Book: Города в полете



Города в полете
Города в полете

Джеймс БЛИШ

ГОРОДА В ПОЛЕТЕ

Cities in Flight


Города в полете

ЖИЗНЬ РАДИ ЗВЕЗД

A Life for the Stars

Л. Спрэг де Кэмпу посвящается

Города в полете

1. КОМАНДА ВЕРБОВЩИКОВ

Сидя в молчании на насыпи давно заброшенной железной дороги Эри — Лакаванна — Пенсильвания и задумчиво посасывая клевер, красные и белые цветки которого росли вокруг, Крис смотрел на город Скрэнтон, штат Пенсильвания, готовящийся к отлету.

И для Криса, и для города такое событие происходило впервые. Крис с детства — а сейчас ему было шестнадцать — знал, что города покидают Землю, но видеть летящий город ему не доводилось. Да и мало кому доводилось, поскольку города, раз улетев, улетали навсегда.

Представляя интерес, это событие отнюдь не вселяло радости. Скрэнтон был единственным городом, который Крису приходилось видеть, и, ясное дело, посетить; вряд ли когда-нибудь ему посчастливится увидеть другой. Этот город был единственным источником тех скромных средств к существованию, которые отец и старший брат Криса ухитрялись добывать в долине; там деньги зарабатывались, там же и тратились, каждый раз исчезая гораздо быстрее, чем появляясь.

По мере того, как дела в Скрэнтоне шли все хуже, город понемногу становился прижимистее, но все же, кое что оттуда удавалось выжать. Теперь, как в свое время для многих других городов, пробил час отчаяния и для Скрэнтона. Он отправлялся в космос, чтобы там, среди звезд, стать кочующим трудягой.

Долина изнемогала под безжалостно жарким июльским солнцем, и дым из заводских труб поднимался вертикально вверх. Впрочем дымили трубы лишь немногих предприятий, да и те вскоре будут остановлены до тех пор, пока город не найдет другой планеты, на которой можно работать. Даже такая малость как сигарета, будет изгнана из ограниченного воздушного пространства межзвездного корабля, даром что величиной он с целый город.

Внизу у основания железнодорожной насыпи, где теснились сложенные из толя лачуги, какой-то загорелый оборванный человек в майке и джинсах безучастно ковырял мотыгой в огороде. Интересно, подумал Крис, знает ли он, что должно произойти. Возможно, ему просто наплевать. Отец Криса давно впал в подобное угрюмое состояние. Но все равно, странно, что кроме самого Криса других зевак не было.

Кольцо расчищенной земли, голой, красной, сухой окружало город, отделяя его от лачуг, от обшарпанных ветхих предместий, от всего остального мира. Внутри этого кольца город выглядел совершенно обычно, вплоть до желто-оранжевых проблесков отвалов шлака. Скрэнтон намеревался оставить на Земле половину своих домов, но шлаковые отвалы он брал с собой; они были частью его богатства. Где-нибудь среди звезд найдется неосвоенная планета с железной рудой для переработки; еще где-нибудь — планета, где найдет применение шлак. Что это может быть за применение, сейчас гадать не приходилось, но дальновидный подход не должен исключать такую возможность. Люди же, наоборот, по большей части были бесполезны; как ни считать, ценность шлака оказывалась выше, и мало кто мог надеяться, что его не обменяют при случае на тюк с металлоломом.

Но каковы бы ни были надежды и опасения, в одном, по крайней мере, сомнений не оставалось: земные запасы железной руды окончательно истощились, ее переработка больше не окупалась. Прожорливое Второе Тысячелетие — «Эпоха Расточительства» — выработало все железо, включая такие искусственные залежи, как автомобильные свалки и другие россыпи проржавевшего металлолома. Конечно, природное железо еще имелось на Марсе, но Скрэнтону оно было недоступно. На Марсе уже находился Питтсбург, оснащенный пушками столь же хорошо, как и доменными печами. Кроме того, Марс слишком мал, чтобы прокормить более одного сталелитейного города, и не из-за недостатка на красной планете руды, а из-за нехватки кислорода, столь же необходимого для производства стали.

На Венере и Меркурии отсутствовало сырье нужного качества, а на пяти газовых гигантах и далеком ледяном шаре Плутоне вообще никакого сырья не было. Скрэнтон не сможет найти работу в пределах Солнечной системы; ему предстоит отправиться на другой конец галактики, и кто знает, что его там ждет.

Человек в огороде выпрямился, прислонил мотыгу к стене своей лачуги и вошел внутрь. Теперь долина за пределами кольца голой земли выглядела так, словно люди действительно ее покинули. Крису пришло в голову, что это вполне возможно. Вдруг город, находящийся под воздействием поля спиндиззи, представляет какую-то опасность? Может, они с одиноким огородником рискуют, сами того не подозревая?

Вокруг стояла тишина, если не считать отдаленного гула самого Скрэнтона. Крис знал, что ему ничто не угрожает со стороны железнодорожного полотна, лежащего позади, так как рельсы давным-давно были сняты и отправлены в домны. Даже шпалы исчезли; их растащили на дрова обитатели лачуг в суровые пенсильванские зимы. В долине ходила легенда, что в тихие ночи еще можно услышать, как проходит «Лунный снег», но Крис смеялся над подобными сказками. (Кроме того, отец сказал ему, что это был дневной поезд.)

Крис порылся в памяти, выискивая то немногое, что знал о спиндиззи-генераторах, но не извлек ничего, кроме довольно смутного представления о том, что это были машины, и что они поднимали предметы. Несмотря на плохое и нерегулярное образование, он страстно тянулся к чтению и читал даже этикетки на консервных банках, если ничего другого под рукой не оказывалось. Однако физика межзвездных полетов являлась дисциплиной, которую даже успевающий студент не мог одолеть без помощи первоклассного преподавателя, а лучшим учителем Криса была библиотекарша из публички Скрэнтона. Она старалась, как могла, но ее добрые намерения находились в прискорбном несоответствии с ее познаниями.

В конце концов Крис остался на насыпи. Впрочем, он наверняка не двинулся бы с места, даже точно зная, что какая-то опасность есть. Ведь в этой унылой долине любое новое событие несло разнообразие. Даже тот факт, сам по себе влекущий катастрофические последствия, что Скрэнтон вот-вот навсегда исчезнет из этот мира и станет далек, как Бетельгейзе, был захватывающе интересен.

До сих пор жизнь Криса не изобиловала событиями. Он ставил силки на белок; ловил мелкую рыбешку; крал яйца у соседей, столь же бедных, как и его семья; рыскал в поисках лома, чтобы продать его на завод; помогал Бобу ухаживать за отцом во время частых приступов болезни, в которой, несмотря на отсутствие в Америке тридцать второго века специалиста, способного поставить диагноз, следовало признать бич древней Африки «квашиоркор», иначе говоря, систематическое недоедание; гонял маленьких девочек с ягодной поляны… и провожал взглядом ракеты богачей, с далеким ревом пролетавшие высоко в небе.

Раньше он часто подумывал, не уйти ли отсюда, хотя не знал никакого ремесла и не был уверен, что в мире найдется место, где купят, пусть за гроши, его немалую, но грубую силу, лишенную профессиональных навыков. У Криса не было матери, но любовь и привязанность друг к другу часто поддерживали его семью, когда нечего было есть, кроме поджаренной лепешки и зеленых помидоров, и нечем было согреться в рождественский снегопад, разве что свернуться вместе с малышами под грудой старых лохмотьев, которые они называли одеждой. Хорошо или плохо, но Крис сохранил верность всему этому, такую те упрямую и самозабвенную, какая всегда была свойственна Бобу. На всей обезлюдевшей Земле не было места, которому он был бы предан больше, и места, которое могло бы большим на эту преданность ответить — и Крис, от природы веселый и спокойный, перестал мечтать о побеге. В мире, где отец, доктор экономических наук, не смог найти ни применения своим знаниям, ни учеников; где грошовая работа отнимала силы, не принося денег и не оставляя времени даже на то, чтобы ухаживать за могилой жены, — какие надежды могли питать от сыновья? Будущее девочек виделось еще более мрачным.

Кочующие города представляли собой не лучший выход. Слишком часто Крису доводилось читать, что блуждание среди звезд оказывалось лишь другим видом полуголодного существования, которое вдобавок отнимало голубое небо, чахлый лес и жалкий, но собственный клочок земли, где можно растить репу. Иначе, почему почти ни одному городу, из всех когда-либо покинувших Землю, не удалось вернуться домой? Правда, Питтсбург нашел свою удачу на Марсе — но что это за удача, если всю жизнь нужно торчать в городе, за пределами которого нет ничего, кроме пустыни цвета охры, без воздуха, где человек превращается в ледышку через несколько минут после захода крошечного солнца. Рано или поздно, говорил отец, Питтсбургу, как всем другим городам, тоже придется покинуть солнечную систему — но на этот раз не потому, что кончатся железо и кислород, а потому, что на Земле останется слишком мало людей, способных покупать сталь. Их и так уже осталось слишком мало, чтобы Питтсбургу имело смысл возвращаться в некогда процветавший, образованный реками треугольник, покинутый им тридцать лет назад; богатства в Питтсбурге хватало, но что-либо купить на Земле, даже самое необходимое, становилось все труднее. Похоже, кочующие города оказались тупиком.

Тем не менее, Крис сидел на насыпи и наблюдал. Происходило нечто, в то время, как жизнь Криса была угнетающе однообразна. Если он и завидовал решению города покинуть эту долину, то этой зависти не осознавал.

Резкий шорох заставил его обернуться. Из кустов на противоположной стороне насыпи торчала собачья голова в странном венке из красных лилий; создавалось впечатление, будто она подана на блюде. Крис улыбнулся.

— Привет, Келли. Пчел ищешь?

Пес фыркнул и затрусил к Крису с дурацки гордым видом — он, видимо, действительно гордился собой. Обычно Келли не мог отыскать ничего, даже дороги домой. Боб, его официальный хозяин, говорил, что Келли — это помесь керри-терьера и колли, отсюда и имя. Но Крису никогда не доводилось видеть чистого образчика ни одной из этих пород, а на их изображения в книжках Келли не походил вовсе. По правде говоря, больше всего он напоминал лохматую дворняжку — каковой и был на самом деле.

— Ну, как твое мнение, красавчик? Думаешь, им удастся оторвать эту штуку от земли?

Келли принял вид пса, пытающегося думать, изобразил страдание, дважды вильнул хвостом, гавкнул на бабочку и сел, часто дыша раскрытой пастью. Он явно считал, что принадлежит Крису: иллюзия, которой у Боба хватало ума не противостоять. Объяснять Келли что-либо столь абстрактное было делом: а) долгим и сложным, и б) в любом случае абсолютно безнадежным. Келли отрабатывал свое содержание — ловил кроликов. Это компенсировало канитель с ним, когда ему доводилось поохотиться на дикобраза; так что всем в семье, кроме Криса, было безразлично, кого пес считает своим хозяином.

Наконец, вокруг палимого солнцем города началось какое-то движение. Небольшие группы людей, которые с такого расстояния были бы почти неразличимы, если бы не их ярко-желтые каски рабочих-сталелитейщиков, обходили город по периметру. На этот счет, наверняка, есть какой-то закон, подумал Крис. И наверняка, это последний земной закон, который Скрэнтон будет о б я з а н соблюдать.

Патруль, без сомнения, искал зевак, которые могли находиться в опасной близости от города.

Крис представлял себе это так ярко, что на мгновение ему показалось, будто он слышит голоса. И тут он с испугом сообразил, что это ему не мерещится. Ярко блеснули желтые каски, и он увидел патрульную группу, которая, пробравшись сквозь скопление лачуг у основания насыпи, направлялась в его сторону.

С предусмотрительностью профессионального браконьера Крис метнулся в кусты по другую сторону насыпи. Там он не только укрылся от глаз патруля, но сам уже не мог его видеть, однако слышал все отчетливо.

— … никого в этих хибарах. По мне, это пустая трата времени.

— Босс велел посмотреть, мы и смотрим, вот и все. Лично я считаю, что нужно было ехать в Никсонвиль.

— К тамошним бродягам? Да они чуют работу за десять миль. Люди на этом краю города привыкли работу и с к а т ь. Правда, ее тут никогда не было.

Крис осторожно раздвинул кусты и выглянул наружу. Патруль по-прежнему был ему не виден, но с противоположной стороны, шагая по старой насыпи, приближалась еще одна группа людей. Крис поспешно отпустил кусты, и они сомкнулись. Он пожалел, что не забрался выше но холму, теперь же было слишком поздно. Новый патруль находился достаточно близко, чтобы услышать шорох, а если бы Крис двинулся с места, то его наверняка бы заметили.

Снизу из долины донеслось легкое гудение, похожее на жужжание пчел, но намного слабее и ниже. Ничего подобного Крис раньше не слышал, но у него не возникло сомнений относительно происхождения этою звука: шла настройка спиндиззи-генератора Скрэнтона. Неужели ему придется просидеть в кустах и не увидеть взлета? Но, впрочем, — город не взлетит, пока не вернутся все патрули.

Голоса приблизились, и Колли, лежащий подле Криса, тихо зарычал. Мальчик, не осмеливаясь произнести ни слова, схватил пса за загривок и слегка встряхнул. Келли замолк, но все мышцы его напряглись.

— Эй! Смотри-ка, кто тут!

Крис застыл неподвижно, как кролик, почуявший лису; но тут же раздался другой голос.

— Проваливайте, ребята. Это мой дом. Ваши дела меня не касаются.

— Что? Ты не слышал, что к сегодняшнему полудню велено убраться из долины? Даже у тебя на двери висит соответствующий плакат. Ты что, Джек, читать не умеешь, а?

— Какой-то клочок бумаги мне не указ. Я тут живу, понял? Это мерзкая халупа, но она моя, и я останусь тут. Все! Можете валить.

— Ну что ж, не знаю, все ли это, Джек. Есть закон, который гласит, что ты должен быть эвакуирован. Н а м твоя лачуга не нужна, но таков закон, понял?

— А еще есть закон, что я имею право на свою собственность.

С насыпи вмешался новый голос, раздавшийся меньше чем в пятнадцати футах от того места, где притаились Крис и Келли.

— Что там за проблема, Барни?

— Скваттер. Не хочет уходить. Говорит, что он владелец этот дома.

— Курам на смех. Пусть покажет бумаги на владение.

— А, к чему такая канитель? У нас нет времени. В е р б у й т е его и пошли.

— В ы  н е  и м е е т е  п р а в а!

Послышался звук увесистого удара и удивленные голоса.

— Ах, не хочешь по-хорошему! Ну что ж, мистер…

Раздалось еще несколько ударов, затем звук чего-то бьющегося — стекла или глиняной посуды, догадался Крис, а может быть и мебели. И прежде, чем Крис успел что-либо сделать, Келли истошно залаял, вырвался, вылетел из кустов и понесся через насыпь к месту схватки.

— Эй, смотри! Откуда взялась эта дворняга?

— Из тех кустов. Там еще кто-то есть. Рыжие волосы, я вижу. Ну ладно, рыжий, вылезай, живо!

Крис медленно поднялся, готовый бежать или драться в зависимости от ситуации. Келли на той стороне насыпи на мгновение перестал лаять, его внимание разделилось между свалкой в лачуге и группой людей, уже обступивших Криса.

— А ты крепыш, рыжий. Полагаю, ты тоже ничего не слышал про приказ об эвакуации.

— Нет, не слышал. Я живу в Лэйкбранче, а сюда пришел только посмотреть.

— Лэйкбранч? — удивился старший, глядя на одного из своих обветренных товарищей.

— Захолустный городишко, где-то там. Раньше был курортом. Сейчас там никого, кроме браконьеров и побирушек.

— Прекрасно, — сказал старший, сдвигая назад свою желтую каску и улыбаясь. — Полагаю, рыжий, тебя никто не хватится. Пошли.

— Что значит, пошли? — произнес Крис, сжимая кулаки. — Я должен быть дома к пяти.

— Осторожно — парень крепкий, — отступил второй.

Первый патрульный, теперь было ясно, что он действительно командир, презрительно рассмеялся.

— Напугался? Да ведь он всего лишь мальчишка. Пошли, рыжий, у меня нет времени спорить. Ты оказался тут после полудня, у нас законное право тебя забрать.

— Я же сказал вам, мне нужно домой.

— Следовало подумать об этом, прежде чем идти сюда. Пошевеливайся. Надумаешь драться, сам получишь, понял?

Внизу три человека вышли из лачуги, крепко держа огородника, которого Крис видел и раньше. Все они выглядели изрядно помятыми, но тем не менее строптивец был скручен.

— Мы взяли его! А вы, ребята, хороши. Мы думали, вы вот-вот спуститесь. Дождешься от вас помощи, как же!

— Мы взяли другого, Барни. Шагай, рыжий.

Командир вербовочной команды взял Криса за локоть. В этом движении не было особой угрозы, но оно оказалось достаточным, чтобы медленно соображавший Келли принял решение. Он был на удивление глуп даже для собаки, но теперь знал, какая схватка интересует его больше. С рычанием, от которого даже у Криса волосы встали дыбом — никогда раньше ему не приходилось слышать ничего подобного — пес вновь пересек насыпь и, прыгнув, вцепился в ногу верзилы.



В течение последовавшего тридцатисекундного замешательства Крис мог бы легко ускользнуть — достаточно было выбрать любую из сотен тропинок в лесу, любая из которых оказалась бы для этих сталелитейщиков непроходимой, — но он не мог бросить Келли. И в то время, пока ошарашенные патрульные отбивались от разъяренной собаки, Крис в отчаянии бросился на их подставленные спины.

Криса никак нельзя было назвать опытным бойцом, но он успел оценить расстановку сил. Человек, в которого вонзил зубы Келли, был достаточно занят. Поэтому Крис не слишком ловко направил тяжелый кулак на его соседа. Увидев, что тот покачнулся, но не упал, Крис выбросил вперед второй кулак. Удар пришелся не совсем туда, куда метил Крис, но человек все же отшатнулся, что уже было неплохо. Затем Крис оказался в центре свалки и больше не пытался врезать кому-нибудь в определенное место.

Спустя некоторое время он лежал на дробленом граните старой насыпи, не беспокоясь больше ни о Скрэнтоне, ни о Келли, ни о себе. В голове у него звенело, а над ним шла серьезная перебранка.

— … больше неприятностей, чем он стоит. Двинь ему ногой по башке и пошли назад!

— Нет. Никаких убийств. Мы имеем право принудительно вербовать их, но права убивать нам никто не давал. Кто-нибудь из вас, парни, дайте Хаггинсу затрещину, это приведет его в чувство.

— Вы что, вдруг сразу стали цыплятами?

Командир вербовщиков тяжело дышал, и Крис, который понемногу начал различать, что творится вокруг, увидел, что этот верзила сидит на земле, перевязывая окровавленную ногу куском ткани, оторванным от рубахи. Но голос его звучал ровно:

— Ты хочешь убить мальчишку, потому что он пару раз заехал тебе по морде? Самый ничтожный повод для убийства, тем более ребенка. Только заикнись об этом еще раз, и я сам тебе двину.

— А, да заткнись ты, наконец, благодетель, — проворчал другой. — Хоть пса пристукнули, и то…

— Ты, трепло, поосторожнее!

Крис вскочил на ноги, и тут же двое схватили его с боков. Он отчаянно вырывался, но сил уже не оставалось.

— Ну что за трепачи. Не удивительно, что вы не можете справиться с мальчишкой. Хаггинс, заткни свою пасть. Рыжий, не слушай этого дурня, он всегда мелет чушь. Твой пес просто убежал.

Эта неуклюжая ложь говорилась из самых добрых побуждений, но совершенно напрасно. Крис видел Келли, лежащего неподалеку. Келли сделал все, что мог; теперь для него все кончилось.

Сердце спотыкающегося парня, которого вербовщики тащили в Скрэнтон, превратилось в камень.

2. ПОЛОСА БУРЛЯЩЕЙ ЗЕМЛИ

Город, окруженный полосой голой земли, казался нереальным и будто дрожал в воздухе. Гудение прекратилось, и, хотя июльское солнце палило по-прежнему, создавалось странное впечатление, что город покрывает легкая тень.

Несмотря на свое горе и злость, Крис заинтересовался этим эффектом, и наконец, решил, что понял причину: горячие волны, поднимавшиеся от земли вверх, словно обволакивали город, находящийся теперь под огромным куполом. Нет, не под куполом, а внутри какою-то пузыря, часть которого находилась под землей, уходя туда точно по расчищенному периметру.

Поле уже работало; невидимое само по себе, оно больше не пропускало воздух Земли.

Скрэнтон находился в полной готовности.

Из-за потасовки патруль сильно задержался. Командир вел их обшарпанными покинутыми предместьями, не щадя своей пораненной ноги. Он морщился при каждом шаге, что доставляло Крису мрачную радость, но темпа не сбавлял и не позволял синякам и ссадинам остальных служить оправданием медлительности.

Крис ничего не почувствовал, когда они прошли сквозь защитный экран. На полпути через полосу окружавшей город голой земли в добрых пятьсот футов шириной, предводитель отстегнул со своего пояса какое-то устройство, размером с плод авокадо, покрутил его в руках, пока оно не издало назойливый вой, а затем, выстроив группу в цепочку, повел ее вдоль линии, которую прочертил в сухой красной земле носком сапога.

Едва те двое, что держали Криса, отпустили его, Крис инстинктивно напрягся. Верзила заметил это.

— Рыжий; на твоем месте я бы этого не делал, — спокойно сказал он. — Если ты попытаешься побежать обратно, после того, как я выключу эту штуковину, — ты взлетишь в воздух. Обернись и взгляни на поднимающуюся пыль. Ты намного тяжелее, чем песчинка, и взлетишь намного выше. Так что лучше расслабься, поверь мне.

Крис вновь взглянул на странную разграничительную линию. Узенькая полоска уходила, изгибаясь, в обе стороны, насколько мог он видеть. И вдоль этой линии тяжелая рыхлая почва, казалось, непрерывно перемешивалась, как будто Крис стоял внутри огромного кольца, образованного кипящей пылью.

— Вот именно это я и имел в виду. А теперь взгляни.

Командир нагнулся и, подобрав камень размером со свой здоровенный кулак, швырнул его туда, откуда они пришли. Едва камень оказался над полосой бурлящей почвы, его с треском подбросило вверх, словно отрикошетившую пулю. Не прошло и секунды, как он исчез из виду.

— Быстро, а? А тебя, рыжий, забросило бы еще выше. Через несколько минут это поле поднимет целый город. Так что, не суди о вещах поверхностно. Там, где ты стоишь, уже не Земля.

Крис бросил взгляд на горы, на полоску бурлящей земли. Затем он повернулся и вновь зашагал к Скрэнтону.

Теперь они шли по улице, по которой Крис ходил много раз, когда нес пятьдесят центов, чтобы купить приложение к газете «Санди» с объявлениями «Требуется работник», или катил тачку со ржавым металлоломом, или возвращался с тощим пакетом низкосортного фарша из конины. Разница заключалась лишь в том, что сразу за знакомым углом город обрывался, уступая место окружающей его пустоте — и все это в нависающей тени, которая вовсе не была тенью.

Командир патруля остановился и оглянулся.

— Отсюда нам не успеть, — сказал он наконец. — В укрытие, Барни, приглядывай за этим деревенщиной. Паренька я возьму с собой, он выглядит благоразумным.

Барни хотел что-то ответить, но его слова потонули в звуке долгого гудка, от которого задрожали стены. Звук был ужасный; Крису не доводилось слышать ничего и наполовину столь громкого. Казалось, что этот шум не кончится никогда. Командир затащил мальчика в какой-то дверной проем.

— Это предупредительный сигнал. Означает — прячьтесь, ребята. Стой спокойно, рыжий. Наверняка никакой опасности нет, но что-нибудь может свалиться от тряски, так что нужно поберечь голову, если она тебе дорога.

Гудок смолк, но вместо него Крис услышал гул, такой пронзительный, что у него заныли зубы. Тень сгустилась, а бурлящая почва начала взлетать в воздух, пышными высокими султанами, напоминая папоротник.

Затем дверной проем вздрогнул и покосился. Крис вцепился в раму, и как раз вовремя: спустя секунду, дверь резко дернулась из стороны в сторону. Постепенно толчки стали более ритмичными, интервалы между ними росли, а сила их понемногу спадала.

Впрочем, после первого толчка тревога Криса перешла в изумление, поскольку колебания почвы были пустяком по сравнению с тем, что происходило теперь. Казалось, что весь город сильно раскачивается, будто корабль в бурю. Одно мгновение улица упиралась прямо в небо, в следующий момент перед глазами Криса оказывалась стена срезанной земли, край которой отвесно возвышался футов на пятьдесят или более над новой границей города, а потом — только небо.

Эта сильнейшая качка должна была обрушить весь город ревущей лавиной стали и камня. Однако, ощущались лишь слабые подергивания и сотрясения почвы, да и они, похоже, затухали. Город, окутанный колоссальным облаком пыли, вновь выровнялся и Крис увидел потрясающее зрелище: вся местность начала вращаться вокруг него. Толчки стихли совсем, все замерло, иллюзия того, что долина вращается вокруг города, была полной и вызывала заметное головокружение.

«Теперь ясно, почему спиндиззи получил такое название, — подумал Крис. — Интересно, мы так и будем вертеться волчком все время, пока находимся а космосе? Как мы тогда увидим, куда движемся?»

Высокое кольцо гор, окружавших долину, начало опускаться. В одно мгновение далекое полотно железнодорожной насыпи поровнялось с краем улицы; затем улица оказалась вровень с кромкой горы, затем с верхушками деревьев… и вот уже ничего, кроме голубого неба, темнеющего прямо на глазах.

Здоровенный командир патруля шумно вздохнул.

— Клянусь громом, — сказал он, — мы его подняли. — Вид у него был слегка оглушенный. — А ведь я никогда серьезно не верил в это.

— Мне и сейчас не очень-то верится, — вмешался человек по имени Барни. — Но раз карнизы не падают, нам больше нет необходимости тут торчать. И без карнизов босс свернет нам шеи за опоздание.

— Да, пошли. Рыжий, подумай хорошенько и не причиняй нам больше неприятностей, а? Ты сам видишь, теперь бежать некуда.

Сомневаться в этом не приходилось. Небо в конце улицы и над головой теперь стало абсолютно черным; и в тот момент, когда Крис взглянул вверх, появились звезды — сначала самые яркие, затем, понемногу, выступили сотни других в своем ошеломляющем великолепии. Из их привычной неподвижности Крис сделал вывод, что город больше не вращается вокруг своей оси. Это его немного успокоило. Даже гул стих; если он еще и звучал, то стал не слышен в общем шуме города.

Как ни странно, но солнце сияло по-прежнему. С этого времени «день» и «ночь» станут на «борту» города абсолютно произвольными понятиями; Скрэнтон вступил в царство Вечного Дня.

Группа прошла два квартала и остановилась: верзила увидел столб таксомоторной стоянки и достал из ниши телефон. Барни тут же начал возражать.

— Потребуется целая эскадрилья такси, чтобы доставить нас всех в ратушу, — заявил он. — И в такси не поместится достаточно ребят, чтобы успокоить мальчишку, если он начнет бузить.

— Мальчишка бузить не начнет. Идите дальше пешком со своим оборванцем. Я с такой ногой и шага больше не сделаю.

Барни заколебался, но заметная хромота верзилы оказалась неопровержимым аргументом. Он пожал плечами и повел — остальную группу за угол. Командир улыбнулся Крису, но мальчик отвел взгляд.

В небе над перекрестком появилось такси и, маневрируя с изысканной точностью, остановилось возле них.

Внутри никого не было; в этом безжалостном мире все, что не требовало коэффициента умственного развития выше ста пятидесяти, управлялось компьютером. Всеобщее господство подобных машин, часто говаривал отец Криса, являлось одной из главных причин нынешней, по-видимому вечной, депрессии: приход полуразумных машин в бизнес и технику произвел вторую Промышленную революцию, в которой лишь наиболее творческие люди, да и то, если они обладали неким управленческим даром, оказались в состоянии продать свой ум миру. Все остальные никому уже не были нужны.

Крис с самым живым интересом рассматривал такси; хотя он частенько видел их издали, но ездить в них ему, конечно же, не приходилось. Впрочем, смотреть там было почти не на что. Такси представляло собой яйцеобразную капсулу из легкого металла и пластика, выкрашенную в крупную красно-белую клетку, и опоясанную рядом окон. Внутри располагались два сидения для четверых, решетка громкоговорителя. Не было ни рычагов управления, ни приборов. Не видно было даже, куда пассажир должен опускать плату за проезд.

Верзила-командир жестом пригласил Криса на переднее сиденье, а сам забрался на заднее. Двери закрылись, будто захлопнувшийся рот, и такси плавно поднялось, зависнув на высоте около шести футов над дорогой.

— Место назначения? — приветливо осведомился Жестяной Кэб, причем Крис даже подпрыгнул от этой металлической приветливости.

— Городская ратуша.

— Номер социальной страховки?

— Один пять шесть один черточка ноль девять семь пять черточка ноль шесть девять восемь два один семь.

— Благодарю.

— Заткнись.

— Добро пожаловать, сэр.

Такси вертикально взмыло, и командир патруля откинулся на сиденье. Он, похоже, не возражал, чтобы Крис смотрел в окна на проплывавшие мимо высотные городские дома; здоровяк немного расслабился, выглядел снисходительным и лишь слегка настороженным. Наконец он произнес:

— Я должен кое-что тебе сказать, рыжий. Я вызвал такси не из-за ноги — мне доводилось ходить и в худшем состоянии. Готов меня выслушать?

Крис похолодел. Новые впечатления и обширность неизведанного мира, расстилавшегося перед ним, отвлекли его, но замечание командира напомнило ему о Келли, и он мгновенно устыдился, что смог об этом забыть. В том же приливе ярости он вспомнил, что его похитили, и что теперь некому, кроме Боба, позаботиться об отце и малышках. Это было непросто, даже для них двоих. Плохо, что он никогда больше не увидит Энни, Кейт, Боба и отца; гораздо хуже, что они лишились его рук, его поддержки и любви; но что хуже всего, они никогда не узнают, как все это случилось.

Девочки, конечно решат, что он и Келли убежали, поудивляются и немного погорюют, пока не забудут о случившемся. Но Боб и отец могут подумать, что он их бросил… скорее всего, по своей воле отправился со Скрэнтоном, оставив их побираться и нищенствовать.

Среди сельских жителей существовало словечко, выражавшее все презрение к человеку, покинувшему свою землю, какой бы скудной она ни была, чтобы слоняться по чужим улицам и переулкам кочующих городов: это называлось «податься в бродяги».

Крис отправился «бродяжничать». Так получилось помимо его желания, но отец, Боб и девочки никогда об этом не узнают. Никогда такого не произошло бы с ним, если бы не его бессмысленное любопытство; да и бедный Келли остался бы жив.

Верзила в каске увидел, как ожесточилось лицо Криса, и сделал нетерпеливый жест.

— Послушай, рыжий, я знаю, о чем ты думаешь. Что толку, если я сейчас скажу, что очень сожалею? Что сделано, то сделано; ты на борту и на борту останешься. И мы не похищали тебя. Если ты не знал о законах принудительной вербовки, то должен винить только свое незнание.

— Ты убил собаку моего брата.

— Нет, не я. У меня под этой тряпкой нога сильно порвана в двух местах, так что у меня вроде были причины ее убить, но это сделал не я, и в любом случае я не сделал бы этого. Но что случилось — то случилось, назад не воротишь. А сейчас я пытаюсь тебе помочь, и у меня на это осталось около трех минут, так что если ты не заткнешься и не выслушаешь меня, будет поздно. Тебе н е о б х о д и м а помощь, рыжий, неужели ты не понимаешь?

— Тебе-то какое дело? — язвительно спросил Крис.

— Потому что ты толковый парень и боец, а мне такие нравятся. Но поверь мне, этого не достаточно на борту города-бродяги. Ты попал в совершенно неизвестную тебе обстановку, и если окажется, что ты умеешь что-то, чем сможешь поразить здешнюю публику, я, должен сказать, буду чертовски удивлен. Никто в Скрэнтоне не будет заниматься твоим образованием. Хватит у тебя ума последовать моему совету, или нет? Если нет, я прекращаю эту канитель. У тебя осталось около минуты на размышление.

Сказанное верзилой не льстило самолюбию Криса, но он был вынужден признать, что это правда. И похоже, что этот человек говорил из лучших побуждений — иначе зачем бы ему понадобилось заводить этот разговор? Тем не менее, чувства Криса находились в таком смятении, что он не рискнул заговорить, а лишь молча кивнул.

— Разумно. Во-первых, я веду тебя на встречу с боссом — не с мэром, он пустое место, — а с Фрэнком Лутцем, городским управляющим. Помимо прочего он спросит тебя, чем ты занимаешься, или что ты знаешь. До нашего прибытия туда ты должен обдумать ответ. Мне наплевать, что ты ему скажешь, но скажи хоть ч т о — т о. И это должно быть то, что ты знаешь лучше всего, ведь он будет задавать вопросы.

— Я ничего не знаю — кроме огородничества и охоты, — угрюмо произнес Крис.

— Нет, я не это имею в виду! Ты знаком с какими-нибудь книжными предметами? С чем-то, что может быть полезным в космосе? Если нет, он отправит тебя разгребать шлак — и ты не долю проживешь бродягой.

Такси замедлило ход и начало опускаться.

— Если его не заинтересует то, что ты ему скажешь, н е п ы т а й с я отвлечь его чем-то другим. Ни один стоящий специалист не знает больше одного предмета, тем более в твоем возрасте. Держись тот, что ты выбрал, и сделай так, чтобы это выглядело полезным. Понял?

— Да, но…

— Никаких «но». И еще: если ты когда-нибудь попадешь в переделку на борту этого города, тебе понадобится кто-то, к кому можно обратиться, и лучше, если это не будет Фрэнк Лутц. Меня зовут Фрэд Хэскинс — не Фред, а Фрэд, Ф-Р-Э-Д.

Такси на мгновение зависло, затем его корпус шаркнул по булыжнику и дверь, сдвинувшись, распахнулась. Крис думал так напряженно и о стольких вещах сразу, что довольно долго не мог понять, что хотел сказать командир, представляясь. Наконец до него дошло, и он безуспешно попытался выдавить слова благодарности, одновременно называя свое имя.



— Пункт назначения, джентльмены, — четко произнес Жестяной Кэб.

— Заткнись. Пошли, рыжий.

Фрэнк Лутц, городской управляющий Скрэнтона, сразу же напомнил Крису скунса. В этом не было ничего обидного, ведь Крис не знал жаргона городских мальчишек. Лутц был маленьким, холеным, симпатичным и пухленьким, и даже сидя за письменным столом, казался слегка неуклюжим. Выражение, с которым он выслушивал отчет Хэскинса о двух насильно завербованных, чем-то напоминало близорукую дружелюбность кошечки; но едва Хэскинс закончил, Лутц резко вскинул глаза — и Крис понял, что этот зверь может быть опасным…

— От этого закона о принудительной вербовке одни неудобства. Но, я полагаю, мы должны делать вид, что всячески печемся о наших случайных пассажирах, пока не окажемся в какой-нибудь части вселенной, где полиция попадается не так часто и у нее хватает своих забот.

— И к тому же, у нас нет для них препарата, — вполголоса согласился Хэскинс.

— Это не тема для публичного обсуждения, — произнес Лутц с такой мертвящей холодностью, что Крис моментально сообразил, что такая оговорка, каков бы ни был ее смысл, предназначалась Хэскинсом для его ушей. Верзила оказался гораздо более хитер, чем можно было подумать, глядя на его огромную фигуру и грубовато-добродушное лицо.

— Что касается этих типов, не думаю, что они на что-то сгодятся. От таких никогда нет проку.

Обманчиво мягкие карие глаза, водянистые и безобидные, уставились на крестьянина.

— Как тебя зовут?

— Кому какое дело? Не собираюсь я с вами толковать. У вас нет права…

— Не пререкайся со мной, бродяга, у меня мало времени. Итак, имени у тебя нет. А профессия есть?

— Я не бродяга, я пудлинговщик, — с негодованием возразил крестьянин. — Пудлинговщик с т а л и.

— Одно и то же. Что-нибудь еще?

— Я был пудлинговщиком двадцать лет. Я мастер-пудлинговщик, клянусь богом. У меня стаж, понял? Мне не нужно быть кем-то еще, понял? У меня есть профессия. Никто не знает ее так, как я.

— Последнее время работал? — спокойно спросил управляющий.

— Нет. Но у меня стаж. И удостоверение. Я не бродяга, я мастер, понял?

— Будь ты гением-пудлинговщиком, я все равно не смог бы использовать тебя, приятель… даже если нам когда-нибудь и доведется еще увидеть сталь. В этом городе используется бессемеровский процесс, и так было, еще в то время, когда ты ходил в подмастерьях. Не замечал? Ложь. Барни, Хэскинс, этого на шлаковые отвалы.

Выполнение этого приказа сопровождалось возобновившимися криками и борьбой, а Лутц, тем временем, вернулся к своим бумагам. Вид у него был такой же безобидный, как у скунса, который наткнулся на птичье яйцо, и теперь размышляя, не укусит ли оно, осторожно пробует его лапкой. Когда шум стих, он сказал:

— Надеюсь, тебе больше повезло, Фрэд. Как насчет тебя, сынок? У тебя есть профессия?

— Да, — не задумываясь, сказал Крис. — Астрономия.

— Что? В твоем возрасте? — Управляющий уставился на Хэскинса. — Что это такое, Фрэд — еще одна из твоих благотворительных идей? Твой здравый смысл тает с каждым днем.

— Это полная новость для меня, босс, — произнес Хэскинс с искренним недоумением. — Я думал, он всего лишь побирушка. Он ничего мне не говорил.

Управляющий слегка барабанил пальцами по крышке стола, Крис затаил дыхание. Его заявление было смехотворно, и он это знал, но не смог придумать ничего лучшего, что смогло бы заинтересовать босса кочующего города. Если ему удавалось не уснуть после наступления сумерек, Крис читал понемногу обо всем, и теперь в голове у него была настоящая мешанина. Довольно хорошо он помнил исторические факты и теории; однако Хэскинс велел ему говорить о том, что может пригодиться на борту города-бродяги, а история для этого не годилась. Обрывочные сведения из экономики, полученные им от отца, могли бы оказаться более полезными, будь их больше, и будь они привязаны к н ы н е ш н е м у времени, но отец не занимался этой работой с тех пор, как Крис достиг возраста, в котором проявляется любопытство. Ничего не оставалось, как положиться на поверхностные знания астрономии, почерпнутые из книг, большинство которых безнадежно устарело, и на впечатления тех ночей, которые Крис провел, лежа на спине в поле, вдыхая аромат клевера и считая метеориты.

У него не было ни малейшей надежды, что это сработает. Кочующий город нуждался в астрономах-навигаторах, а о навигации Крис не знал ничего — по правде говоря, он не знал даже элементарной тригонометрии. Его знания предмета были чисто описательными, и их будет невозможно применить, едва Скрэнтон окажется настолько далеко от Солнца, чтобы созвездия до неузнаваемости изменили свой вид.

Тем не менее, Фрэнк Лутц, казалось, был впервые озадачен. Помедлив, он пробормотал:

— Паренек из Лэйкбранча, который заявляет, что он астроном! По крайней мере, это что-то новенькое. Фрэд, ты позволил мальчишке украсть у тебя хобби. Я съем твою жестяную каску, если он вообще закончил среднюю школу.

— Босс, клянусь, я сам об этом первый раз слышу.

— Гм-м. Ну ладно, сынок. Назови все планеты по порядку, начиная от Солнца.

— Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, Плутон, Прозерпина, — быстро отбарабанил Крис.

Это было просто, но следующие вопросы наверняка будут труднее.

— Ты пропустил несколько штук, не так ли?

— Я пропустил около пяти тысяч, — сказал Крис, стараясь говорить как можно ровнее. — Вы сказали планеты, а не астероиды или спутники.

— Ну хорошо, какой спутник самый большой? И самый большой астероид?

— Титан и Церера.

— Какая ближайшая неподвижная звезда?

— Солнце.

Управляющий улыбнулся, но нельзя было сказать, что он очень доволен.

— Ого! Ну, долго так продолжаться не может. Сколько месяцев в световом году?

— Двенадцать, как в любом другом году. Световой год не мера времени, это мера расстояния: расстояние, которое свет проходит за год. Месяцы не имеют к нему никакого отношения. С тем же успехом можно спросить, сколько недель в дюйме.

— В дюйме пятьдесят две недели — или во всяком случае, тебе так покажется, когда проживешь с мое. — Лутц вновь забарабанил по столу. — Где ты всего этого набрался? Надеюсь ты не будешь делать вид, что ходил в школу в Лэйкбранче?

— Мой отец всю жизнь преподавал в университете, пока тот не закрылся, — сказал Крис. — Он был там лучшим. Почти все это я узнал от него. Остальное прочел, или вывел из наблюдений и расчетов.

Тут Крис чувствовал себя уверенно, допустив лишь одну ложь: заменил экономику астрономией. Следующий, совершенно естественный вопрос не беспокоил его ни капельки:

— Как тебя зовут?

— Криспин де Форд, — неохотно произнес он.

Слушатели удивленно загоготали, но Крис постарался не обращать на это внимания. Его нелепое имя было причиной стольких детских драк с соседями, что теперь он приучился нести это бремя смиренно, хотя и без большой радости. Однако, он удивился, увидев, что густые брови Хэскинса поднялись, явно выражая вновь пробудившийся интерес. Крис понятия не имел, что это означает; та часть его мозга, которая занималась догадками, давно уже не подавала признаков жизни.

— Кто-нибудь, проверьте это, — бросил управляющий. — У нас осталась парочка преподавателей из Скрэнтонского университета. Если верить Хоффе, Бойл Уорнер был профессором в Скрэнтоне, не так ли? Доставьте его сюда, и покончим с этим делом.

— Что такое, босс? — спросил Хэскинс, широко улыбаясь. — Кончились каверзные вопросы?

Управляющий улыбнулся в ответ, но в улыбке его тепла было не больше, чем в куске льда.

— Можно сказать, что так, — процедил он. — Но посмотрим, сможет ли мальчишка одурачить Уорнера.

— Вот и старикашка на что-то пригодился, — пробормотал кто-то позади Криса. Голос прозвучал тихо, но управляющий его услышал. Его подбородок вздернулся, а кулак с неожиданной силой опустился на крышку стола.

— Он пригодится, чтобы доставить нас туда, куда мы направляемся, не забывайте это! Сталь это одно, а звезды другое — без Бойла мы можем не найти нового пристанища и больше не увидим ни одного слитка. Рядом с ним мы в с е пудлинговщики, как тот деревенщина. Это может относиться и к мальчишке тоже.

— А-а, босс, не преувеличивай. Что о н может знать?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, — в ярости проревел Лутц. — Что вы об этом знаете? Кто-нибудь из вас знает, что такое геодезическая линия?

Никто не ответил.

— Рыжий, ты знаешь?

Крис сглотнул. Он знал ответ, но не мог понять, почему управляющий поднял из-за этого столько шума.

— Да, сэр. Это кратчайшее расстояние между двумя точками.

— И это все? — скептически бросил кто-то.

— Это все, что отделяет нас от голодной смерти, — сказал Лутц. — Фрэд, отведи парня вниз и послушай, что Бойл о нем скажет; я подумал и решил, что не нужно тащить Бойла из обсерватории, он, должно быть, по горло занят поправками курса. Поговори с Бойлом, когда у него выдастся свободная минутка. Выясни, преподавал ли когда-нибудь в Скрэнтонском университете профессор де Форд; и пусть Бойл задаст парню несколько трудных вопросов. П о — н а с т о я щ е м у трудных. Если он с ними справится, может стать учеником. Если нет, отправится на шлаковые отвалы; мы уже и так потратили на него слишком много времени.

3. «КАК БОЧКА С МЕТАЛЛОЛОМОМ»

Даже в городе, который перед космическим путешествием вычистил свои трущобы, найдется нора, где можно укрыться от погони. Словно преследуемый зверь, Крис искал безопасное убежище и, в конце концов, добился своего.

Его никто не преследовал — пока. Но чутье подсказывало ему, что это лишь вопрос времени. Доктор Бойл Уорнер, городской астроном, был очень добр к нему, но все равно задавал трудные вопросы, которые быстро выявили, что знания Криса в астрономии, хотя и необычные для юноши без всякого регулярного образования, были слишком скудны, чтобы пригодиться доктору Уорнеру или городу.

Но тем не менее доктор Уорнер взял его учеником, уведомив об этом офис управляющего. Правда, он сопроводил свое благодеяние завуалированными опасениями и открытым предупреждением:

— К сожалению, Криспин, я не вижу для тебя в обсерватории особой работы, от которой был бы прок. Если поручить тебе всего лишь подметать тут, один из прихвостней Фрэнка Лутца рано или поздно об этом узнает, и Фрэнк вполне резонно укажет, что мне не нужен здоровый парень для такой легкой работы. Пока ты со мной, тебе все время придется делать вид, что ты занимаешься.

— Я буду заниматься, — сказал Крис. — Именно этого я и хотел бы.

— Мне приятно слышать такие слова, — печально произнес доктор Уорнер. — Я тебя понимаю. Но, Криспин, я не смогу научить тебя за два года тому, на что сам потратил тридцать с лишним лет. Я сделаю все, что в моих силах, но это будет лишь притворство, на котором нас рано или поздно поймают.

А затем, как Крис прекрасно знал, последуют шлаковые отвалы. Хотя он, конечно, попробует спрятаться. Интересно, подумал он, доктора Уорнера тоже отправят на шлаковые отвалы? Вряд ли, ведь слабый низкорослый астрофизик долго не протянет, орудуя лопатой, а кроме того, какой-никакой, а он был единственным навигатором в городе.

Крис осторожно упомянул об этом в разговоре с Фрэдом Хэскинсом.

— Да брось ты, — угрюмо сказал Фрэд. — По сути, у нас вообще нет навигатора. Ожидать, что астроном сможет вести корабль, все равно, что просить цыпленка зажарить яйцо. Док Уорнер сам годится только в помощники навигатора, на главного навигатора он не тянет, и Фрэнк Лутц это знает. Если мы когда-нибудь наткнемся на город, где есть лишний н а с т о я щ и й навигатор на продажу, Фрэнк, не моргнув глазом, может послать Бойла Уорнера на шлаковые отвалы. Не говорю, что он так сделает, но может.

Бесспорно, Хэскинс знал своего босса, и Крису хватило только одной встречи с Лутцем, чтобы от всей души согласиться с ним. Официально Крис продолжал занимать крохотную комнатку в университетском общежитии, выделенную ему как ученику доктора Уорнера, но он не держал там только полученные от доктора Уорнера книги, математические инструменты, документы и карты, с которыми, как предполагалось, он работал; плюс примерно четвертую часть той грубой одежды и еще более грубой пищи, что выдавал ему город.

Остальные три четверти одежды и продуктов отправились в нору, поскольку Крис не намеревался спокойно ждать в общежитии, когда люди Фрэнка Лутца в конце концов придут за ним.

В норе он занимался не менее усердно. Крис твердо решил, что доктор Уорнер не должен пострадать за свою опасную доброту, если в его, Криса, силах сделать то, что поможет избежать самого неприятного. Фрэд Хэскинс, хоть и заходил редко — у него не было в университете никаких дел — заметил это почти сразу, но сказал лишь:

— Я знал, что ты боец.

В течение года Крис был вполне уверен, что делает успехи. Например, благодаря прошлым урокам отца, он сравнительно легко понял экономику города и теперь разбирался в ней лучше, чем большинство горожан, и почти наверняка лучше, чем Фрэд Хэскинс и доктор Уорнер. После отлета Скрэнтон имел хозяйство, похожее на то, какое было у кочевых скотоводческих племен, для которых единственным настоящим богатством являлась трава. Город превратился в сообщество, где каждый сам заботился о своих нуждах, руководствуясь правилами, которые определялись его общественным положением. Если Фрэнку Хэскинсу нужно было воспользоваться такси, он вызывал Жестяного Кэба и сообщал ему номер своей социальной страховки. Если в конце финансового года в его счете оказывалось больше расходов на такси, чем ему полагалось по должности, он получал выговор. А если он, или кто-то еще, начинал делать какие-нибудь запасы — неважно, были это буханки хлеба или шайбы Гровера, — на борту города-бродяги неизбежно возникал дефицит. Тут речь шла уже не о выговоре: наказание в этом случае было незамедлительным и суровым.

На борту города имелись деньги, но обычный горожанин их не видел и в них не нуждался. Они предназначались исключительно для внешней торговли: на них покупали некоторые разрешения — например, право выпаса скота — и все те вещи, которые город не мог производить в своем ограниченном пространстве.

Древние скотоводы для этих же целей копили золото и драгоценные камни. На борту Скрэнтона всеобщим эквивалентом служил германий. Но по правде говоря, его под укрывающим город куполом было очень немного, поскольку германий использовался в этой части галактики в качестве универсальной денежной единицы с тех самых пор, как космические полеты стали реальностью. Большую же часть городской валюты составляла бумага — пресловутый «бродяжий доллар», который имел хождение на всех колониях Земли.

Для Криса, случайно попавшего в кочующий город, все это было неожиданно и ново, но, на самом деле, ничего необычного в таком положении вещей не было. Однако, уже хорошо разбираясь в экономике Скрэнтона, Крис не спешил воспользоваться своими знаниями — он отлично помнил об отце, который, несмотря на всю свою ученость, так бедствовал на Земле.

Проносился год, проносились звезды. Лутц, по словам Хэскинса, решил выйти за пределы «локальной группы» — сферы диаметром порядка пятидесяти световых лет с Солнцем в центре. Планетные системы локальной группы были плотно заселены во времена великого Исхода 2375–2400 вдов. Тогда люди павшей Западной культуры Земли бежали от всемирного Бюрократического Государства. Лутц предполагал — и это быстро подтвердилось предупреждениями, полученными радиостанцией Скрэнтона, — что плотность старых городов-бродяг окажется слишком высокой, чтобы они позволили новичку включиться в конкурентную борьбу.

При сближении со звездами Крис занимался тем, что пытался идентифицировать их по спектральным характеристикам. Это был единственный способ, поскольку, из-за движения города, положение звезд в созвездиях бистро менялось. Менялись и сами созвездия, хотя и гораздо медленнее.

Это была трудная работа, и Крис зачастую не был уверен в правильности своих расчетов. Тем не менее, сознание того, что эти движущиеся световые точки вокруг являются полулегендарными звездами времен колонизации, будоражило его воображение. Еще большее впечатление произвело на него одно из этих овеянных преданиями солнц, которое ему удалось поймать в маленький телескоп. Сами их имена звучали эхом давних приключений: Альфа Центавра, 359 Вольфа, РД-4°4048 , Альтаир, 61 Лебедя, Сириус, 60 Крюгера, Процион, 40 Эридана. Конечно, очень немногие из них лежали поблизости от непосредственной траектории полета города, большинство же было рассыпано «за кормой» (то есть, под килем города), в воображаемой полусфере по другую сторону Солнца. Но они, по крайней мере, были видимы отсюда, а недоступные глазу — можно было сфотографировать. Город, нужно отдать ему должное, оказался первоклассной наблюдательной площадкой.

П о ч е м у Крис видел звезды, это уже другой вопрос, пока остававшийся для него полнейшей загадкой. Он знал, что Скрэнтон теперь движется со скоростью, во много раз превышающей скорость света, и ему казалось, что в этом случае звезды за кормой города не должны быть вообще видны, а те, что находятся сбоку и спереди, должны сильно искажаться. Но на самом деле он не замечал серьезных изменений в картине неба. Чтобы это понять, требовалось хотя бы некоторое представление о том, как работают спиндиззи, но объяснения доктора Уорнера звучали весьма невразумительно… настолько, что у Криса возникло подозрение, что он и сам не слишком разбирается в этом вопросе.

За отсутствием теории, Крису оставалось просто констатировать, что звезды с летящего Скрэнтона выглядели так же, как и с поля в пенсильванской глуши, где Аппалачи отсекали сияние Скрэнтона наземного.

В подобном эффекте имелись некоторые преимущества. Например, благодаря нему, многие слабые звезды становились абсолютно невидимыми невооруженному глазу, иначе кошмарное множество светил заполнило бы все пространство. А если так было устроено специально, для облегчения навигации?

— Я и сам собираюсь спросить Лутца об этом, — сказал доктор Уорнер, когда Крис обратился к нему. — Для меня здесь большой минус; по правде говоря, пропадает все удовольствие от занятий астрономией в открытом космосе. И сейчас самое подходящее время. Пошли, Криспин, — я не могу оставить тебя здесь одного, а здравый смысл подсказывает, что ученик должен находиться подле своего учителя. На Лутца, по крайней мере, это подействует.

Крису казалось, что единственное слово, которое он слышал на борту Скрэнтона, было «пошли», но он пошел. Хотя перспективу вновь увидеть управляющего нельзя назвать увлекательной, но, пожалуй, действительно безопаснее находиться под крылышком астронома, чем в любом другом месте. Кроме того, Криса удивила и даже слегка восхитила смелость доктора Уорнера.

Впрочем, если даже Бойл Уорнер и улучил момент, чтобы задать свой вопрос, ответа Крису услышать не довелось.

Фрэнк Лутц никогда не заставлял томиться в приемной людей, пришедших к нему по делу. Он считал это непрактичным и время посетителей ценил почти столько же, сколько свое собственное. Не столь уж многое в своей деятельности он считал нужным держать в секрете, особенно теперь, когда тем, кто мог бы составить ему оппозицию, некуда было бежать. Чтобы напомнить людям, кто здесь хозяин, Лутц время от времени заставлял ждать мэра, но все остальные входили и выходили свободно.

Доктор Уорнер и Крис присели на задней скамье — совещания Лутца проводились в бывшем зале суда — и терпеливо ждали момента, когда им удастся приблизиться к подножию стола управляющего. Астроном слегка задремал: другие дела Фрэнка Лутца его не интересовали, да и слух его вполне соответствовал преклонному возрасту. Но к Крису в полной мере вернулось ощущение личной угрозы, возникшее при первой встрече с Фрэнком Лутцем, до предела обостряя как слух, так и любопытство.

— Мы не в том положении, чтобы выжидать, — говорил управляющий. — Этот город огромен — самый большой из всех — и он предлагает нам честную сделку. Когда мы в следующий раз встретимся с ними, они могут оказаться менее любезными, особенно, если мы сейчас станем морочить им голову. Я собираюсь говорить с ними начистоту.

— Но что им нужно? — спросил кто-то. Крис вытянул шею, однако не узнал говорившего. Большинство советников Лутца были непримечательными ничтожествами. Они во всем уступали головорезам Тила Хаггинса.

— Чтобы мы сделали поворот. Они проанализировали наш курс, и оказалось, что мы направляемся в ту область пространства, которую они застолбили задолго до нашего появления. Но это, позволю себе подчеркнуть, только к лучшему. Они провели предварительную разведку этой области, а мы нет. Для н а с, пока мы не приобрели достаточно опыта, весь космос одинаков. Более тот, в числе прочего они предлагают в качестве платы новый курс, который, по их словам, приведет нас к скоплению звезд, недавно заселенному, где есть железо, и где, весьма вероятно, работы для нас будет вволю.

— Это о н и так говорят.

— И я им верю, — резко оборвал Лутц. — Все, что говорилось мне, передавалось в открытом эфире с помощью передатчика Дирака. Полицейские слышали каждое слово, и не только здесь, но и по всей вселенной, везде, где есть приемники Дирака. Как бы значительны они не были, они не осмелятся пойти на надувательство в столь открытом контракте. Меня заботит только один вопрос, какую цену запросить?

Он опустил взгляд и уставился в какую-то точку на столе. Похоже, предложений ни у кого не было. Наконец Лутц вновь поднял глаза и холодно улыбнулся.

— Я думал о нескольких вариантах, но больше всего мне нравится следующий: они могут помочь нам пополнить запасы. У нас не хватит провианта, чтобы достичь указанного ими скопления. Я рассчитывал, что мы опустимся на какую-нибудь планету гораздо раньше — но они этого не знают, и я не собираюсь сообщать им об этом.

— Они догадаются, когда ты попросишь провиант, Фрэнк.

— Я не такой идиот. Неужели ты думаешь, что какой-нибудь город-бродяга может купить еду за л ю б у ю цену? С тем же успехом можно пытаться достать кислород или деньги. Я собираюсь попросить их снабдить нас кое-каким оборудованием или чем-нибудь в этом роде, неважно чем, и двумя-тремя техниками для его эксплуатации и обслуживания. А в качестве свидетельства честности намерений, я предложу за этих специалистов большую партию наших людей — людей, нам не нужных. Которых окажется не так уж много, чтобы у города т а к о г о размера возникли трудности с их приемом. Но мы избавимся от тех лишних ртов, которые помешали бы нам достичь звездных систем, полных железа, предложенных Амальфи. О продуктах и упоминания не будет. Всего лишь обычный обмен персоналом в соответствии со стандартным для бродячих городов «правилом предусмотрительности».

Последовало долгое уважительное молчание. Даже Крис был вынужден признать гениальность этого плана, — в той мере, в какой он его понял. Фрэнк Лутц улыбнулся и добавил:

— Таким образом мы избавимся от всех этих бесполезных бродяг и крестьян, которых пришлось взять на борт из-за закона о принудительной вербовке. Полиция ни о чем не догадается, и Амальфи тоже; у них должно быть достаточно еды и, кстати, лекарств, чтобы содержать экипаж более чем в миллион человек. Им принять еще триста деревенских мужиков все равно, что проглотить таблетку аспирина, и наверняка они сочтут эту сделку честной, отдав всего машину и пару технарей, которые им не нужны. Самое красивое здесь то, что она, возможно, и н а с а м о м д е л е честная. Тут я перехожу к следующему соображению…

Но Крис не остался, чтобы выслушать следующее соображение. Бросив последний печальный взгляд на дремлющего астронома, который так хорошо к нему относился, он тихонько, как и подобало браконьеру, выбрался из зала заседаний и помчался в свое убежище.

На эту нору Крис наткнулся случайно. Расположенная в каком-то складе на окраине города, она находилась в глубине гигантской груды тяжелых ящиков, очевидно сдвинувшихся в первые минуты взлета и образовавших громадный и запутанный трехмерный лабиринт, не обозначенный ни на одной карге города. Проделав карманным ножом дыру в стенке одного из ящиков, Крис обнаружил, что там находится горное оборудование. В остальных, видимо, было то же самое, поскольку на них на всех стоял один и тот же трафаретный кодовый номер. Скорее всего, подумал он, ящики не станут разбирать, пока Скрэнтон не опустится на какую-нибудь планету; в полете городу негде вести горные работы.

Крис мог не покидать свою нору, во всяком случае, в ближайшее время. На складе имелся туалет, которым, похоже, никто не пользовался; и конечно же, оборудование никто не охранял — кто станет красть тяжелые машины, и куда с ними бежать? Если он будет осторожен и не устроит своими свечами пожар — в норе, достаточно хорошо продуваемой через лабиринт, всегда стояла кромешная тьма — то наверняка продержится, пока не кончится еда. После этого ему придется рисковать… но у него уже есть опыт браконьера.

Однако в его планах совсем не предусматривался посетитель.

Крис услышал в отдалении звук шагов и сразу задул свечу. Возможно, это лишь случайно забредший человек или всего-навсего заблудившийся ребенок. На худой конец, еще один бедолага скрывается от Лутцевской идеи торговли людьми. Среди наваленных ящиков образовалось множество нор, а путь к норе Криса был настолько сложен, что они вдвоем могли бы неделями жить в этой груде, не встречаясь друг с другом.

Но когда Крис прислушался к тихо приближающимся шагам, его сердце упало. Незнакомец преодолевал лабиринт, не сделав ни одного ошибочного поворота, не говоря уже о шумном беспорядочном блуждании.

Кто-то знал о тайнике Криса и теперь искал его.

Шаги стали громче, замедлились и стихли. Теперь Крис отчетливо различал чье-то дыхание.

Затем ему прямо в лицо ударил луч карманного фонарика.

— Черт, Крис. Зажги свет, а?

Это был голос Фрэда Хэскинса. Злость и облегчение одновременно нахлынули на Криса. Этот верзила был его лучшим другом и почти что тезкой — ведь в конце концов, Фрэдли О. Хэскинс звучит ничуть не лучше, чем Криспин де Форд — но этот удар света в лицо выглядел как предательство.

— У меня только свечи. Если ты поставишь фонарик на торец, мне не надо будет возиться.

— О'кей. — Хэскинс уселся на пол, поставив фонарик на небольшой ящик, служивший Крису столом. Импровизированная лампа отбрасывала круг света на доски над головой. — А теперь позволь спросить тебя, чем ты, скажи на милость, занимаешься?

— Прячусь, — угрюмо ответил Крис.

— Это я вижу. Я вычислил это место сразу же, — как только увидел, что ты таскаешь сюда книги. Мне, положим, и пригодились эти прятки — просто как тренировка, — на чужой планете все понадобится. А вот зачем это тебе? Ты что, н е х о ч е ш ь, чтобы тебя переправили в большой город?

— Нет, не хочу. Я не могу, конечно, сказать, что Скрэнтон стал для меня домом. Я его ненавижу. И хотел бы оказаться в своем настоящем доме, на Земле. Но Фрэд, я не хочу быть похищенным второй раз, пройти все заново на борту неизвестного города, и, в конце концов, понять, что я ненавижу его еще больше, чем Скрэнтон. Я не хочу служить предметом обмена, как… как бочка с металлоломом.

— Ну что ж, возможно, мне не следует тебя за это винить, хотя это обычная процедура для городов-бродяг, и Лутц не сам до нее додумался. Ты знаешь, откуда взялось «правило предусмотрительности»?

— Нет.

— Этот обмен игроками был в ходу между бейсбольными командами. Видишь, какое оно старое — ему больше тысячи лет. А закон о контрактах, который его санкционирует, еще старше, бог весть на сколько.

— Ну и ладно, — сказал Крис. — По мне, пусть хоть это все старо, как Римское право. Но Фрэд, я не бочка с металлоломом, и я не желаю, чтобы меня на что-то обменивали.

— Что ж, — терпеливо продолжал верзила, — это просто глупо. В Скрэнтоне у тебя нет будущего, ты уже должен был это понять. В большом городе ты наверняка сможешь найти себе занятие — по крайней мере, получишь какое-нибудь образование. Все наши школы закрыты навечно. И еще одно: мы летим всего год, и, голову даю на отсечение, нас ждут трудные времена. В более старом городе гораздо спокойнее… там своего хватает, но все равно спокойнее.

— Ты тоже пойдешь по обмену?

Хэскинс рассмеялся.

— И не рассчитывай на это. Таких, как я, у Амальфи тысяч десять. Кроме того, я нужен Лутцу. Сам он об этом не знает, но я ему нужен.

— Ну… тогда… я лучше останусь с тобой.

Хэскинс раздраженно ударил кулаком по ладони.

— Послушай, рыжий… Черт, ну что еще сказать этому мальчишке? Спасибо, Крис; я это запомню. И если мне повезет, у меня когда-нибудь будет свой сын, но не сейчас. Послушай, взгляни на вещи здраво, другого случая тебе не представится. Пока что я единственный, кто знает, где ты, но сколько так может продолжаться? Знаешь, что сделает Фрэнк, когда он извлечет тебя из норы, набитой ворованной едой? П о д у м а й, пожалуйста, прошу тебя.

Крис почувствовал себя так, будто его только что вышвырнули из окна.

— Я никогда об этом не думал.

— У тебя нет опыта. Я тебя не виню. Но могу сказать тебе, что сделает Фрэнк: о н п р и к а ж е т т е б я р а с с т р е л я т ь. И никто в городе и бровью не поведет. В своде кочевых законов утайка продовольствия идет в разделе «Угроза выживанию города». Любое подобное преступление влечет за собой смерть — и, кстати, не только в Скрэнтоне.

Наступило долгое молчание. Наконец Крис спокойно сказал:

— Хорошо. Может так оно и лучше. Я пойду.

— Вот это и называется работать головой, — грубо бросил Хэскинс. — Тогда пошевеливайся. Скажем Фрэнку, что ты болел. Ты в ы г л я д и ш ь достаточно больным. Но нам нужно поторопиться: шлюпки отходят через два часа.

— Можно мне взять мои книги?

— Они не твои, а Бойла Уорнера, — нетерпеливо сказал Фрэд. — Я потом верну их ему. Бери фонарь и пошли — там, где ты окажешься, ты найдешь массу книг. — Вдруг он остановился и в тусклом свете взглянул на Криса. — Тебе абсолютно наплевать, куда ты отправляешься! Ты даже не спросил, как называется этот город.

И правда, не спросил. Теперь, когда Крис задумался об этом, он понял, что ему действительно наплевать. Однако природное любопытство сумело пробиться и сквозь мрак лабиринта, и даже сквозь отчаяние.

— Ну, не спросил, — буркнул он. — И как же этот твой город называется?

— Нью-Йорк.

4. ШКОЛА В НЕБЕ

Со шлюпки открывался потрясающий, превосходящий все, что только можно себе вообразить, вид: остров из небоскребов, высоких, как горы, плывущий в бездонном, безграничном море звезд. Шлюпка приводилась в движение ракетным двигателем, и Крис впервые в жизни наблюдал звезды из космоса во всем их бриллиантовом величии, но безмолвное великолепие огромного города полностью затмевало все остальное. По сравнению с ним, оставшийся позади Скрэнтон выглядел как ящик со старыми печными задвижками.

Иммигрантов встретил широкоплечий, коротко стриженный человек лет сорока, одетый в полицейскую униформу. Из-за нее у Криса все волосы встали дыбом: копы были врагами всегда и везде: на Земле, в Космосе, в любом месте Вселенной. Но сержант, представившийся Андерсоном, всего лишь развел прибывших по отдельным кабинкам для собеседования.

В кабинке, куда угодил Крис, никого не было. Он сидел перед небольшим выступом, лицом к решетке вделанного в стену динамика. Оттуда доносились вопросы, и туда же он направлял свои ответы. Большинство вопросов касалось необходимых анкетных данных — имя, возраст, место рождения, дата прибытия на борт Скрэнтона и так далее, — но Крис получал некоторое удовольствие, отвечая на них; ведь никогда прежде никто не интересовался им настолько, чтобы спрашивать подобные вещи. Во многих случаях он и сам не знал ответа. Также небезынтересно было гадать, что представляет собой вопрошающий. Крис был почти уверен, что это машина. Хотя речь звучала отчетливо и правильно, обладая многими признаками настоящей человеческой интонации — например, предложения произносились в нормальном ритме и с достаточной модуляцией, — Крис никогда не принял бы это за голос человека. Возможно, дело было в бесстрастности и какой-то механической, излишней четкости.

Несмотря на то, что компьютеры доминировали повсюду, зачастую полностью вытесняя людей, Крис никогда не слышал о машине, разумной настолько, чтобы самостоятельно строить свою речь и, тем более, обладать такими обширными полномочиями — вряд ли это собеседование кто-нибудь контролировал. Ему также не доводилось слышать о машине, которая бы называла себя «мы».

— КАКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ВЫ ПОЛУЧИЛИ ДО ТОГО, КАК БЫЛИ ПРИНУДИТЕЛЬНО ЗАВЕРБОВАНЫ, МИСТЕР ДЕ ФОРД?

— Почти никакого.

— ПОЛУЧИЛИ ЛИ ВЫ КАКОЕ-НИБУДЬ ОБРАЗОВАНИЕ НА БОРТУ СКРЭНТОНА?

— Очень скудное. На самом деле, это были просто индивидуальные уроки — наподобие тех, что я получал от своего отца, когда он был в хорошем настроении.

— НАЧИНАТЬ ДОВОЛЬНО ПОЗДНО, НО МЫ МОЖЕМ ОРГАНИЗОВАТЬ ДЛЯ ВАС ОБУЧЕНИЕ, ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ.

— Боже, хочу ли я!

— УСКОРЕННОЕ СРЕДНЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ОЧЕНЬ БОЛЬШУЮ ФИЗИЧЕСКУЮ НАГРУЗКУ. ВОЗМОЖНО, ОНО ВАМ ЗДЕСЬ НЕ ПОНАДОБИТСЯ, ЭТО ЗАВИСИТ ОТ ВАШИХ ЦЕЛЕЙ. ЖЕЛАЕТЕ ЛИ ВЫ БЫТЬ ПАССАЖИРОМ ИЛИ СТАТЬ ГРАЖДАНИНОМ?

На первый взгляд, совсем простой вопрос. Больше всего Крис хотел бы отправиться домой и вновь стать гражданином Содружества Пенсильвания, Западного Общего Рынка, Земной Конфедерации. Слишком много тяжелых ночей он провел, размышляя о том, как его семья обходится без него, и что они думают о его исчезновении. Крис не сомневался, что от этой постоянной тревоги он уже не избавится. В то же время он чувствовал, что отец, Боб и девочки, как могли, приспособились к его отсутствию и все реже вспоминают о нем.

Сам он находился на борту огромного города с многомиллионным населением, который плыл в открытом космосе в добрых двадцати световых годах от Солнца, направляясь неизвестно куда. Это огромное и прекрасное сооружение не превратится в Жестяного Кэба только потому, что Крис скажет, что неплохо бы ему отправиться домой.

Итак, подумал Крис, раз уж он связан с этим городом, почему бы не стать гражданином. Нет смысла оставаться пассажиром, если не имеешь представления, куда направляешься. С другой стороны, слово «гражданин» звучало так, словно подразумевало какие-то привилегии; стоило бы узнать, в чем они заключаются.

— А с кем я говорю?

— С ОТЦАМИ ГОРОДА.

Этот ответ полностью сбил его с толку. Крису понадобилась вся его воля, чтобы сдержаться и не засыпать своего невидимого собеседника разнообразными вопросами. Сейчас самое важное заключалось в том, что он беседует с машиной, обладающей коллективным сознанием.

— Мне дано право тоже задавать вопросы?

— ДА, В ПРЕДЕЛАХ РАЗУМНОГО И С УЧЕТОМ ЦЕЛИ ДАННОГО СОБЕСЕДОВАНИЯ. ЕСЛИ ВЫ ЗАДАДИТЕ ВОПРОС, МЫ, В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ, МОЖЕМ И НЕ ДАТЬ НА НЕГО ОТВЕТА.

Крис напряженно размышлял. Отцы Города, даже если их время и было ограничено, ждали, не выражая нетерпения. Наконец, он спросил:

— В чем самая главная разница между пассажиром и гражданином?

— ГРАЖДАНИН ЖИВЕТ НЕОПРЕДЕЛЕННО ДОЛГО.

Вряд ли что-нибудь могло поразить Криса больше. Полученный ответ отстоял настолько далеко от всего, о чем Крис когда-либо думал или читал, что прозвучал почти бессмысленно. И все те Крис осторожно выдавил:

— Неопределенно, это сколько?

— НЕОПРЕДЕЛЕННО ДОЛГО. НАШ НЫНЕШНИЙ МЭР РОДИЛСЯ В 2998 ГОДУ. ВОЗРАСТ СТАРЕЙШЕГО ЖИТЕЛЯ ГОРОДА, О КОТОРОМ ЕСТЬ СВЕДЕНИЯ В АРХИВАХ, СОСТАВЛЯЕТ ПЯТЬСОТ ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ, НО СТАТИСТИЧЕСКИ ДОПУСТИМО ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО ИМЕЕТСЯ НЕСКОЛЬКО БОЛЕЕ СТАРЫХ ГРАЖДАН, ПОСКОЛЬКУ ПЕРВЫЙ ИЗ АНТИСМЕРТНЫХ ПРЕПАРАТОВ БЫЛ ОТКРЫТ В 2018 ГОДУ.

Антисмертные препараты! Переварить такое было уже просто невозможно. Из всего сказанного Крис сумел извлечь одну-единственную крупицу смысла: если он будет жить долго — очень долго, — то когда-нибудь сможет попасть домой, куда бы его не занесло. Все остальное можно обдумать потом. Он сказал:

— Я хочу быть гражданином.

— МЫ ОБЯЗАНЫ УВЕДОМИТЬ ВАС, ЧТО ВЫ ИМЕЕТЕ ПРАВО ИЗМЕНИТЬ СВОЕ РЕШЕНИЕ ДО ТОГО ДНЯ, КАК ВАМ ИСПОЛНИТСЯ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ, НО РЕШЕНИЕ СТАТЬ ПАССАЖИРОМ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВПОСЛЕДСТВИИ АННУЛИРОВАНО, КРОМЕ КАК ПО ОСОБОМУ РАСПОРЯЖЕНИЮ МЭРА. — Узкая щель, не замеченная Крисом ранее, неожиданно выплюнула продолговатую белую карточку. — ЭТО ВАШЕ ГОРОДСКОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ, КОТОРОЕ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПИЩИ, ОДЕЖДЫ, ЖИЛЬЯ И ДРУГИХ НЕОБХОДИМЫХ ВЕЩЕЙ. ЕСЛИ ПРИ ПРЕДЪЯВЛЕНИИ ОНО НЕ ПРИНИМАЕТСЯ, ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ТОВАРЫ ИЛИ УСЛУГИ, НА КОТОРЫЕ ВЫ ПРЕТЕНДУЕТЕ, ВАМ НЕ ПОЛОЖЕНЫ. УНИЧТОЖИТЬ ЭТУ КАРТОЧКУ НЕВОЗМОЖНО, НО РЕКОМЕНДУЕМ ЕЕ НЕ ТЕРЯТЬ, ПОСКОЛЬКУ ПРОЙДЕТ ОТ ЧЕТЫРЕХ до ШЕСТИ ЧАСОВ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОНА БУДЕТ ВАМ ВОЗВРАЩЕНА. В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ОНА ДАЕТ ПРАВО НА УСКОРЕННОЕ ОБУЧЕНИЕ. ЕСЛИ У ВАС БОЛЬШЕ НЕТ ВОПРОСОВ, МОЖЕТЕ ИДТИ.

Ускоренное обучение, на которое Отцы Города направили Криса, сначала вовсе не показалось ему физически трудным. Вроде бы оно требовало не больше усилий, чем сон в течение всего дня. Прежде Крис не испытывал ничего подобного, и он, конечно же, не представлял, насколько это изнурительное занятие.

«Школьный класс» представлял собой большую безликую комнату без доски и парт; вся обстановка состояла из нескольких беспорядочно расставленных кушеток. Учителей также не было; присутствовавшие взрослые назывались старостами и выполняли обязанности частично швейцаров, частично сиделок, но не имели ни малейшего отношения к преподаванию. Они вели ученика к его кушетке и помогали приладить на голове блестящий металлический шлем, внутри которого находились сотни мельчайших чрезвычайно острых выступов, вдавливавшихся в кожу головы в той мере, чтобы вызвать раздражение, но не настолько сильно, чтобы ее повредить. После того, как это устройство, называемое топоскопом, было, на их взгляд, удовлетворительно отрегулировано, старосты уходили и комната наполнялась серым газом.

Газ походил на туман, только сухой и слегка ароматный. Крису он напоминал запах листьев горного лавра, которые Боб любил добавлять к тушеной крольчатине. Густые клубы этого газа окутывали комнату до окончания процедуры, после чего его с приглушенным ревом отсасывали вентиляторы.

Крис так и не смог понять, на самом ли деле он спит во время занятий, или ему только кажется. Метод обучения назывался гипнопедией; это древнегреческое слово в буквальном переводе означало «сонное обучение». Голова при этом наполнялась странными голосами и видениями, невероятно походившими на сны. Крис подозревал, что серый газ отключал не только зрение, но и другие его чувства, ведь иначе он обязательно слышал бы такие случайные звуки, как покашливание других учеников, движение старост, жужжание вентиляторов, глубокий звук двигателей города, и даже биение собственного сердца. Ни один из посторонних шумов до него не доносился, а если и доносился, не оставлял никаких воспоминаний. Но подобное состояние было не настоящим сном, а простым отключением сознания от телесных ощущений, которые могли бы отвлекать внимание Криса от видений и голосов, передаваемых топоскопом. Стремительный поток фактов, поступавших из ячеек памяти Отцов Города в колючий шлем, был ошеломляющим и беспощадным. Не раз Крис видел, как бывших скрэнтонцев, все из которых превосходили его по возрасту, старосты под руки выводили из класса по окончании урока в состоянии, напоминающем тот вид эпилептического припадка, который называется «малый приступ»… и не было случая, чтобы кому-то из них разрешили вернуться на кушетку. Сам он выходил с занятия дрожа, чувствуя странную отрешенность и упадок сил, возраставший с каждым днем. Несмотря на стаканчик тонизирующего напитка — стандартное средство для снятия последствий такой «газовой атаки», — ощущения слабости не проходило, и сон, казалось, больше не подкреплял измученный организм.

Напиток обладал непонятным вкусом, и к тому же, заставлял Криса чихать. Но на следующий день после того, как Крис впервые от него отказался, банк памяти выплеснул двойную дозу проективной Римановской геометрии, и, очнувшись, Крис увидел, что его, в последних судорогах классического припадка Джексона, удерживают на кушетке четверо старост.

На этом его образование едва не закончилось. К счастью, у Криса хватило здравого смысла признаться, что он вчера не стал пить антиконвульсивный препарат; а графики электрической активности его мозга, постоянно снимавшиеся топоскопом, подтверждали, что, пожалуй, можно рискнуть. Ему разрешили вернуться в зал, и с тех пор у Криса не осталось ни малейших сомнений в том, что учение иногда требует больших физических усилий, чем работа лопатой.

Голоса и видения возобновили свой веселый хоровод в его больной голове.

В конечном итоге, самым легкоусваиваемым предметом оказалась история кочевников, поскольку часть ее, относящаяся к первым подам появления бродячих городов, и в частности, к тому, что происходило на Земле перед тем, как первый из городов поднялся в небо, Крису уже была знакома. Однако теперь он выслушивал версию кочевников. В ней опускалось многое, важное для землян, а вместо этого выдвигались на первый план события, о которых Крис никогда не слышал, но которые, несомненно, являлись необходимыми для понимания того, как города оказались в космосе и какое развитие там претерпели. Впечатление было такое, будто прошлое Земли рассматривалось с другого конца телескопа.

История в изложении банка памяти (картины, звуки и другие ощущения били настолько яркими, что сразу стали как бы частью собственного опыта Криса, хотя и не поддавались воспроизведению на бумаге) выглядела так:

"Исследование Солнечной системы сначала являлось сферой деятельности преимущественно вооруженных сил, потому что только они имели возможность расходовать громадные денежные средства, необходимые для космических полетов с использованием ракетного принципа. Наивысшим достижением этой фазы явилось сооружение научно-исследовательской станции на Прозерпине-2, втором спутнике самой далекой от Солнца планеты. Создание станции «Прозерпина» началось в 2016 году, однако она еще не была закончена, когда двадцать восемь лет спустя ее покинули.

Причины, почему в это время были покинуты станция «Прозерпина» и все другие колонии Земли Солнечной системы, можно найти в курсе по Земной политике того времени. Под неослабным давлением СССР и его союзников, Западная цивилизация была вынуждена создать и поддерживать экономику перманентной войны, под бременем которой постепенно разрушались ее традиционные политические устои. К началу двадцать первого века практически уже невозможно было найти разницу между соперничающими культурами, хотя внешние формы их правления продолжали именоваться по-разному. На Западе это называлось «антикоммунизм», на Востоке — «антифашизм», и первоначальный смысл обоих этих терминов был изрядно затемнен. Ни одно из государств, на самом деле, экономически не являлось ни фашистским, ни коммунистическим. В истории Земли вообще не зафиксировано ни одной попытки использовать в чистом виде фашизм или коммунизм в качестве экономической системы.

Именно в это время в рамках двух Западных исследовательских проектов, руководимых сенатором от Аляски Блиссом Уэгонером, были совершены те фундаментальные открытия, на которых предстояло основываться второй фазе космических полетов. Первым из них явился гравитронно-поляризационный генератор Диллона-Уэгонера, известный ныне как спиндиззи, который почти тут же был модифицирован для использования в качестве межзвездного двигателя. Вторым стал аскомицин, первый из антинекротиков, то есть препаратов, отодвигающих наступление смерти. Первая межзвездная экспедиция, которую подготавливал Уэгонер, была отправлена из спутниковой системы Юпитера в 2021 году, хотя сам сенатор был арестован и казнен за соучастие в этой «изменнической» акции. Хотя сведений о судьбе этой экспедиции в архивах не содержится, астронавты несомненно уцелели, поскольку вторая экспедиция, отправленная более чем триста пятьдесят лет спустя, обнаружила группу планет, довольно густо заселенных людьми, говорящими на легко узнаваемых Земных языках.

Тогда же была сделана попытка прекратить соперничество между двумя военными блоками путем личной договоренности между их лидерами, президентом Мак-Хайнери со стороны Западного Общего Рынка и премьером Эрсденовым со стороны СССР. Это произошло в 2022 году, и последовавший Холодный Мир служил плохим стимулом для космических полетов. Мак-Хайнери ликвидировали заговорщики, и Эрсденов провозгласил себя премьером и президентом Объединенной Земли, однако сам был убит в 2032 году. В том же году подпольной Западной организации, члены которой называли себя Хэмилтонианами, удалось вырваться из Солнечной системы на нескольких небольших кораблях с двигателями спиндиззи, которые они построили на средства, тайно собранные для финансирования новой американской революции. Большая часть их приверженцев осталась на Земле. До сих пор не найден ни один уцелевший участник этого исхода Хэмилтониан, однако им удалось избежать Террора, всемирной программы, с помощью которой было создано объединенное правительство Земли.

Одним из первых актов нового правительства, именуемого ныне Бюрократическим Государством, стал запрет в 2039 году космических полетов и всех связанных с ними отраслей науки. Существовавшие на планетах и спутниках Солнечной системы колонии не были эвакуированы на Землю, с ними просто прекратили контакт, бросив на произвол судьбы. Укрепление Государства шло быстро, и историки в большинстве своем соглашаются, что падение Запада датируется не позднее чем 2105 годом. В результате начался период невиданного угнетения и эксплуатации, не сравнимый даже с худшими десятилетиями Римской империи.

Тем временем, межзвездные изгнанники продолжали осваивать новые планеты, перемещаясь от звезды к звезде. В 2289 году подобная экспедиция вошла в контакт с планетой, принадлежавшей, как оказалось, Веганской Тирании — межзвездной культуре, которая, как нам теперь известно, правила большей частью этого квадранта галактики на протяжении восьми-десяти тысяч лет и все еще находилась в фазе экспансии. Веганцы быстро распознали потенциальных соперников даже в этих неорганизованных и плохо обеспеченных колонистах и сделали попытку уничтожить все колонии. Однако из-за огромных расстояний первая настоящая схватка Веганской Войны, битва при Альтаире, произошла лишь в 2310 году. Силы колонистов потерпели поражение и были рассеяны, но нанесли урон, достаточный, чтобы расстроить планы веганцев по уничтожению колонизированных планет — как оказалось, навсегда.

В 2375 году на Земле вновь, совершенно независимо, повторилось открытие спиндиззи, и Завод Номер Восемь, принадлежавший Ториевому Тресту, воспользовался им, чтобы оторвать предприятие от Земли, используя его в качестве автономного космического корабля. За ним последовали другие заводы, а вскоре — и целые города. Причиной являлись как постоянный промышленный спад, охвативший Землю, так и длительные политические репрессии в Бюрократическом Государстве. Эти беглые города быстро отыскали среди ближайших звезд прежние Земные колонии и, предоставив им необходимую промышленную мощь, объединились с ними против Веги. Результат оказался одновременно триумфальным и позорным. В 2394 году один из беглых городов, Гравитогорск-Марс, ныне именующий себя Главным Межзвездным Торговцем (ГМТ), разграбил новую Земную колонию на Торе-5; проявленная жестокость принесла им прозвище «Бешеные Псы», и постепенно стала образцом общения с планетами веганцев. Главная планета Тирании, Вега-2, была окружена в 2413 году несколькими вооруженными городами, в том числе и ГМТ, ставившими задачу уничтожить многочисленные орбитальные форты, окружавшие планету. Третьему Колониальному Флоту под командованием адмирала Алоиза Хрунты вменялось в обязанность оккупировать Вегу-2 в случае сдачи. Вместо этого, адмирал Хрунта спалил планету дотла и увел Третий Флот в какой-то не нанесенный на карты квадрант с намерением основать собственную межзвездную империю. В 2451 году колониальный суд in absentia[1] признал его виновным в зверствах и покушении на геноцид. Попытка привлечь адмирала к судебной ответственности завершилась в 2664 году битвой при БД 40° 4048 , которая оказалась разрушительной, но ничего не решила. В том же году Алоиз Хрунта провозгласил себя Императором Вселенной.

Перемещение индустриальной мощи Земли в Космос стало к тому времени настолько всеобъемлющим, что Бюрократическое Государство лишилось промышленной базы и рухнуло в 2522 году.

Тогда же началось политическое междуцарствие, возникло правительство с ограниченными полномочиями, которое получило власть от слабой конфедерации, основывавшейся на древней Организации Объединенных Наций, но не имело достаточной популярности и поддержки промышленников для управления экономикой. Понимая, однако, что единственная надежда на восстановление больной экономики Земли связана с колонистами и свободными городами, конфедерация объявила амнистию всем, находящимся в космосе, и одновременно начала ограниченную, но последовательную программу по обузданию тех кочевых городов, которые начали грабить колонизированные планеты или друг друга.

Эта конфедерация по-прежнему является единственным действенным правительством в нашей части галактики. После того, как Алоиз Хрунта был отравлен в 3089 году, его империя, и в лучшие свои времена не отличавшаяся особой сплоченностью, быстро распалась. Хотя сейчас имеется самозваный Император Вселенной, Арпад Хрунта, с его властью никто не считается.

Сегодня реальный закон и порядок в Области-2 обеспечивается Земной полицией, а экономика Земли поддерживается кочующими городами. Обе системы неупорядоченны и неэффективны, и зачастую стремятся к противоположным целям.

Трудно предсказать, когда появятся лучшие системы управления или какими они будут."

5. «ПАРЕНЬ, ТЫ ТУП!»

Пока ячейки памяти вели свою болтовню и вызывали сны, огромный город летел среди звезд со скоростью, которая после осторожных движений Скрэнтона в пределах локальной группы звезд казалась головокружительной. Круглосуточно на улицах толпились мириады людей, спешивших по каким-то своим делам. В дополнение к постоянному порханию Жестяных Кэбов часто доносился отдаленный рев подземных поездов, курсирующих в тоннелях, пробитых в гранитном киле города. Вся эта суета казалась бесцельной и веселой, но она же вызывала ощущение неразберихи.

Занятия оставляли Крису очень мало времени на знакомство с городом. Теперь от образованием занимались не только Отцы Города. Никто не может по-настоящему чему-то н а у ч и т ь с я посредством гипнопедии; машинное обучение, в лучшем случае, позволяет студенту накопить сумму фактов; но оно не показывает, как их связать, а тем более, как ими воспользоваться. Для развития ума — а не только памяти — требуется настоящий учитель, человек.

Приземистая энергичная женщина, доктор Хелена Бразиллер, оказалась самым лучшим преподавателем из всех, когда-либо встречавшихся Крису, — и куда более строгим надсмотрщиком, чем все прежние. Отцы Города изнуряли Криса, давая нагрузку его памяти, а доктор же Бразиллер — заставляла его р а б о т а т ь.

— Фундаментальное уравнение школы Блэкетта-Дирака имеет следующий вид:

BUG^1/2

P = -

2C

где «Р» — магнитный момент, «U» — угловой импульс, «С» и «G» имеют свои обычные значения, а «В» — константа, величиной примерно 0,25. Первое преобразование этот тождества дает выражение:

| 2PC | 2

G = | — |

| BU |

являющееся традиционной сокращенной формой первичного спиндиззи-уравнения, называемого производной Локка. И Дирак и Локк полагали, что оно останется справедливым для крупных тел, таких, как газовые гиганты и солнца. Покажите на доске с помощью пространственного анализа, почему это предположение ошибочно.

Как казалось Крису, ответ можно получить гораздо проще. Конечно, доктор Бразиллер могла бы сказать ему, что зависимость между гравитацией и вращением тела относится только к электронам и, с практической точки зрения, исчезает в макромире — но это было не в ее манере.

Она хотела, чтобы Крис не только повторил исходные рассуждения Блэкетта, Дирака и Локка, но понял сам — а не просто потому, что так сказала она — в чем эти ученые заблуждались, а следовательно, почему закону, впервые предложенному еще при свете газа в почти доисторическом 1891 году и точно сформулированному как фактор Лэнда в 1940, тем не менее не удалось поднять с Земли даже песчинки до 2019 года.

— Но, доктор Бразиллер, почему нам не достаточно просто сказать, что они ошибались? Теперь это известно любому. К чему бесконечные повторения?

— Потому что именно этим занимались все великие люди. Вплоть до тринадцатого века никто в мире, за исключением нескольких посвященных ученых, не мог выполнить длинного деления; затем Фибоначчи ввел на Западе арабские цифры. Теперь любой идиот может сделать то, для чего в свое время требовался выдающийся ум. Ты хочешь сказать, что раз Фибоначчи нашел лучший способ выполнения длинного деления, тебе нет необходимости узнать, в чем преимущества этого способа? Или, если великий изобретатель, такой как Локк, не знал пространственного анализа, тебе можно быть столь же невежественным, спустя сотни лет? Они потратили свои жизни, чтобы сделать для тебя простым то, что было для них невероятно сложно, и пока ты не поймешь этой сложности, вряд ли ты поймешь упрощения. Возвращайся к доске и попробуй еще раз.

Впрочем, «живое» обучение имело и свои плюсы: одним из них был Пигги Кингстон-Трооп. Пигги — на самом деле его звали Джордж, но его никто так не называл, даже доктор Бразиллер — никак не походил на идеального друга и товарища, но он единственный в маленьком классе был ровесником Криса: все остальные оказались намного младше. Из этого Крис сделал вывод, что Пигги не относится к числу преуспевающих учеников, и не ошибся.

Казалось, Пигги был рад встретить кот-то столь же отставшего, неважно от чего, как и он сам. Во многих отношениях он оказался довольно приятным парнем; светловолосым, пухленьким, приветливым, сообразительным, склонным не придавать значения почти ничему из того, что другие считали важным. В этом он являл полную противоположность Крису, который из-за своего невежества зачастую серьезно и почти угрюмо относился к вещам, которые впоследствии оказывались незначащими пустяками. Разногласия в серьезных оценках разрешались в пользу то одного, то другого, и приятели ссорились почти постоянно. Первая из таких стычек касалась антинекротических препаратов.

— Ты собираешься стать гражданином, не так ли, Пигги?

— Ну, разумеется. Я твердо решил.

— Я тоже хотел бы. Но загвоздка в том, что я даже не знаю, чем хочу заниматься — не говоря уже о том, на что годен.

Пигги обернулся и уставился на него. Они шли из школы и остановились на мосту Тюдор Тауэр Плейс, пересекавшем Сорок Вторую улицу. Когда-то вид отсюда в сторону Пятой авеню на Ист-Ривер перекрывало здание ООН, но в годы Террора оно было разрушено, и ныне на его месте находилась обширная площадь, а за ней — звездная вселенная.

— Что значит з а н и м а т ь с я? — удивился Пигги. — Может, у тебя и возникнут небольшие сложности, раз ты родился не здесь. Но ведь есть способы это обойти. Самое главное, не верь всему, что тебе тут рассказывают.

Все, что говорил Пигги, для Криса на добрых восемьдесят процентов звучало абсолютной бессмыслицей.

— Ты знаешь все лучше меня, — признал Крис. — Но в законах четко сказано, что человек должен быть к чему-то пригоден, прежде чем ему разрешат стать гражданином и начнут давать препарат. Кажется, есть три способа показать себя.

Крис на секунду сосредоточился. Если прикрыть глаза и отчетливо представить себе серый газ, через мгновение появится ощущение сонливости, схожей с той, которая сопровождала сеансы гипнопедии, когда он насыщался фактами. И в этот раз трюк сработал; почти тут же Крис услышал собственный голос, подражавший забавной монотонности Отцов Города:

— Для получения гражданства имеются три общих предпосылки. Таковыми являются: 1) проявление какого-либо безусловно полезного таланта, например, в компьютерном программировании, административном управлении, или иного дара, заслуживающего сохранения для использования последующими поколениями граждан; 2) явная склонность к любой интеллектуальной деятельности, включая научные исследования, искусство и философию, поскольку в этих сферах обычного срока жизни, как правило, недостаточно для достижения совершенства, не говоря уже о его полезном применении; и 3) успешное прохождение Тестов на Гражданство, предназначенных для выявления потенциала у тех отставших в развитии восемнадцатилетних, чьи достижения крайне скромны. С какой стороны ни взгляни, все это не просто!

— И кто это говорит? — сочась презрением, заявил Пигги. — Отцы Города. А что они об этом знают? Они всего лишь куча машин, и совсем не разбираются в людях. Эти правила просто чушь.

— Для меня они не чушь, — возразил Крис. — Ясное дело, что антинекротики не дают кому попало; насколько я знаю, они более дефицитны, чем германий. На Скрэнтоне главный босс даже запрещал упоминать о них публично. Так что должен иметься к а к о й — т о надежный способ отбора тех, кто их получает.

— Почему?

— Почему? Ну, во-первых, потому что город похож на остров — остров посреди самого большого океана, какой только можно вообразить. Миграция населения, не считая единичных случаев, просто невозможна. Если все получат препарат и станут жить вечно, очень скоро население увеличится настолько, что мы будем наступать друг другу на ноги.

— А, перестань. Оглянись вокруг. Тебе что, кто-то оттоптал ноги?

— Нет, но это лишь потому, что применение препарата ограничено, и еще потому, что не всем разрешается иметь детей. Вот, например, ты, Пигги — твои отец и мать большие шишки в этом городе, но ты единственный ребенок, первый ребенок, которого им разрешили завести за сто пятьдесят лет.

— Не трогай их, — прорычал Пигги. — Вот что я тебе скажу — они просто плохо сыграли свою партию. В общем — это не твое дело.

— Хорошо. Тогда возьмем меня. Если я не проявлю себя как-то до того, как мне исполнится восемнадцать — а я и понятия не имею, на что я годен — я не стану гражданином и не получу препарат. И даже если я получу гражданство, скажем, пройдя Тесты, мне все равно придется долго доказывать свою необходимость для города прежде, чем мне разрешат завести хотя бы одною ребенка. Это единственный способ сохранять стабильной численность населения. Это элементарная экономика, Пигги, а в ней я кое-что смыслю.

Пигги задумчиво сплюнул через перила. Хотя трудно было сказать, относится этот плевок только к экономике или ко всему спору в целом.

— Ну, ладно, — сказал он. — Предположим, ты получишь препарат, и тебе разрешат иметь ребенка. Почему бы им не дать препарат и ребенку тоже?

— С какой стати, если он не удовлетворяет требованиям?

— Парень, ты т у п! Неужели ты не понимаешь, что для этого и существуют Тесты на Гражданство? Они лазейка — аварийный люк, уловка — в этом их единственный смысл. Когда ты не можешь пройти другим путем, идешь этим. По крайней мере, если у тебя есть хоть какие-то связи. Если ты никто, возможно, Отцы Города и провалят тебя. Но если ты кто-то, они не будут слишком строгими. В противном случае, мой отец может вправить им мозги — он их программирует. Но в любом случае, раз подготовиться к Тестам возможности нет, значит это явное жульничество.

Крис был потрясен, но упрямо продолжал:

— Но это вообще другого рода тесты. Они выявляют не твои знания по разным предметам, а врожденные задатки. В тебе находят что-то такое, чему нельзя научиться. В этом смысл.

— Ерунда и чушь. Раз к тесту нельзя подготовиться, его невозможно пройти. Если это не подтасовка, то он вообще лишен смысла. Послушай, Рыжий, ты так веришь в то, что каждый получающий препарат должен иметь толковые мозги, а что ты скажешь об охраннике, который вас встретил? У него нет детей, и он всего лишь коп… но он почти одного возраста с мэром!

До сих пор у Криса хватало сил отстаивать свою позицию, но это заявление подействовало не него как неожиданный удар по физиономии.

Сначала Криса обеспокоило, что в соответствии с его идентификационной карточкой ему придется жить в чужой семье, а узнав, что назначенная квартира принадлежит сержанту Андерсону, он пришел в ужас. Первые дни в квартире Андерсона — она находилась в части города, ранее называвшейся Челси — Крис провел, словно в стане врага, неуклюже скрывая свою неприязнь и подозрения под официальной любезностью.

Однако вскоре он перестал считать Андерсона страшным людоедом, а жена сержанта, Карла, оказалась самой сердечной и доброй женщиной, когда-либо встречавшейся Крису. Детей в семье не было, но, будь Крис их сыном, он не мог бы ожидать более теплого отношения. Кроме того, Андерсон был лучшим опекуном для новоиспеченного пассажира, так как мало кто, даже мэр, знал город лучше, чем он.

По сути, Андерсон был далеко не простым копом. Полиция города в то же время являлась также и силами обороны, и космической пехотой — на случай, если понадобится провести рейд или высадить группу на неизвестную планету. Формально многие занимали более высокие посты, чем сержант охраны, но Андерсон и его коллега, смуглый неразговорчивый человек по фамилии Дьюлани, возглавляли отборные команды и почти ни от кого не зависели, подчиняясь непосредственно мэру Амальфи.

Именно этот факт и послужил первой темой дружеской беседы Криса со своим опекуном. Крис еще не видел Амальфи собственными глазами. Хотя все в городе говорили о мэре так, будто знали его лично, Андерсон был одним из тех, кто действительно его знал и встречался с ним несколько раз в неделю. Крис не мог сдержать своего любопытства.

— Ну, люди всегда так говорят, Крис. На самом деле, мало кто встречается с Амальфи часто, у мэра слишком много дел. Но он занимает этот пост давно и хорошо справляется; люди считают его своим другом, потому что доверяют ему.

— Но к а к о й он?

— Он человек сложный… Впрочем, почти все люди сложны. Пожалуй, я бы сказал, что он «изощренный». Он замечает между событиями взаимосвязи, незаметные другим. Он оценивает ситуацию как человек, бросающий взгляд на одежду и мгновенно замечающий ту единственную нить, потянув за которую, можно распустить все. Особого выбора у него, впрочем, нет — он слишком перегружен, чтобы заниматься делами постепенно, стежок за стежком. По-моему, он убивает себя чрезмерной работой.

К этому разговору Крис вернулся еще раз, расстроенный спором с Пигги.

— Мистер Андерсон, вчера вы сказали, что мэр убивает себя чрезмерной работой. Но Отцы Города говорят, что ему несколько сот лет. С помощью лекарств он должен жить вечно, ведь так?

— Вовсе не так, — запротестовал Андерсон. — Н и к т о не может жить вечно. Во-первых, рано или поздно произойдет несчастный случай. И вообще, препараты, строго говоря, не являются «лекарством» от смерти. Ты знаешь, как они действуют?

— Нет, — признался Крис. — В школе этот еще не касались.

— Ячейки памяти расскажут тебе детали — я, наверняка, большинство из них забыл. Но суть сводится к тому, что имеется несколько антинекротиков, каждый из которых действует по-своему. Основной, аскомицин, активизирует некоторые ткани в организме, именуемые ретикулоэндотелиальной системой — часть ее составляют белые кровяные тельца, ответственные за так называемый «неспецифический иммунитет». Это приводит к тому, что в течение примерно семидесяти последующих лет человек не может заразиться никаким инфекционным заболеванием. В конце этого периода дается еще одна доза, и так далее. Этот препарат — не антибиотик, как можно предположить из его названия, а часть эндотоксина — сложного органического сахара, называемого маннозой; а имя у него такое оттого, что получается он в результате брожения, как и антибиотики.

Другое вещество — ТАТП, триацетилтрипаранол. Оно замедляет в организме синтез жира, называемого холестерином; тот накапливается в артериях и вызывает апоплексические удары, инсульты, повышенное кровяное давление, и тому подобное. Этот препарат нужно принимать ежедневно, поскольку организм все время пытается вырабатывать холестерин.

— Но значит, он для чего-то нужен? — осторожно возразил Крис.

— Холестерин? Несомненно. Он крайне необходим для развития зародыша, так что женщинам, вынашивающим ребенка, приходится на время прекращать прием ТАТП. Но мужчинам он не нужен — а мужчины гораздо более подвержены заболеваниям органов кровообращения, чем женщины.

Сейчас используются еще два антинекротика, не такие важные. Один, например, блокирует синтез гормона сна. Это вещество первоначально обнаружили в крови жвачных животных, кровеносные сосуды которых столь несовершенны, что если животное ляжет, то околеет.

— Значит, вы н и к о г д а н е с п и т е?

— Нет времени, — угрюмо отозвался Андерсон. — А теперь, слава Богу, и необходимости. Аскомицина и ТАТП достаточно, чтобы исключить две основные причины смерти: сердечные заболевания и инфекции. Исключив только их, можно продлить среднюю продолжительность жизни по меньшей мере на двести лет.

Но смерть все равно неизбежна, Крис. Если даже не произойдет несчастный случай, можно заболеть раком, который мы пока не можем предотвращать — правда, аскомицин воздействует на опухоли так сильно, что рак больше не убивает людей. Но все равно, мучает их настолько сильно, что они предпочитают умереть. Человек может умереть от голода, или от отсутствия антинекротиков, от пули или от чрезмерной работы. Мы, в городах, живем долго, это так; н о б е с с м е р т и я н е с у щ е с т в у е т. Это такой же миф, как и единорог. Даже сама вселенная не будет существовать вечно.

Крису представилась долгожданная возможность задать тяготивший его вопрос.

— Когда-нибудь — к о г д а — н и б у д ь случалось, чтобы человеку переставали давать препараты, после того, как он стал гражданином?

— Умышленно? Никогда не слыхал о подобном, — нахмурившись сказал Андерсон. — Во всяком случае, в нашем городе. Если Отцы Города хотят, чтобы человек умер, его расстреливают. Зачем ему мучиться остаток дней? Это было бы жестоко.

— Но ведь никакие тесты не дают полной гарантии. Предположим, человеку дадут гражданство, а затем обнаруживается, что он на самом деле — ну — не такой уж гений, как раньше думали?

Сержант, прищурившись, взглянул на Криса. Последовала долгая пауза, во время которой Крис явственно слышал, как в его висках пульсирует кровь. Наконец, Андерсон медленно произнес:

— Понимаю. Похоже, кто-то насвистел тебе страшную чушь. Крис, как ты думаешь, сколько просуществовал бы город, если бы гражданами могли стать только гении? Он опустел бы всего за один перелет. Все устроено по-другому. Смысл препаратов в сохранении навыков — и совершенно не важно, что это за навыки. Значение имеет лишь одно: логично ли сохранять данного человека, вместо того, чтобы обучать нового каждые сорок-пятьдесят лет.

Возьми, например, меня. Я вовсе не гений; я всего лишь полицейский босс. Но я хорошо справляюсь со своей работой; достаточно хорошо, чтобы Отцы Города не видели смысла в воспитании и обучении кого-то другого из нового поколения. Они держат меня, а я всего лишь коп. Почему бы и нет? Меня это устраивает, мне нравится эта работа, и когда у Амальфи есть дело, он зовет меня или Дьюлани — а не первого попавшегося офицера; потому что ни один из них не имеет стольких лет опыта в той конкретной работе, которую мы выполняем. Когда мэру нужен сержант охраны, он зовет меня; когда ему нужна группа высадки, он зовет Дьюлани; а когда ему нужен гений, он зовет гения. На борту этого города есть по одному человеку любой профессии, и пока эта система работает, более одного не требуется. Или более Х, где Х — необходимое число.

Крис улыбнулся.

— А вы, оказывается, отлично помните детали.

— Я их помню все, — согласился Андерсон. — Во всяком случае те, что мне известны. Если Отцы Города вкладывают что-то в твою голову, очень трудно от этого избавиться.

Его речь прервал чистый мелодичный звук, наподобие короткого напева, раздавшийся где-то в квартире. Сержант повернул свою массивную голову, а затем тоже улыбнулся.

— Сейчас будет наглядная иллюстрация, — сказал он с явно довольным видом и коснулся кнопки на подлокотнике своего кресла.

— Андерсон? — произнес густой голос. Крис тут же подумал, что Медведь из древнего мифа о Златовласке, должно быть, говорил именно так.

— Да. Слушаю, сэр.

— Нам подворачивается контракт. Мне и Отцам Города он кажется весьма выгодным, и я склонен его подписать. Поднимись сюда и ознакомься, на всякий случай, с условиями. Дело предстоит непростое, Джоэл.

— Сию минуту. — Андерсон коснулся кнопки, его улыбка стала шире и еще более мальчишеской, чем обычно.

— Мэр! — вскрикнул Крис.

— Ну.

— Но о чем шла речь?

— О том, что он нашел для нас какую-то работу. Если не возникнет препятствий, мы совершим посадку всего через несколько дней.

6. ПЛАНЕТА ПО ИМЕНИ РАЙ

С воздуха ничего на Рае различить было невозможно. По мере того, как город осторожно снижался, поле вокруг него полностью очертилось в виде пузыря, окутанного клубящимися черными тучами. Тут и там сверкали зелено-голубые молнии, широкие и совсем узкие. Все это сопровождалось потоками мокрого снега и дождя. На меньшей высоте снег исчез, но дождь усилился.

После стольких месяцев, когда Крис не видел ничего, кроме проносящихся мимо звезд, грохочущий мрак пугал его и тревожил. Сидя с Пигги на старом пирсе в конце Ганзеворт-стрит, — отсюда Герман Мелвилл отправлял в далекое Южное Море героев своих книг «Тайпи», «Ому» и «Марди», — Крис, не отрываясь, смотрел на грозу. Он испытывал такой же сильный страх, как и Пигги, который, действительно, за всю свою жизнь не видел подобной погоды. Со времени рождения Пигги это была первая посадка Нью-Йорка.

Трудно было представить, как Амальфи управляет движением, но, тем не менее, город продолжал снижаться: он подписал контракт с Раем, а работа есть работа. Кроме того, ждать, пока гроза стихнет, бессмысленно. Всегда и везде на Рае стояла такая же погода, за исключением тех случаев, когда она ухудшалась. Так говорили местные жители.

— Ух, ты! — воскликнул Крис в двадцатый или тридцатый раз. — Не гроза, а прямо битва молний! Взгляни т у д а! На какой мы сейчас высоте, Пигги?

— Откуда я знаю?

— Как ты думаешь, Амальфи знает? Я имею в виду, знает точно?

— Наверняка, знает, — жалобно сказал Пигги. — Ему всегда удаются сложные посадки. Он никогда не ошибается.

ТРАХ!

На мгновение вся сфера вокруг города оказалась покрыта электрическим пламенем. Невероятной силы треск отражался вновь и вновь от бетонных стен башен. Крису и в голову раньше не приходило, что поле, защищавшее целый город от жестокой радиации, камней и глубокого космического вакуума, может пропускать шум, если снаружи, как и внутри, имеется воздух — но теперь сомневаться в этом не приходилось. Казалось, спуск длился уже целую вечность.

Вскоре Крис обнаружил, что ему это начинает нравиться. В промежутке между раскатами грома он закричал, умышленно пугая Пигги:

— Теперь он летит вбок. Он заблудился.

— Что ты понимаешь? Заткнись.

— Я в и д е л грозы. И знаешь что? Мы останемся висеть тут вечно. Будем носиться, проклятые, как ГМТ. — Небо осветилось. ТРАХ! — Ух, какая красота!

— Если ты не заткнешься, — плачущим голосом завопил Пигги, — я заеду тебе прямо по носу!

Эта угроза вряд ли могла быть приведена в исполнение. Хотя Пигги и превосходил весом Криса фунтов на двадцать, Крис был гораздо сильнее. Прекрасно зная об этом, Крис мог высмеять приятеля и уже открыл рот, но в то же мгновение он почувствовал, как доски старого пирса содрогаются под ними от топота стальных сапог. В испуге он обернулся и тут же вскочил.

Двадцать мужчин в скафандрах стояли, безликие и грозные, как фаланга гигантских роботов. Один из них шагнул вперед, отчего доски пирса заскрипели и затрещали под его тяжестью, и вдруг обратился к Крису.

Голос ревел металлом, будто регулятор громкости был повернут до отказа, чтобы перекрыть громовую канонаду, но Крис узнал его без труда. Перед ним, в полном космическом снаряжении, стоял его опекун.

— КРИС! — Громкость звука слегка понизилась. — Крис, что ты тут делаешь? И сын Кингстон-Троопов! Пигги, тебе-то это следует знать! Мы садимся через двадцать минут — а тут выходной люк. Валите отсюда — оба.

— Мы просто смотрели, — вызывающе сказал Пигги. — Мы можем смотреть, если нам хочется.

— У меня нет времени спорить. Вы идете, или нет?

Крис потянул Пигги за локоть.

— Пошли, Пигги. Что торчать на дороге?

— Отвяжись. Я не на дороге. Они могут пройти мимо меня. Я не собираюсь уходить только потому, что он так сказал. Он не м о й опекун — он всего-лишь простой коп.

Протянулась рука, и на конце ее раскрылись стальные клешни.

— Дай мне свою карточку, — раздался резкий голос Андерсона. — Я позже сообщу тебе, в чем ты обвиняешься. Если ты сейчас не уйдешь, я велю двоим людям увести тебя — хотя я и не могу разбрасываться ими, — а когда это будет занесено в твою карточку, ты проведешь остаток первой жизни, сожалея о случившемся.

— Ну ладно. Не брызгай слюной. Я ухожу.

Стальная рука оставалась недвижно протянутой, клешни угрожающе раскрытыми.

— Я жду карточку.

— Я сказал, что ухожу!

— Тогда иди.

Пигги сорвался с места и побежал. Бросив смущенный взгляд на облаченную в доспехи фигуру опекуна, Крис последовал за Пигги, лавируя между массивными статуями из вороненой стали, бесстрастно стоявшими почти вдоль всего пирса.

Пигги уже исчез из виду. Пока Крис, озадаченный, бежал домой, город совершил посадку под аккомпанемент раскатов грома.

К сожалению, для Криса посадки как бы и не было. Занятия шли своим чередом, так что он имел лишь самое смутное представление о происходящем. Хотя муниципальная трансляционная сеть, Дабл-ю-Эн-Уай-Си, WNYC, ежечасно передавала сводки новостей, десятилетия скудного на события космического путешествия выработали унылый стандарт, делавший эти передачи пустыми и бессодержательными. Всю серьезную информацию, которую Крису удавалось добыть, он получал от сержанта Андерсона, но и она не отличалась обширностью, поскольку сержант теперь редко бывал дома; он был занят укреплением плацдарма на Рае. Тем не менее, Крис кое-что узнал, подслушав несколько разговоров сержанта с Карлой:

— Они хотят, чтобы мы помогли им провести индустриализацию планеты. На первый взгляд, это просто, но загвоздка в том, что у них феодальный строй — шестьдесят шесть тысяч человек, которых они называют Избранными являются, по сути, единственными землевладельцами. Им принадлежит огромное количество крепостных — никто никогда не давал себе труда их сосчитать. Архангелы хотят, чтобы все оставалось так же, даже после создания тяжелой промышленности.

— Звучит невероятно, — сказала Карла.

— Это невозможно, в чем они убедятся, когда мы закончим работу. В этом-то вся проблема. Мы не имеем права менять общественный строй планеты, но не можем выполнить контракт, не дав толчка революции — долгой, медленной, но революции. И когда сюда впоследствии заявится полиция и выяснит это, нам придется отвечать за нарушение условий контракта.

Карла мелодично рассмеялась.

— Полиция! Дорогой, неужели это слово для тебя — ругательное? А ты кто? Сколько веков должно пройти, прежде чем ты привыкнешь к этому?

— Ты знаешь, что я имею в виду, — нахмурившись, произнес Андерсон. — Да, правда, я полицейский. Но я не земной коп, я г о р о д с к о й полицейский, в этом-то вся разница. Ну, ладно, поживем — увидим. Что у нас на обед? Мне нужно уходить через полчаса.

Гроза, как и было обещано, не стихала. Когда представлялся случай, Крис наблюдал, как распаковывают и готовят к отправке механизмы, а потом сопровождал их в доки, расположенные по периметру города, за пределами которого постоянно плавали и ползали яркие болотные вездеходы колонистов Рая. Отличаясь разнообразных цветов и размеров, вездеходы имели одинаковую конструкцию: большой цилиндр из какого-то прозрачного материала, скрепленный металлическими ребрами и снабженный с обеих сторон гусеничными лентами с такими большими грунтозацепами, что они могли служить лопастями, когда почва становилась особенно жидкой. Оболочка была герметичной, но Крису казалось, что подобное устройство вряд ли сможет двигаться по воде, даже если снабдить его винтом; в такой ситуации оно, самое большее, могло только удержаться на плаву, передавая радиосигналы с просьбой о помощи. Для этой цели вездеходы были густо усеяны антеннами. Похоже, они скорее предназначалось для защиты от воды, чем для плавания в ней.

Как будет существовать в этих болотах хоть какая-то промышленность? С другой стороны, Крис не мог себе представить, как аграрное общество могло выжить среди этих беспрерывных ливней. К тому же, площадь выступающей над водой суши на этой планете была очень мала. Но затем он припомнил кое-что из истории колонизации Венеры, где пришлось столкнуться с подобными проблемами. Там сельское хозяйство постепенно переместилось под воду; но это требовало огромного количества энергии, и людям Рая было еще не под силу. Похоже, они питались преимущественно рыбой и растущими в трясине водорослями.

Крис как можно внимательнее прислушивался к разговорам колонистов в доках — не к разговорам на английском с жителями города, эти беседы касались технических вопросов и были малоинтересны, — а к тому, что колонисты говорили друг другу на своем наречии. Этот язык представлял собой тягучий вариант русского, ныне мертвого универсального космического языка, с которым Отцы Города познакомили Криса в первые дни его обучения. Усвоить такой сложный язык, тем более на борту города, где им пользовались редко, было невероятно трудно. Возможно поэтому, колонисты, чрезвычайно осторожные даже в разговорах между собой, не опасались всерьез, что кто-то из жителей города может им владеть. Все они были убеждены, что их история восходит ко времени, когда городов-бродяг не было и в помине. Кому же могло прийти в голову, что их может понять подросток, торчавший у причалов и разинув рот глазевший на катера.

Из обрывочных слов колонистов и замечаний Андерсона, который появлялся дома все реже и реже, Крис постепенно сложил довольно ясную картину. Будь он гражданином, он мог бы прямо попросить у Отцов Города текст контракта, но пассажиры такого права не имели. В общих чертах, однако, он уловил, что Архангелы предложили создать экономику типа венерианской, с подводным сельским хозяйством и животноводством, на основе передаваемой по радио энергии, вроде той, что держала в воздухе городские Жестяные Кэбы. Городу предстояло прорыть в зыбучей трясине каналы для осушения почвы и построить генераторно-передающую станцию. Необходимо было также использовать предприятия города для обогащения необходимых энергосодержащих металлов, в основном тория, изобилие которого на планете превосходило возможности Рая по его переработке. Архангелы рассчитывали, что после модернизации экономики у них появятся свои обогатительные фабрики, и они смогут продавать чистые металлы другим планетам. Работу они собирались оплачивать германием, хотя очищать его тоже было очень непросто. Межзвездной торговли колонисты не вели и бро-долларов у них было меньше, чем монет в хорошей нумизматической коллекции.

После того, как вся техника, выгруженная на планету, с грохотом и хлюпаньем исчезла в вечной буре, отлучки сержанта Андерсона стали более продолжительными, а число колонистов в доках резко уменьшилось. Теперь к вечеру каждого дня, когда Криса отпускали из школы, он мог увидеть лишь несколько болотных вездеходов — непонятно почему называемых лебедями, чьи владельцы пытались выменять у жителей города какие-нибудь инопланетные редкости для своих дам. Эта торговля тоже быстро шла на спад, так как отдельным горожанам деньги были ни к чему, а лорды и франклины Рая мало что могли предложить на обмен. К огромному огорчению Криса, новая информация была теперь для него почти недоступна.

В этой безвыходной ситуации его осенило. Он все еще таскал с собой маленький дешевый складной нож с вделанным в рукоятку крошечным компасом, последний из тех немногих подарков, которые отец был в состоянии ему сделать. На Рае этот ножик вполне можно превратить в предмет обмена. Как ни больно было Крису расставаться с этой вещицей, напоминавшей о доме, он перестал колебаться, узнав, что сержант Дьюлани и его собственный опекун занесены в официальные списки пропавших без вести.

Он дождался лорда из шестиместной лодки, разочарованного неудачной сделкой, и приблизился к нему, держа на ладони раскрытый нож.

— Господин!

Высокий, дородный мужчина с лицом мрачным, как одна из вечных туч его планеты, остановился как вкопанный и глянул на Криса сверху вниз.

— Мальчик? Ты что-то сказал?

— Да, сэр. С вашего позволения, у меня тут полезный инструмент земного происхождения. Не затруднит ли милорда взглянуть?

— Но ты говоришь на нашем языке, — сказал мужчина, все еще хмурясь. Он рассеянно взял нож; было видно, что запинающийся русский язык Криса, интересует его намного больше. — Каким образом?

— Я выучил его на слух, милорд. Это очень трудно, но я стараюсь. Пожалуйста, взгляните на эту вещь, она с Земли, из к о л х о з а в Пенсильвании. Настоящее произведение античного искусства, когда-то на фабрике его касались руки человека.

— Ну-ну. Как он работает?

Крис показал, как раскрываются оба лезвия, но его попытки объяснить назначение компаса были отвергнуты бесцеремонным жестом. Либо пояснения Криса были недостаточны, либо лорд сам понял бесполезность подобной штуки в грозовой атмосфере Рая.

— Гм-м. Непрочная штуковина, по правде говоря, но вдруг моей леди она придется по вкусу. Что ты хочешь за нее?

— Милорд, я хотел бы разок поуправлять вашим лебедем. Большего мне не нужно.

Колонист долго и пристально смотрел на него, а потом оглушительно захохотал.

— Пошли, пошли, — сказал он, немного придя в себя. — Вы, бродяги, хитрецы, но такого я не слышал — я буду рассказывать об этом много лет! Пошли — сделка состоялась.

Все еще фыркая, он зашагал к доку, где их обоих остановил полицейский охраны, узнавший Криса. Мальчик и лорд объяснили ему суть сделки, и городской охранник, поколебавшись, позволил Крису взобраться на борт лебедя.

В передней кабине качающегося цилиндра путь им тут же преградили два других колониста с выражением беспокойства и злости на лице, но владелец резким взмахом руки утихомирил их. Он до сих пор веселился.

— Это всего лишь подросток. Он продал мне висюльку, чтобы узнать, как водят катер. Ничего страшного. Идите на корму, я присоединюсь к вам через минуту.

Судя по их кислым физиономиям, эти двое по-прежнему не одобряли происходящего, но приказ выполнили. Лорд усадил Криса на плетеное сиденье перед широким передним окном и показал ему, как держать две рукоятки, расположенные по обе стороны рулевого колеса. Рукоятки управляли дроссельными заслонками вездехода.

— Недостаточно просто вращать руль, нужно также управлять мощностью, подаваемой на каждую из гусениц. Для этого двигаешь рукоятку вперед или назад, смотря по тому, хочешь ты увеличить скорость или замедлить. За этой красной отметкой гусеница пойдет в обратном направлении. Если сцепления нет совсем, наклони вперед всю рулевую колонку; при этом выпускается воздух из резервуаров, и катер садится на грязь. Когда почва затвердеет, катер выберется сам, включив насосы; по мере поднятия давления в резервуарах рулевая колонка автоматически возвращается в исходное положение. Пока понятно, что я говорю?

— А можно мне попробовать?

— Полагаю, можно. Да. Мне кое о чем нужно переговорить на корме. Дай, я отведу катер задним ходом от пирса, а потом можешь попробовать поползать по кругу возле самого города. Старайся не терять из виду ваш городской маяк.

— Можно, я отведу ее от пирса, милорд, — настойчиво сказал Крис.

— Хорошо, — согласился гигант с веселой снисходительностью. — Но будь аккуратен. Плавненько веди оба дросселя за красную линию. Вот так; Не так быстро. Плавно! Теперь левую в нейтраль. Вот так; видишь, как она поворачивается на месте?

Из задней части судна донесся крик, на что хозяин ответил таким быстрым потоком слов, что Крис разобрал лишь некоторые из них.

— Мне нужно выйти на несколько минут, — просил лорд Крису. — Не вздумай выкинуть что-нибудь и не теряй из виду маяк.

— Да, милорд.

Когда владелец катера покидал кабину, Крис уловил еще несколько слов. Колонист начинал рассказывать историю о мальчишке из доков, который научился, заикаясь, произносить несколько слов на их языке и тут же решил, что он пилот; затем голоса стихли до приглушенного бормотания. Несколько минут Крис потратил, пробуя рычаги управления катером и стараясь казаться как можно более неопытным, хотя на самом деле управлять машиной оказалось несложно. Затем, как велено, он заставил ее ползти по кругу, против часовой стрелки, вылез из плетеного сиденья и прокрался назад, к двери, ведущей в соседнее помещение.

То, что он услышал, заставило его похолодеть.

Разговор шел на быстром наречии, резко отличавшемся от той формы универсального языка, которой учили Криса, но многие фразы звучали четко и внятно:

— … невозможно сделать, не захватив город, вот и все.

— … Отключить его?… У нас нет… нет даже схем оборудования, не говоря уже о карте.

— Они появятся потом, после того, как мы захватим… Мы можем пожертвовать тысячами простолюдинов, но оборонительные сооружения… необходимо первым делом вывести из строя их Гвоздило, или как там они это называют. Мы не будем сражаться на их условиях.

— Тогда в чем проблема? У нас в заложниках двое из их главных генералов. Если понадобится, мы можем держать их вечно… В городе не знают даже названия замка Волчья Плеть, тем более, где он…

Разговор резко оборвался. Лебедь со скрежетом ударился о какое-то препятствие и неуклюже пытался влезть на него. Криса бросило на пол, а по ту сторону двери раздались разъяренные выкрики и шум падения. Затем дверь захлопнулась, и крики стихли.

Стараясь восстановить равновесие, Крис вскочил на ноги и попытался удержать дверь закрытой. Можно ли ее как-нибудь еще и запереть? Ага, вот большой засов. Он удержит этих мерзавцев, при условии, что его нельзя открыть с другой стороны. Что ж, придется рискнуть, хотя будь у Криса тяжелый висячий замок, он бы чувствовал себя уютнее. Затем Крис вскарабкался по наклонному раскачивающемуся полу к креслу управления.

Катер изо всех сил старался двигаться по кругу, но Крис не учел, что грязь слишком зыбкая, непредсказуемая среда, чтобы предоставлять машину самой себе. Круг сместился, и катер носом ударился в док. К нему бежали городские полицейские.

Крис дал реверс обоим двигателям, удаляясь задним ходом от города со всей скоростью, на которую катер был способен, но все равно, не так быстро, как ему хотелось бы. Затем он развернул вездеход, воющий и скользящий, и помчался прямо в пасть бури, направляясь на звездочку в перекрестье, находившемся на панели управления. Видимо, это был ориентир для возвращения домой.

Крис понятия не имел, куда эта звездочка может его привести. Он мог лишь надеяться, что это окажется замок Волчья Плеть, и что он найдет там Андерсона и Дьюлани — и что шесть разъяренных колонистов за запертой дверью не смогут вырваться наружу, прежде чем он туда доберется.

7. ПОЧЕМУ НЕ УДЕРЖАТЬ ДЕМОНОВ…

Не прошло и пяти минут с тех пор, как ладья пустилась в путь по слякоти, а натриево-желтое сияние маяка в городских доках ослабло и исчезло, — так быстро, будто его задули. Если не считать его пленников, о которых он старался не думать, Крис находился в корпусе катера один, как цыпленок в яйце. Лишь незнакомые приборы, урчание двигателей и вспышки не прекращающейся бури составляли ему компанию.

Он внимательно изучил панель управления, но ничего нового не узнал. Все надписи на приборах и вокруг них были сделаны кириллицей — и хотя Отцы Города считали, что горожане могут говорить на универсальном языке, до сей поры они не дали Крису ни одного урока по чтению. Он не смог разобраться даже в таком элементарном устройстве как бортовая радиостанция и после краткого изучения оставил всякую надежду найти аварийную частоту города и вызвать помощь.

И тем не менее необходимо было передать сигнал. Надо сообщить городу о существовании заговора. Бегство вместе с заговорщиками в их собственном лебеде оказалось безрассудным порывом, о котором Крис все больше и больше сожалел. Если бы только ему удалось каким-то образом вернуться назад к берегу и рассказать кому-нибудь в резиденции Амальфи, что он узнал, как можно скорее!

Весь вопрос в том, станет ли кто-нибудь его слушать, и если даже станет, поверит ли? Никто не хотел иметь дела с подростками, пока они не становились гражданами. Взрослые были слишком старыми и недоступными — и к тому же граждане обращали очень мало внимания на пассажиров любого возраста.

Конечно, Крис мог бы рассказать то, что он узнал, Отцам Города, но все, что говорилось Отцам Города, поступало в ячейки памяти и могло пропасть там навсегда. Отцы Города никогда без специального указания не предпринимали действий на основе информации, которой располагали сами, или которая поступала извне; они просто хранили ее до тех пор, пока не поступал запрос, а запрос мог поступить через несколько веков.

В любом случае, дело сделано. Теперь Крис хотел, чтобы хоть кто-нибудь в городе узнал, куда он направляется, и последовал за ним. Но вглядываясь в мерцающие перед ним загадочные приборы, он не находил способа дать о себе знать и даже смутно не представлял, каким образом город может снарядить за ним погоню. Жестяные Кэбы работали на энергии, которая не распространялась за пределы города, а наземного транспорта, способного справиться с такой зыбкой, ненадежной, невидимой местностью, просто не было. Правда, где-то на складах имелось небольшое количество военных самолетов, но как летать на такой планете непрекращающихся бурь? А если бы это и удалось, то что искать в мире, где даже самые большие поселения и замки производили и потребляли так мало энергии, что приборы обнаружения не смогли бы выделить город в беспорядочных вспышках молний?

Лебедь, меся грязь, несся вперед. Через некоторое время Крис заметил, что ему уже несколько минут не приходилось подправлять курс. Экспериментируя, он совсем бросил руль. Звездочка оставалась в центре. Каким-то образом включилось устройство автопилота. Теперь ничто не отвлекало Криса от тревожных мыслей, к которым добавилась еще одна: как о т к л ю ч и т ь автопилот, если потребуется? Нужный выключатель, несомненно, находился прямо перед носом и был четко обозначен, но Крис не мог прочесть надписи. Что касается его пленников, то они вели себя подозрительно тихо. Они даже не колотили в дверь.

Крис горячо надеялся, что колонисты просто фаталистически отнеслись к своему пленению. Если же их молчание означало, что они удовлетворены ситуацией, дело плохо. Дело и так было хуже некуда, поскольку Крис понятия не имел, что ему делать с ними или с катером, добравшись до замка Волчья Плеть.

А времени на выработку какого-нибудь плана уже не оставалось: при следующей вспышке молнии Крис увидел замок.

Он находился еще на расстоянии нескольких миль, но даже и сейчас его массивность внушала трепет. В городе было немало небоскребов, уступавших ему в размерах; Крис решил, что черная, лишенная окон громада имеет в высоту не менее тридцати этажей.

Сначала Крису показалось, что замок окружен рвом с водой, но вскоре выяснилось, что, на самом деле, он стоял посреди огромного озера, на котором гулял такой шторм, что Крис не смог вообразить, как неуклюжий лебедь может в нем уцелеть, а тем более, продвигаться вперед.

Он потянул дроссели на себя, но как он и подозревал, катер больше не слушался ручного управления. Он упрямо двигался вперед, в воду. Спустя мгновение, резервуары с ревом выпустили сжатый воздух, и озеро сомкнулось над вездеходом. Путешествие теперь продолжалось по дну.

Даже вспышки молний не освещали окружающее пространство, а тусклое внутреннее освещение катера и вовсе не могло проникнуть сквозь темную воду.

Крису показалось, что прошло очень много времени — хотя вряд ли это заняло больше десяти минут — прежде чем гусеницы заскрежетали по камню, и вездеход плавно остановился. Машинально, Крис снова подергал рычаги, но они по-прежнему не действовали.

Затем снаружи вспыхнул свет.

Лебедь плотно сидел у одного из причалов в огромной пещере. Сквозь желтые струйки воды, стекавшие по стеклу, Крис увидел встречавших: четверо с винтовками. Неприятно улыбаясь, они заглядывали внутрь катера. И пока Крис беспомощно смотрел на них, двигатели отключились — и наружная дверь распахнулась.

Его поместили в одну камеру с Андерсоном и Дьюлани. Опекун Криса пришел в ужас, увидев его — «Боги всех звезд, Ирландец, теперь они крадут детей!» — но затем, услыхав всю историю, выразил крайнее недовольство. Дьюлани, как обычно, был немногословен, но довольным тоже не казался.

— Наверняка есть опознавательный сигнал, который ты должен был послать. Правда, ты не мог его знать, — сказал Андерсон. — Эти мелкие бароны постоянно дрались друг с другом до нашего появления здесь — ограбление города, пожалуй, первое предприятие, которое они затевают совместно с той поры, как этот комок грязи был колонизирован.

— Пустое бахвальство, — заметил Дьюлани.

— Да, это характерно для феодальных времен. Крис, эти люди в катере получат изрядную взбучку от своих, несмотря на то, что им ничто не угрожало, и у них хватило ума позволить тебе самому влезть в петлю. Они наверняка постараются выместить свою злость, когда тебя будут допрашивать.

— Меня уже допрашивали, — мрачно сказал Крис. — И все было именно так.

— Уже? Черт побери! Этот вариант сгорел, Ирландец.

— Прокол, — согласился Дьюлани.

Андерсон замолчал, предоставив Крису теряться в догадках. Очевидно, речь шла о каком-то плане. Интересно, что за план пришел в голову этим двум кочевникам, которым предусмотрительные феодалы не оставили ничего, кроме нижнего белья.

— Что я мог бы сделать, если бы допрос мне еще предстоял?

— Выяснить, где наши космические костюмы, — угрюмо сказал Андерсон. — Не то что они позволили бы тебе обыскать замок, это невероятно, но ты мог бы уловить какой-то намек, или хитростью заставить их проговориться. Даже осторожные люди часто недооценивают подростков. Теперь нам нужно придумать что-то другое.

— Вдоль стен того большого аудиенц-зала стоят дюжины скафандров, — сказал Крис. — Если бы вам удалось туда пробраться, может один из них кому-то из вас и подошел бы.

Дьюлани лишь едва заметно улыбнулся. Андерсон сказал:

— Это не скафандры, Крис; это доспехи — латы. Не знаю как здесь, но на Земле они имели своего рода геральдический смысл; я думаю, здешние бароны отбирают их друг у друга, наподобие скальпов.

— Может быть, — упрямо продолжал Крис, — но среди них есть по меньшей мере два настоящих скафандра. Я уверен.

Сержанты переглянулись.

— Возможно ли такое? — произнес Андерсон. — У них хватило на это смелости?

— Может быть.

— Клянусь Сириусом, таким проколом нужно воспользоваться! Займись замком, Ирландец!

— В нижнем белье? Ни за что.

— Какая разница, — Андерсон в нетерпении скорчил гримасу.

— Хорошо, подождем, пока погасят свет. К счастью, уже скоро.

— Как вы собираетесь взломать замок, сержант Дьюлани? — спросил Крис. — Он размером почти с мою голову!

— Это самое простое, — лаконично ответил словоохотливый Дьюлани.

Крис так и не узнал, что Дьюлани сделал с замком, так как вся операция происходила в глубокой темноте. Стоя, как ему было велено, в глубине камеры, он ничего не слышал, пока огромная тяжелая дверь не распахнулась с оглушительным грохотом.

В этом грохоте удачно потонул единственный вопль, который удалось испустить стражнику, стоявшему снаружи. В крепости, вокруг которой беспрерывно раздавались раскаты грома, никто и внимания не обратил бы на подобный шум. Вскоре послышалось звяканье ключей и два громких щелчка, означавших, что незадачливый страж скован своими собственными наручниками. Андерсон и Дьюлани закатили его в камеру.

— Что мне делать, если он очнется? — хрипло прошептал Крис.

— Он долго не очнется, — произнес голос Дьюлани. — Закрой дверь. Мы вернемся.

В устах сержанта группы высадки семь слов, произнесенных подряд, звучали намного убедительнее продолжительной речи. Крис улыбнулся и захлопнул дверь.

Шли часы, и ничего не происходило, разве что гром стал сильнее. Но разве может даже самый мощный удар грома встряхнуть такую колоссальную груду камня, как замок Волчья Плеть? В таком случае замок долго не простоял бы — а ведь ему явно было лет сто, а то и больше.

Четвертый удар разрешил сомнения Криса. Это был взрыв, и взрыв в н у т р и здания. Зажглось освещение, и Крис увидел, что дверь от тряски распахнулась.

Подойдя, чтобы снова ее закрыть, он обнаружил, что стоит на краю небольшой пропасти. Пол коридора провалился. Несколько оглушенных стражников сидели среди камней, в которые превратился нижний этаж. Учитывая их размер, стражникам повезло, что они вообще остались в живых.

Последовал еще один взрыв, и свет вновь потух. Не оставалось сомнений, что скафандры, виденные Крисом в аудиенц-зале, действительно оказались боевым облачением Андерсона и Дьюлани. Что ж, это излечит барона замка Волчья Плеть от привычки выставлять скальпы напоказ. И от привычки похищать кочевников. Крис даже засмеялся, сообразив, наконец, что весь план захватить Андерсона и Дьюлани в качестве заложников был операцией столь же успешной, как попытка заточить двух демонов в сарае для кукурузы.

Наконец, они вернулись. Увидев их парящими в обвалившемся коридоре — лампы шлемов отбрасывали на стены странные колеблющиеся тени, Крис понял, какого рода транспортное средство послал бы за ним город, если бы ему удалось передать туда сообщение.

— У тебя все в порядке? — требовательно рявкнул динамик Андерсона. — Хорошо. Мне и в голову не пришло, что пол может рухнуть.

Стальные фигуры вошли в камеру. Только что пришедший в чувство стражник мигнул и пополз в самый дальний угол.

— У нас проблема. Ничто не мешает нам покинуть замок, но мы не можем пронести тебя через эту грозу и не хотим рисковать, надев на тебя один из их доспехов.

— Катер, — сказал Дьюлани, указывая на Криса.

— Правильно, я забыл, он умеет его водить. О'кей, парень, выставь локти, и мы перенесем тебя туда, где есть пол. Вперед, Ирландец.

— Минутку. — Дьюлани отцепил с пояса связку ключей и швырнул их в угол, где съежился стражник. — Порядок.

Только Андерсон, по-прежнему остававшийся в своих доспехах, сопровождал Криса в катере; Дьюлани летел над ними, поддерживая с Андерсоном радиосвязь, на случай, если колонистам взбредет в голову перевести катер на автопилот и вернуть его обратно. После того, как Крис увидел проломы, сделанные двумя полицейскими в огромных стенах замка Волчья Плеть, он сомневался, что колонистам подобное вообще когда-нибудь придет в голову. Впрочем, не следовало рисковать без необходимости.

Когда катер пополз по дну озера, Андерсон снял шлем и тут же приступил к изучению панели управления. Наконец он кивнул и щелкнул тремя выключателями.

— Вот так это делается.

— Что делается?

— Они уже не смогут перевести эту лоханку на дистанционное управление. С этого момента они будут не в состоянии даже определить ее местоположение. Теперь Ирландец может лететь вперед и уведомить мэра. — Андерсон надел шлем, но затем снова снял его.

— А теперь, Крис, — сказал он мрачно, — предстоит взбучка.

8. ПРИЗРАКИ КОСМОСА

«Взбучка», как и ожидал Крис, оказалась чрезвычайно неприятной. Если человека и может примирить с наказанием сознание его заслуженности, у Криса были все основания утешать себя этим. В конце концов, он не просто угнал катер колонистов — неважно, какими мотивами руководствуясь — но плюс к этому, едва не провалил контракт. Город все равно узнал бы, что Андерсона и Дьюлани держат в плену, поскольку колонисты Рая не смогли бы использовать их в качестве заложников, не уведомив Амальфи о случившемся; и Крис в глубине души не сомневался, что два полицейских выбрались бы из замка Волчья Плеть и без его вмешательства. Не исключено, что Амальфи смог бы их вызволить, н е п р и м е н я я н а с и л и я, и, таким образом, сохранить контракт. Появление Криса в качестве третьего пленника было нежелательным для о б е и х сторон и превратило напряженную ситуацию во взрыв.

Несмотря на то, что его изобретательность, храбрость и умение сохранять спокойствие в критической ситуации были высоко оценены, Крис чувствовал, что его шансы стать гражданином не стоят и бро-доллара. Новый контракт был намного скромнее прежнего и требовал возмещения ущерба, причиненного замку Волчья Плеть; в соответствии с этим контрактом, городу предстояло получить значительно меньшую плату, чем раньше.

Крис удивился, что новый контракт вообще подписан. Когда он довольно нерешительно высказал свое удивление, Андерсон объяснил:

— Насилие в отношениях работника и работодателя старо как мир, но работа все равно должна быть сделана. Сообщество колонистов отреклось от похитителя и заявило о своем праве поступить с ним в соответствии с их собственной системой правосудия, которое мы вынуждены признать. С другой стороны, ущерб следует возместить — а город не может поступиться ирландцем и мной, поскольку мы офицеры и представители города.

— А как насчет плана удержать город здесь и захватить его?

— Мы ничего о нем не знаем, кроме подслушанного тобой. Этого недостаточно, чтобы передать дело в колониальный суд, даже если бы ты был гражданином — в данном случае, совершеннолетним.

Опять то же самое.

— Вот еще что, — сказал Крис. — Почему для начала приема препаратов выбран возраст восемнадцать лет? Разве они не действуют в любом возрасте? Предположим, к нам на борт попал сорокалетний человек, оказавшийся потрясающим специалистом в какой-то нужной нам области. Могли бы вы все равно дать ему препараты?

— Могли и дали бы, — заверил его Андерсон. — Восемнадцать всего лишь о п т и м а л ь н ы й возраст. Ты понимаешь, что препараты не в состоянии перевести часы назад. Они просто приостанавливают старение с того момента, когда даны впервые. Скажи, ты слышал когда-нибудь легенду о Тифоне?

— Нет, не слышал.

— Я сам ее не очень хорошо помню; спроси у Отцов Города. Но, вкратце, этот парень был на хорошем счету у богини утренней зари, Эос, и попросил у нее в дар бессмертие. Она выполнила просьбу, но он был уже довольно стар. Когда он понял, что ему просто предстоит оставаться таким вечно, он попросил Эос взять свой дар обратно. И она превратила его в кузнечика, а ты знаешь, сколько живут о н и.

— Гм-м. Пожалуй, человек, навсегда оставшийся семидесяти-пятилетним, не будет особенно счастлив. Да и городу от него мало пользы.

— Теоретически, да, — согласился сержант. — Но нам приходится принимать препараты по мере их открытия. Амальфи перешел на препараты в пятьдесят — и в его случае это оказался возраст расцвета.

Обучение Криса пошло дальше, почти как прежде, за исключением того, что он тщательно избегал доков. Так как срок нового контракта ограничивался тремя месяцами, смотреть там все равно было не на что — по крайней мере, он старался себя в этом убедить. Кроме того, сочувствие и поддержка явились из совершенно неожиданного источника: от Пигги Кингстон-Троопа.

— Из этого ты можешь сделать вывод, какая доля правды содержится во всей этой болтовне насчет гражданства, — горячо заявил Пигги во время их обычной беседы после занятий. — Вот ты оказываешь им колоссальную помощь, а они не могут придумать ничего лучшего, чем читать тебе нотации за то, что ты их спас. Они даже продолжают вести дела с этими мерзавцами, которые собирались захватить город.

— Ну, нам нужно зарабатывать на хлеб.

— Да, но все равно, это грязные деньги. Если подумать, я бы на твоем месте повел себя иначе.

— Знаю, — согласился Крис, — именно это они мне все время повторяли. Во-первых, мне вообще не следовало забираться в катер.

— Фу, тут как раз все в порядке, — презрительно бросил Пигги. — Если бы ты не забрался в катер, они вообще не узнали бы о заговоре против города — именно здесь ты им здорово помог, и не забывай об этом. Теперь они настороже. Нет, я имею в виду все остальное, случившееся после того, как ты запер этих ребят в задней каюте. Ты говорил, что катер ударился в док и пытался взобраться на него, так?

— Да.

— И к нему бежала куча полицейских?

— Не знаю, как насчет кучи, — осторожно сказал Крис. — Я думаю было трое или четверо.

— О'кей. Теперь, будь на твоем месте я, я просто остановил бы катер, вылез и рассказал полицейским то, что услышал. Пусть бы о н и вытаскивали тех парней. Ты знаешь, как Отцы Города запихивают нам в голову всякую белиберду в классе? Так вот, точно также можно и извлекать содержимое памяти. Папаша говорит, что это чертовски неприятно для жертвы, но они высасывают все, что им нужно.

Крису оставалось лишь беспомощно пожать плечами.

— Ты прав. Разумно было бы сделать именно так. Это кажется совершенно очевидным. Но мне это не пришло в голову. — Он подумал секунду и добавил: — А впрочем, я не очень жалею, Пигги. Тогда я вообще не попал бы в замок Волчья плеть — а там все было потрясающе.

— Боже, ну конечно! Хотел бы я там оказаться! — Пигги неуклюже шел на попятную. — Уж, поверь мне, я бы не прятался ни в какой камере. Я бы им показал!

Крис еле сдержал смех.

— Отправься ты с сержантами — если бы они тебе позволили — то был бы убит своими же друзьями. Они там швыряли не тухлые яйца.

— Все равно, я бьюсь об заклад — Эй, мы взлетаем.

Город еще не поднялся, но Крис знал, что имеет в виду Пигги; он тоже слышал понижающееся гудение спиндиззи.

— Значит, взлетаем. Как быстро пронеслись эти три месяца.

— В космосе три месяца немного. Мы и не заметим, как нам исполнится восемнадцать.

— Как раз этого-то, — угрюмо сказал Крис, — я и боюсь.

— Ну, а м н е наплевать. Вся история с твоим побегом на катере доказывает, что разговоры о том, что гражданство нужно заслужить, — пустое. Ведь я говорил, все это придумано, чтобы держать детей в страхе, тогда за ними не приходится особенно следить. А едва ты на самом деле что-то с д е л а л для пользы города, бах! получаешь втык. Не расстраивайся, ты поступил правильно и показал, что ты крутой парень. Ты доставил им неприятности, а как раз на этом и проверяется сила системы.

Крис сознавал, что какая-то доля истины в этой теории есть, несмотря на преувеличения. Он так пал духом, что уже готов был согласиться с брюзжанием Пигги.

— Ладно, я хотел бы только знать, что ты собираешься предпринять, если окажется, что ты неправ? Если Отцы Города решат не делать тебя гражданином, и выяснится, что это бесповоротно? Тогда тебе придется оставаться пассажиром всю жизнь — и это будет, к тому же, обыкновенная недолгая жизнь.

— Пассажиры не так беспомощны, как считается, — мрачно сказал Пигги. — В один прекрасный день Заблудившийся Город вернется, и когда это случится, все пассажиры вдруг станут большими шишками.

— Заблудившийся Город? Никогда о нем не слышал.

— Конечно, не слышал. И Отцы Города тоже никогда тебе о нем не расскажут. Но слухи ходят.

— О'кей, не нужно таинственности, — сказал Крис. — В чем там суть?

Голос Пигги понизился до хриплого шепота.

— Поклянись не рассказывать никому, кроме как другому пассажиру.

— Хорошо.

Прежде чем продолжить, Пигги внимательно посмотрел сначала в одну, потом в другую сторону. Они были единственными подростками на улице, и никто из взрослых не обращал на них ни малейшего внимания.

— Итак, — начал он торжественно, — дело в следующем. Один из первых улетевших городов был очень велик. Никто не знает его названия, но лично я думаю, что это Лос-Анджелес. Они заблудились, и у них кончились препараты, а потом и пища, где-то далеко, в той части космоса, что не была колонизирована, и поэтому работы они тоже не могли найти. И тогда они опустились на какую-то планету, которую до того никто не видел. Она походила на Землю — больше, но с такой же силой тяжести, немного большим содержанием кислорода в воздухе и идеальным климатом — вроде вечной весны, даже на полюсах. Если сажаешь там семя, нужно быстро отскакивать, а то растение ударит тебя в подбородок, так быстро они растут. Но это еще полдела.

— Уже достаточно, по-моему, — сказал Крис.

— Все это было хорошо, но они нашли кое-что и получше. Там рос какой-то дикий злак, и когда они сделали анализ, чтобы определить, съедобен он или нет, о н и о б н а р у ж и л и, ч т о о н с о д е р ж и т а н т и с м е р т н о е л е к а р с т в о — не одно из наших, а лучше, чем все наши вместе взятые. Им даже не приходилось его извлекать — достаточно было печь из этого растения хлеб.

— Ух ты! Пигги, это всего лишь сказка?

— Не могу дать присягу, — обиделся Пигги. — Хочешь ты услышать остальное или нет?

— Продолжай, — торопливо сказал Крис.

— Итак, встал вопрос, что им делать со своим городом? Он им был не нужен. Все, в чем они нуждались, росло прямо из земли, они даже отвернуться не успевали. И вот они решили набить его доверху припасами и снова отправить в космос на поиски других городов. Когда они встречают новый бродячий город, то снимают всех пассажиров — никого больше — и отвозят их на свою планету, где в с е имеют лекарство, там нехватки не бывает.

— Предположим, другой город не хочет отдавать своих пассажиров?

— С какой стати? Если бы он видел в них хоть какой-то толк, они получили бы гражданство, ведь так?

— Так, ну, а вдруг?

— Они все равно их отдадут. Я уже сказал, Заблудившийся город о ч е н ь велик.

К несчастью для полумиллиона других вопросов, вертевшихся на языке у Криса, в этот момент над городом, нарастая, разнесся звук сирены. Мальчики торопливо расстались, но Крис, после краткого размышления, домой не пошел. Вместо этого, он забился в информационную кабинку, где вставил свою карточку в прорезь и спросил Библиотекаря.

Он поклялся не говорить о Заблудившемся Городе ни с кем, кроме другого пассажира. Значит, исключались расспросы опекуна и прямые вопросы к Отцам Города. Но Крис придумал способ задать косвенный вопрос. Библиотекарь представлял собой одну из ста тридцати четырех машин, в сумме являвшихся Отцами Города, которая в основном отвечала за банк памяти и имела дополнительные обязанности по обучению; он не собирал информацию, а только каталогизировал ее и выдавал. Интерпретация в его функции не входила.

— КАРТОЧКА ПРИНЯТА. ГОВОРИТЕ.

— Вопрос: растут ли какие-нибудь антинекротики естественным путем, то есть, встречаются ли они в растениях, которые можно культивировать?

Краткая пауза.

— ПРЕДШЕСТВЕННИК ПРОТИВОСОННОГО ПРЕПАРАТА ЯВЛЯЕТСЯ СТЕРОИДНЫМ ВЕЩЕСТВОМ, КОТОРОЕ СУЩЕСТВУЕТ В ПРИРОДЕ В РЯДЕ ЯМСОПОДОБНЫХ РАСТЕНИЙ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ НА ЗЕМЛЕ, ПРЕИМУЩЕСТВЕННО В ЦЕНТРАЛЬНОЙ И ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ. ОДНАКО, ЭТОТ САПОГЕНИН САМ ПО СЕБЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ АНТИАГАФИКОМ, И ДОЛЖЕН БЫТЬ ПОДВЕРГНУТ ПЕРЕРАБОТКЕ; ИЗ ОДНОГО И ТОГО ЖЕ ИСХОДНОГО МАТЕРИАЛА ПОЛУЧАЮТ СОТНИ РАЗЛИЧНЫХ СТЕРОИДОВ.

АСКОМИЦИН ПРОИЗВОДЯТ ПУТЕМ СБРАЖИВАНИЯ В ЗАКРЫТЫХ ЕМКОСТЯХ ОПРЕДЕЛЕННОГО МИКРООРГАНИЗМА, ДЛЯ ЧЕГО ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ПИВО. ЭТУ ПРОЦЕДУРУ В ШИРОКОМ СМЫСЛЕ МОЖНО НАЗВАТЬ КУЛЬТИВИРОВАНИЕМ.

ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ИЗВЕСТНЫЕ АНТИНЕКРОТИКИ ЯВЛЯЮТСЯ ЦЕЛИКОМ СИНТЕТИЧЕСКИМИ ПРЕПАРАТАМИ.

Крис откинулся назад и раздраженно почесал в затылке. Он надеялся на четкий ответ, да-нет, но то, что он получил не было ни тем, ни другим. Ни один из антинекротиков не выращивался как настоящая сельскохозяйственная культура; но если какое-то растение могло вырабатывать нечто настолько похожее на антинекротик, чтобы последний можно было из него получить, поразительный рассказ Пигги уже не казалась столь невероятным. К сожалению Крис не мог придумать других вопросов, в достаточной мере скрывающих основной предмет интереса.

И тут он заметил, что кабинка не вернула ему карточку. Это было вполне обычным делом и означало, что у Библиотекаря, в механической жизни которого размышления заменяли свободное общение, возникла связанная с предыдущей тема для беседы, если Крис не против. Обычно никто не выяснял, что это за тема, так как Библиотекарь, если его поощрять, мог продолжать беседу вечно; Крису сейчас стоило только сказать «Верни», и он мог бы забрать свою карточку и уйти. Но сигнал еще звучал, и вместо этого Крис сказал: «Продолжай».

— ПРЕДМЕТ: АНТИНЕКРОТИКИ КАК ПОБОЧНЫЕ ПРОДУКТЫ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА. ПОДПРЕДМЕТ: ЛЕГЕНДАРНЫЕ ПЛАНЕТЫ-ИДИЛЛИИ. — Крис вытянулся в струнку. — АНТИНЕКРОТИКИ КАК ПОБОЧНЫЕ ПРОДУКТЫ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА, ОБЫЧНО ПРИСУТСТВУЮЩИЕ В ПОВСЕДНЕВНОЙ ПИЩЕ, ЯВЛЯЮТСЯ ОДНОЙ ИЗ ОБЩИХ ХАРАКТЕРНЫХ ЧЕРТ ИЛИ ДИАГНОСТИЧЕСКИХ ПРИЗНАКОВ ЛЕГЕНДАРНЫХ ПЛАНЕТ ИЗ МИФОЛОГИИ КОЧУЮЩИХ ГОРОДОВ. В ЧИСЛО ДРУГИХ ХАРАКТЕРНЫХ ЧЕРТ ВХОДЯТ: ПРИТЯЖЕНИЕ, БЛИЗКОЕ К ЗЕМНОМУ, НО БОЛЬШАЯ ПЛОЩАДЬ СУШИ; АТМОСФЕРА ПОДОБНАЯ ЗЕМНОЙ, НО БОЛЕЕ БОГАТАЯ КИСЛОРОДОМ; ПОГОДА АНАЛОГИЧНАЯ ЗЕМНОЙ, НО С РАВНОМЕРНЫМ КЛИМАТОМ, А ТАКЖЕ ПОЛНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ ОТ СУЩЕСТВУЮЩИХ ТОРГОВЫХ ТРАСС. НИ ОДНОЙ ПЛАНЕТЫ, СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ ЭТОМУ ОПИСАНИЮ, ДО СИХ ПОР НЕ ОБНАРУЖЕНО. В ЧИСЛО НАЗВАНИЙ, НАИБОЛЕЕ ЧАСТО ДАВАЕМЫХ ТАКИМ МИРАМ, ВХОДЯТ: АРКАДИЯ, БРЭДБЕРИ, ЦЕЛЕФЕЙС…

Крис был настолько ошеломлен, что Библиотекарь беспрепятственно добрался до Займьямвии и перешел к следующему алфавитному каталогу, прежде чем Крис догадался вынуть свою карточку. В итоге, его вопрос оказался не очень хитрым.

К тому времени, когда он вышел из кабинки, бури Рая исчезли, и город снова парил среди звезд. В довершение несчастий, Крис опоздал к обеду.

Оказалось, что тайны, которую следовало бы хранить, не существует. Крис рассказал Андерсону историю своей безуспешной попытки перехитрить Библиотекаря; это было единственным возможным оправданием его опоздания, поскольку не расходилось с истиной; Карла, не в силах сдержаться, смеялась до слез. Сержант тоже позабавился, но под его весельем таилась серьезность.

— Тебе урок, Крис. Легко прийти к выводу, что, если Отцы Города мертвые машины, они глупы; но ты видишь, что это не так. В противном случае, им не доверили бы той власти, которой они обладают — а в некоторых сферах их власть абсолютна.

— Даже выше мэра?

— И да, и нет. Они ничего не могут запретить мэру. Но если он поступает вразрез с их мнением чаще, чем допускает заданный им уровень терпимости, они могут лишить его полномочий. Такого здесь никогда не случалось, но если так произойдет, нам придется с этим примириться. В противном случае, они остановят все механизмы.

— Ух, ты. А не опасно давать машинам такую власть? Вдруг какая-нибудь поломка?

— Будь их всего несколько, это было бы действительно опасно; но их больше сотни, и они контролируют и ремонтируют друг друга, так что ничего подобного не произойдет. Их достоинство — здравомыслие и логика, поэтому они могут принять или отвергнуть результаты любых выборов, проведенных нами. Воля народа иногда глупа, но ни одному человеку нельзя дать власть идти против нее. А машинам можно.

Конечно, ходят рассказы о городах, чьи Отцы взбесились. Но это лишь сказки, вроде «Заблудившегося города» Пигги — они важны, хотя в них нет правды. Всегда, когда во вселенной появляется новый образ жизни, люди, принявшие его, быстро убеждаются, что он не совершенен. Конечно, они пытаются его улучшить, но всегда остается что-то, что изменить нельзя. И надежды и страхи, заостренные на этих точках, превращаются в сказки.

Например, миф Пигги. Мы в городах живем долго, но этот дар доступен не всем. Всем его получить невозможно — вселенная не сможет вместить колоссальную человеческую массу, которая накопится, если каждый сможет жить и размножаться сколь угодно долго. Миф Пигги говорит, что подобное возможно, и это неправда; а п р а в д а в нем то, что он указывает на одну из реальных причин неудовлетворенности нашим образом жизни, реальной потому, что с ней ничего нельзя поделать.

Сказка о вышедших из-под контроля Отцах Города другое дело. Насколько мне известно, подобное никогда не случалось и вряд ли возможно, но человек н е л ю б и т получать приказы от машин, и думать, что его жизнь зависит от приговора кучи железок, а такое может случиться, потому что на борту большинства городов Отцы Города являются судом присяжных. И вот он придумывает назидательную сказку о взбесившихся Отцах Города, хотя на самом деле он рассказывает вовсе не о машинах — он предупреждает о том, что о н может взбеситься, если слишком сильно на него давить.

Вселенная в сознании жителей городов полна подобных призраков. Рано или поздно кто-нибудь расскажет тебе, что некоторые города становятся бандитами.

— Кто-то говорил мне, — признался Крис. — Но я не понял, что он имел в виду.

— Это старое земное слово. «Хобо» назывался честный кочующий работник, живущий так потому, что ему это нравилось. Бродягой назывался человек такого же типа, с той разницей, что он не работал, а жил кражами и попрошайничеством. В обществе кочующих людей и к тем и к другим относились примерно с одинаковым уважением. А бандитом назывался бродяга, кравший у других бродяг и хобо — он забирался в их котомки: мешки, в которых они носили свои немногочисленные пожитки. Такой человек везде считался изгоем.

Слух о том, что какие-то города, оказавшись в трудном положении, стали бандитами — принялись грабить других кочевников, — широко распространен. Опять же, конкретных примеров нет. Наиболее часто упоминается ГМТ, но имеющиеся в нашем распоряжении сведения о ГМТ не говорят о том, что он бандит.

Он объявлен вне закона за ужасные преступления на планете-колонии, но формально это делает его лишь бродягой. Подлым, но все же только бродягой.

— Понимаю, — медленно произнес Крис. — Это вроде историй о чокнувшихся Отцах города. Города голодают, я знаю это; и в рассказе о бандитах говорится: «А как м ы поступим, если придется туго?»

Андерсон выглядел удовлетворенным.

— Гляди-ка, — бросил он Карле. — Мне следовало стать учителем!

— Ты тут ни при чем, — сдержанно заметила Карла. — Крис думает сам. Кроме того, ты мне больше нравишься полицейским.

Сержант вздохнул с некоторым сожалением.

— Ну, ладно. Тогда я расскажу тебе последнюю сказку. Ты, конечно, слышал о веганском орбитальном форте?

— Ну, разумеется. О нем говорилось еще в курсе истории.

— Хорошо. На этот раз, речь идет о чем-то реальном. Существовал веганский орбитальный форт, которому удалось ускользнуть, и никто не знает, где он сейчас. Отцы Города говорят, что скорее всего форт погиб, когда кончились запасы, но он был чрезвычайно большой штуковиной и вполне мог уцелеть в таких обстоятельствах, которые ни один обычный город не смог бы пережить. Если ты спросишь Отцов города о вероятности, они скажут тебе, что не могут привести никаких цифр — что уже само по себе плохой признак.

На этом кончаются факты. Но им сопутствует легенда. Эта легенда гласит, что форт рыскает по торговым трассам, поглощая города — точно так же, как стрекоза ловит комаров, на лету. На самом деле, никто не видел этого форта со времен, когда была сожжена Вега, но легенда живет; каждый раз, когда исчезает город, проходит слух, сначала, что он попался в лапы бандита, потом, что его проглотил форт.

О чем речь тут, Крис? Скажи.

Крис надолго задумался и наконец сказал:

— Я несколько озадачен. Эта история не должна бы отличаться от предыдущих — символ того, чего люди боятся. Например, если мы повстречаемся в один прекрасный день с планетой, вооруженной лучше, чем мы, то они сожрут нас, как в свое время мы Вегу.

Огромный кулак Андерсона опустился на обеденный стол, заставляя тарелки подпрыгнуть.

— Совершенно верно! — восторженно воскликнул он. — Смотри-ка, Карла…

Карла протянула руки и мягко положила их на кулак сержанта.

— Дорогой, Крис еще не все сказал. Ты не дал ему закончить.

— Не дал? Но — извини, Крис. Продолжай.

— Я не знаю, закончил я или нет, — продолжил Крис, смущаясь и с запинкой. — Просто именно эта единственная сказка меня озадачивает. Она не так проста, как остальные; пожалуй, я в этом уверен.

— Продолжай.

— Ну, резонно бояться встретить кого-то, кто сильнее себя. Такое вполне может произойти. И существует реальный веганский орбитальный форт, или во всяком случае, существовал. В других сказках идет речь не о чем-то действительном, а о тех вещах, которых люди по-настоящему боятся, и о которых эти сказки н а с а м о м д е л е рассказывают. Правильно?

— Да.

— Бояться форта — значит бояться реальной вещи. Но что тогда эта сказка символизирует? В конце концов, она должна быть о том же — о страхе людей перед самими собой. Она говорит: «Я устал работать, чтобы быть гражданином, устал подчиняться Земным полицейским, устал защищать город, и жить тысячу лет под начальством машин, и принимать подачки от колонистов, и еще бог знает что. Если бы у меня был мощный большой город, которым я мог бы командовать сам, следующую тысячу лет я провел бы, разбивая все вдребезги!»

Последовало долгое-долгое молчание, во время которого Крис все больше и больше убеждался, что он опять брякнул слишком много лишнего. Карла не казалась огорченной, но ее муж выглядел потрясенным и рассерженным.

— Что-то я в н о неладно в системе обучения, — проревел он наконец, не обращаясь ни к Карле, ни к Крису. — Сначала отпрыск Кингстон-Троопов — а теперь это. Карла! Ты мозг нашей семьи. Тебе когда-нибудь приходило в голову, что эта легенда о форте как-то связана с обучением?

— Да, дорогой. Давным-давно.

— Почему ты не сказала об этом?

— Я сказала бы, как только у нас появился бы ребенок; а до тех пор, меня это не касалось. А теперь Крис сказал за меня.

Сержант обернул хмурое лицо к Крису.

— Ты, — сказал он, — просто несносен. Я стал учить тебя, как мне было поручено, а кончилось тем, что ты учишь меня. Даже Амальфи не знает этого аспекта сказки о форте, готов поклясться — и когда он его услышит, в системе образования произойдет настоящий переворот.

— Извините, — жалобно пробормотал Крис. Он не знал, что еще сказать.

— Не извиняйся! — рявкнул Андерсон, вскакивая на ноги. — Стой на своем! Пусть другие боятся призраков — ты знаешь о них единственное, что следует знать: неважно, какого рода эти призраки, но они не имеют никакого отношения к мертвым. Люди в с е г д а боятся самих себя.

Он рассеянно огляделся.

— Мне нужно идти наверх. Скорее! Где моя фуражка? — Стукнувшись рукой о дверной косяк, он взревел и выскочил из комнаты, оставив Криса похолодевшим от страха.

И тут Карла вновь принялась безудержно хохотать.

9. БРОДЯГА

Крис так и не понял, что заставило сержанта Андерсона взвиться подобно нападающему носорогу, и имело ли это какое-нибудь отношение к обучению. Для него самого последствия были малоприятны. Занятия становились все труднее, и Отцы Города, слепые и бесстрастные, в чудовищном темпе наращивали запас его знаний, не беспокоясь о том, понимает ли он их. Прежние головные боли Криса уменьшились, но на смену им пришла невероятная физическая усталость. Во время краткого перерыва Крис заикнулся об этом.

— ЭТО ПРОЙДЕТ. НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК ОЩУЩАЕТ В СРЕДНЕМ ДВАДЦАТЬ НЕСИЛЬНЫХ БОЛЕЙ ЗА ВРЕМЯ ЗАНЯТИЯ. ЕСЛИ БОЛЬ НЕ ПРОХОДИТ, ОБРАТИТЕСЬ В МЕДИЦИНСКУЮ СЛУЖБУ.

Нет, он не собирался туда обращаться; не хватало еще лишиться гражданства по состоянию здоровья. И все же Крису казалось, что ощущения, им испытываемые, вряд ли можно назвать «несильными болями». Что делать, если Медицинская Служба пугала его больше, чем болезнь? Андерсонов он тоже не хотел беспокоить — довольно неприятностей он им причинил.

Таким образом, не оставалось никого, кроме доктора Бразиллер, ужасной старой гарпии, которая редко разговаривала на ином языке, кроме языка логарифмов и символьной логики. Крис удерживался от этого страшного шага несколько недель; но в конце концов был вынужден его сделать. Хотя сейчас у него не было особых проблем со здоровьем, его мучила неотвязная мысль, что Отцы Города вот-вот его погубят; еще один камушек-факт, и он сломается.

— Вполне возможно, — согласилась доктор Бразиллер, когда он осмелился заговорить с ней после занятий. — Крис, Отцов Города не интересует твое благо; наверное, ты это знаешь. Для них важно только одно: выживание города. Это их главная цель. Люди их вообще не интересуют: в конце концов, это всего лишь машины. Они не будут заботиться о тебе.

— Хорошо, — сказал Крис, вытирая лоб дрожащей рукой. — Но, доктор Бразиллер, какую пользу получит город, если они меня совсем доконают? Я стараюсь, честное слово. Но им этого недостаточно. Они продолжают пичкать меня сведениями, которых я н е п о н и м а ю!

— Да, я заметила. Но в их действиях есть смысл. Тебе почти восемнадцать, и они зондируют тебя в надежде найти какой-нибудь ход к твоим талантам — искру, которая со временем может превратиться в ценную специальность.

— Не думаю, что у меня такая есть, — уныло сказал Крис.

— Может и нет. Это еще нужно посмотреть. Если она у тебя есть, они ее отыщут; в таких вещах Отцы Города никогда не ошибаются. Но Крис, милый, нельзя ожидать, что это будет для тебя легко. Истинные знания всегда трудно приобрести — и теперь, когда машины считают, что от тебя действительно может быть какая-то польза городу…

— Но они не могут так считать! Они ничего не нашли!

— Я не могу читать их мысли, поскольку таковых у них нет, — спокойно сказала доктор Бразиллер. — Но я уже встречалась с подобным раньше. Они не стали бы давать тебе такую нагрузку, если бы не подозревали, что ты на что-то годен. Они и пытаются выяснить, на что, и если ты не намереваешься сдаться прямо сейчас, то должен это вытерпеть. Не удивительно, что у тебя плохое самочувствие. Я тоже от этого болела; меня и сейчас тошнит, когда я вспоминаю, а ведь прошло восемьдесят лет.

Вдруг она умолкла, и в это мгновение показалась Крису даже старше, чем раньше… старой, слабой, глубоко несчастной и — почему-то — красивой.

— Время от времени я спрашиваю себя, правильно ли они поступили, — произнесла доктор Бразиллер, обращаясь к бумагам, грудой наваленным на столе. — Я хотела стать композитором. Но Отцы Города не слышали о женщине, добившейся успеха в этой области… с таким аргументом трудно спорить. Нет, Крис, раз попав в лапы машин, ты станешь тем, чем они тебя сделают. Единственная альтернатива — стать пассажиром, то есть вообще никем не стать. Не удивительно, что ты страдаешь. Но Крис — сопротивляйся, отбивайся! Не позволяй этим ящикам взять над тобой верх! Покажи им язык. Они пока ведут исследование, и как только мы узнаем, чего они хотят, сможем послать их к черту. Я помогу тебе, как умею — я н е н а в и ж у п о д о б н ы е в е щ и. Но сначала мы должны узнать, чего они добиваются. У тебя хватит силы воли, Крис?

— Не знаю. Я постараюсь. Но я не знаю.

— Да, никто не знает. Они не знают самих себя — в этом твоя единственная надежда. Они хотят выяснить, что ты способен. Ты должен показать им это. Как только они выяснят, ты станешь гражданином — но до той поры, как бы трудно не пришлось, никто тебе не сможет помочь. Все будет зависеть от тебя и только от тебя.

Появление союзника ободряло, но Крис счел бы план доктора Бразиллер более убедительным, если бы мог разглядеть в себе хоть малейший признак какого-нибудь дарования — любого дарования — пробудившегося благодаря грубому содействию машин. Впрочем, недавно они уцепились за его интерес к истории — но какой от нее прок на борту бродячего города? Отцы Города сами выполняли роль городских историков, являлись городской библиотекой, бухгалтерией, школами и большей частью правительства. Для преподавания этого предмета не требовался живой человек, и, насколько понимал Крис, история для гражданина кочующего города могла быть лишь хобби, не более.

Даже в этом случае, никаких самостоятельных изысканий от Криса не требовалось. Он был обязан сдавать невероятно трудные экзамены, показывавшие, насколько хорошо он усвоил безграничное количество фактов, которые Отцы Города неустанно в него запихивали. Теперь история давалась не только с точки зрения бродячих городов. Целые системы мировой и межзвездной истории — Макиавелли, Плутарх, Тацит, Гиббон, Марке, Парето, Шпенглер, Сартон, Тойнби, Дюран и множество других — устремлялись сквозь серый газ в его голову, без всякой жалости и с явным безразличием к тому, что все они коренным образом противоречили друг другу в самых важных вопросах.

Ошибки не наказывались, поскольку педагогика Отцов Города делала забывание невозможным, но в наказание превратилась вся жизнь, уже немыслимая без уверенности, что, хотя сегодняшняя доза была дьявольской, завтрашняя будет еще хуже.

— Вот тут ты ошибаешься, — сказала ему доктор Бразиллер. — Хоть эти машины и не живые, но они не лишены знания человеческой психологии. Они прекрасно знают, что некоторые ученики лучше реагируют на поощрение, чем на наказание, а других должен подстегивать страх. Вторые обычно менее умны, и это машины тоже знают; как могут они н е з н а т ь имея опыт стольких поколений? Тебе повезло, что они отнесли тебя к первой категории.

— Вы хотите сказать, что они меня п о о щ р я ю т? — в негодовании взвизгнул Крис.

— Конечно.

— Но как?

— Позволяя тебе продолжать учебу, даже когда они не удовлетворены твоими успехами. Это немалая уступка, Крис.

— Может и так, — угрюмо буркнул Крис. — Но я быстрее достиг бы цели, если бы вместо этого мне давали леденцы.

Доктор Бразиллер никогда не слыхала о леденцах; она всю жизнь прожила в кочующем городе. Она ответила лишь, чуть натянуто:

— Ты быстрее достиг бы цели, реши они применить к тебе систему наказаний. Они строго справедливы, но ничего не знают о милосердии, и снисходительность к детям им абсолютно чужда — отчасти поэтому я здесь.

Город, в несмолкаемом гудении, летел вперед, и так же летели дни и месяцы. Только Крис, казалось, не продвинулся ни на йоту.

В конце концов, Пигги тоже стоял на месте. Хотя с самой их первой встречи Пигги заявил, что мало беспокоится о том, что с ним случится, когда ему стукнет восемнадцать, в результате оказалось, что он этим немало озабочен. Ситуация для него теперь была практически безнадежной, Пигги переполняла крикливая самоуверенность, и изъяснялся он не иначе как смутными намеками на таинственные планы что-то устроить, что считалось уже устроенным, и еще более неопределенными намеками на какие-то ужасные вещи, которые произойдут, если окажется, что ничего не устроено. Во всем этом Крис разбирался не больше, чем в своем собственном будущем, а его будущее было покрыто мраком. Иногда у Криса появлялось ощущение, будто давнее обвинение Пигги — «Парень, ты туп!» — написано у него на лбу пылающими буквами.

Хотя Пигги и окутал тайной свои планы, Крис догадался, что он уже обращался к отцу с просьбой склонить мнение Отцов Города в его пользу на Тестах на Гражданство, и получил категорический отказ, который сопровождался шумным скандалом, лишь слегка смягченным вмешательством матери. Конечно, никакого способа подготовиться к Тестам не было, поскольку они оценивали лишь потенциальные возможности, а не достижения; это, в свою очередь, исключало шпаргалки.

Было очевидно, что Пигги мысленно возвращается к похождениям Криса на Рае. Судя по вопросам, которые он задавал, Крис сделал вывод, что Пигги ищет возможность совершить нечто героическое и сделать это куда лучше, чем Крис. Крис был достаточно умен, чтобы усомниться, в этом, но, в любом случае, город все еще находился в космосе, и в подвигах нужды не было.

Кроме того, иногда Пигги по нескольку дней исчезал после занятий. По возвращении он объяснял, что бродил по городу, подслушивая разговоры взрослых пассажиров. По словам Пигги, они что-то затевают: может быть, хотят построить тайный передатчик Дирака и с его помощью вызвать Заблудившийся Город. Крис не верил ни единому слову, да и сам Пигги говорил об этом без должной убежденности.

Действительность для них обоих сводились к тому, что время истекало, и мало-помалу подступало отчаяние. Крису казалось, что он испробовал все, но ничто не принесло результата. Повсюду, стоило лишь оглядеться, в его младших соучениках прорезались таланты и дарования, неистовые, как пламя, и рядом с ними Крис напоминал самому себе свечной огарок. Он чувствовал себя отсталым, как динозавр, и почти таким же неуклюжим и огромным.

Именно в этой всепроникающей атмосфере надвигающейся катастрофы сержант Андерсон как-то вечером спокойно сказал:

— Крис, мэр хочет с тобой поговорить.

В устах любого другого Крис воспринял бы такие слова просто как шутку, слишком глупую, чтобы обижаться. Но услышав их от опекуна, он не знал, что и думать; и безмолвно уставился на полицейского.

— Успокойся — тебе не пытка предстоит, а кроме того, я не сказал, что он хочет тебя в и д е т ь. Сядь, расслабься, и я объясню.

Крис оцепенело сел.

— Дело в следующем: нам светит еще одна работа. Поначалу все казалось простым и честным, но конечно, так никогда не бывает. (Амальфи говорит, что самая большая ложь, которую можно придумать, — выражение: «Это было так просто».) Предполагалось, что мы проведем конкретные местные геологические и горные работы — ничего мудреного, вроде изменения всей структуры планеты. Обычная работа, правда? Ты видел девиз на ратуше?

Крис видел. Девиз гласил: «Подстричь Вам газон, леди?». Крису этот изречение никогда не казалось возвышенным, но он начинал понимать его смысл. Он кивнул.

— Отлично. Предполагается, что так всегда и должно быть: мы приходим, делаем свою работу и вновь уходим. Местная вражда не в счет; мы в ней участия не принимаем.

Но по мере того, как приближался срок подписания контракта с этим местечком — оно называется Аргус Три — нам стали давать понять, что мы тут вторые. Очевидно на Аргусе уже побывал один город, нанятый на эту работу, но не выполнил ее должным образом.

Естественно, мы попытались разузнать побольше: нам не хотелось перебивать контракт у другого города. Но колонисты очень уклончиво говорили об этом деле. В конце концов, они проговорились. Этот другой город все еще сидит на планете и утверждает, что ведет работы, хотя срок выполнения контракта истек. Как бы ты поступил в подобном случае на месте Амальфи?

Крис нахмурился.

— Я знаю только то, что есть в книгах. Если на планете находится город, срок пребывания которого истек, ей следует вызвать полицию. Всем остальным городам надлежит держаться подальше, в противном случае они могут оказаться вовлеченными в боевые действия, если таковые будут иметь место.

— Правильно. Похоже, нам попался классический случай. Колонисты не могут быть слишком откровенны, так как они знают, что каждое слово, передаваемое нам по радио, будет подслушано; но Отцы Города проанализировали у ж е переданное нам Аргусом Три, и сто к одному, что тот, другой город расположился на Аргусе Три навсегда… короче, он собирается захватить планету. Аргусцы почему-то не хотят вызывать полицию. Вместо этого, они пытаются нанять нас, чтобы мы вышвырнули город бродягу. Если мы возьмемся за это, наверняка, без «боевых действий» не обойдется — и полиция появится еще до того, как все завершится.

Правильнее всего, как ты сказал, убраться подальше и побыстрее. Городам не следует драться друг с другом, а тем более участвовать в том, что может быть расценено как Нарушение закона. Но Аргус Три предлагает нам шестьдесят три миллиона долларов металлом за избавление от этого бродяги до прибытия полиции, и мэр считает, что мы должны с этим справиться. Кроме того, он ненавидит бродяг — я полагаю, он взялся бы за эту работу даже бесплатно. Суть, однако, в том, что он за нее в з я л с я.

Сержант замолчал и посмотрел на Криса, явно ожидая его реакции. Поразмыслив, Крис спросил:

— Что говорят Отцы Города?

— Они в полный голос говорили НЕТ, пока не были упомянуты деньги. После этого они пересчитали казну и предоставили все на усмотрение Амальфи. Они располагали некоторыми дополнительными исходными фактами, о которых я тебе еще не сказал, и эти факты позволяют сделать вывод, что мы сможем изгнать бродягу без особого ущерба для себя и, весьма вероятно, до того, как полиция узнает о происходящем. Но все равно, не забывай, что Отцы Города думают лишь о городе в целом. Если в этой операции кто-то из нас будет убит, им наплевать, лишь бы сам город избежал неприятностей. Они не сентиментальны.

— Я уже знаю это, — с чувством сказал Крис. — Но причем здесь я? Почему мэр хочет поговорить со мной? Я не знаю ничего, кроме того, что Вы мне рассказали — и потом, он уже принял решение.

— Он принял решение, — согласился Андерсон, — но ты знаешь многое из того, чего не знает он. Он хочет, чтобы, когда мы приблизимся к Аргусу Три, ты послушал радиограммы аргусцев, все, что нам удастся перехватить из разговоров этого бродяги, и растолковал ему информацию, которую услышишь.

— Но почему?

— Потому что ты единственный человек на борту, который знает этот город не понаслышке, — медленно произнес сержант, подчеркивая каждое слово. — Это твой старый приятель Скрэнтон.

— Такого не может быть! Нас было несколько сот, взятых на борт со Скрэнтона — все, кроме меня, взрослые.

— Обычный мусор, который дает принудительная вербовка, — бросил Андерсон с холодным презрением. — Там нашлись один-два специалиста, которых мы смогли использовать, но никто из них никогда не интересовался политической жизнью города. Остальные — неудачники, у которых развиты лишь мускулы, и психопаты. Мы вылечили их, но поднять их коэффициент умственного развития не смогли. Не имея ничего за душой, не имея Межпланетного Гран-При или тяжелого физического труда, отвлекающего от пустых мыслей, они просто ведут растительный образ жизни. Нам — Ирландцу и мне — не удалось найти ни одного, достойного наших команд. Трех хороших специалистов мы сделали гражданами, но остальные останутся пассажирами, пока не умрут.

Ты оказался счастливой случайностью, Крис. Отцы Города говорят, что твое прошлое на борту Скрэнтона показывает, что ты кое-что про него з н а е ш ь. Амальфи хочет использовать эти знания. Возьмешься за это?

— Я — я попробую.

— Хорошо. — Сержант повернулся к миниатюрному магнитофону, лежавшему рядом. — Вот полная запись всего услышанного с Аргуса Три на данный момент. Когда ты ее прослушаешь и выскажешь все что придет тебе в голову, Амальфи начнет передавать нам радиограммы с мостика напрямую. Готов?

— Нет, — сказал Крис с отчаянием, на которое раньше не считал себя способным. — Еще нет. Моя голова и так уже вот-вот лопнет. Меня освободят от занятий на это время? Иначе я не могу согласиться.

— Нет, — сказал Андерсон, — не освободят. Если радиограмма придет, когда ты на занятиях, тебя вызовут. Но потом ты снова вернешься в класс. Другими словами, твое обучение будет идти точно так же как раньше, и если ты не сможешь вынести новой нагрузки, тем хуже. Ты должен усвоить все четко и прямо сейчас, Крис. Это работа д л я в ы ж и в а н и я г о р о д а. Либо ты берешься за нее, либо нет; в любом случае, ни особого отношения, ни осуждения не последует. Ну?

Крису долго сидел, прислушиваясь к отдающейся в голове боли. Наконец он покорно выдавил:

— Я берусь.

Андерсон щелкнул выключателем, и катушки с лентой закрутились.

Самые первые сообщения, как и говорил Андерсон, были невнятными и краткими. Затем они стали длиннее, но еще загадочнее. Крис смог извлечь из них немногим больше, чем это удалось Амальфи и Отцам Города. Как и обещалось, он переговорил с Амальфи — но из квартиры Андерсонов, по сети, которая одновременно передавала все, сказанное им мэру, в машины.

Машины задавали вопросы о размере населения, энергетических ресурсах, уровне автоматизации и других насущных вещах, но ни на один из них Крис ответить не мог. Мэр преимущественно слушал; в тех редких случаях, когда его громкий голос вмешивался в разговор, Крис не мог понять, к чему тот клонит.

— Крис, та железная дорога, о которой ты упоминал, — задолго до твоего рождения ее разобрали?

— Я полагаю, около века назад, сэр. Вы знаете, Земля вернулась к железным дорогам в середине второго тысячелетия, когда иссякли запасы ископаемого топлива, и им пришлось отдать шоссе под посевы.

— Нет, я этого не знал. Хорошо, продолжай.

Теперь Отцы Города расспрашивали его о вооружении. На это он ничего не мог ничего ответить.

Однако настал день, когда положение резко изменилось. Криса действительно вызвали с занятий, и срочно доставили в маленькую приемную, в которой кроме кресла и двух телевизионных экранов ничего не было. На одном из экранов Крис увидел сержанта Андерсона, на другом помещалась испытательная таблица.

— Привет, Крис. Сядь и будь внимателен; это важно. Мы принимаем сигнал города-бродяги. Мы не знаем, просто ли это маяк, или они хотят с нами говорить. Амальфи считает маловероятным, чтобы они, в такой ситуации, включили маяк, — они уже нарушили слишком много других законов. Теперь, когда ты здесь, он попытается выйти с ними на связь и хочет, чтобы ты послушал.

— Хорошо, сэр.

Крис не слышал сигналов вызова, но всего через несколько минут — теперь они находились довольно близко к Аргусу Три — испытательная таблица на втором экране исчезла, и Крис увидел отвратительно знакомое лицо.

— Алло. Здесь Аргус Три.

— "Здесь" н е Аргус Три, — быстро произнес глубокий голос Амальфи. — «Здесь» город Скрэнтон, штат Пенсильвания, и вам нет смысла это скрывать. Дайте мне вашего босса.

— Нет, минуточку. Кем вы, черт побери…

— З д е с ь Нью-Йорк, на связи Нью-Йорк, и я сказал «Дайте мне вашего босса». Выполняйте.

Лицо стало мрачным и озадаченным и после минутного колебания исчезло. Экран мигнул, и ненадолго вновь появилась испытательная таблица, а затем прямо на Криса глянул еще один знакомец. Невозможно было поверить, что этот человек его не видит, а сама мысль о подобном пугала насмерть.

— Привет, Нью-Йорк, — сказал собеседник приветливо. — Так вы нас вычислили. Ну что ж, мы вас тоже раскусили. Эта планета связана контрактом с нами; уведомляю официально.

— Запротоколировано, — сказал Амальфи. — Мы располагаем сведениями, что вы находитесь в состоянии Нарушения закона. Аргус Три заключил новый контракт с нами. Самым мудрым поведением было бы подняться и убраться.

Глаза собеседника не дрогнули. Крис вдруг понял, что тот смотрит не на него, а на изображение Амальфи.

— Убирайтесь сами, — не повышая голоса, сказал собеседник. — У нас разногласия с колонистами, а не с вами. Мы не уберемся без специального распоряжения полиции. Если вы в это впутаетесь, останетесь внакладе. Уведомляю официально.

— Ваша самоуверенность, — сказал Амальфи, — неуместна. Запротоколировано.

Изображение со Скрэнтона сжалось в яркую точку и пропало. Тут же мэр спросил:

— Крис, ты знаешь кого-нибудь из этих ребят?

— Обоих, сэр. Первый — мелкий головорез по имени Барни. Я думаю, это он убил собаку моего брата, когда меня забирали.

— Знаю таких типов. Продолжай.

— Другой — Фрэнк Лутц. Когда я находился на борту, он был городским управляющим. Похоже, он до сих пор им и является.

— Кто такой городской управляющий? А, неважно, спрошу у машин. Хорошо. Он выглядит опасным; это так?

— Да, сэр, он опасен. Он умен и хитер — и у него не больше совести, чем у змеи.

— Социопат, — сказал Амальфи. — Я так и думал. Последний вопрос: он тебя знает?

Крис задумался, прежде чем ответить. Лутц видел его лишь однажды, и ему никогда больше не приходилось думать о Крисе, — благодаря спасительному вмешательству Фрэда Хэскинса.

— Может быть, сэр, но я думаю, что нет.

— О'кей. Сообщи подробности Отцам Города, пусть они подсчитают вероятности. До тех пор мы рисковать не будем. Спасибо, Крис. Джоэл, будь любезен, поднимись наверх.

— Да, сэр. — Андерсон подождал, пока не услышал, что линия Амальфи отключилась. Затем его изображение уставилось прямо на Криса.

— Крис, ты понял, что имел в виду Амальфи, говоря, что мы не будем рисковать?

— Э-э — нет, не вполне.

— Он имел в виду, что мы должны сделать все, чтобы ты не попался на глаза этому Фрэнку Лутцу. Другими словами, в э т о м д е л е н и к а к и х э к с п е д и ц и й д е Ф о р д а. Это ясно?

Яснее некуда, подумал Крис.

10. СПЯЩИЙ АРГУС

Система Аргус получила удачное имя: она находилась внутри плотного и красивого скопления сравнительно молодых звезд, недалеко от его края, так что ночи на расположенных там планетах действительно имели сотню глаз, как у мифического Аргуса. Молодостью этого скопления объяснялось и присутствие Скрэнтона, поскольку, как и все звезды третьего поколения, солнце Аргуса и его планеты были очень богаты металлами.

Их было немного — всего семь, — из которых лишь три, пригодные для жизни, получили номера, а колонизирован, фактически, был только Аргус III; II годился лишь для арабов, а IV — для эскимосов. Остальные четыре планеты формально принадлежали к классу газовых гигантов, но являлись скорее гигантами-недоростками; самая большая из них не превосходила размерами Нептун солнечной системы. Близость звезд скопления друг к другу уничтожила большую часть первичного газа, прежде чем началось активное образование планет; система Аргус была самой большой из всех, до сих пор встреченных в этом скоплении.

Город с гудением опускался на Аргус III, который настолько походил на Пенсильванию, что у Криса затрепетало сердце; он начал немного сожалеть о предстоящем изгнании Скрэнтона — Крис был уверен, что все кончится именно так, — потому что планета, несомненно, стала для города искушением, которое тот не смог выдержать. Большую часть суши занимали горы, вода была представлена тысячами озер и несколькими небольшими, очень солеными морями. Планету густо покрывали леса, состоявшие преимущественно из хвойных растений, или растений, очень похожих на хвойные, поскольку эволюция здесь еще не дошла до цветковых. Деревья, напоминавшие пихты, имели толстые стволы и вздымались на сотни футов вверх, — благородные великаны с сотнями согбенных плеч, державшие свой собственный вес при двойной силе тяготения этой тяжелой от металлов планеты. Первым звуком, который услышал Крис на Аргусе III после того, как город опустился, был взрыв шишки неподалеку, громкий как треск грома. Одно из семян разбило окно на тридцатом этаже теплицы Макгроу-Хилл, и перепуганному персоналу пришлось изрубить его пожарными топорами, чтобы не дать ему прорасти на подстилке.

При таких было не столь важно, где обосновался Скрэнтон: железо имелось повсюду. С другой стороны, на планете не было места, защищенного от подслушивания Скрэнтона или лежащего вне досягаемости его ракет, к взаимному неудобству обеих сторон. Площадка, выбранная Амальфи с невероятной тщательностью, находилась чуть выше уровня огромного котлована, сделанного Скрэнтоном во время неуклюжей попытки провести горные работы, и так, что между двумя кочующими городами вздымались высочайшие пики хребта, похожего на Аллеганы.

Крис понемногу упражнялся, ставя себя без большой, правда, уверенности на место Амальфи. По крайней мере, это была увлекательная игра. Место посадки, сделал он осторожный вывод, выбрано, во-первых, так, чтобы Скрэнтон, не высылая самолеты, не мог видеть, чем занимается город; и, во-вторых, чтобы воспрепятствовать пешему сообщению между городами. Возможно, до военного столкновения дело вообще не дойдет, поскольку неизбежное в этом случае появление полицию никого не устраивало; к тому же, из истории Нью-Йорка было совершенно ясно, что Амальфи искренне ненавидит все, что наносит городу ущерб, будь то бомбы или ржавчина.

В прошлом, его стратегия заключалась обычно в том, чтобы пересидеть врагов. Если это не получалось, он пытался их переиграть. На худой конец, — старался поссорить их друг с другом. Каждый отдельный случай, сведения о котором можно было найти а архивах, представлял собой сложную смесь хитроумных приемов, но эти три тенденции были самыми сильными. Действие какай-то одной, в результате, оказывалось особенно эффективным. Когда Амальфи приправлял блюдо, вряд ли можно было выделить вкус перца или горчицы.

И не каждый потом мог это блюдо есть; Крис подозревал, что существуют более утонченные школы кочевой кулинарии. Но Амальфи готовил, как готовил, и был единственным шеф-поваром в городе. Пока что город не погиб от его стряпни, а это единственное, что имело значение для горожан и Отцов Города.

Похоже, на Аргусе III Амальфи надеялся выжить Скрэнтон, устроив ему голодную блокаду. Город получил контракт; Скрэнтон его потерял. Город мог справиться с этой работой; Скрэнтон ее завалил и оставил после себя огромный желтый котлован, рану, которая не закроется и за сто лет. И пока Нью-Йорк работал, а Скрэнтон голодал — тут в суп могли добавлять только упрямство и терпение — Скрэнтон не мог захватить Аргус III и сделать планету своим новым домом. Несмотря на то, что аргусцы не могли вызвать копов при первом же признаке подобного пиратства, Нью-Йорк это сделать мог, и, без сомнения, сделал бы. Кочевая солидарность была сильна и включала в себя ненависть к полиции… но она не шла так далеко, чтобы поощрять подобное случившемуся на Торе V, или выступать против полицейских совместно с другим городом, например, ГМТ. Даже объявленный вне закона должен остерегаться преступных безумцев, особенно если поначалу кажется, что они на его стороне.

О'кей; раз Амальфи так решил, пусть будет так. Впрочем, Крис все равно ничего не мог сказать по этому поводу. Амальфи мэр, за ним горожане и Отцы Города. Крис всего лишь подросток и пассажир.

Но он знал об этом плане то, что не мог знать ни Амальфи, ни любой другой житель Нью-Йорка, кроме самого Криса: план не сработает.

Крис знал Скрэнтон; Нью-Йорк его не знал. Если Амальфи намеревается т а к действовать против Фрэнка Лутца, его ждет провал.

Но правильно ли Крис читал мысли Амальфи? Пожалуй, это был самый главный вопрос. После нескольких тревожных дней, чрезвычайно ухудшивших его успеваемость, — Крис все же задал его единственному известному ему человеку, который встречался с Амальфи: своему опекуну.

— Я не могу тебе сказать, что планирует Амальфи, потому что ты не входишь в число лиц, имеющих право это знать, — мягко ответил сержант. — Но твои догадки, Крис, очень близки к истине.

Карла сердито брякнула кофейную чашку на блюдце.

— Очень близки? Джоэл, все ваши мужские хитрости просто бесят меня. Крис прав, и ты это знаешь. Так прямо ему и скажи.

— Я не имею права, — упрямо повторил Андерсон, что было равносильно признанию. — Кроме того, Крис ошибается в одном: мы не можем сидеть тут вечно, только для того, чтобы не дать этому бродяге захватить Аргус Три. Рано или поздно нам придется заняться своими делами, и в любом случае, мы не можем находиться тут после истечения срока контракта. Боится Скрэнтон Нарушении или нет, но м ы не можем торчать на планете, рискуя получить запись в Досье. Есть дата отлета, и есть Закон, и то, что мы хотим его соблюсти, делает проблему намного сложнее.

— Это ясно, — сказал Крис робко. — Но, по крайней мере, я понял часть плана. И мне кажется, что в нем два больших прокола.

— Прокола? — удивился сержант. — Где? Какие?

— Ну, во-первых, они сейчас в Скрэнтоне доведены до отчаяния, а если нет, то скоро будут. То, что они вообще находятся в этой части вселенной, а не там, куда их направил мэр, когда я попал на борт к вам, говорит о том, что с их первой работой тоже что-то сорвалось.

Андерсон щелкнул выключателем на кресле.

— Вероятность? — бросил он в окружающее пространство.

— СЕМЬДЕСЯТ ДВА ПРОЦЕНТА, — прозвучало из ниоткуда, заставив Криса вздрогнуть. Он еще не привык к мысли, что Отцы Города прослушивают все разговоры, везде и всегда; помимо прочего, город служил им лабораторией человеческой психологии.

— Что ж, очко в твою пользу, — обеспокоенно заметил сержант.

— Но я еще не закончил, сэр. Дело в том, что теперь, когда э т а работа у них тоже накрылась, у них наверняка осталось крайне мало продовольствия. Как бы хороша не была наша стратегия, она предполагает, что другая сторона будет действовать логично. Но в состоянии отчаяния люди почти никогда не поступают логично; взгляните, например, на действия немцев в последний год Второй мировой войны.

— Никогда об этом не слышал, — признался Андерсон. — Но в этом что-то есть. Дальше?

— Дальше всего лишь предположение, — сказал Крис, — основывающееся на том, что я знаю о Фрэнке Лутце, а я его видел всего два раза и еще слышал, что о нем рассказывал один из его помощников. Я не думаю, что Лутц позволит кому-либо перехитрить его; он всегда наносит удар первым. Ему приходится доказывать, что он самый крутой парень в любой ситуации, иначе его песенка спета — кто-то другой возьмет верх. В разбойничьем сообществе всегда так — взгляните на историю Неаполитанского королевства или Флоренцию времен Макиавелли.

— Я начинаю подозревать, что ты просто выдумываешь эти примеры, — сказал Андерсон, нахмурившись. — Но опять-таки, в этом что-то есть, и никто, кроме тебя, не имеет представления об этом малом, Лутце. Предположим, ты прав; что мы можем сделать такого, чего не делаем сейчас?

— Вы можете воспользоваться этим отчаянием, — с готовностью подхватил Крис. — Если Лутц и его шайка в отчаянии, то обычные граждане должны находиться в состоянии, когда хочется крушить все подряд. И я уверен, что у них нет «граждан» в нашем смысле слова, поскольку помощник, о котором я упоминал, проговорился, что у них нехватка препаратов. Я думаю, он хотел, чтобы я это услышал, но тогда я не мог понять смысла его слов. Простые люди с улицы наверняка ненавидели эту шайку и в лучшие времена. Мы можем использовать их, чтобы скинуть Лутца.

— Как? — произнес Андерсон с видом человека, задающего вопрос, на который нет ответа.

— Я точно не знаю. Придется действовать наощупь. Но у меня там есть, по крайней мере, два друга, один из которых имеет постоянный доступ к Лутцу. Если он еще там, и я мог бы туда пробраться и связаться с ним.

Андерсон поднял руку и вздохнул.

— Я так и думал, что ты предложишь нечто подобное. Крис, когда мы вылечим тебя от этой страсти к увеселительным поездкам? Ты знаешь, что сказал Амальфи на этот счет.

— Обстоятельства меняют дело, — вставила Карла.

— Да, но — ладно, ладно, сделаем один шаг дальше. — Он еще раз щелкнул выключателем и сказал в пространство: — Есть комментарии?

— МЫ НЕ РЕКОМЕНДУЕМ ПОДОБНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ, СЕРЖАНТ АНДЕРСОН. ВЕРОЯТНОСТЬ, ЧТО МИСТЕР ДЕ ФОРД БУДЕТ УЗНАН, НЕДОПУСТИМО ВЫСОКА.

— Ну вот, видишь? — сказал Андерсон. — Амальфи задал бы им тот же вопрос. Он чаще игнорирует их рекомендации, чем соглашается с ними, но в данном случае они говорят именно то, к чему он уже пришел сам.

— О'кей, — согласился Крис, не очень удивленный. — Я признаю, что это довольно неудачная идея. Но она у меня единственная.

— В ней немало резонного. Я передам мэру твои замечания и предложу сделать попытку каким-то образом расшевелить тамошний зверинец. Может, он придумает другой способ, более безопасный. Веселее, Крис; чертовски хорошо, что ты мне все это рассказал, и тебе не следует огорчаться, если кое-что из предложенного тобой отвергнут. Всех не победишь, ведь знаешь.

— Знаю, — сказал Крис. — Но можно попробовать.

Если Амальфи и придумал какой-то лучший способ, чтобы «расшевелить зверей» в Скрэнтоне, Крис о нем не узнал; а если этот способ испробовали, он не принес заметного результата. Тем временем, город работал, Скрэнтон угрюмо сидел на своем месте, и его молчание казалось грозным, так как дата окончания контракта Нью-Йорка все приближалась и приближалась. Без сомнения, бедный и голодающий, Скрэнтон не намеревался уступать в этой игре, ставкой в которой была такая богатая планета как Аргус III; если Амальфи хотел, чтобы Скрэнтон убрался с планеты, он должен был вышвырнуть его или вызвать полицию. Фрэнк Лутц вел себя в точности, как предсказывал Крис.

А потом, в последнюю неделю контракта, обрушилась лавина событий.

Крис узнал новости от своего опекуна.

— Это все твой дружок Пигги, — проорал разъяренный сержант. — Ему взбрело в голову, что он может прикинуться перебежчиком, пробраться в правительство Скрэнтона, а потом осуществить нечто вроде переворота. Конечно, Лутц ему не поверил, и мы теперь все в пиковом положении.

Крис не знал, смеяться ему или плакать.

— Но как Пигги туда попал? — потрясенно выдавил он.

— Это самое скверное. Каким-то образом он внушил двум женщинам мысль, что они потрясающие шпионки, типа тех, что действуют как любовницы, как будто у какой-нибудь разбойничьей верхушки бывает недостаток в женщинах, особенно в голодное время! Одна из них шестнадцатилетняя девочка, семья которой мечет громы и молнии, и не без оснований. Другая — тридцатилетняя пассажирка, сестра гражданина, а о н — один из летчиков-истребителей Ирландца Дьюлани. Сестра, заявляют нам теперь Отцы Города, находилась на грани психопатии, почему сама и не получила гражданства; но они разрешили брату научить ее летать, потому что считали это полезным для ее психики. Она похитила самолет группы высадки, и к тому времени, как машины нам об этом сообщили, все было кончено.

— Вы хотите сказать, что Отцы Города слышали, как Пигги с остальными все это планировали?

— Конечно, слышали. Они слышат все — ты же знаешь.

— Но почему они никому не сказали? — настаивал Крис.

— Они имеют приказ не выдавать информацию по своей инициативе. Это тоже хорошо, иначе они тараторили бы по всем каналам круглые сутки без перерыва — Отцы Города абсолютно лишены здравого смысла. Теперь Лутц требует выкуп. Мы заплатили бы любую разумную сумму, но он хочет планету — ты опять оказался прав, Крис, логикой там и не пахнет — а мы не можем ему дать то, чем не владеем, да и могли бы, не дали. Пигги втянул нас в войну, и даже машины не могут предсказать последствий.

Крис резко выдохнул.

— Что мы намереваемся делать?

— Не могу тебе этого сказать.

— Нет, меня не интересует тактика действий или что-то подобное. Только общие соображения. Пигги мой друг — как ни глупо это звучит, но он мне действительно нравится.

— Если тебе не нравится человек, когда он в беде, значит, он никогда тебе не нравился, — задумчиво согласился сержант. — Я все равно не много могу тебе сообщить. В целом, Амальфи надеется протянуть время таким образом, чтобы у Лутца создалось впечатление, что он склонен согласиться. При этом, колонистов надо уверить в обратном. Машины на скорую руку уже снабдили Амальфи набором ключевых слов, которые должны донести до колонистов одно, а до Скрэнтона другое. До окончания срока контракта осталась неделя. Если нам удастся продержаться… сам не знаю, что мы тогда сделаем. Похоже, драка неизбежна. У нас будет один день на то, чтобы получить причитающуюся плату, покончить с Лутцем и убраться из этой системы прежде, чем сюда заявится полиция. Если они нас и поймают, по крайней мере выяснится, что контракт мы выполнили.

— ПРЕВЫШЕНИЕ ПОЛНОМОЧИЙ, — вдруг сказали Отцы Города, которых никто ни о чем не спрашивал.

— Ух! Прошу прощения. Либо я уже выболтал слишком много, либо собирался это сделать. Больше ничего не могу сказать, Крис.

— Но я был уверен, что они не дают информацию по своей инициативе!

— Не дают, — согласился Андерсон. — Это была не их инициатива. Они выполняют приказ Амальфи прослушивать разговоры о данной ситуации и прерывать их, когда они становятся слишком вольными. Вот все, что я могу рассказать — и это отнюдь не самые лучшие новости из тех, что мне доводилось разносить.

Оставалась всего неделя, и срок контракта, вспомнил Крис, истекал как раз накануне его дня рождения. За эти дни должно было решиться все: для него самого, для Пигги и двух его жертв, для Скрэнтона, для Аргуса III, для города.

И с такой же четкостью, как он видел, где у него левая рука и где правая, Крис понимал, что план Амальфи провалится.

И вновь камнем, о который этому плану предстояло разбиться, был Фрэнк Лутц.

Крис не сомневался, что Амальфи мог бы без труда перехитрить Лутца с глазу на глаз, но ситуация складывалась иначе. Любой список ключевых слов, подготовленный машинами, не сможет долго дурачить Лутца, пусть эти слова и усыпят сотни глаз Аргуса. Управляющий Скрэнтона имел хорошее образование, проницательность и богатый опыт в политике — а теперь, сверх всего этого, он будет подозрителен до безумия. Даже в лучшие времена Лутц панически боялся утратить власть; если он подозревал друзей, когда дела шли неплохо, то вряд ли окажется более доверчив к врагам накануне краха.

Крис еще плохо разбирался в политике кочевых городов, но он знал историю. Кроме того, он знал скунсов и часто удивлялся упрямству, с которым бедный Келли возобновлял свои безуспешные попытки подружиться с этими зверьками. Возможно, псу они нравились; скунсы очень ласковые существа, если ты достаточно осторожен. Но их человеческая разновидность… брр, лучше держаться от нее подальше. Крис понял это с первого взгляда на Фрэнка Лутца.

Если даже, пока Нью-Йорк тянет время, Лутц не обрушит на город град ракет, если ухищрения Амальфи полностью усыпят бдительность управляющего, если, в последнюю минуту, Нью-Йорк захватит Скрэнтон без единого выстрела, не потеряв ни одного человека, — если все эти невозможные «если» сбудутся — Пигги и двум женщинам уцелеть все равно не удастся.

В данный момент жалкая экспедиция Пигги и ее предводитель наверняка ворочали шлак. Если Лутц сохранит им какую-никакую жизнь в течение предстоящей недели, он тотчас велит их казнить, едва увидит, что его царство рушится. Как бы быстро ни напал Амальфи на Скрэнтон, когда настанет час «Ч», на то, чтобы отдать приказ об уничтожении заложников, потребуется не более пяти секунд. Именно по этой причине многие войны на средневековой Земле продолжались спустя много лет после того, как была позабыта их первопричина: ведь нужно было получить контрибуции.

Однако опекуну Криса подобные примеры уже надоели. Что касается Амальфи и Отцов Города, они настолько ясно определили свою позицию, что взывать к ним сейчас не имело смысла. Обратись к ним Крис опять, он не просто получил бы очередное «Нет»: за ним могли бы установить круглосуточное наблюдение.

И все же на этот раз он з н а л, что они неправы; он продумывал все очень тщательно, постоянно борясь с мыслью, что Амальфи и машины вряд ли могли ошибиться… и в любой момент могут разрушить его планы.

Но если они и знали, что он задумал, то не пытались помешать. Отцы Города помалкивали. Когда Крис выскользнул из города следующей ночью, никто не пытался его остановить. Никто, похоже, даже не заметил его ухода.

Хотя Крис рассчитывал именно на это, у него возникло чувство ужасной неправоты и полного одиночества.

11. УКРОМНАЯ НОРА

Крис не рискнул бы отправиться в незнакомые дикие места ночью; даже при нынешнем положении дел он, пожалуй, вышел бы за часок до рассвета, имея в запасе немного темноты, чтобы оторваться от возможной погони. Но на Аргусе III ему сопутствовали благоприятные обстоятельства.

Во-первых, он располагал компасом возвращения, распространенным в бродячих городах устройством, стрелка которого всегда указывала на самое сильное из ближайших «спин» — полей. полей. На большей части планет города обычно поддерживали слабое поле, чтобы не дать местной атмосфере смешаться с городским воздухом, а когда город находился на военном положении, генераторы постоянно работали на тот случай, если потребуется срочный взлет. Это устройство половину пути будет показывать Крису направление от Нью-Йорка; затем компас возвращения начнет уверенно указывать на Скрэнтон.

Во-вторых, свет. У Аргуса не было луны, но в его небе сияли сотни ближайших бело-голубых гигантских солнц, а за ними, в это время года, — рассеянный свет остального скопления. Совокупное свечение неба почти вдвое превосходило яркость Земной луны — этого было достаточно, чтобы читать, но не достаточно, чтобы включилась цветовая чувствительность человеческого глаза.

И, что важнее всего, Крис знал сосновые леса и горы. Среди них он вырос.

Он шел налегке, неся лишь небольшой узелок с двумя банками полевого пайка, фляжкой и сменой одежды. «Свежая» одежда представляла собой то, что на нем было надето, когда он впервые попал в Нью-Йорк; от него потребовалось немалое мужество, чтобы спросить у Отцов Города, сохранилась ли она. Эта просьба оставила путеводную нить, но большого значения это уже не имело: когда сержант Андерсон поймет, что Крис пропал, у него не возникнет сомнений насчет того, куда он отправился.

К рассвету Крис почти перевалил через гребень хребта. В полдень он наткнулся на пещеру, в углу которой сочился маленький ручеек с ледяной водой. Он очень осторожно вполз в глубь пещеры, передвигаясь на коленках и ища старые кости, помет, подстилку, — признаки того, что здесь живет какой-то местный зверь. Как он и ожидал пещера была пуста: редкое животное устраивает себе логово прямо у проточной воды — слишком сыро по ночам, а вода привлекает массу потенциальных врагов. Тогда он впервые поел и лег спать.

Крис проснулся в сумерках, наполнил фляжку из ручья и начал долгий трудный спуск с хребта. Путь оказался изрядно извилистым, но, благодаря двум компасам, у него практически не возникало затруднений в ориентировании. Каждый раз на это уходило не больше пары минут. Задолго до полуночи он впервые заметил огни Скрэнтона, слабо сверкающие в долине, будто капельки росы в паутине. К заходу солнца он закопал свой узелок вместе с нью-йоркской одеждой — теперь уже сильно выпачканной и изорванной — и направился, пересекая расчищенный периметр Скрэнтона, к той самой улице, по которой его, так давно, волокли в город. На этот раз все было по-другому, и не последним отличием являлось наличие устройства, необходимого для пересечения поля спиндиззи.

Его сразу заметили, и двое красноглазых часовых, позевывая, затрусили ему навстречу; очевидно приближался конец их дежурства.

— Что ты тут делаешь?

— Вышел грибов пособирать, — сказал Крис с улыбкой, надеясь, что она выглядит достаточно идиотской. — Ни одного не нашел. Странные у них тут леса.

Один из сонных часовых оглядел его, но, по-видимому, ничего не увидел, кроме казенной одежды и явной глупости. Он лениво обругал Криса и спросил:

— Где ты работаешь?

— На нагревательных колодцах.

Стражи обменялись взглядами. Нагревательные колодцы представляли собой глубокие отверстия с электрическим подогревом, в которых медленно и постепенно охлаждались стальные слитки. Время от времени их приходилось чистить, но отключать нагрев было неэкономично. Людей, выполнявших эту работу, опускали в колодцы в асбестовых костюмах на четыре минуты — как раз столько времени требовалось защитным деревянным башмакам, чтобы вспыхнуть; затем их вытаскивали, давали новые башмаки и вновь загоняли в колодец — и так продолжалось весь рабочий день. Никто, кроме умственно неполноценных, не мог работать в таком аду.

— Ну ладно, придурок, иди, работай. И не ходи сюда больше, понял? Тебе повезло, что мы тебя не пристрелили.

Крис кивнул, улыбнулся и побежал. Спустя минуту, он петлял по обшарпанным улицам. Его слегка удивило, что он так хорошо их помнит.

Укромная нора среди ящиков сохранилась точно в таком же виде, в каком он и Фрэд ее оставили, даже торчал огарок свечи. Крис съел вторую банку полевого пайка и уселся в темноте, ожидая.

Ему не пришлось ждать долго, хотя время к а з а л о с ь бесконечным. Спустя примерно час после окончания рабочего дня, он услышал, как кто-то уверенно топает по лабиринту, а затем ему прямо в лицо ударил луч фонарика.

— Привет, Фрэд, — сказал Крис. — Рад тебя видеть. Вернее, буду рад, когда ты уберешь этот факел.

Луч фонарика метнулся к потолку.

— Это ты, Крис? — произнес голос Фрэда. — Да, вижу, что ты. Но ты вырос, должно быть, на целый фут.

— Пожалуй, да. Жаль, что я не попал сюда раньше.

Верзила сел и проворчал:

— Вот уж не думал, что ты вообще вернешься. Правда, я это предчувствовал, когда узнал, с кем мы столкнулись. Надеюсь, ты не пытаешься перебежать на нашу сторону, как те три идиота.

— Они еще живы? — спросил Крис со страхом.

— Да. По крайней мере, час назад были. Но я и в несколько центов не оценил бы их жизнь. Фрэнк со дня на день бесится все больше. Раньше я думал, что понимаю его, но теперь уже нет. Ты здесь для того, чтобы попытаться выкрасть этих ребят? Тебе не удастся.

— Нет, — сказал Крис. — Во всяком случае, не совсем для этого. И я не пытаюсь перейти на вашу сторону. Нас только удивляет, почему вы позволили своему городскому управляющему втравить вас в такое дерьмо. Наши Отцы Города говорят, что у него не все дома, а уж если машины это видят, вы и подавно могли бы заметить. Правда, ты только что сам признался в этом.

— Слышал я об этих ваших машинах, — медленно произнес Фрэд. — Они действительно управляют городом, как рассказывают?

— Большей частью. Но не они в нем хозяева; хозяин — мэр.

— Амальфи. Хм-м. По правде сказать, Крис, все знают, что Фрэнк не владеет ситуацией. Но мы ничего не можем поделать. Предположим, мы его скинем — теперь это несложно — что дальше? Мы остаемся в том же дерьме и еще большей нестабильности.

— Вы не будете находиться в состоянии войны с моим городом, — напомнил Крис.

— Да, и это плюс. Но все остальное пойдет по-прежнему. Простая смена нескольких имен не добавит денег в кассе или хлеба во рту. — Он с минуту помолчал, а затем язвительно добавил: — Я полагаю, вам известно, что мы голодаем. Не лично я — Фрэнк своих кормит — но мне кусок не лезет в глотку, когда приходится смотреть в эти лица на улицах. Большая игра Фрэнка против Амальфи это безумие, ясное дело, но кроме нее нам н е н а ч т о надеяться.

Крис молчал. Именно такого он и ждал, и от этого проблема легче не становилась.

— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнил Фрэд. — Для чего ты здесь? Просто собираешь информацию? Тогда мне следует помалкивать.

— Я пытаюсь подтолкнуть переворот, — сказал Крис. Это прозвучало помпезно, и он смутился, но лучше выразить свою мысль не мог. К тому же он пытался избежать прямой лжи, что теперь становилось все более трудным. — Мэр сказал, что вы завалили свои контракты скорее всего потому, что у вас нет соответствующих машин. Такое случается сплошь и рядом с маленькими городами, не имеющими компьютерного управления. А Отцы Города говорят, что вы м о г л и выполнить эту работу.

— Подожди-ка. Давай все по очереди. Предположим, мы отделаемся от Фрэнка и уладим ссору с Амальфи. Могли бы мы получить какую-то помощь от ваших Отцов Города в организации работы по — новому?

Теперь Крису приходилось лишь гадать, и он, не задумываясь, соврал:

— Ну конечно. Но сначала мы должны получить обратно своих людей — Пигги Кингстон-Троопа и двух женщин.

В полумраке Фрэд сделал быстрый жест, обрывая Криса.

— Я вернул бы их сразу, не считая это частью сделки. Но послушай, Крис, дело тут непростое. Ваш город сел, чтобы выполнить работу, предназначавшуюся нам. Если мы, в конце концов, ее сделаем, кто-то не получит платы. Вряд ли Амальфи пойдет на такую сделку.

— Мэр Амальфи пока-что не предлагает никакой сделки. Но Фрэд, ты знаешь, в чем состоит наш контракт с Аргусом. Одно из условий: мы выполняем ту работу, которую не сделали вы, верно. Но другое условие требует избавиться от Скрэнтона. Если вы из бандита станете честным городом, мы получим часть платы — а это большая часть. Естественно, мэр предпочел бы решить проблему, уступив кое-что, — если мы будем драться, на это уйдут все деньги, да еще придется восстанавливать повреждения города. Логично ведь?

— Гм-м. Полагаю, да. Но если ты хочешь, чтобы я рассуждал логично, оставь это слово «бандит». В нем есть доля правды, но меня оно все равно бесит. Или мы договариваемся как равные, или нам вообще не о чем говорить.

— Извини, — сказал Крис. — Я в подобных вещах не очень хорошо разбираюсь. Найдись кто-то другой, кто смог бы сюда проникнуть, мэр послал бы его. Но кроме меня, никого не нашлось.

— О'кей. Я просто раздражителен, вот и все. Есть еще один нюанс — колонисты. Они не станут доверять нам лишь потому, что мы скинули Фрэнка. О н и не знают, что проблема в нем, и у них нет оснований верить новому городскому управляющему. Если мы собираемся снова заключить контракт, связанный с горными работами, Амальфи придется дать нам гарантии. Он их даст?

Крис уже и так залез намного глубже, чем позволяла ему совесть. Он вдруг понял, что не может увязать сильнее в лжи и неизвестности.

— Не знаю, Фрэд. Я не спросил, а он не сказал. Я думаю, ему сперва придется узнать мнение Отцов Города — и н и к т о не знает, что они могут сказать.

Фрэд присел на корточки, обдумывая сказанное и машинально ударяя кулаком в ладонь. Спустя минуту, он вроде бы собрался еще о чем-то спросить, но так и не задал этого вопроса.

— Ладно, — пробормотал он наконец, — в каждой сделке есть морковка. Думаю, мы рискнем. Тебе придется остаться здесь, Крис. Головы Барни и Хэскинса я достаточно легко могу разбить друг о друга, но голова Фрэнка, не забывай, другое дело. Когда начнется настоящая схватка, он может оказаться намного резвее меня — а кроме того, ему наплевать, кто еще в городе может пострадать. Если мне удастся его скинуть, я вернусь за тобой сразу же, но тебе лучше не высовываться, пока все не кончится.

Крис и не ожидал ничего иного, но перспектива вновь сидеть в бездействии все равно его огорчила. Однако, она кое о чем ему напомнила.

— Я останусь здесь. Но Фрэд, если почувствуешь, что не получается, не жди, пока положение станет безнадежным. Дай мне знать, и я постараюсь вызвать подмогу.

— Ну… ладно. Но лучше, чтобы никто из посторонних не появлялся тут, если все пойдет не так гладко. Если кто-нибудь в городе увидит, что Нью-Йорк приложил к этому руку, даже люди, ненавидящие Фрэнка, вновь окажутся на его стороне. Последнее время мы тут все немного чокнутые.

Он с мрачным видом встал и взял фонарик.

— Надеюсь, ты предложил честную сделку, — хмуро сказал он. — Мне не нравится это дело. Фрэнк мне доверяет. По-моему, я последний человек, которому он доверяет. И мне он почему-то всегда нравился, хотя я и знал с самого начала, что он мерзавец. Некоторые люди почему-то вызывают симпатию. И перспектива нанести ему удар в спину меня не радует. Конечно, он это заслужил, но все равно, я этого не сделал бы, если бы не доверял тебе больше.

Он повернулся к выходу из лабиринта. Крис сглотнул и выговорил:

— Спасибо, Фрэд. Удачи тебе.

— Сиди смирно. Я зайду за тобой.

По возможности, Крис не торчал в норе безвылазно, но все равно он скоро обнаружил, что потерял счет времени. Он ел, когда чувствовал голод, — хотя все припасы из укрытия были унесены, Фрэд не заметил один небольшой тайник — и спал как можно больше. Сон был, однако, недолгим и беспокойным, потому что теперь, в бездействии и полной неизвестности, Криса охватили усиливавшиеся напряжение и тревога.

Наконец Крис решил, что крайний срок истек. После этого исчезла всякая возможность уснуть; с минуты на минуту он ожидал звука приближающейся схватки или усиливающего гудения, означавшего, что Скрэнтон вновь уносит его. Тесное пространство норы делало это напряжение еще более кошмарным. При первых слабых звуках в лабиринте Крис судорожно вскочил и, как заяц, бросился бы наутек, если бы было, куда бежать.

В неверном свете фонаря Фрэд выглядел ужасно; лицо его, изможденное бессонницей, покрывала многодневная щетина. Под глазом сиял великолепный синяк.

— Вылезай, — кратко бросил он. — Дело сделано.

Крис последовал за Фрэдом в полумрак склада, казавшийся ярким после душной черноты норы, а затем в непереносимое сияние послеполуденного солнца.

— Что с Фрэнком Лутцем? — затаив дыхание, спросил он.

Фрэд смотрел прямо перед собой, затем произнес голосом, начисто лишенным всякого выражения.

— Мы от него избавились. Тема закрыта.

Крис торопливо сменил тему.

— Что будет теперь?

— Тут нужно еще кое-что подчистить, и нам пригодилась бы помощь. Если бы ты сейчас связался со своими друзьями, мы могли бы их впустить — если, конечно, Амальфи не пошлет целый группу высадки.

— Нет, всего двоих.

Фрэд кивнул.

— Двое хороших ребят в полном снаряжении должны тут все привести в порядок максимум за день. — Он окликнул пролетавший Жестяной Кэб. Тот покорно опустился возле них, и Крис увидел в нем несколько пулевых отверстий. Невозможно было определить их давность, но Крис решил, что им нет и недели. — Я доставлю тебя на радиостанцию, и ты сможешь поговорить оттуда. А потом оформим сделку.

И тогда наступит час, которого Крис ждал со смертельным ужасом. Ему придется говорить с Андерсоном и Амальфи и рассказать, что он сделал, что заварил, и какие обязательства наложил на них.

Он не затруднялся в определении своих ощущений по этому поводу. Он испытывал страх.

— Давай, запрыгивай, — сказал Фрэд. — Чего ты ждешь?

12. РАЗГОВОР С АМАЛЬФИ

Город, в соответствии с традицией, по-прежнему управлялся из ратуши, но командный пункт находился в шпиле Эмпайр-Стейт-Билдинг. Именно там Амальфи принял их всех — Криса, Фрэда и сержантов Андерсона и Дьюлани, — ибо находился там постоянно с того момента, как прозвучала тревога, и поскольку официально ее еще не отменили.

Это было потрясающее место, до потолка набитое экранами, сигнальными лампами, приборами, автоматическими картами и массой устройств, даже названий которых Крис не знал; но сейчас его больше интересовал мэр, в данный момент разговаривающий с Фрэдом.

Легендарный Амальфи оказался полной противоположностью своему воображаемому облику. Крис не мог точно сказать, каким он представлял себе этого человека. Возможно, более рослым, стройным и героическим — но определенно не низеньким полным мужчиной с бычьей шеей, совершенно лысой головой и такими огромными руками, что, казалось, он может крошить ими камни. Довольно странным дополнением к этому была сигара, которую он держал в сильных пальцах с почти женской нежностью, и которой затягивался с неизменным наслаждением. Поскольку не было места для выращивания табака, никто другой в городе не курил — н и к т о другой. Сигара становилась не просто символом власти; она была символом богатства города, как снег, привозимый с гор для римских императоров, и Амальфи относился к ней как к сокровищу. Размышляя, он медленно вертел ее и разглядывал, будто все, происходящее в его голове, сосредотачивалось в красноватом тлеющем кончике.

Мэр говорил Фрэду:

— Решить вопрос с машинами хлопотно, но в принципе, несложно. Мы можем одолжить вам наш агрегат Воспроизведения до тех пор, пока он не сделает свою копию; затем вы перенастроите дочернюю машину, будете загружать в нее металлолом, и получите Отцов Города в нужном количестве — примерно треть того, что есть у нас. Это займет лет десять. Вы можете использовать это время на загрузку в них данных, потому что поначалу они будут идиотами, если не считать вычислительных функций.

Тем временем, мы просчитаем задачу вашей работы на своих машинах. Поскольку мы доверяем ответу, и поскольку Крис говорит, что вы человек слова, это означает, что мы выступим гарантом вашего контракта с аргусцами.

— Большое спасибо, — сказал Фрэд.

— Не стоит, — буркнул Амальфи. — Дело взаимное. По правде сказать, мы получили больше, чем могли бы ожидать — мы кое-чему у вас научились. Что возвращает нас к нашему решительному другу мистеру де Форду. — Он повернулся к Крису, который безуспешно пытался удержать готовое выпрыгнуть сердце. — Я полагаю, Крис, тебе известно, что для тебя настал день «Д»: сегодня твое восемнадцатилетие.

— Да, сэр. Конечно.

— Так вот, у меня есть для тебя работа, если ты согласишься. Я обдумываю это с того самого дня, как мне о ней впервые сказали, и могу сказать лишь, что она тебе подходит.

Крис сглотнул. Мэр внимательно изучал сигару.

— Она требует редкостного сочетания дарований и черт характера. Необходимо обладать смелостью, воображением, умением импровизировать и одним взглядом окидывать сложную ситуацию в целом. В то же время, она требует расчетливости и осторожности, потому что даже самые смелые идеи и поступки не должны идти в ущерб сохранности людей, материалов, времени, денег. Как ты думаешь, какого рода эта работа?

— ВЫСШЕЕ АРМЕЙСКОЕ ОФИЦЕРСТВО, — незамедлительно провозгласили Отцы Города.

— Я не с вами разговариваю, — взревел Амальфи. Он явно был раздражен, но Крису показалось, что это старое раздражение, почти привычное. — Крис?

— Сэр, конечно, они правы. Я и сам подумал бы об этом, если б набрался смелости. По крайней мере, все великие генералы поступали именно так.

— О'кей. Что касается навыков, их требуется масса, но кардинальным является лишь одно. Этот человек должен быть первоклассным культурным морфологом.

Крис узнал этот термин, почерпнутый из произведений Шпенглера. Он обозначал ученого, который мог оценить любую культуру в любой стадии развития, соотнести ее с другими культурами на аналогичных стадиях и предсказать ее дальнейшее развитие. Такое умение вряд ли когда-нибудь могло потребоваться обычному генералу.

— Эти черты характера в тебе есть, предрасположенность к подобному анализу. Многие кочевники умеют его делать, но ни у кого он не выходит так удачно, как у тебя. Мастерство, конечно, появится лишь со временем и с практикой… но времени у тебя будет масса. Отцы Города дают тебе пятилетний испытательный срок.

Что касается города, у нас раньше такой должности в списке не было, но изучение Скрэнтона и некоторых преуспевающих городов убедило нас, что она нам необходима. Берешься?

Голова Криса шла кругом от гордости и непонимания.

— Простите, господин мэр, но что это за должность?

— Городской управляющий.

Крис уставился на сержанта Андерсона, но его опекун выглядел столь же ошеломленным, как и он сам. Спустя мгновение, однако, сержант торжественно подмигнул. Крис не мог вымолвить ни слова; наконец, ему удалось кивнуть. Это было единственное, на что он оказался способен в данный момент.

— Хорошо. Отцы Города предвидели, что ты согласишься, так что с сегодняшнего дня тебе в еду уже добавляют препараты. Поздравляю вас с гражданством, мистер де Форд.

Даже сейчас, мысли Криса странным образом оставались в стороне от происходящего. Он думал о первопричине, заставившей его стремится к долгой жизни; о надежде вернуться домой. Ему никогда не приходило в голову, что к тому времени там не останется ничего ему близкого. Даже сейчас Земля была невероятно далекой, и не только в пространстве, но и в его сердце.

Его понимание слова «дом» изменилось. Он заслужил долгую жизнь, но с ней пришли новые узы и новые обязательства; не вечное детство на Земле, а жизнь ради звезд.

Он заставил себя переключить внимание на происходящее в командном пункте.

— А как начет Пигги? — с любопытством спросил он. — Я разговаривал с ним на обратном пути. Похоже, он многому научился.

— Слишком поздно, — сказал Амальфи, и голос его стал неумолимо суровым. — Он сам выписал себе билет. Билет пассажира. Он не лишен смелости и инициативы, не спорю — но это не та смелость и не та инициатива. Ему не хватает рассудительности и творческого воображения. Подобного рода ловушка всегда будет подстерегать и тебя, Крис; это один из аспектов твоей должности. Об этом нельзя забывать.

Крис вновь кивнул, но сейчас это предостережение не могло испортить ему настроение, потому что настал самый счастливый момент в его жизни — момент, когда Фрэд Хэскинс, новый управляющий Скрэнтона, пожал ему руку и хрипловато произнес:

— Перейдем к делу, коллега.

ЗВЕЗДЫ В ИХ РУКАХ

They Shall Have Stars

Когда с костей совсем исчезнет плоть,

у мертвых, погребенных на погосте,

Когда бесследно растворятся сами кости, -

Объединиться мертвые должны

С живыми, что стоят, омыты ветром,

лучом облиты западной луны;

Отступит смерть тогда в бессильной злости,

А звезды лягут к их ногам,

и будут им даны…

Дилан Томас
Города в полете

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

«… В то время, как Веганская цивилизации подвергалась странному упадку влияния, в то же время находясь в зените политической и военной мощи, культура, которой предстояло прийти ей на смену, начала наконец-то разворачиваться. Читатель должен однако помнить, что тогда никто еще не слышал о Земле. И светило планетной системы — Солнце — представляла собой всего лишь ничем не примечательную звездочку спектрального класса G2 в секторе Дракона. Возможно — правда, весьма маловероятно — что Вега знала о создании на Земле средств для космических полетов еще до тех событий, которые мы только что рассмотрели здесь. Тем не менее, это оказались всего лишь внутрисистемные, межпланетные перелеты. Вплоть до упомянутого периода, Земля не принимала никакого участия в Галактической истории. Однако, Земле неизбежно предстояло сделать два исключительно важных открытия, которые могли вывести ее на звездную сцену. Можно быть совершенно уверенным — если бы Вега, имела информацию, что именно Земле суждено стать ее наследницей, она приложила бы все свое огромное могущество для предотвращения подобного развития событий. Но Вега не предприняла никаких действий, и это свидетельствует о том, что там не имели ни малейшего представления о происходивших на Земле событиях…»

Акреф-Моналес. "Млечный Путь. Пять культурологических портретов"

КНИГА ПЕРВАЯ

ПРЕЛЮДИЯ. ВАШИНГТОН

Мы не верим в способность какой-то группы людей, либо достаточно компетентных, либо просто разумных, способных работать без определенной доли критики или сомнения. Мы знаем, что единственный путь избежать ошибки — обнаружить ее. И единственный путь обнаружить ее — иметь возможность свободно задавать вопросы. Мы знаем, что в завесе секретности незамеченная ошибка будет процветать и искажать суть.

Дж. Роберт Оппенгеймер

По стенам, слева и справа от него, едва лишь заметно, метались тени, подобно неясным фигурам, быстро появлявшимся и исчезавшим в невидимых дверях. Несмотря на ужасную усталость, все же это действовало на нервы. Ему даже захотелось попросить доктора Корси, чтобы тот погасил огонь. Тем не менее, он продолжал смотреть в скачущее оранжевое пламя, чувствуя, как тепло обтягивает кожу на щеках и вокруг глаз, пропитывает грудь. Корси слегка пошевелился рядом, но как показалось сенатору Вэгонеру, его собственный вес, похоже, все время увеличивался с тех пор, как он расположился на диване. Несмотря на свои сорок восемь лет, он чувствовал себя опустошенным, сонным, старым и тяжелым, как камень. Всего лишь еще один плохой день в долгой веренице плохих дней. Хорошие дни в Вашингтоне остались далеко в прошлом, будто во сне.

Несмотря на свое возрастное превосходство в двадцать лет, сидящий рядом Корси чувствовал себя легко и беспокойно, как быстрый хамелеон. В прошлом он являлся Директором Бюро Стандартов, опять-таки в прошлом — Директором Всемирной Организации Здравоохранения а в настоящем — главой Американской Ассоциации за Развитие Науки (обычно упоминаемой в Вашингтоне как «левацкая ААРН»).

— Мне кажется, ты понимаешь, чем рискуешь, видясь со мной, — еле слышно прошептал Корси. — Я вообще бы не приехал в Вашингтон, если бы не считал, что того требуют интересы ААРН. Во всяком случае — после той трепки, которую мне собственноручно задал Мак-Хайнери. Теперь, когда я больше не работаю на правительство, более всего моя жизнь похожа на жизнь в аквариуме. За стеклом, на котором обозначено «Пиранья». Да ты и так все знаешь.

— Знаю, — согласился сенатор.

Тени прыгнули вперед и снова отступили.

— Я заметил хвост, пока добирался к тебе сюда. Парни Мак-Хайнери уже давно пытаются собрать на меня компромат. Но я должен с тобой поговорить, Сеппи. Я попытался как можно лучше разобраться во всем, что удалось раздобыть в архивах комиссии с тех пор, как стал ее председателем. Но у меня, как у не-ученого есть свои, присущие мне ограничения. И я не хотел задавать слишком откровенные вопросы своим парням. Это верный путь к утечке информации. Возможно, прямо в лапы Мак-Хайнери.

— Вот тебе и современное определение правительственного эксперта, — угрюмо заметил Корси. — Человек, которому ты даже не осмелишься задать важный вопрос.

— Или который даст такой ответ, какой, по его мнению, ты хочешь услышать, — тяжело вздохнул Вэгонер. — Я тоже столкнулся с этим. Работа на правительство — вовсе не такой уж и сахар. Даже для сенатора. Не думай, что мне ни разу не хотелось снова оказаться на Аляске. В Кодьяке у меня — домик, где я мог бы НАСЛАЖДАТЬСЯ огнем в камине, не думая о том, что отбрасываемые им тени, могут иметь при себе записные книжки. Но хватит горевать об этом. Я дрался за свое кресло и теперь постараюсь максимально использовать свои способности.

— Что ж, весьма похвально, — заявил Корси, забирая из руки Вэгонера бокал с бренди и пополняя почти нетронутое янтарное озерцо в нем. Над его руками, скручиваясь тяжелыми, пахучими кольцами, поднялись пары.

— Когда я впервые услышал, что Объединенная Комиссия Конгресса по Космическим Полетам будет находиться под руководством свежеиспеченного сенатора, который до своего избрания занимался исключительно рекламным бизнесом…

— Ну, будь снисходительнее, — произнес Вэгонер, шутливо нахмурившись. — Юридическими консультациями по рекламной информации.

— Как тебе больше нравится, Блисс. И все же я выругался. Я знал, что этого никогда бы не случилось, изъяви кто-то из сенаторов со стажем желание занять председательское кресло. И сам по себе факт, что никто из них не соблаговолил, оказался, по моему мнению, лучшим обвинительным актом нынешнему Конгрессу. Каждое произнесенное мною здесь слово записано. И, конечно, будет использовано против тебя. Рано или поздно. Со мной уже так поступали и слава Богу, что хоть с ЭТИМ ясно. Но на твой счет я ошибся. Ты проделал чертовски хорошую работу. Ты выучился, как по волшебству. И если ты хочешь перерезать себе горло как политику, испрашивая у меня совета — клянусь Господом, я тебе его дам.

Корси вложил бокал в руку Вэгонера с чем-то большим, чем шутливая ярость. — Но только тебе, и никому другому, — добавил он. — Я не собираюсь рассказывать правительственным чиновникам, каков наилучший способ просеивания песка. Если только меня не попросит ААРН.

— Я знаю, что ты бы так не поступил, Сеппи. И отсюда часть твоих неприятностей. И потому — спасибо. — Сенатор отвлеченно покрутил бокал с бренди. — Хорошо, тогда скажи мне вот что: почему возникли проблемы с космическими полетами?

— Вояки, — просто ответил Корси.

— Да, но это не все. Во всяком случае не по большому счету. Естественно, Армейская Космическая Служба пропитана завистью взяточничеством и полным закостенением мозгов. Но в те дни, когда одновременно более полудюжины правительственных служб работали над космическими полетами все было еще хуже. Метеорологическое бюро, Флот, твое Бюро, ВВС и так далее. Я просматривал кое-какие документы того времени. Программу по запуску спутников Земли Ричард Симингтон объявил еще в 1944 году. Но в действительности, мы не смогли запустить пилотируемый корабль до 1962 года. И то лишь после передачи всех полномочий армии. Они даже не смогли перенести эту чертову штуковину со своих кульманов. Каждый контр-адмирал настаивал на том, чтобы в чертежи стартовой площадки непременно вносилась парковка для его собственного любимой лимузина. По крайней мере сейчас мы ИМЕЕМ космические полеты.

— Но сейчас происходят и вещи гораздо худшие. Будь космические полеты по-прежнему — лишь предположением, мы могли бы попробовать вывести их из под армейского контроля. Возможно, удалось бы наладить какие-нибудь торговые перевозки. Скажем, для людей, предпочитающих отправляться некомфортабельным образом в места, где жить невозможно, только потому, что это ужасно дорого. — Он тяжко усмехнулся. — Нечто вроде охоты на лис в Англии сто лет тому назад. Не Оскар ли Уайльд дал ей определение «преследование несъедобного невыразимым?»

— Не слишком ли рано делать подобные выводы? — спросил Корси.

— Сейчас, в дев тысячи тринадцатом году? Не думаю. Но, если я слишком тороплюсь, используя именно этот аргумент, можно привести и другие. Почему за последние пятнадцать лет не состоялось ни одной крупной исследовательской экспедиции? Когда открыли десятую планету — Прозерпину — я уж подумал, что какой-нибудь университет или фонд проявят интерес к отправке туда экспедиции. У планеты — прекрасная большая луна, способная стать отличной базой, а в ее небе практически не видно солнца, и нечему испортить фотопластинки. Солнце там — всего лишь еще один астрономический объект нулевой звездной величины. И так далее. Подобные вещи раньше служили хлебом и вином для частных исследователей. Имей мы миллионера с жаждой к исследованием, вроде старика Хэйл например, или сильного организатора, стремящегося к известности — вроде Берда — мы давно получили бы станцию Прозерпина Два. И все же космос мертв. Мертв с той поры, как мы создали станцию на Титане. А это было еще в 1981 году. Почему?

Некоторое время он молча смотрел в огонь.

— Кроме того, — произнес он наконец, — существует еще и вопрос изобретательства в рассматриваемой области. Оно прекратилось, Сеппи. Замерло полностью.

— Вроде бы мне припоминается один недавний доклад парней с Титана…

— По ксенобактериологии. Естественно. Но это не имеет отношения к космическим полетам, Сеппи. Космические полеты сделали такие работы доступными. Но их результаты вовсе не влияют на сам способ космических полетов. Они не улучшают его, не делают более привлекательным. Даже ученые не заинтересованы в этом. НИКТО больше не интересуется. Вот почему прекратились всякие нововведения.

— Например, мы по-прежнему используем ионные ракеты с атомными реакторами. Четко отработанный принцип. И существует тысяча его различных мелких вариантов. Но сам принцип описан Каплингом еще в 1954! Подумай об этом, Сеппи. Хоть бы один, единственный новый, базовый проект двигателя за ПЯТЬДЕСЯТ лет! А как насчет конструкций корпуса? Они по-прежнему основаны на работах фон Брауна — еще более ранних, чем работы Каплинга. Неужели нет ничего лучше корпуса, напоминающего каркас из сцепленных луковиц? Или этих снабженных двигателями планеров, используемых, как паромы-грузовики? И я не смог отыскать ничего лучшего в архивах комиссии.

— А ты уверен, что сможешь отличить незначительное изменение от значительного?

— Сам посуди, — угрюмо ответил Вэгонер. — Новейшим шедевром конструкторской мысли в области ракетостроения являются новые противоперегрузочные кресла на эллиптических пружинах, сопротивляющихся подобно листовой рессоре при перегрузке, и как спиральная пружина — противодействуя ей. По свидетельству испытателей в таком кресле чувствуешь себя как в авоське, набитой недозрелыми помидорами. Но их творцы намерены вскорости ликвидировать эти недостатки. Думаю, помидорные. Совершенно секретно.

— Что ж, еще одна «совершенно секретная» штучка, о которой мне не положено знать, — вздохнул Корси. — По счастью, забыть об этом не составит никакого труда.

— Хорошо, давай обратимся к другому. Мы разработали новый тип бутылки для хранения воды на кораблях. Она изготавливается из алюминиевой фольги и может сплющиваться от своего основания наподобие тюбика для зубной пасты, таким образом подавая воду в рот пьющего.

— Но пластиковая мембрана, сжимаемая давлением воздуха удобнее и весит меньше…

— Ну конечно же! Но трубка из фольги уже принята как стандарт для рационов в виде паст. Единственная новизна в том, что предложено использовать ее и для хранения воды. Это поступило к нам от лоббиста «Кан-Ам Металлз», при поддержке пары сенаторов с Северо-запада Тихоокеанского побережья. Можешь предположить что мы с ним сделали.

— Пожалуй, начинаю понимать, куда ты клонишь.

— Что ж, тогда я закончу как можно быстрее, — заявил Вэгонер. — Все дело в том, что разваливается существующая сейчас структура космических полетов. Она устарела, чрезмерно перегружена, ни на что не годна. Вся сфера деятельности — в полном стазисе. Нет. Даже хуже — откатывается вспять. Сейчас наши корабли должны быть куда как стремительнее и совершеннее, способны нести большее количество груза. Мы должны были уже покончить с различием между кораблями, совершающими посадки на планеты и теми, что только перелетают от одной планеты к другой.

Весь вопрос в ИСПОЛЬЗОВАНИИ планет для чего-нибудь — чего-то, кроме исследований, что имело бы отношении к созданию поселений. Но напротив — этого больше никто не обсуждает. И наши шансы на создание поселений с каждым годом все меньше и меньше. Ассигнования постоянно урезаются. Становиться все труднее и труднее убедить Конгресс, что космические полеты на что-то пригодны. Практически невозможно убедить Конгресс в том, что фундаментальные исследования в конце концов приносят прибыль. Конгрессмены переизбираются каждые два года, сенаторы — каждые шесть лет. Вот примерно тот срок, в пределах которого они готовы заглянуть в будущее. Предположим, мы попытались бы объяснить им те фундаментальные исследования, которые мы проводим? Да мы просто не сможем. Все засекречено.

И наконец, Сеппи. Возможно, это лишь говорит мое собственное невежество. Даже если и так, мне с ним и жить. Я считаю, что к настоящему времени у нас должен иметься хоть какой-то, хотя бы слабый, ключик к МЕЖЗВЕЗДНОМУ двигателю. У нас должна быть хотя бы модель — не имеет значения, сколь неуклюжая. Пусть столь же неуклюжая, как ракетка, запускаемая Четвертого Июля в сравнении с двигателем Каплинга. Чтобы хоть был виден принцип. Но у нас и этого нет. Я думаю, мы просто отказались от звезд. Никто из тех, с кем я говорил, не считает, что мы их вообще когда-нибудь достигнем.

Корси встал и легким шагом подошел к окну. Остановился, став спиной к сенатору, словно пытаясь рассмотреть пустынную улицу сквозь плотные, не пропускающие света, шторы.

Для привыкших к пламени глаз Вэгонера он представлялся не более, чем тенью. Неожиданно сенатор подумал, возможно уже в двадцатый раз за последние полгода, что Корси, наверное, даже рад выбраться из всей этой каши, несмотря на приклеенный ему теперь ярлык неблагонадежного. И затем, наверное, тоже в двадцатый раз, Вэгонеру вспомнились бесконечные проверочные слушания. Океаны фальшивых свидетельств и слухов. Свидетелей без лиц и имен. Шумиха в прессе, когда обнаружилось, что еще в колледже, Корси жил в одной комнате с человеком, в прошлом являвшимся членом МСРЛ.[2] Обвинение в сенатском комитете одним из наемных конгрессменов Мак-Хайнери. Снова слушания, бесконечные огневой вал поношений и ненависти. Письма, начинавшиеся «Дорогой доктор Корсетс, Вы — задница» и подписанные «Настоящий Американец». Уйти от всего именно таким образом оказалось еще хуже, чем просто переносить все это, невзирая, насколько стоически большинство твоих друзей-ученых впоследствии сохраняли с тобой дружеские отношения.

— Должно быть не я первый говорю тебе подобные слова, — обернувшись, произнес физик. — Блисс, я тоже не думаю, что мы когда-нибудь достигнем звезд. И я не так уж и консерватор, как большинство ученых. Мы просто живем не достаточно долго, чтобы стать расой, путешествующей меж звезд. Смертный человек, ограниченный скоростями ниже скорости света так же не приспособлен к межзвездным путешествиям, как мотылек — к пересечению Атлантики. Конечно, мне жаль, но я действительно верю в это.

Вэгонер кивнул и отложил эту речь в сторону. Вообще он ожидал услышать даже меньше, чем сообщил ему Корси.

— Но, — произнес Корси, забирая свой бокал со стола, — но нет ничего невозможно в том, чтобы усовершенствовать МЕЖПЛАНЕТНЫЕ перелеты. Я согласен с тобой, что и они приходят сейчас в упадок. Я подозревал что дела обстоят именно так. И твое появление здесь сегодня вечером подтвердило мою догадку.

— Так почему же это происходит? — спросил Вэгонер.

— Потому что научный метод более не действует.

— ЧТО! Прости меня, Сеппи, но это все равно что услышать от епископа будто христианство стало не жизнеспособным. Что ты хочешь этим сказать?

Корси грустно улыбнулся.

— Может быть я чересчур драматизирую. Но все действительно так. В существующих условиях научный метод является тупиком. Он зависит от свободы доступа к информации. А мы намеренно покончили с ней. В моем бюро, когда оно еще являлось моим, мы редко знали, кто именно работал над данным проектом в какое-то определенное время. Мы редко знали, имеется ли еще кто-нибудь, дублирующий эту работу. И мы никогда не знали, не дублируется ли данная работа в каком-нибудь другом отделе. Все, в чем мы могли быть уверены, так только в том, что множество людей, работавших по сходной тематике, штамповали на своих результатах гриф «СЕКРЕТНО». Потому что такой путь считался наилегчайшим, способным не только предотвратить попадание работ в руки русских, но и держать вне всяких подозрений своих работников. На случай, если вдруг правительству придет в голову идея проверки. Как можно применить научный метод к проблеме, когда запрещено ознакомиться со всеми данными по ней?

А есть еще и когорта ученых, работающих сейчас только на правительство. Те несколько первоклассных ученых, работающих у нас, просто изведены режимом секретности. И постоянным подозрением, сконцентрированным на них именно потому, что они ЯВЛЯЮТСЯ доминирующими в своих областях. Отсюда, практически все что может просочиться от них, может иметь особую ценность. И поэтому у них уходят годы на решение того, что обычно представляло собой весьма простые проблемы. Что же касается остальных… Что ж, наш персонал в бюро Стандартов практически почти полностью состоял из ученых-третьеразрядников. Кое-кто из них действительно — весьма упорные и терпеливые люди. Но они недостаточно храбры и еще в меньшей степени обладали воображением. Практически все свое время они проводили, механически следуя рецептам «поваренной книги» — рутине научного метода. И все меньше, с каждым годом, могли выдать что-то ценное.

— Все то, что ты сказал, можно отнести и к проводящимся сейчас исследованиям по проблеме космических полетов. Даже без изменений в знаках препинания, — подтвердил Вэгонер. — Но Сеппи, если научный метод всегда являлся разумным подходом, значит он и сейчас должен быть таковым. Он должен действовать для всех, даже для третьеразрядных исследователей. Так почему же он неожиданно стал плохим сейчас, спустя века неоспоримого успеха?

— Временной разрыв, — угрюмо пробормотал Корси, — имеет первостепенное значение. Помни Блисс, что научный метод НЕ — закон природы. Его не существует в природе. Он есть только в наших головах. Вкратце — это образ мышления о разных вещах. Способ просеивания свидетельств. И ему — рано или поздно — предстояло устареть. Так же как еще раньше устарели сориты, парадигмы и силлогизмы. Научный метод отлично действует, когда имеются тысячи очевидных фактов, рассыпанных вокруг для обозрения, фактов столь же очевидных и соизмеримых, как например, скорость падения камня. Или каков порядок расположения цветов в радуге. Но чем неуловимее становятся обнаруживаемые факты, тем больше они отступают в области невидимого, неощутимого, невзвешиваемого, субмикроскопического. Они становятся абстракциями. И соответственно, дороже и длительнее становится исследование их научным методом.

И когда достигается уровень, при котором ОДНО только исследование требует выделения миллионов долларов на ОДИН ЭКСПЕРИМЕНТ, такие эксперименты могут оплачиваться только правительством. А правительство наилучшим образом может воспользоваться лишь третьеразрядными исследователями. Которые не способны отойти от инструкций в поваренной книге с помощью внутреннего озарения, необходимого для создания фундаментальных открытий. И как результат — то, что ты видишь: стерильность, застой, загнивание.

— Так что же остается? — воскликнул Вэгонер. — Что мы теперь будем делать? Я достаточно хорошо тебя знаю и подозреваю, что ты вовсе не собираешься отказываться от надежды.

— Нет, — ответил Корси, — я не сдался, но я совершенно не в состоянии изменить ситуацию, которую ты мне изложил. И кроме того — теперь я нахожусь вовне. Что, наверное, и хорошо для меня. Он задумался на секунду и затем неожиданно спросил: — Нет никакой надежды на то, что правительство полностью снимет завесу секретности?

— Никакой, — ответил Вэгонер. — Боюсь, что хотя бы частично. Во всяком случае, не теперь.

Корси сел и подался вперед, опустив локти на узловатые колени и уставившись в угасающие угли. — Тогда у меня есть два небольших совета, Блисс. На самом деле, они — две стороны одной медали. Прежде всего, начни с отбрасывания этого многомиллионодолларового, типа Манхэттенского проекта, подхода. Мы не столь уж жизненно нуждаемся в новейшем, более точном измерении электронного резонанса еще на одну десятую, сколь в новых путях, новых категориях знаний. Колоссальные исследовательские проекты — покойники. Сейчас необходима чистая работа мозгами.

— Со стороны МОЕГО персонала?

— Да с чьей угодно. Теперь другая половина моих рекомендаций. Оказавшись на твоем месте, я пошел бы к шарлатанам.

Вэгонер подождал. Все это Корси выложил для эффекта. Он любил драму в малых дозах. Через мгновение он все объяснит.

— Конечно же я не имею ввиду настоящих шарлатанов, — продолжил Корси. — Но тебе самому придется провести черту. Тебе нужны работающие где-то на грани, ученые в общем-то неплохой репутации. Просто их идеи не находят поддержки среди коллег. Что-то вроде атома Крехора, или теории старика Эренхафта о магнитных течениях, или космогонии Милна. И самому же придется искать плодотворную идею. Высматривай отбросы и после этого определяй, заслуживает ли идея того, чтобы ее ПОЛНОСТЬЮ отбросить. И — не принимай на веру первое попавшееся мнение «эксперта».

— Другими словами — просеивание отбросов.

— А что, можешь предложить другое? — спросил Корси. — Естественно, это — возможность ничтожна. Но теперь ты не можешь обратиться к действительно что-то значащим ученым. Слишком поздно. Теперь тебе придется использовать игроков, чудаков, неудачников.

— И с чего начать?

— О, — воскликнул Корси, — а как насчет гравитации? Я не знаю какой-либо иной темы, привлекающей столь большое количество самых идиотских предположений. И все же приемлемые теории гравитации не имеют для нас никакого практической пользы. Их нельзя заставить работать, скажем, чтобы запустить космических корабль. Мы не можем манипулировать тяготением, как полем. У нас даже нет общепризнанной системы уравнений для него. И мы не сможем найти эту систему, вбухивая целые состояния и годы в подобный проект. Закон уменьшающихся результатов полностью загубил такой подход.

Вэгонер встал.

— Немного же ты мне оставил, — мрачно промолвил он.

— Немного, — согласился Корси. — Только то, с чего ты начал. И все же больше, чем осталось у большинства из нас, Блисс.

Вэгонер слегка улыбнулся ему и они пожали друг другу руки. Когда Вэгонер уходил, он заметил, как силуэт Корси обрисовался на фоне пламени, спиной к двери, с опущенными плечами. И пока он смотрел на него, невдалеке послышался выстрел, и эхо его отразилось от стен посольства, находившегося через улицу напротив. Не совсем привычный звук для Вашингтона. Но и не столь уж необычный. Наверняка один из тысяч анонимных снайперов города стрелял либо в контрагента, либо в полисмена, либо в тень.

Корси никак не прореагировал. И сенатор тихо затворил за собой дверь.

За ним следили всю дорогу до его собственных апартаментов, но в этот раз он едва ли обратил на это внимание. Он думал о бессмертном человека, который летел от звезды к звезде быстрее света.

1. НЬЮ-ЙОРК

В новейших средствах массовой информации… популяризация науки заведена в тупик ритуалами массовых развлечений. Одним таким обычным стандартом является драматизация науки через биографию героя-ученого. При развязке его обнаруживают в заброшенной лаборатории, орущего «Эврика» и рассматривающего мутную экспериментальную колбу при свете тусклой электрической лампочки.

Жерар Пайл

Оказалось, что этот парад знаменитостей, людей, пользующихся известностью, и просто «больших денег», прошедших через приемную «Дж. Пфицнер и Сыновья» наблюдать весьма приятно. В течении тех полутора часов, пока полковник Пейдж Рассел щелкал каблуками, он узнал следующих святых «масс медиа»: Сенатора Блисса Вэгонера (демократа от штата Аляска), председателя Объединенной Комиссии Конгресса по Космическим Полетам. Доктора Джузеппе Корси, президента Американской Ассоциации по Развитию Науки и в прошлом — Директора Всемирной Организации Здравоохранения. И Фрэнсиса Ксавьера Мак-Хайнери, наследного руководителя ФБР.

Кроме этого, он узрел еще и определенное количество и других знаменитостей меньшего калибра, но чей род занятий для фирму, производящей биологическую продукцию, в равной степени являлся неподходящим объектом для игр в угадайку. Он беспокойно поерзал.

В данный момент, девушка, сидевшая за столом, разговаривала с семизвездным генералом.[3] Это звание считается пожалуй, наивысшим, которого может достичь человек на военной службе. Генерал оказался настолько поглощен беседой, что совершенно не заметил приветствия Пейджа. Затем он быстро прошел внутрь. Позади стола открылась одна из двух вращающихся дверей с врезанными в них зеркальными вставками, и Пейдж уловил мимолетный взгляд коренастого, темноволосого человека приятной наружности в консервативном костюме.

— Генерал Хоорсфилд, рад вас видеть. Входите.

Дверь закрылась, не оставив никакого другого занятия Пейджу, кроме как глазеть на лозунг, написанный над входом по-немецки черными буквами:

WIDER DEN TOD IST KEIN KRAUTLEIN GEWACHSEN!

А так как языка он не знал, то перевел эту строку по системе как «если-бы-это-был-английский». Результат получился следующий: «Жирная лягушка обжирается коровьим салатом из шинкованной капусты». Похоже, это не соответствовало тому немногому, что он знал из съестных привычек обоих животных. И совсем уже не являлось подходящим указанием для сотрудников.

Конечно же, Пейдж всегда мог обратить внимание на секретаршу. Но спустя полтора часа он уже проник почти в самые бездны этого экстаза. Девочка в общем-то была хорошенькой, но едва ли чем-то выдающимся, даже для космонавта, только что вернувшегося на Землю. Может быть, если бы кто-нибудь и снял с нее эти эльфоподобные очки в черной оправе и распустил узел волос на голове, то пожалуй, она и подошла бы. По крайней мере — при свете лампы с китовым жиром в иглу. Скажем, на время ужасной пурги.

Довольно странно, что сейчас он подумал об этом. Такая большая фирма, как «Пфицнер» могла бы подобрать самых лощеных секретарш. Правда, сам «Пфицнер», по сравнению с родительской корпорацией «А. О. Ле-Февр ет Сье», являлся достаточно маленькой картофелиной. И конечно же, деятельность «Консолидэйтед Варфэйр Сервис» Ле-Февра куда значительней «Пфицнера». Как наверняка и «Пикок Кэмера» и «Кемикэлз». «Пфицнер», фармацевтическое подразделение картеля, являлся весьма свежим приобретением, купленным после некоторых весьма выдающихся обходных маневров вокруг антитрестовских законов с помощью поправок о разнообразии.

Так или иначе, но Пейдж уже прошел стадию «мягкого» раздражения из-за долгой задержки. Ведь он пришел сюда по просьбе этих людей, сделав им маленькое одолжение, о котором они его попросили. И в то же время, попутно он наслаждался своим отпуском. Неожиданно, он резко встал и направился к столу.

— Извините меня, мисс, — сказал он, — но мне кажется, что вы чертовски невежливы. Я начинаю думать, что вы просто делаете из меня дурака. Вам вот это нужно или нет?

Он расстегнул правый нагрудный карман и вытащил из него три маленьких плиофильмовых пакетика, приваренных к пластиковым почтовым этикеткам. Каждый из пакетиков содержал в себе немного — с чайную ложку — грязи. Эти этикетки адресовались «Дж. Пфицнер и Сыновья, подразделение А.О. Ле-Февр ет Сье, Бронкс 153, ВПО 249920, Земля». И на каждой карточке была наклеена 25-долларовая марка ракетной почты, оплаченные «Пфицнером», но все еще не погашенные.

— Я полностью с вами согласна, полковник Рассел — ответила девушка, совершенно серьезно посмотрев на него. Вблизи она выглядела еще менее очаровательно, чем на расстоянии. Но у нее был дерзкий и хорошенький носик. А модный, пурпурный с отблеском, цвет помады больше подходил ей, чем большинству «звездочек», которых можно было увидеть в эти дни по 3-М видео.

— Просто вы оказались у нас здесь в неудачный день. Естественно, нам нужны пробы. Они очень важны, иначе мы не попросили бы доставить их сюда.

— Так почему же я не могу кому-нибудь передать их?

— Вы можете передать их мне, — вежливо предложила девушка. — Обещаю вам, что должным образом переправлю их, куда следует.

Пейдж покачал головой.

— Только не после этой нервотрепки. Я сделал все так, как меня попросила ваша фирма. И я здесь, чтобы увидеть результаты. Я забирал эту почву во всех моих точках где останавливался. Даже тогда, когда это оказывалось весьма неудобно. И множество таких же пакетиков я отправил по почте. Это лишь последние три из серии. Вы вообще-то представляете откуда доставлены эти крошки грязи?

— Извините пожалуйста, это совсем прошло мимо моего понимания. У нас сегодня очень тяжелый день.

— Два из них — с Ганимеда. А этот, последний — с Юпитера-5. Я набрал его в тени «лачуги» группы Моста. Обычная температура на обоих спутниках примерно двести градусов ниже нуля по Фаренгейту. Не пробовали когда-нибудь отколоть ледорубом хоть что-то от почвы при такой температуре — да еще в космическом скафандре? Но я все же достал для вас почву. А теперь я хочу понять, для чего эта грязь нужна «Пфицнеру».

Девушка пожала плечами.

— Я уверена, что вам рассказали для чего. Еще до того, как вы покинули Землю.

— Предположим, что даже и так. Я знаю, что ваши люди из грязи получают лекарства. Но неужели те парни, которые доставляют вам образцы не удостаиваются увидеть, как идет весь процесс? А что если «Пфицнер» получит какое-нибудь новое чудо-лекарство из одного из моих образцов? Неужели я не смогу чего-нибудь рассказать своим детишкам в пояснение?

Поворачивающиеся двери распахнулись и в комнату просунулось приветливое лицо коренастого мужчины.

— Доктора Эббота здесь еще нет, Энн?

— Нет, мистер Ганн. Я сообщу вам в ту же минуту, как только он прибудет.

— А меня вы продержите здесь по крайней мере еще полтора часа, — почти без выражения произнес Пейдж. Ганн быстро окинул его взглядом, посмотрев на полковничий орел на воротничке и задержав взгляд на на крылатом полумесяце, приколотом над нагрудным карманом.

— Примите мои извинения, полковник, но у нас сегодня — маленький кризис, — опытно улыбаясь, пояснил он. — Как я понимаю, вы доставили нам несколько проб из космоса. Если бы вы, например, могли прийти к нам завтра, я уделил бы вам все доступное время. Но прямо сейчас…

Ганн извиняясь, быстро качнул головой и втянул ее в плечи, словно он только что прокуковал двенадцать вечера и теперь ему надо было куда-нибудь смыться и прилечь поспать до часа ночи. И прежде чем, дверь окончательно закрылась за ним, через нее просочился еле различимый, но ни с чем не спутываемый звук.

Где-то в лабораториях «Дж. Пфицнер и Сыновья» плакал ребенок.

Моргая, Пейдж вслушивался до тех пор, пока плач не стих. Когда же он снова посмотрел вниз, на девушку за столом, выражение ее лица оказалось заметно иным.

— Послушайте, — начал он. — Я не прошу вас о каком-то большом одолжении. Я не хочу знать ничего такого, что мне не положено. Все, что я хочу — это узнать, как вы собираетесь обработать мои пакетики с почвой. Простое любопытство — но поддерживаемое путешествие длиною в несколько сот миллионов миль. Так будет мне позволено хоть что-то узнать, за все мои труды или нет?

— И да и нет, — спокойно ответила девушка. — Нам нужны ваши образцы. И мы согласны, что они очень интересуют нас, так как доставлены из Юпитерианской системы. Если честно — это первые, полученные нами. Но нет никакой гарантии, что мы найдем в них что-то полезное.

— Неужели?

— Нет. Полковник Рассел, поверьте мне, вы — не первый человек, пришедший сюда с образцами грунта. Правда, вы — первый человек, доставивший их из-за пределов орбиты Марса. И в действительности — вы всего лишь шестой по счету пилот, доставивший образцы из мест дальше, чем Луна. Но совершенно определенно, вы не имеете ни малейшего понятия о том, каков объем образцов, получаемых обычно нами здесь. Мы просили практически каждого космопилота, каждого миссионера, каждого торговца-путешественника, каждого исследователя, каждого иностранного корреспондента, собирать для нас образцы. Везде, куда бы они не отправлялись. Прежде, чем мы открыли аскомицин, нам пришлось проверить СТО ТЫСЯЧ образчиков почвы, включая несколько сотен с Марса и почти пять тысяч с Луны. И знаете где мы нашли микроорганизм, вырабатывающий аскомицин? На перезревшем персике, который один из наших людей подобрал в ларьке торговца в Балтиморе!

— Понимаю вашу точку зрения, — вынужденно произнес Пейдж. — А кстати, что такое аскомицин?

Девушка посмотрела на свой стол и переложила лист бумаги с ОДНОГО МЕСТА на ДРУГОЕ.

— Это новый антибиотик, — пояснила она. — Мы его скоро выбросим на рынок. Но то же самое я могу рассказать вам в отношении и любого другого лекарства.

— Понятно.

Тем не менее, Пейдж не все же не имел уверенности, что все понял. Он слышал имя «Пфицнера» из многих, весьма неожиданных источников за время долгих месяцев, проведенных в космосе. Но насколько он мог определить, после того, как название стало привычным, каждый третий из тех, с кем Пейдж встречался на планетах — либо собирал образчики для фирмы, либо знал того, кто этим занимался. Слухи, служившие единственным надежным средством общения среди космонавтов, доносили, что компания занималась важной правительственной работой. В этом, конечно, нет ничего необычного в наш Век Обороны. Но Пейдж слышал весьма достаточно, чтобы подозревать, что «Пфицнер» являлся чем-то особым. Чем-то большим, наверное, столь же эпохальным, как и исторический Манхэттенский проект. И по меньшей мере вдвое секретнее.

Дверь открылась и во второй раз пропустила Ганна, на этот раз — целиком.

— Все еще нет? — спросил он девушку. — Похоже, он все же не успеет. Жаль. Но теперь у меня есть немного свободного времени, полковник…

— Рассел, Пейдж Рассел, Армейский Космический Корпус.

— Благодарю. Если вы примете мои извинения за задержку, полковник Рассел, я рад провести вас по нашему маленькому предприятию. Кстати, мое имя Гарольд Ганн, вице-президент отделения «Пфицнера», ответственный за экспорт.

— Но я, в данный момент — импортирую, — заявил Пейдж, держа в руках пакетики. Ганн благоговейно взял их и положил в карман своего пиджака. — Но все же с удовольствием ознакомлюсь с лабораториями.

Он кивнул девушке и двери захлопнулись за ними. Он оказался внутри.

По крайней мере, то что он увидел поразило его, как он того и ожидал. Прежде всего, Ганн показал ему комнаты, где поступающие образцы классифицировались и затем распределялись в соответствующие лаборатории. В первой из них, отмеренные части образчиков вкладывались в литровые колбы с дистиллированной водой, взбалтывались для равномерного распределения и затем проходили сквозь серию растворений. Полученные растворы затем использовались для введения в экспериментальные колбы с культурами на специально наклоненных бумажных листах с агаром, и в чашки Петри, содержащие широкое разнообразие питательных сред, которые затем помещались в инкубатор.

— Здесь, в следующей лаборатории — к сожалению доктора Акино в данный момент нет, поэтому мы ничего не можем трогать. Но вы и сами все ясно видите через стекло — мы переносим их с чашек и культур на косом агаре на новые разновидности питательных сред, — пояснял Ганн. — У каждого обнаруженного в образцах микроорганизма имеются целый набор своих собственных культур, так что если он что-либо выделяет, то только в одну питательную среду, чтобы не произошло загрязнения.

— Если это и происходит, то количество должно быть весьма незначительным, — заметил Пейдж. — А как вы обнаруживаете это?

— По его действию. Вам видны вон те ряды чашек с белыми бумажными кружочками в центре и четырьмя желобками на агаре, веером расходящимися от кружочков? Так вот, каждый из этих желобков содержит среду, выделенную одной из чистых культур. Если на всех четырех полосках появляются быстроразвивающиеся колонии бактерий, значит среда на бумажном диске не содержит никакого антибиотика против этих четырех разновидностей. Если же одна или более полосок не развились, или оказались отстающими по отношению к другими, значит есть надежда.

В следующей лаборатории, антибиотики, обнаруженные дисковым методом, применялись уже против целого спектра опасных микроорганизмов. Как пояснил Ганн, примерно 90 процентов открытий отсеивались здесь. Либо из-за их недостаточной активности, либо дублирования спектра уже широко известных антибиотиков.

— То, что мы называем «недостаточно активными» тем не менее, зависит от обстоятельств, — добавил он. — Антибиотик, проявляющий ЛЮБУЮ активность против туберкулеза или против болезни Хансена — проказы — всегда представляет для нас интерес. Даже если он и не атакует никакой другой вирус.

Несколько антибиотиков, прошедших спектральные тесты отправлялись на миниатюрный опытный заводик, где микроорганизмы, производящие их, размещались для работы в отлично вентилируемой ферментативной цистерне. И из этого бурлящего водного лекарственного раствора извлекались относительно большие количества неочищенного лекарства, затем проходившего очистку и отправлявшегося в фармакологические лаборатории для проведения испытаний на животных.

— И вот здесь мы теряем достаточно большое количество в общем-то многообещающих антибиотиков, — продолжил Ганн. — Большинство из них оказываются слишком токсичными для использования внутри — и даже на — человеческом теле. Мы уже тысячи раз уничтожали бациллу Хансена в лабораторных колбах, но при этом обнаруживали, что антибиотик гораздо смертоноснее для жизни, чем сама проказа. Но как только мы удостоверяемся, что лекарство не токсично, или если его токсичность намного меньше терапевтической эффективности, в конце концов он отправляется в наши магазины, в больницы и отдельным врачам для клинических испытаний. Кроме того, в нашем распоряжении — вирологическая лаборатория в Вермонте, где мы испытываем наши новые лекарства против таких вирусных инфекций, как лихорадка и обычная простуда. Небезопасно такой лаборатории работать в столь густонаселенном районе, как Бронкс.

— Это гораздо сложнее, чем я себе представлял, — сказал Пейдж. — Но как я вижу, все эти сложности в полной мере себя оправдывают. Вы разработали эту технологию проверки образцов здесь?

— О, нет, конечно, — извиняюще улыбнулся Ганн. — Ваксманн, открыватель стрептомицина, разработал изначальную процедуру, многие десятилетия назад. Мы — далеко не первая фирма, использующая этот метод на широкой основе. Один из наших конкурентов сделал то же самое и открыл антибиотик широкого спектра, названный хлорамфеникол, спустя едва лишь год после начала работы. Именно это и убедило всех, что нам лучше принять эту технологию прежде, чем нас окончательно изгонят с рынка. И как оказалось — это неплохая вещь. Иначе бы никто так и не открыл тетрациклин, оказавшийся одним наиболее многоцелевых антибиотиков, когда либо прошедших тесты.

Несколько далее по коридору открылась дверь. Из нее послышался визг ребенка, несколько громче, чем ранее. Это не был непрерывный плач ребенка, обладавшего годичной или около того практикой. Это походило на придыхание новорожденного младенца «а-ла, а-ла, а-ла».

Пейдж вздернул брови.

— Это одно из ваших экспериментальных животных?

— Ха-ха, — рассмеялся Ганн. — Мы, в нашем деле здесь, полковник, энтузиасты. Но все же, наверное, где-то необходимо провести черту. Нет, просто у одного из наших техников проблемы с няней. Поэтому мы разрешили ей принести ребенка с собой, на работу, пока она не сможет найти лучший выход.

Пейджу пришлось признать, что Ганн оказался скор на сообразительность. Это объяснение выскочило из него подобно чековой ленте, вылетающей из кассового аппарата, без малейшего признака предварительного раздумья. И не вина в том Ганна, что Пейдж, до того, как отправился в космос, пять лет был женат, и мог отличить крик ребенка достаточно взрослого, чтобы его можно было забрать из роддома от этого, родившегося всего несколько дней назад.

— Но разве здесь, — спросил Пейдж, — не опасное место для пребывания новорожденного — когда вокруг такое множество опасных болезнетворных вирусов, ядовитых дезинфектантов и прочих вещей?

— О, мы принимаем все надлежащие меры предосторожности. Я осмелюсь заявить, что у нашего персонала — гораздо меньший среднегодичный уровень заболеваемости, чем тот, что вы найдете на любом промышленном предприятии такого же размера. Хотя бы просто потому, что мы знаем проблему. А теперь, если мы пройдем вот в эту дверь, полковник Рассел, то увидим последний этап. Основной цех, где мы производим лекарства в значительных количествах, после того, как они себя оправдали.

— Да, мне хотелось бы взглянуть на это. А вы уже запустили в производство аскомицин?

Но этот раз Ганн бросил на него острый взгляд, не пытаясь никоим образом скрыть свой интерес.

— Нет, — ответил он, — он по-прежнему проходит клинические испытания. А могу я спросить вас, полковник Рассел, как случилось, что вы…

Вопрос, на который, как запоздало понял Пейдж, оказалось бы весьма затруднительно ответить, так полностью и не прозвучал. Над головой Гарольда Ганна пробудился к жизни ящичек переговорного устройства:

— Мистер Ганн, только что прибыл доктор Эббот.

Ганн отвернулся от двери, которая по его словам, вела в главный цех, с соответствующим, хотя и очень малым количеством вежливого сожаления.

— Ну, вот наконец-то мой человек, — с облегчением вздохнул он. — Боюсь, мне придется резко сократить нашу экскурсию, полковник Рассел. Вы уже могли видеть, что за собрание важных персон у нас сегодня на фабрике. И мы ждали только доктора Эббота, чтобы начать очень важную встречу. Если вы меня извините…

Пейджу ничего не оставалось, как ответить «естественно». Спустя некоторое время — как показалось — только несколько секунд, Ганн спокойно разместил его в приемной, откуда они и начали.

— Вы увидели все, что хотели увидеть? — спросила его секретарша.

— Думаю, что да, — задумчиво ответил Пейдж. — За исключением того, что увиденное несколько изменилось на пол-пути. Мисс Энн, у меня есть предложение, которое я хотел бы вам представить. Не будете ли вы так добры отужинать со мною сегодня вечером?

— Нет, — ответила девушка. — Я видела уже достаточно много космонавтов, полковник Рассел, и на меня это больше уже не производит впечатления. Более того, я не расскажу вам ничего сверх того, что вы услышали от мистера Ганна. Так что нет никакой необходимости тратить на меня свои деньги или время отпуска. До свидания.

— Не так быстро, — усмехнулся Пейдж. — Я говорю о деле — или, если вам так нравится, я намерен причинить вам неприятности. Если вы уже прежде встречали космонавтов, то вы знаете, что они любят быть независимыми. Не то, что эти конформисты, в жизни не покидавшие земли. Я интересуюсь вовсе не вашим девичьим смехом. Меня интересует информация.

— А я вот — не заинтересована, — спокойно ответила девушка. — Так что поберегите дыхание.

— Здесь Мак-Хайнери, — спокойно произнес Пейдж. — А также Сенатор Вэгонер, и кое-кто еще из влиятельных персон. Допустим, я отловлю кого-нибудь из них и сообщу, что «Пфицнер» проводит опыты над людьми?

Как только он произнес это, Пейдж заметил насколько побелели кулачки девушки.

— Вы просто не знаете, о чем говорите, — прошептала она.

— Допустим, такова моя жалоба. И я отношусь к ней серьезно. Мистер Ганн не смог скрыть от меня кое-что, хотя очень старался. И теперь, я собираюсь передать свои подозрения по соответствующим каналам — и добьюсь того, что «Пфицнер» подвергнется расследованию. Или, быть может, вы предпочли бы общение над отличной камбалой, поджаренной в перцовом масле?

Взгляд, брошенный девушкой в его сторону, нес в себе почти неприкрытую ненависть. Похоже, она не смогла произвести никакого другого ответа. Это совершенно к ней не подходило. И действительно, теперь она выглядела еще менее привлекательной. Вряд ли ему захотелось бы пригласить на свидание такую, из тех девушек, кого он мог припомнить. Почему он ДОЛЖЕН тратить на нее деньги и время своего отпуска? Помимо всего прочего, по переписи 2010 года в США насчитывалось пять миллионов лишних женщин, и по крайней мере 4.999.950 из них должны были быть гораздо более привлекательными и менее упорны, чем эта.

— Хорошо, — неожиданно сказала она. — Ваше природное очарование просто подкосило меня, полковник. Но запомните. Иной причины для моего согласия нет. Пожалуй, даже интереснее оказалось бы услышать ваш блеф и посмотреть, как далеко вы уйдете с этой вашей сказочкой о вивисекции. Но мне не хотелось бы связывать мою компанию с вашей дурацкой шуткой.

— Вполне удовлетворен, — ответил Пейдж, с неприятным чувством осознавший, что его блеф НАЗВАН таковым. — Предположим, я вас встречу…

Он замолчал, неожиданно заметив, что уровень голосов за двойными дверьми резко поднялся. А спустя мгновение, генерал Хоорсфилд, как бык, ворвался в приемную, за ним по пятам следовал Ганн.

— Я хочу, чтобы вы все поняли, раз и навсегда, — рычал Хоорсфилд. — Этот проект в конце концов окажется под военным контролем, если только мы не покажем результатов прежде, чем придет время просить новые ассигнования. Здесь по-прежнему происходит много такого, что Пентагон расценивает как ничтожную эффективность и высоколобое теоретизирование. И если именно об этом Пентагон доложит в Конгрессе, вы знаете, что предпримет Казначейство… Или это за него сделает Конгресс. Нам придется урезать расходы, Ганн. Понимаете? Урезать до минимума!

— Генерал, мы и так уже на самом минимуме, каком только можно быть, — ответил Гарольд Ганн, достаточно миролюбиво, но и с определенной твердостью. — Мы ни грамма этого антибиотика не запустим в производство, пока не будем всесторонне им удовлетворены. Иной другой путь — просто самоубийство.

— Вы знаете, что я на вашей стороне, — произнес Хоорсфилд, став как-то менее грозным. — И генерал Элсос тоже. Но ведь это война, которую мы ее ведем, без оглядки на то, понимает это общественность или нет. Что же касается такого весьма чувствительного предмета, как смертельные дозы, мы не можем позволить…

Ганн, который заметил Пейджа с запозданием, при завершении своей собственной тирады, еще с того момента пытался подавать сигналы Хоорсфилду движением своих бровей, и неожиданно до генерала дошло. Он резко обернулся и уставился на Пейджа, который, так теперь уже будучи обнаруженным, освободился от необходимости отдавать честь. Несмотря на неожиданно воцарившуюся мертвую тишину, совершенно очевидно, что Ганн пытался сохранить в своем отношении к Пейджу некоторые осколки профессиональной вежливости, учтивости, которую Пейдж не считал, что заслуживал. Особенно, если принять во внимание, то направление, которое принял его разговор с девушкой.

Что же касается Хоорсфилда, он отнес Пейджа к гетто «маловажных личностей» одним взглядом. У Пейджа не имелось никакого намерения оставаться в этой категории ни секундой более времени, требующегося на то, чтобы выбраться отсюда. Естественно, желательно без необходимости называть свое имя. Это было смертельно опасно. И пробормотав девушке «… тогда в восемь», Пейдж бесславно бочком выскользнул из приемной «Пфицнера» и убрался восвояси.

Несколько позже, в тот же день, бреясь перед зеркалом, ему подумалось — собственно почему он подвергал себя из ряда вон выходящей серии маленьких унижений. Пытался подобраться поближе к тому, что никак не являлось его делом. Хуже того. Совершенно очевидно что эта тема проходит под грифом «совершенно секретно». Что делало ее потенциально смертоносной даже для тех, кому о ней следовало знать. Не говоря уже о тех, кому положено знать по званию. Знать в Век Обороны — означало быть подозреваемым, как на Западе, так и в СССР.

Два огромных комплекса наций становились все больше и больше похожими друг на друга за последние пятьдесят лет в своем отношении к «безопасности». Он сделал ошибку, упомянув о Мосте на Юпитере. Несмотря на тот факт, что о существовании Моста знали все.

Но каждый, говоривший о нем с такой фамильярностью, мог быстро заполучить ярлык человека, в опасной степени болтливого.

Особенно, если говоривший, как Пейдж, действительно провел некоторое время в Юпитерианской системе. И не имело значения, обладал ли он доступом к информации о Мосте или нет.

И особенно, если говоривший, подобно Пейджу, в действительности общался с группой работников Моста. Работал с ними над некоторыми граничными проектами. О ком известно, что он беседовал с Чэрити Диллоном, техником Моста. И еще в большей степени значило то, что он имел воинское звание. Что давало ему возможность продать секретные документы какому-нибудь конгрессмену. Подобные вещи являлись традиционными путями продвижения военной карьеры в обход нормальных правил повышения по службе.

И наконец, весьма любопытно, если этого человека вдруг замечали выведывающим все вокруг новейшего секретного проекта, к которому он сам не имел ни малейшего отношения.

Так почему же он так рисковал? Он ведь не понимал сути проблемы. Он не был биологом. Для всех прочих, внешних глаз, проект «Пфицнера» представлял еще одну из многих разработок в сфере антибиотиков. И при этом весьма обычную. Так почему же такой космонавт, как Пейдж вдруг обнаружил, что он, словно мотылек, в опасной близости витает от свечи?

Он стер с лица бумажным полотенцем крем-депилляторий и увидел, как из вогнутого зеркала на него смотрят глаза, увеличенные как у совы. И все же изображение было его собственным, несмотря на искажение. Но оно не дало ему никакого ответа.

2. ЮПИТЕР-5

… именно погружение в запретные зоны захватывает сердца своей первозданной дерзостью. И в истории имеется несколько подобных эпизодов. Именно это и делает нас одинокими. Мы вошли в новый коридор, культурный коридор. Прежде, до нас, здесь ничего не было. В нем — мы ужасающе уникальны. Мы смотрим друг на друга и говорим: «Этого никогда больше не повторить».

Лорен С.Эйсли

Скрежещущий торнадо сотрясал Мост, когда зазвучала тревога. Строение дрожало и качалось. Все в порядке вещей и Роберт Гельмут на Юпитере-5 едва ли обратил на это внимание. Торнадо постоянно трясли Мост. Вся планета была ими окутана и кое-чем еще и хуже.

Сканер на пульте прораба сигнализировал о неприятностях в секторе номер 114. На северо-западной оконечности Моста, где он обломился, не оставив ничего, кроме мятущихся облаков кристаллов аммиака и метана. И отвесного сброса тридцатимильной глубины вплоть до невидимой поверхности. На том конце не было установлено ультрафонных «глаз», чтобы дать общую картину места. Насколько такая картина вообще была возможна, поскольку оба конца Моста еще не завершены. Вздохнув, Гельмут привел «жука» в движение. Маленький мобильчик, плоский и тонкий, наподобие клопа, медленно двинулся вперед на шарикоподшипниках, крепко удерживаемый на поверхности Моста десятью близко расположенными направляющими. Но все равно, водородный шторм производил ужасный, сиреноподобный визг, продираясь между дном машины и поверхностью. А удары падающих капель аммиака на закругленный корпус звучали столь же тяжело и оглушающе, как ливень пушечных ядер. И в действительности, эти капли весили столько же, сколько пушечные ядра в двухсполовиной кратном тяготении Юпитера, хотя по размерам не превышали капли обычного дождя. То и дело, раздавались взрывы, сопровождаемые тусклым оранжевым свечением, заставлявшие резко вздрагивать поверхность, машину и сам Мост. Даже слабая ударная волна проходила сквозь плотную атмосферу планеты как оболочка врывающегося военного корабля. Тем не менее, эти взрывы происходили внизу, на поверхности. И хотя они сильно встряхивали всю конструкцию Моста, они почти никогда не влияли на его функционирование. И, естественно, не могли причинить какой-то вред Гельмуту.

Все-таки, Гельмут находился НЕ на Юпитере — хотя с каждым разом ему становилось все труднее держать это в уме. На Юпитере нет никого. И если Мосту нанести какой-либо серьезный урон, его, наверное, никогда уже не восстановить. На Юпитере просто некому будет его отремонтировать. Там — только машины, сами являющиеся частью Моста.

Мост строил себя сам. Массивный, одинокий и безжизненный, он рос в черных безднах Юпитера. Все четко спланировано. С места обзора Гельмута — то есть сканеров «жука» — почти ничего невозможно рассмотреть из его структуры, потому что путь «жука» пролегает по центру перекрытия. А во тьме и постоянном шторме, распознание изображения даже с помощью ультраволн, в лучшем случае, возможно не более, чем на несколько сот ярдов. Ширина Моста, которого никто никогда не увидит, была одиннадцать миль. Высота, которую никто из строителей Моста не мог себе представить, как например, не мог себе представить муравей высоту небоскреба, равнялась тридцати милям. Его длина, намеренно не указываемая в планах, на данный момент составляла пятьдесят четыре мили и постоянно росла. Приземистое, колоссальное строение, построенное по инженерным принципам, методам, из материалов и инструментами, к которым до сих пор никто не прикасался…

И существовала очень весомая причина, по которой они являлись недоступными в каком-либо ином месте. К примеру, основная часть Моста изготовлена изо льда. Прекрасного строительного материала при давлении в миллионы атмосфер и при температуре в минус 94 по Фаренгейту. При таких условиях, самая лучшая конструкционная сталь становилась хрупким порошком, вроде талька. А алюминий превращался в странную прозрачную субстанцию, лопавшуюся при прикосновении. Вода же с другой стороны, становилась Льдом-4. Плотной, непрозрачной белой средой, которая могла деформироваться лишь при сильных нагрузках. Но разломиться она могла только при ударах, столь чудовищных, которые в состоянии смести с лица Земли целые города. Не имело значения, что миллионы мегаватт уходили ежедневно, ежечасно, на поддержание Моста и на его строительство. Ветра на Юпитере дуют со скоростями до двадцати пяти тысяч миль в час и никогда не прекратят дуть. Как они быть может дули и четыре миллиарда лет назад. Энергии, естественно, более, чем достаточно.

Гельмуту вспомнилось, что там, дома, шел разговор о начале строительства еще одного Моста. На Сатурне, и, может быть, еще позже — на Уране. Но все это лишь болтовня политиков. Мост находился на глубине почти пяти тысяч миль ниже видимой поверхности атмосферы Юпитера. И к счастью, потому что температура верхней границы атмосферы была на 76 градусов по Фаренгейту ниже, чем температура там, где находился Мост. Но даже и при этой разнице механизмы Моста едва-едва поддавались управлению. А нижняя граница атмосферы Сатурна, если верить показаниям радиозондирования, располагалась всего лишь в 16878 милях ниже уровня облаков планеты, которые можно разглядеть в телескоп. И температура там внизу равнялась минус 238 по Фаренгейту. При таких условиях, даже прессованный лед не поддался бы обработке. Его нельзя обрабатывать ничем более мягким, чем он сам.

Что же касается Моста на Уране…

Насколько это касалось Гельмута, то он считал, что и Юпитер оказался достаточно плох.

«Жук» подполз в пределы видимости конца Моста и автоматически остановился. Гельмут установил «глаза» машины на максимальное разрешение и обследовал близлежащие ледяные балки.

Огромные балки, так же плотно подогнанные друг к другу, как их защита. Это было необходимо, чтобы они выдерживали хотя бы свой собственный вес, не говоря уже о весе компонентов Моста. Тяготение здесь внизу, составляло два с половиной уровня земного. Но даже и при этой нагрузке, все это паутинное переплетение ферм гнулось и колебалось в порывах будто бы игравшего на арфе урагана. Собственно, конструкция специально так и создавалась. Но Гельмут никак не мог привыкнуть к этому постоянному движению. И лишь привычка напоминала ему, что нет причин чего-либо бояться.

Он отключил автоматический прерыватель и направил «жука» вперед, управляя им вручную. Это пока еще только сектор 113. А собственная система сканирования Моста, основанная на сопротивляемости материала — на всем мосту не располагалось ни одного электронного устройства, так как просто невозможно — поддерживать вакуум на Юпитере — сообщала, что авария — в секторе 114. Граница этого сектора находилась по-прежнему впереди, в пятидесяти футах.

Плохой признак. Гельмут нервно почесал свою рыжую бороду. Совершенно очевидно, что для тревоги имелась причина. Настоящей тревоги, а не просто той глубокой, терзающей его депрессии, которую он всегда испытывал, работая на Мосте. И любое повреждения, достаточно серьезные, чтобы остановить «жука» за целый сектор до аварийной площадки, похоже, было значительным.

Это могла оказаться катастрофа, призрак которой, как он чувствовал, постоянно маячил где-то впереди, еще с тех пор, как его сделали прорабом Моста. Такая катастрофа, которую Мост будет не в состоянии исправить сам. И в результате человек, отступив, с поражением вернется домой с Юпитера.

Включились вспомогательные магниты, и «жук» снова прижался к поверхности Моста. Шарикоподшипники, на которых он двигался, намертво прилипли к рельсам под действием магнитного поля. Угрюмо, Гельмут отключил подачу энергии магнитным катушкам и направил плоскую машину дюйм за дюймом вперед, за опасную черту.

Почти мгновенно, машина едва заметно наклонилась влево и вой ветра между ее краями и поверхностью Моста подскочил по уровню. Ветер выл, как сирена, то переходя в беззвучный ультразвуковой спектр, то возвращаясь обратно. Это вызвало у Гельмута неприятнейшие ощущения, так что он чуть ли не скрежетал зубами. И сам «жук» вибрировал и дребезжал, словно молоточек будильника, между поверхностью Моста и краями пути.

Впереди по-прежнему ничего нельзя было разглядеть, кроме несущихся горизонтально облаков и града, грохочущего по всей длине Моста, вырываемого из тьмы светом осветительных прожекторов «жука». А впереди — снова тьма, вплоть до самого горизонта, который как и сам Мост, никому не суждено когда-либо увидеть.

А в тридцати милях внизу, продолжалась канонада водородных взрывов. Совершенно очевидно, на поверхности происходило нечто действительно из ряда вон выходящее. Гельмут не мог припомнить, чтобы приходилось сталкиваться со столь мощной вулканической деятельностью за все эти годы.

Затем почувствовался твердый, особенно сильный удар, и длинная струя оранжевого пламени возникла в бурлящем воздухе и понеслась вниз, в бездну, завихряясь на своем пути, подобно гриве Липпицкого жеребца,[4] прямо перед Гельмутом. Инстинктивно, он поморщился и отпрянул назад от пульта управления, хотя в действительности струя пламени был лишь немногим холоднее, чем остальной шторм и завихряющиеся струи газов, и слишком холодной, чтобы причинить какой-то вред Мосту. Тем не менее, при свете мгновенной вспышки, он кое-что увидел. Перекрученные и вздернутые вверх тени, имевшие какой-то порядок, но незавершенные, мерцающим силуэтом обрисовавшиеся на фоне мертвенно-бледного света водородной вспышки.

Край Моста.

Сломанный.

Бессознательно, Гельмут что-то промычал и направил «жука» обратно. Сияние померкло. С неба полился свет и упал на беснующееся в тридцати милях внизу море жидкого водорода. Сканер удовлетворенно кудахтнул, когда «жук» пересек опасную границу сектора 113.

Гельмут развернул корпус машины на 180 градусов вокруг оси, повернувшись кормой к умирающему оранжевому потоку. На данный момент он ничего больше не мог сделать для Моста. Он наощупь поискал свой пульт управления, призрачное изображение которого обрисовывалось на экране поверх вида Моста. Нащупал кнопку ГАРАЖ, яростно стукнул по ней и сорвал свой шлем прораба с головы.

Повинуясь ему, Мост исчез.

3. НЬЮ-ЙОРК

Разве не понятно, что для того, кто привычно жил по одну сторону болевого порога, может потребоваться совершенно иной сорт религии, чем тому, кто привык жить по его другую сторону?

Уильям Джеймс

Как обнаружил Пейдж, девушка, которую звали Энн Эббот, выглядела в достаточной степени привлекательно в своем летнем платье, на левом отвороте которого оказалась приколота модель молекулы тетрациклина с атомами, подобранными из крошечных синтетических алмазов. Но когда он ее встретил, она еще меньше была предрасположена к разговору, по сравнению с прошлым моментом, в приемной «Пфицнера». Сам Пейдж никогда не являлся экспертом в том, что касалось проведения светской беседы. И в свете ее очевидного, продолжающегося негодования, его подсушенный источник социальной изобретательности практически полностью иссяк.

Пятью минутами позже разговор вообще стал невозможен. Путь, избранный Пейджем к ресторану, пролегал через площадь Фули, где, как оказалось, проходила Миссия Правоверных. Кэдди,[5] нанятый Пейджем, на что ушла почти четверть его отпускных средств, поскольку коммерческие автомашины являлись исключительно прерогативой богатеев, почти мгновенно забуксовал в стонущей, раскачивающейся толпе.

Основной шум исходил от большого пластикового просценка, где один из непрофессиональных проповедников увещевал толпу столь чудовищно усиленным голосом, что разобрать слова оказалось невозможно. Правоверные с портативными магнитофонами, сумками с трактатами и журналами, столами с бутербродами, расписанными флюоресцирующими чернилами, признаниями, которые следовало подписать грешникам, мешками зеленого сукна для сбора пожертвований, оказались густо разбросанными среди пешеходов и примерно через каждые пятнадцать футов улицы пересекали прямые черные змеи спусковых механизмов со сжатым воздухом.

И в момент, когда Кэдди попытался двинуться во второй раз, в заднее его окно просунулось дуло, и поток радужных пузырей заполонил заднее сидение прямо под носом у Пейджа и Энн. И когда каждый из пузырей лопнул, накатила волна запаха. Похоже, что это были духи «Небесная радость», использовавшиеся Правоверными в этом году. Затем приятный голос произнес:

\ | / \ | / \ | /

\ | / \ | / \ | /

— — Б р а т ь я — и — с е с т р ы -

/ | \ / | \ / | \

/ | \ / | \ / | \

\ | / | | \ | /

\ | / \ | / \ | / \ | /

— — у з р е л и — л и — в ы — С в е т? -

/ | \ / | \ / | \ / | \

/ | \ | | / | \

Пейдж сражался с пузырями, беспомощно размахивая руками, в то время как Энн, откинувшись назад на сидение Кэдди, следила за ним с улыбкой пренебрежительного веселья. В последнем пузыре не оказалось никаких слов, только сумасшедшая доза духов. В независимости от желания девушки ее улыбка стала слегка глубже. Духи, в добавок к тому, что оказывали сильное эйфорическое воздействие, оказались еще и легким афродизиаком.[6] Совершенно очевидно, что в этом году, Правоверные приготовились использовать все средства, которые были в их распоряжении.

Водитель попытался бросить кэдди вперед. И затем, прежде чем Пейдж успел понять происходящее, машина остановилась, дверь у руля распахнулась и четыре паучьи руки, с многочисленными суставами, аккуратно вытащили водителя с его сидения и поставили его на колени на асфальте.

"ПОЗОР! ПОЗОР! — прогремел робот. "ТВОИ ГРЕХИ НАСТИГЛИ ТЕБЯ! ПОКАЙСЯ И ИЩИ ПРОЩЕНИЯ!

Тонкий стеклянный шарик с каким-то газом, очевидно наркосинтетиком, разбился позади машины и не только шофер-неудачник, но и также часть толпы, начавшей собираться вокруг него — в большинстве своем это были женщины — начала конвульсивно всхлипывать.

«ПОКАЙСЯ!» нудил робот, над вплетающимся хором «Ах-ах-ах-ах…» поющем где-то в теплом вечернем воздухе. «ПОКАЙСЯ, ИБО НАСТАЛО ВРЕМЯ!»

Пейдж пораженный тем, что задыхается от бессмысленной, тоскливой жалости к самому себе, выскочил из кэдди в поисках кому бы сломать хоть один нос. Но в поле зрения не оказалось ни одного Правоверного. Члены ордена, каждый из которых обязан распространять доброе слово какими угодно средствами, казавшимися им достаточными, уже многие годы как научились тому, что проповедничество весьма частенько возмущало и где только возможно, заменили «личное» проповедование технологией.

Их машины также оказались принуждены учиться. Робот, обслуживавший данный участок, начал улепетывать, как только Пейдж двинулся в его сторону. Совершенно очевидно, что и это создание обучили тому, чтобы не допустить своего разрушения.

Спасенный водитель кэдди возмущенно высморкался и снова завел машину. Бессловесный хор, со своими вечными воздыханиями из композиций Дмитрия Темкина, постепенно стих позади, и голос проповедника-непрофессионала снова громом прокатился над ними, перекрывая стихающую характерную музыку.

— Говорю я вам, — громкоговорящая система елейно стонала, словно леди-гиппопотам, читающая А.Е.Хаусманна. — Говорю я вам — мир, и те создания, что есть мир, идут к концу и конец сей близок. В своей высокомерной гордыне, человек даже звезды мечтает сорвать с их предначертанных путей, но звезды не принадлежат человеку, и будет он раскаиваться в этот день. О, суета сует, все суть суета (Псалом V: 196). Даже на могущественном Юпитере человек осмелился воздвигнуть великий Мост, как когда-то в Вавилоне он попытался построить башню, достигающую небес. Но и это — суета, ибо есть порочная гордыня и неповиновение, и тоже принесет беды человеку. Отвергните суету свою, говорю я вам — отвергните! (Эзра LXXXI: 99). Пусть настанет конец гордыне и тогда придет мир. Пусть будет любовь и тогда придет понимание. Говорю я вам…

На этом месте супервосторженная электронная настройка аппаратуры на площади «отрезала» все, что там еще собирался произнести проповедник. Находившихся внутри Кэдди это не заинтересовало. Когда машина проехала по еще одному спусковому механизму, последовала ослепляющая, с розовым оттенком, вспышка. Когда Пейдж снова смог что-то разглядеть, то оказалось что машина словно парит в воздухе, а вокруг нее грустно махают крыльями будто бы настоящие ангелы. Среди облаков грустно плакал vox humana[7] Хаммондовского органа.

Пейдж предположил, что Правоверным удалось временно кристаллизовать, возможно сверхзвуковыми импульсами, стекла окон, которые он предусмотрительно поднял, чтобы избежать возможного повторного вторжения пузырей, и спроецировать трехмерное изображение на поляризованные кристаллы стекла, тоже поляризованным ультрафиолетом. Случайное распределение следов флюоресцентных смесей в обычном оконном стекле, похоже являлось причиной странного образа изменения цвета «ангелов» по мере их перемещения.

Понимание возможного modus operandi[8] зрения, привело Пейджа в не меньшую ярость, как новая задержка, но по счастью все происходящее оказалось не более чем уловкой, оставшейся еще с прошлогоднего фестиваля, к которому кэдди оказался подготовлен. Водитель до чего-то дотронулся у себя на приборном щитке и сахариновая сцена исчезла, со своими гимнами и всем прочим. Машина резко рванулась в открывшийся в толпе проход, и мгновением позже площадь осталась у них позади.

— Уф-ф! — воскликнул Пейдж, откинувшись назад на сидения. — Теперь я понимаю, почему в каждом парке такси имеются торговый автомат для приобретения тройной страховки. В последний раз, когда я находился в отпуске на Земле, Правоверные были не так уж заметны.

— Каждый десятый, кого вы встречаете — сейчас Правоверный, — заметила Энн. — Хотя — восемь из остальных девяти утверждают, что отбросили религию, как безнадежное дело. И все же, когда вы оказываетесь на одном из этих Воскрешений, трудно поверить в те жалобы, которые можно прочесть о нашем времени. Вроде тех, что люди потеряли веру и так далее.

— Я так не думаю, — отстраненно ответил Пейдж. Ему пришло на ум, что эта беседа совершенно непохожа на обычную, ничего не значащую болтовню. Но поскольку такой разговор ему нравился более — разговор о чем-то стоящем — он мог быть только рад, что лед тронулся. — Сам я неверующий, но думаю, что когда эксперты говорят о «вере», они имеют ввиду что-то иное, чем эта орущая разновидность. Я имею ввиду Правоверных. Подобные религиозные направления всегда соотносились во мне с чем-то вроде «дружеских» встреч коммивояжеров. Их церемонии и манеры столь агрессивны, потому что сами они в действительности не верили в кодекс чести. Настоящая вера является столь же неотъемлемой частью мира, в котором ты живешь, и ее редко замечаешь. И не всегда она столь уж и религиозна с формальной точки зрения. К примеру, математика базируется на вере, для тех, кто ее хорошо знает.

— Я должна сказать, что она, скорее, базируется на антитезе веры, — заметила Энн, немного спокойнее. — Вы располагаете каким-либо опытом, полковник?

— Некоторым, — беззлобно ответил он. — Мне никогда не позволили бы пилотировать корабль даже в пределах лунной орбиты без знания тензорного исчисления. И если я подумываю о своем дальнейшем продвижении, я должен знать также и спинорные вычисления.

— Вот как, — произнесла девушка. Показалось, что она слегка разочарована. — Продолжайте, пожалуйста и извините, что я вас перебила.

— И правильно сделали, что перебили. Я выразился неудачно. Я хотел сказать, что вера математиков состоит в том, что есть какое-то взаимоотношение между математикой и реальным миром. Это нельзя доказать, но настоящий математик это чувствует очень четко. Что же касается веры совершенно нерелигиозного человека в то, что ЕСТЬ реальный мир, соотносящийся с тем, что ему говорят его чувства — не может быть доказано. Джону Доу[9] и многим выдающимся физикам приходилось принимать это на веру.

— Но они не проводили церемоний, символизирующих эту веру, — добавила Энн, — и не обучали специалистов тому, чтобы подтверждать это самим себе каждые семь дней.

— Совершено верно. В то же время, Джон Доу привык ощущать, что основные западные религиозные течения имеют некоторое взаимоотношение с реальным миром, которое реально существовало, даже если это и не нельзя было доказать. И, например, это относится к коммунизму, зародившемуся там же, на Западе. Так что Джон Доу уже более так не считает, и как мне кажется — и Правоверные тоже. Иначе они бы не орали столь громко. И в связи с этим, я думаю, что вокруг нас не так уж много истинной веры. Так что мне оттуда взять нечего. И это я обнаружил сам, хотя и с большим трудом.

— Вот вы и на месте, — сообщил водитель.

Пейдж помог девушке выйти из автомашины, попытавшись не обратить внимание на сумму, которую заплатил. После чего метрдотель препроводил их к столику в ресторане. Энн на некоторое время снова замолчала, пока они присаживались. Пейдж уже было подумал, что она снова решила «заледенеть». И начал прикидывать, удастся ли ему сделать так, чтобы сюда ворвались Правоверные, надеясь хоть таким способом, но возобновить беседу. Но девушка заговорила первой.

— Похоже, вы довольно много думали о вере. Вы говорите об этом так, словно эта проблема много значит для вас. Вы мне можете объяснить — почему?

— Буду рад попробовать, — медленно произнес он. — Стандартным ответом явился бы такой. Пока ты в космосе — у тебя есть много времени на раздумья. Но люди используют его по разному. Я, как предполагаю, искал какой-то критерий, который мог бы принадлежать лично мне. Наверное, еще с той поры, когда мне было четыре года. Когда развелись мои мать с отцом. Она исповедовала Научное Христианство, а он — Дианетизм.[10] И у них хватало повода для стычек. Кроме этого, в суде они вели тяжбу за опекунство надо мной в течении пяти лет. Когда мне исполнилось семнадцать, я ушел в армию и у меня не заняло много времени, чтобы обнаружить, что армия не способна заменить семью, не говоря уже и о церкви. Затем я подал заявление в школу космической службы. И это тоже оказалась не церковь. У армии есть права на проведение космических полетов еще с той поры, когда все было еще в зародыше, потому она имела давнюю традицию «захвата земельных угодий». И армия не хотела, чтобы флот или ВВС снимали сливки с каких-либо доходов, которые можно было получить на планетах. Это одна из исторических прерогатив армии. Идея в том, чтобы все что находится в армейских владениях — алмазы, уран, вообще все ценное — это деньги. И их необходимо расходовать в мирное время, когда Конгресс становится скуп на ассигнования. Я провел больше времени, помогая армейскому подразделению, занимающемуся космическими полетами, бороться против объединения с другими подразделениями космических отделов прочих служб, чем я провел в космосе, занимаясь настоящей работой. Так мне приказали. Но это не помогло мне считать космос безграничным собором.

И где-то там, на пол-пути, я женился и у нас родился сын. Он родился в тот самый день, когда я поступил в космошколу. Двумя годами позже наши семейные взаимоотношения прекратились. Это звучит странно, я понимаю, но обстоятельства оказались необычны.

— Когда ко мне обратился «Пфицнер» и попросил собрать образчики грунта для них, я думаю, мне привиделась еще одна церковь, с которой я мог бы идентифицировать себя — что-то человечное, долговременное, безличностное. И когда я обнаружил, что эта новая церковь не собирается приветствовать счастливыми возгласами своего нового прихожанина — что ж, результат таков, что я плачусь на вашем плече. — Он улыбнулся. — Я понимаю, это едва ли похоже на лесть. Но вы уже помогли мне выговориться до такой степени, когда единственным последующим шагом может быть принесение извинений, что я и делаю. Надеюсь, вы их примете.

— Пожалуй, приму, — сказал она и затем, как бы пробуя, она улыбнулась ему в ответ. Результат заставил его почувствовать звон в ушах, словно атмосферное давление упало неожиданно фунтов на пять на квадратный дюйм.[11] Энн Эббот оказалась одной из тех исключительно редких, в общем-то простых девушек, чьи улыбки полностью преображали их самих так же неожиданно, как взрыв звезды. Когда на ее лице было обычное, пожалуй несколько мрачное выражение, никто бы не обратил на нее внимание. Но мужчина, увидевший хотя бы раз ее улыбку, мог вполне пожелать трудиться до смерти — лишь бы заставить ее улыбаться снова и снова, как можно чаще. Красивая женщина, подумал Пейдж, наверное никогда бы пользовалась такой верностью, как Энн Эббот, найди она подходящего мужчину.

— Благодарю вас, — ответил несколько невпопад Пейдж. — Давайте, что-нибудь закажем, и затем я хотел бы услышать, как вы говорите. Боюсь, что кинул Историю Моей Жизни прямо вам в руки пожалуй несколько преждевременно.

— Заказывайте сами, — произнесла она. — Вы что-то говорили о камбале сегодня днем, так что вам, наверное, известно здешнее меню. И вы так галантно вывели меня из кэдди, что мне хотелось бы сохранить иллюзию.

— Иллюзию?

— Не заставляйте меня объяснять, — ответила она, слегка покраснев. — Но… В общем, иллюзию того, что в этом мире осталось еще один — два кавалера. И поскольку вы не являетесь лишней женщиной на планете полной ленивых мужчин, вы не поймете ценности одной или нескольких незначительных знаков галантности. Большинство мужчин, с которыми я встречалась хотели, чтобы им показали мою молекулу еще до того, как они попытались бы узнать, как меня зовут.

Взрыв удивленного хохота Пейджа заставил повернуться всех кто был в ресторане, в их сторону. Он быстро постарался заглушить его, опасаясь, что это разочарует девушку, но она снова улыбалась, заставив его почувствовать себя так, будто он только что проглотил один за другим три стаканчика виски.

— Это довольно быстрая трансформация для меня, — сказал он. — Сегодня я уже выступал в роли шантажиста по собственному желанию. Очень хорошо, давайте же попробуем камбалу — это фирменное блюдо ресторана. Меня постоянно преследовали его видения, пока я жевал концентраты на Ганимеде.

— Я думаю, у вас правильное представление о «Пфицнере», — медленно произнесла Энн, когда официант ушел. — Я не могу поведать вам какие-либо секреты, но быть может смогу рассказать кое-что из общедоступной информации, которая, очевидно, прошла мимо вас. Проект, над которым сейчас работает предприятие, как мне кажется, в точности соответствует вашему описанию. Он явно гуманитарной направленности, и не предназначен для кого-то лично. Он такой же длительный, как и любой другой проект, который я могла бы себе представить. Если рассуждать с вашей точки зрения, по отношению к нему, я чувствую себя несколько религиозной. Это то, к чему можно привязаться. И это считаю, это для меня лучше, чем быть Правоверной. Думаю, вы можете понять, почему я себя так чувствую. Понять даже лучше, чем Гарольд Ганн. По крайней мере, мне так кажется.

Теперь пришел его через через почувствовать себя смущенно. Он скрыл это теребя свои голубые нашивки с Уорчестерширом, пока они заметно не измялись. — Хотел бы я знать — почему.

— Дело вот в чем, — начала она. — В западной медицине в период между 1940 и 1960 годами произошли большие перемены. До 1940 — в начале века — инфекционные болезни являлись основными убийцами. К 1960 почти все они были поголовно уничтожены. Настоящие перемены начались с появлением сульфамидных препаратов. Затем появились Флеминг и Флори, а с ними — массовое производство пенициллина во время Второй Мировой войны. После войны мы обнаружили целый арсенал новых препаратов против туберкулеза, который прежде не излечивались успешно — стрептомицин, изоцианид, виомицин и так далее, вплоть до изоляции Блохом ТБ-токсинов и создания метаболических блокирующих препаратов.

— Затем появились антибиотики широкого спектра, вроде тетрамицина, атаковавшие некоторые вирусные заболевания, вызываемые одноклеточными организмами, даже болезни, вызываемые червями. Они дали нам исключительно ценные нити к решению целого ряда весьма трудных проблем. Последняя значительная инфекционная болезнь — билхарзия или шистомотоз[12] — оказалась сведена к уровню простого раздражения к 1966 году.

— Но инфекционные болезни существуют по-прежнему, — заметил Пейдж.

— Да, это так, — ответила девушка, наклонившись вперед, так что маленькие точки атомов на ее броши отразили свет свечей. — Никакое лекарство не уничтожает само заболевание, потому что просто невозможно уничтожить все опасные организмы в мире, излечивая только пациентов, зараженных ими. Но опасность можно уменьшить. К примеру, в 50-х годах малярия являлась одним из величайших убийц в мире. А теперь она столь же редка, как и дифтерия. И обе эти болезни по-прежнему сосуществуют с нами. Но сколько времени прошло с тех пор как вы слышали хотя бы об одном заболевании?

— Ваш вопрос — не по адресу. У нас, на космических кораблях, вирусные инфекции — вовсе не такое уж обычное дело. Мы списываем любого из членов команды, который появляется хотя бы с легкой формой простуды. Но так или иначе — счет пока в вашу пользу. Продолжайте. Так что произошло потом?

— Нечто зловещее. Кампании, занимающиеся страхованием жизни, и другие люди, занимавшиеся переписью, начали тревожиться из-за того, что на первый план начали выходить дегенеративные заболевания. Такие заболевания, как артрит, коронарная болезнь сердца, эмболия, практически все формы рака. Болезни, при которых тот или иной орган человеческого тела без всякой видимой причины вдруг становится неуправляемым.

— Не является ли старость такой причиной?

— НЕТ, — яростно возразила девушка. — Старость — это просто ВОЗРАСТ. Это просто отрезок жизни, на котором наносит свои удары большинство дегенеративных болезней. Некоторые из них предпочитают детей — например, лейкемия или рак костного мозга. Когда статистики впервые начали замечать, что дегенеративные болезни испытывают подъем, они сочли это лишь побочным эффектом от снижения уровня инфекционных заболеваний. Они считали, что уровень раковых заболеваний повышался из-за того, что теперь большее число людей жило достаточно долго, чтобы столкнуться с этими заболеваниями. И кроме того, поскольку улучшалась диагностика дегенеративных заболеваний, рост заболеваний в этой области в реальности оказался лишь иллюзией. Это просто означало, что обнаруживалось больше случаев заболеваний, чем ранее. Но и это еще не все. По данным статистики, особенно быстро рос уровень заболеваний рака легких и рака желудка. Они далеко превзошли те пределы, которые можно отнести на счет ранней диагностики или увеличения средней продолжительности жизни. Затем то же произошло и с повышенным кровяным давлении, с болезнью Паркинсона и другими расстройствами центральной нервной системы, мышечной дистрофией. И так далее и тому подобное. Все вдруг оказалось похоже на то, что мы сменили дьявола, которого знали, на которого не знали.

И поэтому начался долгий поиск возможных инфекционных источников для каждой из дегенеративных болезней. Так как некоторые разновидности опухолей животных, вроде саркомы у домашних птиц, вызывались вирусами, многие ученые, словно сумасшедшие, бросились охотиться за всеми разновидностями канцерогенных вирусов. Предпринималась согласованная попытка обвинить группу так называемых плевропневмоподобных организмов, как причину артритных заболеваний, сосудистых заболеваний, вроде повышенного кровяного давления и тромбозов. Обвинялось все, начиная от вашей диеты до вашей бабушки.

И все это привело к весьма незначительным результатам. О, мы обнаружили, что КОЕ-КАКИЕ вирусы вызывают НЕКОТОРЫЕ разновидности раковых заболеваний, и среди них — лейкемию. Группа ПППО действительно вызывала РАЗНОВИДНОСТЬ артрита. Но лишь только тот тип, что ассоциировался с венерической болезнью, называемой стандартным уретритом. И мы обнаружили, что три наиболее распространенные типа рака легких вызываются содержанием радиоактивного калия в табачном дыме. И рак губ и рта вызывался той же причиной. Но в основном, мы обнаружили лишь то, что уже знали. Что дегенеративные болезни не являются инфекционными. И мы уже побывали в ЭТОМ тупике.

И именно в это время на сцену выходит «Пфицнер». НСЗ — Национальная Служба Здравоохранения — достаточно сильно забила тревогу по поводу восходящих кривых совпадений, чтобы созвать первый крупный всемирный конгресс по дегенеративным болезням. США заплатили часть фондов потому, что военные также стали нервничать в связи с возрастающим отсевом при призыве на службу.

— Я слышал кое-что из этих разговоров, — вклинился Пейдж. — Это началось именно в моей службе. У космонавта в распоряжении примерно десять лет активной службы. После этого ему предоставляется служба где-нибудь в гарнизоне. Поэтому мы стараемся вылавливать молодых. Но даже и тогда нам приходилось заворачивать огромный процент молодых «волонтеров» из-за «болезней старости». В большинстве своем — нарушений системы кровообращения. Парни просто испытывали шок. Большинство из них даже и не подозревало о чем-то подобном. Они чувствовали себя здоровыми, как быки. И в обычном смысле я предполагаю, именно так и было. Но они не подходили для космических полетов.

— Что ж, значит вы очень рано заметили один из основных факторов, — продолжила Энн. — И это более не является специфической проблемой лишь одной Космической службы. Подобные вещи давно уже привычны и наземным армейским службам. Ко времени, когда к этому подключилась НСЗ, общий уровень отсева по «болезням старости» составлял примерно 10 процентов для молодых мужчин в возрасте около двадцати лет. Тем не менее, в результате, конгресс США все же добился результатов, и Департамент Здравоохранения, Благополучия и Безопасности получил миллиарднодолларовые ассигнования на реальную массированную атаку против дегенеративных заболеваний. И если вы отбросите нули так же легко, как сделала бы я, то это примерно половина того, что было затрачено на создание первой атомной бомбы. С тех пор, к тому, первому, добавлялись новые ассигнования. И теперь наступило время снова возобновить их. У «Пфицнера» основной контракт по работам над проектом, и мы достаточно хорошо обеспечены персоналом и оборудованием. Так что нам приходится выполнять всякого рода мелкие субконтракты весьма в незначительных масштабах. Мы просто делим поступающие средства с тремя другими производителями биопрепаратов. Двое из которых являются исключительно производителями и таким образом не имеют никакого отношения к исследованиям. А третья фирма проводит исследований ничуть не меньше нашего. Но нам известно — так как это предполагался изначально координированный проект и общим доступом к информации между контрагентами, что они далеко ушли по пути еще одного тупика. Мы бы с радостью сообщили им об этом. Но увидев то, что нашли МЫ, правительство решило, что чем меньше людей знает об этом — тем лучше. Мы и не возражали. Ведь, кроме всего прочего, мы еще и бизнесом занимаемся. А бизнес подразумевает получение прибыли. Но это лишь одна из причин, по которой вы, сегодня днем, увидели столько правительственных чиновников на нашей шее.

Девушка неожиданно замолчала и порылась в своей записной книжке, достав на свет плоскую пудреницу. Открыв ее, она внимательно посмотрела в нее. Так как на ней почти не было косметики, оказалось трудно предположить причину для такой неожиданной проверки. После короткой, странной улыбки тронувшей уголки ее губ, она убрала пудреницу обратно.

— Другая причина, — продолжила она, — еще проще, поскольку вам теперь известны источники. МЫ ТОЛЬКО ЧТО ОБНАРУЖИЛИ ТО, ЧТО СЧИТАЕМ ГЛАВНЫМ КЛЮЧОМ К РЕШЕНИЮ ВСЕЙ ПРОБЛЕМЫ.

— ОГО, — произнес Пейдж, быть может не совсем элегантно, но с аффектом.

— Или «вот это да!» или «ничего себе!», — спокойно согласилась Энн, — или, быть может, «Боже, помоги на всем». Но, так или иначе, найденное нами — реально. Оно прошло все тесты. И сохраняет свое воздействие. «Пфицнер» полностью получит все новые ассигнования. Но если только этого не произойдет, то больше не поступит никаких ассигнований. И не только «Пфицнеру», но и другим фирмам, которые помогали в разработке проекта. Весь вопрос в том, сможем ли мы победить дегенеративные болезни, зависит от двух вещей. Действенности найденного нами решения и денег. Если не будет чего-то одного — не будет и другого. И нам придется сообщить Хоорсфилду, Мак-Хайнери и другим, что мы обнаружили в этом месяце; ведь старые ассигнования вскоре иссякнут.

Девушка откинулась назад на спинку стула и похоже только сейчас заметила, что доела свой ужин. — И это, — произнесла она, извиняюще шевеля вилкой веточку петрушки, — пока не является достоянием общественности! Думаю, мне лучше всего на этом заткнуться.

— Благодарю вас, — совершенно серьезно ответил Пейдж. — Услышанное мной, очевидно превышает то, что я заслуживал.

— Что ж, — вздохнула Энн, — тогда вы бы могли рассказать кое-что МНЕ. Если захотите, конечно. Это касается Моста, строящегося на Юпитере. Стоит ли он всех этих денег, идущих на него? Никто, похоже не в состоянии объяснить, что в нем полезного. А теперь еще эти разговоры о строительстве нового Моста на Сатурне, после того, как будет закончен этот!

— Вам нет необходимости беспокоиться, — заговорил Пейдж. — Понимаете, я не имею отношения к Мосту, хотя и знаю кое-кого из группы его строителей. Поэтому у меня нет никакой внутренней информации. Да, я располагаю кое-какой общедоступной информацией, вроде вашей. То есть той, которую может получить каждый, имеющий соответствующие познания как искать то, где она находится. Как я понимаю, Мост на Юпитере — исследовательский проект, предназначенный ответить на некоторые вопросы. Но на какие именно, никто не постарался объяснить мне. И я был достаточно осторожен, чтобы не спрашивать. Вы при желании могли бы рассмотреть лицо Фрэнсиса К.Мак-Хайнери, если осторожно приглядеться к созвездиям. Но одно я знаю точно. Условия исследований требовали использования крупнейшей из планет системы. А это — Юпитер. Так что бессмысленно строить Мост на меньшей планете, вроде Сатурна. Строители Моста будут продолжать уже идущее строительство до тех пор, пока не найдут то, что хотят узнать. После этого, почти наверняка, проект прекратит свое существование. И не потому, что мост будет «закончен», нет. Просто он сослужит свою службу.

— Быть может я и показываю свое невежество, — воскликнула Энн, — но все это звучит для меня по-идиотски. Ведь это миллионы и миллионы долларов, которые МЫ могли бы направить на спасение жизней!

— Будь выбор за мной, — согласился Пейдж, — я бы отдал деньги вам, а не Чэрити Диллону и его команде. Но я, как и вы, все же очень мало знаю о Мосте. И, скорее всего оно и хорошо, что мне не дозволено переадресовать чек вам. Теперь мой черед задать вопрос? У меня еще остался один. Маленький.

— Всецело в вашем распоряжении, — улыбнулась Энн своей прекрасной улыбкой.

— Сегодня днем, когда меня провели по лабораториям, я дважды слышал как плакал ребенок. Я думаю, что это были два совершенно разных ребенка. Я спросил мистера Ганна об этом, и он рассказал мне очевидную сказочку. — Он замолк. А глаза Энн сразу же засверкали.

— Вы ступили на опасную дорожку, полковник Рассел, — сказала она.

— Очевидно. Но все же я хотел бы задать свой вопрос. Когда я выдвинул это абсурдное обвинение в вивисекции, меня совершенно поразило то, что оно сработало. Но оно же и заставило меня задуматься. Могли бы вы объяснить? И захотели ли бы?

Энн снова вытащила свой пудреницу и похоже, осторожно проконсультировалась с ней. Наконец она сказала: — Мне кажется, что я все же простила вас. Более или менее. Так или иначе, я отвечу. Все очень просто — дети ИСПОЛЬЗУЮТСЯ как экспериментальные животные. У нас есть контакты с местным роддомом. Все это легально только технически. И если бы вы действительно выдвинули обвинения против нас в вивисекции над людьми, вы добились бы того, что они соответствовали реальности.

Чашка с кофе, которую он держал в руках, против его воли ударилась о блюдце. — Великий Боже, Энн. Разве сегодня не опасно так шутить? Особенно над человеком, которого вы знаете всего лишь полдня? Или вы пытаетесь поразить меня так, чтобы я признал себя стукачом?

— Я не шучу и не считаю вас стукачом, — холодно ответила она. — То, что я сказала — абсолютная правда. И, может быть, я немного преувеличила то, как я сообщила вам суть, потому что еще НЕ ПОЛНОСТЬЮ простила вас за тот кусочек удачного шантажа. Мне хотелось увидеть, как вы подпрыгните. И по другим причинам. Но все сказанное мной — правда.

— Но почему, Энн?!

— Послушай, Пейдж, — заговорила она. — Еще пятьдесят лет назад мы обнаружили, что если добавлять маленькие дозы антибиотиков, в действительности — еле заметные их количества в еду животных, такие добавки приводили на рынок подростков за многие месяцы до того, как там появлялись их нормально питаемые собратья. В этом случае при особых условиях провоцируется ускоренный рост и созревание растений. И точно также это действует и на домашнюю птицу, поросят, телят, детенышей норки, и еще целую группу животных. Логично предположить, что то же скажется и на новорожденных людях.

— И вы пытаетесь это сделать? — Пейдж откинулся назад, наливая себе еще один бокал Чилийского Рейнского. — Я бы сказал, что ты действительно превзошла себя в своих откровениях и довольно значительно.

— Не так готов незамедлительно принять на веру якобы очевидное. Лучше послушай меня. Мы делаем НЕ это. Все уже проделано еще многие годы назад студентами Пола Георгиу и полусотней других экспертов по питанию. Эти люди использовали широко известные и проверенные антибиотики, которые использовались на миллионах животных. Дозы разрабатывались с точностью до миллиграммов на килограмм веса тела и так далее. Но особенный эффект стимуляции роста от антибиотиков оказался главной причиной того, имеет или нет определенное лекарство какую-то разновидности желаемой НАМИ биоактивности. И нам необходимо было узнать проявляется ли эта активность в ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СУЩЕСТВАХ. И поэтому пришлось проверять новые лекарства на детях, сразу же после того, как их обнаруживали и они проходили определенные испытания. Нам пришлось пойти на этот риск.

— Теперь мне понятно, — только и промолвил Пейдж. — Понятно.

— Дети «добровольно предлагаются» роддомом и мы могли бы устроить показательную проверку законности, если бы дело дошло до суда, — сказала Энн. — Прецедент установлен еще в 1952 году, когда лаборатории Пирл Ривер использовали детей своих же собственных работников для проверки живым вирусом вакцины против полиомиелита — кстати, которая действовала. Но важной является не сама законность этого. А вопрос того, как скоро и насколько полно мы собираемся победить дегенеративные заболевания.

— Мне кажется, вы пытаетесь как-то защитить предпринимаемые вами действия, — медленно произнес Пейдж, — словно вас волнует то, что я думаю об этом. Так вот, я скажу вам, что об этом думаю. Все это мне кажется чертовски хладнокровным. И если через лет десять начнутся погромы биологов, так как люди сочтут, что они едят людей, то теперь я буду знать — почему.

— Чепуха, — ответила Энн. — На создание подобного мифа уходят века. Вы преувеличиваете.

— Напротив. Я просто честен с вами, как и вы — со мной. Я поражен и в чем-то испытываю отвращение к тому, что вы мне рассказали. Вот и все.

Губы девушки сжались в полоску, она опустила кисти в чашку с водой, затем вытерла кончики пальцев и стала надевать свои перчатки. — Тогда мы больше не будем говорить об этом, — заявила она. — Я думаю, теперь нам лучше всего уйти отсюда.

— Конечно, как только я уплачу по счету. Кстати, это мне напомнило. У вас имеется какой-то интерес в «Пфицнере», Энн? Я имею в виду — личный интерес?

— Нет. Ничуть не больше, как и у любого другого человеческого существа, понимающего, что могло бы значить значение сего момента. И я считаю, что этот вопрос, пожалуй, бестактен.

— Я так и думал, что вы его воспримите подобным образом. В действительности я вовсе не обвинял вас в том, что вы гонитесь за выгодой. Я просто подумал, имеете ли вы или нет, какое-то отношение к доктору Эбботу, которого Ганн и все остальные ждали сегодня днем.

Она снова вытащила свой пудреницу и внимательно посмотрела в нее. — Эббот — достаточно распространенная фамилия.

— Конечно. И все же, НЕКОТОРЫЕ Эбботы имеют отношение друг к другу. И мне кажется, в этом есть свой резон.

— Что ж, послушаем как у вас это получится. Мне было бы интересно.

— Хорошо, — произнес он, все больше сердясь на самого себя. — В идеале, секретарша у «Пфицнера» должна в точности знать все, что происходит на производстве. С тем расчетом, чтобы четко распознавать намерения любого из посетителей. Как вы и поступили в моем случае. Но в то же самое время, она должна представлять собой абсолютно минимальный риск с точки зрения безопасности. Иначе ей нельзя достаточно доверять, чтобы быть такой секретаршей. Лучший путь для верного соблюдения безопасности — нанять какого-нибудь родственника одного из членов проекта. В сумме — это уже ДВОЕ его членов, которые весьма осторожны. Насколько я припоминаю, это классическая советская форма шантажа. Но это все — теория. Теперь перейдем и фактам. Я со всей определенностью могу заявить, что сегодня вы рассказали мне о проекте «Пфицнера», основываясь на столь значительной базе знаний, которой никто не мог бы ожидать от обычной секретарши. Кроме того, вы рисковали при этом, что в состоянии сделать только настоящий сотрудник кампании. Из чего я заключаю, что вы — не ТОЛЬКО секретарша. Ваша фамилия Эббот. И… ну и еще, как мне кажется, вы понимаете.

— И еще — так вы считаете? — резко встав, воскликнула в ярости девушка. — Не совсем! Да — я не очень-то привлекательна, а секретарша в фирме, такой как «Пфицнер», должна быть довольно красива. Достаточно красива, чтобы воспротивиться выспрашиванию со стороны первого же мужчины, который по крайней мере, хотя бы обратит на нее внимание. Продолжайте, завершайте свои перечень! Скажите всю правду!

— Как я могу? — спросил Пейдж, также вставая и смотря прямо ей в глаза. Его пальцы медленно сжимались в кулаки. — Если бы я честно сказал, что думаю о том, как вы выглядите, вы бы еще сильнее меня возненавидели. Но клянусь Богом — я это сделаю. Я думаю, что самая красивейшая женщина в мире должна ежедневно купаться в кипящей азотной кислоте, только лишь для того, чтобы скопировать вашу улыбку. А теперь скажите мне всю правду. Вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО родственница доктора Эббота?

— Отчасти, — ответила девушка. Каждое слово ее касалось высеченным из дымящегося сухого льда. — Доктор Эббот — мой отец. А теперь я настаиваю на том, чтобы мне позволили сейчас же уйти домой, полковник Рассел. И не через десять секунд, а НЕМЕДЛЕННО.

4. ЮПИТЕР-5

Одного лишь твердого намерения недостаточно для проведения эксперимента. По-прежнему существуют опасные гипотезы. Первые и самые важные из них те, что являются подсознательными. И так как мы производим их на свет сами того не подозревая, мы бессильны избежать их.

Анри Пуанкаре

Мост исчез сразу же, как прервалось соединение. Постоянные ультронные импульсы со спутников на сельсины и механизмы Моста конечно же, никогда не прекращались. И Мост непрестанно по тем же субэфирным каналам передавал информацию для постоянно бодрствующих глаз, машин и рук своих строителей на Юпитере-5. Но данный момент, главный ум, управлявший огромной конструкцией — прораб Моста — отключился. Гельмут аккуратно положил тяжелый шлем в нишу и потер виски, чувствуя, как кровь пульсирует под его пальцами. Затем он повернулся.

На него смотрел Диллон.

— Ну что, — спросил инженер. — В чем дело, Боб? Неужели так плохо?..

Какое-то мгновение Гельмут молчал. Неожиданный переход от сотрясаемой штормом поверхности Моста в спокойную, умиротворенную атмосферу рабочей «лачуги» на пятой луне Юпитера всегда оказывался шоком. Он так и не смог к нему привыкнуть, не говоря уже о том, чтобы это ему нравилось. И с каждым разом чувствовал себя хуже, а не лучше.

Он отключил разъемы пульта управления прораба и позволил им упорхнуть назад в пульт со своими, будто живыми, эластичными кабелями. Затем он поднялся из корзиноподобного кресла, осторожно передвигаясь на дрожащих ногах. Почему-то он чувствовал скрытые в собственном теле огромные тяжести и давления, которые только что покинул его управляющий разум. То, что здесь, на этаже руководителей, существовало тяготение такое же слабое, как и на большинстве обитаемых астероидов, лишь усиливало контраст, и соответственно, необходимость в осторожности при ходьбе.

Он подошел к большому иллюминатору и посмотрел наружу. Ничем не потревоженная, монотонная, без каких либо признаков атмосферы, поверхность Юпитера-5, выглядела по домашнему уютной после постоянно бушующей планеты. Но и здесь присутствовало сильное напоминание сей бесконечной борьбы. Через толстый кварц иллюминатора на Гельмута, с расстояния всего лишь в 112600 миль смотрел лик гигантской планеты; расстояние до которой вдвое меньше, чем от Земли до Луны. Его сфера занимала почти все «небо», за исключением линии у самого горизонта, где можно было разглядеть несколько звезд первой величины. Все остальное пространство кишело ядовитыми красками, полосами и кляксами постоянного, холодного волнения атмосферы Юпитера, там и тут покрытой чернеющими точками огромных — величиной с планету — теней, отбрасываемых другими лунами Юпитера, находившимися ближе к Солнцу, чем Юпитер-5.

Где-то там внизу, в шести тысячах миль под облаками, кипевшими на лице Гельмута, находился Мост. Мост имел высоту в тридцать миль, в ширину — одиннадцать и в длину — пятьдесят четыре мили. Но он был лишь иголкой, сложным и хрупким соединением кристаллов льда под мятущимися, сумасшедшими торнадо.

На Земле, даже на Западе, его можно было бы рассматривать как величайшее инженерное достижение во всей истории человечества. Если Земля только смогла бы выдержать его вес. Но на Юпитере Мост столь же ненадежен и сиюминутен, как снежинка.

— Боб? — донесся до него голос Диллона. — В чем дело? Ты, похоже, встревожен больше, чем обычно. Это серьезно?

Гельмут взглянул на него. Усталое, молодое лицо его руководителя, со впалыми щеками, обрамленное шапкой черных волос, уже начавших седеть на висках, горело любовью к Мосту и всепоглощающим пылом ответственности, которую он нес на своих плечах. Как всегда, это трогательно воздействовало на Гельмута и напоминало ему, что неумолимая вселенная, ко всему прочему, имела еще и один теплый уголок, где человеческие существа могли прижаться друг к другу.

— Достаточно серьезно, — ответил он, с трудом подыскивая слова, превозмогая какую-то замороженность речи, вызванную в нем Юпитером. — Но насколько я смог разглядеть — ничего фатального. На поверхности — сильные вспышки водородного вулканизма, особенно на северо-западном конце. Похоже, что произошел еще один сильнейший взрыв под хребтами. Я увидел что-то похожее на последнюю из серии огнепадов.

Пока Гельмут рассказывал, слово за высекаемым словом, лицо Диллона расслабилось. — Ага. Значит, это всего лишь летящий осколок.

— Я почти уверен, что именно так и было. Давление ветра усилилось. В следующем месяце Пятно и ЮТТ должны пройти рядом друг с другом, не так ли? Я еще не проверял, но, кажется, уже почувствовал перемены в штормах.

— Значит, осколок вырвало и пробросило сквозь конец Моста. И большой кусок?

Гельмут пожал плечами. — Конец скручен влево и палуба разорвана в клочья. Естественно, леса сорваны тоже. Довольно значительный кусок. Ладно, Чэрити — по меньшей мере мили две в поперечнике.

Диллон вздохнул. Он тоже подошел к иллюминатору и посмотрел наружу. Гельмуту не нужно было обладать телепатией, чтобы понять куда он смотрит. Там, снаружи, над каменистой пустыней Юпитера-5 плюс 112600 миль пространства, Южная Тропическая Турбулентность мчалась навстречу Красному Пятну и вскоре должна была настичь его. Когда завихряющаяся воронка ЮТТ — достаточно огромная, чтобы засосать три таких планеты как Земля и превратить их в ледышки, пройдет планетарный остров изо льда с примесью натрия, названный Красным Пятном, Пятно проследует за ней еще несколько тысяч миль, одновременно поднимаясь ближе к краю атмосферы.

Затем Пятно снова погрузится, дрейфуя назад к невообразимой струе сжатой жидкости, которой оно обязано своим существованием. Струе, питаемой неизвестно какими силами разогретого, каменистого 22000-мильного ядра, зажатого там, внизу, почти 16000 милями вечного льда. И во время этого прохождения, штормы на Юпитере станут особенно яростными. И поэтому Мост пришлось разместить в самом «тишайшем» месте планеты, во многом благодаря неравномерному распределению нескольких «постоянных» тектонических плит.

Но «постоянных» ли? Кавычки, которые в мыслях Гельмут постоянно ставил вокруг этого слова, имели на то вескую причину. Он знал, но все-таки не мог четко припомнить ее. Это снова сказывалось проклятая психообработка, добавлявшая еще одно из тысяч незначительных несоответствий, способствовавших возрастанию нервного напряжения.

Гельмут наблюдал за Диллоном с определенной долей сочувствия, смешанной с мягкой завистью. Неудачное имя, данное при рождении Чэрити Диллону, выдавало в нем сына-наследника, единственного мальчика в семье Правоверных, одной из тех, что существовали еще до нынешнего их возвеличения. Он являлся одним из сотен экспертов, привлеченных правительством к планированию Моста. Как и Гельмут, он «болел» за Мост — но по другим причинам. Среди строителей широко распространилось мнение, что Диллону, единственному среди них, не была проведена психообработка. Но возможности проверить это не существовало никакой.

Гельмут подошел назад к иллюминатору, мягко опустив свою руку на плечо Диллона. Вместе они уставились на струящиеся краски — соломенно желтые, кирпично красные, розовые, оранжевые, коричневые, даже голубые и зеленые, которые Юпитер отбрасывал на поверхности сглаженной поверхности своего ближайшего спутника. На Юпитере-5 даже тени имели цвета.

Диллон не шевельнулся. Наконец он сказал:

— Ты доволен, Боб?

— Доволен? — пораженно спросил Гельмут. — Нет. Это напугало меня до чертиков. И ты это знаешь. Я просто рад, что не разорвало весь Мост.

— Ты уверен в этом? — тихо спросил Диллон.

Гельмут убрал руку с плеча Диллона и вернулся в свое кресло у центрального пульта. — У тебя нет никакого права тыкать меня иголкой, если я не могу тебе в чем-то помочь, — проговорил он еще тише, чем Диллон. — Я работаю на Юпитере ежедневно, по четыре часа. Конечно не на самой планете, ведь мы не можем сохранить жизнь человеку там, внизу, хотя бы на долю секунды. Но мои глаза, уши и мой разум — там, на Мосту. Ежедневно, четыре часа. Юпитер — неприятное место. Мне он не нравится. И я не хочу притворяться, что это не так.

Каждый день по четыре часа, долгие годы в такой обстановке — что ж, человеческий разум инстинктивно пытается адаптироваться, даже к немыслимому. Иногда пытаюсь представить себе, как бы повел себя, окажись я снова в Чикаго. А иногда мне ничего не припомнить о нем, кроме каких-то общностей. Иногда даже кажется, что такого места и вовсе нет на Земле. И как там вообще что-то может быть, если вся остальная Вселенная — вроде Юпитера или даже хуже?

— Понимаю, — вздохнул Диллон. — Я уже несколько раз пытался объяснить тебе, что это не слишком разумное состояние ума.

— Я знаю. Но ничего не могу поделать с тем, как я это чувствую. Насколько я вообще себя понимаю — это даже не мое собственное состояние ума. Хотя какая-то его часть, твердящая «Мост ДОЛЖЕН стоять», скорее всего является той, что подверглась психообработке. Нет, я не думаю, что Мост простоит долго. Ему это не по силам. Он — ошибка. Но я НЕ ХОЧУ, чтобы он рухнул. И что в какой-то из дней Юпитер его сметет — на это у меня еще хватает разумения.

Он вытер вспотевшую ладонь о контрольный пульт, переключив все клавиши в положение «Выключено» со звуком, похожим на падение пригоршни камешков на стекло. — Вот так, Чэрити! И я работаю ежедневно, по четыре часа, на Мосту. И в один из таких дней, Юпитер уничтожит Мост. Он разлетится в гуще штормов на множество мелких осколков. И мой разум будет там, руководящий какой-то бесполезной работой. И он так же улетит вместе с моими механическими глазами, ушами и руками, все еще пытаясь адаптироваться к немыслимому, исчезая в гуще ветров, пламени, дождя, тьмы, давления и холода…

— Боб, ты намеренно пытаешься заставить себя потерять самообладание. Прекрати сейчас же. Я сказал — прекрати!

Гельмут пожал плечами, опустив дрожащую руку на край пульта, чтобы поддержать себя. — Не на докричать. Со мной все в порядке, Чэрити. Я ведь здесь, не так ли? Именно здесь, на Юпитере-5, в безопасности. В полной безопасности. Мост находится в ста двадцати двух тысячах шестистах милях отсюда и я никогда, даже на дюйм, не смогу приблизиться к нему. Но когда придет день и Юпитер сметет Мост, как пушинку… Чэрити, иногда мне представляется, как ты отправляешь мое тело назад туда, в тот уютный уголок, откуда оно явилось, а в то же время, моя душа все проваливается и проваливается сквозь миллионы кубических миль отравы… Хорошо, Чэрити, я буду вести себя как надо. Я не буду думать вслух об этом. Но не жди от меня, что я забуду. Я постоянно думаю об этом. Ты знаешь, что мне не отделаться от этого.

— Я понимаю, — ответил Чэрити с чувством, похожим на пыл. — Понимаю, Боб. Я только пытаюсь помочь тебе увидеть проблему такой, какова она на самом деле. Мост в действительности не так уж и ужасен. Он не стоит и единственного кошмара.

— О, вовсе не Мост заставляет меня орать, когда я просыпаюсь, — горько улыбнулся Гельмут. — Я еще не настолько им одержим. Именно когда я бодрствую, то боюсь, что Мост будет сметен. А когда сплю — сплю со страхом за самого себя.

— Это разумный страх. Ты также нормален, как и все мы, — яростно и серьезно настаивал Диллон. — Послушай, Боб. Мост — не монстр. Это путь, который мы выбрали для изучения поведения материалов в специфических условиях давления, температуры и тяготения. Да и сам Юпитер — вовсе не Ад. Это просто набор условий. А Мост — лаборатория, которую мы построили для работы в этих условиях.

— Он никуда не ведет. Это мост в никуда.

— На Юпитере не так уж и много МЕСТ, — ответил Диллон, полностью пропустив мимо ушей значение, вложенное Гельмутом в свои слова. — Мы соорудили Мост на острове в одном из морей, потому что нужен был твердый лед, на котором мы могли бы водрузить его основание. Мы могли бы оставить кессоны дрейфовать в самой жидкости, если бы нам не требовалась фиксированная точка, с которой можно проводить измерения скоростей штормов и прочего.

— Все это я знаю, — произнес Гельмут.

— Но Боб, ты не проявляешь никаких признаков понимания. Например, почему Мост должен ВЕСТИ куда-то? По сути говоря то он и не мост вовсе. Мы просто назвали его так, потому что при его строительстве мы использовали кое-какие инженерные принципы мостостроения. В действительности, он больше похоже на передвижной кран — или навесную железную дорогу для очень тяжелых условий. Он никуда не ведет, потому что нет какого-либо интересующего нас места, куда его вести. Мы просто протягиваем его как можно дальше, чтобы перекрыть как можно большую территорию и увеличить его стабильность. Не зачем стараться перекрыть расстояние между какими-то точками. Нет никакой нужды в его чрезмерном упрочнении. Он ведь не пересекает какой-то пролив, скажем между Дувром и Кале. Это мост знаний. Вот что гораздо важнее. Почему ты не можешь этого понять?

— Это-то понять как раз я могу. Я говорил именно об этом, — произнес Гельмут, пытаясь совладать со своим нетерпением. — В настоящий момент у меня в наличии ничуть не меньше разумной сообразительности, чем у среднего ребенка. Просто я пытаюсь объяснить, что встреча колоссальность другой колоссальностью, именно здесь, это для дураков. Это игра, которую Юпитер всегда выиграет без малейших усилий. Что если бы инженеры, построившие мост Дувр-Кале, ограничились бы в использовании только лишь ветками ракиты в качестве строительного материала? Конечно, они все же исхитрились бы и построили мост. И соорудили бы его достаточно крепким, чтобы выдержать легкое движение по нему в погожий день. Но чтобы осталось от него после первого же зимнего шторма, прошедшего по каналу из Северного Моря? Идиотичен сам подход!

— Хорошо, — примирительно произнес Диллон. — Тут ты прав. Вот сейчас ты ведешь себя вполне разумно. Ты можешь предложить какой-либо иной, лучший подход? Должны ли мы отбросить Юпитер вообще, потому что он слишком велик для нас?

— Нет, — ответил Гельмут. — Или, может быть — да. Я не знаю. У меня нет простого ответа. Я лишь знаю, что это — не ответ. Это всего лишь пустая отговорка.

Диллон улыбнулся.

— Ты в депрессии, что не удивительно. Выспись, Боб, если сможешь. И, может быть, найдешь ответ. А тем временем — что ж, ты должен прекратить постоянно об этом думать. Поверхность Юпитера ничуть не менее опасна, чем скажем, поверхность Юпитера-5, за исключением степени. Если бы ты вышел из этого здания без одежды, то умер бы также быстро, как и на Юпитере. Попытайся таким образом взглянуть на все.

Гельмут, знавший, что впереди его ожидает еще одна ночь кошмаров, произнес:

— Именно так я теперь на все и смотрю.

КНИГА ВТОРАЯ

ИНТЕРМЕЦЦО: ВАШИНГТОН

Наконец, при семантической афазии теряется полное значение слов и фраз. Каждое слово или деталь рисунка может восприниматься по отдельности, но при этом ускользает их общее значение. Действие выполняется по команде, хотя цель его — остается непонятной… Общую концепцию невозможно сформулировать, хотя можно определить отдельные ее детали.

Генри Пиерон

Мы часто считаем, что завершив исследование чего-то о д н о г о — все узнаем о д в у х, потому «два» — это «один» и «один». Но мы забываем, что должны еще изучить "и".

А.С.Эддингтон

Доклад подкомиссии Финансового Комитета Конгресса США о расследовании, связанном с Проектом Юпитер, представлял собой массивный документ. Особенно в неоткорректированном, стенографированном виде, в котором его срочно представили Вэгонеру. В печатной форме, которая будет готова только через две недели, доклад был бы гораздо менее внушительным, но наверняка и менее удобочитаемым. Кроме того, в некоторых местах в него бы внесли изменения, вызванные повторным осторожным обдумыванием семи авторов доклада. Вэгонеру же требовалось ознакомиться с их мнением в свежей — «только для коллег» — версии.

Это вовсе не означало, что печатная версия имела бы большее количество копий. Даже на стенографированном документе стояла печать «Совершенно секретно». Уже многие годы ничто уже не удивляло Вэгонера в том, что касалось правительственной системы секретности. Но сейчас он не смог подавить в себе угрюмой усмешки. Конечно же все касавшееся Моста шло под грифом «Совершенно секретно». Но будь доклад подкомиссии подготовлен годом раньше, в стране о нем могли бы услышать все. А избранные места просто опубликовали бы в газетах. На вскидку ему пришли на ум имена по меньшей мере десяти сенаторов, членов сенатской оппозиции и из них — двое или трое внутри его собственной партии, которые постарались бы сделать весьма вероятным то, чтобы этот доклад предотвратил его переизбрание. Или опубликовать любые его места, которые могли бы послужить этой цели. К несчастью для них, когда подошел срок выборов, доклад оказался закончен лишь на треть. И Аляска снова послала Вэгонера в Вашингтон с весьма приятным большинством голосов.

И по мере того, как он переворачивал его жесткие, официального формата, страницы, вдыхая дымный запах копировальных чернил, ему стало ясно, что сам доклад все равно стал бы весьма бедным материалом для кампании по его отзыву. Большая его часть была в высшей степени технична, и совершенно очевидно, написана советниками, а не самим сенаторами, занимавшимися расследованием. Быть может, на публику это и произвело бы впечатление, но она не смогла, да и не захотела бы ознакомиться с подобным проявлением эрудиции. Ведь это было всего лишь шоу. Почти все технические проблемы дискуссии по Мосту сводились к ничего не значащим общностям. В большинстве подобных случаев Вэгонер умел мысленно отыскать пропавший факт, невежество или утаивание чего-то, приводивших стройную цепочку логических рассуждений во взвешенное состояние.

Сенаторам не удалось найти никаких сколько-нибудь серьезных возражений против работы над Мостом. Они помнили, что налогоплательщики готовы потратить деньги на строительство Моста на Юпитере — если так можно было выразиться, ведь кто-то другой (например — сам Вэгонер) решал это за них, не запутывая их референдумом по данному вопросу. И сенаторам от оппозиции пришлось согласиться с тем, что его необходимо построить, хотя и как можно более экономно. Собственно, так он и строился.

Конечно же, следовало ожидать, что найдутся какие-то маленькие нарушения, и люди, проводившие расследование, их обнаружили. Один из капитанов грузового космолета продавал строителям на Ганимеде мыло по невозможным ценам в кооперации с управляющим складом. Но это — ничто иное, как обычное финансовое преступление для проекта такого размера, как Мост. Вэгонеру немного понравилась изобретательность капитана — или это было клерк склада? — в обнаружении вещи, весьма необходимой на Ганимеде и в то же время достаточно маленькой и легкой, но стоящей того, чтобы ее провозить контрабандой. Все строители Моста большую часть своего заработка автоматически переводили в банки на Земле, даже не видя его. Было очень немного чего-то стоящего продажи или покупки на лунах Юпитера.

Тем не менее, значительных же нарушений, не оказалось и в помине. Ни одна сталелитейная компания на продала металлических креплений ниже установленного стандарта, потому что на Мосту не было ничего металлического. Юпитериане могли бы сделать неплохой бизнес на продаже Мосту субстандартного льда-4. Но как все знали, Юпитериан не существовало, и поэтому Мост имел весь нужный ему лед по цене, необходимой лишь для его вырезки. Офис Вэгонера относился весьма строго к всему, что касалось меньших контрактов, связанных с переформированными лунными жилищами, к снабжению топливом для грузовиков, к оборудованию. И проверял не только свои собственные сделки, но и субконтракты Армейской Космослужбы, так же связанные с Мостом.

Что же касается Чэрити Диллона и его прораба — они проводили жесткую эффективную политику. Частично из-за того, что таковы были их натуры. И еще — из-за интенсивной психообработки, которой они подверглись, прежде, чем отправились в систему Юпитера. Оказалось невозможно найти ничего бесполезно в том, чем они руководили. И если иногда они и бывали повинны в неадекватном инженерном решении, ни один инженер извне не мог бы заметить этого.

Наибольшая же потеря денег, которую все же понес Юпитерианский Проект, сопровождалась такой кровавой бойней, что он попал — в мыслях некоторых сенаторов — в категорию военных проектов. Когда убивают солдата во время военных действий против врага, никто не спрашивает, сколько денег стоила правительству потеря снаряжения в результате его гибели. В части доклада, касавшейся размещения основания Моста, благоговейно упоминался героизм погибших двухсот тридцати одного космонавта. И ничего не говорилось о стоимости девяти специально построенных космических буксиров, которые теперь дрейфовали в виде одних лишь силуэтов, раздавленные, словно множество плоских жестяных контуров под давлением в шесть миллионов фунтов на квадратный дюйм, где-то у нижней границы Юпитерианской атмосферы. Они дрейфовали, а между ними и глазами живущих, были восемь тысяч миль вечно грохочущих ядов.

Герои ли эти люди? Они были рядовыми и офицерами Армейской Космической Службы. Они погибли выполняя то, что им приказали. Вэгонер не мог вспомнить, назвали ли тех, кто остался в живых после этой операции, героями. О, их то уж точно наградили. Армии нравилось, когда ее люди носили как можно больше «фруктового салата» на своей груди, сколь возможно его было навесить. Неплохая реклама, да и «связь с общественностью». Но в докладе о них ничего не упоминалось.

Одно было ясно. Те, кто погиб — погибли из-за Вэгонера. По крайней мере, в общих чертах, он знал, что многие из них погибнут, но все же пошел вперед. Он знал, что впереди может оказаться еще хуже. И тем не менее, он собирался продолжать, так как считал, что — в перспективе — игра стоила того. Он достаточно хорошо понимал, что цель не может оправдывать средства. Но если не существовало НИКАКИХ других средств, а цель являлась необходимостью…

Но время от времени он все же задумывался о Достоевском и его Великом Инквизиторе. Стоит ли Тысячелетие того, если его можно приблизить смертными муками даже единственного ребенка? То, что Вэгонер предвидел и планировал, никоим образом не являлось Тысячелетием. И хотя дети у «Дж. Пфицнер и Сыновья» не подвергались ни пыткам, ни даже какому-то вреду, по крайней мере, переживаемое ими не являлось чем-то нормальным для детей. И еще оставались двести тридцать один человек, замороженные где-то там, в бездонном аду Юпитера. Люди, вынужденные повиноваться приказам, еще с меньшей безнадежностью, чем дети.

Вэгонер не был рожден, чтобы стать генералом.

Доклад восхвалял героизм погибших. Вэгонер перелистывал одну за другой тяжелые страницы, ища какого-нибудь намека сенаторов-следователей на цель, которой послужили эти смерти. Но там ничего не было, кроме обычных фраз типа: «за свою страну», «в целях мира», «для будущего». Абстракции высокого порядка. Пустая болтовня. Сенаторы не имели ни малейшего представления о цели существования Мост. Они смотрели, и ничего не увидели. Даже учитывая четыре года, за которые можно оценить накопленный опыт, они ничего не увидели. Очевидно, сами размеры Моста убедили их, что это какая-то разновидность исследований, связанных с вооружениями. Что-то там говорилось насчет «для целей мира»? И они считали, что лучше не иметь представления о природе этого оружия до тех пор, пока среди них не распространят официальное оповещение.

Они оказались правы. Абсолютно верно — Мост действительно был оружием. Но не подумав о том, а какого рода оно могло быть, это оружие, сенаторы также не затруднили себя мыслью о том, против кого его можно направить. И Вэгонер обрадовало, что они так поступили.

Доклад даже не коснулся тех двух лет исследований, проведенных в поисках какого-нибудь проекта, достойного внимания; лет, предшествовавших даже самому упоминанию о Мосте. Вэгонеру пришлось организовать группу из четырех особо доверенных людей, работавших ежеминутно все эти два года. Они проверяли, выданные, но не проверенные патенты. Опубликованные научные доклады, содержавшие предложения, которые другие ученые не решались исследовать. Статьи в бульварной прессе о зарождающихся чудесах, которые не завершавшиеся успехом. Научно-фантастически рассказы, создаваемые учеными-практиками. Все что угодно, что хоть куда-то могло привести. Эти четверо людей работали, имея приказ избегать рассказывать что-либо о том, чего они искали. Им было приказано держаться подальше от современной научной мысли, касавшейся предмета их изысканий. Но ни один секрет не является абсолютным. И ни один из ликов природы не является по настоящему секретом.

К примеру, где-то в архивах ФБР имелась пленка с записью беседы между Вэгонером и руководителем группы этих четырех людей, в офисе сенатора, в тот день, когда наступил прорыв. Этот человек сказал, не только Вэгонеру, но и внимательным микрофонам ФБР, которые ни одни сенатор не осмелился бы найти и заглушить:

— Это похоже на настоящую линию, Блисс. По Объекту Г. (Кое-что о гравитации, шеф).

— Придерживайся сути. (Напоминание: излагай все на излишне изощренном техническом уровне для постороннего слушателя — если тебе ПРИХОДИТСЯ говорить об этом здесь, где полно подслушивающих жучков).

— Хорошо. Речь идет об уравнениях Блэкетта. Это о возможной связи между спином электрона и магнитным моментом. Как мне помнится, Дирак тоже вел кое-какие работы по этой теме. Г имеется в уравнении, и одной простой манипуляцией его можно изолировать по одну сторону знака равенства, а другие элементы — по другую. (На этот раз никаких разговоров о ненормальных идеях. Этим интересовались настоящие ученые. Есть и соответствующие вычисления.)

— Статус? (А почему же тогда не были предприняты шаги в этом направлении?)

— Оригинальное уравнение примерно соответствует статусу семь, но никто еще не обнаружил возможности проверить опытным испытанием. Разработанное уравнение называется Производной Локке. И наши парни считают, что небольшой пространственный анализ докажет его ошибочность. Тем не менее, это уже ЕСТЬ предмет для проверки, если мы захотим выложить на него денежки. В то время, как оригинальная формула Блэкетта таковой не является. (Никто еще не уверен в том, что она реально означает. Может быть и ничего. Но если мы попытаемся попробовать, все это будет стоить чертовски дорого.)

— У нас есть возможности? (И сколь много?)

— Только в зародыше. (Примерно четыре миллиарда долларов, Блисс.)

— Консервативно? (Так много?)

— Именно так. Снова вопрос напряженности поля. (Это всего-лишь прикидка на перспективу, для единственной, что-то значащей проблемы, если вы хотите работать с гравитацией. В независимости от того, думаете ли вы о ней, как Ньютон — о силе, или как Фарадей — о поле, или как Эйнштейн — о состоянии пространства. Она столь слаба, что хотя и являлась сопутствующей каждой частице материи во вселенной, каковы бы малы они не были, с ней нельзя было работать в лаборатории. Две намагниченных иголки могут устремиться друг к другу на расстоянии не меньшем, чем целый дюйм. То же касалось и двух зернышек, столь малых, как горох, если они несли на себе разнополярные электрические заряды. Два керамических магнита, размерами не больше желудей, могли было зарядить столь сильно, что их просто невозможно вручную свести вместе друг с другом противоположными полюсами. А если бы они были направлены разноименными полюсами друг к другу, взрослый человек не смог бы их удержать от слипания. Две металлически сферы любого размера, несущие разнополярные электрические разряды, пропускали меж собой сильный разряд даже сквозь воздух-изолятор, если не было никакого иного способа нейтрализовать друг друга.)

(Но гравитация — по теории — одного рода с электричеством и магнетизмом. Ее нельзя подвести к какому-то предмету. Она не производит никаких разрядов. Не существует такой вещи, как изоляция против нее — диагравитация. Она остается за пределами возможности обнаружения, как сила взаимодействия между телами столь малыми, как горох или желуди. У двух предметов из свинца и величиной с небоскреб ушли бы века на преодоление дистанции в один фут до общего места, даже если меж ними не существовало бы иной силы, кроме взаимного притяжения. Даже любовь действует быстрее. Каменный шар диаметром в семь тысяч километров — Земля — имеет слишком слабое поле тяготения, чтобы не позволить человеку подпрыгнуть, более чем в четыре раза превысив свой собственный рост. И человек этот движим лишь силой своих сокращающихся мышц.)

— Хорошо. Когда сможете, предоставьте мне доклад. Если необходимо, мы сможем расширить. (Стоящая вещь?)

— Я представлю вам доклад на этой неделе. (ДА!)

Вот так и родился Мост. Хотя тогда об этом не знал никто, даже Вэгонер. Сенаторы, занимавшиеся расследованием, связанным с Мостом, по-прежнему ничего не знали. Совершенно очевидно, что персонал Мак-Хайнери в ФБР не смог распознать жаргон по записи этой беседы настолько, чтобы соотнести ее с Мостом. Иначе бы Мак-Хайнери передал запись следователям. Мак-Хайнери недолюбливал Вэгонера. До сих пор ему не удалось обнаружить тот рычаг, которым он мог бы прихватить и использовать сенатора от Аляски.

Пока все идет просто замечательно.

И все же следователи однажды подобрались опасно близко. Они вызвали повесткой Джузеппе Корси, для предварительного допроса.

СОВЕТНИК КОМИССИИ: А теперь, доктор Корси, в соответствии с нашими записями, ваша последняя беседа с Сенатором Вэгонером состоялась зимой 2013 года. Вы в тот раз обсуждали с ним Юпитерианский Проект?

КОРСИ: Как я мог? Тогда его еще не существовало.

СОВЕТНИК: Но упоминался ли он каким-нибудь образом? Говорил ли что-нибудь Сенатор Вэгонер о планах подготовки подобного проекта?

КОРСИ: Нет.

СОВЕТНИК: А сами вы его не предлагали Сенатору Вэгонеру?

КОРСИ: Конечно же нет. Для меня явилось полнейшим удивлением, когда он был объявлен.

СОВЕТНИК: Но я предполагаю, вы знаете, с чем он связан.

КОРСИ: Я знаю только то, что сообщалось общественности. Мы строим Мост на Юпитере. Это очень дорогой и амбициозный проект. А для чего он предназначен — секрет. И все.

СОВЕТНИК: Вы уверены, что не знаете, для чего он?

КОРСИ: Для исследований.

СОВЕТНИК: Да, но для каких исследований? Наверное, у вас имеются какие-то предположения.

КОРСИ: У меня нет никаких предположений, а Сенатор Вэгонер не дал мне никаких намеков. Единственные факты в моем распоряжении — те, что я прочел в прессе. Естественно, у меня есть некоторые соображения. Но все, что я ЗНАЮ, уже упоминалось, или намекалось, в официальных заявлениях. Они создавали впечатление, что Мост предназначен для проведения испытаний оружия.

СОВЕТНИК: А вы считаете, что это может быть не так?

КОРСИ: Я… я не в состоянии обсуждать правительственные проекты, о которых мне ничего неизвестно.

СОВЕТНИК: Вы могли бы сообщить нам свое мнение.

КОРСИ: Если вас интересует мое мнение, как эксперта, я попрошу своих сотрудников заняться этой проблемой и несколько позже сообщу вам, сколько будет стоить такое мнение.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: Доктор Корси, вас так надо понимать, что вы отказываетесь ответить на вопрос? Кажется, если принять к сведению вас прошлый послужной список, вам лучше бы последовать совету…

КОРСИ: Сенатор, я не отказался отвечать. Часть моих доходов, на которые я живу, поступает от консультаций. Если правительство желает меня использовать в этом качестве, просить, чтобы мне заплатили — мое право. И лишать меня источника дохода или какой-то его части, — такового права у вас нет.

СЕНАТОР КРОФТ: Некоторое время назад, правительство уже приняло решение относительно вашего найма, доктор Корси. И как мне кажется — правильно.

КОРСИ: Это — привилегия правительства.

СЕНАТОР КРОФТ: … но сейчас вы допрашиваетесь Сенатом США. Если вы отказываетесь отвечать, то можете быть задержаны за уклонение от дачи показаний.

КОРСИ: За отказ сообщить свое мнение?

СОВЕТНИК: Прошу меня извинить, Сенатор, но свидетель может отказаться предоставить свое мнение — или скрыть его, в ожидании оплаты. Он может быть задержан только за отказ сообщить факты, о которых ему известно.

СЕНАТОР КРОФТ: Хорошо, давайте получим какие-нибудь факты и закончим это осторожничание.

СОВЕТНИК: Доктор Корси, было ли во время вашей последней встречи с Сенатором Вэгонером что-нибудь сказано, что могло бы оказать какое-то влияние на Юпитерианский Проект?

КОРСИ: В общем, да. Но, скорее отрицательное. Я дал ему совет, направленный против подобного проекта. И, пожалуй, весьма настойчиво, как мне припоминается.

СОВЕТНИК: Мне кажется, вы говорили, что о Мосте не упоминалось.

КОРСИ: Действительно. Сенатор Вэгонер и я обсуждали методы исследований в общем. Я сказал ему, что считал исследовательские проекты того разряда грандиозности, как Мост, более не плодотворными.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: А вы потребовали оплаты у Сенатора Вэгонера за это мнение?

КОРСИ: Нет, Сенатор. Иногда я так не поступаю.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: Похоже, вам следовало бы так поступить. Сенатор Вэгонер не внял вашему бесплатному совету.

СЕНАТОР КРОФТ: Похоже на то, что он скорее всего, слушал вас невнимательно.

КОРСИ: В моем совете не было ничего обязательного. Я сообщил ему лучшее мнение, имевшееся у меня в то время. А что он там с ним сделал — уже его дело.

СОВЕТНИК: А не могли бы вы сообщить нам, в чем сейчас заключается ваше лучшее мнение? Что исследовательские проекты размерами с Мост — мне кажется, ваша фраза звучала так — «более не являются плодотворными»?

КОРСИ: Что по-прежнему является моим мнением.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: Которое вы предоставляете нам бесплатно?

КОРСИ: Это мнение всех ученых, которых я знаю. Вы могли бы бесплатно получить его у тех, кто работает на вас. У меня еще хватает ума, чтобы не просить платы за то, что доступно всем.

Да, здесь они подобрались довольно близко. Возможно, Корси все-таки вспомнил по настоящему важную часть той беседы и решил не рассказывать о ней в подкомиссии, подумал Вэгонер. Тем не менее, вероятнее всего, те несколько слов, брошенных Корси, когда он стоял у затянутого шторами окна своей комнаты, не так запали в его память, как они запали в память сенатора.

И все же Корси понял, хотя бы отчасти, для чего строился Мост. Похоже, он вспомнил ту часть беседы, что касалась гравитации. И к тому времени, он смог прийти к своему заключению — хотя и кружным путем — из такого множества слов о Мосте. Но, кроме всего прочего, Мост и не представлял собой такой уж и трудный предмет для понимания.

Но он ничего не сказал. И это молчание оказалось решающим.

Будет ли у него возможность как-то проявить благодарность в отношении стареющего физика, подумал Вэгонер. Нет, только не сейчас. А быть может, и никогда. Боль и удивление Корси явственно проявились в том, что он сказал, даже сквозь холодность официальной записи. Вэгонеру очень хотелось снять и то и другое. Но он не мог. Оставалась лишь одна надежда на то, что когда придет время, Джузеппе увидит и поймет все, как целое.

С Корси перевернулась страница. Но остался еще один вопрос, требовавший ответа. Имелся ли где-нибудь на этих тысяче шестистах стенографированных страниц доклада, хотя бы один крошечный намек на то, что без готовящегося у «Дж. Пфицнер и Сыновья», Мост оказался бы незавершенным проектом?…

Нет, ничего подобного не обнаружилось. Вэгонер позволил докладу шлепнуться на стол со вздохом облегчения, который сам едва ли заметил. Все так, как надо.

Он подшпилил доклад и потянулся к своей корзине, обозначенной «Входящие документы» за досье на Пейджа Рассела, полковника Армейского Космокорпуса, поступившего к нему с предприятия «Пфицнера» неделю назад. Он чувствовал себя усталым, и не хотел бы в таком состоянии произвести акт суждения о человека на всю его оставшуюся жизнь. Но он сам попросил эту работу, и теперь должен ее выполнить.

Блисс Вэгонер не родился генералом. А как Господь — он оказался еще более неумелым.

5. НЬЮ-ЙОРК

Оригинальный феномен, который попыталась объяснить гипотеза о душе, по-прежнему остается незыблемым. ГОМО САПИЕНС действительно имеет некоторые отличия от других зверей. Но в то время, как его биологические различия и их следствия четко описаны, «мораль» человека, его «душа», его «бессмертие» — все это стало доступно лишь чисто умозрительному формулированию и пониманию… «Бессмертие» человека (настолько, насколько оно отличается от бессмертия плазмы клетки какого-нибудь животного) состоит в превосходящих время межиндивидуальных общих ценностях, системах символов, языках и культурах. И ничем больше.

Уэстон Ля Барре

У Пейджа ушло не более десяти секунд которые накануне от него потребовала Энн, за завтраком в его уютном закутке в Гавани космонавтов, на решение вернуться на фабрику «Пфицнера» и извиниться. Он не совсем понимал, почему свидание закончилось столь катастрофично. Но в одном был уверен: фиаско имело какое-то отношение к его заржавевшим космическим манерам. И если это можно поправить, то он сам — единственно необходимое оружие, которое это сделает.

И теперь, когда он задумался об этом над своей остывшей яичницей, ему все показалось совершенно очевидным в своей простоте. Свои последней чередой вопросов, Пейдж разбил тонкую скорлупку вечера и расплескал его содержимое по всему ресторанному столику. Он избегнул того, чтобы вдаваться в тонкости, и начал, хотя и косвенно, подвергать сомнению этические нормы Энн. Сперва четко определившись со своей первоначальной реакцией на упоминание об экспериментальных новорожденных, а затем — раскрыв ее «незаконный брак» с фирмой, на которую работала Энн.

В этом мире, называемом Землей рушащейся веры, никто не мог подвергать сомнению личные этические кодексы без того, чтобы не нарваться на неприятность. Такие кодексы, там где их вообще можно найти, очевидно стоили их приверженцам слишком больших затрат, чтобы кто-то смел их прощупывать. Когда-то вера являлась самоочевидной. Сейчас же она стала отчаянной. Те, кто по-прежнему имели ее — или создавали ее, кусочек за кусочком, фрагмент за фрагментом, осколок за осколком — не хотели ничего, кроме как возможности придерживаться ее. Но Пейдж понимал еще меньше, почему ему так хотелось объясниться с Энн Эббот. Отпуск быстро подходил к концу и до сих пор он воспользовался лишь возможностью прогуляться. Особенно, если сравнить этот отпуск с отчаянным счетчиком, установленным его двумя предыдущими. Двумя, после того, как распалась его семейная жизнь и он снова остался один. После того, как закончится его нынешний отпуск, имелся хороший шанс на то, что он будет приписан к станции на Прозерпине, которая к этому моменту почти уже закончена и у которой не могло быть соперников на звание самого заброшенного аванпоста солнечной системы. По крайней мере до тех пор, пока кто-нибудь не откроет 11-ю планету.

Тем не менее, он собрался снова на фабрику «Пфицнера», на окраине живописного Бронкса, чтобы побродить среди ученых-исследователей, менеджеров, правительственных чиновников и встретиться с девушкой-обладательницей ледяного голоса и фигуры, как доска для глажки белья. Пощелкать каблуками на ковре в приемной при виде веселых серых стальных гравюр основателей, взбодриться лозунгом который мог быть, а мог и не быть, в честь бога Диониса, если бы он только знал, как прочитать его. Замечательно. Просто великолепно. Если он верно сыграет свою партию, то сможет отправиться к месту своей службы на станцию Прозерпина с прекрасными воспоминаниями. Быть может ответственный за экспорт вице-президент кампании позволит Пейджу называть его «Хэл» или даже «Бабблс».[13]

И все же, наверное все дело было в религии. Как и любой другой человек, Пейдж считал, что по-прежнему искал нечто большее, чем он сам. Нечто превосходящее семью, армию, отцовство, сам космос или попойки в пабах и тиранически бессмысленные сексуальные спазмы отпуска космонавта. Совершенно очевидно, что проект «Пфицнера», с его атмосферой таинственности и самоотверженности, еще раз затронул в нем тот самый уязвимый нерв. Преданность проекту Энн Эббот оказалась всего лишь пробным камнем, ключом… Нет, он не мог пока подыскать для этого точного определения, но ее отношение каким-то образом точно подходило к пустому, с изломанными краями пятну в его собственной душе, похожее на… да, именно это. Похожее на кусочек мозаики.

И кроме того, ему еще раз хотелось увидеть эту лучезарную улыбку.

Из-за того, что стол Энн размещался именно так, а не иначе, прежде всего он заметил ее саму, войдя в приемную «Пфицнера». Выражение ее лица оказалось еще более странным, чем он ожидал. И, похоже, она пыталась произвести какой-то тайный жест, как будто бы сметая пыль со стола в его сторону кончиками пальцев. Он сделал еще несколько более медленных шагов в комнату и, наконец, сбитый с толку, остановился.

Со стула, которого он не мог видеть из-за двери кто-то поднялся и начал надвигаться на него. Шаги по ковру и странная осанка фигуры, которую уголком глаза заметил Пейдж, были неприятно осторожны. Пейдж повернулся, бессознательно подымая свои руки.

— Разве мы не видели этого офицера ранее, мисс Эббот? У него здесь дело — или нет?

Человек, находящийся в нетерпеливой полусогнутой позе, являлся никем иным, как Фрэнсисом Кс. Мак-Хайнери.

Когда он не сгибался в эту свою абсурдную позу, которая всего лишь являлась его позой обвинителя, Фрэнсис Кс. Мак-Хайнери ни на дюйм не отличался от наследников непрерывной линии Бостонских аристократов, кем он действительности и являлся. Не обладая по-настоящему высоким ростом, он был очень худощав и абсолютно сед, еще когда ему исполнилось 26 лет. Это придавало ему вид холодной мудрости, дополнявшейся его орлиноподобным носом и высокими скулами. ФБР перешло к нему от деда, который каким-то образом сумел убедить находившегося тогда на посту президента — поразительно популярного Человека-на-Коне, который просто источал ХАРИЗМУ, но не имел достойных упоминаниях мозгов — что столь важное руководство не должно подвергаться опасности при назначении его преемников. Вместо этого оно должно передаваться от отца к сыну подобно совету корпорации.

Наследные посты со временем склонны преобразовываться в номинальные, так как достаточно только одного слабенького потомка, чтобы уничтожить важность данного поста. Но этого с семьей Мак-Хайнери пока не произошло. Ныне здравствующий на своем посту, в действительности, мог бы даже преподать пару-другую уроков своему деду. Мак-Хайнери оказался хитрым, как росомаха. И невзирая ни на какие, подготавливавшиеся для него политические катастрофы, ему уже бессчетное число раз удавалось приземляться на ноги. Как теперь обнаружил Пейдж, он и являлся как раз тем человеком, для которого, может и не зная того, и была изобретена метафору «глаза-буравчики».

— Так как, мисс Эббот?

— Полковник Рассел вчера был здесь, — ответила Энн. — Наверное, вы тогда его и видели.

Поворачивающиеся двери распахнулись и вошли Хоорсфилд с Ганном. Мак-Хайнери не обратил на них никакого внимания. — Как тебя зовут, солдат? — спросил он.

— Я — космонавт, — отрывисто произнес Пейдж. — Полковник Пейдж Рассел, Армейский Космический Корпус.

— Что ты здесь делаешь?

— Нахожусь в отпуске.

— Ты будешь отвечать на мой вопрос? — спросил Мак-Хайнери. Как заметил Пейдж, он смотрел вовсе не на него, а куда-то через плечо, словно он не обращал по-настоящему никакого внимания на сам разговор. — Что ты делаешь на фабрике «Пфицнера»?

— Я влюблен в мисс Эббот, — отрывисто ответил Пейдж к своему полному и мрачному удивлению. — Я пришел, чтобы увидеться ней. Прошлым вечером мы слегка поссорились и я хотел извиниться. Это все.

Энн выпрямилась за своим столом, словно в ее позвоночник воткнули перекладину для штор, повернувшись к Пейджу слепо блестящими глазами и непонятным застывшим выражением лица. Даже рот Ганна несколько перекосился. Он сперва посмотрел на Энн, затем на Пейджа, словно вдруг почувствовал неуверенность в том, а знает ли он ли он их обоих.

Тем не менее, Мак-Хайнери, бросил лишь один быстрый взгляд на Энн и показалось, что его глаза превратились в бутылочное стекло. — Меня не интересует ваша личная жизнь, — произнес он тоном, действительно несшим отпечаток скуки. — Я сформулирую вопрос иным образом, чтобы его невозможно оказалось избежать. Прежде всего — зачем вы явились на фабрику «Пфицнера»? Какое у вас здесь ДЕЛО, солдат?

Пейдж постарался свои следующие слова подобрать весьма аккуратно. В действительно, едва ли что либо значило сказанное им, как только Мак-Хайнери проявил настоящий интерес к нему. Обвинение ФБР имело почти полновесную силу закона. Все теперь зависело от того, чтобы для начала добиться полной потери интереса к себе со стороны Мак-Хайнери. Упражнение, в котором, как и любой другой космонавт, Пейдж совершенно не обладал практическими навыками.

— Я доставил кое-какие образцы грунта из Юпитерианской системы. Меня попросил это сделать «Пфицнер», как часть их исследовательской программы.

— И вы доставили эти образцы вчера, как вы мне сами сказали.

— Нет, я вам этого не говорил. Но, действительно, вчера я их приносил.

— И как я вижу, вы и сегодня их принесли. — Мак-Хайнери ткнул своим подбородком на плечом в сторону Хоорсфилда, чье лицо замерло в абсолютной неподвижности, как только он начал проявлять признаки понимания происходящего здесь. — Ну, что вы скажете на этот счет, Хоорсфилд? Это один из ваших людей, о котором вы мне ничего не говорили?

— Нет, — ответил Хоорсфилд, однако придав своему ответу слегка вопросительный смысл, словно он не собирался отрицать сразу же все, что впоследствии от него могло потребоваться подтвердить. — Думаю, вчера я видел этого парня. Насколько мне кажется — в первый раз.

— Понятно. Могли бы вы сказать, генерал, — не является ли этот человек частью персонала, подключенного к проекту Армией?

— Я не могу заявить этого с полной уверенностью, — ответил Хоорсфилд, и его голос на этот раз прозвучал более положительно, поскольку в нем явственно слышалось сомнение. — Мне надо проконсультироваться со своим офисом. Может быть — он новичок из группы Элсоса. Тем не менее, он не является частью моего персонала. Но он ведь так и не утверждает — не так ли?

— Ганн, как насчет этого парня? Ваши люди взяли его, без моей персональной проверки? У него есть необходимая степень секретности?

— Что ж, мы сделали это, некоторым образом. Но он не нуждается в проверке, — пояснил Ганн. — Он всего лишь обычный полевой собиратель. И никакого настоящего отношения к исследовательской работе не имеет. Эти полевые собиратели всего-лишь волонтеры. Вы сами знаете.

Брови Мак-Хайнери сходились вместе все больше и больше. Еще лишь несколько вопросов и, как Пейдж знал из тех немногих газет, что достигали его в космосе, у Мак-Хайнери будет достаточно материала для его ареста и сенсации — такой сенсации, которая сделает «Пфицнер» посмешищем. Уничтожит любого гражданского сотрудника, работающего на «Пфицнера». Приведет в движение длиннейшую цепочку полевых трибуналов среди армейских сотрудников проекта. Приведет к падению политиков, поддерживавших исследования, и увеличит альбом передовиц о Мак-Хайнери по крайней мере дюйма на три. Последнее единственное, в чем по настоящему был заинтересован Мак-Хайнери. То, что проект умрет, само по себе являлось лишь побочным эффектом, хотя и неизбежным, интересовавшим его меньше всего.

— Прошу прощения, мистер Ганн, — тихо проговорила Энн. — Я думаю, вы не так хорошо знаете статут полковника Рассела, как я. Он только что прибыл из глубокого космоса, и его запись по степени секретности находилась в файле «Чисто и Нормально» долгие годы. Он не просто один из наших обычных полевых собирателей.

— Ага, — произнес Ганн. — Наверное, я забыл, но это — совершенная правда.

Почему это являлось абсолютной правдой и совершенно не относилось к делу, Пейдж понять не мог. Почему Ганн так спокойно согласился с этим? Неужели он думал, что Энн оттягивала время?

— На самом деле, — спокойно продолжала Энн, — полковник Рассел является планетным экологом, специализирующимся на спутниках планет. Он проводил для нас важные работы. Он довольно известен в пространстве. И у него много друзей, как среди строителей Моста, так и в других местах. Это правда, не так ли, полковник Рассел?

— Я знаю большинство сотрудников группы Моста, — согласился Пейдж, но ему едва удалось добиться того, что подтверждение прозвучало достаточно громко. То, что говорила девушка, добавляло один к одному и походило на огромную черную ложь. И лгать Мак-Хайнери — идти короткой дорожкой к падению. Только Мак-Хайнери имел привилегию на ложь. Но его свидетели — никогда.

— Образцы, доставленные вчера полковником Расселом, содержали важный материал, — продолжила Энн. — Вот почему я попросила его вернуться. Нам нужен его совет. И если его образцы окажутся столь важными, какими они показались на первый взгляд, они сэкономят налогоплательщикам много денег. Они помогут завершить нам наш проект задолго до его настоящей даты закрытия. И если представится такая возможность, полковнику Расселу придется лично руководить последними этапами работы. Он единственный, кто достаточно хорошо знаком с микрофлорой Юпитерианских спутников, чтобы интерпретировать результаты.

Мак-Хайнери сомневаясь, посмотрел через плечо Пейджа. Было трудно определить, расслышал ли он хотя бы слово. Ясно, что Энн выбрала свои последние слова с огромной осторожностью. Потому, что если у Мак-Хайнери и была какая-то слабость — то это лишь огромная стоимость его постоянных, все охватывающих расследований. Особенно в последнее время, он стал верной смертью для «излишних трат в правительстве», каким он прежде традиционно считался для «подрывных элементов». Наконец он произнес: — Совершенно очевидно, что здесь что-то незаконно. Если это так, то почему же этот человек с самого начала сказал другое?

— Потому, что это тоже правда, — отрывисто произнес Пейдж.

Мак-Хайнери проигнорировал его.

— Мы проверим документы и вызовем, кого понадобится. Пойдемте, Хоорсфилд.

Генерал проследовал следом за ним, бросив на Пейджа взгляд, не убедительный и в малой степени, и возмутительно театрально подмигнул Энн. И в то же мгновение, как за ними закрылась дверь, приемная словно взорвалась. Ганн набросился на Энн с грацией, поразительно напоминавшей повадку тигра, что само по себе оказалось весьма странно для человека со столь спокойным лицом. Но и Энн уже поднималась из-за стола с выражением страха и ярости на лице. Они оба закричали одновременно.

— Только посмотрите, что вы наделали с этой своей чертовой выведыванием…

— Какого черта вам понадобилось кормить подобной сказочкой Мак-Хайнери…

— … даже космонавту должно быть понятно, что значит болтаться у охраняемой площадки..

— … вы знаете не хуже меня, что эти образцы с Ганимеда — просто мусор…

— … вы обойдетесь нам наших ассигнований со своим сованием носа…

— … мы никогда не нанимали человека со степенью «Чисто и Нормально» с момента начала проекта…

— Я надеюсь, вы удовлетворены…

— Я предполагал, что у вас к этому времени будет больше соображения…

— ТИХО! — заорал Пейдж перекрыв их обоих своим настоящим командным ревом. В глубоком космосе он не имел возможности использовать его, но сейчас это сработало. Они оба посмотрели на него, со ртами, раскрытыми на полуслове и лицами, белыми как молоко. — Вы оба ведете себя, как пара истеричных цыплят! Мне жаль, что я принес вам неприятности — но я не просил вас, Энн, лгать ради меня. И я не просил вас, Ганн, продолжать эту ложь! Быть может вам лучше прекратить предъявлять друг другу обвинения и попытаться досконально все продумать. Я попытаюсь помочь вам, чем смогу — но только не в том случае, если вы будете кричать и плакаться друг другу и мне!

Девушка обнажила свои зубы, издав при этом настоящее рычание в адрес Пейджа. В первый раз он увидел, как человеческое существо, издав подобный звук, именно его и хотело произвести. Тем не менее, она снова села и вытерла свои раскрасневшиеся щеки платочком. Ганн посмотрел вниз на ковер и мгновение-два лишь шумно дышал, прижав ладони своих рук к побелевшим губам.

— Я полностью с вами согласен, — через мгновение произнес Ганн, совершенно спокойно, словно ничего не произошло. — Нам необходимо заняться работой. И как можно быстрее. Энн, скажи мне пожалуйста, почему было необходимо заявить, что полковник Пейдж так жизненно необходим для проекта? Я ни в чем вас не обвиняю, но нам надо знать факты.

— Прошлым вечером мы ужинали вместе с полковником Расселом, — ответила Энн. — Я в кое-чем излишне пооткровенничала насчет проекта. А в конце вечера мы слегка поссорились, что, наверное, услышали по крайней мере двое из любителей-информаторов Мак-Хайнери в ресторане. Мне пришлось солгать как для собственной безопасности, так и для безопасности полковника Рассела.

— Но у вас же собой был Соглядатай! И если вы знали, что вас могут подслушать…

— Я это хорошо знала. Но потеряла самообладание. Вы знаете, такое случается.

Все это прозвучало совершенно без эмоций, как если бы прокручивалась лента магнитофона. Переданный подобным образом, инцидент показался Пейджу происшедшим с кем-то, кого он никогда не встречал и чье имя он с уверенностью даже не мог произнести. И только глаза Энн, наполненные слезами ярости, дали представление о связи между хладнокровным повествованием и недавними воспоминаниями.

— Да. Это серьезно, — задумчиво произнес Ганн. — Полковник Рассел, вы действительно ЗНАЕТЕ кое-кого из строителей Моста?

— Я знаю кое-кого из них очень хорошо. Особенно Чэрити Диллона. Кроме того, я работал какое-то время в Юпитерианской системе. Тем не менее, проверка Мак-Хайнери покажет, что я не имею никакого официального отношения к Мосту.

— Хорошо, хорошо, — начать светлеть Ганн. — Это расширяет проверку для Мак-Хайнери, включая сюда еще и Мост. И разбавляет ее с точки зрения «Пфицнера». Что дает нам больше времени, хотя мне и жаль парней на Мосту. Мост и проект «Пфицнера» — как подозреваемые. Да, это, пожалуй, слишком большой кусок даже для Мак-Хайнери. На это у него уйдут многие месяцы. А Мост — проект-любимец сенатора Вэгонера, так что ему придется продвигаться осторожно. Он не может так же быстро уничтожить репутацию Вэгонера, как репутацию других сенаторов. Гм-м. Вопрос в том, как мы собираемся использовать имеющееся в нашем распоряжение время?

— Когда вы успокоитесь, то успокоитесь совершенно, до конца, — угрюмо усмехнулся Пейдж.

— Я — всего лишь торговец, — произнес Ганн. — Может быть и несколько более созидательный, чем некоторые, но все же с сердцем торговца. А в этой профессии вам приходиться подстраивать настроение по случаю, как это приходится делать и актерам. Теперь — об этих образцах…

— Мне не следовало говорить еще и это, — вставила свое слово Энн. — Я боюсь, это был излишне хороший штрих.

— Напротив, быть может единственный, имеющийся в нашем распоряжении. Мак-Хайнери — «практичный» человек. Результаты — вот что для него главное. Предположим, мы заберем образцы полковника Рассела из обычного порядка тестирования и проверим их прямо сейчас, дав специальные указания персоналу, чтобы они что-нибудь в них нашли. Что-то, хотя бы похожее на подходящее.

— Это нельзя подделать, — нахмурившись, произнесла Энн.

— Моя дорогая Энн, а кто что-то говорит насчет подделки? Почти каждый пакет образцов содержит какой-нибудь любопытный организм, даже если он и недостаточно хорош, чтобы оказаться в конце концов среди наших избранных культур. Вам понятно? Мак-Хайнери удовлетворится результатами, если мы сможем показать их ему. Даже если эти результаты стали возможны благодаря человеку, не обладающему полномочиями. В ином случае ему придется собрать комиссию экспертов, чтобы рассмотреть свидетельство, а это стоит денег. Конечно, все будет основываться на факте, будут ли у нас к тому времени результаты или нет, когда Мак-Хайнери обнаружит, что полковник Рассел ЯВЛЯЕТСЯ человеком, не обладающим соответствующими полномочиями.

— Есть еще одно обстоятельство, — проговорила Энн. — Чтобы сделать окончательно твердым то, что сказала Мак-Хайнери, нам придется превратить полковника Рассела в убедительного планетного эколога. И рассказать ему, в чем именно заключается проект «Пфицнера».

Лицо Ганна мгновенно нахмурилось. — Энн, — проговорил он. — Я хочу чтобы вы убедились, в какую неприятную ситуацию завел нас этот сильный человек. Чтобы защитить наши законные интересы от нашего собственного правительства, мы собираемся совершить настоящее, реальное нарушение секретности. Чего никогда не произошло бы, не надави Мак-Хайнери своим весом.

— Совершенно верно, — подтвердила Энн. Тем не менее, выражение ее лица стало похоже на то, что бывает у игрока в покер, подумал Рассел. Наверное, ей даже нравилось неудовольствие Ганна. В действительности он не считал себя человеком, которого можно подозревать в нелояльности или риске для безопасности чего бы то ни было.

— Полковник Рассел, я полагаю, нет никакого, хотя бы малого шанса на то, что вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО планетный эколог? Большинство космонавтов со столь высоким, как у вас, рангом, являются учеными в некотором роде.

— Увы, — ответил Пейдж. — Моя область — баллистика.

— Что ж, по крайней мере, вы все же кое-что должны знать о планетах. Энн, я предлагаю, чтобы вы сейчас приняли руководство не себя. Мне нужно проделать кое-какое быстрое прикрытие. Ваш отец, как мне кажется — наилучший человек для того, чтобы просветить во всем полковника Рассела. И, полковник, прошу вас запомнить, что теперь каждая частица информации, которую вы получите на нашем производстве, может стоить давшему ее тюрьмы или даже расстрела, если Мак-Хайнери обнаружит это. Вам это понятно?

— Я буду держать рот на замке, — заверил Пейдж. — Я уже и так достаточно нанес вреда. Так что буду только рад, пытаясь помочь сделать все, что только возможно. Мое любопытство и так уже меня просто убивало. Но вы должны знать и еще кое-что, мистер Ганн.

— И это…

— То, что время, на которое вы рассчитываете, просто не существует. Мой отпуск заканчивается через десять дней. И если вы считаете, что сможете сделать из меня планетного эколога за этот промежуток времени, я сделаю все, что зависит от меня.

— Угу, — произнес Ганн. — Энн — за работу.

И он вылетел через вращающиеся двери.

В течении какой-то чопорного мгновения они смотрели друг на друга, и затем Энн улыбнулась. Пейдж сразу же почувствовал себя совершенно другим человеком.

— Это действительно правда — то, что вы сказали? — почти застенчиво спросила Энн.

— Да. Я не знал этого, пока не произнес, но все сказанное мной — правда. Мне жаль, что пришлось это произнести в столь неподходящий момент. Я пришел лишь, чтобы извиниться за мою часть в том споре прошлым вечером. А теперь, похоже, мне придется рассчитываться за куда более значительную ссору.

— А вы знаете, любопытство, похоже, ваш главный талант, — спросила она, снова улыбнувшись. — У вас ушло всего лишь два дня на то, чтобы узнать все вас интересовавшее. Несмотря на то, что это один из наиболее охраняемых секретов в мире.

— Но я пока еще с ним не ознакомился. Вы можете мне рассказать о нем здесь? Или тут есть подслушивающие устройства?

Девушка рассмеялась. — Не думаете же вы, что я и Хэл могли бы ругаться подобным образом, имейся здесь подслушивающие устройства? Нет, здесь все чисто и мы проверяем это каждый день. Я представлю вам лишь основные факты, а отец — снабдит деталями. Правда заключена в том, что проект «Пфицнера» состоит не только в одном лишь покорении дегенеративных заболеваний. Он нацелен так же и на конечный результат этих заболеваний. МЫ ИЩЕМ ОТВЕТА НА САМУ СМЕРТЬ.

Пейдж медленно опустился в ближайшее кресло. — Я не могу поверить, что это может быть сделано, — наконец прошептал он.

— Именно это мы все и привыкли думать, Пейдж. Вот что здесь сказано. Она указала на лозунг на немецком, висящий над вращающимися дверями. «Wider den Tod is kein Krautlein gewachsen». «Против Смерти ничто так просто не растет». Это — закон природы, как считали древние немецкие ботаники. Но на самом деле — это всего лишь вызов. Где-то в природе СУЩЕСТВУЮТ растения и лекарственные травы против смерти — и мы собираемся их отыскать.

Отец Энн казался одновременно и слишком занятым и немного рассеянным, чтобы вообще поговорить с Пейджем. Но, тем не менее, ему потребовался лишь один день на объяснение основной идеи проекта. Причем достаточно живо, так, что Пейдж смог все себе уяснить. На другой день, после простой помощи в той части лабораторий «Пфицнера», где проверялись его образцы почвы — помощи, состоявшей в основном из мытья пробирок и приготовления растворов — Пейдж достаточно проникся идеей, чтобы осмелиться предложить свою версию. Он высказал ее Энн за ужином.

— Как мы считаем, все это основано на том, почему антибиотик действует именно так, а не иначе — говорил он, а девушка слушала с вниманием, в котором лишь слегка проскальзывала нотка насмешки. — А чем хороши они для организмов, их производящих? Мы предполагаем, что микроорганизм выделяет антибиотик, чтобы уничтожить или подавить соперничающие микроорганизмы, хотя у нас никогда не было возможности доказать, что микроорганизмом производится достаточно антибиотика для этого в натуральной среде, то есть почве. Другими словами, мы предположили, что чем шире спектр антибиотика, тем меньше соперников имеет его производитель.

— Поаккуратнее с телеологией, — предупредила Энн. — Организм производит его не ПОЭТОМУ. Это всего лишь результат. Функция, а не цель.

— В общем — правильно. Но именно здесь и пролегает граница в нашем мышлении насчет антибиотиков. А что такое антибиотик для микроорганизма, им УНИЧТОЖАЕМОГО? Совершенно очевидно — токсин, яд. Но некоторые бактерии всегда сопротивляются определенному антибиотику, и благодаря — как это назвал твой отец? — благодаря вариациям клонирования и селекции, сопротивляющиеся клетки могут сами захватить всю колонию. Совершенно очевидно, что эти сопротивляющиеся клетки вырабатывают антитоксин. Примером могла бы стать бактерия, вырабатывающая пенициллиназу, которая является энзимом, уничтожающим пенициллин. Для подобных бактерий пенициллин является токсином, а пенициллиназа — антитоксином, правильно?

— Совершенно правильно. Продолжай, Пейдж.

— А теперь добавим еще один факт. Тетрациклин и пенициллин — не только антибиотики, что само делает их токсичными для многих бактерий — но и одновременно и АНТИТОКСИНЫ. Оба они нейтрализуют плацентный токсин, вызывающий эклампсию беременности. И еще, тетрациклин — антибиотик широкого спектра. А есть ли такая штука, как антитоксин широкого спектра? Является ли сопротивляемость тетрациклину, которую могут выработать многие разные типы бактерий, проистекающие от одной единственной противодействующей субстанции? Теперь мы знаем, что ответ на это — ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ. Мы так же нашли другую разновидность антитоксина широкого спектра — тот, что защищает организм от многих видов антибиотиков. Мне рассказали, что это совершенно новая область исследований. Что мы лишь только начали затрагивать ее поверхность. Эрго: Найдите антитоксин широкого спектра, который действует против токсинов человеческого тела, аккумулирующихся после остановки роста. Наподобие того как пенициллин и тетрациклин действуют на токсин беременности. И вы получите ваш волшебный автомат против дегенеративных заболеваний. И «Пфицнер» уже нашел такой антитоксин: его название — аскомицин… Ну и как я? — с волнением добавил он, переводя дыхание.

— Прекрасно. Быть может, все несколько сжато, чтобы Мак-Хайнери мог понять, но может быть — это и к лучшему. Это не будет звучать для него излишне запутанно, если он и сможет во всем этом разобраться. И все же, может оказаться полезным, если при разговоре с ним, ты окажешься несколько более иносказательным. — Девушка снова достала свою пудреницу и внимательно посмотрела в нее. — Но ты рассказал пока что только о дегенеративных болезнях, а это всего лишь фоновый материал. А теперь расскажи мне о самой атаке на смерть.

Пейдж посмотрел сперва на пудреницу, а затем — на девушку, но выражение ее лица было слишком внимательным, чтобы передать что-то. Он медленно произнес: — Если тебе хочется, я расскажу и это. Но твой отец сказал мне, что этот элемент работы держится в секрете даже от правительства. Должен ли я обсуждать это в ресторане?

Энн развернула маленький, похожий на пудреницу предмет, так что он смог его разглядеть. На самом деле этой был какой-то датчик. Его игла-указатель находилась в неуверенном движении, но у самой нулевой точки. — Поблизости нет ни одного микрофона, способного подслушать тебя, — проговорила Энн, захлопнув прибор и вернув его в свою сумочку. — Продолжай.

— Хорошо. Однажды тебе придется мне объяснить, почему ты позволила себе дойти до той первой ссоры со мной здесь, когда у тебя с собой имелся Соглядатай. А сейчас, я слишком занят, играя фальшивого эколога. Исследования летального исхода начались еще в 1952 году, анатомистом по имени Лэнсинг. Он был первым, кто доказал, что сложные животные — при это он использовал ротиферы — производят определенный токсин старения, как нормальную часть их роста, и он передается их потомкам. Он вырастил примерно пятьдесят поколений ротифер от молодых матерей, и с каждым новым поколением добивался увеличения продолжительности жизни. Он добился того, что средняя продолжительность жизни возросла с 24 дней до 104. Затем он вывернул процесс наизнанку, и с помощью выращивания потомства от пожилых матерей добился уменьшения продолжительности жизни для последнего поколения значительно НИЖЕ естественного уровня.

— А теперь, — произнесла Энн, — ты знаешь больше о детях в нашей лаборатории, чем я тебе раньше рассказала — или по крайней мере — должен знать. Роддом, которые нам их поставляет, специализируется на незаконнорожденных детях молодых правонарушителей — а для наших целей чем моложе ребенок, тем лучше.

— Извини, но не нужно больше меня этим подкалывать, Энн. Я знаю, что это тупик. Размножение человека для удлинения продолжительности жизни не практично. Все, чем могут снабдить эти младенцы проект — так это примерным списком данных по уровню содержания токсинов смерти в их крови. А то, что нам сейчас необходимо — совсем иное — антитоксин против токсина старения человека. Мы знаем, что это — одна, специфическая субстанция, совершенно отличная от ядов, вызывающих дегенеративные болезни. И мы знаем, что она может быть нейтрализована. Когда нашим лабораторным животным вводили аскомицин, у них не возникало ни одного дегенеративного заболевания — но они все равно умирали. Примерно в свое обычное время, словно они, как часы, заведены с рождения. Что, на самом деле, примерно так и было, из-за количества токсина старения, переданного им своими матерями. Так что то, что мы теперь ищем — вовсе не антибиотик — не лекарство против жизни, а антинекротик — лекарство против смерти. Мы пользуемся предоставленным нам временем, потому что аскомицин уже удовлетворяет условиям нашего контракта с правительством. Но как только мы запустим аскомицин в массовое производство, наши правительственные ассигнования будут урезаны до минимума. Но если мы достаточно долго сможем удержать аскомицин от выхода в свет, то сможем продолжать получать достаточно денег, и скоро создадим антинекротик.

— Браво, — произнесла Энн. — Ты говорил точно, как отец. Я хочу, Пейдж, чтобы ты в особенности отметил последний пункт, потому что это единственно важная часть, которую ты должен хорошо запомнить. Если появится хотя бы малейшее подозрение, что мы сами систематически замедляем выпуск аскомицина, что мы тратим правительственные ассигнования на что-то, о чем правительство не имеет ни малейшего представления, что это может быть сделано — тогда мы заплатим чертовски много. Мы уже столь близки к получению антинекротика, что просто бессердечно остановиться, не только для нас, но и для всего человечества.

— Цель оправдывает средства, — пробормотал Пейдж.

— В данном случае — это именно так. Я знаю, что сегодня фетиш нашего современного общества — секретность. Но здесь она служит всем, на перспективу, и она ДОЛЖНА быть сохранена.

— Я сохраню ее, — произнес Пейдж. Он, конечно, имел ввиду не секретность, а уловку с правительственными ассигнованиями. Но сейчас он не видел никакого смысла поднимать эту тему. Что же касается секретности, он не имел практически никакой веры в нее — особенно после того как увидел насколько хорошо она действовала.

Потому что за два дня, проведенные им внутри «Пфицнера», он уже обнаружил неопровержимого шпиона в самом сердце проекта.

6. ЮПИТЕР-5

И все же варвары, не разделенные традициями соперничества, сражались все яростнее за еду и пространство. Люди не могут любить друг друга, если только они не уважают схожие идеи.

Джордж Сантаяна

Когда Гельмут проходил по рабочему залу, возвращаясь к своему рабочему месту он заметил, что на длинной панели командного пульта горели три желтых сигнала «Критично». Как обычно, все они сконцентрировались на пульте 9, где работала Эва Чавес.

Эва, несмотря на свое латиноамериканское имя — подобные, ранее чего-то стоившие «билеты» больше уже ничего не означали среди хорошо перемешанного населения Запада — была крупной девушкой, блондинкой, подпитывавшей в себе любовь к Мосту. К сожалению, она оказалась склонна к очарованию чистой Космичностью Всего. И как раз в тот момент, когда оказался жизненно необходим хладнокровный анализ и мгновенные решения.

Гельмут протянул руку над плечом девушки и выключил ее из цепи, оставив лишь как наблюдателя. Сам же надел шлем дублирующего оператора. Незавершенные основания кессона возникли вокруг него. Буруны кипящего водорода взвивались на несколько сот футов вверх вдоль его скругленных сторон. Буруны, никогда не затихавшие, а просто отрываемые и превращавшиеся в летящий дождь.

Около самого верха на северной стороне кессона виднелось пятно темно-оранжевого цвета, медленно ползущее в направлении фронтона ближайшей фермы. Катализ…

Или рак. Гельмут никак не мог избавиться от представления процесса именно таким образом. На этой горькой, яростной планете-монстре тот же самый карбид кальция, с помощью которого получали ацетиленовый газ для ламп, существовавших две сотни веков назад на Земле. При таких скоростях ветра подобные песчинки глубоко внедрялись во все, с чем сталкивались. И при давлении в пятнадцать миллионов паскалей, в присутствии катализатора — соды, прессованный лед вбирал в себя аммиак и карбон-диоксид, создавая протеиноподобные смеси быстрой, прожорливой цепочкой распада.

O H H O H O

| | | | | |

C H N C C H N C C H …

\|/ \ /|\ / \|/ \ /|\ / \|/

C C H N C C H N C

| | | | | | |

| O H | O H |

| | |

C S C S C S

2| 2 | 2|

| | |

| H O | H O | H O

| | | | | | | | |

C N H C C N H C C N H C …

/ | \ \ / \ / \ / \ / \ / \ \ / \ /

H C C N H C C N H C C N

| | | | | | | | |

O H H O H H O H H

Одно мгновение Гельмут просто наблюдал, как растет пятно. Все-таки это — одна из тех практический невозможных возможностей, ради изучения которых и создан Мост. Подобная смесь на Земле, если вообще могла соединиться, представляла бы собой пористый, твердый и прочный, как рог носорога материал. Здесь же, при почти трехкратном земном тяготении, молекулы вынуждены формироваться в строго алифатическом порядке. Но на пересечении их расположение гексагонально, словно смесь пыталась превратиться в какой-то ароматически компаунд, если бы ей только удалось. И даже здесь, на пересечении эта штука представлялась достаточно прочной — но по длинной оси она размазывалась, как графит. Атомы кальция и серы легко меняли свое настроение в том, что касалось того, кто из них будет действовать как металл валентной пары, отдавая обусловленный давлением захват одного атома углерода, в надежде ухватить следующий по очереди. Или вообще сдаваясь, чтобы стать включенными в радикал с внутренней двойной связью с атомом серы, в чем-то похожий на цистин…

Назвать происходящее формой рака — представлялось не таким уж и далеким от истины. Эта смесь наиболее близка к тому, чтобы оказаться местной формой жизни Юпитера. Она росла, насыщалась, воспроизводила самое себя, и показывала наличие некоторых характерных черт земного вируса, например такого, как табачный мозаичник. Конечно же, она росла под воздействием снаружи, наращением, как и всякий неживой кристалл, а не изнутри, инвагинацией, как клетка. Но вирусы тоже развивались подобным образом, по крайней мере — in vitro.[14]

Да, это не тот состав, чтобы поддерживать основание величайшего инженерного проекта человечества. Вполне возможно, что это подходящая смесь в качестве основы для грудной клетки какой-нибудь Юпитерианской медузы. Но для кессона Моста — это рак.

На краю повреждения работал скреперный механизм, откидывающий срезанные аминокислоты и наращивающий новые слои льда. А тем временем распад с поверхности кессона распространялся все глубже. Скорее всего, скреперу не удастся добраться до ядра неприятностей — не являвшейся кальциево-углеродной пылью, которой атмосфера насыщена сверх всякой меры. Напротив, это всего лишь одна-единственная щепотка вплавившейся металлической соды, сама не принимавшая никакого участия в реакции — достаточно быстрой, чтобы истребить ее. Она едва ли могла поспевать за поверхностным распространением болезни.

И покрывать новым льдом поверхность раны — бессмысленно. Эва должна была понимать это. При такой скорости реакции, весь кессон должен расплавиться и растаять как масло под весом Моста в течении часа.

Гельмут отослал бесполезный скрепер обратно. Пробурить скважину к щепотке металла? Нет — сейчас она уже находится слишком глубоко и местонахождение ее неизвестно.

Он быстро вызвал два бурильщика из множества работавших внизу, где постоянные взрывы все глубже и глубже вдавливали основание кессона в сомнительную «землю» Юпитера. Он направил обе слепых, пышущих огнем, машины прямо вниз, в разлом.

Дно этой язвы оказалось на глубине около ста футов внутри огромного ледяного блока. Тем не менее, Гельмут нажал на красную кнопку.

Бурильщики взорвались с тяжелой, практически невидимой вспышкой, как и задумывалось при их создании. В поверхности кессона образовалась яма.

Ближайшая к нему ферма выгнулась вверх под воздействием ветра. Одно мгновение она трепетала, пытаясь сопротивляться. Затем она согнулась еще больше.

Лишенная своей основной поддержки, она неожиданно оторвалась и, вращаясь, унеслась во тьму. Неожиданная вспышка света на мгновения осветила ее и Гельмут увидел удалявшуюся ферму, похожую на летучую мышь с порванными крыльями, уносимую циклоном.

Скрепер спешно спустился в яму и начал наполнять ее льдом от самого дна. Гельмут также заказал доставку вниз новой фермы и группы строительных лесов. Повреждение такого порядка требовало времени на исправление. Он понаблюдал, как смерч срывает неровные куски с краев ямы до тех пор, пока не уверился в том, что рак-катализ остановлен. И затем — вдруг преждевременно, опустошенно усталый — он снял шлем.

И поразился той неприкрытой ярости, которая превратила крупные черты красивого лица Эвы в белую маску.

— Ты еще пока не взорвал весь Мост, а? — спросила она, без всякого предисловия. — Сгодится любой повод.

Сбитый с толку, Гельмут беспомощно отвернулся. Не лучший выход. Скрытый лик Юпитера взирал сморщенно, через иконоскоп, точно так же, как и на палубе прораба.

Он, Эва, строители и весь спутник-5 падали по направлению к Юпитеру. Их размеренная жизнь взаперти на Юпитере-5 воспринималась как совершенно нереальная, по сравнению с четырьмя часами каждого из этих неотличимых дней, проводимых ими на постоянно меняющейся поверхности Юпитера. И каждый новый день подводил их умы, как корабли, потерявшие управление, все ближе и ближе к этому яркому инферно.

Не представлялось возможным для мужчины — или женщины — на Юпитере-5 как-то иначе взглянуть на гигантскую планету. Простое понимание, разделяемое ими, что планеты не занимают четыре пятых всего небосвода, если только сам наблюдатель не находится в небе планеты. И падает по направлению к ее поверхности. Все быстрее и быстрее…

— У меня нет никакого намерения, — устало ответил он, — взрывать Мост. Мне бы хотелось, чтобы до тебя дошло наконец. Я хочу чтобы Мост — существовал. Хотя я и не созерцаю звезды, доводя себя до состояния, когда уже некомпетентен разобраться в том, что происходит на строительстве. Может ты считала, что это гнилое пятно исчезнет само собой, после того, как заплавить его льдом? Разве ты не знала…

Несколько голов в шлемах, находившихся поблизости слепо повернулись на звук его голоса. Гельмут заткнулся. Любая отвлекающая беседа и активность здесь, на рабочей палубе, считались табу. Жестом он приказал Эве продолжить работу.

Девушка достаточно подчиненно снова надела шлем. Но совершенно ясно по тому, как плотно сжались ее обычно налитые губы, она считала — Гельмут прекратил спор только потому, что хотел последнее слово оставить за собой.

Гельмут быстро подошел к центральной колонне, которая проходила вниз вдоль оси рабочей «лачуги» и вскочил на спиральную лестницу, ведущую к его каюте прораба. Он уже предчувствовал вес шлема на своей голове.

Тем не менее, шлем оказался на голове Чэрити Диллона. Он сидел в кресле Гельмута.

Совершенно очевидно, что Чэрити не заметил появления Гельмута. Оператор Моста должен научиться игнорировать, находиться в совершенной отключенности от всего, что происходит вокруг его тела, за исключением сигналов, издаваемых машинами. Он должен уметь полагаться только на чувства, сообщающие ему о том, что происходит там, на расстоянии сотен и сотен тысяч миль.

И Гельмут отлично понимал, что не стоит отвлекать его. Вместо этого, он просто наблюдал, как белые, похожие на ножи, пальцы Диллона со слепой уверенностью порхали над поверхностью пульта.

Очевидно, Диллон производил полный объезд Моста — не только от конца до конца, но и снизу до верху тоже. Пульт-дублер показывал, что он уже активизировал две трети ультрафонных глаз. Значит, он всю ночь просидел за этим делом. И начал его сразу же, как только сменил Гельмута.

Зачем?

С трепетом еще неоформившегося предчувствия Гельмут посмотрел на разъем прораба, который позволял оператору, отсюда из каюты, общаться со всей группой строителей, когда необходимо, и позволявшим ему быть в курсе всего, что говорилось или происходило у рабочих пультов.

Разъем был подключен.

Диллон неожиданно вздохнул, снял шлем и обернулся.

— Привет, Боб, — поздоровался он. — Вообще-то странная вещь. Ты не можешь видеть, слышать. Но когда кто-нибудь наблюдает за тобой, то спиной словно чувствуется какое-то давление. Может быть, сверхчувственное восприятие. Когда-нибудь испытывал подобное ощущение?

— В последнее время — весьма часто. Зачем гранд-турне, Чэрити?

— Будет инспекция, — ответил Диллон. Его глаза встретились с глазами Гельмута. Взгляд их был открыт и прозрачен. — Пара председателей подкомиссии Сената, прибывающих убедиться в том, что их восемь миллиардов долларов не выброшены на свалку. Естественно, я немного беспокоюсь, чтобы они обнаружили все в полном порядке.

— Понятно, — произнес Гельмут. — В первый раз за пять лет, не так ли?

— Примерно. А что за разборка произошла только что там внизу? Кто-то — я уверен, что ты — по весьма жестким предпринятым мерам, вывел Эву из затруднительного положения. И затем я слышал, как она обвинила тебя в желании взорвать Мост. Я проверил то место, когда начался ссора, и мне показалось, что она запустила процесс довольно-таки далеко, но… Так все же что произошло?

У Диллона обычно не хватало коварства для игры в кошки-мышки и сейчас он выглядел менее всего коварным. Гельмут ответил, аккуратно подбирая слова: — Я думаю, что Эва просто расстроилась. Из-за этого Юпитера мы уже почти все чокнулись. И каждый — по своему. Избранный ею путь борьбы с катализом, показался мне неподходящим. Простое различие во мнении, разрешенное в мою пользу, поскольку все полномочия — у меня. У Эвы их нет. Вот и все.

— Довольно дорогая разница, Боб. Я по природе своей не мелочен. И ты это знаешь. Но подобный инцидент, в присутствии сенаторов…

— Все дело в том, — продолжил Гельмут, — собираемся ли мы потратить еще десять тысяч сверх или сколько там потребуется, чтобы заменить фермы и усилить кессон. Или мы потеряем целый кессон, и вместе с ним — треть всего Моста?

— Естественно, тут ты прав. Это можно объяснить даже нескольким сенаторам. Но объяснять такое часто — несколько затруднительно. Во всяком случае — пульт — твой, Боб. Можешь продолжить мою проверку, если у тебя есть время.

Диллон встал. И затем неожиданно добавил, словно под чьим-то нажимом:

— Боб, я все пытаюсь понять твой образ мышления. Из того, что сказала Эва, я заключил что ты сделал это общим достоянием. Я… я не думаю, что это хорошая идея — заражать своих же друзей, коллег собственным пессимизмом. Это ведет в плохой работе. Я знаю. Знаю, что ты сам не допустишь плохой работы, не смотря на свои чувства. Но это лишь в силах одного-единственного прораба. И ты сам себе добавляешь лишнюю работу. Не мне, а себе. Тем, что открыто пессимистически относишься к Мосту. Приходит на ум, что тебе бы неплохо использовать недельный перерыв. Может быть, недельный пикник на Ганимеде. Или что-то еще. Боб, в команде строителей Моста — ты лучший, несмотря на все твое ворчание насчет работы и прочие опасения. Мне бы очень не хотелось тебя заменять.

— Угроза, Чэрити? — спокойно спросил Гельмут.

— НЕТ. Я ни за что тебя не заменю, если ты только совсем не свихнешься. И я совершенно уверен, что твои страхи в этом отношении абсолютно беспочвенны. Ведь общеизвестно, что только нормальные люди сомневаются в своей собственной нормальности, не так ли?

— Это общеизвестное заблуждение. Наибольшее число психопатических навязчивых идей начинается с незначительного беспокойства, от которого не избавиться.

Диллон сделал жест, словно пытаясь отбросить предмет разговора в сторону. — Так или иначе, я — не угрожаю. Я буду сражаться, чтобы сохранить тебя здесь. Но мои приказы касаются только Юпитера-5 и Моста. На Ганимеде есть люди с большим авторитетом, чем мой. А в Вашингтоне — еще с куда большим. Как например в этой инспекционной группе. Почему бы тебе, к примеру, не взглянуть на светлую сторону? Совершенно очевидно, что Мост не может вдохновлять тебя до бесконечности. Но ты, по крайней мере, мог бы подумать об этих долларах, каждый час накапливающихся на твоем банковском счету, пока ты здесь работаешь. Или о всех этих мостах, кораблях и кто знает еще, которые ты построишь, когда вернешься домой, на Землю. И все это под волшебными словами: «Один из людей, построивших Мост на Юпитере!»

Чэрити даже раскраснелся от смущения и энтузиазма. Гельмут улыбнулся.

— Я постараюсь постоянно помнить об этом, Чэрити, — заверил он. — Но, думаю, все же пропущу недельный отпуск. Пока. А когда должно прибыть это стадо гусей-сенаторов?

— Трудно сказать. Они прибывают на Ганимед прямо из Вашингтона, без каких либо залетов куда-то. И на некоторое время остановятся там. Я думаю, что они, прежде, чем прилететь сюда, остановятся на Каллисто. Как мне сказали — у них на корабле установлено кое-что новенькое. Что позволяет им летать гораздо более свободно, чем наш обычный внутрисистемный транспорт.

Неожиданно словно ледяная ящерица пошевелилась в животе Гельмута, выворачивающаяся и так и этак, но никак не находящая своего места. Настойчивый кошмар снова начал просачиваться в его жилы. Он почти уже захватил его.

— Что-то… новое? — словно эхо, задал он вопрос. Но голос прозвучал плоско и совершенно без выражения. Он постарался сделать его таким. — А ты не знаешь, что именно?

— Ну, в общем — да. Но мне кажется, об этом лучше помолчать, пока я…

— Чэрити! Никто на этом заброшенном каменном куске не может быть советским шпионом. Вся эта привычка к «секретности» здесь просто идиотична. Скажи мне сейчас и избавь меня от трудов общения с сенаторами. Или скажи мне, по крайней мере, что ты знаешь то же, что знаю и я. У НИХ ЕСТЬ АНТИГРАВИТАЦИЯ! Так?

Одно лишь слово Диллона — и кошмар станет реальностью.

— Да, — ответил Диллон. — А как ты узнал? Конечно же, это никоим образом не может быть полный гравитационный экран. Но, похоже, определенно — это огромный шаг в нужном направлении. Мы долго время ждали, когда мечта станет явью… Но как мне кажется, ты — самый последний человек в мире, испытывающий гордость, услышав об этом достижении. Так что нет никакого смысла радостно выкладывать тебе все, что касается этого открытия. А пока — ты подумаешь над ранее сказанным мною?

— Да, подумаю. — Гельмут уселся в кресло перед пультом.

— Отлично. С тобой мне приходиться довольствоваться даже крошечными победами. Удачной смены, Боб.

— Удачной смены, Чэрити.

7. НЬЮ-ЙОРК

Когда Ницше написал фразу «переоценка всех ценностей» в первый раз, духовное движение веков, в которых мы живем, нашло наконец свою формулировку. Полная переоценка ценностей является наиболее фундаментальной характеристикой любой цивилизации. Потому, что именно начало Цивилизации переформировывает все формы Культуры, существовавшие ранее, воспринимает их иначе и практикует их иным образом.

Освальд Шпенглер

Дар Пейджа складывать дважды два и получать 22 лишь частично оказался ответственен за обнаружение шпиона. Свою главную лепту внесла почти поразительная неуклюжесть человека. Пейдж едва ли мог подумать, что до него никто не заметил шпиона. Правда, он являлся одним из примерно двух дюжин техников, работавших в исследовательской лаборатории, где работал и Пейдж. Но его почти открытая привычка утаскивать листки с записями в карманах своего лабораторного халата и просто болезненная подозрительность, проявляемая каждый раз, когда он вечером покидал лаборатории Пфицнера, давно уже обязаны были вызвать чьи-нибудь подозрения.

Какой прекрасный пример того, подумал Пейдж, какие старинные, эпохи мушкетов, методы расследования сейчас популярны в Вашингтоне. Предоставляющие по настоящему опасному человеку тысячи возможностей незаметно улизнуть. То, что считалось обычным среди ученых, являлось молчаливым соглашением и среди сотрудников «Пфицнера» — противление всякому стукачества друг на друга. Это оберегало как виновного, так и невинного. Чего никогда не потребовалось бы при справедливой системе юридической защиты.

Пейдж не имел ни малейшего представления, что делать со своей рыбешкой, когда он ее подсек. Он выбрал вечер, чтобы проверить передвижения этого парня. О чем потом весьма сожалел, так как пришлось отказаться от встречи с Энн. В этот день произошли две выдающиеся подвижки в исследованиях. И он считал, что шпион захочет переправить информацию о происшедшем немедленно.

Эта мысль оправдала себя полностью. По крайней мере — сначала. За этим парнем оказалось не так уж и трудно проследить. Привычка постоянно оглядываться сперва через одно, а потом через другое плечо, удостоверяясь, что никто его не преследует, делала его легко заметным на большом расстоянии даже в толпе. Он выехал из города поездом, следующим на Хобокен, где взял напрокат мотороллер и поехал к городку-перекрестку Секаукус. Это была долгая прогулка, но впрочем, совершенно несложная.

Тем не менее, после Секаукуса, Пейдж чуть не потерял своего преследуемого в первый и последний раз. Перекресток, находившийся на пересечении U.S. 46 c Линкольнским туннелем, оказался также местом расположения временного трейлерного городка Правоверных — почти 300000 из тех 700000, что вливались в город последние две недели для участия в Воскрешении. Среди трейлеров Пейдж заметил номера весьма издалека, как например — из Эритреи.

Временный городок трейлеров оказался гораздо больше, чем любой из близ расположенных постоянных, за исключением, наверное, Пассаика. Там располагалось несколько десятков супермаркетов, открытых даже в полночь, и примерно столько автоматических прачечных, так же раскрытых настежь. По крайней мере там также находилось около сотни общественных бань и около 360 общественных туалетов. Пейдж насчитал десять кафетериев и вдвое больше гамбургерных киосков и павильончиков с «однорукими бандитами», каждый из которых имел в длину не менее ста футов. У одного из них он остановился на достаточно долгое время, чтобы приобрести «Техасскую копченую колбаску», длиной чуть ли не с его локоть, покрытую горчицей, мясным соусом, кислой капустой, маисовой приправой и острыми пикулями с пряностями. Там же еще находились десять весьма заметных госпитальных палаток. И после того, он съел свою «Техасскую колбаску», Пейджу показалось, что он понял в чем дело. Даже самая маленькая из них вполне могла вместить в себя одноярусный цирк.

И, естественно, там стояло множество трейлеров, число которых, как предположил Пейдж, превышало шестьдесят тысяч. От двухосных грузовичков до Паккардов, на всех стадиях ремонта и великолепия. По счастью, городок хорошо освещался и так как все живущие в нем являлись Правоверными, там не оказалось никаких ловушек или иных форм проповедничества. Человек Пейджа, после некоторого внимательного, но элементарного дублирования своих следов и подставки фальшивых маршрутов, нырнул в трейлер с латвийским номером. Спустя полчаса — ровно в 02.00 — трейлер поднял коренастую СВЧ-антенну, толстую, как запястье Пейджа.

И все остальное, как угрюмо подумал Пейдж, снова забираясь на взятый им напрокат мотороллер, дело ФБР — если только я им расскажу.

Но что он мог рассказать? У него имелись свои, весьма значимые причины держаться от ФБР на возможно большем расстоянии. Более того, если он сейчас сообщит об этом человеке, это бы означало немедленный занавес над исследованиями по поиску антинекротика, и полное предательство доверия, хотя и несколько насильно вверенного ему Ганном и Энн. С другой стороны, сохранение молчания позволяло Советам получить лекарство почти одновременно с «Пфицнером». Иными словами — прежде, чем Запад получил бы его на правительственном уровне. И в то же время это означало, что ему самому придется доказывать, что он был лоялен, когда подойдет неотвратимая разборка с Мак-Хайнери.

Тем не менее, на следующий день он наткнулся на совершенно очевидный курс своих действий, который следовало предпринять с самого начала. И второй вечер он отвел на тщательную проверку лабораторного кресла своей рыбешки. Этот кретин нашпиговал его инкриминирующими микрофотографическими негативами и клочками бумаги, которые оказались испещрены символами простого подстановочного кода, когда-то использовавшегося для созыва Честных Стрелков Томом Микса под именем Оборванца Ралстона.[15] И третий вечер ушел на то, чтобы произвести пошаговую фотосъемку паломничества к трейлерному городку Правоверных и к оборудованному радиопередатчиком трейлеру с поддельным номерным знаком. Собрав все в аккуратное досье, Пейдж загнал в угол Ганна в его же офисе и все кашу скинул прямо на колени вице-президента.

— Боже мой, — воскликнул, моргая, Ганн. — Любопытство — просто ваша болезнь, не так ли, полковник Рассел? И я по-настоящему сомневаюсь, что даже «Пфицнеру» когда-нибудь удастся найти противоядие против ЭТОГО.

— Любопытство имеет весьма малое к этому отношения. Как вы увидите из этого пакета, этот человек — непрофессионал. Очевидно, партийный доброволец, как и Розенберг в свое время, а не платный эксперт. Практически, он сам привел меня за нос.

— Да, мне понятно, что он неуклюж, — согласился Ганн. — И нам уже сообщали о нем, полковник Рассел. В действительности, нам даже пришлось оберегать его от собственной же неуклюжести несколько раз.

— Но почему? — потребовал Пейдж. — Почему вы его не раскололи?

— Потому что не можем сейчас допустить этого, — ответил Ганн. — Шпионский скандал на заводе, уничтожит работу на том самом этапе, на котором она находится. О, рано или поздно, мы сообщим о нем, и проведенная вами по нему работа тогда будет весьма полезна для всех нас, включая и вас. Но не надо торопиться.

— Не торопиться!

— Нет, — ответил Ганн. — Материал, который он сейчас передает, не представляет особой ценности. Когда же у нас в действительности будет лекарство…

— Но к этому времени он уже будет знать весь производственный процесс. А идентификация лекарства — обычная работа для любой группы химиков. Ваш доктор Эгню по-крайней мере этому-то меня научил.

— Я тоже так полагаю, — подтвердил Ганн. — Что ж, я думаю, на этом мы закончим, полковник. Не беспокойтесь на этот счет. Мы займемся этим вопросом, когда созреет для того время.

И это оказался единственный кусочек удовлетворения, который смог извлечь Пейдж из Ганна. Слишком малое возмещение на упущенный сон, пропущенные свидания. За то, что он сперва решил предупредить об этом Пфицнера. За ту яростная борьбу в душе, стоившую ему столь много. За то, что он поставил интересы проекта выше своей офицерской клятвы и собственной безопасности. Этим вечером он выложил все, с определенной долей горячности, Энн Эббот.

— Успокойся, — сказала Энн. — Если ты собираешься вмешиваться в политику, связанную с этой работой, Пейдж, ты обожжешься, вплоть до самых подмышек. Когда мы найдем, что ищем, это произведет величайший политический взрыв в истории. И я советую держаться от этого как можно дальше.

— Я уже обжигался, — горячо ответил Пейдж. — И как, черт возьми, я могу стоять вдалеке? И то здесь терпят шпиона — не просто политика. Это предательство, и не по домыслу, а на самом деле. Ты что, намеренно засовываешь все наши головы в петлю?

— Намеренно. Пейдж, этот проект для всех — для каждого мужчины, женщины и ребенка, живущих на Земле или работающих в космосе. Тот факт, что именно Запад вкладывает в него деньги — просто случайность. То, что мы здесь делаем, во всех отношениях настолько же анти-западное, как и анти-советское. Мы собираемся разделаться со смертью во имя всего человечества, а не для армейских сил какой-нибудь одной военной коалиции. Какое нам дело, кто первым получит лекарство? Мы хотим, чтобы оно было у всех.

— А Ганн с этим согласен?

— Такова политика кампании. Это могла быть собственно идея и Хэла, хотя у него совершенно иные причины, иные суждения. Ты можешь себе представить, что произойдет, когда лекарство, излечивающее от смерти, нанесет удар по тоталитарному обществу? Конечно, оно не окажется смертельным для Советов, хотя оно должно сделать борьбу за наследство там еще более кровавой, чем она идет сейчас. Очевидно, именно так на это и смотрит Хэл.

— А ты — нет, — угрюмо констатировал Пейдж.

— Нет, Пейдж, я так не считаю. Я достаточно хорошо предвижу, что произойдет у нас здесь, дома, когда все это выплеснется наружу. Подумай лишь на мгновение, как это подействует только на одних верующих людей. Что произойдет с жизнью после смерти, если тебе никогда не понадобится покидать эту? Взгляни на Правоверных. Они в действительности верят во все, что написано в Библии. И именно по этому каждый год перерабатывают книгу. А ведь вся эта история выплывет наружу еще до конца их Юбилейного года. Ты знаешь их лозунг: «Миллионы живущих сейчас не умрут никогда»? Они имеют ввиду себя. Но что будет, если окажется, что это касается ВСЕХ?

— И это лишь начало. Подумай о том, как могут отреагировать страховые кампании. И что произойдет со структурой сложных процентов. Помнишь ту старую сказочку Уэллса о человеке, который прожил столь долго, что его сбережения разрослись до полного подчинения всей финансовой структуры мира — «Когда Спящий проснется», кажется так? Что ж, теоретически, это станет доступно для ЛЮБОГО, имеющего достаточно терпения и денег. И подумай о целом корпусе законов о наследстве. Это будет самый большой и жесточайший взрыв, который когда-либо переживал Запад. Мы будем слишком заняты разгребанием всего, чтобы беспокоиться о том, что будет происходить в Москве, внутри Центрального Комитета.

— Похоже, ты очень беспокоишься о защите интересов Центрального Комитета, или по крайней мере того, что они считают своими интересами, — медленно произнес Пейдж. — Но есть ведь и возможность сохранить все в секрете, а не выпускать все наружу.

— Нет такой возможности, — ответила Энн. — Законы природы в секрете утаить нельзя. Стоит тебе хоть однажды дать ученому идею, что можно достичь определенной цели, считай, что ты уже предоставил ему более половины необходимой ему информации. Как только он поймет, что завоевание смерти возможно, никакая сила на Земле не сможет его остановить. Он найдет способ добиться этого. «Ноу-хау», насчет которого мы производим такую массу бессмысленного шума — всего лишь незначительная часть исследований. И в сравнении с общим принципом — все это совершенно несоизмеримо.

— Я этого не понимаю.

— Тогда давай снова на мгновение вернемся назад, к атомной бомбе. Единственной возможностью сохранить ее в секрете было либо не сбрасывать ее вообще, либо не проводить тестовый взрыв. Как только секрет о существовании атомной бомбы перестал являться таковым — и ты помнишь, что мы объявили это сотням тысяч людей Хиросимы — у нас больше не существовало секретов в этой области, стоящих защиты. Самой большой тайной доклада Смита являлся специфический метод, с помощью которого урановые слитки «одевались» в защитную оболочку. Это оказалось одной из труднейших проблем, с которыми проекту пришлось столкнуться. Но, в то же время — именно такую проблему ты обычно предоставляешь решать инженеру, и ожидаешь от него определенного решения в течении года. Все дело в том, Пейдж, что ты не можешь сохранить научные материалы, как секрет от самого себя. Научный секрет — это нечто такое, во что какой-нибудь ученый не может внести СВОЙ вклад, ничуть не более, чем он сможет на нем нажиться. И напротив, если ты вооружишь самого себя, используя открытие законов природы, тем самым, ты вооружишь и другого парня. Либо ты передашь ему информацию, либо — сам себе перережешь горло. Других возможных путей нет. И позволь мне, Пейдж, спросить у тебя вот еще что. Должны ли мы предоставить СССР преимущество — хотя оно может быть и временным — некоторое время обходиться БЕЗ антинекротика? По своей природе, эти лекарства не нанесут больше урона Западу, чем они нанесут СССР. Все-таки в Советском Союзе никому не разрешено наследовать денежные сбережения или попробовать реально проконтролировать экономические силы, только потому, что он долго живет. Если обоим суперсилам одновременно предоставить контроль над смертью — Запад будет иметь естественное проигрышное положение. Если ли же мы предоставим контроль за смертью одному Западу, мы тем самым саботируем развитие всей нашей цивилизации, не предоставив СССР какой-либо сравнимого преимущества. Это разумно?

Картина вырисовывалась потрясающая. Если так можно было выразиться. У Пейджа она создала впечатление, что Ганн в душе отличался от надетой им маски торговца-ставшего-менеджером. Но, с другой стороны, она оказалась вполне последовательна. И он знал, что это считалось для него достаточным.

— Что я могу сказать? — холодно ответил он. — Я лишь понял, что с каждым днем, проводимым с тобой, все глубже и глубже погружаюсь в эту трясину. Первым делом, я представился ФБР тем, кем на самом деле не являюсь. Затем мне вверили информацию, к которой по закону я не имею права доступа. А теперь, я помогаю тебе скрыть свидетельства огромного преступления. И мне кажется все больше и больше, что я, похоже, предполагался к включению во всю эту кашу с самого начала. Иначе не понять, каким образом вы проделали такую колоссальную работу по мне, без предварительного ее планирования.

— Тебе не нужно отрицать, Пейдж, что ты сам ее попросил.

— Я этого не отрицаю, — подтвердил он. — Но и ты, как я понимаю, также не отрицаешь моего намеренного привлечения.

— Нет. Ладно, это сделано намеренно. Я думала, ты уже раньше это подозревал. И если ты собираешься спросить меня почему — побереги дыхание. Мне пока не позволено рассказать тебе. Ты сам все поймешь в надлежащее время.

— Вы оба…

— Нет. Хэл не имеет ничего общего с твоим привлечением. Это моя идея. Он только согласился с ней — но его должен был убедить некто с более высоким положением.

— Вы оба, — произнес Пейдж, почти не двигая губами, — не задумываясь, пренебрежительно обращаетесь со свидетелями, не так ли? И если прежде, я не знал, что «Пфицнер» управляется стаей идеалистов, то теперь-то уж я знаю это наверняка. В вас всех присутствует характерная безжалостность.

— Это, — спокойно ответила Энн, — именно то, что требуется.

8. ЮПИТЕР-5

Когда у живущего индивидуума прекращается появление новых поворотов в его поведении, это поведение более не является разумным.

С.Е.Когхилл

Вместо того, чтобы лечь спать после смены, Гельмут уселся в кресло для чтения в своей каюте. Теперь он понимал, что действительно боится. Страницы микрофильмированной книги сменялись на поверхности стены напротив него, со скоростью, в точности соответствовавшей его любимой скорости чтения. И кроме этого, у него в распоряжении имелось достаточно алкоголя и табака, запасенного в течении нескольких недель, готового к немедленному употреблению.

Но Гельмут позволил своему миксеру работать вхолостую и не обращал внимания на книгу, которая включилась сама, когда он уселся в кресло на той странице, на которой он ее оставил. Вместо этого он слушал радио.

В Юпитерианской системе коротковолнового радио работало достаточно активно работало. Условия для этого были отличным — достаточно энергии, немногочисленные, затрудняющие передачи, атмосферные слои. Да и те — тонкие. Отсутствие слоев Хэвисайда, а так же несколько официальных и ни одного коммерческого канала, с которыми коротковолновые станции могли бы соперничать.

И на спутниках жило довольно много людей, нуждавшихся в звуке человеческого голоса.

— … кто-нибудь знает — приедут сюда сенаторы или нет? Док Барф некоторое время назад отправил доклад по ископаемым растениям, найденным им. По крайней мере он считает, что это растения. Может быть, они захотят с ним побеседовать.

— Они прилетели сюда, чтобы поговорить с командой Моста.

Громкий голос и впечатление работы мощного передатчика, чья настройка колебалась в зависимости от атмосферных течений.

— Извините ребята, что приходиться поливать вас холодным душем, но я не думаю, что сенаторы заинтересованы в наших каменных шариках во имя своих собственных тяжелых неуклюжих личностей. Они пробудут здесь только три дня.

«А НА КАЛЛИСТО ОНИ ПРОБУДУТ ТОЛЬКО ОДИН», — мрачно подумал Гельмут.

— Это ты, Свини? А где-же сегодня Мост?

— Диллон — на смене, — ответил чей-то далекий передатчик.

— Попытайся вызвать Гельмута, Свини.

— Гельмут! Гельмут — угрюмый «погонщик жуков»! Эй, давай отвечай!

— Давай, Боб, отвечай и обескуражь-ка нас чуть-чуть. Сегодня мы чувствуем себя радостно.

Лениво, Гельмут протянул руку, чтобы взять микрофон, прикрепленный к одной из ручек кресла. Но, прежде чем он закончил начатое движение, открылась дверь в каюту.

Вошла Эва.

— Боб, я хочу тебе кое-что сказать, — проговорила она.

— У него изменяется голос! — воскликнул оператор с Каллисто. — Свини, спроси у него, что он пьет!

Гельмут отключил радио. На девушке оказалось надето новое платье. Насколько возможно было вообще одеться во что-то на Юпитере-5. И Гельмут удивился, почему это она бродит по этажам станции в такой час, когда сейчас, до начала смены, осталось еще несколько часов от ее периода отдыха. Волосы девушки казались плывущими в дымке на фоне освещения коридора, и выглядела она менее мужеподобно, чем обычно. Ему припомнилось, что она выглядела вот так же, когда они любили друг друга, еще до того, как Мост оседлал его постель. Он отбросил прочь эти воспоминания.

— Хорошо, — произнес он. — Я думаю, за мной, по крайней мере должок в виде коктейля. Лимонный сок, сахар и все остальное в шкафчике… ну ты знаешь где. Шейкеры — там же.

Девушка закрыла дверь и села на постель, со свободной гибкостью, которая была почти грациозной, но с той твердостью, которая, как знал Гельмут, означала, что она только что решила сделать нечто глупейшее по самым правильным — по ее мнению — причинам.

— Мне не нужна выпивка, — ответила она. — К тому же свою я перевела обратно в общее пользование. Я думаю, что в этом твоя заслуга — тем ты показал мне, что происходит с разумом, когда он пытается спрятаться от самого себя.

— Эвита, прекрати читать трактат. Совершенно очевидно, что ты достигла более высокого, более Юпитерианского плана существования, но неужели ты не испытываешь необходимости в поддержке собственного существования? Или ты решила, что витамины — все-в-твоем-уме?

— Ну вот, теперь ты говоришь свысока. Так или иначе — алкоголь — не витамины. И я пришла поговорить о другом. Я пришла сообщить тебе кое-что такое, что, как я думаю, ты должен знать.

— Что же именно?..

— Боб, я собираюсь заиметь здесь ребенка, — ответила она.

Взрыв смеха, наполовину истерический — наполовину пораженный, заставил Гельмута принять сидячее положение. На удаленной стене замигала красная стрелка. Повинуясь программе, она отметила параграф, которого, предположительно, он достиг в своем чтении. Эва обернулась, чтобы посмотреть на нее, но страница уже угасала и исчезала.

— НУ, ЖЕНЩИНЫ! — воскликнул Гельмут, когда смог наконец перевести дух. — Ты знаешь, Эвита, ты по-настоящему доставляешь мне удовольствие. Все таки никакая обстановка не может сильно изменить человеческое существо.

— А почему она должна его изменить? — подозрительно спросила его девушка, снова посмотрев на него. — Я не понимаю шутки. Разве женщина не должна хотеть ребенка?

— Ну конечно же должна, — ответил он, усаживаясь по удобнее назад в кресло.

По стене снова замелькали страницы.

— Это вполне нормально, что женщины хотят иметь детей. Все женщины мечтают о том дне, когда они смогут произвести на свет ребеночка, чтобы он мог поиграть в безвоздушном каменном садике вроде Юпитера-5, пособирать лишайники, строить замки из пыли и получить немного изящного звездного загарчика. Как замечательно засунуть маленькое синенькое тельце назад в его уголок вечерком и дать ему пососать кислородную бутылочку, соответственно при звонке на смену! Ну как же — это так же естественно, как свечение Юпитера. Так же по Западному, как замороженный и высушенный яблочный пирог.

Он раздраженно отвернулся.

— Мои поздравления. Тем не менее, что касается меня, Эва, то я бы предпочел, чтобы ты убрала свой призрачный маленький предлог куда-нибудь подальше отсюда.

Эва вскочила на ноги в яростном порыве. Ее пальцы схватили его за бороду и довольно болезненно развернули его голову в прежнее положение.

— Ах, ты тонкий мужской пошляк! — произнесла она низким хриплым голосом. — Как ты мог услышать все это и так мало понять. ЖЕНЩИНЫ, не так ли? И ты считаешь, что я пробралась сюда, полная покорности, чтобы разрешить наши чисто технические проблемы в постели!

Он своей рукой сжал ее кисть и отодвинул девушку от себя.

— А что же еще? — спросил он, пытаясь представить, как можно себя чувствовать достаточно рациональным с этими роботами Моста хотя бы в течении пяти минут. — Никому из нас не надо прибегать к играм и предлогам. Мы здесь. Мы изолированы, мы все отобраны, именно потому что среди всего прочего, мы абсолютно не в состоянии создать постоянные эмоциональные связи. Но можем создать какие либо группы, как нам бы хотелось, не нарушая баланс, когда влечение умрет и союзы распадутся. Никому из нас не нужно притворяться, что наши жизненные условия сохранят нас от тюрьмы в Бостоне или что они должны включать в себя любые, нормальные для Земли, привычки.

Она ничего не ответила. Спустя какое-то время он мягко спросил: — Разве это не так?

— Конечно же не так, — ответила Эва. Она нахмурившись смотрела на него и у него создалось абсурдное впечатление, что она его жалела. — Если мы действительно не способны создать какие-то постоянные связи, нас бы никогда не выбрали. Такой настрой ума сродни психическому расстройству. Это против выживания от и до. Нас сделала такими психообработка. Разве ты не знал?

Гельмут не знал. А если и знал, то точно также прошел психообработку, чтобы забыть об этом. Он лишь крепче сжал подлокотники кресла.

— Так или иначе, — ответил он, — мы созданы такими, какие есть.

— Да, это так. Но к делу это не имеет никакого отношения.

— Неужели? Ты что же, думаешь я настолько глуп? МЕНЯ не волнует решила ли ты или нет иметь здесь ребенка, если только ты в действительно сознаешь, что говоришь.

Похоже, девушка тоже дрожала. — Значит, тебя действительно это не волнует. Мое решение ничего для тебя не значит.

— Что ж, если бы я любил детей, — мне оставалось бы только пожалеть ребенка. Но, в действительности — я просто их не переношу. И если в этом тоже повинна психообработка, то я ничего с этим не могу поделать. Короче, Эва, насколько меня волнует — ты можешь иметь столько детей, сколько тебе захочется, а для меня ты ПО-ПРЕЖНЕМУ останешься самым плохим оператором на Мосту.

— Я это запомню, — произнесла она. В этот момент она казалась высеченной из спрессованного льда. — Но я кое-что тебе скажу, чтобы ты тоже подумал, Роберт Гельмут. Я оставлю тебя здесь на постели перед твоей ценной книжонкой… Что для тебя значит мадам Бовари, трусливая ты черепаха?.. Чтобы ты подумал о человеке, который считает, что ребенок всегда должен рождаться в теплой колыбельке. Человеке, который считает, что люди должны тесниться на теплых мирах или иначе они не выживут. Человеке без ушей, глаз, и едва ли с полноценной головой на плечах. Человеке, орущем в ужасе: «Мама! МАМОЧКА!» все звездные ночи и дни напролет!

— Кабинетный диагноз!

— Кабинетное навешивание ярлыков! Удачной смены, Боб. Намотай свое тепленькое шерстяное покрывало вокруг своих мозгов. Вдруг какой-то маленький сквознячок разумности сможет заползти внутрь и нарушить твою… эффективность!

Дверь яростно захлопнулась за ней.

Без всякого предупреждения миллионы фунтов усталости обрушились на шею Гельмута, и он, воскликнув, рухнул обратно в кресло для чтения. Его борода ныла, а шары Юпитеров расцветали и расплывались перед его закрытыми глазами.

Он попытался побороться хотя бы раз, но мгновенно уснул.

И сразу же очутился в объятиях сна.

Как всегда он начался с обычных мест, достаточно реалистичных, чтобы они могли быть документальными кадрами какого-то фильма. За исключением опустошающего чувства давления и искаженного эмоционального смысла, которым было наполнено каждое слово или малейшее движение. Погружение первого кессона Моста. В действительности, то событие оказалось ужасным. Работа требовала достаточной точности размещения, для чего в свою очередь требовались пилотируемые корабли, способные войти в атмосферу Юпитера. Эскадра из двадцати самых мощных, когда-либо построенных кораблей, вместе с пятимиллионнотонным астероидом, подобранным и подогнанным в пространстве, подвешенным под ними в огромной кошачьей колыбели.

Четырежды эскадра исчезала под слоем несущихся облаков. Четырежды напряженные голоса пилотов и инженеров бормотали в ушах Гельмута и он что-то шептал в ответ, пытаясь направлять их движение так, как он мог разглядеть сквозь соперничающие облака Юпитера-5. Четыре раза раздавались крики и бесполезные приказы, а затем — звук лопавшихся кабелей и крики людей на фоне бесконечного воя Юпитерианского неба.

Все в вместе, это обошлось в девять кораблей и в жизни двухсот тридцати одного человека. Чтобы доставить один из астероидов, обработанных в космосе и разместить его в колеблющейся грязи, являвшейся поверхностью Юпитера. Пока этого не сделали, Мост был не более, чем мечтой. Большое Красное Пятно показало астрономам, что некоторые структуры на Юпитере могли существовать довольно долгое время. Достаточно долгое, по крайней мере, чтобы его могли разглядеть многие поколения человеческих существ. Но с той же долей вероятности известно, что по-настоящему ничто на Юпитере не являлось постоянным. У планеты даже не существовало «поверхности» в обычном понимании этого слова. Вместо этого, дно атмосферы более или менее равномерно переходило в слякоть, образованную высоким давлением, которая, в свою очередь, сгущалась с глубиной и переходила в прессованный лед. И не существовало определенной точки на том пути внутрь в виде четкой границы между одним слоем и другим. Исключение составляли редкие места, где часть внутренней, более «твердой» среды выходила наверх за пределы ее обычного уровня, чтобы сформировать континентальные плиты, которые могли просуществовать два года, а то и две сотни. И именно на одном из этих огромных выступающих ледяных ребер, корабли и пытались разместить астероид. И после четырех попыток, это им удалось.

Гельмут помогал в руководстве всеми пятью попытками, включая и одну удачную, со своего пульта на Юпитере-5. Но во сне он находился не в контрольном центре, а на мостике одного из кораблей, которому не суждено было вернуться…

Затем, без всякого перехода, но и чувства какой-то прерывности, он вдруг очутился на самом Мосту. Не in absebntia,[16] как дистанционный управляющий разум «жука», а сам, собственной персоной, в круглом, машиноподобном скафандре, детали которого ему никогда не удавалось разглядеть. Большие шишки открыли антигравитацию и предложили четырех добровольцев для вахты на Мосте. Гельмут вызвался.

Потом, вспоминая сон, он никак не мог понять, почему он вызвался сам. Похоже, этого казалось само собой разумеющимся с его стороны. И он ничего не мог с этим поделать, хотя и знал с самого начало, на что это будет похоже. Он принадлежал Мосту, хотя и ненавидел его. Ему с самого начала было суждено туда отправиться.

И что-то там случилось… не так… с антигравитацией. Большие шишки попросили добровольцев, прежде чем завершились исследовательские работы. Генерируемые антигравитационные поля оказались слабы, да и в самой теории существовал какой-то значительный изъян. Генераторы ломались спустя короткое время после начала работы. Сгорали, совершенно непредсказуемо, иногда спустя только мгновения после прохождения тестов на производстве с отличными результатами. В жизни вакуумные трубки вели себя непредсказуемо. На Юпитере не существовало вакуумных трубок, но машины все равно горели там. Горели при температуре, которая в мгновение могла превратить Гельмута в ледышку.

Именно тому же и суждено было случиться с антигравитационным костюмом Гельмута. Он скрючился внутри своего персонального лона над кипящим морем, а вокруг него него метались облака маленьких обдирающих кристаллов, трепавших наружную оболочку, защищавшую его, освещенную водородным пламенем. И он ждал, когда его вес неожиданно станет в три раза больше обычного, а давление на его тело возрастет с шестнадцати фунтов на квадратный дюйм до пятнадцати миллионов. Когда воздух вокруг станет жгучим от яда и когда Юпитер обрушит на него весь свой вес.

Он знал, что тогда с ним произойдет.

И это произошло.

Гельмут встретил «утро» на Юпитере-5 своим обычным криком.

КНИГА ТРЕТЬЯ

АНТРАКТ. ВАШИНГТОН

Неспециалист, «практичный» человек, человек c улицы может спросить: А какая мне от этого польза? Ответ — самый положительный. Наша жизнь полностью зависит от установившихся социологических доктрин, этики, политической экономии, правительственной системы, юриспруденции, медицины и т. д. Это воздействует на любого, сознательно либо подсознательно. И прежде всего на человека с улицы, так как он наиболее беззащитен.

Альфред Корзибски 4 января 2020.

Дорогой Сеппи;

Почему — известно лишь одному Господу, но все же я посылаю это тебе. Быть может, лучше было послать это с кем-нибудь или оставить где-нибудь в архивах. А может — действительно, запихать куда-нибудь подальше. Например, в архивы Объединенной Комиссии. Но если сегодня кто-либо и хочет как-то выразить свое отношение к происходящему, то, во всяком случае, никогда не записывает это на бумаге. А если и поступает так, то потом сжигает копирку. Как не совсем удачный компромисс, я вкладываю сие послание в архив моих личных бумаг. Там оно будет найдено, открыто и послано тебе только после того, как я буду уже вне досягаемости всякого рода репрессалий.

Звучит не так уж и зловеще, как может показаться, когда я перечитываю эти строки. К тому времени, когда ты получишь письмо, обильные детали всего, что я замыслил, должны до тебя дойти. И не только через обычную трескотню прессы, но и через словесные признания. Думаю, к этому времени, ты уже выработаешь рациональное объяснение моему поведению с момента моего переизбрания (а до этого — под другой причине). По крайней мере, надеюсь, что ты понимаешь, почему я санкционировал такой монстрообразный проект, как Мост. Не последовав твоему очень хорошему совету.

Все это — лишь вода над плотиной (или эфир над Мостом, если вы, парни, помните отношение Дирака к эфиру в то время. Как я об этом узнал? Через мгновение поймешь.) Я не собираюсь пересказывать здесь все. Я лишь хочу, чтобы это письмо, сослужило роль специализированной памятки для тебя. Я хотел детально изложить, насколько хорошо сработала для нас предложенная тобой исследовательская система.

Несмотря на мое кажущееся игнорирование твоего совета, мы ему последовали, и весьма точно. Особый интерес я проявил к твоей подсказке, упоминавшей о возможности существовать «сумасшедших» идей, касающихся тяготения и нуждавшихся в проверке. Честно сказать, я не испытывал особой надежды что-то обнаружить. Но и в случае неудачи, я остался бы не в худшем положении, чем до разговора с тобой. И действительно, прошло не так уж и много времени, как шеф моей исследовательской группы пришел ко мне с Производной Локке.

И записи, которые появились в результате исследований этого вопроса, по-прежнему находятся в Кладбищенском архиве, и я не надеюсь, что они когда-нибудь попадут в предвидимом будущем к ученым-физикам, не работающим на правительство. И если ты не услышишь всю историю от меня, то не услышишь ее больше нигде. И у меня уже сейчас достаточно груза на совести, что бы индифферентно отнестись к такому преступлению, как нарушение секретности. Кроме того, как часто бывает, собственно «секрет» оказался открыт для всеобщего обозрения уже многие годы. Человек по имени Шустер — наверное, ты знаешь о нем больше, чем я — как то вслух удивился сему еще в 1891 году, задолго до того, как кто-нибудь пытался сохранить научные открытия в секрете. Он хотел узнать, может или не может крупная вращающаяся масса, например такая как Солнце, являться природным магнитом (Это было еще до открытия естественного магнитного поля Солнца.) А к 1940 году четко установили, что это действительно так для вращающихся тел МАЛЫХ РАЗМЕРОВ — например, электронов. Фактор Лэнда. Я уверен, тебе знакомо это название. Сам я не понимаю ни Единого Слова в этом. (Дирак принимал участие в значительной части работы по этому направлению.) Наконец, ученый по имени У.Г.Бэбкок, работавший на обсерватории Маунт Уилсон, указал в тех же 40-х годах прошлого века, что фактор Лэнда для Земли, Солнца и звезды, именовавшейся 78 Девы, являлся идентичным, или по крайней мере — чертовски близким к тому.

Сперва мне показалось, что все это не имеет совершенно никакого отношения к гравитации. Что я и не преминул сказать шефу исследовательской группы, сообщившему мне эти подробности. Но я ошибался. (Думаю, ты уже все понял быстрее меня.) Другой ученый, профессор П.М.С.Блэкетт, чье имя знакомо даже МНЕ, указал на одно интересное взаимодействие. Предположим, говорил Блэкетт (сейчас я списываю с предоставленных мне материалов), что мы P обозначим, как магнитный момент, или то, что я вынужден представить, как рычаговый эффект магнита. Произведение силы заряда по отношению к расстоянию между полюсами. Пусть U будет угловым моментом вращения — для тупиц, вроде меня. Или угловая скорость вращения по отношению к моменту инерции — для тебя. Затем, С — скорость света и G — ускорение тяготения (и они, как мне объяснили, всегда находятся вместе вот в таком соотношении), тогда:

BG1/2U

P = -

2C

(Предполагается, что B — постоянная, составляющая примерно 0.25. Не спрашивай меня — почему.) Совершенно очевидно, что все это — чисто умозрительно. Не имелось никакой возможности проверить это. Только если на какой-то другой планете с более сильным магнитным полем, чем у Земли. И предпочтительно — мощнее примерно в несколько сот раз. Самая ближайшая к нам, к которой мы могли подобраться — Юпитер, где скорость вращения на экваторе составляла 25000 миль в час. И совершенно очевидно — о ней не могло быть и речи.

Но действительно ли все так сложно? Признаюсь, я никогда не думал использовать Юпитер, исключая, пожалуй, дневные сновидения, в которых исполняется все. Пока, наконец, не возник этот вопрос с Производной Локке. Похоже, что простой алгебраической манипуляцией можно переместить G на одну сторону уравнения, а все другие обозначения — на другую, и прийти к уравнению следующего вида:

(2PC) 2

G = (-)

(BU)

Чтобы проверить получившееся соотношение, необходимо поле тяготения немногим более чем два раза превышающее поле тяготения Земли. И опять-таки, у нас ведь имеется Юпитер. Никто из моих экспертов не хотел дать и цента за это предложение. Они доказывали, что даже неизвестно кто он такой, этот Локке. И это правда. И что его алгебраический фокус не пройдет пространственного анализа, что оказалось правдой — хотя к делу и не относилось. (Нам пришлось поиграться с этим, даже после того, как были получены экспериментальные результаты.) На самом же деле решающее значение имело то, что мы смогли найти возможность практического использования полученного соотношения.

Я должен добавить, что как только мы попытались это проделать, нас поразил сопутствующий эффект: запрет отношения Лоренца-Фитцжеральда внутри поля, непереносимость самого поля к материи вне его воздействия и тому подобное. Но удивило не только то, что все это происходило — формула этого не предсказывала. А сам размах, которым это сопровождалось. Мне объяснили, что когда все станет достоянием научного мира, пространственный анализ будет далеко не единственным учением, вынужденным подвергнутся переоценке. Это будет самая большая головная боль для физиков со времени появления теории Эйнштейна. Я не знаю, чувствуешь ли ты при этом или нет угрызения совести.

Тем не менее — все же неплохой результат для «сумасшедших» предположений, а?

После этого Мост оказался неизбежен. Когда стало ясно, что мы сможем провести необходимые тесты только на поверхности самого Юпитера, нам понадобился Мост. Также стало понятно, что Мост необходимо создавать, как динамическую структуру. Он не мог быть построен до какого-то определенного размера и оставлен таким. В момент, когда его строительство будет прекращено, Юпитер просто разнесет его в клочья. Нам необходимо строить его так, чтобы он постоянно рос. Чтобы он мог сделать больше, чем просто противостоять Юпитеру, что бы он не теснил его. Сейчас Мост уже в два раза превосходит размеры, необходимые для проверки Производной Локке. И я по-прежнему не знаю, сколь долго еще мы позволим ему расти. Надеюсь — не очень. Эта штука и так уже стала монстром.

Но Сеппи, позволь мне спросить у тебя вот что. Неужели Мост действительно подпадает под запрет, который ты тогда изложил мне против гигантских исследовательских проектов? Да, это гигант. Но — гигантский ли это проект НА ЮПИТЕРЕ? Я сказал бы, что нет. Это лишь сердцевина орешка. Кусочек чердачной безделицы и ничего более. И мы не могли провести необходимые эксперименты на какой-то другой планете.

Всех богатств Ормузда или Инда, а быть может — и всего мира за многие века, не хватило бы для оплаты Манхэттенского проекта, увеличенного до соответствия размерам Юпитера.

В дополнение — хотя это и произошло случайно — очевидный гигантизм, сопутствовавший проекту, оказался полезной частичкой. Слоноподобные исследовательские проекты возможно уже и отыграли свое, но правительственные бюджетные агентства привыкли к ним и считают их нормальными. Привлечение в одно из таких агентств Объединенной Комиссии позволило вывести многих ее членов из коматозного состояния. Это так же позволило нам получить такие ассигнования, которые мы никогда бы заполучили иным образом. Потому, что люди привыкли ассоциировать подобные проекты с исследованиями по оружию. Так что прости меня, но это определенного рода наука, как и политика. И кроме того, это весьма наглядно показывало, что я НЕ следовал подозреваемому совету подозреваемого доктора Корси. Здесь я в долгу перед тобой, хотя это едва ли должная отплата, что я очень хотел бы сделать по-настоящему.

Но говорить здесь о политике разработки сумасшедших идей я не собираюсь. Только о конкретных результатах. Ты должен знать и то, что и у этого метода есть свои недостатки.

К этому времени, ты уже, наверное, знаешь об исследованиях по антинекротику и что в результате у нас получилось. Я разговаривал с людьми, которые могли оценить, каковы шансы на успех. И мне удалось получить их общее согласие насчет того, как мы должны действовать. Столь прямолинейный подход показался мне неплохим с самого начала.

Я немедленно подключил сотрудников «Пфицнера» к работе, так как у них уже имелись ассигнования от НСЗ для проведения подобных исследований. И НСЗ не будет настороже, чтобы заметить мгновение, когда цель «Пфицнера» изменится. Когда вместо старости речь уже пойдет о самой смерти. Но мы также не упускали из виду и сумасшедших. И очень скоро мы нашли настоящего чудака.

Человека по имени Лайонс, настаивавшего на том, что стандартная гипотеза Лэнсинга, постулирующая существование токсина старения, прямо противоположна истине. (Я вдаюсь в этот предмет с определенной долей наслаждения потому, что подозреваю — ты знаешь об этом столь же мало, как и я. А в подобной ситуации я оказываюсь совсем не часто.) Он заявил, что на самом деле происходит следующее. Именно МОЛОДЫЕ матери передают своему потомству какую-то субстанцию, делающую их более долгоживущими. Утверждение Лэнсинга, что именно пожилые матери передавали свои качества потомству, и субстанция, переносимая при этом ускоряла процесс старения — бездоказательно, утверждал Лайонс.

Что ж, это, признаться, словно швырнуло нас в какой-то водоворот. Закон Лэнсинга — «Старение начинается, когда кончается рост» — считался молитвой геронтологов многие годы. Но у Лайонса имелось неплохое теоретическое обоснование. В частности, он указал на то, что все долгоживущие ротиферы Лэнсинга явственно показывали наличие характеристик, свойственных полиплоидным индивидам. В дополнение к тому, что они являлись выносливыми и долгоживущими, они были необычайно больших размеров и менее плодотворны, нежели нормальные ротиферы. А вдруг вещество, передаваемое от одного поколения другому, служило как дубликатором хромосомного набора, как, например, колхицин?[17]

Мы задали этот вопрос единственному, еще живущему, студенту Лэнсинга, живой причуде, которого звали Мак-Дугал. Он ничего не хотел об этом слышать. Для него — это означало все равно что сомневаться в слове Господнем. Он говорил, что если Лайонс и прав, то как вы сможете это проверить? Ротиферы — микроскопические животные. За исключением их яиц, клетки их тел невозможно рассмотреть даже в микроскоп. Собственно говоря, на самом деле, они, как взрослые особи, похоже, не имеют клеточной структуры. Нечто вроде общей протоплазменной среды, в которой ядра разбросаны самым случайным образом, что весьма похоже на плазмодий грибковых. И прошло немало месяцев воскресений, прежде чем мы смогли взглянуть на хромосому ротиферы.

Лайонс считал, что у него на это имеется ответ. Он предложил разработать технику микротомной препарации, которая могла производить не один, а несколько разных срезов с яйца ротиферы. Он заявил, что в случае удачи, мы сможем достаточным образом усовершенствовать технологию и проделывать то же самое со спорами ротиферы и может быть, даже со взрослыми особями.

Мы решили, что необходимо попробовать. Ничего не говоря «Пфицнеру», мы задали настоящую головную боль Пирл Ривер Лэбз.[18] Мы назначили главой проекта самого Лайонса и придали ему Мак-Дугала, как консультанта (что он и делал, ежеминутно и ежедневно осаживая и осмеивая, до тех пор, пока не только Лайонс, но и все сотрудники предприятия не возненавидели его.) Все это было ужасно. Ротиферы, как оказалось, невозможно хрупкие существа. Их почти невозможно сохранить, как только они погибают, невзирая на тот уровень развития, на котором ты их останавливаешь. Снова и снова, Лайонс появлялся c микротомными срезами, которые, как он утверждал, ДОКАЗЫВАЛИ, что долгоживущие ротиферы были по крайней мере — триплоидными — или даже тетраплоидными. Любой другой эксперт предприятия Пирл Ривер, рассматривавший их, ничего не видел, кроме какого-то пятна, которое могло быть хромосомами ротиферы. С равной вероятностью это могло оказаться газетной автотипией серой кошки, прогуливавшейся по пушистому ковру в густом тумане. Сравнительные тесты — производство на свет полиплоидных ротифер и других особей при помощи таких средств, как колхицин, и последующее их сравнение с особями, произведенными классическим генерационным методом Лэнсинга и Мак-Дугала — в равной степени давали неопределенный результат. Наконец, Лайонс решил, что ему нужно доказать свои результаты с помощью самого дорогого и самого большого в мире рентген-микроскопа. И именно на этой стадии мы его и прикрыли.

Мак-Дугал с самого начала оказался абсолютно прав. Лайонс был сумасшедшим с правдоподобной цепью рассуждений, обладавшим достаточными познаниями в микродиссекции, чтобы вызвать уважение. Он обладал настоящим похвальным рвением, чтобы исследовать свою идею до самого основания. Мак-Дугал же был просто стариком с подмороженными мозгами. Со слишком большим уважением к своему учителю. Человеком, готовым сразу же заявить, что уважаемое мнение правильно потому, что оно уважаемое. И он оказался человеком, который со своей студенческой поры не произвел ни одного лабораторного эксперимента. Но все же он оказался прав — хотя и совершенно интуитивно — предсказав, что инверсия Лайонсом Закона Лэнсинга ни к чему не приведет. Я полагаю, что подобные победы в науке не всегда достаются самому представительному человеку, ничуть не больше, чем это происходит и в других областях. Я рад этому. И я всегда рад обнаружить какую-то малую частицу в человеческом стремлении, которая противостоит мошенникам и продавцам, расхваливающим свой товар.

Когда «Пфицнер» обнаружил аскомицин, мы через НСЗ полностью закрыли Пирл Ривер.

Как мне объяснили, отрицательные результаты подобного рода также важны для науки. Но каким образом можно произвести разработку предполагаемого метода проведения исследований в свете этих двух опытов — мне непонятно совершенно. Я могу лишь сказать тебе одно. Я, как мне кажется, уверился в том, что мы должны двигаться гораздо медленнее в будущем, чтобы избежать граничных мнений и поверхностных теоретиков. Одно из достоинств этих сумасшедших — если они действительно таковы — то, что они склонны придерживаться идей, которые можно проверить. Это стоит того, чтобы ухватиться за них, в мире, где научные идеи стали абстракциями, и даже те, кто их предложил не могут найти путей для их проверки.

Кто бы он ни был, этот Локке, я предполагаю, что он и на тысячную долю не придал того значения гравитации, которое вложил Блэкетт. И все же Блэкетт не смог предложить путь проверки своего уравнения, в то время как Производная Локке подлежала проверке (на Юпитере) и оказалась правильной.

Что же касается Лайонса — его утверждение оказалось ошибочным. Но и оно оказалось таковым, только потому, что не смогло пройти испытание опытом. То самое испытание, которое предполагалось в его подтверждение. Но пока мы не провели его, у нас не имелось реальной оценки Закона Лэнсинга. Который все эти годы существовал лишь на одном престиже, из-за «невозможности» проверки иной, противоречащей ему, гипотезы. Лайонс заставил нас это сделать, и тем самым, расширил наши познания.

Итак, пойми все, что я сказал. Я попытался отдать тебе столько, сколько смог получить сам. Я не собираюсь обсуждать с тобой всю эту конспиративную возню. Да и не хочу, чтобы это тебя волновало. Политика — суть смерть. И превыше всего, я молю тебя — если тебе и понравится этот мой доклад — не слишком пугайся той ситуации, в которой я, скорее всего, окажусь к тому времени, когда это письмо тебя достигнет. Я безжалостно поступил с твоей репутацией, чтобы достичь своей цели. Еще безжалостнее я поступил с судьбами и карьерами многих людей. Я совершенно безжалостно послал некоторых из этих людей — несколько сот парней — на смерть, которую они могли избежать. Если бы не я. Я подверг многих, включая и некоторое число детей, определенному риску. При всем этом, записанным против моего имени, я считаю, оказалось бы чудовищной несправедливостью избежать наказания. Это все, что я могу сказать. Через несколько минут у меня встреча. Благодарю тебя за дружбу и помощь.

Блисс Вэгонер

9. НЬЮ-ЙОРК

Иногда утверждают, что религиозная нетерпимость — плод убежденности. Если кто-то уверен, что только его вера — правильна, а все остальные — ошибочны, ему кажется преступным позволить своим соседям пребывать в очевидных заблуждениях и вечных муках. Тем не менее, я склонен думать, что религиозный фанатизм, часто является результатом не столько убежденности, сколько сомнения и чувства неуверенности.

Джордж Сартон

Безжалостность, как сказала Анна, вот чего это требует. Но позже Пейдж подумал — а так ли это?

А не содействует ли сама вера к собственному нарушению? Все в порядке, если у тебя есть нечто, во что ты можешь верить. Но когда вера в человечество — в целом — автоматически приводила к негуманности по отношению к отдельным людям, что-то наверняка пошло неправильно. Неужели храмовый колокол должен звучать столь непрерывно, пока не расколется? И приведет всех, поклоняющихся ему в ужас, до тех пор, пока не умолкнет?

Молчание. Обычный ответ. Но может быть — вина не в самой вере, а в тех, кто ей следует? Верующие — обычно весьма пугающие, как люди. Как истинно Правоверные, так и гуманитарии.

Время спора Пейджа с самим собой уже почти полностью истекло. И с ним — время защитить себя, если он бы смог. Ничего путного из его образчиков грунта не вышло. Совершенно очевидно, что бактериальная флора Юпитерианских лун так никогда и не заимела достаточно времени, чтобы стать богатой. И состояла сейчас всего-лишь из нескольких выносливых спор, вроде Bacillus subtilis,[19] которые можно было найти на любом землеподобном мире и даже в метеоритах. Образчики взросли редко, скудно и не показали ничего, что не было бы известно уже многие годы. Что с самого начала и предсказывалось статисткой для исследований такого рода.

Сейчас на фабрике в Бронксе уже было известно, что надвигалось какое-то расследование проекта «Пфицнера». И оно надвигалось двигалось слишком быстро, чтобы пустить его под откос каким-либо способом, который могли предложить менеджеры кампании. Сообщения из офиса «Пфицнера» в Вашингтоне — а на самом деле Вашингтонского подразделения Межпланетного Агентства — агентства по связям с общественностью, поддерживаемого «Пфицнером» — ежедневно поступали на предприятие. Но совершенно очевидно, что они оказывались не слишком информативными. Пейдж пришел к мысли, что существовала какая-то тайна с расследованием у источника, хотя ни Ганн, ни Энн не хотели об этом говорить.

И, наконец, отпуск Пейджа подошел к концу. Послезавтра — последний день. После этого — станция на Прозерпине. И возможно, последующий приказ, который последует в результате расследования, который оставит его там до скончания жизни на службе.

И это того не стоило.

Понимание происходящего постоянно преследовало его. Быть может, для Энн и Ганна, цена стоила платы, и уловки стоили игры. И ложь, обман и риск жизнями других являлись необходимыми и справедливыми. Но когда предстояло лечь на стол последней карте, Пейдж понял, что не имеет в себе необходимой самоотверженности. Как и иные пути к самоотверженности, испытанные им, этот оказался мощеным чистым свинцом. Он не оставил ему какого-то иного, лучшего образа действий, кроме того жалкого, что поддерживал его все это время: инстинкт самосохранения.

И тогда, с холодным отвращением к себе, он понял одно. Он постарается использовать все, что знает, чтобы очистить себя, как только расследование коснется предприятия. Слухи утверждали, что проводить его будет Сенатор Вэгонер. Достаточно странно, если учесть что Вэгонер и Мак-Хайнери были смертельными политическими врагами. Но, наверное, Мак-Хайнери наконец смог подмять его под себя? И он, сенатор, прибудет завтра. Если Пейдж аккуратно приготовится к этому времени, он сможет изложить факты и навсегда покинуть завод. Сможет вновь очутиться в космосе. Без необходимости когда-либо снова встретиться лицом к лицу с Хэлом Ганном или Энн Эббот. А что к тому времени произойдет с проектом «Пфицнера» — будет уже давними новостями, когда он окажется на станции Прозерпина. Более чем трехмесячной давности.

К этому времени, сказал он себе, его больше ничто уже не будет беспокоить.

Тем не менее, когда наступило утро, он промаршировал в офис Ганна, который занял Вэгонер, словно приговоренный, идущий на расстрел.

А мгновение спустя, ему показалось что его застрелили еще на пороге комнаты. Ибо еще до осознания того, что Энн уже была в комнате, он услышал, как Вэгонер сказал:

— Рад вас видеть, полковник Рассел. Присаживайтесь. У меня есть допуск по секретности на вас и новые приказы. Вы можете забыть о Прозерпине. Вы, мисс Эббот и я — отправляемся на Юпитер. Сегодня вечером.

Все последующее происходило как во сне. Сидя в кэдди,[20] всю дорогу в космопорт Вэгонер молчал. Что же касается Энн, то она, похоже, находилась в состоянии легкого шока. Из того немного, что как казалось Пейджу, он смог в ней понять — очень немного — он заключил, что она ожидала происшедшего столь же мало, как и он сам. Лицо ее, когда он вошел в офис Ганна, несло выражение настороженности, нетерпения, и легкого самодовольства одновременно. Словно она думала, что знает то, что собирается сказать Вэгонер. Но когда Вэгонер упомянул Юпитер, она повернулась и посмотрела на него, словно из сенатора он превратился в боксирующего кенгуру, прямо под взорами Отцов-Основателей «Пфицнера». Что-то явно было не так. После долгого списка столь очевидно ошибочных вещей, сказанное не несло в себе смысла. И что-то определенно пошло не так.

На небе, в южном направлении, с правой стороны, где сидел Пейдж, когда машина повернула на восток, на аллею, стал виден фейерверк. Взрывы ракет расцветали яркими и красочными вспышками, и, казалось, вырывались из самого сердца Манхэттена. Пейдж удивился, пока не вспомнил, как факт, вызванный к существованию из абсурдистского сна, что сегодня последняя ночь Воскрешения Правоверных, проводившегося на стадионе на Рэндэллз-Айленде. Фейерверк отмечал второе Пришествие, которого, как уверены Правоверные, теперь уже недолго осталось ждать.

Gewiss, gewiss, es nach noch heut'

und kann nicht lang mehr saumen…

Пейдж мог припомнить, как его отец — страстный почитатель Вагнера — напевал эти строки. Строчки из ТРИСТАНА И ИЗОЛЬДЫ. Но он вместо этого подумал об этих устрашающих средневековых гравюрах Второго Пришествия, на которых Христос стоит в углу картины и на него никто не обращает внимания. А люди столпились в почтении у ног Антихриста, чье лицо, в туманный дымке памяти Пейджа, представляло собой странное сочетание черт Фрэнсиса Кс. Мак-Хайнери и Блисса Вэгонера.

В небе, в сердце раскрывающихся звездных раковин, стали проявляться и расти слова:

\ | / \ | / \ | /

\ | / \ | / \ | / \ | / \ |/ \ | /

— Миллионы — живущих — сейчас — никогда — не — умрут! -

/ | \ / | \ / | \ / | \ / |\ / | \

/ | \ / | \ / | \

Это-то уж точно, холодно подумал Пейдж. Правоверные также считали, что Земля — плоская. Но Пейдж сейчас направлялся на Юпитер — планету быть может и не совсем круглую. Но все же более круглую, чем Земля Правоверных. В поисках, если вам нравится, бессмертия, в которое он тоже верил. Он подумал, с привкусом желчи: ЭТО ТРЕБУЕТ РАЗНЫХ ЛЮДЕЙ.

Последняя звездная раковина, настолько яркая, что даже на таком расстоянии слово внутри нее почти ослепляло, беззвучно взорвалась бело-голубым пламенем над городом. Слово гласило:

\ \ | / /

— — З А В Т Р А -

/ / | \ \

Пейдж резко повернулся и посмотрел на Энн. Ее лицо, похожее на призрачное пятно в гаснущем свете вспышки, было заинтересованно повернуто к окну. Она тоже наблюдала за фейерверком. Он наклонился вперед и осторожно поцеловал ее в слегка раскрытые губы, совсем забыв про Вэгонера. И спустя какой-то замерзший миг, он почувствовал, как ее рот улыбнулся той же улыбкой, которая еще в самый первый раз поразила его. Но теперь уже мягкой, измененной, дающей. И на некоторое время мир растаял.

Затем она коснулась его щек своими пальцами и снова откинулась назад на сидение. Кэдди резко свернул с шоссе на север. И частица сияния, бывшая последней на сетчатке глаза изображения вспышки исчезла в дрейфующих пурпурных пятнах, подобно бликам солнца или видимого вблизи Юпитера. Конечно же Энн никоим образом не могла предположить, что он собирался удрать от нее на станцию Прозерпина. А вместо этого он очутился здесь, в этом Кэдди. ЭНН, ЭНН, Я ВЕРЮ, ПОМОГИ МНЕ В МОЕМ НЕВЕРИИ.

Кэдди проехал ворота космопорта после короткого разговора шепотом между водителем и охранниками. Вместо того, чтобы направиться прямо к Административному Корпусу, машина успешно повернула налево и въехала внутрь изгороди из колючей проволоки. Затем она поехала назад по направлению к городу, к темным пространствам запасных стартовых площадок. Тем не менее, и здесь не было полной темноты. Впереди, вдали, на бетонной площадке перед ангаром виднелся луч прожектора, со сверкающей иглой, взметнувшейся вверх прямо в его центре.

Пейдж наклонился вперед и стал всматриваться сквозь двойной стеклянный барьер — одно стекло между ним и водителем и второе — между водителем и миром. Светящейся иглой оказался корабль, но он не походил ни на один знакомый ему. Одноступенчатая ракета, похоже, грузовик-паром, предназначенный для их доставки на Спутник Один, где они должны сделать пересадку на соответствующий межпланетный корабль. Но этот был слишком мал, даже для парома.

— Как он вам нравится, полковник? — неожиданно спросил из своего темного угла Вэгонер.

— Нормально, — ответил Пейдж. — Но он немножко маловат, не так ли?

Вэгонер рассмеялся. — Чертовски маленький, — подтвердил он и снова умолк. Встревоженный, Пейдж начал беспокоиться, достаточно ли хорошо себя чувствует сенатор. Он повернулся, чтобы посмотреть на Энн, но сейчас не смог рассмотреть и ее лица. Он наощупь нашел ее руку, и она ответила судорожным, крепким сжатием.

Неожиданно «кэдди» вырвался за пределы проволочной ограды и въехал в луч прожектора. Пейдж смог разглядеть нескольких морских пехотинцев, стоявших на бетонной площадке у хвоста корабля. Абсурдно, но вблизи корабль выглядел еще меньше.

— Порядок, — произнес Вэгонер. — Ну ка, оба вы, выбирайтесь-ка отсюда. Мы стартуем через десять минут. Члены команды покажут вам ваши каюты.

— Члены команды? — спросил Пейдж. — Сенатор, этот кораблик не может вместить и четырех человек, и один из них — пилот. Значит, что кроме меня, его некому пилотировать.

— Ну, не на этот раз, — ответил Вэгонер, вслед за ним вылезая из машины. — Мы только пассажиры — вы, я и мисс Эббот и конечно же, морские пехотинцы. У «Per Aspera» своя команда из пяти человек. Пожалуйста, давайте не будем тратить времени зря.

Это было невозможно. На спиральной лестнице Пейдж чувствовал себя, словно он пытается взобраться в патрон от дальнобойной винтовки двадцать второго калибра. Чтобы вместить десять человек в эту крошечную скорлупку, нужно превратить их в нечто подобное какому-то человеческому концентрату и посыпать внутри, вроде растворимого кофе.

Тем не менее, один из пехотинцев встретил его у воздушного шлюза и через минуту он уже пристегивал себя ремнями внутри каюты без окон, столь же большой, какую он мог увидеть на любом стандартном межпланетном судне. Но намного больше той, что мог себе позволить паром. Из ящичка интеркома у изголовья его гамака уже звучали фразы предстартовой подготовки.

— Все проверить и закрепить. Шлюз закроется через минуту.

Что случилось с Энн? Она взобралась по лестнице вслед за ним, в этом он уверен…

— Все закреплено. Старт — через минуту. Пассажирам — помнить о перегрузке.

… но он был препровожден в эту нелепую каюту слишком быстро, чтобы оглянуться назад. Что-то совсем не так. Неужели Вэгонер…

— Тридцать секунд. Помните о перегрузке.

… пытался каким-то образом удрать? Но от чего? И почему он хотел взять с собой Энн и Пейджа? Как заложники они…

— Двадцать секунд.

… совершенно бесполезны, так как ничего на значили для правительства. У них нет денег, и они ничего компрометирующего о Вэгонере не знали…

— Пятнадцать секунд.

Но подождите-ка. Энн что-то такое знала о Вэгонере или считала, что знала.

— Десять секунд. Полная готовность.

Это предупреждение инстинктивно заставило его расслабиться. Еще будет время позже подумать об этом. А при старте…

— Пять секунд.

… не стоит..

— Четыре.

… концентрироваться…

— Три.

… на чем-то…

— Две.

… ином, кроме…

— Одна.

… предстоящего…

— Ноль.

… СТАРТ ударил его неожиданным, ломающим кости, выворачивающим наизнанку воздействием, как и при любом старте парома. Не было ничего, чем бы ты мог облегчить это, кроме как предоставить тренированным мышцам рук, ног и спины выдерживать перегрузку, насколько они это могут, отвечая автоматическим спазмом реакции Сейла.[21] Необходимо было следить за поддержанием всего тела в точной нейтрали к направлению ускорения. Мышцы, которые при этом тебе приходилось использовать, бывали редко нужны на земле, даже тяжеловесам, но ты учился их использовать или вылетал со службы. Тренированные мышцы живота космонавта могли отразить удар тяжелого камня и ни один даже самый сильный человек не мог повернуть головы, если мышцы его шеи говорили «НЕТ».

Кроме того, немного помогал также и крик. Теоретически, крик сжимал легкие — ускорительный пневмоторакс, как это называлось в учебниках. И позволял их держать сжатыми на период активной траектории полета. К этому времени уровень окиси углерода в крови должен подняться настолько высоко, что дыхательный рефлекс должен был подтвердить себя глубоким вдохом, даже если бы и жизненно необходимые мышцы груди разорвались в такой попытке. Крик помогал быть уверенным в том, что когда ты сделаешь следующий вдох — это будет ВДОХ.

Но более важным для Пейджа и любого другого космонавта, было то, что крик являлся как бы формой протеста, против девяти убийственных секунд ускорения. Он позволял ЧУВСТВОВАТЬ себя лучше. Пейдж орал энергично.

Он по-прежнему орал, когда корабль неожиданно перешел в свободное полет.

Немедленно, в то время, как крик еще недоверчиво стихал в его горле, он уже пытался развязать свои ремни безопасности. Все его рефлексы космонавта оказались неожиданно спутанными. Активный участок полета показался ему слишком коротким. Даже короткий старт при максимально возможном ускорении — длиннее крика. Ионные двигатели, очевидно, были выключены. Ему показалось, что энергоснабжение маленького кораблика отказало и он теперь падает обратно на Землю…

— Пожалуйста, внимание, — объявил интерком. — Мы сейчас находимся на участке траектории свободного полета. Невесомость продлится еще несколько секунд. Приготовиться к возвращению нормального тяготения.

И затем… И затем подвесная койка-гамак, от которой Пейдж пытался оттолкнуться, снова оказалась ВНИЗУ, как если бы корабль спокойно стоял на Земле. Невозможно. Он не мог за это время выйти даже за пределы атмосферы. Но если это и так, невесомость должна была продлиться весь остаток путешествия. Гравитация в межпланетном корабля — не говоря уже о пароме — могла быть восстановлена только вращением корабля вокруг его оси. Немногие капитаны пытались применить этот дорогостоящий — в плане расхода топлива — маневр. Так как в основном только опытные «старики» летали между планетами. Кроме того, этот кораблик — «Per Aspera» — не совершал подобного маневра, иначе Пейдж обязательно заметил бы его.

И все же его тело продолжало давить на гамак с ускорением, равным силе тяжести на Земле.

— Пожалуйста, внимание. Через одну и две десятых минуты мы будем проходить орбиту Луны. Сейчас обсервационный купол открыт для пассажиров. Сенатор Вэгонер просит присутствия мисс Эббот и полковника Рассела в обсервационном куполе.

Ни звука не доносилось от ионных двигателей, которые, совершенно очевидно, выключили, когда «Per Aspera» находился едва ли более, чем в 250 милях над поверхностью Земли. И все же сейчас он уже проходил орбиту Луны, без всякого, даже малейшего намека на движение, хотя до сих пор, похоже, продолжал ускоряться. Что приводило его в движение? Пейдж не мог расслышать ничего, кроме тихо шума корабельного электрогенератора. Ничуть не громче, чем это было бы на земле, совсем неперегруженного разогревом электромагнитными волнами электронно-ионной плазмы, используемой в ракетных двигателях. Угрюмо, он отстегнул последний захват своей перевязи, и встал, сознавая, каким ребенком он, очевидно, является на борту этого корабля.

Палуба была неподвижна — ощущение, совершенно ненормальное под его ногами, и подошвы его обуви давили на нее с нормальным давлением неизменного земного тяготения. Только привычки, выработанные многолетней службой в пространстве, предохранили его от пробежки по проходу между каютами к обсервационному куполу.

Там уже находились Энн и Сенатор Вэгонер. Гаснущий лунный свет омывал их спины, в то время как они смотрели вперед, в пространство. Они оказались несколько больше, чем он, встрепаны стартом, что было очевидно, но уже почти оправились. В сравнении с эффектом от старта нормального парома, этот мог лишь слегка нарушить их спокойствие. И конечно же — неожиданный переход в немыслимое поле тяготения, соответствующее земному, не мог бы спутать их нетренированные рефлексы с такой тщательностью, с которой он спутал выработанные долгим временем реакции Пейджа. Если подумать, то такие космические полеты, вполне могли оказаться гораздо более легкими для гражданских лиц, чем для космонавтов. По крайней мере, в ближайшие несколько лет.

Он осторожно приблизился к ним, чувствуя себя весьма робко. По середине, между фигурами сенатора и девушки, сияла светлая, твердая точка желто-белого цвета, смотрящая в обсервационный отсек сквозь толстое, космическое стекло. Точка фиксированная и неподвижная, как и все остальные звезды, заглядывающие сюда. Четкое доказательство того, что тяготение корабля не производилось с помощью вращения вдоль оси. А сама желтая точка — сияющая между локтем Вэгонера и плечом Энн — …

Юпитер.

По обе стороны планеты виднелись две маленькие светлые точки. Четыре Галилеевых спутника, видимые также далеко отстоящими друг от друга невооруженным глазом Пейджа, как если бы они могли выглядеть с Земли в телескоп, имевшийся в распоряжении Галилея.

Пока Пейдж стоял, замешкавшись, на входе в обсервационный отсек, маленькие точки, бывшие самыми большими лунами, уже явственно отделились друг от друга. И одна из них начала закатываться за правое плечо Энн. «Per Aspera» все еще ускорялся. И он направлялся к Юпитеру со такой скоростью, которой не соответствовало ничто из опыта Пейджа. Пораженный, он попытался сделать в уме хотя бы очень грубый подсчет увеличения параллакса и исходя из этого — попробовал прикинуть скорость сближения корабля с Юпитером.

Маленький лунный грузовичок, жужжащий едва ли громче обычного переправщика для доставки пятерых людей — не говоря уже о десятерых — не дальше, чем на Сп-1, сейчас мчался к Юпитеру со скоростью примерно в четверть скорости света.

По крайней мере — сорок тысяч миль в секунду.

И становящийся разборчивее цвет Юпитера указывал на то, «Per Aspera», по-прежнему продолжал набирать скорость.

— Входите, полковник Рассел, — прозвучал голос Вэгонера, отдаваясь легким эхом в обсервационном отсеке.

— Проходите, посмотрите на это зрелище. Мы вас ждали.

10. ЮПИТЕР-5

Именно для того и существует обыкновенный здравый смысл — чтобы его превратили в необыкновенный. Одной из главных способностей, которой математика наделила человечество за последнее столетие — это помещение «здравого смысла» туда, где ему место. На самую верхнюю полку, рядом с пыльным сосудом, обозначенным «ненужная чепуха».

Эрик Темпл Белл

Корабль, совершивший посадку, когда Гельмут направлялся на свою смену, ничем не облегчил груз, висевший у него на сердце. По своим очертаниям он совершенно не отличался от любого из паромов короткого радиуса действия, обслуживавших систему Юпитерианских спутников, перевозивших грузы и, иногда, кое-какую застарелую почту с регулярных рейсов крейсера Cп-1-Марс-Пояс-Юпитер-Х на внутренние луны. Однако этот корабль определенно превосходил по размерам обычный юпитерианского грузовик и посадку он совершил, опустившись своей тяжеловесной тушей на Юпитер-5, лишь на мгновение полыхнув дюзами ракетных двигателей.

Эта посадка подтвердила Гельмуту, что его сон действительно двигался по пути к своей реализации. Если в распоряжении высокопоставленных чиновников действительно имелась настоящая антигравитация, то вообще не имело смысла оставлять ионные ракетные двигатели. Очевидно то, что он увидел, являлось на самом деле частичным гравитационным экраном, позволявшим кораблю передвигаться с гораздо меньшей ракетной тягой, чем обычно. Но сам корабль по-прежнему оставался подвержен определенной заметной фракции всемирного поля тяготения, являвшегося неотъемлемой частью стресса пространства.

На Юпитере же не подошло бы ничто, кроме полностью управляемого и абсолютного гравитационного экрана.

Но теория утверждала, что абсолютный гравитационный экран невозможен. Если бы человеку удалось создать такой экран — даже предположив, что такое вообще возможно — он не смог бы ни подойти к нему, ни отойти от него. Пересечение пограничной линии между полем тяготения, скажем, равным земному и нулевым полем, оказалось бы столь же трудным, сколь и преодоление планки для прыжков в высоту, установленной на бесконечность. И по схожим причинам. Если бы человек пересек границу в ином направлении, он бы грохнулся на землю по другую сторону линии с той же силой, как если бы свалился с Луны. На самом деле, даже немного сильнее.

Гельмут работал на пульте совершенно автоматически, думая о другом. Чэрити отсутствовал, но не было и какой-то важной причины, почему за пультом техника в эту смену должен находиться человек. Отсюда можно легко проследить за работой. И, очевидно, Чэрити ожидал, что Гельмут это сделает, иначе бы оставил записку. Очевидно, он уже беседовал с сенаторами, получая то, что для него могло быть радостными новостями.

Неожиданно Гельмут понял, что ему не осталось ничего другого, кроме как, когда закончится эта смена, все бросить и бежать.

Не было никакой причины, почему от него требовалось возрождать свой ночной кошмар, безнадежно, событие за событием, словно актер, приговоренный к роли. Сейчас он находился в здравом уме, обладал полный контролем над своими чувствами. И все же, чувствовал себя лишь наполовину нормальным. Тот человек, во сне, сам изъявил желание — но этот человек не мог быть Робертом Гельмутом. Теперь уже нет.

Пока сенаторы находятся здесь, на Юпитере-5, он передаст им свое прошение об отставке. Прямо — через голову Чэрити.

Чувство облегчения накатило на него как раз тогда, когда он закончил перенастройку системы, что позволяло бы ему проводить проверку с общего пульта. Оно оставило в нем поразительную слабость, настолько, что ему пришлось положить поднесенный было на полпути к голове шлем назад на пульт. ВОТ ЧЕГО он ожидал: отставки, и ничего более.

Но перед Чэрити он был в долгу — надо закончить Большое Турне по Мосту. После этого он будет свободен. Ему никогда больше не придется увидеть Мост, даже не в надетом обзорном шлеме. Прощальное турне, а затем — назад, в Чикаго, если такое место все еще существует.

Он подождал, пока дыхание несколько успокоилось, затем нахлобучил шлем на голову и Мост…

… проявился внезапно вокруг, как будто он упал на него. Кромешный Ад за пределами понимания и всякой надежды, скрытый со всех сторон. Барабанный грохот дождя по корпусу его «жука» оказался настолько громким, что у него даже заболели уши, несмотря на то, что ручка усиления его шлема была отведена до нулевого положения. Иным способом полностью отключить звуковое сопровождение было невозможно. Большая часть оценки о том, как Мост реагировал на стрессы, зависела от звука. Человеческое зрение на Мосту было столь же бесполезным, как и для червя.

И сейчас, Мост реагировал, как и всегда, своим попурри диссонанса и какофонии: кранг… кранг… спанг… скриик… кранг… анг… оинг… скриик… скриик… Этот скрежет конструкций был единственным, что многое значило. Это была полифония Моста. Фиоритура визга ветров, далекое громовое ворчание вулканов-рабочих сцены, передвигающих туда-сюда целые континенты на роликах глубоко внизу. Все остальное — лишь декорации и должно игнорироваться оператором, работающим на Мосту.

Тем не менее, сейчас, уже давно стало невозможно игнорировать любую часть этого оркестра. Его составной грохот был непередаваемо чудовищным, неумолимым, невозможным даже для Юпитера, просто ошеломляющим даже для этого сезона. И когда он его услышал, Гельмут понял, что очень долго ждал этого момента.

Мост на Юпитере протянет еще немного. И только в том случае, если каждый человек — мужчина или женщина — на Юпитере-5 будут без сна и отдыха сражаться, чтобы сохранить его, во время прохождения Красного Пятно и Южной Тропической Турбулентности…

… если это и поможет. Громкие стоны, издаваемые кессонами вздымавшиеся сквозь разрываемые туманные смерчи, становились все настойчивее, спазматически сильнее. Их шарниры уже и так здорово перегружены. И перекрытие Моста начинало слегка подыматься и опадать. Будто медленные, замороженные волны прокатывались от одного незавершенного конца до другого. Тошнотворное, ленивое приливное волнение, заставляло «жука» сперва поднимать к ветру то свой нос, то хвост. Затем все повторялось. Гельмуту пришлось переключить все питание только на то, чтобы удержать машину с помощью магнитных обмоток на рельсах перекрытия. Похоже, перемещение по перекрытию не представлялось возможным. Для двигателей просто не оставалось достаточно энергии. Почти каждый доступный эрг необходимо было направлять только на то, чтобы удержаться на одном месте.

Но все же оставалась еще одна часть Гранд Турне, которую ему необходимо завершить, оставалось только одно направление, которое Гельмут должен был исследовать.

Прямо внизу.

Внизу, у самого льда. Внизу, в Девятом Круге, где все останавливается и никогда не начинается.

По одной из огромных опор Моста вниз вела линия рельс, на которые Гельмут мог переключить «жука» в близко расположенном секторе 94. У него ушло лишь несколько мгновений, чтобы заставить маленькую машины ползти носом вниз, по направлению к поверхности.

Показания приборов на призрачном пульте сразу же сообщили ему, что скорость ветра неожиданно упала до двадцати одной мили — то есть, на одиннадцать миль меньше, по сравнению с перекрытием — в этом секторе, который располагался на подветренной стороне Ледника, чья длинная гряда оканчивалась неподалеку. Тем не менее, сам он оказался неподготовленным к почти полному спокойствию. Конечно же, какой-то ветер все же дул и здесь, как и везде на Юпитере, особенно в этом сезоне. Но лишь самые сильные порывы немногим превышали несколько сот миль в час, и очень редко приборы показывали скорость в семьдесят пять миль в час.

Временное затишье убаюкивало. «Жук» карабкался вниз, подобно ныряльщику, который уже преодолел предел безопасности, но слишком уж увлечен экстазом глубины, чтобы беспокоиться об этом. На пятнадцати милях, в свете прожекторов промелькнуло что-то белое и исчезло. Затем еще, потом еще три. И вдруг, неожиданно, сразу целый поток.

С запозданием, Гельмут остановил «жука» и начал всматриваться вперед, но белые создания уже исчезли. Нет, вон еще несколько их, медленно дрейфующих в свете прожекторов. И когда ветер на мгновение стих, они, казалось, застыли, медленно пульсируя…

Гельмут услышал, изданный собой возглас удивления. Однажды, фантазируя, он подумал о Юпитерианской медузе. Именно на это были похожи те создания, которых он увидел — на медуз, но не морских, а воздушных. Они были прозрачными, и различались по своим размерам от сжатого кулака до футбольного мяча. И они были прекрасны — хотя и выглядели невозможно хрупкими для этой яростной планеты.

Гельмут протянул руку, чтобы увеличить мощность прожекторов, но как только его пальцы нащупали рукоятку, неожиданно вновь поднялся ветер и создания исчезли. Вместо этого, в усиленном свете прожекторов Гельмут разглядел, что невдалеке от него, внизу, из опоры выступала большая платформа, по одну сторону рельс. Она была замкнута и покрыта крышей, но материал ее был прозрачным. И внутри ее виднелось какое-то движение.

Он не имел ни малейшего представления, что это за строение. Совершенно очевидно, что оно построено недавно. Хотя до сих пор он ни разу не спускался в этот сектор под перекрытием, он знал планы строительства достаточно хорошо, чтобы помнить — в них не была никаких указаний на подобный приросток.

На какое-то дикое мгновение ему подумалось, что на Юпитере уже работают люди. Но когда он подвел «жука» к верху платформы, он понял, что передвигающимся созданием внутри — конечно же был робот. Бесформенное создание, со многими щупальцами, примерно вдвое больше человека. Он деловито колдовал над колбами и пробирками, которых вокруг него на полках стояли, казалось, тысячи. Все это строение в целом походило на беспорядок того, что Гельмут принял за химическую лабораторию, и отдельно, в стороне, стоял предмет, который скорее всего был ничем иным, как микроскопом.

Робот взглянул на него и что-то прожестикулировал двумя или тремя щупальцами. Сперва Гельмут ничего не понял. Но затем, он заметил, что машина указывала на прожектора и, повинуясь, почти полностью пригасил их сияние. В воцарившемся Юпитерианском мраке он смог рассмотреть, что лаборатория — что было совершенно очевидно — имела в наличии достаточно своего собственного искусственного освещения.

Конечно, не представлялось никакой возможности ему переговорить с роботом, ни самому роботу — с ним. Правда, если бы он захотел, то мог бы поговорить с человеком, управлявшим им. Но он знал обязанности каждого мужчины и каждой женщины на Юпитере-5, и управлением этой штукой не входило в обязанности никого из них. Но на пульте для управления этой штукой даже не существовало соответствующего отделения…

И тут на его призрачном пульте неожиданно замигала белая лампочка. Должно быть входящий вызов с Европы. Неужели кто-то на этом снежном шаре командовал этим многоруким экспериментатором, используя трансляционную станцию Юпитера-5 для усиления сигналов управления? С любопытством, он воткнул штекер.

— Привет, Мост! Кто у вас там на смене?

— Привет, Европа. Это Боб Гельмут. Так это ваш робот, на которого я смотрю в секторе девяносто четыре?

— Это я, — ответил голос. Было совершенно невозможно отделаться от впечатления, что голос исходил от самого робота. — Док Барф. Как тебе нравиться моя лаборатория?

— Очень любопытно, — ответил Гельмут. — Я даже не знал, что она существует. А что ты тут делаешь?

— Мы соорудили ее только в этом году. Она предназначена для изучения Юпитерианских форм жизни. Ты заметил их?

— Ты имеешь ввиду медузы? Они живые?

— Да, — подтвердил робот. — Мы держим все это пока в шляпе, пока не получим побольше данных. Но мы предполагали, что рано или поздно один из вас, «погонщиков жуков», заметил бы их. Они живые, это-то уж точно. У них коллоидный раствор, — в точности, как у протоплазмы. За одним исключением — как раствор, вместо воды используется жидкий аммиак.

— Но на чем они живут? — спросил Гельмут.

— Ага, вот это вопрос. Совершенно очевидно, на какой-то форме воздушного планктона. Мы нашли переваренные остатки внутри них, но не поймали пока ни одной живой особи. А переваренные фрагменты не много дают нам, чтобы продолжить исследования. И на чем существует сам планктон? Хотел бы я знать.

Гельмут подумал об этом. Жизнь на Юпитере. Не имело значения то, что она было столь простой по своей структуре, и совершенно подвластная ветрам. Все равно, это была жизнь, даже здесь внизу, в мерзлых глубинах ада, куда ни один живой человек никогда не смог бы спуститься. И кто знал, если медуза реяла в воздухе Юпитера, то почему бы в морях Юпитера не могли бы плавать Левиафаны?

— Похоже, на тебя это не произвело большого впечатления, — снова заговорил робот. — Наверное, планктон и медуза не слишком то интересные создания для неспециалиста. Но последствия этого открытия — огромны. Позволь мне заметить, что все это вызовет настоящую бурю среди биологов.

— В это я могу поверить, — ответил Гельмут. — Я всего лишь был ошеломлен. И только. Ведь мы всегда считали Юпитер безжизненным…

— Именно так. Но теперь зато знаем гораздо лучше. Что ж, пора возвращаться к работе. Мы еще с тобой поболтаем.

Робот помахал своими щупальцами и склонился над лабораторным столом.

Совершенно отсутствующе Гельмут отвел «жука» назад, развернул его и направил обратно вверх. Он вспомнил, что именно Барф нашел на Европе ископаемые растения. А еще ранее, один из офицеров, какое-то время в рамках своих обязанностей, пребывавший в Юпитерианской системе, использовал свое свободное время для собирания образцов грунта, в поисках бактерий. Быть может ему и удалось кое-что найти. Ученые века, предшествовавшего космическим полетам, находили их даже в метеоритах. Земля и Марс не являлись единственными местами во вселенной, которые могли поддерживать жизнь. Быть может так было везде. Если жизнь могла существовать в таком месте, как Юпитер, не логично исключать даже такую возможность, как существование на Солнце какого-нибудь живого пламени, которое никто не мог опознать, как форму жизни…

Он выбрался на перекрытие и направил грохочущего «жука» в парк. Ему не надо было переводить машину на другие рельсы, что вернуть ее в гараж. Неожиданно ему пришло в голову во время призрачной беседы через посредников, что он никогда не встречался с Доком Барфом, как и со многими другими людьми, с которыми так часто беседовал по коротковолновому радио. За исключением самих операторов Моста, Юпитерианская система была для него сообществом голосов, лишенных тел. А теперь, он уже никогда с ними не встретится…

— Проснись, Гельмут, — неожиданно привел его в чувство голос, раздавшийся в палубе операторов. — Если бы не я, ты бы добрался уже до самого конца Моста. У тебя на «жуке» оказались отключены все автоматически ограничители.

Гельмут виновато потянулся, намного позже чем следовало бы, к пульту управления. Эва уже отвела его «жук» обратно, за опасную черту.

— Извини, — пробормотал он, снимая шлем. — Спасибо, Эва.

— Не благодари меня. Если бы ты был на самом деле в той машине, я не задумываясь, позволила бы ей свалиться. Меньше чтения и больше сна — вот что я тебе порекомендовала бы, Гельмут.

— Держи свои рекомендации при себе, — пробурчал он.

Этот инцидент привел в движение цепочку новых и еще более раздражающих мыслей. Если он подаст в отставку сейчас, пройдет еще почти год, прежде чем он сможет вернуться в Чикаго. Антигравитация или не антигравитация, на корабле сенаторов не найдется свободного места для неожиданных лишних пассажиров. Доставка человека домой должна быть подготовлена задолго до самого момента ее проведения. Необходимо обеспечить жизненное пространство и эквивалент груза и пространства, которые ему потребуются для обратного путешествия с Юпитера-5.

Год жизни на станции Юпитера-5 без какой-либо пользы — как человека, чье пользование ресурсами этой станции больше не будет оправдано тем, что он делал. Год жизни под взглядами Эвы Чавес и Чэрити Диллона и остальных мужчин и женщин, остающихся операторами Моста, мужчин и женщин, которые не постеснялись бы высказать ему все, что они думают об его отставке.

Год жизни, как постороннего, в лихорадочном возбуждении прямого, личного исследования Юпитера. Год наблюдения и лицезрения неизбежных смертей — в то время, как он один стоял бы в стороне, привилегированный и… бесполезный. Год, в течении которого Роберт Гельмут превратится в наиболее ненавидимое живое существо Юпитерианской системы.

И, затем когда он вернется в Чикаго, то отправится искать работу — потому, что его отставка с поста прораба группы строителей Моста автоматически выведет его с правительственной службы. И его начнут спрашивать, почему он покинул Мост в момент, когда работа на Мосте как раз достигла своей кульминации.

И он начал понимать, почему человек в его сне согласился добровольно.

Когда прозвучал звонок, возвещавший окончание смены, он по-прежнему был намерен подать в отставку, но как он уже горько заключил, что, кроме имевшегося на Юпитере, существовали и другие типы ада.

Он переключал пульт в нейтральное положение, когда появился Чэрити, взобравшийся по лестнице. Глаза Чэрити сияли, словно небо, полное комет. Гельмут знал, что так и должно было быть.

— Боб, с тобой хочет поговорить сенатор Вэгонер, если ты не слишком устал, — сказал он. — Давай, иди. Я здесь все закончу.

— Вот как? — нахмурился Гельмут. Сон снова навалился на него. НЕТ. Они не смогут давить на него сильнее, чем он сам того захочет. — А о чем, Чэрити? Меня подозревают в антизападных действиях? Я думаю, ты сообщил им, как я себя чувствую.

— Да, сообщил, — ответил Диллон, спокойно. — Но мы пришли к мнению, что может быть после разговора с Вэгонером, ты будешь чувствовать себя иначе. Естественно, он на корабле. У шлюза я приготовил для тебя скафандр.

Чэрити надел на голову шлем, эффективным образом отрезав себя от дальнейшего разговора или какого-либо сознания о существовании Гельмута вообще.

Гельмут постоял одно мгновение, смотря на слепой, неопределенных очертаний, пузырь на плечах Чэрити. Затем, конвульсивно передернув плечами, он спустился вниз по ступенькам.

Тремя минутами позже, он уже брел в скафандре по поверхности Юпитера-5, в то время как материнская планета этого спутника умывала его плечи переливами своих цветов.

Вежливый морской пехотинец провел его через шлюз корабля и проворно выудил из костюма. Несмотря на угрюмое намерение не проявлять интереса к антигравитации и всех возможных ее последствий, он с любопытством осматривался по сторонам, пока его проводили вверх по направлению к носу.

Но внутри, корабль оказался похож на те, что доставили его из Чикаго на Юпитер-5 — как оказался похож на любой другой космолет. Не удалось увидеть ничего, кроме коридоров и лестниц, до тех пора ты не оказывался в каюте, где тебя ожидали.

Сенатор Вэгонер оказался сюрпризом. Этот относительно молодой человек, на вид которому было самое большее — лет шестьдесят, выглядел совсем не представительным. И у него были пронзительнейшие голубые глаза, какие когда-либо приходилось видеть Гельмуту. Каюта, в которой он принял Гельмута, совершенно очевидно, являлась его собственной. Вполне комфортабельная каюта, соответствующая условиям космолета, но ни слишком просторная, ни роскошная. Сенатора оказалось трудно соотнести с теми историями, которые Гельмут слышал о нынешнем Сенате, вовлеченном в скандал за скандалом, более чем Римских пропорций.

С ним находились только двое: обыкновенная девушка, возможно его секретарь, и высокий человек, в форме Армейского Космокорпуса и орлиными крышками полковника на мундире. Гельмут узнал офицера. И это был словно второй шок удивления. Это же Пейдж Рассел, эксперт по баллистике, который не так давно провел некоторое время в Юпитерианской системе. Собиратель грязи. Рассел улыбнулся несколько криво, в то время как брови Гельмута вопросительно взметнулись вверх.

Гельмут перевел взгляд назад на сенатора.

— А я считал, что здесь присутствует вся подкомиссия.

— Вообще-то это так и есть, но мы их оставили там, где и нашли — на Ганимеде. Я не хотел создавать у вас впечатления, что вам предстоит встретиться лицом к лицом с большим жюри, — улыбаясь ответил Вэгонер. — Я был вынужден просиживать на всех этих бесконечных расследованиях лояльности еще там, дома, но я не вижу никакого смысла в экспорте подобных религиозных церемоний в космос. Присаживайтесь, мистер Гельмут. Сейчас принесут выпить. Нам нужно о многом поговорить.

Неожиданно скованно, Гельмут опустился в кресло.

— Конечно же вы знаете полковника Рассела, — заговорил Вэгонер комфортно откинувшись назад в своем кресле. — Эта молодая леди — Энн Эбботт, о которой вы услышите несколько позже. А теперь Диллон сообщил мне, что ваша польза для Моста подходит к своему концу. В общем-то мне жаль это слышать, потому что вы — один из лучших людей в нашем распоряжении, участвовавших в планетарных проектах. Но, с другой стороны, я даже рад. Это позволяет использовать вас для кое-чего другого, гораздо большего, там где мы нуждаемся в вас.

— Что вы этим хотите сказать?

— Вам придется предоставить возможность объяснить все это мне самому. Прежде всего, я хотел бы немного поговорить о Мосте. Кстати, пожалуйста, не думайте что я вас допрашиваю. У вас имеется полная свобода заявить, что любой из заданных вопросов не входит в мою компетенцию, и я не сочту это за обиду или недоброжелательство. Кроме того — «я, сим, отрицаю аутентичность любой записывающего или иного подслушивающего оборудования, запись на котором сказанного мною может оказаться частью». Короче — наша беседа в высшей степени неофициальна.

— Благодарю вас.

— Это и в моих интересах. Надеюсь, что со мной вы будете беседовать свободно. Конечно, мое отречение ничего не значит, так как подобные формальные утверждения всегда можно стереть с ленты. Но позже, я собираюсь сообщить кое-какие, которые вам знать не полагалось и вы сами сможете рассудить, почему я сказал, что все сообщенное мне вами — останется исключительно в узком кругу. Пейдж и Энн — ваши свидетели. О'кэй?

Молчаливо появился стюард с напитками и снова удалился. Гельмут попробовал свой на вкус. Странное отличие оказалось в том, что он был охлажден. Гельмут нашел это удивительным, но не неприятным после первого глотка. Он попытался расслабиться. — Я постараюсь, — ответил он.

— Что ж, хорошо. А теперь Диллон сказал, что вы относитесь к Мосту, как к монстру. Я весьма тщательно изучил ваше досье — на самом деле я изучал оба досье — ваше и Пейджа еще более интенсивно, чем вы себе можете представить — и как мне кажется, Диллон похоже, не совсем понял суть вашего мнения. Я бы хотел услышать его прямо от вас.

— Я не считаю Мост монстром, — медленно проговорил Гельмут. — Видите ли, Чэрити — в положении защитника. Он считает Мост очевидным свидетельством того, что никакие самые суровые условия не в состоянии надолго остановить человека и здесь я с ним согласен. Но он думает о Прогрессе, как о чем-то персонифицированном. Он не может признать — вы попросили меня говорить то, что я думаю, сенатор — он не может признать, что Запад — декадентская и умирающая культура. Все прочие свидетельства указывают на это. Чэрити нравится думать, что Мост в его глазах делает все эти свидетельства лживыми.

— У Запада осталось не так уж и много лет, — поразительно, но Вэгонер c ним согласился!

Пейдж Рассел вытер свой лоб. — Я по-прежнему не могу слышать то, что вы говорите, без желания залезть куда-нибудь под ковер. И кроме того, Мак-Хайнери со всей этой стаей — на Ганимеде…

— Мак-Хайнери, — произнес холодно Вэгонер, — возможно хватит апоплексический удар, когда мы обрушим все это на него, и я ни секунды не буду скучать о нем. Но, как бы то ни было все это — правда. Костяшки домино начали падать уже довольно давно, а взрыв, подготовленный кампанией Энн, окажется последним ударом. И все же, мистер Гельмут, Запад несет ответственность за некоторые гигантские достижения во времени. Возможно, Мост может считаться наиболее величайшим и самым последним из них.

— Но только не мною, — заметил Гельмут. — Строительство гигантских проектов для ритуальных целей — создание всего этого лишь во имя самого создания — является последним актом уже мертвой культуры. К примеру, взгляните на пирамиды Египта. Или на даже более значительный и идиотский пример, большее, чем что либо пока сотворенное человеческими существами — раскладка «Диаграммы Силы» на всей поверхности Марса. Если бы марсиане направили всю затраченную на это энергию на выживание, они наверное, еще жили бы сейчас.

— Согласен, — подтвердил Вэгонер, — но с оговорками. Вы правы насчет Марса, но пирамиды-то построены в период расцвета культуры Египта. И «создание чего-то лишь во имя созидания» не является ритуальным определением. Это научное определение.

— Хорошо. Это не слишком меняет мои аргументы. Быть может вы согласитесь, что суть каждой жизненной культуры — это способность ее защищать себя. Запад уже более, чем полвека превосходит Советы — но, как мне видится, Мост является «Диаграммой Силы» Запада, его пирамидами. Или как вам еще будет угодно. О да, он доказывает, что мы могущественны, но могущество — это еще не путь к выживанию. Все эти деньги и средства, затраченные на строительство Моста окажутся весьма необходимы, А ИХ НЕ БУДЕТ, когда начнется следующая атака Советов.

— Поправка: она уже прошла, — произнес Вэгонер. — И Советы уже выиграли. СССР гораздо лучше, чем мы сыграл в величайшую из фон Неймановских игр. Потому, что они не приняли на веру то, что каждая из сторон изберет наилучшую стратегию. Они играли также и на износ игроков. За пятьдесят лет непрекращающегося нажима, им удалось превратить Запад в систему во всем подобную Советской. Так что отпала необходимость в прямых военных действиях. Мы сами себя советизировали и все наши ходы теперь предсказуемы совершенно точно.

— Частично, здесь я согласен с вами. В чем мы нуждались, так это в затрате энергии и денег на игру — на социальные исследования, так как угроза была именно социальной. Что конечно же, что и следовало из теории игр, мы и должны были сделать. Гельмут, для человека, который уже многие годы оторван от Земли, вы знаете гораздо больше о том, что происходит там, на планете, чем это знает значительная часть населения.

— Ничто так не не усиливает интерес к Земле, как нахождение вне ее, — ответил Гельмут. — И здесь достаточно времени для чтения. Или выпивка оказалась крепче, чем он ожидал, что было вполне резонно, если учесть, что какое-то время он вообще не употреблял спиртное — или спокойная согласованность действий сенатора в развале всего мироздания Гельмута, дало ему еще один толчок к бездне. У него закружилась голова.

Вэгонер заметил это. Он неожиданно наклонился вперед и поддержал ослабшего Гельмута. — ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, — проговорил он, — мне трудно согласиться с вами, что Мост служит или служил когда-то, ритуальным целям. Мост исполнил свое предназначение для нескольких огромных практических достижений, которые теперь подтверждены. И на самом деле, как проект, Мост более не существует.

— Не существует? — еле слышно спросил Гельмут.

— Именно. Конечно же, мы поддержим его деятельность еще какое-то время. Просто невозможно за секунду остановить проект подобного размаха. Кроме того, одной из причин, по которой мы построили мост была та, что этого от нас ожидал СССР. Игра утверждала, что мы должны запустить еще один «Манхэттенский проект» или «Линкольновский» в этой точке, и мы не хотели их разочаровывать. Но на этот раз, мы НЕ собирались сообщать им какую проблему должно было решить строительство Моста — даже не то, что МОГЛА ли она быть решена, и была ли решена. И мы продолжали поддерживать Мост, как финансово, так и в печати. Кроме того, это было также и неплохо для людей, вроде Диллона, которые эмоционально весьма прочно связаны с ним, даже сверх их психообработкой. Вы — единственный человек среди руководства всей станции, кто уже потерял интерес к Мосту, что позволяет мне сообщить вам — что он уже отброшен.

— Но почему?

— Потому, — продолжил тихо Вэгонер, — что Мост уже дал нам подтверждение теории огромной важности — настолько важной по моему мнению, что неминуемое падение Запада кажется в сравнении с этим чепухой. Подтверждение, которое, как ни случайно, но содержит в себе зерна гибели и для Советов, чтобы они не выиграли для себя в следующую сотню — другую лет.

— Я предполагаю, — произнес в замешательстве Гельмут, — что вы имеете ввиду антигравитацию?

Теперь уже пришел черед изумиться Вэгонеру. — Парень, — наконец произнес он, — ты знаешь ВСЕ, что я хочу тебе сообщить? Я надеюсь — нет — иначе мои выводы могут оказаться весьма неприятными для нас обоих. А ты знаешь что такое антинекротик?

— Нет, — ответил Гельмут. — Я даже не могу понять корень происхождения этого слова.

— Что ж, уже легче. Но, наверняка Чэрити тебе ничего не говорил о том, что у нас есть антигравитация. Я строго-настрого приказал ему не упоминать об этом.

— Нет. Я уже довольно давно об этом думал, — произнес Гельмут. — Но я определенно не вижу, почему это должен быть предмет, столь потрясающий основы мира. Ничуть не больше, чем понимаю, почему именно Мост помог его разработать. Я считал, что это будет разработано независимо от дальнейшей эксплуатации Моста. Другими словами, чтобы послать туда вниз человека и «закоротить» это дистанционное управление, которым мы располагаем на Юпитере-5. И я думал, что это только ускорит работы по Мосту, а не прекратит их.

— Вовсе нет. Никто в здравом уме не захочет послать людей на Юпитер, и кроме того, гравитация — вовсе не главная проблема там внизу. Перегрузка равная даже восьми земным, достаточно переносима в течении коротких промежутков времени. И все же, человек в гермокостюме не сможет спуститься даже на пятьсот миль в эту атмосферу, прежде чем, он станет, невесомым и плавающим, как рыба, и тем самым, окажется полностью во власти течений.

— И вы не можете как-то защититься от давления?

— Можем, — ответил Вэгонер, — но цена будет неимоверной. И вообще, даже и пытаться нет никакого смысла. Мост закончен. Он принес нам информацию по тысячам различных категорий, и большая ее часть ценна по-настоящему. Но единственной работой, которую ТОЛЬКО Мост мог либо подтвердить, либо отбросить, были уравнения Блэкетта-Дирака.

— Которые?…

— Они показывают взаимоотношения между магнетизмом и вращением массивного тела — по крайней мере это основная часть Дирака в них. Уравнение Блэкетта, как оказалось, показывало что та же формула относится и к гравитации. Оно утверждала, что G равно (2CP/BU2), где С — скорость света, Р — магнитный момент, а U — угловой момент. В — поправка на неопределенность, константа, равная примерно 0.25. Даже если те данные, собранные нами по напряженности магнитного поля Юпитера, заставили бы нас отбросить уравнения в сторону, все равно — вся остальная информация, полученная нами с помощью Моста, оправдала бы вложенные в него деньги. С другой стороны, Юпитер был единственным телом в Солнечной системе, доступным для нас, достаточно большим во всех, относящихся к делу, аспектах, чтобы мы могли проверить эти уравнения. В них задействованы несколько величин бесконечно малых порядков. И данные показали, что Дирак был прав. НО ОНИ ЖЕ ПОКАЗАЛИ ЧТО И БЛЭКЕТТ БЫЛ ПРАВ. И магнетизм, и гравитация — феномены вращения. Я не хочу занимать себя здесь описанием последующих этапов, потому как считаю, что вы и сами можете догадаться. Достаточно сказать, что на этом корабле установлен генератор двигательной установки, являющийся полным и конечным оправданием всего того ада, который вы, строители Моста, прошли все. У этого прибора длинное название — гравитронный поляризующий генератор Диллона-Вэгонера, имя, которое мне очень не нравится по вполне определенным причинам. Но техники, обслуживающие его уже подобрали ему кличку — спиндиззи —[22] из-за того, что он производит с магнитным моментом любого атома — ЛЮБОГО — внутри своего поля.

Когда он действует, то абсолютно отказывается замечать какие-либо атомы вне своего поля воздействия. Более того, он не обнаруживает никаких напряжений или воздействий, связывающих материю вне пределов этого поля. Он настолько чувствителен, что его необходимо полностью выключать, когда он находится вблизи планеты, иначе он просто не позволит вам сесть на нее. Но в глубоком космосе… что ж, его поле непроницаемо для метеоритов и прочего подобного мусора. Оно непроницаемо и для гравитации. И — похоже не испытывает ни малейшего интереса к любому ограничению, касающемуся предела сверхскоростей. Он движется в своем собственном континууме. А не в общем поле.

— Вы шутите, — произнес Гельмут.

— Да неужели, сейчас? Этот корабль прилетел на Ганимед прямо с Земли, покрыв это расстояние чуть менее, чем за два часа, считая время на маневрирование. Это означает, что большая часть пути проделана со скоростью порядка 55000 миль в секунду — в то время как спиндиззи использовал менее пяти ватт энергии, поставляемых обычными сухими элементами номер 6.

Гельмут недоверчиво глотнул напитка из своего стакана с напитком. — Так значит у этой штуки практически нет предела скорости вообще? — спросил он. — Как вы можете быть столь уверены в этом?

— А мы и не можем, — признал Вэгонер. — Помимо всего прочего, одной из весьма неудачных вещей, сопутствующих общим математическим формулам, является то, что они не содержат точек обхода, которые могли бы предупредить вас о таких областях, где их нельзя применить. Даже квантовая механика в чем-то подвержена подобной критике. Тем не менее, мы ожидаем, что вскорости узнаем, как именно быстро спиндиззи может передвигать объект. И мы считаем, что именно вы сообщите нам это.

— Я?

— Да, вы и полковник Рассел, а также мисс Эбботе, я надеюсь.

Гельмут посмотрел на их обоих. Они выглядели по меньшей мере стол же потрясенно, как и он. Но почему — он не мог понять.

— Приближающийся разгром цивилизации на Земле, делает абсолютно важнейшим для нас — Запада — немедленно начать организации межзвездных экспедиций. Обсерватория Ричардсона, на Луне, уже нанесла на карты две подходящие системы — одна у Вольфа-359, другая — у 61-й Лебедя. И наверняка, есть еще много других, может быть сотни других систем, где с высокой степенью вероятности возможно существование планет землеподобного типа.

В двух словах, то, что мы делаем — это эвакуация Запада — не физически, конечно, но по сути своей, по идее. Мы хотим, если это можно сделать, разбросать людей, склонных к поиску приключений, людей с пронизывающей все их существо любовью к свободе, по все частям галактики.

И как только они выйдут на ее просторы, то смогут процветать без всякого влияния со стороны Земли. У Советов еще пока нет спиндиззи, но даже и после того, как они его получат, не осмелятся позволить его использование. Это слишком удобный и слишком верный путь спасения для некоторых недовольных товарищей.

Что мы хотим от вас, Гельмут… теперь я, как вы понимаете, подхожу к главному… это направить этот исход с помощью полковника Рассела. У вас есть склад ума для этого. Ваш анализ ситуации на Земле подтверждает это, если вообще нужно какое-то подтверждение. И — для вас сейчас будущего на Земле практически не осталось.

— Вам придется отпустить меня на какое-то время, — твердо ответил Гельмут. — Я не в состоянии сейчас нормально соображать. Всего этого слишком много сразу, чтобы я мог переварить за несколько секунд. И к тому же, решение не полностью зависит и от одного меня. Если я вам смогу дать ответ… скажем… через три часа? Это вас устроит?

— Замечательно, — ответил сенатор.

Некоторое время, после того как дверь закрылась за Гельмутом, в каюте сенатора царило молчание. Наконец Пейдж проговорил: — Так значит это долгая жизнь для космонавтов. Вот за чем вы все это время гонялись. Клянусь Богом, долгая жизнь для МЕНЯ, и для таких, как я.

Вэгонер кивнул головой. — Это было одной из частей всего дела, которую я не мог объяснить вам там, еще в офисе Хэла Ганна, — пояснил он. — До тех пор, пока вы не прокатились на этом корабле и не уяснили себе, что именно за штука у нас на нем, вы бы мне не поверили. А Гельмут поверил, потому что у него уже имелась соответствующая база. По той же причине, я не стал пускаться в обсуждение с Гельмутом вопроса относительно антинекротика, потому что это то, что он уже должен быть прочувствовать сам. У вас обоих достаточно базовых знаний что понять эту часть даже без объяснения. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я и гроша не дам за вашего шпиона, Пейдж. Советы могут иметь хоть всю Землю. И действительно, они всю ее уже скоро приберут к рукам, в независимости от того, позволим ли мы это или нет. Но мы собираемся разбросать Запад среди звезд, разбросать его бессмертными людьми, несущими бессмертные идеи. Людьми, подобными вам и мисс Эбботт.

Пейдж посмотрел на Энн. Она равнодушно рассматривала пустое пространство прямо над головой Вэгонера, словно по-прежнему разглядывала портрет основателя «Пфицнера», висевшего в офисе Ганна. Тем не менее, ее лицо хранило какое-то выражение, которое Пейдж смог правильно прочесть. Он подавил улыбку и спросил: — Почему я?

— Потому, что вы именно тот человек, который необходим нам для этой работы. Не покривлю душой, если скажу, что ваше своеобразный выход на проект «Пфицнера», с самого начала я счел актом Провидения. Когда Энн в первый раз обратила мое внимание на вашу квалификацию, я был почти готов к тому, что все это фальшивка. Вы должны были стать человеком — связующим звеном между одной стороной проекта — «Пфицнером» и другой стороной — Мостом. Мы загрузили на корабль все, что произвели на сей момент как по аскомицину, так и по антинекротику, отложив в специальный отсек грузовом трюма. Энн уже показала вам, как принимать средства и применять его к другим. И после этого — как только вы вместе с Гельмутом сможете отработать детали — звезды ваши.

— Энн, — произнес Пейдж. Она медленно повернула голову к нему. — Ты во всем этом участвуешь?

— С самого начала, — ответила она. — И у меня уже имелись кое-какие предчувствия, к чему это приведет. Ты был тем, кого необходимо ввести в курс дела. Не я.

Пейдж еще какое-то мгновение раздумывал над этим. Затем что-то одновременно совершенно новое и столь же старое дошло до него.

— Сенатор, — заговорил он, — вы пошли на огромные неприятности, чтобы сделать все это возможным. Но я не думаю, что планируете отправиться с нами.

— Да, Пейдж, это так. С одной стороны, Мак-Хайнери и его команда будут считать весь этот проект предательским. И если он все же должен быть завершен, кому-то придется остаться и стать козлом отпущения. И кроме всего прочего, идея БЫЛА МОЕЙ. Так что я вполне логичный кандидат. — Он помолчал какое-то мгновение. Затем задумчиво добавил: — Парни из правительства могут поблагодарить за это только самих себя. Весь проект никогда не смог бы воплотиться в жизнь до тех пор, пока бы Запад имел правительство закона, а не людей, и придерживался бы этого. Уже довольно давно некоторые люди — и среди них дед Мак-Хайнери — поставили себя судьями над собой, в независимости от того, следует подчиняться закону или нет. У них уже имелись прецеденты. И вы мы очутились здесь, на краю самого огромного разрыва нашего социального согласия, который когда либо переживал Запад. И он, Запад, предотвратить его не в силах.

Неожиданно он улыбнулся.

У меня будет неплохая возможность использовать этот аргумент в суде.

Энн неожиданно вскочила на ноги, ее глаза неожиданно наполнились слезами и губы едва заметно дрожали. Очевидно, что за то время, которое она знала Вэгонера и имела представление о том, что он планировал, ей никогда не приходило в голову, что старый-молодой сенатор может остаться.

— Это не правильно! — прошептала она осевшим голосом. — Они просто не станут слушать и вы это знаете. Они просто повесят вас за это. И если они сочтут, что вы виновны в предательстве, вас просто запрут на свалке ядерных отходов — это ведь нынешнее наказание, не так ли? Вы не можете вернуться!

— Это все напрасные страхи. Свалки ядерных отходов — мощные химические яды. Вы не протянете слишком долго, чтобы заметить, что они же еще и радиоактивны, — произнес Вэгонер. — Ничто и никто не может мне повредить теперь. Работа закончена.

Энн закрыла лицо руками.

— Кроме того, Энн, — мягко, но настойчиво заговорил Вэгонер, — звезды — они для молодых, вечно молодых людей. А вечный старик стал бы анахронизмом.

— Но почему… вы тогда это сделали? — спросил Пейдж. Его голос тоже звучал не слишком твердо.

— Почему? — переспросил Вэгонер. — Вы сами знаете ответ на этот вопрос, Пейдж. Вы знали его всю свою жизнь. Я мог заметить это по вашему лицу, как только сказал Гельмуту, что мы отправляемся к звездам. Предположим, вы скажете МНЕ, что это такое.

Энн устремила свои заплаканные глаза на Пейджа. Ему подумалось, что он знает, чего она ждала от него. Они довольно часто беседовали об этом, о чем однажды он мог бы сказать и сам. Но теперь, казалось, в нем присутствовала какая-то другая, более мощная сила: что-то особое, не несущее в себе названия или догмы, но, тем не менее сила, к которой он испытывал преданность всю свою жизнь. В свою очередь, тоже же самое он мог прочесть на лице Вэгонера. И понял, что заметил это раньше Энн.

— Это то, что загоняет обезьян в клетки, — медленно произнес он. — Манит кошек в открытые ящики и гонит их вверх на телефонные столбы. Это вело человека к победе над смертью и принесло в наши руки звезды. Думаю, я должен назвать это Любопытством.

Вэгонер выглядел удивленным. — Неужели вы действительно хотите так это назвать? — спросил он. — Мне это, почему-то кажется недостаточным. Я хотел бы назвать это как-то иначе. Возможно вы позже и назовете это по другому позже, где-нибудь там, около Альдебарана.

Он встал и какое-то мгновение молча смотрел на их обоих. Затем он улыбнулся.

— А теперь, — мягко произнес он, — nunc dimittis… «позволь слуге твоему удалиться в мире»…

11. ЮПИТЕР-5

… социальные и экономические вознаграждения за подобные научные открытия, как правило, не всегда достаются ученому или интеллектуалу. И все же, возможно, это явилось его собственным моральным выбором, выбором единственно верной человеческой активности: если иметь не сами вещи, то хотя бы знание о них. Если он любит и имеет такое познание — все хорошо.

Уэстон Ля Барре

— Итак, вот и вся история, — закончил Гельмут.

Эва долгое время молча сидела в своем кресле.

— Одного я не понимаю, — наконец произнесла она. — Почему ты пришел ко мне? Я считала, что все это ты воспринимал как ужасающее.

— О, правда, все это действительно ужасно, — подтвердил возбужденно Гельмут. — Но ужас и страх, как я обнаружил — две совершенно разные вещи. Мы оба ошибались, Эвита. Я ошибался, считая Мост тупиком. Ты ошибалась, считая что он несет конец всему в себе самом.

— Я тебя не понимаю.

— Я сам себя не понимаю. Мои страхи будто бы реальной, непосредственной работы на Мосту, просто иррациональны. Они приходили из снов. Я обязан был понять это сразу. В действительности, не существовало никакой возможности работать на Юпитере. Но я ХОТЕЛ. Желание смерти, оно пришло прямехонько из этой чертовой психообработки. Я как и все мы, знал что Мост не может стоять вечно. Но мы настроены на то, что так должно быть. Ничто другое не могло оправдать те ужасные испытания в целях поддержания его существования хотя бы один день. Результат: классическая дилемма, ведущая к сумасшествию. Это воздействовало и на тебя тоже. И твоя реакция оказалась столь же неразумной, как и моя. Тебе захотелось родить здесь ребенка.

Но теперь все изменилось. Та работа, которую мы выполняли на Мосту, все же оказалась стоящей этих затрат. Я ошибался, называя его мостом в никуда. И ты, Эва, не лучше меня смогла рассмотреть, куда он ведет. Иначе бы ты никогда не сделала его началом и концом своего существования. А теперь есть место, куда бы мы могли отправиться. На самом деле, таких мест — сотни. Они будут похожи на Землю. Так как Советы все равно скоро захватят ее всю, эти места даже больше будут походить на нормальную Землю, чем она сама. По крайней мере — в следующие несколько столетий!

— Зачем ты мне все это говоришь? — спросила она. — Только лишь для того, чтобы помириться?

— Я собираюсь принять эту работу, Эвита… если только ты согласишься отправиться со мной.

Она быстро обернулась, одним плавным движением выскользнув из кресла. И в то же мгновение все сигналы тревоги на станции одновременно пришли в действие, наполняя каждую металлическую трещину гулом чистого ужаса.

— ПОСТЫ! — прогрохотал искаженной гигантской карикатурой на голос Чэрити Диллона громкоговоритель над постелью Эвы.

— МАКСИМАЛЬНАЯ ШТОРМОВАЯ ПЕРЕГРУЗКА! ЮТТ СЕЙЧАС ПРОХОДИТ ПЯТНО. СКОРОСТЬ ПОТОКОВ УЖЕ ПРЕВЫСИЛА ВСЕ ПРЕДЫДУЩИЕ ПОКАЗАНИЯ И ЧАСТЬ ПОЧВЕННЫХ МАСС НАЧАЛА ОСЕДАТЬ. ТРЕВОГА КАТЕГОРИИ А-1.

Поверх рева Чэрити, они сами могли расслышать то, что слышал он. Ветра Юпитера, весь спектр их постоянного, сумасшедшего визга. И Мост отвечал на это чудовищными стонами агонии. Но примешивался еще и другой звук, похожий на музыкальная какофонию острых, перкуссионных тонов. Словно их производил динозавр, проламывающийся сквозь лес из огромных стальных камертонов. Гельмут никогда раньше не слышал этого звука, но теперь он знал, что это такое.

Перекрытие Моста разламывалось посередине.

И мгновение спустя, когда грохот несколько стих, громкоговоритель произнес обычным голосом Чэрити: — Эва и ты тоже, пожалуйста. Пожалуйста, ответь. В общем — если только все немедленно не займут свои места, Мост может разрушиться уже через час.

— Ну и пусть, — тихо ответила Эва.

Воцарилась короткая, пораженная тишина, а затем послышался едва слышимый человеческий звук. Голос определенно принадлежал Сенатору Вэгонеру, и звук вполне мог быть похож на смешок.

Чэрити отключился.

Величественная гибель Моста продолжала греметь в маленькой комнате.

И через некоторое время мужчина и женщина подошли к окну и посмотрели туда, мимо ненужной туши Юпитера, в сторону близкого горизонта, там где всегда виднелись несколько звезд.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

БРУКХЭЙВЕНСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ

ИНСТИТУТ

(СВАЛКА ОТХОДОВ АТОМНЫХ РЕАКТОРОВ)

А Я говорю я вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Матф., 6.44-47

— Любой конец, — писал Вэгонер на стене свой камеры в последний день, — это новое начало. Быть может через тысячи лет мои Земляне и вернутся снова домой. Или через две тысячи, или через четыре, если они тогда будут о нем помнить. Да, они вернутся. Но я надеюсь, что не захотят оставаться. Молюсь за то, что они не останутся.

Он посмотрел на написанное им и подумал, чтобы подписаться своим именем. Раздумывая над этим, он сделал отметку своего последнего дня по его календарю и кончик огрызок карандаша наткнулся на камень под известковым раствором и сломался, не оставив ничего, кроме маленького огрызка изношенной, грязной светлой древесины. Он мог бы снова обточить его об подоконник, по крайней мере, чтобы еще чуть чуть обнажить графитовый стержень. Вместо этого он бросил огрызок в урну для мусора.

На звездах и так уже достаточно написано. Он четко мог разглядеть это. Потому что написал именно он. Существовало созвездие по имени Вэгонер, и каждая звезда на небе принадлежала ему. Это было совершенно очевидно.

Позже, в тот же день, человек по имени Мак-Хайнери, заявил:

— Блисс Вэгонер — мертв.

Как обычно, Мак-Хайнери ошибался.

ВЕРНИСЬ ДОМОЙ, ЗЕМЛЯНИН

Earthman, Come Home

Автор благодарен Роберту М. Амуссену, Вирджинии Кидд, Трумэну М. Тэлли и Генри Е. Состману — и, конечно же, человеку, которому посвящается эта книга — за помощь в редактуре.

Города в полете

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Основа «Бегства городов» или «Городов в полете» явилась скетчем последних двух глав этого тома, в котором — и интуиция всегда со своей обыкновенно бесполезной четкостью — я намеревался отбросить концепцию Вагнерианских пропорций, сжав ее до размеров примерно в 10000 слов. Но внимательный редактор журнала, которому и посвящается книга ВЕРНИСЬ ДОМОЙ, ЗЕМЛЯНИН, не позволил мне проявить такую глупость. Он отказался от рассказа, прислав мне пространное письмо на четырех страницах, в котором он детально указал мне на многие вопросы, которые мне не удалось задать самому себе — и таким образом заставил меня работать над проектом, на который у меня, как я впоследствии понял, ушло пятнадцать лет.

«Бегство Городов» теперь охватывает период примерно в 2000 лет. Эта книга, являющаяся третьей из четырех, изображает мои города-Бродяги в расцвете их собственной роли в этой истории. А как они пришли к этому, является предметом двух предшествующих томов — ОНИ ДОСТИГНУТ ЗВЕЗД и ЖИЗНЬ РАДИ ЗВЕЗД. Последний том ГРОМ ЦИМБАЛ (ТРИУМФ ВРЕМЕНИ), изображает как именно они воспользовались своей неограниченной свободой.

Джеймс Блиш Эрроухед, Милфорд, Пенсильвания

ПРОЛОГ

Космические полеты начались во времена распада великой Западной культуры на Земле. Первоначально цели полетов были сугубо военными. Изобретение Муиром двигателя, основанного на принципе ленточной массы, позволило первым исследователям достичь Юпитера; юпитерианская экспедиция в 2018 году помогла понять законы гравитации, хотя само явление гравитации было известно уже несколько веков. Полет экспедиции оказался последним полетом с использованием двигателей Муира, он завершился буквально накануне окончательного исчезновения культуры Запада. Строительство при помощи дистанционного управления Моста на Юпитере, вероятно, стало самым грандиозным (а во многих отношениях — и самым бесполезным) инженерным проектом, когда-либо предпринятым человеком. Однако это позволило провести непосредственно, вблизи, измерения магнитного поля Юпитера. Они явились последним и решающим подтверждением корректности уравнения Блэкетта-Дирака, выведенного еще в 1948 году и установившего прямую взаимосвязь между магнетизмом, гравитацией и скоростью вращения любой массы. До того времени гипотеза Блэкетта-Дирака не находила практического применения, оставаясь игрушкой в руках математиков. Подкрепленная измерениями, гипотеза быстро получила практический выход. Из множества страниц, исписанных символами и великого множества бесконечных дискуссий о возможной напряженности магнитного поля единственного вращающегося электрона, родился гравитронно-поляризационный генератор Диллона-Вэгонера, почти мгновенно получивший название «спиндиззи», в честь своего воздействия на вращение электрона. Супердвигатель, защитный экран от метеоритов и антигравитация прибыли в одной компактной посылке, обозначенной G = 2 (PC/BU)2.

Каждая культура имеет характерную для нее математику; историографы могут выделить в ней моменты, объективно обусловленные социальным устройством соответствующего общества. Это уравнение вполне объяснимо с точки зрения алгебры, характерной для Магианской культуры, и вписывается в матричную механику Эпохи Бродяг, являвшуюся существенной частью открытий Запада. Первое время казалось, что основное достоинство уравнения заключено в возможности изменения скорости света С, рассматривавшейся ранее как ограничения. Запад использовал спиндиззи для заселения близлежащих звезд колонистами в течении пятидесяти последних лет своего существования; но даже и тогда он не понял, какова мощность оружия, оказавшегося в его слабеющих руках. В сущности, Запад так и не понял, что спиндиззи может перенести в космос л ю б у ю массу, точно также как и защищать и перемещать ее быстрее света.

В последующие века концепция космических полетов была почти полностью забыта. Распространившаяся на Земле новая культура, духовно ограниченный и примитивный деспотизм, определяемый историографами термином «Бюрократическое государство», мыслила совершенно иначе. Космические полеты были естественным, хотя и запоздалым проявлением западного образа мыслей, всегда демонстрировавшим амбициозность по отношению к неизведанному и бесконечному пространству. Однако советским правителям идея космических полетов представлялась столь ненавистной, что они даже не позволяли упоминать о них своим писателям. В то время как Запад возвышался над Землей словно могучая секвойя, Советы расползлись по планете подобно лишайнику, все усиливая хватку, удовлетворенные пребыванием у подножия гигантских столбов солнечного света, по которым Запад непрестанно пытался подняться.

Именно таким образом Бюрократическое государство появилось на свет, пришло к своему триумфу и собиралось удерживать свои завоевания. Никакого захвата Запада Советами с военной точки зрения не было. В 2105 году — падение Запада обычном датируется этим годом — любое военное противостояние привело бы к уничтожению за один день всего населения Земли. Запад сам помог покорить себя. Это был длительный и болезненный процесс, который многие люди предвидели, но никто не мог остановить. Стремясь воспрепятствовать проникновению врага, Запад на свой лад внедрил контроль за мыслями. В конце концов уже невозможно стало отделить одну противостоящую культуру от другой, а поскольку Советы имели гораздо больший опыт управления монолитным государством, их правление просто стало вскоре свершившимся фактом и не сопровождалось кровопролитием.

Запрет на все, что связано с космическими полетами, распространился даже на творческие изыскания ученых-физиков. Вездесущая полиция мысли была обучена основам баллистики и других дисциплин, связанных с астронавтикой, благодаря чему она могла определить, относится ли некая научная работа к запретной области — они называли это Внеземной Активностью — задолго до того, как она могла пройти необходимую апробацию и приблизиться к практическому применению.

Полиция мысли однако не могла запретить ядерные исследования, поскольку мощь нового государства зависела от них. Уравнение Блэкетта возникло в результате исследований магнитного момента электрона. Новое государство запретило спиндиззи — в их глазах он представлялся средством возможного освобождения подданных, — и полиция мысли не была извещена о том, что это знаменитое уравнение относится к «чувствительной области». Советы не отважились на то, чтобы стала известна даже эта информация.

Таким образом, несмотря на то, что все, даже самые малые, группы и сословия были подвергнуты Бюрократическим государством промыванию мозгов или «переобучены», математики-теоретики продолжили свою работу по разрушению этого государства, сами того не ведая революционных мотивов. Спиндиззи был открыт совершенно неожиданно в лабораториях ядерной физики Ториумного Треста.

Это открытие привело к гибели ограниченной культуры, внедренной Советами, точно так же, как угроза, исходящая от ядерного реактора и Солнечного Феникса, прервала господство Запада. Космические полеты возобновились. Некоторое время спиндиззи из осторожности устанавливали только на вновь создаваемых кораблях. Последовал период — до смешного короткий — исследования межпланетного пространства. Прежняя система взглядов постепенно вновь утверждала себя. Однако центр тяжести этой системы сместился. Расточительность использования спиндиззи для перемещения кораблей не могла продолжаться бесконечно. Не существовало никаких причин, по которым аппараты с людьми на борту должны были оставаться маленькими, тесными, иметь вытянутую форму и ограниченную грузоподъемность. После того, как антигравитаторы стали инженерной реальностью, отпала необходимость конструировать корабли исключительно для космических полетов, поскольку ни масса, ни аэродинамические нагрузки не имели более никакого значения. Появилась возможность поднимать с Земли самые крупные объекты и перемещать их в космическом пространстве практически на любое расстояние. Если необходимо, можно было перемещать целые города.

Со многими это и случилось. Первыми были промышленные фабрики. Они путешествовали по Земле, перемещаясь от одного крупного месторождения полезных ископаемых к другому. Затем они отправились еще дальше. Начался исход. Ничто не могло его предотвратить, тем более, что к тому времени подобное развитие событий полностью совпадало с интересами государства. Мобильные заводы превратили Марс в некое подобие Питсбурга Солнечной системы. Спиндиззи поднимали с Земли горнодобывающее оборудование и очистные установки, неся на Марс новую жизнь. На месте самого Питсбурга вскоре не осталось ничего, кроме мусора и ржавых обломков. Огромные заводы Стального Треста проглатывали метеоры и пережевывали затерявшиеся в космосе спутники. Алюминиевый, Германиевый и Ториумный Тресты вывели свои заводы в космос, направляя их на разработку самых удаленных планет.

Однако один из заводов Ториумного Треста, за номером 8, так и не вернулся. Началось вытеснение господствующей культуры, толчком к чему и послужило это, казалось бы, не очень важное событие. Первые города ушли за пределы Солнечной системы, направляясь на поиски работы в тех колониях, которые оставила после себя затухающая Западная цивилизация. В этих кочующих городах начала зарождаться новая культура. Вскоре события пришли к законному итогу: Бюрократическое государство сделало то, что давно обещало сделать, «когда народ будет к этому готов», — оно покинуло Землю, которой когда-то владело полностью, до последней песчинки, и которая теперь совершенно опустела. Города-кочевники Земли — мигрирующие рабочие, нищие и бродяги — стали ее наследниками.

В основном все это сделал возможным спиндиззи; однако существенную роль сыграли и два важных социальных фактора. Один из них — долголетие людей. Победа над так называемой «естественной» смертью уже состоялась к моменту, когда инженеры нашли подтверждение принципа спиндиззи, проведя измерения на Юпитерианском Мосту. Два эти достижения человеческой мысли шли по жизни, дополняя друг друга. Несмотря на то, что спиндиззи мог вывести в космос огромный корабль и даже целый город, перемещая их гораздо быстрее скорости света, межзвездное путешествие все же занимало определенное время. Огромность галактики оказалась достаточной, чтобы на продолжительные полеты потребовались человеческие жизни, даже при наивысшей скорости, обеспечиваемой спиндиззи.

Но когда смерть уступила лекарствам против старения — антинекротикам, такое понятие как «продолжительность жизни» и в старом смысле слова перестало существовать.

Второй фактор имел экономическую природу: широкое распространение германия в исследованиях физики твердого тела. Еще до того, как полеты в глубокий космос стали реальностью, этот металл приобрел фантастическую ценность на Земле. Освоение человеком звездного мира привело к падению цены германия до приемлемого уровня, и постепенно германий приобрел роль стабильных денег в межпланетной торговле. Ничто другое не могло бы обеспечить финансовые основы жизни городов-бродяг.

Так пало Бюрократическое государство, но социальная структура не развалилась полностью. Земные законы, хотя и сильно измененные, выжили. И нельзя сказать, что города-кочевники не извлекли из этого определенную выгоду. Мигрирующие города столкнулись с такими мирами, которые не позволили им обосноваться у себя. Другие приняли их, но начали нещадно эксплуатировать. Города сопротивлялись, но их военная мощь оказалась явно недостаточной. Для цивилизации Запада более характерными были паровые землеройные установки, а не танки. Предсказать результат сражения между этими двумя принципами не представляло труда. Эта ситуация никогда не менялась. Конечно, использование спиндиззи для такого малого объекта, как космический корабль, можно было считать стрельбой из пушек по воробьям; но военный корабль — это всегда расточительство энергии, тем большее, чем оружие смертоноснее. Полиция Земли принуждала восставшие города к повиновению, а затем, исходя из собственной выгоды, принимала законы, обеспечивающие их защиту.

Полиция пыталась установить в космосе порядок, но землянам так и не удалось распространить на космос свою гегемонию. История Земли давно канула в Лету. Во многих уголках вселенной о Земле слышали только в легендах, она была не более чем мифом о некой зеленой планете, плавающей где-то в глубинах космоса на расстоянии многих тысяч парсеков. Гораздо более известна была недавно поверженная тирания Веги, но никто не знал — и некоторые так никогда и не узнали — хотя бы имя той маленькой планеты, которая уничтожила тиранию.

Сама же Земля превратилась в цветущий сад. Только один крупный город остался на ее поверхности, сонный и тихий, несмотря на свой громкий статус столицы вселенной. Долина, в которой когда-то располагался Питсбург, пышно расцвела, и только богатые молодожены отправлялись сюда повеселиться. Престарелые чиновники иногда возвращались на Землю, чтобы здесь встретить смерть. Больше сюда никого не тянуло.

Акрефф-Моналес. "Млечный Путь. Пять Культурологических Портретов"

1. УТОПИЯ

Когда Джон Амальфи вышел к узкому выступу с пыльной балюстрадой из старого гранита, его память наткнулась на один из этих коротких заторов вокруг смысла слова, когда-то постоянно раздражавших его, словно мелодия, лившаяся из мелодичного французского горна, вдруг оказалась прервана пузырем воздуха. Подобные моменты замешательства сейчас уже были довольно редки, но тем не менее, все же раздражали.

На этот раз он почувствовал себя неспособным решить, как следует называть то место, куда он сейчас направлялся. Что это — колокольня или мостик?

Вопрос этот, конечно, относился только к области семантики, и ответ зависел, как говорили в прошлом, от точки зрения. Выступ проходил вокруг всего здания Городского Центра. Сам Город являлся космическим кораблем, большей частью которого можно было управлять из этого Центра. Амальфи уже привык, находясь здесь, изучать звездные моря, мимо которых проплывал корабль. Вот почему это место вполне можно было назвать корабельным мостиком. Но в то же время корабль — это был целый город со всеми его тюрьмами и спортивными площадками, аллеями и снующими в них котами, а на самой колокольне все еще находился один колокол, хотя язык его давно куда-то пропал. Сам Город продолжал носить название Нью-Йорк, но, как показывали древние карты, это не совсем соответствовало действительности: летающий город состоял из одного Манхэттэна — округа Нью-Йорка.

Перешагнув порог, Амальфи ступил на гранитную плиту. Всплывшая в уме дилемма была совсем не новой: подобные мысли часто посещали его за годы, прошедшие после того, как Город поднялся в небо. Назначение многих городских объектов в ходе космического полета совершенно изменилось, и иногда было непросто решить, как правильнее их теперь называть. Трудность состояла в том, что, хотя колокольня Городского Центра выглядела сейчас совсем так же, как в 1850 году, она выполняла теперь функцию командного мостика космического корабля. Амальфи подумал о том, что ни старое, ни новое название не могут точно выразить понятие, соответствующее этому объекту в новых условиях.

Он посмотрел вверх. Небо выглядело точно таким же, каким оно было ясной тихой ночью 1850 года. Экран спиндиззи, полностью окружавший летящий Город, был невидим. Пропуская только эллиптически поляризованный свет, экран был покрыт пятнами в тех местах, где находились видимые из космоса звезды. Их яркость поэтому уменьшалась на три порядка. Если не считать отдаленного и приглушенного жужжания самих спиндиззи — шум от них несомненно был меньше многоголосого грома уличного движения, которым был наполнен Город до того, как он поднялся в воздух, — вряд ли можно было заметить хотя бы малейшие признаки того, что Город мчался в межзвездной пустоте. При желании Амальфи мог бы припомнить те дни, когда он был мэром этого Города — хотя период этот оказался весьма непродолжительным — и Отцы Города приняли решение, что пришло время уйти в космос. Это случилось в 3111 году, когда все основные города уже несколько десятилетий находились в полете, покинув Землю. Амальфи не было в ту пору и ста лет. Функции управляющего Городом тогда выполнял человек по имени Де-Форд, который некоторое время разделял с Амальфи чувство приятной неопределенности относительно того, как именовать предметы, совершенно изменившиеся в ходе полета. Около 3300 года Отцы Города расстреляли Де-Форда после того, как он коварно нарушил условия контракта, заключенного Городом с планетой Эпоха, что бросила на Город несмываемое черное пятно — полицейские до сих пор не забыли об этом случае.

Новым управляющим стал молодой человек — едва ли он достиг тогда 400-летнего возраста — по имени Марк Хэзлтон. Отцы Города относились к нему столь же холодно, как и к Де-Форду, причем примерно по тем же причинам. Хэзлтон родился уже после отбытия Города с Земли, и поэтому не испытывал никаких затруднений в подборе подходящих слов для обозначения городских сооружений. Амальфи иногда казалось, что он — последний человек на борту летящего корабля, которого иногда еще приводят в замешательство особенности старого земного мышления.

Даже сама привязанность Амальфи к зданию Городского Центра, как к штабу управления Городом, выдавала его приверженность былым земным порядкам. Городской Центр был старейшим зданием на борту, поэтому из него были видны только немногие из более поздних городских сооружений. Приземистое здание Центра со всех сторон окружали новые строения. Однако Амальфи не обращал на них никакого внимания. С колокольни или мостика — очевидно, так правильнее было его называть — он привык смотреть не по сторонам, а прямо вверх, откинув голову на мощной бычьей шее. Да и какой смысл смотреть на здания, окружавшие Бэттери-парк? Он и так уже нагляделся на них.

Наверху, однако, сейчас находилось только солнце, окруженное черным полотном с пятнами звезд. Они уже приблизились к солнцу настолько, чтобы можно было отчетливо различить его диск, медленно увеличивающийся в размерах. Амальфи наблюдал за ним, когда вдруг микрофон в его руке начал попискивать.

— Для меня и этот вид вполне хорош, — произнес Амальфи, с неохотой склоняя лысую голову к микрофону. — Это звезда типа G или что-то в этом роде. Джейк из Астрономического отдела говорит, что в этой системе есть две планеты, близкие по условиям к Земле. Архивные данные свидетельствуют, что обе они заселены. Там есть люди, может быть, найдется и работа.

Микрофон беспокойно трещал, каждый доносившийся из него звук звучал отчетливо, однако никакой убежденности Амальфи не чувствовал, хотя и продолжал внимательно слушать.

— Политика, — сказал Амальфи.

Он произнес это слово небрежно, словно набросал краткое примечание на полях рукописи. Микрофон смолк. Амальфи выключил его и направился назад, ступая по старым каменным ступеням, ведущим к колокольне (или мостику?).

Хэзлтон ждал его в кабинете мэра, постукивая тонкими пальцами по столу. Управляющий был необычайно высок и как-то расхлюстан в движениях. Он сидел в кресле, и его поза показалась Амальфи несобранной и ленивой. Если предпринятие хитросплетенных усилий служило признаком лени, Амальфи вполне мог назвать Хэзлтона самым ленивым человеком в городе.

Но не имело никакого значения, были ли он ленивее кого-либо за пределами города. Все, что происходило вне Города, не оказывало более никакого влияния на его внутреннюю жизнь.

— Ну? — обронил Хэзлтон.

— Все в порядке, — пробормотал Амальфи. — Это обычная желтая карликовая звезда со всеми своими атрибутами.

— Конечно, — ответил Хэзлтон, криво усмехаясь. — Не понимаю, почему ты всегда настаиваешь на том, чтобы лично осмотреть каждую звезду, которая встречается на нашем пути. В моем кабинете есть экраны, а Отцы Города располагают всей необходимой информацией. Еще до того, как мы заметили эту звезду, мы знали, что она собой представляет.

— Я предпочитаю посмотреть сам, — сказал Амальфи. — Не зря же я был мэром более шестисот лет. Пока я не увижу солнце собственными глазами, я не могу сказать о нем ничего определенного. Только осмотрев его, я могу придти к какому-то выводу. Изображение на экране совершенно лишено подлинного содержания. Его невозможно по-настоящему почувствовать.

— Все это чушь, — беззлобно заметил Хэзлтон. — А что твои чувства говорят по поводу этой звезды?

— Это хорошее солнце. Мне оно нравится. Мы опустимся здесь.

— Ну хорошо. Может быть, рассказать тебе о том, что там происходит?

— Я знаю, знаю, — заверил Амальфи. Нервным голосом, нарочито растягивая слова, он произнес обычную механическую сентенцию Отцов Города: «ПО-ЛИТИ-ЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ О-ЧЕНЬ ТРЕ-ВОЖНАЯ». Меня-то беспокоит положение с едой, в котором мы можем оказаться.

— Да? А что, дела обстоят так уж плохо?

— Пока еще нет, но если мы где-то не обоснуемся, то нам придется туго. В цистернах с хлореллой произошла еще одна мутация. Наверно, она началась, когда мы проходили через радиационные поля около Сигмы Дракона. Если говорить об урожае, то сейчас мы снимаем более двух тонн с одного акра.

— Но это не так плохо.

— Неплохо, но урожай неуклонно снижается. Если мы не победим вирус, примерно через год урожая не будет вовсе. К тому же у нас недостаточен запас сырой нефти, чтобы подойти к следующей из ближайших звезд. Мы просто свалимся на нее, пожирая друг друга.

Хэзлтон пожал плечами.

— Это еще большой вопрос, босс, — сказал он. — Прежде мы не сталкивались с мутацией, которую не смогли бы победить. А на этих двух планетах очень опасно.

— Они воюют друг с другом. Нам уже приходилось встречаться с такой ситуацией. Нет никакой необходимости принимать чью-либо сторону. Мы спустимся на ту планету, которая нам больше подходит.

— Если бы это была обычная межпланетная склока, все было бы хорошо. Но дело в том, что одна из этих планет — третья от солнца — нечто вроде самостоятельно развивающегося полипа Империи Хрунты, а вторая — из числа тех, что остались после краха гамильтонианцев. Они воюют уже около века и не поддерживают никаких контактов с Землей. А теперь земляне обнаруживают их. Представляете, что может произойти?

— И что же? — спросил Амальфи.

— Они вычистят их обоих, — угрюмо произнес Хэзлтон. — Мы только что получили от полиции официальное предупреждение убраться отсюда ко всем чертям.

Желтое солнце над Городом почти совсем исчезло. Метрополия Бродяг, удаляясь от двух теплых, беспокойных миров, включив двигатели на четверть мощности, уверенно направлялась в укрытие холодной зеленовато-голубой тени одной из разрушенных планет этой системы. Квартет холодных маленьких лун застыл в па менуэта вокруг зигзагообразного излома аммиачных бурь, объявших газовый гигант.

Амальфи пристально вглядывался в экраны. Маневрирование в ограниченном пространстве и балансирование Города между гравитационными полями было очень тонким делом, заниматься которым ему приходилось не очень часто. Обычно причаливание осуществлялось на предельной скорости. Его собственное ощущение пространственной ситуации, присущее ему в течение всей жизни, сейчас нуждалось в помощи электронных систем.

— Двадцать третья улица, слишком круто, — произнес он в микрофон. — Вы подошли близко к в двух градусному выступу в вашем квадрате экрана. Подстройтесь.

— Есть подстроиться, босс.

Амальфи наблюдал на экране за гигантской планетой, высматривая на ее поверхности леденящие душу остатки сооружений. Слегка дрогнула игла прибора.

— Отключение!

Город вздрогнул и погрузился в безмолвие. Молчание это немного пугало: отдаленный шум спиндиззи сделался для всех столь привычным, что казался неотъемлемой частью окружающей среды. Когда он стих, у Амальфи словно перехватило дыхание, как будто вдруг исчез воздух. Он непроизвольно зевнул, пытаясь противостоять воображаемой нехватке кислорода.

Хэзлтон тоже зевнул, однако глаза его блестели. Амальфи чувствовал, что управляющий сейчас наслаждается собой: ведь это был его план, и теперь он мог больше не волноваться о том, что город находится в серьезной опасности. Теперь он прилагал усилия, как ленивый человек.

Амальфи оставалось только надеяться, что Хэзлтон не перехитрил самого себя и одновременно — весь город. Им уже приходилось попадать в неловкое положение, выполняя планы Хэзлтона. Взять хотя бы тот эпизод на планете Тор V. Эта планета, наверно, была самой неудачной из всех планет заселенной части галактики, на которую городам-бродягам когда-либо приходилось водружать себя. Первым из таких городов, попавших на Тор V, был загадочный объект, потерявший собственное название и именовавший себя Главными Межзвездными Торговцами. К тому моменту, когда этот город покидал планету, за ним закрепилось еще одно имя — Бешеные Псы. Ненависть к Бродягам была на Тор V наследственной, и по веским причинам…

— Посидим здесь тихо с недельку, — сказал Хэзлтон, толкая туда-сюда приплюснутыми пальцами бегунок логарифмической линейки. — Еды нам хватит. Джейк вывел нас на весьма подходящую орбиту. Полицейские будут уверены, что мы собираемся уйти за пределы этой системы. Здесь их слишком мало, чтобы оцепить сразу обе планеты, да еще прочесывать пространство, разыскивая нас.

— Будем надеяться.

— По-моему, все логично, как ты думаешь? — спросил Хэзлтон, сверкая глазами. — Рано ли поздно — я думаю, это займет не более нескольких недель — они определят, какая из двух планет сильнее, и сконцентрируют на ней все свои силы. Как только это произойдет, мы сразу же направимся на ту планету, где полицейских будет меньше. Вряд ли они смогут помешать нашей высадке, и тогда уж мы там поживимся.

— На словах-то все хорошо. Но, когда мы направимся на слабейшую из планет, наши намерения станут совершенно очевидными, и у полиции будет прекрасный повод разрушить Город.

— Совсем необязательно, — настаивал Хэзлтон. — Одного только нарушения закона недостаточно, чтобы они обрушились на нас. Если понадобится, мы потребуем суда и покажем, что законы, установленные для бродяг, совершенно негуманны. Им это известно так же хорошо, как и нам. А здесь, пока мы находимся среди их врагов, полиция не сможет применить к нам законы. Это напоминает мне положение с Уэбстером — нашим инженером-ядерщиком, который заявил о своем желании покинуть нас. Он один из тех, кто родился еще на Земле, а вы знаете, насколько ценны эти люди. Мне совсем не хотелось бы, чтобы он ушел.

— Если он решил уйти, то добьется своего, — сказал Амальфи. — А что он выбрал?

— Собирается выйти, когда мы остановимся в следующий раз.

— Что ж, похоже что так. Нам придется…

Зазвенел телефон внутренней связи на пульте управления полетом. Амальфи нажал кнопку.

— Мистер мэр?

— Да.

— Говорит сержант Андерсон с наблюдательного пункта у Собора. В поле зрения появился большой корабль. Он приближается к нам из-за горба газового гиганта. Мы пытаемся вступить с ним в контакт. Это военный корабль.

— Благодарю, — сказал Амальфи, бросив взгляд на Хэзлтона. — Подключите их к внутренней связи здесь, когда сможет установить связь с кораблем.

Он принялся вращать рукоятку управления камерой до тех пор, пока в поле зрения кромка гигантской планеты не установилась напротив видимой на экране части Города. Амальфи заметил какой-то серебряный свет. Приближающийся корабль все еще находился в лучах солнечного света; он несомненно имел огромные размеры — иначе как его можно было разглядеть с такого расстояния. Мэр в несколько раз увеличил масштаб изображения и сумел заметить какую-то трубу, которая на экране едва ли была больше пальца руки.

— Он не пытается спрятаться, — прошептал Амальфи, — да и как можно спрятать такой гигантский корабль. Он никак не меньше тысячи футов в длину. Похоже, мы не смогли их обмануть.

Хэзлтон наклонился вперед и принялся рассматривать невинного вида цилиндрическую трубу.

— Мне кажется, это не полицейский корабль, — сказал он. — Полицейские корабли обычно имеют вытянутую форму, на них много выпуклостей. На этом же корабле всего четыре башни, «выросшие» из корпуса — в древности такую конструкцию называли «обтекаемой». Видите?

Амальфи кивнул, в раздумье выпятив нижнюю губу.

— Наверно, местная конструкция. Предназначена для быстрых перемещений в атмосфере. Архаичный аппарат — должно быть, с двигателями Муира.

Снова раздались сигналы селекторной связи.

— Есть портрет визитеров, сэр, — сообщил сержант Андерсон. Изображение корабля и зеленовато-голубой планеты исчезло с экрана, и на нем появилось молодое приятное мужское лицо.

— Как поживаете? — официально поздоровался он. Вопрос этот, казалось, ничего не значил, да и тон подтверждал, что ответа не требуется. — Я говорю с командиром… летающей крепости?

— Это так, — ответил Амальфи. — Я выполняю функции мэра, а этот человек — управляющий Городом. Каждый из нас отвечает за свою часть в командовании кораблем. Кто вы?

— Капитан Сэведж Федерального Флота Утопии, — ответил молодой человек, не улыбнувшись. — Можем мы получить разрешение приблизиться к вашему форту или городу — как правильнее вас называть? Мы хотели бы послать к вам своего представителя.

Амальфи выключил звук и посмотрел на Хэзлтона.

— Что ты думаешь? — спросил он. Офицер Утопии вежливо отвел глаза, всем видом подчеркивая, что не считает необходимым следить за губами говорящих.

— Мне кажется, никакой опасности нет. И все-таки, у них слишком большой корабль, пусть он старый и скорее смахивает на музейный экспонат. Они вполне могут послать своего представителя в шлюпке.

Амальфи снова включил звук.

— В данных обстоятельствах мы даем свое разрешение при условии, что корабль останется на месте, — сказал Амальфи. — Уверен, капитан, вы поймете меня. Однако вы, если хотите можете послать к нам шлюпку. Мы примем вашего представителя. Или можем обменяться заложниками…

Рука Сэведжа пересекла экран, как бы отбрасывая это предложение.

— В этом совсем нет нужды, сэр. Мы слышали, что межзвездный корабль сделал вам предупреждение о необходимости покинуть эти места. Нам показалось, что ваш враг мог бы сделать нас друзьями. Мы надеемся, что вы могли бы пролить свет на эту, в лучшем случае, запутанную ситуацию.

— Возможно, — сказал Амальфи. — Если на данный момент это все…

— Да, сэр. Конец связи.

— Конец.

Хэзлтон поднялся.

— Предположим, я встречусь с посланцем. В вашем кабинете?

— Хорошо.

Управляющий Городом вышел, и Амальфи спустя несколько секунд последовал за ним, закрыв башню управления на ключ. Город находился на орбите и останется там до тех пор, пока не придет время опять отправиться в полет. Выйдя на улицу, Амальфи вызвал такси.

От башни управления, расположенной на пересечении Тридцать Четвертой улицы и Авеню до Городского Центра, находящегося в районе Боулинг Грин, было довольно далеко. Амальфи же задал Жестянке Кэдди еще более длинный маршрут. В старые, давно забытые времена, таксист мог бы заработать на такой поездке кучу денег. Амальфи уселся на заднее сиденье, закурил сигару (в Городе выращивали табак методом гидропоники) и попытался вспомнить все, что когда-либо слышал о гамильтонианцах. В первые годы космических путешествий они были чем-то вроде республиканской секты. Тогда был большой шум в обществе. Гамильтонианцы пытались расширить свои ряды… правительственное неодобрение, затем запрет… хм… Все это было так давно, что Амальфи даже не был уверен, что не перепутал события, связанные с гамильтонианцами, с какими-то другими событиями Земной истории. Но исход гамильтонианцев все же и м е л место. Отправляясь в переполненных кораблях на колонизацию других планет, они пытались устроить жизнь на них по своему образцу. Одна из наций, живших в то время на Земле, исповедовала разновидность гамильтонианства, которая получила название тимократии. Просуществовала она недолго и вскоре исчезла, но не без следов. Почти все основные политические события после очередного космического полета отзывались где-то в населенной людьми части вселенной.

Утопию, видимо, колонизировали одной из первых. Представители Хрунтанской Империи, прибудь о н и сюда первыми, как само собой разумеющееся, разместили бы свои гарнизоны на обоих планетах.

Воспоминания об империи Хрунты были весьма отчетливыми, поскольку относились к более позднему времени. Однако и вспоминать о ней особенно было нечего. Когда жизнь на Земле начала окончательно разваливаться, в воздух ежедневно поднимались дюжины разных опереточных империй, отправлявшихся искать счастья в самых отдаленных уголках вселенной. Просто Алоиз Хрунтан оказался самым удачливым из всех самозваных императоров. Его владения расширялись со скоростью создания средств сообщений — только они сдерживали распространение абсолютной автократии. Но потом, незадолго до того, как самого Хрунтана убили собственные сыновья, поделив его владения на отдельные княжества, империя стала загнивать. Со временем эти герцогства в свою очередь подпали под номинальную, хотя непреодолимую власть Земли, оставив, точно также, как и Гамильтонианцы, наследство в виде нескольких заброшенных колоний — миры, где люди испытывали наслаждение от бессмысленных мечтаний.

Такси замедляло бег; в окне проплыл фасад Городского Центра. На стене его красовался когда-то отчеканенный золотом призыв:

«ПОДСТРИЧЬ ВАШУ ЛУЖАЙКУ, ЛЕДИ?».

В свете гигантской планеты буквы сами казались сейчас зелеными. Амальфи глубоко вздохнул. Все эти политические выскочки так глупы: всегда пытаются поднять шум, когда речь идет о том, чтобы просто добыть продовольствие.

Первое, что заметил Амальфи, войдя в свой кабинет, был смущенный вид Хэзлтона, — это случалось крайне редко. Амальфи не мог припомнить ничего подобного. Хэзлтон всегда был образцовым гражданином космоса: жизнерадостный, деятельный, ничему не удивляющийся и не поддающийся обману. В кабинете находилась девушка, которую Амальфи не узнал. Наверно, это была одна из секретарш парламента, без которых в городе не обходилось ни одно дело.

— Что случилось, Марк? Где представитель Утопии?

— Это она, — ответил Хэзлтон, ни одним жестом не указывая на девушку. Амальфи почти физически ощутил, как брови его поднимаются вверх. Повернувшись к девушке, он принялся разглядывать ее.

Она оказалась довольно красивой: черные с голубым отливом волосы, серые, очень искренние и немного удивленные глаза, небольшая ладная крепкая фигура. Одета девушка была весьма странно, подобных одежд Амальфи видеть не приходилось: на плечах нечто вроде мешка с дырами для головы и рук, плотно стянутого вокруг талии. Ягодицы и ноги чуть ниже колен были заключены в большую трубу из черной материи, перетянутую вверху ремнем. Внизу ноги, словно футляры, покрывали носки или некое подобие носков из тонкой кружевной материи. Мешок на теле украшали разноцветные пятна, а вокруг шеи было повязано нечто вроде шарфа. Впрочем, шарфом этот предмет вряд ли можно было назвать, скорее это была резиновая повязка. В голове Амальфи промелькнула мысль, что даже Де-Форд едва ли смог бы припомнить название этой штуки.

Вскоре девушке, похоже, надоело его инспектирование. Он отвернулся и направился к своему столу. За его спиной ее голос тихо произнес:

— Я не хотела произвести здесь фурор, сэр. Вы, вероятно, не предполагали увидеть на моем месте женщину?..

Акцент ее был столь же архаичен, как и ее одежда. По-видимому, и то и другое имело происхождением планету Элиот. Амальфи сел и попытался подытожить свои впечатления.

— Да, такого мы не ожидали, — подтвердил он. — Хотя для нас это не так уж необычно: у нас самих женщины занимают некоторые административные должности. Я думаю, тут проявляется застарелый предрассудок, доставшийся нам в наследство от земных традиций: там не допускают участия женщин в решении военных вопросов. Так или иначе, мы рады видеть вас. Что мы можем для вас сделать?

— Могу я присесть? Благодарю вас. Прежде всего, мы хотели бы знать, откуда пришли сюда вражеские корабли. Судя по всему, они вас знают.

— Не персонально, — сказал Амальфи. — Они знают, что такое города Бродяг, вот и все. Это полиция Земли.

Симпатичное лицо представительницы Утопии заметно потускнело. Видимо, она предвидела такой ответ, но все же пыталась заставить себя поверить, что услышит что-то другое, менее неприятное.

— Они нам так и сказали, — произнесла она. — Но мы… мы не могли в это поверить. Почему же тогда они атакуют нас?

— Рано или поздно это должно было случиться, — Амальфи старался смягчить впечатление от своих слов. — Земля стремится подчинить себе независимые планеты, такова ее политика. Ваши враги — Хрунтане, также будут покорены. Мне кажется, мы не сможем убедительно объяснить вам причины их поведения. Они и нам не очень-то доверяют.

— О! — воскликнула девушка. — Но тогда, может быть, вы поможете нам? У вас такая огромная крепость…

— Прошу прощения, — печально улыбаясь, прервал ее Хэзлтон, — но наш Город вряд ли следует считать крепостью, поверьте. У нас совсем немного оружия. Возможно, мы могли бы помочь вам каким-то другим способом. Поверьте, мы очень хотели бы заключить с вами сделку.

Амальфи взглянул на него из под прикрытых век. Это было весьма неосторожно и совсем непохоже на Хэзлтона — обсуждать вооружение Города и недостаток у него оружия с официальным представителем, только что прибывшим с чужого боевого корабля.

— А что бы вы могли сделать? — спросила девушка. — Если бы вы могли объяснить нам, как летают эти полицейские корабли, и как ваш Город держится в воздухе?

— У вас нет спиндиззи? — удивился Амальфи. — Но когда-то они у вас наверняка были, иначе вы не смогли бы добраться сюда с Земли.

— Секрет межзвездных полетов был утерян почти сто лет назад. У нас в музее все еще хранится тот корабль, на котором сюда прилетели наши предки. Однако устройство его двигателя для нас загадка. Нам кажется, что он просто неработоспособен.

Амальфи задумался:

— Почти век? И предполагается, что это б о л ь ш о й срок? Неужели у жителей Утопии нет и антинекротиков тоже? Но ведь считалось, что аскомицин был открыт более чем за полвека до того, как начался исход гамильтонианцев? Любопытнее и любопытнее.

Хэзлтон опять улыбался:

— Мы готовы продемонстрировать вам возможности спиндиззи. Для нас это не секрет, мы готовы вам все объяснить. Нам же необходимы провиант и сырье. Прежде всего, нефть. Есть она у вас?

Девушка кивнула.

— Утопия очень богата нефтью. Самим нам она не нужна уже почти двадцать пять лет, с тех пор как мы заново открыли «молярную валентность».

Амальфи снова навострил свои уши. Утопия потеряла секрет спиндиззи и антинекротиков — но в то же время они владели чем-то, названным молярной валентности. Этот термин говорил сам за себя: если эти люди смогли преодолеть межмолекулярную связь и устранить влияние взаимного притяжения взаимодействующих поверхностей, то нужды в механических смазочных веществах типа масел у них больше не было. Если жители Утопии считают, что они сделали открытие повторно — так это даже к лучшему.

— Мы, в свою очередь, примем все, что вы сможете дать нам, — продолжала девушка. Вид у нее вдруг стал какой-то усталый, несмотря на ее цветущую молодость. — Всю свою жизнь мы сражаемся с этими хрунтанскими варварами и ждем того дня, когда, наконец, придет помощь с Земли. И вот пришли земляне, и мы видим, что они хотят уничтожить и нас, и наших врагов! Видимо, произошли какие-то огромные перемены.

— Дело тут не в изменениях, — спокойно вставил Хэзлтон, — а в том, что сами вы остались прежними. Улетев с Земли, мы словно отправились в путешествие во времени: расстояния планет от Земли вполне можно было бы откалибровать по годам. Звезды, удаленные от Земли, как ваша, являются историческими тихими заводями. И ситуация становится весьма сложной, когда сталкиваются исторические периоды, как столкнулись ваша гамильтонианская эра и эра Хрунтанской Империи. Две культуры как бы замораживают друг друга, в момент конфликта меж ними развитие прекращается, и когда история их все же нагоняет — что ж, естественно — это шок.

— Я хочу затронуть практический вопрос, — сказал Амальфи. — Мы предпочли бы самостоятельно выбрать место приземления. Если мы можем заранее отправить на вашу планету специалистов, они бы нашли для нас логово.

— Логово?

— Рудный участок. Я надеюсь, нам это будет разрешено?

— Не знаю, — неопределенно произнесла девушка. — У нас не хватает металлов, особенно стали. Мы вынуждены использовать любой лом…

— Железом и сталью мы практически не пользуемся, — заверил ее Амальфи. — Мы регенерируем все свои отходы, а кроме того, сталь служит очень долго. Нам нужен германий и некоторые другие редкоземельные металлы. Они используются в приборах. У вас, наверное, много этого сырья. Амальфи не счел необходимым упомянуть о том, что германий служил основой современной универсальной валюты. Сказанное соответствовало действительности. В отношениях с остальными планетами всегда приходилось скрывать некоторые факты — пусть они станут известны после того, как город отбудет оттуда.

— Можно мне воспользоваться вашим телефоном? — попросила девушка.

Амальфи отошел от стола, но, видя, как девушка беспомощно возится с ручками управления видеокамерой, вернулся, чтобы помочь ей. Спустя мгновение она коротко обрисовала беседу командиру с Утопии. «Понимают ли Хрунтане английский?» — подумал Амальфи. Его не особенно волновало, что разговор с начальником будет подслушан. Да и вряд ли это возможно: гигантская планета сама по себе является прекрасным глушителем — ведь жители Утопии пользовались не ультрафонами или коммуникаторами Дирака, а обычным радио. Но от исключительной важности того, услышали ли и поняли Хрунтане предупреждение, посланное городу Земной полицией, зависела работоспособность плана Хэзлтона. Это обстоятельство необходимо проверить как можно ненавязчивее.

Наверное столь же разумно будет резко ограничить передачу технической информации из города. Вряд ли полиция будет довольна, если гамильтонианцы или хрунтане заимеют массу бластеров Бете, полевых бомб или чего-нибудь еще из современного арсенала (или того, что можно было считать современным в последний раз, когда город имел возможность обновить имеющуюся информацию, около столетия тому назад). У полицейских не возникнет никаких сомнений в том, кого следует винить. Однако приятно сознавать, что никто в Городе не знал, по крайней мере, как построить Прерыватель. Однако неожиданно перед мысленным взором Амальфи встала ужасающая картина: толпа хрунтанских варваров покидает эту звездную систему на кораблях со спиндиззи, расчищая дорогу для триумфа архаичной цивилизации, сметая на своем пути звезды и планеты.

— Все согласовано, — сказала девушка. — Капитан Сэведж предложил, чтобы ваши специалисты летели в моей шлюпке: это позволит сэкономить время. Есть ли у вас кто-нибудь, кто знает толк в межзвездных двигателях?

— Я сам поеду, — воспрянул Хэзлтон. — Я знаком со спиндиззи не хуже любого специалиста.

— Не может быть и речи, Марк. Ты мне нужен здесь. С этой задачей справится любой. Можем послать этого Уэбстера, дадим ему шанс покинуть Город еще до того, как сядем сами.

Амальфи быстро сказал несколько слов в свободный микрофон.

— Ну вот. Леди, наши люди будут ждать вас возле шлюпки. Если капитан Сэведж позвонит нам точно через неделю, считая от сегодняшнего дня, и сообщит, где мы можем опуститься на Утопии, мы примем официальное предложение и отойдем от этой газовой планеты.

После того, как девушка-посланница Утопии ушла, воцарилось долгое молчание. Наконец, Амальфи медленно произнес:

— Марк, мне кажется, в нашем Городе вполне достаточно женщин.

Хэзлтон густо покраснел.

— Прошу прощения, босс. Слова вырвались у меня непроизвольно. И все же мне кажется, мы можем для них что-нибудь сделать. Хрунтанская Империя была довольно тошнотворным государством, если память меня не обманывает.

— Нас это не касается, — резко оборвал его Амальфи. Ему не хотелось применять к Хэзлтону всю полноту своей власти: управляющий городом был для Амальфи почти что сыном. Собственного сына, находясь на посту мэра, он иметь не мог, поскольку законы городов-бродяг имели весьма сложные охранные статьи против оснований возможной династии. Только Амальфи знал, как часто легковерный и резкий ум молодого человека приводил его к черте смещения, а то и расстрела Отцами Города. И ситуация, подобная этой, являлась весьма важной для выживания города.

— Послушай, Марк. Мы не можем позволить себе иметь симпатии. Мы же Бродяги. Ну кто для нас эти гамильтонианцы? Они и сами-то не понимают, кто они такие. Минуту назад я подумал о том, какая катастрофа могла бы произойти, если бы Хрунтане завладел Прерывателем или каким-то другим подобным оружием и начали шантажировать всех, чтобы реанимировать старую империю. Но разве ты не видишь, что с е г о д н я и возрождение гамильтонианства — ничуть не лучше. Я признаю, внешне может оказаться, что смириться с этим оказалось бы, наверное, легче, чем с новой Хрунтанской тиранией, но с исторических позиций это имело бы одинаково катастрофические последствия. Эти планеты сражаются друг с другом, защищая идеи, которые утратили свое значение полтысячелетия назад. Сегодня они обе н е п р и е м л е м ы в одинаковой степени.

Амальфи прервался, чтобы передохнуть, извлек изо рта пережеванную сигару и принялся с удивлением рассматривать ее:

— Я понял, что должен прочитать тебе нотацию, когда увидел, что эта девушка лишает тебя возможности правильно оценить события. Я всегда считал тебя лучшим морфологом из всех, с кем мне приходилось работать, а любой городской управляющий должен быть отличным морфологом. Если бы сексуальное влечение не ослепило тебя, ты наверняка заметил бы, что эти люди — просто жертвы псевдоморфоза. Это — мертвые культуры, и они приближаются к своему распаду, хотя и те и другие полагают, что это — возрождение.

— Полицейские, кажется, относятся к этому по-другому, — безразлично произнес Хэзлтон.

— А как еще они могли бы? Они не разделяют нашу точку зрения. Я же говорю с тобой не как полицейский. Я пытаюсь рассуждать как Бродяга. Ну какой смысл тебе, Бродяге, ввязываться в эту мелочную вражду из-за владений? Смотри, Марк, как бы тебе не оказаться на Земле или не лишиться жизни, — это, впрочем, почти одно и то же.

Амальфи снова замолчал. Красноречие было ему не свойственно, и чувствовалось, что он немного смущен. Он бросил на управляющего быстрый взгляд и увидел, что тот уже погрузился в обычное для него молчание. Не в первый раз Амальфи почувствовал, как на него накатывается привычное одиночество.

Хэзлтон уже не слушал его.

Когда город, наконец, направился на Утопию, сражение было в самом разгаре. Планета Хрунтан, пропитанная военным духом и подчиненная строгой воинской дисциплине, распространявшейся на самые мелкие детали повседневной жизни, не стала дожидаться, пока полиция Земли окружит ее. Корабли Хрунтана, хотя и имели примерно такую же конструкцию, как и корабли Утопии, сражались с отчаянной яростью; управляли ими опытные пилоты, которых мало заботили тонкие переживания о непреходящей ценности человеческой жизни. Вряд ли можно было сомневаться в том, за кем останется победа в этой войне. Полиция Земли не выражала по этому поводу особой радости.

Из города сражения видно не было. Планета Хрунтан находилась в этот момент под углом почти в сорок градусов к Утопии. Именно постоянное увеличение расстояния между двумя планетами послужило основной для решения Хэзлтона сделать быструю посадку. И также именно Хэзлтон распорядился выслать прокси — управляемые ракеты менее пяти метров в