у нее не осталось в жизни вообще ничего – даже платье и то ворованное! – а Карина лежала ничком и не двигалась, и в голове у нее не осталось никаких чувств, Яна растерялась. Она редко выходила на улицу, только в школу, даже когда у нее еще не проснулся дар, и после занятий всегда торопилась домой. Потом она обнаружила, что может без рук поднимать вещи и видеть чувства в головах у других людей – это случилось через неделю после девятого дня рождения, Яна хорошо запомнила мамину веселую беспечность, внезапно сменившуюся ужасом. Тогда мама совсем перестала выпускать ее из дома. Яна знала, как приготовить себе еду из продуктов в холодильнике, как вызвать пожарных, как мыть пол и как учить уроки (отец заставлял ее читать учебники даже после того, как родители запретили ходить в школу). Но что делать с подругой, беспомощно лежащей на земле в лесу, когда некого позвать на помощь, она совершенно не представляла. И ей страшно.

Может быть, пойти поискать кого-то? Но Карина скрывалась от людей. Наверное, так надо. Наверное, люди сейчас не должны их видеть. Она не знает, что такое Институт, и не понимает, что происходило прошлой ночью, но, наверное, случилось что-то очень плохое. И только что в доме… нет, нельзя про это думать, совсем нельзя. И на помощь звать нельзя. Но Карине очень плохо. Очень. Заполняющую ее боль даже сейчас почти можно пощупать руками. Но что делать?

Давай мыслить логично, по-взрослому сказала она себе, как любил говорить папа. Давай мыслить логично. Они сыты и одеты. Значит, нужно пока где-то спрятаться. Может, Карина выздоровеет сама, если просто спокойно полежит. Да, когда болит живот, нужно лежать. Но лежать на холодной сырой земле мама всегда запрещала. Значит, нужно найти дом или сарай. Место, в котором нет людей, но где есть кровать. Или сено, как в деревне, куда она ездила позапрошлой зимой. Но как отнести туда Карину? Она большая и тяжелая. Можно ли поднять ее без рук?

Яна вздохнула и напряглась. В спине между лопатками что-то напружинилось и слегка завибрировало, как случалось, когда она пыталась поднимать слишком тяжелые вещи. Но тело Карины слегка приподнялось над землей. Еще одно усилие – и Карина приподнялась почти на четверть сажени. Ее руки и ноги бессильно свисали вниз, задевая землю, но Яна уже вымоталась. Выше поднять не удастся. Хорошо хоть почти не надо прилагать сил, чтобы удерживать поднятое…

Теперь нужно просто идти и толкать Карину перед собой. Вот только куда идти?

Яна тяжело вздохнула, вытерла навернувшиеся на глаза слезинки и побрела непонятно куда. Где же найти убежище?

Цукка как раз закончила расставлять на полке нехитрую посуду, только что купленную в магазине, когда в кухню заглянул Дзинтон.

– Прогуляться по окрестностям не хочешь? – осведомился он.

– По окрестностям? – удивленно посмотрела на него Цукка.

– Ну да, – кивнул парень. – Ты же только одну дорожку в город и знаешь. А она большой крюк дает. Или тебе нравится кругами ходить? Пошли, успеешь еще нахозяйничаться!

Цукка задумалась. Вообще-то дел еще хватало. Нужно аккуратно развесить одежду в шкафу, как-то прибраться в комнате, да и кухню не мешало бы почистить. Нужно спланировать свои расходы, позвонить родителям и сообщить, что она устроилась (не вдаваясь в детали, разумеется). Ой, а погладить блузку и юбку к завтрашнему дню? Вот о чем она не подумала – а как она станет гладить одежду? Наверное, нужно купить утюг. И стирка – пока у нее нет стиральной машины, придется стирать в тазике, и его тоже нужно купить. О чем она думала, когда ходила за продуктами? А еще нужно сделать запасной ключ – Дзинтон предупредил, что замок на двери менял он сам, и ключей от него всего два.

– Ну так что, пойдешь? – нетерпеливо переспросил Дзинтон.

– Ладно, уговорил, – улыбнулась Цукка. – Я вспомнила, что мне еще кое-то нужно купить в магазине. Заодно и зайдем.

– Женщины! – Дзинтон возвел очи к небу. – Только о покупках и думают.

– Зато мужчины, похоже, вообще не думают, – отпарировала Цукка. – Как я без утюга одежду гладить стану? Мне, между прочим, на работу опрятной ходить положено.

– А, утюг есть, – Дзинтон беззаботно махнул рукой. – У меня в комнате. Я его потом сюда принесу, пользуйся. Ну, пошли, а то солнце уже к закату клонится. Через пару часов темнеть начнет. Переодевайся, если надо, я тебя на дворе жду. – Он повернулся и стремительно вышел из кухни.

Цукка снова улыбнулась – не человек, ураган! – и пошла за ним. Интересно, он что, так ухаживает? Или просто соскучился в одиночестве? А ведь она так и не знает о нем почти ничего. Ну, сейчас и спросит.

Дзинтон и в самом деле показал ей несколько путей в город, о которых сама Цукка ни за что не догадалась бы. Оказывается, мароны, окружавшие отель, когда-то являлись частью довольно большого и, наверное, красивого парка при отеле. Сейчас парк зарос густым подлеском и мало чем отличался от дикого леса. Вокруг него по большей части еще сохранилась легкая деревянная ограда, хотя тикуриновые жерди под действием ветра и дождей местами расщепились и попадали на землю.

Из дворика перед входом имелось, оказывается, аж три выхода: один – через главные ворота, а два других – через калитки в боковых стенах, от которых через парк вели тропинки, проходя через остатки калиток в ограде и убегая дальше. Одна такая стежка, попетляв между деревьями, выводила к обрыву над бухтой, по которому вниз, в город, шла крутая каменная лестница с местам осыпавшимися ступеньками. С торчащей над обрывом скалы, которую Дзинтон назвал смотровой, открывался великолепный вид на раскинувшиеся внизу бухту и город, даже более шикарный, чем с давешней смотровой площадки.

– Не стоит здесь в темноте ходить, а то костей не соберешь, – предупредил парень. – Надо подсветку, наверное, сделать, но пока не до того. Но при свете до транспорта здесь путь раза в два короче. Там, внизу, Сиреневый бульвар, по нему монорельс идет.

Другая тропинка, грунтовая, тоже выводила к обрыву и ныряла куда-то вниз, к покрытым ползучей березой каменистым осыпям океанского берега. По ней Цукка не рискнула бы путешествовать и днем, разве что ее кто-то страховал бы привязанным к талии канатом. Зато с обрыва открывался захватывающий дух вид на океан, сияющий и переливающийся под лучами солнца. Цукка пообещала себе, что обязательно посмотрит отсюда на первое же цунами – когда гигантская, в двадцать, а то и тридцать саженей, волна вырастает над мелководьем и, разгоняясь, обрушивается на скалистый берег, круша и разбрасывая камни. Зрелище, наверное, впечатляющее. Совсем не то, что в бухте, где она ослаблена узким длинным устьем.

Третья тропинка, заасфальтированная, тоже вела на внешний берег, но близко к океану не спускалась. Она, по словам Дзинтона, тянулась версты на три-четыре, проходя по пути через несколько и поныне действующих гостиничных комплексов и вливаясь в сеть проложенных по горам терренкуров, предназначенных специально для прогулок отдыхающих.

Помимо этих тропинок, через парк можно было ходить и напрямую, выбираясь к оградам одно– и двухэтажных домов, между которыми к окружающим улицам пробирались узкие стежки.

– Откуда ты все знаешь? – удивилась Цукка, когда Дзинтон вывел ее на тихую, заросшую травой улочку. – У тебя словно карта в голове.

– А я здесь уже полгода живу, – пояснил парень. – Успел исследовать. Времени свободного много, вот и шляюсь где ни попадя.

– Полгода? А где ты жил раньше?

– Любопытная ты, как кошка, – рассмеялся Дзинтон. – Где я только не жил! Вообще-то я из Оканаки, но мне там не понравилось. Сбежал я оттуда.

– В Оканаке не понравилось? – изумилась Цукка. – Но она же столица! Не то что наше провинциальное захолустье!

– Масария – далеко не захолустье, – качнул головой Дзинтон. – Крупный порт, через который идет не менее семи процентов всего морского грузооборота Катонии. Она очень удачно расположена в географическом плане, и если бы не постоянные цунами… А кроме того, столица – а что столица? Большой, шумный, грязный город, с бешеным темпом жизни, не нужным никому, даже самим жителям. Люди думают о деньгах, карьере, о том, как бы получше и пошикарнее провести отпуск – по возможности как можно дальше от дома. Куча машин, постоянные пробки, вонючий воздух, зимой снег, который даже толком лечь не может, сразу тает на асфальте, а ночами влага замерзает, так что получается гололед. Его засыпают химическими смесями, которые потом вымываются на газоны, убивая траву и деревья. В общем, хорошего мало.

– Но… – Цукка растерялась. – Все-таки это столица.

– Ну и что с того? Что есть там, чего нет в Масарии? Дорогие кабаки с проститутками, в которых за вечер можно просадить твое месячное жалование и даже не получить особого удовольствия? Гадюшники в виде Ассамблеи, правительства, президентской администрации? Артистическая богема, от близкого знакомства с которой может и стошнить? Спасибо, но я не вижу там ничего привлекательного.

Цукка не нашлась, что ответить. В ее представлении столица являлась далеким городом, всегда сияющим огнями, где люди веселы и доброжелательны, а жизнь легка и беззаботна. Пробки? Мертвые деревья? Кабаки? Гадюшники? Конечно, Дзинтон должен знать, о чем говорит, но…

– А почему ты уехал из Оканаки? – наконец спросила она. – Только потому, что там не нравилось?

– Я не люблю сидеть на одном месте, – пожал плечами ее спутник. – Семьи у меня нет, с товарищами я и на расстоянии могу поболтать. Деньги я умею зарабатывать и на бирже, а игры не надо ничего, кроме терминала и парочки специальных программ. Зато у бродяги вроде меня есть масса возможностей посмотреть мир.

– Вот как… – Цукка вздохнула. – Я бы тоже хотела посмотреть мир. Но у меня денег нет, чтобы куда-то ездить.

– Поездишь, – хмыкнул парень. – Какие твои годы! Закончишь университет, устроишься в какую-нибудь лабораторию или обсерваторию на приличную зарплату – и наездишься.

– Закончишь… – вздохнула Цукка. – Сначала поступить надо. А я уже один раз завалила экзамены.

– А почему? – неожиданно жестко спросил Дзинтон. – Ну-ка, отвечай – почему ты завалила экзамены?

Цукка дернула плечом.

– Готовилась мало, – неохотно сказала она. – Я еще со школы подрабатывать начала. Мы никогда не шиковали. У отца жалование маленькое, Танна, мачеха, не работает, с детьми сидит… Даже на хорошие учебники не наскребла, всякое старье читала.

– Ну, что старые – не беда, – задумчиво произнес Дзинтон. – Старые учебники – не обязательно плохие. Другое дело, адекватные ли. Ладно, проблему мы порешаем. Есть у меня кое-какие завязки. Ладно, пока замнем тему, надо подумать. Кстати, мне что-то есть захотелось. Я тут знаю одно кафе, довольно дешевое и на удивление неплохое. Пошли, прогуляемся ту сторону. Сегодня моя очередь готовить ужин, так что я угощаю…

На заброшенный дом Яна натолкнулась много часов спустя, когда уже совершенно отчаялась. Казалось, она бесконечно брела, неся перед собой бесчувственное тело Карины, только иногда делая передышки, чтобы дать отдых гудящим ногам. Карина изредка приходила в сознание, тихо стонала, потом отключалась снова. Иногда она просила пить, но где взять воду, Яна не знала. Ей самой все сильнее хотелось пить и есть. Солнечный свет уже не пробивался сквозь кроны деревьев, в лесу стремительно сгущался сумрак, и напряжение заставляло девочку нервно оглядываться по сторонам после каждого шороха или скрипа ветвей под порывами налетающего ветра. Стремительно холодало – весна еще не полностью вступила в свои права, иногда уступая приходящему с гор холодному дыханию старой зимы.

Двухэтажный большой дом стоял на широкой прогалине, еще частично освещенной лучами садящегося солнца. Он выглядел полностью заброшенным – тикуриновый забор совершенно развалился, окна зияли черными провалами, в которых лишь изредка поблескивали осколки битого стекла, когда-то белая краска на стенах давно превратилась в неопределенно-грязную и повисла неопрятными лохмотьями. Дверь болталась на одной петле. Мимо дома шла когда-то заасфальтированная дорожка, сейчас потрескавшаяся, проросшая зелеными стеблями лопуха и пучками травы.

Дом. Убежище. В нем можно спрятаться. Яна, с трудом переставляя отяжелевшие ноги, направилась к двери. Руками оттолкнув висящую створку и пятясь спиной, чтобы не ушибить Карину, она протиснулась в дверной проем. За ним начиналась большая прихожая, в которую спускалась широкая лестница со второго этажа. Осторожно опустив бесчувственную Карину на пол, Яна осмотрелась. Заглянув в один из выходящих в прихожую дверных проемов, в вечернем свете она заметила старую кровать, заваленную каким-то тряпьем. Отчетливо несло сыростью и запахом застарелой гнили. По крайней мере, пустой оконный проем кто-то аккуратно заделал фанерой, так что холодом снаружи не тянуло. Если закрыть дверь, то, может быть, они не замерзнут ночью.

С трудом приподняв Карину над полом, Яна внесла ее в комнату и опустила на кровать, для тепла прикрыв сверху тряпками. Присев рядом и зябко обхватив себя руками, она задумалась. Она одна, рядом с больной – или умирающей? – подругой, есть нечего, пить тоже. Что делать? Так нечестно! Она еще маленькая, а тут нужен взрослый! На глаза навернулись слезы, и она начала негромко всхлипывать.

Негромкий скрип заставил ее умолкнуть и замереть неподвижно. Вот скрип повторился. Яна вскинула глаза. В дверях стояла неподвижная тень, словно вырезанная из черной бумаги. У девочки перехватило дыхание – а что, если это вышел из чащи злой обака? Он убьет ее и съест! Но она станет защищаться! Ей нельзя бить людей, но обака – не человек!…

– Эй! – удивленно спросила тень. – Ты кто?

– Я Яна. А кто ты? – настороженно откликнулась Яна.

– Я Палек. Я здесь… живу пока. А ты откуда взялась. Тоже убежала?

Какое странное имя… Убежала? Откуда он знает? Почему "тоже"? Неужели он…

– Ты чего ревешь? – тень приблизилась. Теперь, когда неизвестный не стоял против света, Яна разглядела, что это мальчишка примерно ее возраста.

– Я пить хочу, – шмыгнула носом Яна. – И Карине плохо, она умирает. Я не знаю, что делать! Я боюсь!

– Умирает? – удивился мальчишка. – Как так? А почему взрослых не позвать? Я тоже когда в прошлый раз сбежал, сорвался в овраге и руку сломал. Так я сразу вернулся – я ж не дурак. Ты из какого детдома?

– Я? – растерялась Яна. – Я не из детдома. Я…

Она замолчала. Сейчас она не смогла бы внять рассказать, откуда она взялась, даже если бы рассказывала честно. А мальчишке нельзя доверять. Никому нельзя доверять!

– Ну, не хочешь, не говори, – покладисто согласился мальчишка. – Ты пить хочешь? Погоди, я сейчас.

Он повернулся и выбежал из комнаты, но почти сразу вернулся.

– Вот, держи, – он втиснул Яне в руку большую пластмассовую бутыль. – Тут чистая вода, я хороший родник нашел. Пей, не бойся.

Яна не заставила себя упрашивать. Она приникла к горлышку, жадно глотая холодную воду, так что даже заболело горло. Внезапно она спохватилась – Карина тоже хочет пить! Она заставила себя оторваться от бутылки и осторожно потормошила подругу за плечо.

– Карина! – позвала она. – Кара! У меня есть вода. Ты пить хочешь? Кара!

Та слегка простонала, но даже не пошевелилась. Яна растерянно замерла. Что делать? Как ее напоить? Она попыталась капнуть водой ей в рот, но капли лишь скатились по плотно сжатым обметанным губам.

– Ты не умеешь, – со знанием дела сказал Палек. – Дай я.

Он принял у Яны бутылку и склонился над Кариной. Осторожно надавив где-то под нижней челюстью, он заставил ее рот чуть приоткрыться и ловко влил в него несколько капель воды. Девочка судорожно сглотнула, и он тут же влил еще несколько капель.

Карина закашлялась и внезапно села на постели.

– Я не хочу на стенд! – выкрикнула она. – Пожалуйста, господин, не надо! Я не хочу!…

Она упала на спину, потом протяжно застонала, повернулась на бок и свернулась калачиком, подтянув колени к подбородку. Яна дернулась к ней и принялась тормошить.

– Карина! – закричала она. – Проснись, Карина! Я не знаю, что делать! Кара!

Что-то невидимое и мягкое скользнуло по ее щеке, обвилось вокруг шеи – и пропало. Потом раздались судорожные гортанные звуки – Карину снова мучительно рвало.

– Карина!

Яна чувствовала, что слезы вновь навертываются на глаза.

– Да погоди ты, – рассудительно сказал Палек. – Не кричи. Давай я сбегаю, позову кого-нибудь из взрослых. Они врача приведут, ее отвезут в больницу и вылечат.

– Нельзя в больницу! – закричала на него Яна. – Мы сбежали, дурак! Нас вернут в институт, ее снова начнут мучить! Нельзя, понимаешь?

Внезапно ей захотелось оказаться за тысячу верст отсюда – дома, и чтобы мама сидела на диване и шила, а папа в кресле шелестел газетой, и под потолком горела люстра, а она сидела рядом с мамой, прижавшись к ней, и сонно жмурилась на раскрытую книжку с картинками… Ей страшно! Она не знает, что делать!

Девочка вскочила на ноги и, рыдая, бросилась к двери. Она пробежала по прихожей, выскочила в дверной проем, больно ударившись плечом о болтающуюся дверную створку, и не разбирая дороги бросилась бежать. Но через несколько шагов она внезапно врезалась во что-то мягкое и теплое. Негромко охнула женщина.

– Так, ну и где у нас здесь пожар, молодая госпожа? – осведомился мужской голос, и на плечи Яны легли твердые ладони.

– Устала бродить? – осведомился Дзинтон.

– Немного, – кивнула Цукка. – И спать захотелось после ужина. А хорошее кафе, мне понравилось.

– Хорошее, – кивнул тот. – Я на него наткнулся в первый день в Масарии. Я даже тот отель выбрал, потому что он почти рядом. Ладно, пошли домой. Вон та тропинка ведет через лес в город, но если знать, где свернуть, то можно напрямик попасть к южной калитке. Десять минут – и мы на месте.

Уже стояли глубокие сумерки, и Звездный Пруд вовсю разгорался на востоке, освещая окружающие деревья призрачным голубовато-желтым светом. Мелькнул и пропал светлячок, потом еще один. Где-то зазвенела одинокая ранняя цикада, но тут же смолкла, словно устыдившись своего несвоевременного выступления. Цукка молча шагала рядом с Дзинтоном по раскрошившемуся асфальту дорожки, с наслаждением вдыхая прохладный вечерний воздух. Вот и закончился удивительный день. Вчера она мучительно соображала, что и как сказать родителям, потом с чувством невосполнимой потери уходила из дома, потом получила от ворот поворот от хозяина, встретилась с Дзинтоном, самовольно устроилась в брошенном отеле, сегодня бегала по магазинам, обустраивала свою комнату, гуляла… Да, за последние сутки с ней случилось едва ли не больше необычного, чем за иной период. Но завтра опять начинается рутина – работа, работа, работа, прилавки, витрины, бесконечный поток покупателей… И учебники, напомнила она себе. Хватит бездельничать. До следующих экзаменов почти год, но это не повод забрасывать учебу. Тем более что, милая моя, строго сказала она себе, все твои заявления насчет старых учебников – лукавство. И по ним можно подготовиться, если всерьез заниматься. Начать надо, наверное, все-таки с физики. Или с математики?

– Смотри, – Дзинтон тронул ее за плечо. – Вон брошенный дом. Давно брошенный. Почему-то хозяева даже не законсервировали его толком, как наш отель.

Слева от тропинки на фоне вечернего неба и в самом деле вырисовывался силуэт старого дома с высокой остроугольной крышей. Налетевший ветерок принес с собой запах древесной гнили.

– А почему он брошен, не знаешь?

– Здесь в округе таких хватает, – пояснил Дзинтон. – Отдельные особняки содержать невыгодно. Длинную электротрассу содержать за свой счет, водопровод, канализацию… Отопление зимой, опять же, или через свою мини-котельную на мазуте или газе, или электрообогревателями, что дорого. Подъездные пути для машин содержать тоже сложно – чуть пройдет ураган, даже не самый сильный, как дорога завалена ветками, а то и стволами. Иногда и трактор приходится нанимать, чтобы оттащить. В городе жить куда дешевле, особенно если центральное отопление от ТЭС подключено. Правда, здесь, на юге оно редкость, его по большей части на севере делают. Ты место запомни, это ориентир. Через примерно пятьдесят шагов надо свернуть…

Внезапно Дзинтон осекся и остановился.

– Что… – начала Цукка, но парень остановил ее поднятой ладонью:

– Тихо. Мне показалось…

Он не договорил и застыл, прислушиваясь.

– Мне показалось, что я слышал детский плач, – пояснил он минуту спустя. – Наверное, все-таки показалось.

В этот момент из старого дома донесся звонкий голос, выкрикивающий что-то неразборчивое. Что-то маленькое, быстрое и светлое выскочило из дверного проема с и разгону врезалось Цукке в живот. Та невольно охнула от боли. Ребенок? Маленькая девочка? Что она делает здесь одна в такое позднее время? Почему она плачет?

Дзинтон быстро присел на корточки и положил ладони на плечи девочке, разворачивая ее к себе.

– Так, ну и где здесь пожар, молодая госпожа? – осведомился он.

– Карине плохо! – выкрикнула девочка. – Она умирает! Блистательный господин, помоги, униженно прошу тебя о помощи!

– Тихо, тихо, малышка, – успокаивающе произнес Дзинтон. – Мы поможем. Кто такая Карина и где она?

– Она здесь, в доме! – захлебываясь слезами, выдавила девочка. – Помоги, господин, я что хочешь сделаю! Я не могу больше одна!

– Ну, теперь ты не одна, – улыбнулся ей парень, осторожно вытирая ей слезы пальцами. – Мы же здесь. Верно, Цукка? Как тебя зовут, молодая госпожа?

– Яна…

– Замечательно, Яна. А теперь успокойся. Мы здесь, и все кончится хорошо, – Дзинтон выпрямился. – Веди нас к своей подруге.

Яна шмыгнула носом и, оглядываясь, поплелась обратно к дому. Дзинтон с Цуккой двинулись за ней.

Внутри дома запах гнили стал куда отчетливее. Похоже, находиться здесь небезопасно – как бы крыша не обрушилась им на головы от малейшего чиха. Куда вообще смотрят городские власти? Эту развалину давно пора снести! Сырой душный воздух окутал девушку липким покрывалом, и она поежилась. Как кто-то может находиться здесь по собственной воле?

Дзинтон вытащил свой пелефон и включил его, используя экран как источник освещения. По стенам заметались тени. Яна подошла к одному из зияющих в стене дверных проемов и прошла внутрь.

В комнате стоял резкий кислый запах рвоты. При их появлении небольшая мальчишеская фигурка вскочила на ноги и прижалась к стене. На кровати валялась груда тряпья.

– Так-так, – пробормотал Дзинтон. – А вот это действительно плохо.

Он скользнул к кровати и сбросил тряпье на пол. Цукка внезапно осознала, что на кровати, скрючившись, лежит детская фигурка в испачканном белом платье. Дзинтон осторожно перевернул ее с бока на спину и вгляделся в лицо.

– Яна, что с ней? – осведомился он, укладывая включенный пелефон экраном вверх на какой-то выступ на стене. Потом он извлек из кармана маленький фонарик, приподнял веко и подсветил зрачок девочки. – Что случилось?

– Мы… – Яна явно колебалась, не зная, что говорить. – Мы поели днем… а потом она сказала, что у нее болит живот, и ее начало рвать. Потом мы шли, а ее снова вырвало, и она упала…

– Понятно, – кивнул парень. – Вы с ней ели одно и то же?

– Да.

– Значит, не отравление…

Он разжал зубы девочки и заглянул ей в рот, все так же подсвечивая фонариком, пощупал пульс на шее, задумчиво пошипел сквозь зубы.

– Яна, ответь мне, пожалуйста, только честно, – он повернулся к младшей девочке, испуганно прижавшейся к стене возле мальчишки. – Вы не пили никаких лекарств? Таблетки, травы? Такие, от которых становится приятно и весело, например?

Яна помотала головой.

– Я не знаю, господин, – быстро произнесла она. – Сегодня – нет.

– А вчера? Позавчера?

Яна промолчала.

– Так, – Дзинтон снова пошипел сквозь зубы. – Цукка, помоги. Мне надо добраться до ее живота. Я ее приподниму, а ты сними платье.

Цукка кивнула. Интересно, а он что, врач? Уж больно уверенно он действует. Впрочем, когда она через голову стаскивала платье с девочки, эта мысль тихо умерла в зародыше. Под платьем не оказалось нижнего белья, даже простых трусиков, а все маленькое неразвитое тело покрывали синяки, хорошо различимые даже в неверном свете экрана. Кое-где просматривались мелкие круглые шрамы, словно от ожогов.

– Ее что, ремнем с пряжкой били? – пробормотал Дзинтон. – Небось, какой-нибудь папаша-алкоголик. От него и сбежала, наверное…

Он уложил Карину на спину и несколько раз нажал пальцами в разных точках. Потом задумался.

– Она нужна мне в сознании, – наконец сказал он. – Я не могу проверить ее живот, не получая ответной реакции. Ну что же, придется…

Он положил пальцы на солнечное сплетение и каким-то неуловимым движением не то нажал, не то погладил его. В ответ девочка тяжело застонала.

– Все хорошо, малышка, – пробормотал Дзинтон, оглаживая ей волосы. – Все хорошо. Ты в безопасности, расслабься. Ты меня слышишь, Карина?

– Я не хочу на стенд, – невнятно пробормотала девочка. – Мне больно. Пожалуйста…

Дзинтон бросил непонятный взгляд на Яну, но ничего не спросил. Вместо того он ласково произнес:

– Тебя не отправят на стенд, малышка, обещаю. Но ты должна помочь мне. Скажи, так больно?

Он осторожно нажал на живот девочки, и та содрогнулась всем телом.

– Да… – прошептала она.

– А так? Так? Так?

– Больно… – снова прошептала девочка, прерывисто дыша. – Я не хотела их убивать, честно! Я случайно! Я больше не буду, только не делайте больно! Пожалуйста!

– Я больше не сделаю тебе больно, милая, – успокаивающе сказал Дзинтон. – А теперь спи.

Он приподнял голову девочки и нажал пальцами где-то в районе шеи. Хрупкое тельце дернулось и неподвижно вытянулось, но дыхание стало расслабленным и спокойным.

– Она спит, – пояснил парень Цукке, убирая фонарик в карман. – Но ее срочно нужно госпитализировать. Какая-то странная реакция, которую я не понимаю. С одной стороны, все признаки острого гастрита. С другой – я бы сказал, что она находится под остаточным воздействием каких-то сильных нейротропных препаратов, но утверждать не возьмусь. Здесь квалифицированный врач нужен. Так, сейчас аккуратно одеваемся. Я донесу ее до ближайшей городской улицы. Там ловим такси – и в больницу…

– Нет!

Яна отлепилась от стены и бросилась к Дзинтону. Цукка с удивлением воззрилась на нее.

– Пожалуйста, господин, госпожа, не надо в больницу! Я очень прошу! Не надо!

– Но почему? – Дзинтон опять опустился перед ней на корточки, заглядывая в глаза. – Ей не сделают ничего плохого. Наоборот, ее вылечат. Эту болезнь врачи умеют лечить быстро и хорошо. Понимаешь?

– Но ее вернут назад в институт! – выкрикнула Яна, и осеклась.

Цукка насторожилась. Вернут в институт? В какой?

– В Институт Человека? – переспросил Дзинтон. – А, Яна? В Институт Человека, да?

– Я не знаю, господин, – прошептала девочка, избегая его взгляда. – Меня туда привезли только вчера… ой!

Она обеими руками зажала себе рот, как делают невольно проболтавшиеся во время вранья дети.

– Яна, – спокойно сказал Дзинтон. – Пожалуйста, поверь мне – я не хочу тебе вреда. Я хочу помочь вам с Кариной, но ты должна честно ответить мне – это вы сбежали оттуда вчера ночью?

Девочка прерывисто вздохнула и кивнула.

– М-да… – пробормотал Дзинтон. – Действительно, в больницу ее не стоит везти. Но что делать?

Он отпустил девочку и выпрямился. Какое-то время он стоял, задумчиво покачиваясь с пятки на носок. Потом тряхнул головой.

– Цукка, пожалуйста, дай твой пелефон, – сказал он. – Разблокированный.

Цукка непонимающе взглянула на него, но сняла маленькое устройство с шеи, ввела код и протянула Дзинтону. Тот взял его и принялся что-то набирать. Цукка невольно засмотрелась на танец его пальцев в сенсорной области – они порхали в воздухе с немыслимой скоростью, и пощелкивание динамика, подтверждавшего ввод букв, сливалось в сплошной треск. Потом Дзинтон взял в руки свой пелефон – по стенам вновь заметались тени – и быстро проделал с ним какие-то операции.

– Вот, – он протянул Цукке ее пелефон. – Я ввел список лекарств, которые нужно купить, и перебросил тебе немного электронной налички. У меня в кошельке больше нет, но должно хватить. В крайнем случае добавь немного своих – я потом верну. На углу Сиреневой и Ясной улиц есть аптека – знаешь?

Цукка отрицательно мотнула головой.

– Я еще не освоилась здесь, – смущенно сказала она. – Ты же знаешь…

– Ах, да… – пробормотал Дзинтон. – Вот незадача. Как же тебе дорогу объяснить?…

– Я знаю эту аптеку, господин, – раздался звонкий голос. Мальчишка, жавшийся в углу, наконец осмелился приблизиться. – Я могу проводить госпожу.

– Замечательно, – улыбнулся ему парень. – А старый отель "Мароновая роща" знаешь?

– Да.

– Еще лучше. Проводи госпожу Цукку до аптеки, а потом в отель. Я отнесу туда Карину. Только надо быстро – ей очень плохо, нужно торопиться. Как тебя зовут?

– Меня зовут Палек Брин. Рад познакомиться, господин. Прошу благосклонности.

– Радость взаимна, молодой господин. Благосклонность пожалована. Я Дзинтон. Давай, Палек, я на тебя надеюсь.

Мальчишка подошел к Цукке и выжидающе взглянул на нее. Дзинтон слегка кивнул девушке, и та, кивнув в ответ, двинулась к двери. Да, похоже, сегодня приключений на ее долю выпадет куда больше, чем она думала еще десять минут назад…

Проводив девушку с мальчиком взглядом, Дзинтон набрал номер и поднес пелефон к уху.

– Добрый вечер, доктор Карсаки, – произнес он. – Дзинтон беспокоит, Дзинтон Мураций. Прошу прощения, что звоню в столь поздний час, но мне требуется квалифицированная врачебная консультация. Да, прямо сейчас. Да, строго конфиденциально. Приношу свои нижайшие извинения, но речь в буквальном смысле о жизни и смерти. У ребенка острый гастрит, низкое давление, а возможно, и что-то сверх того, вплоть до проблем с сердцем. Нет, я не могу вызвать скорую – очень деликатный вопрос. За время и срочность – оплата по двойному тарифу… Долго объяснять, лучше вызовите такси и попросите водителя доставить вас в отель "Мароновая роща" – в его навигаторе он должен присутствовать. Да, жду. Спасибо.

Он выключил пелефон и повернулся к Яне.

– Карсаки – хороший врач и в полицию не пойдет, – пояснил он. – Помоги мне одеть Карину, и мы отнесем ее ко мне домой. Там она окажется в безопасности.

Он внимательно посмотрел на девочку.

– Яна, ты сама-то как себя чувствуешь? Не мутит, не тошнит?

– Нет, господин Дзинтон, – мотнула она головой. – Только есть хочется.

– Ну, с этой бедой мы справимся, малышка, – улыбнулся парень. – Только до дома доберемся. Ты уж продержись еще немного, а то я вас двоих не унесу. Здесь недалеко, минут десять идти. Справишься? Вот и молодец. А сейчас надо одеть Карину, чтобы она не замерзла, пока мы ее несем. Я приподниму Карину, и ты наденешь на нее платье. Держи его вот так, хорошо?…

На улице стемнело окончательно, но на дорожку меж крон деревьев пробивался свет восходящего Звездного Пруда. Лопухи и трава отбрасывали глубокие темные тени, в которых терялись трещины и выбоины, так что босоногая Яна постоянно запиналась, с трудом удерживаясь на ногах. В конце концов она ухватилась за рубашку Дзинтона, несущего Карину на руках. Идти стало немного легче. Но вскоре тот свернул с дорожки на лесную почву, и идти снова стало трудно. Усталые ноги, казалось, считали необходимым запнуться за каждый корень, и вскоре отбитые пальцы начали нестерпимо саднить. Когда они добрались до темного дворика отеля, девочка окончательно выбилась из сил и еле плелась.

– Ну, вот и пришли, – облегченно выдохнул Дзинтон, укладывая девочку на скамейку во дворе. – Сейчас…

Он щелкнул выключателем, зажигая фонарь, и открыл входную дверь. Снова подхватив Карину, он кивнул Яне:

– Проходи.

Сбросив сандалии, он поднялся на верхний пол коридора. Яна нерешительно замерла у входа. Дзинтон, уловив ее колебания, повернулся и удивленно поинтересовался:

– Что-то не так?

– У меня ноги грязные, – смущенно пояснила Яна. – Я напачкаю…

– Да ты и остальная не слишком-то чистая, – усмехнулся парень. – Заходи, не бойся. Что запачкаешь – отмоем. Ванная в конце коридора, залазь и отмокай. Чистая одежда… М-да. С этим сложно. Нет у меня подходящей одежды для девочек твоего возраста. Может, Цукка что придумает – она должна появиться к тому времени, когда ты отмоешься. Ну, в крайнем случае пока походишь в своей хламиде. Давай, марш в ванную!

Он прошел по коридору, ногой открыл дверь в одну из комнат и скрылся в ней вместе с Кариной. Яна вздохнула и на цыпочках, чтобы не пачкать слишком сильно, ступила на высокий пол. Она прошла по коридору и заглянула в комнату. Платье Карины, окончательно изгвазданное за сегодняшний день, валялось на полу. Нагое тело девочки вытянулось на пустом матрасе кровати, и Дзинтон осторожно ощупывал ей живот. Яна поежилась. А вдруг он извращенец, который любит приставать к маленьким девочкам, как те двое дядек? Нет, не может быть. Он такой добрый и решительный…

Она прошла дальше и с третьей попытки обнаружила ванную. Пустив горячую воду, она забралась в ванну и принялась усердно тереть себя обнаружившейся здесь же мочалкой.

Цукка с Палеком появились одновременно с доктором Тарсаки. Они как раз подходили к дверям отеля, когда за кустами зашелестел мотор автомобиля и хлопнула дверца. Выбравшись на дорогу, высокий сухопарый мужчина с седыми висками и пухлым саквояжем в руках осведомился:

– Это отель "Мароновая роща"? Мне необходимо видеть господина Дзинтона. Где пациентка?

– Дзинтон, наверное, в доме, – откликнулась Цукка. – Мы в аптеку ходили за лекарствами. – В качестве доказательства она продемонстрировала пакет с упаковками, на котором красовалась эмблема аптеки. – А ты, господин…

– Я доктор Тарсаки. Он вызвал меня по коммуникатору. И вообще, я вижу, времени зря он не терял, – сухо проговорил доктор. – Интересно, зачем он звонил, если сам поставил диагноз и сам выписал лечение? Что же, пройдемте.

У кровати Карины, впрочем, его неприязнь мгновенно испарилась, сменившись профессиональным интересом. Он, как и Дзинтон накануне, приподнял веко и заглянул Карине в зрачок, пощупал пульс, потом споро распаковал саквояж, достав из него портативный диагност, и принялся споро прилаживать сенсоры к телу девочки. Прилепив три штуки, он недовольно оглянулся.

– Господин Дзинтон, я бы предпочел, чтобы во время осмотра мне не дышали в затылок.

– Хорошо, доктор, – кивнул парень. – Так, граждане, давайте-ка выйдем на несколько минут, тем более что у меня еще одно неотложное дело есть.

Он приобнял Цукку с Палеком за плечи и полувывел-полувытолкал в коридор, прихватив из аптечного пакета несколько упаковок таблеток и пузырьков и прикрыв за собой дверь.

– Доктор Тарсаки весьма квалифицированный терапевт, но характер у него не слишком уживчивый, – пояснил он вполголоса, словно извиняясь. – Да и вообще, прав он – врачебный осмотр дело интимное, не следует посторонним присутствовать. Тем более мальчикам, – добавил он, покосившись на Палека.

Палек вспыхнул.

– Можно подумать, я голых девчонок в бане не видел, – пробурчал он. – И вообще, мне пора, господин Дзинтон. Приятной вам ночи…

– А ну-ка стой, обидчивый ежик, – засмеялся Дзинтон. – Не сворачивайся в шарик, я не кусаюсь. Цукка, там Яна в ванной плещется – попытайся придумать, во что ее одеть. Не в ту же грязную тряпку на три размера больше, чем надо. Ночная рубашка у тебя есть запасная? Выдай ей на ночь, будь другом, а завтра разберемся, что к чему, на свежую голову. Палек, можно тебя на пару слов?

С этими словами он увлек мальчика за собой на кухню, где уселся на табурет и внимательно посмотрел на него. Тот набычился и отвернулся.

– Палек, я очень благодарен тебе за помощь, – серьезно сказал парень. – Ты нас очень выручил. Но об этом мы еще поговорим, а пока что скажи мне вот что: тебе вообще есть, куда идти?

Мальчик не ответил.

– Понятно, – вздохнул Дзинтон. – Ты тоже сбежал с Кариной и Яной из Института?

Палек мотнул головой.

– Тогда из детского дома, да? Я угадал? – Дзинтон приподнял его голову за подбородок и заглянул в глаза. – Угадал. То-то у тебя имя северное! Вот что, ежик, никуда ты сегодня не пойдешь. Места здесь хватает, и ночевать под крышей куда лучше, чем на улице или в той халупе. А еще сейчас мы сообразим, чем вас с Яной накормить. Ты ведь тоже, наверное, есть хочешь.

– Я лучше пойду, – буркнул мальчик. – Спасибо за…

– Палек, – перебил его Дзинтон, – я понимаю, о чем ты думаешь. Ты боишься, что завтра я позвоню в полицию, и тебя вернут обратно в детдом. Я обещаю тебе – я так не сделаю. Как и любой взрослому, мне не нравится, когда дети остаются сами по себе, без присмотра – когда ты подрастешь, поймешь, почему. Но тебя я не выдам, честное слово. И еще… – Он поднялся и отошел к окну, вглядываясь в ночную темноту. – Эта девочка, Яна. Ей страшно и одиноко. Не оставляй ее хотя бы сегодня ночью, хорошо? Ей нужен друг, хотя бы на время. Помоги ей, ладно?

– Хорошо, – кивнул Палек. – Но ты точно обещаешь, господин Дзинтон, что не вызовешь полицию? И твоя жена тоже?

– Во-первых, Цукка не моя жена, – улыбнулся ему парень. – И даже не подруга. Она сама по себе. Во-вторых, без формальностей. Зови меня просто Дзинтон. В-третьих, я точно обещаю, что не вызову полицию. И ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Так. Теперь немного похимичим…

Он разложил по столу лекарства и пузырьки и пораскрывал их. Включив чайник и вытащив из одного из столов ступку, он быстрыми ловкими движениями начал размалывать таблетки, высыпая получившиеся порошки в ячейки пластиковой формочки для льда. Потом он налил в небольшой стакан согревшуюся воду, вскрыл пузырьки – по кухне разлился резкий лекарственный запах – и начал вливать в стакан жидкости и всыпать порошки. Иногда он переливал состав через тряпочку в другой стакан, сливая в раковину осадок. Палек как завороженный наблюдал за ним.

– А что ты делаешь, гос… Дзинтон? – наконец осведомился он, не выдержав. – Лекарство?

– Лекарство… – рассеянно согласился парень. – Особое лекарство, которое в аптеках не продают. Боюсь, нашей Карине без него не выжить. Еще вот этого добавим…

Он плеснул в стакан с жидкостью, которая казалась сиреневой, лекарство из пузырька, и состав медленно сменил свой цвет сначала на прозрачно-голубой, а потом стал бесцветным.

– Почти готово. Осталось убрать лишнее, и все.

Он вылил часть жидкости в металлический ковшик и поставил его на горячую плиту. По кухне распространился новый запах – слегка сладковатый и приторный. Дзинтон удовлетворенно кивнул.

– Готово, – сообщил он. – О стерилизации беспокоиться не станем – микроб, способный выжить в таком зелье, достоин уважения не менее, чем льдинка в огне.

Он сгреб со стола все остатки лекарств и бросил их в мусорное ведро, потом промыл использованную посуду и поставил ковшик с жидкостью на шкаф, прикрыв его стеклянной подставкой для горячего.

– Эй, мужчины! – в кухню вошла Цукка, за которой следовала Яна. На девочке была длинная ночная рубашка, волочившаяся по полу, ее влажные волосы торчали во все стороны. – У вас тут химическая экспресс-лаборатория? Или серьезный разговор? Можно поучаствовать глупым женщинам?

– Глупым женщинам – нельзя, – подмигнул Дзинтон. – И глупым мужчинам тоже. Но вы у нас обе умницы и красавицы, верно? Значит, вам можно. Ты как, не проголодалась после пробежки по аптекам?

– Нет. Но наших гостей надо чем-то накормить. Ф-фу, как воняет. Чем вы тут занимались?

– У нас оставалась готовая еда, – Дзинтон переместился к холодильнику и заглянул в него. – Так… вчерашняя вареная картошка, сегодняшний бекон, полвилка капусты, но его на потом… сосиски, а тут яйца и майонез. А тут… – Он заглянул в хлебницу. – Полбатона. Сойдет. Эй, молодежь, устраивает меню? Так, сейчас мы все погреем и покрошим, и будет вам объедение.

– Я там еще молока купила и несколько йогуртов, – заметила Цукка. – Тоже бери.

Яна с Палеком набросились на еду так, что за ушами затрещало. Дзинтон наблюдал за ними почти с отеческой улыбкой. Цукка хихикнула про себя. Этих мужчин хлебом не корми, дай почувствовать себя защитником слабых детей и угнетенных женщин. Однако он, кажется, умеет обращаться с детьми, и те отвечают взаимностью…

Пару минут спустя в дверь заглянул доктор.

– Я закончил обследование, – сообщил он. – Господин Дзинтон, можно тебя на несколько слов?

Дзинтон взглядом позвал за собой Цукку и прошел за доктором в комнату Карины.

– Итак, молодые люди, – прежним сухим тоном сообщил он, – если бы у меня не имелось привычки держать язык за зубами в вопросах, меня не касающихся, я бы, несомненно, обратился бы в полицию и предъявил вам – или родителям девочки – обвинение в жестоком обращении с детьми. У ребенка по всему телу следы побоев и издевательств, причем большую часть из них я затрудняюсь интерпретировать. Вот эти полукруглые шрамы походят на ожоги от сигарет, а вот эти синяки и ссадины – на побои ремнем с большой пряжкой, наподобие армейского. Плюс к тому – натертости на запястьях и лодыжках, характерные для наручников или жестких пут…

– Меня не интересуют внешние следы, доктор, – жестко оборвал ее Дзинтон. – Их мы в состоянии рассмотреть самостоятельно. Что внутри?

– Ну, – доктор заложил руки за спину и прошелся по комнате, – я, безусловно, диагностировал острый гастрит, как ты и предполагал. Причина непонятна, но если учесть, что у девочки ярко развитая атония кишечника, я бы предположил, что она просто съела много грубой твердой пищи, которая и вызвала раздражение слизистой. Если бы речь шла о взрослом человеке, – добавил он, поколебавшись, – я бы предположил, что его долго держали без сознания, как это практикуется в некоторых тюрьмах для особо опасных преступников и психиатрических лечебницах. В обездвиженном состоянии питание осуществляется жидкими смесями, вводимыми в желудок через носовые трубки, что крайне негативно сказывается на правильном функционировании кишечника. В пользу такой версии говорят и следы на руках и ногах, характерные для фиксирующих захватов, и потертости кожи в районе ноздрей, и раздражения органов выделения, обычные при частом введении анального и уретрального катетеров, и характерные параметры мышц конечностей, как бы находившихся на постоянной электротренировке. Если человек, долгое время находившийся в состоянии такой фиксации, внезапно начнет есть твердую пищу, у него, несомненно, разовьется острый гастрит именно в такой форме, которую мы наблюдаем сейчас. Но, господин Дзинтон, такие меры категорически запрещены к применению в отношении несовершеннолетних детей из-за катастрофического их влияния на развивающийся организм.

– Понятно, – медленно проговорил Дзинтон. – И каков прогноз?

– Я ввел лекарства, снимающие остроту воспаления. По большому счету, ее организм в порядке, если не считать общего болевого шока. С сердцем у нее, кстати, все нормально – острый гастрит иногда сопровождается симптомами, характерными для инфаркта, так что непрофессионал вроде тебя, – в его голосе проскользнули самодовольные нотки, – вполне может и запутаться. Покой, желательно в постели, тепло, минимум пять раз в день жидкое питание наподобие нежирных бульонов с хлебным мякишем и пресных протертых каш, постепенный переход на нормальную пищу, сначала мягкую, потом твердую, но не жирную и не острую. Лекарства давать в соответствии с расписанием, что я оставлю – и через период она вполне оправится. Имейте в виду – на первых порах у нее весьма вероятны запоры, так что слабительное обязательно. Купите его завтра же. В остальном, господин мой Дзинтон, я склонен одобрить твой набор лекарств. Разумеется, я бы выписал несколько иные аналогичные препараты, более дорогие и качественные, но, в общем, сойдут и эти. Да, разумеется, через неделю следует снова показать ее врачу, чтобы удостовериться в нормальном ходе лечения.

– Могу я снова рассчитывать на тебя, доктор Тарсаки?

– Да. Но только, ради всех богов, не в такое время, как сейчас.

– Само собой, доктор, – Дзинтон достал из кармана брюк бумажник. – Ты, как всегда, предпочитаешь бумажные деньги?

– Само собой, – кивнул тот. – Не верю я этим новомодным электрическим монетам, которые даже и в руках-то не подержишь.

– Вот, – Дзинтон протянул ему бумажки. – Надеюсь, эта сумма вполне компенсирует причиненное беспокойство.

– Вполне, – согласился врач, убирая деньги. – Приятно иметь с тобой дело.

– Взаимно. Такси я уже вызвал, оно прибудет с минуты на минуту.

Цукка подозрительно взглянула на Дзинтона. Она как-то не заметила, чтобы тот воспользовался пелефоном хотя бы раз после прибытия доктора. Когда он успел? А сколько денег он заплатил! Четыре тысячи – ничего себе консультация терапевта!…

Когда за врачом закрылась дверь отеля, Дзинтон вернулся в комнату Карины, прихватив с собой ковшик. Он вытащил из аптечного пакета шприц и наполнил его жидкостью из ковшика.

– Двух кубиков должно хватить… – задумчиво проговорил он. – Зависит, конечно, от дозы, но вряд ли она получила слишком много.

Перетянув девочке плечо жгутом, он воткнул ей в вену иглу и аккуратно, медленно ввел лекарство.

– Что это? – поинтересовалась Цукка.

– Антидот, – дернул плечом Дзинтон. – Не спрашивай, от чего, тебе ответ точно не понравится.

Сняв жгут и бросив на стол пустой шприц, он прикрыл спящую девочку вытащенным из шкафа одеялом.

– Ну вот, – задумчиво сказал он, усаживаясь на стул. – Похоже, у нас завелся еще один жилец. Точнее, два, а то и три жильца – Яне с Палеком тоже некуда идти. То я один как перст, то сразу целая компания, чуть ли не настоящая семья. Надо завтра купить постельное белье. Да и одежду для девочек – тоже. У них даже нательного белья нет.

– И ты не хочешь вызвать полицию? – поинтересовалась Цукка, присаживаясь на край кровати и осторожно подтыкая на Карине одеяло. – Помнишь, что сказал врач? Какие-то изверги над ней измывались, по ним же тюрьма плачет!

– Ты слышала, что сказала Яна? Они бежали из Института человека.

– Из Института Человека? – удивилась Цукка. – А это что еще такое?

– Широко известная в узких кругах контора, – пояснил Дзинтон, нахмурившись. – Формально – неправительственная организация, занимающаяся философскими изысканиями, поддержкой литераторов определенного сорта, разработкой и финансированием социальных проектов и так далее. Есть даже департамент, разрабатывающий теоретические модели функционирования искинов. На деле же Институт – тайное детище блистательного господина Тоя Карация, слышала про такого?

– Который глава партии гуманистов?

– Именно. А поскольку эта партия уже не первое десятилетие стабильно имеет в Ассамблее от сорока до пятидесяти процентов голосов, формируя с коалиционной партией аграриев квалифицированное большинство, господин Той Караций имеет огромное влияние как в правительстве, так и в президентской администрации. Он негласно влияет на распределение серьезных финансовых потоков, часть которых перепадает Институту Человека отнюдь не на философские эссе. В частности, Институт по заказу…

Дзинтон замолчал.

– Что? – переспросила Цукка, когда молчание затянулось.

– Тебе, пожалуй, лучше не знать, – качнул головой Дзинтон. – Меньше знаешь – крепче спишь. Но детей туда я вернуть не позволю. Особенно после того, как своими глазами увидел, что сделали с Кариной.

Девушка задумалась.

– Но ведь содержать троих детей дорого, – наконец сказала она. – Где мы возьмем деньги?

– Мы? – улыбнулся Дзинтон, и от его улыбки у Цукки по жилам словно прокатилась волна приятного тепла. – Спасибо, Цу, но тебя я в эти расходы втягивать не намерен. Тебе лишних денег действительно пока взять неоткуда. Ну, а я… буду играть на бирже не два часа в день, а три или четыре. Опять же, я тут придумал новую эвристику, так что есть шанс, что и этого не понадобится. Поставлю на автомат, и пусть шуршит само. В общем, я выкручусь. Другое дело, что детьми надо заниматься, а у меня как-то нет опыта обращения с ними. Вот если поможешь приглядывать за ними, скажу большое спасибо.

– Конечно, я помогу! – горячо сказала Цукка.

– Вот и здорово! – снова улыбнулся Дзинтон. Внезапно он бесшумно встал со стула, в три шага пересек комнату и резко распахнул дверь. Раздалось двойное громкое ойканье, и Яна с Палеком, неожиданно потеряв опору, ввалились в комнату.

– Подслушиваем, значит? – укоризненно спросил Дзинтон. – Ну, поросята!

Дети, потирая ушибленные ладони и локти, уселись на полу, виновато отводя взгляд.

– Ладно, на первый раз прощаю, – резюмировал парень. – Но еще раз поймаю – в уши наплюю, чтобы не чесались лишний раз. Ну что, мелочь пузатая, наелись? А посуду за собой помыли? Я так и думал. Нет уж, прислуги здесь не имеется, так что за собой придется прибирать самостоятельно. Ну-ка, в кухню, вымыть посуду, а потом спать. Утро вечера мудренее, завтра разберемся, что к чему. Цукка, – обратился он к девушке, – ты бы тоже ложилась. Тебе на работу вставать.

Он по очереди подхватил насупившихся детей под мышки, поставил их на ноги и вышел вместе с ними. Цукка, не удержавшись, снова хихикнула. Ну точно – не человек, ураган.

И однако же – откуда Дзинтон все знает? Про Институт Человека, про Тоя Карация? Почему он разбирается в медицине не хуже настоящего доктора? И откуда он знает этого странного врача? Они ведь явно встречаются не в первый раз!

А вдруг он шпион? Цукка хмыкнула. Ну да, шпион Четырех Княжеств, у которого дел других нет, кроме как за приблудными детьми ухаживать. Ох, что только не придет в сонную голову. Внезапно девушка осознала, что глаза буквально слипаются. Действительно, надо ложиться. Под душ – и спать. А думать она станет завтра утром. Прав Дзинтон – утро вечера мудренее…

Ночью Яна пробудилась словно от толчка. Рядом на принесенной из соседней комнаты кровати тихо посапывал Палек, в окно без занавесок лился звездный свет, пробивающийся сквозь качающиеся кроны деревьев. Под колючим одеялом было на удивление тепло и уютно. Девочка лежала в темноте, глядя в потолок, и чувствовала, что страх остался где-то там, за стенами отеля. А здесь есть Цукка, и Дзинтон, и Палек, и Карине больше ничего не угрожает. Наверное, Дзинтон – очень хороший человек, потому что он знает, что такое Институт, и не хочет возвращать их туда, несмотря на полицию. И еще тогда, подслушивая под дверью, она не чувствовала в нем лжи и нечестности – только спокойную уверенность, легкую улыбку, небольшую озабоченность и, где-то глубоко-глубоко внутри, скрытую искру такой же ярости, какую она чувствовала в Карине утром. И Цукка – в ней скрывалась тревога, такая же, как у матери, тревога, и жалость, и озабоченность, и немного страха. Наверное, она тоже хороший человек.

Но Цукка сказала, что содержать троих детей – дорого. Невежливо заставлять чужих людей нести большие расходы. Но что она может сделать? Она еще маленькая, она даже не может пойти и устроиться на работу. Но зато она может во всем помогать по дому – мыть пол и посуду, убирать, мести двор, ходить в магазины. А потом, когда она вырастет, она обязательно вернет Дзинтону все деньги, которые он на нее потратит.

Но у нее есть дар. Должна ли она сказать про него Дзинтону и Цукке? Она не знает. Так нечестно – не сказать. Мама и папа умерли, но мама всегда говорила, что показывать свой дар чужим людям нельзя ни в коем случае. Иначе ее заберут в плохое место и начнут больно колоть иголками. Но Дзинтон и Цукка уже не совсем чужие – ведь они помогли Карине. А если она станет жить с ними, то они совсем не чужие.

Решено. Она подождет еще немного и расскажет им. И если они не испугаются и не отдадут ее обратно в Институт, все будет хорошо. Навсегда.

И с этой мыслью Яна уснула легким безмятежным сном.

Палек проснулся от того, что одеяло сползло на пол. Он поворочался, устраиваясь поудобнее и прислушиваясь к сопению спящей рядом Яны. Девчонки, покровительственно подумал он. Вечно всего боятся и вздрагивают на пустом месте. Эта вот вцепилась в него, словно репей, и даже засыпала, ухватив его за руку. Наверное, в первый раз сбежала из детдома. Интересно, что за название такое дурацкое – "институт"? Впрочем, для девчонки сбежать – подвиг, так что Яна все-таки молодец. Можно даже путешествовать вместе. Правда, рано или поздно они все равно попадутся в руки полиции, и их вернут обратно, но никто ведь не мешает им сбежать снова, верно? Не прикуют же их цепью…

Интересно, а эта Карина… ведь она совсем не могла двигаться. Как же они попали в тот заброшенный дом? Он уже задремал в своей комнате и проснулся только от скрипа половиц. Кто же знал, что в ту заброшенную развалюху кто-то припрется? Да, жаль, он не видел, как они туда попали. Неужели мелкая и явно слабосильная Яна тащила Карину на себе? Ну она дает…

Наверное, пока стоит остаться здесь. Тем более что директорша наверняка опять поставила полицию на уши, и вокзал с автобусными станциями под усиленным наблюдением. Этот Дзинтон, кажется, неплохой дядька – и разговаривает нормально, и полицию звать не стал. Даже то, что посуду заставил помыть – тут все честно, сами насвинячили, сами убираем. Только, кажется, видит прямо насквозь – как он догадался про детдом и что они подслушивают? Ну, неважно. Главное – здесь можно пока пожить, прежде чем отправиться путешествовать дальше. А обузой он точно не окажется, ха! Яну с Кариной, может, и надо содержать, а он, Палек, прекрасно прокормит себя самостоятельно. И не только себя. Завтра утром можно осторожненько совершить вылазку в город и осмотреться. А там… наверное, толстый Морж все еще не прикрыл свою лавочку.

И с этой мыслью мальчик снова уснул легким безмятежным сном.

12.05.843, деньдень

Утреннее солнце било в окна так, словно хотело проплавить их насквозь. Яна с Палеком, жмурясь, жевали яичницу с колбасой, когда Дзинтон стремительно вошел в кухню.

– Так, все. Цукка ушла на работу, а дом остался на нас с вами. Ну что, мелочь пузатая, давайте, дожевывайте. Надо за жизнь поговорить.

Он взял со стола кувшинчик с водой и в три глотка почти опорожнил его.

– Ф-фу! – довольно сказал он. – Что-то жарко сегодня с утра. Или я просто забегался? – Он оседлал табурет, уперевшись локтями в стол, и, подперев подбородок, стал наблюдать, как дети торопливо дожевывают яичницу.

– Итак, – сказал он, когда последние крошки поджаренного хлеба оказались доедены. – Начнем с того, что у нас нежданно-негаданно образовалась коммуна. А в коммуне надо соблюдать некоторые правила. И правило номер один: в доме вести себя тихо, – он загнул большой палец. – Не бегать, не кричать, особенно когда Карина спит. А она в ближайшие дни спать будет все время. Правило номер два: когда я работаю у себя в комнате, постарайтесь меня не отвлекать, – Дзинтон загнул второй палец. – Поскольку я не просто работаю, а зарабатываю деньги, причем с сегодняшнего дня и на вас, оболтусов, лишние вопросы в неверное время могут оставить вас без мороженого. И наконец – иждивенцев здесь нет и не будет. Прокормить я вас смогу, но это не значит, что вы можете сесть мне на шею и ножки свесить. Раз вы живете здесь, то отвечаете за определенные дела.

Он внимательно посмотрел на детей. Те согласно кивнули.

– Главное в том, что готовка еды – вещь нудная, утомительная и отнимающая много времени. А я в повара не нанимался. И Цукка тоже. Так что с сегодняшнего дня устанавливаем график дежурств по кухне. Сегодня, так и быть, дежурный я. Но завтра – вы двое. Послезавтра – Цукка, потом снова я, потом вы, и так далее. Выздоровеет Карина – задействуем и ее, но пока она на положении лежачего инвалида. Рецепты выдаю я или Цукка, вы же по-первости станете их применять на практике. Набьете руку – посмотрим. Далее, походы по магазинам полностью на вас. Если продавцы станут спрашивать, вы – брат с сестрой, мои дети. Списком продуктов обеспечим, деньгами я снабжу, остатки можете оставлять себе на карманные расходы, но на многое не рассчитывайте – я не миллионер. Понятно?

Дети снова синхронно кивнули.

– Замечательно. Также периодически, раз в период-два, устраиваем в доме большую уборку. Участвуют все. Ну и, наконец, в течение ближайших двух-трех дней как минимум Карину из кровати я не выпущу. Пусть ее желудок в себя приходит. Еду ей придется носить в постель, а сверх того где-то я видел ночной горшок. Его тоже поставим ей в комнату, и его нужно выносить. И то, и другое – на вас. Угу?

– Угу, – пробурчал Палек. – А только в детдоме готовить не заставляли.

– Ну, кто тебя просил сбегать, путешественник? – пожал плечами Дзинтон. – Сам сбежал – сам отдувайся. Мир, знаешь ли, суровое место. За все кто-то платит – или ты, или кто-то другой. В детдоме за уход за тобой платит государство. Здесь мы сами по себе, так что и барахтаться придется самостоятельно. Так, теперь о насущном. Яна, – он окинул девочку критическим взглядом, – ночнушка Цукки – не самая лучшая одежда. Вчера вечером я быстро простирнул ваши с Кариной платья, и они уже высохли. Висят на веревке во дворе. Пока надень свое, потом подумаем, как вас с Кариной одеть. Проблема в том, что сначала нужно вас в магазин доставить, а Карину пока одну оставлять я не хочу. То есть поход за одеждой временно откладывается.

Он стремительно встал со стула.

– Теперь займитесь пока чем-нибудь, а я сварю бульон. Покормим Карину – пойдете в магазин.

Пока Дзинтон возился с оттаивавшим с раннего утра куском мяса, извлеченным из морозилки, Яна быстро влезла в свое платье. За вчерашний день оно заметно поистрепалось, но все еще выглядело более-менее прилично. Хотя оно все еще оставалось на пару размеров больше, чем надо, и то и дело норовило сползти с плеч, от утренней прохлады вполне защищало. Палек окинул девочку критическим взглядом и хмыкнул.

– Какой-то странный у вас детдом, – сказал он. – Даже одежды нормальной не дают. Так ты из какого? Я вот из "Солнечного".

– А я издалека, из другого города, – соврала Яна. Ей совсем не хотелось рассказывать, откуда она на самом деле и что с ними произошло. Она боялась, что Палек станет приставать с расспросами, но тот не стал. Вместо этого он потянул ее осматривать заброшенный сад, окружавший старый отель. Почти сразу они обнаружили тропинку, выводящую на скалу над бухтой, и восторженно любовались открывшимся видом, пока Яна не вспомнила про Дзинтона и Карину.

Наперегонки добежав до отеля, они обнаружили, что ароматный бульон, смешанный с маленькими листками какой-то зелени, уже готов и налит в большую глиняную кружку со смешным человечком на боку. Бульон пах так, что дети невольно сглотнули слюну.

– Терпите, оглоеды, – подмигнул Дзинтон. – Мясо у нас на обед, пальчики оближете. А бульон для лежачих. Пойдемте. Пора Карине и позавтракать.

Он подхватил кружку через старое замызганное полотенце для вытирания посуды и вышел из кухни. Яна двинулась за ним, но вдруг замерла на месте.

А что, если Карина, проснувшись, нападет на Дзинтона? Если она ударит его, как ударила тех мужчин? Если он умрет? Нет, не может быть, она не такая… но вдруг спросонья она просто не разберется?

Она со всех ног бросилась вперед, в самый последний момент протиснувшись между Дзинтоном и дверью комнаты.

– Эй! – недовольно буркнул тот. – Осторожнее. Я чуть на тебя бульон не пролил.

– Господин Дзинтон, а можно я ее разбужу? – взволнованно поинтересовалась девочка. – Ну, чтобы она не испугалась?

– Буди, конечно, – кивнул парень. – И без формальностей. Давай, Яна, действуй.

Девочка приоткрыла дверь и осторожно проскользнула в комнату. Ее заливало утреннее солнце, пробивавшееся сквозь кроны деревьев. Карина все еще спала беспокойным сном: ее голова то и дело перекатывалась по подушке, сухие губы что-то неслышно шептали.

– Надо бы поаккуратнее со снотворным, – пробормотал сзади Дзинтон. – По-моему, доктор Тарсаки переборщил вчера. Ну, Яна, давай.

Яна кивнула и осторожно потрясла Карину за плечо.

– Карина! – осторожно позвала она. – Кара! Просыпайся. Это я, Яна. Карина!

– Сейчас… – пробормотала та, не открывая глаз. – Сейчас… надо найти укрытие… Яна, спрячься, нас увидят… Они в нас стреляют!

– Карина, нам не надо больше прятаться! – Яна снова потрясла ее за плечо. – Карина, просыпайся. Мы тебе еды принесли.

Внезапно одним резким движением девочка села на кровати. Одеяло отлетело в сторону, и Яна почувствовала странную давящую тяжесть на висках. Она увидела прямо перед собой совершенно безумные глаза Карины, и тут же что-то невидимое, скользкое и упругое, захлестнуло горло, и сразу стало трудно дышать.

– Карина! – пискнула она. – Это я! Это же я!

Тяжесть в висках и ощущение петли на горле пропали так же внезапно, как и появились. Карина, тяжело дыша обвела комнату взглядом, задержавшись на Дзинтоне с Палеком, и снова посмотрела на Яну.

– Надо спрятаться… – неуверенно произнесла она, но тут же тряхнула головой и принялась тереть глаза кулаками. – Где мы? Я ничего не помню.

– Кара, мы в гостях у господина Дзинтона, – заторопилась Яна. – Он нашел тебя вчера вечером и принес сюда. Он доктора позвал, и доктор тебя лечил. Мы тебе еды принесли!

Она умоляюще посмотрела на Карину. Только бы та не начала драться!

– Ну что, красавица, – весело сказал парень. – Давай знакомиться. Меня зовут Дзинтон. Ну-ка…

Он поставил кружку с бульоном на стол и, осторожно надавив Карине на плечи, принудил ее лечь. Потом, подобрав с пола одеяло, укрыл ее, после чего пощупал лоб, подержал за запястье и, наконец, потрепал по волосам.

– Будешь жить, – пообещал он. – Но сначала нужно вылечиться. У тебя случился приступ острого гастрита. Воспаление желудка, проще говоря. Теперь тебе несколько дней нужно лежать в кровати и пить лекарства, чтобы желудок пришел в себя. Есть хочешь? Вот и хорошо. Давай-ка, выпей бульона.

Несколькими ловкими движениями он приподнял подушку и полуусадил девочку в кровати. Потом осторожно всунул ей в руки обмотанную полотенцем кружку.

– Пей! – велел он. – Только аккуратно, не обожгись.

Каким-то автоматическим движением, не отрывая от Дзинтона взгляда, девочка поднесла кружку к губам и осторожно отхлебнула раз, другой. Внезапно, словно очнувшись, она принялась жадно глотать ароматную жидкость, иногда обжигаясь и с шипением втягивая воздух. Минуту спустя кружка опустела, и Карина вопросительно взглянула на парня.

– Пока все, – мягко сказал он. – Тебе нельзя есть помногу. Не волнуйся, сейчас голод пройдет. Часа через три мы сделаем тебе жидкую кашу, и ты поешь снова. Яна, пожалуйста, принеси с кухни стакан воды.

Он достал из разложенных на столе коробок несколько таблеток и дал Карине их проглотить, заставив запить принесенной Яной водой. Последнюю, большую коричневую лепешку величиной с пол-ладони, он заставил сначала разжевать, несмотря на неприятный вкус.

– Так надо, – сказал он. – Очень хорошее лечение, пусть и невкусное. Неделю придется попить, а там посмотрим. А теперь, малышка, давай-ка ляжем обратно.

Не менее ловко он помог Карине снова лечь горизонтально. Потом он прикрыл ее одеялом и погладил по голове.

– Все хорошо, милая, – негромко сказал он. – Ничего не бойся. Ты в безопасности, тебе больше ничего не грозит. Сейчас попытайся еще поспать до второго завтрака, хорошо?

Он поднялся с кровати и пошел к двери.

– Яна… – шепнула Карина. – Погоди. Нужно поговорить.

Яна дернулась к ней, потом за Дзинтоном. Тот кивнул ей.

– Поговорите, конечно, – сказал он. – Пошли, Палек. Нам нужно еще найти горшок на чердаке. – Он подмигнул Яне и вышел, уводя с собой мальчика и закрыв дверь.

– Яна… – прошептала Карина. – Где мы? Это не Институт?

Яна потрясла головой, присаживаясь на край кровати.

– Это отель "Мароновая роща", – объяснила она. – Здесь живет Дзинтон. И Цукка. Они хорошие. Они нашли нас вчера вечером, нас и Палека, и взяли к себе. Дзинтон говорит, что никогда не позволит вернуть нас в Институт.

– Хорошие… – Карина криво улыбнулась. – Откуда ты знаешь? Потому что он тебе сказал? Да он соврал!

– Он не врал, – твердо заявила Яна. – Я… я умею чувствовать, когда врут. Он хороший, честно, он не врет.

Карина тяжело вздохнула.

– Что вчера случилось? – спросила она. – Я помню, как мы убегали в лес от… из того дома, а у меня болел живот. А потом ничего не помню.

– Ты упала и перестала двигаться, – Яна наморщила лоб, вспоминая. – И еще тебя тошнило. Потом ты лежала на месте, а я не знала, что делать. Потом я подняла тебя в воздух и понесла, и принесла в какой-то дом, и там был Палек. Он мне воды дал. А потом пришли Дзинтон и Цукка… ой, нет, это я заплакала и побежала, и на них наткнулась. Дзинтон принес тебя сюда и вызвал врача, и врач тебя обследовал и прописал лекарства. А Цукка с Палеком ходили за лекарствами. Кара, а что такое "анальный катетер"?

– А полиция приезжала?

– Не-а, – Яна тряхнула головой. – Они полицию не звали. Только доктора, а доктор тоже в полицию не пойдет. А у тебя живот все еще болит?

– Почти не болит. Так, чуть-чуть. Яна, ты сказала Дзинтону, что я… что ты… что мы не такие, как все?

– Нет еще. Мама говорила, что нельзя говорить другим.

– Правильно. Нельзя, – Карина с внезапной силой ухватила ее за руку. – Яна, дурочка, ты понимаешь, что он нас обязательно в полицию отдаст, если узнает?

– Я не дурочка, – обиделась Яна. – И Дзинтон нас никуда не отдаст. Но я все равно говорить не стану.

– Правильно. Нам надо уходить… – Голос Карины становился все тише и тише, глаза закрывались. – Не говори никому и ни за что… Я еще немного посплю, а потом мы пойдем дальше…

Она ровно задышала. Яна, убедившись, что та спит, осторожно слезла с кровати и на цыпочках прошла к двери. Вот глупая! Зачем куда-то уходить, если и здесь хорошо?

Деньги Дзинтон доверил Палеку. Яна немного обиделась – она не такая уже и маленькая, сколько раз сама в магазин ходила! – но обрадовалась, когда парень вручил ей список продуктов.

– У тебя, Палек, деньги будут в большей сохранности, – пояснил он. – Но с выбором покупок лучше управляются женщины. Нам, мужикам, не дано, – и он подмигнул детям. – Давайте, топайте. И не задерживайтесь особенно в городе, вам обоим не стоит особенно светиться на людях. А я пока поработаю.

Он махнул рукой и через две ступеньки взбежал на второй этаж.

Где находятся магазины, Палек знал. Точнее, он знал магазин зеленщика и мясо-рыбных продуктов. Хлебный же отдел можно найти в любом универмаге. Дети весело наперегонки бежали под теплыми лучами утреннего солнца, и их босые ступни ласкала уже не по-весеннему густая трава по бокам дорожки. Потом Палек вскочил на низкую каменную изгородь над крутым обрывом и, дурачась, запрыгал по ней на одной ножке. Далеко-далеко внизу виднелись кроны деревьев.

– Палек, дурак! – крикнула ему Яна. – Ты же упадешь!

– А вот спорим, что не упаду! – мальчик показал ей язык. – Здесь же широко. Знаешь, по каким камням я лази…

И тут время пошло медленно-медленно. Словно в страшном сне, Яна увидела, как оступившийся Палек, беспомощно взмахивая руками, пытается удержать равновесие. Как его непослушное тело предательски отказывается удерживаться в вертикальном положении. Как радостно распахивается внизу пропасть, ехидно ухмыляясь торчащими зубами-валунами…

И потом время словно замерло окончательно. Палек висел над пропастью, изогнувшись в неудобной позе, а Яна, стиснув зубы и сжав кулаки, отчаянно удерживала его, не давая обрушиться туда, вниз, а ветер, казалось, злобно хохотал, пытаясь вырвать тело мальчика из мертвой хватки ее не-рук, и между лопаток саднило все сильнее и сильнее, и потом она отчаянным усилием потянула его к себе и тут же от накатившей слабости рухнула на колени, ободрав их о камень, а Палек упал на нее сверху, и они оба упали на землю, отчаянно пытаясь отдышаться…

Потом они долго сидели, оперевшись спиной о ледяной камень ограды, тяжело дыша и приходя в себя. Потом Палек нерешительно спросил:

– Это ты сделала, да?

– Что – это? – почему-то шепотом переспросила Яна. Все. Теперь Палек знает о ней. И он испугается и убежит. Или начнет дразниться. Или скажет Дзинтону, и тот выгонит ее из дома…

– Ты держала меня и не дала упасть?

Яна подняла глаза и наткнулась на взгляд мальчика. В нем странно мешались опаска и благоговение. Соврать? Не выйдет. Ну что же…

– Да, это я сделала, – кивнула она. – Мама говорила, что я – девиант.

– Ух ты! – восхищенно выдохнул Палек, так что Яна слегка опешила. – И ты можешь убить своей невидимой штукой, да? Ну и дела! Я всегда хотел такую иметь! Нет, ты честно девиант, да?

– Честно, – кивнула Яна. Она ожидала чего угодно, но только не этого. – Только, пожалуйста, не говори никому, ладно? Не скажешь?

– Не скажу, – отмахнулся Палек. – Слушай, а ты много убила?

Яна нахмурилась.

– Ты точно дурак, – со злостью сказала она. – Я никого не убивала. Я вообще никогда раньше свой дар не использовала. А тебя, между прочим, я вообще спасла!

Она отвернулась и надулась.

– Эй, не злись! – Палек примиряюще тронул ее за плечо. – По телику говорили, что все девианты – чокнутые, что они убивают всех подряд, а значит, их надо изолировать.

– И меня надо изолировать, да? – бросила Яна, не поворачиваясь. Ну конечно, и он туда же.

– Нет, конечно, – вздохнул Палек. – Ты точно не чокнутая. Нормальная девчонка. Извини, ладно? И… спасибо, что помогла.

Яна недоверчиво взглянула на него. Потом она потянулась и заглянула ему в голову. Мальчик действительно раскаивался, что ляпнул, не подумав, и она решила его простить. В самом деле, все мальчишки сами немного чокнутые. Не обижаться же на них за это? Наоборот, жалеть надо.

– Пожалуйста, – все еще немного сухо сказала она. – Палек, ты обещаешь, что никому не скажешь? Если скажешь, то меня снова отвезут в Институт, и… – Она поежилась. Что ее могло ожидать в Институте, она не знала, но ужас Карины перед возвращением чувствовала совершенно отчетливо. Наверное, там и в самом деле плохое место.

– А что такое "институт"? – спросил Палек. – Дзинтон вчера сказал, только я не понял. Ой, извини, – спохватился он, – наверное, невежливо спрашивать. Только ты на людей не кидайся, ладно?

Яна сжала кулаки, чтобы как следует врезать этому нахалу, но тот только весело рассмеялся, показал язык, вскочил на ноги и отбежал в сторону. Ну что с ним делать? Не бить же его по-настоящему не-руками! Девочка тоже вскочила и погналась за ним.

Несколько минут спустя дети оживленно болтали, забившись глубоко в придорожные кусты. Яна рассказала, как год назад она неожиданно обнаружила, что может двигать вещи, просто посмотрев на них, и как она начала видеть, что чувствуют люди рядом с ней. Как перепугались мама и папа, когда она рассказала им об этом. Она уже тогда не раз слышала по телевизору злое, нехорошее слово "девиант", но даже и в мыслях не примеривала его на себя, пока случайно не подслушала разговор родителей. Потом она перестала ходить в школу, и еще они даже переехали в другой город, и долго-долго она училась сама, по учебникам. А потом вдруг за ними на улице стали ходить в отдалении страшные незнакомые люди с плохими мыслями в голове, и мама с папой все время боялись. А потом днем два страшных человека как-то вошли в квартиру через запертую дверь, набросились на нее, нацепили на шею тугой ошейник, от которого стало шумно в ушах и голове, и увели с собой. Ей сказали, что мама с папой уехали и больше не вернутся, но она знала, что ей врут – она это видела, и ей удалось подслушать разговор в соседней комнате. Потом ее раздели, искололи иголками, сняли ошейник, но тут же засунули в глухой железный ящик, шум в котором был еще сильнее, чем от ошейника. Наверное, ее куда-то везли, но она почти все время спала, просыпаясь только когда ее грубо будили, чтобы покормить невкусной овсяной кашей и еще какой-то мерзкой гадостью. Иногда, правда, она приходила в себя и сама, в последний раз – перед тем, как Карина разбила ее ящик. Она долго-долго лежала без сна в черной качающейся духоте, и в конце концов ей стало страшно, и она заплакала, и тут что-то ударило в ее ящик, и еще раз, и еще, а потом она увидела Карину.

О том, что случилось потом, Яна все-таки рассказывать не стала. Ей не хотелось вспоминать ужасное бегство сначала по коридорам большого непонятного дома, по камню и битому стеклу большой-пребольшой комнаты, потом по темному ночному лесу и сующимся под ноги корням. И уж тем более не хотелось вспоминать, как Карина убила тех двоих взрослых дядек в доме. Наверное, они такое заслужили – Яна не понимала, что они хотели сделать, но хорошо помнила всплеск страха и отвращения, который почувствовала Карина. Но все равно – это тайна ее с Кариной общая, и пока про нее рассказывать нельзя. И она просто сказала, что они убежали, разбив большую стеклянную стену, и спрятались в лесу, а утром пошли искать еду, и Карина заболела, а она, Яна, принесла ее в заброшенный дом, где и встретила Палека.

Наверное, Палек заметил, что она что-то не договаривала, но лезть с лишними вопросами не стал. Вместо того он сказал несколько скверных запрещенных слов, которые мама Яны не позволяла говорить даже папе, а потом неожиданно похлопал девочку по плечу.

– Все взрослые – гады, – с чувством сказал он. – Ну, может, кроме некоторых, вроде Дзинтона или нашей директорши. Но Дзинтон тоже еще почти молодой. От меня вот родители отказались еще в роддоме. Ты не плачь, что у тебя родители умерли. Ты лучше думай, как хорошо, что ты с ними столько лет жила. А если бы они умерли раньше?

Яна недоверчиво посмотрела на него и вдруг, уткнувшись ему в плечо, разревелась. Палек неловко погладил ее по спине. Он явно не знал, что надо делать с плачущими девчонками, и потому чувствовал себя не в своей тарелке. Впрочем, Яна быстро заставила себя успокоиться и отодвинуться.

– Пойдем в магазин, – шмыгая носом, сказала она. – Дзинтон, наверное, уже беспокоится.

– Таким образом, блистательный господин майор, я могу констатировать один очень простой факт: служба охраны Института совершенно некомпетентна. Ну что же, бывает…

Директор масарийского филиала Института Человека сложил руки подушечками пальцев и с добродушно улыбкой посмотрел на начальника службы охраны. Кайн невольно поежился. Этот импозантный седовласый человек был наиболее опасен именно тогда, когда вот так ласково улыбался. Майор подозревал, что опытный психиатр нашел бы у блистательного господина Джоя Митеры немало любопытных отклонений, но все местные психиатры, психологи, философы и прочие душеведы работали на самого Джоя. И даже если они и анализировали его личность, то предпочитали держать язык за зубами – по крайней мере, на территории Института.

– Господин директор, – сухо ответил майор, – боюсь, ты слишком строг к нам. Ни одна система охраны не может быть рассчитана на такую цепочку невероятных совпадений. Сбой блокиратора транспортного сейфа, заклинившие запоры аварийной двери, короткое замыкание в системе питания камер слежения, учения роты охраны на дальнем полигоне, неудачно подвернувшийся "саркофаг" со вторым девиантом… Убери отсюда хотя бы один элемент – и беглецы сейчас сидели бы в своих боксах или, по крайней мере, были бы мертвы.

– Да, да, да… – покивал директор. – Ужасные, невероятные совпадения. Наверное, к их числу нужно отнести и двух бесследно растворившихся в населенной местности замерзших, голодных и дезориентированных детей. И полицию, которая не может найти их вторые сутки. И полицейских собак, которые отказались брать след. И даже отсутствие трупа этой малолетней сучки Карины, которая должна была сдохнуть без антидота максимум через сутки! – внезапно рявкнул он во весь голос.

– Я не могу отвечать за полицейских собак, – огрызнулся полковник. – Я их, знаешь ли, не натаскивал. Хотя сложно предположить, что обычные ищейки пойдут по следу девианта, насквозь пропитанному лекарственными запахами, особенно когда мы не можем толком объяснить кинологам, кого и зачем мы ищем. А насчет яда – извини, господин директор, вопрос не ко мне, а к умникам из Минобороны.

– Я сам знаю, кому и какие вопросы мне задавать! – прошипел директор, преображаясь. Взгляд его глаз за стальной оправой очков стал совершенно безумным. Он с размаху врезал кулаком по столу и поднялся на ноги. – А вот ты, господин майор, придержи язык за зубами. Если ты еще раз первым ляпнешь про Минобороны даже просто при мне, не говоря уже про остальных, я тебя…

Запиликал настольный коммуникатор, и тут же, без подтверждения, прорезался голос чоки-секретарши:

– Господин директор, госпожа заместитель директора Эхира требует немедленной встречи.

Директор зашипел от ярости. Несколько секунд он стоял, сжимая и разжимая кулаки, но в конце концов умудрился взять себя в руки.

– Пусть войдет, – сквозь зубы процедил он.

Кайн вполне понимал чувства своего непосредственного шефа. За две недели пребывания в Институте эта стерва умудрилась нажить себе врагов практически везде – в основном своими настойчивыми требованиями допустить ее к инспекции лабораторного корпуса, предоставить доступ к программам и материалам секретных экспериментов, а также острым как бритва языком, способным, кажется, нарезать дольками гранитный окатыш. Майор не понимал, благодаря каким политическим играм она умудрилась стать заместителем директора и что она вообще здесь делает, но будь его воля, эту потаскуху уже давно нашли бы где-нибудь в горах неудачно сорвавшейся с обрыва. Однако когда дверь директорского кабинета скользнула в сторону, открывая проход, он уже стоял с каменным лицом, на котором не читалось ни малейшего проблеска эмоций.

– Итак, господин Джой, ваше расследование по-прежнему не дало никаких результатов, – с места в карьер заявила стерва. – И, полагаю, наш выдающийся начальник охраны уже подробно описал, какие именно объективные обстоятельства помешали найти двух сбежавших из-под опеки детей. Верно, господин Кайн?

Майор даже не пошевелился. Много чести тебе в перепалку вступать!

– Однако, – ничуть не смутившись его молчанием, стерва повернулась к директору, – я надеюсь, что дирекция Института в лице господина Джоя поделится со мной чуть большим количеством информации, чем с журналистами. Итак, поваленное ветром дерево уже забыто. Вторая версия разнесенного вдребезги холла лабораторного корпуса – неосторожное обращение с оружием. Никто не хочет мне пояснить, с каких пор частью экипировки охранника стали осколочные гранаты или что-то похожее? Или я что-то упустила, и теперь пуля любого пистолета может отбросить контрольную камеру в сотню килограмм весом на десяток саженей и больше?

– Госпожа Эхира, – на лице директора заходили желваки, – я, кажется, уже сто раз тебе объяснял, что допуском к работам в лабораторном корпусе обладают только специально отобранные надежные люди, в число которых ты не входишь и никогда не войдешь. Любая информация о происходящем там является для тебя такой же засекреченной, как и для журналистов. Твоя зона ответственности – департамент этической философии. Вот им и занимайся.

– Вот как? – мурлыкнула стерва. – Ну что же, я готова последовать твоему указанию. Хочешь ли ты узнать, что полагает этическая философия по поводу экспериментов, проводимых над малолетними детьми? Невинных таких экспериментов, по программам Седьмого Департамента Министерства обороны?

Начальник охраны невольно дернулся. Откуда она?…

– Тихо! – гаркнул директор. – Госпожа Эхира, я не знаю, откуда ты нахваталась подобной чуши про Министерство, но в этих сказках правды не больше, чем…

– Чем в официальной версии насчет событий вчерашней ночи? – язвительно перебила его стерва. – Ну-ну. И что, господин директор, ты совсем-совсем ничего не хочешь мне рассказать?

– Прошу тебя немедленно покинуть кабинет, великолепная госпожа, – прорычал директор. – Немедленно! Или я прикажу охране тебя вывести!

– Разумеется, – фыркнула стерва. – У самого-то у тебя кишка тонка даже малолетнего ребенка удержать… блистательный господин Джой Митера.

Она развернулась и, гордо вскинув подбородок, вышла. Дверь автоматически закрылась за ней. Директор не торопясь подошел к начальнику службы охраны и аккуратно, двумя пальцами, взял его за узел форменного шейного шнурка.

– Откуда. Она. Знает. Про. Седьмой. Де-пар-та-мент? – отчетливо проартикулировал он. – Только не говори мне, майор, что утечка идет внутри Института. Я ведь тогда живым тебя отсюда не выпущу.

Глядя в его бешеные глаза, майор как-то сразу поверил, что тот не шутит. Может, и не из кабинета, но из Института – точно.

– На территории Института она под непрерывным наблюдением, – просипел он пересохшим горлом. – Под круглосуточным. Она ни разу не разговаривала ни с одним человеком, владеющим информацией. Ни с одним! У нее какие-то свои каналы. Я могу тихо взять ее сегодня же и…

– Нет, – оборвал его директор, отпуская шнурок, и майор сразу же почувствовал немыслимое облегчение. – Нет. Пока нельзя. У нее слишком большие связи. Пока, – он выделил голосом это слово, – нельзя. Ну, а там увидим. На поиск сбежавших бросить все силы, какие только можно и какие нельзя. Живы они или нет – мне они нужны обе в таком состоянии, в каком их можно найти. Пусть даже трупами. Имей в виду, майор, в суде можно свидетельствовать с четырнадцати лет, если только растрогавшиеся присяжные не позволят в виде исключения тринадцатилетнему. Или тринадцатилетней – вроде Карины. Ты понял, майор? Если что, похоронят нас рядышком. Так что не прекращать поиски до тех пор, пока соплячки не найдутся, живыми или мертвыми. А сейчас свободен.

– Так точно, – майор козырнул и, печатая шаг, вышел из директорского кабинета. Где-то в глубине живота у него образовался маленький холодный комочек. Имел это директор на самом деле в виду или нет, но ведь даже идиомы можно иногда понимать буквально…

Тащить полные пакеты вверх по улице оказалось тяжело, тяжелее, чем Яна думала. Она, перекосившись на бок, мужественно топала по дорожке меж кустов, тяжело дыша и мотая головой в ответ на предложение Палека взять пакет с продуктами.

Дзинтон ожидал их в дворике, полулежа на скамейке и нетерпеливо постукивая пальцами по чугунному подлокотнику.

– Вам только у смерти на посылках бегать, – фыркнул он. – Я уж испереживался. Что так долго – в магазине проблемы?

– Не-а, – качнул головой Палек. – Мы… поиграли немного. Извини.

– Ладно. Только вы играйте возле дома, хорошо? Чтобы я не волновался? Кстати, об играх.

Он сел прямо и ткнул пальцем в большую плоскую коробку.

– Вот. Не первый год с собой таскаю – выбросить жалко, а играть самому надоело. Видели раньше такое?

Дети, плюхнув пакеты прямо на землю, дружно сунулись носами к коробке. Дзинтон, усмехнувшись, чем-то щелкнул и откинул крышку, под которой оказался плоский серый экран.

– Эта игра называется "сто сорок четыре", – пояснил он. – В ней сто сорок четыре фишки, тридцать шесть раз по четыре штуки, – он что-то нажал и продемонстрировал на экране Яне с Палеком фишку с замысловатым рисунком. – Тридцать четыре набора содержат одинаковые фишки, два – разные. Из фишек можно складывать фигуры. Вот, например, один из раскладов, "классический".

Он быстро нажал три цифры на встроенной сбоку коробки панели, и на экране возникла масса фишек, выстроившихся в сложную трехмерную конструкцию.

– Суть игры в том, что одинаковые фишки нужно снимать парами. Одно снятие – один ход. Но фишку можно снять, только если ее не прижимают сверху другие фишки, а еще остается открытой правая или левая сторона. Например, вот эту пару снимать нельзя, а вот эту можно. Если играет один человек, то его задача – снять все фишки, не оставив ни одной. Далеко не всегда получается – каждый раз фишки ложатся в разные позиции, так что иногда расклад не сходится, а игроку засчитывается поражение. Если играют вдвоем или большим количеством народу, то выигрывает тот, кто снимает последнюю доступную пару, неважно, остались ли еще фишки или нет. Понятно? Ну-ка, давайте, найдите здесь несколько свободных одинаковых пар.

Яна с Палеком переглянулись и уставились в экран, наморщив лбы. Яна сообразила первой.

– Вот, – ткнула она пальцем в фишку с полукруглым значком. – Или нет, она не свободна. Вот. И вот.

Две фишки на экране замигали и исчезли.

– Молодец, – одобрил Дзинтон. – Палек?

– Вот и вот.

– И ты тоже молодец. В общем, эта штука в вашем распоряжении. Набираете три цифры вот здесь – появляется соответствующий расклад, вот эта кнопка – перетасовать и запустить с начала тот же расклад. Вот здесь указано, сколько еще свободных пар осталось. Вот тут индикатор батареи – не забывайте заряжать от розетки, а то отключится на самом интересном месте. Зарядный шнур вытягивается сзади. Ладно, развлекайтесь.

Он вскочил со скамейки, подхватил пакеты и ушел в дом.

– Чушь какая-то, – недовольно сказал Палек. – Даже экран не объемный.

– Наоборот, интересно, – возразила Яна. – Смотри: вот еще две пары. И вот еще одна.

– Ага, классно, – рассеянно согласился Палек. – Слушай, ты тогда побудь пока здесь, а мне надо… по делам сбегать.

– По делам? – Яна недоуменно посмотрела на него. – По каким?

– По разным, – туманно ответил мальчик. Он повернулся и вышел в ворота дворика, махнув рукой на прощание. Яна удивленно посмотрела ему вслед. Интересно, куда он направился? Ох уж эти мальчишки с их секретами…

Она посмотрела на игру и вздохнула. Лучше бы Дзинтон какую-нибудь куклу подарил. Хотя откуда у него кукла, он же взрослый мужчина. А сколько здесь значков – аж в глазах рябит! Ну ладно, за неимением лучшего…

Все получилось просто. Очень просто. Очкастый дядька в магазине даже не заметил, что его пелефон перекочевал с поясной сумочки в карман Палека. Он вообще не заметил пропажи, пока не пришла пора расплачиваться за покупки у кассы. Жаль, нельзя было остаться и еще немного полюбоваться на выражение его физиономии, когда он растерянно хлопал себя по одежде, пытаясь понять, как же теперь платить – бумажных денег у него, похоже, с собой не оказалось. И еще жаль, что пелефон все-таки заблокирован кодом. Некоторые лохи не удосуживаются делать даже этого, так что их электронный кошелек становится таким же удобным для других, как и бумажный. За пелефон без кода Морж сверх его цены давал половину того, что лежит в кошельке.

Ну ладно, лохов в мире много. И никто не обращает внимания на десятилетнего мальчишку. Скользнуть пальцами в карман или сумочку, вытащить деньги, пелефон или еще какую мелочь и смыться, быстро, но не вызывая подозрений. Легко! А Дзинтон еще беспокоился, что детей дорого содержать. Да он, Палек, им денег наберет больше, чем они смогут потратить!

Мальчик толкнул дверь неприметного магазинчика с выставленными на витрине пелефонами всех цветов и моделей, и просочился внутрь. Морж, стоящий за прилавком, увидев посетителя, мгновенно стер с лица нацепленную дежурную улыбку.

– Чем могу служить юному господину? – сухо спросил он, глядя сквозь Палека.

Вместо ответа Палек чуть вытащил из кармана пелефон, продемонстрировав его хозяину. Тот кивнул головой в сторону двери в подсобное помещение. Мальчик юркнул туда, и Морж, бросив на улицу быстрый взгляд сквозь витрину, последовал за ним.

– Что принес? – спросил он, прикрывая за собой дверь.

– Вот, – Палек протянул ему пелефон.

– Дрянь штучка, – поморщился скупщик. – Сама по себе дешевка, да еще и редкая, обвеску к ней не найдешь. И с кодом. Двести.

– Мало! – обиделся Палек. – Как же редкая, вон, я недавно такой же видел на Парковой в витрине. И не дешевка – он пять тысяч стоит, если новый.

– Вот именно, если новый и в комплектации, – буркнул Морж. – Ладно, четыреста. Последняя цена. Бери или топай отсюда, шкет.

– Ладно, – с неохотой согласился Палек. Он рассчитывал на пятьсот как минимум, но по опыту знал, что больше одного раза Морж цену не повышает. Он сунул отсчитанные скупщиком бумажки в карман, где уже лежали оставшиеся от похода в магазин восемнадцать маеров и выскользнул в дверь. По лицу скупщика скользнула тень презрительной ухмылки.

– Тысячи за три с половиной уйдет, пожалуй, – пробормотал он под нос. – Интересно, сколько в нем денег? Сейчас, дружок, мы тебя поставим на разблокировку…

Он прошел в неприметную дверцу, сунулся в шкаф и, порывшись, достал оттуда интерфейсный кабель. Подцепив его одним концом к пелефону, а вторым – к стоящему на столе терминалу, он поводил пальцами над сенсорной панелью, запуская программу взлома.

– Вот так, – удовлетворенно кивнул он. – Авось к завтрашнему утру справится.

Аккуратно прикрыв за собой дверь, он вышел обратно в подсобку – и остолбенел. В его собственном кресле сидел, играя выкидным ножом, совершенно не знакомый ему парень.

– Ты кто? – резко спросил скупщик. – Что ты здесь делаешь?

Парень медленно поднял на него безразличный взгляд.

– Я тут сижу, – пояснил он скучным голосом, словно разговаривая с идиотом. – Тебя жду. Вот, дождался.

Скупщик растерялся. Гость явно не принадлежал к числу известных ему воров – ни к тем, кто приносил краденое, ни к тем, кто изредка приходил от Касама за данью. Кто-то новенький? Но к нему никогда не являются с улицы, только по рекомендации. И рекомендующий в первый раз обязательно присутствует сам. Или он не вор?

Между тем парень неторопливо поднялся, приблизился к скупщику и приставил ему к животу лезвие ножа.

– К тебе только что приходил мальчик, – все тем же скучным голосом произнес он. – Он принес вещь. Я ее забираю.

– Но я ему честно заплатил… – прошептал скупщик, теряя голос.

– Твои проблемы. Мне плевать, что ты скупаешь краденое. Я не занимаюсь чисткой города от мелкоуголовной швали вроде тебя. Но сейчас ты отдашь мне эту вещь, или я выпущу тебе кишки. Понял? Или повторить?

Скупщик мелко затряс головой. Нет, это не вор. Да наплевать, кто он, пусть подавится! Потом можно накапать Касаму, что уличная шпана совсем оборзела, и слишком много думающего о себе придурка возьмут за яйца. Но сейчас пусть берет, что надо, и убирается. Тем более, что и надо-то ему не так много.

Он ткнул пальцем в сторону дверцы:

– Там. Там лежит.

– Неси.

Скупщик краденого юрко, несмотря на преклонный возраст, проскользнул в дверь и пару секунд спустя вынырнул оттуда со злополучным пелефоном в руке. Парень выхватил устройство, бросил на него небрежный взгляд, и взял Моржа за горло железной рукой.

– Теперь слушай меня внимательно, дядя. Если ты еще раз возьмешь у этого мальчика хоть что-то, хоть пустую бутылку из-под газировки, я тебя изувечу так, что тебя до конца жизни в цирке показывать станут, в отделении "Уроды мира". А если попробуешь жаловаться кому-то, сдохнешь очень неприятной смертью.

Перед глазами скупщика взблеснуло лезвие, на мгновение оторванное от его живота, и он мелко закивал. Вот так попал! Да уж он в следующий раз лучше сам щенка в полицию сдаст, чем снова с этим психом дело иметь станет. Нет уж, пусть с ним Касам разбирается.

– Понятливый. Молодец, – удовлетворенно произнес парень. – Ладно, дядя. Бывай.

Он толкнул дверь подсобки и вышел. Скупщик стоял, часто и тяжело дыша, и смотрел ему вслед. А не староват ли он для такой жизни? – вдруг пришло ему в голову. Может, пора бы уже остепениться? Уже накопленных денег ему хватит до старости, а общаться с чокнутыми каждый раз становится все напряжнее.

Сглотнув вязкую слюну, он поплелся в торговый зал. Нет, определенно стоит задуматься, не пора ли отойти от дел…

Палек вприпрыжку бежал по дорожке, предвкушая, как удивится Яна, увидев содержимое пакета у него в руках. Мороженое следовало съесть в первую очередь, но и до засахаренных лимонов, и до заварных пирожных дело тоже дойдет. На жалкие восемнадцать маеров, оставшихся от денег Дзинтона, разумеется, такого не купить. Он причмокнул, предвкушая пиршество. Интересно, а нельзя ли как-то приспособить янины способности для того, чтобы таскать пелефоны и кошельки?

– Палек!

Мальчик повернул голову и удивленно остановился. Рядом с дорожкой, у ствола старого толстого марона, скрестив руки на груди, стоял Дзинтон. Отлепившись от ствола, он подошел к мальчику и задумчиво посмотрел на него сверху вниз.

– Хорошее настроение, да? – непонятным тоном спросил он. – Решил еще раз сбегать за покупками? И даже деньги нашел на дороге?

Палек вздрогнул. Он как-то не подумал, как станет объяснять Дзинтону, откуда взялись деньги.

– Ну-ка, друг милый, пошли, потолкуем под сенью златой листвы, – парень крепко ухватил Палека за плечо и отвел в сторону от дорожки, к старому полусгнившему пню. – Присаживайся, родной. Ты мне ничего сказать не хочешь?

Палек тупо помотал головой. Вот попался так попался! Почему же он сразу не подумал? Все, кранты. Теперь Дзинтон точно сдаст его в полицию. Или нет, полицию он не любит. Тогда, значит, выгонит из дома. Ну и подумаешь!

– И даже эта вещичка тебе не знакома?

Тот самый пелефон возник в руке Дзинтона словно из воздуха. Палек сглотнул. Откуда у него эта штука? Он что, следил за магазином Моржа? Но как Морж отдал ему?…

Дзинтон взял его подмышки и усадил на пень. Потом присел на корточки, так что их глаза оказались вровень.

– Палек, зачем ты воруешь? – спросил он. – Ты не наелся сегодня утром? Так попросил бы добавки, нашлось бы. Или ты просто привык к легким деньгам? Ты ведь не первый раз этим занимаешься, верно?

Мальчик насупился. Ну вот, сейчас начнет читать нотацию. Лучше бы сразу дал по шее да выгнал.

– Не первый. Так почему? Впрочем, я и так знаю. Ты думаешь, что это легко. Деньги, которые почти что сами идут в руки. И почти безопасно – никто не обращает на тебя внимания, а если и поймают ненароком, то можно пустить слезу и разжалобить, авось и отпустят. Тебе всего десять, а ты уже можешь купить себе еду и вещи, которые не могут позволить дети даже из не самых бедных семей. Благодаря этому ты чувствуешь себя значимым, чувствуешь превосходство над остальными. Так?

На последнем слове голос Дзинтона резко изменился, хлестнув мальчика по ушам словно кнутом, и тот машинально кивнул. Ну да, все так. А что плохого в том, что чувствуешь себя крутым?

– Так вот, ты ничуть не лучше блох, которые живут на собаке, – голос Дзинтона наотмашь сек его по живому. – Они, наверное, тоже думают, что крутые – ведь собака весь день бегает в поисках пропитания, а им достаточно лишь запустить хоботок ей под шкуру, чтобы вдоволь насосаться крови. Ты – вошь, гордящаяся тем, что она паразит. У всех вокруг есть какие-то мечты, стремления, жизненные планы, а что есть у тебя? Мысли о том, что бы украсть, как повыгоднее продать краденое, а на вырученное нажраться и напиться? Что у тебя в будущем, кроме Инспекции по делам несовершеннолетних, детдома для малолетних преступников, а потом полицейского инспектора, наркотиков и тюрьмы? Ты именно такой жизни ищешь – жизни вора и беглеца от закона? Именно такая мечта тебе нужна – не попасться завтра на очередной краже? Зачем ты вообще живешь на свете? Отвечай!

Палек вздрогнул и опустил голову.

– Я хотел накопить денег, чтобы путешествовать, – угрюмо сказал он. – Билеты на поезд дорогие. Я же не беру много! – вдруг яростно сказал он, вскидывая взгляд. Ему почему-то страшно захотелось убедить Дзинтона, что он не такой. – Я не ворую все время! Подумаешь, один пелефон! Он же богатый, он себе другой купит! И потом, если он такой лох, то сам и виноват!

– Путешествовать… – голос Дзинтона снова изменился, стал мягче и глуше. – Вот, значит, как. И из детдома ты убегаешь, потому что тебе нравится бродить по миру? Понятненько… Палек, скажи мне честно – а если бы ты мог путешествовать без денег, ты бы стал воровать?

– Нет, конечно, – буркнул мальчик. – Что я, не понимаю, что ли, что красть нехорошо?

– Не понимаешь, – отрезал Дзинтон. – Понимал бы – не крал. Палек, каждый человек от рождения наделен свободой выбора. Люди – не тролли, которые без чувства долга и чести превращаются в диких зверей. И не орки, жизнь которых по большей части с младых ногтей определяется общиной. Люди могут выбирать, и я свободу выбора за ними признаю, пусть даже сам выбор мне не всегда нравится. Но в моем доме нет и никогда не появится воров и бандитов.

Он выпрямился.

– Вчера я сказал тебе, что Яне нужен друг. И ты таким другом стать можешь. Но друг-вор ей не нужен. На первый раз сделаем вид, что ничего не случилось. Но если ты снова украдешь пусть даже конфету с лотка, я тебя не знаю. Живи где хочешь и как хочешь, но в моем доме ноги твоей больше не будет.

Он снова наклонился к лицу мальчика, и его голос стал мягким и вкрадчивым:

– Ты мечтаешь путешествовать. Я могу сделать так, что твоя мечта исполнится. Но, ради всех богов обоих континентов, не уничтожай свое будущее своими же руками! Договорились?

Палек швыркнул носом и нехотя кивнул.

– Вот и замечательно. А теперь, сделай милость, отнеси пелефон хозяину. Вторая Морская, дом семь, квартира двадцать четыре. Там домофон, фамилии написаны на щитке. Читать, надеюсь, умеешь? Скажешь, что нашел в магазине на полу, а кассирша подсказала, где ты живешь. Она и в самом деле его знает. И имей в виду – в пелефоне его недельное жалование, так что не разбей и не потеряй. А по пути выброси мусор, – он ткнул пальцем в пакет со сладостями, – в ближайшую урну. И возвращайся скорее – Карину пора кормить снова, вам с Яной надо учиться, как это делается правильно. Не забыл, что с завтрашнего дня это ваша обязанность? Ладно, топай самостоятельный ты наш.

Дзинтон потрепал мальчика по волосам и зашагал в сторону отеля. Палек остался сидеть на пне, чувствуя сквозь шорты, как твердые щепки впиваются ему в ягодицы. Ничего себе выволочка! Давно ему так не влетало. Вошь, гордящаяся тем, что она паразит… Лучше бы выпорол!

Он посмотрел на зажатый в кулаке злополучный пелефон. Откуда он у Дзинтона? И откуда Дзинтон знает, где живет тот дядька и что его знает кассирша? Здесь точно какая-то тайна. А он, Палек, тайны любит. Ладно, решено. Он больше не станет воровать. По крайней мере, пока живет в отеле с Дзинтоном и Яной. Но ведь он там не останется навсегда, верно? В конце концов, невежливо – навязываться посторонним людям. Так что пока что с воровством завязали, а потом… потом можно подумать еще раз.

Мальчик соскочил с пня, подхватил с земли сиротливо лежащий пакет и споро зашагал обратно в город. Вторая Морская… где это? А, ладно. Наверняка где-то неподалеку.

Карина сознавала, что спит. Она плавала в блаженном полузабытье, не чувствуя тела. Боль, раньше всегда преследовавшая ее даже в кошмарах, растворилась в нигде, и светлая легкая пелена тепла и спокойствия окутывала ее. Иногда она вспоминала, что нужно бежать, что за ней обязательно придут, но не оставалось сил всплыть на поверхность окружающего океана, и она опять проваливалась куда-то вниз, позволяя волнам убаюкивать себя.

Иногда она все же выныривала на поверхность сна, чувствуя солнечное тепло на лице и слыша щебет птиц где-то то ли далеко, то ли совсем близко. Раздавались человеческие голоса, слышались шаги, и тогда она понимала, что лежит на кровати в небольшой светлой комнате, и в приоткрытое окно вливается насыщенный терпкий запах весеннего леса. Но потом ее снова окутывало забытье, и она опять проваливалась в глубины океана.

Иногда осторожные прикосновения будили ее, и тогда ее невидимые руки напрягались, готовые крушить и убивать, но голос Яны успокаивал ее, и она послушно глотала еду – то теплый вкусный бульон, то пресную кашу, то какое-то непонятное пюре, запивала ее водой, глотая какие-то таблетки. В какой-то момент у нее скрутило живот, и она встала с постели, не понимая, куда и зачем ей идти, но потом сообразила и воспользовалась горшком, который подставила Яна. В другой раз что-то злое и острое вцепилось изнутри ей в сердце и голову, но тут же испуганно притихло, бежав от рук молодого мужчины, который – она точно знала – может защитить ее от чего угодно. Она улыбнулась ему благодарной улыбкой и тут же уснула снова.

Потом она снова полупроснулась-полувсплыла на поверхность, разбуженная приглушенными голосами. В комнате было темно, за плотно закрытым окном посвистывали цикады.

– Говорю же тебе, нет нужды! – с досадой произнес мужской голос. – У меня появятся деньги завтра или послезавтра, так что я куплю все, что надо.

– Ну, а я купила уже сегодня, – безмятежно возразил женский голос. – Подумаешь, несколько пододеяльников и простыней! Тем более – по ценам для служащих.

– И детское белье. И сандалии. Сколько ты потратила – четыре тысячи, пять? Шесть?

– Не скажу! И потом, я тратила те деньги, которые хотела отдать за жилье. Раз пока что я за него не плачу, у меня будет оставаться не так мало.

– Неважно. Главное, что ты все равно не можешь себе это позволить.

– А ты можешь?

– Я – могу. И, в отличие от тебя, я не беру на себя финансовые обязательства, которые не могу выполнить. Цукка, я тебе очень благодарен за помощь, но деньги я тебе верну. Если не скажешь, сколько потратила, вычислю сам.

– Ох, и зануда же ты, Дзинтон!

– Тс-с! Карину разбудишь. Давай-ка уйдем из коридора.

Голоса удалились. Карина сонно удивилась тому, что взрослые ругаются непонятно о чем. Сон постепенно уходил, и она все лучше и лучше осознавала себя.

Новый позыв в животе заставил ее выбраться из-под одеяла, которое уже оказалось в пододеяльнике, и воспользоваться горшком. Тело пронизывала страшная слабость, и она поспешила улечься обратно в постель. Где она? Что вокруг за люди? Где Яна? Ей казалось, что она видела подругу, слышала ее голос, или нет? Прошлое тонуло в тумане, и даже побег из Института и события следующего дня казались далекими и нереальными. Она прислушалась к себе. Побаливал живот, но как-то глухо и неуверенно, словно боль слышалась откуда-то из-под подушки. Руки и ноги казались слабыми, словно сделанными из тряпок. Но ее не тошнило, и ей не хотелось есть. Наверное, ей все же не снилось, что ее кормят.

Где она? Точно не в Институте. В голове всплыли слова Яны про то, что их подобрали… как их звали, этих людей? Память отказывалась служить толком. Все равно. Их подобрали и не вернули в Институт. Это хорошо. Но могут вернуть в любой момент, и это плохо. Или не могут? Что говорила Яна?

Мужской голос в коридоре. Дзинтон? Тот мужчина, которого она, кажется, видела в забытье? Но… он действительно не может ее никуда отдать, она точно знает. Непонятно откуда, но знает, как точно знала в Институте, где выход. Он защитит. Раз он рядом, не все так плохо. Но разве он сможет защитить ее от Института? От солдат с автоматами? Нет, наверное. Тогда все равно надо уходить. Надо убежать из города, подальше от Института, и тогда их с Яной не найдут. Надо только немного прийти в себя, как приходишь после того, как, упав, больно ударишься коленками об асфальт. Отдышаться, утереть слезы – и идти дальше.

Решено. Она побудет здесь еще день или два. А потом скажет спасибо и уйдет вместе с Яной. Вот только что делать, если Яна захочет остаться? Не тащить же ее за собой силой!

Надо поговорить с Яной. Завтра. Обязательно поговорить. А пока можно отдохнуть…

С этими мыслями она незаметно для себя снова задремала.

Серое пасмурное утро пришло с уютным барабанным стуком дождя по жестяному подоконнику. Капли мягко шуршали по листве деревьев, постукивали по каким-то доскам, журчал неведомо где ручеек. Какая-то упорная птаха назло непогоде высвистывала незатейливую мелодию из трех нот. Бездумную полудрему нарушила Яна, появившаяся в дверях вместе с незнакомым русоволосым мальчишкой ее возраста, большой кружкой безумно вкусно пахнущего рыбного бульона с накрошенными листиками зеленого лука, петрушки и укропа и парой кусков мягкого белого хлеба. Мальчишку звали Палеком, и Яна болтала с ним так, словно знала его всю жизнь. Сначала Карину даже кольнула ревность – с ней самой Яна держалась заметно скованно, словно еще не понимала, как к ней относиться – как к смертельно больной умирающей или же как к выздоравливающей. Но потом она и сама свыклась с мальчишкой – он, казалось, словно излучал неяркое обаяние своей щербатой улыбкой, облупленным носом и веселой непосредственностью юной мартышки. Пока она, обжигаясь, осторожно тянула бульон, Палек с Яной развлекали ее непринужденной трепотней о всем подряд.

Напряглась Карина только один раз – когда Палек, на секунду заколебавшись, спросил:

– Слушай, а ты тоже… как Яна? Ну, вещи двигать можешь без рук?

Карина, поперхнувшись, бросила разъяренный взгляд на Яну, но та только беспечно пожала плечами.

– Что ему, с обрыва падать было? – спросила она. – Ты не бойся, он слово дал, что никому не расскажет. Верно, Палек?

– Честное-пречестное, пусть я лопну напополам, если вру! – поклялся мальчик, дважды пальцем нарисовав в воздухе круг. – Так ты тоже, да?

– Тоже, – буркнула Карина. – Только если кому скажешь, я тебя сама напополам лопну, понял?

Она ткнула опустевшую кружку невидимой рукой, так что та отлетела к ногам и шлепнулась на одеяло.

– Круто! – с завистью выдохнул Палек. – Ну почему я так не могу, а? Почему?

– Потому что везунчик, – у Карины сразу испортилось настроение. – Попал бы ты в Институт, понял бы, почему. Знаешь, что со мной там делали?

Внезапно ей захотелось рассказать, как жгут кожу капли жидкого пламени, пробивающиеся сквозь отчаянно отмахивающиеся от струи невидимые руки. Как корчит тело от электрических разрядов, пробившихся с железных штырей сквозь поставленные барьер. Как оставляют синяки прибивающие защиту медленные стальные шарики и как едко секут кожу каменные брызги от ударяющих в сантиметре от тела быстрых шариков. Как нарастает тупая боль в тех местах, где вдавливаются в тело шипы опускающейся сверху стальной плиты, которую невозможно удержать невидимыми руками… Однако она подавила порыв. Не стоит малышне знать такие вещи, особенно Яне. Достаточно того, что эти ужасы еще долго будут сниться ей самой по ночам. Так что она просто вздохнула и отвернулась. Впрочем, Палек быстро оправился от смущения за свою неловкость и рассказал, как он однажды застрял в узком каменном лазу в заброшенном полуразрушенном подвале. Вообще-то там, наверное, было страшно, но в его исполнении получилось даже смешно, и Карина оттаяла.

Примерно через полчаса в комнату заглянул тот самый молодой мужчина, которого Карина помнила по своим снам.

– Треплетесь? – улыбнулся он. – Привет, Карина, я Дзинтон, не забыла? Как ты себя чувствуешь?

Он подошел к кровати, улыбнулся девочке и пощупал сначала ее лоб, потом зачем-то шею над ключицей, заглянул в глаза и улыбнулся.

– Ты быстро оправляешься, – сообщил он. – Но сегодня тебе стоило бы еще полежать в постели. Желудок, знаешь ли, штука деликатная, ему после приступов покой нужен. Но если совсем невмоготу станет валяться – можешь немного погулять в саду. Только никаких усилий, понятно? Не бегать, не прыгать, не поднимать ничего тяжелее цветка. Палек, если что, ты ответственный, ага?

– Ну вот еще, за девчонками приглядывать! – фыркнул тот. Дзинтон укоризненно посмотрел на него, и тот пожал плечами: – Ну ладно. Только пусть она меня слушается, а то еще скажет, что старшая, и все.

– Не скажет, – усмехнулся Дзинтон. – Она у нас умница, сама все понимает. Кстати, мелюзга, а вы чего тут расселись? Сегодня, между прочим, ваша очередь по кухне дежурить, а там посуда немытая грудой лежит. И обед готовить тоже вы сами должны. Рецепты на столе в кухне, продукты в холодильнике и овощных корзинах, вода в кране, электричество в плите, ножи на подставке. И имейте в виду, обедать я хочу не позже полудня, как максимум – в час дня. А времени, между прочим, полдевятого. Не успеете – голодный я страшен. И вполне могу слопать вас обоих.

Он подмигнул Карине, слегка щелкнул ее по носу и вышел. Девочка против воли улыбнулась. Да, он действительно хороший. Он ее в Институт не отдаст.

Палек протяжно вздохнул и пихнул Яну в плечо.

– Пошли, – недовольно сказал он. – Ох уж эти взрослые! Подумаешь, посуда немытая…

Яна соскочила с кровати.

– Вчера Дзинтон в кухне дежурил, – пояснила она. – А сегодня мы с Палеком. Дзинтон говорит, что иждивенцев у нас быть не должно. Он, конечно, хороший, но нудный… – Она тихонько хихикнула. – Сегодня утром опять с Цуккой ругался, что та вчера деньги на нас потратила, а она его снова педантом и занудой обозвала. Цукка – это тетенька, она тоже с нами здесь живет. Ты еще спать хочешь? Тебя, между прочим, велено пять раз в день кормить.

Она подошла к двери и почти уже вышла, но вдруг остановилась и обернулась.

– Карина, – дрожащим шепотом спросила она, – ты ведь не станешь убивать Дзинтона, да? И Цукку с Палеком? Ну пожалуйста, не надо!…

Карине словно дали пощечину. Она дернулась, словно ее ударили электротоком.

– Дурочка! – зло сказала она. – Они же нам помогают! Я что, ненормальная?

Да, холодно сказал голос у нее внутри. Ты ненормальная. Ты убийца.

Внезапно перед ее внутренним взором всплыли голубые глаза. Растерянный взгляд молодого охранника – первого, кого она убила в Институте. Голубые глаза над дулом пистолета, пальцы, дрожащие на спусковой скобе, и недоумение во взгляде, секунду спустя сменившееся смертной отстраненностью. Тогда она почти не обратила на него внимания, бездумно перешагнув через трупы – впереди ее ждали другие враги. Но теперь…

Скольких она убила тогда, пытаясь вырваться на волю? Память не сохранила деталей – только хаотичные картины: барабанящий в железную пластину тяжелый град, отчаянные вопли умирающих, кровь и безжизненные тела под ногами… А раньше? Она убивала и раньше, еще до Института убивала отчаянно, бездумно, случайно, не желая того, но – убивала.

Что она наделала? Как она могла? Она, забитая сирота из детского дома, и мухи не обидевшая до того рокового дня, когда впервые ощутила, как яростной стальной пружиной развертываются ее невидимые руки, снося головы обидчикам-мальчишкам. Она убийца.

Убийца.

Раньше у нее не оставалось времени для того, чтобы задуматься. Сначала она пряталась и убегала, и ее мысли занимало одно: где найти еду и укрыться от холода и людей. Потом был Институт, и проведенное там время совсем не отложилось ее в памяти, если не считать ужасных часов, проведенных на испытательных стендах. Потом опять бегство – и вот теперь она наконец-то в безопасности. И она может вспоминать.

Но она не хочет вспоминать! Она хочет забыть все, что происходило. Все беды, причиной которых стала. Она хочет, чтобы все стало так, как до появления у нее невидимых рук.

Она сжалась в комок, с головой укрывшись под одеялом. Темнота охватила ее со всех сторон, но голубые глаза все так же стояли перед ее взором. Тот охранник – ведь он был не старше Дзинтона! Может, если бы он нашел ее в лесу, больную и умирающую, он тоже подобрал бы ее и выходил. Но он умер. Его убила она.

"Ты ведь не станешь убивать Дзинтона, да?"

Я не хочу, не хочу, не хочу! – яростно и беззвучно кричала она в пустоту. – Я не хочу быть убийцей! Я просто хочу жить! Оставьте меня в покое, пожалуйста, пожалуйста!

Слезы катились по ее щекам, рыдания сотрясали тело. Она обязательно убежит снова. Она не хочет, чтобы ее нашли. Она не хочет обратно в Институт, и она не желает снова убивать. Значит, надо бежать. Может быть, где-то в другом месте она найдет покой, но не здесь. Здесь слишком опасно…

Постепенно успокоившись, она выпростала голову из-под одеяла, шмыгая носом и утирая глаза пальцами. Яны в комнате уже не оказалось. Однако почти сразу по коридору раздались быстрые шаги, и в дверь снова вошел Дзинтон.

– У-у! – произнес парень, присаживаясь на край кровати. – Что случилось, малышка? Из-за чего реки слез и вселенская скорбь? На улице и без тебя воды хватает, ты уж не затапливай еще и комнату, ладно? Смотри, что я принес.

Он протянул ей толстую бумажную книжку в глянцевой обложке. Карина, швыркнув носом, взяла ее и недоверчиво глянула на обложку. На рисунке стояли пятеро: люди – парень с саблей и девушка с кинжалом, оскаливший в ухмылке двойной ряд острых зубов тролль с изогнутым мечом в одной руке, орк с посохом – к его ногам жался огромный волк – а чуть в стороне оказался еще один мужчина-человек с пустыми руками, вглядывавшийся куда-то в сторону. Далеко позади возвышались горы, над которыми вздымался высокий гриб атомного взрыва, а над головами компании висела тяжелая туча, похожая на руку с пятью короткими пальцами. Струи дождя тянулись к стоящим, странно напоминая веревочки кукол-марионеток, и внизу картины ярким золотом на голубой синеве тянулись буквы: "Делай что должно".

– Сказка? – полувопросительно произнесла девочка.

– Сказка, – кивнул Дзинтон. – Да только не совсем. Наверное, рановато тебе еще такие вещи читать, но у меня ничего более подходящего нет. Как-то не рассчитывал я на компанию девочек твоего возраста. Но ничего, интересно. Почитай, пока валяешься, а то от скуки взвоешь. Телевизора у меня нет, уж извини, и лишнего терминала – тоже.

Он отложил книгу на стол и склонил набок голову.

– И все-таки – чего плачешь? – спросил он. – Живот снова болит?

Карина мотнула головой.

– Так… просто, – хрипло сказала она.

– Просто так даже кошки не родятся, – вздохнул Дзинтон, погладив ее по голове. – Не надо грустить. Прошлое осталось в прошлом. О нем нельзя забывать, но смотреть надо вперед.

Неожиданно для себя Карина ухватила его кисть обеими руками и прижала к щеке. Мягкое тепло его ладони медленно распространилось по коже, и она почувствовала, как отпускает давящая тяжесть на сердце.

– Ой, как все плохо… – пробормотал Дзинтон. – Ну-ка, малышка, иди ко мне.

Он осторожно высвободился, приподнял Карину и прижал ее к себе. Девочка зарылась носом в его плечо и крепко обхватила парня руками.

– Все закончится хорошо, Кара, – тихо произнес Дзинтон, осторожно поглаживая ее по спине. – Все кончится хорошо. Не бойся ничего. Тебя больше не тронут.

Карина шмыгнула носом и отпустила его. Дзинтон осторожно уложил ее обратно в кровать и прикрыл одеялом.

– Все кончится хорошо, – еще раз сказал он, встал и вышел, улыбнувшись на прощание.

Карина осталась лежать, бездумно глядя в потолок. Тяжесть на сердце ушла, растворившись в пустоте серого дождливого утра. Странно, но она вдруг почувствовала, что где-то внутри зарождает неясное предчувствие будущей радости. Пока еще только предчувствие – но уже не тоска.

Она полежала еще немного, потом протянула руку и взяла книгу со стола. Зашелестели страницы.

"Зелено-голубая планета неторопливо, как ей и положено, вращалась вокруг своей оси. На восточном материке солнце уже заходило за горизонт, и лиственные леса в долинах покрылись предвечерними сумерками. Удлинившиеся тени мягко покрывали изумрудную траву заливных лугов, поверхность рек покрылась мгновенными всплесками – в них играла рыба, охотившаяся на вылетевших в этот день шестикрылых бабочек-однодневок. Зайцы, пугливо озираясь по сторонам, спешили добраться до своих тайных логовищ, пока тьма, населенная страшными чудовищами – волками и совами – не накрыла их, предательски отупляя чувства, обрекая на жестокую расправу голодным хищникам. Подчиняясь своей натуре, дневные охотники, зевая во всю пасть, забивались поглубже в кусты и норы, чтобы забыться неверной ночной дремотой, в то время как ночные, досматривая последние сцены предвечерних снов, чутко подергивали носами и нервно вздрагивали крыльями, предвкушая вкус свежей крови. И только один хищник не думал оставить хотя бы на время свою непрестанную охоту.

Только человек умеет убивать и днем, и ночью…"

Шелестели страницы, минуты складывались в часы. Весь день Карина, подчиняясь Дзинтону, провела в постели. Яна с Палеком приносили ей еду, болтали ни о чем, даже показали игру "сто сорок четыре", которую тоже, как оказалось, подарил Дзинтон. Ее игра оставила равнодушной – фишки прямо-таки мельтешили в глазах, и разобрать, где какая, казалось решительно невозможно. Однако ее друзья – они ведь друзья, верно? – казались сильно увлеченными игрой. Палек хотя и фыркал пренебрежительно, но в его глазах горел тот же азартный огонек, что и у Яны.

Вечером появилась Цукка – высокая темноволосая тетенька, довольно молодая. Она вела себя с Кариной весело и непринужденно, но когда ее взгляд случайно падал на еще не сошедшие синяки на руках и теле, она вздрагивала и отводила глаза. Интересно, подумала Карина, а она Дзинтону кто – сестра или любовница? Фамилии у них разные – значит, не сестра. Но они спят в разных комнатах – Дзинтон на втором этаже, а Цукка на первом, рядом с Кариной, так что, наверное, они не любовники. Тогда почему они живут вместе в этом старом отеле? Вообще почему они живут в отеле?

Цукка Карине тоже понравилась. Она разговаривала хотя и держа некоторую дистанцию, но как с равной, без сюсюканья и раздражения, которое часто проскальзывает у взрослых, общающихся с детьми. Впрочем, потом Цукка обмолвилась, что у нее есть единокровные брат и сестра возраста примерно Яны с Палеком, так что все стало понятно. Да и не такая она и тетенька, между прочим. Иногда хихикает совсем как девчонка. И легкомысленный хвостик на затылке делает ее еще моложе. Наверное, у Карины могла бы быть такая старшая сестра.

Уже поздно вечером, когда все разбрелись по своим комнатам спать, Карина долго лежала без сна. Она снова и снова вспоминала лица Дзинтона, Цукки, Яны, Палека, и незнакомые чувства начинали переполнять ее изнутри. Она уже почти не помнила родителей, умерших давно-давно, целую вечность назад, когда она была совсем маленькой. Она даже не помнила, был ли у нее настоящий папа. В ее памяти остался лишь детский дом, куда она попала два с половиной года назад. Хотя нет – потом она еще два года провела в Институте, только и это она очень плохо помнит (а как странно думать, что теперь тебе уже тринадцать!) Она уже не помнит, как жила в семье, с мамой и папой. От детского дома же осталось ощущения серой унылости и постоянного страха перед старшими злыми мальчишками, а от нескольких периодов бегства и скитаний – лишь чувство отчаяния и постоянного голода.

Но сейчас… сейчас вокруг нее оказались люди, которые не относятся к ней, как к досадной помехе. Которые не боятся ее невидимых рук. Которые почему-то заботятся и беспокоятся о ней. Люди, которых она, кажется, готова полюбить. Девочка вздохнула. Вот бы хорошо, если бы Дзинтон стал ее папой, Цукка – мамой, а Палек с Яной – братом и сестрой. И тогда они жили бы одной семьей, и она даже могла бы их защищать от плохих людей.

Дура. Ты и себя-то защитить не можешь, мелькнула мысль. Наоборот – придут сюда солдаты с автоматами и убьют всех, и тебя, и Яну, и Дзинтона с Цуккой, и Палека. Или, еще хуже, их убьют, а тебя вернут обратно в Институт. Надо бежать, запульсировала в голове знакомая мысль. Надо бежать, надо бежать, надо бежать. Пусть ей тут хорошо сейчас, но если она останется, то станет плохо, и очень скоро. И не только ей. Она не может так отплатить Дзинтону с Цуккой за их помощь. И вообще, невежливо так обременять чужих людей. Она вот только немного выздоровеет, и тогда можно отправляться дальше…

Она еще немного полежала, глядя в потолок и прислушиваясь к барабанному стуку капель вновь начавшегося дождя, а потом незаметно для себя уснула. И во сне она вновь видела растерянный взгляд голубых глаз над дулом пистолета, и шагала через валяющиеся на полу тела, и пыталась закрыться от капель жидкого пламени…

Наутро она, впрочем, решительно выбралась из постели. В руках и ногах все еще чувствовалась странная слабость, но лежать в кровати сил уже не хватало. У Цукки оказался выходной, несмотря на огнедень. Она объяснила, что у продавщиц график выходных, как она выразилась, скользящий, так что они редко отдыхают, как остальные люди, в небодень и деньдень. Карина вдруг поняла, что названия дней недели начали путаться у ней в голове, и она несколько раз повторила полустершуюся из памяти цепочку: период, огонь, вода, дерево, золото, земля, день, небо – "по воде зозем денеб". Сколько же она забыла на самом деле с тех пор, как убежала из детского дома? Хорошо хоть читать не разучилась! Она попыталась сложить в уме несколько чисел. Мысли путались, но с этим она, кажется, справилась. А вот умножить семь на восемь она уже не смогла: таблица умножения, казалось, напрочь стерлась из памяти. Ты дура, сказала она себе. Нельзя быть такой глупой. Надо вспоминать!

Впрочем, слабость в теле не давала сосредоточиться, так что таблицу умножения она оставила на потом. Она босиком бродила по окружающему отель парку, ступая по мокрой земле, радуясь развидневшемуся небу и блаженно чувствуя на лице лучи пробивающегося в прорехи солнца. Увязавшиеся следом Палек с Яной наперебой тянули ее в разные места, чтобы показать красивые и укромные уголки, обнаруженные ими за последние два дня. Больше всего девочке понравилась высокая скала над крутым обрывом саженях в тридцати от ограды, куда от парка, петляя, спускалась узкая заросшая тропка. Со скалы открывался потрясающий взгляд на раскинувшуюся внизу бухту, по которой сновали катера и медленно шествовали большие корабли, на причалы и большие краны, на большие бетонные трубы от пирсов к расположенным гораздо выше складам. Трубы, как объяснил всезнающий Палек, скрывали внутри транспортеры, использующиеся для подъема грузов от кораблей в цунамибезопасную зону.

– Если не защищать, – пояснил Палек, – то первая же волна их разрушит. И склады нужно высоко в гору поднимать. Говорят, когда-то их пытались строить ближе к воде, только с толстыми-толстыми стенами, но волны их быстро разрушали, приходилось переделывать. А трубу, даже если волна ее разобьет, можно быстро починить.

– А что такое "цунами"? – поинтересовалась Карина. Слово вроде бы она знала, но обнаружившаяся в голове каша требовала пояснений.

– Ты никогда про цунами не слышала? – недоверчиво покосилась на нее Яна. – Ну ты даешь! Это же такая огромная волна, саженей тридцать в высоту, которая приходит из океана и выплескивается на берег. Говорят, бывают волны даже в сто саженей, но, наверное, врут. Если рядом с морем стоять, то она тебя смоет и расплющит. И дом может расплющить, и даже корабль на берег выкинуть. Поэтому совсем рядом с морем никто не живет, а дома строят высоко на горе. Видишь, город до моря не спускается, там пустой берег?

– А на плоских побережьях вообще никогда не живут, – подхватил Палек. – Потому что там волна проходит далеко на сушу, иногда даже на версту или две, и все смывает. На берегу можно жить только там, где он сразу круто вверх поднимается. И если к воде спускаешься купаться, нужно все время слушать цунами-предупреждение.

– Да уж, – поежилась Карина. – А что такое "цунами-предупреждение"?

– Ну, сирена такая, – пояснила Яна. – Когда волну замечают следящие станции далеко в океане, они на берег предупреждение передают. И время, через которое она берега достигнет. Когда дают предупреждение, толстые такие басистые гудки – сколько часов осталось, а высокие и пронзительные – сколько десятков минут. А перед ними такой еще гудок дают дважды – "у-У-у", – она изобразила поднимающийся и падающий тон.

– А как тогда корабли по морю плавают? – поинтересовалась Карина. – Им-то на берег не выбраться и не спрятаться.

– Так в океане же эта волна маленькая, почти незаметная. Она только ближе к берегу вырастает. Нам в школе рассказывали, – Яна наморщила лоб, – что она тем выше и быстрее, чем глубина меньше. Так что корабли просто близко к берегу не ходят, а далеко в море они носом к волне встают, и им ничего не делается. А если их в порту сигнал застанет, тогда плохо – тогда им приходится погрузку-разгрузку прекращать и быстро в море выходить, где поглубже.

– А откуда эти волны берутся в океане?

– Нам в детдоме училка рассказывала, что они от вулканов, – сообщил Палек. – Далеко-далеко на юге, в Коралловом архипелаге и еще много в каких местах. Эти вулканы под водой извергаются, и от них получаются волны.

– Глупый, не от вулканов, а от тек-то-ни-чес-кой ак-тив-но-сти, – по слогам произнесла Яна. – Когда земля трясется и трескается. Если в стакан воды налить и по стенке щелкнуть, там тоже волны пойдут.

– Понятно… – Карина замолчала и подтянула колени к подбородку, задумчиво разглядывая город и бухту. Она никогда раньше не бывала у моря, и все вокруг казалось странным и удивительным. Облака окончательно расползлись неведомо куда, и она грелась в лучах теплого, почти уже летнего солнца.

После обеда – сейчас вся компания, не помещавшаяся за небольшим кухонным столом, располагалась в столовой – Цукка решительно поднялась из-за стола и уперлась руками в бедра.

– Вот что, граждане, – заявила она. – Вы, может быть, и согласны жить в таком свинарнике, но я – нет. Посмотрите вокруг – всюду пыль, на столах, шкафах, на полу, окна грязные, на раковины в ванных и на кухне смотреть страшно, про унитазы вообще молчу. Объявляю сегодняшний день уборочным и помывочным. Временных инвалидов, – она покосилась на Карину, – от работ освобождаем, остальные – даже не надейтесь.

– Кого я привел в дом! – картинно взялся за голову Дзинтон. – Женщина на корабле – кошмар, но в доме – еще хуже. Цукка, лапочка, а нельзя обойтись, а? Чесслово, я тут полгода живу, и ничего, пока не помер от грязи. Я же подметаю!

– И от уборки не помрешь, – фыркнула Цукка. – Ничего страшного, дом небольшой. Вчетвером за три-четыре часа управимся. Дзинтон, рассказывай, где здесь подсобка. Ни за что не поверю, что швабры и половые тряпки хозяева утащили с собой.

Дзинтон посмотрел на детей, вздохнул и развел руками.

– Если женщина решила навести чистоту, можно либо подчиниться ей, либо связать веревками и засунуть в дальнюю кладовку. И что-то мне подсказывает, что второй вариант чреват для нас жертвами. Ладно, Цу, уговорила. Раз в полгода можно и убраться. Кладовка в конце коридора, такая маленькая запертая дверца. Не знаю, что там, ключ от нее на общей доске не висел. Ничего, сейчас откроем…

Он сбегал к себе в комнату и принес несколько длинных стальных палочек с загибами. Карина заметила, что при их виде глаза Палека заметно округлились. Впрочем, они округлились еще больше, когда парень, ловко орудуя ими, меньше чем за минуту открыл запертый замок.

– Но ведь ты говорил… – тихо сказал Палек.

– Говорил, и повторю, если понадобится, – оборвал его Дзинтон. – Несмотря ни на что, наш уговор остается в силе.

Похоже, это было продолжение какого-то давнего разговора, но непонимающе на Дзинтона взглянула не только Карина, но и Цукка. Впрочем, задавать вопросов никто не стал. В чулане действительно нашлись и ведра, и швабры, и старые пыльные тряпки, и через пять минут в доме уже кипела работа. Карина не пожелала оставаться в стороне, и ей торжественно вручили большую кисть для сметания пыли, поручив чистить все горизонтальные поверхности, которые только найдутся. Остальные начали с того, что вытащили изо всех комнат во двор матрасы и подушки, закинули их на забор и как следует выбили палками. Окна кухни и столовой, выходящие во двор, пришлось временно закрыть – облако пыли поднялось такое, что солнце над двором заметно потускнело. Потом пол во всех комнатах на обоих этажах сначала промели, а потом долго терли швабрами. Когда очередь дошла до душей, ванн и унитазов, Дзинтон посмотрел на моющее средство, которое Цукка принесла из своего магазина, и молча покачал головой. Он написал на бумажке название другого средства и отправил за ним в магазин Палека как самого быстрого, а пока тот бегал, вместе с Яной и Цуккой быстро перемыл и протер кучу шкафов, полок и шкафчиков в кухне.

Несмотря на нудную работу, Карина почему-то не было скучно. Дзинтон с Цуккой весело перешучивались, Яна с Палеком, топоча, носились из комнаты в комнату, и девочка в конце концов заразилась общим приподнятым настроением. Благодаря неунывающей Цукке рутинная неприятная работа превратилась в какую-то забавную игру. Протертые от многолетней пыли и грязи окна радостно блестели, впуская в комнаты дневной свет, и на душе становилось легко-легко, словно все беды и опасности навсегда остались позади.

До комнаты Дзинтона очередь дошла последней. Карина, поколебавшись, толкнула дверь и вошла внутрь. Ничего особенного – такие же кровать, платяной шкаф, стол и деревянный стул с мягким сиденьем, как и в остальных комнатах. Правда, на кровати имелось аккуратно заправленное покрывало, а на столе лежали книги, проекционный диск и сенсорная панель терминала, но этим все отличие и исчерпывалось. В темном облаке дисплея крутился замысловатый рисунок из текущих переплетающих линий. Карина сунула в него руку и несколько секунд наблюдала, как линии голограммы струятся у нее над кожей, иногда упираясь в нее и словно пропадая внутри руки. Потом она случайно задела рукой сенсорную область над панелью, и линии пропали, а вместо них возникло изображение небольшой серой птицы с раскинутыми в стороны крыльями.

– Пользователь не опознан, – негромко сказал тихий женский голос. – Биометрические параметры в базе отсутствуют. Пожалуйста, не пытайтесь получить доступ к чужому устройству.

Прозвучало несколько мелодичных тактов, и птица пропала, а вместо нее снова поплыли линии.

Карина с интересом посмотрела на терминал, но снова коснуться не решилась. А вдруг Дзинтон рассердится? Она подтащила стул к шкафу, кистью смела с его верха пыль, потом слезла и подошла к окну. Распахнув его и сметя наружу, в парк, грязь с подоконника, она подошла к столу и снова посмотрела на терминал.

– Любопытствуешь? – Дзинтон стремительно вошел в комнату и бухнул на пол ведро воды. – Мое рабочее место. Я здесь по клавишам стучу.

– По клавишам? – удивилась Карина. На сенсорной панели клавиш, как у пианино, совсем не наблюдалось.

– Ну, выражение такое, – пояснил парень, обмакивая швабру в воду и шлепая ее на пол. – Раньше текст в компьютер вводили с помощью таких досок с кнопками – для каждого буквослога своя кнопка, называлось "клавиатура". Клавиатуры сейчас редко применяют, и те проекционные… ну, светом слоги на столе рисуют, но выражение осталось. Ну-ка, подвинься, я под тобой пол протру…

Карина отступила в сторону.

– А сложно с терминалом работать? – робко спросила она.

– Это не терминал, это компьютер. Но нет, в общем-то, не сложно. А ты что, не работала никогда? Хотя бы в школе?

Карина покачала головой. Не рассказывать же ему, что в первых классах с терминалом не работали, а потом, в детдоме, ее постоянно оттесняли в сторону более нахальные девчонки и мальчишки.

– Плохо, – резюмировал Дзинтон. – Хм… к своему терминалу я никого не пускаю. Он не предназначен для… других целей. Надо подумать – наверное, где-то можно найти старый терминал или компьютер, чтобы вы с ним работать учились. Ладно, порешаем. Ну-ка, подвинься еще раз.

После уборки Карина почувствовала себя нехорошо. Она забралась в постель – на сей раз матрас обтягивала чистая простыня, приятно холодившая кожу. Как раз настало время очередного кормления, и она попробовала отказаться от теплого пресного риса, сославшись на усталость, но заметившая это Цукка, встревожившись, позвала Дзинтона. Тот заглянул Карине в глаза, пощупал пульс на шее, помассировал какие-то точки под затылком, и ей стало легче. Потом он помял ей живот – иногда Карина уже почти вздрагивала от предчувствия боли, но он успевал остановить нажим за мгновение до того, как становилось по-настоящему больно.

– Да, подружка, – задумчиво скривил он губы. – Плохо пока что. Понимаешь, у тебя желудок сильно воспален, хотя уже и не так сильно, как поначалу. Лекарства ты хорошие пьешь, они помогают, но и тебе поберечься надо. Когда ты лежишь, желудок ничто не сжимает. Он расправлен и отдыхает. А когда ты ходишь, наклоняешься, приседаешь, он у тебя сжимается, и ему становится хуже. Так что ты бы все-таки еще пару дней полежала в постели, не вставая. И уж точно много не ходи. А есть надо. У тебя еще и кишечник толком в себя не пришел, не будешь есть – начнутся запоры, а это штука очень неприятная.

Карина послушала его и сегодня больше не вставала.

Проходили дни. Слабость в теле постепенно пропадала, боли в животе приходили все реже и реже. Дзинтон отдал детям несколько старых бумажных книг и пообещал раздобыть еще. Карина читала запоем. Она обнаружила, что приключения сказочных героев, происходящие далеко-далеко, в других временах и на другом континенте, увлекают ее, заставляя воображать себя там, в гуще событий. Она вместе с Отрядом пробиралась сквозь лесные болота под беззвездным небом, и скакала вместе с тарсаками в конной лаве, и заложницей сидела взаперти в монастыре, и дралась со злобными гуланами… Осадные башни, опасно раскачиваясь, медленно приближались к стенам окруженного города, могучие маги объединяли свои усилия, чтобы противостоять вражеским колдунам, карета с похищенной принцессой мчалась сквозь глухую чащобу, и пиратский флот вместе с эскадрами злобного Майно брал в клещи обреченный торговый караван, отчаянно пытающийся прорвать блокаду Крестоцина.

Как ей хотелось оказаться там, в сказочном мире, где ее невидимые руки оказались бы просто еще одним колдовским даром! Или даже вообще без них. И тогда она смогла бы нормально жить, не скрываясь и не убегая, а просто жить… ну, и еще иногда, может быть, ненадолго убегать из дома на поиски приключений, как Палек сбегает из своего детского дома. Но потом она вздыхала и отбрасывала глупые мысли – жить в книжках нельзя. Вот она выздоровеет еще немного, и… Что "и", ей задумываться не хотелось. Она все больше и больше привязывалась к Дзинтону, Цукке, Палеку, Яне, к старому отелю, окружающему его парку, скале над обрывом, пробирающимся сквозь заросли тайным тропкам, к раскинувшемуся внизу городу, куда Дзинтон пока ее не пускал, но куда она обязательно спустится одним солнечным утром, чтобы босыми ногами пройти по брусчатке старых мостовых и теплому асфальту тротуаров…

Если бы ей предложили выбрать дом на всю оставшуюся жизнь, она бы без колебаний согласилась остаться здесь. Но глубоко внутри по-прежнему жил тайный страх, не дававший спокойно спать по ночам, и не раз и не два она просыпалась ночью в холодном поту, сбрасывая одеяло, рывком садясь на кровати, чтобы бежать, неважно куда, но бежать. Она нервничала, замыкалась, уходила на обзорную скалу и часами сидела там, бездумно наблюдая за океаном. Однажды она видела, как пришла большая волна: море отхлынуло от берегов, обнажая дно, а потом вздыбилось высоким пенным гребнем, переламывающимся посредине, и яростно обрушилось на скалы побережья, а потом прорвалось сквозь горловину бухты и ударило по волнорезам и бетонным ангарам, в которых укрылись яхты и катера, высоко заливая крутой берег. Порой Карине казалось, что она вот так же сидит на морском берегу, наслаждаясь солнцем и теплым песком пляжа, а где-то вдалеке уже катится невидимая пока волна сокрушительного цунами, готовая вот-вот обрушиться на нее, наказав за беспечность.

Каждый день утром она обещала себе, что сегодня начнет собираться и думать, куда отправится вот-вот – завтра или послезавтра. Но день проходил, и она так и не находила сил, чтобы действительно задуматься о новом побеге. Она даже не могла решить, нужно ли ей брать с собой Яну – та, казалось, чувствовала себя здесь как дома. Вспоминая родителей, она еще иногда тихо плакала, забившись в кусты, но обычно оставалась веселой и беззаботной.

Помимо мыслей о побеге, она мучилась из-за того, что, кажется, единственная в доме не умела обращаться с кухонной утварью. И Цукка, и Дзинтон одинаково ловко управлялись с ножами и поварешками. Смотреть, как они крошат овощи, чистят рыбу, нарезают мясо или переворачивают на сковороде жарящиеся оладьи, было одно удовольствие – словно на фокусников в цирке. У Яны так пока не получалось, но и она довольно уверенно держала нож в руках, а Палек, казалось, с ножом просто родился – лезвие так порхало в воздухе, словно являлось частью его руки. Правда, когда дело доходило до овощей, вся его уверенность куда-то пропадала, и ломтики получались кривые и косые, разные по толщине, а во время чистки рыбы он однажды так порезал указательный палец, что потом два дня не мог толком работать рукой. Но и у него день ото дня получалось все лучше.

У Карины же, самостоятельно назначившей себя в пару Дзинтону во время его кухонных дежурств, все просто валилось из рук. Нарезка Палека казалась настоящим шедевром по сравнению с тем, что получалось у нее. Каши и овощи, если за ними следила она, подгорали, суп и молоко убегали, заливая плиту, рис пересушивался, и даже обычные сосиски, за которыми она присматривала, однажды сгорели почти в уголь, когда она, задумавшись и уставившись в окно, позволила выкипеть воде, в которой они варились. Она злилась и нервничала, но Дзинтон лишь безразлично хмыкал.

– Учись, Кара, – сказал он ей во время второго дежурства. – Учеба – дело сложное, с первого раза никогда не выходит. Ты ведь, если подумать, в первый раз на кухне, а мы все хоть как-то, но имели с ней дело и раньше. Не переживай – через два-три периода пальцы привыкнут к правильным движениям, станет легче.

Два-три периода? Карина едва не брякнула, что не намерена здесь задерживаться и недели, но вовремя удержалась. Ему, кажется, нравится играть роль папаши семейства, так зачем расстраивать его раньше времени?

Впрочем, прошла неделя, подходила к концу вторая, а собраться с духом Карина так и не смогла. И мысль о побеге становилась все глуше, появляясь в голове все реже и реже.

03.06.843, земледень

Джойма Парадия, директор детского дома "Солнечный", тяжело оперлась лбом об упертые в столешницу руки. Сегодня решительно все шло наперекосяк.

С утра в учебном классе сгорело сразу два терминала. Давно не ремонтированную проводку закоротило, и не защищенные от бросков напряжения устройства не выдержали. Вызванный техник по договору появился часа два спустя, покачал головой, развел руками и сообщил, что блоки питания придется менять целиком. И совсем не факт, что после тестирования не выявятся повреждения в электронной начинке.

Покупать новые терминалы решительно не на что. Текущий счет почти пуст, и выделить нужную сумму даже на ремонт блоков питания совсем не просто. Теперь детям придется сидеть за рабочими местами уже по трое.

В районе обеда прорвало водопроводную трубу в подвале. Заметили прорыв только после того, как она фонтанчиками брызнула из подвальных окон и веселыми ручейками потекла по газону перед главным корпусом. Гран, дворник, он же садовник, он же привратник, он же прислуга за все, героически промок насквозь, пытаясь в темном – лампы включить не рискнули, чтобы влажную проводку не закоротило еще раз – затопленном помещении при тусклом свете налобного фонарика нащупать заржавевший запорный вентиль, а потом с трудом провернуть его газовым ключом. А потом возбужденные приключением воспитанники долго вычерпывали воду, тоже промокнув если не насквозь, то хотя бы наполовину. К счастью, ремонт коммуникаций в общественно-значимых учреждениях, к которым относились и муниципальные детские дома, осуществлялся за счет средств мэрии, так что хотя бы на это тратиться не придется. Но как минимум до завтра воду на кухню и в туалеты придется таскать ведрами от ближайшей водоразборной колонки, к счастью, сохранившейся неподалеку. А если кто-то из воспитанников серьезно простыл?

Наконец, вскоре после завершения вычерпывания из отдела по защите детства при мэрии явилась комиссия – представительная старая грымза, похоже, старая дева, в жизни не воспитавшая ни одного ребенка, и мышастый неприметный господин, игравший роль ее то ли секретаря, то ли советника. Грымза долго выспрашивала об условиях содержания детей, о применяемых наказаниях, о моральном состоянии воспитанников, многозначительно покачивая головой. Едва ли не половина вопросов относилась к Палеку – инспекторша явно решила, что мальчик сбежал из-за издевательств воспитателей или сверстников и сейчас упорно пыталась заставить директора признаться. Мышастый господин усердно записывал все ответы не только на диктофон стоимостью в ползарплаты Джоймы, но и на листы бумажного блокнота огрызком самого настоящего карандаша, откопанного, не иначе, где-то в музее.

Все это в дополнение к обычной беготне привело к тому, что сейчас директор, полностью вымотанная, сидела в своем кабинете, пытаясь не думать, что сейчас еще придется тащиться домой, в пустую квартиру, потому что личная жизнь к сорока годам так и не сложилась, и на скорую руку готовить что-то из полуфабрикатов, чтобы сразу после ужина рухнуть на кровать и забыться тяжелым неровным сном. А завтра с утра – все сначала.

Зачем я все это делаю? – пришла мысль. Не проще ли бросить и уйти… куда? И оставить этих малолетних разбойников, которым она хоть как-то пытается заменять мать? Но как же ей все надоело!

И куда делся Палек? Все, что угодно, только бы он был жив!

Тихий стук в дверь заставил ее встрепенуться. Створка, скрипнув, приотворилась. На пороге стоял совершенно не знакомый ей юноша.

– Добрый вечер, – негромко сказал он. – Мне сказали, что…

Он замолчал и прошел к столу.

– Великолепная госпожа директор Джойма Парадия? – спросил он. – Как я понимаю, рабочий день уже закончился? Судя по твоему внешнему виду, он оказался не из легких.

– Судя по моему внешнему виду, меня, наверное, пора уже закапывать, – невесело вздохнула директор. – Не день, кошмар какой-то. Если ты по делу, господин, то тебе придется прийти завтра. Не обессудь, но сегодня я уже не в состоянии разговаривать о серьезных вещах.

– Я действительно по делу, – согласился гость. – Госпожа Джойма, у меня есть предложение. Давай поужинаем вместе, а попутно обсудим одну небольшую проблему, которая, уверен, не дает тебе покоя больше всего. Я имею в виду твоего отсутствующего воспитанника.

– Палек? Палек Брин? – вскинулась директор. – Ты… что с ним? Где он?

– С ним все в порядке. Мальчик у меня в гостях, цел, невредим и обзавелся новыми друзьями. Однако он не горит желанием возвращаться обратно.

– Вполне его понимаю, – директор почувствовала, как где-то внутри распускается тугой узел. Жив. Главное, жив и здоров. Несносный мальчишка! В какой раз он убегает – в третий, четвертый? Сколько нервов на него потрачено! – К сожалению, государство отвечает за него до совершеннолетия, так что вернуться ему все же придется. Прости, господин, с кем имею честь?…

– Не такая уж и честь, – улыбнулся юноша, и директор внезапно почувствовала, как накопившаяся усталость уходит без следа. Все закончится хорошо, и это главное. – Меня зовут Дзинтон Мураций. Рад познакомиться, госпожа, прошу благосклонности. Но я вижу, что ты голодна, госпожа директор. Пойдем, я угощаю. А вот кто за кого отвечает и что можно поменять, мы как раз за ужином и поговорим. Ресторан отсюда минутах в двадцати пешком, и пока мы идем, ты как раз успеешь рассказать мне, что за ребенок такой – Палек Брин.

05.06.843, небодень

– Да, я ее видела, – хозяйка зеленной лавки кивнула, возвращая фотографию. – Она буквально вчера заходила ко мне с каким-то мальчиком. Да только не может быть, что она пропала. Она такая серьезная и сосредоточенная, словно важным делом занимается. Я еще посмеялась про себя – мол, отправили папа с мамой в магазин, как взрослую, вот она и выполняет со всей ответственностью. Нет, ни страха, ни нервозности я не помню. Нормальная девочка, нормальный мальчик, вели себя как друзья. Нет, никаких сопровождающих не заметила, ни в лавке, ни на улице, ну да мне смотреть некогда – у меня чоки-продавец забарахлил, я его в ремонт отдала, самой за двоих крутиться приходится.

– Странно, – словно про себя заметил детектив. – А может, случайно похожая девочка попалась… Родители у нее так убивались, что вряд ли они ее сами к бабушке, или куда там, отправили, да и полиция на ушах стоит. Нет, наверняка просто похожая. И фотография не ахти, и дети часто на одно лицо выглядят.

– Может, и похожая… – согласилась хозяйка, но тут ее отвлек вошедший в лавку покупатель. Детектив терпеливо дождался, пока тот купит сетку апельсинов и выйдет.

– Да, наверное, все-таки просто похожая, – задумчиво сказал он. – Но проверить все равно надо. Вы, случайно, не знаете, где она может жить?

– А как же, знаю, – охотно согласилась хозяйка. – Они с мальчиком купили килограмм десять или двенадцать всяких фруктов, да еще и три пакета сока. Я еще побеспокоилась, донесут ли, предложила своего рассыльного послать, когда тот вернется. Так мальчик отказался – говорит, они тут недалеко в отеле живут, сами дотащат.

– В отеле? – детектив заинтересованно активировал пелефон, готовый записать адрес. – А какие отели есть неподалеку?

– А никаких нет, – откликнулась хозяйка. – Точнее, ни одного не было до недавних пор, пока "Цветок дарии" не открылся. Только "Мароновая роща", но он много лет закрытым стоял. Хозяин, знаешь ли, разорился и помер, а наследники только один раз появлялись. Я сама-то не видела, мне подружка…

– Это, несомненно, очень интересно, госпожа, но я тороплюсь, – перебил словоохотливую женщину детектив. – Буду крайне признателен, если ты укажешь мне, как туда добраться.

– Да вверх по улице, – обиженно поджала губы зеленщица. – Как улица кончится, еще немного по аллее. Можно по дороге идти, а можно тропинкой асфальтированной напрямик, там дорога крюка дает.

– Спасибо тебе, великолепная госпожа, – детектив слегка поклонился и бросил на прилавок помятую купюру. – Ты, несомненно, очень мне помогла. Надеюсь, вознаграждение компенсирует потраченное тобой время.

Он еще раз поклонился и быстро вышел, пока болтливая тетка не попыталась рассказать ему что-нибудь еще. Итак, след, и след горячий. После двух недель поисков наконец-то след. Вообще-то он уже начал отчаиваться. Ни его информаторы в самых разных слоях общества, ни знакомые среди полицейских ничего не могли сказать, а фотографии девчонок не вызывали эмоций ни у одного человека. Он уже начал полагать, что эти маленькие чудища заблудились в лесу в ту ночь и благополучно свернули себе шеи в каком-нибудь овраге.

И вот – след. По крайней мере, одна девчонка, Яна, оказывается устроилась в старом заброшенном отеле. Забавно. Еще период назад, менее чем за неделю до их побега, он срезал в этих местах тропку и прошел через мароновый парк. Отель тогда выглядел абсолютно нежилым. А сейчас эта соплюшка устроилась там – с кем? Что еще за пацан? Конечно, вторая девка могла переодеться в мужскую одежду, но вряд ли. Не в том они возрасте, чтобы так хитро следы путать.

Так что прежде чем соваться в отель, нужно как следует за ним понаблюдать. И он как раз знает скалу в окрестностях, откуда местечко просматривается как на ладони…

– Их нашли! – начальник службы охраны, стремительно вошедший в кабинет, казался настолько возбужденным, что директор даже внутренне усмехнулся. – Обе, живы и здоровы, сейчас под тайным наблюдением.

– Подробнее, – потребовал директор, отключая проектор. Конечно, с той стороны дисплея разобрать текст письма крайне затруднительно, но кто его знает – вдруг кто-то да умеет? Лучше не рисковать. – Где они, кто нашел, в каком состоянии. Все с самого начала.

– Есть такой человек, Камаса Рукасик, – выдохнул майор Кайн, без приглашения падая в кресло. – Он частный детектив, но иногда выполняет… мои деликатные задания. Абсолютно надежен. Я дал ему фотографии обеих девчонок, чтобы он поискал. Шанс, конечно, был невелик, но сработал. Обе живут в заброшенном отеле на западной стороне бухты, в самых горах. Камаш за ними следит, с нами на связи.

– Замечательно, – скривился директор. – Когда намерен их брать?

– А вот здесь проблема, – майор замялся.

Директор Джой внутренне вздохнул. У этого солдафона вечно проблемы на пустом месте.

– Ну что еще? – резко спросил он.

– Они не одни живут, – пояснил майор, поеживаясь. – С ними по крайней мете двое посторонних: взрослый и ребенок. Причем Камаш за отелем только полчаса следит, может, и еще кто есть. Нужно хотя бы сутки понаблюдать, чтобы всех срисовать.

– Да… – директор положил подбородок на упертые в стол локтями руки и задумался. – Действительно, проблема. Просто так взять не получится – шум поднимется.

– Точно, – нахмурился майор. – А еще эти посторонние разболтать могут. Мало ли о чем девианты натрепались. Младшая, конечно, ничего не знает, но старшая может языком так поработать…

– Не мандражи, Кайн, – оборвал его директор. – За две недели она либо уже все разболтала, либо ничего не разболтала и разбалтывать не собирается. Над ситуацией мы еще подумаем. Значит, так, – он побарабанил пальцами по столу. – Пока никаких резких движений. Пошли на помощь этому детективу еще людей – пусть глаз с отеля не спускают. Нужно точно знать, сколько их там живет. Если пойдут в город…

– Пустить хвост, – понимающе кивнул майор.

– Идиот! – директор скривился как от зубной боли. – Если они ненароком заметят слежку, то сразу исчезнут. Если пойдут в город, следить за отелем, наблюдение за ними не посылать. Авось не исчезнут они именно ближайшей ночью. Утром посмотрим, что выявила наружка, а там посмотрим. Давай, действуй. А я еще подумаю. Свободен.

– Не-а, не приготовил, – широко ухмыльнулся Дзинтон.

– Вот как? – Цукка озадаченно посмотрела на пустую плиту. – Ну… ладно. Я тогда сейчас соберу что-нибудь по быстрому…

– Опять не-а, – Дзинтон ухмыльнулся еще шире. – Раз мое дежурство, значит, мое. Никто не имеет права посягать на мои священные права… или обязанности? Неважно. Короче, – он обернулся к заглядывающим в дверь кухни детям и подмигнул им, – сегодня мы идем ужинать в ресторан! Я на редкость удачно сыграл на понижение, такое следует отпраздновать. Просадим тысяч пять как с куста!

– Транжира! – осуждающе заметила Цукка. – Лучше бы на что полезное потратил. Вон, у Карины платье совсем истрепалось…

– Главный зануда у нас здесь все равно я, – расхохотался Дзинтон. – Ты меня все равно не перезанудишь. Платья и прочие тряпки – само собой, но и отвлекаться от рутины иногда надо. В общем, переодевайся, и мы топаем.

– Ну что с тобой поделаешь, – вздохнула Цукка. – Опять в ресторан, куда мы ходили… тем вечером?

– Нет. На сей раз – другой. Там очень приличная кухня, и можно заказать Карине что-то одновременно вкусное и диетическое.

Ресторан Карине понравился. Может, потому что он оказался первым в жизни настоящим рестораном, в который она попала. Он располагался на широкой улице, куда от их отеля идти минут двадцать или тридцать. По залитой огнями вечерней улице тек сплошной поток автомобилей, сигналя и сияя фарами, а блескучие крутящиеся и вертящиеся рекламные вывески, казалось, могли превратить жизнь здесь в сплошной праздник. Сам ресторан выходил на улицу широкими стеклянными дверями, к которым вели высокие мраморные ступени, а высоко вверху горела надпись: "Бриллиантовый залив".

– Ты с ума сошел! – тихо, но так, что Карина услышала, прошептала Цукка. – Он же самый дорогой ресторан в городе!

– Можешь мне поверить – далеко не самый, – склонив голову, подмигнул парень. – Я знаю как минимум десяток, которые гораздо дороже. Расслабься, Цу, и получай удовольствие.

– Но как ты умудрился заказать столик? Сюда же, говорят, за период записываются!

– Во-первых, не за период, а максимум за неделю. Во-вторых, просто повезло. Позвонил наудачу, и мне сказали, что один из клиентов только что отказался от резервирования.

Поднявшись по каменным ступеням – дети робко прижались друг к другу, настороженно оглядываясь по сторонам – они прошли через автоматически отъехавшие в стороны створки, по сторонам которых стояли две хорошо одетые и ослепительно красивые женщины. Они одновременно поклонились и хором пропели:

– Добро пожаловать, дорогие гости!

– Видала? – Палек ткнул Карину локтем в бок. – Настоящие чоки! Самая новая модель, от человека не отличишь! Уйму денег, наверное, стоят.

– Чоки? – недоуменно переспросила девочка.

– Ну, киборги человекообр… обр… похожие на людей, в общем, – Палек удивленно посмотрел на нее. – Роботы такие. Ты что не видела никогда?

Навстречу выступил одетый в строгий черный костюм мужчина.

– Заказано? – строго спросил он.

– Да, – кивнул Дзинтон. – На фамилию Мураций.

– Тогда добро пожаловать! Прошу за мной, блистательные господа и великолепные дамы, – мужчина отвесил полупоклон и, повернувшись, пошел вперед, казалось, не обращая внимания, следуют ли за ним гости.

Карина шла, постоянно запинаясь на ровном месте из-за того, что с открытым ртом озиралась по сторонам. Величественные колонны черного мрамора, на которых приглушенно сияли золотые и серебряные светильники; теряющиеся в полумраке своды; столы, покрытые красными бархатными скатертями, уставленные непонятными блюдами, за которыми сидели шикарно одетые личности обеих полов всех трех рас; скользящие с подносами между столами люди, не менее представительные, чем их провожатый; негромкая спокойная музыка; упоительные запахи, от которых бурчало в животе, а рот сам наполнялся слюной… Вот это да! Когда в детдоме она читала книжки, в которых описывалась шикарная жизнь богачей, она представляла себе что-то подобное, но воображение оказалось бессильно перед настоящим великолепием.

Их столик располагался в углу зала, в неглубокой нише, на стенах которой мягко, едва рассеивая мрак, светились матовые бежевые плафоны, а вдоль стены шел, почти сворачиваясь в кольцо, черный кожаный диван.

– Сюда, дамы и господа, – снова полупоклонился провожатый, поворачиваясь. – Покорнейше прошу понимания блистательного господина, что детям следует вести себя тихо и не беспокоить других гостей.

– Да-да, само собой, – рассеянно откликнулся Дзинтон. – Ну что, народ, рассаживайтесь. Щас начнем кутить.

– Если что, у меня есть пятьсот маеров, – сказала Цукка, оглядываясь. – Ты уверен, что уложишься в свои несчастные пять тысяч? Похоже, здесь тысячу возьмут только за то, что мы вошли.

– Не уложимся – продадим меня сюда в рабство на период, посуду мыть, – усмехнулся парень. – Чтобы считал лучше. Цу, я же говорю – расслабься и получай удовольствие.

Карина, которой казалось, что все в зале смотрят в их сторону, забилась в дальний угол дивана. Палек и Яна пристроились рядом, а Цукка и Дзинтон уселись по краям. Бесшумно возникший человек в черном костюме протянул несколько сложенных стопкой тяжелых кожаных папок. Дзинтон принял их все и бухнул перед собой.

– Итак, почтеннейшая публика, – весело сказал он. – Сегодня у нас демократия отменяется, заказываю я. Вы все равно не знаете, что брать. Итак, любезный, – повернулся он к человеку, – принимайте заказ.

Затем он, небрежно пролистывая меню, скороговоркой начал тараторить названия, которые Карина совершенно не понимала. Ну что, скажите на милость, может значить "куамбрэ по-туккурийски"? Или "заливная самарица с шурафаном"? Или "нарезка из восьми сортов муруки"? Она тихо понадеялась, что заказанное окажется хотя бы чуть-чуть съедобным. А то ведь наверняка стоит кучу деньжищ! И как Дзинтону не жалко таких денег на всякую чепуху? Действительно, если лишние, то пусть бы ей с Яной новую одежду купил – куда больше пользы вышло бы!

– Ты что пить станешь? – спросил он у Цукки. – Карту вин посмотреть хочешь? Или тоже мне заказать?

– А что пьешь ты? – неуверенно спросила девушка. – Я как-то…

– Я не пью. Совершенно к алкоголю равнодушен, для меня вино пить – только продукт переводить. Но в винах я чисто теоретически разбираюсь, так что тебе что-нибудь подберу.

– Нет, не надо, – отказалась Цукка. – Я одна пить не хочу. Я лучше соку…

– Все экономить пытаешься? – вздохнул Дзинтон. – Ну ладно, дело твое. Тогда еще, – он повернулся к мужчине, – большой кувшин сока тамаронги…

– Дзинтон, – когда человек растворился в зале, спросила Яна, – а почему этот дядя нас так не любит?

– Ты о чем, малышка? – спросил парень, рассеянно поигрывая вилкой. – Почему ты решила, что он нас не любит? Он нас в первый раз в жизни видит.

– Не знаю, – вздохнула Яна. – Я же… – Она осеклась.

– Ты – что? – переспросил Дзинтон, внимательно глядя на нее?

– Ну, – уклончиво ответила девочка, – я понимаю, как люди ко мне относятся. Понимаю, и все.

– Полезный талант. Но все-таки я не думаю, что официант не испытывает к нам таких сильных чувств. "Не любит" – слишком сильно сказано. Вот презирает – возможно. Все-таки сюда ходят люди побогаче нас с вами, одетые попрезентабельнее и вообще все из себя представительные. Вон, например, как выглядит типичная семейка, – он ткнул большим пальцем через плечо.

Карина взглянула туда, куда он указывал. За столиком неподалеку неторопливо поглощала закуски человеческая семья – мужчина, женщина и двое детей, мальчик и девочка. Мужчина щеголял элегантным костюмом из синей материи с переливом, женщина носила шикарное открытое сверху белое платье. Одежда детей мало уступала одежде взрослых – по крайней мере, выглядела она очень дорогой. Девочка, заметив, что Карина на нее смотрит, тайком показала язык. Карина вспыхнула и отвела взгляд.

– Господин Катоний Луц, – пояснил Дзинтон. – Владелец рыбопромышленной компании, пяти сейнеров, одной плавучей фабрики и одной газеты, выдвигал как-то раз свою кандидатуру в мэры, и вообще весьма известная в городе личность, чуть ли не каждую неделю в новостях светится. Больше всего гордится членством в некоем клубе "Сэйбэй" в Оканаке. Можете быть уверены – он за сегодняшний вечер здесь оставит раз в пять больше денег, чем мы. Вот это, на взгляд официанта, и есть личность, достойная уважения. А оборванцев вроде нас и на порог пускать не следовало бы, ага, – он тихо фыркнул. – Вообще, карапузики мои, в этом мире частенько встречают по толщине кошелька. А для многих величина капитала вообще единственная причина уважать кого-то. Не обращайте внимания. Пусть себе тешатся, лишь бы не плакали…

Карина поежилась. Внезапно ресторан совсем-совсем ей разонравился. Яна умеет видеть, что люди чувствуют. И если она говорит, что их не любят, значит, так и есть. Зачем они сюда пришли? Как хорошо дома, в отеле, где рядом только Яна, Палек, Дзинтон и Цукка, которые любят ее – или хотя бы не боятся.

Дзинтон и Цукка не боятся только потому, что не знают, кто ты на самом деле, – прошептал внутренний голос. – А если узнают? Вдруг они решат, что ты чудище, и что тебя нужно вернуть в Институт?

Но Яна рассказывала, что ее родители ничуть не испугались! Вернее, они испугались за нее, но не ее дара…

Дзинтон и Цукка – не твои родители. Они просто хорошие добрые люди. Может быть, они и не отдадут тебя в Институт, но захотят ли они жить с тобой в одном доме? Ты – чудовище. Девиант. Убийца.

Но я хочу жить с ними!

Не все желания могут быть исполнены. Они тебе никто. Чужие люди. Они приютили тебя и Яну из жалости, но продолжать жить с ними и дальше нельзя. Тебе пора уходить.

Я не хочу!

Надо. Пусть сегодняшний вечер станет прощальным. Завтра днем нужно незаметно уйти.

–…Карина! – голос Дзинтона заставил ее вздрогнуть. – Ау! Уже можно есть. Только, граждане, не налегайте особенно на закуску, а то наедитесь и аппетит перед основными блюдами потеряете.

Дядька в черном костюме – официант, как назвал его Дзинтон – как раз заканчивал составлять на стол тарелки. Закуска? Глаза Карины округлились. Кажется, она вполне могла заменить полноценный ужин для них пятерых. Нарезанная ломтиками рыба, целые охапки тонких остро пахнущих стеблей каких-то растений в прозрачной жидкости, маринованные щупальца осьминога, аккуратные кружки колбасы…

– Вот та зелень, – Дзинтон ткнул пальцем в стебли, – называется "мурука". Трава такая. Растет далеко на севере, быстро вянет и теряет вкус, так что сюда ее везут самолетами. Зато свежая – отменная закуска, и аппетит хорошо разжигает. На вкус островата, но, как ни странно, совершенно не действует на желудок, так что есть ее можно даже язвенникам в стадии обострения. За что и ценится. Да вы не смотрите на нее как на крокодила в зоопарке, ее не затем поставили. Лопайте.

Подавая пример, он вытащил из лоханки три или четыре стебелька, сунул их в рот и принялся жевать.

Карина осторожно утянула с блюда ломтик рыбы. Та оказалась сырой, но невообразимо вкусной. Забыв о приличиях, она сграбастала сразу три ломтика и принялась сосредоточенно их жевать. Палек и Яна тоже не заставили себя упрашивать.

Следующий час они занимались тем, что поглощали пищу, подносимую официантом. Карина не запомнила ни их названий, ни даже что именно она ела. В памяти осталось только ощущение постоянной страшной вкуснятины да тяжесть в надувшемся барабаном животе. Под конец Дзинтон сунул ей таблетки, и она проглотила их, запивая соком. Это оказалось последней каплей. Она поняла, что если съест хотя бы еще кусочек, то лопнет. Она осоловело откинулась на спинку дивана и кулаками протерла начавшие слипаться глаза.

– Ну, граждане великой державы, как вам ужин? – с довольной ухмылкой спросил Дзинтон. Он жмурился, словно сытый кот, и только что не мурлыкал.

– Я обожралась, – выдохнула Цукка. – Честное слово, нельзя так издеваться над людьми – ешь, ешь, ешь и не можешь остановиться. Больше я сюда ни ногой…

– Некрасиво говорить "обожралась", – наставительно заметил Дзинтон. – Надо выражаться примерно так: "я знаю, что завтра страшно пожалею, но сейчас не смогу больше съесть ни крошки".

– Боюсь, сначала я завтра страшно пожалею свою талию, – хмыкнула девушка. – Все мужики такие коварные: сначала хитростью заманят в ресторан, а потом огрызаются: у тебя самой брюхо не меньше!

– И многие тебя раньше заманивали? – с интересом спросил Дзинтон.

– Не скажу! Должны же у женщины оставаться секреты?

– А куда же без них! – согласился парень. – Теперь ночей спать не стану, а стану ревновать к неведомым конкурентам. Ага, вот и счет. Три семьсот с мелочью. А ты боялась…

Он поманипулировал своим пелефоном возле платежного терминала официанта.

– Вот так. Ну что, пять минут перерыв на то, чтобы все улежалось, и двигаем домой. А то уже полдевятого, домой раньше девяти не попадем. А чуть придержим шаг – вообще к полуночи доберемся.

За эти пять минут Карина почти заснула в уютных диванных объятиях, так что Яне с Палеком пришлось ее расталкивать с двух сторон. Она нехотя выбралась из-за столика и как сомнамбула потопала ко входу следом за Цуккой. Впрочем, из оцепенения ее почти сразу вырвали ойканье Яны и визгливый женский голос:

– Смотреть нужно, куда идешь, милочка!

Встрепенувшись, Карина оглянулась по сторонам. Справа от нее Яна потирала руку, а перед ней возвышалась, упирая руки в бока, та самая женщина в роскошном платье, которая сидела за соседним столиком. За ее спиной прятались двое детей.

– Сначала толкаешься, а потом еще и грубишь! – не успокаивалась женщина. – Что за дети пошли такие! Невоспитанные, неряшливые, к старшим никакого уважения.

Яна растерянно смотрела на нее. Она и не думала ничего говорить и сейчас явно хотела одного: оказаться от странной тетки как можно дальше.

– Он сам на нее налетел! – дерзко заявил Палек, выступая вперед. – Он бежал и натолкнулся на нее, а мы просто…

– Нет, вы только посмотрите на этого нахала! – возмущенно всплеснула руками тетка. – Теперь еще и он грубит! Метрдотель! Метрдотель! Сюда! Вызовите кто-нибудь полицию!…

С соседних столиков начали оглядываться. Черный человек у входа всплеснул руками и бросился к ним, лавируя между столиков.

– Великолепная госпожа, при всем моем уважении, в столкновении виноват ваш ребенок, – Дзинтон положил руки на плечи Палека и Яны и оттянул их назад от тетки. – Кроме того, в любом случае я не вижу повода для…

– Ты и сам, похоже, нахал и невежа! – подоспела тяжелая артиллерия в лице мужа тетки. – Как ты смеешь грубить моей жене? Да ты хоть знаешь, кто я такой?

– А это имеет значение? – Дзинтон приподнял бровь. – Блистательный господин, здесь нет повода для ссоры. А если есть, я приношу свои нижайшие извинения. Я надеюсь, ваш сын не слишком повредил себе, ударившись о мою девочку. Мы уходим.

– Правильно, убирайся! – буркнул владелец судов и депутат Ассамблеи. – Молодой оборванец! Таких, как ты, в приличные места и пускать-то нельзя. И куда только смотрит охрана!

– Мы уходим, блистательный господин, – с нажимом повторил Дзинтон. – Еще раз приношу свои нижайшие извинения. Яна, Палек, идемте. Карина, не отставай.

Он повернулся и, подталкивая перед собой Яну с Палеком, двинулся к выходу. Цукка ухватила Карину за руку и почти волоком потащила следом. Набежавший человек в костюме суетился вокруг расфуфыренной семейки, бормоча невнятные извинения и бросая вслед Дзинтону огненные взгляды, от которых Карина, оглядывающаяся через плечо, вздрагивала, как от ударов.

По улице какое-то время шли молча. Потом Дзинтон вздохнул и пробормотал:

– Бедняга…

– Ты о ком? – осведомилась Цукка. – Если о Яне, то она вроде бы не слишком пострадала. Яна, ты как? Он тебя не слишком ушиб?

– Не слишком, – буркнула Яна. – Но почему эта тетя на меня кричала? Я же ничего не сделала!

– Потому что стерва, – заявил Палек.

– Палек! – Цукка всплеснула руками. – Ну что за слова такие!

– Слова как слова, – буркнул мальчик. – Я еще и похуже знаю. И она стерва, и дядька скотина. Надо было сказать им…

– Что сказать? – поморщился Дзинтон. – И зачем? Чего бы ты этим добился? Вселенского скандала? Приезда полиции? Объяснений в участке? Или ты думаешь, что твои слова заставили бы их понять, что они неправы? Палек, если таким людям перечить, они не задумываются, правы ли они. Они даже не слушают. Они просто укрепляются в вере, что именно они и правы, и тогда сломать противника для них становится делом принципа. Если начать им перечить, становится только хуже. Самый простой выход – просто уйти.

– И что, позволять им делать, что захотят? – зло спросил мальчик, насупившись. Он засунул руки в карманы шорт и топал, чуть сгорбившись.

– Позволить себе делать все, что захочет, не может даже президент. Ребята, да вы только представьте себе жизнь этой тетки! Она же весь день придумывает, чем себя занять, потому что работать не позволяет положение, да и образования толком она не получила, потому что сразу после школы удачно выскочила замуж. Детьми на каникулах занимаются няньки и гувернантки, в учебное время – учителя закрытой школы-пансионата. Подруги в кавычках – змеи подколодные, невесть что шипящие за спиной на светских раутах. Сплетни, осточертевший телевизор и нетерпеливое ожидание вечера, когда с работы вернется муж, на котором можно сорвать настроение. Она сыта, обедает с дорогущего фарфора, ходит в модный тренировочный зал, где двухчасовое занятие стоит больше нашего сегодняшнего ужина, носит драгоценности стоимостью в годовой бюджет твоего, Палек, детского дома – и на стенку готова лезть из-за бессмысленности своей жизни. Вы думаете, она хорошо живет? Да она завидует нам черной завистью – нам, оборванцам, которые еще умеют радоваться светлым пятнам в жизни вроде редкого похода в дорогой ресторан! Она завидует тем, у кого есть цель в жизни, пусть даже самая мелкая и ничтожная.

Дзинтон покачал головой.

– Если человек бросается на окружающих по каждому поводу и без повода, он глубоко несчастен. Он не может жить в согласии не то что с окружающим миром, но и даже с самим собой. С такими не цапаться надо, таких надо жалеть. Вы же не станете драться со злобным калекой без рук, без ног? Вот и эта тетка – такая же калека, только не телесно, а душевно.

– Ты прямо святой, – грустно усмехнулась Цукка. – Призываешь жалеть врагов своих и прощать их. А враги-то тебя пожалеют, если что?

– Я не святой, – неожиданно жестким тоном откликнулся Дзинтон. – И у меня на совести много чего такого, о чем в приличном обществе и рассказать-то нельзя. Но жить следует в гармонии с собой и окружающим миром, и на пустом месте ссориться с незнакомыми людьми, пусть даже они тебя и провоцируют, глупость несусветная.

Он резко выдохнул.

– Ребята-котята, давайте не станем портить вечер препирательствами, а? – жалобно попросил он. – Не хватало нам еще из-за какой-то чужой тетки поругаться! – Он взъерошил Палеку волосы. – Расслабься, дружище. Умение уйти от ненужного конфликта – признак ума, а не слабости. Ты же веришь, что я умный, да? – Он негромко рассмеялся. Палек невольно улыбнулся в ответ.

Они свернули с широкой улицы на узкую и начали круто подниматься в гору. Блеск проспекта остался позади, и здесь лишь отдельные неяркие фонари да восходящий Звездный Пруд разгоняли плотную черноту горной южной ночи. Карина почувствовала, как в грудь вливается свежий бодрящий воздух, насыщенный запахами весеннего роста и цветения, и как с каждым шагом уходит дремота и становится пружинистей шаг. Та злая тетка в ресторане – вот кого бы она с удовольствием ударила бы своими невидимыми руками, чтобы та пролетела через зал, опрокидывая столики, и врезалась в стену… Ой, нет. Нельзя так думать. Она и без того уже достаточно натворила.

– Дзинтон, – робко сказала Яна, – а почему там один дядя нас так сильно испугался?

– Я не заметил, чтобы господин Катоний испугался, – рассеянно заметил Дзинтон. – Раздражен – да, но не испугался.

– Нет, не тот дядя, у которого злая жена. Другой. Он сидел недалеко, когда тот мальчик в меня врезался, и он нас боялся.

– Почему ты думаешь… а, ну да. Ты говорила, что понимаешь, как люди себя чувствуют. Ну хорошо, а почему ты думаешь, что он боялся нас? Может, он мошенник какой-нибудь, а та тетя пригрозила полицию вызвать. Вот он и испугался.

– Нет, не так. Он испугался, когда посмотрел на меня и на Карину, еще до того, как та тетя начала кричать.

– Не знаю, малышка, – все так же рассеянно пробормотал Дзинтон. – Наверное, ты все же что-то напутала.

Цукка внимательно посмотрела на девочку, потом на Дзинтона, открыла рот, но все же промолчала.

В отеле, когда взрослые разошлись по своим комнатам, Карина пришла в комнату Яны с Палеком. Те сидели на кровати и шушукались. Карина плюхнулась рядом и какое-то время смотрела в стену и молчала.

– Яна, нам пора уходить, – наконец сказала она.

– Как – уходить? – младшая девочка испуганно приоткрыла рот. – Куда? Зачем?

– Совсем уходить, – буркнула Карина. – Подальше отсюда.

– Но почему? – на глазах Яны задрожали слезинки. – Я не хочу! Цукка и Дзинтон – они такие хорошие! Зачем нам отсюда уходить?

– Тот человек, который испугался нас в ресторане, – насупившись, Карина повернулась к ней. – Почему, думаешь, он нас испугался?

– Не знаю, – пролепетала Яна. – Дзинтон сказал…

– Дзинтон ничего не знает! – отрезала Карина. – А я думаю, что этот человек откуда-то узнал нас. А раз узнал, значит, он может пойти в Институт. И тогда нас найдут и вернут туда. Мы уходим завтра.

– Я с вами! – решительно заявил Палек.

– Нет, – Карина мотнула головой. – Слишком опасно. За нами охотятся.

– Вот именно, – Палек ухмыльнулся во весь свой щербатый рот. – А вы даже города не знаете. Вот ты скажи – куда ты пойдешь, а?

– Куда-нибудь, – Карина нахмурилась еще сильнее. – Я, между прочим, несколько периодов в бегах была, когда… В общем, когда из детдома сбежала. И меня долго поймать не могли.

– Но поймали ведь, верно? – Палек снова ухмыльнулся. – А со мной не поймают. Я знаю, как в поезде без билета проехать. Я еду могу добыть, и деньги тоже.

– Ну ладно, – сдалась Карина. – Но только тебе все равно нельзя быть с нами все время. Тебя даже убить могут. Ты поможешь нам уехать в другой город, а потом мы опять сами по себе, понял?

Мальчик пожал плечами.

– Ладно, – безразлично сказал он. – Только просто так бежать нельзя. Завтра у Цукки выходной, забыла? Нужно, чтобы нас не хватились быстро, а если Цукка дома, то она заметит, что мы все вместе ушли.

– Бежать? – удивилась Карина. – Зачем бежать? Мы просто уйдем. Скажем Дзинтону и Цукке спасибо, попрощаемся и уйдем.

– Глупая, – покровительственно усмехнулся Палек. – Они же тебя не отпустят. Ты взрослых не знаешь, что ли? Им о нас все время заботиться надо.

– Не отпустят? – в упор спросила у него девочка. – И как, думаешь, у них получится не отпустить?

Она вытянула вперед свои невидимые руки и толкнула стол, так что он с грохотом поехал по полу.

– Дзинтон и Цукка хорошие, – тихо сказала она. – Я постараюсь не сделать им больно. Они просто испугаются и не станут нас задерживать.

– А если все-таки станут?

– Тогда… – Карина задумалась. – Тогда мы их в кладовке закроем и подопрем дверь. Так, чтобы они смогли потом выбраться.

– Ну ладно, – Палек пожал плечами. – Как хочешь. Только незаметно сбежать проще. А еще все-таки нужно денег раздобыть.

– Мы не возьмем денег у Дзинтона и Цукки, понял?! – яростно повернулась к нему Карина. – Они для нас столько всего сделали, а мы у них украдем?

– Я что, совсем дурной? – обиделся Палек. – Конечно, мы у них не возьмем. Мы отсюда только еды унесем, все равно ведь ее и для нас покупали. А денег я знаю, как добыть. Надо только в большом магазине немного потолкаться.

– Хорошо. Я спать пошла, – сообщила Карина, вставая. – Вы тоже ложитесь, завтра нужно выспаться. По кухне Цукка дежурит, так что вам рано вставать не надо. Позавтракаем, попрощаемся и уйдем.

Она вышла за дверь и плотно прикрыла ее за собой. Вот и все. Последняя ночь в этом гостеприимном месте, а потом снова бегство, бегство, бегство… С тех пор, как ее поймали, прошло больше двух лет, но она их почти не помнит. Зато как скрываться от людей, она не забыла. Это несложно. Кому какое дело до чужого ребенка?

Из-за двери Цукки выбивался лучик света. Карина осторожно заглянула в щелку. Девушка сидела за столом над раскрытым учебником и сосредоточенно грызла стило. Рядом с книжкой лежал лист многоразовой бумаги, покрытый формулами и картинками, и Цукка время от времени черкалась по нему стилом, быстро поворачивая его то пишущим концом, то стирающим. Карина ощутила острый приступ зависти. Хорошо Цукке – она взрослая и обыкновенная, ей ни от кого не надо бежать и скрываться, а следующей зимой она поступит в университет, выучится, как мечтает, на астронома и станет изучать далекие звезды…

Забравшись в постель, Карина еще долго лежала без сна. Как не хочется уходить! Потом она уснула, и во сне ей чудилось, что она пробирается по дикому лесу, принюхиваясь к его запахам, прислушиваясь к звукам и шорохам, а где-то там, неподалеку, по следу идет охотник. Он ближе, ближе, вот-вот наведет ружье…

06.06.843, перидень

Трель коммуникатора вырвала директора Института человека из глубокого приятного сна, в котором он пожимал руку президенту, вручавшему ему орден за выдающиеся успехи в деле обороны страны от морских черепах. При чем здесь черепахи, он так и не смог понять в те долгие секунды, что выныривал из глубины сна на поверхность реальности. Наконец, сообразив, что его разбудило, он от души выругался, выбрался из-под одеяла и прошаркал босыми ногами в дальний угол комнаты, с третьего раза попав по клавише приема.

– Кто? – хрипло пробормотал он, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на горящей на экране строчке-идентификаторе.

– Кайн говорит, – раздался из динамика отвратительно-бодрый голос начальника службы охраны Института. – Новая срочная информация по отдыхающим.

Остатки сна сняло с директора словно порывом ледяного зимнего ветра. "Отдыхающими" они условились звать беглянок при переговорах по открытым каналам. Однако за почти период условное обозначение так ни разу и не пригодилось и даже почти стерлось из памяти.

Он прокашлялся и бросил взгляд на часы. На циферблате горело "01:64". Глубокая ночь – впрочем, сейчас не до сна. Вряд ли Кайн стал бы его поднимать среди ночи ради пустяков.

– В три появлюсь в Институте, – сообщил он и сбросил вызов. Потом встряхнул головой и поежился – он предпочитал спать голым, и теперь холод ночного воздуха заставил кожу покрыться мелкими мурашками. Где же чертов халат?

До Института он добрался за двадцать минут до назначенного срока – по ночному городу машина летела словно пуля, даже не притормаживая на помигивающих дежурным сигналом светофорах. Майор уже ждал его в пустой приемной. Отомкнув дверь в свой кабинет, Джой прошел внутрь, кивком пригласив майора. Усевшись за стол, он вперил в Кайна немигающий взгляд и коротко осведомился:

– Что?

– Вчера вечером Карас Симбатий опознал обеих девчонок в ресторане "Бриллиантовый залив".

– Много платим начальнику сектора, раз по таким ресторанам может шляться, – буркнул директор. – Стой! Девианты были сами по себе, или?…

– В компании. Парень с девкой, лет по восемнадцать-двадцать каждому, девианты и приблудный пацан лет десяти. Карас дозвонился до меня вчера примерно в полдесятого, и я сразу послал к ресторану своего человека. Он появился там около полуночи, как раз к закрытию. Метрдотель за вполне умеренную плату описал всех. Парень и пацан по описанию – те же, кого мы уже засекли в отеле днем. Старшую девку вечером тоже срисовала наружка возле отеля. Наружка же подтвердила, что они впятером вернулись в отель в районе девяти. До их прихода окна не горели, после прихода – зажглись. Два окна горели недолго, еще два – примерно час, до полуночи. Других окон в отеле не зажигалось. Можно предположить, что они живут там впятером. Откуда взялись эти трое, пока непонятно, но других… постоянных свидетелей, вероятно, быть не должно.

– Как зовут парня с девкой, выяснили? Их связь с владельцем отеля?

– Мы не смогли прояснить, кому сейчас принадлежит отель. Но живущие в районе парка соседи в один голос утверждают, что он уже много лет стоит заброшенным. Парень в ресторане заказал столик на имя Дзинтона Мурация – утром, когда проснется полиция, проверим, кто он такой.

– Нет времени проверять, – сквозь зубы проскрежетал директор. – Если они начали появляться на публике, да еще со взрослыми, шансы, что они начнут трепать языками, резко возрастают. Все, Кайн, время на раздумья кончилось. Считаем, что мы отследили их постоянных… сожителей. Нужно решать проблему, быстро и резко. Что спецотряд?

– Пока состояние тревоги не объявлялось. Бойцы спят дома. Полчаса на то, чтобы прокомпостировать мозги этому олуху, Саматте, часа полтора на то, чтобы собрать бойцов здесь, потом час-другой на брифинг, вооружение, подготовку машин, сколько-то времени на доставку на место. Если начинать действовать прямо сейчас, то в районе семи-полвосьмого можем быть на месте.

– Хорошо. Действуй. И, сам понимаешь, в наших интересах, чтобы выживших при захвате девиантов не осталось. По крайней мере, совершеннолетних выживших.

– Не так все просто, – майор не двинулся с места.

– Что?

– Я не командую спецотрядом. Не забывай – Саматта мне не подчиняется. И он совсем не наш человек, во всех смыслах не наш. Иногда мне даже кажется, что он жалеет… подопытных. Я могу отдавать ему приказы, относящиеся к охране территории, но если я заведу разговор о случайных потерях, он пошлет меня далеко и надолго. А то и рапорт подаст начальству, и опять лишние хлопоты. Лучше по-другому. У меня есть неофициальные завязки с парой ребят из спецотряда, так что устроить несчастные случаи во время захвата не проблема, но капитан может все испортить.

– Так сделай так, чтобы не испортил! – прошипел директор Джой, наклоняясь через стол. – Мне что, учить тебя таким вещам? Пусть проведет захват по своему плану с нашими корректировками, а когда твои неофициальные ребята завалят посторонних, сделай так, чтобы его самого начальство послало далеко и надолго! Сколько твои ребята захотят за мокрую работу?

– Тысяч по пятьдесят каждому, – задумчиво проговорил майор. – Ладно. Придумаем что-нибудь.

– Ты уж постарайся, – директор скривился. – А я по своим каналам поработаю. Ладно, свободен. Действуй – прямо сейчас!

Командир спецподразделения Седьмого департамента Министерства обороны капитан Саматта Касарий участвовал в уныло-нудном кошмаре, в котором его преследовало непонятное чудовище. Преследование проходило в лабиринте, в интерьерах, очень похожих на интерьеры Института, и основной отрицательной эмоцией которую испытывал капитан, являлась скука. Каким-то внутренним предчувствием, а может – воспоминанием о таком же кошмаре из просмотренных ранее, он знал, что чудищу точно так же скучно гоняться за ним. И оно преследует его исключительно потому, что ему, чудовищу, так положено – с мнимым усердием, скрывающим под собой откровенную лень и раздражение в адрес жертвы, которой так не вовремя вздумалось залезть на патрулируемую территорию.

Добраться до выхода из лабиринта в тягуче-замедленном режиме капитану не дали. Чудовище неожиданно прыгнуло ему на спину из-за какого-то угла и задребезжало в ухо скучно-казенной трелью. После третьей или четвертой трели Саматта, наконец, вырвал себя из трясины сна и вялой рукой нащупал на тумбочке скользкий брусок пелефона.

– Саматта на связи, – пробормотал он.

– Капитан, майор Кайн беспокоит, – пролаял динамик, вызвав нехорошую дрожь барабанной перепонки. – Прости, что разбудил. Нужно срочно поговорить.

– Сколько… времени? – поинтересовался капитан, откидываясь на подушку и отчаянно борясь со сном.

– Почти полчетвертого. Извини, что беспокою ночью, но мы нашли бежавших девиантов.

Саматта рывком сел в кровати.

– Где? Как? – резко спросил он.

– Жду через двадцать минут в малом конференц-зале, – отрезал динамик. – Отбой.

Саматта выбросил тело из кровати – он уже полностью проснулся – и прошел в ванную. Через пятнадцать минут, умывшись, наскоро побрившись и забравшись в форму, он уже шел по коридору институтской гостиницы, в одном из номеров которой фактически жил уже больше трех лет. Однако перед тем, как покинуть номер, он на несколько секунд остановился, быстро набрал номер, не внесенный в память пелефона, и произнес короткую фразу: "Мамаша на связи. Детишкам – домой". Не дожидаясь ответа, он сбросил звонок и вышел, захлопнув дверь. Теперь, если служба оповещения не напортачит, максимум через час все его бойцы окажутся в сборе.

Свет из распахнутой двери конференц-зала на первом этаже мешался с серым предутренним светом, который проникал через широкие стеклянные двери гостиницы. Кайн сидел за столом, нетерпеливо постукивая пальцами по полированной столешнице. Перед ним лежала одинокая картонная папка с красно-синим кружком.

– Вот, – не утруждаясь приветствиями, майор подтолкнул папку по столу в сторону Саматты. – Девиантов обнаружили сегодня… то есть уже вчера вечером. Здесь адрес и грубый план окружающей местности, где они скрываются. Там же – краткая выжимка из личных дел, в основном по их способностях. По младшей девчонке полноценные исследования не проводились, все материалы – по большей части догадки аналитиков, основанные на видеозаписях, сделанных до нас, а также во время побега. Имей в виду – речь идет о догадках, так что, возможно, она куда опаснее. Предполагай худшее. Не забывай, материалы совершенно секретны, копии, хоть бумажные, хоть электронные, делать запрещается.

– Отель? – удивился капитан, быстро просматривая шелестящие страницы. – И парк… Ладно. А это что еще за деятели? – Он сунул под нос Кайну фотографии парня и девушки лет восемнадцати или девятнадцати. – И это? – На стол легла фотография десятилетнего пацана.

– А тут самое сложное, – скривился Кайн. – Они укрываются в старом заброшенном отеле, и с ними трое некомбатантов. Наверное, какие-нибудь бродяги. Медлить опасно. Сам понимаешь, что им грозит. Посторонние, похоже, не догадываются, с кем имеют дело, так что их могут кончить в любой момент. Эта девка, Карина, она хуже пулемета, убивает так же просто, как ты дышишь. И действовать придется твоему спецотряду – полиция наверняка просрет все, как обычно. Я не могу отдавать тебе прямых приказов, но…

Не ответив, Саматта собрал листы в папку, повернулся и вышел.

Он не любил майора. Он вообще страшно не любил это место. То, что в спецлабораториях делали с детьми, иногда вызывало у него желание взять в руки огнемет и засадить термобарический заряд в панорамное окно директорского кабинета. Но его никто не спрашивал, нравится ли ему служить здесь, а сам он так и не собрался с духом, чтобы подать рапорт о переводе. Такое могло плохо сказаться на карьере, и совсем не факт, что в другом месте стало бы лучше. А расстаться с армией насовсем он пока не был готов.

В свои тридцать с небольшим он через многое прошел – через оба конфликта на Островах, через грязную необъявленную войну в джунглях далекого Сураграша, даже через катастрофу транспортного вертолета, в которой каким-то чудом выжил он один – и полагал себя хладнокровным человеком. Но творившееся здесь наполняло его отвращением. Конечно, приказы не обсуждают. Но, видят все боги мира, как же ему не хочется возвращать бежавших детей в местный гадюшник… Конечно, они девианты, убийцы со сверхъестественными способностями, они крайне опасны для окружающих, но они же дети!!

Шагая по тропинке между зданиями, он коротко, резко выдохнул. Приказы не обсуждают. В его обязанности входит предотвращать побеги и охранять от девиантов окружающих, и он свой долг выполнит. Эмоции – в сторону. Сейчас главное понять, можно ли взять их живыми и не угробить ни гражданских, ни своих людей. Интересно лишь, как можно убить кого-то, взглядом останавливающего в воздухе пули? Впрочем – он на ходу заглянул в папку – судя по тому, что здесь написано, пули с урановым сердечником остановить им не удастся, так что снайпер справится. Если, конечно, эта Карина не прикидывалась во время экспериментов слабее, чем она есть на деле.

В большой комнате, бывшем конференц-зале административного здания, отведенной под штаб, уже сидел Кмир с тремя бойцами, скучающе поглядывающий на настенные часы.

– Что за пожар? – недовольно спросил лейтенант. – Сидим мы, понимаешь, на вахте в спецкорпусе, и вдруг трель в ухе – мамаша требует детишек домой. Девианты нашлись, что ли?

– Догадливый… – бросил капитан, присаживаясь. Сейчас проницательность его заместителя почему-то вызвала у него новый приступ раздражения. – Нашлись.

Он швырнул папку на стол.

– Вот. Особо секретное дерьмо. План местности и здания, где они обитают, и всякая хрень. Обе девчонки, и с ними трое некомбатантов, двое взрослых и один ребенок. Не позже шести мы должны начать выдвижение на место. Пока народ не подтянулся, давай думать, как попытаться обойтись без жертв. Напомни мне – канистры со слезогонкой подвезли взамен потраченных на учениях?…

Завтрак прошел в гробовом молчании. Цукка удивленно поглядывала то на притихших детей, сосредоточенно жевавших кукурузные хлопья в молоке, то на отстраненного Дзинтона, который, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Карина ожесточенно жевала, снова и снова прокручивая в голове начальные фразы разговора. Все они казались какими-то глупыми и неподходящими. "Дзинтон, мы у тебя погостили, а теперь до свидания"? "Цукка, мы девианты, за нами гонятся, нам надо убегать"? "Нам очень понравилось жить с вами, но нам нельзя остаться"? "Цукка, Дзинтон, нам надо серьезно поговорить"? Ха! Нет, все как-то по-дурацки.

Она вздохнула, отставляя пустую тарелку. Наверное, на обед Цукка сварила бы такой вкусный суп из грибов… Но уходить так уходить. Обеда они дожидаться не станут.

– Карина, ты не наелась? – встревоженно спросила девушка. – Положить еще?

Карина помотала головой.

– Дзинтон… – нерешительно сказала он. Палек с Яной перестали жевать и напряженно уставились на нее.

– Да, Кара? – Дзинтон поднял на нее внимательный взгляд.

– Я… мы… – Карина замолчала и, неожиданно для себя, выпалила: – Дзинтон, мы уходим.

Вопреки ее ожиданиям Дзинтон даже не удивился.

– Понятно, – спокойно сказал он, откладывая ложку. – Я все ждал, когда до этого дойдет. Правда, я думал, что еще дней пять-шесть вы усидите. Срываетесь из-за того, что Яна почувствовала вчера в ресторане?

Карина молча кивнула.

– Кара, куда вы собрались уходить? – растерянно спросила Цукка. На ее лице появилось жалобное выражение. – Дзи!

– Нам надо уйти! – неожиданно горячо проговорила Карина. – Дзинтон, Цукка, мы очень вас любим, правда! Нам очень нравится быть с вами. Но… нам нельзя оставаться, честно.

– Потому что за вами гонятся, – кивнул парень. Его лицо казалось непроницаемым. – И раз ты столько времени провела с нами, но ничего нам не рассказала, почему тебя держали в Институте, значит, это тайна, которую ты не хочешь открывать. Но, понимаешь, Карина, мало уйти откуда-то. Надо потом куда-то прийти. И куда ты собираешься направиться?

– Я… – Карина замолчала. В самом деле, куда? Главное, подальше от Масарии, подальше от Института.

– Ты не знаешь, ясно. То есть бегство в никуда. Карина, но это бессмысленно. Ты не можешь убегать вечно. Рано или поздно беглец, который не видит перед собой цели, попадается. Не лучше ли остаться там, где тебя могут защитить?

– Ты не можешь мня защитить! – Карина с трудом сдержала почему-то навернувшиеся на глаза слезы. – Они сильнее! У них автоматы, они убьют и тебя, и меня! А еще хуже они вернут меня назад, в Институт!

– Институт – не страшное чудовище, выбравшееся из болота и теперь пожирающее всех, до кого дотянется, – Дзинтон покачал головой. – Это просто организация, созданная и возглавляемая людьми. И эти люди вынуждены играть по общим правилам. Играть грязно, исподтишка нарушая эти правила, но играть. И их можно победить, поверь мне.

– Но они сильнее! – выкрикнула Карина. Почему Дзинтон так прицепился к ней? Почему он говорит какие-то неправильные слова, подтачивающие ее решимость? В глубине ее души начала подниматься ярость.

– Далеко не всё можно решить силой, Карина, понимаешь? – тихо сказал Дзинтон, глядя ей прямо в глаза. – Далеко не все. Чаще всего насилие только делает хуже. Ведь ты же не станешь убивать только потому, что тебе так хочется?

Карина упрямо опустила голову. Она чувствовала, как ярость все сильнее кипит внутри нее, готовая выплеснуться наружу, как напрягаются ее невидимые руки, готовые крушить и кромсать по ее желанию. Нет, стиснула она зубы, нет! Только не Дзинтон, только не Цукка! Я не позволю тебе, сказала она своей ярости, убивать тех, кто помог мне, слышишь? Я лучше убью себя саму… На глаза непроизвольно навернулись слезы.

– Я не стану, – произнесла она, отчаянно стараясь не выпустить слезы из глаз. – Но они могут! Почему запрещено всем, почему нельзя мне, а им можно?

Она вздрогнула, и слезы все-таки потекли по лицу. Девочка тихо всхлипнула. Цукка осторожно погладила ее по голове, а пальцы Дзинтона осторожно стерли мокрые дорожки.

– Не все люди осознают последствия своих действий, – со вздохом сказал Дзинтон. – Но ты права – очень многие думают, что сила решает все. Так неправильно. Насилие только усугубляет проблему. Никогда не забывай – твой враг тоже живое существо, даже если это большой злой солдат в маске. Он тоже чувствует и думает, у него тоже есть радости и печали, и где-то дома, возможно, его ждут жена и дети. Что станет с его детьми, если ты…

Что-то большое и черное ударилось в окно столовой – и гулко отскочило. Одновременно снаружи раздался сильный глухой удар, так что старый отель содрогнулся, за ним еще и еще. По всему зданию раздавался непонятный барабанный стук. Карина почувствовала, как вздрогнула рука Цукки, все еще лежащая у нее на голове. Яна тихонько взвизгнула.

– Решились таки… – с непонятной иронией сказал Дзинтон, одним плавным движением поднимаясь на ноги. – Ну что, котята, момент истины настал. У нас гости. Торжественная встреча состоится во дворе. Карина, я хочу, чтобы ты пошла со мной и внимательно наблюдала, но не вмешивалась – ни за что не вмешивалась, понимаешь? Цукка, побудь с Яной и Палеком.

– Что такое? – тревожно спросила Цукка. – Что происходит?

– Нас серьезно и обстоятельно штурмуют, – пояснил Дзинтон. – Спецназ Министерства обороны. Не волнуйтесь, нам ничего не грозит. Карина, пошли, – и он выскользнул в дверь. Палек и Яна, переглянувшись, вскочили и бросились за ним.

Цукка, приоткрыв рот, смотрела вслед. Штурмуют? Спецназ? Да о чем он?

Карина смотрела вслед Дзинтону. В отличие от Цукки она плотно сжала губы и стиснула зубы. Руки сами сжались в кулаки, так что ногти впились в ладони. Ее нашли. Она знала, что ее найдут, знала всегда, но на что-то надеялась. Последний период с Цуккой, Дзинтоном, Палеком и Яной вселили в нее глупую надежду. Надо было бежать сразу же, когда пришла в себя. Нельзя долго оставаться на одном месте, она знала, но… но она не нашла в себе сил. В первый раз она почувствовала себя среди друзей – и дома. И теперь настало время поплатиться за свою слабость.

Она не вернется в то страшное место. Никогда и ни за что. Ей остается только умереть, сражаясь. Хорошо бы с остальными ничего не случилось – она никогда не простит себе этого. Впрочем, у нее нет никакого "никогда". А… а Яна? Яну они тоже заберут с собой, чтобы пытать и мучить? Нет, ни за что! Лучше самой убить ее здесь и сейчас. По крайней мере, это легкая смерть.

– Я пойду посмотрю… – неуверенно пробормотала Цукка. В ее глазах метался затравленный страх. Карина с жалостью взглянула на нее: она прекрасно знала, как та себя чувствует. Может быть, ее тоже?… Нет. Она обычная, она не нужна Институту. В крайнем случае ее застрелят тут же, и ничуть не болезненней, чем смерть от невидимых рук. А может, она даже останется живой.

Она посмотрела на Яну. Ее невидимые руки напряглись. Так просто! Нужно ударить лишь один раз, и Яна умрет. Она даже ничего не почувствует. А потом солдаты убьют ее саму, и все кончится. Навсегда.

Она стиснула зубы – и бессильно уронила руки на колени. Нет. Она не может. Только не Яну. Она не хочет убивать. Она уже достаточно убила ни в чем не повинных людей. Она пойдет и умрет сама, а Яна… может быть, Яна когда-нибудь ее простит. И хватит сидеть тут и оттягивать неизбежное! Как укол: страшна не боль от иглы, а ожидание. Лучше, чтобы все кончилось побыстрее…

Карина решительно встала и подошла к двери, но задержалась на пороге.

– Цукка, Яна, я… спасибо вам за все, – хрипло произнесла она. – Выживите, если сможете.

И шагнула в коридор.

Может, Яна и сейчас поможет ей сражаться? Нет, вряд ли. Она слишком мягкотела. Тогда, во время побега, она растерялась и не соображала, что происходит. Сейчас же она все понимает – и не сможет атаковать. Разве что пустит слезу, пытаясь разжалобить убийц. Пусть. Может, те отвлекутся, и получится убить лишнюю парочку солдат, прежде чем ее расстреляют издалека. Надо только успеть подобраться к ним достаточно близко…

Еще крепче стиснув зубы и сжав кулаки, она быстро прошла по короткому коридору и сбежала по ступенькам крыльца. В глубине живота, казалось, лежал тяжелый ледяной камень. Дзинтон неподвижно стоял посреди дворика и, склонив голову, задумчиво смотрел на ворота, сотрясаемые глухими ударами. Он слегка повернул голову и бросил на Карину быстрый взгляд.

– Не хмурься, – сказал он – и в его голосе девочка отчетливо различила веселые нотки. – Не хмурься и не делай трагичное лицо. Сейчас, перепуганная ты моя, ты увидишь небольшое представление. Карина, я только что сказал тебе, что насилие решает далеко не все, и что глупы те, кто рассчитывают лишь на грубую силу. Сейчас ты сама увидишь, как словами можно остановить пули.

Он фыркнул. Карина подошла к нему и встала рядом. Может быть, увидев ее рядом с посторонним, они не станут стрелять сразу – значит, она успеет убить еще на одного или двоих больше. Надо только успеть толкнуть Дзинтона в сторону, чтобы он не попал под пули. Она вытянула одну невидимую руку и осторожно обвила ей его плечи – так, чтобы он ничего не почувствовал. Ну вот, теперь все правильно. Почему они не входят?

– Об одном только прошу – не надо вмешиваться, – Дзинтон положил ей на плечо свою вполне настоящую руку. Карина почувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья. Спасибо тебе, Дзинтон. Спасибо, Цукка и Палек. По крайней мере, я умру, зная, что не все люди – сволочи и гады… – Карина, ты слышишь меня? Не вмешивайся, что бы ни случилось.

Внезапно он развернул ее к себе лицом и наклонился так, что их глаза оказались на одном уровне, с силой встряхнув за плечи.

– Карина, ты слышишь меня? Не вздумай вмешиваться ни при каких обстоятельствах! Не применяй свою силу! Ты все испортишь, понимаешь?

О чем он? Не применять силу… он знает, кто она такая? Откуда? Он…

– Карина, послушай, ты мне веришь? – Его черные глаза заслонили собой весь мир. – Веришь?

Словно во сне, девочка кивнула.

– Карина, я знаю, чего ты ждешь, к чему готовишься. Ты думаешь, что сейчас тебя возьмут в плен и снова начнут мучить. Я обещаю тебе – такого не случится. Честное слово, все будет совсем не так. Пожалуйста, Каричка, не вмешивайся, и все кончится хорошо, обещаю.

Каричка… давние полузабытые воспоминания, ласковые руки мамы, ее улыбка, тихий голос…

– Ты ведь не станешь вмешиваться, правда?

– Да… – только несколько секунд спустя девочка поняла, что это ее голос. – Не стану. Но Дзинтон! Они убьют тебя…

– Они никого не убьют, малышка, – ободряюще улыбнулся юноша. – Я же говорю – сейчас ты узнаешь, как словами можно останавливать пули. Но если ты попытаешься что-то сделать, то испортишь все удовольствие. Просто стой на месте и делай грозное лицо, как сейчас, но не вмешивайся, хорошо?

– Хорошо…

Дзинтон выпрямился и снова повернулся к воротам. Карина краем глаза заметила прижавшихся друг к другу Яну с Палеком, испуганно застывшую в дверном проеме Цукку, но уже не осталось времени что-то делать и о чем-то думать, потому что ворота наконец-то распахнулись настежь.

Саматта чувствовал себя полным идиотом. Вокруг творилась какая-то мистика. Ни одна – ни одна! – канистра со слезогонкой не смогла пробить оконное стекло! Скажи кому, что килограммовая канистра, почти в упор выпущенная из "берты", отскакивает от окна, словно резиновый мячик, выбрасывая свое содержимое в лицо стрелку, – не поверят. Не поверят даже после того, как поклянутся все тридцать его бойцов. Стены двора – они просто заколдованы! Почему ни один из его людей так и не смог через них перелезть, не понял ни он, ни перелазившие, ни те, кто наблюдал со стороны. Похоже, их поверхность вращалась так же, как беговая дорожка в тренажерном зале, оставаясь, правда, абсолютно неподвижной. А ворота? Хлипкие деревянные досточки, которые, кажется, можно проткнуть пальцем в бронированной перчатке, не только устояли перед прикладами и пушечными ударами ногами, но и успешно выдержали три – три!!! – направленных заряда, каждый из которых мог словно консервным ножом вскрыть дверь банковского сейфа.

Одно из двух. Либо здесь творится непонятная мистика, либо и он, и его люди напрочь сошли с ума и страдают галлюцинациями. Как вариант – с ума сошел он один и сейчас наслаждается глюками где-то в психушке.

Нет, не время думать. В здании два девианта и три некомбатанта. А поскольку в дом не удалось запустить газ и эффекта внезапности не получилось, то некомбатанты, скорее всего, уже мертвы, а девианты полностью готовы защищаться. Хотя, возможно, девианты держат некомбатантов как живой щит. Но в любом случае тех можно считать мертвецами. И взять живыми девиантов тоже, вероятно, не выйдет. Да, он не должен рисковать понапрасну собой и своими людьми, но… Но он надеялся, что хотя бы второго девианта, Яну, удастся взять живой – ведь она пока не проявила той склонности к убийствам, как Карина, и, возможно, не стала бы агрессивно нападать. Но теперь их почти наверняка придется убить обеих.

Не время думать. Нужно попасть внутрь. Да что же эта ё…ные ворота, откроются они в конце концов или нет?

И ворота открылись.

Двое бойцов, налегавших на них плечами, успели среагировать и не полетели кубарем. Они лишь немного потеряли равновесие, но тут же выправились и присели на корточки, направив вперед стволы автоматов.

– Не стрелять! – гаркнул во весь голос капитан. – Слушай мою…

Быстро снять картинку. Согласно плану двор глубиной пять саженей. Посреди двора – двое: Карина и тот парень, гражданский. Карина – дальность действия эффектора полторы сажени, расстояние до нее сажени две с небольшим – немедленной опасности нет. Некомбатант рядом – оружия на виду нет, руки на груди, не опасен. Второй девиант и посторонний пацан жмутся у дальней стены – немедленной опасности нет. Взрослая девица в дверном проеме – руки стиснуты перед собой, оружия не видно – не опасна. Расклад: запрет автоматического огня до того, как девчонка попытается приблизиться, дать снайперу несколько секунд, чтобы снять ее одним выстрелом. Похоже, им все-таки повезло: есть шанс спасти некомбатантов и взять второго девианта живым. Только бы блокираторы не подвели и сейчас!

– …команду! Не стрелять! Ты, парень, отойди в сторону, живо! Она опасна как бешеная бензопила! Если хочешь жить – прыгай в сторону!

– Кто вы такие и что здесь происходит?

Саматту разъяренно зашипел сквозь зубы. Металлические интонации в голосе юнца подходили ему так же, как корове шутовской колпак. Идиот. Похоже, он просто еще не осознал, с кем имеет дело. Чего ждет снайпер?

– Довожу до сведения неопознанного вооруженного формирования, что вы нарушили границы частной собственности. Ваши действия противоречат статьям двадцать три и двадцать четыре Закона об охране гражданских прав, статье тринадцать Закона о применении летальной силы, а также по крайней мере двенадцати статьям прочих законов и уложений, включая Уложение о неотъемлемых гражданских правах. Полиция уведомлена и уже выехала. Приказываю всем немедленно прекратить агрессивные действия под страхом персонального уголовного преследования.

Нет, кто-то здесь точно идиот. И чем дальше, тем больше капитан подозревал, что идиот – он сам. Пацан, на вид лет восемнадцати или двадцати, изъясняющийся чеканными формулировками опытного юриста? Да что же происходит?!

– Приказываю командиру вооруженного формирования выйти вперед, снять маску и предъявить документы, идентифицирующие его личность. Немедленно!

Одновременно с этими словами юнец шагнул вперед и вправо, закрывая девианта своим телом. Он же перекрыл снайперу линию огня!

– Довожу также до сведения командира, что любая попытка открыть огонь – по площадям или же прицельный – будет интерпретирована как действие, подпадающее под статью тридцать четыре Уголовного кодекса, определяющей наказание до десяти лет заключения за противозаконное применение либо попытку применения летального оружия либо угрозу применения такового с применением настоящего оружия или же достоверно имитирующих его предметов, а также более тяжкие наказания за последствия такого применения. Собственно, ваши действия уже подпадают под эту статью. Вам что, ребята, всей толпой за решетку захотелось?

Девчонка высунулась у него из-за спины, и Саматта на секунду напрягся, ожидая выстрела. Но парень пихнул девку назад до того, как снайпер успел среагировать. М-мать!

– Я еще раз повторяю – командиру вооруженного формирования выйти вперед, снять маску и представиться! Мне долго еще ждать?

Ну и голосок же пацана – как у иного мегафона. Ему бы оратором на площади выступать. Что же делать? Расстрелять эту парочку и попытаться взять живыми второго девианта? Или… девиант до сих пор не атаковал. Может быть, с ним… с ней… тьфу, может, попытаться договориться? Наверное, девке тоже не хочется умирать.

– Не стрелять без приказа, – шепнул капитан в рацию, выступая вперед и стягивая с головы противогазную маску. До девианта – не менее двух саженей. Пока безопасно… наверное. Что, если она неожиданно метнется вперед? – Я капитан Саматта Касарий, командир особого подразделения охраны Института человека. Слушай, парень, ты просто не знаешь, кто стоит рядом с тобой. Ты, как тебя… Карина, да? – обратился он к девке, снова высунувшей нос из-за спины своего защитника. – Я не хочу, чтобы кто-то погиб. Давай договоримся – ты и… э-э-э, вторая, Яна, да? Вы пойдете со мной добровольно. Мы оставим блокираторы здесь, на земле, ты подойдешь, и мы…

– Ты не оставишь здесь никаких блокираторов, капитан Саматта, – голос парня продолжал звенеть стальными нотками. – Я повторяю еще раз – твой отряд незаконно нарушил границы частной собственности и не менее незаконно и неспровоцированно попытался применить оружие, что дает мне право на уголовное преследование не только твоего начальства, отдавшего приказ, но и тебя самого, равно как и всего личного состава твоего отряда. Твое желание обойтись без кровопролития замечено и оценено по достоинству, но если не хочешь попасть за решетку, ты станешь выполнять мои приказы, а не я твои. Ты меня понял?

– Но она…

– Капитан Саматта Касарий, я прекрасно осведомлен, что девочка, известная под именем Карина Серенова, равно как и вторая присутствующая здесь девочка по имени Яна Парака, относятся к категории людей, называемых девиантами. Я прекрасно осведомлен о их возможностях, и именно потому я не позволил им приблизиться к вам настолько, чтобы спровоцировать на открытие огня. Но здесь моя добрая воля заканчивается. Прикажи твоим людям поставить оружие на предохранители и немедленно покинуть мои частные владения, которые заканчиваются у автомобильной дороги. Ты сам положишь свое оружие на землю, после чего отойдешь к стене и будешь ждать полицию, которая прибудет через несколько минут. В случае твоего добровольного сотрудничества я, возможно, воздержусь от выдвижения обвинений против тебя лично. Выполнять!

Капитан дернулся. Не подчиниться командным ноткам в голосе паренька казалось невозможным, но он все же устоял.

– Меньше периода назад, во время побега из Института, она убила двенадцать охранников, – хрипло сказал он. – Она убивает не задумываясь, понимаешь? Она убьет и тебя, как только ты перестанешь ее защищать…

– Капитан Саматта, охранники были убиты ей из самозащиты. Я обладаю исчерпывающими доказательствами данного факта, включая видеозаписи с камер внутренней системы безопасности. Любой беспристрастный суд со мной согласится. Или ты полагаешь массированный обстрел из автоматического оружия ласковым приглашением на пикник?

– Уже потом она убила двоих…

– Здоровых мужиков, которые пытались ее изнасиловать.

Карина задохнулась. Откуда он знает? Ведь никто не видел!…

– Кроме того, капитан Саматта, независимая психиатрическая экспертиза в моем лице полагает, что обвинения в неспровоцированной жестокости и психических отклонениях у этих так называемых девиантов не имеют под собой никакой почвы. По результатам двухнедельного изучения я констатирую, что Карина и Яна не представляют опасности для окружающих, по крайней мере, пока явно не спровоцированы на агрессивные действия.

– Да кто ты такой, парень? – изумленно спросил капитан. – Ты говоришь как записной адвокат! Сколько тебе лет?

– Мне достаточно лет для того, чтобы считаться совершеннолетним и официально владеть собственностью. Отель, на территории которого вы находитесь, принадлежит мне… – позади Карины тихо охнула Цукка. – …так что я в очередной раз требую от тебя приказать твоим людям отойти за пределы территории. Ты сам должен положить оружие на землю и ожидать прибытия полиции. Сколько еще раз я должен повторить, чтобы до тебя дошло?

– Я… – Мысли капитана лихорадочно метались. Почему он не приказал открыть огонь сразу? Или, может, хорошо, что не приказал? – Ты сам сказал – пока она не спровоцирована. А если кто-то ее спровоцирует? Она ведь снова начнет убивать…

– Как официальный приемный отец я несу полную ответственность за поведение своих подопечных. Я гарантирую, что такого не случится.

Отец? Приемный отец? Карина судорожно ухватилась за рубашку Дзинтона. Это невероятно! Как он может такое говорить?…

– Короче говоря, капитан, если у тебя есть какие-то вопросы, решай их через официальные каналы, а не размахивай здесь оружием. Я тебя в последний раз спрашиваю – подчиняешься или нет?

Вдалеке завыли сирены. Капитан выругался про себя. Все, хана. Теперь любое действие только ухудшит ситуацию. Он не может выполнить задачу и не может отступить.

– Итак, капитан?…

– Что здесь происходит, капитан?!

От раздавшегося сзади разъяренного женского голоса капитан едва не подпрыгнул на месте. М-мать… Как сюда попала эта стерва? Она могла видеть, как фургоны выруливали с территории, если только оказалась в Институте в такой ранний час, но как она узнала, куда они направились? Он развернулся и оказался нос к носу с невысокой женщиной во все еще наброшенном поверх короткого цветастого платья белом халате.

– Капитан Саматта из службы охраны, я полагаю? – голос женщины, казалось, мог на лету кипятить дождь. – У тебя тридцать секунд на то, чтобы объяснить свое присутствие здесь! Время пошло.

– Я не отчитываюсь перед тобой, госпожа заместитель директора, – Саматта не дослужился бы до капитана, не умея мгновенно ориентироваться в ситуации. – Я подотчетен только своему начальству, к которому не относишься ни ты, ни даже сам директор Института. Если у тебя есть ко мне какие-то претензии, ты можешь обратиться…

– Если у меня появятся какие-то претензии к тебе лично, – женщина выделила обращение нажимом, – ты вылетишь со службы уже завтра утром. А возможно, я обеспечу тебе еще и трибунал военного округа. Я в ярости, капитан, и лучше не зли меня еще сильнее. Я снова спрашиваю – что ты здесь делаешь?

Капитан заколебался. Эта стерва каким-то образом ухитрилась пробиться на специально под нее созданную должность замдиректора, будучи заклятым врагом самого директора. Это значило, что она и в самом деле обладает огромными связями. Следовательно, угроза о немедленном увольнении из армии и в самом деле могла исполниться. Он мысленно вздохнул. Начальство из штаба округа и так наверняка поимеет его без вазелина и по самые гланды за срыв операции. Добавлять себе неприятностей и в самом деле незачем.

– Госпожа заместитель директора, – отрапортовал он, глядя перед собой пустыми глазами, – сегодня ночью я получил от начальника службы безопасности Института майора Кайна данные оперативной разведки, касающиеся местонахождения двух чрезвычайно опасных девиантов. На основании переданных мне материалов я спланировал и провел… провожу операцию по их захвату, по возможности избегая жертв среди мирного населения.

– И сколько уже погибло в результате твоих мирных усилий, капитан? – язвительно поинтересовалась стерва. – Десять человек? Двадцать? Я слышала взрывы, даже когда ехала в такси.

– Спасибо за беспокойство, госпожа, но жертв пока что удалось избежать, – прорезался парень. Саматта бросил назад быстрый взгляд. Тот стоял, одной рукой полуобнимая за плечи девку-мясорубку, и на его лице плавала ехидная полуулыбка. Похоже, он наслаждался ситуацией. – Капитан уже почти согласился, что его люди погорячились. Сейчас он сложит оружие и прикажет отряду эвакуироваться, после чего мы поговорим спокойно. Верно, капитан?

Стерва оторвала бешеный взгляд от капитана и взглянула на парочку посреди двора. Ярость ушла из ее глаз. Она обогнула капитана и сделала несколько шагов навстречу парню. Против воли указательный палец капитана напрягся на спусковой скобе. Сейчас девиант порвет ее в клочья, и он, Саматта Касарий, наконец-то сможет блистательно завершить свою карьеру убийством двух девиантов и троих ни в чем не повинных людей…

– Господин, я приношу самые униженные извинения по поводу данного инцидента, – сухо произнесла заместитель директора. – Я заверяю, что руководство Института человека не было осведомлено о данном безобразии и ни за что не санкционировало бы эту операцию. Мы проведем внутреннее расследование и строго накажем виновных. Карина, девочка моя, – ее голос дрогнул, – я так виновата перед тобой – и перед Яной, и перед остальными…

– Рад видеть тебя в добром здравии, Эхира. Я вижу, ты мало изменилась за последние тысячу лет… или сколько там я тебя знаю?

Стерва в белом халате осеклась на полуслове. Ее плечи напряглись. Капитан не мог видеть ее лица, но на сердце стало еще паскуднее. Что-то еще случится? Они что, знакомы?

– Ты знаешь меня, мальчик? – негромко сквозь стиснутые зубы спросила замдиректора у Дзинтона. – Мы встречались раньше?

– А как же! – широко улыбнулся тот. – Я всегда интересовался друзьями Майи и не раз жалел, что не наткнулся на них первым. Я прекрасно тебя знаю, пусть даже ты меня не видела. Ты могла слышать обо мне как о Корректоре.

– Джао… – выдохнула стерва. – Демиург Джао! Теперь я понимаю, почему никто не мог обнаружить беглянок…

– У меня много имен, Эхира, – качнул головой паренек. – И сейчас меня зовут Дзинтон Мураций. Прости, но здесь не время и не место для разговора. Ответь мне только на один вопрос, координатор – что ты намерена делать с Институтом?

– Какой я координатор! У меня одной не хватает сил и влияния, – горько откликнулась Эхира. – А Майя… она уже много лет не отвечает мне. Как пропала в тридцать девятом, так и с концами.

– Что? – Дзинтон весь как-то подобрался. – Майя не законсервировала… Так. Возвращайся домой, Эхира. Домой, не в Институт. Я пришлю проекцию, как только разберусь здесь.

– Да, – кивнула Эхира. – Как прикажешь.

Она повернулась, и капитан поразился изменениям, которые произошли с ее лицом. Бешеная стерва ушла в небытие, а на ее месте стояла обычная женщина, одинокая и несчастная. И… нет, не слишком красивая, но симпатичная. И печальная.

Заместитель директора масарийского филиала Института человека медленно прошла мимо Саматты, но вдруг остановилась. Не поворачивая головы, она тихо проговорила:

– Капитан, я, конечно, не могу отдавать приказы командиру спецотряда. Но как человек, немного понимающий, что здесь происходит на самом деле, я настоятельно рекомендую тебе подчиняться любым приказам господина Дзинтона. Попытка сопротивляться очень плохо для тебя закончится. Очень плохо.

Все так же не оборачиваясь, она прошла в ворота и исчезла за поворотом тропинки. Капитан недоуменно смотрел ей вслед. Внезапно он сообразил, что его ребята все еще ждут сигнала, готовые в любой момент открыть огонь.

Да что же здесь происходит на самом деле?

– Отряд, здесь Первый. Слушай мою команду, – голос Саматты звучал хрипло и безжизненно. – Отбой. Оружие на предохранители. Второй, отводи всех к дороге. Пропустить полицию, потом ожидать меня.

Он опустил дуло автомата, направленное в живот парню, щелкнул предохранителем и уронил оружие на землю. Потом повернулся к воротам. Лейтенант Кмир непонимающе смотрел на него – его глаза выглядели круглыми от изумления даже под световыми бликами на затененной маске.

– Что встали? Выполнять! – гаркнул капитан.

Несколько секунд спустя за оградой зашевелились и защелкали железом. Один за другим, пятясь, бойцы отступали назад, скрываясь в кустарнике на той стороне дорожки. Вскоре исчез последний.

– Правильное решение, капитан, – одобрил парень. – Пожалуй, я действительно не стану предъявлять никаких обвинений тебе лично. При условии, что ты ответишь на мои вопросы. Карина, подбери, пожалуйста, автомат и отнеси в дом.

Капитан резко обернулся. Девчонка-девиант стояла почти вплотную к нему, и в ее глазах плескалась такая ненависть, что ему стало не по себе. Медленно, не отводя взгляд, она наклонилась и подняла оружие. Внезапно Саматта почувствовал давящую тяжесть на висках. Он глубоко вздохнул и зажмурился. Сейчас его голова разлетится, как гнилой арбуз, и одним идиотом на свете станет меньше…

– Спасибо, Карина, – спокойно сказал парень. – Только, пожалуйста, никогда не направляй оружие на людей, если не собираешься их убивать. Отнеси эту штуку в дом и повесь на вешалку у двери, чтобы не пропала – иначе нашему благоразумному капитану придется за нее отчитываться, а ему и так хватит неприятностей.

Саматта приоткрыл один глаз. Девчонка все так же стояла рядом, но жажда убийства в ее глазах уже погасла. Она тяжело вздохнула и поплелась к двери дома, волоча автомат дулом по земле. Когда она проходила мимо юнца, тот положил ей руку на плечо.

– Вот видишь, как все хорошо закончилась, – улыбнулся он. – А ты помирать собралась!

И тут Карина выронила автомат, упала на колени и громко разрыдалась, закрыв лицо ладонями.

Саматта стоял, глядя на вздрагивающие под тонким платьем острые девчоночьи лопатки, и потихоньку начинал чувствовать себя последней мразью. И этого ребенка он еще пять минут назад мог пристрелить на месте? Из личного дела он знал, что девианту уже исполнилось тринадцать, но сейчас на вид он не мог дать ей больше десяти-одиннадцати. Даже меньше, чем своей собственной дочери… Каким чудовищем нужно быть, чтобы убивать детей?

Она сама убила кучу народу, попытался он оправдаться. И до Института, и во время побега. И наверняка попыталась бы убить тебя самого, если бы дело дошло до схватки.

Да, она убивала, ответил он сам себе. Но понимала ли десятилетняя девчонка, что она делала? А потом, в Институте… ты сам видел, что с ней творили "экспериментаторы" в белых халатах. Два года в условиях худших, чем одиночное заключение. Два года чудовищных экспериментов, больше напоминающих изощренные пытки. Можешь ли ты осудить ее за то, что она сделала с дежурной сменой при побеге? И те подонки, которые пытались ее изнасиловать – если юнец говорит правду, что бы ты сам сделал с ними? Или с теми, кто попытался изнасиловать твою дочь?

Дзинтон присел на корточки рядом с Кариной и прижал к себе вздрагивающее детское тельце. Та судорожно вцепилась в него, продолжая рыдать, пряча лицо на его груди. Юноша успокаивающе поглаживал ее по волосам, но его взгляд был направлен на Саматту. Странный взгляд. Прищуренно-оценивающий.

– Что, капитан, нравится смотреть, до чего довел девочку? – негромко спросил он. – Три десятка больших сильных ребят с автоматами против двух малолетних детей – так храбро и достойно настоящих мужчин, да?

Саматта стиснул зубы и промолчал. Сирены уже выли почти рядом. Еще немного, и… Что "и"? Протоколы, длинные нудные беседы, возможно, доставка в участок. Наверное, следует отпустить ребят, чтобы возвращались на территорию Института. Или по домам, если в увольнении.

– Ну-ну, не плачь, Каричка, – Дзинтон похлопал Карину по плечу. – Уже все.

Вместо ответа та только глубже зарылась лицом в его рубаху. Парень вздохнул.

– Подбери оружие, капитан, – тихо сказал он. – Интересно, ты сам-то хоть осознаешь, как тебя подставили?

Саматта непонимающе уставился на него. Подобрать оружие? После того, как заставил его бросить? И что значит "подставили"?

– Да подбирай же, не стой столбом, – с досадой сказал Дзинтон. – Сейчас полиция появится.

Капитан пожал плечами и подошел к нему. Ствол автомата забился пылью, но не беда – вычистить не сложно. Интересно, и что дальше?

– Полиция! Всем оставаться на местах и не двигаться! Что здесь происходит? Кто вызывал наряд?

Менты. Как всегда, самоуверенны и полагают себя пупом земли. Саматта поморщился, благо стоял к новоприбывшим спиной. Девчонка внезапно затихла и еще сильнее вжалась в Дзинтона.

– Я звонил в полицию, – спокойно произнес парень, осторожно выпрямляясь и помогая Карине встать на ноги. Та сразу же спряталась у него за спиной и не пыталась даже выглядывать. – Неизвестный мне вооруженный отряд нарушил границы моей частной собственности, сильно попортил прилегающие к дому насаждения и до смерти перепугал моих домашних. Его командир утверждает, что проводил учения и не был осведомлен о том, что территория кому-то принадлежит. Господин полицейский, я настоятельно прошу оказать мне помощь в оформлении протокола, на основании которого я смогу предъявить иск о возмещении морального и материального ущерба.

Полчаса спустя Дзинтон вошел в кухню, где собрались остальные, и уселся за стол, на котором все еще стояли остатки забытого завтрака. Яна с Палеком прекратили перешептываться и посмотрели на него. Карина сидела рядом с Цуккой, которая успокаивающе поглаживала девочку по волосам.

– Все разъехались, – сообщил Дзинтон, откидываясь на спинку стула, закидывая руки за голову и потягиваясь всем телом. – Удивительно, какого эффекта можно добиться с помощью нескольких вовремя сказанных слов. Это к вопросу о том, всегда ли прав сильный.

– Дзинтон, ты ничего не хочешь нам рассказать? – тихо, но с заметным напряжением в голове сказала Цукка.

– Хочу, разумеется, – легко согласился парень. – Давно хотел, но как-то не складывалось. Совсем не так я планировал построить дело изначально, слишком многое пришлось менять на ходу. Яна, например, с Палеком начальной схемой не предусматривались, так что мне пришлось в течение нескольких часов трижды менять сценарий. Но история длинная, так что если у вас, народ, есть жгущие изнутри вопросы, спрашивайте сразу.

– Отель действительно твой? – осведомилась девушка.

– Формально – да. Если точнее, он принадлежит организации, интересы которой я здесь представляю.

– Организации?

– Да. Международная неправительственная организация, небольшая, но чрезвычайно влиятельная – за кулисами. Мы не представляем интересы ни одной конкретной страны в мире, но преследуем собственные. У нас нет формального названия, но при необходимости мы идентифицируем себя как "текирская рабочая группа"…

– Ты знал, что мы девианты? – перебила его Карина. – Ты знал, почему нас держали в Институте?

– Да, Каричка, – кивнул Дзинтон. – Разумеется, я в курсе. О том, чем занимаются в масарийском филиале Института человека, не знает только ленивый. Или нелюбопытный.

– И ты… сказал правду, что теперь я твоя приемная дочь?

– Да. Я официальный приемный отец и тебе, и Яне, и Палеку. – Дзинтон подмигнул девочке. – Так что в завершение утреннего разговора, ребята-зверята, как папаша заявляю: никуда вы сегодня не отправляетесь.

– Дзинтон, – Карина высвободилась из объятий Цукки, встала и медленно обошла стол, приблизившись к парню. – Так ты знал, что… что я могу – и не боялся меня?

– Да что знал, в конце-то концов?! – Цукка вскочила на ноги, сжав кулаки. – Похоже, здесь все всё понимают, кроме меня! Дзи, кончай делать из меня дуру!

– Знаешь, Цу, – вздохнул Дзинтон, – похоже, ты единственный человек в стране, который не реагирует на слово "девиант" прыжком до потолка. Карина с Яной – носители вирусного эффектора в активной форме. Разве ты никогда не видела по телевизору передачи про детей с особыми способностями? Убивавших родителей и окружающих с помощью непонятной силы?

Кровь отхлынула от лица девушки. Она медленно опустилась на стул, переводя взгляд с Карины на Яну и обратно.

– Так вы… – она не закончила. – Ох, бедные вы мои! А я-то, дура, голову ломала…

– Да, мы девианты, – Карина гордо вздернула подбородок. – Мы убиваем людей! И я убивала, понятно? Дзинтон, так ты знал про нас все с самого начала – и обманывал нас, да? – В ее глазах загорелось опасное пламя.

– Да, Каричка, – кивнул парень. – Я с самого начала знал, кто живет со мной в одном доме.

– Я тебе не Каричка! – выкрикнула девочка. – Ты знал – и не сказал нам, что знаешь?

– Да.

Несколько секунд девочка стояла, тяжело дыша и яростно глядя на него. Внезапно массивный обеденный стол содрогнулся, словно по нему с размаха ударили чем-то тяжелым, потом еще и еще. Карина развернулась и выбежала в коридор. Хлопнула дверь ее комнаты.

– Надо ее успокоить, – пробормотал Дзинтон. – Похоже, ей это далось тяжелее, чем я думал.

Он встал со стула.

– Палек, Цукка – позаботьтесь о Яне, – коротко сказал он и вышел в коридор.

Цукка посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на девочку. Та сидела на стуле и вытирала текущие по щекам слезы. Палек растерянно переводил взгляд с нее на Цукку и обратно. Цукка поднялась, подошла к Яне и обняла ее.

– Ну что ты плачешь, глупая? – тихонько спросила она. – Все ведь хорошо.

– Если Дзинтон меня удочерил, значит, мама с папой совсем умерли. Навсегда! – Девочка разревелась еще сильнее. Цукка отстранилась, достала из кармана блузки носовой платок и начала вытирать девочке слезы.

– Ну, не плачь, – успокаивающе сказала она. – Ведь сейчас ты с нами. Яна, ты действительно обладаешь внутренней силой?

Швыркнув носом, девочка кивнула.

– И ты знал? – Цукка бросила на Палека вопросительный взгляд. Тот, насупившись, кивнул.

– Все всё знали, одна я, как всегда, незнайка, – вздохнула девушка. – Яна, расскажешь мне, как ты попала в Институт?

"Широковещательный запрос текирской рабочей группе. Джао в канале. Экстренно. Сверхважно. Прошу проинформировать о точном времени и теме последнего контакта с Майей. Конец сообщения".

Скрипнула дверь. Карина вздрогнула и подняла взгляд. Она сидела на кровати, скорчившись и поджав колени к груди. Мысли путались, пускаясь вскачь, цепляясь одна за другую.

Дзинтон вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Он придвинул к кровати стул и опустился за него.

– Все закончилось, Каричка, – тихо сказал он и погладил ее по волосам. – Все закончилось. Они больше не придут за тобой. Никогда.

– Ничего не закончилось! – резким движением девочка сбросила его руку. В ее глазах снова вспыхнули яростные огоньки – Ты обманывал меня! – Она чувствовала, как напрягаются ее невидимые руки в ответ на волной поднимающуюся внутри злость. – Обманывал! Ты с самого начала знал, кто я такая! Ты всего лишь хотел втереться ко мне в доверие!

– Да, я обманул тебя, – спокойно согласился Дзинтон. – Но ведь и ты обманула меня. Ты не сказала, кто ты такая. Ты не сказала, что тебя преследуют, что за тобой придут вооруженные люди, которые могут убить и меня тоже. Ты не сказала, что умеешь убивать внутренней силой. А если бы на моем месте оказался кто-то еще, кто не знает, как правильно говорить с солдатами?

– Да, но тут совсем другое! – горячо сказала девочка. – Я… я не могла тебе сказать! Я боялась, что ты испугаешься меня, убежишь. Или выгонишь меня. А я…

– А тебе так хотелось хоть кому-то довериться! – Дзинтон вздохнул. – Да, Каричка, я знаю. Я прекрасно тебя понимаю. Прости меня, пожалуйста.

Карина шмыгнула носом.

– Они называют меня девиантом! Как будто я не человек.

– Я знаю.

– Я их ненавижу! Я хочу их убивать! Я еще вернусь в Институт, сама вернусь, и тогда они пожалеют, что вообще увидели меня!

– Да, ты думаешь именно так.

Карина подозрительно уставилась на Дзинтона. В полумраке комнаты его глаза слегка поблескивали. Ей показалось, что где-то в глубине его зрачков горят голубые искры, и внезапно ей стало страшно.

– Не надо бояться, Каричка, – мягко сказал он. – Не забывай – теперь ты моя приемная дочь. И я отвечаю за тебя и за все, что ты можешь сделать. Только… ты сказала, что хочешь их убивать. Но ведь ты уже убила столько людей…

– Мало убила! – яростно сказала Карина. – И не тех! Солдаты – просто тупые дураки, они выполняют приказы. А я хочу убить тех, кто надо мной издевался!

– Каричка, помнишь, я сказал тебе, что твой враг – тоже живое существо? Ты так и не захотела меня понять. Но тебе придется это сделать. Я не позволю тебе превратиться в хладнокровную убийцу. Вспомни…

…Злые слезы заливают лицо. Обида переполняет, бьет через край. Саднят разбитые коленки, разбитый нос отдает в голову острой болью, по губам и подбородку течет теплая струйка. Лицо женщины – та склоняется над ней. "Кто тебя обидел, малышка? Где твоя мама?" Лицо, внезапно превращающееся в кровавую маску – кровь брызгает из носа, глаз, ушей, когда невидимые руки раздавливают ее голову, как утром раздавили головы гадких мальчишек. Ужас. Страх. Паника. Теплые капли бегут по лицу. Что?… Зачем?… Она не хотела! Она честно не хотела!…

– Ее муж, узнав о смерти жены, через два дня умер в больнице от инфаркта. Двое детей твоего возраста остались сиротами и были отправлены в детский дом.

В детский дом? Как… как она? В детский дом, из которого она сбежала?

…Ледяной зимний ветер. Старые заброшенные лачуги на окраине города, прогнившие доски, выбитые стекла, прохудившиеся двери и крыши. Темный вонючий угол хибары, сумрак, мечущийся луч фонарика, мужской силуэт на фоне дверного проема, блик света на бляхе полицейской фуражки. "Девочка, здесь нельзя играть. Здесь опасно, здесь ходят нехорошие дяди. Пойдем, я отведу те…" Короткий хрип, лопающаяся грудная клетка, тело взлетает в воздух, словно подброшенное невидимым тараном, когда все невидимые руки в панике ударяют его одновременно. Я не хотела! Я не хотела! Мама!…

– У него остались любящая невеста и старая мать. Невеста так и не смогла оправиться от удара. Вряд ли она когда-то выйдет замуж. Мать после потери единственного сына тяжело заболела и сейчас лежит в доме престарелых, разбитая параличом.

…Сердце колотится, словно пытаясь проломить ребра. Высокие стебли травы цепляются, хлещут ее по голым ногам, парковые дорожки остались где-то далеко в стороне. Сзади – топот множества ног и хриплое дыхание. Они нагоняют, нагоняют! Впереди из-за кустов выскальзывает фигура в сером комбинезоне. "Карина, подожди, не убегай! Мы хотим помочь тебе…" От страшного удара невидимой силой тело подбрасывает высоко в воздух и ударяет о древесный сук – даже на расстоянии слышен хруст ломающихся позвонков. Короткая злая радость – не поймают! – и резкая боль под лопаткой, немеющие ноги и окутывающая мир серая мгла…

– Его звали Роб Пульцер. Он был широко известным детским психологом и одним из немногих, кто открыто выступал в защиту девиантов. Его смерть позволила тем, кто девиантов ненавидел, издать инструкцию, в соответствии с которой не менее пятидесяти детей и взрослых, заподозренных в наличии скрытых способностей, оказались убиты при задержании как оказавшие сопротивление. Только семеро из них действительно сопротивлялись, остальных убили, не дав ни одного шанса сдаться – просто из трусости. Пятнадцать убитых, в том числе трое сопротивлявшихся, не обладали никакими особым способностями, а из остальных только у одного имелся достаточно сильный дар.

Но она не виновата! Они пытались поймать ее! Она не хотела никого убивать! Получается… получается, она виновата не только в том, что убивала сама? Из-за нее убили и других?!

…Стерильно-белый коридор Института. Воющая в отдалении сирена, мерцающий свет. Топот ног за поворотом коридора. Только несколько ударов сердца – успеть ударить первой и умереть… Из-за угла появляются двое – полумрак скрадывает черты лица. Растерянные глаза смотрят на нее поверх дул пистолетов, пальцы дрожат на спусковых скобах пистолетов. Они совсем молодые, они видят перед собой перепуганную окровавленную девчонку и не могут поверить, что в нее нужно стрелять. Пальцы дрожат на спусковых скобах, в расширенных зрачках непонимание и растерянность, и невидимые руки врезаются им в лица, крушат носы и скулы, выдавливают глаза, и черепа трескаются от страшного удара о противоположную стену коридора…

– Им исполнилось по двадцать лет. За период до того у них закончился армейский контракт. Они успели проработать в Институте только два дня, и все, что успели увидеть в жизни – только ускоренные курсы подготовки охранников. Мать одного из них, узнав о смерти сына, попала в больницу с инсультом. Скорее всего, она умрет.

Но они хотели стрелять в нее! Не она начала! А мама… мама… я не знала! Я же не знала, что у него есть мама!!

Лица, лица, лица… Лица тех, кого она убила. Безжалостные слова, камнями падающие в вязкую пустоту ее души, и боль в сердце, усиливающаяся с каждой секундой. И бегущие по лицу слезы раскаяния и отчаяния.

– Я не хочу жить… – прошептала Карина. – Я не могу жить после этого… Дзинтон, пожалуйста, убей меня! Я очень тебя прошу, убей! Я не хочу помнить, я не хочу больше видеть кошмары! Я не хочу назад в Институт!… Убей меня! Только не больно! Я не заслужила, чтобы не больно, но пожалуйста, пожалуйста!…

Комната закружилась вокруг нее, кровать покачнулась, и она почувствовала, что медленно падает на пол. Сильные руки подхватили ее, и ей стало тепло-тепло, как в объятиях отца в далеком детстве.

– Нет, Каричка, ты не умрешь. Твоя смерть не изменит прошлое. Ты останешься жить, и жизнью своей искупишь принесенные тобой смерть и страдания. Прошу тебя, сделай так, чтобы эти люди погибли не зря.

– Я искуплю! Я хочу! Но не знаю, как… – прошептала Карина, чувствуя, как проваливается в глубокую мягкую пелену сна. – Ты научишь меня… папа?

– Я научу тебя, Каричка, обещаю. А теперь спи. И кошмаров больше не будет.

И теплая дружелюбная тьма без сновидений поглотила ее.

"Широковещательный запрос. Всем-всем-всем. Экстренно. Сверхважно. Джао в канале. Прошу прислать точное время и тему последнего контакта с Майей в течение последней минитерции. Конец запроса."

– А потом мы с Кариной вырвали из пола большой стеклянный стакан и бросили его в витрину…

– В панорамное окно, – поправила Цукка. – В холлах панорамные окна, а витрины – в магазинах.

– Да, в панорамное окно, – кивнула Яна. – И мы побежали в дыру босыми ногами прямо по битым стеклам – мне было почти не больно, только жгло немного. А потом мы бежали по лесу, и сзади, кажется, стреляли, но Карина тащила меня за руку. И она сломала забор, а за ним начался лес. И… вот. Так мы убежали.

– Если быть точным, то Карина тащила тебя эффектором по дикому ночному лесу не менее семи верст, – добавил Дзинтон, входя в столовую. – Босая, с изрезанными ногами, накачанная химией, включая смертельный яд замедленного действия, который я с трудом нейтрализовал до того, как он окончательно прикончил ее.

Он пододвинул стул к столу и уселся.

– У нее поразительное мужество и сила воли, – задумчиво добавил он. – Впрочем, Яна, ты тоже смелая и храбрая девочка. Ты ведь тоже несла Карину по лесу, когда она потеряла сознание. Вы спасли друг другу жизнь. Так что теперь вы ближе, чем настоящие сестры.

Цукка прижала руки ко рту.

– Ох… – прошептала она. – Ужасно! Дзинтон… но что ты такое говоришь про химию? Чем там занимаются таким в Институте, что тринадцатилетней девочке ввели смертельный яд?

– Спецлаборатории Института занимаются исследованиями девиантов по заказу Министерства обороны. Если точнее – по заказу Седьмого департамента, занимающегося исследованиями перспективных направлений в области вооружений. Там содержится два десятка девиантов со всей Катонии, у которых вирусный эффектор проявился сильнее всего. Яд замедленного действия вводится всем подопытным на случай, если кто-то из них убежит и явится в полицию. Он убивает в течение примерно суток, если не вводить регулярно противоядие. Яне его, к счастью, ввести не успели, а Карине я ввел чистящий антидот.

– Ужасно… – повторила Цукка. – Но, Дзинтон, почему никто не знает? Это же изуверство чистой воды! Нужно писать в газетах, трубить по телевидению! За такое под суд отдавать надо!!

– Не все так просто, – вздохнул Дзинтон. – У военных крепкие связи с обеими правящими партиями, так что просто так против них не выступишь. Любое свидетельство против Минобороны тут же массово дезавуируют газеты и телеканалы, контролируемые правящей коалицией и правительством. Нужно независимое судебное разбирательство, а для него требуются серьезные доказательства. И именно поэтому я нахожусь здесь. Моя текущая цель – уничтожить Институт человека, причем уничтожить с настолько громким скандалом, насколько вообще возможно. С таким скандалом, чтобы полетели головы не только в Министерстве обороны, но и в правительстве и в правящей коалиции. Только, – он обвел внимательным взглядом Цукку и детей, – сами понимаете, болтать об этом нельзя. Это тайна.

Палек и Яна дружно кивнули. Цукка, склонив голову на бок, прищуренно посмотрела на Дзинтона.

– Тайные мужские игры? – задумчиво спросила она. – Дзинтон, а ты спросил меня, хочу ли я играть в них?

– А разве ты в них играешь? – ответил вопросом Дзинтон. – Оглянись назад, Цу – если бы период назад ты знала, что происходит, ты бы отказалась помочь Карине, Яне, Палеку?

Девушка вспыхнула и опустила взгляд.

– Цу, нам надо серьезно поговорить. Не сейчас, чуть позже, хорошо? Сейчас же, самостоятельные вы мои, – нахмурившись, он посмотрел на детей, – я в качестве строгого папаши еще раз намерен сообщить вам, что ваш поход неизвестно куда отменяется. Вопрос об экскурсиях можно поднять в будущем – в зависимости от вашего поведения. Вы, милые мои, забыли кое о чем, и поскольку вы, кажется, вполне освоились, пора вам напомнить. Сами догадаться не хотите? Ну-ка, что положено делать детям в вашем возрасте почти весь год?

Яна с Палеком переглянулись. Потом Палек вздохнул, насупился и произнес:

– Ходить в школу?

– Верно, догадливый юный господин. Ходить в школу. И ты, между прочим, бездельничаешь уже целый период по совершенно неуважительным причинам. Ты, Яна, тоже пропустила изрядно. В прошлом году ты, как я понимаю, сдала экзамены в индивидуальном порядке, но в этом году даже не начинала учиться из-за беспокойства родителей. А сейчас, между прочим, уже идет шестой период, и эти три периода с начала учебного года тебе придется нагонять. Так…

Он задумался.

– Сегодня у нас огнедень. Дня три-четыре мне потребуется для того, чтобы найти вам приличную школу – Цу, подскажешь варианты, я в местных школах не ориентируюсь – и оформить документы. Плюс еще время на то, чтобы вас экипировать учебниками и прочим. В общем, до конца недели пока морально готовьтесь, но в следующий перидень дружно топаете в четвертый класс. Яна, кстати, сама понимаешь, что о своих способностях в школе рассказывать не следует. Палек, это и к тебе относится. Угу?

Дети дружно вздохнули и кивнули с несчастным видом.

– А Карина? – ревниво спросил Палек. – Она в школу не пойдет?

– С Кариной сложнее. Ее два года держали в Институте, а до того она еще примерно полгода провела в бегах. В ее тринадцать лет ей положено ходить в седьмой класс, но, я боюсь, у нее даже за пятый экзамены не сданы. Да и с адаптацией к коллективу возникнут проблемы. Ей придется много нагонять, но если она сумеет выучиться самостоятельно и сдать экзамены комиссии, в следующем году отдадим ее в седьмой, с потерей года. Не такая уж и редкость. Ты, молодой человек, не кривись – ей куда тяжелее придется, чем тебе. Ну что, мальки, есть еще вопросы к папаше?

– Дзинтон, – робко спросила Яна, – а мама с папой правда-правда умерли?

– Да, Яна, – с сочувствием произнес парень. – К сожалению, да. Автокатастрофа. Твой папа не справился с управлением на скользкой дороге, и машина упала с обрыва. Но мы постараемся заменить их тебе. Или, если хочешь, я могу попробовать найти тебе новых родителей.

– Нет, – Яна замотала головой. – Мне нравится с вами.

– Хорошо, – Дзинтон перегнулся через стол и потрепал ее по голове. – Ну ладно, ребята, нам с Цуккой нужно поговорить с глазу на глаз. Вы ведь вымоете за нее сегодня посуду, верно? А она как-нибудь вымоет за вас.

– У-у-у… – дружно застонали дети.

– Это называется "приказ, выраженный в виде вопроса", – рассмеялся Дзинтон. – Ну-ка, мыть и не разговаривать. Не отсохнут руки. Ничего, малявки, вы еще узнаете, какой я строгий и непреклонный папаша! – Он скорчил страшную рожу, скривив рот, высунув язык и приставив ладони к ушам, так что дети невольно прыснули. – Пошли, Цу.

Когда взрослые вышли, Палек со вздохом выбрался из-за стола.

– Знаешь, Яни, – задумчиво сказал он, – Я часто думал, каково, когда тебя усыновят. А сейчас все совсем не так. Но, кажется, если бы я выбирал себе приемного отца, точно выбрал бы Дзинтона. Он хоть и зануда, но все равно веселый.

– Он хороший, – согласилась девочка, тоже поднимаясь. – А какой храбрый! Как он сегодня с этим дядькой-солдатом говорил! У того автомат был, и вообще их целая толпа пришла, а он все равно не испугался. И они сделали так, как он сказал.

– Точно, он крутой, – согласился Палек, собирая тарелки. – Конечно, не такой крутой, чтобы им всем по ушам ногами напинать, но все равно неплохо. Слушай, а как ты думаешь – он нам сейчас, когда усыновил, карманных денег станет больше давать?…

Цукка с тяжелым сердцем прикрыла за собой дверь своей комнаты, избегая смотреть на усевшегося на край стола и легкомысленно болтающего ногой Дзинтона. Она не ждала от объяснения ничего хорошего. Дзинтон – владелец отеля? Член тайной организации? Карина и Яна – девианты? Все настолько не укладывалось в голове, что казалось взятым откуда-то из скверного шпионского фильма.

– Садись, Цу, – парень постучал пальцем по спине стоящего рядом стула. – Кажется мне, быстро разговор не закончится.

Цукка уселась на краешек стула и уперлась локтями в столешницу, положив подбородок на ладони и задумчиво посмотрев на него снизу вверх. Она словно в первый раз изучала его лицо – узкое, скуластое, с внимательными черными глазами, постоянно словно готовое блеснуть быстрой ободряющей улыбкой.

– Наверное, правильней, если ты первая скажешь мне, что думаешь о нашей истории, – Дзинтон спрыгнул со стола и уселся на кровать. – Давай, не стесняйся. Я знаю, что я сволочь и гад, это мне можешь не рассказывать. А по существу?

– Вот еще! – Цукка фыркнула. – Ты не сволочь и не гад, Дзи. Ты просто врешь много, и врешь скверно.

– Например?

– Например – про ту тайную организацию, которая "рабочая группа". Ты уж оставь эти сказки писателям детективов. "Международная неправительственная организация", ага, – она снова фыркнула. – Да вашу организацию собы разделали бы, как повар ту рыбу – кишки налево, башку и хвост направо, остальное в котел!

– Ну, положим, всемогущество Министерства общественной безопасности сильно преувеличено, – хмыкнул Дзинтон. – Я знавал времена и страны, где самые коварные сотрудники Службы проходили бы по классу первоклассников в песочнице. Но в одном ты права – про международную организацию, разумеется, чушь, рассчитанная на детей. Ну так ты же у меня умница и красавица, – и быстрая ободряющая улыбка и в самом деле мелькнула у него на лице.

– Не подлизывайся, – Цукка против воли тоже улыбнулась. – Знаешь, я просто не понимаю, что мне делать. Одно дело – жить в ничейном доме с ничейными детьми, которые нуждаются в твоей заботе, и совсем другое – в чьем-то доме с чужой семьей. Слушай, Дзи, зачем ты вообще меня сюда приволок период назад? Явно не за тем, чтобы в постель затащить, как я поначалу думала. Чтобы за детьми присматривать? А если бы они крушить все начали?

Она невольно вздрогнула, вспомнив пару лет назад виденный фильм про "детей-убийц", как их там называли. После него она несколько ночей не могла спать спокойно – ей все время снились изуродованные трупы и лужи крови. Поверить, что Карина и Яна – такие же? Легче решить, что она сама незаметно свихнулась и сейчас разговаривает со своей галлюцинацией.

– Они бы не начали крушить, – Дзинтон покачал головой. – Цу, большинство известных тебе страшилок – тщательно спланированная и проведенная операция по дезинформации широкой публики. Да, действительно, произошло довольно много несчастных случаев со смертельным исходом, но три четверти погибших – сами девианты. Ты знаешь, что девиантом человеческий ребенок становится исключительно в возрасте от восьми до десяти лет? Вирусный эффектор – крайне опасная штука для неумелого оператора, а откуда умение у маленького несмышленого ребенка? Представь, что тебя с завязанными глазами засунут в промышленный экскаватор с сенсорным управлением на многолюдной площади. Да ты, просто бессмысленно размахивая руками над панелью, перебьешь и передавишь кучу народу! Кстати, половина смертей девиантов – от обрушения себе на голову строения, в котором они находились. А вторая половина погибла от пуль обезумевших от страха солдат и полицейских, которым чаще всего реальной опасности не угрожало. Так что забудь эти сказки про малолетних чудовищ: те девианты, которые оказались в состоянии контролировать свой эффектор, немногим более опасны, чем простые дети.

– Эффектор… – пробормотала Цукка. – Что такое "эффектор"? И почему "вирусный"?

– Эффектор – устройство для воздействия на окружающий мир. В данном случае – устройство вихреполевой, чисто энергетической природы. Вирусный – потому что это саморазмножающаяся машина, произвольно внедряющая свои копии во все разумные биоформы в пределах досягаемости.

– В разумные биоформы… – Цукка покатала эти слова на языке и вдруг вскочила на ноги. – Так что же, значит, эта штука сидит и во мне? И я тоже стану девиантом?

– Первое утверждение верно. Второе – чушь. Цу, сядь и успокойся. Впервые носителей вирусного эффектора обнаружили примерно четыре года назад, когда документально зафиксировали появление первого ребенка-девианта. Эпидемия передачи эффектора, если это можно так назвать, распространялась со скоростью лесного пожара. Сейчас можно смело утверждать, что в мире не осталось ни одного разумного существа, не являющейся носителем вирусного эффектора в латентном состоянии. Но беда – или счастье – в том, что эффектор срастается с нервной системой носителя исключительно в возрасте от восьми до десяти лет у человека, от четырех до пяти лет у тролля и от пяти до семи лет у орка, причем вероятность пробуждения – примерно один шанс из трех миллионов.

– Из трех миллионов?

– Именно. Ну, если быть точным, шансов все же куда больше, но одна трехмиллионная – это шанс получить хорошо развитый, сильный эффектор. Во всех смыслах сильный – и физический, и с дополнительными способностями вроде эмпатии, как у Яны.

– Так она на самом деле знает, что чувствуют люди? – охнула Цукка. – И я?

– Да. И это – одна из причин, почему ты здесь. У тебя очень уравновешенная психика. Ты редко сердишься, всегда дружелюбна и хорошо относишься к детям. Она почувствовала, что тебя можно не бояться, и благодаря тебе мне удалось удержать здесь ее, а через нее – и Карину.

– То есть ты все-таки меня использовал… – Цукка устало потерла пальцами глаза.

– Да. Но еще раз я спрашиваю тебя, Цу – если бы период назад ты бы знала, что происходит на самом деле, отказалась бы ты поселиться в моем доме, чтобы помочь мне… нет, не мне – детям? Яне? Карине? – Дзинтон наклонился вперед, взял Цукку за подбородок и заставил ее посмотреть себе в глаза. – Ответь мне, Цу, только честно.

Девушка вздохнула и осторожно высвободилась.

– Конечно, не отказалась бы, – грустно сказала она. – Тем более, что не так уж я и напрягалась. Но все-таки, знаешь, как-то неприятно, когда тебя используют втемную.

– Знаю, – кивнул Дзинтон. – Я же говорю – я сволочь и гад. Но сама посуди – а если бы я с самого начала рассказал тебе про Институт? Ты бы точно не решилась ввязаться в эту историю.

– Да мне и сейчас страшно, – Цукка скривила губы. – Ты просто не представляешь, как страшно…

– Вполне представляю. Цу, слушай меня и запоминай всем сердцем: тебе не грозит никакая опасность из-за того, что я втянул тебя в эти игры. Ты находишься под моей защитой, а моя защита – такая штука, что сможет укрыть тебя даже от вспышки сверхновой. Ты в полной безопасности, и ни одна живая душа в мире не сможет прикоснуться к тебе даже пальцем без твоего желания. И ты, и Карина, и Яна, и Палек – все, кто живут со мной под одной крышей, в безопасности.

– Отрадно слышать, – хмыкнула девушка. – Но, кажется мне, ты себя переоцениваешь. Министерство обороны вряд ли стерпит оплеуху, которую ты им отвесил.

– Министерство обороны стерпит любую оплеуху, которую я ему отвешу, – серьезно ответил Дзинтон. – Если бы не… дополнительные соображения, я бы уже свернул десяток-другой шей тем, кто ответственен за подобное безобразие.

– И все равно у тебя концы с концами не сходятся, – Цукка скептически посмотрела на него. – Насчет того же усыновления – я слышала, что эта процедура занимает минимум полгода, причем разрешение дают далеко не всем. А уж какие шансы у одинокого молодого мужчины удочерить тринадцатилетнюю девочку, я просто промолчу. А еще для усыновления сирот требуется согласие официальных представителей органов опеки. Откуда оно у тебя, если речь идет о бежавших девиантах?

– Я же говорю – ты у меня умница! – опять быстро улыбнулся Дзинтон. – Да, в обычной ситуации именно так все и происходит. Но я-то не обычный человек, и ситуация не слишком обычная. Подписи представителей на электронном документе самые настоящие. Сама же процедура усыновления… ну, скажем, есть в городской комиссии люди, сочувствующие нашему делу.

– Вашему делу… – вздохнула Цукка. – Ну что же, я рада за тебя, Дзи. Но я, наверное, съеду отсюда в ближайшее время. Не хочу участвовать в шпионских играх.

– Есть встречное предложение, – Дзинтон жестом фокусника извлек откуда-то – из воздуха, что ли? – лист бумаги и положил его на стол перед девушкой. – Прочитай.

– Что это? – Цукка озадаченно взяла лист в руки. – "Контракт. Мы, нижеподписавшиеся господин Дзинтон Мураций и госпожа Цукка Мерованова, шестого числа шестого периода восемьсот сорок третьего года заключили настоящий Контракт в том, что вышеупомянутая госпожа Цукка Мерованова принимает на себя обязанности воспитательницы круглосуточного присутствия…" Что?!

– Я предлагаю тебе работу, – спокойно сказал парень. – Взамен работы продавщицей, от которой ты явно не в восторге. Ты становишься официальной няней Карины, Яны и Палека. Чуть позже переделаем оформим тебя как опекуна, но сейчас пока не время. Жалование – десять тысяч в период чистыми, плюс бесплатное проживание, включая коммунальные услуги, плюс бесплатное питание. Обязанности – то, что ты и без того делала на добровольной основе, и немного сверху: следить, чтобы дети посещали школу, делали уроки и так далее. Срок контракта – до наступления совершеннолетия последнего ребенка, с правом расторжения любой из сторон с предварительным уведомлением за две недели. Ну, и так далее. Стандартная форма. Если хочешь, можешь показать его юристу.

– Ну ты даешь… – потрясенно пробормотала Цукка. – Знаешь, Дзи, я чего угодно ожидала, только не такого.

– Угу, я весь из себя непредсказуемый, – охотно согласился парень. – А еще умный и обаятельный, и ты в меня обязательно влюбишься.

– Еще чего! – фыркнула Цукка. – В такого замухрышку! Слушай, Дзи, ты и в самом деле серьезно? Меня – в няньки?

– Вполне. Испытательный срок ты выдержала, так что теперь можно и постоянный контракт подписать. Но есть еще одно условие, Цу, неформальное, но обязательное.

– И какое же?

– Следующей весной ты обязана поступить в университет. Факультет – по твоему выбору, хотя я бы на твоем месте от физики с астрономией не отказывался. Твоего жалования вполне хватит и на новые учебники, и на подготовительные курсы, и времени у тебя останется вполне достаточно. А не поступишь – я расторгну контракт, выгоню тебя из дома, нажалуюсь твоим родителям, напишу язвительную статью в газету, а дети раз и навсегда тебя разлюбят.

– Ничего себе! – возмутилась Цукка. – Родителям он нажалуется! Когда это я успела согласиться, интересно?

– Пока не успела, – кивнул парень. – Так что я жду ответа. Можешь не отвечать сразу. Подумай, если чувствуешь, что нужно. Посоветуйся с юристом, с родителями, прислушайся к себе.

– Да что тут прислушиваться! – вздохнула девушка. – И так все ясно. В другой бы ситуации не раздумывая согласилась бы. Но сейчас – нет.

– Вот как… – лицо Дзинтона стало непроницаемо-спокойным. – Это окончательный ответ?

– Дзи, – умоляюще проговорила Цукка, – пожалуйста, дослушай. Я… я думаю, что очень люблю Карину. И Яну с Палеком тоже. И я бы рада остаться при них хоть няней, хоть старшей сестрой, но я не хочу зависеть от человека – от тебя! – который мне лжет. Ты ведь даже сейчас меня обманываешь. Ты так и не рассказал мне всей правды о том, что происходит. Так, какие-то сказочки, которые сгодятся разве что для детей. Поэтому, – она глубоко вздохнула, – у меня встречное условие. Ты сейчас же рассказываешь мне все как есть, или я съезжаю отсюда, как только найду подходящую комнату.

– Да, ты у меня не только умница и красавица, – задумчиво проговорил Дзинтон, глядя на нее с какой-то непонятной нежностью. – У тебя твердый характер, ничуть не менее твердый, чем у Карины. Цу, зачем тебе знать правду? В мире достаточно грязи, и достаточно людей, чтобы возиться с этой грязью, ограждая от нее других. Ты хорошая девушка, у тебя есть цель в жизни, и ты ее обязательно достигнешь, но не остановишься на этом. У тебя всегда будет дорога, по которой можно идти вперед. Зачем тебе эти игры?

– Затем, что я так хочу, – отрезала Цукка. – Я… я всегда честна с окружающими. И хочу, чтобы они оставались честны со мной.

– Не самый лучший подход к жизни, Цу. Иногда лучше поверить в ложь во спасение, даже зная, что это ложь. Но – ладно, уговорила. Я расскажу тебе, что происходит на самом деле. Сразу предупреждаю – ты не сможешь обсудить рассказанное ни с кем без моего разрешения, ни вольно, ни невольно. Ты не сможешь никому ничего рассказать даже под пытками. Знаешь ли, очень неприятно, когда из-за боли ты согласна на все, но не можешь пошевелить языком. Не боишься?

– Ты же сказал, что я в полной безопасности, – Цукка прищуренно посмотрела на него. – Или опять соврал?

– Уела, – усмехнулся Дзинтон. – Да, ты в полной безопасности, здесь я совершенно серьезен. Ну что же, вот тебе правда.

Он вытянул вперед правую руку ладонью вверх. С замиранием сердца Цукка увидела, как над ладонью взвихрилось клубящееся темное облачко. Оно начало вращаться вокруг своей оси, все быстрее и быстрее, веретеном вытянулось вверх – и с внезапным хлопком пропало. На его месте осталась парить крошечная фигурка нагой женщины, за спиной которой расплывчато мерцал ореол трепещущих стрекозиных крыльев.

– Фея… – пробормотала Цукка, чувствуя, как ее глаза расширяются до размеров кулака. – Это что, голограмма?

Коротко пискнув, фея сорвалась с места и заложила крутой вираж по комнате, обдав девушку волной воздуха, смешанной с тонким цветочным запахом. Несколько раз облетев ее по периметру, она спикировала Цукке прямо в лицо, так что та отшатнулась, и несильно, но чувствительно стукнула ее кулачком по лбу. Рассмеявшись высоким серебристым смехом – словно зазвенел стеклянный колокольчик – она заложила еще один вираж и с разгону плюхнулась на стол на стопку учебников.

– Нет, Цу, не голограмма, – качнул головой Дзинтон. – Фея вполне вещественна. Можешь потрогать.

Девушка недоверчиво протянула руку и дотронулась пальцем до головы феи. Та недовольно пискнула, но не сдвинулась с места.

– Настоящая… – Цукка растерянно посмотрела на парня. – Как ты это сделал?

– Да, Цу, она настоящая – насколько может быть настоящей ожившая сказка. Она настоящая, а я – не человек.

Дзинтон быстрым неуловимым движением поднялся на ноги, и на том месте где он стоял, взвихрилось новое клубящееся облако. Пара ударов бешено колотящего сердца девушки – и облако истаяло, обратившись в ничто.

– Дзинтон? – Цукка почувствовала, что голова стала пустой и гулкой, совсем как комната, а тело охватила странная слабость. В ушах раздавалась барабанная дробь пульса. – Дзинтон?!

Снова взвихрилось и пропало облако, оставив после себя скрестившего руки на груди Дзинтона. Цукка вскочила на ноги.

– Не подходи! – на всякий случай предупредила она. – Я закричу.

Парень шагнул вперед и твердо взял ее руками за плечи.

– Ты хотела правды, Цу? – спокойно спросил он. – Вот она, эта правда: я не человек. Я не орк, не тролль и вообще не живое существо в общепринятом смысле слова. Я – представитель разумной расы, называющей себя Демиургами, и все, что происходило с тобой и девочками – тщательно срежиссированный мной спектакль. Начиная с домовладельца, выгнавшего тебя на улицу, и кончая сегодняшней сценой во дворе. Сядь, пожалуйста, и успокойся. Я понимаю, что все случилось слишком неожиданно, но повторяю еще раз: тебе не угрожает никакая опасность.

Подчиняясь давлению его рук, Цукка снова опустилась на стул… нет, не на стул. Прямо под ней он изменил форму – осел, расплылся, покрылся толстым слоем материи и превратился в мягкое плюшевое кресло, обхватившее ее уютным теплом. Я сплю, – решила она. Я сплю и вижу сон. И все, начиная со спецназа в нашем дворике, мне приснилось. Сейчас запищит будильник, я встану и пойду готовить завтрак. Ну и сон, честное слово! Ой, что-то я развалялась… Надо просыпаться!

Однако проснуться, вопреки желанию, не удалось. Ни кресло, ни Дзинтон никуда не исчезли. Наоборот, рядом с первым креслом возникло второе точно такое же, стоящее вполоборота к первому, и Дзинтон опустился в него.

– Цу, – мягко сказал он, вытянув руку и положив ладонь на запястье девушки, – я понимаю, что ты чувствуешь. Каждый, кто в первый раз вступает с нами в полноценный контакт, испытывает как минимум сильный шок. Но это не сон. Это объективная реальность. Просто она немного отличается от той, к которой ты привыкла. Не напрягайся, это пройдет.

– Кто ты такой, Дзинтон?

Цукка удивилась, что ее голос звучит спокойно и отстраненно. Глубоко внутри нее бился о железные прутья клетки и истерически визжал перепуганный многолапый зверек, которому хотелось только одного: бежать, бежать как можно дальше. Но на поверхности разум оставался спокоен и холоден.

– Я – Демиург. Я являюсь представителем расы, создавшей вашу звездную систему и вашу цивилизацию. Когда-то, миллионы лет назад, мы были людьми, очень похожими на вас. Но мы изменились. Мы обитаем во Вселенной, не нуждаясь в планетах, и у нас полностью отсутствуют биологические тела. То, что ты видишь перед собой – на самом деле не я, а моя проекция. Кукла. Дистанционно управляемый фантом в форме человека. Его единственным назначением является взаимодействие с разумными биоформами вашего мира.

– Фантом в форме человека… Дзинтон, я не понимаю. Что такое "фантом"?

– Долгая история. Видишь ли, мы активно пользуемся разнообразной машинерией. Но она выглядит совсем не так, как привычно тебе. Основной материал, из которого создаются наши инструменты – лептонные вихревые поля. И из этих же полей состоят носители нашего разума. А фантом – просто название для подобных инструментов. Проекция – фантом, которому для удобства общения придана человекообразная форма. Нечто вроде очень плотной голограммы, умеющей взаимодействовать с окружающим миром.

– Фантом человекообразной формы…

Цукка взялась ладонями за виски и замерла. Вихрь мыслей бушевал у нее в голове, и она просто не знала, за какую именно ей ухватиться. Она не спит. Ладно, предположим. Но, может, это шутка? Розыгрыш? Ее взгляд упал на миниатюрную фею, сидящую на краю учебника и болтающую ногами, и та задорно показала ей язык. Нет, невозможно. Гипноз? Галлюциногенный газ? Или… или то, что говорит Дзинтон, правда?

– Дзи, – медленно сказала она, – ты сказал, что вы создали нашу цивилизацию.

– И звездную систему – тоже, – кивнул Демиург. – Халтурно создали, между нами говоря, на скорую руку – Конструктор торопился, но уж как вышло.

– То есть мы искусственные существа?

– Что? – удивился Дзинтон, приподнимая бровь. – Нет, конечно. Уверяю тебя, Цу, вы вполне естественные и в смысле происхождения вашей ДНК, и в смысле появления на свет. В качестве образца для генетических структур предков человека взят генокод наших собственных биологических предков. Орки построены на базе кошачьих, хотя и сильно переделанных, а тролли – каких-то ящеров, варанов, кажется. И все хозяйство эволюционировало… в условиях локально ускоренного времени, так сказать, совершенно естественным путем, правда, под некоторым контролем.

– Да уж, под совсем небольшим контролем! – немного истерично рассмеялась Цукка. – Похоже, я точно поехала крышей. Сижу в заброшенном отеле и вот так запросто общаюсь с богом – творцом всего сущего…

– Так, куда-то не туда наш разговор ушел, – Дзинтон озабоченно наклонился вперед и помахал ладонью перед лицом девушки. – Цу, сколько пальцев видишь?

– Да ну тебя! – отмахнулась она. – Десять или пятнадцать – какая разница? Главное – я вот так запросто общаюсь с богом, одним плевком создающим планеты! – Она снова засмеялась, и на сей раз визгливые нотки в ее смехе прозвучали куда сильнее. – С богом! Как тебя зовут на самом деле, Дзинтон? Тинурил? Ю-ка-мин? Нет, наверное, Курат – ты же бог солнца, верно?

Вместо ответа Дзинтон развел руки и резко хлопнул в ладоши перед ее лицом. Она вздрогнула и отшатнулась. Фея взмыла в воздух и закружилась по комнате, что-то возмущенно пища.

Цукка недоуменно огляделась вокруг и поежилась.

– Извини, – сказала она. – Похоже, я и в самом деле немного тронулась.

– Ничего страшного, обычная истерика, – пожал плечами Дзинтон. – Типичная реакция примерно у трети людей и половины орков. Только тролли всегда себя в руках держат, но они в эмоциональном плане особая статья. Очухалась немного?

– Да, я в порядке… кажется.

– В порядке, и это не кажется. Я должен тебя предупредить – сейчас я напрямую влияю на твое эмоциональное состояние. Обычно подобное считается неэтичным, но в исключительных ситуациях я позволяю себе не спрашивать согласия. Итак, Цу, я Демиург. С твоей точки зрения я действительно нечто вроде бога. Но мы предпочитаем, чтобы наши друзья – так мы называем тех, кто знает о нас правду – чтобы наши друзья не воспринимали нас таким образом. Цу, я все тот же Дзинтон, с которым ты знакома уже период. И я ничуть не изменился.

– Демиург… – Цукка вдруг вспомнила сцену во дворе. – Эта женщина в белом халате, э-э-э…

– Эхира.

– Да, Эхира. Она назвала тебя "Демиург Джао". Что такое "Джао"?

– Имя, которое я ношу от рождения. "Дзинтон Мураций" – имя маски, которую я ношу здесь и сейчас. Пожалуйста, продолжай называть меня Дзинтоном.

– Хорошо. Но что ты здесь делаешь? Зачем тебе я… отель, Карина, Яна?

– Это – коррекция. Тоже долгая история. Со временем ты узнаешь и ее, но сейчас не место и не время. Не обижайся, но сейчас ты просто не в состоянии воспринять мой рассказ трезво, так что потом все равно пришлось бы повторять. Поверь – ты в самом деле нужна мне. И дети – тоже.

Цукка откинулась на спинку кресла, глубоко вздохнула и закрыла глаза. Если раньше мысли хаотически метались, сплетаясь в клубок, то теперь в голове все больше устанавливалась звенящая пустота. Похоже, для одного дня на нее свалилось слишком много – атака спецназа, дети-девианты, Дзинтон-Демиург…

– Пойду посмотрю как там Яна с Палеком. Потом я буду у себя в комнате, – Дзинтон легко поднялся на ноги, склонился над девушкой и осторожно дотронулся до ее щеки кончиками пальцев. Она вся потянулась вперед, к неожиданной ласке. – Цу, как немного очухаешься, приходи, продолжим разговор. Да, и не забывай – предложение насчет работы остается в силе.

Хлопнула дверь. Цукка открыла глаза. Маленькая фея на столе присела на корточки и сосредоточенно изучала карандаш, превосходивший ее размерами раза в три. Ее слюдяные стрекозиные крылья слегка подергивались. Девушка дотянулась до столешницы и осторожно постучала по ней пальцем. Фея от неожиданности подпрыгнула, потом взмыла в воздух и зависла перед ее лицом, уперев руки в бока и возмущенно пискнув что-то неразборчивое. Цукка во все глаза изучала миниатюрное существо. Фигурка феи казалась воплощенным идеалом зрелой женской красоты – высокая грудь, осиная талия, широкие бедра, длинные ноги, прелестное задорное личико со слегка курносым носом, длинные темные вьющиеся волосы… Девушка почувствовала мимолетный стыд за свою собственную вполне заурядную внешность. Да, вздохнула она про себя, за такие формы она бы точно кого-нибудь убила.

– Ну и как тебя зовут? – спросила она у феи. Вместо ответа та дважды перекувыркнулась в воздухе, заложила вираж, затормозив у самого окна, звонко стукнула кулачком в стекло и требовательно пискнула.

– Наружу хочешь? – спросила Цукка, поднимаясь. – Ну, давай, выпущу. Надеюсь, Дзинтон не разозлится, что ты улетела. Впрочем, ему что – он Демиург, он новую сделает.

Она приотворила раму, и фея, помахав рукой на прощание, выпорхнула в щель и тут же скрылась в древесной листве. Цукка вернулась в свое превращенное из стула кресло – кресло Дзинтона растаяло в воздухе так же таинственно, как и появилось, – устроилась поудобнее и задумалась. Нет, происходящее не сон и не галлюцинации. Слишком все реально и логично. Нет тех скачков с предмета на предмет, что являются характерным признаком сна. Да и вообще – если во сне задуматься, не спишь ли ты, то обязательно просыпаешься.

Ее взгляд упал на лежащий на столе лист контракта, оставленный Дзинтоном. Она взяла его в руки. "Мы, нижеподписавшиеся господин Дзинтон Мураций и госпожа Цукка Мерованова…"

Да о чем она вообще думает? Бог, инопланетянин, фантом и просто хороший парень Дзинтон предлагает ей непыльную работу с приличной оплатой, да еще и возможность узнать ужасно интересные тайны. И возможность остаться с Кариной и Яной, детьми-девиантами с… как его назвал Дзинтон, вирусным эффектором? И возможность поступить в университет – а если она сможет позволить себе дорогие учебники и посещать подготовительные курсы, то обязательно поступит! И она еще сомневается? Дура. Каждая девушка в мире не задумываясь согласилась бы, даже если ради того пришлось бы продаться в бордель. Разумеется, она тоже согласится… вот только поломается еще немного ради приличия, хотя бы сама перед собой. Цукка подавила нервный смешок – как бы опять не свалиться в истерику. Надо все обдумать еще раз. Начиная с самого начала сегодняшнего утра. Итак, началось все с того, что Карина заявила о своем уходе…

Она прикрыла глаза и принялась сосредоточенно вспоминать. Несколько минут спустя ее дыхание выровнялось, и Цукка заснула легким спокойным сном. И снилось ей, как она вместе с феей порхает в древесной листве под лучами теплого приветливого солнца.

Что Корректор делает на Восточном континенте?

Эхира встала на ноги и прошлась по комнате, утопая босыми ногами в мягком ковре. Из окна открывался великолепный вид на бухту и океан, но сейчас ей было не до того.

Корректор работает на Восточном континенте, хотя из давних объяснений Майи вытекало, что область его интересов ограничивается Западным, причем даже там он практически свернул свое присутствие еще лет десять или пятнадцать назад. Но Майя объясняла это пять лет назад. С того времени многое могло измениться, а переспросить не у кого. Женщина привычно сконцентрировалась, посылая вызов, и также привычно разочарованно расслабилась. Нет, Майя не ответит, как не отвечает уже четыре года. Интересно, может произойти с Демиургом несчастный случай или нет? Конечно, она уже почти сдалась. Она еще кое-как поддерживала бодрый дух в подопечной ей сети влияния, делая на встречах многозначительное лицо и возводя глаза к небу, когда речь заходила об их покровительнице, но сама она уже давно впала в отчаяние. Эхира уже почти решилась идти на поклон к Камиллу, и только остатки упрямства да странная изначальная неприязнь к бывшему правителю полумира удерживали ее от такого шага. И вот теперь – Корректор. Что-то он ей скажет? И почему он вмешался в судьбу девиантов? А вдруг он забудет и не придет? У нее даже нет кода связи. Конечно, всегда можно вернуться в тот старый отель, но после того, как он пообещал и забыл?…

"Эхира, контакт. Джао в канале".

– Джао! Я уже… Неважно. Рада тебя слышать, Корректор.

"Взаимно, Эхира. Не возражаешь, если я войду?"

– Конечно, Джао. Входи.

Воздух посреди комнаты замерцал, и Демиург в образе невысокого худощавого паренька из отеля шагнул вперед, улыбнувшись быстрой улыбкой. Эхира внимательно оглядела его с головы. М-да. Ничего общего с образом высокого темнокожего гулана, который показывала Майя. Впрочем, если Майя меняла свои проекции как платья, почему так же нельзя поступать и другим Демиургам?

– Здравствуй еще раз, – проговорил Джао. – У нас не так много времени – мне нужно преодолеть шок первого контакта и завершить введение в курс дела Цукки… той девушки, что ты видела во дворе. Я пока усыпил ее, чтобы слегка успокоить, но ненадолго, она скоро проснется. Итак, Эхира, я вижу, что у тебя тоже нервы на кулак намотаны. Давай сразу к делу. Первый вопрос – где Майя? Я уже несколько планетарных лет не могу войти с ней в контакт. И не только я.

– Мы все – тоже, – призналась Эхира, присаживаясь на край дивана. Что-то глубоко внутри нее оборвалось. Значит, все-таки что-то случилось. Но что может случить с Демиургом?! – Последний раз я общалась с ней больше четырех лет назад, в тридцать девятом. Потом она внезапно перестала отвечать на вызовы.

– Так… – Демиург уселся в кресло напротив и задумчиво поскреб подбородок. – Скажи, когда ты общалась с ней в последнее время, ты не чувствовала в ней никакой… усталости, что ли? Тоски? Опустошенности? Неадекватной реакции?

– Нет. Если ты намекаешь на возможный Уход или просто долгий сон, то вряд ли. Наоборот, она была в приподнятом настроении. Несколько раз намекала, что ей в голову пришла грандиозная идея, и что скоро все радикально изменится. Вот только закончит отработку…

– Что за идея, не говорила?

– Нет. Да и мне не до того было. Мы работали по чуйскому кризису – помнишь, когда выяснилось, что тамошнее правительство негласно пиратов поддерживало? – и я так устала, что чуть на ходу не засыпала. Когда мы закончили чистку группы Пла Джая, я отправила Майе финальный отчет – и не дождалась ответа. С тех пор я барахтаюсь, словно котенок в проруби…

– Понятно. Эхира, я сожалею, что не догадывался о ситуации раньше. Майя, наверное, говорила тебе, что у нас не принято общаться с друзьями других Демиургов без специального приглашения. Иначе я бы давно уже вошел с тобой в контакт. Если с Майей все в порядке, сейчас я грубо нарушаю этикет. Но у меня есть подозрение, что что-то случилось. Что-то неожиданное. Такое, что оправдает мою грубость. Так…

Он снова потер подбородок.

– Эхира, в силу обстоятельств, которые я склонен определить как чрезвычайные, я предлагаю тебе и твоей сети влияния помощь и защиту, как делала Майя. После ее появления она снова возьмет над вами шефство. Согласна ли ты на такой вариант?

– Разумеется! – горячо воскликнула женщина, но тут же спохватилась. – Да, Джао, от лица своей сети я согласна. Не думаю, что Майя обидится на нас с тобой.

– Хорошо. Принято и записано. Передаю свой код доступа в первичном канале.

"Эхира, контакт. Джао в канале. Передаю код для связи…" Словно короткая слепящая вспышка, словно что-то сжимается и укладывается в голове, и новое знание возникает где-то на периферии сознания. "Передача завершена. Отключись и протестируй вызов. Конец связи".

– Джао, контакт. Эхира в канале. Все нормально?

"Джао в канале. Вызов прошел, все в порядке. Конец связи".

– Так, теперь можно обсудить текущие дела, – Демиург устроился в кресле поудобнее. – Для начала расскажи, в каком состоянии находится твоя сеть. У меня есть план, что можно сделать с Институтом человека, и есть у меня подозрение, что ваша помощь придется мне очень кстати…

"Текирская рабочая группа, контакт. Джао в канале. Общий экстренный вызов".

"Камилл в канале. Джа, я занят, так что давай в темпе".

"Майя на проводе. Привет, мальчики и девочки. Я занята и откликнуться не могу. Если что-то важное, оставьте на автоответчике, потом послушаю. Отбой".

"Автоматический ответ точки восприятия Куагара. Коллеги, я в Игре минимум на пару ближайших секунд объективного времени. Я же сообщил, что отошел от темы. Уберите меня из контактного списка. Отбой".

"Миованна в канале".

"Веорон в канале".

"Здесь Джао. Коллеги, я вступил в контакт с Эхирой, главой сети влияния Майи на Восточном континенте. Есть основания предполагать, что все-таки с самой Майей что-то случилось. Ее связь со всеми нашими оборвалась примерно в одно и то же время. Ее сеть влияния не законсервирована, контакты обрублены внезапно и немотивированно. По отчету Эхиры ее настроение в момент исчезновения приподнятое, есть основания предполагать, что она вела какие-то исследования. Природа исследований непонятна, но я возвращаюсь к старой гипотезе – вирусному эффектору".

"Здесь Камилл. Джа, мы же тысячу раз ее обсуждали. Твоя любимая тетушка, конечно, стрекоза, но безответственной ее назвать нельзя. Я продолжаю настаивать, что она не имеет отношения к эффектору".

"Здесь Веорон. Коллеги, оставим гипотезу причастности Майи к эффектору на потом. Джао, поскольку ты неоднократно настаивал, что ее пропажа – не Уход, а насчет ответственности Майи я вполне согласен с Камиллом, остается согласиться, что произошел несчастный случай. Я неоднократно думал об этом, но ума не приложу, что фатального может случиться с Демиургом, да еще и на населенной планете. По крайней мере, такого, после чего планета продолжит существовать в кусочках крупнее пыли".

"Здесь Миованна. Коллеги, вы понимаете, что такое событие означает? Мои сенсоры в этой системе в последнее время не фиксировали ни одного выброса энергии хотя бы планетарного масштаба и при том искусственного происхождения. Значит, либо аборигены как-то научились причинять нам вред, либо… впрочем, других вариантов нет".

"Здесь Джао. Мио, напоминаю – сейчас не Игра, мы не понижаем уровень своих возможностей. Умерь свою фантазию до рационального уровня. Вмешательство биоформ исключаем. Я склоняюсь к версии несчастного случая".

"Здесь Миованна. Зануда ты, Джа. Ну сам подумай, какой несчастный случай может случиться с Демиургом, да еще с несколькими точками концентрации сознания? Она ведь еще с тобой на Джамтерре присутствовала, верно?"

"Здесь Джао. Майя свернула свое присутствие на Джамтерре примерно за ноль одну минитерции до исчезновения. Коллеги, я вынужден предложить чрезвычайные меры".

"Здесь Веорон. А именно?"

"Здесь Джао. Мы не сможем понять, что случилось, не получив доступа к личному журналу Майи".

Отвращение, недоумение, брезгливо скривленные губы, гадливый взгляд искоса.

"Здесь Джао. Коллеги, я прекрасно понимаю, что предлагаю непотребство, но чрезвычайные обстоятельства диктуют чрезвычайные меры. Мне самому крайне неприятно предлагать такое, но я долго обдумывал идею и другого выхода не нашел".

"Здесь Миованна. Джао, несмотря даже на то, что ты самый младший, я всегда полагала тебя более серьезной личностью. Ты понимаешь, что предлагаешь не просто вторгнуться в личное пространство Майи? Ты создаешь прецедент, какого не случалось более двух дней. Черт побери, да почти с самой Катастрофы не случалось!"

"Здесь Джао. Мио, я все понимаю. Но суди сама: на одной чаше весов – непотребство и нехороший прецедент. На другой – возможность помочь Майе, если она еще существует. На мой взгляд, второе перевешивает. Нельзя быть упертыми догматиками всегда и во всем".

"Здесь Камилл. Поддерживаю Джао. Мио, если это не несчастный случай, то Уход. И тогда Майе уже не нужен никакой журнал, и любые личные тайны не имеют значения".

"Здесь Веорон. Коллеги, перестаньте препираться. Оба правы – и Мио, и Джао. Я готов поддержать вариант с журналом – но при условии, что его одобрят все".

"Здесь Джао. И сколько времени потребуется ждать? Пока каждый, кто в Игре, вернется в объективное пространство и просмотрит сообщение, звезды погаснут!"

"Здесь Веорон. Я имел в виду тех, кто не в Игре. По моим прикидкам, таких должно набраться штук восемьдесят. Плюс-минус. Достаточно представительная выборка. Времени на раздумье нужно не так много. Несколько планетарных дней, может, недель".

"Здесь Джао. Не забывай про время, необходимое на взлом защиты. Ладно, согласен на общее голосование".

"Здесь Миованна. Согласна на общее голосование".

"Здесь Камилл. Мио, по-моему, ты еще большая зануда, чем Джао. Я бы просто взломал журнал. Но если ты настаиваешь, я согласен на общее голосование".

"Здесь Джао. Поскольку мы пришли к единодушному решению, я готовлю и рассылаю текст опроса. Миованна, ты как главный противник считаешь голоса. Я пока начинаю расчищать пространство под вычислительные мощности на случай положительного решения".

"Здесь Веорон. Джа, ты справишься? У тебя же единственная точка концентрации сознания в районе Текиры".

"Здесь Джао. Демиург я или погулять вышел? Но если предложишь помощь, не откажусь".

"Здесь Веорон. Хорошо. Запускаю автоматы на чистку пространства. Пятидесяти единиц хватит?"

"Здесь Джао. Думаю, да. Даже с избытком. Тогда я рассылаю общее сообщение. Отбой".

"Здесь Камилл. Отбой".

"Здесь Веорон. Отбой".

"Здесь Миованна. Какие все шустрые, аж завидки берут. Отбой. А что еще остается?"

Цукка сладко потянулась, зевнула и тут же резко выпрямилась в кресле. Неужто она заснула? Вот стыд-то какой! Дзинтон же ждет ее ответа! Она бросила взгляд на часы. Не так долго она дремала, часа полтора, но все равно стыдно. Однако, наверное, оно и к лучшему. Недаром же говорят: вечер – паникер, утро – утешитель. Пока она спала, все в голове уложилось как-то само собой. Говорят, во сне мозг продолжает обрабатывать информацию и раскладывать ее по полочкам. Наверное, это правда.

А вдруг это все просто сон? Она прикорнула после завтрака в кресле, и… В кресле? Ну да, конечно. Еще утром в ее комнате стоял обычный стул, с мягким сиденьем и жесткой спинкой. И в чем она абсолютно уверена, так в том, что мебель пока покупать не планировала.

Значит, не сон. Значит, все правда. И это здорово! Жизнь, еще вчера казавшаяся… ну, совсем не скучной, но какой-то рутинной, вдруг расцветилась яркими красками. Дзинтон – инопланетянин? Рассказать кому – обзавидуются! Жаль, нельзя рассказывать. Яна и Карина – девианты? Вот и хорошо. По крайней мере, у нее будут совсем не обычные воспитанницы. Со сводными братом и сестрой она прекрасно ладила, поладит и с этими девочками. И с Палеком тоже. Они ведь уже давно поладили, но теперь пусть только попробуют не есть такой полезный маринованный салат! В нем же все витамины…

Стоп. Она же еще не сообщила Дзинтону, что согласна. Надо сбегать к нему и сказать! Она выпрыгнула из кресла и почему-то совсем не удивилась, когда то с легким шелестом на глазах скукожилось и снова превратилось в стул. Интересно, что случилось с той феей? Растворилась в воздухе? Или летает по саду и исследует деревья? Судя по сказкам, феям положено жить на деревья, но кто ее знает – настоящая она сказочная фея или из головы выдуманный Дзинтоном фантом?

Она вышла из комнаты и по пути заглянула в столовую и кухню. Так, посуда вымыта, со стола убрано, все чисто, но никого нет. Все-таки Дзинтон отличается редкостной для мужика чистоплотностью, и детей к тому же приучает. Кстати, интересный вопрос – а он вообще мужик? В смысле – мужчина? А можно с ним… Она мысленно шлепнула себя по губам. Любопытство сгубило кошку. Может быть, когда-нибудь она и узнает, но не сейчас. Куда делись Яна с Палеком? Наверняка после шока, вызванного дурацким штурмом, у них впечатлений полная голова. Как бы не вляпались в неприятности! Поговорит с Дзинтоном – надо пойти поискать.

Перепрыгивая через ступеньку, она взбежала по лестнице на второй этаж и осторожно постучалась в комнату Дзинтона. Ответа не последовало, но незапертая дверь приотворилась от толчка.

– Можно? – она робко заглянула в щель.

Дзинтон неподвижно сидел на пятках на полу посреди комнаты лицом к двери: глаза закрыты, руки лежат на коленях, а неподвижное тело кажется вырезанным из дерева.

– Дзинтон? – неуверенно спросила девушка.

Вместо ответа Демиург поднял руку ладонью вперед, после чего указал пальцем на стул и вернул руку в исходное положение.

– Цу, присядь на минуту, я сейчас освобожусь.

Его голос казался таким же деревянным, как и тело. Цукка недоуменно взглянула на него, но подошла к стулу и села. Кто их знает, этих инопланетян. Может, они так медитируют.

Ждать пришлось минут пять. Девушка уже почти решила вернуться попозже, когда Демиург пошевелился и повернул голову.

– Извини, – сказал он. – Не рассчитал время. Я полагал, что ты проспишь еще полчаса, но ошибся. На самом деле я здесь отсутствовал. Проекция работала в режиме автоответчика. Я общался с Эхирой – той женщиной, что появлялась у нас сегодня.

– То есть ты можешь оставить тело здесь, а сам переместиться куда-то еще? – заинтересованно спросила девушка.

– Да, можно сказать и так. На самом деле я никуда не перемещаюсь – носитель… э-э, скажем для простоты, моего сознания относительно планеты висит в одной точке. Просто я создаю новую проекцию в другом месте, оставляя старую без присмотра. Вообще-то я могу создавать несколько почти независимо мыслящих копий себя – точек концентрации сознания, как мы их называем. Но сейчас все мои ресурсы задействованы совсем в другой звездной системе очень далеко отсюда, так что здесь у вас я присутствую в единственном экземпляре.

– Хм… – Цукка нахмурилась. – А как…

– Цу! – Дзинтон поднял руку. – Я уверен, что ты способна задавать мне вопросы в течение года подряд и при том ничуть не устать. У тебя еще появится такая возможность, но давай не сейчас, ладно? Поговорим пока что о деле. Итак, что ты решила по поводу моего предложения?

– Я согласна! – выпалила девушка. – Я хочу быть няней у твоих детей.

– Они не мои, – вздохнул Демиург. – Боюсь, они станут куда больше твоими, чем моими. У меня, знаешь ли, на воспитание детей времени не так много. Где контракт?

– Ой… – Цукка смутилась. – Сейчас сбегаю.

– Не трудись, – он одним гибким движением поднялся с пяток и положил на стол перед Цуккой лист бумаги и стило. – Если ты согласна, подписывай. Только ты точно уверена, что не хочешь обсудить его с юристом?

– Не-а, – девушка помотала головой. – Ты же меня не обманешь, правда?

– Цу, – голос Демиурга стал терпеливым, как у отца, в десятый раз объясняющего ребенку правила арифметики, – пожалуйста, отнесись к ситуации серьезно. Я прекрасно понимаю, какие эмоции ты сейчас испытываешь. Но эмоции со временем утихают, а жизнь продолжается. Контракт нужен не мне, он нужен тебе. Пойми – мне не требуются рабы, пусть даже добровольные. Со временем ты осознаешь, что находиться рядом с Демиургом, зная об его сущности, достаточно тяжело. Мы, сами не желая того, полностью подчиняем себе личности наших друзей, если только не принимаем специальных мер. Контракт – одна из таких мер. Я хочу, чтобы ты помнила: ты свободна уйти в любой момент. Это не шпионский боевик, и здесь нет красивых правил наподобие "вход – за маер, выход – за жизнь". Наши с тобой отношения – отношения двух свободных личностей. А потому вопросы типа "ты же меня не обманешь?" здесь неуместны. И не забывай – я вовсе не намерен держать тебя на коротком поводке. У тебя своя жизнь, и проживешь ее ты самостоятельно. Ты поступишь в университет – не забыла, что это обязательное условие? – закончишь его… ну, а там посмотрим. К тому времени Майя с Палеком как раз достигнут совершеннолетия, так что тебе придется искать свой путь в жизни. Понятно?

– Понятно, – вздохнула Цукка. – Дзи… слушай, а ничего, что я тебя "Дзи" называю? Тебе вообще сколько лет на самом деле.

– Примерно девятьсот пятьдесят тысяч по вашему планетарному летоисчислению, – подмигнул Демиург. – Плюс-минус. Примерно половина галактического дня по нашему стилю. Я, между прочим, совершенно серьезно. Расслабься, Цу. Если бы я хотел почтительного уважения, я бы с самого начала так дело и поставил.

– Девятьсот пятьдесят тысяч лет… – потрясенно пробормотала Цукка. – Это же целая вечность!

– Самому старшему из Демиургов около четырех миллионов лет. Вот это действительно почти вечность. А я в семейке младшенький.

– Но… но почему ты так молодо выглядишь? Почему так не… не…

– Несолидно? Ну, как тебе сказать. Майя – она тоже Демиург и в некотором смысле моя тетушка – как-то выразилась на сей счет, что некоторые старики и старушки очень любят молодиться. У нее вообще язычок острый, лучше на него не попадаться. В моем же случае такая внешность помогает привлекать меньше внимания. Но, как я сказал, вопросы потом. Пока закончим формальности. Итак, человек Цукка Мерованова, я, Демиург Джао, известный тебе под именем Дзинтона Мурация, объявляю тебя своим другом и беру под покровительство и защиту. Принято и записано. Это, чтобы ты понимала, официальная формула, имеющая юридическую, так сказать, силу в среде Демиургов.

Он легонько щелкнул девушку по носу.

– Рот закрой, муха залетит. Кстати, задним числом я перевел твое жалование за пятый период на твой текущий счет в банке. Увольняйся из своего магазина, Цу, и начинай всерьез заниматься подготовкой к вступительным экзаменам. До зимников – меньше одиннадцати периодов. Тридцать две недели и два дня, если точно. На самом деле осталось не так много. Ну, и про детей не забывай. Кстати, график дежурств по кухне остается в силе, так что не забывай, что за тобой сегодня обед. Так, я ничего не забыл?

Он поскреб в затылке.

– А! Сейчас я объясню тебе одну очень важную процедуру. А процедура эта – доступ к голосовому каналу мысленного общения со мной на любом расстоянии. Слушай, Цу, кончай смотреть на меня глазами величиной с тарелку. Вообрази на время, что попала в сказку. Или в кино. Итак, связь осуществляется просто голосом. У военных есть особый микрофон – ларингофон, он прижимается к горлу и снимает звуковые колебания прямо с него. Фантомный передатчик, который я повесил на тебя, работает похожим образом, только он снимает сигнал непосредственно с нервов, управляющих голосовым аппаратом, и воспроизводит звук с помощью прямой трансляции импульсов в соответствующие ушные нервы. Система уже завершила подстройку под тебя, так что учись ей пользоваться. Сложного ничего нет – просто бормочи себе под нос, остальное все получится само. Со временем, когда привыкнешь, тебе даже бормотать не придется. Для активации канала связи нужно сосредоточиться специальным образом, чтобы воспроизвести нужный код доступа…

Карина проснулась словно от толчка. Она резко села на кровати, борясь с путами сна. Сейчас придут солдаты – а она прохлаждается в постели…

Ох, нет. Солдаты уже ушли, и Дзинтон защитил ее. На самом деле защитил, как и обещал. И еще он теперь – ее папа. Настоящий папа! Пусть даже приемный, но папа. Нет, так не бывает, чтобы все было так плохо, а потом вдруг стало так хорошо!

Что-то смутное ворочалось в памяти, смутное и тяжелое. Она сосредоточилась. Что-то, связанное с Институтом. Или нет? В памяти вдруг всплыли растерянные голубые глаза, и она вспомнила.

"– Я искуплю! Я хочу! Но не знаю, как. Ты научишь меня, папа?

– Я научу тебя, Каричка, обещаю".

Да, она искупит. Она была очень плохой, но она исправится. Она ни за что не станет больше никого убивать. А папа расскажет ей, что нужно делать.

На сердце стало светло и радостно. Теперь все точно будет хорошо. Не нужно никуда бежать, ни от кого прятаться. Не нужно бояться, что придут солдаты из Института и заберут ее. У нее есть настоящий дом и настоящий папа. И у нее есть Цукка, которая почти как мама. И Палек с Яной, которые как брат и сестра. Теперь у нее есть самая настоящая семья!

Она легко соскочила с постели, одернула платье и потянулась. Потом выскочила в коридор, заскочила в ванную и быстро ополоснула лицо. Когда он вытиралась полотенцем, в ванную заглянула Яна.

– Ты проснулась? – нетерпеливо спросила она. – Ты почти четыре часа дрыхла. Пошли лопать, Цукка приготовила цурме из курицы.

По коридору и в самом деле полз ужасно вкусный запах тушеного куриного мяса, от которого забурчало в животе. Карина в очередной раз поклялась себе, что обязательно научится готовить не хуже, и пробежала в столовую. Яна с Палеком уже сидели за столом, а Цукка как раз заканчивала раскладывать еду по тарелкам. Она как-то странно взглянула на Карину, но потом тряхнула головой и улыбнулась.

– Проголодалась? – спросила она. – Садись. Я тебя как раз будить собралась. Цурме нужно есть, пока оно горячее.

– Угу, – кивнула девочка, зачерпывая перемешанный с соусом рис. – Вкусно!

– Спасибо, – снова улыбнулась Цукка. Она поставила кастрюлю на стол и уселась сама.

– А где Дзинтон? – спросила Карина с набитым ртом. – Он дома?

– А куда он денется, – сказал, входя в столовую, Дзинтон. – М-м! Ну и запах. Цу, а ничего, если я прямо из кастрюльки наверну, чтобы больше досталось?

– Э-э-э… – во взгляде Цукки снова промелькнуло что-то странное. Она посмотрела на Дзинтона так, словно увидела его в первый раз. – А разве тебе… Ой, извини. Как хочешь.

– Вообще-то я пошутил, – парень взял поварешку и наложил себе цурме. – Извини. Постараюсь не действовать тебе на нервы в ближайшее время, пока в себя не придешь. Между прочим, Кара, ты бессовестно дрыхла, пока Цу готовила, так что посуду после обеда моешь совершенно самостоятельно.

Карина кивнула, не особенно вслушиваясь в его слова. Посуда так посуда. По крайней мере, с этим у нее проблем не возникает, в отличие от готовки.

– Кстати, Кара, передай мне соль, пожалуйста.

Карина удивленно повернулась к нему. Солонка в форме маленькой открытой чаши стояла в полусажени от папы, и тот вполне мог бы дотянуться до нее сам. А вот она не могла. Ну ладно. Она приподнялась со стула, но Дзинтон остановил ее, подняв палец.

– А если без рук? – прищурившись, спросил он. – Без рук и не вставая?

– Без рук? – Карина растерянно посмотрела на него. – Как?

– А если подумать?

Палек и Яна перестали жевать и уставились на Карину. Та пожала плечами.

– Используй свой эффектор, – подсказал Дзинтон. – Дотянись манипулятором… невидимой рукой, возьми и передай мне.

Манипулятором? Невидимой рукой? Действительно, почему она сразу не подумала. Она расправила одну невидимую руку и потянулась вперед, попытавшись осторожно обвить ей солонку и приподнять. Получалось плохо. Солонка дрожала и кренилась во все стороны, а когда девочка попыталась сжать ее сильнее, выскользнула и чуть не перевернулась.

Яна с Палеком прыснули. Карина раздраженно взглянула на них.

– Отставить смешочки! – скомандовал Дзинтон. – Яна, думаешь, у тебя получится лучше? Ну, давай, попробуй.

У Яны и в самом деле поначалу получилось чуть лучше. Она смогла приподнять солонку над столом и немного пронести ее в воздухе. Но потом многострадальная солонка как-то сразу выскользнула, упала на стол и все-таки перевернулась, рассыпав содержимое по столешнице.

– Неумехи, – констатировал Дзинтон. – Девчата, я примерно представляю, на что вы способны, когда бьете или дергаете эффектором изо всей силы. Но это совсем не то. Пользоваться таким удобным и чувствительным инструментом только для ударов – все равно что ходить, все время сжав руки в кулаки и не пользуясь пальцами. Итак, даю вам задание: научиться правильно пользоваться своими эффекторами. Палек! Тебе тоже ответственное поручение: ты назначаешься тренером. Твоя задача – придумывать им задания и следить, чтобы они их выполняли. Осмысленные задания, не просто подай-достань от нечего делать. Например, ставить посуду в шкаф, не пользуясь настоящими руками. И не разбивая, разумеется. Справишься?

Палек кивнул и даже слегка надулся от важности. Карина открыла рот, чтобы запротестовать – как так, подчиняться младшему мальчишке? – но тут же его закрыла. А ведь папа не зря придумал Палеку задание! Иначе он мог бы обидеться, что в стороне остался. Нет, папа умный, он ничего просто так не делает.

Преисполнившись гордости за папу, она засунула в рот очередную ложку риса с кусочками куриного мяса и продолжила жевать.

– Кстати, граждане, типа объявление, – Дзинтон засунул в рот остатки своей порции, прожевал и отодвинул тарелку. – Спасибо, Цу, очень вкусно. Ты, как всегда, на высоте. Итак. Теперь Цукка – ваша официальная воспитательница. Любить и жаловать не прошу, поскольку вы и так уже друг друга любите и жалуете, но теперь ее слово – закон, такое же, как и мое. Завтра она уволится со старой работы и будет проводить с вами гораздо больше времени. Все ясно?

Дети дружно кивнули. Цукка тепло улыбнулась им. Карина почувствовала, что на душе становится еще радостнее. Интересно, а можно называть Цукку мамой?

– Ну, вот и здорово.

Он поднялся из-за стола.

– Цу, – негромко сказал он. – Я буду очень занят в ближайшие несколько дней. Если я сижу в своей комнате, не беспокойте меня, ладно? Если что-то срочное – зови по прямому каналу, как я показывал.

Он махнул рукой и вышел.

07.06.843, огнедень

Тоскливое предчувствие, с которым он проснулся утром, Саматту не обмануло. На служебном коммуникаторе его дожидалось сообщение о том, что слушание его доклада о вчерашнем неудачном штурме состоится в полдень. Три часа до его начала тянулись, как три дня, и он раз за разом прокручивал в голове подробности событий.

"Интересно, ты сам-то хоть осознаешь, как тебя подставили?"

Что этот парень имел в виду? Кто мог его подставить? Майор Кайн? Но зачем? Какой смысл подставлять командира спецотряда, занимающегося охраной Института?

Смысл может быть. Но только при условии каких-то подковерных игр, о которых он не имеет представления. Саматта вдруг вспомнил, как Кайн о чем-то говорил с двумя бойцами его подразделения, отозвав их в сторону. Все трое бросали на него взгляды: Кайн – раздраженные, бойцы – опасливые. О чем начальник охраны Института мог говорить с рядовыми, ему не подчиняющимися, да еще и приватно? Что они должны были сделать во время операции за его спиной?

На слушании, не считая секретарши, присутствовали трое: директор Джой, майор Кайн и незнакомый Саматте вайс-полковник с нашивками Генштаба. Штабист представиться не удосужился и сидел молча, со скучающим взглядом рассматривая интерьер малого конференц-зала административного корпуса, где проходило слушание. Зато директор оказался не в меру говорлив.

– Капитан Саматта Касарий, – не дав Саматте раскрыть и рта, резко проговорил он, – по результатам изучения твоего рапорта и рассмотрения всех обстоятельств дела ты обвиняешься в самовольном решении о применении силы против гражданских лиц, усугубленном абсолютно бездарным и некомпетентным планированием операции. Не получив от своего руководства санкции на ее проведение, не проработав ее детали ни с майором Кайном, ни со своим руководством, ты устроил вторжение на частную территорию и угрожал оружием ее владельцу, что само по себе подпадает под ряд статей Уголовного кодекса.

– Я много лет в спецназе Генштаба, – сухо ответил Саматта. – И не тебе, господин директор, учить меня тому, как проводить спецоперации. Любой эксперт, изучив тактический план…

– Который не сработал! – оборвал Саматту директор. – Капитан, ты понимаешь, что не судят только победителей? Если бы твоя безумная затея увенчалась успехом, еще можно было бы о чем-то говорить. Но ты облажался по полной программе, втянув тем самым Институт в неприятности. Почему ты вообще решил, что тебе позволено проводить такие операции?

– Мои люди тренированы для их проведения! – резко ответил Саматта. – Ты прекрасно знаешь, господин директор, что одна из задач моего отряда заключается как раз в том, чтобы с минимальными потерями захватывать вновь обнаруженных девиантов. Мы экипированы специальным снаряжением…

– Ты также экипирован снаряжением, позволяющим вести полноценные боевые действия! – опять перебил его директор. – И хорошо тому обучен, как я понимаю. Не хочешь на этом основании объявить войну Грашу? Или Четырем Княжествам? Я спрашиваю не о том, как ты экипирован и чему обучен, а кто дал тебе право принимать такие решения?

– Информация, переданная мне майором Кайном, не позволяла терять время на согласование…

– Ах, майором Кайном? – зловеще протянул директор Джой. – Майор, поясни мне, какого рода информацию ты передал капитану, что он немедленно бросился размахивать оружием?

– Оперативные данные. Первичные материалы внешнего наблюдения, – невозмутимо пожал плечами майор. – Я полагал, что раз мы работаем в команде, то все должны знать, что происходит. К сожалению, капитан, оказывается, себя частью команды не считает, поскольку согласовать со мной свои действия не удосужился. Я узнал о начале операции по факту, когда охрана у главного въезда на территорию сообщила, что фургоны спецотряда выехали в неизвестном направлении.

– Но ты же сам… – медленно проговорил капитан.

"…Они укрываются в старом заброшенном отеле, и с ними трое некомбатантов. Наверное, какие-нибудь бродяги. Медлить опасно. Сам понимаешь, чем это грозит. Посторонние, похоже, не догадываются, с кем имеют дело, так что их могут кончить в любой момент. Эта девка, Карина, она хуже пулемета, убивает так же просто, как ты дышишь. И действовать придется твоему спецотряду – полиция наверняка просрет все, как обычно. Я не могу отдавать тебе прямых приказов, но…"

Именно так. "Я не могу отдавать тебе прямых приказов". Майор чист. Обстановка, в которой все происходило, не подразумевала другого решения, но приказа майор не отдавал – и не мог отдать, поскольку не командует спецназом. И он даже не рекомендовал начать штурм немедленно.

"Интересно, ты сам-то хоть осознаешь, как тебя подставили?"

– Что замолчал, капитан? – ехидно поинтересовался директор. – Осознал наконец-то, что натворил?

Нет. Он не станет выкручиваться и юлить перед так называемой "комиссией". Козел отпущения, похоже, уже назначен, так что толку все равно не выйдет. А терять напоследок еще и самоуважение решительно незачем.

– Я требую занести в протокол следующее, – со спокойствием, которое отнюдь не отвечало тому, что творилось внутри, проговорил Саматта. – Я, капитан Саматта Касарий, принял решение о проведении спецоперации на свой страх и риск, руководствуясь исключительно мотивами сохранения жизни случайно вовлеченных некомбатантов. Операция спланирована и проведена в полном соответствии с Уставом и официальными руководствами по антитеррористической деятельности. Срыв операции обусловлен внешними, не поддающимися прогнозу факторами, а также неполнотой имеющейся информации. Я не вижу за собой никакой вины и никаких оснований для дисциплинарного взыскания. Конец заявления.

– Складно говоришь, капитан, – прищурился директор. – Почти как настоящий юрист. Словно не в армии пятнадцать лет прослужил, а на факультете филологии груши околачивал. Ладно, принято твое заявление. Комиссия больше не имеет к тебе вопросов. Подожди за дверью. Тебя вызовут.

Саматта развернулся и, печатая шаг, вышел. Когда за ним захлопнулась дверь, присутствующие зашевелились.

– Идиот, – проворчал штабист. – Сам себе приговор подписал. Хороший парень, но никогда в нем гибкости не было.

– Солдатам гибкость и не нужна, – отрезал директор. – Они приказы выполнять должны. Но что он идиот – согласен. Надо же так блистательно провалить простую операцию! Строго по инструкции войти, завалить всех и на том успокоиться… Но сейчас оно нам на руку. Ты понимаешь, что мы должны назначить кого-то крайним, пока кто-то другой не назначил крайними нас?

– Не хуже тебя, – штабист поморщился. – Жаль, конечно, парня, он всегда оставался на хорошем счету. Одного я не понимаю – что за чушь там все-таки произошла? Все эти непробиваемые окна и скользкие стены, про которые он пишет в рапорте – правда?

– Да, – кивнул начальник охраны. – Я успел побеседовать с моими… с некоторыми его людьми. Так вот, они слово в слово подтверждают те бредни, что выложил мне Саматта в рапорте сразу после операции. Стекла, от которых отскакивают газовые заряды из "берты-84" – уму непостижимо! Они же человека с ног сбивают и на две сажени отбрасывают, если в упор! Но все клянутся, что именно так и происходило. Ворота из деревянной дранки, которые не берутся кумулятивными зарядами! Стены, с которых срываются крючья и которые скользят под пальцами! Мистика чистой воды…

– Мистика… – отчетливо скрипнул зубами директор. – Вы за что деньги получаете, за бабкины сказки? Почему не исследовано подробно?

– Потому что весьма затруднительно. Паренек, который владеет зданием, как-то вызвал полицию, хотя коммуникатора в доме не имеется, а любая беспроводная связь блокировалась глушилками. Кроме того, он там выражался, как отъявленный законник – мог бы нас всех за задницу взять куда крепче, чем сейчас, если бы мы продолжили в том же духе. И еще там как-то оказалась эта стерва, твой заместитель – она тоже может неприятностей устроить…

– Кстати, где она? Почему не явилась на комиссию? – директор грозно взглянул на секретаршу. – Вызов ей передан?

– Нет, господин директор, – качнула та головой. – На рабочем месте и дома она отсутствует, ее пелефон отключен.

– Хэ! – резко выдохнул директор. – Ну, если мы от нее избавились, невелика цена. Ладно, пока забыли про нее. Но ведь полиция же должна задерживать всех находящихся вне официальной опеки девиантов!

– Возникло непредвиденное осложнение, – скривился майор Кайн. – Девчонки внезапно оказались официальными приемными дочерьми владельца отеля, Дзинтона, и на обеих у него имеются свидетельства об специальной опеке. Не знаю, как он это провернул – на бумажках еще чернила не просохли, а как он подписи государственных представителей в муниципалитете получил – самые настоящие подписи! – я вообще не понимаю. Но факт остается фактом. А забрать девианта без письменного согласия родителей или специального опекуна Институт права не имеет. И безусловное переоформление спецопеки не прошло – на стандартный запрос в городское отделение СОБ почему-то пришел отказ без объяснения причин. Впервые, между прочим, на моей памяти.

– …! – витиевато выразился директор. – Кто он вообще такой, этот Дзинтон? Откуда взялся на пустом месте? Его проясняли?

– Контрразведка задействована, но пока особых результатов нет. Только официальные данные – человек, без образования, без определенных занятий, двадцать один год…

– Сколько? – директор вскочил, нависая над начальником охраны. – Сколько?! Двадцать один? Сопляк, мальчишка, обвел вас всех вокруг пальца?

– Именно, – невозмутимо произнес тот. – И его возраст очень хорошо согласуется с общей мистической картиной с непробиваемыми окнами и текучими стенами. И с тем, что он неожиданно спустил дело на тормозах. И с отказом из общественной безопасности. Следует предположить, что мы имеем дело с чем-то, что куда больше, чем кажется. Вряд ли армия, если только какие-то группировки друг другу в глотку не вцепились, – он покосился на штабиста, но тот только молча пожал плечами. – Собы? Княжичи? Не знаю. Проясним, конечно, но время потребуется.

– Проясняй, – неожиданно легко согласился директор. Он уселся на стул, взял в руки рапорт Саматты и в очередной раз побежал глазами по строчкам. – Проясняй… Да, и, разумеется, установи постоянное наблюдение за этим хреновым отелем. Только аккуратно. Если это какая-то группировка в армии, то нам с ними ссориться совсем не с руки. Да и если Министерство безопасности в свои игры играет – тоже. Непонятно только, почему они с нами по-хорошему не договорились. Отдали бы мы им эту парочку без вопросов, пусть бы подавились, лишь бы тихо прошло. А тут как бы журналюги не заинтересовались, опять лишние хлопоты начнутся. Ладно, зовите сюда вашего капитана, нужно закрыть вопрос. И без того дел хватает.

Саматта шел по полуденной улице, пихая коленом сумку с вещами и с вялым интересом оглядываясь по сторонам. В последние несколько лет он редко покидал территорию Института, да и то в основном на служебном транспорте. Он уже и не помнил, когда вот так вот просто шел без особой цели по дневной улице, и теперь смутно осознавал, что когда-то хорошо знакомый город заметно изменился. Некоторые здания исчезли, уступив место новым, другие постарели и обветшали, третьи, наоборот, похорошели и изменились до неузнаваемости. Да, это все еще оставался его город, но в то же время уже и не совсем его.

Впрочем, это мало его задевало. Отупение, охватившее его после объявления вердикта комиссии, завладело всем его существом. Уволить без выплаты выходного пособия – ну что же, могло случиться и что-то похуже. Могли и под суд отдать. Он еще относительно молод и силен. Работа отыщется. Да хоть частным охранником, склад караулить!

Он бездумно остановился возле какой-то витрины с дамскими сумочками. Аляповатые изделия всех форм и расцветок, казалось, делали специально для идиоток. Неужели бабы и в самом деле такими пользуются? Потом его взгляд упал на ценники, и на мгновение глаза бывшего капитана расширились. Ни хрена себе! На такие деньги иной может неделю прожить! Да, пожалуй, такое уродство некоторые бабы станут покупать только для того, чтобы подруги от зависти сгорели. Или он просто чего-то не понимает в высоком искусстве? Впрочем, давно сказано, что умение разбираться в дорогих вещах – верный признак нищего. А ему до того еще далеко. Правда, на время поиска работы придется подыскать жилье, что нанесет дополнительный удар по бюджету. Ну ничего, на период-другой у него денег должно хватить даже в самом худшем варианте.

– Господин Саматта, могу я отнять несколько минут твоего времени?

Саматта повернулся, словно ужаленный. Точно – голос принадлежал тому самому юнцу из отеля. Ему-то что надо? Поиздеваться решил?

– Чего надо? – буркнул Саматта, демонстративно игнорируя все формулы вежливости.

– Поговорить, – склонил голову мальчишка. – Есть предложение отойти с дороги и солнцепека. Например, вон там неплохое кафе с уличной верандой.

– У меня нет денег на пустые развлечения, господин… – Саматта запнулся. – Динтон.

– Дзинтон, – поправил юнец. – Неважно. Я всего лишь хочу присесть. Что же до денег, господин, то они как раз и являются темой нашего разговора. Ну так что, отойдем? Или останемся здесь?

Он сделал пару шагов в сторону кафе и вопросительно полуобернулся.

Саматта пожал плечами. Почему бы и нет? Все равно в ближайшие пару дней он никуда торопиться не намерен.

На веранде стояла приятная прохлада.

– Два джусовых сока, – бросил Дзинтон официантке. – Иначе нас отсюда выставят, – пояснил он Саматте. – Я плачу.

Даром и вода сладка, решил про себя Саматта. В конце концов, именно этот юнец является прямой причиной его нынешнего положения, так что пусть хоть как-то компенсирует.

– Да, именно я являюсь причиной твоего нынешнего положения, – согласился тот. Саматта подозрительно уставился на него. Мысли он читает, что ли?

– Мысли я не читаю, – хмыкнул Дзинтон. – Но у тебя все на лице написано, ребенку понятно. Не выйдет из тебя дипломата, честное слово. Проявил бы гибкость и понимание ситуации – мог бы выкрутиться на слушании. Отделался бы понижением в звании, вычетами из жалования, все такое, но не уволили бы.

Саматта дернул плечом. Изливать душу юнцу он не собирался. Однако… откуда он знает о том, что говорилось на слушании?

– Есть у меня свои источники, – подмигнул тот.

Кажется, Саматту начинала здорово доставать его манера читать мысли по лицу.

– Извини, – Дзинтон посерьезнел. – Я не хотел над тобой смеяться. Понимаешь, мне действительно жаль, что тебя так подставили. Эхира, оказывается, о тебе весьма высокого мнения. Да и тогда, во дворе, ты не отдал приказа стрелять. И ты пожалел Карину. Нехарактерно, знаешь ли, для сотрудника охраны Института.

Эхира? Эхира Марга? Стерва-замдиректора7 Значит, она о нем высокого мнения? Что-то она не торопилась его демонстрировать во время редких столкновений в Институте. Могла бы и понять, между прочим, что его люди отнюдь не из врожденной вредности ее в лабораторный корпус не пропускают.

– Итак, бывший капитан Саматта, ты злишься, что тебя вышвырнули из армии. Зря. Совершенно зря. И очень скоро ты поймешь, почему. Но разговор не о том. Скажи, что ты собираешься делать дальше?

Саматта недоуменно воззрился на нахального юнца. Юнца? Теперь, вблизи, он разглядел мелкие морщинки в уголках глаз и сами глаза – спокойные темные глаза зрелого мужчины. Похоже, что официальный возраст из досье является такой же липой, как и заброшенность старого отеля. Есть такие люди, что и в сорок выглядят не более, чем на двадцать. А если природным особенностям помочь современной косметикой…

Так. Все интереснее и интереснее. Общественная безопасность? Армейская внутренняя безопасность? Частная служба охраны? Резидентура Граша?

– Так что ты собираешься делать? – настойчиво переспросил Дзинтон.

Саматта неопределенно покрутил в воздухе пальцами.

– Не знаю, – признался он. – Сниму комнату в дешевом отеле, передохну пару дней, отосплюсь, потом начну искать работу. Охранником меня всяко возьмут.

– Охранником… – Дзинтон благодарно кивнул официантке, принесшей сок, и подтолкнул один стакан Саматте. – Охранником – просто замечательно. Самая та работа для опытного офицера спецназа и ветерана боевых действий.

Саматта скрипнул зубами. Издевается, сволочь!

– Поскольку косвенной причиной твоего положения являюсь все-таки я… Слушай, капитан, у меня в отеле комнаты пусты по большей части. Можешь пока пожить там. Бесплатно, разумеется. Бесплатной кормежки не обещаю, но можешь внести в общий котел деньги – мы покупаем продукты и готовим сами. Все дешевле и вкуснее, чем ходить в закусочные. Сотни в день с тебя хватит. Как тебе?

Саматта подозрительно взглянул на Дзинтона.

– А эта… Карина – она все еще там?

– Разумеется. Куда ей еще деваться?

– Отпадает. Она сделает из меня фарш, как только увидит. Не очень-то она любит институтскую охрану, кажется.

– Раз не сделала сразу, не сделает и потом, – хмыкнул Дзинтон. – Ты помнишь, что я тебе сказал тогда? Она не агрессивна, пока явно не спровоцирована. Давай, капитан, решайся. А то я себя последней сволочью чувствую.

Внезапно Саматте страшно захотелось спать. Видимо, сыграла бессонница последней ночи. Надо найти гостиницу подешевле и завалиться дрыхнуть. А может, ну его к лешему? Парень, кажется, предлагает от чистого сердца. Заодно можно еще раз пощупать стены на предмет текучести, а стекла – упругости.

– Хорошо, – вяло кивнул он. – Бесплатная комната и дешевая кормежка – отказываться не стану. Надолго не стесню. Отыщу новую работу и сразу съеду.

– Договорились, – кивнул Дзинтон. – Госпожа, счет, пожалуйста.

Уже на улице, шагая позади Дзинтона, Саматта негромко спросил:

– А что, госпожа Эхира на самом деле обо мне высокого мнения?

– Да, – коротко откликнулся его спутник.

– Что-то я не заметил по нашим встречам, – хмыкнул бывший капитан. – Я бы сказал, что она на меня как на лягушку смотрела.

– А ты всегда говоришь то, что думаешь, Саматта? – искоса глянул на него Дзинтон. – Сомневаюсь что-то. Но если тебя интересуют ее точные слова, то она сказала следующее: "как ни странно, но у парня есть мозги и еще не до конца окаменело сердце – и он не законченная мразь, в отличие от большинства сотрудников охраны".

– И это называется "высокое мнение"?!

– Ну, если учесть, что про директора Джоя она сказала, что помочь ему может только пуля между глаз, то да. – И Дзинтон негромко рассмеялся. – Гордись, капитан. Оказывается, есть на свете люди, полагающие, что для тебя не все еще потеряно.

– Я тронут, – буркнул Саматта. И замолчал окончательно.

Солнце уже начинало клониться к закату. Карина с ногами забралась на скамеечку во дворе отеля и, обхватив себя руками за коленки, бездумно наслаждалась теплом и покоем. Казалось, что вся прежняя жизнь – детский дом, бегство, Институт – никогда не существовали, оставшись на страницах старой страшной книги, чей переплет захлопнулся раз и навсегда. Из распахнутого окна кухни доносился дробный стук ножа – Яна с Палеком, дежурившие сегодня по кухне, под руководством Цукки что-то строгали для вечернего салата, оторвавшись от игры в "сто сорок четыре". Игра лежала тут же, на скамейке. Девочка покосилась на нее сонно хмыкнула. Она, в отличие от друзей, так и не смогла проникнуться ее прелестью. Рисунки на фишках мельтешили в глазах, и отличить их друг от друга казалось решительно невозможным.

Скрипнула, растворяясь, калитка. Встрепенувшись, Карина опустила босые пятки на траву – и замерла, пораженная. Вслед за Дзинтоном во дворик вошел высокий широкоплечий мужчина с каштановыми волосами, расплющенным носом и небольшим шрамом под левым глазом. Это он! Тот самый солдат, что вчера чуть не убил ее и всех остальных! Но папа… разве папа сам не понимает?

– Карина! – громко и весело сказал папа. – У нас гость. Познакомься с господином Саматтой – он поживет у нас несколько дней, пока не найдет себе новую работу взамен старой.

Глубокая напряженная тишина стала ему ответом. Только Цукка, выглянув в окно кухни, негромко охнула. Позади нее возникли пораженные мордочки Яны с Палеком.

– Он же… он же… вчера… – выдавила из себя Карина. Она вскочила на ноги и теперь медленно отступала к входной двери. – Он хотел стрелять…

– Да, он приходил сюда вчера, – согласно кивнул Дзинтон. – И еще вчера он работал на Институт. А сегодня он на Институт уже не работает, и не в последнюю очередь потому, что не стал стрелять в вас вчера. За то, что он вас не убил, его уволил. Теперь ему негде ночевать. По-моему, он заслуживает снисхождения, как вы думаете?

– Дзинтон, ты уверен, что он не опасен? – встревоженно спросила Цукка. Она сжимала кухонный нож так, словно готовилась броситься с ним в последнюю и отчаянную атаку.

– Опасен? Интересный вопрос, Цукка. Уверена ли ты, что я не опасен? Или Карина? Или Яна? Да и Палек, уверен, способен при случае преподнести сюрприз-другой, – Дзинтон пожал плечами. – Вопрос не в том, опасен ли человек. Вопрос в том, что как он уживается с окружающими. Господин Саматта, ты хотел что-то сказать?

Саматта поперхнулся. Он уже страшно жалел, что согласился прийти сюда. Что вдруг на него нашло? Впрочем, ничего страшного. Четыре версты в одну сторону – крюк невеликий. Он еще успеет вернуться в город и подыскать гостиницу, поужинать и завалиться спать пораньше. Сказать что-то? Да ничего он не хочет сказать!

Девочка-девиант, Карина, смотрела на него огромными черными глазами. Она медленно подошла к нему вплотную.

– Я помню тебя, – с ненавистью произнесла она. – Я умею видеть сквозь зеркала. Я видела тебя, когда в меня стреляли шариками. Ты стоял и смотрел…

– А что я мог сделать? – внезапно Саматта почувствовал, что полностью опустошен. Он не хотел ничего говорить, ему нужно просто повернуться и уйти – но слова против воли слетали с его губ. – Что я мог сделать, Карина? Даже если бы я свернул шею лаборанту, меня тут же пристрелили бы самого. Я всего лишь командир охранного спецотряда, и моих людей допускали во внутренние помещения лабораторий.

Девочка все с той же ненавистью смотрела на него, и Саматта снова почувствовал давящее ощущение на висках.

– Тебя привел папа, – тихо сказала она, – и поэтому я не стану тебя бить. Но держись от меня подальше, понял?!

Внезапно утоптанная земля по обе стороны от Саматты ухнула и дрогнула, выбросив в воздух два столба пыли, словно пораженная ударами двух тяжелых молотов. Карина отвернулась и выбежала в калитку, ведущую в сад. Выскочившая на крыльцо Цукка испуганно прижала ладони к губам. Саматта стоял как оплеванный.

– Прошу извинения за невольное вторжение, – сухо произнес он. – Приношу также свои глубочайшие извинения за вчерашнее и не надеюсь на прощение. Мы больше не увидимся…

Он осекся, потому что Дзинтон положил ему на плечо руку.

– Не надо, капитан, – сказал он. – Прошлое умирает медленно, но, тем не менее, умирает. Ты гость здесь и волен оставаться, пока хочешь. Во всяком случае, сегодня ты ночуешь у нас.

Он посмотрел на Цукку.

– В мире и так слишком много страха и ненависти. Здесь им не место. Давайте оставим их за порогом, договорились? Цу, будь так добра, покажи господину Саматте свободные комнаты на втором этаже – пусть выбирает любую. Я пойду поговорю с Кариной.

Он хлопнул Саматту по спине и быстро вышел в садовую калитку. Капитан остался стоять, глупо приоткрыв рот.

Первой в себя пришла Цукка.

– Господин Саматта, прошу простить нашу невежливость, – она сошла с крылечка и, приблизившись на три шага, поклонилась, сложив руки перед грудью. – Мы… твое появление оказалось для нас несколько… неожиданным.

– Оно и для меня оказалось несколько неожиданным, – проворчал капитан. – Я прошу понять, что мое вчерашнее поведение объяснялось неверными исходными данными. Снова приношу глубочайшие извинения…

– Неверными исходными данными?

Цукка взглянула в глаза капитану, и тот вдруг понял, что эта юная девушка прелестна. Прелестна, несмотря на неновое платье, отсутствие косметики, растрепанные волосы и жирный след на щеке. Что-то сладко защемило в сердце. Окстись, дурак, сердито сказал он себе. Что на тебя нашло? Да она младше тебя раза в два! Кончай пялиться, это невежливо. Вдруг он с удивлением заметил, что щеки девушки медленно покрываются румянцем смущения.

– Э-э… неважно, господин Саматта. Меня зовут Цукка. Это Палек и Яна… – Она кивнула в сторону окна, из которого выглядывали лица детей.

– Я знаю Яну, – капитан вежливо поклонился детям. – Госпожа Яна, приношу свои извинения тебе отдельно. Мои действия были непростительны. Могу ли я надеяться искупить их?

Яна испуганно кивнула. Похоже, с ней редко говорили с такой формальной вежливостью, как со взрослой, и она просто не знала, как реагировать. Чтобы не смущать девочку еще больше, капитан поспешно отвернулся.

– Госпожа Цукка, могу ли я попросить тебя показать мне мою комнату? – вежливо спросил он, глядя поверх ее головы.

– А… да, конечно, – поспешно кивнула девушка. – У нас много свободных комнат, и ты можешь выбрать любую, господин…

– Просто Саматта, без формальностей, – быстро сказал капитан. – Прошу тебя, госпожа Цукка, мне непривычно такое обращение.

– Мне тоже, – девушка несмело улыбнулась. – Тогда я – просто Цукка. Пойдем, Саматта, я покажу тебе дом.

Когда мужчина и девушка скрылись в доме, Палек взглянул на Яну. По каким-то мелким, почти невидимым признакам он понял, что ее невидимые руки сейчас напряжены и готовы действовать.

– Почему Дзинтон привел его сюда? – озадаченно спросил мальчик. – Ведь он – солдат из Института. А вдруг он шпион?

Яна потупилась.

– Не знаю, – прошептала она. – Но Дзинтон сказал, что он там больше не работает. А раз он сказал, значит, правда. Он ведь никогда не ошибается.

– И все равно он хотел нас убить, – хмуро сказал Палек. – Только Дзинтон его и выгнал.

Яна кивнула.

– Вчера выгнал, – почти по-взрослому вздохнула она, – а сегодня привел. Я думаю, что Дзинтон знает, что делает. И, Палек…

– Что?

– Я знаю, что он был солдатом в Институте. Но я не боюсь его. Он… ему действительно стыдно, я вижу.

– Не боишься? – поразился Палек. – Да ты словно цунами перед собой увидела!

– Я от неожиданности, – пояснила девочка. – А потом я поняла, что он и в самом деле жалеет, что хотел в нас стрелять. И вчера тоже… вчера он тоже жалел, когда Карина плакала. Может, он действительно хороший человек.

– А ты уверена, что он не притворяется? – Палек с подозрением уставился на подружку.

– Не знаю, – дернула та плечиком. – Давай закончим салат крошить, а то мне уже надоело на кухне возиться. Я хочу игру доиграть. Я у тебя почти выиграла.

– Выиграла? – возмутился мальчик. – Да это я у тебя выиграю! Спорим?

– А вот ничего подобного! – Яна показала ему язык. – Давай закончим быстрее, и я тебе покажу…

09.06.843, древодень

Тихий стук в дверь заставил Цукку встрепенуться. Она подняла голову от учебника, за которым сидела уже полчаса, и откликнулась:

– Входи, Дзи.

Дзинтон мягко проскользнул в дверь в своей обычной кошачьей манере.

– Привет, Цу, – сказал он, водружая на стол стопку бумажных книг. – У меня для тебя подарок.

– Что?… – девушка взяла в руки верхнюю. – "Интегральное исчисление. Курс для поступающих на естественнонаучные факультеты". Ой…

– У меня есть знакомый преподаватель университета, – объяснил Демиург, присаживаясь на край кровати. – Я спросил у него, какие учебники он может порекомендовать для девушки, твердо намеренной поступить на физический факультет, и он радостно завалил меня целой грудой макулатуры. Лет десять назад университетская библиотека, переходящая на электронные издания, списала огромное количество бумажных книжек. Частью их выбросили, частью раздали желающим. Этот преподаватель, как тот хомяк, утащил в свою нору десятка четыре томов и с тех пор не знает, что с ними делать. Ты бы видела, как он обрадовался, что они кому-то понадобились! Жаль, что он химик, а то ты могла бы с ним позаниматься.

Он пощелкал по переплетам пальцем.

– Я бегло просмотрел содержание и сравнил его с программами прошлогодних экзаменов. Корреляция почти стопроцентная. И написано очень внятно и по делу, в отличие от некоторых пособий. В общем, штудируй. И не забывай – подготовительные курсы начнутся менее чем через три периода. Семьдесят дней пролетят быстро, и лучше записаться заранее.

– Ой-ей… – тихо пробормотала Цукка, листая оглавление "Курса физики". – Я, конечно, еще на вступительных экзаменах поняла, что тупая как пробка. Но эта книжка меня в данном факте окончательно убедила. Да в моем учебнике и половины нет! Дзи, скажи, а у вас, инопланетян, нет какого-нибудь способа закачивать знания прямо в башку? Ну, чтобы ночью положить учебник под подушку, а утром встать, зная его наизусть?

– Нет, Цу, – Дзинтон с неожиданной серьезностью покачал головой. – У нас нет методов, подходящих для людей.

– А как вы учитесь? – заинтересованно спросила девушка. – Расскажи, а?

– Ну… – Дзинтон задумался. – Если на пальцах, то у нас достаточно сложная и запутанная система. Видишь ли, вопрос не только в том, как запоминать, но и в том, как работать с уже запомненным. Помнишь, я говорил тебе, сколько мне лет?

– Да. Около миллиона. Знаешь, не верится как-то.

– Хорошо, что не верится, – рассмеялся Демиург, – а то бы от шока со мной разговаривать нормально не смогла бы. Не верь и дальше. Я почему вспомнил о возрасте – с течением времени в памяти накапливается огромное количество информации. Даже у простого человека воспоминаний много, а у нас с нашей синтетической… машинной памятью их просто море. Мы ничего никогда не забываем. Но мы когда-то являлись людьми, такими как ты, и наш разум просто не приспособлен для работы с такими объемами информации, неважно, новой или старой. Пришлось выдумывать костыли и подпорки. Основной механизм – ассоциативная память. Активный набор знаний, с которыми мы можем работать свободно, очень велик, но не многим превосходит аналогичный набор в памяти развитого эрудированного человека. Для остального же у нас есть Архив. Вернее, два Архива. Первый – общий, в который имеют доступ все Демиурги. Невообразимых размеров свалка самой разной информации, большую часть которой никто не касался уже не одну сотню тысяч, а то и миллионы лет. Второй – персональный, в нем хранятся данные, которые мы по разным причинам не хотим обнародовать: интимные воспоминания, журналы по текущим делам, все такое. А наша активная память содержит индекс данных, позволяющий быстро искать нужные данные по той или иной схеме классификации, а также особые ассоциативные механизмы, быстро вытаскивающие на поверхность знания, тем или иным способом подходящие к ситуации. Я тебя не запутал?

– Да нет, все понятно, – Цукка задумчиво накрутила на палец прядь волос. – Но звучит так, словно вы какие-то компьютеры…

– Мы и есть компьютеры, Цу – наполовину как минимум. Когда мы еще оставались людьми, у каждого из нас имелся компаньон-искин, искусственный интеллект. Когда мы пользовались биологическими телами, эти искины тоже использовали человекообразные тела киборгов – чоки, совсем как те, что начали появляться у вас сейчас. Когда мы перевели свои психоматрицы… свои сознания на энергетические носители, искины разделили их с нами. Мысленные каналы связи позволили очень тесно интегрировать наши сознания, и с течением времени сотрудничество превратилось в симбиоз, а потом – и просто во взаимное растворение. Сейчас уже практически невозможно определить, какая часть в нас от человека, а какая – от искина. Теперь ты понимаешь, почему не можешь воспользоваться нашими способами усвоения информации?

– Пока я понимаю только, что попала в фантастический роман, – хмыкнула девушка. – Дзи… скажи, и все-таки – почему ты с нами возишься? Со мной, с детьми? Зачем мы тебе? Ну ладно, Яна с Кариной – необычные дети, но я? Ты ведь тратишь кучу сил и времени, не говоря уже про деньги, на то, чтобы за шиворот втащить меня, ничем не выдающуюся девчонку с улицы, в университет. Если тебе нужна нянька для детей, мог бы найти профессиональную гувернантку, которой я и в подметки не гожусь…

– Сейчас я, предполагается, должен тебя похвалить и утешить, расписав какая ты необыкновенно талантливая, что достойна внимания великого божества вроде меня! – рассмеялся Демиург. – Цу, вот тебе совет: никогда не занимайся самоуничижением, тем более – вслух. Оно лишь означает, что ты настолько не уверена в себе, что хочешь опереться на других. Но что, если другие вдруг откажут тебе в поддержке?

Он щелкнул пальцами в воздухе.

– Помнишь ту женщину в ресторане, которая нам скандал устроила на пустом месте? Такой скандал – логическое завершение мысленного самоуничижения. Она настолько презирает саму себя, что все время такими вот мелкими якобы победами пытается доказать себе свою значимость. И подсознательное понимание, что это вовсе не победы, заставляет ее чувствовать себя еще хуже. Цу, ты – это ты, и мнение окружающих для тебя всего лишь сотрясение воздуха. Ты настолько же ценна, насколько ценен любой другой человек на земле, не больше и не меньше.

– И что же мне, вообще никого не слушать? – недоверчиво спросила девушка, нахмурившись.

– Почему же? Слушай и принимай к сведенью, но держи в уме – никто из окружающих не знает тебя лучше, чем ты сама. И если ты считаешь себя значимой для кого-то, так оно и есть. А что ты живешь в убогой обшарпанной комнатенке и сама готовишь себе еду, ничуть не умаляет твой значимости по сравнению с промышленником, тратящим по десять миллионов в год только на карманные расходы и живущим в особняке в пять раз больше нашего отеля.

– Красиво говоришь, – вздохнула Цукка. – Только вот промышленник – это промышленник, а я – это я, простая девушка с улицы…

– Да, оно так, – с непроницаемым лицом кивнул Дзинтон. – Ты права. Ты простая девушка с улицы, не представляющая из себя ничего особенного. Таких тысячи и тысячи. Умница, но не гений, симпатичная, но не писаная красавица.

Цукка посмотрела на него, ощущая, что ее лицо вытягивается против воли.

– Вот видишь? – весело рассмеялся Дзинтон. – Ты все-таки продолжила самоуничижаться в тайной надежде, что я как друг тебя похвалю, потешив твое самолюбие. А я взял да и не похвалил, да еще и добил окончательно. Видишь, как опасно полагаться на чужую поддержку? Цу, я еще раз повторяю: ты такая, какой чувствуешь себя сама. Если ты всерьез считаешь себя ничего не значащей пустышкой, значит, ты такая и есть. Но если ты хочешь что-то из себя представлять, то для начала заставь поверить в свою значимость себя саму.

– Педагог… – вздохнула девушка. – Связалась же я со старым занудным инопланетянином!

– Я, между прочим, самый молодой, – подмигнул Дзинтон. – Ты еще не сталкивалась с по-настоящему старыми и занудными инопланетянами типа Харлама. Он, к слову, один из старейших Демиургов, он работал с самим Ройко Джонсоном – легендарным ученым нашего прошлого. Он выдающийся специалист по пространственной физике и заведующий так называемым Институтом изучения мироздания – группой ученых-пуристов, пытающихся утверждать примат чистого разума. Одно время я работал у него ассистентом – и сбежал, не выдержав постоянных нотаций на тему, как надо жить. И не только я. А когда в результате моих исследований изобрели Игру, он вообще со мной насмерть разругался. Вот он зануда так зануда!

– А что такое "игра"? – полюбопытствовала девушка, чувствуя, что голова начинает медленно, но неотвратимо распухать.

– А вот это тема другого разговора. – Дзинтон встал с кровати. – Пока переваривай то, что я уже рассказал. И вот еще что. На тот случай, если тебя еще не смутила необычная тишина в окрестностях, информирую, что дети тайком сбежали к морю купаться…

Цукка, ойкнув, захлопнула учебник и вскочила на ноги.

– Ну, крокодилы… – пробормотала она. – Договаривались же, что меня спросят, если соберутся от отеля далеко отходить!

– Расслабься, – посоветовал Дзинтон. – И Яна, и Палек – прибрежные жители, цунами-предупреждения хорошо знают, под волну не попадут. Случайно утонуть они тоже не утонут, здесь уже моя забота. Хотя втык за безалаберность им сделать определенно стоит, тут ты права: уговор дороже денег. Но я не о том. После обеда возьми всех троих под мышку и своди в универсальный магазин по своему выбору. Со следующей недели отправляем Яну с Палеком в школу – я переслал директору необходимые документы, оформление уже должно закончиться – а у них даже одежды приличной нет. Экипируй всех троих на свое усмотрение, для такого случая я снимаю лимит текущих операций по хозяйственному счету. Одежда, школьная форма, сумки, школьные принадлежности типа пеналов и тетрадей, ну и так далее. Оформи доставку, чтобы на себе не тащить. А я смотаюсь в школу и проверю, что все детали утрясены.

Он шагнул к двери, но остановился.

– Кстати, как тебе наш новый жилец?

– Саматта? – глупо переспросила Цукка, чувствуя, что невольно краснеет. – Ну, он вроде бы неплохой человек…

– Хорошо, что неплохой, – широко ухмыльнулся Дзинтон. – Потому что он, вероятнее всего, задержится здесь надолго. Что бы он ни думал, найти работу в хоть какой-то службе безопасности для человека, которого с позором вышибли из армии, весьма непросто. А для того, чтобы пойти к бандитам, он слишком горд и наивен. Так что начинай к нему привыкать.

Он подмигнул и вышел. Щеки девушки вспыхнули еще сильнее, и она порадовалась, что Дзинтон ее больше не видит. Ее как-то сразу очаровал этот большой сильный человек, его внимательные карие глаза на широкоскулом лице, сдержанная грация большого сильного тела с перекатывающимися под тонкой рубашкой мускулами, почтительная вежливость, столь нехарактерная для мужчин его возраста… Она фыркнула и гордо вздернула нос. Еще чего! Влюбиться в едва знакомого, да еще и такого пожилого мужчину в первый же день? Не дождетесь!

Интерком коротко пискнул.

– К тебе посетитель, господин директор, – прошелестел голос секретаря.

Директор седьмой муниципальной средней школы коротко выругался сквозь зубы. Кого еще принесло на его голову в разгар рабочего дня? Откуда они сегодня лезут, словно где-то мешок с визитерами прорвался? На пару секунд он всерьез задумался то том, чтобы послать очередного посетителя самым дальним маршрутом.

– Господин Дзинтон Мураций по поводу своих детей, – деликатно напомнил секретарь, тонко чувствовавший настроение шефа.

– Пусть войдет, – вздохнул директор, сдаваясь. Видно, судьба у него сегодня такая – тратить день на пустые разговоры. Дзинтон, Дзинтон… Что-то там с ним, кажется, не так?

Посетитель удивил его своей молодостью. В двадцать лет или около того – и устраивать в среднюю школу "своих" детей? Да он сам, наверное, недавно старшую школу закончил! Да нет, разумеется, своих не детей, а братьев с сестрами. Если родители умирают, оставляя сирот, то совершеннолетние дети автоматически назначаются опекунами несовершеннолетних.

– Блистательный господин Сэки Арикуй, директор школы? – осведомился посетитель, останавливая посреди кабинета. – Я Дзинтон Мураций. Рад познакомиться, прошу благосклонности.

– Радость взаимна, блистательный господин Дзинтон, благосклонность пожалована, – сухо откликнулся директор. – Чем обязан визитом?

– Я по поводу устройства в школу своих детей. В четвертый класс, если быть точным. Мальчик и девочка, по десять лет обоим.

– Своих детей? – директор выделил слово "своих" нажимом. – Господин, ты не слишком ли молод для того, чтобы иметь десятилетних детей?

– Я приемный отец, – безмятежно пояснил парень. – Так получилось, что мне пришлось взять на себя ответственность за их судьбы. Все документы, включая свидетельства органов опеки, я пересылал вам два дня назад.

Ах, да. Теперь директор вспомнил. Действительно, пару дней назад приходили какие-то документы, но времени на их просмотр у него не хватило. Он поводил пальцем по сенсорной площадке – к новомодным объемно-сенсорным панелям он так и не привык – и действительно обнаружил в разделе входящих документов объемистый пакет.

– Нижайше прошу присаживаться, – кивнул он на стул, начиная просматривать присланное. Так… свидетельства о рождении детей, свидетельства о смерти родных родителей, свидетельства об усыновлении и удочерении… меньше недели назад? Ну ничего себе! Так, метрика за третий класс мальчика, метрика за третий класс девочки… сдавала заочно, на дому? Она что, болела? Характеристика на мальчика из детского дома… на девочку нет, видимо, не успела там побывать – повезло малышке, сразу нашелся добрый человек. А это что? М-да… еще похлеще метрик об усыновлении: аттестат доктора психологии на имя Дзинтона Мурация. Директор пристально взглянул на посетителя. Да что же за парень такой, что в двадцать один год уже имеет аттестат, который десять лет в университете зарабатывать положено? Небесное дитя, юное дарование? А здесь – свидетельство о допуске к экспертной психологической оценке несовершеннолетних при судебных разбирательствах? В двадцать один год!!?

– Все документы подлинные, – парень, удобно устроившийся на гостевом стуле, вернул изумленному директору безмятежный взгляд. – Да, я доктор психологии и официальный государственный эксперт по делам несовершеннолетних.

– Прости меня, господин, но… – директор замялся.

– Я слишком молод для таких регалий? – усмехнулся парень. – Все нормально, господин директор. Тут долгая запутанная история, но все совершенно законно. Видишь ли, тут есть дополнительные неафишируемые обстоятельства, о которых чуть позже. Пока можешь просто считать меня юным гением. Сейчас же меня интересует, смогут ли дети приступить к занятиям в следующий перидень? Я понимаю, что оформление документов может занять некоторое время, но они могут начать посещать занятия до завершения процесса. Они и так много пропустили, незачем усугублять.

– М-да, господин Дзинтон… – директор снял очки и устало потер глаза руками. – Я буду с тобой откровенен: я крайне удивлен сложившимся обстоятельствам. Я тридцать лет учу детей, но впервые в жизни вижу настолько молодого мужчину, являющегося официальным приемным отцом. Да еще и холостого мужчину – ты ведь не женат, если я правильно понимаю? Прости меня за невежливый вопрос, но ты уверен, что сможешь воспитать двоих детей? Тем более принятых в таком довольно взрослом возрасте?

– Уверен, господин директор, – посетитель безразлично шевельнул бровями. – Более того, у меня есть еще одна приемная дочь. Ей тринадцать, но об ее устройстве в школу речь пойдет только следующей весной – в силу непреодолимых обстоятельств она очень много пропустила, так что сейчас самостоятельно нагоняет упущенное, чтобы не заниматься в одном классе с младшими.

– Хорошо, – не стал спорить директор. – Я не стану возражать против решения органов опеки, по крайней мере, не имея достаточно оснований. Я не вижу формальных препятствий к тому, чтобы принять детей в школу. Хотя, боюсь, мальчик… Палек – он из детского дома, а там обычно проблемы как с дисциплиной, так и с усвоением преподаваемых знаний.

– Насчет дисциплины я позабочусь, – усмехнулся Дзинтон. – А вот успеваемость – забота учителей. Вашу школу я выбрал именно потому, что у нее репутация действительно хорошего заведения, где детей учат по-настоящему. Хотя со своей стороны могу пообещать, что приложу все старания к тому, чтобы стимулировать мальчика учиться.

– Хорошо. В таком случае… – директор задумался. – Ты, конечно, хочешь, чтобы дети попали в один класс? Тогда, пожалуй, мы определим их в класс четыре-два.

– Спасибо, господин директор, – кивнул парень. – Но, как я уже заметил, есть одно дополнительное обстоятельство, о котором тебе следует знать. С девочкой не все так просто, как обычно. Период назад она потеряла родителей в автокатастрофе, а сразу затем ее похитили. Две психических травмы подряд – достаточно серьезно даже для простого ребенка.

– Весьма печально, но ведь ты имеешь в виду не травмы? В чем же сложность девочки? – директор настороженно посмотрел на посетителя.

– Она девиант.

Резко выдохнув, директор отпрянул назад. Его лицо исказила гримаса страха.

– И ты, господин Дзинтон, на полном серьезе настаиваешь, что она должна учиться в моей школе? – саркастически произнес он. – Чтобы она убила или искалечила нормальных детей? Извини, но я…

– Я мог бы и не упоминать о данном обстоятельстве, – бесцеремонно перебил его парень, и директор вновь поморщился – на сей раз от невежливости гостя. – Однако хотя бы один человек в школе должен это знать. В силу Закона о защите прав несовершеннолетних я настаиваю на том, чтобы ни один сотрудник школы, кроме тебя, не знал о данном обстоятельстве.

– И не узнает, – саркастически ухмыльнулся директор. – Потому что она не будет здесь учиться. Я не имею права принять ее, так что я отказываю…

– Нет, ты не отказываешь, – снова перебил посетитель, со скукой разглядывая свои ногти. – Потому что если ты так поступишь, заинтересованные лица узнают, что твой племянник также является незарегистрированным девиантом.

Директор задохнулся. Как он узнал? Откуда? Ведь ни одна живая душа в мире, если не считать его самого и брата с женой, не подозревает! Да ведь мальчик почти и не девиант! Он едва-едва способен взглядом сдвинуть с места спичку! Так несправедливо…

– Я понимаю, что наношу удар ниже пояса, господин директор, – гость поднял на него взгляд. – Но мою девочку родные родители скрывали от государства точно так же, как ты с родственниками скрываешь своего племянника. Они пошли на огромные жертвы ради того, чтобы их дочь не попала в руки… уполномоченных организаций, и даже несчастного случая, убившего их, могло не произойти, если бы они передали дочь властям. Неужели ты не сочувствуешь моему ребенку?

– Но она девиант…

– Господин директор, я открою тебе государственную тайну, которую власти охраняют пуще зеницы ока. По оценкам, сегодня среди человеческих детей в возрасте от восьми до четырнадцати лет не менее пятнадцати процентов являются оформившимися девиантами. Способности подавляющего большинства из них не превосходят способностей твоего племянника, так что власти предпочитают делать вид о том, что не знают о них. Содержание ребенка на государственный счет, сам понимаешь, является весьма дорогостоящим, а потому власти настаивают на передаче под опеку только детей с экстраординарными способностями – таких, как моя Яна. Но за Яну я ручаюсь. Она спокойная уравновешенная девочка, и она никогда не применит свои способности во зло.

– Даже если мальчишка стукнет ее сумкой или дернет за косу? – безнадежно поинтересовался директор. – Даже если они поссорятся с подругой?

– Да. Я учу их контролировать свои возможности, и она совершенно определенно не применит их сгоряча.

– Но я нарушу постановление…

– Ты его уже нарушил. Кроме того, я открою тебе еще одну тайну: постановлению осталось жить считанные дни.

Директор озадаченно посмотрел на посетителя. Тот безмятежно вернул ему взгляд и улыбнулся.

– Не терзай себя, господин директор. Я ведь недаром прислал тебе свое свидетельство. Как эксперт я ручаюсь, что из-за моей Яны не возникнет никаких неприятностей. Она совершенно нормальный и разумный ребенок. Более того, она у меня умница. Я надеюсь, в свое время она станет украшением школы.

Он поднялся на ноги.

– Значит, через неделю, в следующий перидень в шесть тридцать я привожу детей к тебе, и ты представишь их классу. И, если что, там есть номер моего пелефона. В случае проблем обращайся ко мне лично. А теперь, блистательный господин директор, я откланяюсь.

Когда посетитель вышел, директор бессильно откинулся на спинку кресла и потер грудь возле внезапно заколовшего сердца. Можно подумать, у него и без девчонки не хватало неприятностей! И все-таки – откуда он узнал про его племянника?

Летний вечер сгущался над городом, и бухту далеко внизу уже покрыли тени от окружающих гор. Скоро темнота поднимется до черты цунами, солнце скроется за верхушкой Белой горы, и тогда в небе одна за другой начнут проступать искры звезд Ручьев, а Звездный пруд, сбросив вуаль синего дневного неба и поднявшись из-за горизонта, засияет с обновленной силой на фоне черного ночного бархата.

Карина устроилась на своей любимой скале и изучала сверху город и бухту. Вот вспыхнули первые фонари, пунктиром прочерчивая сетку улиц – сначала в нижней части города, потом все выше и выше. Загорались разноцветные сигналы на яхтах, катерах и больших кораблях, стоявших у причалов и неторопливо перемещавшихся по бухте. Летящий со стороны океана бриз оставлял на губах привкус соли, осторожно трепал волосы, гладил по лицу ласковыми ладонями, забирался под платье… "Мир дышал прохладным предчувствием ночи" – эту фразу она когда-то очень давно, еще в детском доме, вычитала в одной книжке и запомнила наизусть, так она ей понравилась. Наверное, вот так, как сейчас, и есть дышать предчувствием ночи, теплой и ласковой… а может, и не очень. На небе собирались какие-то облачка, которые она пока не понимала. Яна с Палеком, с детства жившие на берегу моря, пытались объяснять ей, какие формы что означают, но она плохо запомнила. Тогда у нее в голове все время крутилась навязчивая мысль о побеге, и она мало думала о посторонних вещах. Но теперь можно спросить у них еще раз, и она обязательно запомнит!

Радостное возбуждение, вызванное походом в магазин, постепенно уходило. Тело постепенно привыкало к новым шортам и майке, которые Цукка купила ей взамен старого, давным-давно украденного и уже порядком поизносившегося платья. Она поежилась, вспомнив, что с завтрашнего дня ей нужно начинать заниматься, чтобы поступить в школу в следующем году. Заниматься много и упорно, чтобы меньше чем за полгода выучить то, что другие учат за год. Выучить и сдать экзамены городской комиссии. Сможет ли она это сделать? Папа говорит, что сможет. Она знает папу не так давно, но он еще ни разу не ошибался. И она его не подведет. Ведь ей еще нужно искупить то, что она натворила в прошлом…

Сзади послышались шаги. Папа? Нет. Он ходит легко и почти бесшумно. Тяжелая мужская поступь – наверняка Саматта. Что ему надо? Вчера вечером этот большой сильный дядька бродил по дому и саду, с любопытством щенка заглядывая во все углы и заставляя Карину вздрагивать каждый раз, когда она его замечала. Правда, сегодня он на весь день уходил из дома и вернулся только к самому ужину какой-то приникший. Наверное, ему не удалось найти то, за чем он ходил.

На всякий случай Карина распрямила одну невидимую руку – нет, надо говорить "манипулятор", как учит папа – и не глядя отправила ее за спину, на всякий случай чувствовать чужака. Папа говорит, что он не причинит вреда, но она слишком долго пряталась и убегала, чтобы вот так просто забыть старые привычки. Если он дотронется до нее, она уронит его, и очень больно.

Саматта, однако, к ней не притронулся. Он молча сел рядом, в полусажени, и принялся смотреть вниз, на бухту. Карина поежилась и привычным движением обняла себя за коленки. Чего ему надо?

– У меня есть дочь, – негромко произнес капитан. – Примерно твоего возраста. Два периода назад ей исполнилось двенадцать. Я ходил смотреть на нее… издали. Она удивительно быстро взрослеет. А ведь еще год или два назад она была совсем маленькой девочкой.

Карина промолчала. Зачем он рассказывает ей такое?

– Знаешь, когда мы штурмовали отель… вернее, когда я уже стоял во дворе и смотрел, как ты плачешь, я подумал – а что, если бы на твоем месте оказалась моя дочка? Что, если бы на нее охотились здоровые мужики с автоматами? Знаешь, мне стало так паршиво, что захотелось дать самому себе по морде.

Молчание. Минуту спустя Карина слегка повернула голову и искоса взглянула на соседа. Тот сидел, скрестив ноги и устремив взгляд прямо перед собой.

– Почему ты смотрел на свою дочь издали? – осторожно осведомилась она. – Почему она не живет с тобой?

– Потому что мы с ее матерью разошлись три года назад. Мирно разошлись, без скандалов и претензий. Сейчас у нее новая семья. Новый отец, которого, кажется, она любит. Я не хожу к ним – зачем мне встревать в ее жизнь, заставлять разрываться между мной и матерью, мной и новым отцом? Пусть она живет в мире.

– Глупо, – решительно сказала Карина. – Если бы мой отец был жив, я бы ждала его каждый день. Наверняка твоя дочь тоже ждет тебя.

– Возможно, – Саматта склонил голову. – А может, и нет. Она только недавно вышла из больницы. Тяжелая операция на печени. Ей было очень плохо, и ее новый отец не вылезал из больницы, попеременно с матерью дежурил у ее кровати. Он… тоже хороший человек. А у меня была работа – и очень немного свободного времени. И постоянные командировки, иногда очень долгие. Временами после возвращения мне казалось, что она почти забыла меня. Наверное, лучше, если она меня забудет совсем.

– Неправда! – горячо сказала Карина. Внезапно в душе у нее поднялась волна сочувствия к большому сильному мужчине, разлученному с дочерью. Ну почему, почему мир так несправедлив? Почему дети не могут жить со своими родителями? – Ты должен встречаться с ней!

– Спасибо, Карина, я подумаю, – Саматта кивнул. – Но я сейчас не о том. Карина, ты веришь, что я действительно жалею о том, что произошло? Ты можешь простить меня? Я знаю, что с тобой делали, и больше всего жалею, что сам не вытащил тебя из этого проклятого Института.

– Честно жалеешь? – спросила девочка, испытующе глядя на него. – Честно-честно?

– Честно-честно! – без улыбки кивнул мужчина. – Честнее не бывает.

– А почему ты тогда хотел поймать меня и вернуть в Институт?

– Потому что я профессиональный солдат, Карина. А профессионал обязан делать свою работу хорошо, даже если она ему противна. Мне давно стоило подать рапорт о переводе, но я все не решался. Наверное, даже хорошо, что меня выбарабанили. По крайней мере, не придется больше разрываться между совестью и долгом.

– Ладно, тогда мир, – Карина повернулась к нему и протянула ладошку. – Только больше ни в кого не стреляй.

– Я больше никогда не стану стрелять в детей, – согласно качнул головой капитан, осторожно сжимая детскую ладонь в своей огромной лапище. – Но есть много таких, в кого следует стрелять. Тот же директор Института, например.

– Папа говорит, что насилие редко что-либо решает, – решительно сказала Карина. – Раньше я бы тоже убила директора, если бы смогла дотянуться. А теперь не стану. Может быть, ему когда-нибудь станет стыдно за то, что он и его служащие натворили.

– Стыдно? – хмыкнул Саматта. – Очень сомневаюсь.

– Все равно, – упрямо сказала девочка. – Папа говорит, что убивают только слабые и трусы. Саматта, если хочешь со мной дружить, пообещай, что никого и никогда не станешь убивать. Ну, разве что уж совсем никак по-другому нельзя… – добавила она, поколебавшись.

– Раз твой папа так говорит, то обещаю, – кивнул капитан. – Я уже успел заметить, что он ничего не говорит просто так. Знаешь, Карина, тебе ужасно повезло, что вы с ним встретились.

– Я знаю, – согласилась девочка. – Он…

– Тихо! – внезапно произнес капитан. Что-то нехорошее происходило совсем рядом. Или нет, нехорошее – не то слово. Опасность – не непосредственная угроза, а что-то холодно-угрожающее, враждебное. Внимание чужого человека, направленное на Карину. И немного на него самого. Он неосознанно потянулся туда, откуда внимание текло.

Густой кустарник в двух сотнях саженей, на склоне соседней горы. Человек в камуфляже. Вооружен, но тяжелый пистолет лежит в кобуре, в ладони – бинокль с электронным усилителем: наблюдатель, не убийца. Небольшая видеокамера с телескопическим объективом, направленный микрофон, остатки еды и бутылка простой воды в пакете под боком. Аккуратно прикопанные испражнения неподалеку. Пост наблюдения, размещенный как минимум с утра.

Отчет: периметр участка не нарушен. Пассивная защита дома задействована в обычном режиме. Непосредственная угроза отсутствует, уровень эвристики – третий. Уровень тревоги – первый. Рекомендация: по возможности быстрое устранение наблюдателя. Средства активного воздействия сфокусированы на единичной цели, летальный режим запрещен. Супервизор уведомлен об угрозе. Оператор-стажер уведомлен.

Рядом – присутствие Карины. Эффектор в полной готовности, активирована силовая функция. Внимание! Оператор эффектора неквалифицирован, угроза случайных травм окружающих. Рекомендация: временно деактивировать эффектор, провести дополнительный тренинг оператора.

Саматта встряхнул головой, и наваждение пропало. Что это такое? Нужно побыстрее пообщаться с Дзинтоном. Неужели он и в самом деле что-то чувствовал?

– Карина, – спокойно сказал он. – Мы встаем и идем в дом. Сейчас же.

– Что…

– Здесь опасно. За нами наблюдают. Потом поговорим. Мне срочно нужно увидеть Дзинтона.

Он резко встал, осторожно поднял девочку за плечи и поставил ее на ноги.

– Пошли, – скомандовал он. Где наблюдатель – вон там? Тогда это дерево прекрасно скроет их от бинокля.

За деревом он приостановился. Карина недоуменно и встревоженно глядела на него.

– Ты чего? – спросила она.

– Я… – внезапно Саматта осекся. Что он ей скажет? Что ему вон на том склоне примерещилась засада?

– Он так заботу проявляет.

Саматта и Карина синхронно вздрогнули. Дзинтон появился совершенно неслышно, и теперь наблюдал за ними с ехидной полуулыбкой.

– Испугались, братцы-кролики? – подмигнул он. – Карина, там Цукка интересуется, когда ты собираешься начинать готовить ужин. С сегодняшнего дня ты вообще-то самостоятельно дежуришь по кухне, забыла?

Карина ойкнула. Кухонное дежурство и в самом деле совершенно вылетело у нее из головы. Проскользнув у Дзинтона под мышкой – тот шутливо хлопнул ее по затылку – девочка бросилась вверх по тропинке. Проводив ее взглядом, Дзинтон повернулся к Саматте.

– Как тебе понравилась местная система защиты? – спросил он.

– Система защиты? – тупо переспросил капитан.

– Тот наблюдатель, которого ты видел – уж не думаешь ли ты, что научился ясновидению? Я показал тебе его средствами моей защитной системы. Она как раз закончила подстраивать интерфейс к твоему полуэффектору. Той неощутимой штуке, что сидит в тебе, как и в Карине, но так и не сделала тебя девиантом.

– Значит, то, что я видел…

– Являлось следствием твоего подключения к системе. Режим наблюдения, использующийся также для обучения. Так как тебе игрушка?

– М-да… – Саматта почесал в затылке. – Вот, значит, почему ты тогда так хорошо подготовился к нашему появлению.

– Вас я ждал вовсе не поэтому. Я знал о готовящемся рейде еще до того, как ваши фургоны выехали с территории Института. То милое местечко постоянно находится под моим наблюдением. Много внимания ему я уделять не могу, но о серьезных ситуациях осведомлен всегда.

– Ничего себе! – Саматта посмотрел на него почти с суеверным страхом. – Но как… Нижайше прошу сказать мне, господин Дзинтон, кто ты? Откуда у тебя такие возможности? Ты работаешь на Общественную безопасность? Или на армию?

– Саматта, – поморщился Дзинтон, – мы же договорились оставить в стороне высокий штиль. Меня тошнит от формальной вежливости, к которой вы прибегаете каждый раз, когда хочется самоунизиться перед лицом более сильного. Я понимаю, что каноны языка требуют, но все же говори по-человечески, а? Что же до сути, то… Видишь ли, капитан, вопрос о том, кто я такой, является достаточно сложным как с технической, так и с теологической точки зрения. У меня нет никакого желания его обсуждать здесь и сейчас. В будущем ты узнаешь правду, сейчас же у нас есть иные вопросы, которые следует обсудить. Скажу только, что я не работаю ни на кого. Я сам по себе.

– Но… такая система наблюдения – она превосходит все, что я видел до сих пор. Ты хочешь сказать, что создал ее в одиночку?

– Да. И не только ее. У меня достаточно широкие возможности.

Саматта замолчал. Он присел на корточки, оперся спиной на древесный ствол и задумчиво посмотрел на Дзинтона снизу вверх.

– Госпожа Эхира назвала тебя "демиург джао", – медленно проговорил он. – Что такое "демиург"? И что такое "джао"?

– Хорошая у тебя память, – хмыкнул Дзинтон. – А Эхире в ее-то возрасте пора бы научиться следить за своим языком. Интересно, сколько еще народу услышало и запомнило ее оговорочку? Демиурги в одной старой и прочно забытой мифологии… ну, в общем, такие своеобразные существа. А Джао – просто имя. Мое основное имя, если быть точным.

Он присел на корточки рядом с Саматтой и точно так же оперся спиной на дерево.

– Я инопланетянин, Саматта. Самый настоящий инопланетянин.

Он поднял сжатый кулак с отставленным большим пальцем, и на его кончике вспыхнуло маленькое яркое пламя. Саматта зачарованно смотрел на огонь, кожей лица чувствуя его яростный жар.

– Видишь ли, капитан Саматта, совершенно случайно ты оказался втянут в события, которые тебя, в общем-то, не касаются. Не знаю, как ты расценишь это лет этак через десять – как чрезвычайное везение или совсем наоборот. Но тебя втянуло в круговорот, и отойти в сторону просто так уже не получится. Это не угроза – ты, как уже убедился на практике, не представляешь для меня никакой опасности. Я не намерен принуждать тебя к чему-либо силой. Но в политике очень много самостоятельных игроков, и наверняка кто-то попробует использовать тебя в этих играх. Учитывая твою наивность, удовольствия тебе это явно не доставит.

Он слегка дунул, и огонек погас. Саматта встрепенулся, словно очнувшись от гипноза.

– Значит, ты инопланетянин… – сипло проговорил он, преодолевая спазм горла. – И с какой же ты планеты, господин?

– Мы же договорились – я Дзинтон. Я ни с какой планеты. Моя раса не использует их для жизни. Мы прекрасно обходимся космическим пространством и вполне способны создавать себе все необходимое прямо из пустоты. Я к тому, что ты наверняка сейчас вспоминаешь идиотские боевики, в которых чужие захватывают Текиру, чтобы пожирать населяющих ее существ, эксплуатировать природные ресурсы и так далее. Извини, – прибавил он, – но я уже говорил тебе, что тебя по лицу можно читать, как открытую книгу. С этим надо что-то делать – в вашем обществе нельзя быть настолько открытым. Так вот, мы присутствуем здесь с далеко идущими целями, которые сейчас не время обсуждать. Уверяю лишь, что мы не желаем вашей цивилизации ничего плохого.

– Так. И что ты хочешь от меня, Демиург Джао?

– Дзинтон. Пожалуйста, используй это имя. А к тебе у меня деловое предложение.

Саматта искоса взглянул на него, но промолчал.

– Суть предложения в следующем. Мне нужен человек, который возьмет на себя ответственность за безопасность детей. Я наблюдал за тобой и вполне удовлетворен твоей реакцией на происходящее. Ты даже умудрился примириться с Кариной, чего я не ожидал по крайней мере еще пару недель. Поэтому я предлагаю тебе должность начальника службы безопасности.

Он хмыкнул.

– Служба, конечно, громко сказано, потому что состоять она будет из тебя и автоматической системы защиты. Однако предложенная работа ничуть не хуже той, что ты искал в последние дни. Не обещаю высокого жалования, но и нищим не останешься. Десять тысяч в период на руки, питание и жилье за мой счет, работа круглосуточная в режиме "не бей лежачего". Плюс еще одно маленькое условие, но о нем потом. Что скажешь?

Саматта задумчиво поскреб подбородок с начинающей отрастать щетиной.

– Я за последнее время как-то не следил за тем, сколько платят директорам служб безопасности. Но по сравнению с тем, что я получал в армии, не так плохо. А что за дополнительное условие, если не считать того, что придется работать на непонятных инопланетян?

– Дополнительное условие простое: все, кто работают на меня, чему-то учатся. Чему – неважно, каждый выбирает сам. Возможностей для обучения хватает, так что главное – желание.

Саматта присвистнул.

– Ничего себе маленькое условие! Слушай, Дзинтон, ты понимаешь, что мне тридцать два года? И что почти половину этого срока меня учили только убивать? Я же не интеллектуал какой!

– Не имеет значения. Если хочешь, продолжай учиться искусству солдата. Или стратега, если хочется в солдатики играть научиться. Но только в случае, если ты действительно того хочешь. Никто не мешает тебе переквалифицироваться в поэта, садовника или начать вышивать крестиком. Сгодится любая профессия – при условии, что она полезна людям. У меня не так много возможностей для материального вознаграждения, но в плане обучения я могу реализовать любые твои мечты. Главное, что ты должен запомнить, если хочешь работать со мной, это простую аксиому: отсутствие развития – смерть. А мне не нужны живые трупы.

Дзинтон помолчал.

– Если не хочешь давать ответ сразу, можешь подумать пару дней. Но не дольше – должность вакантна, а мне в скором времени придется часто и надолго отлучаться. Ты хорошо ладишь с детьми, и у тебя есть голова на плечах, так что ты мне подходишь. Подхожу ли я тебе – вопрос, на который тебе следует ответить самостоятельно.

Дзинтон поднялся на ноги, и внезапно Саматта отчетливо осознал, что у него – движения опытного бойца. Плавно-текучие, выверенные, отточенные – наверняка он серьезный противник в драке. И все же – сколько ему лет на самом деле? Сорок? Тридцать пять? Или у них другой счет времени?

– А если я откажусь?

– Значит, найдешь себе другую работу и отправишься восвояси. Если ты намекаешь на то, что успел слишком много увидеть, то это глупость. Моим планам не может повредить ни один человек, и ты, как я уже сказал, не исключение. Кстати, чтобы закрыть тему – Институт человека, не дожидаясь суда, выплатил мне за попорченные кусты и моральный ущерб компенсацию в размере пятидесяти тысяч. Половину я перевел на твой текущий счет в "Морском банке" – если бы не ты, я бы этих денег не получил, так что доля твоя по праву. А в остальном – думай, капитан. И помни – Карина и Яна нуждаются в защите. Я бы не возражал, если бы их стал защищать ты. Кстати, – его взгляд стал лукавым, – что-то мне подсказывает, что и Цукка не станет возражать, если решишь остаться.

Саматта пробурчал что-то неопределенное. Цукка… только не говори, парень, что ты умудрился по уши влюбиться меньше чем за два дня, с досадой сказал он себе. Она ведь совсем еще девчонка. Четырнадцать лет разницы! И потом, какие у нее отношения с Дзинтоном? Кто он ей – любовник? Или инопланетянам человеческие женщины не нужны?

– Я не любовник Цукки, – подмигнул ему Дзинтон. Саматта вздрогнул – похоже, его мысли опять оказались написанными у него на лбу. – Она мой друг и воспитатель моих детей, но не любовница. И никогда ей не будет. Так что эта дорога для тебя открыта. Ну так что?

– Я подумаю, – поспешно произнес Саматта. – До завтра.

– Хорошо, – кивнул Дзинтон. – И еще – я уже успел кое-что рассказать Цукке. Немногое – время еще не пришло. Но все равно я разрешаю тебе поговорить с ней на эту тему. Кстати, должен предупредить – без моего разрешения ты физически не сможешь обсуждать меня с посторонними никаким способом: ни явно, ни намеками, ни как либо еще. Это называется "ментоблок", действует на уровне подсознания и никаким усилием воли не ломается. Извини, но сам понимаешь – от длинного языка могут зависеть жизни. Ты не болтун, но как извлекать из людей информацию против их воли, знаешь немногим хуже меня.

Саматта хмыкнул и пожал плечами. Чего-то похожего следовало ожидать. От одного секрета к другому, такая, видно, у него судьба.

– Тогда я пошел. Не задерживайся – ужин через полчаса. Пойду посмотрю, как там Карина на кухне. Наверняка опять что-нибудь напутает с ингредиентами даже под приглядом Цукки. Или сожжет что-нибудь. Ох, пора покупать микроволновку – по крайней мере, там таймер есть. Потратить часть институтской компенсации…

Он повернулся, чтобы уйти.

– Погоди! – внезапно вскинулся Саматта. – Значит, ты подключал меня к защитной системе? И то, что я видел, есть в реальности?

– Что именно?

– Наблюдатель на склоне.

– Наблюдатель существует. Пусть себе сидит – он не опасен. А тех, кто станет вечером просматривать записи его аппаратуры, ждет небольшой сюрприз: несколько часов высококачественного гей-порно вместо реальных съемок. Мне жутко интересно – поймут они намек или нет?

Дзинтон подмигнул капитану и быстро пошел по тропинке к дому. Саматта ошарашенно глядел ему вслед. Заглушить видеокамеру и направленный микрофон возможно, о такой аппаратуре он слышал. Но дистанционно подменить запись?

– Знаешь что, Демиург Джао, – пробормотал он про себя, – чтоб я сдох, если не приму твое предложение. Может, я и солдафон, но любопытства у меня хватает. Надо же – настоящий инопланетянин! Осталась ма-аленькая такая проблема – понять, чему бы я хотел учиться…

10.06.843, златодень

Интерком ожил в самый неподходящий момент: Таттарин задумчиво ковырял в носу, разглядывая потолок и раздумывая, куда и с кем завалиться вечером после работы и вообще как провести два ближайших выходных. Разумеется, такая поза могла бы сойти и за напряженное обдумывание какого-нибудь хитрого дела, но только не для шефа. Иногда Таттарину казалось, что тот в буквальном смысле слова видит своих подчиненных насквозь. Ну почему эти хреновы интеркомы не требуют подтверждения ответа при вызове от начальства?

– Бездельничаешь? – сухо спросил шеф, разглядывая Таттарина, поспешно придавшего сосредоточенное выражение своей физиономии.

– Нет, господин Тарагор, – поспешно замотал головой капитан. – Думаю над одним делом…

– Думать полезно, – сарказм в голосе оой-полковника, казалось, мог проесть насквозь стальную пластину не хуже серной кислоты. – Только у тебя не всегда получается. Скажи-ка мне, что за фигурант под именем "Клоун" у тебя проходит?

– Странная личность, господин Тарагор, – Таттарин чуть было не развел руками, но вовремя вспомнил, что шеф не переносит этого жеста, полагая его первым признаком неуверенности и некомпетентности. – На него нас навел наш секретный сотрудник в Институте человека…

– Немедленно ко мне. – Шеф отключился, оборвав следователя на полуслове.

Таттарин несколько секунд смотрел на потухший экран с приоткрытым ртом. Что на старика нашло? Он, конечно, не слишком часто общался с завсектором – можно даже сказать, что слишком мало общался (и слава всем богам, истинным и ложным!), но чтобы рядовое дело с мутными пока перспективами настолько заинтересовало его, чтобы потребовать экстренного доклада?

Хмыкнув, капитан поднялся из кресла. Умный терминал, распознав, что хозяин сваливает, пискнул и вырубился. Ну и что, что экстренный доклад? Может, ему удалось случайно на золотую жилу наткнуться! Может, он шпион заморский, глава местной грашской или княжьей резидентуры, военные секреты вынюхивающий? Недаром же от него ниточки к Институту человека тянутся. И будет ему, капитану Таттарину Комонгу, новый кружок на нашивки досрочно… Жаль только, опять в положенное время свалить не удастся. Доклад и на час, и на два затянуться может.

Его ждали. Секретарь только коротко мотнул головой в сторону двери кабинета – входи, мол – и снова занялся своими делами. Массивная деревянная дверь приоткрылась на удивление легко и неслышно. За ней царил полумрак – шеф, по слухам, страдал каким-то заболеванием глаз и не выносил солнечного света. И вообще света – обычно комната круглые сутки освещалась только настольной лампой да экраном терминала, а за ее пределами никто и никогда не видел оой-полковника без зеркальных темных очков.

– Господин Тарагор Шифт, капитан Таттарин по тво…

– Рассказывай о деле Клоуна, – бесцеремонно оборвал подчиненного завсектором. – На память. Дело у меня на терминале, но я хочу знать, что тебе больше всего запомнилось.

– Есть, – кивнул капитан. – Дзинтон Мураций, по паспорту – двадцать один год, официальная дата рождения – двенадцатого третьего восемьсот двадцать второго, место рождения – Оканака…

– Я тебя не биографию его спрашиваю, – поморщился шеф. – Я спрашиваю – что запомнил больше всего? Почему ты него вообще время тратишь?

– Это важно, господин оой-полковник, – упрямо наклонил голову Таттарин. – Подчеркиваю – ему по паспорту двадцать один год. Но масса деталей совершенно не соответствуют заявленному возрасту. Мы вышли на него благодаря наводке нашего секретного сотрудника из Института, передавшего нам копию доклада о штурме загородного отеля "Мароновая роща"…

– Подробнее.

– Служба охраны Института обнаружила, что в заброшенном отеле "Мароновая роща" скрываются два девианта, что примерно период назад сбежали из Института, разгромив лабораторный корпус и перебив кучу охранников.

– Помню. Скандал вышел крупный. Что-то там говорилось о стечении обстоятельств. Половина спецотряда выехала на учения на дальний полигон, у девианта отказал блокиратор, заклинило давно не проверявшуюся аварийную бронеперегородку возле лестничной клетки, а у охраны не оказалось оружия, способного продавить эффекторы девиантов. Это? Что там со штурмом?

– Штурм оказался неудачным. Если верить докладу, отель словно заколдовали: окна небьющиеся, стены скользят, словно маслом намазаны, так что перебраться через них совершенно невозможно, чуть ли не фанерные ворота против кумулятивных зарядов устояли. А потом ворота открылись, и тот парень, Клоун, встретил их во дворе. Поначалу его чуть не пристрелили, но он так заболтал командира отряда, что тот добровольно отменил штурм отеля и чуть ли не сдался ему в плен.

– Офицер спецназа Минобороны? – приподнял бровь шеф. – Отменил штурм?

– Именно. И, судя по объяснительным бойцов, винить его сложно: наш фигурант трепался, как опытный законник в суде. Не язык, а мельница, и манеры соответствующие.

– Кто владелец отеля?

– Он и есть владелец. Судя по документам в муниципалитете, купил эту развалюху примерно семь периодов назад, в начале зимы, за не очень маленькие деньги и с тех пор там живет. Однако опросы населения на окружающей территории не указывают на его присутствие здесь ранее начала пятого периода.

– Дальше. Что с девиантами? Вернули в Институт?

– Нет. Как оказалось, за три дня до того городской Совет по делам несовершеннолетних выдал ему официальные свидетельства об удочерении обеих девчонок, а также постановления о спецопеке, подписанное государственными представителями. Вместе с ними он усыновил какого-то приблудного пацана из детдома, но тот не девиант – просто пацан. Удивительно то, что он предоставил доказательства своего финансового благополучия – выписку с какого-то банковского счета, а также прочие необходимые документы, включая два заключения от независимых экспертов-психологов. Плюс к тому куча дипломов и свидетельств, позволяющих ему выступать экспертом по делам несовершеннолетних даже в судах любой инстанции. Все документы подлинные, по крайней мере, на свежий глаз. А Совет, обычно затягивающий процесс на полгода и больше, сейчас управился всего за два дня. Пробовали с членами Совета разговаривать – только плечами пожимают: документы в порядке, требованиям удовлетворяет, почему бы и нет?

– А что дети – девианты, комиссия в курсе?

– В курсе. Но реагируют как-то странно. Глаза словно стеклянные становятся. Согласие на спецопеку в Службе общественной безопасности получены, говорят, так о чем говорить? И все, разговор заканчивается.

– Кто у нас выдавал согласие на спецопеку?

– Майор Сарий Таррари. Сразу после того, как поставил визу, он укатил в отпуск куда-то в глушь, оперативной связи с ним нет, и пока я его выдергивать не стал. Он-то точно никуда не денется.

– Так. Дальше.

– Дальше – страньше. Он живет с детьми и еще одной восемнадцатилетней девкой – она тоже пустышка – в своем отеле и редко высовывает нос за его пределы. Но наблюдение часто не фиксирует его присутствие в доме по несколько часов. Словно он куда-то незаметно исчезает, а потом опять возвращается. Иногда выходит в магазин за покупками, один или с детьми. Но в прошлый древодень он вышел один, спустился в город – и исчез. Сбросил наружку так грамотно, словно всю жизнь этим занимался – ребята и чихнуть не успели, как он буквально растворился в пустоте. А чуть позже спокойно вернулся в отель.

– Так. Удочерение девчонок-девиантов, покупка отеля, подвешенный язык, штурм, странные пропажи. Что-то еще?

– Третьего дня к ним присоединился бывший командир спецотряда Института – тот самый, который руководил неудачным штурмом. Один день он бродил по городу, подыскивая работу, но получил несколько отказов и больше пока не пытался.

– Так. Что еще?

– Пока все, господин оой-полковник.

– Понятно, – завсектором побарабанил пальцами по столу. – Значит, так. Дело передаешь мне лично, я тебя с расследования снимаю. Не потому, что провалил – материалы я смотрел, все грамотно. Но не твоего уровня, похоже, эта рыба. Есть ориентировки…

– …которые не стоят выеденного яйца, – прервал его холодный голос.

От неожиданности следователь дернулся всем телом, автоматически разворачиваясь и пытаясь нащупать под мышкой пистолет, оставшийся в кабинете. Краем глаза он заметил, как напряженно вытянулся шеф. В темном углу комнаты шевельнулась и выступила наружу неясная тень, сразу, впрочем, превратившаяся в человеческую фигуру.

– То, что Служба общественной безопасности сует свой нос куда ни попадя, я могу понять – работа у нее такая. Поэтому я долго терпел назойливость ваших людей. Но сейчас у меня истощилось терпение.

И только теперь в сумраке кабинета капитан Таттарин Комонг опознал фигуранта того самого дела, о котором только что шла речь.

– Дзинтон Мураций? – ошеломленно пробормотал он. – Как ты сюда попал? Что…

– Господин Тарагор Шифт, не жми так тревожную кнопку, сломаешь ненароком, – лед в голосе пришельца, казалось, замораживал воздух в кабинете. – Она временно не действует. А ваш секретарь спит и не заглянет сюда даже случайно. Не дергайтесь, я вам ничего не сделаю. Прояви немного рассудительности, оой-полковник, и круги вайс-генерала обеспечены тебе досрочно.

– Да что ты себе позволяешь? – наконец-то взвился на ноги завсектором. В его руке поблескивал вороненым металлом пистолет. – Я тебе сейчас пулю всажу, вот тогда и порассуждаешь о досрочных кругах! Как ты сюда попал?!

– Сейф, – казалось, незваный гость не слышит хозяина кабинета. – Вторая сверху полка. Белый конверт с номером два нуля двенадцать ноль семь. Достать немедленно.

Завсектором замер, словно удав перед кроликом. Следователь растерянно переводил взгляд с него на фигуранта… фигуранта ли? Наконец оой-полковник медленно, не поворачиваясь спиной к незваному гостю, отошел в угол, где стоял большой несгораемый сейф, достал из внутреннего кармана кителя пластинку ключа и вставил ее в приемную щель. Несколько мгновений он колебался, затем вдруг кинул пистолет Таттарину, так что тот с трудом успел его поймать.

– Держи его на мушке, – хрипло сказал Тарагор. Затем он отвернулся, прикрыв своим телом клавиатуру сейфа и быстро вбил код, после чего приложил ладонь к сенсорной пластине. Мелодично тренькнуло, и дверца сейфа отворилась.

– И что дальше? – настороженно спросил завсектором, поворачиваясь к Дзинтону. В его руке белел конверт.

– Открой. Кодовая фраза внутреннего конверта – "Соловей выпорхнул из гнезда".

– Ну смотри, парень, если кодовая фраза не совпадет… – оой-полковник не закончил фразу и резко дернул плотную бумагу. Та с резким треском порвалась.

– Она совпадает, – безразлично произнес Дзинтон. – Открой второй конверт и вставь карту памяти в свой терминал.

На сей раз полковник колебался заметно меньше. Таттарин с любопытством следил, как тот разрывает внутренний конверт из желтой бумаги, извлекает из него плотный пластиковый чехол, вытаскивает оттуда карту, осторожно вставляет в приемник терминала и прикладывает большой палец к сканеру.

– Твой отпечаток? – настороженно сказал он гостю. Тот подошел к терминалу и тоже приложил палец.

Терминал разразился мелодичной трелью. Пару минут оой-полковник таращился на экран, перечитывая и переваривая увиденное, потом нехотя вытянулся по струнке.

– Господин оой-генерал, твои полномочия подтверждены. Ожидаю приказаний. Да опусти ты пушку, болван! – это относилось уже к Таттарину. Тот пожал плечами, опустил ствол пистолета, поставил оружие на предохранитель и положил его на стол шефа. Пусть сам разбирается, куда его девать.

– Что подтверждены – хорошо, – кивнул гость. – Первый приказ: собранное на меня досье стереть безвозвратно, архивные копии также уничтожить. Операцию по этим двум девиантам проводит контрразведывательный отдел Министерства обороны, и собам в нее нос совать незачем. Досье на меня имеется у твоего начальства, но у тебя нет к нему допуска. Усек?

– Так точно, – откликнулся оой-полковник, глядя перед собой оловянными глазами.

– Хорошо. Имей в виду, я проверю – возможность у меня есть. Если хочешь, можешь спросить у оой-генерала Васика, что такое досье "Камигами". Убить он тебя не убьет, правда, есть шанс, что жить ты будешь плохо и недолго. Кстати, капитан, это и к тебе относится. Допуска у тебя тем более нет, но подписку с тебя я брать не стану. Ляпнешь что-нибудь лишнее на стороне – закопаю. Позаботься о своем здоровье, будь другом, и придержи язык.

– Так точно, – кивнул капитан, тоже вытягиваясь по струнке. По спине поползла струйка холодного пота. Вот вляпался так вляпался… Ну почему он сам не подумал о контрразведке?

– Хорошо. Теперь, господин оой-полковник, мне потребуется помощь вашей конторы. На карте, кроме моих полномочий, есть еще одно вложение – план спецоперации "Кодомонохи". Проведешь ее за малым исключением своими силами, но если потребуется какое-то дополнительное обеспечение – скажешь мне, я сделаю. Код моего пелефона там же, в материалах. Цель операции – захват местного отделения Института человека и вывоз всех содержащихся в нем девиантов в безопасное место. В какое – тебе знать не положено, данный пункт плана обеспечиваю я сам. Вопросы?

– Господин… господин оой-генерал, могу я говорить свободно? – казалось, завсектором против силы выплевывает слова.

– Да.

– Насколько нам известно, Институт человека в данном вопросе является прикрытием для Седьмого департамента Министерства обороны. Почему контрразведка проводит такую операцию при нашем участии?

– Спрашиваешь много, оой-полковник, – гость недобро прищурился. – А ведь вроде бы не первый год в органах. Так надо, понял?

– Но это… вызовет большой скандал. Руководство Института очень влиятельно. Мы не сможем проделать все тихо.

– И не надо, – зубы гостя блеснули в злой усмешке, и капитан Таттарин почувствовал, как по спине снова бегут ледяные мурашки. – Мне не нужно тихо. Мне нужно максимально громко, со скандалом мирового масштаба. Просмотришь план – узнаешь. Гордись, оой-полковник: ты участвуешь в историческом событии, которое изменит лицо мира. А теперь я откланяюсь.

Незваный гость развернулся и подошел к двери. Нет, не подошел – проскользнул, неслышный и почти невидимый в своей темной одежде в темном кабинете. Тихо скрипнула дверь, и в комнате остались только капитан и оой-полковник.

Первым тишину нарушил следователь.

– Он что, правда оой-генерал? – осторожно поинтересовался он. – Что на его карте?

В ответ шеф выдал длинную полностью нецензурную тираду на свободную тему. Выговорившись, он сплюнул на ковер.

– Эта скотина – оой-генерал Третьего департамента Министерства обороны. Контрразведка, мать его за ногу, спецоперации по внутренней безопасности страны! Мы с ними пересекаемся не так часто, но куда чаще, чем хотелось бы. Эти твари просто обожают загребать жар нашими руками. На карте – приказ о максимальном содействии. Знаешь, чей приказ? Лично оой-генерала Васика.

– Главного директора? – присвистнул капитан. – Ну ни хрена ж себе…

– Точно. Именно "ни хрена ж себе". Еще там какие-то документы. Видимо, и план операции там же. Я еще не видел его, но он мне заранее не нравится.

Начальник сектора опять выругался.

– Дело растреклятое я у тебя забираю, твой доступ к нему отозван. Сотру его сам… чуть погодя. Ладно, свободен.

Следователь повернулся к двери, но неожиданно замер на месте. Потом медленно развернулся к начальнику.

– Шеф, – медленно проговорил он, – а как этот хрен с ушами попал в кабинет? И как он усыпил секретаря?

Два офицера службы безопасности молча смотрели друг на друга, и по спине у обоих медленно ползли ледяные мурашки.

11.06.843, земледень

– Итак, великолепная госпожа Эхира Марга, я внимательно тебя слушаю.

Депутат Ассамблеи в шутливом салюте приподнял бокал с торчащей из него соломинкой. Несмотря на радушную улыбку, его прищуренные глаза холодно поблескивали в полумраке алькова. В приватной обстановке глава партии рационалистов разительно отличался от того бесшабашного и слегка придурковатого рубахи-парня, которого играл на публике.

– О, блистательный господин Крайтон Керл, я отнюдь не намеревалась превращать вечер в деловое совещание, – очаровательно улыбнулась ему Эхира, изучая его лицо из-под опущенных ресниц.

По слухам, эта шестидесятилетний, но еще крепкий мужчина предпочитал молодых девушек (а злые языки поговаривали и насчет несовершеннолетних девочек), и накануне она использовала все возможности чудо-косметики Майи, чтобы выглядеть хотя бы на семнадцать. Разумеется, благодаря их периодическим встречам в течение по крайней мере двух десятилетий он прекрасно понимал, что она отнюдь не юная девица, но после такого долгого отсутствия следовало использовать все рычаги.

– Мне просто хотелось увидеть тебя снова после почти двухлетнего перерыва, – она откинулась на спинку кресла, поигрывая бокалом. – Партия рационалистов вновь набирает силу, и говорят, что на следующих выборах она получит в Ассамблее не менее сорока мест.

Я – алчная холодная стерва, норовящая использовать тебя в своих интересах, мысленно сказала она. Поверь мне. Ну поверь же!

– О да! – Крайтон медленно наклонил голову. – Народ все больше осознает, что экономика вторична по сравнению с тем, что творится в наших головах. Примат разума – именно это сейчас нужно нашей стране, чтобы пережить не самые лучшие времена экономического спада. Однако, увы, не все так хорошо, как хотелось бы. Для того, чтобы участвовать в формировании Кабинета министров, нам необходимо не менее семидесяти мест.

– Да, все так! – сокрушенно вздохнула женщина. – Старые стереотипы отмирают медленно. А иногда они даже внезапно оживают с новой силой. Что поделать, общественным мнением так легко манипулировать!

– Увы, увы… – вздохнул политик. – В условиях тотальной лжи со стороны правящих партий избирателям очень легко заморочить голову ничего не значащими словами. Мы пытаемся бороться, но в условиях финансовой ограниченности…

Что тебе нужно от меня? – спрашивал его настойчивый взгляд. Говори или проваливай.

Сейчас узнаешь, ответила ему томная улыбка Эхиры. Не торопись, дорогой, всему свое время.

– Да, лжи вокруг хоть отбавляй, – она задумчиво покрутила бокал в пальцах. – Буквально на каждом шагу можно обнаружить завесу, скрывающую мерзости, от которых простого человека может и стошнить. И хоть бы кто-нибудь попытался про них рассказать открыто!

– Например? – глава партии рационалистов явно насторожился.

– Ну… – Эхира возвела очи к небу. – Например, мне рассказывал один мой приятель, что организация под названием Институт человека не столько занимается изучением возможного человеческого организма, сколько прикрывает неприглядные делишки ее руководителей. Дети-девианты – кажется, их так называют? ну, которые умеют на расстоянии что-то делать? – так вот, эти дети, которых передают Институту, как говорят, подвергаются самым настоящим пыткам. Ты представляешь, блистательный господин Крайтон, дети в возрасте от восьми до четырнадцати лет – и их пытают электротоком, давят игольчатыми прессами, стреляют в них стальными шариками, колют всякой химической гадостью, просвечивают опасными лучами на жутких установках! Кажется, они, совершенно беспомощные, даже являются объектами сексуальных домогательств. Они называют это научными экспериментами, но на самом деле просто издеваются. И, говорят, – она понизила голос до шепота, – что весь этот ужас финансируется каким-то секретным отделением Министерства обороны!

– Ужасная история, – сокрушенно покачал головой Крайтон. – Но не может такого быть, чтобы никто из официальных лиц не слышал о таких чудовищных преступлениях! Почему же до сих пор широкая публика ничего не знает?

– Потому что так выгодно правящим партиям! – Эхира изобразила на лице самое искреннее возмущение. – А газеты и телеканалы не рискуют идти против них. Вот если бы нашелся достаточно влиятельный публичный политик, который заявил бы о подобном безобразии во весь голос – наверняка к нему бы прислушались. Особенно в преддверии выборов, – она выделила эти слова нажимом.

– Но если бы чисто гипотетически такой политик нашелся, наверняка ему пришлось бы несладко, – спокойно заметил депутат, прищуренно рассматривая собеседницу. – Та же партия гуманистов на пару с руководством Института совершенно точно выступит с опровержениями. Дело может дойти до суда, на котором такой храбрый политик мог бы даже получить за клевету тюремный срок, что именно в преддверии выборов оказалось бы особенно неприятно.

– О, о таких вещах нашему гипотетическому политику беспокоиться не следует. В обществе, в том числе в правоохранительных органах и в прокуратуре, достаточно здоровых сил, которые могли бы получить все необходимые доказательства. Такие доказательства, которые бы заткнули глотку даже партии гуманистов. Но Институт человека – очень влиятельная организация, и без широкой общественной поддержки связываться с ним никто не рискует. Вот если бы удалось привлечь внимание избирателей к проблеме…

– Да, вполне возможно, что здоровые силы, буде таковые имеются, могли бы и добыть доказательства, – скривил губы политик. – Однако наш гипотетический политик, несмотря на всю выгоду такого хода во время избирательной кампании, вряд ли смог бы что-то сделать. Видишь ли, великолепная госпожа Эхира, общение со средствами массовой информации в период выборов очень недешево обходится во всех смыслах. Они почему-то склонны воспринимать любые заявления со стороны партий как попытку сделать себе рекламу, даже если помыслы их чисты, как этот хрусталь, – он вытянул вперед руку с бокалом.

– Да, что делать, – притворно вздохнула Эхира. – Но сейчас такие времена, что финансовые трудности абсолютно у всех. Вот, например, как я слышала, у одного крупного автомобильного концерна при внутренней ревизии бухгалтерии вскрылись серьезные проблемы. Не помню, как он называется, но у него еще такой вот знак… – Она быстро нарисовала в воздухе эмблему "Тассера". – Я, слабая глупая женщина, не разбираюсь в финансовых деталях и сути проблем не понимаю, но говорят, что они вынуждены пойти на переговоры о слиянии с другим концерном. Его название я тоже забыла … – Она начертила эмблему "Кометы". – Ах, я так жалею, что просто глупая женщина и не разбираюсь в финансах. Опытный биржевой брокер наверняка бы смог извлечь из ситуации огромную выгоду, которой нашему гипотетическому политику хватило бы и на дополнительное финансирование избирательной кампании, и на общение с прессой, и на разные прочие нужды.

– Очень любопытно, – холодно ответил Крайтон. Он со стуком поставил бокал на столик и поднялся с дивана. – Наверное, очень интересно иметь таких осведомленных друзей, не правда ли?

– Очень интересно, – согласилась Эхира, тоже поднимаясь. – И знаешь, мне часто удается узнавать разные забавные вещи. Ты, думаю, помнишь это по годам, что мы знаем друг друга. Но я глупая женщина, и мне даже не с кем о них поговорить. Ты даже не представляешь, как мне одиноко, а ты такой приятный мужчина! Возможно, нам следовало бы чаще встречаться, чтобы поболтать о том о сем. Особенно если это поможет восстановить в мире хоть немного справедливости…

– Безусловно, – блистательный господин Крайтон Керл вежливо подхватил ее под локоть, откидывая занавесь и выводя женщину из алькова. – И я уверен, что мы еще не раз с тобой поболтаем, особенно если правоохранительные органы все-таки найдут какие-то реальные доказательства творящихся преступлений. Ведь я так люблю восстанавливать справедливость!

12.06.843, деньдень

– Кто ты?

Голос – словно невнятное жуткое шипение сквозь неразборчивый шепот голосов в кромешном мраке. Темнота смыкается над головой, грозя раздавить, и внезапно он понимает, что это – могильный склеп. Он замурован, замурован заживо!…

– Кто ты?

Мурашки бегут по коже, и ноги сами несут неизвестно куда по невидимой во тьме неровной почве, и камни подвертываются под ноги, и ужас сжимает горло, не давая дышать, а тьма сжимается вокруг еще сильнее, обволакивая, не позволяя двигаться, и отчаянные рывки всем телом не помогают, не помогают!…

– Кто ты?

Надо ответить. Надо ответить! Но кто он? Сгусток ужаса в краю кромешного мрака, хриплые вздохи в мертвой тишине… Это не его дыхание! Чудовища подкрадываются во мраке, и их смрадное дыхание уже касается его лица… Нужно вспомнить, обязательно вспомнить, кто он такой!

– Я Той! Караций! Той Караций! – от облегчения на глаза наворачиваются слезы, и сквозь них где-то вдали мерцает слабый огонек. Туда! Быстрее, еще быстрее! Те, кто крадутся во мраке, рядом, их дыхание чувствуется затылком, и если оглянуться, то можно увидеть их глаза, горящие красными углями. Они крадутся, чтобы наброситься, разорвать, сожрать… Но он не оглянется – ведь тогда случится что-то ужасное. Бежать, быстрее бежать к спасительному огоньку!

Ноги почти не слушаются, но ужас, словно наброшенный на шею тугой аркан, тянет вперед. Огонек все ближе. Он увеличивается, и те, что крадутся сзади, начинают отставать. Они не отстанут совсем, но они боятся света и не приблизятся, пока не будут уверены… или пока им не позволят. Да, пока им не позволят! Но ведь им не позволят, да?

Круг света. Теплого яркого света посреди черной пустыни под черным небом, и черная трава качается где-то за его пределами под порывами неощутимого ветра. Он успел! Его не догнали! И им не позволят приблизиться… пока.

Сердце бьется в груди, как перепуганный воробей. Плотный воздух не пролезает в горло, и каждый вздох – настоящая мука.

– Блистательный господин Той Караций?

Скучный невыразительный голос за спиной. Оглянуться? Нельзя. Нельзя! Если оглянуться, то случится катастрофа. Тогда его не спасет ничто.

– Тот самый блистательный господин Той Караций, что десять лет является бессменным лидером партии гуманистов? Я ждал встречи с тобой.

Страшнее всего скука и безразличие в этом чудовищном голосе. ОН там, где-то за границей круга, но его не остановит свет. И ОН может позволить тем, что крадутся, пересечь границу.

– Дети, блистательный господин Той Караций. Малолетние дети. Девианты. Ими становятся только в возрасте с восьми до десяти лет.

– Они чудовища! Им не место на земле!

Нет. Он говорит не то и не так. И те, кто крадутся, приближаются все ближе к свету, готовясь к прыжку сразу же, как только им позволят. Не надо! Пожалуйста, не надо! Он готов убивать, предавать, рвать зубами, только бы им не позволили!

– Они – дети. Малолетние дети, блистательный господин Той Караций. А финансируемый государством Институт человека превратил их жизнь в кошмар. И ты виновен в нем больше всего.

– Но они чудовища! Они убивают всех, до кого дотянутся! Один такой может убить меня! Как его распознать? Ведь он ничем не отличается от нормального ребенка!

Опять неправильно. И те, что крадутся, уже готовы прыгнуть. Нет!

– Не надо, я умоляю! Не позволяй им, господин, не позволяй! Я сделаю все, что захочешь! Я уничтожу Институт человека собственными руками, только не позволяй! Я стану носить этих маленьких чудовищ на руках, целовать их, ласкать, только не позволяй!

Да, да! Так правильно. Так и надо говорить. Пока он так говорит, они не прыгнут.

– Блистательный господин Той Караций, ты сказал. Твои слова услышаны и записаны. Но если ты вдруг забудешь их, то снова окажешься здесь. И рядом не найдется ничего, что могло бы защитить тебя. А сейчас я разрешаю тебе уйти.

ОН пропадает. Черная пустота вокруг становится еще более пустой, и те, кто крадутся, напружинились, чувствуя, что жертва вот-вот уйдет. Они боятся света, но они голодны, ужасно голодны, и они вот-вот преодолеют свой страх.

Свет начинает гаснуть, и теперь он отчетливо слышит дыхание тех, кто крадется, и видит их глаза. Уйти! Уйти! Проснуться!… Но как?

Свет гаснет, и он в ужасе оборачивается. Прямо на него летят кроваво-красные глаза того, кто наконец-то подкрался, и смрадное дыхание шибает в нос, и острые когти уже впиваются в плечо!…

Той Караций, бессменный лидер партии гуманистов, рывком сел в постели. Сердце колотилось как бешеное, пижама промокла от пота. Сквозь шторы сочился бледный рассвет.

Сон. Просто сон. Кошмар. Надо же такому присниться! Пообещать, что своими руками уничтожит Институт человека, свое любимое детище… Да, всем кошмарам кошмар.

Что-то было неправильно. Плечо саднило. Он опустил глаза – и почувствовал как ужас снова пронзает живот, скручивая внутренности в тугой комок.

Левый рукав пижамы болтался, располосованный в клочья. И три длинных красных царапины тянулись от плеча до самого сгиба локтя.

Если он поступит неправильно, те, что крадутся во мраке, найдут его. И остановить их будет некому. Теперь он знает совершенно точно.

14.06.843, огнедень

В старом отеле стояла непривычная тишина. Уже второй день Яна с Палеком ходили в школу, и Карина откровенно скучала без них. Она заставляла себя читать учебники за четвертый класс, который немного не успела закончить той злополучной осенью и экзамены за который ей предстояло сдавать не позже чем через два периода, но они не лезли в голову.

Впрочем, математику она всегда понимала хорошо, так что дроби, пропорции и уравнения на нахождение неизвестного давались ей легко. Хуже дела обстояли с географией и обществоведением: названия дальних городов и континентов в голосе держаться оказывались. Названия стран она еще кое-как запоминала, но где они расположены и какие животные там обитают, забывалось почти сразу же. Учебник по общему языку показался откровенно скучным: вопросы на понимание текста выглядели глупо, а учить правила ей почти не требовались: где и как ставить запятые и как правильно писать слова, она запоминала сразу, на глаз. Зато учебник по биологии ей сразу понравился. С яркими картинками птиц и зверей, с подробными описаниями и сценками из жизни, он приковывал внимание, заставляя глотать страницу за страницей. Несколько раз, увидев знакомые названия птиц, она подходила к окну и старалась с помощью своих не-глаз, которые папа называл "объемным сканером", увидеть сквозь листву кого-нибудь похожего на описания, но тщетно. Сквозь облака листьев шныряли серые птичьи тени, но не те, что надо.

Зато однажды она увидела сразу и обычными, и не-глазами самую настоящую волшебную фею. Миниатюрное создание сначала сновало в листве ближайшего марона вокруг уже наливающихся завязей будущих орехов, а потом вдруг – фрр! – подлетело к открытому окну и зависло в воздухе, с интересом изучая пялящуюся на нее девочку. Потом, заложив крутой вираж, она снова исчезла в листве, на сей раз – насовсем. Карина еще несколько раз подходила к окну и даже вылазила в него, исследуя рощу и пытаясь обнаружить фею, но безуспешно. Наверное, потому, что сказку нельзя найти – она отыщет тебя сама, когда ей захочется.

Накануне она снова начала перечитывать "Делай что должно". Книжка, хотя и толстая и местами скучная, с самого начала захватила ее. Вместе с героями Отряда она снова переживала падение Хамира и бегство от злобных жугличей через реку и болота, визит в Серое Княжество, гибель долины и Беллы (интересно, что такое "кавитонный реактор"?), смерть принцессы Камеллы на балу, морскую битву с флотом Майно, осаду Крестоцина… Дочитав книжку во второй раз, она задумалась, а каково путешествовать с настоящим Демиургом, пусть и не зная того? Слово "демиург" цепляло какую-то тревожную струнку глубоко внутри, что-то, связанное с вторжением солдат Института, но вспомнить толком ей никак не удавалось.

Вчера, в перидень, когда Яна с Палеком ушли в школу в первый раз, ей, оставшейся в своей комнате, хотелось завыть от тоски и одиночества. Но зашел Дзинтон, рассказал какую-то забавную историю, которую она сразу же забыла, посидел рядом с ней на кровати. Она прижалась к нему, чувствуя сквозь свою майку и его рубашку надежное тепло его тела, и сидела так несколько минут, наслаждаясь спокойной уверенностью, что папа никогда не бросит ее одну, а Дзинтон поглаживал ее по голове и рассказывал, как планеты вращаются вокруг звезд. Планеты ее мало интересовали, но ей нравилось просто сидеть, прижавшись к нему, и слушать его спокойный мягкий голос. Потом зашла Цукка и взяла ее с собой в магазин за продуктами, а потом… потом светило яркое солнце, с моря дул теплый соленый ветерок, щебетали птицы, и даже хотя Цукка ушла к себе в комнату готовиться к экзаменам в университет, и Дзинтон куда-то пропал, тоска больше не возвращалась.

Сегодня она уже не тосковала. Скучные учебники никуда не делись, но она уже точно знала, что справится – если только ее не подведет география. И папа в нее верит. Иногда она все еще внезапно вскидывалась, недоуменно оглядываясь по сторонам, словно отель, и Дзинтон, и Цукка вот-вот исчезнут, растворившись в черной глухой пустоте, и она почувствует шум в ушах и боль от выходящих из тела игл и трубок, и грубые дядьки перетащат ее на холодный пол железного ящика и повезут туда, где ей делают плохо и больно. Но наваждение проходило, и умиротворение старого отеля в неухоженном парке снова охватывало ее. У нее теперь снова есть папа! Настоящий папа! Он умный, и сильный, и веселый, и он защитит ее от всего на свете. А она сможет искупить все плохое, что сделала раньше.

Солнце уже поднялось довольно высоко, когда Дзинтон заглянул в комнату.

– Как дела? – спросил он, подмигнув. – Трудишься?

– Я читаю, – смущенно улыбнулась Карина. – Я сегодня уже две главы по географии прочитала!

– Молодец! – похвалил ее папа. – Ну-ка, как у нас главная столица Четырех Княжеств называется?

– Э-э-э… Саламир! – вспомнила девочка. – А раньше он был столицей Тапара, одного из Четырех княжеств, пока они еще не объединились.

– Умничка! А может, ты еще вспомнишь, где расположен хребет Шураллаха?

– Не-а, – Карина помотала головой. – Я такого еще не знаю.

– Южный Сураграш, на Западном континенте, – пояснил Дзинтон. – Там широкие степи, в которых раньше кочевники разводили овец и степных лошадей, а потом начинаются горы. Сначала небольшие отроги, потом скалы все выше и выше. На высоких горах круглый год лежит снег, и с ледников бегут холодные горные речки, которые сливаются в полноводную реку Кронг, на которой стоит город Граш. Слово "шураллаха" на поллахе, старом языке кочевников-гуланов, означает "небесные клыки", потому что снизу кажется, что они упираются в небо и царапают его.

– Здорово! – мечтательно произнесла Карина. – Не то что наши низенькие горы…

– Ну, наши горы тоже интересные, – Дзинтон поднял палец. – Можно даже сказать – уникальные, таких в мире совсем немного. Они называются "лакколиты". В таких местах миллионы лет назад подземная лава пыталась пробиться на поверхность, но не смогла. Зато она высоко выгнула землю, так что получились горы. Так что, возможно, где-то в Сураграше сейчас сидит вот такая же девочка, как ты, и мечтает приехать сюда, в Масарию, чтобы посмотреть на них и на наше море.

– А я бы хотела уехать отсюда насовсем, – вздохнула Карина. – Насовсем и навсегда.

– Из-за Института? – Дзинтон посмотрел на нее сверху вниз. Девочка кивнула и плотнее прижалась к нему. Он погладил ее по голове. – Понятно. Кара, знаешь, я именно потому к тебе и пришел.

Карина вывернула шею и снизу вверх посмотрела ему в лицо.

– Кара, ты боишься, что Институт человека не оставит тебя в покое. Что он рано или поздно доберется до тебя, и тогда ты вернешься в его лаборатории. И, в общем-то, это верно. Они тебя в покое не оставят. А я не могу всю жизнь держать тебя под своим крылом – ты должна жить независимой, настоящей жизнью. Вот почему сегодня Института человека не станет.

– Что? – потрясенно спросила девочка.

– Что слышала, – подмигнул Дзинтон. – Сегодня Институт человека прекратит свое существование раз и навсегда. А директор Джой Митера сядет в тюрьму всерьез и надолго. Кара, ты хочешь увидеть, как это произойдет?

– Хочу! – яростно кивнула та. – Очень хочу! А можно?

– Можно и нужно. Только тогда ты наконец-то поверишь, что прошлое ушло навсегда. Единственный способ победить свой страх – взглянуть ему в глаза и преодолеть его. Но у нас мало времени. Нам нужно побыстрее добраться до Института, иначе пропустим все самое интересное.

Он стремительно поднялся с кровати, поднимая вместе с собой Карину. Девочка вся напряглась. Она почувствовала, как самостоятельно шевелятся ее невидимые руки – от страха или от злости, не разобрать. В Институт? И Института больше не будет? Вот это да!

Топоча босыми ногами по деревянному полу, они быстро прошли к выходу и обули сандалии. По дороге Дзинтон заглянул в кухню.

– Цу, мы с Карой погулять. Вернемся часа через три, так что к обеду можем не успеть – оставьте что-нибудь пожевать.

– Хорошо, – откликнулась девушка. – А вы далеко?

– По делам, – фыркнул от ответа Дзинтон. – Если что, зови по прямому каналу. Да, и включи свое новое радио. Что-то мне подсказывает, что ты не пожалеешь.

Карина мимоходом тоже заглянула в кухню. Ну конечно – Саматта опять прилип к Цукке и, похоже, рассказывал ей что-то интересное. Наверное, они влюбились друг в друга. Ну ладно, Цукка еще не очень старая, но Саматте-то уже за тридцать. Он же совсем старик! Не поймешь этих взрослых…

– Папа, а Цукка с Саматтой влюбились друг в друга? – поинтересовалась она, когда они вышли за ворота.

– Много станешь любопытный нос в щелки совать – прищемят, – рассеянно откликнулся тот. – Подрастешь – сама разберешься. А пока надо торопиться, Эхира ждет. Ну, мелкая и слабосильная, спорим, что ты за мной не угонишься?

Вызов прошел почти точно в полдень. Вай как раз бросил взгляд на настенные часы, на табло которого светились цифры 09:76, и, выдернув из терминала личную карту, начал выбираться из-за стола. В животе тихо пробурчало, и как бы в унисон с этим бурчанием прозвенела трель коммуникатора.

Репортер тихо ругнулся. Наверняка очередной носитель сенсационной новости о застрявшей на дереве кошке или кошмарной автокатастрофе с поцарапанным бампером и разбитым подфарником. Задрали вконец…

– Канал "Трибуна". Слушаю, – нехотя произнес он, нажимая на клавишу приема. К некоторому его удивлению, коммуникатор не показал номер вызывающего. На его памяти за последний год такое случалось только дважды, и оба раза – из-за неисправности, как выяснилось, базовой станции оператора связи. В остальном аппаратура, негласно установленная в редакции, отслеживала даже звонки с номеров спецслужб, что однажды после звонка разъяренного сюжетом сотрудника Службы общественной безопасности даже позволило устроить крупный скандал. Экран также не соизволил показать восторженную физиономию доброхота – судя по всему, вызов шел с пелефона.

– Вай Краамс? – осведомился голос.

– Да, – слегка удивленно откликнулся репортер. О его незапланированном сегодняшнем дежурстве на входящих знали только три человека, и ни одному из них голос не принадлежал. – Слушаю.

– Бери резервную группу, две камеры и через полчаса будь возле ворот Института человека. И зарезервируй у руководства прямой эфир начиная с десяти сорока. Плевать, что стоит в программе в это время. Запомнил?

– Эй! – возмутился репортер. – Ты кто? И что я забыл у Института человека?

– Мое дело предупредить. Если не соизволишь оторвать задницу от стула, локти кусать будешь до конца жизни. А я вполне могу набрать номер "Известий".

– Но…

Связь прервалась, и в тесном кабинете воцарилась тишина. Вай Краамс в нерешительности замер. Судя по голосу, человек, мужчина неопределенного возраста. Псих? Помедлив, репортер ткнул в кнопку вызова шефа.

– Что? – недовольно спросил тот после пяти или шести звонков. – Я занят.

– Мне только что позвонили. Номер не определился, – сообщил репортер. – Картинки не было.

Шеф слегка приподнял бровь, что свидетельствовало о средней степени удивления.

– Звонивший сказал, что через полчаса я должен быть у Института человека, а с пол-одиннадцатого нужно зарезервировать прямой эфир. Детали не уточнялись, угрожал позвонить в "Известия".

Бровь шефа приподнялась еще выше. Несколько секунд зубр тележурналистики прокручивал сообщение в голове, потом спросил:

– Сам-то что думаешь? Шизик?

– Не знаю, – мотнул головой Вай. – По голосу не скажешь, но шизиков так редко определить можно. Возможно, дурацкая шутка.

– Ну и?

– Некогда думать. Нужно ехать. Чувствую – что-то случится. В крайнем случае теряем час времени и немного бензина. Прямой эфир подготовить, но программу не прерывать, предварительного извещения не давать. Поставить на желтый сигнал, окончательное решение приму на месте.

Шеф поморщился. Ну еще бы – отправить последнюю дежурную бригаду неизвестно зачем. А вдруг что-то действительно важное случится?

– Надо ехать, шеф, – с нажимом сказал Вай. – Меня чутье еще ни разу не обманывало.

– Ладно, – кивнул шеф. – Прямой эфир в десять сорок две на желтом сигнале, в десять сорок от тебя отмашка.

– Понял. Отбой.

Щелкнув клавишей сброса, репортер быстро глянул на часы. 10:01. Времени в обрез – только-только подхватиться и добраться до места. Жаль, не сходил пожрать на полчаса раньше…

Карина вцепилась в руку Дзинтона так, словно тонула в глубоком омуте. Все три ее невидимых руки напряглись, свернувшись в тугие спирали, готовые в любой момент начать крушить и разрывать. Тогда ночью, со всех ног убегая по темным, плохо освещенным улицам, она не запомнила окружающую местность, но внутренний сигнал опасности звенел не переставая. Они приближались к Институту! Там, за следующим поворотом. Или чуть дальше… Ужас потихоньку сковывал ее грудь, сердце билось все сильнее. А что если эта тетка, Эхира, их предала? Почему папа ей верит? Ведь она – заместитель директора! Может, не стоило соглашаться, когда папа предложил ей посмотреть, как проклятый Институт погибнет?

Словно почувствовав ее страх, Дзинтон остановился и присел перед девочкой на корточки.

– Карина, ты все еще можешь отказаться, – спокойно произнес он. – Если тебе так плохо, так страшно, может, не стоит туда ходить? Пойдешь домой?

Карина глубоко вздохнула и помотала головой. Нет, так нельзя. Она должна увидеть все своими глазами. Иначе она до конца жизни будет бояться. Папа сказал, что единственный способ победить свой страх – взглянуть ему в глаза и преодолеть его. И она знает – папа прав.

Дзинтон погладил ее по голове и выпрямился.

– Ну, храбрый заяц, пошли, – улыбнулся он. – Время на исходе. Ничего не бойся – я с тобой. Да, и не обращай внимания на то, что станет говорить Эхира. Тебя это удивит, но так надо. Это такая игра. Ага?

– Ага! – решительно тряхнула головой девочка.

– Тогда вперед.

За следующим поворотом обнаружилась небольшая вымощенная древней брусчаткой площадь. Несмотря на полуденный час, она оказалась совершенно пустой. Дальнюю ее часть обрубала высокая кованая ограда с высокими воротами, за которой начинался густой парк. Сквозь листья едва просвечивали белые стены корпусов Института. Поверху ограды тянулись тонкие нити проволоки-"ухорезки".

…кромешная тьма, завывание ветра, угрожающий шепот листвы. Яркие пятна прожекторов за спиной, глухое завывание сирен. Гнущийся под паническими ударами невидимых рук металл ограды – и отчаянное бегство в неизвестность, а под босыми ногами – твердые острые корни…

Карина вздрогнула, отгоняя видение, стиснула зубы и слегка ускорила шаг. Папа с ней, и она ничего не боится. Ничего! Вот только в животе противная слабость…

Словно почувствовав ее тревогу, Дзинтон положил руку ей на плечо. Десять шагов. Двадцать. Тридцать… Вот ворота уже маячат в десятке шагов впереди, а из-за темного стекла сторожевой будки смотрят настороженные глаза охранника. Охранника не видно с улицы, но она умеет видеть не только сквозь зеркальные стекла.

Пять шагов до ворот. Охранник – не тот, что смотрел сквозь стекло, другой – вышел из будки навстречу. На лице скучающая мина.

– Что нужно? – лениво спросил он. – Сюда нельзя посторонним…

Что-то в его лице неуловимо изменилось. На нем все еще скука, но уже фальшивая. Он изо всех сил старался, чтобы пришельцы не заметили его страх, но его рука против воли поползла к кобуре.

– Мы пришли к господину директору Джою Митере, – спокойно произнес Дзинтон. – Нас ждут.

– Пропустите их, – Эхира подошла к ограде с другой стороны, появившись из-за толстого дерева. – Я проведу их по территории.

Охранник заколебался.

– Но, госпожа заместитель директора, – начал он, – без заранее заказанного гостевого пропуска…

– Ты что, идиот? – устало спросила его Эхира. – Ты забыл ориентировку? Девочка – сбежавший девиант. Ее возвращают в Институт. Какой тебе еще пропуск?

Возвращают в Институт? Карина с тревогой глянула на женщину. О чем та говорит?

"…не обращай внимания на то, что станет говорить Эхира…"

Не стану. Я верю папе. Он не может предать. И он может защитить от чего угодно.

– Но она…

– Блокиратор сейчас надену, – оборвала охранника Эхира, поднося к калитке небольшую белую карточку. Что-то пискнуло, и калитка открылась. Женщина подошла к Карине вплотную и слегка подмигнула ей так, чтобы не видел охранник. Затем она достала из-за пазухи тонкий блестящий ошейник и ловко замкнула его на шее девочки. – Видишь? Все, она не опасна.

– Но…

– Остальное – под мою ответственность, – отрезала заместитель директора. – Вы двое, идите за мной.

Дзинтон кивнул девочке. Она неуверенно шагнула вперед. А ведь Эхира соврала! Шума в ушах и голове не появилось, невидимые руки по-прежнему оставались сильными и готовыми действовать, хотя раньше ошейник заставлял полностью потерять ощущение их присутствия.

Эхира повернулась и молча пошла по петляющей между деревьями дорожке. Карина осторожно прошла в калитку, оглянувшись назад. В дверном проеме будки она увидела второго охранника, что-то тихо говорящего в микрофон.

Дорожка петляла между деревьями. Впрочем, до большого здания с широкими блестящими окнами они добрались на удивление быстро, минуты за три-четыре. Девочка поежилась. Тогда, в ночь побега, парк казался бесконечно длинным, а сейчас, наоборот, слишком коротким.

В большом тихом холле их ждали. Десять охранников с автоматами выстроились шеренгой саженях в пяти перед ними, угрожающе выставив вперед стволы.

– Стоять! – угрожающе рявкнул один из них. – Всем троим лечь на пол, живо! Руки заложить за затылок! Считаю до пяти, затем открываем огонь! Попытка приблизиться – открываем огонь без предупреждения!

– Ты что, офонарел, родной? – саркастически поинтересовалась Эхира. – Ты не знаешь, кто я?

– Приказ лично директора – нейтрализовать всех троих, девку – в первую очередь! – все так же угрожающе рявкнул охранник. – Один! Два! Три…

Внезапно вся шеренга молча и беззвучно осела на пол. Из людей словно вынули какие-то внутренние стержни, поддерживающие в них жизнь. Резко и неприятно запахло.

– Полчаса комы, – прокомментировал сзади Дзинтон, – плюс еще столько же головной боли в качестве урока хороших манер. Плюс расслабление сфинктеров в качестве довеска. Да уж, это вам не Саматта, эти замечательные ребята и в самом деле могли пристрелить нас без малейших колебаний. Эхира, как ты работаешь в этой банке с крысами?

– А кто сказал, что я здесь работаю? – удивилась Эхира. – Можно подумать, мне здесь хоть что-то делать позволяли. Пойдемте, а то сейчас тревогу объявят. Холл под видеонаблюдением.

Словно подтверждая ее слова, глухо завыла сирена. Карина вздрогнула и сжалась.

…вой сирены. Мерцающее освещение. Тарахтение выстрелов и звонкий град пуль, лупящий по поверхности плывущей в воздухе металлической пластине, зажатой в невидимых руках Яны…

Эхира поморщилась, выудила из кармана халата пелефон и быстро выбрала из списка нужный контакт.

– Говорит Эхира Марга, заместитель директора, – ровно произнесла она. – Отменить тревогу. Идут учения.

Несколько секунд спустя сирена смолкла. Эхира уже быстро шагала к лестнице.

– Пойдем, Карина, – мягко сказал Дзинтон. – Сейчас они сообразят, что происходит, и снова поднимут тревогу. Не хочется прорываться с боем до самого кабинета.

– Но они… – девочка не могла оторвать взгляд от лежащих на полу фигур.

– Убивают только слабые и трусы, – успокаивающе улыбнулся ей Дзинтон. – Они живы и очнутся через полчаса. Пошли. А то пропустим самое интересное.

Кабинет директора и в самом обнаружился совсем рядом с лестницей. Эхира остановилась возле нее на секунду, бросила назад нетерпеливый взгляд и вошла, широко распахнув обе высокие створки. Карина деревянно шагнула за ней.

За дверью обнаружилась мягко освещенная комната без окон – огромная, больше, наверное, чем половина всего их отеля. Вдоль стен стояли мягкие диваны, пол устилал мягкий ворсистый ковер. У дальней стены располагался массивный письменный стол, над которым мерцали кубы сразу трех дисплеев. Над столом висели большие красивые часы. Карина невольно бросила взгляд на табло – 10:33. Из-за стола им навстречу стремительно поднялась высокая красивая женщина в строгом платье.

Это – директор? Женщина? Девочка захлопала глазами и открыла было рот, чтобы спросить у Дзинтона, но тот не останавливаясь шел вперед, и его рука на плече не позволяла остановиться.

– Я к директору, они со мной, – холодно бросила Эхира, движением руки отстраняя женщину с дороги.

– Господин директор занят… – женщина протестующе вскинула руки, но ни Дзинтон, ни Эхира не обратили на нее внимания. Дверь в дальней стене комнаты скользнула в стену, и тут сирена завыла снова.

Сказать, что Джой Митера, директор Института человека, был в ярости, означало бы серьезно преуменьшить степень накала его эмоций. С утра он метался по своему кабинету, словно загнанный в угол тигр, мимоходом роняя и разбивая вещи. Жертвами его буйства уже пали две старинные тонкого стекла вазы, древняя тролличья статуэтка, изображающая распахнувшего пасть крокодила, настольные часы, установленные на основание в виде замка с двумя водопадами (разбиться не разбились, но вода из водопадов вытекла на ковер и основательно его промочила), и другие весьма приятные (не сейчас) для глаза и души вещи. Чоки-секретарь пару раз заглянула в дверь, но войти не вошла. Оснащенную искусственным интеллектом, являвшимся шедевром среди себе подобных (и во многом разработанным благодаря исследованиям департаментов Института), ее под завязку напичкали эвристическими алгоритмами оценки реакций окружающих, а ее локальная база данных содержала шаблоны самых разных психических отклонений и душевных состояний. За два периода, прошедших с момента ее пробуждения, она еще ни разу не видела шефа в таком настроении, так что готовых сценариев действий у нее не имелось. Но общий вывод искин сделал совершенно верный: не лезь под горячую руку без острой нужды, какового шаблона и придерживался.

Причиной бешенства директора являлись две вещи. Первая, вполне материальная, представляла собой анонимно присланную по почте карту с записью вчерашнего выступления Крайтона Керла перед Ассамблеей. Этот клоун, озвучивая свой депутатский запрос, говорил немыслимые вещи – о преступлениях против человечности, вершащихся в Институте человека, о пытаемых детях, о некомпетентности сотрудников спецслужб – и никто, решительно никто не пытался его остановить! И что самое поразительное – он приводил настоящие факты, о которых знали только те, кто обладал спецдопуском! Сегодня с утра фрагменты выступления крутили по всем каналам, и их тоже никто не осаживал.

Но выступление – полбеды. И раньше находились кретины, которые пытались сделать себе имя и дешевую популярность, обвиняя Институт человека в чем попало. Эти идиоты не понимают, что речь идет о самом выживании человеческой расы, а потому церемониться с девиантами означало лишь подталкивать ее к пропасти. Зато понимают другие, и эти другие всегда брали на себя заботу о том, чтобы Институт продолжал спокойно функционировать, а демагоги прекращали свою болтовню быстрее, чем на них успевало обратить внимание общественное мнение. Но сегодня происходило что-то мистическое. Ни один из нужных номеров не откликался. Даже коммуникатор Тоя Карация перебросил вызов на секретаря, который объяснил, что лидер партии гуманистов чрезвычайно занят и не может уделить времени для разговора.

Это не могло оказаться случайностью. Кто-то где-то наверху решил, что Институт больше не служит его целям, и шакалы немедленно бросились со всех сторон, пытаясь отхватить кусок пожирнее. Но как они могли? Ведь он, Джой, так много сделал и для Партии гуманистов, и для Партии справедливости! Он поддерживал их начинания, выступал по телевидению сам и отправлял своих людей защищать нужные точки зрения, участвовал в подготовке законопроектов, тайно финансировал избирательные кампании, урывая деньги из и без того скудных фондов Института… Как они могли? О, если бы он мог сейчас собственными руками удавить этих фальшивых друзей!…

Ему показалось, что снаружи доносится вой тревожной сирены. Сначала он отмахнулся от ощущения как от совершенно невероятного. В корпусе, где содержатся девианты, такое еще может случиться, но в административном здании? А когда, наконец, сигнал смог пробиться к его мозгу сквозь море бушующей ярости, звук внезапно пропал.

Директор нахмурился. Что происходит? Сирена – здесь? Немыслимо. Он подошел к столу и ткнул на пульте клавишу вызова центрального поста охраны.

Ничего не произошло.

Директор нахмурился и нажал клавишу снова. Дисплей не включался, пространство над проекционной пластиной оставалось мертвым и безжизненным, словно кто-то полностью обесточил коммуникатор. Несколько беспорядочно нажатых клавиш показали, что связь перестала работать окончательно и бесповоротно. Отключился даже древний электрический звонок секретарю – два провода, зуммер и кнопка. В чем дело? Тотальный сбой системы коммуникаций? Не может быть! Но если так, то кто-то определенно ответит.

Карта. Выступление. Телевидение. Невозможность дозвониться. И вот теперь – отказавшее оборудование.

Директор подобрался, словно тигр перед прыжком. Он выдвинул верхний ящик стола, вытащил оттуда тяжелый пистолет и опустил его в карман пиджака. Если у этих кретинов опять побег, он лично пристрелит сначала беглеца, а потом и тех, кто их охранял. А потом… а потом он поедет в аэропорт, возьмет самолет Института, прилетит в столицу и возьмет за яйца эту сволочь Тоя Карация. Он сделал несколько шагов к двери.

И дверь распахнулась.

По ушам снова ударил звук сирены – на сей раз не приглушенный звукоизоляцией кабинета. В кабинет вошли трое: эта стерва Эхира и с ней какие-то юнец с девчонкой. Нет, это переходит все границы! Как эта тварь осмелилась входить к нему без разрешения, да еще и с какими-то…

Его словно ударили под дых. Девчонка. Ненависть в ее глазах могла прожечь каменную стену. Та самая беглянка, маленькое смертоносное чудовище – Карина. А юнец рядом с ней… наверняка молодой ублюдок, что приютил ее. Приемный папаша, значит? Да как такому молокососу вообще разрешили удочерение?

Его опущенная в карман рука судорожно сжалась на рукояти пистолета. Что они здесь делают? Как они попали сюда, в административное здание? Почему девка не в боксе лабораторного корпуса?

Дверь захлопнулась, отрезая кабинет от внешних звуков, и в тишине директор отчетливо разобрал щелчки сработавших автоматических запоров.

– Блистательный господин директор Джой Митера? – осведомился юнец. – Если я правильно понимаю, тебе очень хотелось снова увидеть девианта Карину Серенову, сбежавшую из Института. Твое желание исполнилось. Она здесь.

Карина не отрываясь смотрела на стоящего в десяти шагах перед ней мужчину. Высокий, представительный, с пробивающейся в волосах благородной сединой, в хорошем сером костюме, поблескивающем золотыми головками булавок-некутайпинов. Она никогда не видела его вблизи – но глаза были те самые, что она не раз замечала другими глазами сквозь серебристое наблюдательное стекло в лабораториях. Только сейчас вместо скуки и равнодушия в них плескались злость и паника.

– Джой Митера, ты обвиняешься в незаконном удержании людей, в применении летальной силы к несовершеннолетним, в незаконном проведении медицинских экспериментов, сопровождающихся бессмысленной жестокостью, в финансовом мошенничестве, а также в других, менее тяжких преступлениях, – голос папы, казалось, чеканил слова из металла. – Ордер на твой арест подписан прокурором округа. Но я думаю, что для начала…

– Для начала вы все сдохнете! – прорычал директор. Он выхватил из кармана пистолет и направил его на Дзинтона. – Я не знаю, кто ты такой, но тебе не поможет даже твоя сучка-убийца. В моем кабинете работают блокираторы, и будь уверен, случайно они не отключатся!

– Случайно не отключатся, – согласился Дзинтон. – А вот намеренно – без проблем. Собственно, они уже давно отключились, как и блокиратор у нее на шее – ты же вроде специалист, должен видеть, что девочка не проявляет типичных реакций. Карина, этот человек твой. Ты можешь сделать с ним все, что захочешь. Даже убить.

Палец директора судорожно дернулся на спусковой скобе, но невидимые руки Карины уже замерцали перед ней, плетя незримую завесу. Тяжелая раскаленная пуля завязла в невидимой сети и, глухо стукнув, отлетела и покатилась по ковру. Девочка шла вперед, а пистолет судорожно выплевывал одну пулю за другой – и одна за другой они падали на пол или отлетали в сторону. Когда боек наконец глухо щелкнул в разряженном оружии, она стояла перед директором в двух шагах.

– Ты гад! – сказала она срывающимся голосом. – Тебя убить мало! Это ты виноват во всем, во всем!

Слезы текли по ее щекам, и врывающееся в панорамное окно солнце блестело на мокрых дорожках. Ее невидимые руки обхватили и стиснули шею директора, оплелись вокруг его головы. Так просто сделать усилие, такое простое и легкое мысленное усилие – и безголовый труп рухнет на пол, заливая кровью все вокруг. Так просто – и она уже делала это раньше! Сейчас…

Лицо директора исказилось, когда незримые путы стиснули и дернули вверх его голову. Выронив пистолет, он тихо заскулил, бессмысленно размахивая в воздухе руками, пытаясь отмахнуться от невидимых и неосязаемых щупалец. Его красивая прическа растрепалась, очки в тонкой золотой оправе сорвались с носа и нелепо повисли на одной дужке. Сейчас он получит за все!…

"Убивают только слабые и трусы", – прозвучал в голове папин голос. Карина невольно дернула головой, но нет – папа молчал. И молчала эта тетка, Эхира. Я могу сделать с этим гадом все, что захочу, а я хочу его убить!

Убивают только слабые и трусы. Но разве она слабая? Она гораздо сильнее его, пусть даже он старше и выше ее. Разве она боится? Боится? Рядом папа, а с ним она не боится ничего!

Задыхаясь от слез, она медленно разжала невидимые руки и сделала шаг назад, потом второй. Директор рухнул на колени, опираясь руками о пол и тяжело отдуваясь.

– Я не убью тебя! – яростно сказала девочка. – Убивают только слабые и трусы! А я тебя не боюсь!

Она отступила назад еще на шаг, зацепилась пяткой о ковер и почти упала. Сильные руки Дзинтона подхватили ее и помогли устоять.

– Молодец, Каричка! – шепнул он на ухо. – Ты правильно поступила. Я знал, что ты все сделаешь как надо. А теперь время для циркового представления.

Он выпрямился и коротко кивнул Эхире:

– Сигнал ушел. Действуй.

– Сколько времени я мечтала об этом… – пробормотала женщина. – Знал бы ты, директор Джой, как я ждала нынешнего момента!

Она вынула пелефон и набрала код.

– Внимание всему персоналу Института! – резким холодным тоном произнесла она, и скрытые динамики в потолке повторили ее голос. – Говорит заместитель директора Эхира Марга. Общее экстренное сообщение. Довожу до всеобщего сведения, что масарийское отделение Института человека приостанавливает свою работу. Директор Джой Митера арестован, ему предъявлены обвинения в тяжких преступлениях. Его приказы более не имеют силы. Сейчас в здания института войдут спецвойска Министерства общественной безопасности. Не сопротивляться, повторяю, не сопротивляться им. Приказываю оказывать им полное содействие во всем. Противодействие в любой форме является уголовным преступлением и карается по закону тюремным заключением. Приказываю немедленно прекратить все эксперименты с подопытными в лабораторном корпусе, в чем бы они ни выражались. Девиантов, находящихся на стендах, немедленно вернуть в камеры. Любая попытка причинить им дополнительный вред будет жестоко наказана. Сотрудникам остальных подразделений прервать любые выполняемые действия и не пытаться покинуть свои рабочие места. Повторяю. Внимание всему персоналу Института! Общее экстренное сообщение. Говорит заместитель директора Эхира Марга…

Панорамное окно кабинета выгнулось внутрь и лопнуло, рассыпавшись дождем брызг. Сверху упали веревки, и по этим веревкам соскальзывали люди в шлемах и бронежилетах, рассредоточиваясь по комнате, выставляя перед собой стволы штурмовых карабинов и дробовиков. Эхира не повела даже бровью, продолжая произносить свою речь, а Дзинтон резко шагнул к солдатам, не обращая внимания на наставленные стволы.

– Я – Соловей, – громко сказал он. – Коршун-один, ко мне.

Солдаты переглянулись, затем один из них поднялся на ноги, опуская ствол, и подошел к Дзинтону, отдав честь.

– Я Коршун-один, – отрапортовал он. – Жду приказаний.

– Он, – Дзинтон ткнул пальцем во все еще стоящего на четвереньках директора, – директор Института человека. Он арестован. Обездвижить, выделить двоих для охраны, передать конвою. Потом вместе с остальными работаешь с заместителем директора госпожой Эхирой Маргой, – он ткнул большим пальцем через плечо. – Она покажет, что именно в здании нужно взять под контроль в первую очередь. У меня дела в других корпусах, как закончите – уведомишь по третьему каналу. Все понял?

– Так точно, – кивнул командир.

– Выполнять! – отрезал Дзинтон. – Каричка, – повернулся он к приемной дочери, – ты останешься с Эхирой. Потом я зайду за тобой, и мы пойдем домой.

– Папа, я хочу с тобой, – упрямо набычилась девочка. – Там другие… девианты. Я хочу им помочь.

Пару томительно долгих секунд Дзинтон задумчиво глядел на нее, потом пожал плечами.

– Хорошо. Пойдем. Но только не отставай – в суматохе затоптать могут. А суматохи там сейчас – как в сумасшедшем доме во время пожара. Впрочем, почему "как"? Кстати, сними с шеи эту гадость, а то смотреть противно.

– Гадость? – переспросила Карина, и тут же поняла – кольцо блокиратора. Но ведь его нельзя снимать просто так – оно взорвется и оторвет голову! Она помнила, как в самом начале в Институте ей показали манекен, на шее которого висело такое кольцо. А потом кто-то дернул за привязанную к кольцу веревку, и – бум! – верхняя половина куклы разлетелась в щепки…

Но папа сказал – сними. Значит, можно. Она осторожно ухватилась невидимыми руками за кольцо и с силой дернула ими в стороны. С коротким хрустом блокиратор разорвался на две половинки, отлетевшие к стенам кабинета. Краем глаза она заметила, как дернулись ближайшие к ней солдаты, приподнимая стволы карабинов. Но она не обратила на них внимания. Внезапно ей показалось, что весь Институт сейчас разлетается вот так же, как это кольцо, и с сердца сваливается какая-то давящая, хотя и давно привычная тяжесть, и неописуемое чувство свободы заполняет ее всю изнутри, раздувая, как воздушный шарик.

– Так лучше, – спокойно заметил Дзинтон. – Пойдем, нас ждут.

Скрипя тормозами, автофургон телестудии вылетел на площадь перед Институтом, заложив крутой вираж. Вай кинул взгляд на часы. 10:41. Все-таки слегка опоздали!

– Вот это да! – выдохнул один из операторов, прилипший к боковому окну. – Умереть – не встать! Вай, ты посмотри только! Собы! И сколько их!

Не дожидаясь, пока фургон полностью затормозит, репортер сдвинул дверцу и спрыгнул на брусчатку, едва удержавшись на ногах. Кованые ворота Института стояли распахнутыми настежь, и в них, покачиваясь, втягивалась вереница бронетранспортеров. Над парком тарахтели винтами четыре или пять транспортных вертолетов, еще с одного, зависшего над ближайшим корпусом, на крышу горохом сыпались солдаты в черно-желтых бронированных комбинезонах спецотряда борьбы с террористами. Площадь перекрывало кольцо оцепления.

– Шеф! – заорал в микрофон Вай. – Шеф! Это я! Желтый сигнал, повторяю, желтый сигнал! Плевать, что сейчас в эфире, тут штурм Института человека в разгаре! Прямое включение через двадцать секунд!

Не дожидаясь подтверждения, он повернулся к фургону. Операторы уже стояли на земле, лихорадочно активируя видеокамеры. Глаза обоих уже скрылись под контроль-панелями, и картинка в студию должна пойти с секунды на секунду. Вай мотнул головой, проверяя, что микрофон не отвалится при резком движении, и на мгновение прикрыл глаза, сосредотачиваясь и переходя в подходящее эмоциональное состояние. Так, глубокий вздох… сердце колотится часто, но в пределах нормы… прочистить горло… быстрым движением превратить прическу в фирменный шторм в вермишельной лавке… готово! Можно начинать. Сейчас где-то там, на студии, диктор захлебывающейся скороговоркой объявляет экстренное включение, и вот-вот он окажется в прямом эфире! Вот только как бы прорваться через оцепление внутрь?

– Кто такой? – гаркнули ему прямо в ухо? – Откуда?

– Репортер Вай Краамс, канал "Трибуна"! – рявкнул в ответ Вай, поворачиваясь. – Вот мое удостоверение! Согласно статье второй Закона о свободной прессе…

– Заткнись! – солдат закинул за спину карабин и ткнул пальцем у сторону входа. – За мной туда. Тебя приказано пропустить. Сколько с тобой?

– Двое… – ошарашенно пробормотал репортер. Такое с ним случалось впервые. "Прессу приказано не пускать" – сколько угодно, два раза из трех или даже три из четырех, но "тебя приказано пропустить"?! Что-то совсем новенькое в его длинной и извилистой репортерской карьере.

В левом ухе дважды резко пропищало. Прямой эфир! Некогда раздумывать. Броситься в воду, а там авось выплывем. Ну, вперед!

– В прямом эфире Вай Краамс, канал "Трибуна", – привычной скороговоркой забормотал он, быстро шагая за солдатом и надеясь, что операторы уже успели дать канал на студию. – Я веду прямой репортаж с места событий. Несколько минут назад Институт человека подвергся атаке со стороны спецподразделений Службы общественных дел. Я еще не знаю, кто в Министерстве и почему отдал такой приказ, но это мы проясним позже. Здесь полный бардак, и сейчас вы, дорогие мои зрители, получите полную и исчерпывающую его картину. Итак, прямо передо мной – главный въезд на территорию…

Дзинтон размашисто шагал через парк, игнорируя асфальтированную дорожку, вьющуюся между деревьев. Чтобы поспевать за ним, Карина почти бежала. Она окончательно утратила ориентацию, но папа, кажется, прекрасно понимал, куда и зачем направляется.

Выкрашенный в больничный белый цвет корпус возник перед ними неожиданно. Они обогнули высокое дерево с раскидистой кроной и оказались на широкой аллее, ведущей прямо к большим стеклянным дверям в центре длинного двухэтажного здания. У дверей расположились несколько солдат в бронежилетах и противогазных масках, чуть в стороне стояла большая бронированная машина. На тропинке, опоясывающей здание по периметру, стояло оцепление.

Карина напряглась, но солдаты не стали их задерживать. Наоборот, они вытянулись по струнке и отдали честь. Наверное, из-за непонятной радужной штуки, которую Дзинтон нацепил на грудь, решила девочка. Ничего себе! Оказывается, папа может даже солдатами командовать! Но зачем он тогда живет с ними в заброшенном отеле? Если он генерал, то, наверное, мог бы занять большие апартаменты в красивом доме, ездить на шикарной машине… и никогда не встретиться с ней? Нет, лучше не надо. Папа лучше знает, что и как делать.

Огромный залитый солнечным светом вестибюль заставил ее вздрогнуть всем телом и прижаться к Дзинтону. Она помнила его освещенным электрическим светом…

…вой сирены. Металлический голос из динамиков, выкрикивающий непонятные слова. Безжизненно валяющиеся тела охранников. Мерцание скрытых в потолке ламп. Вывороченный из пола соединенными усилиями девочек прозрачно-блестящий цилиндр, с хрустом и звоном ударяющийся в стеклянную панель рядом с запертой дверью. Саднящая боль в босых изрезанных осколками ступнях. Сырой ночной воздух, врывающийся в легкие, словно нектар свободы…

…и ощущения у нее остались самые неприятные. Сердце колотилось все сильнее и сильнее. Зачем она увязалась с папой? Дура. Сидела бы сейчас себе с госпожой Эхирой…

– Я Соловей. Статус операции? – резко спросил Дзинтон у группы людей в бронежилетах, но с офицерскими нашивками, настороженно его рассматривающих.

– Все по плану, – отрапортовал один из офицеров. – Здания блокированы полностью, охрана нейтрализована, персонал изолирован, сопротивления не оказано, потерь нет.

– Хорошо. Где Зимородок-один?

– На минус втором уровне, в блоке девиантов. Лифты отключены, лестница…

– Спасибо, я знаком с планом здания, – кивнул Дзинтон. – Мне нужен один сопровождающий в качестве охранника девочки.

– Ясно, – кивнул офицер. Он махнул рукой, и к ним подбежал высокий рыжий парень с автоматом. – Господин Соловей, это лейтенант Франци Тор. Франции, сопровождаешь господина оой-генерала и… – Он замялся. – …его спутницу до получения от него новых указаний.

– Так точно! – кивнул лейтенант, щелкая каблуками.

– За мной, – скомандовал Дзинтон, устремляясь вперед по холлу. Автоматические двери рядом со стаканом турникета стояли распахнутыми настежь. – Лейтенант, эту девочку зовут Карина. Головой отвечаешь за ее безопасность. Меня охранять не надо. Я и сам присмотрю за ней, но мне придется часто отвлекаться. Если потребуется, умрешь сам, но ее защитишь. Понятно?

– Так точно, господин оой-генерал, – вновь кивнул лейтенант, шагая рядом с Кариной. Он повернул голову и внимательно осмотрел девочку. У него оказались веселые голубые глаза северянина на совсем молодом конопатом лице…

…голубые глаза молодого охранника поверх ствола пистолета, сначала растерянные и непонимающие, потом – мертвые и безжизненные, уставившиеся в потолок…

Девочка тряхнула головой. Там, за поворотом, лестница. Это она помнит.

На лестничной клетке стояли четверо в бронежилетах. Они откозыряли Дзинтону и посторонились, пропуская группу. Четыре узких пролета, каменные ступени, настежь распахнутая дверь второго подземного уровня – и белый восклицательный знак в красном круге. "Внимание!" – гласило объявление. – "Зона повышенной опасности. Предъяви идентификационную карту на контроле. Вход посетителей без сопровождающего сотрудника Института запрещен".

В длинный широкий коридор с обеих сторон выходили двери, над которыми мигали разноцветные лампочки. Их оказалось немного, куда меньше, чем Карине помнилось по своему побегу. Впрочем, наверняка за поворотами есть и еще.

В большой караульной комнате возле лестничной клетки стояла еще одна группа военных с офицерскими знаками различия – шесть или семь человек и три тролля. Тролли бронежилетов не носили – на них была обычная матерчатая форма защитного цвета.

– Господа, я Соловей, – обратился Дзинтон к группе. – Поскольку я здесь, принимаю командование на себя. Оой-полковник Тарагор, все по плану?

– По плану, – недовольно буркнул один из людей с четырьмя большими кружками на левой стороне груди и, несмотря на тусклое освещение, в непрозрачных зеркальных очках. – Мы тебя ждали, оой-генерал. Я решил оставить троих местных умников, чтобы помогали управляться с аппаратурой, – он кивнул в сторону двух человек и орка в белых халатах, испуганно сгрудившихся в углу. – Мои ребята за ними присматривают.

– Не возражаю, – кивнул Дзинтон. – Транспорт для эвакуации девиантов прибудет с минуты на минуту, фургоны уже прошли КПП. Так, что у нас здесь…

Он подошел к пульту управления и несколько минут всматривался в экраны.

– Могло быть и хуже… – пробормотал он. – Восемнадцать детей, все спят. У шестнадцати состояние более-менее приличное, а вот его… и ту девочку придется сразу помещать в интенсивную терапию. Только вот чего я не понимаю… Ты, – он ткнул пальцем в орка в халате, – подойди.

Неуверенно оглянувшись на охраняющих солдат, орк приблизился.

– Камера номер восемь. У ребенка нормальные показатели. Почему здесь пометка "лекарственная летаргия"?

– Господин, – орк развел руками, – она все время в таком состоянии. Она… не в себе. Сумасшедшая.

– Сумасшедшая? – голос Дзинтона неожиданно стал вкрадчивым. – Ну-ну. И как же такое случилось?

Орк испуганно отступил на шаг назад, его физиономия мучительно задергалась, уши прижались.

– Она… я не знаю точно, господин. Я работаю здесь меньше трех периодов. При мне она всегда была такой.

– Она сошла с ума примерно четыре периода назад, – спокойно произнес один из двух людей в халатах. – Директор Джой устроил эксперимент с огнем, которого она панически боялась. Девочка успешно сдержала три струи жидкого пламени, но несколько капель все-таки попали на кожу, и ее психика не выдержала.

Тремя широкими шагами Дзинтон пересек комнату и, несмотря на свой невысокий рост, словно навис над говорящим.

– Ты готов повторить свои слова в суде? – сквозь зубы спросил он.

– Да, – человек твердо выдержал его взгляд. – Я, Дэнко Масава, оператор третьей категории, подтверждаю свое согласие дать честные и правдивые показания в суде. Я бы давно так сделал, – добавил он, – если бы хоть одна сволочь захотела меня выслушать. И защитить – ходят нехорошие слухи о судьбе тех, кто пытался открыто выступать против дирекции.

– Ты получишь защиту, – кивнул Дзинтон. – Сейчас ты готов помогать с эвакуацией детей?

– Готов. Знаешь, господин, – поколебавшись, произнес Дэнко, – ты первый, кто на моей памяти назвал девиантов детьми. Спасибо.

Он подошел к пульту, отодвинул все еще стоящего у него орка и сел в операторское кресло.

– Как их станут эвакуировать?

– Стандартные медицинские фургоны. Лучше оставить детей спящими. Поднимать к фургонам будут на каталках, так что разблокируй главный лифт.

– Сейчас… – Дэнко прикоснулся у нескольким сенсорам на пульте. Что-то мелодично прозвенело. "Лифт активен", – произнес приятный женский голос.

– Фургоны у дверей корпуса, – сказал Дзинтон. – Оой-полковник, твои люди наверху предупреждены?

– Разумеется, – проворчал Тарагор. – Пропустят они медиков. И медиков пропустят, и репортеров, и любого хрена ходячего с улицы, которому взбредет в голову сюда забрести…

– Хрена ходячего не надо, – усмехнулся Дзинтон. – А вот медики с репортерами нам пригодятся. Я доволен, оой-полковник. Ты разыграл операцию как по нотам, и твои дополнения к плану мне понравились. Так, господа, план следующий. Начинаем вскрывать камеры начиная с ближайшей. Господин Дэнко с пульта открывает дверь и блокирует систему безопасности. Я вхожу, выношу ребенка, укладываю на каталку и передаю ее медикам, после чего все повторяем.

– Ты входишь? – оой-полковник хмыкнул. – Рискуешь, оой-генерал.

– Как раз я-то и не рискую, – качнул головой тот. – Если ребенок неожиданно очнется, я не растеряюсь. А вот за гражданского медика не поручусь.

– Можно приказать моим бойцам…

– Спасибо за беспокойство, но это не обсуждается, господин оой-полковник. Так, каталки прибыли. Я к первой камере. Господин Дэнко, открываешь двери по моему сигналу. Карина, остаешься здесь. Лейтенант, помни – ты ее защищаешь.

И Дзинтон выскользнул в открытую дверь караулки.

"Камилл, контакт. Джао в канале".

"Здесь Камилл. Слушаю".

"Готов к приему эвакуантов?"

"Спохватился наконец-то? А если бы не приготовился, что бы ты сделал? Ладно-ладно, не надувайся. Готов, разумеется. Все пять лагерей на ушах стоят, народ от нетерпения только что на месте не подпрыгивает. Всем не терпится до новых игрушек дорваться".

"Понял. Надеюсь, они не забудут, что эти игрушки прежде всего дети. Что ты решил насчет переброски? Из фургонов или прямо из камер?"

"Из фургонов. Точнее, вместе с фургонами. Я решил не делать кукол. Если твоим журналистам носилки на глаза попадутся, с ними может выйти конфуз".

"Ты – и конфуз?"

"Мне было лениво делать достоверные имитации", – широкий зевок, нетерпеливый взгляд на часы, постукивание ногой по полу. – "Я, знаешь ли, Стратег, а не Конструктор, чтобы с бирюльками возиться".

"Бездельник ты безответственный, а не Стратег. Это не Игра, забыл? Ладно, как хочешь. Мне все равно".

"Вот и ладушки. Фантомы-медики у меня отлаженные, осечек не случится".

"Надеюсь на то. Отбой".

"Конец связи".

Вай Краамс едва не бросался на солдат с кулаками. Его упорно отказывались пускать в здания Института, и свидетелем позора являлся как минимум весь город. А возможно, и вся страна – наверняка шеф уже продал трансляцию какому-нибудь национальному каналу. Так что когда вереница оранжевых медицинских фургонов на всех парах влетела в распахнутые ворота и по аллее подкатила к невысокому невзрачному корпусу, он воспринял ее как подарок богов.

В тот момент он захлебывающейся скороговоркой по пятому кругу пересказывал происходящее, надеясь, что зрители еще не уснули перед телевизорами от скуки. Продолжая тараторить, он махнул операторам и со всех ног понесся вслед за машинами – только для того, чтобы в десяти шагах от входа наткнуться на очередное оцепление из солдат в масках. Ему оставалось мысленно скрипеть зубами, в фоновом режиме выдавая в эфир какую-то пургу и наблюдая, как санитары с каталками быстро и деловито исчезают в недрах здания. Впрочем, через несколько минут первая каталка появилась из дверей.

– Снимай! – шепотом заорал Вай оператору, на мгновение блокируя свой микрофон. – Снимай крупным планом!

Тот только дернул плечом. Что снимать основным объективом, он прекрасно знал и сам. Вай глубоко вздохнул и бросился на оцепление в тщетной надежде приблизиться к каталке вплотную.

От сильного толчка в грудь он покачнулся и с трудом удержался на ногах. Пихнувший его солдат смотрел куда-то в сторону. Казалось, надоедливый репортеришка интересовал его меньше случайной мухи. Ну ладно, мысленно пообещал ему Вай, я вам потом устрою…

– Вай Краамс, телеканал "Трибуна"? – осведомились у него за спиной.

Вай резко развернулся и оказался лицом к лицу с высоким орком, достающим макушкой ему почти до носа.

– Да, я, – настороженно откликнулся он, опять блокируя микрофон. – Меня сюда официально пропустили…

– Я знаю, что тебя пропустили, – нетерпеливо отмахнулся орк. – Я – окружной пресс-секретарь Службы общественных дел. Я уполномочен сделать официальное заявление. После эвакуации вашу группу допустят внутрь здания, чтобы дать возможность отснять материал. Могу заверить – вполне сенсационный материал. Готов слушать?

– Да! – быстро кивнул Вай. С одной стороны, он чувствовал возбуждение – он единственный тележурналист, допущенный к освещению заварушки, единственный, кому позволяют выслушать официальное заявление. С другой – как-то уж очень подозрительно, что собы внезапно воспылали такой горячей любовью именно к нему и его каналу. За все приходится платить, ох, приходится! Но заплатит он потом, а сейчас…

Он быстро сделал пару жестов в воздухе. Первый оператор кивнул и отвернулся, продолжая фиксировать вход и фургоны главным объективом, а шеренгу солдат и панораму здания – дополнительными. Второй оператор сделал пару шагов в сторону, так что и Вай, и пресс-секретарь оказались в поле зрения всех трех объективов, и поднял сжатый кулак с оттопыренным мизинцем – в эфир пошла картинка с его камеры. Журналист разблокировал свой микрофон и быстро проговорил:

– Великолепные мои телезрители, теперь мы с вами наконец-то узнаем из первых рук, что именно здесь происходит. Пресс-секретарь Службы общественных дел… э-э-э… – Он разглядел на груди орка табличку с именем. – …Бурай Тгрраха намерен сделать официальное заявление. Итак, мы слушаем, господин пресс-секретарь.

– Спасибо, – кивнул орк. – Служба общественных дел официально сообщает, что три дня назад, двенадцатого восьмого, мы наконец-то получили твердые доказательства того, что масарийское отделение Института человека под видом изучения нестандартных свойств человеческого организма занимается проведением жестоких экспериментов над детьми с особыми способностями, известными как "девианты". Как, наверное, все хорошо знают, за последние пять лет в мире выявлено около семисот существ, владеющих ограниченными телекинетическими возможностями, в подавляющем большинстве случаев – человеческих детей в возрасте от восьми до десяти лет. Поскольку зачастую такие выявления обычно оказывались сопряжены с человеческими жертвами в результате неконтролируемого применения детьми своих способностей, большинство таких "девиантов" с особо развитыми способностями пришлось ради их же блага изолировать от общества в специальных учреждениях. Там о них должны были позаботиться в контролируемом окружении, не позволяющем спонтанно применять телекинетические способности, а параллельно – выяснить причины совершенно необъяснимого на сегодняшний день явления…

– Удалось ли достичь каких-то результатов в исследованиях? – быстро спросил Вай.

– На сегодняшний день о них говорить еще рано, – невозмутимо ушел от ответа орк. – Кроме того, твой вопрос, скорее, к научным учреждениям, а не ко мне. Однако сейчас мы располагаем исчерпывающими доказательствами, что одна из организаций, которой поручили попечительство над такими детьми, а именно – Институт человека, и которой передали группу из двадцати человеческих детей-девиантов с особо развитыми способностями, занималась изучением возможностей своих подопечных с помощью изуверских методов. Среди этих методов числились давление тяжелыми грузами, расстрел металлическими шариками, пытки электротоком, огнем и химическими реагентами, введение психотропных составов и тому подобные вещи. В результате психическое и физическое здоровье этих детей серьезно нарушены, и есть основания предполагать, что у некоторых – необратимо. Руководство масарийской Службы общественных дел немедленно передало по инстанциям эту чудовищную информацию и, получив санкцию, начало подготовку к спасению детей и их переправке в безопасное место. Поскольку у нас имелись серьезные основания предполагать, что охрана Института может оказать вооруженное сопротивление, дав псевдоученым-изуверам время уничтожить следы своих преступлений, для захвата комплекса пришлось планировать полномасштабную войсковую операцию с эффектом неожиданности…

– Каким образом вы получили эту информацию? – снова вклинился Вай.

– Примерно период назад двум детям в результате счастливой случайности удалось совершить побег из местного отделения Института, к сожалению, не обошедшийся без жертв среди сотрудников военизированной охраны. Событие привлекло наше внимание к Институту. После того, как детей нашли и опросили, мы воспользовались нашими особыми полномочиями для негласного доступа к компьютерной сети Института и к хранящимся в ней личным делам опекаемых детей. Я сам видел эти досье… – Голос пресс-секретаря дрогнул, и Вай невольно восхитился его актерским мастерством. Разумеется, репортер ни на секунду не поверил в спонтанность проявления чувств, но на зрителей такое должно подействовать не хуже пресловутого электрошока. – Это страшно. Содержащиеся там видеозаписи экспериментов… Я не смог досмотреть до конца ни одной. Я не представляю себе, каким чудовищем нужно быть, чтобы изо дня в день проводить такие эксперименты над малолетними детьми.

– Эти записи продемонстрируют широкой общественности?

– В какой-то мере. Разумеется, прежде всего мы должны защитить права детей на частную жизнь и личное достоинство, а большая часть материалов весьма неприглядна. Уверяю, господин репортер, ты бы точно не захотел, чтобы подобного рода записи, в которых фигурируешь ты сам, оказались доступными широкой публике. Но я полагаю, что общественность увидит достаточно, чтобы однозначно сформировать свое мнение.

Мы покажем вам то, что выгодно нам, чтобы вы думали так, как нужно нам, мысленно перевел пассаж репортер. Ну и ладно. Спасибо и за то, господа собы. Но сейчас ты у меня закрутишься, как угорь на сковородке…

– Скажите, господин пресс-секретарь, а каким образом могло выйти так, что ни одна государственная комиссия, несомненно, проверявшая Институт, не обнаружила эти страшные факты раньше? Почему Служба общественных дел, наверняка имеющая своих осведомителей среди сотрудников Института, ничего не знала?

– В Институте не было наших осведомителей, – на обычно подвижной орочьей физиономии не дрогнул ни один мускул. Вот скотина ушастая, снова восхитился Вай, врет и не поперхнется! Морда каменная, как у тролля! – Мы весьма доверяли службе охраны Института и тесно с ней взаимодействовали. Разумеется, мы ни в малейшей мере не отрицаем свой недосмотр. Поэтому в ближайшее время мы проведем строжайшее внутренне расследовании и сурово накажем виновных. Что же до комиссий… – Орк сокрушенно развел руками. – Можно лишь предполагать, что определенные люди, в том числе состоящие на государственной службе, по непонятным пока причинам и с непонятными целями состояли в преступном сговоре с администрацией Института. Соответствующее расследование прокуратурой уже начато, и, полагаю, в самое ближайшее время мы узнаем правду.

– Она, без сомнения, окажется весьма кстати. А теперь, господин пресс-секретарь, нельзя ли узнать, кто именно из администрации Института в данный момент обвиняется в совершении этих преступлений и их покрытии?

– Безусловно, первым и главным обвиняемым является директор масарийского отделения Института человека доктор Джой Митера. Он уже арестован и дает первые показания. Кроме того, вне всякого сомнения, обвинения предъявят следующим лицам…

– Четырнадцатая каталка с ребенком возле лифта, ожидание спуска, – проговорил в микрофон Дэнко. – Камера двадцать четыре с объектом номер пятнадцать готова к разблокировке.

– Понял, – откликнулся голос Дзинтона. – Каталка в ожидании. Распечатывай.

– Распечатываю. Катетеры и иглы извлечены. Напоминаю – сон ребенка неглубокий, нужно соблюдать осторожность, чтобы не разбудить.

Пронзительно запищал зуммер. На большом, во всю стену, мониторе замигала картинка с изображением разбитого замка и номером "24".

– Дверь открыта. Вхожу, – сообщил Дзинтон.

Карина вздохнула. Объект номер пятнадцать – и все то же самое, что и в предыдущих четырнадцати. Поначалу смотреть было интересно – наверное, ее тоже готовили к "распечатыванию" таким образом, прежде чем засунуть в железный ящик для доставки в лабораторию. Но сейчас ей стало откровенно скучно. Она огляделась по сторонам.

Лейтенант Франци Тор, приставленный для ее охраны, возвышался в двух шагах, неподвижный, словно каменная статуя. Заметив ее взгляд, он подмигнул и состроил забавную гримасу, сведя глаза к переносице, надув щеки и высунув кончик языка. Девочка несмело улыбнулась. Наверное, он хороший, хоть и военный. Саматта тоже военный и тоже хороший. Наверное, не все военные плохие…

Она подошла к дверному проему и выглянула в коридор. Каталка стояла у лифта шагах в пяти от караулки. Из-под простыни, с головой прикрывающей детское тело, безвольно свешивалась бледная тонкая рука. Интересно, как зовут эту девочку? Давно она здесь? Сколько ей лет? Впрочем, это может оказаться и мальчишка. А им позволят потом встретиться и познакомиться? И куда их увозят?

Мелодично прогудел сигнал лифта, створки лифта медленно раскрылись. Медики с двух сторон взялись за рукоятки каталки, чтобы вкатить ее внутрь… и вдруг что-то страшно ударило их в живот и голову. Тела в белых халатах отлетели к противоположным стенам и, глухо ударившись о них, сползли на пол.

Словно во сне, Карина смотрела, как сползает на пол простыня, и ребенок – мальчик! – садится на каталке, глядя перед собой невидящими глазами. Вот он спустил на пол ноги, неуверенно оперся на них, начал выпрямляться…

Глухо завыла сирена.

– Внимание всем! – быстрой скороговоркой произнес из динамиков голос Дэнко. – Инцидент у лифта! Эвакуируемый бесконтролен, эффектор активен, сопровождающие потеряны. Лифт блокирован, двери с этажа блокированы. Опускаю взрывозащитные перегородки…

– Стойте! – крикнула Карина. Ноги словно сами бросились вперед, и автоматически закрывшаяся дверь караулки скользнула по спине, едва не прищемив ткань платья. Мальчик неуверенно стоял на ногах, его взгляд слепо шарил по коридору. На его теле виднелись синяки и кровоподтеки. Карине показалось, что воздух вокруг него мерцает, как вокруг Яны, когда та что-то делала своими невидимыми руками. Она присмотрелась не-глазами. Да, верно. Три длинных вертких прозрачных щупальца, растущих из груди, беспорядочно хлещут вокруг мальчика, а внутри шеи и груди пульсируют радужные, в пятнистых разводах, комья.

Одно из щупалец скользнуло по щеке, оставив ощущение легкого ожога, и Карина опомнилась. Мальчик наверняка не в себе, как… как она тогда, во время побега. Он раздавит ее или расквасит о стену, не понимая, что делает! Зачем она выскочила в коридор? Она напружинила свои невидимые руки, протягивая их вперед, и манипуляторы мальчика хлестнули по ним словно раскаленными плетьми. Как его остановить? Она напряглась, вытягивая манипулятор вперед, пытаясь обвить и удержать щупальца эффектора мальчика – нет, не получается. Словно намазанные маслом, они скользят и вырываются… протянуть свой манипулятор еще дальше, к телу… А что, если прижать невидимые руки там, где они начинаются, как можно сжать настоящие руки у плеч, чтобы не позволить им двигаться?

Мальчик сделал шаг вперед, и горячее щупальце хлестнуло Карину по щеке. Она невольно отшатнулась, но тут же остановилась. Ему нельзя позволять двигаться! Она подхватила горячее невесомое тело и осторожно прижала его к стене. Ее невидимые руки, расслабившись и истончившись, проникли в грудную клетку, скользя между мечущимися манипуляторами. Вот! Комок чуть ниже шеи, мягкий, пульсирующий… сжать его, но не сильно, чтобы не раздавить, не повредить…

Тело мальчика внезапно выгнулось дугой и обмякло. Карина резко отдернула невидимые руки, и мальчик осел на пол, соскользнув по стене. Что случилось? Она… убила его? За спиной с шелестом раскрылась дверь, и сильная рука рванула ее назад.

– Дэнко, отключить сирену, – громко произнес голос Дзинтона, и папа проскользнул мимо нее, склоняясь над телом мальчика. – Объект без сознания. Отбой тревоги.

Дзинтон осторожно поднял тело и положил его на каталку, укрыв сверху простыней. В коридор уже высыпали люди. Лейтенант Франци подхватил ее под мышки и отнес к дальней стене.

– Зачем ты выбежала? – укоризненно сказал он. – Мне теперь влетит за то, что я не уследил.

Карина не ответила. Она вдруг заметила, что отброшенные мальчиком медики медленно поднимаются с пола. Так они живы? Наверное, их ударило не слишком сильно, вскользь. Сирена смолкла, и в коридоре стало очень тихо. Девочка вдруг поняла, что все смотрят прямо на нее.

– Ворон ворону глаз не выклюет, – проворчал человек, которого папа называл оой-полковником.

– Следи за своим языком, Тарагор! – резко сказал Дзинтон. – Все по местам. Продолжаем операцию.

Он обвел присутствующих жестким прищуренным взглядом, и они потупились, зашевелились и потянулись обратно в караулку. Мелодично тренькнул лифт, и медики как ни в чем не бывало ввели в него каталку. Двери лифта закрылись. Дзинтон подошел к Карине.

– Молодец, Каричка, – он погладил ее по голове. – Ты все правильно сделала. Только в следующий раз действуй поаккуратнее – воздействие на эффектор таким методом очень неприятно и болезненно. Просто скользни по поверхности базы, и оператор временно потеряет способность управлять манипуляторами. А ты, лейтенант! – обернулся он к Франци. – М-да… хреновый из тебя телохранитель. Не оплошай еще раз – настучу по башке так, что мозги из ушей полезут.

Он повернулся и двинулся прочь по коридору. Рыжий лейтенант тяжело вздохнул.

– Вот так всегда! – пожаловался он в пространство. – Я же говорил, что влетит… Слушай, Карина, – он озадаченно повернулся к девочке. – А что ты сделала? Я изнутри в дверь колотился, думал, это маленькое чудище тебя сейчас в кашу перемалывает…

Карина вспыхнула.

– Я тоже маленькое чудище, Франци! – зло сказала она. – Я тоже могу перемалывать в кашу! Я тоже девиант, понял?

Она вытянула невидимую руку и пихнула лейтенанта в грудь, так что тот потерял равновесие и отлетел на несколько шагов. Карина отвернулась, на прямых негнущихся ногах прошла в караулку и забилась в угол, присев на корточки и оперевшись спиной о стену. Надо же! А она-то думала, что он хороший! Все они одинаковые – как только узнают, что ты не такая, как все, так сразу – ой-ёй, девиант!…

Все? А папа? А Цукка, Палек, Саматта?

Ну, пусть не все. Но половина – точно. Она шмыгнула носом. И что ей теперь, всю жизнь ходить маленьким чудищем?

Нет, ехидно подсказало что-то внутри, вот подрастешь – и станешь большим чудищем. И будут тебя показывать в цирке.

– Камера двадцать четыре распечатана, продолжаю извлечение объекта пятнадцать, – сказал из динамиков голос Дзинтона.

Краем глаза Карина заметила, как в караулку вошел лейтенант Франци. Она снова шмыгнула носом и отвернулась, старательно собирая невидимые руки в тугой комок, чтобы со злости не ударить его, забывшись. Не нужен ей никакой охранник. Она сама может себя защитить!

Лейтенант неуверенно подошел к ней и остановился в двух шагах.

– Карина, я… – начал он, но замолчал. Потом вздохнул и опустился на корточки рядом с девочкой. Та старательно игнорировала его.

– Извини, – сказал лейтенант. – Я… ну, просто испугался за тебя. Думал, сейчас он тебя убьет, и я останусь виноват. Я не знал, что ты… что ты тоже…

– Девиант, – фыркнула Карина. – И чудище. Не волнуйся, я привыкла.

– Что у тебя тоже есть такие способности, – твердо закончил лейтенант. – Хотя мог бы и догадаться – иначе зачем оой-генерал привел бы тебя с собой? Честное слово, я не хотел тебя обидеть. Ни тебя, ни его… того мальчика. Я видел синяки на его теле. Думаю, если бы надо мной так издевались, я бы тоже начал крушить все, до чего дотянусь. Извини, ладно?

Он выпрямился и отступил назад. Потом оперся плечом о стену и уставился на большой экран. Карина повернула голову и посмотрела на него.

Может, он и в самом деле не такой уж плохой человек?

Вай почувствовал, как в животе забурчало. Быстрый взгляд на часы – 11:23. Жаль, пожрать не успел. Теперь до самого вечера ходить голодным как тролль… Ну ничего. Ради такого можно и потерпеть.

Из двери выехала очередная каталка. Восемнадцать. Санитары споро загрузили ее в фургон, и тот споро рванул с места. Так, а здесь что? Еще две пары санитаров с каталками – на сей раз явно пустыми. Два фургона лишние. Значит ли, что собы не знали точно, сколько девиантов содержится в Институте? Как данный факт согласуется с проникновением в сеть, доступом к досье и тому подобными штучками? Сделаем зарубку на память, потом потянем и за эту ниточку. Стоп! А куда, кстати, их вывозят? В городские больницы? Это же девианты, они и поубивать окружающих могут! Определенно, еще одна ниточка – но тянуть за нее следует прямо сейчас. Как?…

В наличии два оператора. Старая раздражающая перестраховка – как часто камера выходит из строя? Да раз в сто лет! Но сейчас она, пожалуй, кстати. Как этих ребят зовут? Какие-то новенькие, имена из памяти все-таки вылетели. Или их вообще не представляли? Лица закрыты контроль-панелями, так что не вспомнить. Плевать.

Он сделал знак в воздухе, и первый оператор, помедлив для отключения камеры, ответил тем же и подошел.

– Фургоны, – сказал ему Вай. – Нужно проследить, куда они везут девиантов. Бери наш фургон и садись на хвост тому, в которого загрузили последнего чудика. Быстро, а то уйдет!

Оператор кивнул и со всех ног бросился к воротам. Три медицинских фургона уже почти выехали с территории, но замешкались, пропуская втягивающиеся в ворота черные транспорты Службы общественных дел, сопровождаемые тремя легковыми автомобилями. Успеет – телевизионный фургон припаркован неподалеку, чтобы до него добраться, нужно не более полуминуты. Но теперь – теперь здание. Его обещали впустить после завершения эвакуации.

Стоявший рядом солдат оцепления склонил голову, прислушавшись к рации, и негромко что-то ответил. Потом вытянул руку и поманил репортера пальцем.

– Можешь пройти, – сказал он. – Внутри тебя встретят.

Дважды повторять Ваю не пришлось. Он махнул рукой второму оператору и бросился к стеклянным дверям корпуса.

Внутри царил полумрак. Свет то ли притушили, то ли вообще не включили, предоставив освещать холл пробивающемуся снаружи сквозь листву солнцу. Неважно. Компенсирующая электроника камеры осветлит обстановку по необходимости. Давешний орк уже ожидал его, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Сейчас я проведу тебя на подземные уровни корпуса, – сказал он репортеру. – Ты сможешь показать людям, в каких условиях содержались дети и что с ними делали. У нас есть пятнадцать минут, потом к работе приступят судмедэксперты.

Мимо быстрым шагом прошла группа людей – по большей части люди и тролли в военной форме с офицерскими знаками различия. Но в середине мелькнул невысокий человек в гражданской одежде, и рядом – девочка? Да, девочка лет десяти. Или двенадцати, не разберешь. Откуда здесь ребенок? Она тоже содержалась здесь? Но почему ее не эвакуировали вместе с остальными – свободные фургоны еще оставались! Репортер заколебался, но группа уже прошла сквозь наружные двери.

– Вы идете? – нетерпеливо спросил орк.

– Да, – кивнул Вай. В конце концов, камера наверняка зацепила группу если не основным объективом, то уж боковым – точно. Потом он просмотрит запись, дотошно и медленно, чтобы не упустить никаких деталей. Еще одна ниточка для разматывания – сколько их уже накопилось сегодня? Хватит, чтобы расследовать в течение года или двух. Не гоняйся за всеми воробьями сразу, дружок, сосредоточься на вороне.

Он быстрым шагом двинулся к лифту за пресс-секретарем. Оператор следовал за ними по пятам.

Коридор подземного уровня поразил его воображение. Низкие бетонные потолки, змеящиеся по стенам толстые черные и синие кабели и коммуникационные короба, пол, выложенный широкими квадратами грубого кафеля, мертвенно-белое освещение… Как здесь можно хотя бы просто работать? Бр-р… Клаустрофобией Вай не страдал, но таких вот бункеров в военном духе на дух не переносил. Впрочем, у тебя только пятнадцать минут, напомнил он себе. Потом тебя отсюда вышвырнут. Потерпишь… Вот синий карачун, а сигнал из подвала вообще пробьется?

– Вот одна из камер, в которых содержались дети, – орк ткнул пальцем в распахнутую настежь дверь, над которой мигала красная лампочка. Из дверного проема тянуло резким медицинским запахом, смешанным с вонью человеческих выделений. – Сейчас в ней включен свет. Однако, как правило, свет не горел, чтобы затруднить детям ориентировку и снизить вероятность внезапной агрессии против персонала. С той же целью практиковались глухие повязки на глазах. Пройдем внутрь.

Белые глянцевые стены, местами забрызганные чем-то темным. Посреди камеры – обтянутое непонятным коричневым материалом ложе с отходящими под углом широкими полосами для рук с разомкнутыми сейчас автоматическими медицинскими блоками. Ложе усеивали большие и малые фиксирующие обручи, в нижней его трети – неприятно выглядящая трубчатая конструкция: блок ликвидации выделений. Если не считать змеящихся по полу трубок и кабелей, а также большого глухого ящика на роликах, больше в комнате ничего не имелось.

– Фиксирующее ложе – основное место, где дети проводили большую часть времени, – орк ткнул пальцем в кушетку. – На нем можно видеть захваты для рук, ног и тела, фиксирующие туловище в практически неподвижном состоянии. Впрочем, почти все время в камерах дети, накачанные лекарствами, проводили без сознания. Кормление осуществлялось жидкой пищей по вводимой через нос трубке, отходы жизнедеятельности из тела отводились санитарным блоком. Вон там, – он показал на ящик, – так называемый "саркофаг", в котором детей возили из камеры в лаборатории и обратно. И камера, и "саркофаг" оборудованы блокираторами, действующими в непрерывном режиме и не позволяющими подопытным проявить свои особые способности за пределами лабораторий. В целом оснащение камер соответствует тюрьме строгого режима для особо опасных преступников с психическими отклонениями. Напоминаю, что международная Конвенция о защите прав детей строго запрещает применять подобные меры содержания к лицам моложе шестнадцати лет из-за высокого риска нанесения непоправимого ущерба психике и здоровью развивающегося организма.

– То есть детей содержали как особо опасных преступников? – встрял Вай. – А могли применять какие-то другие меры?

– Разумеется, – сухо сказал орк. – Они всего лишь малолетние дети, а не кровожадные бандиты. В специальных детских домах вполне обходятся стандартными нашейными блокираторами, да и те используются только в экстренных случаях. В остальном девиантов содержат, как обычных детей. Но то, что произошло здесь, выходит за всяческие рамки. А теперь пройдемте в лаборатории – я продемонстрирую пыточные аппараты, которые здесь почему-то считались исследовательскими стендами…

Торрик Ваба бросил озабоченный взгляд на окно, выводившее картинку с главного объектива. Из-за тряски фургона контроль-панель мелко дрожала, так что разобрать, с каким качеством идет картинка с главного объектива, было почти невозможно. Наверняка оптоэлектронный стабилизатор компенсирует тряску, но все же лучше, когда можно проверить самостоятельно. Ладно, все равно картинка в прямой эфир не идет, так что в студии монтажный компьютер поправит.

Он сделал щиток прозрачным и повернул голову, всматриваясь в окрестности. Странно. Преследуемый медицинский фургон, блистая оранжевыми боками в двух десятках саженей впереди, несся по крутой улочке, петляющей между двух– и трехэтажными домами в старой части города. Торрик не считал себя великим знатоком окрестностей, но, как ему помнилось, очень скоро они должны оказаться на глухой окраине в окрестностях обрывистых склонов Глиняной горы. Там нет никаких госпиталей, там нет загородного шоссе. Там нет вообще ничего, кроме древних домов, половина которых давно заброшена хозяевами. Куда этот шарабан летит на всех парах? Надеюсь, мы сели на хвост фургону с эвакуируемым, а не пустому. А то окажется сейчас, что его водила просто решил воспользоваться отсутствием работы и сгонять домой пообедать… Во имя Назины, почему фургоны разделились? Почему не отправились в свою больницу – или куда там еще? – все вместе? Так от преследования уходят, а не больных доставляют!

Улица впереди в очередной раз вильнула. Взвизгнув тормозами, но не снизив скорость, оранжевый фургон вписался в поворот, тут же скрывшись за деревьями, окружающими потрепанный трехэтажный дом с высокой крышей. Торрик ругнулся. Чтоб этому Ваю ногу сломать на ровном месте! Он, Торрик, оператор, а не частный детектив и не полицейский, чтобы в автогонках участвовать!

Фургон телестудии, в свою очередь взвизгнув тормозами и опасно накренившись, миновал крутой поворот – и оператор задохнулся, когда от внезапного торможения ремень безопасности вдавил ему в грудь коробку системного блока видеокамеры. Он открыл рот, чтобы высказать водителю все, что о нем думает, но так и замер с открытым ртом.

Фургон прошел юзом несколько саженей и замер на месте. После поворота залитая полуденным солнцем улица шла между глухими оградами домов по прямой по крайней мере полверсты.

И на всем ее протяжении не просматривалось ни одного автомобиля.

Карина молча шагала рядом с Дзинтоном, чувствуя босыми ногами теплый асфальт дорожки. Сандалии она скинула, когда они миновали последний дом и вошли в рощу. Она помахивала ими в воздухе, снова и снова вспоминая, что случилось за сегодняшнее такое короткое и одновременно такое длинное утро.

Институт закрыт! Директор Джой арестован! В Ассамблее скандал! И папа сказал, что все передают по телевизору! С момента побега она много раз мысленно расправлялась со злыми учеными, крушила здание Института тяжелыми танками, бомбила с самолетов и вообще уничтожала его самыми разными способами. Но так… так, наверное, даже лучше. Теперь все узнают, чем на самом деле занимались в проклятом Институте. И теперь их всех арестуют, и они горько пожалеют, что издевались над ней – и другими.

Другими? Она потеребила Дзинтона за рубашку.

– Папа, – робко спросила она, – а куда всех увезли из Института? Ну, я хочу сказать, девиантов вроде меня?

– В разные места, – рассеянно откликнулся Дзинтон, тоже погруженный в свои мысли. – У Камилла по миру разбросано пять базовых лагерей, он распределит по три-четыре человека в лагерь. У него хорошие воспитатели, не чета мне, так что благоприятный прогноз реабилитации… Извини. Я хотел сказать, что их станут лечить.

– У Камилла? – недоуменно переспросила Карина. – А он кто?

Дзинтон не ответил. Девочка заглянула ему в лицо, и ей стало немного страшно. Взгляд папы казался полностью отсутствующим, словно его здесь и не было. Что с ним? Он расстроился из-за чего-то? Но ведь все так хорошо прошло!

– Папа? – неуверенно спросила она.

– Ох, извини, – встрепенулся Дзинтон. – Я немного… м-м, задумался. Каричка, давай поговорим чуть позже, хорошо? Сейчас я перегружен, так что не могу отвечать адекватно.

Он снова замолчал и уставился прямо перед собой. Карина недоуменно хмыкнула. Перегружен? Ну ладно, пусть. До дома осталось совсем немного.

Она еще раз вспомнила спецназовцев, на веревках влетающих в разбитое окно кабинета директора. Классно! Совсем как в телевизионном боевике! И папа, командующий ими, как настоящий генерал… Генерал?

"…мы тебя ждали, оой-генерал…"

"…иначе зачем генерал привел тебя с собой…"

Оой-генерал – это как? Она попыталась вспомнить воинские звания. Так, сначала идет лейтенант, самый младший офицер. Как лейтенант Франци. Потом, кажется, капитан. Или оой-капитан? Нет, не так. По-другому… ага, сначала вайс-капитан, а потом уже просто капитан. А потом уже оой-капитан, вайс-полковник… Нет, перед полковником еще, кажется, майор. Просто майор, без вайсов и ооев. Майор, вайс-полковник, полковник и оой-полковник. А есть оой-полковник? Точно есть, дядьку в блестящих очках так называли. А потом уже идут генералы. Вайс-генерал, просто генерал и оой-генерал. А старше оой-генерала, кажется, и нет никого.

И папа – оой-генерал? Ого… но тогда он военный? Настоящий военный? Или из Службы общественных дел? Нет, не может быть. Он живет один – ну, теперь еще и с нами, не ходит в форме, и вообще у него формы нет. И на работу не ходит, а генералу, наверное, нужно туда ходить каждый день. И вообще, генералов должны на больших красивых машинах возить, у них много денег – а у папы денег мало. Так генерал он или нет?

Наверное, все же генерал. Только какой-то особенный, не такой, как все. Папа вообще особенный. А я теперь его дочь! Карина преисполнилась гордостью и свысока взглянула на куст белояра возле тропинки. Понял, куст? Я теперь генеральская дочка!

– Ну что, подружка, – внезапно папа слегка дернул ее за ухо, – не лопнешь от обилия впечатлений?

– Лопну, – честно сказала Карина. – Вот Яна с Палеком обзавидуются, когда я им все-все расскажу! Пап, а ты правда генерал?

– Не-а, – мотнул головой Дзинтон. – Просто сейчас так оказалось удобнее. Военными вообще очень легко манипулировать. Стоит убедить их в том, что ты имеешь право отдавать приказы, и критическое мышление у них отшибает напрочь. Не обращай внимания, дурацкие взрослые игры.

Он хмыкнул.

– Давай-ка во-он на ту полянку заберемся ненадолго, – ткнул он пальцем в сторону. Сквозь кусты слева и впрямь замаячила небольшая проплешина. – Разговор есть. Серьезный.

Он скользнул сквозь кусты и приглашающе помахал рукой.

– Топай сюда.

Озадаченная Карина продралась сквозь колючие царапучие ветки. Как у папы получается сквозь них так здорово пробираться? Она отцепила от шорт особо цепкую колючку и выжидающе уставилась на Дзинтона. Тот уселся на землю, скрестив ноги, и приглашающе похлопал по траве перед собой:

– Садись.

Карина уселась, обхватив коленки руками.

– Института больше нет, – серьезно сказал Дзинтон, глядя ей в глаза. – Ты понимаешь, Кара? Нет!

– Нет? – девочка радостно улыбнулась. – То есть его теперь совсем-совсем закроют?

– Да. Скандал слишком крупный, чтобы его скрыть. Особенно с учетом того, что не только местная "Трибуна" его раскручивает, но уже и три федеральных канала присоединились, и даже целая политическая партия не из самых маленьких. А поскольку скрыть скандал не удастся, политикам придется назначить козлов отпущения. Полетят головы – фигурально, конечно, не буквально. Очень многие у нас в Катонии расстанутся со своими креслами. На следующих выборах радикально изменится политический баланс. Ты еще не понимаешь, что это означает, но через несколько лет поймешь. А пока что просто поверь мне на слово: за все твои страдания твои мучители получили сполна – и даже больше. Понимаешь?

– Папа! – Карина встала на коленки, подобралась к Дзинтону вплотную и уткнулась носом ему в плечо. – Папа, я тебя люблю!

– Я тебя тоже, солнышко, – улыбнулся Дзинтон, поглаживая ее по волосам. – Но знаешь, жизнь на этом не заканчивается. Ты у меня уже взрослая. Детство почти закончилось, и пора думать о будущем.

– О будущем? – Карина оторвалась от его плеча и подозрительно взглянула ему в лицо. – А что надо делать?

– Пока ничего, – качнул он головой. – Просто отдыхай, учись и приходи в себя. Знаешь, зачем я взял тебя с собой сегодня?

Карина отрицательно качнула головой.

– Прошлое мертво. Его больше нет. Я хотел, чтобы ты увидела его смерть своими собственными глазами, чтобы осознала всем сердцем и больше не мучилась воспоминаниями. Все кончено. Института больше нет.

Он помолчал.

– Но из того, что прошлое мертво, не следует, что о нем можно забыть раз и навсегда. За свои тринадцать лет ты пережила больше, чем многие переживают за всю жизнь, и ты уже куда мудрее, чем большинство взрослых. Сегодня ты пощадила директора Джоя, хотя вполне могла убить. Убивают только слабые и трусы – я хочу, чтобы ты помнила мои слова всю жизнь.

Он наклонился и взглянул девочке в глаза.

– Кара, ты уникальна. Ты сумела так сжиться с эффектором, что воспринимаешь его как часть своего тела. И ты сумела освоить не только его грубую силу, но и многие другие возможности. Ты умеешь видеть с его помощью. Ты уже неплохо управляешься с мелкими предметами, и скоро научишься еще лучше. Ты уникальна – и именно потому безмятежной жизни у тебя никогда не будет.

Карина вздрогнула. Почему папа так говорит? Зачем?

– Конечно, ты можешь скрыть свои способности. Вырасти, выйти замуж, стать примерной домохозяйкой и использовать свой эффектор разве что на кухне, пока не видят муж и дети. Но я не думаю, что ты такого захочешь. Кроме того, ты обещала мне, что искупишь те смерти, причиной которых стала. А я обещал, что научу тебя, как. Помнишь?

…растерянные голубые глаза над стволом пистолета – мертвые глаза, неподвижно глядящие в потолок…

– Да, – Карина опустила голову. Радостное возбуждение, владевшее ей еще несколько минут назад, ушло. Тоскливое чувство навалилось на нее. Действительно, как она могла забыть? Она – чудище, и ее место в цирке…

– Не надо грустить, – Дзинтон провел ей ладонью по волосам, и тоска ушла, словно стертая этим прикосновением. – Все хорошо. Перед тобой – вся жизнь, и только от тебя зависит, чего ты достигнешь. Я покажу тебе путь в жизни. Или, возможно, ты найдешь свой собственный. Но я верю, что тебя ожидает великая судьба. Я верю в тебя. И я помогу тебе.

Папа в нее верит. Да, папа верит. Но верю ли я сама? На несколько дней я забыла ужас, что остался в прошлом, и пустоту, что ожидает в будущем. Но их нельзя забывать! Я не хочу быть чудищем! Я хочу быть просто человеком. Я хочу просто жить!

– Прошлое мертво, Кара. Оно ушло. И пора задуматься о будущем. Ты упряма, и тебе в жизни придется нелегко. А я не смогу быть рядом постоянно. Тебе придется научиться самостоятельно бороться с завистью, страхом и враждебностью. Самостоятельно шагать по жизни. Я не оставлю тебя, но это – твоя жизнь. И прожить ее придется тебе самой.

Дзинтон взял ее за подбородок твердыми теплым пальцами и посмотрел ей в глаза.

– Кара, я предлагаю тебе выбор. Я могу забрать у тебя твой дар, твое проклятье. Я могу забрать у тебя эффектор и сделать так, что он никогда больше к тебе не прицепится. Ты станешь обычным человеком, обычной девочкой. Ты вырастешь, выйдешь замуж или найдешь хорошую работу, или сделаешь еще что-то, но в конце концов проживешь нормальную жизнь обычного человека. Я могу так сделать. Хочешь?

Карина отстранилась. Внезапно ей стало страшно. Забрать эффектор? Избавить ее от невидимых рук, причинивших ей столько страданий? И он может так сделать? Если это правда, то… он ведь наверняка мог так поступить с самого начала. Зачем он ей это предлагает? Ей никогда в жизни не предлагали выбирать. И она еще маленькая девочка! Как она может решить, что правильно? Так нечестно!

– Вся жизнь – выбор, Кара. Выбор между хорошим и плохим, правильным и неправильным, ленью и чувством долга… Мне жаль, что у тебя не получилось нормального детства, девочка моя, но это уже не исправить. Ты почти взрослая, и тебе пора учиться решать за себя. Ты уже умеешь решать – ты много раз делала выбор, и еще ни разу он не оказался плохим. Но сейчас я хочу, чтобы ты не просто выбрала. Мне нужно, чтобы ты решила свою судьбу. Я не предложу выбор ни Яне, ни другим детям-девиантам. Они не способны сделать его осознанно. Но ты – можешь. И ты должна сделать его сейчас.

Карине захотелось заплакать. Солнечный свет, проникающий сквозь листву, словно потускнел и посерел. Ее пробрала дрожь. Девочка обхватила себя руками, ежась от ощущения непонятно откуда взявшейся холодной сырости.

Отказаться от эффектора? Насовсем и навсегда?

Выбор… она не может его сделать. Или не хочет? Если не сделать его сейчас, то случится… что? Сможет ли она жить без эффектора так, как жила раньше? Наверное, нет. Да она даже и не помнит, как жила раньше. Два года в Институте, а до того детский дом… Значит, не как раньше, а как обычные люди. Она не знает, как живут обычные люди, но, наверное, не так плохо.

Она обещала, что искупит те смерти. Сможет ли она справиться без эффектора?

– Папа, – тихо сказала она, – я не хочу, чтобы ты забирал эффектор. Я обещала – и я сделаю все, что надо.

– Тогда у тебя никогда не будет спокойной жизни, понимаешь?

– Да, понимаю, – Карина подняла голову и твердо встретила взгляд Дзинтона. – Пусть. У меня ее никогда и не было.

– И это твое окончательное решение? Если хочешь, я могу дать тебе время подумать.

– Нет. Я решила. Если я уникальна, то… то… то неправильно – становиться обычной. Пусть меня боятся и завидуют, но я не откажусь.

Она гордо вскинула подбородок.

– Ты молодчина, Каричка, – Дзинтон радостно рассмеялся, и девочке показалось, что мир вокруг с новой силой заиграл красками, а по жилам побежало тепло. – Нет, я не ошибся в тебе.

Он схватил ее за плечи и, продолжая смеяться, встряхнул.

– Ты молодчина, и я тобой горжусь! А теперь пошли домой. Нас, наверное, уже потеряли. И у меня в брюхе бурчит.

Он вскочил на ноги и прошелся по поляне колесом. Глядя на него, Карина тоже невольно засмеялась. Она поднялась, отряхиваясь, и потянулась. В конце концов, светит солнце и дует теплый ветер. И папа – рядом. И пусть ей все завидуют, если хотят. Она – не боится!

Цукка, даже не обувшись, суматошно выскочила на крыльцо, едва они вошли в ворота.

– Дзи! – почти закричала она. – Тут такое творится! Такое творится! Все радиоканалы забиты! Все станции с ума посходили – одни репортажи с места событий, все программы отменены!…

– Тс-с! – Дзинтон приложил палец к губам. – Цу, ты только не нервничай так. Сбавь громкость и отдышись. Я слушаю радиоканалы, и не только.

Карина непонимающе глянула на него. Слушает радиоканалы? А как?

– Там такое творится, такое творится! – продолжала возбужденно тараторить девушка. – Наш Институт человека разгромлен собами, директор и куча руководителей арестованы и помещены в тюрьму, замдиректора Эхира Марга выступала в прямом эфире, прокуратура начала расследование, а десять минут назад выступил сам Президент!… – Внезапно она осеклась и подозрительно уставилась на Дзинтона. – Дзи, только не говори мне, что это твоих рук дело.

– Ну, если не хочешь, то не скажу, – пожал плечами тот. – Ты ведь и сама догадалась, верно?

– Так… – Цукка, как была босиком, сошла с крыльца, прошлепала по дворовой пыли и остановилась перед Дзинтоном, уперев руки в бока. – И еще ты водил с собой Карину! Тебе, конечно, виднее, но мне штурмуемый Институт не кажется самым подходящим местом для сбежавшего оттуда ребенка. Дзи, тебе не кажется, что хватит уже уходить от прямого ответа на вопрос, чем же ты все-таки здесь занимаешься?

– Саматта, – Дзинтон весело взглянул на вышедшего на крыльцо бывшему капитану, едва сдерживающему улыбку, – можно тебя попросить об одолжении? Ты не мог бы взять эту юную нахальную особу под мышку и внести обратно в дом? А то, боюсь, она меня прямо здесь побьет и слова сказать не позволит. Увидит кто – позору не оберешься. А?

Саматта хмыкнул, спустился с крыльца, подошел к девушке и, осторожно приподняв ее за плечи, перенес обратно на крыльцо.

– Ах вот как? – возмущенно фыркнула она, ткнув бывшего солдата кулачком в живот. – Два больших сильных мужика на одну слабую женщину? Справились, ага? Нет, Дзи, серьезно…

– А если серьезно, то потерпи, пожалуйста, три секунды… две… одну… а вот и они!

– Папа! Папа! – во двор ураганом ворвались Яна с Палеком. – Нас из школы отпустили рано! Там Институт человека захватили, директор по школьному радио сообщил! Карина, ты слышала?

– Ша! – Дзинтон поднял руку. – Тихо, мелочь пузатая, большой вождь говорить будет, однако.

Дети примолкли, ожидающе уставившись на него.

– Вы трое – обедать. Карина, за едой расскажешь Палеку и Яне, куда мы с тобой ходили. Цу, Мати, надо серьезно поговорить. Пройдемте в парк.

Оставив во дворе Яну с Палеком, с двух сторон затеребивших Карину, взрослые вышли в боковую калитку двора и отошли от дома саженей на тридцать, устроившись в старой каменной беседке, затянутой побегами кидзуты. Дзинтон сел напротив Цукки с Саматтой, закинул за голову руки и вытянул ноги, сладко потянувшись.

– Итак, ребята, время для решительного и бесповоротного объяснения. Дальше держать вас в неведении незачем, эта часть игры завершилась как запланировано, и пора раскрыть карты. Вы оба имеете право знать, что происходит на самом деле.

Он поерзал на скамейке, устраиваясь поудобнее. Потом поднял ладонь, и в беседку ворвался маленький радужный вихрь, заметавшийся по ней, взъерошивая волосы собравшихся. Дзинтон щелкнул пальцам, и вихрь пропал, а в центре беседки зависла та самая фея, которую Цукка видела в день первого объяснения. Девушка ревниво покосилась на Саматту, с широко распахнутыми глазами разглядывающего миниатюрную женщину. Ну конечно, все мужики одинаковые – им лишь бы пялиться на голых баб…

– Визуализация эффектора местной охранной системы, – пояснил Дзинтон. – Вспомогательный интерфейс для общения с гостями. Мне показалось, что придать ему такую видимую форму окажется забавным. Как думаете, имя Фи ей подойдет?

– Охранная система? – недоуменно переспросила Цукка.

– Да. Отель находится под защитой, которая способна отразить любое воздействие планетарного класса. Включая атомную бомбардировку, извержение вулкана и землетрясение пятнадцатого уровня. Ну так что? Кто за "Фи"?

– Дзи, – решительно сказала Цукка, – фея, конечно, забавная, но ты не томи, а? Я ведь от любопытства сейчас лопну, и тебе все здесь придется отмывать.

– Ладно, уговорила, – хмыкнул Демиург, и фея вылетела из беседки, растворившись в кроне ближайшего столетнего марона. – Вы оба знаете, кто я такой. Знаете далеко не все, но достаточно, чтобы понимать – происходящее экстраординарно. Но мне придется слегка углубиться в историю. Итак, вам следует знать следующее: мы – не альтруисты. Мы творим планеты и создаем целые новые вселенные, но, за редким исключением, делаем поступаем так отнюдь не из любви к чистому искусству.

В свое время мы являлись людьми, практически такими же, как и вы. Правда, наша цивилизация, в отличие от вашей, монорасовая, она состояла только из одного разумного вида, но не суть. Мы развивали науку и технику и в конце концов сумели выйти в дальний космос, построив у ближайших звезд исследовательские станции. А потом… потом случилось событие, которое мы именуем Катастрофой. Никто точно не знает, что случилось в нашей родной звездной системе, но связь с ней внезапно прервалась. И когда полвека спустя наши выжившие предки наконец-то сумели вернуться туда, они обнаружили полностью мертвый мир. Из восьмидесяти миллиардов разумных особей – людей и искусственных интеллектов – не выжил никто, даже на дальней периферии системы. Оказались также почти полностью утраченными все знания, не хранившиеся в системах исследовательских станций. От всего нашего биологического вида изначально уцелело только двадцать тысяч особей, разбросанных по Вселенной.

Они научились выживать. Сначала они сумели заменить ненадежные биологические тела на искусственные, а потом и вовсе перевести свой разум на чисто энергетические носители. С течением времени они приобретали все большее научно-технологическое могущество. Но оно никак не изменило их психологию. И рано или поздно большинство обитателей станций опустилось, утратив смысл жизни.

Около четырех миллионов лет мы влачили жалкое существование. Мы практически перестали создавать детей, наше общество застыло в бессмысленной неизменности. Многие покончили жизнь самоубийством, не выдержав пытки временем. Уцелевшие же практически поголовно погрузились в миры виртуальных игр, оставив науку на долю горстки безнадежно упертых фанатиков. Но даже виртуальность помогала мало. Мы знали, что нас окружает нереальный мир, и это в значительной степени портило все удовольствие.

К настоящему времени количество Демиургов, как мы себя назвали, сократилось до немногим более чем восемьсот особей. Несколько десятков, среди которых преобладали ученые первых поколений, до сих пор продолжают заниматься чистой наукой. Остальные до поры до времени удовлетворялись виртуальностью и длительным мертвым сном, из которого периодически выныривали, чтобы оглядеться по сторонам в поисках изменений, сыграть в несколько игр и снова заснуть. А потом… потом мы сообразили, что мы можем создавать и настоящую модифицированную реальность. И мы начали создавать миры, использующиеся как игровые площадки. Мы населяем их самыми разными разумными расами – от обычных людей вроде вас до невероятных чудовищ, живших в волшебных сказках наших древних предков…

– И наш мир… – медленно проговорил Саматта.

– Игровая площадка, – кивнул Демиург. – Правда, бывшая. Игра в нем прервалась около двухсот лет назад, причем не без моего вмешательства. Ваш мир существовал в изолированном объеме пространства с измененными физическими метриками, и Игрок-Стратег, известный в ваших легендах под именем Майно, решил продлить Игру навечно. Он настолько увлекся, что сообразил, как обойти правила, регламентирующие окончание Игры. Эти правила, в модифицированном континууме обладающие неотвратимостью законов физики, жестко определяют условия победы – или поражения. И Майно научился балансировать на грани победы, не позволяя себе победить. А когда я в роли Арбитра заинтересовался ситуацией, он решил просто сбросить ваш мир вместе с собой за пределы нашей Вселенной. К счастью, он не удосужился толком изучить топологию гиперпленочной черной дыры, окружающей вашу систему в качестве границы, и вместо сброса пузыря произошла аннигиляция Барьера. Ваш мир вывалился в реальное пространство… и, собственно, с этого и начинается наша история. Ребята, я вас не очень запутал? Цу? Мати?

– Голова идет кругом, – пожаловалась девушка. – Дзи, у тебя, случайно, нет твоей истории в письменном виде? Я так лучше воспринимаю.

– Есть, разумеется. И ты даже ее видела. Помнишь бумажную книжку, валяющуюся на столе у Карины? "Делай что должно" называется.

– Видела. Даже полистала по диагонали. Какая-то глупая детская сказка. Про Майно столько попсы написано, что аж тошнит.

– Попса – неизбежность, когда речь идет о легендах, – Дзинтон пожал плечами. – Но этот роман – вполне достоверный журнал событий, приведших к аннигиляции Барьера, пусть и в некоторой литературной обработке. Электронную версию я вам сброшу на досуге, полистайте, если появится желание. Только учтите, что интерпретация событий Тилосом отражает его личную точку зрения и далеко не во всем справедлива.

– Но если игра закончена, что ты делаешь здесь? – набычившись, спросил Саматта.

– Пытаюсь исправить то, что мы натворили совместными усилиями, – вздохнул Дзинтон. – И не один я. Видите ли, у нас есть четкий набор правил, как поступать с Игровыми мирами по завершении Игры. Такой мир приводится в состояние, не позволяющее населяющим его биоформам отследить его искусственное происхождение. По крайней мере, до достижения определенного технологического уровня. Потом мир сбрасывается и теряется в окружающей пене… хм, ну, про пузырьковую теорию Вселенной я вам сейчас рассказывать не стану. В общем, мир отпускается в свободное плавание и навсегда освобождается от нашего влияния. Но в вашем случае… Легенда о падении Майно и Пробуждении Звезд – не легенда, реальность. И то, что в вашем мире раньше существовала магия – отнюдь не выдумка. Во Вселенной существует четыре типа взаимодействия – электромагнитное, гравитационное, сильное и слабое, которые есть частные проявления Основного взаимодействия. Но в вашем континууме дополнительно ввели пятое, независимое взаимодействие, которое ныне известно лишь по легендам под названием "Силы". "Спящие" отделы человеческой и орочьей коры головного мозга, а также спинного мозга в районе шестого-седьмого позвонка как раз и позволяли людям и оркам манипулировать этой энергией волевым усилием. В качестве управляющего интерфейса применялся эффектор, схожий с нынешним, но работавший по иным принципам. Обычный, в общем-то, метод введения магии в Игровых мирах. Однако в вашем конкретном случае Веорон – достаточно опытный Конструктор, надо заметить – применил решение, оказавшееся донельзя глупым в перспективе. Собирая вашу планету из вращающегося вокруг звезды материала, он применил это пятое взаимодействие для формирования скрепов, формирующих планету. И хотя за прошедшие в ускоренном времени миллионы лет вещество в значительной степени слежалось и превратилось в полноценное космическое тело под действием сил гравитации, эти скрепы до аннигиляции Барьера удерживали от неконтролируемого дрейфа материковые плиты. И когда ваша система выпала в окружающий мир, а внешний континуум начал поглощать ваше пространство, аннулируя модифицированные законы физики, на планете начались страшные землетрясения. А землетрясения, разрушительные сами по себе, еще и породили цунами, уничтожившие почти все прибрежные города, а также пробудили вулканы, сделавшие непригодными для обитания обширные внутренние области материков.

Демиург умолк.

– Я вас не слишком загрузил? – спросил он. – Может, сделаем перерыв, чтобы вы могли обдумать сказанное?

– Нет! – решительно заявила Цукка. – Мне все понятно. Ну, почти. Я же на астронома хочу учиться. Давай, рассказывай.

– Как скажешь. Впрочем, осталось немного. Итак, под угрозой оказалась сама жизнь на всей планете. Плюс к тому Пробуждение Звезд – настолько впечатляющее и масштабное событие, что скрыть его не осталось никакой возможности. Подобного рода изменения способны ввергнуть практически любую малоразвитую цивилизацию в самоубийственные религиозные войны. И во всем оказались виноваты мы – Веорон, применивший сомнительное техническое решения, Камилл, уничтоживший управляющую Игрой Станцию, и я, необдуманно спровоцировавший его на такой шаг. Ситуация оказалась настолько неожиданной, что пару десятилетий по планетарному счету мы просто пребывали в ступоре, пытаясь понять, что делать дальше. Если бы не Тилос, активно вмешавшийся в события, боюсь, мы бы сейчас с вами не разговаривали. Именно он сумел аккуратно разобрать Империю Майно, не позволив ей рухнуть и погрести под собой входящие в нее государства. Ну, а потом мы все-таки пришли в себя и спешно организовали рабочую группу, по имени вашей планеты получившую название "текирская". В ее состав, кроме меня, вошли Камилл, известный вам под именем Майно, Веорон, Майя, Куагар и Миованна. Веорон и Миованна как опытные Конструкторы занимаются собственно планетой, стабилизируя тектонические процессы и постепенно перемещая вещество мантии так, чтобы свести материковый дрейф к минимуму. Остальные сосредоточились на социальных вопросах. Потом так сложилось, что Куагару надоело работать с вашим миром, и он ушел в свою собственную Игру. Меня отвлекли события, происходящие в другом мире – собственно, сейчас большая часть моих ресурсов сосредоточена как раз там, здесь я присутствую в незначительной степени. И раньше я практически не работал на вашем континенте, у меня в Сураграше и Четырех Княжествах забот хватало. Одна форсированная индустриализация ЧК чего стоила! Остались Камилл и Майя. А потом, четыре планетарных года назад, внезапно исчезла Майя, а на планете разразилась пандемия вирусного эффектора. К тому времени я практически отошел от дел на вашей планете, и только панический призыв Камилла, внезапно утратившего контроль над ситуацией, заставил меня снова появиться здесь.

Он задумчиво пошевелил пальцами в воздухе.

– Видите ли, ребята, я не Игрок. Я, разумеется, изредка играю, но предпочитаю виртуальность. Не люблю забавляться с реальными человеческими судьбами. Зато у меня есть две достаточно узких специализации: я Арбитр и Корректор. Арбитры занимаются расследованием конфликтных ситуаций в Игре – когда один Игрок обвиняет другого в нечестности, или просто есть подозрение, что Игрок мухлюет с целью накрутить себе рейтинг. Корректоры сверх того еще и занимаются исправлением ситуации без прерывания Игры, если ее еще можно исправить. Скучные и малоинтересные занятия, которыми занимаются лишь немногие зануды вроде меня. Сложилось так, что когда началась пандемия вирусного эффектора, я оказался единственным доступным Корректором, и именно мне пришлось заниматься этим вопросом. Итак, общий ответ на вопрос, что именно я здесь делаю, таков: я пытаюсь исправить катастрофические для вашей цивилизации последствия, связанные с вирусным эффектором.

Прищурившись, Демиург посмотрел на Цукку с Саматтой:

– Ну что, запутал окончательно?

Цукка с Саматтой молча переглянулись.

– Но откуда взялся вирусный эффектор? – тихо спросила девушка.

– Неизвестно. Совершенно определенно речь идет о нашей технологии, в какой-то степени похожей на ту, что ранее реализовала магические способности. Технология уровня, по ряду соображений категорически запрещенного к использованию на вашей планете всеми, кроме самих Демиургов. В соответствии с соглашением мы не имеем права передавать такие вещи даже нашим друзьям, не говоря уже про неконтролируемое их распространение. Но в то же время технология носит некоторые характерные отпечатки науки вашей собственной цивилизации. У вас уже несколько лет умеют работать с гравитационными полями, пусть и на самом примитивном уровне, и ваши методы заметно отличаются от наших. Вирусный эффектор странным образом сочетает оба подхода, и именно потому мы не можем понять, откуда он взялся. Плюс к тому эффектор – явно сырой продукт. Исследование его нейроинтерфейсов показывает, что они просто не доработаны. Там куча временных заглушек на месте совершенно необходимых элементов, а также грубые ошибки в уже реализованных схемах. Складывается впечатление, что по какой-то причине эффектор вырвался на свободу раньше времени. И у меня есть подозрение, что вся эта история как-то связана с Демиургом Майей.

– Майя – это которая в вашу рабочую группу входит? Которая пропала? – поинтересовался Саматта. – Но что с ней случилось?

– Здесь еще более темная история, чем с эффектором. Видите ли, ребята, она просто пропала, необъяснимо и бесследно. Пропала в то же самое время, когда началась эпидемия. Изначально мы склонялись думать, что ей наскучило работать с вами – или что это Уход. Но потом обнаружились детали, которые работают против этих версий.

– Что такое "уход"? – переспросила Цукка.

Дзинтон замолчал. Когда тишина затянулась, девушка открыла было рот, но Демиург снова заговорил.

– Уход – когда Демиург полностью обрывает все связи с окружающим миром, прерывает свои мыслительные процессы и погружается в состояние, напоминающее кому. Я уже не раз упоминал, что мы чудовищно стары. Самым старшим из нас около четырех миллионов планетарных лет. А ведь мы обладаем человеческой психологией. Даже по своему миру вы знаете, что люди частенько просто устают жить и кончают жизнь самоубийством. Что уж говорить про нас! Наша психика просто не выдерживает груза лет, и чтобы снять эмоциональное напряжение, мы уходим в глубокий сон без сновидений. Надолго уходим – на тысячи и десятки тысяч лет. Некоторые из Ушедших так больше и не возвращаются: либо не возникает условий, когда срабатывает будильник, либо это просто самоубийство в чистом виде. Настоящие самоубийства, конечно, чрезвычайно редки, но долгий сон – в порядке вещей. Но в случае с Майей оба варианта крайне маловероятны. Вы оба слышали, как Эхира сказала, что много лет не может связаться с Майей. А Майя – чрезвычайно ответственная личность. Она просто не могла уйти, бросив друзей на произвол судьбы, не законсервировав свою сеть влияния и вообще вот так резко оборвав все нити. Значит, что-то случилось. Что-то катастрофичное.

– Но что может случиться с Демиургом? – озадаченно поинтересовалась Цукка. – Ведь вы целые вселенные создаете…

– Знаешь, Цу, я бы дорого дал за ответ на твой вопрос. Ни у кого из нас нет ни одной версии. Носители нашего разума распределены в пространстве, превосходно защищены от всех мыслимых угроз и практически неуязвимы. Любое воздействие, которое хотя бы в теории может нам повредить, не оставило бы камня на камне от всей вашей звездной системы.

Дзинтон склонил голову набок и прищуренно посмотрел на собеседников.

– Все-таки, похоже, я вас перегрузил. Пора заканчивать лекцию, чтобы вы могли все обдумать как следует. В качестве резюме коротко поясню цель своей деятельности. Итак, открытая пандемия вирусного эффектора в вашем обществе вызвала серьезные последствия социального плана. Пока еще малозаметно, но все-таки нарастает напряжение в отношениях между тремя расами. Институт человека, финансируемый Министерством обороны, занимался жестокими экспериментами над девиантами, как называют детей, продемонстрировавших развитость своего эффектора. Несмотря на попытки держать исследования в тайне, информация все-таки утекает на сторону. Ситуация вызывает резкое неприятие у орков и троллей. Тролли из-за малого процента детей, выживающего после Испытания Воли, вообще очень трепетно относятся к молодняку, а у орков, несмотря на их склочность, чрезвычайно развиты родительские инстинкты. Кроме того, публичная демонстрация технологии, явно находящейся за рамками ваших возможностей, уже вызывает ряд нехороших подозрений в научных кругах. А мы не можем допустить, чтобы взросление вашей цивилизации прошло под гнетом ложной идеи о своем подчиненном положении. И коррекцией этих тенденций я и занимаюсь. Ну, вот теперь точно все.

– Но при чем здесь дети? – вскинулась Цукка. – Зачем тебе Карина и Яна?

– Они – инструменты, с помощью которых я намерен проводить коррекцию определенного сорта. Прости за цинизм, но лучше уж я произнесу это вслух, чем вы додумаетесь сами. Они и другие девианты из Института человека помогут мне преодолеть кризис – в некоторой его части. Ну и, кроме того, раз мы виноваты в происходящем, должен же я хоть как-то компенсировать им сломанные судьбы?

– Понятно… – Цукка тяжело вздохнула. – Я-то думала, что у детей появился настоящий отец. А они для тебя – просто инструменты.

– Почему "просто", Цу? Между личностями могут складываться самые разные отношения, никак не мешающие друг другу. Ты ведь по-дружески относишься к владелице зеленного магазина и не отказываешься поболтать с ней десяток минут на разные темы, хотя и состоишь с ней в чисто коммерческих отношениях вида "продавец-покупатель". Дети – тоже мои друзья, несмотря даже на то, что помогают мне достичь моих целей. Я могу не выкладывать им всю правду, но я никогда не заставляют друзей поступать так, как они не решили бы поступить сами, владея всей информацией. В точности, как с тобой, Цу: я долго играл с тобой втемную, но не заставил сделать ничего, что бы ты не сделала сама.

– Но они всего лишь дети! Они не знают, как поступили бы сами! Они даже не понимают, что происходит…

– Да, они дети. Они еще не сформировавшиеся личности, им только предстоит стать таковыми. Но личность ребенка всегда формируется окружающим миром: родителями, друзьями, школой, телевидением, вообще обществом. Почему я не имею права принять участия в этом процессе? Кроме того, Цу, ты не права. Карина уже прекрасно понимает, что происходит. Ты пока не осознала толком, но девочка – убийца. Она убила кучу народа, кого-то случайно, кого-то намеренно, и хорошо это помнит. Она сознает, что поступала неправильно, и ее психика серьезно перегружена этим пониманием. Ты ведь не знала, что она страдает от кошмаров, в которых ей снятся убитые ей люди, верно? Без меня или другого грамотного психолога она сошла бы с ума или выросла моральной калекой. Я исправил ситуацию, насколько возможно. Но само исправление тоже наложило необратимый отпечаток на ее психику. Сейчас она нуждается во мне так же, как я нуждаюсь в ней. Так что, очень тебя прошу, забудь про свое "просто инструменты". Я – воспитатель и защитник. Да, я еще и Корректор. Но одно другому никак не мешает.

– Хорошо, Дзи, как скажешь, – вздохнула девушка. – Детям ты друг и защитник. Но мы с Саматтой – что тебе нужно от нас?

– Сама знаешь. Мне нужен кто-то, кто приглядывал бы за детьми. Уже в ближайшем будущем мне придется часто и надолго отлучаться, так что роль заботливых родителей придется брать на себя вам с Саматтой. Это базовый уровень наших с вами отношений. Но если у вас появится желание… Понимаете, Демиурги очень редко вмешиваются в дела общества самостоятельно. Общество – это тонкая и сложная система связей и взаимоотношений. Паутина, которая легко рвется от наших прикосновений. От столкновения с нами ломаются человеческие судьбы, идут вразнос системы сдержек и противовесов, перестают функционировать механизмы общественной саморегуляции… Мы – как элефанты, пытающиеся вправить вывихнутую ногу муравью. А мы стремимся исправить ситуацию, отнюдь не усугубить ее. Поэтому нам нужны помощники. У каждого оперирующего в обществе Демиурга есть опорная сеть влияния, составленная из его друзей. Она есть у Камилла, она есть… была у Майи. И она нужна мне. Цукка, вы с Саматтой можете стать важными звеньями моей сети – если сами захотите.

– Ну ничего себе! – ошарашенно проговорила девушка. – Что, опять шпионские игры?

– Нет, разумеется. Цу, мне не нужны шпионы. Я и сам прекрасно узнаю все, что мне нужно. И я неплохо самостоятельно ликвидирую угрозы своим планам. Нет, мне нужны помощники, чтобы аккуратно, исподволь лечить нанесенные обществу раны. Убедить общественного деятеля, сыграть в игру намеков и недомолвок с политиком, вовремя подсказать идею публицисту или ученому… Если вы хотите – подчеркиваю, только если вы действительно хотите! – вы можете присоединиться ко мне. Если нет… мы можем остаться в рамках отношений, формируемых подписанными контрактами. Или просто расстаться. Выбор за вами.

– Да, Демиург Джао, – задумчиво проговорил Саматта, – мыслишь ты масштабно. Только вот есть одна проблема. Мне страшно не нравится, когда мной манипулируют. Я как-то привык жить св