Book: Богиня зеленой комнаты



Богиня зеленой комнаты

Виктория Холт

Богиня зеленой комнаты

Правнучке Уильяма и Дороти Гебе Элсна с восхищением ее трудами, благодарностью за дружбу и с любовью

Часть 1

Дороти Джордан

КОМЕДИЯ В КРОУ-СТРИТ

В маленькой комнате на Саус Грейт Георг-стрит две девочки обсуждали очень важную для них тему. Старшая, миловидная и элегантная, несмотря на очевидную бедность одежды, пребывала в состоянии крайнего возбуждения, вторая, с прелестным, оживленным личиком, пыталась ее успокоить.

— У тебя все получится, — говорила она, — это у тебя в крови. Все это ты унаследовала от мамы.

— Я знаю, — отвечала Эстер, — но ты не можешь представить себе, Долл, что это такое — появиться перед публикой!

Дороти поднялась.

— Нет, я могу. Бог знает, сколько раз я все это видела! Я помню, как выступали мама и папа, и мы все должны были их смотреть. Я даже сейчас чувствую запах тех сальных свечей. Мне всегда было интересно, что случится, если от них загорится сцена или занавес.

— Пусть бы папа был жив, и у нас было бы побольше денег, — сказала Эстер.

— Люди всегда хотят побольше денег, — вставила Дороти быстро. — Не забудь, папа бросил нас перед смертью.

— Но он был добрый, он всегда присылал нам деньги.

— Да, но для этого он должен был жениться на богатой женщине. Лучше бы мы обошлись без его помощи. Я предпочла бы зарабатывать сама.

— Не слишком много ты зарабатываешь в своей шляпной мастерской.

— Похоже, что не много для такой знаменитой артистки, как вы, Эстер Бланд!

— Прекрати, — закричала Эстер, — не искушай судьбу.

— Глупости, — ответила сестра. — Конечно, ты добьешься успеха. И мистер Райдер думает так же. О, он возлагает на тебя такие надежды! Я слышала, как он говорил это маме. Он уверен, что ты принесешь удачу его театру Кроу-Стрит. Эстер, это удивительная жизнь — играть на сцене! К тому же у артисток бывают бенефисы, и они получают до трехсот фунтов! Кто знает, может быть, однажды тебя увидит какой-нибудь владелец театра из Лондона! Ты хотела бы играть в Друри-Лейн или в Ковент-Гарден?

— Прекрати, — воскликнула Эстер. — Я не могу этого слышать, я знаю, что провалюсь.

— Этого не будет, Эстер Бланд! Наша семья идет в гору! И нечего больше жаться и клянчить деньги!

— Что за выражения, Долли?

— Зови меня Доротеей — именно так я собираюсь себя звать, когда мы разбогатеем. Когда моя сестра станет знаменитой, я буду хвастаться перед своими клиентками: «Мадам, примерьте это, уверяю вас, это тончайший тюль, а цветы сделаны из наилучшего бархата, который носят только при дворе, и вам, мадам, прислуживает сестра известной артистки мисс Эстер Бланд. Чтобы увидеть ее, вам скоро придется ехать в Лондон, потому что Дублин недостаточно хорош для нее! Известно ли вам, что сам король просил ее сыграть для него на сцене Ковент-Гарден?»

— О, Долл, я чуть жива!

— Это случается со всеми поначалу. Мама говорит, что именно так и надо себя чувствовать, чтобы хорошо сыграть. Знаешь, Эстер, мне кажется, что я бы не переживала так, я бы вообще не волновалась.

Она рассмеялась и, вскочив на ноги, поклонилась воображаемой публике:


Влюбленный с милою своей

— Гей-го, гей-го, гей-нонино!

— Среди цветущих шли полей.


— Из тебя получилась бы неплохая Феба.

— Если бы я собиралась стать знаменитой артисткой, я бы выбирала роли с пением. Слушай:


Весной, весной, милой брачной порой,

Всюду птичек звон, динь-дон, динь-дон...

Любит весну, кто влюблен!


Во ржи, что так была густа,

— Гей-го, гей-го, гей-нонино!

— Легла прелестная чета.


— Мне не до песен, хотя у тебя получается очень мило. Но посмотри на себя — чулки свалились, а на халате жирное пятно.

— Я знаю. Но ведь в мастерской я всегда аккуратно одета. Позволь мне хоть дома быть в таком виде, как мне хочется.

— Ты придешь вечером в театр?

— Конечно. Со всем семейством. Я думаю, мы возьмем даже маленького Георга. Ты можешь рассчитывать на поддержку всей семьи, Эстер.

— Ах, Долли, представь себе, что будет, если я забуду свой текст.

— Давай порепетируем. Начали!

Дороти начала играть роль, в которой Эстер предстояло выступать вечером, когда в комнату вошла их мать. Было видно, что в юности Грейс Бланд была очень хороша, но за годы лишений и невзгод красота ее заметно поблекла, в глазах постоянно была тревога, и это очень огорчало Дороти. Она очень хотела бы зарабатывать много денег, чтобы матери не надо было постоянно думать, как прокормить семью. Но сейчас их будущее благополучие зависело от Эстер, и не имело никакого значения, кто из членов семьи принесет его, если только оно действительно наступит.

— Мама, мы с Эстер репетируем, — сказала Дороти.

— Очень хорошо, дорогая. Она должна быть на высоте. Я помню свою первую роль. О, это было сто лет назад, но я помню, что едва не умерла от страха тогда.

— Как я сейчас, — жестко сказала Эстер.

— Не обращай внимания. Это часть твоей жизни. Когда ты доиграешь спектакль до конца, и публика будет тебе аплодировать, ты забудешь все свои страхи. И тогда ты скажешь себе: «Я создана для сцены. Эта жизнь для меня».

— Ты так говорила, мама? — спросила Дороти.

— Да. И никогда не жалела об этом.

Было ли это правдой, подумала Дороти. Вспоминала ли она когда-нибудь, на протяжении всех этих трудных лет, о доме своего отца, приходского священника, где могла быть совсем другая жизнь, чем та, ради которой она его покинула? Может быть, и в отцовском доме жизнь была бы небогатой, потому что приходские священники нередко бывают бедны.

Грейс часто вспоминала и свое детство, и жизнь в маленькой уэльской деревушке, и трех девочек — себя и своих сестер, — решивших, что деревенская жизнь не для них, и отправившихся искать славы и удачи на театральной сцене.

— Как вы понимаете, наш отец был в ужасе, — говорила Грейс дочерям. — Он называл нас «бродячими комедиантами», но нас это не трогало. Он сказал, что, если мы выбрали сцену, то должны сами о себе заботиться, и мы заботились.

Они были храбрыми — решила Дороти — три деревенские девочки, приехавшие в Лондон попытать счастья на театральных подмостках, и они добились успеха. Правда, тетя Бланш, устав от театра, вернулась в Уэльс, вышла замуж и поселилась в деревне Трелетин, но две другие продолжали играть. Тетя Мэри часто выступала в Лондоне, а их собственная мама не бросила сцену даже тогда, когда растила детей.

И теперь, оказавшись в нищете, без средств к существованию, они снова думают о сцене и связывают свои надежды с Эстер, потому что им не хватает тех денег, которые она и Дороти зарабатывают в шляпной мастерской, и им нужна другая работа. И вот теперь, когда мистер Райдер согласился устроить для Эстер дебют, потому что она была маминой дочкой, конечно, они должны надеться на нее.

Грейс сказала:

— Дороти, пойди и приведи себя в порядок. Что, если зайдет мистер Райдер? А теперь, Эстер, я хотела бы повторить с тобой твою роль.

Грейс внимательно смотрела на свою дочь. У нее есть талант, думала она, и это уже кое-что, к тому же она молода, а публика любит молодых актеров... только великим актерам позволено стареть, а великие актеры большая редкость. Она слышала, как Дороти смеется с мальчиками. Они прыгали но лестнице, и Дороти кричала, что может спрыгнуть с самой высокой ступеньки. Грейс снисходительно улыбнулась. Дороти была настоящим сорванцом, совсем не такая серьезная, как Эстер. Удивительно, как легко она переносила все лишения. И совсем не потому, что она не любила своих близких — она готова была отдать им все, что зарабатывала, до последнего пенни — просто она не допускала мысли, что у них не все в порядке. Может быть, это и к лучшему.

Жизнь была трудной, но счастливой до тех нор, пока Фрэнсис не покинул ее. До тех пор все было хорошо. Почему он это сделал, думала она. Конечно, он всегда был мягким, уступчивым человеком. Но именно эти черты его характера и привлекали ее. Сейчас она вспоминала день их первой встречи. Он был в театре и смотрел на нее, и на следующий день он снова появился, и так продолжалось до тех нор, пока она не поняла, что молодой офицер больше интересуется ею, чем пьесой.

И он» стали любовниками: Фрэнсис, боясь отцовского гнева, не решался жениться на ней. Он был несовершеннолетним и принадлежал к семье, не одобрявшей актрис. Им оставалось только ждать, когда он повзрослеет. Но они оба не склонны были ждать, когда смогут поселиться вместе, и вскоре у ник родилась Эстер. Грейс называла себя не миссис Бланд, а миссис Фрэнсис. Бедный Фрэнсис чувствовал такую зависимость от отца, что боялся оскорбить его, а это неминуемо случилось бы, дай он свое имя актрисе.

Но невозможно было всегда оставаться миссис Фрэнсис, иногда ее называли миссис Бланд, и когда судья Бланд, разгневанный отец Фрэнсиса, узнал, что его сын живет с актрисой, он дал сыну понять, что женитьба будет стоить ему наследства. Бедный Фрэнсис, что ему оставалось делать... К тому же они ждали рождения Дороти...

Несмотря на это, они жили весьма счастливо, хотя Фрэнсис должен был уволиться из армии. Он имел совсем немного собственных денег, и основным кормильцем семьи была Грейс, которая к тому времени стала знаменитостью. Дети рождались у них регулярно, и вслед за Дороти появились Натаниэль, Фрэнсис и Георг. Так продолжалась их жизнь. Сколько же было у них детей, когда в Ирландии наступили трудные времена и театр был закрыт? Грейс была снова беременна, и Бланш пригласила их пожить в Уэльсе до тех пор, пока жизнь в Дублине не вернется в нормальную колею.

Фрэнсис был не совсем здоров, и его мать, не порывавшая с ним связи, пригласила его в путешествие по южной Франции в надежде подлечить сына. Грейс, которая всегда заботилась о здоровье Фрэнсиса, посоветовала ему воспользоваться этой возможностью, поскольку и она, и дети хорошо устроены в Уэльсе. И подумать только, размышляла она теперь, мне предстояло расстаться с ним навсегда!

Это был самый большой удар, который нанесла ей жизнь! Она знала, что он не совсем здоров, когда соглашалась на его отъезд, иначе никогда не отпустила бы его. Она не верила в то, что произошло, даже после получения его письма, полного угрызений совести и извинений, на которые, однако, нельзя было содержать семью, которая к тому времени пополнилась еще одним ребенком. Фрэнсис раскаивался, но... Вместе с ними путешествовала молодая наследница Кэтрин Махонэй, и его мать с помощью Кэтрин убедила его в том, что эта юная особа может составить ему прекрасную партию.

Грейс знала, что он был напуган угрозой остаться без наследства, и поэтому позволил себя уговорить. Так и осталась Грейс с шестью детьми на руках — было семеро, но маленькая Люси умерла в Уэльсе.

Фрэнсис не был бессердечным человеком — только слабым и безвольным. Он продолжал посылать им деньги, и Грейс не могла представить себе, что бы она делала без его помощи.

Они прожили в Уэльсе до самой смерти Фрэнсиса, когда помощь прекратилась. Грейс узнала об этом от его жены, Кэтрин, которая одновременно сообщила также, что не имеет ни малейшего желания впредь посылать им деньги. Они вынуждены были вернуться в Дублин, и Грейс, достигшая к тому времени вполне зрелого возраста и утратившая в глазах публики сходство с ангелом, стала пытаться определить на сцену свою старшую дочь.

Это было ужасно. Даже Дороти понимала, что происходит что-то страшное. Никто из них никогда не забудет того долгожданного момента, когда, сидя на краешке стульев в старом театре Кроу-Стрит, они ждали появления на сцене Эстер. Ее имя значилось в афишах — великое открытие, великая находка мистера Райдера — юная, прелестная Эстер Бланд!

Эстер вышла на сцену; публика снисходительно ждала, ибо она была молода и не лишена привлекательности, но, когда она открыла рот, не прозвучало ни одного слова.

— Этого не может быть, — взмолилась Дороти. — Господи, пусть она заговорит!

Однако страх, который испытывала Эстер, победил ее, и она полностью забыла свой текст. Дороти шептала его, задыхаясь, но как могла она донести слова до Эстер в переполненном театре?

— Пожалуйста, пожалуйста, — молила она, — пусть Эстер вспомнит.

В зале раздались смешки. Мистер Райдер вышел на сцену, подтолкнул Эстер к кулисе, и она убежала. Грейс была близка к обмороку. Маленькая задержка, объяснил мистер Райдер, дебютантка не вполне здорова. Он просит прощения у публики, ее роль исполнит другая актриса.

Дороти была уверена, что никогда не сможет забыть эти мгновения: смех, свист, раздававшиеся в разных концах зала, реплики в адрес юной мисс, возомнившей себя артисткой; им не часто выпадал случай (удовольствие, зло думала Дороти) увидеть такой провал. Дороти и сама злилась, ей хотелось подняться на сцену и сыграть эту роль. Она помнила большинство реплик, потому что часто слышала, как их повторяла Эстер, и смогла бы выучить те, которые еще не знала. Семейство поднялось со своих мест и удалилось за кулисы, чтобы забрать онемевшую от горя Эстер. Она проплакала всю ночь: она опозорила всю семью, от нее нет никакого прока, почему она вдруг решила, что может играть на сцене?

Грейс сказала ей:

— Ты можешь играть. То, что случилось, — это просто страх перед сценой. Мы все испытываем его, но с течением времени — преодолеваем. Ты не смогла. Следующий раз все будет в порядке.

— Следующий раз, — рыдала Эстер, — я лучше умру.

И зарыдала с новой силой. Она никогда не забудет своего позора, этот провал останется с ней навсегда. Не было никакой возможности утешить ее, хотя старалась вся семья, и Грейс уже начала прикидывать, сможет ли Эстер вернуться на работу в шляпную мастерскую, из которой ушла, решив попробовать свои силы в театре.

Это было мрачное утро. Мистер Райдер, будучи добрым человеком и зная, что семья живет в нищете, понимал, что случившееся с Эстер вовсе не означает отсутствия таланта. Он пришел их навестить, и от его глаз не ускользнули признаки глубокого отчаяния, хоть он и не видел Эстер: глаза Грейс были красны от слез и бессонницы.

— Да, — сказал он, — скверное дело, Грейс.

— Ума не приложу, как это случилось.

— Очень просто: она никогда раньше не видела публику так близко. Что вы собираетесь делать?

— Я не знаю.

— Послушайте, Грейс, у меня могут быть роли и для вас. Вы, должно быть, немного не в форме, но смогли бы ее восстановить... положим, для начала маленькая роль... А что с вашей второй дочкой?

— Дороти?

— Я обратил на нее внимание. В ней что-то есть.

— Она немного шаловлива, сорванец.

— Но она вырастет.

— Она не такая хорошенькая, как Эстер.

— Ради Бога, Грейс, значит ли это, что вы не собираетесь позволить мне предложить девочке работу в моем театре?

— Работу в театре? Да в ней нет ничего артистического.

— Позовите ее сюда.

— Пусть Бог простит меня, но я сомневаюсь, что она в приличном виде.

— Вполне приличном, чтобы показаться мне! Я не ищу барышню-чистюлю, мне нужна актриса.

— Дороти — актриса?!

— Пожалуйста, могу я ее видеть?

— Дороти, иди сюда, — позвала Грейс

Она вошла. Райдер изучающе смотрел на нее. В ней что-то есть, но что? Действительно, сорванец, мальчишка. Она выглядела бы неряшливым, неумытым школяром, если бы не присущие ей природное изящество и естественность. Да, в ней есть какое-то очарование, может быть, скрытое, но определенно есть, он в этом уверен.

— Добрый день, Дороти, — сказал он. — Хотелось бы послушать тебя. Ты знаешь какую-нибудь роль?

— Роль Фебы, — ответила она. — Из «Как вам это понравится».

— Прекрасно, — сказал он, — это подойдет.

В том, как она играет перед ним, есть что-то удивительное, думала Грейс. Она не декламирует, как это обычно делают актрисы. Она играет естественно, словно Дороти Бланд стала пастушкой, а убогая комната в одно мгновение превратилась в Арденнский лес. Это не было представлением, а сценой из реальной жизни.

Райдер испытывал другие чувства: больше всего его поразил голос Дороти, казалось, что она не говорит, а поет текст на свой собственный мотив.

— Послушай, Дороти Бланд, — сказал он. — Хотела бы ты занять место своей сестры? А? Я бы платил тебе столько, сколько обещал ей. Мне кажется, что ты не будешь бояться сцены.

— Я согласна, — сказала Дороти так, словно обещала вымыть посуду или приготовить чашку чая.

— Вот это характер, — сказал Райдер. — Я могу предложить тебе роль в «Девице без маски». Роль небольшая, но хороша для сценического дебюта. Будь в театре завтра утром.

Он ушел, а Грейс продолжала смотреть на дочь с удивлением. Дороти улыбалась: все повернулось к лучшему, разница лишь в том, что именно она, а не Эстер, должна позаботиться о семейном благополучии.

Так Дороти стала актрисой. Она сыграла в «Девице без маски», не вызвав большого интереса театралов Дублина, после чего получила роль Фебы в «Как вам это понравится». Томас Райдер не был разочарован: может быть я и не получил звезду первой величины, говорил он себе, но в конце концов она вполне прилично играет.



Дороти была в восторге. Играть на сцене было гораздо интереснее, чем делать и продавать шляпы. Кроме того, ей удалось уговорить Эстер согласиться на маленькую роль, и выступление прошло вполне успешно. Это помогло ей справиться со своим страхом, и она была готова взяться за более серьезную работу. Положение семьи улучшилось — стало больше денег.

Райдер часто беседовал с Дороти, к которой питал особые чувства, так как разглядел в ней актрису прежде, чем она почувствовала ее в себе.

— Мы должны лучше работать, — говорил он, — или наши убытки станут больше, чем я могу себе позволить. Знаешь ли ты, что вчера вечером зал был полупустой?

— Я боялась этого, — ответила ему Дороти.

— У меня еще пустует второй театр, Смок-Али. Два театра — слишком много для Дублина. Если и дальше так пойдет, мне придется продать свой пай в Смок-Али, а кто его купит? Если Дублин не может поддержать один театр, как можно открывать второй в Смок-Али?

Дороти пожала плечами, она была занята мыслями о своей последней роли.

— Если вы позволите мне спеть на сцене, — сказала она, — я уверена, что это понравится зрителям.

— Но в пьесе нет места для песни.

— Вы сами вполне можете найти для нее место, — сказала она, чтобы польстить ему.

— Вздор, — ответил Томас и отправился изобретать новый способ, как привлечь зрителей в Кроу-Стрит. Вскоре он вернулся с идеей.

— Я знаю, что нужно сделать, — сказал он, — мы поставим пьесу с переодеванием: мужчины будут играть женские роли, а женщины — мужские.

Это казалось безумной затеей. Зачем? Когда же некоторые женщины появились в мужском платье, цель оказалась совершенно понятной, особенно в случае с Дороти: фигура ее была безупречной, ноги длинные, изящные и прекрасной формы. Отлично, сказал себе Томас Райдер, они получат то, что ищут. Для постановки, объявил Райдер, будет выбрана «Гувернантка» — версия «Дуэньи» Шеридана. Он не собирался поручать такой неопытной исполнительнице, как Дороти, большую роль, но увидев ее в мужском наряде, сразу же решил, что именно она будет играть роль Лопеса. Дороти была в восторге. Уж она сыграет эту роль! Как была бы она рада, если бы могла петь!

— Петь, — кричал Райдер раздраженно, — почему Лопес должен петь?

— Потому, — ответила Дороти, — что Дороти Бланд хочет петь, а публика хочет ее слушать.

— Глупости, — парировал Райдер. — Играй свою роль, и это все, что публике от тебя нужно.

— Не забывайте, что последнее время театр полупустой.

— «Дуэнью» непременно придут смотреть.

Дороти в мужском костюме задержалась перед зеркалом. Грейс сказала ей:

— Может быть, я ошибаюсь, но это не кажется мне достаточно скромным.

Дороти поцеловала мать.

— Не волнуйся, мама, я сумею защитить не только свою честь, но и честь всей семьи.

Бедная мама! Мысль о том, что Эстер или Дороти — скорее именно Дороти — могут угодить в какую-нибудь ловушку, приводила ее в ужас. Она постоянно повторяла, что, если бы их отец женился на ней, семье не пришлось бы нищенствовать, а судья Бланд непременно оттаял бы, увидев внуков. Но Фрэнсис не был ее мужем по закону, и поэтому у нее не было никаких прав и гарантий. Замужество стало для нее навязчивой идеей, и она мечтала о том, чтобы ее дочери вышли замуж. Именно поэтому она постоянно волновалась. «Она права», — говорила Дороти Эстер, хотя сама не испытывала никакого страха.

Во время репетиций Дороти важно расхаживала по сцене в мужском костюме, подчеркивавшем изящество ее фигуры, и Томас Райдер, очарованный ею, проявил слабость — позволил Дороти петь.

Наступил день премьеры «Дуэньи». Театр был полон, чего не случалось уже в течение многих вечеров; публика пришла посмотреть на женщин, одетых в мужские костюмы, и она не разочаровалась. Особенно хороша была исполнительница роли Лопеса — молодая актриса с прелестной фигурой, столь женственная, что ее появление в мужском платье выглядело, как милая шутка. Публика была заинтригована, и она начала замечать Дороти Бланд.

Когда после спектакля она вышла к рампе и спела для зрителей, они были очарованы. У нее был необыкновенный голос, он не был поставлен, и в нем слышались искренность и чистота. Но просто чистых и безыскусных голосов было немало, а в голосе Дороти угадывалась неповторимая индивидуальность, которая трогала зрителей, в нем было покоряющее очарование, теплота, искренние и глубокие чувства. Песня, которую она выбрала для исполнения в тот вечер, была известна всем — в ней рассказывалось об ирландской девушке, которая пришла в Миллтаун, район Дублина, продавать устрицы. Они слышали эту песню неоднократно и раньше, но никогда она не звучала так, как в исполнении Дороти. Зрители требовали повторения, и она пела на «бис». С того вечера всем стало ясно, что Дороти Бланд — не ординарная актриса.

Грейс прочитала письмо дочерям — официальное письмо от адвоката, представляющего интересы родственников Фрэнсиса. Семья выражала возмущение по поводу того, что мисс Грейс Филлипс позволила своей дочери, актрисе, использовать их имя, и оно появилось на афишах. Поскольку она не имеет на это права, они вынуждены просить ее положить этому конец.

Дороти не могла сдержать своих чувств. Она была вспыльчива, и родные это хорошо знали, но не придавали значения, так как приступы гнева, неожиданно вспыхивая, быстро проходили.

— Какая несправедливость! — кричала она. — Они ничего для нас не сделали, а теперь указывают, как нам следует поступать!

— Не обращай на них внимания, — посоветовала Эстер спокойно. — Ты добилась некоторого успеха под именем Дороти Бланд, и теперь ты должна расстаться с этим именем, потому что папина родня стыдится нас?

— Дело не в этом, — уверяла ее Дороти. — Да, всем хорошо известно, что я происхожу из знатной семьи дублинских Бландов, которые не хотят иметь с нами ничего общего, хотя их прямая обязанность спасти нас от голодной смерти/

— Ты не на сцене, Долли, — напомнила сестре Эстер.

— Послушайте, девочки, — вставила Грейс. — Я подумала, что вам не следует идти против папиной родни, это неразумно. Я всегда надеялась, что в один прекрасный день они что-нибудь сделают для нас. Теперь, когда вашего дедушки, судьи, уже нет в живых, может быть, остальные родственники будут вести себя иначе.

— Не очень-то похоже на это, — отрезала Дороти, — И почему ты вообразила, что они вдруг переменятся?

— Никогда не знаешь, что может произойти, — настаивала Грейс. — И разумно проявлять осторожность.

Дороти неожиданно рассмеялась: бедная мама! Жизнь так сурово обошлась с ней, но она до самого последнего момента верила, что в один прекрасный день папа женится на ней, и всегда старалась проявлять осторожность.

Дороти неожиданно поцеловала мать.

— Хорошо, мама, мы проявим осторожность. Мы пойдем на компромисс. Я не хочу совсем расставаться с папиным именем. И мы выполним просьбу знатных и достойных Бландов, но... наполовину — я стану Дороти Фрэнсис. Против этого они не будут возражать.

Все решили, что это прекрасная идея, и с того дня Дороти стала Дороти Фрэнсис.

Мисс Фрэнсис приобрела известность. Она мило танцевала, ее голос имел необыкновенную привлекательность, и когда она пела, зрители не отпускали ее со сцены. Если дела у какого-нибудь спектакля шли не очень хорошо, положение спасала Дороти — стоило ей спеть или станцевать, как настроение зрителей сразу же улучшалось. Кроме того, ей всегда удавалось подчинить себе публику, и когда она исполняла пролог, даже самые шумные и болтливые зрители умолкали, и в зале наступала тишина. И дело было не в том, что она была хорошей актрисой, важнее было то, что она — Дороти Бланд — или Фрэнсис, как она стала теперь называться, это не имело значения — была на сцене весела и беззаботна. Кто взялся бы определить, что именно притягивало к ней зрителей?

Не имело значения, какое имя она носила, это была Дороти, и зрители любили ее. Дело в ее красивых ногах? — размышлял Томас Райдер, твердо решивший как можно больше занимать ее в мужских ролях. Или в ее пении? Или в ее речи? А ее манера исполнять роль так, словно это доставляет ей радость? Даже трагическая роль в ее исполнении казалась менее трагической. В Дороти было что-то такое, что внушало ему уверенность: тот день, когда провалилась старшая сестра, и он решил обратить внимание на младшую, не был для него неудачным.

Дороти — вместе с Эстер и остальной труппой во главе с Райдером — отправилась играть в Уотерфорд и Корк, Грейс вместе с младшими детьми оставалась в Дублине — жалования дочерей хватало на сносную жизнь семьи.

Ко времени возвращения в Кроу-Стрит Дороти уже считала себя профессиональной актрисой. Запах свечей, драпировки кулис, волнение от контакта со зрительным залом, благодарные аплодисменты — все это стало частью ее жизни, и другой она не хотела.

В труппе у нее были друзья и недруги. Райдер был одним из ее лучших друзей, врагами были те актеры и актрисы, которые завидовали ее популярности у зрителей и считали, что юная выскочка присваивает себе чужие аплодисменты. Они использовали разные способы, чтобы отравлять ей жизнь: пытались отвлечь от нее внимание зрителей, с пренебрежением сплетничали про нее в Зеленой Комнате[1] — судачили в тавернах о ней, как о девице, добившейся успеха благодаря паре стройных ног, намекали на особое отношение к ней мистера Райдера.

Дороти переносила эти неприятности легче, чем Эстер. По правде, ей нравилась борьба, и поведение некоторых членов труппы только усиливало ее стремление к успеху. В ответ она демонстрировала на сцене свои максимальные возможности — пела с еще большим чувством, танцевала легче и изящнее. В те дни жизнь казалась ей борьбой — веселой и возбуждающей — и обещала успех.

Однако в труппе был один человек, который внушал ей некоторый страх. Его звали Ричард Дэйли, щеголь и хвастун, восполняющий отсутствие актерского дарования высоким самомнением. Его нельзя было не заметить. Он был высок и статен, и был бы очень привлекателен, если бы не косоглазие. Этот дефект придавал нечто дьявольское его наружности, и многие женщины находили это восхитительным. Он постоянно хвастался своими победами над женщинами, и было совершенно очевидно, что это не пустая болтовня. Он был настоящим денди, самым элегантным мужчиной в театре, и любой случайный человек скорее принял бы за хозяина театра именно его, а не Райдера. Он был известным дуэлянтом, умело владел шпагой и пистолетом, а галстук закалывал бриллиантовой брошью, которая однажды во время дуэли спасла ему жизнь.

Рассказывали, что он вызвал на дуэль своего приятеля по колледжу, сэра Джона Баррингтона, — о причине дуэли никто ничего не знал — и сэр Джон выстрелил первым. Пуля должна была угодить Дэйли в сердце, но брошь помешала, и несколько драгоценных осколков застряли в его груди. Он реставрировал брошь и всегда носил ее, чтобы все знали, как легко он может вызвать на дуэль и что он — счастливчик Дэйли.

Дэйли был картежником; будучи выпускником Тринити-колледжа, он был достаточно хорошо образован, и хоть игра его не отличалась талантом, он мог быстро разучить роль, к тому же он имел превосходный личный гардероб, которым пользовался и на сцене.

Дэйли едва вступил в труппу, как сразу же стал в ней верховодить. Он был весьма чувственным мужчиной, и больше, чем картами и дуэлями, интересовался женщинами. В труппе не было ни одной актрисы, на которую он не бросил бы своего похотливого взгляда.

У Дороти практически не было шансов ускользнуть от его внимания. Он нередко преграждал ей путь в гардеробную, делая это в шутливой форме, но она пугалась его грубой силы, а именно на такую реакцию он и рассчитывал.

— Дорогая мисс Фрэнсис, куда вы так спешите?

— Дорогой мистер Дэйли, какое вам до этого дело?

— Мне есть дело до всего, что касается мисс Фрэнсис.

— Вы меня интересуете значительно меньше.

— Один поцелуй, и путь свободен!

— Мне кажется, что путь и так свободен. Но все-таки придется уточнить у мистера Райдера.

Это была, конечно, угроза: Райдер имел право уволить Дэйли.

— Я не склонен исполнять приказы, — ответил он.

— Я знаю, что вы склонны решать свои проблемы с помощью пуль. Но поберегите свою брошь — как бы вам ее снова не испортить!

Она проскользнула мимо него, дерзко смеясь, и он рассмеялся тоже, но в его глазах, насколько она смогла заметить, затаился гнев. Он был именно таким человеком, каких мать советовала ей избегать. И я полностью с ней согласна, думала Дороти.

Присутствие в труппе миссис Листер, ведущей исполнительницы женских ролей, должно было бы, казалось, создать некоторые неудобства для Дороти, но на самом деле она ощущала только один источник опасности, и этим источником был Дэйли.

Миссис Листер была прекрасной комической актрисой. Дороти любила наблюдать за ее игрой, стоя в кулисе, потому что она была талантлива, и у нее многому можно было поучиться. Девичья фамилия миссис Листер была Барсанти, ее муж, мистер Листер, незадолго до этого умер, оставив ей изрядное состояние. Дороти восхищалась не только актерским талантом миссис Листер, но и уверенностью в себе и независимостью, которые она демонстрировала благодаря достатку, не связанному с ее театральным жалованием.

В труппе, однако, у миссис Листер был еще один поклонник, не кто иной, как Ричард Дэйли; казалось, что миссис Листер, как и большинство женщин, была от него в полном восторге, не в последнюю очередь благодаря его косоглазию, находя в этом дополнительную привлекательность.

Интерес, который Дэйли проявлял к вдове, слегка ослабил его внимание к Дороти, но, несмотря на то, что всем были известны его серьезные и благородные намерения по отношению к миссис Листер, — Дороти потешалась над словом «благородные», ибо было совершенно очевидно, что причина его намерений кроется в ее деньгах, — он продолжал бросать на Дороти многозначительные взгляды. Эти взгляды и отталкивали, и волновали ее. Она ждала возможности дать ему понять, что, вопреки мнению большинства женщин, не считает его неотразимым. Однако она вздохнула с облегчением, когда Дэйли объявил труппе о своем намерении жениться на миссис Листер.

Свадьба была отмечена вечеринкой, устроенной за сценой, и Дороти присутствовала на ней вместе со всей труппой. Миссис Дэйли была очень горда своим важным косоглазым мужем и, как казалось Дороти, во всем его одобряла. Между Дороти и женихом состоялся короткий разговор.

— Вы разочаровали меня, — сказал он, — я думал, что ваше сердце разбито.

— Я очень сочувствую невесте, но это еще не повод для того, чтобы позволить разбить свое сердце.

— А ради жениха?

— Не сомневаюсь, что этот человек может сам о себе позаботиться.

— Вы правы, мисс Фрэнсис, такая умная женщина, как вы, не могла не увидеть в нем человека, который всегда добивается того, чего хочет.

— Я уверена, что миссис Дэйли сумеет прекрасно помочь ему в этом.

И Дороти отвернулась. Несмотря на свое самообладание и насмешливый тон, она была взволнована.

Вскоре после свадьбы Дэйли Райдер поделился с ней, что вынужден уступить кому-нибудь свой пай в театре Смок-Али.

— Что это значит? — спросила Дороти. — Тот, кто купит его, станет конкурентом Кроу-Стрит?

— Именно так. Но мне нечем платить ренту, чтобы помешать этому.

— А где взять зрителей на два театра? Вы сами знаете, как нелегко заполнить и один.

— Именно этого я и боюсь. У меня долгов на тысячи фунтов, и кредиторы согласны подождать с уплатой, если я продам свой пай. У меня нет другого выхода. Может быть, там в здании будет не театр, а что-нибудь другое. Поверьте мне, если я освобожусь от Смок-Али, это здорово облегчит мне душу и... карман.

Сделка состоялась, и Райдер вздохнул с облегчением — впервые за долгое время. Ричард Дэйли прогуливался по театру с видом премьера и владельца труппы. Было совершенно очевидно, что он в восторге от своей женитьбы. Дороти узнала новость от Райдера:

— Как вы думаете, кто купил мой пай в Смок-Али? Ричард Дэйли! И он собирается открыть там театр.

Каждый вечер в партере Кроу-Стрит сидел молодой военный. В Дублине было много военных, регулярно посещавших театр, но в этом было какое-то определенное упорство, и труппа вскоре окрестила его поклонником мисс Фрэнсис. Он был очень юн, привлекателен, но невероятно серьезен — было совершенно очевидно, что он влюблен. За кулисы Дороти приносили цветы и подарки, и, наконец, она согласилась принять его. Она была тронута его наивностью, в первый же вечер он предложил ей стать его женой.

Вскоре Дороти пригласила его домой, где Грейс принялась внимательно его изучать. Дороти забавлялась этим, потому что мамина заветная мечта — видеть ее замужем — постепенно превращалась в навязчивую идею.

— Сейчас у тебя все в порядке, — повторяла она, — но никогда не забывай, что жизнь артистки полна превратностей. Публика может так же быстро низвергнуть тебя, как и вознесла. Посмотри, что значат для миссис Листер собственные деньги.



— Она купила на них Ричарда Дэйли, — пошутила Дороти.

— Я вовсе так не думаю. Без сомнения, он промотает ее состояние.

— Нет. Для этого они оба слишком деловые люди.

— Дороти, и ты должна научиться быть деловой женщиной.

— Прекрасно. Я непременно начну брать уроки.

— Лучше всего богатый муж, который будет заботиться о тебе, — твердо сказала Грейс. — Мы должны узнать побольше об этом Шарле Доуэне.

Бедный Шарль! Он был так молод и так влюблен! Она была уверена, что брак с ним будет вполне счастливым. Он никогда не станет вмешиваться в ее карьеру, и будет очень приятно иметь постоянного поклонника. Она вынуждена была признать, что не слишком влюблена в юношу, хоть я не вполне равнодушна к нему, и чем больше она сравнивала его с Ричардом Дэйли, тем больше любила. Хотя было не вполне понятно, почему она сравнивает Шарля именно с этим человеком. Важным было то, что он станет послушным мужем и у них будут дети. Она неожиданно открыла в себе огромное желание иметь детей. Нельзя сказать, что она любила детей вообще, просто она очень хотела иметь своих собственных. И один из самых сильных страхов, владевших Грейс, заключался в том, чтобы Дороти не повторила ее собственной участи, — не завела детей прежде, чем выйдет замуж.

Грейс навела справки. Корнет второго кавалерийского полка. Корнет! Знает ли Дороти, сколько им платят? Молодой человек принадлежит к хорошей семье, его отец — настоятель собора в Лейгли, но Грейс знала, как такие семьи смотрят на браки сыновей с актрисами. Требовалась большая осторожность. Именно Грейс разузнала, что доход семьи и жалование молодого человека мизерны; семья, хоть и принадлежит к аристократии, совсем не богата, и молодая пара не может рассчитывать на ее поддержку.

— Я буду продолжать выступать, — сказала Дороти, — и мы будем жить не хуже, чем сейчас.

— У тебя уже есть семья, которую ты вынуждена содержать. Что же будет, когда появится и своя собственная? Нет, моя дорогая, я не вижу ничего впереди, кроме тяжелого труда. Подумай об этом хорошенько. К счастью, ты не очень влюблена в молодого человека.

Нет, согласилась Дороти, что верно, то верно. И не должна молодая актриса, делающая карьеру, выходить замуж за безденежного юношу только потому, что она хочет иметь собственных законных детей. Эстер поддержала Грейс, а так как Шарль был слишком робок, чтобы настаивать, а Дороти практична, она мягко сказала ему, что не может принять его предложение.

Юный Шарль был в отчаянии, и, когда труппа отправилась на гастроли в Уотерфорд, он воспользовался разрешением сопровождать их в надежде, что Дороти изменит свое решение. Но она была тверда, и ее непреклонность была поддержана и тем обстоятельством, что Райдер, дела которого в связи с открытием Смок-Али пошли гораздо хуже, был вынужден урезать жалование.

— Плохи дела, — сказал он мрачно. — Мы играем перед пустым залом. Большинство наших зрителей ходит в Смок-Али.

Райдер с завистью воспринял то, что Дэйли оказался удачливым дельцом и — с деньгами жены за спиной — опасным конкурентом.

Совершенно ясно, что это было не подходящее время для бедной актрисы с семьей на руках для того, чтобы согласиться выйти замуж за молодого человека, ничего не имеющего за душой, кроме мизерного жалования корнета кавалерийского полка. Дороти была непреклонна, и смирившийся с отказом Шарль начал смотреть по сторонам в поисках другой невесты.

Снова уменьшилось жалование. Дороти заволновалась. Грейс сказала:

— Не представляю себе, что мы будем делать. Публика каждый вечер предпочитает Смок-Али. Нечто подобное случалось и раньше: публике нужно что-то новенькое. Говорят, Дэйли пригласил Джона Кембла.

— Неужели он сможет платить ему? — удивилась Эстер.

— Дэйли поступил мудро, — ответила Грейс. — Он женился на женщине, которая может не только привлечь публику на свои собственные выступления, но и оплатить выступления других артистов. Он очень умный джентльмен. Он пойдет в гору, и чем выше будет подниматься он, тем ниже будет падать Том Райдер.

— Очень мрачная перспектива, — согласилась с ней Дороти. Она ненавидела игру перед полупустым залом так же, как и маленькое жалование, но не было никакого смысла жаловаться Тому Райдеру, поскольку он ничем не мог помочь.

Во время этого разговора появился посыльный с письмом для мисс Дороти Фрэнсис. Грейс, узнав откуда появился гонец, едва сдерживала свое волнение. Дороти открыла письмо и прочла, что Ричард Дэйли имеет честь пригласить мисс Дороти Фрэнсис к себе в театр сегодня, во второй половине дня, поскольку он намерен сделать ей интересное предложение.

Грейс и Эстер не могли скрыть своего восторга, в котором была изрядная доля облегчения: появился выход из их затруднительного финансового положения, ибо они не сомневались, что означало это письмо: в Кроу-Стрит оставалась последняя приманка — Дороти Фрэнсис — и Дэйли хотел увести ее в свой театр. Дороти колебалась, а мать и сестра смотрели на нее с удивлением.

— Ты не знаешь, что это значит? — спросила Эстер.

— Конечно, знаю.

— Так чего же ты ждешь?

— Я стала актрисой благодаря Тому Райдеру.

— Он первый велел бы тебе идти. Кроме того, мы не можем прожить на то, что он тебе платит.

— И потом...

— Ради Бога, что значит «потом»?

— Какие роли я получу, ведь в труппе играет миссис Дэйли?

— Глупости, они заняты бизнесом. Они готовы отдать ее роли актрисам, которых хочет видеть публика. Ты должна пойти и поговорить с ним.

— Сначала я увижусь с Томом.

Грейс закатила глаза, выражая полное недоумение. Иногда она думала, что Дороти живет больше сердцем, чем головой, но Эстер не сомневалась, что сестра сделает правильный выбор, потому что она превыше всего ставит интересы семьи.

Том Райдер грустно смотрел на Дороти.

— Вам надо идти, Дороти, — сказал он. — Если и дальше дела пойдут так же, Кроу-Стрит придется закрыть. Я ведь говорил вам, что в Дублине нет места для двух театров, правда?

— Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали.

— Все это бизнес, моя дорогая. И вы должны помнить об этом. Если вы не примете сейчас этого предложения, другого может не последовать. Настоящая профессия никогда не бывает легкой.

Итак, она поняла, что должна идти, все это время она надеялась, что они будут отговаривать ее. Дэйли! Перед ее глазами все время стояло его лицо, лицо хитрого развратника. Кроме того, в Кроу-Стрит она всегда получала удовольствие от общения с труппой, в Смок-Али все будет иначе, там, конечно, она будет всецело в его власти. От него будут зависеть и ее роли, и ее жалование. Это был вызов, к тому же — очень тревожный, но решение принимала не она, выбор сделала ее семья.

ТРАГЕДИЯ В СМОК-АЛИ

Дэйли встретил ее смесью неумеренных комплиментов и издевки. Итак, она хочет поступить в Смок-Али. Он так и думал. Он будет платить ей три фунта в неделю, поскольку Кембл получает только пять. Что она об этом думает?

— Именно этого я и ждала, — ответила она.

— В таком случае, я в восторге от того, что оправдал ваши ожидания. Я надеюсь, что вы оправдаете мои.

— Я не совсем уверена, что решила принять ваше предложение.

— Даже при возможности играть рядом с Кемблом за три фунта в неделю?

— Благодаря Райдеру я стала актрисой.

— Не будьте идиоткой, мисс. Театр — это серьезный бизнес, и здесь нет места излишней чувствительности.

— Я не уверена в том, что согласна с вами.

— Вот именно за это я и люблю вас, Дороти, — мне всегда приходится вас убеждать!

— Вам еще ни в чем не удалось убедить меня.

— Все впереди, — пообещал он. Вошла миссис Дэйли. Он сказал:

— Дорогая, мисс Фрэнсис хочет поступить в Смок-Али.

— Конечно, — ответила она. — Кроу-Стрит долго не протянет.

Присутствие миссис Дэйли успокаивало. Дэйли благоговел не столько перед ней, сколько перед ее деньгами, а у нее хватало ума крепко держать в руках кошелек, поскольку это был единственный способ удержать и мужа. Все будет в порядке, уверяла себя Дороти. Ведь рядом есть миссис Дэйли.

Грейс была в восторге. Смок-Али — прекрасный поворот в карьере. Дороти получила возможность играть, и ее репутация заметно упрочилась. Дэйли сдержал свое слово и дал ей несколько хороших ролей. Пользовавшаяся успехом готическая новелла Уолпола «Замок Отранто» была поставлена под названием «Граф Нарбоннский», Кембл исполнял заглавную роль, а Дороти играла Аделаиду. Дублинские театралы ломились на спектакль, и все в один голос говорили о великолепной игре юной мисс Фрэнсис.

Однажды после спектакля, не успела она уйти со сцены, окрыленная успехом, Дэйли послал за ней, попросив прийти к нему в кабинет. Кроме него в кабинете никого не было.

— Да, — начал он, — Райдер не знал, как надо обращаться со своими актрисами. Не то, что Дэйли. Благодарны?

— Действительно благодарна. За хорошую роль.

Он положил руку ей на плечо, у него была привычка непременно дотрагиваться до своих актрис, когда они оказывались рядом с ним. Дороти попыталась незаметно сбросить руку, но он улыбнулся, прекрасно понимая ее намерения.

— Вы не проявляете своей благодарности, — посетовал он.

— Я уже поблагодарила вас, чего же еще вы ждете?

— Большей благодарности.

— Чем еще может отблагодарить артистка, как не хорошей игрой?

— Есть много разных ролей, Дороти, дорогая, и

если вы хотите добиться успеха, вам придется научиться искусно играть их все.

— Я надеюсь, что вы предложите мне еще не одну хорошую роль, — ответила она непринужденно.

— Великолепные роли, моя прелесть. И поскольку вы не только чертовски привлекательны, но и умны, вы сыграете их с блеском.

— Я сделаю все, что смогу, а теперь я хотела бы пожелать вам спокойной ночи.

Она повернулась, чтобы уйти, но он загородил дверь.

— Я посылал за вами не для того, чтобы услышать вежливое: «Спасибо за хорошие роли, сэр».

— Тогда зачем же?

Он схватил ее за плечи, его сила испугала Дороти.

— Для начала поцелуй меня, — сказал он. Она отвернулась.

— Я не в восторге от такого предложения.

Он запрокинул ей голову таким резким движением, что она вскрикнула от боли. Он рассмеялся и насильно поцеловал ее в губы. Она сопротивлялась, старалась вцепиться ему в волосы, но была бессильна против него. Она прошептала:

— Я слышу шаги. Кажется, это миссис Дэйли.

Он держал ее, прислушиваясь. Действительно, были слышны шаги. Никто из них не был уверен, что это миссис Дэйли, но он не мог себе позволить ошибиться. Она воспользовалась его замешательством, оттолкнула его, мгновенно открыла дверь и убежала.

Она была потрясена. Это не было неожиданностью. Если бы не присутствие в театре миссис Дэйли, ей грозила бы реальная опасность. Она получила прекрасную возможность показать свой актерский талант, она может это сделать только в Смок-Али. Если она уйдет из театра, куда ей деваться? Некуда. Ехать в Англию? Сможет ли актриса — никому не известная там — надеяться на успех? Впереди она видела только нужду и беспросветное существование всей семьи.

Она хотела поговорить об этом с Грейс и Эстер, но что здесь обсуждать? Грейс была бы в ужасе, это именно та ситуация, которой она всегда больше всего боялась, и что она сможет посоветовать? Оставалось только либо уехать в надежде найти работу, но куда? — либо продолжать работать в Смок-Али и бороться с Дэйли. Нечего обсуждать, дело ясное. Надежду на успех вселяло только присутствие миссис Дэйли, именно с ней Дороти связывала свои надежды.

В кабинете Дэйли супруги выясняли отношения.

— Я не позволю вам волочиться за каждой юбкой в театре, — сказала миссис Дэйли.

— Но, дорогая, это же преувеличение.

— Пусть будет так. Я не позволю вам волочиться за одной из наших актрис.

— Глупости. Я должен поддерживать дружеские отношения с актрисами. Вам ведь известно, какие они чувствительные. Они нуждаются в постоянном внимании.

— Оставьте это лучше для меня.

— Дорогая, вы — умнейшая женщина на свете, но на этот раз вы ошибаетесь. Я никогда не думаю ни об одной женщине, кроме вас.

— Продолжайте в том же духе.

Без миссис Дэйли он мог бы наслаждаться жизнью. Дела шли весьма неплохо; зрители охотно ходили на спектакли, в которых играли Дороти и Кембл. У него было на примете несколько хороших женских ролей, а будучи деловой женщиной, миссис Дэйли не всегда возражала против того, чтобы они доставались Дороти, утешаясь тем, что сама играет лучшую или, может быть, не менее стоящую роль. Она не для того вложила свои деньги в это предприятие, чтобы оставить их без присмотра. Театр Смок-Али должен принести деньги им обоим и славу — ей. Она не считала это требование чрезмерным, ибо даже ее злейшие враги вынуждены были признать, что она хорошая актриса.

Она была вынуждена постоянно не спускать с Ричарда глаз: он не старался пропустить ни одной юбки. И на следующий же день она услышала, как мать одной молоденькой еврейки из Италии умоляла его прекратить преследовать ее дочь.

— Что вам нужно от моей дочери, — кричала она, — если у вас самого жена — красавица?

Это было одновременно и унизительно, и обременительно, однако в ее собственных глазах Ричард был столь привлекателен, что, по ее мнению, большинство актрис должны были считать его неотразимым. Его реальная власть над их судьбами была очень велика, и в Зеленой Комнате шептались о том, что едва ли найдется в труппе хоть одна женщина, не соблазненная им.

Между тем была в труппе одна особа, которая не принимала его ухаживаний, чем приводила Дэйли в бешенство. Неужели она считает себя такой неотразимой, что позволяет себе смеяться над ним? Он твердо решил показать ей, что не намерен быть предметом насмешек; время шло, и он не мог думать ни о чем, кроме Дороти, уверенный в том, что рано или поздно сделает ее своей любовницей.

Он изменил тактику и, смеясь, сделал вид, что примирился с ее отказом принять его ухаживание. Между ними установились отношения, соответствующие их положению — владельца театра и актрисы, и он надеялся, что это были дружеские отношения. Он хвалил ее талант и отдавал лучшие роли, если не рисковал рассердить миссис Дэйли.

Кембл был одним из величайших актеров, и совместные выступления были для Дороти прекрасной школой. И вовсе не потому, что она смотрела на свои роли, как на возможность учиться, просто Кембл был хорошим учителем. В спектакле «Ричард III» он играл Ричарда, а она — леди Анну; в «Школе злословия» она получила роль Марии — не столь заметную, как роль леди Тизл, но все равно интересную; она играла Катарину в «Укрощении строптивой», Кембл был прекрасным Петруччо. И она чувствовала себя счастливой впервые за много месяцев, ибо верила, что Дэйли смирился в конце концов с ее отказом. Она постоянно слышала о соблазненных им молоденьких актрисах и о ревности миссис Дэйли. Бог с ними, думала она, это меня не касается. Я становлюсь знаменитой актрисой, и наступит время, когда я буду играть только в комедиях и смогу убедить антрепренеров в том, что песни и танцы — единственное, чего публика ждет от меня. Она была уверена, что поступила правильно, перейдя в Смок-Али.

В один день все рухнуло. Это случилось после спектакля, когда она уже уходила домой. Войдя в один из коридоров лабиринта, каким был Смок-Али, она неожиданно услышала, как кто-то позвал ее слабым голосом. Она остановилась. Она не узнала голос, но ей показалось, что это одна из молоденьких артисток.

— Мисс Фрэнсис... О! Идите быстрее... на чердак! Она помчалась наверх по узкой лестнице.

— Мисс Фрэнсис...

Она открыла дверь на чердак, внутри было темно.

— Кто здесь? — крикнула она, — где вы? Подождите... Я возьму свечу...

Она услышала, как в замке повернулся ключ, сзади послышалось довольное хихиканье, и она оказалась в крепких объятиях.

В то же мгновение она все поняла. Идиотка, подумала она, конечно, ему ничего не стоит подражать женскому голосу, для этого у него достаточно актерского таланта.

— Дороти, идиотка, — сказал Дэйли, — как долго вы собираетесь говорить мне «нет»?

— Позвольте мне сейчас же уйти...

— Все в свое время.

— Миссис Дэйли...

— Сегодня ее нет в театре.

— Вы настоящий дьявол.

— Я не отрицаю этого.

Он смеялся над ее попытками высвободиться из его объятий. Она кричала, визжала, но он смеялся.

— Никто не услышит.

— Я... Я убью вас...

— Можете попробовать. Большинство таких хочет задушить меня в своих объятиях.

— Я никогда, никогда не сделаю этого.

— Со временем и вы захотите. Продолжайте в том же духе. Удар... Визг... Мне это нравится. Что-то новенькое... и все это... бессмысленно.

Она сопротивлялась до полного изнеможения, но он был сильнее. Сознавая, что ее надеждам не суждено сбыться, плача от ярости и стыда, она вынуждена была подчиниться насилию...

Дома она тихо прошмыгнула в свою спальню. Слава Богу, она не посвящала Эстер и Грейс в свои дела, иначе как бы ей удалось сохранить свою ужасную тайну? Одежда на ней была разорвана, тело болело, и она чувствовала себя бесконечно униженной.

Она должна была предвидеть это заранее. Быть такой осторожной в самом начале, принять все меры предосторожности, а потом так непростительно позволить себе расслабиться в мнимой безопасности! Она никогда этого не забудет. Теперь ей суждено до конца дней помнить каждое из этих отвратительных мгновений. И этот победный смех! Все это время он знал, что добьется своего.

Что ей оставалось делать? Первым движением ее было собрать вещи и уехать. Как объяснить причину матери? Она представила себе ужас Грейс. Больше всего она боялась, что с ее дочерьми произойдет подобное несчастье, но даже ей не приходила в голову мысль об изнасиловании.

Я ненавижу его, думала она, он дьявол. Она хотела бы перестать думать об этом: темный чердак, битва, которую добродетель и порядочность ведут против грубой силы, и оказываются побежденными. Был ли у нее хоть один шанс? Она продолжала думать о нем, вспоминать, ненавидеть его, и... было что-то еще... она не допускала мысли об этом, ведь она не была одной из тех глупышек, готовых бежать к нему по первому зову.

— Я ненавижу его, — сказала она вслух.

Что ей теперь делать? Она стянула платье и завернулась в халат. Она может сейчас войти в мамину комнату и сказать: «Утром мы уезжаем. Я больше не переступлю порога театра Дэйли». Она думала о ролях, которые он ей дал, о возможности играть вместе с Кемблом. И все это бросить? Во имя чего? Начинать с нуля в Англии? Где? И кто ждет ее там? Ей нужно время. Время, чтобы обдумать правильную линию поведения. Я не могу решать только за себя, напомнила она себе.

Она встретила его на следующий день и отвернулась с презрением.

— Не падайте духом, моя дорогая, — сказал он, — очень, очень скоро я снова устрою вам маленькое приключение.

— Вы отвратительны, — крикнула она.

— Я знаю.

— Я хотела бы никогда не встречаться с вами.

— Моя дорогая Дороти ненавидит меня так страстно, что это уже почти любовь, — ответил он.

Она отвернулась, с трудом подавив сильное желание разрыдаться.

Дороти тщательно следила за тем, чтобы не оказаться с ним наедине, но постоянно о нем думала. Так и должно быть, сказала она себе, ей всегда надо быть готовой дать ему отпор. Один или два раза, случайно застав ее одну, он пригласил ее снова на чердак.

— Никогда, — ответила она, — я собираюсь рассказать миссис Дэйли о том, что произошло.

— Она поверит, что вы этого очень добивались. Конечно, раз вам удалось заманить меня туда. Как и все женщины в театре, включая и мисс Фрэнсис, она весьма высокого мнения обо мне, как о любовнике.

Дороти отвернулась. Рассказать миссис Дэйли о том, что произошло, значило наверняка быть уволенной.

Втайне он забавлялся тем, что она никому не рассказала о случившемся. Это придавало ему уверенность в том, что можно двигаться дальше. Он перестал преследовать ее. Он сказал ей, что сожалеет о том, что произошло, о своем поведении и надеется, что это не разрушит их дружбу.

— То, что никогда не существовало, не может быть разрушено, — ответила она.

С этого дня она перестала получать лучшие роли. Она не была столь знаменита, чтобы требовать их, она была целиком в его власти; поскольку она не выступала в главных ролях, ее жалование было уменьшено до двух гиней, и было сказано, что ее роли не стоят и этого.

Грейс была в смятении. Что случилось? Дела у Дороти шли так хорошо. И почему вдруг решили давать ей эти маленькие глупые роли? Она начала волноваться. Чем были недовольны супруги Дэйли? Семья снова оказалась без денег, от волнений и переживаний она заболела, и пришлось оплачивать докторские счета. Появились долги.

— Вы не похожи на себя, моя дорогая, — сказал Дэйли, оказавшись как-то с ней наедине. — Вы меня беспокоите, вам не следует терять цвет лица. Публике это не понравится.

Она попыталась уйти, но он задержал ее и сказал мягко:

— Я слышал, что ваша матушка была больна. Дело в расходах на лечение?

— Да, мама больна, — подтвердила она.

— Долги?

— Это моя забота.

— Вот тут вы ошибаетесь, моя дорогая. Привлекательная внешность моих актрис — это моя забота. И я чувствую себя виноватым. Вы очень изменились после

нашего маленького приключения. Вы слишком взволнованы. Я сожалею. Мне казалось, что это именно то, чего вы хотели. Я не понял, что вы действительно хотели того, о чем говорили. Дороти, могу я предложить вам в долг?

Она колебалась. Ей нужны деньги. И почему, в конце концов, он не должен помочь?

— Я предпочла бы получить обратно мои прежние роли и жалование.

— Прежде возьмите деньги в долг, уладьте свои дела... потом вы сможете сосредоточиться на работе.

— Вы должны мне деньги в любом случае, — сказала она.

— Это другое дело. Больше похоже на прежнюю Дороти. Я дам вам в долг сто фунтов, вернете, когда заработаете. Приходите завтра утром в мой кабинет, я приготовлю чек.

Она пришла, получила деньги, заплатила по счетам и рассказала Грейс, как добр мистер Дэйли. Грейс развеселилась.

— Он, должно быть, неравнодушен к тебе, Долли, — сказала она. — Сдается мне, что его жена ревнует

— Ревнует? — бросила Дороти. — Зачем ей ревновать?

— Конечно, она ревнует к твоим успехам. Дороти вздохнула. Мама никогда не узнает о той

отвратительной сцене на чердаке.

Прошло несколько недель. Дэйли сдержал слово и дал ей лучшую роль; ее настроение улучшилось. Потребуется много времени, чтобы рассчитаться с долгом, но и это время наступит.

Куда бы Дороти ни шла, всюду она чувствовала на себе взгляд Дэйли. Она начала испытывать беспокойство, ибо знала, что он не потерял интереса к ней. Поэтому его ультиматум не застал ее врасплох. Добренький мистер Дэйли исчез, и перед ней стоял негодяй, доверившись которому она получила трагический урок. На сей раз у него было новое предложение: он

хочет, чтобы она принадлежала ему по своей доброй воле, у него нет ни малейшего желания применять силу.

— Все будет иначе, — сказал он ей. — Первый раз... это было развлечение. Но мы не хотим повторения спектакля. Я снял для нас квартиру, мы будем ходить туда, когда я этого захочу, и вы будете довольны, моя дорогая, я вам обещаю.

— А я вам обещаю, что вы можете сохранить это гнездышко для других.

— Я сыт по горло другими, но не Дороти.

— Вы невыносимы.

— Я знаю это. А вы восхитительны. Поэтому я вынужден идти на все, чтобы добиться вас. Вы слишком холодны, дитя мое. А я никогда не мог терпеть холодных женщин. Вам следует измениться, и думаю, что нам это удастся. Я подозреваю, что наш первый опыт не столь неприятен вам, как вы хотите внушить мне и себе.

Она отвернулась, но он поймал ее руку.

— Не забывайте, вы должны мне деньги. Я могу упрятать вас в долговую тюрьму.

Долговая тюрьма! Тень ее всегда висела над бедняками. Полный крах отчаявшегося человека, которого так часто не удавалось избежать!

Он рассмеялся, увидев, как она побледнела.

— Не нужно бояться, моя дорогая. Лучше будьте ласковой. Это все, о чем я прошу.

— Вы обещали мне, что я смогу выплачивать долг по частям.

— Я передумал.

— Но...

— Я хочу, чтобы вы вернули долг сейчас. Не будьте дурой, Дороти, вам не понадобятся деньги, чтобы расплатиться со мной.

— О... Вы...

— «Невыносимы!» Это вы уже говорили. Не повторяйтесь, моя дорогая. Можем мы увидеться сразу после спектакля? Я дам вам адрес. Это недалеко. Перестаньте ломаться, это вам не к лицу. Вы созданы, чтобы наслаждаться жизнью, и, Бог даст, будете. Сегодня вечером вы станете нежной и любящей, и я обещаю вам, что вы забудете все свои неприятности с долговой тюрьмой и маленькими ролями. Все это для вас кончится. Дороти, дорогая, единственное, что вы должны помнить, — нельзя платить хозяину насмешками.

Он слегка подтолкнул ее, он не сомневался в успехе.

Дороти уходила, не разбирая дороги, как слепая. Что ей делать? Сбежать вместе с семьей? Куда? Грейс еще не вполне здорова. Это убьет ее. Если же она согласится, Грейс ничего не узнает... Она вернет свои большие роли... Что мне делать, спрашивала она себя.

С того дня она стала любовницей Дэйли.

На сцене Смок-Али Дороти пела песню о девушке, продавщице устриц, пришедшей в город с корзиной, которую она непринужденно и изящно несла на голове. Дни и ночи ходила она по городу, предлагая всем устрицы. А потом... потом, после того, как ее бросил возлюбленный, она стала развлекаться с разными людьми на маскарадах, и больше не продавала устриц... Дороти пела под гром аплодисментов. Зрителей не трогали ни банальные слова песни, ни ее простая мелодия. Их волновала сама Дороти Фрэнсис, маленькая, изящная, искренняя, смотрящая на мир так, словно это она сама раньше бродила по городу с корзиной устриц, а теперь превратилась в гулящую девицу и веселится, где придется.

Теперь, когда к ней вернулись лучшие роли, слава ее росла, и на спектаклях, в которых она была занята, театр всегда был полон; когда она исполняла свои песни, публика не отпускала ее и заставляла бисировать.

Популярность Дороти не вызывала сомнений. Миссис Дэйли слегка ворчала.

— Неужели эта молодая особа должна получать все лучшие роли?

— Нет, дорогая, только те, которые не годятся для вас. Дороти — комедийная актриса. У нее нет вашего величия. Пусть себе играет легковесные роли. Вам нужна настоящая драма, — отвечал ей Дэйли.

И миссис Дэйли соглашалась с этим. Она перестала ревновать Ричарда. Было прекрасно известно, что у него в любовницах побывали все заметные молодые женщины в труппе, и она устала бороться с этим. Единственное, о чем она беспокоилась, были роли, лучшие роли должны были принадлежать ей. И если она их получала, а театр приносил доход, она не мешала мужу развлекаться.

Зима и весна были трудными для Дороти. Она презирала себя и положение, в котором находилась; ее ненависть к Дэйли, виновнику ее унижений, росла с такой силой, что оставаться в театре она больше не могла.

Лежа в своей комнате, по соседству с комнатами матери и сестры, она думала о возможном отъезде. У нее есть некоторая известность, но достаточно ли этого? Слышал ли кто-нибудь про нее на том берегу Ирландского пролива? Кажется, нищета ей не грозила. Дэйли отказался взять небольшие проценты за деньги, которые она была ему должна, и она знала, что этим он намерен еще больше привязать ее. В нем не было благородства, он любил ощущать свою власть над женщиной, особенно если она была хорошей актрисой и физически привлекательна для него.

До сих пор ей удавалось скрывать свою связь, но есть ли у нее надежда, что эта возможность сохранится? Из беззаботного сорванца она превратилась в женщину, имеющую обязательства. Если бы она должна была заботиться только о себе, все было бы иначе. Она вспоминала с тоской о былых днях в Кроу-Стрит и чем больше она думала, тем сильнее ненавидела Дэйли. Она всегда была уверена, что надо что-то делать. Вопрос был один — что? Она уже твердо знала, что ей предстоят перемены, когда сделала ошеломляющее открытие — у нее будет ребенок.

Это не могло больше оставаться тайной, и Грейс, всегда наблюдательная, поняла все; она не могла в это поверить, хотя именно этого больше всего боялась, думая о своих дочерях. Никогда еще Дороти не ненавидела Дэйли так сильно, как сейчас, глядя в полные страдания глаза матери.

— Да, — сказала она, — у меня будет ребенок. Он изнасиловал меня, а потом угрожал долговой тюрьмой.

Грейс рыдала.

— Ты сделала это ради нас, — сказала она, — ради меня и ради семьи.

— Я не видела другого выхода, и после того... первого случая...

Она задрожала, и Грейс воскликнула:

— Не продолжай, не надо. Я все понимаю, мое дорогое дитя. Но этому надо положить конец. Я не могу позволить, чтобы с тобой так обращались.

— Но что же нам делать? Куда деваться? Не забудь, что сейчас... что будет ребенок.

Грейс забыла про свои недуги и снова превратилась в мужественную женщину, которая убежала из отцовского дома искать счастья на театральных подмостках. Речь шла о ее дочери, которую чрезмерная преданность семье поставила в такое ужасное положение. Грейс всегда боялась именно этого, но сейчас худшее произошло, и она должна встретить беду мужественно.

— Мы должны немедленно уехать.

— Куда же мы можем ехать?

— В Лидс, — ответила Грейс уверенно. — Не так давно я читала про труппу Тэйта Уилкинсона. Когда-то я выступала вместе с ним, он играл Отелло, я — Дездемону. Он не сможет отказать в помощи старому другу.

Дороти почувствовала облегчение. Наконец она смогла поделиться своей ужасной тайной, и ее мать, слишком хорошо знающая театральные нравы, не могла не понять все. Она уже давно не чувствовала себя такой счастливой.

ТРУППА ТЭЙТА УИЛКИНСОНА

Денег хватило на билеты для всей семьи на паром до Ливерпуля, и в течение нескольких следующих дней они готовились к отъезду втайне от всех. Когда наступило время, они потихоньку выскользнули из своей квартиры и сели на ливерпульский паром. Так начался их путь в Лидс.

Найти Тэйта Уилкинсона не составило труда: многие знали владельца театральной труппы, который незадолго до этого, после смерти своего компаньона, унаследовал театры в Йорке, Ньюкасле и Галле.

Они поселились в гостинице недалеко от театра, и Грейс предложила, не теряя времени, повидать Тэйта: у них почти не оставалось денег, а нужно было сделать кое-какие покупки, так как они взяли с собой только самые необходимые вещи из страха, что кто-нибудь заметит их сборы и сообщит об этом Дэйли, который не только ссудил Дороти деньги, но и имел заключенный с нею контракт.

Когда Тэйт Уилкинсон узнал, что миссис Грейс Бланд приехала из Дублина и хочет его видеть, он сразу же вспомнил ее. Он слишком хорошо помнил то время, когда он, молодой актер, вел борьбу за существование и играл в Дублине Отелло. Он был добр и сентиментален, как бывают часто сентиментальны актеры, и встретил Грейс очень сердечно, но остальное семейство явилось для него полной неожиданностью.

Он пригласил всех сесть, и Грейс принялась рассказывать ему о том, что они приехали из Дублина, где ее дочь сделала вполне успешную карьеру, ее имя стало известно в Ирландии, и теперь она хотела бы показать свой талант и в Англии. Он, как и большинство владельцев театров, всегда интересовался молодыми артистами, но в данном случае чувствовал некоторое сомнение: зачем они уехали из Дублина, если дела у молодой женщины шли так хорошо, как говорит ее мать? Его всегда окружали нуждающиеся актеры и актрисы, ждущие своего часа, но он был, кроме всего прочего, еще и деловым человеком.

- Моя дочь Дороти — первоклассная комическая артистка, — сказала Грейс. — Видели бы вы, сколько народу приходило на ее спектакли в Ирландии. Где бы она ни выступала...

Уилкинсон смотрел на угнетенную и усталую молодую женщину, которая очень мало напоминала комическую артистку. Он уже собирался сказать, что ничего не может сделать для них, но общее с Грейс прошлое и что-то неуловимое в Дороти, несмотря на ее молчание, заставили его передумать. Он попросил Дороти прочесть ему что-нибудь. Она ответила, что очень устала и предпочла бы сделать это через несколько дней.

Мамаша была в нетерпении, и Уилкинсон решил, что за всем этим кроется какая-то загадка. Он попросил принести еду и бутылку мадеры и заметил, что семейство ест с большим аппетитом; во время трапезы он вспоминал о прошлом, о Дублинском театре и о сестре Грейс, мисс Филлипс, которая теперь работала в его Йоркской труппе. Все время он не переставал внимательно рассматривать Дороти и сказал, что в свое время ее тетушка, мисс Филлипс, имела необыкновенный успех в роли Каллисты в «Кающейся красавице».

Дороти сказала, что эта роль ей хорошо знакома, и когда она по собственной инициативе стала произносить некоторые реплики, Уилкинсон тотчас же пришел в восторг от ее мелодичного, хотя и слегка глуховатого, голоса и решил, что она, без сомнения, актриса.

— Ваше амплуа? Трагедия, комедия, опера?

— Все, — ответила она к его изумлению. Прежде, чем они переехали из гостиницы, Уилкинсон согласился подписать с Дороти контракт, и первой ее ролью должна была стать Каллиста в «Кающейся красавице».

Это была превосходная идея — приехать в Лидс. Грейс поздравила себя с этим, ее самочувствие улучшилось, она давно не испытывала такого подъема. Она была нужна семье: когда Дороти попала в беду, она обратилась за помощью к матери, и именно Грейс нашла выход.

Уилкинсон смог предложить Дороти только пятнадцать шиллингов в неделю для начала. Это было прекрасное жалование для неизвестной актрисы, и ей еще предстояло показать себя в Англии, но разница между тем, что ей платил Дэйли, и этим жалованием была очень велика.

— Зато на душе спокойно, — сказала Дороти с присущим ей оптимизмом.

Душевный покой, думала Грейс, да. Хорошо, если бы Дэйли не нашел их здесь и не начал преследовать Дороти из-за контракта, на что, и Грейс это первая признавала, он имел полное право, подлец.

Помня о том, что именно пение принесло ей успех в Дублине, Дороти очень хотела ввести песню в финал пьесы.

— Каллиста умерла. Как она может воскреснуть и петь? — недоумевал Уилкинсон.

— Петь будет не Каллиста. Петь будет Дороти Фрэнсис. Вот увидите. Пожалуйста, я прошу вас, позвольте мне спеть. Если публика не примет, я больше не буду.

— Спойте для меня сейчас, — сказал Уилкинсон, ожидая услышать неплохой голос. Иначе зачем ей было стремиться его показывать? Но когда она запела «Мелтонские устрицы», то сразу же покорила его. Этой молодой женщине дано все, что нужно актрисе для успеха: ярко выраженная индивидуальность, стройная фигура, скромная и чувственная одновременно, лицо, хоть и не отличалось красотой, несомненно было очаровательным и становилось совершенно неотразимым, когда она улыбалась, голос завораживал слушателей, а в ее пении было столько чувств, очарования и мягкости, что трудно было сдержать восторг. Он начинал испытывать радость от того, что мамаша привезла ее к нему. Но почему же она уехала из Дублина? Почему никто из тамошних владельцев театров не потрудился удержать такую талантливую актрису?

Он указал в афишах ее имя — Дороти Бланд, и она попросила его исправить — Дороти Фрэнсис. Она рассказывала об этом Грейс, когда внезапно ее осенило: если она добьется успеха, нельзя допустить, чтобы Дэйли узнал про нее и где она находится.

— Я должна срочно сменить имя, имя Дороти Фрэнсис не должно появиться на афишах, которые могут попасть в руки к Дэйли, — сказала она.

Грейс согласилась с ней, и Дороти, которая за это короткое время успела проникнуться доверием к Уилкинсону, пошла к нему.

— Я должна вам кое-что рассказать, — начала она. — Я жду ребенка.

У него вытянулось лицо. Актрисы постоянно беременны, но обычно умудряются не терять много времени по этой причине. Однако он не был уверен, что и Дороти это тоже удастся, и для него это было ударом. С другой стороны, это могло объяснить ее бегство из Дублина, а такую причину он воспринимал спокойнее, чем возможный скандал в театре.

— Когда? — спросил он.

— Через шесть месяцев.

— Через шесть месяцев? Ну что же, у нас есть немного времени.

Она почувствовала облегчение.

— Я буду работать до последнего момента, но я хотела бы сменить имя.

Он согласился.

— В этом нет большого труда.

— В моих обстоятельствах я предпочла бы, чтобы меня знали как миссис.

— Конечно. Вы не хотите быть Бланд?

— Нет, родственники моего отца возражают против этого.

— И вы не можете носить имя Филлипс, ваша тетушка выступает под этим именем, и будет путаница. Можно назвать вас Джордан, потому что вы только что пересекли реку.

Он пошутил, но она ответила:

— Миссис Джордан. Дороти Джордан. Не хуже любого другого имени.

Так она стала миссис Дороти Джордан.

Успех был грандиозный. Как только она появилась в простом муслиновом платье и чепце и спела песенку Фебы, она уже знала, что успех ей обеспечен. Какое значение имела смерть Каллисты? Она воскресла в прелестном облике Дороти Джордан, которая пела им так прекрасно, что они в восторге не отпускали ее со сцены. Она стояла, принимая их аплодисменты, и думала о том, что наступит день, когда она сможет играть только комические роли, будет петь и танцевать, и ей не придется выступать в пьесах вроде той, в которой она играет Каллисту.

До поры до времени, однако, она радовалась и тому, что имела; она не могла поверить в то, что еще совсем недавно планировала бегство от этого подлеца Дэйли. Если бы этого человека не было на Земле, если бы она не носила в себе его ребенка, она была бы вполне счастлива. Но она будет счастливой, и хотя ребенка ей навязали, она станет любить его, когда он появится на свет. Что же касается ее контракта с Дэйли, то она приложит максимум усилий, чтобы забыть про него. Тэйт Уилкинсон был ею очень доволен.

Жизнь в театре научила ее не ждать слишком многого. В то время, как семья и мистер Уилкинсон радовались ее успеху, некоторые члены труппы совсем не склонны были разделять их энтузиазм. «Кто такая эта Дороти Джордан?» — интересовались некоторые актрисы. «Почему она появилась, неизвестно откуда, и сразу же получила лучшие роли? Как ей удалось добиться успеха у публики? Уилкинсон сделал для нее больше, чем для кого бы то ни было другого в труппе». Старые завистники начали поднимать голову. «Черт бы их побрал, — кричала Дороти. — Они получат то, что заслужили».

— Миссис Джордан, — говорила миссис Смит, одна из ведущих актрис труппы, поддерживаемая не только коллегами, но и мужем, признававшими только за ней право называться «миссис», — миссис, тогда должен быть и мистер Джордан, ибо я могу поклясться, что она беременна.

Миссис Смит сама ждала ребенка и, по собственному признанию, очень этим гордилась. Словом, им не давала покоя миссис Джордан неожиданно появившаяся в их среде, ее небольшой ирландский акцент, который многие находили очаровательным, и тот успех, которым она пользовалась у зрителей. Тот факт, что она была в положении, мог объяснить ее внезапное появление в труппе: она сбежала из театра, где раньше выступала, от позора и сочинила сказку про свое внезапное вдовство. И если она не снизошла до рассказа об этом, то в виду она имела именно ее.

Миссис Смит наблюдала за игрой Дороти, стоя в кулисе, и громко выражала свое мнение. Дороти смеялась: у нее всегда была возможность делать то же самое. Миссис Смит передразнивала Дороти, исполняя «Мелтонские устрицы» и песенку Фебы, но потерпела полное фиаско, ибо ее голос не имел ничего общего с голосом Дороти. Она говорила каждому встречному, что Дороти — беспомощная артистка.

Грейс была в ярости и вступила в борьбу на стороне дочери. Она приходила на спектакли и тяжело вздыхала при каждом появлении миссис Смит на сцене, спрашивая у соседей, что будет с театром, в котором выступают такие актрисы. Тэйт Уилкинсон не вмешивался в эти сражения, ибо считал их обычным делом в театре.

Между тем Дороти добилась своего самого большого успеха — в роли Присциллы Томбой из пьесы «Сорванец». Не было сомнения в том, что именно в этой роли она должна блистать: небольшого роста, подвижная и быстрая, умеющая подурачиться на сцене, она заставляла зрителей буквально визжать от хохота. За Присциллой последовала роль Арионелли в «Зяте», и то, что она смогла позволить себе надеть мужской костюм и выступить в мужской роли, сильно упрочило ее репутацию. Зрители хотели смеяться, и Дороти Джордан могла их рассмешить, они хотели полюбоваться парой стройных ножек — Дороти могла доставить им и это удовольствие. Никто из труппы Тэйта Уилкинсона не выглядел в мужском костюме так привлекательно, как Дороти Джордан.

— Через несколько месяцев она будет выглядеть иначе, — радостно заметила миссис Смит. Она была в восторге: хоть Дороти и может потеснить ее во время ее вынужденного отсутствия, зато она вернется, когда не будет Дороти, и наверстает упущенное.

Уилкинсон был отчасти доволен этой конкуренцией и признался Корнелиусу Свону, театральному критику, что, по его мнению, это поддерживает труппу в хорошей форме: миссис Смит так страстно хочет добиться большего успеха, чем миссис Джордан, что играет на пределе своих возможностей, то же самое происходит и с миссис Джордан.

— Миссис Джордан — великая актриса, — сказал Корнелиус Свон. — Однако ее игре можно придать еще больше блеска. Правда, я боюсь, что тогда она очень скоро завоюет и Лондон.

— Я предпочитаю удержать ее здесь.

— Да, но вы не можете стоять на ее пути, дружище. Представьте меня ей. Я хочу сказать ей, какое удовольствие доставляет мне ее игра.

— И предложить улучшить ее?

— Всегда есть возможность улучшить игру любого актера, даже игру миссис Джордан, и я думаю, что вы полагаетесь в этом на меня.

Уилкинсон представил Корнелиуса Свона Дороти, и он показался ей очень забавным. Он рассказал ей, что критиковал даже Гаррика и советовал ему, как улучшить исполнение. Прислушается ли она к его мнению? Дороти ответила, что сделает это с удовольствием, потому что ей многому надо учиться, и хотя она не обещает всегда следовать его советам, готова выслушать их с благодарностью. Этот ответ восхитил пожилого джентльмена, который постоянно бывал в театре и с большим интересом наблюдал, как прогрессирует Дороти, он писал хвалебные рецензии на ее выступления, но в них, тем не менее, присутствовала и доля критики, которая отвергала всякую мысль о покровительстве.

Дружественные связи очень много значили для Дороти в то время. Беременность начала тяготить ее, она ругала себя за то, что не открылась матери раньше и не убежала из Дублина до этого несчастья. Если бы после пережитого на чердаке Смок-Али она уехала из Дублина, она могла бы продолжать выступать без этих осложнений; оставшись и подчинившись его воле, она не только связала себя его ребенком, но и потеряла уважение к себе. Но ей не было свойственно оглядываться назад, и она не должна делать это и сейчас. Ее вина — молодость и неопытность, и она дорого заплатила за эту вину.

Труппа выступала в Йорке, и когда они туда приехали, Грейс ждало письмо от сестры Мэри. «Я надеюсь, дорогая сестра, — писала Мэри, — что вы приедете вовремя. Я мечтаю увидеть Дороти. Я слышала отзывы о ее игре, семья будет ею гордиться». Грейс вместе с Дороти и Эстер отправились к Мэри и в ужасе увидели, что она умирает. Грейс обняла сестру и зарыдала, думая о тех днях, когда они убежали из отцовского дома, об их надеждах и тщеславных мечтах, которые не осуществились... или осуществились лишь отчасти. Мэри поняла, о чем она думает. Она поморщилась.

— Да, Грейс, я умираю. Но у меня была хорошая жизнь, и я ни о чем не жалею.

Ее взгляд остановился на Дороти, она протянула ей дрожащую руку.

— Посмотри, — сказала она. — Это вино. Не позволяй ему разрушить лучшее, что есть в тебе. Я слышала о твоей игре. Могу тебе признаться, она расшевелила некоторых наших милых дам. Не обращай внимания, дорогая. Ты должна идти вперед и добиться самого большого успеха. Наступит время, и она победит, Грейс. И тогда вы порадуетесь, что уехали из Дублина, — ведь иначе не было бы Дороти Джордан.

— Не утомляй себя, — сказала Грейс.

— Какое это имеет значение? В любом случае мне осталось немного.

Мэри заговорила быстро и возбужденно о прошлых успехах и неудачах, о своей «любви» — так она называла тягу к спиртному, — которая ее погубила.

— У всех есть свои слабости. Не позволяй своим слабостям мешать твоей карьере, Дороти. Я должна была больше работать. Я должна была прославить семью. Но ты это сделаешь, Дороти, я знаю.

Лежа не подушках и уставившись горящим взглядом на сиделку, она была похожа на мрачную прорицательницу.

Она умерла через несколько дней. Говорили, что встреча с сестрой и племянницами успокоила ее. Все, что у нее было, она завещала Дороти Джордан, своей племяннице. В основном, это была одежда, большая часть которой находилась в закладе; у Дороти к тому времени уже было несколько своих нарядных туалетов.

Их дела постепенно поправлялись; Дороти имела постоянное жалование, которое Уилкинсон увеличил до двадцати трех шиллингов. Конечно, это было отнюдь не богатство, но Дороти была экономной и, добавив то немногое, что ей оставила тетушка Мэри, рассчитывала создать неплохие условия ребенку к моменту его появления на свет.

Корнелиус Свон сопровождал труппу на гастролях, поскольку очень хотел видеть все спектакли с участием Дороти. Когда Дороти чувствовала себя не совсем здоровой, что теперь случалось довольно часто, он навещал ее и, сидя возле постели, обсуждал с ней роли. Время вынужденного отдыха проходило весьма приятно, и пожилой джентльмен был в восторге. Он говорил, что смотрит на Дороти, как на свою приемную дочь и имеет большие планы на ее будущее.

Поддерживаемая напутствиями тетушки Мэри и участием Корнелиуса Свона, Дороти чувствовала себя более уверенно перед предстоящими испытаниями. Неприязнь миссис Смит можно вынести, даже ее попытку сорвать бенефис Дороти.

Все, казалось, складывалось неплохо, но, очевидно, в жизни не может быть только одно хорошее. Именно ее успех все испортил: в Йорке ее настигло письмо Дэйли. Он осведомлен о ее успехах и знает, где она сейчас выступает. Она бросила труппу и разорвала контракт, а потому он требует немедленной уплаты двухсот пятидесяти фунтов. Кроме того, есть еще личный долг, и он предлагает ей на выбор три варианта: она может вернуться в Дублин, и их отношения продолжатся, она может вернуть долг или она будет немедленно арестована и посажена в долговую тюрьму.

Грейс застала ее за чтением письма в ужасном состоянии.

— Вот, — сказала она. — Конец всему. С этим нам не справиться. Мы в ловушке.

В дверь позвонил Корнелиус. Он был очень возбужден.

— Я уговорил Уилкинсона возобновить «Зару» и дать вам заглавную роль. Конечно, придется немного порепетировать. Я готов... Но что случилось?

Дороти протянула ему письмо.

— Я не думаю, что буду играть Зару или кого-то еще, — сказала она. — Я думаю о том, чтобы удрать отсюда. Но куда? Если я буду продолжать выступать и сделаю хоть какое-то имя, он найдет меня. А если не играть, на что мне жить?

— Что же вы намерены делать?

— Я пытаюсь что-нибудь придумать.

— И вам не пришло в голову посоветоваться со мной?

Дороти покачала головой.

— Ничего не поделаешь. Я ясно это понимаю. С того самого дня, как я увидела этого человека, у меня не осталось никакой надежды.

Корнелиус рассмеялся.

— Вы забыли, моя дорогая, что я не бедняк. Вы также забыли, что я отношусь к вам, как к своей приемной дочери и как к одной из лучших наших актрис. Дэйли незамедлительно получит свои деньги, и это будет развязкой злодейской пьесы, если вас устраивает такой вариант. Я отправлю деньги без промедления, и мы с вами сможем заняться серьезным делом — репетировать «Зару».

Она почувствовала себя так, словно груз, который она долго тащила, свалился у нее с плеч. Она была свободна. Никогда больше она не будет просыпаться по ночам от страшного сна: темный чердак и отвратительные щупальца, тянущиеся к ней через водную гладь.

Ее дорогой друг Корнелиус Свон разорвал цепи, приковавшие ее к этому дьявольскому отродью.

Она была свободна... почти свободна, не так, как она хотела бы: она носила в себе его ребенка.

Однажды вечером, когда Дороти играла Присциллу-сорванца, в театре был большой переполох, вызванный приездом из Лондона актера, пожелавшего посмотреть спектакль. Ее вдохновляло присутствие гостя, и впервые, за многие месяцы освободившись от чувства страха, Дороти играла превосходно. После спектакля мистер Смит — он был всего лишь однофамильцем завистливой актрисы — прошел за кулисы, чтобы поздравить исполнителей и особенно Дороти.

— Да вы просто гений комедии, миссис Джордан, — сказал он. — Клянусь Богом, я никогда не видел лучшего исполнения «Сорванца». — Это была большая похвала, к тому же она исходила от артиста, выступающего в Друри-Лейн и признанного лондонской публикой.

Мистера Смита все называли «Джентльмен» благодаря его изысканным манерам, говорили, что в одежде он подражает принцу Уэльскому и очень изящно нюхает табак.

Он очень элегантно поклонился и похвалил большинство артистов, но Дороти чувствовала, что ее он хвалил с какой-то особенной искренностью. Иначе зачем ему было ходить на все ее спектакли? Его присутствие вдохновляло ее, и она была уверена, что, когда он в зале, она играет в полную силу. По театру поползли разговоры: мистер Шеридан послал его поискать талантливых актеров, а это означало, что кто-то из труппы имеет шанс получить приглашение в Лондон. При этом не исключались и Ковент-Гарден, и Друри-Лейн.

Уилкинсон был в растерянности. Он не хотел отдавать Лондону своих лучших артистов — свои самые надежные приманки, особенно он боялся потерять миссис Джордан, поскольку от него не ускользнул интерес джентльмена именно к ней. Он повысил Дороти жалование и сказал, что у нее будет еще один бенефис. Дороти была в восторге, но когда мистер Смит вернулся в Лондон и оттуда не последовало приглашений, о бенефисе забыли.

Поскольку в связи с рождением ребенка миссис Смит временно оставила сцену, ее роли перешли к Дороти, которая исполняла их с особенным удовольствием и заслужила бурный восторг зрителей. Она не могла подавить в себе злорадного удовольствия при мысли о том, как не очень одаренная артистка, скривив губы, удивляется, каких успехов достигла эта Джордан за время ее отсутствия. «Ничего, придет и ее время посидеть дома», — говорила миссис Смит мстительно.

И это время пришло — Дороти родила девочку, которой она дала имя Фанни.

Во время отсутствия Дороти миссис Смит очень много работала как в театре, так и за его стенами. Труппа собиралась на гастроли в Галль, где Дороти предстояло сыграть свою первую роль после перерыва, вызванного рождением дочери. «Возвращение миссис Джордан после полуторамесячного отсутствия» — возвещали афиши, но миссис Смит решила, что это возвращение должно быть встречено зрителями достаточно холодно.

Через своих друзей в Галле она познакомилась с известными в городе людьми, и в их гостиных, куда обычно с радостью приглашали знаменитых артистов, она сплетничала, повторяя на все лады: «...эта Джордан... Распущенная женщина, каких свет не видел. Если бы уважаемые джентльмены знали про нее все, они вряд ли хотели бы, чтобы их жены и дочери видели ее на сцене. Это отвратительно. Эта женщина родила незаконного ребенка, отца которого никто не знает! Вот кто такая эта миссис Джордан».

Дамы были изрядно шокированы и добровольно объявили о своем намерении держаться подальше от «Кающейся красавицы», в которой миссис Джордан играет роль Каллисты, прославившуюся благодаря ей. Некоторых, однако, пришлось заставить продемонстрировать неодобрение.

Дороти, которая за время своего вынужденного сидения дома очень соскучилась по сцене, была мгновенно встревожена настроением зрителей. Они были враждебны. Никогда раньше ей не приходилось играть перед таким залом. Казалось, что они пришли в театр не для того, чтобы посмотреть спектакль, а с какой-то другой целью: вместо того, чтобы следить за действием, они болтали и хихикали. Что случилось, недоумевала Дороти, неужели я разучилась владеть залом?

Спектакль провалился. Когда Каллиста умерла, в зале раздались насмешливо-снисходительные аплодисменты. В кулисах она поймала торжествующий взгляд миссис Смит и поняла, кто приложил руку к этому провалу. Неужели ее ненависть зашла так далеко? Да, потому что зрители постоянно стремились увидеть Дороти в тех ролях, которые миссис Смит считала исключительно своими. Удрученная, она переоделась в скромное платье и чепец — песенка Фебы никогда не оставляла зрителей равнодушными, но только не в тот вечер, и ее голос не был слышен дальше первых рядов партера и лож. Занавес опустился. Это был провал. Первый раз Дороти Джордан не смогла угодить зрителям.

Раздался стук в дверь. На пороге ее костюмерной стоял один из артистов труппы.

— Извините, — пролепетал он. — Я решил заглянуть...

— Зачем? — спросила Дороти.

— Сегодня вечером... Вы ни в чем не виноваты, не беспокойтесь. Вы знаете, кто все это подстроил? Эта ужасная, завистливая женщина. Я был бы рад свернуть ей шею.

Он был не слишком хорош собой и не отличался особым актерским дарованием, но он ей всегда нравился, Георг Инчболд. Он часто оказывал ей знаки внимания, но именно сегодня она испытывала к нему благодарность, так как после перенесенного унижения нуждалась в поддержке.

— Вам не следует обращать на это никакого внимания, Дороти. Это было подстроено... отвратительно.

— Вы действительно так думаете, Георг?

— Я знаю это наверняка. Она ни о чем другом не говорила уже очень давно. Я слышал, как шептались по углам.

— Как можно быть такой коварной?

— Потому что вы более талантливая актриса, чем она, и она вам завидует.

Она знала это сама, но ей приятно было услышать об этом от Георга.

— Не обращайте внимания, — посоветовал он. — Продолжайте играть так, словно вы ничего не замечаете.

— Попробуй не заметить того, что произошло сегодня!

— Да, продолжайте играть. Она не сможет настраивать публику против вас и дальше. Зрители приходят смотреть хорошую игру, а никто не играет лучше вас...

— О, Георг...

Она протянула ему руку, он взял ее и неожиданно поцеловал. Она почувствовала, что этот злополучный вечер принес ей и что-то хорошее.

Георг Инчболд оказался прав: события того вечера больше не повторялись. Публика в Галле хотела видеть спектакли с участием Дороти Джордан, и когда она появлялась на сцене в мужском костюме, никому не приходило в голову освистывать ее. Они полюбили ее песни и явно предпочитали ее миссис Смит.

Тэйт Уилкинсон вздыхал над скандалами в своей труппе и сожалел, что поочередное длительное отсутствие ведущих актрис уменьшило его доход, однако у него не было сомнений в том, что зрителей в первую очередь привлекала Дороти, и никакие козни миссис Смит не могли этого изменить.

Что касается самой Дороти, то такого хорошего настроения у нее уже давно не было. Каждое утро, просыпаясь, она вспоминала, что Дэйли больше не опасен для нее, и это само по себе было большим счастьем. Фанни была здорова, и Грейс с радостью с ней возилась. Эстер продолжала играть маленькие роли и постепенно превращалась в неплохую актрису. Совершенно случайно нашлась роль и для Фрэнсиса, старшего из братьев. Наконец, ей не нужно было больше беспокоиться о деньгах, и она смогла отдать одежду, из которой Фанни выросла, в госпиталь для бедных. Желая сделать что-нибудь доброе, она приложила к старым вещам и новое приданое, ибо она никогда не забывала своей былой бедности и страха перед Ричардом Дэйли, когда не могла вернуть ему долг. Это была своего рода благодарность за освобождение. Словом, она чувствовала себя уверенно и спокойно, а Георг Инчболд оказался привлекательным юношей. Они влюбились друг в друга.

Грейс была очень довольна: больше всего на свете она хотела видеть рядом со своей дочерью заботливого человека, на которого можно было бы положиться. Она раньше надеялась, что ее дочь сделает блестящую партию, но, как она часто повторяла Эстер, богатые мужчины не торопятся жениться. Поэтому она считала, что Дороти не следует отказывать Георгу, тем более что маленькой Фанни очень нужен отец, а Георг вполне подходит для этой роли.

Мачеха Георга, Элизабет Инчболд, писательница, автор пьес и актриса, верила, что брак их будет удачным, она была очень высокого мнения о Дороти, восхищалась ее пением и сценической речью, хотя и отмечала небольшой ирландский акцент, который, конечно же, со временем исчезнет. Так что между семьями не было никаких трудностей.

Замужество, думала Дороти. Да, она хотела выйти замуж. Но хотела ли она выйти замуж именно за Георга? Она стремилась успокоить мать, ей надоели волнения, и она устала от сплетен миссис Смит о своей безнравственной жизни. Дороти искала в людях порядочность, и ей казалось, что именно это качество она разглядела в Георге Инчболде.

В театре вновь появился джентльмен Смит и вместе с ним — аромат лондонской изысканности. Со знанием дела он рассказывал о том, что там происходит, имена Сары Сиддонс и Ричарда Шеридана упоминались в разных беседах. Он также рассказывал о закончившейся скандалом связи принца Уэльского с миссис Робинсон. Труппа не могла наслушаться историй о лондонском светском обществе, и каждый в тайне надеялся, что, вернувшись в Лондон, Джентльмен сообщит, что он или она достойны выступать на сцене Ковент-Гарден или Друри-Лейн. Однако все прекрасно знали, что Джентльмен интересуется едва ли не одной Дороти. Многие слышали, как он неоднократно повторял: «В ней что-то есть... это очень трудно определить, но в ней что-то есть». Зависть актрис была столь же очевидна, как и прежде, но, так как положение Дороти укрепилось, она обращала на нее значительно меньше внимания.

Георг Инчболд нанес им визит и в течение нескольких часов рассуждал перед всей семьей о том, что будет, если Дороти пригласят в Лондон.

— Все будет по-другому, — сказал он. — Продолжительная работа в провинции губительна для актеров, они должны обратить на себя внимание прежде, чем постареют.

— Он готов сделать предложение, — сказала Грейс после его ухода. — Он думает, что ты, Дороти, собираешься в Лондон, и боится тебя потерять.

— И он всегда говорит так, словно, если ты поедешь, он поедет с тобой, — вставила Эстер.

— Он будет хорошим мужем, — уточнила Грейс, почти оправдываясь. — Очень серьезным и... надежным.

Да, — думала Дороти, — серьезный и надежный: хороший муж для нее и отец для Фанни.

Джентльмен Смит вернулся в Лондон. Со дня на день Дороти ждала сообщения, но его не было. Если меня действительно собираются пригласить, думала она, я бы уже знала об этом. Лишь спустя какое-то время она заметила, что Георг стал реже у них появляться. Конечно, они постоянно встречались в театре, но, кажется, он перестал ждать окончания спектакля, чтобы поздравить ее. Грейс пригласила его к ужину, и он с благодарностью принял приглашение; в тот вечер Дороти поняла, что его привязанность несколько ослабла, так как он много рассуждал о превратностях актерской судьбы и отсутствии материальных гарантий. Он намекнул, что необеспеченные актеры поступают неразумно, обзаводясь семьями. И потом — как можно сохранить верность друг другу, если приходится играть в разных городах? И можно ли надеяться на крышу над головой? Ему кажется очень неразумным обрекать детей на такую нелегкую жизнь.

Дороти поняла: пока у него есть надежда жениться на актрисе, имеющей шанс преуспеть в Лондоне, он не хочет связывать себя с провинциальной комедианткой.

После его ухода она дала волю своим чувствам.

— Это конец мистера Георга Инчболда! — кричала она. — Надежный... О да! Очень! Надежно его желание жениться на женщине, которая будет его содержать! Серьезные намерения! О да. Жениться на богатой. Мужчины, — продолжала она, — все таковы. Пока что я не связала себя ни с кем, и это очень мудро с моей стороны. И впредь будет так же.

Она не страдала, ибо никогда не испытывала к нему иных чувств, кроме простой привязанности.

— Мне нужно потерять голову от любви, чтобы связать себя с мужчиной, — сказала она Грейс.

А Грейс страдала: видеть Дороти респектабельной замужней женщиной было самым сильным желанием всей ее жизни.

Следующие три года промелькнули быстро. Дороти всецело была поглощена театром, Корнелиус Свон опекал ее, а она никогда не была настолько самоуверенной, чтобы не учиться у других. Ее неожиданная благотворительность принесла ей привязанность бедняков, талант — зависть соперников, но она не обращала внимания на их неприязнь и стремилась найти радость в своей семье.

И вот однажды пришло письмо. Дороти с трудом поверила, что ее приглашают в Лондон и предлагают осенью выступить в театре Друри-Лейн.

Она позвала мать и сестру.

— Читайте, читайте, скажите мне, что это не сон! — кричала она.

Грейс вырвала письмо из рук Эстер, они читали его вместе — лица их пылали, глаза горели. Наконец он появился — Его Величество Шанс! Джентльмен Смит не обманул их надежд.

Новость быстро распространилась по театру: Дороти Джордан собирается в Друри-Лейн. Завистницы — Смит и Робинсон — были вне себя от ярости, но не могли вмешаться: они были уверены, что мистер Шеридан и бровью не поведет, если они сообщат ему скандальные подробности о жизни Дороти — что значит скандал, связанный с какой-то провинциальной актрисой, по сравнению с теми, в которых он сам неоднократно бывал замешан?

Дороти поедет — назло им всем она оказалась единственной, кому представился этот Великий Шанс. Ей предстоит играть в одном театре с несравненной Сарой Сиддонс. Это было нечестно, непереносимо, за этим стояла чья-то поддержка, но они ничем не могли этому помешать.

Тэйт Уилкинсон ворчал:

— Не успею я выучить чему-нибудь актрису, и она начинает приносить мне доход, как я тут же ее теряю.

Грейс старалась спрятать свое приподнятое настроение за внешним сочувствием:

— Она никогда не забудет того, что вы для нее сделали. Она верит, что потомки отдадут должное Тэйту Уилкинсону — человеку, который помог Дороти Джордан в трудную минуту.

Дороти не могла думать ни о чем другом, кроме своего лондонского дебюта; она играла равнодушно, она даже иногда забывала свои реплики. «Мой Бог, — комментировала миссис Смит. — И это наша лондонская знаменитость!»

С поздравлениями объявился взволнованный Георг Инчболд. Дороти приняла его холодно.

— Когда я буду в Лондоне, Георг, — сказала она, — я всегда буду следить за вашими успехами в Лидсе, Галле и Йорке.

Он сник, но отметил про себя, что приглашение в Лондон само по себе еще отнюдь не означает удачной карьеры. Дороти выбросила его из головы, она не могла дождаться конца лета.

В своей гардеробной она готовилась к спектаклю «Бедный солдат», когда вошел Тэйт Уилкинсон.

— Сегодня в театре особый посетитель, — сказал он ей.

— Да?

— Великая Сара Сиддонс собственной персоной!

Впервые за годы работы в театре Дороти почувствовала волнение. Конечно, великая Сара приехала посмотреть на нее; ей, без сомнения, известно, что скоро им предстоит выступать вместе в Друри-Лейн. Вряд ли Сара воспринимает ее как соперницу, но все актрисы испытывают беспокойство, когда вынуждены делить внимание зрителей с тем, кто моложе и считается очень талантливым.

— У вас все будет в порядке, — сказал Уилкинсон. После его ухода она придирчиво стала рассматривать себя в зеркало. Она выглядела очень испуганной. Но все будет по-другому, как только она выйдет на сцену — ведь она актриса! Однако она не могла отделаться от мысли, что от этого вечера зависит ее судьба в Лондоне.

А в это время Сара Сиддонс с царственным видом восседала в балконной ложе, готовая вершить суд.

Дороти играла для похожей на статую женщины в ложе, нависающей над сценой — почетное место для Сары, — но играла далеко не лучшим образом: нельзя играть хорошо, если все время стремишься понравиться кому-то. Актер забывает про зрителей, он поглощен только тем, что происходит на сцене, и это единственный путь к успеху. Но как можно было забыть про Сару? Она сама была абсолютно уверена в том, что про нее забыть невозможно.

Старшая дочь Роберта Кембла, Сара, родилась с актерским даром в крови. Она была королевой драмы и не намерена была расставаться с короной до конца своих дней. Ей было около тридцати лет, в Друри-Лейн она появилась, когда ей было семнадцать, и Дэвид Гаррик был там не только хозяином, но и ведущим актером. Так что едва ли игра провинциальной артистки могла легко произвести на нее сильное впечатление.

И она дала ясно понять, что не испытывает восторга. Когда спектакль закончился, ее с королевскими почестями проводили за кулисы — и вне сцены она продолжала исполнять роль королевы — и спросили, что она думает об игре миссис Джордан.

— Если вы меня спрашиваете, — сказала миссис Сиддонс, произнося слова так, словно они предназначались для находящихся в другом конце здания, и, приняв позу пророка, — я деликатно выскажу свое мнение.

Она никогда не довольствовалась одним словом, если поставленной цели можно было добиться шестью.

— Я пришла к этому выводу во время спектакля, и мой вывод заключается в следующем: будет разумно посоветовать миссис Джордан не искать приключений в Лондоне на сцене Друри-Лейн, а оставаться играть в провинции.

Именно это и хотели услышать недруги Дороти. Однако сама Дороти рассмеялась: что бы ни говорила миссис Сиддонс, это ее не остановит. У нее контракт, подписанный самим Ричардом Бринсли Шериданом и его компаньонами — Томасом Линли и доктором Джеймсом Фордом. Имея в кармане такой контракт, будет ли она обращать внимание на попытки какой-то актрисы — будь она сама Сара Сиддонс — помешать ей?

— Женская зависть, — решительно произнесла Грейс. И хотя казалось невероятным, что признанная королева драмы может завидовать провинциальной артистке, Дороти хотелось верить, что это именно так. В конце концов, она лет на семь-восемь моложе великой трагической актрисы, и хотя Сара принадлежала к числу самых красивых женщин, в ее внешности было что-то суровое. В любом случае, какой смысл во всех размышлениях и колебаниях? Она поедет в Друри-Лейн попытать счастья.

И в сентябре она уехала с Севера в Лондон вместе с матерью, Эстер, дочкой и братом Фрэнсисом. Остальные дети отправились в Уэльс к тетушке Бланш, но Дороти предстояло содержать всех на жалование, которое она надеялась получить на новом месте.

ДЕБЮТ В ДРУРИ-ЛЕЙН

Лондон восхитил и ошеломил ее. Как только Дороти увидела его, она сразу поняла, что хочет жить именно в таком городе. Шумные улицы были забиты толпами людей, которые кричали и смеялись, и экипажами с изысканно одетыми седоками, напудренными и нарумяненными лица которых казались то очаровательными, то нелепыми и контрастировали с нищими, просившими милостыню на улицах и в аллеях.

Продавцы лаванды размахивали сладко пахнущими ветками перед носом у прохожих; пирожники с дешевыми лакомствами, чистильщики обуви, исполнители баллад, бродячие музыканты, распевающие свои последние шедевры тонкими пронзительными голосами, люди, готовые за пенни броситься под копыта лошадей, чтобы проложить вам дорогу в потоке экипажей — все это была жизнь, которой Дороти никогда раньше не видела. И она приняла твердое решение — она приехала, чтобы остаться здесь.

Они сняли квартиру на Генриетта-стрит; квартира была невелика, но Дороти предстояли большие расходы. Вся семья была в восторге от Лондона, Грейс говорила, что одно только пребывание на этих улицах само по себе — большое удовольствие для нее, и она понимает, что это единственное достойное место для жизни.

Театр Друри-Лейн сильно отличался от тех, в которых Дороти доводилось выступать раньше. Она знала, что театр часто посещают члены королевской семьи. Принц Уэльский был завсегдатаем и приходил в сопровождении своих друзей, братьев и дядюшек. Иногда появлялась и королевская чета, разумеется, в таких случаях давали наиболее добродетельные пьесы. Король и королева ценили Шекспира, потому что его ценили все, хотя было известно, что король не слишком лестно отзывался о его пьесах, называя их «скучной чепухой». Но народ хотел, чтобы они смотрели Шекспира, и они это делали.

Иное дело принцы — молодые, веселые люди — они любили хорошеньких актрис, особенно когда те появлялись на сцене в мужских костюмах.

Все актеры и актрисы трепетали перед Ричардом Бринсли Шериданом, автором «Школы злословия», «Соперников» и «Дуэньи», известным острословом и другом принца Уэльского; в театре он был самым важным человеком. Он увлекся политикой и занял пост министра финансов в коалиционном правительстве, связав свою судьбу с выдающимся государственным деятелем Чарльзом Джеймсом Фоксом. Разве можно было сравнить его с такими владельцами театров, как Дэйли или Уилкинсон! Шеридан отличался от них так же, как Лондон от провинции.

Приехав в Лондон, Дороти сразу же поняла, что ей следует использовать эту необыкновенную возможность и показать все, чему она научилась за годы работы в театре, чтобы остаться здесь. Она делилась своими мыслями с матерью и сестрой; больше всех она боялась Сары Сиддонс.

— Мне кажется, я понимаю, почему они позвали меня сюда, — сказала она. — Им нужна соперница Сары Сиддонс, а я боюсь, что никогда ею не стану.

— Почему? — с недоумением спросила Эстер.

— Потому что мы разные. У нее есть чувство собственного достоинства, а я этим качеством чаще пользуюсь в жизни, чем на сцене, согласись, мама. Она заставляет зрителей плакать, а я стараюсь их рассмешить. Она — леди Макбет, а я — сорванец. Хватит места для нас обеих, я в этом не сомневаюсь. Но я должна убедить в этом и других.

— Ты собираешься убеждать мистера Шеридана?

— Я должна, мама. Я не могу соперничать с Сарой. Зачем? Она уже здесь играет. Публика ее принимает. Она — королева трагедии, и никто не собирается свергать ее с трона, это все равно что... отобрать у короля его корону. Я не должна позволить им заставить меня играть в трагедиях. Я собираюсь добиться права самой выбрать пьесу для дебюта, и это будет комедия.

— Она права, мама, абсолютно права, — поддержала сестру Эстер.

— Ты уверена, что они позволят тебе выбирать? — спросила Грейс, не скрывая своих сомнений.

— Я уверена, что любая актриса имеет право выбрать пьесу для своего дебюта. — Дороти засмеялась. — Не бойся, мама. Предоставь это мне. Я смогу их убедить — ведь это единственное, на чем я настаиваю. Мне представилась возможность, которая выпадает раз в жизни, и я не собираюсь ее упускать.

Убедить мистера Шеридана оказалось легче, чем она предполагала. Он принял ее в своем кабинете вместе с управляющим Томом Кингом и вежливо выслушал все, что она хотела сказать ему. Она серьезна и очень привлекательна, думал он, мгновенно разглядев в ней качество, очень редкое и важное для актрисы. Это была не красота — когда она не была оживлена, то не казалась даже хорошенькой, — но лицо ее преображалось от внутреннего огня, и она становилась восхитительной, что, он был в этом уверен, не оставит зрителей равнодушными.

— Подумайте, мистер Шеридан, — говорила она, — бессмысленно делать из меня соперницу Сары Сиддонс. Для публики — она королева трагедии, и другую она не примет, как бы ни была хороша эта другая. Мисс Элизабет Фаррен играет, как настоящая леди, и публика любит ее за это. Мне нужно быть другой. Зрители любят миссис Сиддонс за ее величественность, мисс Фаррен — за элегантность, я сумею завоевать их любовь, только если мне удастся их рассмешить. Я должна играть комедию, мистер Шеридан, это необходимо, если я хочу добиться успеха.

Она говорила очень горячо. Шеридан смотрел на Тома Кинга и знал, о чем тот думает. Актриса имеет право выбрать, в какой пьесе ей дебютировать. И она была права, когда говорила, что не хочет брать роль, в которой выступает Сиддонс. Было очень мало шансов, что ей удастся «перетрагедить» Сару, а если такое произойдет, возникнут проблемы.

— Хорошо, — сказал Шеридан. — Пусть будет комедия. Что вы скажете о «Деревенской девушке»?

Она радостно улыбнулась.

— Я соглашусь и скажу: «Спасибо, сэр».

— Прекрасно. «Деревенская девушка».

— Ну, Том, — сказал Шеридан после ее ухода, –– Что ты скажешь о нашей актрисе?

— Я попридержу свое мнение до окончания спектакля.

— Хитрец. Я не спрашиваю про мнение публики, меня интересует твое.

— Не знаю. Она какая-то маленькая.

— Ты мыслишь категориями Сиддонс. Нам не нужна еще одна Юнона, шествующая по сцене.

— У нее приятный голос, но не такой громкий...

— ...как у Сары. Я уже сказал тебе, Том, что одной Сиддонс вполне достаточно для любой труппы.

— Я думал, ты ищешь вторую Сиддонс.

— В таком случае, ты думал явно мало. Вспомни, как мы страдаем от нашей Сары. Уж не думаешь ли ты, что я хочу удвоить страдания? А?

— Сара — приманка для зрителей.

— Сара — приманка, и никто этого не отрицает. Но ей тоже следует быть снисходительной, разве не так? Каждый раз, когда я с ней разговариваю, у меня такое чувство, что я должен кланяться до земли и уходить, пятясь назад.

— Тебе лучше известно, как следует вести себя в присутствии королевских особ, чем мне.

— В нашей Саре больше королевского, чем в любом из членов королевской семьи. Что до Их Величеств, то в Кью не много королевского, поверь мне. Я скорее попрошу об одолжении короля или принца Уэльского, чем Сару. Я связываю свои надежды с маленькой миссис Джордан. Я хочу, чтобы у Сары была соперница... все-таки это театр. Я хочу, чтобы улицы возле Лейн были запружены каретами людей, стремящихся увидеть Дороти Джордан, как это бывает, когда они ломятся на Сару Сиддонс.

— И ты надеешься, что это чудо произойдет, Шери?

— Мой дорогой Том, разве ты не знаешь, что я — творец чудес. Нам необходимо именно чудо, иначе Гаррис в Гардене разрушит все наше дело. Считай, что тебе крупно повезло, когда я позвал Джордан в Лейн... раньше, чем Гаррис утащил ее в Гарден.

— Я чувствую, что ты проникся доверием к этой молодой особе.

— Да. И ты знаешь, что в театральных делах я всегда прав.

Казалось, что Кинг сомневается, и Шеридан громко рассмеялся.

— Я уговорю принца прийти на спектакль.

— Он еще не заинтересован в новом романе с очередной хорошенькой актрисой.

— Он никогда не бывает равнодушным к хорошеньким актрисам, и к тому же он уже забыл бедную Утрату. Посмотрим, как пройдет дебют, и если она окажется достаточно хороша, пусть сыграет перед королем.

Кинг продолжал выражать сомнения, но Шеридан только смеялся. Его непогрешимое театральное чутье говорило ему, что он поступил правильно, пригласив миссис Джордан в Лондон.

Она волновалась. И как могло быть иначе — первое выступление в Друри-Лейн! Грейс и Эстер нервничали так же, как она, даже больше. Она убеждала себя, что знает роль наизусть и что, как только она выйдет на сцену, все страхи останутся позади. А бедная Эстер вспоминала свой провал в Дублине и не могла успокоиться.

— Не волнуйтесь, — уговаривала их Дороти. — Я справлюсь. Не могло быть ничего лучше «Деревенской девушки».

— Мне кажется, что она не совсем... пристойная, — робко заметила Грейс.

— Именно поэтому она и нравится зрителям, мама.

— В конце концов, мистер Гаррик не возражал против нее, — напомнила Эстер, — и если он находил ее достаточно интересной... Я уверена, что ты заткнешь за пояс эту Сиддонс, Долл.

Дороти принялась изображать леди Макбет в напыщенной манере, свойственной Саре Сиддонс.

— Ты уморишь меня, Долл, — хохотала Эстер.

— Только и надеюсь на то, что мои зрители так же легко рассмеются, — ответила Дороти. — Пегги — это точно моя роль. Так же, как и Присцилла в «Сорванце». Мне кажется, что Пегги больше соответствует Друри-Лейн, чем Присцилла, и... немедленно успокойтесь, вы, обе, вы меня только нервируете.

Она повторяла роль, вспоминала, как наблюдала в Йорке за игрой миссис Браун, твердя про себя: «Это моя роль». Она сыграет ее так, как никто раньше не играл. Она заставит искушенных лондонских театралов смеяться или навсегда оставит сцену. «Хватит трястись, — крикнула она, — они меня не волнуют!»

Зрительный зал не был полон. Она была достаточно разумна, чтобы не надеяться на это. С какой стати избалованная лондонская публика должна спешить увидеть заурядную провинциальную артистку? Ведь она еще никак себя не проявила. Интересно, думала она, а что сегодня в Ковент-Гарден? А там зал полон? Она не сомневалась, однако, что критиков на ее спектакле будет достаточно, ей даже казалось, что она слышит их реплики: «Это и есть новая находка Шеридана? Неужели он надеется, что эта малышка поможет ему расплатиться с долгами?» — «Я докажу и ему, и им, что он не ошибся», — сказала она себе.

Джентльмен Смит был в зрительном зале. Его она тоже не должна разочаровать, ибо своим присутствием здесь она обязана именно ему. Она должна сыграть, как никогда раньше. И она обязательно сыграет.

Радость от общения со сценой заставила ее забыть все волнения; она была Пегги, и те, кто пришел посмотреть на нее, поняли это сразу, как и то, что перед ними настоящая актриса. Она была наделена редким комическим даром и очарованием, которого была лишена Сиддонс. Дороти хотела рассмешить зрителей, Сиддонс требовала от них уважения к искусству и к себе. В этом и заключалась разница между ними.

Шеридан разглядел мгновенно все достоинства Дороти. Он улыбнулся джентльмену Смиту, который в ответ лишь слегка поднял руку в кружевном манжете, при этом манжет пошевелился. «Щеголь», — подумал Шеридан не без основания.

— Тебе нравится маленькая Джордан, Шери? — спросил Джентльмен.

— Мы должны создать ей хорошие условия, — был ответ.

— Я видел в зале Гарриса из Гарден.

— Прекрасно. Интересуется моей маленькой Джордан, не иначе.

— Он вынужден интересоваться. У него нет другого выхода.

— Посмотрим.

Аплодисменты после спектакля были не очень щедрые. Дороти, привыкшая к публике, которая более открыто выражала свои чувства, была немного обескуражена, но мистер Шеридан прошел к ней в гардеробную и нежно поцеловал.

— Прекрасно сыграно, моя дорогая, — сказал он.

Грейс едва дождалась газет, чтобы узнать, что пишут критики. Они не выражали бурного восторга, но отзывы не были лишены доброты. Рецензия в «Морнинг Геральд» была самая хвалебная. Критик обратил внимание на ее изящную фигуру, отметив, что ее появление в третьем акте в мужском костюме произвело сильное впечатление. Ее лицо, хоть и не может быть признано красивым, свидетельствует об уме и очень миловидно. Голос не очень сильный, но чистый и полностью соответствует требованиям театра. Она мастерски использовала все комические элементы пьесы, и вывод был таков: Дороти Джордан — прекрасное приобретение для сцены.

Никто не мог бы сказать больше. Дороти добилась успеха. Этот удачный дебют ни в малейшей степени не был испорчен, когда Гаррис из Гарден постарался унизить ее.

— Она вульгарная коротышка, — сказал он, — ей только и играть воровку в «Опере нищих».

Какой-то острослов, стоявший рядом с Гаррисом и слышавший этот отзыв, посмеялся над завистью Гарриса к шеридановской находке.

— И будет играть, — сказал он, — ведь она уже похитила наши сердца!

Так театральный мир Лондона после одного представления «Деревенской девушки» выразил уверенность в том, что Дороти Джордан появилась в Друри-Лейн, чтобы остаться.

Она была разочарована тем, что после первого успеха довольно долго была лишена возможности появляться на сцене: миссис Сиддонс, которая ждала ребенка, стремилась играть как можно больше до его рождения, и Дороти быстро поняла, что всем остальным актерам и актрисам суждено пребывать в тени великой Сары.

Но наступил и ее час. К этому времени слава о ней распространилась настолько, что театр был полон.

Как она была права, настаивая на том, чтобы дебютировать в комедии. Она была уверена, что никто в Друри-Лейн не может сравниться с ней в этом жанре, и всегда знала, что публика хоть и трепещет, видя Сару в трагическом репертуаре, больше всего на свете любит смеяться. У нее есть этот Богом данный дар — заставлять людей смеяться, и она будет использовать его при любой возможности.

Наступила минута, когда она смогла мельком увидеть членов королевской семьи. По театру прошел слух: вечером ожидается принц Уэльский со своим дядей герцогом Камберлендским. Вокруг королевской семьи витало множество различных сплетен. Принц был в плохих отношениях со своим отцом — это была старая традиция ганноверской династии — ссоры отцов с сыновьями. Пуритански настроенный король, сохранявший верность своей безобразной супруге в течение многих лет и подаривший вместе с ней народу пятнадцать наследников, не имел ничего общего со своим блестящим, умным и необузданным сыном, принцем Уэльским, который уже успел шокировать семью и привести в восторг любителей скандалов своей любовной связью с актрисой, миссис Робинсон, которая предъявила его письма и пригрозила опубликовать их в случае, если она не будет достаточно хорошо вознаграждена.

Друг принца, хитрый и коварный политикан Чарльз Джеймс Фокс, уладил дело к удовольствию обеих сторон и в течение какого-то времени, после разрыва миссис Робинсон с принцем, сам был ее любовником. Принц был весьма доволен таким поворотом событий, и его дружба с Фоксом стала еще крепче. А поскольку Шеридан и Фокс были близкими друзьями, это означало, что принц Уэльский и хозяин Друри-Лейн также были дружны.

Сейчас все судачили по поводу романа принца с миссис Фицгерберт, и многие заходили так далеко в своих предположениях, что даже говорили о возможной женитьбе принца на ней.

Гаррис был в ярости от того, что королевская семья отдавала явное предпочтение Друри-Лейн, а мало что доставляло Шеридану такое удовольствие, как гнев Гарриса.

Миссис Сиддонс не сомневалась в том, что по случаю визита членов королевской семьи будет дан спектакль с ее участием: Его Высочество должен увидеть лучшее, что есть в театре.

— Сегодня, моя несравненная Сара, — сказал ей Шеридан, — принц не склонен переживать сильные потрясения. А как иначе он может смотреть на вас? Он хочет легкого развлечения. Он непременно придет как-нибудь еще, чтобы увидеть настоящий театр.

Сара смягчилась и грациозно склонила голову: ей кажется, что было бы опрометчиво показывать принцу эту женщину, Джордан. Говорят, что она не была замужем, а чей тогда ребенок, эта Фанни? И не портит ли это репутацию театра — позволять играть таким людям, как Джордан?

— Я полагаю, что репутация театра так низка, Сара, дорогая, что Джордан не может ее ухудшить. Она поддерживается только благодаря таким уважаемым замужним дамам, как вы, — вашей игрой и вашей примерной частной жизнью. Только вы — настоящий образец, достойный подражания.

— Хорошо, вы можете делать, что хотите.

Уж в этом ты можешь не сомневаться, подумал Шеридан.

— Но все-таки я не думаю, что вам следует представлять эту особу Его Высочеству.

— Моя добродетельная Сара, неужели вы думаете, что Его Высочество хочет повторить историю с Робинсон?

— Нет, не думаю. Джордан вульгарна. Миссис Робинсон всегда старалась быть... утонченной.

Да уж, еще как старалась, подумал он. Бедная Утрата!

— Вы сняли груз с моей души, Сара, дорогая, я чувствую себя гораздо лучше. Недостатки маленькой Джордан спасут ее от участи Утраты. А вам следует отдохнуть. Уильям будет сердиться, если вы забудете о своем положении и устанете.

Он улыбнулся, подумав о бедняге Уилле Сиддонсе, который в присутствии Сары боялся открыть рот. Шеридан продолжал:

— Именно из-за вашего положения, Сара, я вынужден предложить сегодня Его Высочеству второсортное развлечение. Я не могу позволить Уильяму упрекнуть меня в том, что я заставляю вас делать больше, чем вы сейчас можете.

— Наступило время, — сказал Шеридан себе, — когда у меня есть актриса, способная собирать полный зал, как Сара. Это единственный способ сдерживать Сару и не плясать под ее дудку. Его мысли были сосредоточены на Джордан.

И вот появился Его Высочество принц Уэльский — миловидный молодой человек с круглым розовощеким лицом, которому слегка вздернутый нос и живые голубые глаза придавали дружелюбное выражение. Бриллиантовая звезда на его камзоле сверкала, но не более, чем он сам. Он был в высшей степени элегантен и приветствовал публику весьма галантным поклоном.

Его ложа на сцене была так близко от нее, что она видела его очень отчетливо; он не спускал с нее глаз, когда в третьем акте она вышла в мужском костюме, и в них отчетливо читалось одобрение.

Его сопровождал менее привлекательный член королевской семьи — его дядя герцог Камберлендский, пышный и величественный, но грубый и начисто лишенный обаяния, свойственного принцу. Камберленд был в немилости, и его не принимали при дворе, ибо он женился вопреки воле своего брата, короля, на женщине, которая прежде, чем на нее обратил внимание герцог, имела массу любовников. Как признался Гораций Уолпол, он ни у кого не видел таких длинных ресниц — «не меньше ярда длиной». Из-за этой женитьбы король издал Акт о браке, который запрещал любому члену королевской семьи вступать в брак до достижения двадцатипятилетнего возраста без разрешения короля.

Камберленда не принимал его брат, но он сделался постоянным спутником своего племянника, принца Уэльского, и теперь, когда тот вырос — Дороти сочла его своим ровесником — и имел свой собственный небольшой двор, повторилась старая ситуация, когда королевский двор противостоял двору принца. Принц дружил с вигами, король поддерживал тори. Друзьями принца и его политическими наставниками были Чарльз Джеймс Фокс и Шеридан, а король все больше и больше поддерживал молодого мистера Уильяма Питта, который два года назад, в возрасте двадцати пяти лет стал его премьер-министром.

Вступив в новую жизнь, Дороти узнала обо всем этом. Здесь королевская власть была гораздо ближе. А как могло быть иначе, если она, эта королевская власть, сидит в ложе в нескольких ярдах от тебя? Здесь, в Лондоне, она могла встретить важных членов правительства, направляющихся в своих каретах на заседания парламента. Когда-нибудь ей повезет, и она увидит кого-то из многочисленной королевской семьи.

Лондон, Друри-Лейн, был средоточием многих событий.

И вот теперь она играет перед принцем Уэльским. Она слышала его смех, и это ее вдохновляло. Он перегнулся через ложу и аплодировал ей. Когда после спектакля она повернулась к его ложе и присела в реверансе, он поднялся и поклонился ей так учтиво и галантно, словно она принадлежала к королевской семье. Аплодисменты грянули, как гром!

Удачный вечер! Одобрение королевской семьи. Чего еще может желать актриса, мечтающая добиться известности?

— Его Высочество очарован миссис Джордан, — сказал Шеридан Тому Кингу. — Если принять во внимание несчастье с миссис Утратой Робинсон и тот факт, что он влюблен в миссис Фицгерберт, сдается мне, что его любовные дела целиком зависят от нас.

После Пегги в «Деревенской девушке» она сыграла Виолу в «Двенадцатой ночи» и мисс Пру в «Любовью за любовь».

В ту осень Дороти играла очень много, ибо Шеридан хотел, чтобы зрители узнали ее как можно быстрее. Ему не следовало беспокоиться: публика приняла Дороти прекрасно. Ее изящество, необыкновенная женственность, которые особенно ярко проявлялись в пьесах с переодеванием, приводили зрительный зал в восторг. В глазах публики Дороти стала олицетворением веселья и радости.

По мере того, как приближалось время родов, миссис Сиддонс становилось все труднее сдерживать свой гнев. Как бы сильно она ни хотела ребенка и как бы много ее дети ни значили в их семье, она, в отличие от бездействующего Уильяма, сожалела о предстоящих родах.

— Подожди немного, Уильям, — убеждала она своего мужа, — и я покажу этой Джордан ее место.

Уильям соглашался, но в душе разделял общее мнение, что «эта Джордан» заняла свое место по праву и что, в отличие от Сары, относится к товарищам по труппе очень дружелюбно. Преданный муж, он полагал, что актеры и актрисы должны быть благодарны Саре за возможность выступать вместе с ней, а зрители — за то, что видят ее. Однако отбросив обычную театральную зависть и неприязнь, должен был признать, что публика и владельцы театра больше любят Дороти Джордан.

В те вечера, когда играла Дороти, за стенами Друри-Лейн скапливалось ничуть не меньше карет и разных экипажей, чем перед выступлениями Сары Сиддонс. «Подождите моего возвращения», — говорила Сара.

Между тем Дороти радовалась своему успеху. Она узнала себе цену не только в переносном, но и в буквальном смысле этих слов: Шеридан для начала назначил ей жалование четыре фунта в неделю, и это казалось богатством по сравнению с тридцатью шиллингами, которые платил ей Уилкинсон, но после того первого выступления он по собственной воле предложил ей восемь фунтов, ибо боялся, что Гаррис переманит ее, предложив более высокое жалование. Позднее, поскольку жизнь в Лондоне постоянно дорожала, а у нее на руках была вся семья, она, отчаянно сомневаясь, попросила четырехфунтовой надбавки, и, к ее удивлению, Шеридан обещал подумать. Это был успех.

Грейс в восторге заявила, что ей больше не о чем мечтать; она только сожалела, что тетушка Мэри не может порадоваться за Дороти. Конечно, ей очень хотелось, чтобы и отец Дороти, и вся его семья могли видеть ее успехи — может быть, они захотели бы признать своей родственницей такую знаменитую и уважаемую особу, как Дороти Джордан.

— О, это все в прошлом, — говорила Дороти.

— Для полного счастья мне нужно только одно, — часто повторяла Грейс, — я хочу, чтобы ты счастливо и достойно устроила свою семейную жизнь.

Однажды Дороти сказала ей на это:

— Неужели ты думаешь, что при всех этих ролях, которыми я завалена, у меня хватит времени на мужа?

— У женщин всегда хватает времени на мужей, — ответила Грейс, — и я очень хочу, чтобы у тебя был преданный и хороший.

— Такой же хороший, как Уилл Сиддонс?

— О, она устроилась прекрасно. Слава и респектабельность — чего еще желать актрисе?

— Того, что имею я, — ответила Дороти со смехом. — Я должна успеть сделать как можно больше, пока Сара респектабельно дарит миру своего респектабельного ребенка. Мне дали роль Матильды в этой странной пьесе «Ричард Львиное Сердце». Я очень надеюсь, сделать из нее что-нибудь интересное.

Дороти перевела разговор на театральные дела и свои будущие роли, ибо это было гораздо приятнее ей, чем обсуждать тему замужества. Она никогда не могла думать о семейной жизни без воспоминаний о кошмаре, связанном с Дэйли, и о том унизительном положении, в которое ее поставил Георг Инчболд. Мужчины для нее не существовали. Роли доставляли ей большее удовольствие.

В декабре, через два месяца после дебюта Дороти на сцене Друри-Лейн, умерла великая комедийная актриса Китти Клайв. Это казалось символичным — одна звезда закатилась, на ее месте взошла новая, и этой новой звездой стала Дороти Джордан, ибо слава Дороти была столь велика, что люди сравнивали ее и с Китти Клайв, и с Пег Уофингтон.

Именно в это время она встретила Ричарда Форда.

Встреча Дороти с этим молодым человеком была столь важной потому, что за короткий срок он заставил ее изменить свое мнение о мужчинах.

Он сильно отличался от всех мужчин, которых она встречала прежде, — молодой, нетерпеливый и пылкий; по его собственному признанию, он больше всего на свете хотел бы дать Дороти покой и счастье и готов посвятить этому всю жизнь.

Вскоре после первой встречи он сказал ей, что решил на ней жениться. Она напомнила ему о своей карьере: актрисе нелегко вести семейную жизнь.

— Почему? — поинтересовался он. — Многие актрисы замужем. Посмотрите на саму великую Сиддонс!

— Подумайте и о том, что ей пришлось на время оставить сцену из-за рождения ребенка.

— Она вернется такой же знаменитой, как и до своего ухода.

В действительности она не возражала против замужества, она только хотела быть уверенной в Ричарде. Печальный опыт с Дэйли и Георгом Инчболдом сделал ее очень осторожной. Но поскольку Ричард разбил все ее доводы против замужества, она позволила себе роскошь согласиться с ним. Она думала о нем как об отце для Фанни — кто может быть лучше? В нем были и нежность, и доброта — все, чего не было у ее собственного отца. Она думала и о других детях, которые у нее появятся, ибо, добившись материального благополучия, хотела бы иметь большую семью. Фанни, появившаяся на свет при таких тяжелых для нее обстоятельствах, была, несмотря на это, очень ей дорога. Как счастлива будет девочка в окружении братьев и сестер! И еще была мама, которая страстно мечтала лишь об одном, чтобы почувствовать себя счастливой, — о замужестве Дороти.

И все-таки она решила повременить — я должна быть абсолютно уверена, говорила она себе. Кроме того, несмотря на все недавние успехи, так ли прочно ее положение в театре, как кажется? Зрители ее очень любили, но она была окружена злобными завистниками, и как только вернется Сара, ей придется серьезно бороться за свое место. Они решили подождать, не говоря ничего никому; по театру уже поползли сплетни, а у нее было много недоброжелателей, готовых чернить ее по всякому поводу; кроме того, если Грейс узнает о намерениях Ричарда, она, конечно, приложит всё усилия, чтобы ускорить свадьбу.

Ричард был сыном доктора Джеймса Форда, совладельца Друри-Лейн; в отличие от Шеридана он участвовал в жизни театра исключительно как коммерсант. Он был богат, лечил королевскую семью и был с нею дружен; он вложил в театр большие деньги, чтобы помочь Шеридану, у которого никогда не было ни копейки.

Ричард жил в свое удовольствие и готовился стать адвокатом. Когда бы Дороти ни играла, он всегда был в театре и следил за ней, не отрывая глаз; вскоре всем стало ясно, что он в нее влюблен. Впрочем, не он один успел влюбиться в Дороти. Даже герцог Норфолк выражал восхищение ее игрой. Но Дороти не обращала на своих поклонников никакого внимания, только напоминала им, что она актриса и должна полностью принадлежать своей профессии; жизнь ее заполнена репетициями и новыми ролями. «Еще не время, — было ее постоянной отговоркой. — Прежде всего я должна быть абсолютно уверена, что у меня прочное положение в театре».

Ей предстояло играть мисс Хойден в «Путешествии в Скарборо» — версии комедии Ванбру «Неисправимый», переделанной Шериданом для своего театра. Эта роль давала ей возможность блеснуть — подвижная, молоденькая девушка, почти ребенок, без всяких предрассудков, веселая, чем-то напоминающая Присциллу в «Сорванце». Она твердо решила упрочить свое положение с помощью этой роли и выбросила все из головы.

Как только она появилась на сцене в мешковатом платье, которое, как и было задумано, болталось на ней и спадало с плеч, и ухарской шляпке, скрывающей прелестный беспорядок прически, зрители пришли в восторг. Шеридан, смотревший спектакль из заднего ряда партера, в этот момент был абсолютно уверен, что Дороти — едва ли не самая большая удача всей его театральной карьеры, впрочем, он уже давно уверял в этом Кинга.

В лондонских театрах не было серьезной традиции исполнения комедий. Трагедия пользовалась большей популярностью, и великая Сара была тому подтверждением.

— Спроси любого, — говорил Кинг Шеридану, — кто сегодня величайшая драматическая актриса, и тебе ответят — Сара Сиддонс. Публика всегда будет смотреть, как Сара умирает и произносит трагические монологи своим великолепным голосом. Наступит время, когда ей наскучат героини; вроде прыгающей по сцене мисс Хойден.

Кинг не был в таком восторге от Дороти, как Шеридан. Он считал ее взлет слишком быстрым, она была молода и привлекательна, это он признавал, но актриса должна играть. Он не стал бы уповать на ее молодость, тем более что, если верить поэтам, она скоро проходит, как, впрочем, и красота. Если Джордан намерена доказать, на что она способна, ей придется играть и трагедии.

Шеридан вынужден был согласиться, и Дороти с испугом узнала, что ей поручена роль Имоджен в «Цимбелине». Она не смогла возразить: ее положение в театре не допускало этого. Она не могла утверждать, что не справится с этой ролью, поскольку ни одна актриса не может себе этого позволить. Она сыграет Имоджен, но, просила она Шеридана, нельзя ли после «Цимбелина» ставить «Сорванца»: публика любит уходить из театра в хорошем настроении, а «Цимбелин» слишком серьезная пьеса. Когда опустится занавес после «Цимбелина», пусть он поднимется для «Сорванца»: публика будет рада получить за свои деньги как можно больше.

Шеридан знал свою актрису и энергично ее поддержал: он уступил Кингу с «Цимбелином», теперь он намерен уступить Дороти с «Сорванцом».

Итак, после «Цимбелина» давали «Сорванца», и какой удачной находкой это оказалось! Она сыграла Имоджен весьма посредственно, и как могло быть иначе, если ее душа не лежала к этой роли? Она не была создана для трагедии, она была комической актрисой и знала это. Публика тоже должна это знать и принимать, как данность.

Зрители, слегка разочарованные тем, что новый идол не оправдал их ожиданий, вскоре хохотали над проделками Присциллы-Сорванца, которая была даже более заразительной и веселой, чем всегда. У нее не было другого выхода, как попытаться сгладить впечатление от Имоджен исполнением роли Присциллы, и это ей удалось.

На следующее утро все газеты писали о миссис Джордан в роли Присциллы: «В комедии миссис Джордан взяла реванш за неудачу в трагедии, зрители смеялись без передышки. В лице этой актрисы владельцы Друри-Лейн имеют наиболее ценное приобретение», — писала «Морнинг Кроникл».

— Спасена, — закричала Дороти, прочитав газету в обществе Грейс и Эстер. — Мне придется сопротивляться этим трагическим ролям всеми силами. Понятно, что я никогда не смогу соперничать с Сиддонс. Все будут смеяться, если я начну бить себя в грудь, рыдать и страдать, как это делает она. Ведь в жизни никто не ведет себя так, как она на сцене.

— Но это называется «она играет», — поддержала преданная Грейс.

— Что так и есть на самом деле, моя дражайшая матушка!

Итак, в тот момент все было в порядке, но могла ли она думать о замужестве, когда ей предстояло сделать так много? Она была влюблена, теперь она не сомневалась в этом, и была уверена, что, выйдя замуж за Ричарда, будет думать только о том, чтобы семья не страдала от ее обязанностей в театре, она поставит крест на своей карьере, и так легко будет потерять все, чего она добилась с таким трудом: недавний случай с Имоджен это ясно показал.

Миссис Сиддонс вернулась на сцену после рождения ребенка — ангел мщения, готовый защищать Музу Трагедии от ненавистной комедиантки.

— Во что превратится театр, если это продолжится? — вопрошала она Кинга и Шеридана, приняв одну из поз, приводящих публику в восторг. — Он превратится в балаган.

Кинг был склонен согласиться с нею, Шеридан пожал плечами.

— Сейчас, когда вы вернулись, моя дорогая Сара, — сказал он, — вы можете возродить их интерес к трагедии и показать, что они предпочитают вас, а не маленькую Джордан.

— Их не потребуется уговаривать слишком долго. Но публика настаивала на своем — она ясно дала

понять, что ей нужен смех, а не слезы.

— Если они хотят смеяться, — сказала Сара, — я готова сыграть какую-нибудь из своих легких ролей. Я сыграю Порцию. Она им всегда нравилась.

Но как ни была Сара великолепна, как ни было прекрасно ее лицо — фигура ее пострадала от беременностей, к тому же она всегда была громоздка, — как бы ни завораживал ее голос, в ней не было мальчишеского озорства Дороти Джордан, и публика продолжала ломиться именно на спектакли Дороти.

Даже Кинг вынужден был признать, что театру нужны деньги, и «Сорванец» стал признанным дивертисментом. Принц Уэльский смотрел его дважды в неделю. Его сопровождала миссис Фицгерберт, и они сидели в своей ложе, смеясь и аплодируя. Критик писал в «Морнинг Пост»: «Сорванец» обязан своим успехом исключительно миссис Джордан, ее вдохновенному исполнению, и следует признать, что мы не видели более совершенной игры в ролях подобного плана. Поэтому не вызывает сомнения, что этот маленький смешной дивертисмент будет нравиться публике, несмотря на разборчивость некоторых критиков, которые из опасения показаться вульгарными, не могут смеяться от души».

Нет, ее власть слишком велика, чтобы кто-то мог ей помешать. Она может дать людям то, чего они хотят и за что готовы платить, и ни придирчивые критики, ни завистливая актриса не остановят ее. «Мадам Сара должна понять, что свет не сошелся на ней клином и что она не единственная актриса на сцене», — торжествующе отметила Грейс. Дороти улыбнулась ей с благодарностью. Какое счастье, что у нее такая любящая и заботливая мама!

Однажды утром, когда Дороти еще спала, — накануне она поздно вернулась из театра — Грейс вошла к ней в комнату, глаза ее горели от возбуждения. Она села к Дороти на кровать и закричала:

— Как тебе это нравится? Георг Инчболд в Лондоне. Он приехал вчера вечером. Не сомневайся, сегодня он заявится к нам.

Дороти поморщилась.

— Ну и что с того?

— Что с того? Он приехал повидать тебя, не сомневайся.

— Я не умираю от желания его видеть. Грейс, которая все понимала, рассмеялась.

— Он не стал бы проделывать такого путешествия просто так, — она слегка хитрила, — и я не удивлюсь, если он сделает тебе предложение.

— Не знаю, какое предложение он может мне сделать. Он не владелец театра, да и что может быть лучше Друри-Лейн? Разве что Ковент-Гарден? Но я слышала, что Гаррис собирается пригласить туда миссис Браун играть в «Деревенской девушке».

— Старый болван, — воскликнула Грейс. — Лондон ее никогда не примет. К тому же она слишком стара.

— Она очень славная артистка. И ты должна помнить, как я часто смотрела на нее в роли Пегги.

— Она сделает большую глупость, если согласится, а Гаррис — болван, что приглашает. Против тебя у нее нет никаких шансов! Встань, пожалуйста, надень что-нибудь нарядное, а Эстер тебя причешет. Я абсолютно уверена, что Георг скоро появится.

— Успею, когда появится. И Грейс согласилась.

«Господи», — думала Дороти, она надеется, что он приехал сделать мне предложение и что я готова его принять! Неужели она думает, что у меня совсем нет гордости? К сожалению, я уверена, что моя дорогая мама считает все не существенным по сравнению с удачным замужеством. Действительно удачным! Он готов жениться на двенадцати фунтах в неделю и практически сделанной блестящей театральной карьере. Тридцать шиллингов в неделю и полная неопределенность его не устраивали».

Вошла Эстер.

— Тебе помочь одеться, Долл?

— Спасибо. Я чувствую себя очень важной с собственной горничной!

— Ты и должна. Что бы мы без тебя делали? Ты ведь знаешь, я счастлива, когда могу быть полезной тебе.

— Дорогая старушка Эстер! Я только что думала о том, как мне повезло с вами. Я так счастлива в своей семье! И зачем нам нужен этот сомнительный господин?

— Георг всегда был предусмотрительным, и ты это знаешь.

— А мама так беспокоится по поводу моего замужества, что готова выдать меня за него.

— Ты ведь знаешь, какая она. Она волнуется, ей кажется, что тебя всюду подстерегают опасности. Какое платье ты наденешь?

— Голубое. Замужем можно оказаться в еще большей опасности, если у тебя есть дети, которых надо кормить.

— Ты никогда не объяснишь этого маме. Кроме того, ей нужна респектабельность.

— Наверное, это покажется тебе странным, но и мне самой она тоже нужна. Я думаю, в этом виноват Дэйли.

— Не думай об этом.

— Я и не думаю. Но когда Сиддонс шествует по театру, уверенная в своей гениальности, в том, что она — лучшая трагическая актриса, довольная своим маленьким, кротким мужем и детьми, своей безупречной репутацией, признаюсь, я ей слегка завидую.

— Ради Бога, Долл, еще не хватает только, чтобы и ты начала завидовать! И без тебя кругом достаточно завистников!

— Пойми, у меня есть Фанни, и... она незаконнорожденная. Это помеха для ребенка. О, да, мне было бы легче, будь я замужней женщиной.

— Значит ли это, что ты собираешься принять предложение Георга?

Дороти грустно улыбнулась.

— Нет, я не думаю, что ты его примешь, — сказала Эстер твердо.

«Похоже, что ей что-то известно про Ричарда, — думала Дороти. — Впрочем, скоро все узнают: она решила, что у нее должно хватить сил и на карьеру, и на семью».

Георг шумно приветствовал ее.

— Боже мой, Дороти, вы стали еще прекраснее!

— Спасибо. Это лондонский воздух, его заслуга.

— Успех, — бормотал Георг, — я всегда знал, что вас ждет успех, Дороти. На вас это было написано!

— Вы действительно всегда это знали, Георг? Я помню времена, когда вы очень серьезно были озабочены возможными трудностями актерской карьеры.

— Это действительно удел многих артистов, Дороти, но не ваш, вы — исключение.

— Я всегда была честолюбива.

— Это должно быть восхитительно, когда о тебе говорит весь Лондон, и тебе приходится играть перед королевской семьей! Действительно чудесно! Но не забудьте, в жизни есть не только это... Любовь, супружество...

— Я помню об этом, Георг, — ответила она мягко. Он попытался взять ее за руку, но она отдернула ее.

— Я знаю, вы все та же Дороти, которая играла у Уилкинсона.

— Ошибаетесь, Георг. Я изменилась. Мы все изменились. И вы тоже, и вы это знаете. Мне кажется, сейчас вы по-другому смотрите на некоторые вещи.

— Мы становимся мудрее.

— Вы всегда были мудрым, Георг. И мне очень пригодилось то, что я это понимала.

— Дороти, я был ужасно несчастен, когда вы уехали. Единственной радостью было слышать о ваших успехах. Моя мачеха не сомневается в том, что выбудете великой актрисой.

— Зарабатывающей двенадцать фунтов в неделю, — вставила Дороти. — Это немного лучше, чем тридцать шиллингов, не так ли?

— И это еще не предел. Вы будете так же богаты, как знамениты.

— Я должна содержать семью.

— И вы всегда будете заботиться о тех, кто от вас зависит.

Она почти откровенно смеялась над ним, она продолжала издеваться, чтобы он почувствовал все ее презрение.

Он рассказывал ей, как следил за ее карьерой, как восхищался, как тревожился — правда, не слишком, потому что был всегда уверен в ее успехе, — а просто как коллега, артист, который тоже знает, что такое публика, от которой зависит твое будущее.

— Дороти, — сказал он, — когда вы уехали, я понял, что потерял. Я не должен был отпускать вас.

— Тогда я не приехала бы в Лондон, и не было бы этого успеха.

— Вы все равно добились бы его. Вы великая актриса. Но вам нужен кто-то, кто станет о вас заботиться. Как я был бы счастлив, если бы вы выбрали меня!

— За это время вы научились думать совсем по-другому.

— Я хочу, чтобы вы стали моей женой, Дороти. Разлука с вами помогла мне это понять.

— Не так разлука со мной, как мои двенадцать фунтов в неделю. И перспективы. Вот что заставило вас передумать, Георг Инчболд! Неужели вы считаете меня такой дурой?! Я прекрасно понимаю вас. И вот вам мой ответ: вам никогда не видать успеха на сцене, если вы не можете играть лучше, чем сейчас, передо мной! Тщеславный поклонник, который узнал, что в прошлом нищая провинциальная актриса стала богатой и знаменитой. И он ее умоляет стать его женой. Георг, вы глупец. Я никогда не выйду замуж за глупца, я скорее предпочту расчетливого, бесхарактерного интригана.

— Дороти!

— Занавес, — сказала она, — эта маленькая драма окончена. Отправляйтесь обратно в Йорк, Галль... или Лидс... где вы сейчас играете? Ваше предложение отклонено самым решительным образом.

Георг попытался протестовать, но она смеялась над ним, и поскольку он не торопился уходить, сама вышла из комнаты.

Она решила: когда Ричард в очередной раз попросит ее стать его женой, она согласится. Он не заставил себя долго ждать, и она приняла его предложение. Он сказал ей, что чувствует себя самым счастливым человеком в Лондоне. Он всегда будет любить ее, он готов посвятить ей всю свою жизнь, потому что знает: без театра она никогда не будет счастлива.

— Я хочу, чтобы моя мама первой узнала о нашем решении. Я уверена, что она будет очень рада.

— И после этого я скажу своему отцу. До тех пор, пока они не узнают, это должно оставаться тайной.

Они отправились на Генриетта-стрит, и когда Грейс узнала новость, она была вне себя от радости: теперь понятно, почему Дороти выгнала Георга Инчболда! И все это время она была влюблена в Ричарда Форда и держала это в секрете! Когда будет свадьба? Грейс предпочла бы, чтобы ее не очень откладывали.

— Я думаю, что после гастролей на Севере, — сказала Дороти.

— Так долго ждать!

— Господи, мама, разве это долго?

Ричард искренне сказал, что согласен с матерью Дороти и тоже считает, что не следует ждать так долго. Грейс принесла вино, и они выпили за будущее. Это был счастливый вечер.

Ричард покинул Генриетта-стрит в смятении: он любил Дороти, очень хотел жениться на ней, но боялся признаться отцу в том, что сделал предложение, и оно принято.

Его отец был богатым и честолюбивым человеком, и Ричарду было известно, какие надежды он связывает с удачной женитьбой сына. У Ричарда были прекрасные перспективы, ему предстояло занять место в адвокатуре, что с деньгами отца и его связями при дворе было не так уж сложно. Отец часто внушал ему, что первый шаг к достижению успеха — правильный выбор невесты. Было несколько богатых и влиятельных семейств, куда Ричард мог бы войти.

Ричард не был очень решительным человеком, он был предан Дороти, считал ее лучшей актрисой в мире, был счастлив видеть ее на сцене, общение с ней доставляло ему радость, и он страстно желал сделать ее своей женой. Если бы его отец не был столь честолюбив!

Однако теперь он сделал предложение, и оно принято. Он должен сказать об этом отцу. Он твердо обещал Дороти жениться на ней, и ничто, убеждал он себя, не заставит его нарушить данное слово. Дороти — единственная женщина в мире, которую он хотел бы видеть своей женой!

Когда в тот вечер Ричард обедал с отцом, было очень заметно, что он чем-то взволнован. Он плохо ел, нервно вертел в руке рюмку, то и дело пытался что-то сказать, но каждый раз замолкал.

Доктор Форд, однако, прекрасно догадывался, в чем дело. Шеридан рассказывал ему, что юный Ричард уже в течение нескольких месяцев не вылезает из театра и всегда сидит в одной из балконных лож, когда выступает Дороти Джордан. Шеридан не сомневался в том, что юноша питает нежные чувства к его маленькой актрисе, и это его не удивляло: она была очаровательна, умна, наделена чувством собственного достоинства. Шеридан только никак не мог понять, как до сих пор какой-нибудь герцог или граф, на худой конец — баронет, не утащил ее в какое-нибудь маленькое любовное гнездышко. Шеридан не сомневался, что, несмотря на свою любовь к миссис Фиц, принц Уэльский не обошел своим вниманием и Дороти. Однако эту малышку никак нельзя было назвать неразборчивой, она действительно очень добродетельная леди: после того неверного шага, стоившего ей появления на свет мисс Фанни, она сказала себе: «никогда в жизни». Шеридан склонялся к мысли, что она могла бы согласиться только на замужество.

— Наша несравненная Сара задает в театре исключительно нравственный тон, — добавлял он.

Доктор Форд вспоминал все это, наблюдая за поведением сына. Если Ричард свалял дурака, это надо немедленно пресечь.

— Как только ты получишь звание адвоката, я смогу предоставить тебе самому заботиться о своем благополучии. У тебя прекрасное будущее, мой сын. В этом не может быть сомнений. Разумеется, тебе придется работать. Нельзя каждый вечер проводить в театре... Кто-то недавно рассказал мне, будто его сын влюбился в какую-то актрису... Тайком женился на ней... Именно женился... Его жизнь кончилась. Этого никто не одобрит, все его планы рухнут. Представь себе, что их ждет. Любовь быстро кончится, а на что они станут жить, когда появятся дети? Можешь не сомневаться — глупый мальчишка будет лишен наследства. Я твердо знаю, что он ничего не получит, — я сам поступил бы точно так же, да, если бы ты пришел ко мне и сказал, что сморозил подобную глупость, я бы сделал то же самое. Не сомневайся. Что с тобой? Я тебя напугал?

Ричард ответил робкой улыбкой. Как после всего этого он мог сказать отцу, что помолвлен и собирается жениться на Дороти Джордан?

Потом он пытался объяснить Дороти:

— Это разобьет его сердце. Он никогда с этим не примирится. Он рассказал мне о молодом человеке, который из-за женитьбы был лишен наследства. Он сказал, что поступил бы со мной точно так же.

— Похоже, — сказала Дороти, — что ему кто-то рассказал про нас.

— Я не знаю, кто. Мы никому не говорили. Я даже не смог сказать ему пока... пока... чего же нам ждать? Вы любите меня, Дороти, и любите достаточно сильно, чтобы не бросить из-за этого. Как только я начну зарабатывать деньги в адвокатуре, мы сможем пожениться. Как только я перестану зависеть от отца.

Он выглядел таким юным и беспомощным, что ей стало его жалко. Она не принадлежала к числу женщин, любящих роскошь и показные торжества, но ей очень хотелось, чтобы и у нее была красивая свадебная церемония, чтобы у Фанни был отец и будущие дети рождались без клейма «внебрачные». Все это она ему и сказала; он плакал и умолял: он понимает ее, они вместе снимут дом, она станет миссис Форд, они будут жить так, словно поженились. Никакой разницы, только не будет брачной церемонии. Со временем ему удастся убедить отца, но сейчас старик не станет его слушать, потому что считает своего сына слишком юным. Через несколько месяцев все изменится, но... он не хочет ждать, его влечет к Дороти, она ему нужна... сейчас.

Дороти не могла торговаться, когда речь шла о любви, а она его любила. И только вновь увидев Георга Инчболда, поняла, как сильно.

Они больше не будут ждать. Он дал ей торжественное обещание жениться, как только это станет возможным. А пока они смогут спокойно жить на его личные деньги и на ее жалование. Они строили другие планы, но и этот выход из положения был не так уж плох. Так Дороти и Ричард стали любовниками.

Грейс переживала жестокое разочарование: все шло к тому, что ее заветному желанию не суждено было сбыться.

— Они любят друг друга, мама, — убеждала ее Эстер, — и хватит Дороти быть одной. Я уже стала бояться, что Дэйли навсегда отвратил ее от мужчин. Мне кажется, она хочет быть с Ричардом.

— Пусть будет так. Она уже сейчас неплохо зарабатывает, и я надеюсь, что и в будущем она сможет обеспечить себя.

— И нас тоже, — ответила Эстер.

— Ричард тоже не из бедных.

— Я уверена, что он женится на ней, когда сможет. Они искренне любят друг друга.

На этом они и успокоились.

БАТАЛИИ ЗА КУЛИСАМИ

Летом Дороти гастролировала в тех театрах, где она играла раньше; она радовалась встрече со знакомыми местами, связанными с ее первыми шагами на сцене, многие актеры и актрисы, с которыми ей довелось выступать, еще продолжали работать. В Лидсе она играла в «Деревенской девушке» и в «Сорванце» перед переполненным залом, ловила завистливые взгляды и реплики «Везучая», «Повезло». Это вызывало у нее улыбку, ибо она жалела этих провинциальных артистов и прекрасно понимала причину их зависти.

В Эдинбурге ее приняли несколько сдержанно, ибо его обитатели не поощряли легкомысленного поведения, и идеалом актерской игры в их представлении было то, что делала на сцене Сара Сиддонс. Совсем иначе дело обстояло в Глазго: она сразу же добилась успеха, и перед отъездом ее наградили золотой медалью.

После возвращения в Лондон она получила письмо от брата Георга. Он тоже надеялся стать актером и спрашивал, может ли он приехать к ним, чтобы попытать счастья.

Осенью Георг приехал в Лондон, Дороти и Ричард сняли на Гавер-стрит дом под номером пять, и Дороти поселилась там в качестве миссис Форд. Было ясно, что через несколько лет они смогут пожениться; благодаря их преданности друг другу и вполне семейной атмосфере в их доме, окружающие приняли Дороти как жену Ричарда. Грейс называла Ричарда «дорогой сын», а Дороти воспринимала не иначе, как замужнюю даму. Ее старший сын, Фрэнсис, служил в армии, его место в семье занял Георг, и все старались, не без помощи Дороти, поддержать его в стремлении стать артистом.

Денег им хватало: жалование Дороти казалось настоящим богатством, к нему добавлялись эпизодические заработки Эстер и личный доход Ричарда, и они спокойно ждали того момента, когда Дороти сможет стать настоящей миссис Форд. Дороти никогда не была так счастлива: она добилась успеха на сцене, была любима и любила сама. «Чего еще может желать женщина? — спрашивала она себя. И слышала собственный ответ: — Замужества».

Случилось неизбежное — Дороти забеременела. Грейс встревожилась, памятуя о том, что формально Ричард ей не муж, но Дороти была спокойна.

— Я буду играть до последнего месяца, деньги будут, — говорила она матери.

— А гастроли? — воскликнула Грейс в ужасе.

— Ну и что? Я поеду.

— А что, если...

— Перестань, мама, — сказала Дороти. — Между прочим, дети рождаются не только в Лондоне. В Лидсе, Галле и Йорке — тоже.

— Не знаю... Я хотела бы...

Но Дороти не дала ей договорить о своем желании. Она знала, чего Грейс хочет: чтобы Дороти вышла замуж, чтобы доктор Форд ее принял и чтобы ее будущее было обеспечено.

Дороти уехала и в Эдинбурге родила ребенка — девочку, которую она назвала Дороти, но которую скоро переименовали в Доди, чтобы не было путаницы. Дороти полюбила малышку с того самого момента, как только взяла на руки; она поняла, что, хотя и верила в свою любовь к Фанни, все же не могла забыть ни ее отца, ни связанных с ним унижений. Маленькая Доди пришла в этот мир совсем иначе.

Дороти хотела иметь много детей. Она видела себя в спокойной домашней обстановке, далеко от театра, волнений и перепадов настроения, злобы, зависти и затаенного недоброжелательства, запаха горящих свечей, коварства зрителей с их бурными проявлениями негодования и восторга. Покой, думала она, покой в окружении подрастающих детей. Может быть, это будет деревенский дом с красивым садом, где рядом с ней будут Ричард и играющие дети. Это прекрасная мечта, но не для нее. И правда ли, что она этого хочет? Может ли женщина, нашедшая свое призвание на сцене, обходиться без шума и суеты и довольствоваться спокойной, размеренной жизнью? Она посмеялась над собой. Я вернусь на сцену меньше, чем через месяц. Рождение ребенка делает женщину сентиментальной.

Однако пресса была отнюдь не такова. Она потешалась над тем, что произошло с их дражайшей маленькой артисткой. «Паблик Адвертайзер» поместила объявление: «Джордан — маленькое быстроходное суденышко — пришло в Эдинбург из Лондона с грузом и разгрузилось в Эдинбурге». Театральный мир без труда сообразил, что Дороти Джордан родила Ричарду Форду ребенка.

В ту весну сплетни и слухи о королевской семье обсуждались в Друри-Лейн так же заинтересованно, как и театральные дела. Связь принца Уэльского с миссис Фицгерберт продолжалась, и вопрос о том, женится он на ней или нет, волновал всех. Миссис Фицгерберт вела себя, как принцесса Уэльская, и всегда сопровождала принца, когда он посещал театр. Шеридан принимал ее с наивысшей учтивостью, на которую она реагировала с достоинством королевской особы, и принц, казалось, был от нее в восторге.

Вскоре, однако, возник более тревожный и волнующий слух, отодвинувший на время в тень возможную женитьбу принца. Предметом обсуждения стало состояние здоровья короля.

Из окружения короля доходили рассказы о его странном поведении: то он пытался задушить принца Уэльского, то наговорил дерзостей премьер-министру, то вздумал трясти дерево, приняв его за короля Пруссии. Было ли это правдой? Неужели король теряет рассудок? Некоторые считали, что дело идет к регентству.

Королева и принц Уэльский ссорились между собой: виги хотели, чтобы регентом стал принц, а тори прочили в регенты королеву.

Мистер Фокс вернулся в Англию, чтобы быть рядом с принцем, если тот станет регентом. В свое время он был вынужден уехать из-за испортившихся отношений с принцем: он решительно высказался в Палате Общин против женитьбы принца на миссис Фицгерберт, чем разозлил ее до такой степени, что она оставила принца, которому впоследствии пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть ее расположение.

Напряжение ощущалось повсюду, в театре люди говорили о болезни короля, они не прекращали разговоров даже во время действия, если актерам не удавалось завладеть их вниманием.

Что касается Шеридана, он, казалось, совершенно забросил театральные дела. Не вызывало сомнений, что регентство сулило лично ему многое: он был другом принца, и если тот станет реальным королем, даже не имея этого титула, те, кто его поддерживают, могут рассчитывать на удачу.

Шеридан всегда предпочитал работе веселые компании с вином и азартные игры; он растрачивал свой талант в саркастических высказываниях вместо того, чтобы сохранить его для литературы. Он написал несколько блестящих пьес, но с тех пор прошло уже немало лет, он явно предпочитал всевозможные развлечения литературной работе.

Кто знает, кем Шеридан может стать? Кто еще может стоять на его пути, если Фокс лишился благосклонности принца и, несмотря на все свое лицемерие, вряд ли вернет ее, пока миссис Фицгерберт царствует вместе с принцем, ибо смертельно оскорбил ее, высказавшись против их брака? «Обошелся со мной, словно я последняя дрянь», — говорила она. Она никогда его не простит. И хотя причина всего этого конфликта крылась в трусости принца и в желании мистера Фокса спасти для него корону, он сам стал козлом отпущения. Однако мистер Фокс возвращается домой, и грядут великие события. Жизнь очень оживилась и наполнилась ожиданием: никто не знал, что может произойти завтра.

В Друри-Лейн появилась молодая актриса, знакомая Дороти по Дублину, — Мария Тереза Романзини. Это была итальянская еврейка, маленькая, склонная к полноте, с чудесными черными глазами и волосами, скрадывавшими несколько грубоватые черты ее лица. Она прекрасно пела, благодаря чему и была приглашена в театр.

Она обрадовалась встрече с Дороти, и они вспомнили прошлое.

— Меня преследовал Ричард Дэйли, — сказала Мария, вздрогнув.

— И вас тоже? — спросила Дороти.

— Нас всех. Не представляю себе, чем бы это все для меня кончилось, не будь рядом моей мамы. Он всегда ко мне приставал, и я сказала об этом маме. Она знала, что мы можем легко вылететь из театра, но говорила, что пусть лучше так, чем я попаду в его лапы.

Дороти кивнула. Миссис Романзини лучше смотрела за своей дочкой, чем Грейс, подумала Дороти, но тут же устыдилась своих мыслей: Мария была моложе, почти ребенок, а ей, Дороти, было семнадцать, достаточно взрослая девушка, чтобы самой о себе позаботиться.

— Мама однажды специально на него так кричала, чтобы миссис Дэйли могла услышать, — сказала Мария, смеясь. — Я никогда этого не забуду. Мама была в ярости, она кричала ему, что у него такая красивая жена и чтобы он оставил меня в покое. И он отстал от меня. Но не от других. И нас не выгнали из театра, и это даже не помешало моему продвижению. Но я все равно счастлива, что избавилась от него.

Дороти взяла Марию под свою опеку и похвалила се Шеридану и Кингу. Однако Мария была достаточно самолюбива и вполне могла сама постоять за себя и благодаря чудесному голосу быстро завоевала любовь зрителей. Она не была похожа ни на Дороти, ни на Сару Сиддонс, ни на Элизабет Фаррен — ни на кого из трех признанных королев сцены, — но оказалась для театра очень ценной находкой. Когда появился Георг, между ним и Марией сразу же возникла взаимная симпатия, и ее стали часто приглашать и на Генриетта-стрит и в дом Фордов.

Многие роли, сыгранные Дороти, были встречены с большим одобрением. Одной из самых популярных ролей Дороти стала роль сэра Гарри Уилдера в пьесе «Неразлучная пара».

Летом, когда Друри-Лейн закрылся, большинство знаменитых актеров отправились на гастроли, и Дороти надеялась снова играть в Эдинбурге. Однако выяснилось, что миссис Сиддонс уже приняла приглашение играть там; это означало прямое соперничество с королевой трагедии и не предвещало ничего хорошего.

Строгая эдинбургская публика не симпатизировала тем, кто старался ее рассмешить, она явно предпочитала видеть «а сцене трагедию, и маленький Сорванец не мог рассчитывать на поддержку, тем более что миссис Сиддонс и ее поклонники вряд ли упустят возможность сообщить некоторые подробности его личной жизни, которая в отличие от яичной жизни великой трагической примадонны, отнюдь не праведная.

— Они не смогут долго продержаться, — говорила Грейс. — Вот увидишь, они будут смеяться до упаду.

— Только не в Эдинбурге, — ответила Дороти мрачно.

На ее руках была теперь большая семья: появилась малышка Доди, и Эстер вынуждена была проводить большую часть времени дома, ухаживая за детьми. Георг делал в театре только первые шаги, Ричард имел совсем небольшой доход. Дороти не могла позволить себе отказаться от гастролей, как бы сильно она ни хотела проводить побольше времени со своей семьей.

Неожиданно у нее появилась возможность разминуться с миссис Сиддонс. Король, чья болезнь наделала столько шума, начал поправляться, и королева решила, что ему следует восстановить свои силы где-нибудь вдали от Лондона и своих обязанностей. Брайтон подошел бы для этой цели, как нельзя лучше, но принц Уэльский превратил этот прекрасный город в свою собственность, а так как отношения между королевской четой и наследным принцем оставляли желать много лучшего, то о Брайтоне нечего было и думать.

Челтенгем был мало известен, но королеве его порекомендовали как прекрасный курорт с целебными водами, и было решено, что она, король, принцессы и их придворные проведут там несколько недель, чтобы король мог полностью восстановить свое здоровье.

Труппа Друри-Лейн раньше никогда не выступала в Челтенгеме. В городе был свой театр, но присутствие королевской семьи означало, что там будет не только много придворных, но и полно гостей. В таком случае городскому театру требовались хорошие актеры. Миссис Сиддонс едет в Эдинбург, понятно, что миссис Джордан должна собираться в Челтенгем.

Челтенгем произвел на нее прекрасное впечатление, хотя Дороти и предпочитала лондонских зрителей провинциальным. Сейчас, однако, его население увеличилось в три раза, и говорили, что если король возьмет за правило сюда приезжать, город станет похож на Брайтон. Она слышала, что королевскую семью сопровождают чуть ли не шестьдесят с лишним парикмахеров; там, где двор, там мода и постоянное внимание к прическам, что было особенно важно для высшего света.

Под театр был приспособлен амбар, построили королевскую ложу, соорудили различные помещения, чтобы создать возможные удобства и артистам, и зрителям, и жители с нетерпением ожидали удовольствий, которые должны были им перепасть благодаря присутствию знати.

К ним даже приехала миссис Джордан! Ее всюду встречали с большим восторгом. Люди останавливали ее на улице и говорили, с каким нетерпением они ждут ее выступлений и как они рады, что им удалось «похитить» ее у лондонской публики.

Владелец театра сказал ей, что, наверное, будет разумно не показывать королевской семье спектакли с переодеванием.

— Это совсем не то, что выступать перед Его Высочеством принцем Уэльским, миссис Джордан, — сказал он. — Его Величество придерживается строгих правил, поэтому — вот список пьес, в которых, по моему мнению, вам следует выступать.

Дороти посмотрела на список: «Деревенская девушка», «Девушка, живущая под дубами», «Султан», «Бедный солдат», «Девица без маски». Она с радостью сыграла бы сэра Гарри Уилдера.

— Вам следовало бы пригласить миссис Сиддонс, — сказала она ему.

— О, нет, Ее Величество королева считает, что легкое развлечение больше пойдет на пользу Его Величеству. Если вы сможете развеселить Его, миссис Джордан, вы доставите удовольствие королеве.

— Я постараюсь, — ответила Дороти. — Но я уверена, что роль с переодеванием лучше бы подошла для этого.

Однако владелец театра с ней не согласился.

Королевская чета осчастливила театр своим посещением только после приезда Дороти. Они с одобрением взирали на актеров из своей ложи, и Дороти испытала удовлетворение, когда услышала, как король смеется над шалостями ее героини. Королева была довольна, и когда Дороти склонилась в прощальном поклоне, они выразили свое одобрение едва заметным движением головы в ее сторону. Этот жест сильно отличался от живого одобрения принца Уэльского, но это был король, и в его слегка выпученных глазах, которые все еще казались не вполне нормальными, была доброта, так же, как и в его улыбке. Дороти услышала, как он сказал:

— Очень хорошо. Приятная, маленькая артистка, а, что?

И королева ответила, что получила большое удовольствие от игры миссис Джордан. Это был триумф труппы, и Дороти была очень рада, что участвовала в нем.

Зрители в Челтенгеме были тоже довольны. Знаменитая лондонская актриса изменила жизнь их города. Они были признательны ей, и ее присутствие радовало их так же, как и присутствие королевской семьи.

И все же она очень обрадовалась, когда пришло время возвращаться домой.

Дома ее ждали перемены. Доктор Форд — он должен был бы быть ее свекром — решил уйти в отставку и уехать из Лондона. Он купил дом в Уэльсе и поскольку собирался жить далеко от столицы, утратил интерес к театру и решил продать свой пай в Друри-Лейн.

К тому времени между Шериданом и Кингом уже практически ни в чем не было согласия: они расходились во взглядах на политику и имели разные художественные вкусы.

Шеридан приложил максимум усилий, чтобы урезать власть короля, и его значительно больше интересовало то, что происходило за стенами театра, чем в нем. Еще несколько месяцев назад это можно было объяснить болезнью короля и тем, что Шеридан считал принца Уэльского без пяти минут регентом. Однако Том Кинг негодовал по поводу поведения Шеридана: если он хочет заниматься политикой и быть светским человеком, ему следует отказаться от театра, настаивал Кинг.

Когда Кинг узнал, что доктор Форд намерен продать свой пай, он решил купить его для того, чтобы укрепить свое положение в театре; к несчастью, при попытке раздобыть для этого деньги он крупно проигрался и потерял даже то, что имел раньше. Он отправился к доктору Форду и сказал ему, что готов купить его пай, но, не имея наличных денег, может предоставить только гарантии оплаты. Кинг надеялся, что Шеридан, у которого никогда не было денег, не сможет собрать необходимую сумму.

Однако Кинг ошибся: он недооценил друзей Шеридана. К нему на помощь пришел герцог Норфолк, дал необходимую сумму наличными, и Шеридан вместе со своим тестем — Томасом Линли — стал владельцем Друри-Лейн.

Кинг сообщил о своем намерении переехать в Дублин и работать там, ибо он устал и от Шеридана, и от Друри-Лейн.

Так обстояли дела в театре, когда Дороти вернулась из Челтенгема. Ее не слишком взволновало известие об отъезде Кинга. Он был добр к ней, но она знала, что, будучи пожилым человеком, он не обращает внимания на стиль игры. Он не считал, что комедию можно превращать в шумную возню, как это делала она. Он считал, что комедия должна быть более утонченной, и по этой причине никогда не разделял того высокого мнения, которое имел о ней Шеридан, однако, как дедовой человек, он не мог отказать ей в умении нравиться зрителям и привлекать их в театр.

Когда был назван преемник Кинга, она заволновалась: Шеридан пригласил себе в помощники Джона Кембла, брата Сары Сиддонс. Трудно было рассчитывать на то, что он станет ее поддерживать. И действительно — огорчения начались сразу же после его появления.

Он ясно дал понять, что, по его мнению, самой выдающейся актрисой в театре является Сара Сиддонс и всем остальным следует знать свое место. Сара немедленно смекнула, что ей платят слишком мало, и Кембл нашел возможность платить ей тридцать фунтов за каждый спектакль. Это означало, что если у Сары будет только один спектакль в неделю, ее жалование превысит жалование Дороти, даже если та будет играть каждый вечер, ибо Дороти все еще получала двенадцать фунтов в неделю. Такое положение было для нее унизительным, и она твердо решила, что не должна этого допустить.

С самого рождения Доди она была не совсем здорова, и вот наступил момент, когда она была вынуждена пропустить несколько спектаклей. Кембл извлек из этого максимальную выгоду, распустив слух, что миссис Джордан зазналась и выступает только тогда, когда в настроении, ссылаясь при этом на болезнь. Это мнение не прошло мимо зрителей, которые раз или два вместо миссис Джордан были вынуждены довольствоваться более скромным зрелищем. Кембл твердо решил показать Дороти, что не намерен повышать ей жалование. Он готов признать, что у нее есть поклонники, но ни в коем случае не может поставить ее в один ряд со своей сестрой.

Однажды во время спектакля, в котором Дороти участвовала, ее брат Георг зашел за кулисы, мистер Кембл, увидев его там, поинтересовался, что он делает. Он занят в спектакле? Нет, Георг не играл в тот вечер. В таком случае, какое право он имеет находиться за кулисами во время спектакля?

— Вы забыли, моя сестра, миссис Джордан, играет сегодня.

— Я не забыл, но это не дает вам права находиться здесь. Вам придется заплатить пять шиллингов.

И Кембл зашагал прочь, Георг остался на месте в растерянности, слыша смех Сариных поклонников. В тот вечер происшествие живо обсуждалось в Зеленой Комнате, а на следующий день стало известно всему Лондону.

Это был удар, направленный на Дороти. Это был намек на то, что она значит не больше, чем самая незаметная статистка, и что ее родные и друзья во время спектакля не имеют права находиться нигде, кроме как в зрительном зале, на местах, за которые они заплатили.

Дороти заплатила пять шиллингов, но этим дело не кончилось. Происшествие начали обсуждать газеты, поддерживая ту или другую сторону в конфликте Джордан-Кембл, и Дороти ясно поняла, что ей надо либо сопротивляться, либо уходить из Друри-Лейн.

Гаррис из Ковент-Гарден, приложивший немало усилий, чтобы ее опорочить, без сомнения, переменит тон, если она только намекнет, что хотела бы у него работать, но она не имела ни малейшего желания делать это. Она не забыла удары, которые он ей нанес, и не собиралась прощать его даже из соображений собственной выгоды.

Конечно, она могла бы прибегнуть к помощи Шеридана, который был ее сторонником, но он бывал в театре очень редко, полностью поглощенный своими делами и высокопоставленными друзьями; к тому же многие замечали, что очень часто он ведет себя как-то странно, видимо, от неумеренного употребления спиртного.

Ей придется самой защитить себя. И не только в театре, к сожалению.

Самым важным для нее оставались отношения с Ричардом, который был так доволен их нынешним положением, что даже не пытался его изменить. Его отец оставил работу в театре и переехал в удобный загородный дом, имея, по слухам, состояние в сто тысяч фунтов, и ей казалось, что наступило время Ричарду сказать ему об их намерении пожениться.

— Нет! — закричал Ричард испуганно. — Он будет взбешен и лишит меня наследства.

— Пусть лишит. Это не имеет значения.

— Дорогая, неужели ты не понимаешь, что это значит? Он перестанет давать мне деньги, а того, что я получаю за ведение дел, нам не будет хватать.

— Нам обоим надо больше работать. Ты должен вести больше дел, а мне нужно добиться повышения жалования. Зрители предпочитают видеть на сцене меня, а не Сиддонс. И я не намерена впредь терпеть эту несправедливость.

Ричард попытался воспользоваться ее словами и увести разговор в сторону от цели, ради которой он был начат, но Дороти этого не позволила.

— Да, — повторила она. — Я не намерена этого больше терпеть. Но я не вижу причины, почему мы не можем пожениться. Этот Кембл распространяет слухи о моей безнравственности, и это порочит меня в глазах зрителей.

— Ничуть. Публика любит, чтобы в жизни их идолов было что-то волнующее.

— И ты называешь это «чем-то волнующим»! Я исполняю все обязанности замужней женщины, но не имею положения, которое дает замужество.

— Я был бы счастлив. Правда, мне кажется, что я не мог бы чувствовать себя счастливее, чем сейчас

— А я могла бы... если бы вышла замуж.

— Моя дорогая, как только старше согласится...

— Чего никогда не будет.

— Дороти, он не может жить вечно. Тогда я получу все эти деньги, потому что он был мною доволен все это время.

— К черту его деньги! Мы проживем и без них! Ричард отрицательно покачал головой. Она смотрела на него и старалась увидеть как бы свежим взглядом, не как мужчину, которого она полюбила и продолжала любить, хотя и по-другому, чем на первых порах. Она увидела совершенно беспомощного человека, трусливого и безвольного. Тряпка! Вот слово, которое лучше всех других подходит к нему. Он был безвольным и трусливым человеком и позволял ей этим умиляться, позволял ей заботиться о пропитании для всей семьи, он позволял ей делать все, только бы не увидеть отцовского гнева и не лишиться его денег.

Она чувствовала себя глубоко оскорбленной и не считала нужным скрывать ни свое разочарование в нем, ни гнев по поводу всего прочего. Она должна бороться за себя сама, и мужчина, которого она выбрала, ей не помощник. Он плакал и пытался ее переубедить, но она не изменила своего мнения.

— Сара и ее брат, они решили меня извести, — сказала она.

— Они не могут тебе навредить, — утешал он. — Ведь зрители ходят именно на твои спектакли. Ведь ты гораздо популярнее Сиддонс.

— Это правда, — сказала она, — но им внушают, что они, зрители, должны любить Сиддонс, а есть много людей, которые поддаются внушению и будут любить то, что должны: слезы и страдание — возвышенны, смех — вульгарен. Людям вбили это в головы, а Кембл и его окружение собираются доказать, что это собственное желание публики.

— Мы будем с этим бороться, Дороти, — говорил он, гладя ее по голове.

« Он будет с этим бороться, — думала она. — Когда он за что-нибудь боролся? Он не может проявить себя даже в собственной профессии».

Но она не хотела ссоры, она все еще продолжала убеждать себя в том, что в один прекрасный день они поженятся.

— Кроме всего, меня волнует мама, — сказала она. — Уже давно она плохо выглядит.

Да, это было очень трудное время.

Дороти решила, что не будет больше мириться с положением, в котором оказалась по воле Кембла, предложившего ей играть в «Сорванце» в тот вечер, когда миссис Сиддонс играет в «Макбете». Впервые услышав об этом, Дороти рассмеялась.

— Я понимаю, — кричала она. — Люди придут на мой спектакль, а будут говорить, что они пришли ради миссис Сиддонс. О, нет, нет! Она будет играть в один вечер, а я — в другой. Я не собираюсь служить приманкой для зрителей, чтобы потом ее превозносили за это.

— Вы себя переоцениваете, — ответил Кембл.

— Это немного уравновешивает то, что вы меня недооцениваете.

— Итак, вы отказываетесь играть в «Сорванце»?

— В тот вечер, когда ваша сестра играет в трагедии, — да.

— В чем причина на сей раз? Вы больны?

— Ни в коем случае. Я просто не хочу привлекать зрителей в театр, чтобы вашей сестре доставалась слава и... деньги.

В последних словах была угроза, но Кембл пожал плечами и отвернулся.

На следующий день в «Морнинг Пост» появилась заметка: «По слухам из Зеленой Комнаты, отношения миссис Джордан и Кембла отнюдь не дружеские. Говорят, что актриса пользуется своим положением и под предлогом болезни играет, когда ей этого хочется, и отказывается выступать в дивертисменте, если миссис Сиддонс занята в пьесе, под тем скромным предлогом, что «она не намерена заманивать зрителей и позволять миссис Сиддонс приписывать себе эту заслугу». Если это так, то следует довести до сведения этой леди, что драма будет процветать и тогда, когда все сорванцы и безвкусно одетые женщины будут забыты или их станут презирать».

Когда Дороти это прочитала, у нее не осталось другого выхода, как постараться встретиться с Шериданом, и как только он появился в театре, она предстала перед ним.

Он был слегка рассеян. Его мысли явно витали далеко от театра. Принц Уэльский несколько утратил свое влияние, и хотя он по-прежнему был привязан к своему дорогому Шери, впереди не просматривался большой политический успех. Мечты Шеридана были слишком радужными, он страстно мечтал о высокой государственной должности, он также знал, что удачный шанс выпадает человеку один раз в жизни и, если им не воспользоваться, может больше не повториться. Король не вечен, принц вступит на престол, но где к тому времени будет он, Шеридан? Это была грустная мысль.

И вот в такой момент появилась Дороти — недовольная, как это водится у актрис. Платят незаслуженно мало. Разве они бывают когда-нибудь довольны? К ней плохо относятся. Разве это не постоянная жалоба?

— Я не намерена с этим мириться. Кембл — болван. Я знаю, что Сара Сиддонс — его сестра, и пристрастность в разумных пределах вполне естественна, но своими попытками уничтожить меня он уничтожает театр. Если он не изменит своего поведения, наши зрители уйдут в Ковент-Гарден.

— Ну уж нет, — воскликнул Шеридан, выходя из задумчивости при упоминании о своих конкурентах. Невзирая на мысли о будущей высокой должности, он обязан обращать внимание на реальную жизнь, а его реальностью был театр. А также счета, которые приходили ежедневно с удручающей регулярностью. Он должен деньги Норфолку. Театр обязан приносить доход, и эта маленькая актриса — одна из тех, кто может ему в этом помочь.

Ссоры между управляющими и артистами были в порядке вещей. Он сам с ними ссорился, хотя скорее редко, чем часто. Он был признанным льстецом и часто вспоминал, как умело он справился с Утратой Робинсон, причинившей много хлопот. Но Дороти не была на нее похожа. Он не сомневался в том, что у Дороти есть действительно реальный повод для обиды.

— Вы видели заметку в «Морнинг Пост»? «...драма будет процветать и тогда, когда все сорванцы и безвкусно одетые женщины будут забыты». Ну и дурак этот Кембл! Он ругает товар, который собирается продать!

— Вы думаете, это его рук дело?

— Я знаю, что его.

— Но ведь действительно было несколько случаев, когда вы разочаровали публику.

— Только, когда я была слишком больна, чтобы играть. Что, было бы лучше, если бы я вышла на сцену и умерла там?

— Возможно, именно тогда пресса была бы гораздо лучше. Кроме того, вы отказались играть в один вечер с Сиддонс.

— Да, отказалась. Я не собираюсь привлекать зрителей, чтобы это ставилось ей в заслугу. И за что? При ее-то тридцати фунтах за спектакль и моих двенадцати в неделю.

— Понятна. Деньги. Все крутится вокруг денег. Любовь к деньгам — корень всех пороков, моя дорогая.

— Скажите это Саре. Без сомнения, она без ума от них.

— А вы?

— Моя любовь удовлетворится тридцатью фунтами в неделю. Столько я хочу получать и надеюсь, что получу. Если нет, то...

— Что «если нет»?

— Я попрощаюсь с Друри-Лейн.

Шеридан быстро взглянул на нее. Означает ли это приглашение из Гарден? Ну и дурак же Кембл! Они не могут себе позволить отпустить Дороти Джордан. Да, у его сестры есть имя. Величайшая актриса современности, и все это признают. Но это еще не значит, что публика, которая любит поговорить о несравненной Саре, не предпочитает смеяться с Дороти Джордан.

Шеридан размышляя о куче счетов, о своих мечтах, которые не реализовались. Боже, думал он, мы не можем себе позволить потерять Дороти Джордан.

— Вы правы, моя дорогая, — сказал он. — Не сомневаюсь, что вам следует платить больше. Я приму решение.

— Благодарю вас, — ответила Дороти. — И незамедлительное решение...

— Желательно... Я знаю, дорогая.

— Не только желательно, мистер Шеридан, — ответила Дороти, — но и обязательно.

Театральные новости всегда интересовали публику, и в театре было полно желающих удовлетворить этот интерес.

Ссора между Кемблом и Дороти Джордан, ее отказ работать за нынешнее жалование — все это стало быстро известно: Дороти хочет поставить себя на одну доску с Сарой. Дороти Джордан, которая присвоила себе имя миссис Форд, вступает в борьбу против Сары и Кембла, поддерживаемая Ричардом Фордом и своей семьей, которая находится у нее на содержании. Публика развлекалась и ожидала развязки, театралы заключали пари, гадая, кто из их фавориток выйдет победительницей.

В газетах стали появляться письма.

«Посмотрите на миссис Джордан — она называет себя миссис Форд, отвлекаясь от неотесанности ее персонажей. Кто она такая? Будет ли публика поддерживать ее в конфликте с управляющим и в требовании большего жалования только потому, что сейчас она вызывает некоторое любопытство, а очень скоро, быть может, утратит полностью свою привлекательность?»

Однако преданные зрители, которые поддерживали Дороти, не могли позволить противной стороне вести себя подобным образом: «Когда жалование артистов не соответствует уровню их таланта и успехам, достигнутым благодаря труду, публика не должна оставаться равнодушной».

Битва продолжалась, и Шеридан был вынужден обсудить проблему с Кемблом.

— Отбросим все предрассудки. Это же абсурд, что Сара — дорогая, великолепная, удивительная Сара — получает тридцать фунтов за спектакль в то время, как миссис Джордан — конечно, она только комическая актриса и не может быть поставлена рядом с необыкновенной Сарой, но она привлекает зрителей ничуть не меньше, чем Сара, и даже Кинг вынужден был это признать — получает настолько меньше.

И поспешно добавил:

— Мы не сравниваем достоинства игры обеих дам, речь идет только о том, что не может быть такой разницы в жаловании двух актрис, одинаково привлекательных для зрителей. И потом, Кембл, — продолжал он, — вы не должны были платить Саре так много. Теперь у нас нет другого выхода, как предложить Джордан тридцать фунтов... в неделю, а не за спектакль.

— А если она изобразит болезнь и будет играть только раз в неделю?

— Тогда, дружище, она сравняется с вашей сестрой.

— Итак, вы намерены платить Джордан тридцать фунтов в неделю?

— У нас нет выбора. Тридцать фунтов в неделю и Джордан есть, если нет — ее не будет.

— Мы не можем позволить себе платить ей тридцать фунтов в неделю.

— Это так. Правда, мы не можем. Но в театре нельзя обойтись без компромиссов. Еще меньше мы можем себе позволить потерять Джордан.

И битва была выиграна. Дороти должна играть не менее трех раз в неделю в пьесах и дивертисментах. Публика аплодировала! Зрители хотели видеть Дороти Джордан как можно чаще, и они прощали ей свои разочарования, когда она не играла, хоть имя ее и значилось в афишах; они были на ее стороне.

Когда Дороти впервые появилась на сцене после того, как стало известно, что она добилась успеха и ей будут платить тридцать фунтов в неделю, все места были заняты, и люди стояли в проходах. Зрители устроили ей такую овацию, что Шеридан, по его собственному признанию, боялся, как бы не рухнула крыша.

— Понимаете, мой дорогой Кембл, — сказал он, — следует всегда ублажать публику, даже если при этом огорчаешься сам.

Кембл перенес свое поражение с достоинством, на какое только был способен. Он вынужден был признать, что каким бы ни было его собственное мнение об актрисе Дороти Джордан, публика оценивала ее очень высоко, и на ее спектакли приходило столько зрителей, сколько не собирал никто другой.

В характере Дороти не было мстительности, и Кембл, поняв свои ошибки, казалось, готов был теперь не мешать ей. Дороти попросила его только об одном одолжении — взять на работу ее брата Георга, и он согласился, чем очень ее удивил. Георг начал работать в Друри-Лейн с жалованием пять фунтов в неделю, которые оказались большим подспорьем для семьи.

Грейс следила за перипетиями борьбы с нетерпением и восторгом и, когда Дороти получила большое жалование — тридцать фунтов в неделю — не скрывала своего торжества. Дороти как-то поделилась с Эстер своими наблюдениями, что мать перестала выглядеть моложе своих лет, и сестрам это казалось проявлением ее нездоровья.

Георг был очень доволен работой в театре и стремился показать все, на что был способен на сцене. Самые маленькие роли он исполнял с энтузиазмом, роли действительно были маленькие, и зачастую он только двигался по сцене или произносил одну-две реплики. Но он вкладывал в это все свое вдохновение, и его уже начали замечать, впрочем, не исключено, что причина была в другом: он был братом Дороти Джордан.

Вскоре после завершения баталии с Кемблом Дороти поняла, что снова ждет ребенка.

КОРОЛЕВСКИЙ ВИЗИТ

Труппа давала «Любовью за любовь», и Дороти, не занятая в спектакле, воспользовалась возможностью провести вечер с семьей на Гавер-стрит, где теперь они жили все вместе — так Эстер было гораздо легче смотреть за детьми. Фанни росла трудным ребенком — она была капризна и ревновали к малютке Доди. Глядя на нее, Дороти не могла не вспоминать Дэйли и спрашивала себя, не унаследовала ли дочь отцовский характер. Однако Эстер прекрасно управлялась и с ней, и с Доди, поскольку Дороти все свое время отдавала театру и ни на что другое ее уже не хватало. По этому поводу Эстер говорила, что никогда не чувствовала в себе такой тяги к сцене, какую она видит в Дороти и какую только и должна испытывать актриса, если она настоящая и рождена для сцены.

— Если бы я действительно была артисткой, — часто говорила она, — со мной никогда не случилось бы того жуткого провала во время первого выступления.

— Бедная Эстер. Ты никак не можешь этого забыть. Эти воспоминания преследуют тебя всю жизнь.

— Некоторые воспоминания — да.

И, вспоминая свой горький опыт с Дэйли, Дороти не сомневалась, что это правда.

После спектакля Георг вернулся очень возбужденный. Оказалось, что вечер был необыкновенно интересный, потому что на спектакль пришел герцог Кларенс.

— Подождите, подождите, — сказала Дороти. — Он, кажется, третий сын короля?

— Да, и к тому же настоящий моряк. Говорят, что он ненадолго приехал домой и вот пришел в театр. Странно, что он не дождался твоего спектакля.

— Ах, эта дражайшая Сара, — отреагировала Дороти. — Но почему столько шума? И раньше в театре бывали герцоги.

— Понимаешь, он был за кулисами, в Зеленой Комнате, и молодой Баннистер, который играл Бена, был уже одет и шел к выходу на сцену, и вдруг прямехонько наткнулся, на кого бы вы думали? На самого герцога. Герцог сказал ему: «Приветствую вас, молодой человек. Кого вы играете? Моряка?» «Да, Ваше Высочество, — ответил Баннистер. — Я — Бен, моряк». «Нет, вы не Бен, мой мальчик», — сказал герцог и рассмеялся. Он разговаривал совсем не так, как королевские особы, хотя ведь он из королевской семьи и брат принца Уэльского.

— Разумеется, — вставила Эстер, — он — сын короля. Что дальше?

— Герцог сказал: «Моряки не носят шейных платков такого цвета. Вам нужен черный. С таким шейным платком вы не похожи на моряка. Нет, нет, я возражаю. Если вы собираетесь играть моряка, вы и выглядеть должны, как моряк». В это время в Зеленую Комнату кто-то притащил Кембла, и он начал распинаться: Ваше Высочество, это, Ваше Высочество, то. Ну и зрелище было! Такого нельзя было упустить! А потом Кембл послал кого-то за черным платком. Баннистер надел его, но герцог сказал, что платок неправильно повязан. И герцог сам повязал его, как следует. «Я должен знать, как это делается, — сказал он. — Мне часто приходилось самому этим заниматься, когда я впервые оказался в море под именем матроса Гельфа». И все рассмеялись, и он тоже смеялся вместе со всеми и сказал, что наконец молодой Баннистер стал похож на настоящего моряка. Спектакль задерживался, публика была недовольна и здорово шумела. Тогда Кембл вышел на сцену и сказал, что Его Королевское Высочество герцог Кларенс оказал им честь и собственноручно повязал матросу Бену шейный платок. Зал взревел от восторга, и в этот момент появился сам герцог и поклонился публике. Он кланялся совсем не так, как принц Уэльский, а очень весело и по-дружески. Да, ну и вечер получился, не хотел бы я его пропустить!

— Прекрасно, — сказала Дороти. — Я надеюсь, что в следующий раз, когда Его Высочество услужливый герцог Кларенс снизойдет до посещения театра, мне выпадет честь выступить перед ним.

Вскоре после этого Георг играл Себастиана, а Дороти — Виолу в «Двенадцатой ночи». Критики не были слишком добры к нему, они считали, что он не так талантлив, как его сестра, хотя и не лишен актерских способностей, к тому же слишком на нее похож, чтобы им играть вместе. После спектакля Мария Романзини поздравила его первой. К тому времени она сама уже весьма заметно продвинулась на пути к славе, но следила за успехами Георга с большим интересом.

— Я хорошо играл? — спросил он.

— Вы играли очень хорошо.

— Подождите, — сказал он, — скоро публика будет ломиться на мои спектакли.

— Это будет замечательно, — ответила Мария. Она знала, что когда Георг встанет на ноги, он сделает ей предложение.

Наступила весна, и надо было снова собираться на гастроли. Дороти было тревожно: ей не хотелось оставлять Грейс, которая за последние недели сильно сдала. Однако гастроли начинались, и Дороти пришлось уехать, поручив мать заботам Эстер.

Теперь, когда она снова ждала ребенка, ее особенно сильно одолевали мысли о спокойной домашней жизни. Нечастые выступления на сцене Друри-Лейн всегда будут приносить ей удовольствие, но она с радостью отказалась бы от изнурительных гастролей, связанных с трудными переездами и общением с провинциальной публикой. Однако она не могла себе этого позволить. Ей нужны были деньги. Можно только удивляться, как быстро исчезает то, что она зарабатывает. Тридцать фунтов в неделю казались на первых порах настоящим богатством, но при таких больших расходах и их надолго не хватает. У Ричарда было мало работы; его отец, несмотря на свое значительное состояние, давал сыну очень мало денег, и основная часть семейного бюджета определялась заработками Дороти. Она просто не могла себе позволить отказаться от гастролей даже тогда, когда, как сейчас, была в положении.

Она побывала в Лидсе и Харрогейте и приехала в Эдинбург, где исполняла все свои знаменитые роли, к которым добавилась Нелл в «Затруднительном положении», ставшая одной из самых популярных. Она играла Розалинду в «Как вам это понравится», Роксалану в «Султане», Люси в «Девице без маски», Пегги в «Деревенской девушке». Конечно, во время гастролей не обошлось и без самых знаменитых ее ролей — сэра Гарри Уилдера в «Неразлучной паре», мисс Хойден в «Путешествии в Скарборо» и Присциллы Томбой в «Сорванце».

Она играла в больших театрах Эдинбурга, когда пришло известие от Эстер о том, что здоровье Грейс сильно ухудшилось, и она постоянно спрашивает, когда вернется Дороти, и если Дороти хочет застать мать в живых, ей следует тотчас же вернуться. И в середине сезона Дороти, прервав выступления в Эдинбурге, уехала в Лондон.

Вид сильно изменившейся Грейс потряс Дороти, и она была счастлива, что не испугалась угроз разъяренного владельца театра и вернулась домой.

— Ты все-таки вернулась.

Глаза Грейс наполнились слезами.

— Конечно, я вернулась. А чего ты ждала?

— А театр...

— Пока обойдется без меня.

— Значит, ты останешься со мной до конца?

— Мама, пожалуйста, не говори так. Сейчас ты больна, но поправишься.

Однако Грейс знала, что она умирает.

— Я горжусь тобой, — сказала она. — Ты всегда была мне хорошей дочерью, Дороти.

— Мы принадлежали друг другу. Ты всегда была добра со мной... со всеми нами.

— Я старалась, — сказала Грейс. — Я не могла простить себе, что вы пришли в этот мир без имени, но когда я думаю о том, что бы я делала без тебя, я знаю наверняка, что лучшее мое деяние — это ты, моя Дороти, которую я подарила публике.

— Ах, мама, не думай обо всем этом сейчас. Бесполезно упрекать себя за то, что мы делаем.

— Я счастлива, что могу поручить их всех твоим заботам. Ты не оставишь их.

— Конечно, мама. Но я им не нужна. Они сами могут позаботиться о себе. Дела у Георга идут хорошо. Мне кажется, он скоро женится.

— Да, женится... женитьба...

— Я знаю, мама, и мне очень жаль. Ричард говорит, что наступит день...

— Так же говорил и твой отец, Дороти. «Наступит день, Грейс, — говорил он, — и мой отец не сможет помешать мне». Да он никогда и не мешал... А потом он уехал и женился на этой женщине... бросил всех нас.

— Это было давным-давно, и все забыто.

— Он гордился бы тобой, Дороти.

— Я надеюсь, что да.

— Но мы все-таки выкарабкались, ведь правда? Ты помнишь, как мы узнали, что тебе надо ехать в Друри-Лейн?

— Я никогда этого не забуду. Так же, как не забуду твою любовь и помощь. Только это и поддерживало меня всегда.

Грейс кивнула головой, соглашаясь.

— Я хотела бы так думать.

Они немного помолчали, потом Грейс спросила:

— У тебя будет ребенок?

— Да, мама.

— Все повторяется... все повторяется...

— Не волнуйся, мама. Отдохни. Я с тобой. И Эстер тоже. Позвать детей?

Грейс прикрыла глаза.

— Я счастлива, — произнесла она. — Я подошла к финалу, и я счастлива. Ричард — хороший человек. Он женится на тебе, Дороти... придет этот день... в свое время...

— В свое время, — повторила Дороти, иее рот скривился в презрительной усмешке, но она не позволила Грейс увидеть это. Пусть она умрет спокойно, веря, что в один прекрасный день ее дочь займет то положение, о котором она всю жизнь страстно мечтала для нее.

После смерти матери Дороти в течение нескольких месяцев не могла успокоиться. Она была в полном неведении относительно угроз Джексона, владельца эдинбургского театра, который возбудил против нее судебное дело из-за нарушенного контракта. Это был один из тех редких случаев, когда Ричард смог ей помочь. К ее удивлению, он вступил с Джексоном в переговоры, и хотя она объявила, что не намерена больше выступать в его театре, дело было улажено без больших финансовых потерь.

Приближающееся рождение ребенка означало временный уход изтеатра, и появление малютки — еще одной девочки, которую она назвала Люси, — помогло ей утешиться.

В ту осень в Лондоне появился Ричард Дэйли, Разумеется, он пришел в театр посмотреть на Дороти. Мария Романзини прибежала в гардеробную Дороти, сказать ей об этом.

— Он здесь, — закричала она. В ее красивых темных глазах был ужас. — Он действительно в театре.

Поняв, о ком она говорит, Дороти в испуге задрожала:

«Идиотка, — сказала она себе. — Чем он может навредить мне сейчас?»

Она повернулась к Марии.

— Ты что, боишься, что он тебя украдет?

— Я всегда его боюсь, — ответила Мария, дрожа.

— Сейчас ты уже взрослая девушка, заметная актриса в Друри-Лейн. Почему ты должна бояться какого-то владельца ирландского театра? Что он может тебе сделать?

—Я даже думать о нем не хочу здесь, Дороти.

— Сейчас тебя защитит, Георг, как раньше защищала мама. У него хватит ума не приставать к тебе. Все изменилось для нас обеих, Мария.

Так оно и было, конечно, но ей приходилось постоянно себе об этом напоминать, и когда один из театральных посыльных пришел сказать ей, что мистер Дэйли из Дублина находится в Зеленой Комнате и просит ее о встрече, она резко сказала:

— Пожалуйста, передайте мистеру Дэйли, что я не могу с ним встретиться.

Она была совершенно уверена, что он на этом не успокоится. Так и случилось. Он заявился на Гавер-стрит, но она предвидела, что это может случиться, и ее слуги были предупреждены о том, что для мистера Дэйли ее нет, и никогда не будет дома. Он писал ей. Он хотел увидеть Фанни. Она не может помешать ему увидеть собственную дочь.

Она была в ужасе. Она приказала не спускать с Фанни глаз. Двери должны быть накрепко закрыты в течение всего дня, и ноги мистера Дэйли не должно быть в доме.

Она только сейчас поняла, какую глубокую травму нанес он ей в юности. Она снова вспоминала отвратительную сцену на чердаке, по ночам ее мучили кошмары — бегство из Дублина, холодный паром, страх остаться без работы в Англии, унижение от мысли, что она носит в себе ребенка человека, которого ненавидит. Все прошлое ожило в ней, и она кричала: «Никогда, никогда я не стану терпеть его рядом!»

Но он не успокоился. Прислал ей поздравление в связи с ее успехами. Он всегда знал, что она талантлива, очень талантлива, почти гениальна. Он может предложить ей очень большое жалование, если она приедет в Ирландию. Она ответила: «Нет! Никогда, — говорила она себе, — никогда больше не стану я работать у Ричарда Дэйли. Никогда больше я не стану с ним разговаривать». Наконец даже он вынужден был смириться с ее отказом и вернулся в Дублин, так и не поговорив с Дороти и не взглянув на свою дочь.

Когда он уехал, Дороти посмеялась над своими страхами: не было причин впадать в такую панику, он был злым гением ее юности, сейчас он ей не страшен.

Прошел еще один год. Она сыграла много ролей, которые принесли ей большой успех.

Она готовилась выступить в роли Летиции Харди в «Проделках красавицы», когда ей предложили новую работу — коротенькую пьесу для исполнения в качестве дивертисмента, комедию под названием «Испорченный ребенок», главным героем в которой был маленький Пикль, мальчишка, роль которого, казалось, была написана специально для Дороти.

Это была одна из тех ролей, в которых публика больше всего ее любила: во-первых, она должна быть одета в мужское платье, во-вторых, она может позволить себе разные выходки, которые зачастую просто импровизирует прямо на сцене. Кроме того, там были и легко запоминающиеся песенки, такие простые, что уже через несколько мгновений зрители начинали ей подпевать.

Дороти целиком отдалась репетициям «Испорченного ребенка», ибо знала, что публика валом повалит на этот спектакль. Сама по себе пьеса не имела особых достоинств, это был весьма грубый фарс, но в руках Дороти он стал шедевром. Она знала, что зал будет умирать от смеха над проделками маленького Пикля, который то сшивал с помощью иголки и нитки одежду двух влюбленных, не подозревающих об этом, то жарил на вертеле тетушкиного попугая вместо фазана, то выдергивал кресла из-под тех, кто собирался сесть. Такие шутки приводили зрителей в восторг, и Дороти знала, что этот спектакль должен стать ее триумфом. И она не ошиблась. Весь Лондон только и говорил, что о маленьком Пикле. «Вы уже видели Пикля? Вы обязательно должны его посмотреть. Это примитивный фарс, но вы просто умрете со смеху. Непременно посмотрите джордановского Пикля».

Газеты назвали ее Маленький Пикль. Когда публика приходила на спектакль, она после его окончания кричала и требовала дивертисмента с Пиклем. Дороти была на вершине популярности, и не имело никакого значения, что миссис Сиддонс и вся семья Кембл продолжали спрашивать себя, куда же катится театр. На деле большинство лондонских театралов хотели видеть Пикля и ничего другого.

Однажды, когда Дороти, готовилась к выступлению в «Испорченном ребенке», Георг вошел к ней в гардеробную в очень приподнятом настроении.

— Пришел герцог Кларенс, — сказал он.

— Правда? Пришел посмотреть Пикля?

— Должен быть удачный вечер. Всегда так бывает, когда приходит кто-нибудь из королевской семьи.

Удачный вечер. Потом она часто вспоминала эти слова. Ей предстояло отчетливо помнить его до конца дней.

Часть 2

Уильям, герцог Кларенс

КОРОЛЕВСКАЯ ДЕТСКАЯ

Когда герцог Кларенс влюбился в Дороти Джордан, он отнюдь не был зеленым юнцом. Будучи на несколько лет моложе ее — ему было двадцать пять, ей — двадцать восемь — он к этому времени уже провел в море одиннадцать лет.

Когда он родился в августе 1765 года, у королевской четы уже было два сына — Георг, принц Уэльский, трех лет, и Фредерик, епископ Ознабургский и герцог Йоркский, двух лет.

Гораций Уолпол весьма цинично отметил, что если бы королева не дарила стране герцогов, то сословие пэров могло бы иссякнуть, хотя в то время ему не дано было знать, что предстояло рождение еще нескольких сыновей.

Уильям появился в детской, в которой уже царил его брат Георг, приобретший к этому времени некоторую властность, так как был не только самым старшим, но и самым красивым и очаровательным из детей.

Георг, обожаемый матерью и слугами, точно знал, как добиваться своего, как выпрашивать или требовать удовлетворения своих желаний и как избегать наказания, если возникала такая угроза.

Был только один человек, которого Георг не смог очаровать, и этим человеком был король, его отец. Было вполне естественно, что младший брат должен был восхищаться Георгом, а Георг больше всего на свете любил, когда им восхищались. Фредерик уже был его преданным оруженосцем, и юный Уильям последовал примеру среднего брата. Георг был самым добрым из братьев, и хотя Уильям был младше, он никогда не чувствовал себя ущемленным: Георг всегда оказывался рядом, готовый объяснить, дать совет и принять восхищение. Георг был в детской богом, и его младший брат воспринимал это так же естественно, как восход солнца.

Если они испытывали какие-нибудь трудности, они всегда шли к Георгу — высокому для своих лет, розовощекому, голубоглазому, кудрявому Георгу, — которого люди всегда приветствовали, когда встречали во время прогулок с няньками, и который уже знал, как улыбаться и взмахивать рукой, чтобы это было одновременно и по-королевски, и сердечно; люди улыбались ему в ответ и восхищались ранним развитием мальчика.

Когда их мать приходила в детскую и брала на руки Уильяма, поскольку он был младшим, и разговаривала с ним, ее взгляд невольно останавливался на Георге. На ее туалетном столике Уильям видел восковую фигурку ребенка. Она держала ее там, чтобы иметь возможность любоваться, пока горничная занималась ее прической. Это был Георг в младенческом возрасте — лучший, самый здоровый и прекрасный ребенок в мире.

В детской не было ревности. Георг был Георгом, и все принимали его полновластие, кроме короля, который часто появлялся там с тростью и наказывал за высокомерие, непослушание или жадность.

— Да, — заметил однажды Фредерик Уильяму, — если бы не папа, не было бы ни одного человека, способного противостоять Георгу, Это было бы все равно, что святой Георг без дракона.

Уильям постигал ситуацию медленно. Он не был так сообразителен, как его братья, и часто не понимал, о чем они разговаривают, особенно Георг, хотя когда тот догадывался об этом, то всегда объяснял с предельным терпением.

Королевские детские в Кью находились под присмотром леди Шарлотты Финч, я король установил там очень строгий распорядок и диету — детям нельзя было есть мясо каждый день, а жирное мясо вовсе было исключено из рациона. Им не разрешалось также есть сладости, а из фруктового пирога они получали только фрукты, зато овощи они могли есть вволю.

— Кому нужны эти овощи? — кричал принц Уэльский. — Я хочу мяса. Я хочу жирного мяса!

Уильям помнил бунт, когда Георг попросил, чтобы им вместо рыбы дали мясо. Он взял свою порцию рыбы и швырнул ее об стену, Фредерик, всегда копировавший брата, швырнул так же и свою. В это время леди Шарлотта, лишившаяся дара речи, в ужасе увидела, как хихикающий Уильям сделал то же самое.

Леди Шарлотта не наказывала их сама, она всегда должна была сообщать о проступках братьев Их Величествам, и это, конечно, кончалось появлением в детской папаши, побагровевшего, с выпученными глазами, готового учинить наказание. На этот раз он всех выпорет тростью — проступок слишком серьезный. Уильям наблюдал за тем, как лицо Георга становилось таким же багровым, как и отцовское, потому что была одна вещь, которую Георг ненавидел более всего, — порку тростью. Он страдал не от боли, хотя она была весьма сильной, а от унижения.

— Порядок, — сказал король. — У меня сбудет порядок, Я вколочу его в вас, дети. Вы не получите мяса в течение недели, и я вас выпорю.

Тут же была королева, она пыталась протестовать, но король только посмотрел на нее, удивленный тем, что она осмелилась это сделать. Она ненавидела, когда мальчиков пороли, особенно Георга. Георг сказал:

— Я был первым. Я начал. Ваше Величество не должны наказывать Фредерика и Уильяма.

Святой Георг и дракон.

Королева смотрела с любовью на своего первенца, король, даже если и одобрял эти чувства, не позволил им взять над собой верх, и порка началась. Георг вопил, вслед за ним вопили и двое младших, королева заткнула уши и старалась не смотреть на лицо мужа, которое наливалось кровью, и он кричал: «У... меня... будет... порядок... в... детской!»

Когда он ушел, Георг сказал им, что он кричал не от боли, а чтобы устыдить отца. Он ненавидит отца, и когда сам станет королем — а он обязательно им станет, он ни капельки не будет похож на него, потому что их папа, заявил он шепотом и осторожно, просто старый дурак, и многие так думают в парламенте, например, Георг сам слышал, как это говорили слуги. И поскольку Георг терпеть не может отца, они тоже должны его ненавидеть и находить способы причинять ему неприятности, не слушаться, потому что в детской должен править не король, а принц Уэльский. Так с детства Георг начал конфликтовать с отцом, и братья дружно были на его стороне.

Они все были воодушевлены этим, и пока король был поглощен потерей американских колоний, а королева — ожиданием очередного ребенка, они сумели добиться изрядной самостоятельности. Они всегда выступали вместе — трое братьев. Это сохранилось и в дальнейшем, когда в детской появились и другие дети.

Уильям часто вспоминал случай, как Георг сломал барабан, прыгнув на него. И они решили, что будет очень весело использовать разорванный барабан как карету, и они попросили одну молодую гувернантку, находившуюся в детской, сесть в него, чтобы они могли катать ее по полу.

— Ни в коем случае, Ваше Высочество, — сказала она Георгу. — Вам не следовало прыгать на барабан.

— Я имею право делать здесь все, что хочу, мадам, — ответил ей Георг повелительным тоном, подражая королю. — И сейчас вы сядете в эту карету, чтобы три прекрасных коня могли приступить к своим обязанностям.

— Я не стану делать ничего подобного.

Уильям, который еще не понял, что его брат не одобряет грубого обращения с женщинами, попытался втолкнуть гувернантку в барабан. Она хотела помешать ему, но неловко повернулась, толкнула Уильяма, тот упал и разбил голову до крови. На сцене немедленно появилась леди Шарлотта, требуя объяснений.

— Принц Уильям хотел меня толкнуть в барабан, — говорила гувернантка, — и я пыталась ему помешать это сделать.

Она не толкала и не била принца Уильяма, он сам виноват в том, что упал.

— Нет, она ударила его, — сказал Георг.

— Нет, мадам, — сказала гувернантка, — он упал по своей вине после того, как попытался втолкнуть меня в барабан.

Георг прекрасно понимал, что это происшествие почти наверняка может закончиться для Уильяма поркой, но если гувернантка его ударила, что было запрещено, его не станут наказывать за проявленное негодование. Леди Шарлотта Финч позвала служанку, которая была свидетелем происшествия, она подтвердила, что гувернантка не била принца Уильяма, он хотел ее толкнуть, она неловко повернулась, принц Уильям упал и разбил голову.

— Глупости, — кричал Георг, стараясь защитить брата. — Да, вы его ударили. Я это говорю. Эти служанки будут говорить все, что угодно, в защиту друг друга.

Что могла поделать леди Шарлотта? Она могла только позаботиться о том, чтобы подобное не повторялось. В детской ясно дали понять: если гувернантка обижает одного из братьев, она обижает их всех, и было очевидно, что они и впредь станут лгать, если потребуется, чтобы защитить друг друга. Все обстояло так, что неприятность одного становилась общей бедой, и если с принцем Фредериком и принцем Уильямом еще можно было иметь дело, то принц Уэльский с его очарованием, быстрым умом и способностью выворачивать правду наизнанку в своих целях, был грозным соперником. Поэтому многие проступки в детской оставались безнаказанными.

Уильяма всегда привлекало море, Георга и Фредерика — армия. Когда старшие братья играли в солдатики, Уильяму нужны были корабли. Королева рассказала об этом увлечении королю, который его сразу же одобрил и сказал, что когда наступит время, Уильям может поступить на флот, а Фредерик — в армию. Что же касается Георга, наследного принца, то король будет учить его сам, как управлять государством.

Королева часто сомневалась в том, что воспитание, полученное мальчиками, вполне соответствует их положению. Послушание, которого требовал король, могло породить только протест, что и произошло с принцем Уэльским. Он с каждым днем становился все упрямее, и было очевидно, что, повзрослев, он, подобно молодой лошадке, которой разрешили немного порезвиться на свободе, долго не сможет остановиться.

Королева понимала это, король — нет; с тех самых пор, как она приехала в Англию, — некрасивая, маленькая немецкая принцесса, которой не было еще и двадцати лет и которой с трудом давалось каждое английское слово, — ей внушили, что ее обязанность — рожать детей; все остальное было предоставлено королю, его матушке с любовником — лордом Бьютом.

Это было крушением ее надежд, но ей не оставалось ничего, кроме того, как ждать своего часа. Она была нехороша собой, в ней не было ни блеска, ни грации, единственным ее достоинством оказалась плодовитость. В этом не было сомнений — дети появлялись через определенные промежутки времени, всего их было пятнадцать, но двое умерли в младенчестве, впрочем, тринадцать тоже вполне достойное количество.

Оба, король и королева, гораздо лучше чувствовали себя в менее роскошной обстановке и поэтому старались, чтобы Кью — любимое место их пребывания — был похож скорее на дом сельского аристократа, чем на королевский дворец.

Король часто сожалел о том, что он не фермер, ибо сельский труд интересовал его гораздо больше, чем государственные дела. В то время он был сильно удручен тем, что колонии подняли свой голос против Англии, и половина Палаты Общин требовала суровых мер, чтобы призвать их к порядку, а вторая половина считала, что их следует умиротворить любым способом. Король, имевший твердое убеждение, что права его нерушимы, и внушавший то же сыновьям, не мог понять, почему требования колоний должны быть удовлетворены.

— Они пытаются проявлять нелояльность к короне, — говорил он. — Пусть почувствуют неудовольствие Англии в полной мере.

Одновременно начались волнения, связанные с Джоном Уилксом, требовавшим свободы слова, что в глазах короля было предосудительным. «Да здравствует Уилкс!» — когда до него доносились эти крики, а это случалось довольно часто, его лицо багровело от ярости. Между тем здравицы в честь Уилкса были слышны не только в королевских апартаментах, но также и в детских.

Однажды, когда король и королева вместе занимались каждый своим любимым делом — королева плела кружево, а король мастерил пуговицы, что считалось вообще-то не слишком подходящим занятием для царствующей особы, — дверь резко распахнулась, и на пороге появился рослый юный принц Уэльский, за ним стоял Фредерик и рядом с ним маленький Уильям, державший в поднятой руке плакат. Это был бунт обитателей королевской детской против своего угнетения — принц Уэльский, не страшась последствий, поднял восстание. «Да здравствует Уилкс!» — кричали звонкие детские голоса.

Король бросился к двери и оказался около нее как раз в тот момент, когда братья заслонили собой Уильяма. Непонятно, как наказывать за такой проступок, сетовал король: с одной стороны, он свидетельствует об интересе к государственным делам, что похвально, и об известном мужестве, но с другой — демонстрирует неуважение к родителям, что равносильно неуважению к короне.

Королева сказала на это, что, по ее мнению, коль скоро происшествие заставило короля улыбнуться, он может позволить себе проявить снисходительность. Король, однако, возразил, что снисходительность не всегда полезна и уместна и менторским тоном начал поучать на темы воспитания детей.

Он объяснял ей свои поступки только в тех немногочисленных случаях, которые были непосредственно связаны с ведением хозяйства. Если же она позволяла себе касаться государственных дел, то вызывала его неудовольствие; Уилкс и все те волнения, которые были с ним связаны, принадлежали к категории именно государственных дел. Он сказал, что велит одному из наставников выпороть сыновей: это будет меньшим наказанием, чем его собственноручная порка. «Он больше озабочен поркой собственных детей, — думала королева, — чем государственными делами».

В Кью существовали не только наказания. Король очень любил своих детей и, надо признать, гордился ими. И именно гордость за старшего сына делала его строгим. Мальчик слишком хорош собой, слишком умен, слишком испорчен окружающими — и его мамаша также входила бы в их число, если бы он, король, не противился этому, — и по этой причине его надлежит время от времени пороть, не спускать с него глаз и держать в ежовых рукавицах.

У Георга и Фредерика были собственные небольшие участки земли, на которых они должны были выращивать пшеницу, ибо король, любивший работать на земле, хотел внушить им то же чувство. То, что они, особенно Георг, который терпеть не мог пачкать руки землей, питали к этому занятию отвращение, не принималось во внимание. Пшеницу следовало вырастить, превратить сначала в муку, а затем и в хлеб, который король дегустировал с величайшей разборчивостью, после чего выносил суждение о навыках сыновей.

Уильям помнил, как Георг выходил из себя.

— Мы что, фермеры? Что люди должны думать о короле, который считает, что в обучение наследников входит выращивание хлеба?

Фредерик соглашался так же, как Уильям, Эдуард, Эрнст, Август и Адольф — к тому времени детская была уже заполнена.

Случались, однако, и приятные события. Уильям очень радовался, когда в Кью появлялись посторонние. Король ввел правило принимать желающих осмотреть достопримечательности каждый вторник, и в эти дни в парке играл оркестр. Посетителям нравилось видеть королевскую семью, особенно детей; Георг отвешивал поклоны, улыбался и принимал восхищение посетителей с таким удовольствием, что стал самым популярным членом семейства. Фредерик, Уильям и младшие братья наблюдали за этим с радостью. Они были бы сильно удивлены, если бы кто-то не пришел в восторг от Георга, они просто решили бы, что человек не в себе, если не может оценить их блестящего брата, похожего на великолепный цветок.

В Кью всегда звучала музыка. Король очень хотел, чтобы его сыновья понимали и любили ее. У Георга был отличный слух, и он хорошо пел, но Уильям плохо разбирался в музыке и не мог оценить гениальности Генделя, от которого семья была без ума.

Во время исполнения король обычно отбивал такт, детям полагалось сидеть в полной тишине, потом они должны были со знанием дела обсуждать с отцом достоинства ораторий и опер, что очень легко давалось Георгу. Уильям боялся, что он недостаточно музыкален, воистину, он начинал бояться, что не так умен, как его брат. Фред был, конечно, бледной тенью Георга, но он мог шутить со старшим братом, и вместе они бывали очень остроумны. Уильям был слишком медлительным. Не беда. Он знал, что никогда не сможет соперничать со старшими братьями, они это тоже знали и принимали его таким, каким он был.

Как бы там ни было, ему не надо было каждый четверг посещать апартаменты королевы, как это должны были делать оба старших брата, поскольку его не считали достаточно взрослым для этого. Георг говорил об этом с неудовольствием:

— Счастливчик ты, Уильям, повезло тебе, хоть от этого избавлен.

Уильям робко улыбался, но он тоже хотел бы ходить с братьями, ибо считал справедливым только то, что было доступно всем троим.

В Кью иногда играли в карты, но, конечно, дети в игре не участвовали, они стояли позади королевы, принимая гостей; все слушали музыку, которая исполнялась в соседнем зале, при этом король отдавал распоряжения по поводу программы. Все это такая тоска, говорил Георг, когда я стану королем, у меня все будет по-другому.

Уильяму очень нравились приемы, которые родители устраивали для них, праздники по случаю дней рождения с великолепными фейерверками. Уильям обычно держался подле матери, не в силах скрыть волнение, особенно когда праздновался его день рождения и подавали огромный торг в виде корабля. «Где наш моряк Уильям, а?» — обычно спрашивал король, вытаращив глаза, стараясь быть веселым и шутить, но Уильям никогда не доверял отцу: он не мог забыть порок, не своих, которые были не такими уж свирепыми, а тех, которые доставались принцу Уэльскому.

В те далекие времена Кью был похож на деревню, домики которой располагались вокруг большого луга. Там же была и королевская ферма, откуда к столу доставляли масло, молоко и яйца. Ферма находилась под личным наблюдением короля, который любил водить туда детей, чтобы они могли видеть, как делается масло. Король вмешивался во все дела на ферме, любил щекотать своей длинной тростью свиней, которые при этом валились на землю и радостно хрюкали, не подозревая, что вскоре превратятся в ветчину и бекон для королевского стола.

Картину дополняли дом леди Шарлотты Финч с маленьким садом, дом королевы и дом, в котором жили дети.

Жизнь в Кью была вполне заурядной. Они должны были рано вставать, ибо король считал это необходимым, и рано ложиться. Каждое утро в шесть часов королева сама наблюдала за их умыванием. И у нее, и у короля была привычка то и дело входить в комнату во время еды, так что дети никогда заранее не знали, когда они могут появиться. Королева иногда присутствовала на уроках, а король сам разрабатывал план их обучения.

Так продолжалось до тех пор, пока Уильяму не исполнилось восемь лет, после чего его привычный жизненный уклад внезапно изменился.

Принц Уэльский и Фредерик должны были переехать в отдельные апартаменты, так как считались слишком взрослыми, чтобы жить вместе с младшими братьями. К ним были приставлены воспитатель и слуги, а Уильям вынужден был остаться в детской. Жизнь стала легче, стало меньше проверок и суровых законов. Уильям всегда понимал, что его брат Георг был важным членом семьи, поскольку ему предстояло стать королем. Теперь, когда он покинул детскую, их отношения не могли оставаться прежними. Но они постоянно встречались, и Георг был неизменно добр со своим младшим братом. Если Уильям попадал в затруднительное положение, ему надо было только подойти к Георгу.

Когда Уильяму исполнилось тринадцать лет, Англия переживала трудные времена, и король был очень озабочен. Все дела шли плохо. Разлад между Англией и американскими колониями достиг наивысшей точки. Британские войска потерпели поражение при Саратоге, что вызвало бурю в парламенте. Невозможное случилось. Английская армия была разбита американскими колонистами, и ходили слухи о том, что Франция послала восставшим помощь. Король обсуждал со своим премьер-министром главный вопрос — «мир или продолжение войны?» Лорд Норт склонялся к заключению мира, король, однако, был против: он был намерен доказать, что является настоящим правителем, а лучший путь к этому — непреклонное сопротивление. Он был растерян и не уверен в себе и не хотел, чтобы это было заметно, он разрывался между событиями внутри страны и вне ее.

Принцу Уэльскому уже исполнилось шестнадцать лет, и он негодовал по поводу отсутствия свободы. Начались разговоры о его нежных привязанностях к женщинам. В Кью уже разразился скандал вокруг того, что принц Уэльский соблазнил одну из горничных, которую подкараулил в саду. Организовать засаду ему помог Фредерик, не исключалось и участие Уильяма. Принц Уэльский плохо влиял на братьев.

— В один прекрасный день мы обнаружим, что вырастили распутников, — сказал король королеве. — Надо что-то делать. Фредерик может постоять за себя, у него есть собственная воля. Я боюсь за Уильяма. К тому же он еще очень мал, но постоянно в их компании. Почему бы не отправить Уильяма в море, а?

— В свое время, — ответила спокойно королева.

— Кто говорит «о своем времени»? Я имею в виду — сейчас, разве не понятно, а? Пусть станет моряком прежде, чем Георг сделает из него развратника.

Королева была в ужасе.

— Уильяму только тринадцать лет,— напомнила она королю.

— Я осведомлен о его возрасте, но ведь другие юноши идут на флот именно в этом возрасте. Подходящий возраст. Не вижу, чем он отличается от других.

— Он... он совсем ребенок.

— Да? — удивился король беззлобно. Она мать, и ей хочется, чтобы дети всегда были при ней. — Самое время. Тринадцать. Лучший возраст для матроса.

— Матроса?

— Надеюсь, вы не считаете, что он может сразу начать адмиралом, не так ли? Он начнет матросом и пройдет весь путь до конца. Это будет нелегкая жизнь, но трудности никого не портят. Это его братцу все досталось слишком легко.

— Его часто слишком жестоко били, — напомнила королева многозначительно.

— Можете поверить, что именно это помешало ему стать еще хуже, чем он есть. Служба на море будет полезна Уильяму. Я сам поеду в Портсмут и найду судно, готовое к отплытию.

— Я просила бы вас помнить о его возрасте.

— Вздор, — сказал король и добавил с таким видом, словно ему в голову пришла блестящая мысль. — И еще раз вздор!

— Тринадцать лет... и он же принц.

— Достаточно взрослый. К тому же у принцев больше обязанностей, чем у простых людей.

Королева знала, что если король принял какое-либо решение, никто и ничто не сможет переубедить его, ибо одной из самых заметных черт его характера было упрямство. Она была в тревоге за Уильяма, который хоть и отличался дисциплинированностью, любил роскошь, в которой жил. Как он вынесет матросскую жизнь, именно матросскую, ибо король и слышать не хотел ни о каких поблажках. Эта служба должна была стать частью сурового воспитания. Бедный Уильям, думала королева.

Услышав новость, Уильям пришел в ужас. Да, он хотел быть моряком, но еще не сейчас. И когда он мечтал о море, он видел себя адмиралом, в крайнем случае — капитаном, но уж никак не матросом. Он сразу же отправился к брату.

Георг писал письмо одной из фрейлин своих сестер. Он очень любил писать письма, ибо имел хороший слог и умел проливать слезы над своими чувствами, стараясь произвести впечатление на юную леди.

Увидев лицо Уильяма, он в тревоге отложил перо.

— Георг, ты слышал, они отправляют меня в море?

— Да, конечно, но это еще не скоро.

— Скоро. Папа собирается в Портсмут, чтобы все уладить, и мне сразу же придется уезжать.

— Он сошел с ума! — закричал Георг, и Уильям почувствовал себя увереннее: Георгу можно довериться.

— Но нашего папу не переубедить.

— Наш папа — осел, — сказал Георг грустно. — Возьми меня, я взрослый мужчина, а со мной обращаются, как с ребенком. Впрочем, это неважно. Тебе хуже. Отправить в море? Как это можно? Ты еще совсем мальчик, как ты сможешь командовать?

— Я буду простым матросом.

— Как он посмел! Мой брат... простой матрос!

— Я долго изучал геометрию, и я должен отправляться... он так говорит. Он не хочет, чтобы я был здесь.

— Он боится, что я испорчу тебя. Он понимает, какой он болван. Над ним все смеются! Король-пуговичник! Фермер Георг! Разве это занятия для короля? Поверь мне, Уильям, если я стану королем, тебе не придется делать ничего против своего желания.

— Знаю, Георг. Но ты не король. Он — король. Он наш отец, и он говорит, что я должен отправляться на корабль.

Братья с грустью смотрели друг на друга. Они оба знали, что должны подчиниться своему королю и отцу. Пока, думал Георг с ненавистью. И хотя эта мысль его успокаивала, положение Уильяма не переставало его огорчать. Бедный Уильям! Отправляться в море простым матросом! Что он может сделать, чтобы его утешить?

— Ты сможешь иногда приезжать, — сказал он. — И к тебе нельзя относиться, как к матросу, ты еще ребенок. Если он хочет, чтобы ты жил, как другие люди, он должен был предоставить тебе хоть немного свободы, разве не так? Обещаю тебе, что, когда ты приедешь в отпуск, мы встретимся. Мы переоденемся, чтобы нас никто не узнал, поедем в Ранелах и будем там развлекаться.

Георгу всегда удавалось его утешить. Слушая его, Уильям думал о своих приездах домой, потому что только эти мысли позволяли ему отвлечься от того, что было совсем близко.

Король оказался более проворен в организации отъезда сына, чем обычно бывал в государственных делах: в своей семье он был деспотом, при решении государственных дел министры пренебрегали его мнением. Он очень энергично занимался подготовкой отъезда Уильяма, сам побывал в Портсмуте и встретился со специальным уполномоченным судостроительной верфи, сэром Самуэлем Худом, а также воспользовался возможностью повидать контр-адмирала Роберта Дигби, с которым Уильяму предстояло уйти в море.

— ...и еще — никаких поблажек, понятно, а? Он должен быть вместе со всеми... в тех же условиях, что и другие... с ним должны обращаться, как со всеми остальными матросами. Сделайте из него человека.

Контр-адмирал Дигби ответил, что приказы Его Величества будут исполнены.

— Если он плохо исполняет свои обязанности, он должен быть наказан. Он знает, что наказание неотвратимо... Их сурово наказывали. Он должен быть вместе со всеми... есть с ними... жить с ними. Понятно?

Контр-адмирал прекрасно понимал.

— Он немного распущенный.

Братья, постепенно привыкая к отрывистой речи короля, контр-адмирал Дигби понял, что тот намекает на распущенность принца Уэльского и герцога Йоркского, о которых уже ходили определенные слухи.

— Жизнь в море. Очень хорошо для юноши. Он хороший мальчик, не хочу, чтобы его испортили. Так когда можно его привезти?

Контр-адмирал поинтересовался, не будет ли Его Величество возражать, если его секретарю будет направлен список вещей, которые принц Уильям должен взять с собой.

— Секретарю?! Нет. Он мой сын. Я должен быть уверен, что он собрался, как следует. Мне нужен список сейчас!

Дигби был несколько удивлен таким некоролевским подходом, однако он не был знаком с потребностями своих матросов настолько хорошо, как предполагал король; список должен быть дополнен, сказал он королю, и будет передан Его Величеству перед его отъездом из Портсмута.

— Прекрасно. Прекрасно. Я думаю, мальчик вам понравится. Веселый малый. Всегда любил море. Моряк из него получится. Хороший мальчик, но... братья!

Контр-адмирал заверил, что все понимает и очень признателен Его Величеству за личную беседу.

Накануне отъезда Уильяма в Портсмут вся семья собралась вместе, чтобы попрощаться с ним, — король, королева, семеро братьев и четыре сестры, все, кроме Софи, слишком маленькой для того, чтобы участвовать в семейных торжествах. Королева чуть не плакала и была более решительна, чем обычно себе позволяла. Она считала, что король не должен был отправлять своего юного сына из дома таким образом. Кто слышал когда-нибудь о подобных глупостях? Мальчика, которому нет еще четырнадцати лет, принца, отправляют на корабль, где он будет жить среди простых матросов! Она была счастлива, что это не Георг. Этого бы она не вынесла. Он такой чувствительный, обидчивый. К счастью, Уильям более дисциплинированный, спокойный, не такой смышленый, как Георг, и, может быть, поэтому лучше сможет приспособиться к той жизни, которая ему предстоит, но все равно это постыдное решение.

Она часто чувствовала себя обиженной королем. Когда она приехала в Англию из герцогства Мекленбург-Стрелиц, она думала, что будет править вместе с ним, однако вскоре обнаружила, что ей позволено принимать не более важные решения, чем каким рукоделием заниматься ее дочерям или кому гулять с собакой. Даже питанием ее детей занимался король. И вот теперь ее сын Уильям, вопреки ее воле, должен быть отправлен на корабль, где ему придется жить среди простых матросов! Временами она ненавидела своего мужа и вспоминала о той странной его болезни, которая однажды напугала ее.

Тогда казалось, что у него был жар, но не только это. Однажды, когда он спорил со своими министрами, его лицо вдруг побагровело, он потерял нить разговора и внезапно разрыдался. Это выглядело как случайность, но она уже наблюдала эту пугающую внезапную способность говорить бессвязно, когда они оказывались наедине.

— Все они против меня, — говорил он тогда. — Все министры против меня.

И он готов был повторять эти слова бесконечно, и ей пришлось повысить голос, чтобы заставить его замолчать.

— Народ меня оскорбляет, — кричал он. — Я не могу спать из-за того, что думаю о нем и о своих министрах. Они меня ненавидят. Они не дают мне покоя.

Этому не было конца, он кричал с такой яростью, что она боялась, как бы он не сошел с ума. Он сам этого тоже боялся.

— Иногда мне кажется, что я теряю рассудок, — сказал он ей тогда. — Для такого случая должен быть Закон о регентстве. Георг еще слишком мал.

Георгу в то время было три года.

— Закон о регентстве, Закон о регентстве...

С того момента, она это хорошо запомнила, сохранилась его манера говорить короткими фразами, вдалбливая их и повторяя. Она часто вспоминала то ужасное время, когда вскоре после приезда в Англию, имея на руках трехлетнего Георга и двухлетнего Фредерика и будучи беременной Уильямом, она задумывалась над тем, какая судьба ее ждет, если король действительно лишится рассудка.

Он поправился, но болезнь не прошла бесследно, и нередко она задавалась вопросом, не повторяется ли все сначала. И это намерение отправить юного Уильяма на флот казалось ей проявлением слабоумия.

Уильям сидел за столом рядом с отцом на почетном месте так, чтобы король мог с ним разговаривать и давать советы, в которых он вовсе не нуждался.

— Я уже отправил один волосяной матрас, мой мальчик, два сундука и две легкие походные кровати, связанные вместе. Ты устроишься. Мы скоро услышим от тебя, что жизнь моряка ни с чем не сравнима. Итак, один волосяной матрас...

Георг посмотрел на Фредерика и тихо спросил:

— Папа, сколько волосяных матрасов?

Белые брови короля поднялись, выпученные голубые глаза уставились в старшего сына. Юноша всегда казался ему слишком надменным, его томное изящество раздражало короля. Фредерик подавил приступ хохота, а их мать трепетала в то время, как остальные с восторгом смотрели на принца Уэльского, осмелившегося смеяться над отцом.

— Волосяной матрас, я сказал.

— Понимаю, папа. Мне просто показалось, что их несколько.

— Один волосяной матрас, — сказал король, — два сундука и две походные кровати, связанные в один узел.

— Уильям — счастливчик. Ваше Величество отправляет его из дома не хуже, чем служанку.

— Разве? — произнес король, всегда подозрительно относящийся к Георгу и уверенный в том, что тот пытался дерзить. Но он твердо решил избегать трений со старшим сыном накануне отъезда Уильяма из дома. Король сосредоточил свое внимание на Уильяме.

— Перед отъездом я дам тебе Библию. Читай ее каждый день.

— Хорошо, папа.

— Ты собираешься покинуть свой дом и получить профессию, в которой, я не стану этого скрывать от тебя, предстоит преодолеть много испытаний и пережить опасности. Ты понимаешь, что это такое? Твоя первая обязанность — подчиняться тем, кто должен тобой командовать. Если ты намерен в будущем командовать, ты прежде всего должен научиться подчиняться. Ты не должен думать, что твое положение защищает тебя от необходимости выполнять все, что от тебя будут требовать. Не думай, что сын короля может рассчитывать на поблажки среди лиц одного с тобой звания. Ты должен, как все, подчиняться дисциплине и заведенному порядку. К тебе будут обращаться не как к принцу, а как к простому матросу. Понятно?

Принц Уэльский вздрогнул и прикрыл глаза рукой, словно хотел справиться с волнением; королева нахмурилась, но король продолжал свою бессвязную речь, повторяя то, что уже было сказано.

Уильям был почти счастлив, когда вечер закончился.

— Ложись рано. Спокойной ночи. Завтра тебе понадобятся все твои силы.

Георг обнял брата со слезами на глазах, он плакал легко и не всегда бесполезно.

— Не забудь, Уильям, — сказал он. — Ты скоро вернешься домой. И мы будем развлекаться... вместе.

Георг мог лучше успокоить, чем король своими нравоучениями, или королева — слезами.

МАТРОС ГЕЛЬФ

На следующее утро Уильям отправлялся в Портсмут, а оттуда — в Спитхед, где ему предстояло сесть на корабль «Принц Георг», судно с двадцатью восьмью пушками, которым командовал контр-адмирал Дигби.

Уильям был одет в простую голубую робу, матросские штаны и шляпу с низкой тульей. Принц Уэльский едва подавил дрожь, когда увидел своего брата, так как не хотел, чтобы тот догадался, каким унижением он считает сам факт ношения подобной одежды.

Были сказаны последние слова прощания, и Уильям, стараясь не плакать, отбыл в сопровождении мистера Мадженди, своего воспитателя, который, вопреки убеждению короля, что принц ничем не должен отличаться от простых матросов, обязан был продолжать с ним ежедневные занятия: хотя мальчик хочет стать моряком, это вовсе не означает, что он должен остаться неучем, ему нет еще четырнадцати лет, и нельзя сказать, что его образование закончено.

Только тогда, когда он трясся вдоль сельских дорог в этой непривычной одежде, Уильям осознал неотвратимость всего происходящего и понял, что переживает самый ужасный момент в своей жизни. Онзатосковал

по дням, проведенным в детской вместе с Георгом, он нестерпимо хотел оказаться в любом другом месте, только не на пути к «Принцу Георгу». Единственным утешением было имя, но даже и оно было всего лишь напоминанием о любимом брате.

Однако, как говорил Георг, он не был самым впечатлительным из братьев, и это помогло ему отвлечься от мыслей о прошлом и начать думать о своем будущем — каким оно будет и что его ждет — и о том, что он всегда мечтал стать моряком. Он старался думать о грандиозных сражениях, которыми он будет командовать, стоя на флагмане. Адмирал принц Уильям... впрочем, ему следовало забыть, что он принц.

В Спитхеде его никто не встретил: были получены инструкции, что к нему следует относиться, как к обычному матросу. Он не был трусом и, спускаясь по трапу в трюм, почувствовал некоторый душевный подъем. В конце концов, это приключение, какого даже Георгу ни разу не довелось пережить. Он думал и о своих приездах домой, когда будет рассказывать обо всем братьям, а они, как зачарованные, станут его слушать, потому что им самим не пришлось этого испытать. Он должен вести себя, как подобает королевскому сыну, хотя не должен никому напоминать о своем происхождении.

Он огляделся вокруг. Было очень душно. Похоже, король с его страстью к свежему воздуху никогда не разрешил бы своему сыну спать в такой конуре. Здесь, наверное, матросы спят, едят и проводят свободное время, подумал он. Уильям вообще не представлял себе прежде, что существует другое жилище, кроме королевских апартаментов в Кью, Сент-Джеймсе, Виндзоре или Букингеме. Привыкнув к темноте, он рассмотрел стол, накрытый заляпанной скатертью. Отвратительный запах прогорклого жира и лука заставил его поморщиться, кроме того, он не мог догадаться, откуда исходила отвратительная вонь, перебивавшая все остальные запахи; только позднее он узнал, что так пахнет трюмная вода.

Как же он сможет здесь есть и спать на этой узкой доске? Как он сможет жить здесь между приездами домой? Он не думал, что жизнь в море означает именно это. Он мечтал о командовании с флагмана, о блестящих победах, а не о том, чтобы жить в подобной конуре.

Вдруг неожиданно он понял, что в помещении еще кто-то есть. Его молча разглядывали. Несколько молодых людей, одетых точно так же, как он, в упор смотрели на него. Видя, что их присутствие обнаружено, один из них подошел вплотную к Уильяму и уставился на него. Уильям понял, что им известно, кто он, и что они не намерены его за это выделять. Он не сомневался, что им уже сказали: «Обращайтесь с ним, как друг с другом. Он такой же, как вы. Так велит король».

Он вспомнил Георга и подумал, что стал бы делать его брат, окажись он здесь. Прежде всего Георг отказался бы надеть эту одежду и появился бы в трюме в бархатном камзоле с бриллиантовыми пряжками на туфлях, и никому не пришло бы в голову рассматривать его так, как эти парни сейчас рассматривают его.

— Ты будешь плавать с нами? — раздался голос с лавки и оттуда же донесся отвратительный запах табака.

— Буду, — ответил Уильям.

— Ты будешь, будешь ты, — был ответ. — А как тебя зовут?

— Я — принц Уильям Генри, — ответил Уильям, — но по настоянию моего отца теперь меня зовут Гельф.

— Так тебя зовут Гельф? Учти, мы не собираемся кланяться тебе по три раза при каждой встрече.

Уильям рассмеялся.

— Зачем нужно по три раза кланяться? — спросил он. — Называйте меня Гельф, потому что я такой же матрос, как вы. Где моя лавка?

Уильям всегда выглядел естественно, и эти парни, матросы, сразу это почувствовали. Они ожидали увидеть хвастливого, надменного молодого щеголя, которого они твердо решили поставить на место, потому что со всех сторон только и слышали: обращайтесь с ним, как со всеми остальными. Уильям лишил их этой возможности: он сам сразу же встал с ними на одну доску.

— Я покажу тебе, — сказал парень, который задавал ему вопросы, поднимаясь со своей лавки и подходя к Уильяму. — Эта годится? Здесь не Сент-Джеймс и не Виндзорский дворец, а?

Уильям рассмеялся. Веселый юношеский смех. У него всегда была способность сходиться с людьми, чего недоставало его братьям. Он делал это естественно я сердечно. Атмосфера сразу же изменилась. Матросы решили, что этот королевский сынок, которого они заполучили в свою компанию, не слишком от них отличается.

Через несколько дней после прибытия в Портсмут «Принц Георг» отправился в Торбэй, а затем присоединялся к флоту в проливе Ла-Манш, чтобы помешать объединению французских и испанских кораблей.

Однако эти планы реализовать не удалось. Корабли Франции и Испании, успевшие дойти до Плимута, сконцентрировались почти вдоль всего юго-западного побережья Англии. Испанские и французские флотоводцы, стоя на палубах своих кораблей, рассматривали в бинокли землю, уверенные в том, что она скоро будет принадлежать им. Когда они видели лесистые холмы Девоншира, его жирную красную землю, они радостно улыбались, но, увидев все пушки, направленные на них, и узнав, что сэр Чарльз Харди, командовавший британским флотом, намерен дать им отпор, струсили и ретировались.

Уильям был уверен, что ему предстоит увидеть первое в его жизни сражение, и был разочарован, когда

по приходе в Плимут выяснилось, что вражеские корабли ушли. «Принц Георг» был поставлен в док, и Уильям получил право на непродолжительный отпуск. Родители? пожелал», чтобы он без промедления прибыл в Виндзор.

Уильям был очень рад, но не испытывал того бурного восторга, который представлял себе раньше. После нескольких недель, проведенных в море, он вполне освоился и считал, что матросская жизнь оставляет ему гораздо больше свободы, чем классные комнаты в Кью. Он стал мужчиной, наслушался мужских разговоров и даже успел подраться во время ссоры с одним из матросов.

— Не будь ты королевским сынком, — было ему сказано, — я бы научил тебя, как надо себя вести.

— Пусть это не будет препятствием, — сказал в ответ Уильям.

Его противник признал, однако, что драка не будет честной, так как он старше и сильнее, но Уильям отверг этот аргумент, и драка состоялась. Ему здорово досталось. Остальные матросы хвалили его за то, что он не воспользовался своим положением. Они забыли, кто он такой, и поскольку звали его Гельфом, не делали никакого различия между ним и собой.

Сейчас он ехал в Виндзор и, приехав, услышал, что Их Величества хотят немедленно его видеть. Король обнял сына со слезами на глазах.

— У меня были хорошие вести, — сказал он. — Дигби говорил мне, что ты молодец. Хороший парень. Рад слышать это. Можешь служить примером.

Королева обняла его со свойственным ей отчуждением: она никогда не проявляла заметной привязанности ни к кому из своих детей, исключая Георга, только к нему — это было заметно, когда она на него смотрел а или слушала его.

Король хотел знать все о его плавании, как они пришли в Ла-Манш и обратили в бегство французов и испанцев. Было очевидно, что он гордится участием собственного сына в такой операции. Уильям был доволен и решил, что, в конце концов, жизнь матроса не так уж плоха и значительно лучше быть матросом на «Принце Георге», чем ребенком в королевской детской.

Он встретился с обоими старшими братьями, которые приехали в Виндзор повидаться с ним. Георг не скрывал своего ужаса от его одежды и манеры поведения — чрезмерного, по его мнению, оживления, — которую он приобрел, но тоже был очень рад встрече.

— Ты погрубел, — сказал Георг, — но, слава Богу, они сделали из тебя мужчину.

— Это достижение, в некотором роде,— добавил Фредерик.

Они посвятили его в свои тайны и рассказали о самых последних любовных победах Георга и о любовных свиданиях в аллеях Кью, когда Фредерик стоял на страже. Они говорили более откровенно, чем прежде, и Уильям знал, что братья уверены: становясь моряком, он становится и мужчиной.

Вернувшись на «Принц Георг», он встретил какой-то странный прием.

— Его Высочество вернулись, — сообщил один из матросов.

— Конечно, ему ведь надо было домой, к маме.

— Что это значит? — спросил Уильям. Матросы продолжали разговаривать между собой,

не обращая на него никакого внимания.

— Для всех нас — никаких отлучек. Ни для кого. О, но Его Высочество — совсем другое дело. Он еще не может обходиться без мамочки. И вот он должен был поехать и рассказать ей, как тяжело ему живется.

— Ничего подобного, — закричал Уильям со злостью. — И вовсе не мама велела мне приехать, а мой отец.

— Ах так, приказ Его Величества, да?

— Да, — ответил Уильям.

— И пока мистер Гельф развлекался на балах и приемах, Сэм здесь умолял, чтобы его отпустили домой, потому что его отец умирает, и разве его отпустили? Нет. Но Его Высочество — это другое дело!

Уильям посмотрел на Сэма с искренним сочувствием.

— Мне очень жаль. Если бы я знал, я бы не поехал. Я бы сказал, чтобы ты поехал вместо меня. Как твой отец?

— Умер, — был короткий ответ.

Наступило молчание. Уильям отвернулся. Георг обязательно расплакался бы и сказал что-нибудь трогательное в утешение. Уильям же не мог сказать ничего, но его молчание оказалось выразительнее любых слов.

Потом кто-то подал голос:

— Ты не виноват, Гельф. Уильям ответил:

— Я должен был поступить так, как мне велели. Здесь я чувствую себя гораздо свободнее, чем когда-либо дома.

Напряжение спало. Кто-то рассмеялся:

— Кто-нибудь из вас хотел бы быть Его Высочеством? Не обращай внимания, Гельф, забудь все, что здесь было.

Они еще раз убедились в том, что ничего не имеют против этого королевского отпрыска.

Понадобилось всего несколько дней, чтобы он вновь освоился на «Принце Георге», который порой превращался в арену для петушиных боев. Его короткое пребывание дома позволило ему забыть, какой грубой может быть речь — он не понимал и половины, какой душной — тесная каюта, отвратительными и навязчивыми — запахи и что значит постоянно находиться в полутьме, когда мрак рассеивается только одной лампой, свисающей с потолка.

Его товарищи были постоянно готовы обрушиться на него за малейший намек на его происхождение; они смеялись, когда его освобождали от службы для занятий с мистером Мадженди. Они не спускали ему того, что на их языке называлось выпендриванием.

«Перестань, парень! Здесь нет разницы между сыном короля и сыном проститутки», — эту фразу он слышал постоянно.

— Я согласен с этим, — отвечал добродушно Уильям. — Мы имеем дело с человеком, а не с его родителями.

Хотя он мог вспылить, его гнев быстро проходил. Он больше надеялся на кулаки, которые заметаю окрепли, чем на слова. Он не отличался большой находчивостью и остроумием, но был добродушен и, если мог, никому не отказывал в помощи. Настороженность превратилась в насмешливую терпимость: пока Гельф — нормальный парень и не козыряет своим происхождением, они не станут к нему приставать.

Он научился ругаться не хуже других. Когда их отпускали на берег, он выходил в компании своих друзей и так же, как они, во всех портах больше всего интересовался девицами. Он был своим парнем, этот Гельф, его приняли как подтверждение известной им поговорки, что все люди стоят друг друга.

«Принц Георг» очередной раз пришел в Спитхед незадолго до Рождества. Адмирал Дигби получая приказ отправить принца Уильяма на несколько дней в Виндзор. С тех пор, как принц поступил на корабль, он несколько раз приезжал домой, и его частые отлучки вызывали неудовольствие. Граф Сэндвич сказал как-то королеве, что подобное покровительство не прибавляет популярности королю. Королева посмотрела на него весьма холодно и ответила, что Его Величество сам может решить все вопросы, связанные с карьерой сына. Сэндвич, который гордился своей прямотой, отрезал:

— Если Ваше Величество не знает своих обязанностей, то я свои знаю!

Королева была в гневе, но поскольку она не рассчитывала, что король посчитается с ее мнением, вынуждена была снести эту дерзость. И Уильям продолжал получать удовольствие от частых перерывов в службе.

На этот раз приезд домой был грустным, поскольку ему предстояло попрощаться с Фредериком, которого посылали в Германию для прохождения военной службы.

Принц Уэльский был в отчаянии. Они с Фредериком были неразлучны. Что он будет делать без Фредерика? Кто сможет помочь ему устраивать свидания со своими избранницами? И с кем он сможет делиться? И если уж Фредерик должен стать военным, почему он не может учиться в Англии? Почему король уверен, что только немцы знают, как надо учить солдат? Принц Уэльский тоже хотел бы быть военным. И если Фредерик должен уехать, он хотел бы уехать вместе с ним.

— Принц Уэльский не может покидать страну, — сказал король.

— Тогда позвольте нам учиться в Англии, — возразил принц, чем так поразил короля, что тот, выпучив глаза, обозвал сына юным нахалом, чья наглость превосходит достоинства.

Итак, это был грустный визит. Король был очень печален, плаксиво сентиментален и без конца давал советы, ибо, поскольку с принцем Уэльским уже было связано немало скандалов, Фредерик сделался его любимцем. Его Величество сделал все приготовления, как в свое время для Уильяма: и вот наступил последний вечер, и снова все собрались вместе, как это было накануне отъезда Уильяма.

Уильям чувствовал себя несчастным, потому что Георг грустил. Всвое время Георгу было грустно расставаться и с Уильямом, но он знал, что тот будет часто приезжать домой. У Фредерика так не получится, быть может, ему придется провести в Германии много лет. Георг плакал, обнимая Фредерика, их слезы смешались. Это было самым впечатляющим.

— Подумать только, — сказал Георг Уильяму, — этот старый дурак не позволил ему учиться в Англии. Тогда нам не пришлось бы расставаться.

— Уильям должен остаться на празднование моего дня рождения, — выразила свое желание королева, — если уж Фредерик уехал, пусть останется Уильям.

Уильям был в полном восторге. Хотя он и привык к жизни в море, но находил, что смена обстановки очень полезна. Контраст между его изысканным братом Георгом и приятелями-матросами был ошеломляющим. Когда он возвращался к ним, они казались ему еще более грубыми, чем до отъезда, а Георг — еще более элегантным. Не исключено, правда, что на самом деле так и было: Георг стал еще больше внимания уделять своему гардеробу и даже придумал какую-то новую пряжку для туфель, которую все стали носить и которая так и называлась «пряжка принца Уэльского».

Юные дамы, которые привлекали внимание Георга, тоже были другими. Уильяму нравились девицы, которых он встречал в портовых тавернах, но также и изысканные леди, и теперь, став мужчиной, он мог обсуждать свои приключения с Георгом, что тоже было интересно. Восприятие Георга было романтичным — совсем не таким, как у матросов. Георгу надо было непременно восхищаться предметом своей страсти, ей надлежало быть совершенством, ангелом, воплощением женственности. Это был новый взгляд, к тому же восхитительный и более соответствующий характеру Уильяма, который в этом имел много общего с Георгом. Быть влюбленным — вот настоящее блаженство и восторг! Георг с присущим ему утонченным вкусом не находил никакого удовольствия в общении с женщинами, если не был влюблен. И он обратил Уильяма в свою веру.

Так обстояли дела, когда братья появились на балу в честь дня рождения королевы в Сент-Джеймсе. И Уильям влюбился впервые.

Ее звали Джулия Фортескье, и когда Уильям ее впервые увидел, он сразу понял, насколько прав Георг. Он танцевал с ней, они беседовали. Его уже никак нельзя было назвать застенчивым, но в ее присутствии он разговаривал с трудом. Ему еще не исполнилось шестнадцати, конечно, он был очень юн, но она была его ровесницей, а он уже имел некоторый мужской опыт. Они не могли превратить меня в мужчину так быстро, думал он, и ему хотелось чувствовать себя мальчиком.

Во время танца он сказал мисс Фортескье, что хоть многое успел повидать во время морской службы, но никогда не встречал никого, похожего на нее. Она сочла его очаровательным, скромным и неиспорченным, хоть он и сын короля.

Королеве показалось, что Уильям танцевал с мисс Фортескье больше, чем следовало. Он должен помнить о своих обязанностях — были и другие дамы — правда, не такие юные, — но их ему тоже надо было бы пригласить. Однако Ее Величество не была так сосредоточена на Уильяме, как на принце Уэльском, который проявлял заметный интерес к леди Саре Кембл.

После бала братья обсуждали своих избранниц, и Георг неожиданно высказал мысль о том, что им надо жениться.

— Жениться! — воскликнул Уильям с восторгом. — Я хочу этого больше всего в жизни!

Он нанес визит семье Джулии, жившей на Пиккадилли в большом доме, фасад которого выходил в Грин-парк, и конечно, сын короля был там желанным гостем. Он появлялся там практически ежедневно, начались пересуды, а они с Джулией строили планы.

— Мы поженимся, — объявил Уильям.

— Правда? — спросила она. — Разве это возможно?

— Конечно, возможно.

— Но ведь существует Акт о браке...

Уильям нахмурился, он не очень хорошо разбирался в законах.

— Король и королева никогда не согласятся.

— Почему?

— Они захотят найти для вас принцессу.

— Вы лучше любой принцессы, и они поймут это.

Однако король так не думал, и когда ему сказали, что его сын танцевал весь вечер только с Джулией Фортескье, наносит визиты ее семье и поговаривает о женитьбе, король послал за ним.

— В чем дело, а? Ухаживаешь за молоденькой девушкой? О чем ты думаешь?

— О женитьбе, сэр, — ответил Уильям.

— С ума сошел?

— Только влюблен, сэр.

Король вытаращил глаза, побагровел, но неожиданно на какое-то мгновение замолчал. Он не мог не думать о собственной юности. Он был не старше Уильяма, когда страстно влюбился в юную квакершу и наделал много глупостей, а ведь он был принцем Уэльским. Он немного смягчился. Не надо быть слишком строгим с Уильямом.

— Послушай, сын мой, ты не можешь жениться на этой девушке. Ты должен это знать.

— Почему? Она из хорошей семьи. Я встретил ее на балу в Сент-Джеймсе. Вы говорите так, словно она дочка... хозяина какой-то гостиницы.

Король вздрогнул. Дочка хозяина гостиницы не слишком отличается от племянницы торговца льняными товарами; воспоминание о любви к Анне Лайтфут будет преследовать его всю жизнь. И лет ему было столько же, сколько и Уильяму... Трудно быть молодым мужчиной.

— Мой мальчик, — сказал он мягко, — ты — принц, сын короля, и поэтому у тебя есть обязанности перед государством. Парламент решает, на ком тебе жениться. Ты должен подчиниться парламенту, мой мальчик. Существуют соображения, которые рано или поздно придется усвоить всей твоей семье. Не ошибись.

— Почему парламент должен решать, на ком мне жениться?

— Потому, мой мальчик, что ты не должен забывать одну вещь. У тебя есть два брата, это верно, но может случиться так, что в один прекрасный день именно ты станешь королем Англии, — этого нельзя исключить, и поэтому ты должен жениться на невесте, которую для тебя выберут.

— Я могу отказаться!

— Ты заблуждаешься, сын мой. Ты не можешь отказаться. И ты должен иметь мое разрешение на брак. Если ты женишься без моего разрешения, твой брак не будет признан законным.

— Брак есть брак... — начал Уильям упрямо, удивленный тем, что впервые в жизни осмелился перечить королю. И подвигла его на это любовь к Джулии Фортескье.

— ...когда законен, — прервал его король. — А теперь слушай, Уильям. Ты когда-нибудь слышал о королевском Акте о браке, а? Я расскажу тебе. Я сам написал его, так что никто лучше меня не сможет рассказать тебе о нем, то-то! Ты знаешь, как мои братья — Глостер и Кембридж, — разозлили меня. Их не принимают при дворе. Ты знаешь это. Они женились вопреки моей воле... не так, как надо. Но они женаты. Именно после юс женитьбы я и принял свой Акт. И но этому Акту, мой мальчик, — и будет прекрасно, если ты и твои братья это запомнят, — ни один член королевской семьи моложе двадцати пяти лет не имеет права жениться без моего согласия. Они могут даже пройти брачную церемонию, но это не брак, и именно так записано в моем Акте о браке.

Лицо Уильяма начало краснеть, он был зол, но король сохранял спокойствие. Он положил руку на плечо сына.

— Молодые дамы, — сказал он, — они очень привлекательны... Хотят выйти замуж. Да, да. Я понимаю. Но королевские сыновья имеют свои обязанности, а? И не к лицу королевским сыновьям давать обещания жениться.

Уильям отправился к Джулии и рассказал ей о разговоре с отцом. Они вместе плакали, но знали, что вынуждены будут подчиниться воле короля.

— Мы подождем, — сказал Уильям. — Вы можете мне писать, когда я уйду в море.

И он действительно вскоре покинул дом.

— Сплошные неприятности, когда они дома, — сказал король королеве. — Мальчики всегда приносят волнения. Другое дело девочки. Хотя Уильям хороший мальчик. Но Георг...

В то время, как король давал волю своим чувствам по поводу главного объекта своего раздражения — сына Георга, — Уильям вернулся на корабль, вспоминая, как танцевал с Джулией Фортескье в Сент-Джеймсе и как они катались верхом в парке.

Джулия писала ему, и он получил несколько ее писем. Он думал о ней, исполняя свои обязанности на корабле. В течение нескольких недель он мечтал о том, чтобы пренебречь отцовским запретом, парламентом и семьей Джулии и жениться На ней вопреки всему, что они говорят. «Почему парламент должен указывать мне, кого я должен любить?» — спрашивал он себя.

Однажды на берегу, во время пирушки с друзьями, он повстречал совсем других девушек. Они были неотразимы, и ему пришлось бороться с собой, чтобы сохранить верность Джулии. Однако Джулия была так далеко и так сильно от них отличалась! Между тем отношения с этими девицами не сулили ему никаких неприятностей, за исключением, быть может, драки с другими матросами, заинтересованными в их внимании. Кроме того, у него было много дел. В конце концов, в море были враги. Постоянно происходили перестрелки с французами и испанцами, и жизнь была слишком заполнена волнующими событиями, чтобы страдать и мечтать о возлюбленной, оставшейся дома. Он не был похож на Георга — элегантного возлюбленного прекрасных женщин, который пишет письма выспренним стилем и озабочен возвышенной любовью. Он должен быть моряком, он должен выполнять свои обязанности: жизнь становится очень трудной, когда нет должного почтения к королевскому происхождению.

Король считал, что будет лучше, если Уильям подольше не приедет домой, поэтому он счел прекрасной идеей визит принца в Нью-Йорк.

Уильям был в восторге от того, что может видеть мир. Он путешествовал больше всех других членов семьи, и в этом было его преимущество, даже Георг не путешествовал. Нельзя сказать, что Георг был бы счастлив посещать необжитые места, но нет сомнения в том, что путешествия добавили бы ему знаний.

Уильям был потрясен Нью-Йорком. Северные Штаты победили в войне с Англией, однако визит Уильяма вызвал огромный интерес. Он был первым членом королевской семьи, оказавшимся на американской земле, и его встретили очень радушно, однако визит королевского сына не смог помешать дальнейшему развитию событий.

Визит Уильяма мог завершиться весьма трагически, но он узнал об этом только впоследствии. Некто полковник Огден намеревался с помощью Джорджа Вашингтона похитить его и использовать в качестве заложника при переговорах с метрополией. План провалился, но Уильям был очень взволнован, когда узнал об этом, и думал, что произошло бы, если бы заговорщики смогли его реализовать.

Не удивительно, что, живя такой интересной и бурной жизнью, Уильям скоро забыл, как выглядит Джулия Фортескье, и стало заметно, что он не оставляет без внимания ни одной хорошенькой девушки.

Уильям никогда не относился серьезно к своему образованию, поэзию он презирал, он даже не разделял семейной любви к музыке. Но он был очень увлечен драмой. Ему нравилось и бывать в театре, и самому играть на сцене. В королевской детской это было исключено: кроме Георга и Фредерика, никто из детей не участвовал в домашних постановках, и у Уильяма не было возможности проявить себя на сцене. Однако на корабле было много людей, которые могли бы исполнить различные роли, и Уильям не видел причины, почему бы им во время одного из длительных переходов не поставить какую-нибудь пьесу.

Когда он объяснил, как можно приспособить нижнюю палубу под сцену и из чего сделать импровизированные костюмы, его все поддержали. Они ссорились, когда распределяли роли. Он решил выбрать «Виндзорских проказниц», которых видел на сцене в Друри-Лейн. Он полагал, что должно получиться смешное представление, поскольку исполнение мужчинами женских ролей и сам характер Фальстафа давали для этого массу возможностей. Действительно, на нижней падубе шло бурное веселье, и многие офицеры тоже пришли посмотреть постановку. Это был прекрасный способ занять людей в течение длинных морских переходов.

Когда Уильям вернулся домой, он твердо решил не отказываться от своей только что приобретенной мужской самостоятельности и заняться в Лондоне поиском таких же развлечений, какие у него случались за границей. Он расценивал как явную свою глупость попытку пойти на скандал из-за Джулии Фортескье: он не мог жениться на ней, а ее семья не согласилась бы на то, чтобы они просто жили вместе. Ему следует найти себе другое увлечение.

Один из его приятелей-матросов, бывший в Лондоне в то же время, предложил сходить на маскарад в Ранелах, который был очень популярен, и где всегда была масса возможностей для приключений. Этот сад пользовался дурной славой; женщины, стремящиеся

потерять честь, бродили там среди тех, кто давно ее потерял, и все искали удовольствий.

Уильям и его приятель в одинаковых матросских костюмах уже имели вид участников маскарада, им оставалось только надеть маски, и они были готовы смешаться с толпой венецианских дожей, пастушек и пестро разряженных придворных — мужчин и женщин.

Скрыв лица под масками, Уильям и его друг дошли до Ротонды, позади Китайского храма, Грота и Храма Грусти, послушали музыку, которую исполнял оркестр прямо под открытым небом. Однако они скоро устали от впечатлений и решили в поисках девушек побродить по узким, извилистым дорожкам, весьма пригодным для этой цели. И они нашли их довольно быстро. Уильям был привлечен одной из них, одетой в костюм монахини, что само по себе уже было интригующим: не вызывало сомнения, что этот костюм надет с единственной целью — подчеркнуть его несоответствие образу жизни владелицы. Это казалось прекрасной шуткой, и Уильям обсуждал с этой девушкой, как им лучше отделаться от своих спутников и уединиться в той части сада, которая была скорее похожа на естественный лес, когда они все подошли к скамейке под деревом, где друг Уильяма предложил им немного посидеть.

В то самое время, как юные матросы болтали со своими дамами, делая слабые попытки сдернуть их маски, мимо прошла группа мужчин во главе с испанским грандом. Было что-то напыщенное в этом гранде, он шел, глядя через прорези в маске, гораздо более закрытой, чем у всех, так, словно не только этот сад, но и все в нем присутствующие — его собственность. Он мельком взглянул на компанию под деревом, и его взгляд остановился на монахине.

— Очаровательно! — воскликнул он и протянул к монахине вялую руку. Уильям вскочил на ноги.

— Прочь, ты, невежда! — закричал он.

— Как ты смеешь так обращаться ко мне, щенок? — ответил гранд.

— Неужели ты думаешь, что матрос флота Его Величества будет сносить оскорбления от какого-то испанца? — спросил Уильям.

— Если его заставят это делать, — был ответ. — И тебе придется, мой маленький матросик.

Уильям научился пускать в ход кулаки, а так как он уже стоял, то размахнулся, и гранду достался бы нешуточный удар, если бы его спутники не бросились на его защиту так проворно, словно этот гранд на самом деле был важной персоной.

Но он не хотел, чтобы его защищали, он требовал сатисфакции, перепалка затягивалась, и кто-то позвал констебля.

— Кто зачинщик? — спросил блюститель порядка. Друзья гранда показали на матроса, Уильям и его приятели утверждали, что зачинщик — этот наряженный попугай, испанский гранд.

Кончилось тем, что констебль обоих привел в караульное помещение и заставил снять маски. И в этот момент Уильям и гранд уставились друг на друга.

— Господи! Уильям, это ты! — воскликнул гранд, он же принц Уэльский.

— Господи! Георг, это ты! — как эхо, повторил Уильям.

Раздался громкий смех. Братья обнялись под взглядами констеблей.

Прекрасно, ничего не скажешь, они арестовали двух сыновей короля. Принц Уэльский не упустил возможности сделать красивый жест.

— Вы прекрасно исполнили свои обязанности, — сказал он и надарил каждому по гинее от себя и от брата. Констебли приняли награду с удивлением и радостью и разошлись но своим местам.

Георг ваял Уильяма под руку. Они должны побыть вдвоем. Им надо поговорить. Георг хочет узнать все подробности о приключениях Уильяма и рассказать о своих. А посему — Ранелах забыт, и они возвращаются в Букингемский дворец, в апартаменты принца Уэльского, где болтают до глубокой ночи.

— Арестован караулом! Подкупил констеблей! Нет, так нельзя! Так нельзя! Говорят про Фреда. Дикий... как Георг. Нельзя позволить Уильяму делать то же самое, а, что? — волнуясь, говорил король, узнав про ночное происшествие.

Когда король начинал говорить так — задыхаясь, словно выплевывая слова, — королеве становилось страшно, она вспоминала о том тревожном времени, которое хотела, но не могла забыть.

— Уильям — хороший мальчик. Вы получали прекрасные отзывы от офицеров, — напомнила она.

— Иногда я и сам удивляюсь... Иногда... мне кажется, что мне не говорили правду.

— Адмирал Дигби не стал бы вводить вас в заблуждение. А что касается этого... Сэндвича... У него скоро появится повод высказаться.

— Это влияние Георга. — Само упоминание имени старшего сына лишало короля возможности управлять своими эмоциями. — Он должен вернуться на корабль... немедленно, — добавил он.

На этом закончилось пребывание Уильяма дома, и его планам погулять по городу вместе с Георгом в маскарадных костюмах не суждено было сбыться.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МОРЯКА

Последующие годы жизни Уильяма были связаны с морской службой и полны приключений. Никто из королевской семьи не видел мир так, как видел его Уильям. Солнце и шторма закалили его, мускулы окрепли, он чувствовал, что рожден для моря и как бы ни сложилась его дальнейшая жизнь, в душе он навсегда останется моряком.

Путешествия приводили его во многие иностранные порты, и он восхищался их красотой и своеобразием, однако более всего он интересовался женщинами. Он пошел по стопам своего брата, и когда король отозвал его из плавания и послал в большое путешествие по Европе, он смог убедиться в том, что Фредерик также весьма преуспел в искусстве обольщения и не уступает в этом Георгу.

Восхитительные приключения, которые он пережил в разных странах, встреча с Фредериком, приемы, устроенные в его честь, помогли ему пережить разлуку с морем. У него было множество увлечений, наиболее серьезное, быть может, — прекрасная Мария Шиндбах, в обществе которой он появлялся почти ежедневно в течение одной из зим. Они катались на санях и танцевали исключительно друг с другом. «Принц влюблен», — говорили все.

Положение Уильяма было достаточно сложным, ибо Мария, будучи красавицей, имела массу поклонников, и было совершенно ясно, что она сможет отказаться от своей светской жизни только ради замужества.

Капитан Меррик, моряк, сопровождавший принца, также увлекся Марией. Он служил на корабле вместе с Уильямом, привык относиться к нему, как к любому другому члену команды, и не имел ни малейшего желания отказываться от Марии только потому, что его соперник — сын короля.

Мария получала огромное удовольствие от этого соперничества, но она была не только красива, но и умна. Она прекрасно знала, что не сможет выйти замуж за Уильяма, ей было известно все об этом ужасном Акте о браке, который должен был помешать таким тщеславным молодым леди, как она, войти в королевскую семью. Капитан Меррик смог предложить ей то, чего не смог Уильям, — выйти за него замуж. И она приняла предложение.

В течение нескольких недель Уильям страдал от пережитого разочарования, после чего бросился на поиски новых впечатлений.

И он нашел себе новый объект страсти — темпераментную молодую женщину, которой суждено было стать матерью его сына, однако ему пришлось расстаться со своей возлюбленной раньше, чем стало ясно, что у нее будет ребенок.

Такова была его жизнь — увлечения, веселье, приключения, и после путешествия по Европе — снова море. Уильяму было восемнадцать лет, когда в его жизни возникла очень важная дружба.

К тому времени он был переведен на «Барфлер», курсировавший по Ирландскому морю и проливу Ла-Манш вдали от берегов Англии. Была его вахта, и, стоя на палубе, он увидел адмиральское судно, шедшее параллельным курсом, и на нем — молодого человека в капитанской форме. Капитан поднялся на «Барфлер» и был принят адмиралом, лордом Худом, который и представил его Уильяму. Это был один из тех случаев, когда титул Уильяма имел значение, и лорд Худ сказал:

— Ваше Высочество, позвольте мне представить вам капитана Горацио Нельсона.

Уильям решил, что Нельсон — самый молодой капитан, которого он когда-либо встречал, и во время разговора между ними сразу же возникла взаимная симпатия. Так состоялась их первая встреча, в дальнейшем их было немало.

Нельсон рассуждал гораздо серьезнее, чем все, с кем Уильям встречался прежде. Больше всего его волновало не собственное благополучие, а судьба флота. Уильям никогда раньше не встречал человека, который столько знал бы о кораблях и о войне, а также о том, какими должны быть корабли, чтобы побеждать в морских сражениях.

Когда Нельсон оказывался рядом, принц вел себя совсем по-другому, он значительно меньше развлекался в иностранных портах. Он увлекся идеями Нельсона, серьезно слушал все, что тот говорил о реформе флота, впервые узнал об ошибках, о которых прежде даже не догадывался, о том, как кумовство приводит на ответственные посты недостойных людей, и чем это грозит в ответственные моменты истории. Убежденность Нельсона передавалась окружающим. Уильям полюбил капитана, и его самыми счастливыми днями в море были те, когда он служил под командованием Нельсона.

Между тем Уильям должен был получить офицерский чин. Это означало, что ему предстоял экзамен в Адмиралтействе, и король предупредил заранее, что для его сына не должно быть сделано никаких послаблений. Однако никто на корабле не имел ни малейшего сомнения в том, что принц не нуждается в поблажках и достоин офицерского звания. Так Уильям стал третьим лейтенантом на «Гебе», и лорд Худ сообщил Его Величеству, что принц Уильям — настоящий моряк.

Король был удовлетворен успехами Уильяма и предложил ему провести несколько дней с семьей в Виндзоре прежде, чем он приступит к исполнению новых обязанностей. Георг, который к тому времени отвоевал себе Карлтон-хаус, настаивал на том, чтобы Уильям принял приглашение на завтрак в его резиденции; было восхитительно чувствовать себя почетным гостем своего великолепного брата. А вообще же жизнь в Виндзоре, будучи исключительно монотонной, не доставила ему никакого удовольствия, и он очень обрадовался, когда наступило время отъезда в Портсмут.

«Геба» курсировала вдоль Британских островов, заходя в разные порты Шотландии и Ирландии, и вскоре Уильям получил повышение — стал вторым лейтенантом. Менее чем через год он стал капитаном и получил под свое командование корабль «Пегас», на котором ходил в Канаду, а позднее — в Западную Индию. На острове Антигуа он встретился с Нельсоном, который командовал одной из островных флотилий, и капитан «Пегаса» оказался у него в подчинении.

Ничто не могло бы доставить Уильяму большей радости, как сознание того, что Нельсон доволен им как капитаном. Под влиянием Нельсона Уильям стал значительно серьезнее, он изучил реформы, которые Нельсон собирался проводить на флоте, и они часто вели дискуссии о кораблях и море. Уильям считал Нельсона самым большим своим другом и самым выдающимся флотоводцем из всех, с кем ему посчастливилось встретиться.

Правда, Уильям считал, что Нельсон значительно хуже разбирается в женщинах и в любовных делах, чем в морской службе, и при случае сказал ему об этом, поскольку Нельсон, как казалось Уильяму, собирался жениться на вдове доктора — серьезной, умной и очень славной женщине. Принцу хотелось узнать о миссис Низбет как можно больше, и то, как спокойно и рассудительно Нельсон говорил о ней, его рассмешило.

— Мой дорогой Горацио, — сказал он, — вы скорее похожи на женатого человека, чем на того, который только собирается жениться.

— Что Ваше Высочество имеет в виду?

— Что вы с большим энтузиазмом говорите о реформах на флоте и сражениях с неприятелем, чем о женитьбе на этой женщине.

— Это совсем разные вещи.

— О, вам не удастся ввести меня в заблуждение! Вы уже женаты. Только женатый человек может рассуждать так спокойно.

— Поскольку Ваше Высочество еще не женаты...

— Я знаю, что вы собираетесь мне сказать. Откуда моя уверенность? Но я абсолютно уверен. Я не был женат, потому что я сын своего отца. Много раз я готов был жениться, но не мог из-за этого Акта о браке.

— Тогда, возможно, вам следует быть благодарным этому Акту.

Уильям рассмеялся.

— О, я не сомневаюсь в том, что когда женюсь, буду вполне счастлив. Вполне счастлив... да, как... вы сейчас, мой дорогой Горацио. Спокойный, умиротворенный, без восторгов. Вот почему я и сказал, что вы больше похожи на мужа, чем на того, кто только собирается им стать.

Нельсон смеялся вместе со своим другом, потому что, как сказал Уильям, он лучше разбирается в морских делах, чем в женщинах.

— Глупости, — ответил Нельсон. — Я совершенно уверен, что Фрэнсис Низбет сделает меня счастливым человеком до конца моих дней.

— Да, это слова женатого человека, — не унимался Уильям. — И вот что я вам скажу: я буду посаженым отцом, когда придет время.

— Ловлю вас на слове.

Мартовским днем 1787 года Нельсон женился, и, верный своему слову, Уильям был посаженым отцом. Ему было двадцать два года, и он слегка завидовал молодому капитану, который мог жениться по своему выбору и не должен был страдать от запретов и ограничений, введенных для принцев. Фрэнсис Низбет — отныне Нельсон — была очаровательной женщиной, и он надеялся, что его дорогой друг действительно будет с ней счастлив.

Уильям прекрасно понимал, что то время, когда он служил под началом Нельсона, было самым значительным периодом его жизни. Он идеализировал Нельсона и относился к нему так, как не относился ни к кому и никогда. Он восхищался его флотоводческим талантом и той заботой, которую он проявлял о подчиненных. Нельсон считал условия их жизни очень плохими.

— Как может корабль справляться успешно с заданиями, если люди несчастны и плохо устроены? — спрашивал он. — Дисциплина — да, но требования должны быть разумными и понятными. Тогда вам не придется никого принуждать.

Хотя им приходилось посещать порты, где свирепствовали эпидемии, они никогда не теряли людей из-за болезней благодаря тому, что Нельсон позаботился о том, чтобы довести до сведения всех строжайшие правила гигиены.

Никто не оказал такого влияния на его жизнь, как Горацио Нельсон. Вот почему, когда Нельсон вместе со своей супругой отплывал в Лондон, а он получил приказ идти на Ямайку, он чувствовал себя подавленным, как никогда раньше.

После расставания с Нельсоном и приказа поступить в распоряжение другого командира, Уильям взбунтовался. Почему им должны командовать все, кому вздумается, а он сам ничего не может решить в своих делах? Вполне достаточно и того, что он не имеет права жениться по собственному выбору. Такое право есть у каждого матроса. Он хотел быть дома, хотел встретиться с Георгом и обсудить с ним свои дела. Георг — самый симпатичный человек в мире. Хотя Уильям очень любил Нельсона и восхищался им, он считал, что славный моряк имел слишком прямолинейное представление о долге, которое полностью отсутствовало у принца Уэльского. Георг знал, как добиться того, что он хотел получить от жизни. Сейчас он жил с Марией Фицгерберт и был очень счастлив с ней.

Казалось, все могли делать все, что угодно, кроме него, Уильяма. Поддавшись настроению, он, вместо того чтобы подчиниться приказу, отправился в Галифакс, где его появление вызвало переполох. Он не смог вразумительно объяснить, почему оказался в Галифаксе, когда его ждут на Ямайке, и был отправлен в Квебек, где ему предстояло провести зиму. Это полностью противоречило его желаниям и стремлениям, и в мрачном настроении он повел свой корабль в Англию.

После того, как о его неожиданном появлении в Англии доложили первому лорду Адмиралтейства, король незамедлительно был осведомлен о действиях сына. Он воспринял эту новость с ужасом и сразу же отправился к королеве: он стал гораздо чаще советоваться с ней, чем раньше; причина заключалась в том, что иногда во время бесед с министрами он вдруг неожиданно забывал, о чем шла речь, терял нить разговора и начинал туманно и бессвязно рассуждать совсем о другом, перескакивая с темы на тему.

В течение последних месяцев королева не раз замечала тревожные признаки болезни, хорошо ей известные, и опасалась за здоровье короля больше, чем прежде.

Про Георга и Марию Фицгерберт ходили разные слухи, и вопрос, женаты ли они, обсуждался повсюду. Фредерик вернулся домой из Германии, и после его возвращения Георг стал еще более своевольным; миссис Фицгерберт оказывала на него благотворное влияние, и какое-то время они вели спокойную, домашнюю жизнь. Но после возвращения Фредерика начались шумные приемы, веселье, попойки и карточная игра — все, что вызывало гнев короля.

И вот теперь Уильям. Она полагала, что сын уже успокоился. Конечно, у него тоже бывали бурные периоды, особенно когда он переживал очередной роман. Она помнила одно событие, когда он оставил свой корабль и явился домой. Тогда он рассказал ей, что влюбился в молодую женщину в Портсмуте — был ли это Портсмут? Или какое-то другое место? — и умолял ее убедить отца разрешить на ней жениться. Король тогда быстро отправил его, кажется, в Плимут. Место не имело значения. Важно было только оторвать его от той молодой особы.

И вот — опять он в Англии, нарушил приказ, забыв то, что, им казалось, он должен запомнить навсегда — как моряк, он не имеет никаких преимуществ перед другими.

Какое испытание эти сыновья! Кажется, и она, и король убеждены в том, что дочери избавят своих родителей от подобных волнений.

— Вы слышали об этом? Вы слышали об этом? — спрашивал король. — Молодой дурак. Оставить свой корабль. Прийти домой... без разрешения. Что дальше, а, что?

— Где он? — со страхом спросила королева.

— В Корк-Харборе. Он должен отправиться в Плимут немедленно. Молодые нахалы. Что он думает, а, что? Что он думает... Сыновья! Кто их воспитывал? Фред — лучший из них. Надежда дома. Георг... — Лицо короля стало покрываться красными пятнами, как только он вспомнил о своем первенце. — Хвастливый молодой щеголь! Важничает! И эта женщина...

— Кажется, она хорошо влияет на него.

— Хорошо влияет! Только играют в семейную жизнь! Отвратительно. Славная женщина! Слишком славная для него. Да, хороши дела...

— Вашему Величеству не следует волноваться.

Он быстро взглянул на нее. О чем это она? А? Но он знал: она боится того, что может произойти, если он не прервет свой монолог.

Она думала, что он может начать заговариваться, и боялась его гнева. И она была права.

Уильям совершил серьезный проступок, за который любой другой капитан судна, пошел бы под суд. Когда он пришел в Плимут на «Пегасе», сильно пострадавшим от шторма, который настиг их на пути из Ирландия — грот-мачта была сломана попавшей в нее молнией, — то оказалось, что там его ждал приказ: оставаться в Плимуте, наблюдать за ремонтом «Пегаса», а потом плыть дальше. Поездка в Лондон, которая ему самому казалась бесспорной, не предполагалась. Если он надеялся на приятную встречу с семьей, то ошибся.

Он был подавлен и зол. Впервые за всю свою жизнь он взбунтовался, но когда он представил себе, что он наделал, ему стало страшно. Он провел в море восемь лет и все это время беспрекословно подчинялся дисциплине, и вот теперь какой-то злой дух вселился в него, и он бросил вызов тем, кто имел над ним власть. Что они с ним сделают? Его это не очень беспокоило. Может быть, он устал от того, что давно не жил дома? Может быть, ему уже наскучило бродяжничество? Он видел почти весь мир. Неужели ему суждено скитаться всю жизнь?

И вот теперь он застрял в Плимуте, без всяких развлечений, которые себе обещал. Здесь было так же скверно, как и в Квебеке. И все же он должен остаться здесь и предотвратить возможные неприятности. Пока он так размышлял о своих промахах и изучал список повреждений, полученных кораблем, появился один из его подчиненных и сообщил ему о прибытии гостей, которые хотят его видеть.

Он поморщился: без сомнения, лорд Чатман, первый лорд Адмиралтейства, или еще какая-нибудь важная персона, которая будет читать ему нравоучения, или хуже того.

— Пусть войдут, — сказал он.

Они вошли. Он посмотрел на них и, узнав, издал радостный крик и бросился в их объятия.

— Если ты не смог приехать в Лондон, — сказал принц Уэльский, — нам с Фредом не оставалось ничего другого. И вот мы здесь. Правда, Фред? Мы приехали в Плимут.

Братья смеялись и тормошили друг друга. Уильям был растроган и не скрывал своих чувств, и, видя это, принц Уэльский не стал сдерживать слез, которые у него всегда были наготове.

— Конечно, мы приехали. Мы не могли тебе позволить умереть от скуки в Плимуте. Ты что, забыл наш старый девиз?

— Нет! — воскликнул Уильям. Фредерик одобрительно улыбнулся.

— Вместе мы непобедимы! — сказал он.

В Плимуте было немало веселья — город праздновал пребывание трех принцев, один из которых был наследником престола. Принц Уэльский и его братья посетили судоремонтный завод, к огромной радости горожан, которые тысячной толпой приветствовали их.

В пригороде Плимута — Стоунхаусе — проходили многолюдные балы и приемы. Где бы ни появлялся принц Уэльский, всюду тотчас же возникала атмосфера утонченности, и Плимут стремился доказать, что может принять членов королевской семьи так же хорошо, как Брайтон или Челтенгем, Уортинг или Уэймаус. В Лонг-Рум в Стоунхаусе принц Уэльский танцевал с дамами, и братья не отставали от него: устраивали скачки, играли в карты — через три дня Плимут был наполнен таким же весельем, как Брайтон или Лондон.

Уильям чувствовал себя счастливым в обществе братьев — он получил то, ради чего стремился домой и что, казалось, он потерял. У него было прекрасное настроение. Будучи единственным моряком в семье, он чувствовал себя в Плимуте, в отличие от братьев, как у себя дома. Его манера рассказывать о кораблях приводила принца Уэльского в восторг и вызывала его восхищение. В сопровождении своих братьев Георг разъезжал по городу в экипаже, и ему доставляло удовольствие видеть, с какой радостью люди стремятся хоть одним глазом взглянуть на своего будущего короля. Георг был очарователен, обходителен и остроумен.

Так они провели три дня. За это время Уильям успел влюбиться.

Это была прелестная девушка по имени мисс Уинн, и все обратили внимание на эту влюбленность, потому что в Лонг-Рум они весь вечер танцевали только друг с другом. Поэт Питер Пиндар, склонный отмечать своими стихами все более или менее значительные события, посвятил ей четверостишие, в котором не преминул отметить, что принц-моряк, которого удерживают силой вдали от лондонских соблазнов и грехов, и в Плимуте нашел объект нежной страсти. Стихи передавали из рук в руки, пирушки и развлечения трех братьев обсуждались повсюду. Когда слухи о них докатились до короля, ярость его была беспредельна.

Его сыновья смеются над ним, жаловался он; от волнения он лишился сна. Королеве казалось, что его состояние ухудшается и приближается страшная развязка.

Принца Уэльского и герцога Йоркского проводили из Плимута салютом.

После их отъезда в Плимут пришел корабль капитана Горацио Нельсона, и в течение нескольких недель Уильям был совершенно счастлив. Общество этого блестящего моряка доставляло ему огромное удовольствие, хотя и совсем по-другому, чем общество братьев. Слушая Нельсона, Уильям совершенно забывал о своей привязанности к мисс Уинн; он снова заинтересовался флотом и стремился с готовностью во всем подражать Горацио Нельсону.

Адмиралтейство сочло своевременным проведение некоторых акций, и Уильям был направлен на корабль «Андромеда», получив приказ плыть в Галифакс.

Волнение королевы по поводу здоровья короля становилось все сильнее, хотя она старалась скрывать его и от короля, и от всех остальных. Когда он сам был достаточно бдителен, ему удавалось до некоторой степени контролировать свои припадки, но королева боялась, что наступит время, когда он совсем не сможет владеть собой.

Он постоянно пребывал в состоянии возбуждения. Он не мог оправиться после потери американских колоний, винил себя за это страшное поражение — и не без оснований, кроме того, поведение сыновей было для него источником раздражения и постоянных волнений. Иногда он вскакивал среди ночи, крича: «Он женат на этой женщине? Это правда, что она католичка, а, что?» Практически все, что он говорил, было выражено в форме вопроса, который непременно заканчивался «а, что?», и все его слушатели постоянно испытывали неловкость, ибо не знали наверняка, ждет ли король ответа.

Королева думала, что посещение хорошего спектакля пошло бы королю на пользу, однако боялась отправляться с ним в театр. Она приходила в ужас всякий раз, когда король появлялся перед публикой, но необходимо было как-то развлечь его, и она решила пригласить несколько актеров в Виндзорский замок, чтобы они сыграли какую-нибудь пьесу для короля.

Ведущей актрисой в Друри-Лейн была миссис Сиддонс, и королева попросила мистера Шеридана, чтобы маленькая труппа во главе с этой актрисой приехала и дала спектакль для нее и короля. Мистер Шеридан со свойственной ему галантностью ответил, что ничего нет проще, и что миссис Сиддонс и ее товарищи по труппе будут необычайно польщены этой честью.

Актеры приехали, и спектакль был сыгран. Во время представления король смеялся и аплодировал, а после его окончания попросил проводить к нему миссис Сиддонс, поскольку он должен ей кое-что сказать.

Сара вошла в приемную, где должна была состояться встреча, так, как только могла войти одна Сара. Она смогла бы превратить в спектакль любое, даже самое незначительное событие, но никто не осмелился бы сказать, что благодарность короля, адресованная лично ей — а она рассчитывала именно на благодарность — событие незначительное.

Она готовилась произнести своим необыкновенным голосом речь, приготовленную и отрепетированную заранее, когда король начал что-то бормотать, чего она не понимала, и сунул ей в руку какую-то бумагу.

— Вам, — сказал он. — Вам. Вам. Очень хорошо, а, что? Спасибо, что? Очень хорошо.

Когда король удалился, она разгладила смятый лист и, взглянув на него, поняла, что на нем ничего нет, кроме подписи короля. Несколько мгновений она недоуменно рассматривала бумагу, после чего громко, так, словно произносила последнюю реплику перед закрытием занавеса, сказала:

— Король — сумасшедший.

Королева сидела, держа в руке кусок бумаги. Она получили его от миссис Сиддонс вместе с выражением сожаления по поводу случившегося, при этом Сара уверяла ее, что считала своим долгом поступить именно так.

— Я боролась с собой, — сказала она, прижав к груди левую руку. — Я спрашивала себя, как мне следует поступить. И моя совесть подсказала мне, что я должна показать это вашему Величеству. Его Величество вручил мне этот лист так, словно это орден. Ваше Величество, я очень боюсь, что король болен.

Королева поблагодарила миссис Сиддонс. Она поступила совершенно правильно, отдав ей эту бумагу, сказала она. Конечно, произошла какая-то ошибка. При первой же возможности она спросит Его Величество, какие у него были намерения.

Однако, когда миссис Сиддонс ушла, она дала волю своему страху. Был ли это конец ее попыткам скрывать состояние его здоровья? Значит ли это, что пришел конец... И станет ли известна правда? Казалось, что оправдывались самые мрачные ее предположения, потому что после этого события стали развиваться очень быстро. Король вел себя более, чем странно, и все окружающие знали это. Принцессы шептались друг с другом и тихо сидели подле матери, занимаясь рукоделием, набивали ее табакерки или играли с собаками, что и составляло — к их большому сожалению — всю их жизнь. Но что-то должно было произойти.

Фредерик отправил срочное письмо принцу Уэльскому — он должен быть под рукой, потому что король действительно очень болен, причем болен не только физически, хотя у него высокая температура и озноб, но как-то странно.

Принц примчался сразу же, проделав путь от Брайтона с огромной скоростью. В тот же вечер, во время обеда, король внезапно вскочил со своего места и, подойдя к старшему сыну, обхватил его шею руками и принялся душить. Это было необъяснимо. Король сошел с ума. Нужно пригласить его докторов и обсудить возможность регентства.

Началась борьба вокруг Билля о регентстве, в которой королева и принц Уэльский представляли два враждующих лагеря.

Королева, которая молилась на своего первенца, которая ежедневно любовалась восковой фигуркой, изображавшей Георга-младенца и стоявшей на ее туалетном столике, — была сыном совершенно вычеркнута из его жизни. Поэтому ее чувства изменились. Было достаточно одного его намека, чтобы она снова была готова полюбить его, но, оскорбленная его пренебрежением, она заставляла себя его ненавидеть, и чувства к нему — любовь или ненависть — были самыми сильными в ее жизни.

Питт, поддерживавший короля, оказался в оппозиции к Фоксу, бывшему сторонником принца Уэльского. Фокс заявил в парламенте, что, поскольку король не в состоянии править, трон должен наследовать регент. Питт приложил все усилия, чтобы возразить ему, прекрасно понимая, что регентство в руках принца Уэльского на деле означало падение тори и торжество вигов во главе с Фоксом. Питт обратился за помощью к королеве, предложив ей то, чего она была лишена в течение всей жизни, — власть.

Страна разделилась на тех, кто поддерживал принца Уэльского как регента, и тех, кто хотел создания регентского комитета. Королевская семья не составила исключения: королева и ее дочери, которым не оставалось ничего другого — за мистера Питта и комитет, принц Уэльский и его братья — за единоличного регента в лице принца Уэльского.

Фокс, Берк и Шеридан оказывали принцу сильную поддержку, но Фокс совершил в Палате Общин тактическую ошибку, сославшись на то, что принц имеет право на регентство. Это позволило Питту отрицать право на пост регента любого члена конституционного правительства и тихо спросить, не подразумевал ли мистер Фокс «претензию», когда говорил о «праве». Благодаря неудачно выбранному слову, Фокс вынужден был изменить тактику поведения, что привело в бешенство принца Уэльского и его сторонников и вызвало трения между Фоксом и Георгом. Итак, Фокс дважды его обидел: первый раз, когда выступил в Палате против его женитьбы на Марии Фицгерберт, которая была так оскорблена, что разорвала свои отношения с принцем и не намерена была прощать Фокса, и теперь, употребив это слово «право».

Фокс пожаловался своей любовнице, миссис Армстед, что, возможно, он уже стар для занятий политикой и должен подать в отставку. Он не винит себя за положение в Палате; при сложившихся обстоятельствах ему не оставалось ничего другого, но то, что он позволил себе произнести это слово — «право» — в присутствии такого блестящего политика, как Питт, — непростительная ошибка.

Таким образом, Питт получил право представить свой Билль о регентстве, который урезал власть принца-регента до такой степени, что превращал его в ничтожество, однако, когда этот Билль рассматривался в Палате Общин, врачи объявили, что король поправился, и конфликт оказался совершенно бесполезным.

Вернувшись в Англию, Уильям застал семейство в состоянии войны.

Король — сильно изменившийся, совсем другой человек, нервный, часто действующий невпопад — стал искать поддержки у королевы, которой прежде отказывал в праве высказывать суждения о том, что не касалось домашнего уклада, и даже в семье устанавливал свои законы. Перемена была очевидной. Мистер Питт в период болезни короля и конфликта по поводу Билля о регентстве объединился с королевой, а с любым союзником мистера Питта следовало считаться.

Королева вошла в новую роль со скрытым удовольствием, но перемены, произошедшие с ней, были столь же заметны, как и перемены в поведении короля. Она не уставала внушать мужу, как коварны их сыновья и особенно принц Уэльский, который хочет захватить власть и сделает это, как только представится возможность, и заменит мистера Питта этим вероломным Фоксом; при этом Фредерик его полностью поддерживает так же, как и другие мальчики, которые горой стоят за принца, к ее величайшему сожалению.

Уильям! Да, Уильям в море, но, зная его любовь к Георгу, она не сомневалась в том, что, вернувшись домой, он будет так же настроен против отца, как и его братья.

Уильям узнал обо всем этом от Георга и Фредерика. Король ненормальный, говорил принц Уэльский. Им ли не знать этого? Может быть, у него наступило улучшение, но он, наверняка, снова потеряет рассудок. Принцу Уэльскому двадцать семь лет. Чего еще ждать? Их отец стал королем в более молодом возрасте, и если он — старый, недалекий человек — может управлять государством, то просто оскорбление считать, что блестящий, образованный принц, — не может.

— Этот дьявол Питт, — сказал Георг, — он настоящий враг. Можешь не сомневаться, у нашей матери не хватило бы ума выступить против нас, если бы не его поддержка.

Уильям вполне искренне присоединился к братьям и объявил войну этому дьяволу Питту.

Король послал за Уильямом, и когда тот увидел отца и произошедшие в нем перемены, почувствовал жалость. Король обнял сына, и по его щекам поползли слезы.

— Ты, мальчик... — пробормотал он.

Уильям почувствовал раскаяние за все необдуманные поступки, пренебрежение дисциплиной; в тот момент ему захотелось быть именно таким сыном, на которого старый, несчастный отец смог бы положиться. Короли, кажется, самые несчастные люди на свете в том, что касается их детей: они либо страстно мечтают о сыновьях, которых им не суждено иметь, либо имеют слишком много сыновей, приносящих им одни постоянные волнения.

— Ну, Уильям... — сказал король. — Ты вырос, а? Совсем мужчина, что?

— Двадцать четыре, сэр.

— Гм... Пора тебе иметь какой-нибудь титул, а? Кларенс... вот какой у тебя будет титул. Герцог Кларенс. Они проголосовали за двенадцать тысяч в год. Хорошо, а, что?

Двенадцать тысяч в год! Принцу Уэльскому этого не хватило бы на носовые платки и пряжки для туфель, а для Уильяма это означало целое состояние.

— Спасибо, сэр.

— В порядке, а, что? Да, дом... э... твой собственный. Ричмонд-лодж... на краю Олд Дир-парка, а?

— Спасибо, сэр. Мне там очень нравится. Будет куда возвращаться после путешествий.

— Да, — произнес король. — Не хочу, чтобы ты долго отсутствовал, а? Сын короля. Герцог Кларенс. Два старших брата... да... плуты! Георг всегда был. Но Фред... Я думал... Фред будет другим. Надежда семьи. Не нравится. До чего они дошли, а, что?

Уильям ответил:

— Я очень благодарен за Ричмонд-лодж, сэр. Большое спасибо.

— Гм... Не очень часто я получаю благодарность от своих сыновей. Берегись, мальчик. Держись подальше от женщин... и выпивки... и карт, понимаешь, а? Особенно женщины. Они могут причинить неприятности. Эта женщина Георга... Хорошая женщина, славная, красивая женщина... Но они приносят волнения... Иногда бывают квакерши...

Глаза короля наполнились слезами. О чем это я говорю, спрашивал он себя. Давно. Много лет тому назад. Сейчас все кончено.

Переселение в новый дом доставило Уильяму большое удовольствие. Ему нравилось чувствовать себя хозяином и отдыхать, вернувшись из плавания. Двенадцать тысяч фунтов были большими деньгами, но только не тогда, когда Георг и Фредерик учили его их тратить. Он наслаждался новым для него чувством хозяина, гордился новым положением, сам нанял слуг, установил в доме определенные правила и предупредил их не задерживаться слишком поздно на улице, ибо он намерен запирать на ночь дверь. Ему все было интересно, и он понял, что его привлекает спокойная домашняя жизнь. Он хотел бы жить на природе, владеть землей, иметь арендаторов и присматривать за ними, жить счастливой семейной жизнью с любимой женщиной, выбранной по собственному желанию, и растить детей.

Ему казалось странным, что принц Уэльский испытывал точно такие же чувства, ибо он был очень счастлив с Марией Фицгерберт, хотя, конечно, и не был ей верен. Ему нравилось сознавать, что уютный дом ждет его возвращения, и он стремился туда.

Несмотря на всю заботу, которую Уильям проявил о своем доме, Ричмонд-лодж, переименованный к тому времени в Кларенс-лодж, однажды ночью был уничтожен пожаром, и на время его ремонта Уильям снял другой дом, поблизости, Айвихаус, и сам руководил восстановлением Кларенс-лодж.

Он чувствовал беспокойство. Он с тоской думал о море, ему уже немного приелась городская жизнь, и ничто не могло заменить ему ощущение палубы под ногами, морской качки, посещения различных экзотических мест, морских приключений. Они сделали из него моряка, и едва ли можно надеяться, что он обоснуется на берегу.

Но от него, очевидно, ждали именно этого.

— Не пойдет, — сказал король. — Иди в Адмиралтейство. В Адмиралтействе дадут совет... Да... все еще в море. Но сын короля должен быть дома. Кроме того, ты нарушил дисциплину. Такие дела... недовольны... Покровительство... Неправда. Плохие чувства. Оставайся там, где ты есть. Побудь дома... немного.

Он должен остаться. Он нашел очень славную девушку по имени Полли Финч, забавную и хорошенькую, с весьма неясным прошлым, которая ему очень нравилась. Она была весьма сговорчива и согласилась проводить с ним время, поселившись в Айвихаус.

В некотором смысле это и была семейная жизнь, о которой он мечтал. Полли не было никакого дела до того, что он герцог из королевской семьи, и она обращалась с ним запросто, без лишних церемоний и лести, в любви она была беззаботна и естественна. Он был очарован ею: раньше ему не приходилось встречать подобных женщин. Она интересовалась ремонтом Кларенс-лодж, ибо думала, что им предстоит жить там. Уильям мечтал об их жизни в уединении и заботах об увеличении семьи, о том, что он будет уходить в море и возвращаться домой, где его будет ждать Полли. Это были сентиментальные мечты. Полли была девушкой совсем другого сорта. Он говорил с ней о море. Он уже был произведен в контр-адмиралы, и скоро ему предстоит стать адмиралом, это неизбежно.

— Нельзя быть герцогом королевских кровей и не иметь высшего звания. Не думай, Полли, — объяснял он ей, — что я не заслужил этого повышения. Но я должен быть к нему готов.

Он хотел, чтобы вечерами она была дома, и он мог бы читать ей отрывки из «Жизни адмиралов» — книги, которая для него была самым захватывающим и правдивым повествованием. Полли сидела у его ног, зевая от скуки, и ныла, пока он читал о подвигах этих выдающихся людей и их приключениях на море. Может быть, это казалось увлекательным ему, но это было явно больше, чем Полли могла вынести.

Прежде, чем Кларенс-лодж был готов принять жильцов, она оставила Уильяма ради более подходящего кавалера.

Между тем Англия жила в большом напряжении. Мистер Питт и его тори употребляли всю свою власть на то, чтобы чернить принца Уэльского и его братьев. Не составляло большого труда видеть, что принцы вели себя предосудительно: у них были непомерные карточные долги, а их любовные связи давно стали основной темой сплетен и слухов, ходивших при дворе и в Лондоне. Карикатуристы и фельетонисты с готовностью фиксировали события и доводили их до сведения читателей газет, что приносило публике удовольствие, а им — доход.

Каждое небольшое прегрешение бывало преувеличено. Справедливости ради следует признать, что карикатуристы не оставляли без внимания ни одной знаменитости, но более всех преуспели те из них, кто высмеивал братьев и особенно принца Уэльского.

Джон Уолтер из «Таймс» имел репутацию одного из самых непристойных газетчиков. Его описания поведения трех старших сыновей короля были из ряда вон выходящими и преувеличенными сверх всякой меры, они не остались не замеченными публикой и привели к тому, что превращенный в посмешище принц Уэльский начал катастрофически терять популярность. Для него стало привычным делом сталкиваться на улицах с холодным молчанием, но после того, как его экипаж забросали грязью и гнилыми фруктами, пришла пора принять некоторые ответные меры.

Против Уолтера было возбуждено дело за клевету на герцога Йоркского; его признали виновным и приговорили к штрафу в размере пятидесяти фунтов, пребыванию в течение одного часа у позорного столба в тюрьме Черинг Кросс и году заключения в Ньюгейте.

Герцог Кларенс тоже попал в поле зрения Уолтера, который интересовался у читателей, как могло случиться, что сыну короля сошла с рук самовольная отлучка с корабля, и по возвращении домой он был награжден титулом герцога и двенадцатью тысячами фунтов в год.

Суровое наказание, к которому был приговорен Уолтер, возмутило публику.

Мистер Питт, не упускавший ни единой возможности выразить принцу Уэльскому свое неодобрение, объявил, что очень удивлен тем суровым наказанием, которому был подвергнут Уолтер благодаря стараниям двух старших сыновей короля; он, мистер Питт, полагал, что принц Уэльский ранее выступал за свободу слова. Что же изменилось теперь, когда он сам подвергается критике?

Никогда еще непопулярность принца не была так велика. Невозможно было поверить, что речь идет о том же человеке, который когда-то восхищал всех своими манерами, элегантностью и романтическими приключениями.

Особенно тревожным это казалось на фоне событий, происходивших на противоположном берегу Ла-Манша. Пала Бастилия, говорили о конце французской монархии; непопулярный принц, как ближайший сосед, не мог чувствовать себя уверенно и спокойно.

Единственное место, где, казалось, еще сохранились остатки почтения к нему, был Брайтон, жители которого имели основания быть признательными принцу: именно он превратил заштатную деревню Брайтстоун в самый модный город Англии.

Казалось, принц не обращал на все это совершенно никакого внимания и продолжал заниматься привычными делами — нарядами, домами — Карлтон-хаус в Лондоне и Павильоном в Брайтоне — искусством, музыкой, литературой, карточной игрой, скачками, своими собственными конюшнями и женщинами.

Он любил театр и однажды вечером появился в Кларенс-лодж, чтобы рассказать Уильяму о спектакле, который он видел накануне.

— «Неразлучная пара» — очень забавно, — сказал он. — Никогда раньше не видел такого прекрасного исполнения роли Уилдера, как у Дороти Джордан. Она великолепно выглядит в мужском костюме. Тебе надо ее посмотреть.

Уильям рассказал брату о пьесах, которые они играли на палубе корабля, и как всем было тогда весело.

— У нас был симпатичный толстый Фальстаф, — говорил Уильям. — Кажется, его звали Стори... Да, лейтенант Стори. Нам приходилось много придумывать, и я хорошо помню, как в сцене купания у нас вместо корзины был гамак. Реку изображала куча всякого хлама, и нам пришлось вытряхивать толстого лейтенанта из гамака на эту кучу, где он и барахтался. Скажу тебе, это было зрелище! Толстяк, барахтающийся в куче мусора! Это был самый удачный эпизод в нашем спектакле.

Принц согласился и сказал, что охотно в это верит. Он сам не отказывал себе в удовольствии разыграть кого-нибудь. Однажды, когда Шеридан был вызван на дуэль неким майором Хангером, принц Уэльский вместе с приятелями зарядили пистолеты поддельными пулями. Когда раздался выстрел, Шеридан упал, притворившись мертвым. Георг считал это лучшим розыгрышем, который он когда-либо видел. Даже майор Хангер поверил в то, что убил Шеридана, из-за чего и стал одним из его, принца Уэльского, закадычных друзей.

Поэтому-то он так весело смеялся, слушая рассказ Уильяма о том, как он и его приятели потешались над толстяком Фальстафом.

— Поверх этой кучи мы налили много смолы, — рассказывал дальше Уильям, — потому что хотели, чтобы все было, как в жизни: ведь Фальстаф упал в грязную реку и не мог выбраться из нее, не измазавшись. Так вот, на него налипло столько мусора! И на наших парней тоже, на тех, которые играли миссис Пэйдж и миссис Форд!

Принц Уэльский смеялся и рассказывал о собственном театральном опыте, но ничего не сказал о своем романе с Утратой Робинсон, ибо до сих пор чувствовал себя униженным ее угрозой опубликовать его письма.

Может быть, мне следует предостеречь Уильяма, размышлял Георг, спустя некоторое время, он такой наивный, несмотря на все свои путешествия и приключения.

Принц Уэльский колебался, и время было упущено. Разговоры о спектаклях пробудили в Уильяме горячее желание побывать в театре, и он решил на следующий же день отправиться в Друри-Лейн.

Он осуществил свое намерение. В тот вечер Дороти Джордан играла Пикля в «Испорченном ребенке».

Часть 3

Дороти и Уильям

КОРОЛЕВСКОЕ УХАЖИВАНИЕ

В тот августовский вечер 1790 года Дороти Джордан не имела ни малейшего представления о том, что ему суждено стать самым важным в ее жизни.

По непонятной причине у нее было очень тяжелое настроение, и ей хотелось быть свободной от спектакля. Ничто не могло бы доставить ей большего удовольствия, чем вечер, проведенный дома с детьми. Сидя перед зеркалом в их спальне, она увидела, как вошла ее старшая дочка и принялась играть с туалетными принадлежностями на столике.

— Фанни, дорогая, прошу тебя, не трогай мои румяна. Не делай беспорядка.

Фанни нахмурилась. В такие моменты она становилась очень похожа на своего отца. Она была злопамятна и обидчива, и Дороти боялась, что Доди, которой исполнилось только три года, страдает от характера старшей сестры. Фанни было уже восемь лет. Неужели прошло только девять лет с тех пор, как она была рабыней этого ненавистного, отвратительного человека? Ей казалось, что значительно больше. За это время столько всего произошло. Никому не известная провинциальная артистка превратилась в знаменитую актрису и мать трех маленьких девочек. Она подумала о прелестной малышке Люси, которой было уже около года, и ей снова захотелось провести вечер дома, вместо того чтобы играть перед публикой.

Фанни размазывала румяна по щекам, и Дороти, взглянув на дочку, расхохоталась.

— Они тебе не нужны, прелесть ты моя!

— Почему не нужны?

— Потому, что ты очень юная и румяная и без них.

— А зачем они тебе?

— Потому, что я не такая юная и не такая румяная.

Она наклонилась, забрала у девочки коробку с румянами и поцеловала ее. Она всегда чувствовала, что ей следует быть особенно нежной с дочерью Дэйли.

— Мама, а что ты сегодня играешь?

— Сэра Гарри Уилдера.

— Это роль с переодеванием?

— Господи, Фанни, от кого ты это слышала?

— Так говорят все, кто сюда приходит. Я тоже буду играть на сцене? Я хочу на сцену. Из меня получится хорошая артистка?

— Я думаю, что получится. У тебя театр в крови.

— Да? А Доди?

— Вы обе мои маленькие девочки, мои маленькие дочки.

Скорее, — думала она, — актрисой станет дочь Ричарда Дэйли, чем Ричарда Форда. И обе они незаконнорожденные, подумала она внезапно с горечью. После смерти матери она часто задумывалась о своем положении. Оно было унизительным, ибо хоть большинство людей и воспринимали ее, как жену Ричарда Форда, всем было известно, что на самом деле это не так.

И почему? Почему Ричард живет с ней вполне открыто, но каждый раз, когда она заводит речь о браке, находит отговорки? В чем причина, если не в том, что он не считает ее достойной стать его женой? И в то же время он считает вполне достойными деньги, которые она зарабатывает, и живет на них. У него есть причина — гнев отца. Он сказал, что отец лишит его наследства и вообще оставит без материальной поддержки. Гордость мешает ему попросить у отца больше денег, однако она не мешает ему жить на ее жалование.

Она была богата. Вернее, была бы богата, если бы не такие огромные расходы.

В спальню вошла ее сестра Эстер, неся на руках Люси, рядом семенила Доди, вцепившись в ее юбку. Доди бросилась к матери.

— Мама собирается нам почитать?

— Не сегодня, моя дорогая. Маме надо идти в театр.

— Противный, старый театр, — ответила Доди.

— Не говори глупостей, Доди, — сказала Фанни. — Это хороший, даже прекрасный старый театр.

— Нет, плохой, плохой. Он забирает мою маму.

— И дает ей много денег для нас.

Дороти рассмеялась.

— Ты думаешь, что это хорошая замена, Фанни?

— Конечно, хорошая, — ответила Фанни. — У нас много денег, и поэтому папа смог купить себе новое бархатное пальто. И у нас есть конфеты — нам дают по одной штуке после каждого обеда.

— Ну, Доди, теперь ты все знаешь, — сказала Дороти.

— Я не хочу, чтобы мама уходила в театр, — ответила Доди и приготовилась плакать.

— Не будь плаксой, Дод, — быстро сказала Эстер. — Я обещаю тебе спеть песенку во время ужина.

«Я должна была бы остаться с ними, — думала Дороти. — Ведь именно мне надо было бы петь им песенки во время ужина».

Эстер присела на кровать и спросила:

— Сегодня Уилдер, да?

— Сперва Уилдер, потом Пикль.

— Потом прямо домой?

Дороти кивнула головой.

— Ричард будет в театре?

— Да, я надеюсь.

— Ты выглядишь усталой. Нездоровится?

— Нет, просто хотелось бы провести вечер дома.

— Все будет по-другому, когда поднимется занавес.

— Это странно, Эстер, но всегда бывает именно так. Да, сейчас у меня мрачное настроение, но когда я стану ждать своего выхода, появится легкость. На сцене мне всегда легко... Я все забываю и просто радуюсь жизни.

— Да, так может говорить только настоящая актриса!

Фанни прислушивалась к разговору с большим интересом, она не пропускала никаких слов о сцене и театре. Дороти думала, что ей не хотелось бы такой же жизни для дочерей. Она была бы счастлива видеть их замужними женщинами, живущими в достатке и счастье. Исполнится ли когда-нибудь эта мечта? Во-первых, у них огромный недостаток — они все внебрачные дети. Будь проклят Ричард! Почему он такой трус? Почему он не может ослушаться отца ради своей семьи?

Ей хотелось бы обеспечить всех дочерей приданым, и она непременно сделает это, если сможет. Но сможет ли? Большая часть ее заработка уходит на содержание семьи, и она начинала понимать, что содержит не только детей, но и Ричарда. Эстер она тоже содержит, но что бы она делала без Эстер, особенно сейчас? Эстер очень редко играла, потому что почти все ее время было отдано детям, которые воспринимали ее как часть своего дома, своей семьи. Они привыкли полагаться на тетю Эстер больше, чем на мать.

Вошел Ричард и спросил:

— Ты скоро уходишь, да?

Она смотрела на него с неосознанным раздражением. Он всегда заботился о том, чтобы она не опоздала в театр, и очень волновался, когда вспыхивали конфликты между нею и миссис Сиддонс и Кемблом. В глубине души он очень опасался, что это могущественное семейство может выжить ее из театра, и если такое произойдет, она уже не сможет требовать высокого жалования, скажем, в Ковент-Гарден, как она это делала в Лейн. Да, Ричард не был равнодушен к ее заработкам, в этом не могло быть сомнения.

Казалось, что Эстер очень чутко улавливала настроения в их доме. Когда она чувствовала приближение ссоры между Дороти и Ричардом, то старалась быть как можно дальше, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Вот и теперь она сказала:

— Я уведу детей. Пошли, Фан.

Однако Фанни не хотела уходить, она выразила желание остаться и поговорить с мамой и папой, но Дороти твердо объяснила, что собирается уходить в театр, и Фанни должна пойти ужинать вместе с остальными. На лице девочки отразилось неудовольствие, и она со злостью топнула ногой. Однако Эстер умела обращаться с капризными детьми.

— Послушай, Фанни, — сказала она, — неужели мы хотим выглядеть такими невежливыми людьми в глазах знаменитой артистки?

Фанни уже прекрасно понимала, что ее мама — знаменитая актриса, имя которой печатают в афишах и на которую люди глазеют на улицах, кричат приветствия, перечисляют спектакли, в которых ее видели, и стараются сказать, как эти спектакли им понравились. Она понимала разницу между своей мамой и этой актрисой и, не задумываясь, демонстрировала свой характер маме, но стеснялась актрисы. Эстер воспользовалась этим и увела ее.

Когда они вышли, Ричард сказал:

— Ты испортила эту девочку...

Он часто, говоря о Фанни, вместо ее имени использовал слова «эта девочка», и Дороти считала, что таким образом он подчеркивал разницу между нею и своими собственными детьми.

— Бедный ребенок! — воскликнула Дороти. — Бедная Доди и бедная Люси. Я молю Бога послать им право на то имя, которое они носят.

— Дорогая, — вздохнул Ричард, — ты снова за старое?

— Оно есть, и оно будет. Пока ты не выполнишь своих обязательств перед этими девочками.

— Послушай, Дороти, мы много раз об этом говорили. Я не могу на тебе жениться. Ты знаешь, какой у старика характер. Мы что, готовы выкинуть сто тысяч фунтов?

— Да, с радостью, — ответила Дороти, — ради счастья девочек.

— Для их счастья как раз и нужны эти деньги, и они вполне счастливы сейчас.

— Сейчас они счастливы, потому что не понимают своего положения.

— Никого не волнуют такие вещи.

— Меня волнуют, — ответила Дороти. — Когда мы поселились вместе, ты обещал жениться на мне.

— И я женюсь, как только это будет возможно.

— Мне кажется, что этот момент никогда не наступит. К тому же ты твердо уверен в том, что он и не должен наступить.

— Какие нелепые вещи ты говоришь!

— Да, если нелепо хотеть дать имя собственному ребенку и страдать от тех ударов, которые мне наносят... постоянно.

— Кто наносит тебе удары?

— Ты прекрасно знаешь. И довольно часто. Тебе известно, как меня унижает пресса.

— Моя дорогая Дороти...

— На самом деле я вовсе не твоя дорогая Дороти. Если бы это было правдой, ты сделал бы мне это маленькое одолжение.

— Моя дорогая Дороти, ты прекрасно знаешь, что всем знаменитостям достается от газетчиков. Посмотри на принца Уэльского, на герцога Йоркского, на молодого Кларенса. Только что они выиграли дело против Уолтера.

— Я не вижу оснований для собственных унижений по этой причине.

— Ради Бога, Дороти, ты ищешь повод для ссоры. Я увидел это на твоем лице, как только вошел в комнату. И Эстер тоже это поняла, поэтому и ушла.

— Вы оба знаете, что у меня есть очень веские основания быть недовольной.

— Как только...

— Как только это станет возможным, мы поженимся. Сколько лет ты уже это говоришь? С тех самых пор...

— С тех пор, как мы встретились, и я влюбился в тебя, и понял, что не могу без тебя жить.

— Подразумевая, что это не супружество.

— Ах, Дороти, в чем разница?

— Если нет никакой разницы, почему ты так противишься этому?

— Ты знаешь моего отца...

— Я знаю тебя. Ты безвольный, бесхарактерный... и я сожалею, что ты — отец моих детей.

— Только двоих, — сказал Ричард. — Не забудь, у тебя уже был ребенок, когда мы встретились.

Она зарыдала от ярости и сознания, что рушатся все ее надежды. И в таком состоянии ей надо идти в театр и играть веселого, жизнерадостного Гарри Уилдера!

— Уходи, — сказала она, — иначе я опоздаю в театр.

— Я провожу тебя, — сказал он.

— Спасибо, я сама доберусь.

Она вышла из комнаты. Я была идиоткой, говорила себе Дороти, никогда не следовало соглашаться жить с ним вместе, но она тогда любила его, безумно, страстно, даже сейчас она все еще привязана к нему.

Он был так робок, мягок, что, может быть, она влюбилась в него поэтому. Может быть. Очень уж он сильно отличался от грубого, наглого Дэйли.

Она была несчастна. Добившись признания на сцене, став знаменитой актрисой, она была лишена того, к чему стремилась всей душой — спокойной и надежной семейной жизни. Она прекрасно понимала, почему Грейс всегда мечтала видеть ее замужем.

Если бы Ричард женился на ней, если бы она действительно стала его женой и дети получили имя, она была бы счастлива. Она смогла бы принимать все выпады этой «очень респектабельной» Сары Сиддонс, которая никогда не упускала случая напомнить ей, что не только как актриса стоит несравненно выше, но и в частной жизни безупречна.

Жизнь не баловала Дороти — одной рукой давала, другой — отбирала.

Придя в театр, она застала Кембла, ожидавшего ее, в страшном волнении.

— Я опасался, что сегодня — один из тех вечеров, когда вы не расположены играть.

— Я совершенно здорова, — ответила она.

— Я знаю это. Но все же я думал...

Она быстро его остановила.

— В чем дело?

— Вы немного опоздали.

— Я буду на сцене вовремя, не волнуйтесь.

— Надеюсь. У нас сегодня гость из королевской семьи.

— Да? И кто же?

— Его Высочество герцог Кларенс.

Дороти почувствовала разочарование: она надеялась, что пришел принц Уэльский, а когда он был в театре, спектакли превращались в настоящие праздники.

Она прошла в свою гардеробную и, одеваясь, продолжала думать о Ричарде, о его безволии и упрямстве, ее чувства к нему так перепутались, что разбираться в них было очень трудно.

В тот самый момент, когда Дороти вышла на сцену, она сразу же ощутила присутствие молодого человека в балконной ложе. Он смеялся, когда она шутила, наклонялся вперед, чтобы лучше рассмотреть ее, восторженно аплодировал после окончания «Неразлучной пары». По заведенному правилу она повернулась к ложе и поблагодарила его низким поклоном. Она привыкла к похвалам, но в манере молодого человека был какой-то необычный восторг. Такой горячий прием со стороны королевской особы вдохновил ее, и она с еще большим удовольствием думала о предстоящем исполнении Пикля.

В действительности это был всего лишь глуповатый фарс, но ей всегда удавалось приводить публику в восторг. Это была превосходная идея — давать его после пьесы, и публика покидала театр в прекрасном настроении. Посмотреть Пикля значило приобщиться к моде, его воспринимали как пустяк, но если кому-то не удавалось побывать на этом спектакле, он как бы выпадал из лондонской жизни, и с ним не о чем было говорить.

И Кембл, и Шеридан понимали, что было бы бесполезно отдавать роль Пикля кому-нибудь другому. Она была написана для Дороти, и только Дороти могла исполнить ее со свойственным ей редким даром смешить людей, который один и придавал смысл всему происходящему на сцене. Вся комедия состояла из следовавших один за другим розыгрышей, которые устраивал Пикль, мальчишка-шалун. Костюм Пикля прекрасно подходил фигуре Дороти — маленькой, легкой, изящной — и, как нельзя лучше, подчеркивал ее женственность. Само появление Дороти на сцене в костюме Пикля вызывало восторг зрительного зала.

Герцог Кларенс, перегнувшись через свою ложу, хохотал до слез. Кто-то слышал, как он сказал:

— Георг велел мне посмотреть этот спектакль, и, Бог свидетель, он был прав.

После спектакля, поблагодарив публику и герцога Кларенса за прием, Дороти ушла в свою гардеробную, и там на нее вновь обрушилось недавнее тяжелое настроение. На время спектакля она забыла все свои тревоги за дочерей и ссору с Ричардом.

В дверях появился Шеридан, улыбающийся, слегка навеселе. Он не мог себе позволить пить так, как пили его закадычные друзья, и теперь был вынужден уделять театру больше внимания, не перекладывая всех дел на Кембла, как раньше. У Шеридана были большие надежды на блестящую политическую карьеру в период обсуждения регентства принца Уэльского, которое должно было круто изменить его судьбу. А поскольку этот путь оказался временно закрыт, он вновь с большой энергией окунулся в театральные дела.

— Его Высочество герцог Кларенс хочет, чтобы вас ему представили.

На лице Дороти отразилось неудовольствие.

— Я надеялась пораньше вернуться домой. Шеридан рассмеялся.

— Его Высочество в полном восторге. Он прожужжал мне все уши по поводу вашей игры. Теперь ему хочется прожужжать вам.

— Боюсь, что мне не следует отказываться.

— Моя дорогая, вы в своем уме? Разумеется, не следует. Мы должны по-королевски обращаться со своими королевскими покровителями.

В душе Шеридан веселился. Было совершенно очевидно, что юный герцог в полном восторге. Его отношения с женщинами уже успели создать ему некоторую славу — не столь значительную, как слава его братьев — принца Уэльского и герцога Йоркского, — но все же в некотором роде заметную. А романы членов королевской фамилии с актрисами всегда шли на пользу театру.

Шеридан помимо своей воли вспомнил об Утрате Робинсон. Дороти более деловая женщина в том, что касается ее кошелька. Она содержит всю семью — детей и Форда, который — Шеридан был в этом абсолютно уверен — никогда ничего не добьется. Нет, Дороти не натворит таких глупостей, как миссис Робинсон. Однако Его Высочество ждал.

— Я приведу его сюда. Он сгорает от нетерпения.

И вот он уже стоит в дверях — улыбающийся, молодой и очень привлекательный, с явными признаками принадлежности к Ганноверской династии на лице. Не такой красивый, как принц Уэльский, ниже ростом, чем принц или герцог Йоркский. Во всем его облике было какое-то простодушие, которое очень привлекало к нему.

— Ваше Высочество, — сказала Дороти, кланяясь ему так, как обычно кланялась после спектакля. — Это такая честь.

— Нет, — ответил он, подходя к ней и беря ее за руку, — честь оказана мне.

— Ваше Высочество столь же деликатны, сколь и добры.

— Я восхищен вашей игрой. Я никогда так не смеялся, как над вашим Пиклем. Все эти трюки... напомнили мне те дни, когда я служил матросом. Мы были мастера по части всяких розыгрышей. Я непременно расскажу вам о них как-нибудь.

«Как-нибудь»! Что это значит? Что предполагаются и другие встречи? Дороти почувствовала неясную тревогу. Эти распутные братья считают актрис прекрасным объектом непродолжительных приключений. Она должна немедленно лишить молодого человека каких-либо иллюзий на ее счет.

Ей показалось, что ему лет двадцать пять, ей самой было двадцать восемь. Братья всегда любили женщин старше себя. Да, ей следует проявить предельную осторожность с господином Кларенсом, и лучший способ сделать это — как можно скорее его разочаровать.

— Могу ли я сесть?

— Если найдете удобное место.

Он рассмеялся. Шеридан сказал, что велит принести кресло для Его Высочества.

— Не беспокойтесь, Шери. Меня вполне устраивает эта скамейка. Тем более что она совсем рядом с миссис Джордан.

— Если позволите, я вернусь к театральным делам.

— Конечно, конечно.

Шеридан ушел, и они остались вдвоем.

— Я почувствовал, что непременно должен сказать вам, как восхищен вашей игрой.

— Ваше Высочество, вы уже сделали это, сидя в своей ложе. Я получила самую большую благодарность. Был прекрасный вечер, и это благодаря присутствию и одобрению Вашего Высочества.

— Нет, нет. Благодаря красоте и таланту актрисы. Он с удовольствием рассматривал ее.

— Убейте меня, — сказал он, — но вы выглядите, как подросток, хотя никогда раньше я не встречал такого прелестного подростка.

Она слабо улыбнулась.

— Это удивительно, ибо я мать, и у меня трое детей.

— В таком случае, вы еще более удивительны, чем я думал.

— Ваше Высочество были бы весьма удивлены, увидев меня дома, в кругу семьи. Мистер Форд и я, мы оба очень любим свой дом.

— Вы не только самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел, но и самая сердечная и добродетельная, — он смотрел на нее с нежностью. — Вы должны знать, как я вами восхищаюсь.

— Я вовсе не уверена, что заслуживаю такого внимания Вашего Высочества.

— Это неправда, — ответил он. — Это я не смею просить о нем. Как только я увидел вас, я понял, что вы не ординарная актриса. Я хочу, чтобы вы знали: я убедился в этом в тот миг, как... как вы появились на сцене.

Она рассмеялась, так обычно она смеялась на сцене, когда играла своих сорванцов. «Очень трудно актрисам, — подумала она, — отвлечься от своих ролей. Они играют их в жизни так же хорошо, как и на сцене, и иногда в трудных ситуациях это помогает».

— Такой добрый, — говорила она, смеясь, — такой добрый.

— Скажите мне, — попросил он, — где вы живете?

— На Сомерсет-стрит, Портман-сквер. Достаточно далеко от театра. У меня есть крошечный дом в Ричмонде. Дети часто живут там. Мне кажется, что там особенно полезный воздух.

— Воздух в Ричмонде великолепен, — сказал он с явным удовольствием. — У меня там дом, так что мы соседи.

— Я чаще бываю в Лондоне, — напомнила она ему. — За исключением того времени, когда играю в Ричмонде, конечно.

— Да, да, — воскликнул он радостно, — все это так интересно!

— Я удивлена, что Ваше Высочество находит это интересным.

— Все, что касается вас, представляет для меня очень большой интерес.

— Это удивляет меня еще больше... но вы увидите, что ошибаетесь. Я интересна — во всяком случае надеюсь, что интересна, — только на сцене. В жизни я самая заурядная мать и... жена.

— Это так... очаровательно, — сказал он. — И я хотел бы узнать побольше о вашей интересной жизни. Не могли бы мы поужинать вместе?

— Ваше Высочество так добры, что, отказавшись, я рискую показаться неблагодарной, но...

— Но?

Ни тени самонадеянности, только искреннее разочарование.

— Меня ждут дома. Я уверена, что Ваше Высочество поймет.

— Если бы вы пошли со мной, вы стали бы думать о своей семье, беспокоиться?

— Боюсь, что да. И была бы плохим спутником для такого молодого и веселого принца, как вы.

— Без вас мне будет не до веселья.

— И все-таки Ваше Высочество меня извинит.

— Моя дорогая миссис Джордан, моя необыкновенная миссис Джордан, я хочу, чтобы вы знали с самого начала - ваше желание всегда будет моим.

Она не могла не признать, что он очарователен. Она слышала, что принц Уэльский такой же: когда ему нравилась женщина, он отбрасывал свою надменность и высокомерие и превращался в робкого и застенчивого воздыхателя. Очевидно, младший брат следует его примеру; даже если он и чувствовал себя униженным, это только пошло ему на пользу.

— Если Ваше Высочество извинит меня... мне надо идти.

Он был к этому не готов, размышляла она, чтобы актриса не приняла приглашения принца поужинать с ним. В глубине души он должен быть взбешен. По крайней мере, он с самого начала поймет, что она не будет принимать его приглашений. И ей не следует бояться, что он причинит вред ее карьере: для этого у нее слишком прочное положение и очевидная поддержка публики.

— Может быть, вы позволите мне отвезти вас домой. Моя карета ждет.

— Ваше Высочество настойчиво демонстрирует мне доброту, которой я не заслуживаю. Я уверена, что мистер Форд специально пришел в театр, чтобы мы могли вместе вернуться домой.

Он поклонился.

— В таком случае мне остается только поблагодарить вас за доставленное удовольствие провести с вами эти несколько мгновений.

Он все-таки проводил ее до Зеленой Комнаты, где, к ее большому удовольствию, Ричард ждал ее. Герцог поклонился, и она ответила реверансом. Когда он удалился, она подошла к Ричарду, наблюдавшему за ними с некоторым удивлением.

— Герцог Кларенс был на спектакле, — сказала она. — Он пришел за кулисы, чтобы похвалить меня.

— Прекрасно, — сказал Ричард.

Они вместе вышли на улицу к ожидавшей их карете. Дороти не переставала думать со злостью, что в течение всего разговора разыгрывала перед герцогом добродетельную матрону, а Ричард мог так легко сделать, чтобы она не играла, а действительно была ею.

Можно ли было назвать ее неразборчивой женщиной? Нет, конечно же, нет! Хотя она и имела троих внебрачных детей... Одного ребенка ей навязал Дэйли, двое других — плод ее союза с Ричардом, который клялся, что женится на ней. Она испытывала злость к этому человеку, которому готова была стать верной женой, которого любила всем сердцем и который благодаря ей жил в прекрасных, если не роскошных условиях. И несмотря ни на что, он не может сделать для нее только одного, о чем, он знает это прекрасно, она просит уже давно. Он был труслив и эгоистичен, по непонятной причине знакомство с герцогом Кларенсом сделало это более очевидным для нее.

По крайней мере, решила она, она не станет вести больше никаких разговоров с этим молодым человеком.

Однако в этом Дороти ошиблась, ибо на следующий вечер герцог снова был в балконной ложе, и не оставалось никаких сомнений в том, что единственная цель его визита — видеть миссис Джордан.

Он появлялся в театре каждый вечер и после спектакля проходил за кулисы. Они беседовали, как в первый вечер, потом она говорила ему, что мистер Форд ждет ее, чтобы ехать домой. Ему скоро это надоест, говорила она себе. Без сомнения, он настроен на более легкую победу. Однако он совсем не выглядел разочарованным, он всегда смотрел на нее с восхищением и не выражал неудовольствия ее отказом поужинать с ним.

Его внимание не прошло бесследно для Дороти, и ее игра стала даже более яркой и живой, чем прежде. Она не была точно уверена, кому в первую очередь старается доставить удовольствие — молодому человеку в балконной ложе или всем остальным зрителям в зале.

Однажды после спектакля он сказал ей:

— Вы находите меня не слишком настойчивым?

— Самым настойчивым театралом в зрительном зале, поверьте.

— Моя настойчивость не в том, что я хожу в театр, а в том, что я хожу в театр, чтобы восхищаться вами.

— Для меня это очень большая честь.

— И все же вы снова откажетесь поужинать со мной.

— Ваше Высочество, я хотела бы, чтобы вы поняли мое положение.

— Я понимаю его. Я разузнал о вас все, что смог. Я знаю, что вы привязаны к мистеру Форду и сохраняете верность ему в течение многих лет.

— Тогда вы понимаете, что я принадлежу к преданным и верным людям.

— Я вел бы себя точно так же. Тоже был бы преданным и верным.

— Я доказала свою верность, — сказала она с улыбкой, — и намерена ее сохранить.

— Я хотел бы иметь возможность доказать свою.

Он почти с благоговением накрыл своей рукой ее руку.

— Я не могу больше молчать, — сказал он. — Я вас люблю. С того самого вечера, когда увидел вас впервые. Если бы это было возможно, я бы просил вас стать моей женой. Но я не могу этого сделать. Мне пришлось бы просить согласия у моего отца, а он его никогда не даст.

Дороти не смогла сдержать горестной улыбки. Все повторяется сначала, но сейчас это правда. Будучи сыном короля, он имеет возможность занять трон, если у его старших братьев не будет законных детей, этот молодой принц станет королем. Его положение отличается от положения Ричарда, и она была с ним согласна.

— Но, — продолжал он, — хоть я и не могу жениться без разрешения короля, я могу совсем отказаться от женитьбы, — и я намерен так поступить. Для нас это будет браком... как совместная жизнь моего брата с миссис Фицгерберт. Я хочу жить достойно... как женатый человек, и быть верным одной женщине всю жизнь. Теперь, когда я встретил вас, я твердо уверен, что существует только одна женщина в мире, способная сыграть такую роль в моей жизни, и эта женщина — вы.

— Вы очень добры, — ответила она, — но я занята.

— Ричард Форд вам не муж.

— Мы поженимся в свое время, и он отец двух моих дочек.

— У нас с вами тоже могли бы быть дети. Она покачала головой.

— Я никогда не забуду, какую честь вы мне оказали, но я считаю себя женой мистера Форда, а ведь вы сами про меня сказали, что я — верная.

— Я никогда не перестану любить вас, — заверил он ее. — И я не перестану надеяться. Вы поужинаете со мной сегодня?

— Я должна отказаться, — смеясь, ответила она. — Меня ждут дома.

Уильям навестил брата в Карлтон-хаус и был принят Георгом в библиотеке, окна которой выходили в сад.

— Как красиво у тебя здесь! — воскликнул Уильям, усаживаясь в кресло и глядя печально в сад.

— Это само не растет, — напомнил ему принц Уэльский. — Я потратил уйму времени, понадобились советы архитекторов и мастерство художников, но, наконец, я устроился здесь не хуже, чем в Брайтоне. Ты давно не был в Павильоне, Уильям. Ты должен приехать. Как продвигается ремонт в Кларенс-лодж?

— Очень хорошо. Но я пришел не для того, чтобы говорить о домах.

— Не о домах? Тогда о чем же?

— О женщинах. Вернее, о женщине.

— Миссис Дороти Джордан?

— Откуда ты знаешь? Принц рассмеялся.

— Мой дорогой Уильям, неужели ты не знаешь, что за нами наблюдают тысячи глаз, нас слышат тысячи ушей, и тысячи перьев каждый день только тем и заняты, что стараются нас опорочить так или иначе. Я читал кое-что об одном восторженном молодом джентльмене, который не спускает глаз с маленького Пик-ля. Мне не очень долго пришлось гадать, о ком идет речь. Итак, ты послушался моего совета и поехал в Друри-Лейн. И там ты увидел прелестную миссис Джордан.

— Ты находишь ее прелестной? — Уильям счастливо рассмеялся.

— Я нахожу ее более, чем прелестной, — восхитительной!

— Я всегда говорил что ни у кого в Англии нет такого прекрасного вкуса, как у тебя!

— Мне остается только согласиться с тобой. И должен сказать тебе, что если бы я не был влюблен в Марию и так привязан к ней, то стал бы твоим соперником.

— Нет, пожалуйста, не говори так! Это приводит меня в ужас! Она никогда бы не смогла так сопротивляться тебе, как...!

— А как это ей удается сопротивляться тебе? Уильям понурил голову.

— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Мне нужен твой совет, Георг. Она — удивительная женщина, она считает себя замужем за этим Фордом. У нее дети — двое от Форда и одна девочка от Дэйли, какого-то театрального наглеца, который заставил ее стать своей любовницей. Как видишь, я разузнал про нее все. И поскольку она считает себя женой Форда, она сохраняет ему верность.

— Что он за человек?

— Адвокат или что-то в этом роде... не слишком преуспевающий. Я слышал, что Дороти содержит всю семью.

— Она хорошая женщина, — сказал принц Уэльский, — и поверь мне, нет ничего более важного для мужчины — и для принцев, как мы, — чем хорошая женщина. Если бы я мог открыто жениться на Марии, я был бы самым счастливым человеком на Земле.

— И ты абсолютно верен Марии?

— Не в этом дело. Я Марию никогда не брошу. И она это знает. Я всегда буду к ней возвращаться, хотя у меня и могут быть увлечения — ты ведь знаешь, как я неравнодушен к женщинам, а среди них столько прелестных, и каждая хороша по-своему, но именно Мария — моя жена. Я не смог бы жить без Марии, как и она без меня.

— Я чувствую то же самое к Дороти, но я был бы ей всегда верен.

— Мы говорим на разных языках: я — женатый человек, ты же только собираешься жениться.

— Собираюсь жениться?

— Да, если судить по тому, как ты разговариваешь.

— Георг, она мне отказывает. Каждый раз она говорит мне, что будет верна своему Форду.

Принц Уэльский улыбнулся, вспоминая что-то.

— Я уговаривал Марию целый год... или даже больше. Она уехала за границу... и я был ей верен. Я писал такие нежные письма!

— Я совсем не так силен в письмах, как ты.

— И тебе этого вовсе не нужно, ведь она здесь.

— Я просто не знаю, что дальше делать.

— Из-за Марии я даже пытался покончить с собой.

— Ты считаешь, что я должен сделать то же самое из-за Дороти?

— Еще рано. Но не отказывайся совсем от этой мысли. Подумай, чем можно ее привлечь, и ты победишь в конце концов. Ты принадлежишь к королевской семье, а лишь немногие женщины могут устоять против этого. Кроме того, ты молод, хорош собой, и я уверен, что ты лучше можешь позаботиться о женщине, чем этот... как его...

— Ричард Форд.

— Лучше, чем он. Ты настойчив и никогда не отступай. Сейчас, когда я узнал, что ты влюблен в эту женщину, я стал обращать внимание на некоторые сплетни о ней в газетах. Актеры и актрисы считаются хорошей пищей для сплетен, как... мы. Я выяснил, что миссис Джордан и мистер Форд довольно часто ссорятся. Я уверен, что он не может предложить ей столько, сколько можешь ты.

— Она не из тех, кого покупают.

— Каждого человека можно купить так или иначе. Любовью, деньгами, славой. Но есть еще кое-что... У нее есть дети, и она хорошая мать. Будь я на твоем месте... Но я на своем. Через все треволнения я пришел к счастью со своей Марией, впрочем, у нас были другие обстоятельства.

— Георг, ты сказал, что если бы ты был на моем месте...

— Если бы я был на твоем месте, я бы спросил себя, в чем ее слабость. В ее детях. Только ради их благополучия она держится за этого Форда. Это его дети, он считает их всех своими. Может быть, причина кроется именно в этом. Предположим, ты согласишься взять на себя финансовые проблемы, связанные с детьми. Может быть, должен существовать какой-то договор... составленный... юристом... например, что ты обязуешься содержать детей.

— Могу ли я это сделать?

— Почему бы и нет?

— Но мне понадобятся деньги.

— Деньги! — воскликнул принц Уэльский, поморщив нос. Привычка принца Уэльского морщить свой хорошенький носик была всем известна. — Мой дорогой Уильям, принцы не заботятся о деньгах.

— Вы оба — ты и Фред — имеете тысячные долги, я это знаю. Но я этого не хочу.

— И не должен! Чтобы содержать этих детей? Мой дорогой Уильям, ты — сын короля, мой брат. Мне кажется, что ты порой об этом забываешь.

— Может быть, и забываю. Столько лет со мной обращались, как с простым матросом!

— Как трогательно это звучит! — отреагировал принц Уэльский, снова поморщившись. — Я не думаю о деньгах, не беспокоюсь. Они всегда откуда-то появляются. Вернемся к ней. Пусть она узнает, что ты добр, любишь детей, что тебя волнует судьба ее дочерей. Добейся ее расположения, и пусть она увидит, что ты можешь дать ей все, что дает Ричард Форд, тем более, кажется, он и не думает на ней жениться.

— Думаю, что ты прав, Георг. Я знал, что ты что-нибудь придумаешь. Как я тебе благодарен!

Глаза Георга наполнились слезами, которые, как всегда, были у него наготове. Он преданно смотрел на брата.

— У тебя есть только один способ отблагодарить меня — добиться прекрасной леди и быть с ней счастливым.

Дороти и Эстер уложили детей спать. Для Дороти это был один из свободных вечеров.

— Что ты играешь завтра? — спросила Эстер.

— Беатрису в «Панели».

— Думаю, что он снова будет в театре.

— Ты имеешь в виду герцога Кларенса?

— А кого же еще?

— Он всегда в театре, когда я играю.

— Тебе, кажется, это не нравится?

— Поверь мне, это не повод для радости, когда сын короля приходит в театр каждый раз, когда ты играешь.

— Когда же будет конец?

— Ему скоро надоест.

Дороти сидела в кресле, Эстер пристроилась на скамеечке подле ее ног. Именно так они любили сидеть в те давние времена в Лидсе, когда Дороти приходилось пробивать себе дорогу на сцену и содержать всю их большую семью. В те далекие дни ее талант еще нужно было доказывать, сейчас уже — нет; все, что можно, она уже доказала своим зрителям.

— Ты пожалеешь, когда это произойдет. Дороти колебалась, но Эстер быстро добавила:

— Ты сама влюбляешься в него.

— Он очень вежлив и никогда не сердится, хотя я смеюсь над ним. Он всегда хочет доставить мне удовольствие... гораздо больше, чем Ричард хотел когда-нибудь.

— Ричард что-нибудь говорил?

— О женитьбе? — Дороти скривила губы. — Он не изменил своего решения, если ты это имела в виду.

— Герцог не имеет права на тебе жениться. Дороти громко рассмеялась.

— Вот я и оказалась между ними двумя. Один, который клялся, что женится, как только сможет, и сейчас может, но не хочет, и второй, который не клянется, но хочет... да не может! Хороши дела, Эстер! Я думаю о девочках. Что будет, когда наступит пора им выходить замуж? О... Ричард жесток. В конце концов, это его дети.

— Все, кроме Фан.

— А Фан... что будет с нею? Я беспокоюсь о них, Эстер. Я знаю, как мама страдала за нас. Она мечтала о замужестве, и оно не состоялось. Как печально, что я оказалась в таком же положении! Она так хотела, чтобы я вышла замуж, и я хочу того же для девочек. Для них будет большим ударом, если они не смогут носить отцовское имя. Посмотри на меня: миссис Джордан. Имя, которое мне дал Уилкинсон! Имя, на которое у меня нет никакого законного права! Я не хочу того же для девочек. Неужели Ричард не может понять этого?

— Он понимает. И я уверена, что он женился бы на тебе, если бы...

— Если бы не боялся своего отца? Что он за человек?

— Дороти, что Ричард говорит о внимании герцога?

— Ничего. Ровным счетом — ничего.

— Может быть, это подтолкнет его к каким-нибудь поступкам?

— Мое положение кажется мне унизительным. Я должна была бы...

Эстер насторожилась, но Дороти замолчала. Эстер не могла не думать о том, какие перемены возможны в их доме.

Брат Дороти, Георг, появился на Сомерсет-стрит вместе с Марией Романзини. Георг очень неплохо проявил себя в театре и уже исполнял две большие роли, он стал заметным актером, но не страдал манией величия; Мария прелестно пела, что составляло ее главное богатство и делало менее заметным недостатки — приземистую фигуру и немодный смуглый цвет лица.

Как только Дороти увидела их, она поняла, что привело молодых людей к ней в дом. Она с трудом подавила зависть, хотя была очень рада за Георга.

— Дороти, — сказал Георг торжественно, — мы хотим кое-что сказать тебе.

Эстер рассмеялась и сказала:

— Мне кажется, вы можете ничего не говорить.

— Вы догадались? — закричала Мария, широко раскрыв огромные черные глаза, которые вместе с роскошными, темными, вьющимися волосами были ее главным украшением.

— Все написано на ваших лицах, — сказала им Дороти. — Итак, вы наконец решили пожениться.

— Наконец! — воскликнул Георг. — Не так уж долго мы собирались!

Дороти поцеловала жениха и невесту, пожелала им счастья, а Эстер принесла бутылку вина, и они выпили за благополучие молодой пары.

— Мы оба достаточно прочно стоим на ногах, — сказала Мария, словно извиняясь, — и мы решили, что нет никакого смысла откладывать свадьбу.

— Мы хотим, чтобы у нас была семья, — добавил Георг.

— Конечно, — согласилась Дороти. — Это вполне естественно, и пусть Бог благословит вас обоих.

Они пили вино и оживленно обсуждали будущее. Георгу больше не придется играть маленьких ролей, а у Марии есть возможность поступить в оперу. Она считала, что популярность оперы растет, и была уверена в своем будущем. Они беседовали о театре и о разных ролях и о том, что положение Друри-Лейн гораздо лучше, чем в прежние годы.

— Это все твой Пикль, Дороти, зрители рвутся на него, — сказал Георг. — Наверное, Долл, это прекрасно, играть на сцене и знать, что вся эта огромная толпа пришла специально, чтобы увидеть тебя.

Дороти улыбнулась. Да, думала она, есть куда более прекрасные вещи. Если бы Ричард женился на ней, как Георг женится на Марии, это принесло бы ей больше радости, чем все театры мира, заполненные до отказа. Несмотря на такие мысли, она больше не испытывала к Ричарду любви. Он ее разочаровал. В начале их романа ее чувства были такими же, как чувства Георга и Марии, но он их разрушил, хоть и давал разные обещания. Утверждение, что отец будет возражать, звучало абсурдно. Он не ребенок. Они могут обойтись без одобрения его отца и без его денег.

Мария смотрела на Дороти с завистью. Мария, считавшаяся хорошей актрисой и талантливой певицей, прекрасно знала, что ей очень далеко до Дороти, которая была, по мнению многих, не просто очень талантлива, но гениальна. Дороти на вершине славы, в нее влюблен сын короля, у нее трое детей. И лишь в одном ее желании — выйти замуж, быть уверенной в будущем своих дочерей — ей было отказано, отказано мужчиной, который, казалось, любил ее и так легко мог сделать счастливой.

Свадьба брата произвела на Дороти сильнейшее впечатление. Она окончательно поняла, что ей нечего ждать от Ричарда Форда.

Герцог сидел в ее гардеробной, скромный, обожающий, как всегда.

— Вы слишком добры, — сказала она.

— Я хочу, чтобы вы знали: единственное, что мне нужно в жизни, — быть добрым к вам.

— Я очень благодарна вам. Как бы я хотела дать вам то, о чем вы просите.

— Вы действительно этого хотели бы? Он явно был взволнован.

— Я не могла остаться равнодушной к такой преданности.

— Я по-прежнему буду ждать и надеяться. Но я боюсь быть надоедливым.

Ему казалось, что он уловил какую-то тревогу в ее глазах. Подумала ли она о том, что он намекает на свою усталость? Если это так, значит, она не хочет, чтобы он прекратил посещения, хотя сама еще ничего не решила. В этом уже была какая-то надежда.

— Когда я ухожу по вечерам из театра, то думаю о том, как вы возвращаетесь домой к своим детям. Как бы мне хотелось тоже там оказаться! Я так люблю детей! У вас маленькие дочки, я знаю. Маленькие девочки особенно прелестны, хотя, признаюсь, я хотел бы сына.

Она рассказывала ему о детях, о своих волнениях, связанных с Фанни, которая растет капризным ребенком, она меньше тревожилась о Доди и Люси.

— Доди названа в вашу честь?

Она рассмеялась.

— Не могли же мы иметь двух Дороти в семье!

— Я буду звать вас Дора, — сказал он. — Это будет ваше имя для меня. Вы — Дороти для тысяч ваших поклонников, но для меня вы будете Дорой.

Он рассказал ей о Питерсгем-лодж, где к тому времени поселился. Он очень хотел показать ей свой дом.

— Сад великолепен. Вы любите сады? Я был бы рад получить ваши советы, как лучше разбить клумбы. Сад большой, но не слишком... и прекрасен как место для детских игр.

На что он надеялся? Что ему удастся зазвать ее и детей?

— В один прекрасный день я надеюсь их увидеть. Я надеюсь, что они меня полюбят.

— Так вы действительно любите детей?

— Очень. Я хотел бы иметь много детей и сделать их счастливыми. Я многого был лишен в детстве. Вы не поверите, но нас воспитывали в большой строгости. Наш отец — педант и сторонник суровой дисциплины и порядка, и нам пришлось перенести не одну порку, особенно доставалось Георгу, моему старшему брату. Он рос гордецом и не любил никому подчиняться. Вы полюбите его так же, как люблю его я, он — лучший брат в мире!

— Я сомневаюсь, — сказала она, — что принц Уэльский сгорает от желания... принять меня.

— Моя дорогая Дора, вы ошибаетесь. Я говорил ему о вас. Он считает вас восхитительной. Он очень хочет с вами познакомиться. Он просил передать, что вас с радостью примут в его семье. Он тоже очень интересовался вашими детьми. Он считает, что я должен сделать все, чтобы вы были за них спокойны...

— Принц Уэльский так сказал?

— Клянусь вам, именно так. Разве я не говорил, что он — лучший брат в мире? О, моя дорогая Дора, вы начитались этих отвратительных сплетен о нем. Не верьте им.

— Меня не следует предупреждать о том, чего стоят все эти сплетники. Я достаточно настрадалась от них сама. Но вы говорите, что принц Уэльский...

— Мы все обсудили вместе, и я совершенно искренне говорил ему о самом важном для меня. Он сказал, что я не должен сдаваться, что мне следует убедить вас в том, что ваши дети ничего не потеряют. Он сказал, что поскольку вы очень преданная и заботливая мать, это обстоятельство для вас может оказаться решающим. Он прав, не так ли, любовь моя?

Она была тронута, он подумал: «Георг прав. Ему можно доверять. Это путь к победе».

— Я очень тронута участием принца Уэльского. Я не думала... Я не знала...

Он обнял ее, и впервые она не отстранилась.

О, благословенный Георг, разбирающийся в женщинах так же хорошо, как в фасонах одежды и галстуков!

Она выскользнула из его объятий и сказала:

— Но сейчас я должна идти домой.

Он не стал ее удерживать. Первое сражение выиграно — спасибо Георгу, принцу Уэльскому!

— Георг женится на Марии Романзини, — сказала Дороти, сидя в спальне у туалетного столика и расчесывая свои прекрасные длинные волосы.

— Я так и думал, — ответил Ричард, зевая. Он уже лежал в постели.

— Он не хотел, чтобы в театре сплетничали по поводу их отношений.

— Кто стал бы сплетничать про них?

— Конечно, не так увлеченно, как сплетничают обо мне.

— Я устал, — сказал Ричард. — Ложись в постель. Она встала и швырнула щетку, которой причесывалась, на туалетный столик.

— Я тоже устала, — сказала она, — устала, ожидая, когда ты исполнишь свои обещания.

— Пожалуйста, Дороти, не сейчас.

— Почему не сейчас? Сегодняшний вечер ничем не хуже любого другого. Я жду честного ответа. Мы поженимся или нет?

— Я женюсь на тебе, когда мне это будет удобно.

— А что дети? Двое из них внебрачные только потому, что ты не сдержал своего слова.

— С детьми все будет в порядке. Я позабочусь об этом.

— Это обещание. Такое же твердое, я полагаю, как и обещание жениться на мне.

— Мне кажется, что это Их Высочество внушил тебе все эти идеи. С тобой стало гораздо труднее жить после того, как ты завела эту королевскую дружбу.

— Герцог Кларенс влюблен в меня.

— И обещал на тебе жениться?

— Не говори абсурдных вещей. Ведь ты прекрасно знаешь, что это невозможно.

— И ты это принимаешь?

— Я ничего не принимаю от него, потому что считаю себя замужней женщиной, твоей женой во всем, кроме подписи под брачным контрактом.

— И зачем она нужна? Мы с тобой вместе и останемся вместе до конца жизни. Несмотря на твое стремление к женитьбе и твой гнев по этому поводу, я все еще хочу жить вместе, как раньше.

— А я не хочу. Я хочу оформить наш брак — ради моих детей. И если ты отказываешься...

— ...Ты уйдешь к Его Высочеству?

— Я этого не сказала. Я еще не знаю, что я буду делать. Но я не стану продолжать жить с тобой по-прежнему. Я хочу получить определенный ответ. Ты женишься на мне, Ричард Форд? Ты женишься на матери двух своих маленьких дочерей или нет?

— Я устал, — сказал он. — Поговорим позже.

Она лежала на одном краю постели, он — на другом. Вскоре он уснул, но она спать не могла.

Она знала, что наступил решающий момент, и думала о преимуществах жизни с герцогом. Если он обеспечит детям будущее, если ей не придется постоянно думать о деньгах... какой спокойной станет ее жизнь. Конечно, он не сможет жениться, но уж если за Ричардом она не была замужем... и она начала сомневаться в том, что ей вообще суждено когда-нибудь выйти замуж.

Уильям чувствовал себя увереннее, чем после отказа Дороти поужинать с ним. Принц Уэльский был прав. Настойчивость — вот что необходимо. Он должен был показать ей, что принял решение, что безраздельно любит ее, что даст ей все, что угодно, кроме замужества, и даже был бы рад жениться на ней, если бы это было в его власти. Принц Уэльский был на его стороне, а ведь он в один прекрасный день станет королем...

Если она станет жить с ним, ей не придется больше ни о чем беспокоиться, ведь она хотела тихой, спокойной жизни и уверенности в будущем своих детей. Он даст ей это. Он сможет дать ей гораздо больше, чем Ричард Форд, и когда он видел этого ничтожного парня, он испытывал ярость от одной только мысли, что это ничтожество принято, а он, королевский сын, нет.

Однажды Уильям встретил его за кулисами и наградил взглядом, исполненным презрения. Казалось, Форд не обратил на это ни малейшего внимания. Конечно, нет. Дороти ли жила в его доме, он ли в ее — скорее все-таки он жил в доме Дороти, ибо она оплачивала этот дом, — и, кроме того, она считала его своим мужем.

Герцог ревновал к слишком ничтожному сопернику. Он отправился искать Шеридана.

— Послушайте, Шери, — сказал он, — мне не нравится этот парень, прогуливающийся за кулисами.

— Кто осмелился оскорбить Ваше Высочество? — поинтересовался Шеридан.

— Этот Форд.

Шеридан опустил голову.

— У него были некоторые права на театр. В свое время у его отца был большой пакет акций.

— У его отца?

— Да, старый черт. Скряга. Ушел в отставку и живет в деревне.

— И в один прекрасный день этот парень станет наследником, осмелюсь предположить.

— Я тоже осмелюсь это предположить, если он будет себя хорошо вести и подражать папе.

— Ладно. Не разрешайте ему ходить за кулисы, хорошо, Шери?

— Я прошу Ваше Высочество извинить меня, но у меня нет права запретить ему.

— Вы — главный человек в этом театре.

— В театре существуют правила, сэр, с которыми принято считаться. Это называется «традиция». Мистер Форд имеет такое же право бывать за кулисами, как и Ваше Высочество. Видите ли, он... симпатизирует одной из наших ведущих актрис. Могу вам сказать, — тихо добавил Шеридан, — что он приходит из-за миссис Джордан. Может быть, если леди не слишком его любит...

Уильям повернулся и ушел, выведенный из своего привычно хорошего настроения. Нет, так дело не пойдет. Его не устраивает, чтобы осуществлению его желаний мешал какой-то второсортный соперник.

Дороти была уверена, что в ее жизни должны произойти серьезные перемены. Очень многое зависело от Ричарда. Если он только предложит ей пожениться, она примет его предложение даже сейчас... при их нынешних отношениях. Он унижал ее постоянными отказами, но она больше всего беспокоилась о детях. Больше всего на свете она хотела их узаконить, и если ей это удастся... А если нет — она должна обеспечить их будущее.

Она постоянно обсуждала это с Эстер и знала, что сестра в глубине души уверена — ей следует оставит Ричарда и принять предложение герцога. Без сомнения, Ричард уже доказал, что он совершенно безвольный человек. Было правдой и то, что любовные связи принцев не отличались постоянством, однако в Уильяме чувствовалась какая-то чистота. Нельзя было сомневаться в искренности его чувств, во всяком случае пока он абсолютно искренен с ней. Он не сомневался в том, что полюбил ее на всю жизнь, и, благодаря его сердечности, она поверила в это.

Она не была влюблена в него. Иногда она сомневалась в том, что ей вообще суждено влюбиться. Дэйли отвратил ее от мужчин, до встречи с Ричардом она без содрогания не могла думать о них. Что же касается Ричарда, то он лишил ее многих иллюзий. Между грубой силой Дэйли и безвольной нерешительностью Ричарда она, как ей казалось, утратила способность любить страстно и безрассудно. Жизнь превратила ее в женщину, которая не могла позволить себе отдаваться чувствам и не думать о выгоде, но, по крайней мере, она не искала выгоды для себя. Она всегда думала о детях.

В это самое время ей стало известно о предстоящих гастролях в Ричмонде. Она поселится в маленьком домике с детьми и Эстер, Ричард останется в Лондоне. Она надеялась, что это даст ей возможность принять решение.

Уильям был в полном восторге от того, что она будет играть в Ричмондском театре. Он немедленно отправился в Питерсгем-лодж, прелестную виллу, которую незадолго до этого купил у лорда Кэмелфорда.

Отец помог ему совершить эту покупку, выделив для этой цели двенадцать тысяч гиней.

— Должен иметь хороший дом, — сказал король. — Хороший воздух, а, что? Приятный. Недалеко от Кью.

Живя в Питерсгем-лодж, он посещал театр на Ричмонд-Грин каждый вечер, когда играла Дороти. Театр бывал полон, но не потому, что зрители интересовались драматическим искусством, а потому что стремились увидеть миссис Джордан и герцога Кларенса, поскольку всем было известно о его увлечении.

Ежедневно в газетах появлялись сообщения об успехах герцога на пути к сердцу актрисы. Покорена она или еще нет? Это был самый волнующий вопрос сезона, и все были уверены, что это дело времени. «Маленького Пикля осаждает в Ричмонде некий экзальтированный юноша, которого, однако, пока держат на расстоянии», — так было написано в одной газете.

«Герцог Кларенс живет в Ричмонде. Он посещает театр, чтобы выразить восхищение миссис Джордан. Его Высочество на какое-то время очарован шаловливостью и проказами маленького Пикля», — писала другая.

Дороти читала газеты и обсуждала прочитанное с Эстер.

— По крайней мере, — утешала Эстер, — Ричард может задуматься.

— Я не думаю, что это его волнует, Эстер. Он слишком ленив, чтобы волноваться. Уверяю тебя, если завтра утром я уйду к герцогу, он не выразит ни малейшего сожаления.

— Он такой... робкий, — согласилась Эстер.

Между тем Уильям становился все более решительным, понимая, что успех почти достигнут. Принц Уэльский предложил ему устроить праздник для ричмондской знати и пригласить миссис Джордан, намекнув ей при этом, что она будет почетным гостем.

— Грандиозная идея! — воскликнул Уильям и принялся за приготовления.

Вскоре в одной из газет появилась очередная заметка: «Герцог Кларенс намерен устроить праздник для знати. Маленький Пикль получил приглашение». Дороти встревожилась: открытое появление на празднике означало едва ли не саморазоблачение. Она все больше и больше привязывалась к настойчивому юноше, однако самым сильным ее желанием было, как и прежде, выйти замуж за Ричарда, чтобы у дочерей был собственный родной отец.

Выход из ее затруднительного положения неожиданно нашелся в виде приглашения принять участие в двух бенефисах в Хаймаркет.

Шеридан давно понял, что его театр нуждается в реконструкции, поскольку, располагаясь в старинном здании, он совершенно не годился для многих современных постановок. В то лето обновление здания было начато, и Друри-Лейн арендовал на короткий срок театр Хаймаркет. Именно там Дороти и предстояло играть.

Когда герцог, придя в театр, сообщил ей о намечающемся празднике, она ответила:

— Я уверена в том, что он пройдет прекрасно.

— Если вы там будете, то для меня — да, — ответил он с жаром.

Она широко раскрыла глаза и изобразила удивление, поскольку он формально ее еще не пригласил, а просто считал присутствие Дороти само собой разумеющимся.

— Я не поняла, что приглашена.

— Моя дорогая Дора, зачем тогда весь этот праздник?

— Но... меня здесь не будет. Я играю в Хаймаркет.

Его разочарование было столь велико, что она почувствовала себя почти обязанной отменить бенефисы. Она все больше привязывалась к герцогу.

— Но это праздник в вашу честь, для вас!

— Как вы добры ко мне! Но вы должны понять, что у меня есть работа, театр.

— Вам не придется работать, когда...

— Я должна содержать семью. Мне всегда придется работать.

— Я буду заботиться о вашей семье.

Она прикрыла глаза. В тот момент она была близка к тому, чтобы сдаться. Однако следует быть осмотрительной. Мужчины обходились с вей ужасно, она не может позволить себе еще одной ошибки.

Она открыла глаза и улыбнулась ему.

— О, жизнь научила меня надеяться только на себя.

— С детьми все будет в порядке, — сказал он. — Все будет сделано. Они ни в чем не будут нуждаться. Когда они выйдут замуж, они получат приданое.

Она отвернулась. Наверное, он ждет ответа, подумала она. Нет, еще не сейчас. Она должна выждать. Ей надо все обсудить с Эстер. Она должна дать Ричарду еще один шанс: может быть, узнав, что она намерена оставить его, он наконец примет решение.

— Вы ведь понимаете, что я не могу быть на вашем празднике, — сказала она.

— Праздника не будет, — ответил он. — Все отменяется.

— Потому, что я должна играть в Хаймаркет?

— И потому, что я тоже буду там.

— Вы? Но...

— Где вы, — ответил он, — там должен быть и я. Теперь будет так. С этого момента и навсегда.

В Ричмонд приехал Ричард. Увидев его, она закричала от радости, ибо боялась, что он читает в газетах о постоянных визитах герцога, но ошиблась. Ричард приехал сообщить ей, что пришло письмо от Уилкинсона, который приглашает ее выступить в Лидсе и Йорке.

— Уилкинсон должен тебе хорошо заплатить, — сказал Ричард. — Я бы не согласился на меньшее, чем он платил Саре Сиддонс, когда она там играла, и Элизабет Фаррен он платил столько же, я слышал.

Ричард мог прекрасно устраивать ее дела, когда речь шла о деньгах, он готов был заставить ее разорвать контракты, если была возможность в другом месте заработать больше. О, да, Ричард становился очень активным, когда хотел заставить ее заработать как можно больше, чтобы все могли жить в комфорте.

Она чувствовала себя несчастной. Она понимала, что плохо обошлась с Уильямом, которому из-за нее приходится отменять праздник, но она думала и о том, что если ей удастся ненадолго от него уехать, то, возможно, она и реализует свои планы в отношении Ричарда.

Дороти прочитала письмо Уилкинсона.

— Да, — сказала она, — это хорошее предложение. Сто пятьдесят фунтов за неделю работы.

Глаза Ричарда заблестели, и Дороти посмотрела на него с презрением. Однако она обрадовалась возможности уехать. «Когда я вернусь, думала она, я буду точно знать, что мне делать».

Гастроли на Севере оказались самыми неудачными из всех, какие у нее когда-либо были: спектакли в Ричмонде и постоянные размышления о будущем измучили ее настолько, что она была не в силах работать. Более того, прошло семь лет после ее последних выступлений в Йорке, и публика была настроена весьма критически по отношению к ней, прославленной лондонской актрисе. Они не собирались аплодировать ей только за то, что она популярна в Лондоне. По этой причине их настороженность оказалась даже чрезмерной.

В день открытия гастролей ей предстояло играть Пегги в «Деревенской девушке» и Нелл в «Затруднительном положении», но у нее явно не было сил для двух пьес.

— Я не могу играть в обеих, — сказала Дороти

Уилкинсону. — Я совсем больна. Им придется довольствоваться Пегги.

— Публике это не понравится. Ведь им обещали Нелл, и вы знаете, что это не лондонская публика. «Деревенскую девушку» здесь никогда хорошо не принимали, они считают ее слишком фривольной.

Дороти рассмеялась.

— Вы забыли, какие они, — сказал Уилкинсон. — А вот Нелл им понравится.

Однако ей удалось настоять на своем, и в итоге зал был полупустым, а публика — равнодушной. Она была совершенно уверена, что провинциальные актрисы шепотом говорили друг другу: «Интересно, что она о себе думает? Ей просто повезло, что она там, где она есть. Сначала она обвела вокруг пальца Ричарда Дэйли, потом Ричарда Форда, отец которого практически хозяин Друри-Лейн, а теперь и до герцога Кларенса добралась. Знаем мы, какие у нее таланты».

Ничего нет хуже, чем играть перед притихшим залом, Дороти предпочла бы, чтобы зрители были открыто недоброжелательны. После «Деревенской девушки» были довольно жидкие аплодисменты, и она в ярости убежала за кулисы. Там ее уже ждал Уилкинсон.

— Если вы споете для них, — сказал он, — все может обернуться по-другому.

— Почему я должна петь? Я устала. Да и не заслуживают они этого.

Уилкинсон взял ее руку и сказал:

— Вы помните, как вы все приехали ко мне в Лидс, вы и ваша семья, и я дал вам шанс, о котором вы просили?

— Я никогда этого не забуду.

— Тогда сделайте это для меня, идите на сцену и спойте.

Конечно, она не смогла ему отказать, вернулась на сцену и спела несколько своих песенок. Реакция, как и предполагал Уилкинсон, была мгновенной. Может быть, они остались равнодушны к ее Пегги, но песни им нравились. Уилкинсон стоял в кулисе и, улыбаясь, слушал громоподобные аплодисменты и крики «бис». Ситуация была спасена.

Однако Йорк был равнодушен к ее игре, она была этим уязвлена и обрадовалась, когда неделя подошла к концу. После нее в Йорке предполагал выступать Джон Кембл, и в это же самое время Дороти предстояло занять его место в труппе брата Джона, Стефана, которая направлялась в Ньюкасл.

Дороти уехала туда в подавленном настроении, но в Ньюкасле ее ожидали еще большие испытания: труппы Стефана Кембла там не оказалось.

Ричард немедленно начал наводить справки и получил от Стефана Кембла холодную отписку, в которой тот сообщал, что брат не советовал ему принимать вместо себя Дороти, он послушался совета и составил другой план для труппы, которую никак не может привезти в Ньюкасл сейчас.

Дороти пришла в ярость от подобного оскорбления. Чего они добивались? Показать, что, несмотря на весь ее лондонский успех, для них миссис Джордан пустое место?

— Немедленно возвращаемся в Лондон, — сказала она Ричарду. — Ничего другого не остается. Никогда за всю мою жизнь меня еще так не унижали. Я уверена, что так и было задумано. Джон Кембл наверняка знал, что должно было произойти, когда просил меня его заменить.

— Они ревнуют, — сказал Ричард. — Это очевидно.

Она вернулась в Лондон, ни на шаг не продвинувшись в решении своих проблем.

Приехав домой, она поняла, что должна предоставить Ричарду последний шанс.

— Ричард, — сказала она, — ответь мне честно, ты собираешься на мне жениться?

— Ты совершенно измучена этими гастролями, — ответил он.

Она рассмеялась.

— Ты сказал мне все, что я хотела услышать.

— Я не понимаю тебя.

— Скоро поймешь, — ответила она. — Я иду спать. Я слишком устала, чтобы спорить с тобой.

Лежа в постели, она сказала себе: «Я должна дать герцогу Кларенсу понять, что, если он обеспечит детей, я стану его любовницей».

ЛЮБОВНИЦА ПРИНЦА

Уильям не терял времени, претворяя в жизнь свои намерения. Дороти переехала к нему, и у них появилась возможность строить планы на будущее.

Он писал принцу Уэльскому: «Позволь мне сердечно поблагодарить тебя за твою дружбу и доброту, проявленные по этому случаю, и поверь, что я всегда буду тебе благодарен за твой совет. Можешь поздравить меня с успехом. Они никогда не поженятся. У меня есть все необходимые доказательства этого. Я так хорошо осведомлен обо всем, что происходит на Сомерсет-стрит, словно жил там в течение десяти лет. В письме невозможно привести все подробности, придется подождать встречи. По дороге в Виндзор приезжай сюда в воскресенье... Уверен, что слишком хорошо знаю, мой дорогой брат, твою дружбу ко мне, чтобы хоть на мгновение усомниться в твоем добром отношении к женщине, которая полностью владеет моими мыслями и сердцем...»

Он был так счастлив! Он привез ее в Питерсгем-лодж. Никто другой не станет никогда так заботиться о ней, обещал он. Обо всем — да, именно это он имеет в виду, он будет заботиться обо всем.

Он был прекрасным любовником. Ни с кем ей не было так хорошо. Он мог быть и страстным, и нежным, и всегда старался вести себя, как муж, словно им предстоят бесконечные отношения на долгие годы. Он не стремится к развлечениям, говорил он Дороти. А чего хотела бы она? Его идеалом счастья была семейная жизнь в красивом, уютном доме.

Дороти уверяла его, что их взгляды совпадают. Прошло всего несколько дней, как она стала его любовницей, а она уже любила его, было невозможно его не полюбить, говорила она Эстер. Он был очарователен и скромен, но в нем ощущалось чувство собственного достоинства, которым он был обязан своему происхождению, и этим сильно отличался от всех людей, с которыми Дороти приходилось встречаться раньше.

Она продолжала выступать, он всегда бывал в театре, и после спектакля они уезжали домой вместе в его карете. Но, говорил он, им следует уладить все формальности, касающиеся детей, чтобы она могла чувствовать себя совершенно спокойно.

Он познакомился с детьми. Фанни, будучи в хорошем настроении, старалась ему понравиться. Малышки Доди и Люси, конечно же, были прелестны, и, устроившись на полу, он играл с ними: маленькие модели кораблей дети пускали в лохань, наполненную водой, при этом он громко отдавал разные команды, а дети визжали от восторга.

Позднее в маленьком ричмондском домике Дороти и Эстер говорили о будущем.

— Ну, что ты скажешь? — спросила Дороти.

— Он очень мил, — ответила Эстер. — Мне и в голову не приходило, что нас принимает собственный сын короля.

— Он заставил тебя забыть об этом, да?

— Господи, Дороти, какие события с тобой происходят! Все только об этом и говорят.

— Пусть. Им ведь нужно о чем-то разговаривать.

— А что насчет детей? Ты не хочешь их взять к себе?

— Нет, я хотела бы, чтобы они были со мной.

— Но ведь ты не можешь начинать свою жизнь с герцогом с того, что навяжешь ему свою семью?

— Почему не могу?

— Ему это не понравится. И потом, Долл, ты уверена, что это надолго? Будет ужасно, если ты оставишь Ричарда ради приключения, которое продлится несколько месяцев!

— Эстер, неужели ты думаешь, что так может быть?

— Нет, если ты будешь вести себя разумно. Он так не считает. И ты не должна. Ему понадобится все твое внимание, а у тебя уже есть театр. Ты что, хочешь еще и детей взвалить на себя? Нет. У меня есть предложение: я останусь с детьми здесь. Ты поедешь с ним в Питерсгем-лодж или куда-нибудь в другое место, куда он захочет тебя повезти, а мы останемся здесь. Осмотрись спокойно. Это лучше всего. А потом, если у тебя будут дети... его дети, они, конечно, будут с вами. Но нельзя требовать от него, чтобы он еще заботился о твоих дочках. Это слишком большой груз. Поверь мне, Дороти.

— Ричард может забрать их.

— Ричард? Никогда, он будет только рад избавиться от забот и ответственности.

— О, да, — быстро отозвалась Дороти, — Ричард всегда рад избавиться от забот и ответственности.

— Подумай об этом. Оставь детей со мной.

— Я знаю, ты и раньше с ними много возилась, но все-таки иногда у тебя была работа в театре.

— Я никогда не была настоящей актрисой. Я могу бросить театр и ухаживать за детьми. Ты будешь мне платить. Я надеюсь, что тебе будет с ним хорошо...

— Я поговорю об этом с... ним. Я уверена, он сделает так, как я захочу.

— Да, он совсем не то, что Ричард, — сказала Эстер, улыбаясь.

Губы Дороти слегка дрогнули, потом она тоже улыбнулась.

— Совсем не то, — сказала она. — Мне кажется, что я уже здорово влюблена в него.

Уильям согласился с тем, что это прекрасная идея, — оставить детей с Эстер в Ричмонде.

— И я уверена, что вы не станете возражать против моих поездок к ним.

— Мы будем их навещать вместе.

— Вы так добры ко мне, — сказала она совершенно искренне.

Ганноверские глаза наполнились ганноверскими слезами, всегда готовыми пролиться. Она и раньше слышала, что все принцы очень сентиментальны. Пока они были влюблены в женщину, они любили ее всем сердцем, когда же любовь кончалась — боялись в этом признаться. Их очарование оставалось нераскрытой тайной, и их любили за это так же сильно, как и за истинно королевское отношение к женщинам.

Он предложил ей содержание — тысячу фунтов в год.

— Это слишком много! — твердо сказала она.

— Мой Бог! — воскликнул он. — Мне следовало бы предложить вам больше!

Шестьсот фунтов она будет отдавать на расходы Эстер и каждую свободную копейку постарается сберечь на будущее.

— Будет так, как вы захотите. Я попрошу моего адвоката Уильяма Адамса заняться этим. Все будет оформлено, как следует, и вам не о чем будет волноваться.

— Я надеюсь, — сказала Дороти, — что смогу быть достойной вас.

Он был так счастлив, и все его счастье заключалось в ней, говорил он Дороти.

Для него это было счастьем, а для нее? Никогда прежде она не чувствовала себя так уверенно. С ней никогда не обращались так великодушно и благородно, ее никогда так не любили. Любовь принца была щедрой, восторженной и доставляла ей радость. Впервые в жизни она могла не думать о деньгах, она чувствовала себя свободной, беззаботной, и на душе было легко, как никогда раньше. Как бы там ни было, пусть это все скоро кончится, но она узнала романтическую любовь, именно так называл герцог чувство, которое к ней испытывал.

— Я счастлива, — говорила она Эстер, — в самом деле, счастлива... впервые в жизни.

Восторгу прессы не было границ. Королевские сыновья постоянно давали ей поводы для этого. Не успевал затихнуть один скандал, как уже назревал следующий. Связь принца Уэльского с миссис Фицгерберт в течение длительного времени оставалась самой волнующей темой, ибо важный вопрос — женится он на ней или нет — так и не получил окончательного ответа. Но это вовсе не означало, что у прессы не оставалось сил для пристального внимания к герцогу Кларенсу и его актрисе.

«Комическая звезда Олд-Друри оставила своего бывшего сожителя ради прелестей Ройал-лодж, куда маленького Пикля приглашали очень долго», — гласила одна заметка, в другой можно было прочесть следующее: «Популярная комическая актриса, если верить слухам, приняла решение вверить себя заботам известного моряка, бросившего якорь перед ней в Ричмонде прошлым летом».

Пусть пишут. Какое это имеет значение? Они всегда либо аплодируют ей, либо поносят. Актриса вынуждена с этим смириться. Как только она покидает поле брани — сцену, она становится мишенью для выстрелов. Она давно это поняла.

Принц Уэльский принял приглашение брата и заехал в Питерсгем-лодж по дороге в Виндзор. Дороти очень волновалась: играть перед этим королевским отпрыском на сцене — это одно дело, совсем другое — принимать его в качестве гостя в доме, где она сама недавно стала хозяйкой. Однако очень быстро она успокоилась.

— Георг, позволь мне представить тебе мою дорогую Дору.

Он поклонился — знаменитый поклон, про который говорили, что он самый изысканный в мире, взгляд полон восхищения.

— Вы еще прекраснее, чем можно было представить со слов Уильяма, — сказал он.

— Ваше Высочество...

— Пожалуйста, не надо. Теперь мы брат и сестра. Уильям хотел бы этого. Не так ли, брат?

Уильям, преисполненный любви и доброты, сказал, что чувствует себя счастливейшим человеком, видя, что два самых дорогих ему существа понравились друг другу.

— Нет, — сказал он, — я не думаю, что может быть по-другому.

Два таких прекрасных, очаровательных человека!

— Вы знаете, Дора, это именно Георг научил меня, как следует себя вести. Без него я никогда бы не смог завоевать вас.

— Тогда нам обоим следует благодарить Его Высочество.

— Вы льстите мне... оба, — весело сказал принц Уэльский. — Но я вас прощаю, потому что мне очень приятно видеть двух таких счастливых людей, влюбленных друг в друга. Так же, как и мы с моей дорогой Марией, с которой вы скоро познакомитесь.

Глаза принца наполнились сентиментальными слезами.

Дороти была очень удивлена, так как до нее доходили слухи о его связи с миссис Круш, которая была артисткой и одно время играла в Друри-Лейн. Она хвасталась, что принц Уэльский подарил ей дом на Беркли-сквер и драгоценностей на пять тысяч фунтов. Ходили также и разговоры о том, что миссис Фицгерберт вне себя от всего этого и пригрозила принцу оставить его, если он не одумается, и интрига прекратилась. Даже теперь сплетничали о его связи с леди Джерси, которая, поговаривали, завлекла его очень необычным способом. Она то приближала принца, то отталкивала, используя оба своих оружия — чувственность и злобность. Между нею и Марией Фицгерберт не было решительно ничего общего, напротив, они отличались друг от друга так, как только могут отличаться две женщины.

Помня обо всем этом и видя, как относится Уильям к своему старшему брату, Дороти испытывала неловкость и страх, как бы он не решил брать с Георга пример.

Однако сейчас принц Уэльский решил быть неотразимым, он чувствовал себя вполне непринужденно и беседовал с Дороти о театре, пьесах и драматургах, демонстрируя немалые познания в этой области. Он говорил о том, как ему нравится ее голос, и попросил спеть для него, и она доставила удовольствие им обоим исполнением песни, которую часто пела после «Испорченного ребенка», песни, в которой были слова о девушке, мечтающей только о любви моряка.

Принц пел вместе с ней. У него был хороший, сильный и очень приятный голос, которым он очень гордился, и сказал, что в ответ на ее пение исполнит свою любимую сентиментальную балладу «Прелестная девушка с Ричмондского холма» — посвящение отсутствующей Марии.

Потом они пели вместе, и Дороти совершенно забыла о высоком титуле своего гостя, ибо он действительно вел себя, как любящий брат.

Собравшись уезжать, принц Уэльский выразил сожаление, что вынужден их покинуть.

— Я должен ехать в Виндзор, — объяснил он Дороти. — На свете нет ничего более скучного.

Он разговаривал с ней так, словно она действительно была членом семьи. Когда он ушел, Уильям сжал ее руки и воскликнул:

— Он понравился вам?!

— Он очень мил... даже милее, чем я предполагала.

— Он — лучший брат в мире. И он уже очень к вам привязан. Я сказал ему, что он должен вас любить, иначе я его никогда не прощу.

— Как приятно видеть такую нежную любовь между братьями! — сказала она и подумала: «Он нежный по своей природе, мне повезло, я очень счастливая женщина».

Однако карикатуристы и авторы фельетонов не намерены были оставить Дороти в покое ипозволить ей наслаждаться своим счастьем. Не проходило и дня, чтобы какая-нибудь газета не вспомнила про нее. Актеры за спиной называли ее не иначе, как «герцогиня». Она заслужила злую критику по поводу того, что оставила детей. Одна из утренних газет утверждала: «Чтобы стать любовницей королевского сына, Маленький Пикль забросил своих детей».

Эти слова взволновали Дороти гораздо больше всего, что было уже сказано и написано о ее жизни с герцогом.

Когда она приехала повидать детей, то показала газету Эстер. Эстер уже успела это прочитать раньше.

— Что, если мне их все-таки забрать? Я понимаю, Доди и Люси еще слишком малы, но Фанни... Что, если я увезу Фанни?

— Фан сейчас плохо себя ведет, — ответила Эстер. — Она постоянно говорит про тебя и герцога и обижается, что не живет с вами. Ты ведь знаешь, какой у нее характер.

— Именно этого я и боюсь — она услышит все эти высказывания... Одному Богу известно... ведь эти люди повсюду.

— Что Ричард?

— Я его не видела.

— Он отнесся ко всему очень спокойно.

— Я не ждала ничего другого. Он, наверное, счастлив, что отделался от меня.

— Мне кажется, что ему было грустно с тобой расставаться, Долл, но он рад, что кто-то другой заботится о его детях.

— Я очень рада, что избавилась от него. Не могу себе представить, что хотела выйти за него замуж.

— Тебе нужен был не Ричард, Долл. Тебе нужно было замужество.

— Мама внушила эхо нам, правда? А сейчас мне кажется, что этого у меня никогда не будет, — она вздохнула. — Но я не позволю, чтобы писали такое. Ричарду придется побеспокоиться. Ему придется сделать публичное заявление о том, что я не бросила наших детей, что я продолжаю их содержать, а он полностью освободил себя от заботы о них.

— Как ты сможешь это сделать?

— Уверена, что Уильям сможет.

Уильям смог. Он отправился к своему адвокату мистеру Уильяму Адамсу и показал ему, как газеты клевещут на миссис Джордан. Он просил Адамса следить за прессой и не оставлять без внимания подобные выпады. Адамс посоветовал, чтобы мистер Форд письмом на имя миссис Джордан выразил одобрение всех ее действии, касающихся детей. Он немедленно посетит мистера Форда и постарается убедить его безотлагательно выполнить свой моральный долг.

Форд согласился, и Дороти получила от него письмо. Оно гласило:

«Октябрь четырнадцатое 1791

Миссис Джордан

Поскольку распространяются, всевозможные слухи относительно миссис Джордан о ее якобы неблагородном, поведении в отношении, детей в части их материального обеспечения, нижеследующим подтверждаю, что она ведет себя по отношению к детям, как любящая мать, благородно и похвально, как это возможно в ее нынешнем положении. Она отдает детям практически все деньги, которые зарабатывает в театре. Она обязалась выплачивать на содержание детей пятьсот пятьдесят фунтов в год и пятьдесят фунтов в год платить своей сестре, которая ухаживает за детьми. Подтверждаю это как отец этих детей.

Ричард Форд».

Она показала письмо Уильяму, который передал его мистеру Адамсу; через того оно попало в «Морнинг Пост», где и было опубликовано. Когда Ричард Форд увидел свое письмо, напечатанное в газете, он был потрясен: он писал, полагая, что, кроме Дороти, никто не прочтет этого письма, однако теперь все желающие могут узнать, что все заботы об их детях взяла на себя именно она. Однако с того момента уже ни у кого не могло быть никаких сомнений в том, что, став любовницей герцога Кларенса, Дороти не бросила своих дочерей. Говорили также, что если бы Ричард Форд женился на ней — а после стольких лет совместной жизни он должен был это сделать — она никогда не оставила бы его.

Сплетни и слухи между тем не утихали. Объектом внимания неожиданно стал Ричард Форд. Он мгновенно отреагировал на обстановку и уехал за границу, во Францию, которая к тому времени была не самым лучшим местом для отдыха: монархия была под угрозой и вне опасности были только люди в рваных брюках и красных головных платках. После отъезда Ричарда газеты о нем тотчас же забыли и вновь принялись за Дороти: знаменитая актриса и королевский сын давали гораздо больше поводов для развлечений, чем Ричард Форд.

Карикатуристы не пропускали ничего, каждый день приносил им какой-нибудь повод для вдохновения. Появилась карикатура — Дороти и миссис Фицгерберт вместе, подпись гласила: «Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала». Большой популярностью пользовался анекдот, суть которого заключалась в следующем. Король приглашает к себе в Виндзор Уильяма и спрашивает его: «Это правда, что ты живешь с актрисой?» — «Да, сэр», — отвечает Уильям. «И сколько ты ей платишь, а, что?» — «Тысячу фунтов в год, сэр». «Тысячу в год, а, что? Очень много... Пятьсот фунтов вполне хватит, вполне хватит». И герцог пишет миссис Джордан о том, что сказал его отец. В ответ получает кусок афиши, на котором напечатано: «После поднятия занавеса деньги не возвращаются». Многие настаивали на том, что этот факт якобы имел место. Это был один из примеров злословия в адрес любовников.

СЕМЕЙНОЕ СЧАСТЬЕ

Это было самое счастливое время в ее жизни. Она часто задумывалась над тем, что сказала бы ее мать, будь она жива. Была бы она довольна? Быть может. Герцог во всем вел себя как муж. Он хотел семейного счастья, и самое большое удовольствие ему доставляло ее общество, больше всего он любил проводить с ней вечера, рассказывая о своих морских походах.

— Я скучаю без моря, Дора, — говорил он ей. — Я умолял отца позволить мне вернуться на корабль, но теперь, когда у меня есть вы, все изменилось. «Лучше на берегу с моей Дорой, чем в море», — сказал я себе. Конечно, я мог бы взять вас с собой. Впрочем, нет, ни за что. Слишком много опасностей. Во время сильного шторма можно упасть за борт... Убейте меня, но я не позволю моей Доре оказаться в такой ситуации. Я умру от страха.

Ему нравилось слушать, как она рассказывает о театре.

— Мне всегда было интересно в театре, — говорил он. — Если бы я не был сыном своего отца, наверное, я стал бы актером. Прожектора... занавес поднимается... тот момент, когда зал замирает, ждет. Это всегда меня волнует. И я никогда не забуду тот миг, когда вы вышли на сцену, так важно, в мужском платье... Сэр Гарри Уилдер. С того момента я — ваш. Никто в мире не смог бы меня остановить. Я был упорен, вы знаете. Я не собирался останавливаться до полной победы.

И он нежно улыбался ей — любовник, муж, защитник.

«Боже, — думала она, — я счастлива. Пусть это счастье никогда не кончается».

— На сцене никто не может сравниться с вами, Дора. Так говорит Георг. А Георг знаток драмы... литературы... всего. Он говорит, что ходят на Сиддонс, потому что это принято, а на ваши спектакли ходят потому, что хотят вас видеть. Можете поверить Георгу, он не ошибается.

— Мне кажется, что Их Величества предпочитают миссис Сиддонс, — напомнила она ему.

Он рассмеялся.

— Теперь, когда вы член нашей семьи, мне не нужно скрывать от вас правду о них. Мой отец совсем не похож на короля. Когда придет время Георга, он будет королем с ног до головы. А мой отец... Если бы вы знали, как мы жили в Кью... Маленькая ферма... все его развлечение состояло в том, чтобы каждый день ходить туда и смотреть, как делают масло. Боже мой, да он просто заурядный фермер! Его волнуют такие пустяки: где кресло, сколько мяса ты съел, сколько сделал упражнений, он невероятный педант.

— Что же в таком случае он думает о нас?

— Даже он считает брак не обязательным. Он говорит о вас с нежностью. Он считает, что если уж нам нельзя пожениться, такая жизнь — лучший вариант. Если бы Георг не был наследным принцем, он считал бы, что ничего нет плохого в его жизни с миссис Фиц. Но ведь вы знаете, что Георгу предстоит стать королем... Что ж до остальных... нас так много, что мы можем не жениться.

— А если вам все-таки придется...

Он был рядом с ней, держал ее руки, целовал их.

— Есть только одна женщина, на которой я хотел бы жениться, и я считаю себя уже женатым на ней. Дора, моя прекрасная Дора, если бы это имело хоть какое-то значение, мы обменялись был клятвами у алтаря. Но это не примут во внимание. Пример моего брата подтверждает это. В глазах государства это все равно не брак, и поэтому у нас не будет церковной брачной церемонии.

Дороти произнесла:

— Я понимаю все, но не знаю, как я смогу заслужить вашу любовь и преданность.

— Очень просто, — ответил он, — продолжайте любить меня. Это все, о чем я прошу вас. Это все, чего я требую.

Ей казалось, что это прекрасный союз, по крайней мере, настолько, насколько вообще возможно для актрисы и принца. Да, даже ее мама была бы довольна.

В труппе Друри-Лейн словно чего-то ждали. Все честолюбивые молодые актрисы, считавшие для себя возможным сравнение с Дороти и полагавшие, что для достижения успеха им не хватает только везения, нетерпеливо учили ее роли, и во многих маленьких комнатках, в домах, расположенных по соседству с театром, репетировались и сэр Уилдер, и маленький Пикль. Любовнице королевского сына, по их мнению, следовало бы закончить театральную карьеру. О ней говорили с иронией — «ее светлость».

«Ее светлость были сегодня в театре?» — «Да, они приходили с его светлостью. Они были в кабинете мистера Шеридана. Если вам посчастливится ее встретить, не забудьте поклониться до земли, вы ведь знаете, что выскочки всегда требуют большего уважения, чем настоящие аристократы». — «Вчера я видела карету ее светлости!» — «Портной ее светлости в театре. Он хочет снять с нее мерку брюк для маленького Пикля».

Они завидовали ее счастью с герцогом и одновременно были рады, что появилась возможность занять ее место. Шеридан только качал головой. У них нет никакой надежды получить роль маленького Пикля: в мире был только один маленький Пикль — Дороти Джордан. Он совсем не был уверен в том, что ему предстоит расстаться с ней, он всей душой надеялся, что этого не случится.

В отсутствии герцога он посетил ее в Питерсгем-лодж. Поцеловав Дороти руку и сказав, что она прекрасно выглядит, он добавил:

— Эта жизнь вам к лицу.

Она пригласила его сесть и попросила принести освежающие напитки. Он рассматривал ее неподражаемым образом, так, как мог это делать только он один, и она с сожалением думала, что вряд ли смогла бы ответить ему комплиментом на комплимент, он выглядел очень плохо: под глазами лежали темные тени, несмотря на оживленное поведение, он был явно чем-то озабочен. Он постоянно балансировал на грани банкротства, и реконструкция Друри-Лейн стоила ему многих бессонных ночей.

— Мне хотелось бы узнать о ваших планах... театральных, конечно.

— Я еще не обсуждала их с герцогом.

— Такая актриса, как вы, Дороти, имеет обязательства перед публикой.

— Вы считаете, что сейчас я их не выполняю, Шери?

Он был Шери для Уильяма и принца Уэльского, и вот теперь он стал Шери для нее. Ее манера общения с ним изменилась. Это удивило его, и он вспомнил историю ее восхождения. Теперь он был для Дороти не только хозяином, владельцем театра, но и другом. Все к лучшему, решил он.

— Перед публикой — да, а перед собой, перед девочками?

— С этим все в порядке.

— Существует еще и будущее.

— Что вы имеете в виду? Именно о будущем я и говорю.

— Как можно говорить и думать о будущем? Кто знает, что может произойти. Но я знаю вас, Дороти. Расточительный и непредусмотрительный человек, каким себя считаю, я все-таки хорошо знаю вас, и это к лучшему, что вы так сильно отличаетесь от меня. Вы смогли потребовать в театре высокого жалования... выше, чем у нашей Сары. Вы намерены все это бросить? Почему вы не хотите продолжать играть? Если вам самой не нужны деньги, подумайте о семье. У вас три маленькие дочери.

Она размышляла.

— Я то же самое говорил в свое время другой молодой актрисе, миссис Робинсон. Я сказал ей тогда: «Сейчас публика хочет вас видеть. Она будет платить, чтобы видеть вас... и будет платить, независимо от того, что случится. Но если вы бросите сцену хотя бы на один год... может быть, на пять лет... может быть, на десять, возврата уже не будет». Вернуться на сцену после перерыва — это дано немногим. Публика сохраняет верность артисту, пока он верен публике. Вы понимаете меня.

Конечно, Шери был циником. Он не верил, что ее роман с герцогом продлится долго. Конечно, нет. Каким романтичным юношей он был в пору увлечения прелестной мисс Линли и, без сомнения, был искренне к ней привязан! Они были уверены, что его ждет слава величайшего драматурга. К тому времени уже были написаны «Соперники», «Школа злословия», другие пьесы... потом он стал совладельцем театра и другом принцев, увлекся политикой. Он забросил все ради веселой компании, стал слишком много пить, слишком много тратить, часто менять женщин. Он разрушил свою семью, утратил талант и жил в постоянном страхе перед полным банкротством. Ничего удивительного, что он стал циником.

И все же... она задумалась, задумалась о деньгах, которые зарабатывала в театре, о бенефисах. Герцог был добрейшим и самым деликатным человеком, но, как и все принцы, он мало понимал значение денег. Он готов был отдать ей все, что имеет, но он слишком щедр и полностью лишен деловых качеств. Она сама должна заботиться о будущем дочерей. Она хочет, чтобы девочки удачно вышли замуж, и ей придется компенсировать большим приданым то, что они — внебрачные дети.

— Я думаю, что вы правы, — сказала она. — Я поговорю об этом с герцогом.

В душе Шеридан смеялся. Он почему-то был уверен, что всем этим молоденьким артисткам, которые учат роли Джордан, предстоит пережить горькое разочарование, ибо он не намерен терять свое главное сокровище.

Герцог не скрывал своих чувств. Когда в театре Хаймаркет давали «Деревенскую девушку», и роль, которую на сцене Друри-Лейн исполняла Дороти, играла другая актриса, любовники, сидя в ложе, обменивались во время представления нежными взглядами, которые не остались не замеченными, ибо большинство зрителей неотрывно смотрели на ложу, обращая мало внимания на сцену. Из театра они вышли вместе, рука об руку, как многие пары.

Пресса называла герцога «потерявшим голову любовником Пикля». Он заказал Ромни ее портрет. Художник уже один раз рисовал ее в роли из «Деревенской девушки», но герцогу нужен был другой — именно портрет Дороти.

Радость и счастье тех нескольких месяцев омрачались только завистью ее товарок по труппе и частыми выпадами прессы. Но Дороти не обращала на них внимания, и им не удавалось причинить ей боль.

Она поделилась с Уильямом своими сомнениями относительно театра, чем вызвала его замешательство.

— А чего бы вам хотелось, любовь моя?

— Я хотела бы продолжать играть. Не исключено, что я не смогу вернуться в театр потом, даже если захочу. А мне было бы гораздо спокойнее, если бы я смогла обеспечить всех девочек приданым.

— Вы знаете, что можете доверить мне эти заботы.

— Вы — самый щедрый человек на свете, но вы — принц, и вам надо жить так, как подобает принцу. Я слышала, что у принца Уэльского много долгов.

— Бог мой! — воскликнул Уильям, который во время своей морской службы приобрел довольно громкий голос и теперь старался сдерживаться в присутствии Дороти. — У принца Уэльского астрономические долги! Именно их поставили принцу в вину тогда, в Палате, когда Фокс воспротивился его браку с миссис Фиц, и возник скандал. Миссис Фиц тогда чуть не ушла от брата. Да, Георг в долгах... по уши.

— И вы тоже?

— Сказать вам по правде, любовь моя, меня это мало интересует.

Этот ответ заставил ее улыбнуться.

— Вот вы мне и ответили. Я не брошу театр, если вы не возражаете.

— Я хочу, чтобы вы поступали так, как вам нравится.

— Значит ли это, что вы оставляете последнее слово за мной?

Он взял ее руку и поднес к губам — галантный, вежливый жест. Разве можно сравнить его с грубияном Дэйли или с равнодушным Фордом!

— Тогда я хотела бы не бросать театр, — ответила она. — Я постараюсь скопить немного денег на тот случай, если вам почему-либо будет трудно обеспечить девочек приданым.

— Вы необыкновенная женщина! — воскликнул Уильям.

Так, к полному восторгу Шеридана, Дороти согласилась вновь выйти на сцену. Театр Хаймаркет был забит до отказа желающими ее видеть после перерыва, в течение которого пресса не жалела сил, расписывая ее роман с герцогом. Толпа была столь велика, что не обошлось без жертв: какой-то мужчина был задавлен насмерть, а одна женщина получила увечья.

Герцог не пропускал ни одного ее спектакля, после окончания он встречал Дороти в ее гардеробной. Когда она была на сцене, он не сводил с нее глаз и бывал очень зол, если замечал какой-нибудь пристальный мужской взгляд, направленный на нее. Публика ликовала.

Он получал огромное удовольствие от ее выступлений. Может быть, причина заключалась в том, что он не был безразличен к тому, как оплачивается ее работа в театре? Всем было известно, что братья постоянно в долгах. И в одной из газет появилось четверостишие, язвительно намекавшее на то, что Дороти Джордан содержит герцога Кларенса и он в восторге от того, что она вновь вышла на сцену.

Ни Дороти, ни Уильям не обращали на это внимания, они говорили себе, что должны были предвидеть и злословие, и сплетни. Люди им завидовали, ибо у них было то, к чему все стремятся, — счастье.

Приехав навестить детей, Дороти нашла Эстер в большом волнении.

— Приезжал Ричард, — сказала она. — Он не понимает, почему ему нельзя навещать детей.

— Значит, он вернулся из Франции, — ответила Дороти. — Ничего не сделав для детей, он вдруг решает, что хочет их видеть.

— По крайней мере, Доди. Люси забыла его, а Доди — нет.

— И ты думаешь, что я разрешу эти встречи?

— Он их отец, — ответила Эстер, в ее голосе звучало напоминание.

— Я уверена, что герцог даже слышать об этом не захочет.

— Но он им не отец.

Дороти рассердилась.

— Послушай, Эстер. У Ричарда была возможность дать имя моим девочкам. Он отказался это сделать, несмотря на все обещания. Я никогда не согласилась бы жить с ним, если бы он не обещал на мне жениться. Он меня предал. Он лгал мне и предал меня, я с ним рассталась. Теперь я счастлива и намерена быть счастливой и впредь. Я не позволю ему отравлять мою жизнь, используя для этого детей.

— Он не станет тебе мешать, Долл. Он хорошо к тебе относится, несмотря на то, что ты его бросила.

— Ты словно упрекаешь меня.

— О, нет. У меня и в мыслях не было — упрекать тебя. Но ты действительно относилась к нему, как к мужу, и бросила его ради герцога.

— Не хватало только, чтобы ты так заговорила! Мало мне всех этих газет! Они мои дети. Я их содержу. Я не желаю больше ничего, что связано с Ричардом Фордом.

— Мне кажется, ты немного жестока.

— Жестока? Ты даже не понимаешь, о чем ты говоришь!

— Я понимаю. Я занимаюсь детьми.

— Хорошо, Эстер, если тебе так не нравится все, что делаем я и герцог, может быть, мне лучше найти кого-то другого, кто будет ими заниматься?

Эстер, пораженная, смотрела на Дороти, не понимая, почему она внезапно так разозлилась.

— Нет, Эстер, я не хотела тебя обидеть. Ради бога, не будем ссориться. Будущее Люси и Доди... и Фан слишком много для меня значит. Я должна их обеспечить. Я хочу, чтобы у них было все то, чего мы были лишены.

— Мы были очень бедны, но мама всегда была с нами.

— Мы обе будем с ними — ты и я. Будем их любить и заботиться о них.

Эстер попыталась выразить сомнение.

— В нашей семье все так сложно. Никто не знает, что может случиться завтра.

— Господи, ну почему Ричард не остался во Франции? Все было бы настолько проще!

— Я не уверена, что ему было бы проще. Он говорит, что в стране революция, всем грозят опасность. Он говорит, что они собираются убить короля и королеву.

Дороти вздрогнула.

— Храни нас Бог от таких дел здесь!

Неожиданно ей стало страшно. Она подумала о французской королевской чете, об их семье, на долю которой выпали такие унижения. Она хорошо представляла себе ярость толпы: ей приходилось видеть раздраженных зрителей, которым не нравился спектакль. Конечно, это не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит на другом берегу Ла-Манша, но она знала, что значит разъяренная толпа. Подумать только, что такая же участь может ждать и английскую королевскую семью! Теперь она стала частью этой семьи. Это было очень странно, но это было именно так. Она не могла вынести мысли, что Уильяму грозит опасность и что она может его потерять.

Она любила его так, как уже никогда не надеялась полюбить ни одного мужчину. Она не верила, что способна на такую привязанность и нежность. Теперь все должно быть хорошо. Ничто не должно омрачать ее счастья. Она так долго ждала этого, так много страдала, но если этому счастью суждено продлиться, значит, все прежние страдания были не напрасны. Нельзя позволить Ричарду Форду вмешиваться в ее жизнь.

— Итак, он вернулся, — размышляла Дороти вслух, — и обнаружил, что у него есть все-таки какие-то чувства к собственным детям. Я думаю, что это открытие слегка запоздало и запоздало не случайно: теперь он уверен, что дети не нуждаются в его деньгах.

Эстер пожала плечами.

— Я хочу того же, что и ты. И я тоже думаю о благополучии детей.

— Я все знаю, моя дорогая Эстер. У них все будет в порядке. Я хочу только, чтобы они жили в покое и в хороших условиях, я готова много работать, чтобы у них было хорошее приданое. Доди и Люси еще крошки, но Фанни уже не такая маленькая.

Лицо Дороти помрачнело.

— Как она себя ведет?

— Иногда она очень злится.

— Пойду к ней. Она, наверное, знает, что я приехала.

— О, да, — ответила Эстер, — от этой мадам ничего не скрыть.

Фанни была похожа на своего отца, и Дороти замечала это сходство со страхом, оно отталкивало ее, потому что она не смогла за все это время забыть Дэйли и его распутное лицо, склонившееся над ней. Сознание, что Фанни очень напоминает ей своего отца, заставляло Дороти проявлять к девочке особую нежность.

В детской она застала Фанни, нарядившуюся в один из ее собственных костюмов для роли Гарри Уилдера. Он неплохо сидел на ней, так как Фанни уже была почти одного роста с мамой. Она что-то представляла перед малышками, которые, сидя на скамеечках, наблюдали за ней. Она замолчала, когда вошла Дороти.

— Ты играешь Уилдера, да?

— Да, мама. Но мне нужны настоящие зрители, а не эти глупые Доди и Люси.

— Мои дорогие! — Дороти опустилась на колени и обняла девочек — трехлетнюю Доди и двухлетнюю Люси.

— Мама останется с нами? — поинтересовалась Доди.

— Да, мама побудет недолго.

— А потом ты уедешь, — сказала Фанни. — Я хотела бы жить с тобой. Можно?

— Когда-нибудь, может быть.

— Сейчас! — крикнула Фанни, и Доди расплакалась.

— Сейчас я здесь, — сказала Дороти. — И я сыграю вам маленького Пикля, хорошо? А вы все будете моими зрителями.

Смотреть, как мама изображает Пикля, было для них самой большой радостью, и даже Фанни перестала злиться, потому что Дороти показала все трюки Пикля, которые можно было показывать детям, и вскоре дети так заразительно хохотали, как и зрители в театре.

— Когда я вырасту, — сообщила Фанни, — я стану актрисой.

— Я тоже, — подала голос Доди.

— Может быть, так оно и получится, мои дорогие.

— И выйду замуж за герцога.

И Дороти спросила себя: «Что им известно?» Вошла Эстер и увела маленьких, Фанни и Дороти остались вдвоем. Девочка взяла руку Дороти и принялась рассматривать бриллиантовое кольцо, которое герцог Кларенс подарил ей незадолго до этого, и говорила хмуро, что хотела бы жить в большом доме, большем, чем этот, и не с тетей Эстер, а с мамой и герцогом.

— Моя дорогая, это невозможно. Ты должна жить здесь, а я время от времени буду тебя навещать.

— Где наш папа? Он один раз приезжал сюда. Он хотел видеть Доди и Люси... не меня.

— Ты ведь знаешь, моя дорогая, что это их папа. У тебя другой отец, и я тебе давно об этом говорила.

— Я знаю, он был твоим первым мужем, а папа Доди и Люси — второй.

Дороти не ответила. По мере того, как девочки взрослели, возникали проблемы. Она не жалела о том, что полюбила герцога и начала с ним новую жизнь. Она справится с трудностями. Она тогда же решила, что дети должны носить фамилию Джордан, а не Форд.

Фанни простилась с ней с видимой неохотой, девочка была раздражена и в плохом настроении. С Фанни и дальше будет нелегко, если они не проявят должного внимания и осторожности.

Вернувшись в Питерсгем-лодж, она убедилась, что герцог ее ждал. Он обнял ее с таким чувством, словно они не виделись целый месяц. Он всегда тревожится, когда ее нет рядом, признался Уильям. Он сказал ей, что опять должен встретиться со своим адвокатом — в продаже появилась анонимная книга, в которой Дороти вновь поливают грязью.

— В чем дело? — спросила она в страхе. — Что за книга?

— Речь идет о Дэйли, хозяине дублинского театра. Полагают, что книга написана Элизабет Уиллингтон, певицей. Но она клянется, что не имеет к этому никакого отношения, и намерена возбудить дело против издателя. Я приказал Адамсу скупить все экземпляры, которые ему удастся найти, и если понадобится, я тоже предприму необходимые действия против издателя.

— Вы так заботливы, — сказала она.

— Моя дорогая, мне доставляет удовольствие защищать вас от этих негодяев.

— Надеюсь, они перестанут преследовать меня, — ответила Дороти. — Я хотела бы, чтобы они не омрачали моего счастья.

— Я не могу позволить им этого.

Она почувствовала себя очень усталой, и глаза наполнились слезами.

— Глупо с моей стороны, — сказала она, — но я не привыкла, чтобы обо мне заботились.

Жизнь вошла в определенную колею — удобную и приятную. Те, кто предсказывал скорый финал любовной связи миссис Джордан и герцога Кларенса, смеялись над ними, видя, что они ведут тихую, спокойную семейную жизнь. Уильям часто говорил Дороти, что, кроме нее, ему не нужен никто. В присутствии посторонних они не могли сидеть рядом, беседовать друг с другом. Сейчас ему нужно было только это — собственный семейный очаг.

Дороти продолжала выступать, Уильям не пропускал ни одного спектакля, смотрел на сцену, как всегда, не отрываясь, потом они вместе возвращались домой. Каждый раз, встречая в театре Ричарда Форда, герцог испытывал гнев и старался помешать ему пройти за кулисы. Он боялся, что Форд попытается вернуть Дороти, предложив сей то, что сам он предложить не мог, — брак, который мог быть принят, потому что ему было известно, какое значение имеют для нее собственное положение и судьба детей. Однажды он поделился с ней своими страхами и в ответ услышал смех.

— Ничто не заставит меня вернуться к нему, — уверяла она. — Даже если бы я не любила лучшего из мужчин, я все равно не вернулась бы к Ричарду Форду.

Это его успокоило.

Его братья снисходительно посмеивались над ним. Фредерик, герцог Йоркский, был несчастлив в браке. Супруги жили врозь и не выносили друг друга. Фредерик находил утешение в любовных связях, она — в своих животных. По словам Уильяма, ее дом в Отланде был больше похож на зверинец, чем на резиденцию герцогини.

Принц Уэльский переживал трудное время, ибо его увлечение миссис Джерси достигло такой степени, что реально грозило разрушить отношения с миссис Фицгерберт. Уильям обсуждал эту проблему, выражая сочувствие брату.

— Бедный Георг, он так любит Марию. Я всегда это знал.

— Но если он ее любит, разве он не может быть ей верен?

— Его словно околдовали. Я ничего не знаю про эту миссис Джерси, но Георг не может устоять против нее. Мария очень самолюбива.

Дороти с этим согласилась. Она чувствовала, что миссис Фицгерберт не настроена по отношению к ней так же дружелюбно, как братья, и объясняла это тем, что Мария боялась и не хотела сравнений. Она очень внимательно следила за тем, чтоб ее не воспринимали как любовницу принца Уэльского, хотя, стань она его женой, он лишился бы всех надежд на корону. Принц Уэльский и герцог Йоркский своими любовными делами отвлекли немного внимание публики и прессы от Дороти и Уильяма, и это сделало их счастье полным.

Опыт спокойной семейной жизни в роли мужа позволил Уильяму понять, что он испытывает некоторое беспокойство. После длительных морских путешествий ему было нелегко оставаться на берегу. Теперь, когда он был произведен в контр-адмиралы, он хотел бы занять какой-нибудь пост в Адмиралтействе, но его отвергли. В отличие от братьев ему было присуще чувство долга, и он больше, чем остальные, принцы, был похож на отца. Он часто появлялся в Палате Лордов, его речи были длинны и многословны, а громкий голос заполнял все помещение. Он не блистал красноречием, как принц Уэльский, и его речи в защиту рабовладения вызвали неодобрение наиболее гуманных слушателей.

— Я видел плантации, — подчеркивал герцог. — Во время морской службы я посетил все эти отдаленные места. На Ямайке и в Америке я видел, что это такое. Поддержка движения рабов разорит плантаторов, а это будет означать увеличение стоимости многих продуктов здесь.

Он долго и настойчиво повторял одну и ту же мысль. Как правило, члены Палаты старались уклониться от участия в заседании, если в Палате присутствовал герцог Кларенс.

Уильям не был ни политиком, ни оратором и не отличался глубоким пониманием государственных дел. Однако, поскольку он хотел быть семейным человеком, ему следовало позаботиться о каком-либо источнике доходов. Будучи вынужден жить на берегу, он должен был найти для себя какое-то дело. Он не стремился проводить свое время на скачках, строить огромные резиденции вроде Павильона или Карлтон-хаус, его не интересовали многолюдные праздники и балы. Он хотел бы жить тихо и спокойно, как респектабельный сельский аристократ, с одной женщиной; этого же всегда хотел и его отец. Однако король удовлетворял свой интерес к земледелию на ферме в Кью, делал пуговицы и имел свои обязанности как глава государства, что заставляло его, по мере необходимости, появляться в Сент-Джеймсе, как бы он ни любил спокойную жизнь в Кью.

Уильям — третий сын — практически не имел никаких надежд на трон, и поскольку обстоятельства вынудили его оставить морскую службу, ему необходимо было найти для себя занятие. Так он решил заявить о себе в Палате Лордов.

Дороти вникала в его суждения, слушала, как он репетировал свои речи. Для нее не было секретом, какое впечатление он производил в Палате.

Веселый молодой моряк превратился в любящего мужа; даже речь его стала другой, и весьма громкий голос, который он приобрел в море, стал постепенно исчезать. Уильям действительно производил впечатление человека, который прочно обосновался в своем доме. И что может быть лучше уютного дома? Даже Георг, удачливый и склонный к авантюрам принц Уэльский, говорил Уильяму, что завидует его спокойной жизни.

Уильям и Дороти чувствовали себя счастливее день ото дня, и наступил момент, когда она поняла, что ждет ребенка.

В течение той весны Дороти продолжала играть, ее бенефис оказался не только весьма удачным для нее, но и самым успешным в истории театра. Она получила за одно представление пятьсот сорок фунтов в то время, как Сара получила только четыреста девяносто. Ее способность зарабатывать деньги приводила Уильяма в восторг. Когда он вспоминал о своих капитанских заработках, ему казалось очень странным, что его маленькая Дороти может заработать за один вечер так много.

— И каждый пенни заслужен, — объявил он, придя за кулисы, чтобы забрать ее домой.

Газеты не упустили возможности прокомментировать этот бенефис, и появились намеки на то, что Дороти содержит герцога Кларенса. Он был взбешен и грозился рассчитаться с обидчиками. Георг успокоил его и посоветовал забыть обо всем: это был удар по королевскому семейству, и если бы Уильям видел все, что публикуется о нем и о Марии, все эти карикатуры, он счел бы подобные намеки несущественными.

Вскоре эти волнения забылись, ибо Дороти заболела. Она много работала в театре и очень тяжело переносила беременность; на пятом месяце случился выкидыш. Уильям был в отчаянии, он послал за докторами, которые его успокоили: она поправится, нужны только отдых и уход, больше ничего.

Он проводил дни и ночи возле ее постели.

— Не волнуйтесь, моя дорогая, — говорил он. — У нас еще будут дети, много детей... конечно, только если вы этого захотите.

Дороти была грустна. Ей так хотелось иметь ребенка от Уильяма! Он уверен, что ребенок будет. Но сперва она должна поправиться.

— О, Уильям, — сказала Дороти. — Я боялась умереть. Что стало бы с девочками?

— Моя дорогая, разве я не давал вам слова заботиться о них? Кроме того, вы и сами делаете для них немало.

— Я тревожусь за них, Уильям.

— Пожалуйста, поправляйтесь. Я хотел бы поехать с вами на остров Уайт. Морской воздух так полезен. Георг тоже уверен в этом. Кроме того, мне казалось, что вам будет приятно повидать девочек. Я попрошу вашу сестру привезти их.

Они появились вместе с Эстер — Доди и, Люси, счастливые от того, что видят свою маму, Фанни, рассматривающую интерьеры и убранство Питерсгем-лодж.

— Мама, — прошептала она, — дом такой, большой. Когда я вырасту, тоже буду жить в таком большом доме.

По глазам Фанни было ясно, что ей что-то известно. Что она слышала, думала Дороти. Как можно защитить ребенка от жизни? Слуги сплетничают, газеты печатают эти злобные заметки. Но ей нельзя волноваться. Она должна поправиться. Уильям ждет этого.

Ее навестили Георг и Мария Бланд вместе с детьми — упитанными близнецами. Дороти почувствовала в отношении-Марии к мужу некоторое превосходство: она гораздо успешнее продвигалась в театре, чем он, и это создавало заметные трудности, во взаимоотношениях супругов. Это беспокоило Дороти, которая после смерти матери чувствовала ответственность за семью, она понимала, что Георгу предстоят трудности, и не могла не сочувствовать брату. Счастье так непрочно! Как она должна быть благодарна Уильяму!

Они не поехали на остров Уайт, а воспользовались предложением герцогини Кливленд поселиться на время в ее доме в Маргейте. Было очень приятно очутиться у моря, в большом удобном доме и наслаждаться незамысловатыми сельскими радостями. Уильям был счастлив. Его главной заботой была Дороти, он не позволял ей уставать, и она считала, что наступила счастливейшая пора ее жизни.

Вернувшись в Питерсгем-лодж, она на время отказалась от выступлений и чувствовала себя очень спокойно вдали от театра. Так как они перестали попадаться людям на глаза, молва и слухи о них, казалось, иссякли. В центре сплетен был принц Уэльский со всеми его долгами, любовными связями и распутной жизнью.

Дороти снова забеременела и в январе 1794 года родила мальчика. Малыш был крупный и здоровый и привел своего отца в полный восторг. Уильям носил сына на руках по всем комнатам и старался привлечь общее внимание к необыкновенным достоинствам ребенка. Дороти, лежа на постели, улыбалась им обоим. Это была настоящая семейная идиллия, настоящее счастье. Мальчика назвали Георгом — в честь его дяди — принца Уэльского — и он стал известен под именем Георг Фицкларенс.

Было так прекрасно чувствовать себя просто матерью, и именно так она провела несколько последующих месяцев и однажды вместе с сыном навестила девочек в Ричмонде. Ее дочери не остались равнодушны к своему сводному брату, хотя Фанни и не скрывала ревности: почему он, глупый, маленький мальчишка, может жить в Питерсгем-лодж, а они — в маленьком доме с тетей Эстер? Потому что Питерсгем-лодж принадлежит его отцу?

«Ну почему герцог — не мой отец?» Как бы ей хотелось, чтобы было именно так, но жизнь гораздо сложнее, и приходится немало страдать прежде, чем достигнешь счастья.

Их навестил Шеридан. Он был в большой тревоге: реконструкция Друри-Лейн еще не завершена, а в наступающем сезоне он не сможет рассчитывать на Хаймаркет, потому что его уже арендовала Опера Кампани.

— Чертов бизнес! — сказал Шеридан.

Дороти не сомневалась в его правоте, но ее это не очень волновало: маленький Георг рос крепким ребенком, настойчивым и требовательным. И она, и Уильям обожали его.

— Я надеюсь, что новый Друри-Лейн откроется в апреле, — сказал Шеридан, — и уверен, что вы окажете нам честь своим возвращением.

— Герцог настаивает, чтобы я не работала, как можно дольше, — ответила ему Дороти.

Он поморщился, а про себя подумал, что придется предложить что-нибудь очень привлекательное.

— Конечно, мы откроемся ораторией или чем-то торжественным, — сказал он. — И я рассчитываю на присутствие королевской четы.

— А принц Уэльский?

— Нам не нужны скандалы в первый же вечер.

— Неужели его так не любят?

— От него все отвернулись. Именно так толпа и проявляет себя. Было время, когда он не мог высунуть на улицу свой прелестный носик без того, чтобы все кричали: «Ура!» Сейчас все по-другому. К тому же, он в ссоре со своими родителями, вы ведь знаете. Всегда кто-то с кем-то ссорится, это в их семье передается из поколения в поколение.

— Очень жаль, — сказала Дороти, думая о маленьком Георге и не представляя себе, как это можно быть в ссоре с собственным сыном.

— Да, очень, очень жаль. Поведение наших соседей вызывает некоторое беспокойство.

— Наших соседей?

— Да, через пролив. После того, как они отправили на гильотину своих короля и королеву, не думаю, что наши спят спокойно.

— Здесь не может быть такого.

— Но там произошло именно это.

— Но наш король... такой... такой. Он такой хороший человек.

— Фермер Георг-пуговичник! К нему относятся терпимо, верно. А Шарлотта! Ее никогда не любили, хотя она не причинила никому никакого вреда, если не считать того, что заставила кормить тринадцать ртов. Простите, Дороти. Ведь сейчас вы член этой семьи. Уильям соблюдает приличия с тех пор, как вы вместе. Но Георг...

— Вы имеете в виду принца Уэльского?

— Прошу меня извинить. Я высказываюсь неуважительно. Нелюбовь к нему сейчас... немного волнует. Люди не намерены следовать примеру, не понимая, почему это надо делать. Долги! Дом! Балы! Приемы! Именно это и вменялось в вину королеве Франции. Но я утомляю вас, Дороти, а вы выглядели так прелестно, когда я приехал. Итак, будьте счастливы, молодая матрона. Забудьте все, что я здесь наговорил. Я только хочу сказать, что существует одна вещь, которая могла бы осчастливить всех... всех, кроме самого Георга, должно быть. Ему надо жениться!

— Жениться? Но разве он не...

— Мария? Он и женат и не женат, С точки зрения церкви — да, но не с точки зрения государства. А это важнее. Главная роль принадлежит государству, Дороти. Если он женится, народ будет доволен. Я уверен, что народу больше нравятся свадебные церемонии, чем бунты. Потом будут дети. Люди любят детей. Они очень любили Георга, когда он был ребенком. Кроме того, он должен жениться: нужен наследник. Георг уже не так молод.

— Мне жаль миссис Фицгерберт.

— Она жалела себя достаточно долго. Вы должны радоваться, если он женится. Приходило ли вам в голову, что если ни у Георга, ни у Фредерика не будет детей — Фред ведь не живет со своей герцогиней, — то ваш Уильям может стать очень важной персоной в этом славном семействе?

Она казалась встревоженной, и он поспешил ее успокоить.

— Не волнуйтесь. Этого не будет. Я раскрою секрет. Женитьба не за горами... женитьба Георга.

— А что, если он откажется?

— Он не сможет. Он почти в капкане. И капкан вот-вот захлопнется. Он весь в долгах, Дороти. Долги не хуже короля могут управлять человеческой жизнью. Я сужу по своему собственному опыту... очень горькому опыту. Георга заставят жениться кредиторы.

Теперь вы все знаете, но ни слова Уильяму. Это его огорчит. Я слишком много наболтал.

— У вас разыгралось воображение, Шери.

— Привычка. Иногда она бывает полезной. Она вернула меня в театр. Кстати, мы в Друри-Лейн начинаем скучать без нашего комического гения. Но мы надеемся, что вы вернетесь.

— Вы сегодня слишком похожи на пророка, Шери.

— В моей профессии это очень полезный дар, — ответил он.

После ухода Шеридана Дороти начала размышлять над его словами. Уильям... он третий на пути к короне. Эта мысль вселила в нее тревогу. Все ждут и хотят, чтобы принц Уэльский женился. А если он не женится, а у Фредерика не будет детей... Уильям. Нет! Никому никогда не приходило в голову, что в один прекрасный день Уильям может стать королем Англии, и она тоже отказывается верить в это. Значительно спокойнее забыть.

Она попросила подать карету. Это был простой экипаж желтого цвета, и со стороны нельзя было заподозрить, кто именно в ней едет. Она заранее договорилась о посещении своей модистки, мисс Тьютинг, на Сент-Джеймс-стрит. Она возьмет с собой маленького Георга. Прогулка на свежем воздухе будет ему полезна, к тому же она порадует этим девушек в мастерской.

Стояла прекрасная погода, и день был чудесный. Здания были ярко освещены солнцем, а деревья казались более зелеными, чем обычно. Глупо волноваться по поводу того, что наболтал Шеридан. Уильям только третий сын. Если бы он был вторым, тогда еще были бы основания для тревоги, а так Георг и Фредерик образуют надежный барьер между Уильямом и троном.

Карета остановилась перед шляпной мастерской, и мисс Тьютинг собственной персоной вышла встречать знатную клиентку.

— Миссис Джордан! Это такая честь! Девушки вас ждут с нетерпением с самого утра. Ваша шляпа уже готова. Она великолепна. О, вы с малышом! Девушки будут вне себя...

В мастерской царило необыкновенное оживление. Новость долетела до рабочих комнат: «Приехала миссис Джордан с сыном».

Мисс Тьютинг подошла к лестнице, ведущей туда, и крикнула вниз:

— Девушки, вы можете подняться посмотреть на маленького Георга, только не больше двух зараз! Я согласна с теми, кто считает его самым прелестным ребенком в мире!

Дороти сидела, держа на руках своего несравненного Георга, исполненного важности, озирающегося по сторонам с явным интересом. Помощнице мисс Тьютинг, женщине средних лет, было оказано доверие, и она взяла мальчика у Дороти, которая начала примерять приготовленные для нее шляпы, и общее внимание сразу же переключилось на нее.

— Мне кажется, что голубая лента больше подойдет, чем розовая, — щебетала мисс Тьютинг. — И розы... и вуаль. А как считает миссис Джордан? Маленькому счастливцу уже не терпится к маме. Зато какой она будет красивой в новой шляпе, мастер Георг! Вам нравится, а? И бархат... этот серебристый газ... прелестно!

Это было чудесное утро, и у нее было прекрасное настроение. В торжественной тишине она перепеленала сына, и он, успокоенный, издавал радостные звуки, когда один из грумов бережно нес его к карете, где и вручил Дороти.

По дороге домой она размышляла о своей жизни, которая все более становилась похожа на семейную. Она отказывалась верить Шеридану. Бедный Шери, возможно, он немного завидует. Он так неудачно распорядился своей жизнью, а она — ей выпало настоящее счастье, не связанное ни с признанием публики, ни с роскошью и богатством, а с возможностью чувствовать себя женой любящего мужа и матерью семейства, которому предстоит увеличиваться.

КОРОЛЕВСКАЯ ЖЕНИТЬБА

Принц Уэльский приехал в Питерсгем-лодж обсудить свалившиеся на него несчастья. Он расположился в своем любимом кресле, как всегда элегантный, несмотря на то, что сидел в свободной позе, откинувшись назад и скрестив ноги в лакированных туфлях. На нем были брюки из оленьей кожи, модный зеленый камзол, изящный шейный платок специального покроя: принц Уэльский уделял огромное внимание шейным платкам, предназначенным для того, чтобы скрывать шишку на шее, которая доставляла ему много хлопот.

Он любил беседовать с ними и стал частым гостем в Питерсгем-лодж, где Дороти и Уильям жили почти безвыездно и уединенно, так как Дороти снова была беременна.

Принц сказал:

— Они меня поймали. Я должен жениться, чтобы успокоить своих кредиторов.

— Сколько ты должен? — спросил Уильям. Принц махнул рукой.

— Мой дорогой Уильям, я никогда не запоминал цифр. Они наводят на меня тоску. Достаточно, я полагаю, если эти люди не хотят больше ждать и предпринимают против меня разные действия. Что мне делать? Отец дал мне знать, чего от меня ждут.

— Женитьбы?

— Ты говоришь об этом так спокойно... Я не удивляюсь: у вас такой чудесный дом. Счастливцы.

— Мне всегда казалось, что вы с Марией...

— Да, да. Какое-то время я был счастлив. Но ты ведь знаешь, какой у Марии необузданный нрав. Я не хотел с ней расставаться. Это она приняла решение. Я всегда сожалел об этом. Но я не могу, когда... мной командуют. Ты меня понимаешь?

Уильям прекрасно понимал.

— Моя дорогая Дора, — сказал принц, — я хотел бы попросить вас спеть для меня. И простите меня, что утомляю вас своими безрадостными делами.

— Я только сожалею, что у Вашего Высочества неприятности.

— Пожалуйста, подойдите и сядьте рядом со мной. Мне становится легче, когда я вас вижу. О, Уильям, как тебе повезло! Ничего нет лучше семейного счастья! И потом... маленький Георг. Как он, шалун? И почему не хочет видеть своего дядю?

— Я пошлю за ним, — сказала Дороти.

— Пока не надо, дорогая. Мне хотелось бы поговорить о своих грустных делах.

— Может быть, все будет хорошо, и вы будете счастливы, — сказала Дороти.

— Как вы умеете утешить! Она и тебя так утешает, Уильям?

— Да, она очень хорошо это делает.

— Мне нужно выбрать из двух — обе немки. Племянница короля и племянница королевы.

— И кого же ты выбираешь? — спросил Уильям.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я порадую нашу матушку и выберу ее родственницу?

— Итак, это принцесса Каролина Брауншвейгская, — сказала Дороти.

Принц легко коснулся ее руки.

— Как мило с вашей стороны вникать в мои дела. Да, из Брауншвейга. Какое это имеет значение? Все эти немецкие дамы похожи одна на другую.

— Я уверена, что Ваше Высочество будут приятно удивлены.

— Меня можно будет назвать просто неблагодарным, если это не произойдет: вы слишком много усилий затратили, чтобы меня успокоить.

Дороти сказала, что с удовольствием споет для Его Высочества или вместе с ним. Она испытывала к нему жалость, хоть он и был принцем Уэльским. Она жалела всех, кто был лишен семейного счастья, открывшегося ей. Что же ей спеть? Она знала, что не станет сегодня петь «Славную девушку», что эта баллада наверняка заставит принца плакать.

* * *

Серым мартовским днем Дороти родила второго сына. Как и его брат Георг, малыш был крепким и здоровым. Его назвали Генри, он был ровно на год и два месяца младше брата Георга, и родители были счастливы.

— Теперь у нас маленькая семья, — важно сказал Уильям. — Признаюсь, я этим горжусь. Интересно, будет ли у меня столько детей, сколько у моего отца?

Было так хорошо жить в Питерсгем-лодж, заботиться о сыновьях, что Дороти спрашивала себя, хотела бы она жить так всегда. И отвечала, что счастлива отдохнуть от театра, хотя, конечно, окрепнув после родов, вернется на сцену.

Маленькие Фицкларенсы будут хорошо обеспечены, она в этом не сомневалась. В их жилах течет королевская кровь, но любовь к ним не должна позволить Дороти забыть о том, что у нее есть дочери.

Пресса почти не заметила появления маленького Генри. Она была поглощена другой темой: предстоящей женитьбой наследного принца, события вокруг которой развивались с огромной скоростью. Как только он дал согласие жениться, Каролина Брауншвейгская приехала в Англию, и были начаты приготовления к свадьбе.

Леди Джерси — злобная и коварная любовница принца Уэльского — отправилась в Гринвич встречать невесту. Она знала, что Каролина значительно менее привлекательна, чем племянница королевы, Луиза Мекленбург-Стрелицкая, и употребила все свое влияние на принца Уэльского, чтобы он выбрал именно ее: она не хотела, чтобы он женился на женщине, которую смог бы полюбить и которая могла бы играть какую-нибудь роль в его жизни. Она была в восторге, когда увидела Каролину, совершенно не похожую на других принцесс: большая голова, короткая шея, приземистая, неуклюжая, с плохими зубами. Она была несуразно одета, смеялась слишком громко и казалась не очень опрятной. Леди Джерси смеялась от души, представляя, какую реакцию эта особа вызовет у утонченного и изысканного принца Уэльского. Она специально приготовила заранее платье, которое еще больше изуродовало бы Каролину, и убедила ее именно в нем встретить принца. У Каролины не хватило ума отказаться от этого платья, но ужасный, уродливый белый тюрбан, приготовленный тоже леди Джерси, она отвергла категорически.

Встреча между принцем Уэльским и его будущей женой прошла ужасно: только взглянув на нее, Георг попросил принести ему бренди, чтобы справиться с шоком. Он был вне себя: он дал обещание жениться, потому что на этом настаивал его отец, которому вторил мистер Питт; принцессу Брауншвейгскую привезли для него, в соответствии с существующим положением — по документам — она уже считается его женой, и вскоре предстоит сама брачная церемония.

Он приехал в Питерсгем-лодж. Он ходил взад и вперед по комнате, бил себя кулаком по лбу, кидался на диван и выл. Все другие дела были забыты — они обсуждали ужасное положение, в котором оказался Георг.

— Я не женюсь на ней, — кричал он, — а если я не женюсь, парламент не погасит мои долги. Оказывался когда-нибудь наследный принц в таком положении... из-за денег?

Им было его очень жалко, и они плакали все вместе. Дороти привыкла плакать только в тех случаях, когда слезы были действительно единственно возможной реакцией. Годы, проведенные на сцене, не научили ее так блистательно играть, как это удавалось принцу Уэльскому, в котором она уже давно разглядела прекрасного актера.

— Моя жизнь кончилась. Да, я предпочту умереть, чем жениться на этой... на этом... существе. Она оскорбляет мою чувствительность, мою душу... мое сердце и... нос.

— Боже мой, — спросил Уильям, — она что, так некрасива?

— В ней все отвратительно, брат. Все.

Как могли они его утешить? Им оставалось только сочувственно слушать, а он тем временем убеждал их в том, что просто не сможет выдержать брачной церемонии. Когда он уехал, они поздравили друг друга с тем, что судьба подарила им совсем другую жизнь.

При дворе заключались пари. Так же, как в свое время, когда спорили о том, женится принц на миссис Фицгерберт или нет, теперь спорили, женится или не женится на Каролине.

Накануне свадьбы принц Уэльский попросил Уильяма приехать к нему.

— Бедный Георг, — сказал Уильям Дороти, — как мне его жалко!

— Вы думаете, он все-таки согласится?

— Понятия не имею. Но если нет, будут большие неприятности.

— А если он женится... — вздохнула Дороти.

— Я хотел бы поехать вместе с вами. Вам всегда удается его успокоить.

— Сомневаюсь, что сегодня это удастся кому-либо. Мне кажется, ему хочется поделиться с вами, Уильям. Может быть, он все-таки решил отказаться?

— Он не посмеет. У него такие огромные долги, что если я назову вам цифры, вы их даже не поймете. Ему нужно заставить парламент заплатить их, а парламент поставил условие — женитьба.

Дороти вздрогнула.

— Мне кажется, что нет ничего ужаснее, чем вступать в такие отношения по принуждению.

Она подумала о Дэйли, который сначала надругался над ней, а затем поставил в такие условия, что она была вынуждена согласиться стать его любовницей. Она никогда не сможет забыть этого человека, даже сейчас она чувствовала его мрачную тень над своей жизнью.

— Я скажу Георгу, как вы ему сочувствуете и что хотели бы поехать со мной, если бы были вполне здоровы.

Пока Уильям навещал брата, Дороти была в детской, играла с маленьким Георгом, восторженно наблюдала за малюткой Генри, которому было всего одиннадцать дней от роду.

Принц встретил брата в мрачном настроении.

— Я знал, что ты приедешь.

— Конечно, вместе мы непобедимы.

— Тебе было очень трудно оставить семью и приехать?

— Мой дорогой Георг, я привез бы всю семью, всех четверых, если бы Дора была вполне здорова.

— Поблагодари ее от меня. Скажи, что я очень тронут ее добротой.

— Она очень страдает за тебя, Георг, она сказала, что прекрасно знает, как невыносимы любовные отношения по принуждению. Ты ведь знаешь, этот Дэйли...

— Бедная, бедная девочка! Уильям, я не знаю, что мне делать. Я действительно не уверен, что могу жениться на этой... женщине.

— Мой бедный, бедный брат!

— Она отвратительна мне.

— Тогда откажись.

— Разве это возможно?

— А почему же нет? Если ты отказываешься жениться, как они могут тебя заставить?

— Они не могут заставить меня жениться, но они могут превратить меня в банкрота.

— Ну и что? Парламент расплатится. Такое уже случалось.

— Этот тип, Питт, настаивает на женитьбе. Он всегда был против меня.

— Я знаю.

— И наш отец его поддерживает, и мать тоже, хотя, кажется, ненавидит эту женщину не меньше, чем я.

— Может быть, тебе следовало выбрать племянницу нашей матери?

Принц опустился на диван и в ужасе закрыл лицо руками.

— Я должен, должен сделать что-нибудь раньше... чем совершу этот непоправимый поступок.

— У тебя есть время до завтра.

— Что мне делать, Уильям? Что мне делать?

— Ты должен либо жениться, либо отказаться, — ответил Уильям с таким видом, словно излагал блестящую новую идею.

Георг смотрел на брата с некоторым изумлением. Действительно, Уильям временами очень похож на их отца. Он не отличается большим умом. Но на это не следует обращать внимания, потому что он хороший и преданный брат.

— Я не могу придумать ничего, Уильям! Как бы я хотел иметь возможность поговорить обо всем с Марией!

— С Марией Фицгерберт?! — воскликнул Уильям. — Ведь она считает тебя своим мужем!

— Мой дорогой Уильям, именно потому, что меня вынуждают жениться на этой... этом... создании, я хотел бы вернуться к Марии!

— Но ты ведь не можешь объявить, что женат на Марии. Будет революция!

— Ты думаешь, людей очень волнует, на ком я женат?

— Нет, — ответил Уильям. — Но их волнует монархия, и они не потерпят королеву-католичку.

Георг вздохнул.

— Что за несчастье на меня свалилось! Жениться на этой женщине... спать с ней! Я даже от одной мысли об этом перестаю чувствовать себя мужчиной!

— Как только станет ясно, что она ждет ребенка, ты сможешь оставить ее. И пусть живет одна.

Принц передернул плечами.

— Ты слишком грубо выражаешься, Уильям. Это все твоя морская служба. Но я уверен, что ты чувствуешь так же, как я.

— Я бы сделал для тебя все, что в моих силах. Если бы у меня были деньги, чтобы заплатить твои долги...

—Я знаю. Деньги! Такая грязная штука! Неужели я должен быть так наказан только потому, что... у меня долги?

И принц заплакал. Он плакал тихо и безутешно. Уильям в отчаянии наблюдал за братом.

— Георг, если я ничем не могу тебе помочь...

— Можешь, Уильям. Именно поэтому я за тобой и послал. Сегодня я ездил к дому, где живет Мария. Я проехал мимо, надеясь, что она подаст хоть какой-нибудь знак. Она наверняка знала, что я около ее дома, конечно, меня видел кто-нибудь из слуг, ей не могли не сказать. Я несколько раз проехал мимо ее дома, я дал ей возможность заметить меня...

— И что произошло?

— Ничего. Решительно ничего.

— Если бы она подошла к окну, если бы она позвала тебя в дом... что тогда?

— Я сказал бы ей, что не могу и не хочу жениться на... этой... Я бы попросился назад. Я думал, что она меня любит... Я думал, что она подойдет к окну...

— Может быть, она ведет себя так, потому что ты до сих пор не расстался с леди Джерси?

— Это не имеет никакого значения. Мария должна об этом знать. Представь себе, что ты сам очарован необыкновенной женщиной, страстной, темпераментной, не похожей на других, которую ты не любишь по-настоящему, но которая тебя восхищает так, что ты не в силах оторваться от нее. Конечно, Дороти тебя поняла бы.

Уильям удивленно поднял брови.

— А разве нет? — спросил принц.

— Этого никогда не будет. Мы с Дороти — супруги.

— Ради Бога! — закричал принц. — У нас с Марией было то же самое. Но Фрэнсис Джерси... перед ней невозможно устоять! Конечно, Мария могла бы это понять. Но она слишком добродетельна, моя Мария. А это значит, что она не все понимает. Но как она великолепна в гневе! И эта проклятая независимость. Всегда было одно и то же: «...хочешь уходить — уходи». Но я никуда не хотел уходить, Уильям.

— Но ты все-таки ушел, — настаивал Уильям. — Ты ушел к леди Джерси.

— Сейчас не время об этом вспоминать.

— Может быть, сейчас не время вспоминать их обеих?

— О, Боже, зачем ты мне напомнил про это... про эту...

— Я не думаю, что ты сам хоть на минуту про нее забываешь.

— Уильям, что мне делать?

— Женись на ней или откажись. Принц громко рассмеялся.

— Мой дорогой Уильям, ты великолепен, великолепен! Но у меня была другая причина позвать тебя сюда именно сегодня. Я хочу, чтобы ты поехал к Марии. Я хочу, чтобы ты рассказал ей, что был сегодня у меня. И в каком я состоянии. Можешь сказать ей следующее: «Миссис Фицгерберт, он велел мне передать вам, что вы — единственная женщина, которую он любит». Может быть, после этого она почувствует раскаяние и пожалеет, что так и не подошла к окну и лишила меня сочувствия в этот ужасный момент.

— Я передам ей твои слова, — сказал Уильям. — И завтра...

— Завтра, — ответил принц, — я приму решение.

Спокойной ночи, Уильям. Спасибо, что приехал. Счастливчик Уильям! Счастливчик Уильям со счастливой семьей, со своей дорогой Дорой, с прелестными детьми. Какой же ты счастливый! Ты хоть когда-нибудь задумываешься над этим?

— Я часто думаю об этом, — сказал Уильям. — И ты мог быть так же счастлив с Марией.

Дорогой Уильям, лучший брат в мире, единственное, чего ему не хватает, — такта.

На следующий день принц женился. Чтобы пережить это испытание, он вынужден был прибегнуть к помощи спиртного, однако в какой-то момент церемонии он поднялся с колен и сделал попытку убежать, но король, стоявший позади, силой вернул его в прежнюю позу, уверенный в том, что принц зашел слишком далеко, чтобы бежать.

Рассказывая Дороти об этом, Уильям признался, что ему было очень тяжело видеть Георга в таком подавленном состоянии.

— Он был так пьян, что едва держался на ногах, говорил мне Белфорд, а он знает наверняка, потому что вместе с другими герцогами стоял рядом с Георгом... совсем рядом... чтобы он не упал. Глаза у него были совершенно стеклянные, и он ни разу не взглянул на невесту.

— Бедный принц, — сказала Дороти. — Как же она?

— Счастлива, что смогла уехать из захолустья, где раньше жила, я не сомневаюсь в этом. У них все немного странные в семье, похоже, слабоумные, и она, кажется, тоже не избежала этой семейной болезни. Я только очень надеюсь, что она сразу же забеременеет. И у него появится возможность от нее освободиться.

— Оказывается, не так уж хорошо быть принцем, — сказала Дороти. — Я бы не хотела быть никем другим, только собой.

Вскоре поползли сплетни, из которых стало известно, что принц Уэльский провел свою первую брачную ночь за решеткой, поскольку был мертвецки пьян и ничего не соображал.

Уильям нанес визит миссис Фицгерберт в ее лондонском доме, где она жила вместе с преданной ей мисс Пиго — ее другом и экономкой. Мисс Пиго проводила его в очень славную комнату, стены которой были обтянуты голубым шелком, и сказала, что миссис Фицгерберт просила немного подождать.

Когда миссис Фицгерберт вошла, Уильям поклонился ей. В его глазах появились слезы: он всегда очень любил Марию, и так же, как Фредерик, сожалел о ее разрыве с Георгом.

— Мой дорогой Уильям, как мило с вашей стороны навестить меня.

— Он просил меня повидать вас.

— Принц?! — Лицо ее мгновенно вспыхнуло.

— Он очень подавлен.

— Я думаю, что большинство людей чувствовали бы себя точно так же, если бы им пришлось жениться, уже имея жену!

— Он действительно смотрел на вас, как на жену, Мария.

— Надеюсь, — сказала она, — что именно поэтому у него была связь с леди Джерси, и он женился на принцессе Каролине. Пожалуйста, прошу вас, Уильям, садитесь. Я попрошу, чтобы принесли что-нибудь освежающее. Вы должны мне рассказать о себе.

—Я здесь, чтобы говорить о нем... по его поручению.

— Вы хотите сказать, что он вас прислал?

— Он просил меня съездить к вам и сказать, что вы — единственная женщина, которую он любит.

Она явно была тронута, но попыталась опровергнуть это утверждение.

— Он всегда любил театр.

— Но он так чувствует.

— Разумеется, он так чувствовал в тот момент, когда говорил. Он всегда знает свои роли. И поэтому играет их так хорошо. Его место на сцене.

— Он страдает.

— Если и страдает, то по собственной глупости.

— Но от этого он не менее заслуживает сострадания.

Во время этого разговора Мария Фицгерберт ловила себя на мысли о том, как изменился Уильям. Он вырос. Уже нет грубого моряка, наверное, это влияние миссис Джордан. Бедняга, неужели она думает, что их совместная жизнь — надолго? Сколько может длиться любовь принца? Но вслух она сказала:

— Я слышала, у вас родился второй сын.

— Генри. Вам надо было бы его повидать. Мастер Георг сейчас немного ревнует. Он старается постоянно напоминать нам, что он наш первенец.

Она улыбнулась. Семейный человек! И он был доволен, она это чувствовала. Разве Георг не был таким же в первые годы? У этих королевских сыновей был свой шарм, даже у Уильяма, хотя он и не был таким элегантным, уверенным и образованным, как Георг. Но отсутствие светского лоска не портило Уильяма. Может быть, его и устроит домашняя жизнь, которую он выбрал для себя с этой актрисой? Ему не придется столкнуться с такими проблемами, потому что, в конце концов, он не наследный принц.

— Я уверена, что вы очень гордитесь своими сыновьями, — сказала она, думая о том, что изменилось бы в ее жизни с Георгом, если бы у них тоже были дети. Наверное, ничего, потому что он был принцем Уэльским, и от него ждали законных наследников.

— В честь свадьбы ваш дом вчера был ярко освещен.

— А чего вы от меня ждали? Чтобы я сидела в темноте и оплакивала потерю мужа? Я потеряла его значительно раньше. Он оставил меня, как вы помните, ради леди Джерси.

— Он очень несчастен и все время говорит о вас.

— Принцессе Каролине? Или леди Джерси?

— Он ни разу не разговаривал с принцессой. Он не выносит ее присутствия, и я уверен, что он не говорил о вас с леди Джерси.

Она наклонилась к нему.

— Мой дорогой Уильям, вы всегда были для меня хорошим братом, и я вам благодарна за сегодняшний визит. Вы хотели успокоить меня, я знаю, но я покончила с этим. Он ушел из моей жизни. Я начинаю сначала, так, словно никогда его не знала.

Он смотрел на нее с недоверием. Разве так может быть? Как только кто-нибудь вздумает обсуждать любовные дела принца Уэльского, сразу же всплывет имя миссис Фицгерберт.

— Я не стану говорить ему этого сейчас, когда он нуждается в утешении.

— Дорогой Уильям, — ответила она. — Я вам полностью доверяю, и вы можете сказать все, что считаете нужным.

По дороге домой он принял решение написать письмо брату, который проводил свой медовый месяц в Виндзоре, — бедняга Георг, надо же было случиться такой беде!

Стоя у окна, Мария Фицгерберт наблюдала, как отъезжала карета Уильяма. В это время в комнату вошла мисс Пиго, которая была не совсем обычной компаньонкой: она не расставалась с Марией с самого начала ее романа с принцем и была свидетелем всех ее радостей и огорчений. Она любила их обоих, и их разрыв стал для нее настоящей трагедией.

— Герцог Кларенс был у вас с каким-нибудь поручением?

Мария повернулась к ней.

— Конечно, — сказала она. — Очень похоже на него. После церемонии он присылает брата сказать мне, что я единственная в мире женщина, которую он любит.

— Это правда, — ответила мисс Пиго.

— И нам это так важно! — добавила Мария с издевкой.

— Да, важно.

— Как леди Джерси. И как эта церемония.

— Послушайте, Мария, будьте благоразумны. Он должен был жениться, потому что нужен наследник.

— А леди Джерси?

— Он не собирался бросать вас ради нее. Это вы его оставили.

— Неужели вы думали, что я позволю себя... оскорблять?

— Нет, не думаю. Но он бы вернулся.

— Мне не хочется говорить о нем и его делах. Пусть идет к леди Джерси, пусть женится. Мне очень жаль эту несчастную принцессу. Я ни на секунду не хотела бы оказаться на ее месте.

— Я тоже. То, что я слышала... И знать, что он влюблен в другую...

— Старая романтичная Пигги! — сказала Мария с нежностью. — Я не знаю, как долго это продлится для миссис Джордан.

— Он славный малый, этот Уильям.

— Все они славные малые, вы это знаете, но не очень надежные. У них родился второй сын, слышали об этом?

— Да. И они очень уединенно живут у себя в Питерсгем-лодж.

— Миссис Джордан иногда выступает, ей очень хорошо платят, так что, может быть, им удастся избежать долгов.

— Поговаривают, что именно она и содержит семью.

— Может быть. Он вряд ли обойдется без долгов. Это у них семейная черта. Следующим будет Фредерик. Их воспитывали очень строго, Георг мне рассказывал. Мне кажется, что эта строгость и привела к тому, что они словно с цепи сорвались, как только получили свободу. Может быть, во всем и виновато это строгое воспитание...

— Ладно, будем надеяться, что принц не так уж несчастен, а Уильям и дальше будет доволен своей жизнью.

— Моя дорогая Пиг, вы всегда надеетесь на несбыточное, не так ли?

— Мария, вы плачете?

— Оставьте меня. Я никого не хочу видеть. Я чуть не разревелась при Уильяме. Тогда он бы тоже расплакался, я едва сдержалась. Жизнь с принцем научила меня сдерживать слезы. Он достаточно плакал за нас обоих... и его слезы никогда ничего не значили. Он всегда плакал очень эффектно, правда? Пожалуйста, оставьте меня одну.

Мисс Пиго ушла, размышляя про себя: она все еще его любит. И он тоже. В один прекрасный день он вернется.

Королева вошла в рабочий кабинет короля без его приглашения. Она никогда не позволяла себе этого до его болезни. Он вполне осознавал это, но не предпринимал ничего, чтобы помешать переменам в их отношениях. Это было неизбежно. Тот страшный эпизод пятилетней давности оставил в его памяти такой след, которому не суждено было никогда изгладиться. Он сознавал, что в течение нескольких месяцев был не в своем уме. Это было уже не первое проявление болезни, и он жил в постоянном страхе, что она настигнет его вновь.

Королева разделяла эти опасения, и их сблизили общие тревоги. Она волновалась не из страха за него, а из боязни за свое положение и судьбу власти. Он плохо представлял себе, что творилось в стране, когда они решили, что он не может исполнять свои обязанности. Была какая-то возня в парламенте вокруг Билля о регентстве и конфликт между королевой и принцем Уэльским. Потом он поправился, и все вошло в прежнее русло, во всяком случае, сохранялась видимость этого. Однако он был уверен, что если заболеет снова, все повторится, как в прошлый раз.

И вот она здесь, в его кабинете — мать его пятнадцати детей — двое умерли в младенчестве, остальные живут и здравствуют — женщина, которую он никогда не любил, но благодаря которой выполнил свой долг. Он часто вспоминал их женитьбу; тогда он был влюблен в прекрасную Сару Леннокс, озорную и непосредственную, он мог бы настоять на браке с ней, в конце концов, в то время он уже был королем. Но он находился под сильным влиянием своей матери и ее любовника, лорда Бьюта, и они убедили его, что он непременно должен жениться на принцессе, и выбрали Шарлотту Мекленбург-Стрелицкую. Теперь он понимал, почему они сделали такой выбор: они решили, что, будучи некрасивой и непривлекательной, она вряд ли сможет влюбить его в себя и получить возможность влиять на него.

То, что она не говорила по-английски, в их глазах было дополнительным преимуществом. Было еще одно соображение против его брака с Сарой: она состояла в родстве с Фоксами — амбициозными политиканами, долго правившими страной в прежние времена. Чарльз Джеймс Фокс был ее племянником, и король знал, какое зло этот человек причинил ему: он испортил принца Уэльского, научил его пить, играть в карты, волочиться за женщинами и привлек на сторону вигов.

И вот они разлучили его с Сарой, женили на уродливой немецкой принцессе, он вынужден был смириться, и они живут вместе уже более тридцати лет, но он никогда не разрешал ей иметь свое мнение и высказываться по какому-либо поводу, даже в детской распоряжался он сам.

Он никогда по-настоящему ее не знал. Он считал ее покорной, довольной своей участью — рожать детей одного за другим — казалось, она всегда была беременной или рожала. Однако во время его болезни она отбросила маску послушания и проявила свою волю и амбициозность. Питт — сам великий Питт — встал на ее сторону против Фокса и принца Уэльского, и она проявила себя достаточно грозно. И теперь она больше не ждала, когда поинтересуются ее мнением, она высказывалась, когда считала это нужным.

— Надеюсь, у новобрачных все будет в порядке, — сказала она. — Я до самого последнего момента боялась, что он откажется.

— Да. Чуть не отказался. Уже был готов. У алтаря. Мне пришлось действовать быстро. Иначе не знаю, что было бы. Не знаю, — ответил король.

— Он был в шоке, когда увидел ее, — добавила королева, злорадно улыбаясь. — Я говорила ему. Я действительно старалась. Моя племянница понравилась бы ему значительно больше.

— Каролина — вполне привлекательная молодая женщина.

Королева бросила на мужа такой презрительный взгляд, на какой только смогла отважиться. Неужели он неравнодушен к своей невестке? Он всегда был неравнодушен к женщинам, всю жизнь, несмотря на свою верность ей. Она подозревала, что в воображении он пережил не одно любовное приключение. У нее нет оснований быть ему благодарной, но они должны быть едины против принца Уэльского, против вигов и против его недуга.

— Может быть, поселятся вместе, — сказал король. — Я боялся скандала. Я боялся, что он откажется прямо у алтаря. Ужасный момент.

— Я очень надеюсь, — ответила королева, — что теперь, когда он женат, у него появится чувство ответственности. Нам не нужен скандал.

— Нет, — сказал король. — Опасно. Много волнений. Люди протестуют. Плохо живут. Дорого стоит еда. Спасибо Питту. Хороший молодой человек... но самонадеянный... очень самонадеянный, а, что?

— Мне кажется, мы должны быть благодарны мистеру Питту, — ответила королева.

— Сдерживает Георга. Немного умерил его любовь к Фоксу, а, что?

— Да. Он победил Георга в Палате с помощью Билля о регентстве.

Король вздрогнул. Он ненавидел напоминания о том времени, когда был не в состоянии править.

— Не нужны скандалы, — сказал он. — Очень плохо. Не могу не думать о том, что случилось во Франции. Король и королева... казнены. Я иногда думаю о них по ночам.

— Я скажу докторам, чтобы дали вам какое-нибудь снотворное.

— Не могу спать... думаю о сыновьях. Десять бессонных ночей подряд я думал о них. Где вы еще видели таких парней — всегда у них неприятности. Это все из-за женщин и... денег. Не знаю, почему, а? Я воспитывал их строго...

— Может быть, слишком строго, — холодно ответила королева, но король ее не слышал. Его мысли снова вернулись в прошлое.

Неожиданно королева проговорила:

— Я думала об Уильяме и его актрисе...

— Эта Джордан. У них уже второй ребенок. Позор. Они живут, как женатая пара в Питерсгеме, она играет в театре, и они заводят детей.

— Не собираетесь ли вы поговорить с Уильямом?

— Что я могу ему сказать?

— Вы можете сказать ему, что надо остановиться. Ему еще не время заводить семью... мы найдем ему принцессу.

— Кажется, они живут... прилично.

— Прилично! Они не женаты! Актриса, которая играет в мужском костюме, и каждый, у кого есть деньги на билет, может глазеть на нее!

Мысли короля вновь вернулись в прошлое, и он увидел, как молодой человек приезжает в уединенный домик, где живет прекрасная квакерша. Они нежно любили друг друга, ждали ребенка, он был принцем Уэльским, а потом и королем. Он понимал Уильяма и не хотел быть с ним слишком суровым.

Королева между тем продолжала:

— Георг жил с Марией Фицгерберт, и никто не знал, женаты они или нет. Потом у него были связи с другими женщинами, и вот теперь он женился на Каролине. Но я боюсь, что они не станут жить вместе. Уже и Фредерик не живет со своей женой, которая устроила настоящий зверинец в Отланде, я уверена, что у него достаточно любовниц. И вот теперь Уильям... Куда ни посмотри — всюду одни скандалы. Георг наконец женился, Фредерик женат. Пора и Уильяму жениться.

— Существуют Георг и Фредерик. Кто-нибудь из них обеспечит наследников, а, что?

— Вы так думаете? Георг уже терпеть не может свою жену. Фредерик не намерен жить со своей. Кто будет на троне после нас?

— Все зависит от Георга и его жены, что между ними произойдет, а, что?

— Вы хотите сказать, что если у них будут сыновья... или дочери... если у них будут дети... вы оставите Уильяма в покое, и пусть они... пусть он живет со своей актрисой?

— Не вижу причины, почему бы нет.

— Итак, все зависит от жены Георга — подарит ли она нам наследника.

— Да, от этого зависит многое.

— Хочу вас предупредить: я не собираюсь молча стоять в стороне и аплодировать незаконному союзу королевского сына и актрисы.

— И что вы собираетесь им предложить, а, что?

— Я найду возможность оторвать Уильяма от этой женщины. Конечно, он должен жениться.

— Подождем и посмотрим.

Вскоре прошел слух, что принцесса Уэльская ждет ребенка. Принц Уэльский выражал по этому поводу бурную радость и ясно дал понять, что не собирается больше иметь ничего общего со своей женой. Король был доволен тем, что его невестка так быстро доказала свою возможную плодовитость: ему очень не хотелось вмешиваться в жизнь Уильяма. Однако королева зорко следила за всеми своими сыновьями и твердо решила, что не потерпит связи даже третьего сына с играющей на сцене артисткой.

УТРАТА И «НИКТО»

Дороти была очень удивлена, когда получила письмо от Мэри Робинсон с приглашением навестить ее и обсудить новую пьесу, которую Мэри написала и в которой главная роль предназначалась ей. Дороти испытывала одновременно и удивление, и любопытство, ибо ей было известно, что миссис Робинсон — та самая Утрата, которая одно время была любовницей принца Уэльского, и с которой был связан большой скандал. Она решила не отказываться от приглашения и приехала к миссис Робинсон, жившей вдвоем с дочерью.

Миссис Робинсон протянула Дороти руку, попросив извинения за то, что не может подняться ей навстречу.

— Чтобы встать с кресла, мне нужна помощь: ревматизм.

Говоря это, она смотрела вокруг себя таким патетическим взглядом, что Дороти без труда распознала в ней трагическую актрису.

— Так мило с вашей стороны навестить меня, — продолжала Утрата. — Я была уверена, что вы приедете. Я наслышана о вашей доброте. Не так давно и я была в такой же ситуации. Так похоже. Люди толпами ходили на мои спектакли, как сейчас ходят на ваши.

— Я знаю, — ответила Дороти. — Кто же не знает миссис Робинсон?

Утрата опустила ресницы. Она была очень тщательно накрашена и выглядела весьма женственной в неярком шелковом наряде, отделанном кружевами. «В молодости она, наверное, была очень хороша», — подумала Дороти.

— Меня все звали Утратой, в «Зимней сказке» я имела огромный успех. Он сидел тогда в ложе... на балконе, вы, конечно, знаете эту ложу. Я никогда этого не забуду. Принц Уэльский не видел никого, кроме меня. Как приятно поговорить с кем-нибудь о театре! Я так часто думаю о тех днях. А теперь я такая беспомощная, вы видите... Слава Богу, за мной ухаживает дочь. У вас ведь тоже дочери, миссис Джордан? Какое счастье! Когда ты одинок... забыт... только дочь может тебя утешить!

— Вы выглядите, как человек, о котором... заботятся. Но вы хотели поговорить со мной о вашей пьесе, — сказала Дороти.

— Я собираюсь просить вас ее прочесть. Мой писательский труд сейчас очень важен для меня. Мы живем на то, что я зарабатываю... и моя пенсия, конечно. И, как видите, живем неплохо.

— Прекрасно, — ответила Дороти.

Утрата отреагировала на этот ответ одним из своих театральных жестов.

— Вы ведь знаете, как обычно бывает у нас, артистов. Мы привыкаем быть всегда на виду, заметными, потом вдруг оказывается, что тебя все забыли, ты одинок... в долгах. Мне кажется, я могу довериться вам, миссис Джордан... ведь я тоже когда-то играла на сцене.

— Вы считаете, что в вашей пьесе есть роль для меня?

— Без сомнения. Я писала пьесу, думая о вас... и Саре Сиддонс, и Элизабет Фаррен. Есть роли и для миссис Поуп, и для Баннистера, так что все будут довольны.

— Хорошие роли для всех?

— Превосходные. Эта пьеса написана с определенной целью. Я хочу привлечь внимание публики к этой ужасной привычке — азартным играм — и внести свой скромный вклад в борьбу с этим пороком.

— Вы уверены, что зрителям это понравится?

— Им придется заставить себя отнестись к пьесе серьезно. И это само по себе уже будет полезно. Мне кажется, вы сомневаетесь, миссис Джордан?

— Просто я думаю, что зрители приходят в театр развлекаться, а не получать уроки. И артисты, и писатели должны их развлекать, а не заставлять любить то, что предлагается вопреки их желанию.

— Моя дорогая миссис Джордан, у меня очень прогрессивные идеи. Я написала пьесу о картежниках, и мистер Шеридан должен ее поставить ради меня. Для него у меня тоже есть экземпляр, я пошлю ему, но я хочу, чтобы вы прочитали... именно вы. Я очень хотела вас видеть.

— Очень мило с вашей стороны.

— Может быть, это просто любопытство. Я столько слышала о вас.

— Надеюсь, вы не верите всему, что говорят обо мне.

Утрата рассмеялась. Смех ее был театральным, как все, что от нее исходило, — громким и неестественным. Дороти чувствовала себя так, словно они разыгрывают на сцене какую-то пьесу, может быть, ей так казалось, потому что обе они были актрисами.

— Мне вы можете ничего не говорить обо всех этих сплетнях, моя дорогая миссис Джордан. Никто... не был так оклеветан и опорочен, как я. Вы слишком молоды, чтоб это помнить...

— Наверное, в то время меня еще не было в Лондоне, я приехала около десяти лет назад.

— Уже десять лет, — пробормотала она. — Десять лет. Кажется, все это было только вчера. Вы знаете, я верила ему. Бедные женщины, мы им всегда верим, не правда ли, миссис Джордан?

— Пожалуй, да, — ответила Дороти. — Вы хотите, чтобы я прочитала пьесу и потом поговорила с мистером Шериданом?

— Только скажите ему, что вы с удовольствием в ней сыграете. Я думала, что это продлится всю жизнь. Я оставила сцену. Мне сказали, что возлюбленная принца Уэльского не может продолжать выступать. Шеридан предупредил, что если я уйду, вернуться будет невозможно. Он говорил, что публика непостоянна, она меня забудет и не примет, если я надумаю вернуться. Как он был прав! И когда все это кончилось, — она рассмеялась. — Конечно, он был прав. Но были предложения. Много предложений. Мистер Фокс был моим другом и много сделал для меня, он обеспечил мне содержание. Потом он пропал с моей горничной, миссис Армстед. Говорят, он на ней женился. Как вы думаете, это правда? Может ли такой человек, как мистер Фокс, жениться на горничной, как вы считаете? И как странно, что она, которая... мне прислуживала, может стать миссис Чарльз Джеймс Фокс. Жизнь — очень странная штука, миссис Джордан.

— Очень странная, — согласилась Дороти.

Она поднялась. У нее было огромное желание бежать из этой комнаты. Ей было не по себе. Эта женщина явно старалась ей что-то внушить.

— Вы должны представить себе свою жизнь через пятнадцать лет. Женщина, которая отдала все ради любви. Женщина, которая не требовала ничего взамен.

Но это была неправда... Миссис Робинсон как раз и требовала. И получила то, что требовала, — она имела дом и содержание. В обмен на его письма. История отношений принца Уэльского и миссис Робинсон была известна всем.

— Пожалуйста, останьтесь. Я попрошу мою бесценную дочь напоить нас чаем. Мы не так часто имеем удовольствие принимать знаменитую миссис Джордан.

Она крикнула:

— Мария, Мария! Дорогая! Прошу тебя, подай чай. Дочь появилась тотчас же.

— О, миссис Джордан, я так рада, что вы остались!

У мамы редко бывают гости, а она так любит поговорить. Ты хорошо себя чувствуешь, мама? Утрата улыбнулась дочери.

— Видите, как за мной ухаживают, миссис Джордан? Посиди с нами немного, дорогая. Миссис Джордан обещала побыть еще немного и поговорить со мной.

Но говорила сама Утрата. Она рассказывала о том необыкновенном времени, когда была любовницей принца Уэльского, она живописала романтические свидания на Ил Пай Айленд, ухаживание принца, когда он добивался ее.

— Я отдала любви все, — говорила она, используя драматургические штампы. — И вы это поймете, миссис Джордан. Мне следовало быть более благоразумной, не так ли? Но кто благоразумен в любви? Я любила не умом, а сердцем! И не думала о вознаграждении. Но у меня есть дочь, и нам удается неплохо жить, правда ведь, крошка?

— Мы живем прекрасно, мама. Ты говорила с миссис Джордан о пьесе?

— Миссис Джордан обещала поговорить о ней с мистером Шериданом, и она хочет играть главную роль. Эта пьеса, возможно, будет идти очень долго. Всегда найдутся люди, которых нужно предостеречь от этого ужасного порока — карточной игры. Вы ведь знаете, что его погубили карты. О, как он тогда был красив! Сейчас он немного толстоват... но все такой же элегантный... и, конечно, неотразимый! Но он не может быть верен никому. Мы так много слышали о миссис Фицгерберт.

Гримаса, появившаяся на ее лице, должна была изобразить сочувствие, но в глазах ясно читалась зависть: она не была настолько талантливой актрисой, чтобы ее скрыть.

— Но и с ней он был недолго. И эта несчастная, на которой он женился. Он не может быть долго с одной женщиной! И... никто из принцев на это не способен.

«Она предупреждает меня, — думала Дороти. — Что, она думает, я стану делать? Хранить его письма, чтобы потом воспользоваться ими так, как она это сделала с письмами Георга?»

— Принцы, принцы, — продолжала Утрата. — Не верьте принцам.

Дороти похвалила чай и сказала, что непременно купит такой же. А сейчас ей пора. Она постарается прочитать пьесу как можно быстрее.

— Как мило с вашей стороны, что вы навестили нас, — продолжала Утрата. — Мне нужно было видеть вас. Такая же актриса, как я... Это напомнило мне о многом...

По дороге на Сомерсет-стрит Дороти не могла избавиться от тревожных мыслей. Впервые за время совместной жизни с Уильямом она почувствовала себя неуверенно. Из головы у нее не шла эта несчастная накрашенная женщина с театральными жестами и неестественно громким смехом, бывшая в свое время красавицей, и ее роман с молодым принцем Уэльским. А потом — разочарование и конец. «Не доверяйте принцам». Холодный ветерок, налетевший откуда-то в жаркий день.

Шеридан решил поставить пьесу миссис Робинсон с мало выразительным названием «Никто». Он знал, что рискует: среди покровителей театра было немало картежников, и вряд ли они станут спокойно сидеть на своих местах и слушать проклятия в адрес своего любимого занятия. Он опасался враждебного приема. Кроме того, миссис Робинсон отнюдь не гений. Но с другой стороны, она в свое время была главным действующим лицом громкого скандала, и тот факт, что ведущая актриса — любовница одного из принцев, а сама миссис Робинсон — автор пьесы — была любовницей принца Уэльского, тоже чего-то стоит. К тому же он искал новые пьесы. Старые постановки, пользующиеся популярностью, прошли уже очень много раз, и хотя публика будет требовать Пикля, когда он предложит ей что-то новое, он должен это сделать. Кто знает, и спорный сюжет может стать модным.

В театре уже шли репетиции пьесы «Никто», и Шеридан дал себе самому слово не упустить шанса на успех. Было невозможно сохранить в тайне сюжет, и среди театралов быстро распространилась новость, что Шеридан намерен отучить публику от карт. Может быть, следующим станет пьянство. Прежде, чем они успеют сообразить, что происходит, они окажутся в пуританском обществе, которое уже изведали и к которому, по общему мнению, можно больше не возвращаться. Людям больше по душе короли с их любовницами, чем пуританская добродетель.

Шеридан был не только хозяином театра, но и политическим деятелем. Отражала ли пьеса его собственные настроения? Ни в коем случае! Разве только принц Уэльский был более заядлым картежником, чем Шеридан. Их обоих пристрастил к картам Чарльз Джеймс Фокс, который сам проиграл несколько состояний. Шеридан был весь в долгах. Может быть, он изменился? Может быть, это как раз тот случай, когда человек устал от грехов, и его потянуло к добродетели? Как бы там ни было, до сих пор у них не было пьес, направленных против карточной игры.

Однажды, когда Дороти вернулась в свою гардеробную после репетиции, она нашла на туалетном столике записку: «Прокляните «Никто», или вы сами будете прокляты».

Она сразу же отнесла ее Шеридану, который только пожал плечами.

— Вы не единственная, кто получил такое письмо. Мы все получили.

— И что же вы намерены делать?

— Играть. Мы уже репетируем. Мы не можем обращать внимание на сумасшедших.

— Да, но сумасшедшие могут провалить спектакль.

Он положил ей руку на плечо.

— Зал будет забит.

Однако Дороти было тревожно. Она очень чутко реагировала на публику, и доброжелательное отношение ее успокаивало. Так было всегда. У нее не было уверенности Сары Сиддонс, для которой ничто не имело значения, кроме собственного величия. Дороти нужна была дружелюбная публика, публика, которая хотела ее видеть.

— Я не уверена в этом, — ответила она.

С того момента она полностью погрузилась в работу. Она жила в Лондоне и не ездила в Питерсгем-лодж. Герцог писал ей. Он ждал ее, и в письмах чувствовался мягкий упрек. Она писала ему, что очень занята спектаклем и боится превратиться в несдержанную, раздражительную особу «не-тронь-меня», которую невозможно любить, и поэтому предпочитает пожить одна. Она уверена, что и он, и няньки прекрасно ухаживают за детьми.

Она навестила Эстер, чтобы поговорить с ней о разных делах. Эстер считала, что ей следует отказаться от участия в «Никто» под любым предлогом.

— В конце концов, ты можешь сослаться на болезнь,— сказала она.

— Я могу. Но я все время думаю об этой женщине. Я понимаю, что эта пьеса значит для нее. Она хочет, чтобы ее поставили. Она мечтает быть в некотором роде первооткрывателем, это как бы искупление за прошлое.

Эстер не скрывала своего удивления.

— Принц Уэльский не испытывает ни малейшей потребности в искуплении, хотя он один из тех, кто ее предал.

— Она грозилась опубликовать его письма. И этим добилась материального обеспечения. Может быть, она испытывает неловкость из-за этого. Мне ее жаль. Похоже, что она и в жизни играла. Она, наверное, много страдала, может быть, поэтому она так и поступила... не нарочно.

— Некоторые люди не могут перестать играть.

— Я все время о ней думаю. Эстер внимательно посмотрела на сестру.

— У тебя все хорошо с герцогом?

— Конечно.

Эстер замолчала, но Дороти прекрасно знала, о чем она думает. Как долго еще она пробудет с Уильямом? Уже сейчас их связь длится дольше, чем связь Утраты с принцем Уэльским. И отношения совсем другие. Нежные, почти уважительные. У них уже два сына, и герцог обожает их. Они словно созданы для этого: она — для материнства, он — для отцовства. «У нас все по-другому, совсем по-другому», — думала Дороти. И она сказала решительно:

— Будь, что будет, но я сыграю эту роль. Вернувшись в театр, она узнала, что Элизабет Фаррен отказалась от участия в «Никто»: в этой пьесе здорово досталось ее другу, и, конечно, она не могла поступить иначе. Ее любовник, граф Дерби, предупредил, что грядут неприятности и ей играть не следует. По мере того, как приближалась премьера, волнение Дороти усиливалось. И утром в день премьеры «Никто» на Сомерсет-стрит приехал Уильям.

— Мы надеялись, что вы все-таки выберетесь к нам. Георг был очень разочарован, — сказал он весьма холодно.

— Милый Георг! Вы объяснили ему, что я была занята репетициями?

— Нет. Вы думаете, что он смог бы понять? Но он понял, когда я ему объяснил, что вы поехали навестить дочек.

— Понял?! — Она была в ужасе.

— Что у вас есть время для дочерей, и нет времени для сыновей.

— Это же неправда!

Страх перед приближающимся спектаклем был похож на чудовище, которое надвигалось на нее, дышало огнем ей в лицо, а она не могла отгородиться от него, ей некуда было отступать. Она наверняка забудет свой текст. Она уверена, что забудет. Предстоит что-то ужасное. И семья, ради которой она переносит все эти страдания, потому что в глубине души не может не думать о деньгах, сердится на нее только из-за того, что она навестила сестру, испытывая потребность поделиться своими страхами, ибо ее сестра-актриса, и ей самой известно, как тяжело выходить на сцену, когда тобой владеет страх!

— Проклятье! Это правда. Вы не навещали девочек? — спросил Уильям.

— Я поехала поговорить с Эстер об этом кошмаре с «Никто». И если вы не в состоянии понять, что я сейчас испытываю, я не хочу с вами разговаривать. Я не хочу разговаривать ни с кем.

— Это отставка?

— Если вы приехали, чтобы упрекать меня в том, в чем совершенно ничего не понимаете, — да.

— Я кое-что знаю про сцену.

— Палуба «Пегаса» не то же самое, что Друри-Лейн.

Лицо ее пылало от злости. Никогда прежде он не видел Дороти такой.

— Прекрасно, — сказал он. — Отправляйтесь к своим бесценным дочерям и оставьте сыновей мне.

С этими словами он уехал.

Она не могла в это поверить, первый раз он разговаривал с ней так. Дороти думала: это моя вина, я не сдержалась, дала волю своему ирландскому темпераменту. Лучше бы я никогда не слыхала про «Никто». Эта женщина — злая прорицательница с размалеванным лицом, украшенная кружевами, и страх вошел в ее душу вместе с сомнениями в тот момент, когда она ее увидела. И не только из-за пьесы. Она провела день в нервном напряжении и была почти счастлива, когда наступило время ехать в театр.

Обстановка там была ужасная. Назревал большой скандал, и Шеридан был готов к неприятностям. Зал был полон, несколько завсегдатаев игорных домов, без сомнения, пришли с определенной целью. Как только занавес поднялся и начался спектакль, враждебное отношение зрительного зала стало очевидным. На сцену полетели гнилые фрукты. Даже воспитанные леди смеялись, прикрывшись веерами, и до актеров долетали злые и грубые реплики. Дороти держалась, это не может длиться вечно, говорила она себе, это должно когда-то кончиться.

В тот вечер она была очень благодарна своим коллегам-актерам: какие бы баталии ни происходили за кулисами, на сцене они становились товарищами. Все играли, не обращая внимания на зал. Да, в тот вечер она была им благодарна за поддержку. Она не помнила, как они доиграли до конца, но доиграли, и занавес опустился под свист и неодобрительные восклицания. Бедная миссис Робинсон, думала Дороти, это конец «Никто»!

Она чувствовала себя измученной и больной. Может быть, она еще не оправилась после родов. Может быть, та жизнь, которую она вела, была слишком тяжела для нее. Жизнь популярной актрисы нелегка сама по себе, невозможно одновременно с этим быть любовницей требовательного принца и матерью маленьких детей. Может быть, ей следует оставить театр? Так, как Утрата Робинсон?

Только имея столь понятливого и послушного помощника, как Уильям Сиддонс, можно сочетать такие трудные обязанности, как работа актрисы и воспитание детей. «Это начало конца?» — спрашивала она себя и видела его лицо, холодное, почти ненавидящее, когда он напомнил ей о поездке к дочерям. Она открыла дверь своей гардеробной, и когда она туда вошла, кто-то выступил из темноты и обнял ее.

— Уильям!

— Конечно, я приехал, — ответил он. — Ужасная пьеса! Зрители были в отвратительном настроении.

— Вы были в зале?

— Нет, за кулисами. Я был готов выскочить на сцену и увести вас, если что-то случится.

Она почувствовала, как покой и счастье наполняют ее сердце.

— О, Уильям... я боялась...

— Нечего бояться, — ответил он.

— Но вы думали...

— Ревнивый, — сказал он, — ревнивый дурак ваш Уильям, вот он кто.

Ссора была забыта.

Они давали «Никто» еще два раза после премьеры, третий вечер оказался последним.

Дороти была счастлива. Не было никаких недоразумений. Между нею и Уильямом все было, как прежде, в самом начале. Но она должна помнить, что нельзя допускать ревности между двумя ее семьями. Она хотела бы собрать всех под одной крышей, и хотя она знала, что Уильям любит ее и готов выполнить любую просьбу, существовало что-то, о чем она не отваживалась его просить.

ПРОВАЛИВШАЯСЯ ПОДДЕЛКА

Она ожидала, что Уильям поддержит ее решение оставить театр, но ошиблась. Он проявлял большой интерес ко всем ее ролям и был готов к тому, что ей часто придется оставаться в Лондоне. Деньги, которые она получала в театре, были очень кстати. Дороти платили больше, чем любой другой актрисе, и она полностью оплачивала все расходы по дому, где жили девочки и Эстер. Она была очень рада, что ей не приходится просить помощи у герцога, особенно теперь, когда у них появились собственные дети. Уильям был очень привязан к сыновьям, и хотя он никогда не возражал против визитов девочек, было очевидно, что мысль поселиться всем вместе не приведет его в восторг.

Она могла это понять: он не хотел постоянных напоминаний о ее отношениях с Дэйли и Фордом, которые продолжали здравствовать. Ей нужны были деньги, которые давала профессия; Уильям, который так же, как его братья, не утруждал себя мыслями о том, что сколько стоит, постоянно был без средств. Она должна работать, она должна знать, что ее дети ни в чем не нуждаются.

Известие о женитьбе Ричарда Форда стало для нее ударом. Его жена имела какую-то собственность, что позволило ему стать членом городского магистрата. Отец одобрил его выбор, и Ричард начал свой путь в высшее общество. Дороти была в гневе. В течение всех лет, прожитых вместе, пользуясь всем, что давали ее заработки, он отказывал ей в единственной просьбе — жениться. И вот теперь... вскоре после того, как они расстались, он женился. Ричард ждал подходящего момента. Он был безвольным человеком. И как только она могла верить, что любит его! И он был отцом двух ее маленьких дочек! Это было унизительно, и только преданность Уильяма успокаивала ее.

Вскоре после фиаско пьесы «Никто» в Питерсгем-лодж появился визитер, просивший встречи с герцогом Кларенсом и миссис Джордан. Он отрекомендовался человеком, беседа с которым будет очень интересна им обоим. Его имя — мистер Самуэль Ирланд — им ничего не скажет, но когда он посвятит их в подробности одного открытия, они, без сомнения, проявят интерес к его визиту.

Герцог, явно заинтригованный, велел проводить его в столовую, где в это время не было никого, кроме него и Дороти.

— Ваше Высочество! Миссис Джордан! — приветствовал их мистер Ирланд с поклоном. — Как хорошо, что вы согласились принять меня. Я сразу же приступаю к делу. Мой сын, Уильям Генри, сделал великое открытие. К нему в руки попал старый сундук, ранее принадлежавший покойному Уильяму Шекспиру, и в этом сундуке оказались пьесы и документы, которые, поскольку они были положены туда самим Шекспиром, никому не известны до сих пор.

— Это невероятно! — воскликнула Дороти. — Где этот сундук?

— Он в доме моего сына, мадам. Он считает это величайшим открытием наших дней. Он попросил меня обратиться к вам, сэр, как к покровителю театра, и к вам, мадам, как к нашей величайшей актрисе...

— Когда мы можем взглянуть на эти пьесы?

— Если Ваше Высочество назначит мне время, мы с сыном принесем одну из пьес, когда вам будет угодно.

— Такое дело должно быть сделано немедленно, — сказал герцог. — Приносите их завтра утром в мой дом в Сент-Джеймсе, — и улыбнулся: — Я надеюсь, что вы там тоже будете, любовь моя?

Дороти сказала, что, конечно, будет: ее очень заинтересовало это великое открытие.

На следующий день мистер Самуэль Ирланд вместе со своим сыном явились в апартаменты герцога Кларенса в Сент-Джеймсе, имея при себе рукопись с надписью «Вортигерн и Ровена», Уильям Шекспир.

— Вы убедитесь, что пьеса написана в стиле Шекспира, — сказал Уильям Ирланд. — Сперва мне показалось, что это розыгрыш, но когда я прочитал... мои сомнения рассеялись.

Встреча была прервана приездом принца Уэльского, который узнал новость и хотел видеть «открытие».

Дороти не видела Георга со времени его женитьбы, и ей показалось, что он выглядит хуже, чем раньше. Она знала от Уильяма, с каким нетерпением он ждет рождения своего ребенка и надеется, что это будет мальчик, хотя и рождение дочери означает для него освобождение от жены, к чему он стремится всей душой, если она родит здорового ребенка, у него будет право никогда больше не видеть ее.

— Это восхитительно! - воскликнул принц. Он повернулся к Уильяму Ирланду и сказал: — Прошу вас, расскажите, как вы разыскали этот сундук.

— Мой отец — писатель и гравер... Ваше Высочество. Он попал в Стрэдфорд-на-Эйвоне, так как работал над книгой «Виды Эйвона» и делал там гравюры. Я поехал с ним и познакомился с одним пожилым джентльменом, имя которого я не могу назвать, ибо дал торжественную клятву сохранить его в тайне. Он показал мне этот сундук и разрешил привезти содержимое сюда, чтобы обнародовать его.

Принц Уэльский взял в руки документ, подписанный Шекспиром: почерк был очень похож на шекспировский. Печать на документе соответствовала елизаветинским временам; принцу Уэльскому показалось, что и пергамент был такой, какой использовали в то время.

Слуга доложил о приезде мистера Шеридана. Шеридан также узнал о появлении не известной никому пьесы Шекспира и поспешил к герцогу.

— Проводите его сюда, — сказал принц Уэльский. Когда Шеридан просмотрел рукопись, он увидел, что пьеса очень длинная, написана белым стихом в стиле известных пьес. Он решил, что, подделка это или нет, ему придется ее поставить, иначе это сделает Ковент-Гарден, и тогда ему точно не избежать больших неприятностей. Как бы там ни было, пьеса длинная, и можно считать, что за ту же цену он покупает не одну, а целых две пьесы. Он сообщил об этом присутствующим, а также о том, что намерен поставить «Вортигерна и Ровену» в своем театре.

Весь театральный мир немедленно узнал об удивительной находке и о том, что в Друри-Лейн уже начались репетиции, миссис Джордан репетирует Флавию, Джон Кембл — Вортигерна. На первой репетиции Шеридан заподозрил подделку, и по мере того, как труппа продиралась сквозь труднопроизносимый текст, стало совершенно очевидно, что пьеса не имеет никакого отношения к эйвонскому барду.

Шеридан задумался. Он заплатил за пьесу немалую сумму. Публика будет стремиться в театр, чтобы увидеть найденное шекспировское творение. Он не может позволить владельцам Ковент-Гарден смеяться над ним. Они должны обмануться, не подать вида, что это подделка, и посмотреть, возможна ли обмануть публику.

Миссис Сиддонс не явилась на очередную репетицию, вместо этого она прислала письмо, в котором сообщала о своей серьезной болезни и выражала сомнение в том, что сможет сыграть порученную ей роль. Работа продвигалась плохо, воспоминания о «Никто» были еще очень свежи. Дороти только молилась о том, чтобы тот вечер не повторился.

Актеры проявляли предусмотрительность и осторожность. Кембл, без сомнения, тоже хотел бы отказаться от своей роли, но поскольку Сара сделала это раньше, не считал возможным как бы последовать ее примеру.

Наступил вечер премьеры. Зрители несколько часов прождали на улице в надежде попасть внутрь и оценить «Вортигерна и Ровену», так что зал был не просто заполнен, но переполнен, зрители теснились всюду, даже в оркестровой яме, и постоянно возникали ссоры из-за мест.

Театральная публика знала своего Шекспира, и ей не потребовалось много времени, чтобы обнаружить подделку. Строки из других шекспировских пьес встречала осуждающим шепотом.

— Замолчите! — крикнул какой-то мужчина в одной из лож. — Неужели вы не понимаете, что оскорбляете Шекспира!

Насмешки слились в общий гул. Кто-то бросил апельсин в мужчину в ложе, и вскоре ему пришлось сильно пригнуться, потому что апельсины полетели в него градом.

В это время Кембл продолжал монотонно произносить свой монолог без малейшего энтузиазма и веры в то, о чем он говорит. Зрители смеялись, шикали, свистели. Дороти подошла к рампе и попыталась говорить громче, чтобы перекрыть шум зрительного зала.

— Долой! — кричали зрители. — Это жалкая подделка!

— Подделка! Подделка! Подделка! — скандировали зрители.

— Это такой же Шекспир, как...

За кулисами Уильям Ирланд умирал от страха.

— Прекратите, — сказала ему Дороти. — Иногда публика и так себя ведет.

— Маленького Пикля! — кричал зал. — Мы хотим маленького Пикля!

Случилось то же самое, что и с «Никто». Дороти никогда не могла спокойно воспринимать такую публику, как делали многие ее коллеги. Она чувствовала себя усталой и больной, ей пришлось убежать со сцены, чтобы подавить приступ тошноты. Это был кромешный ад, занавес опустился, чтобы никогда больше не подняться для этой пьесы.

И все-таки Дороти испытывала жалость к перепуганному молодому человеку, которого она нашла в Зеленой Комнате. Он боялся возвращаться в дом отца, он вообще боялся выходить на улицу, ему казалось, что толпа растерзает его на куски за то, что он сделал. Он выглядел таким юным, наверное, чуть старше Фанни, и Дороти предложила ему на ночь спрятаться в ее доме на Сомерсет-стрит, а утром перебраться туда, где его никто не найдет. Он улизнул из театра, и, вернувшись домой, Дороти обнаружила, что он уже там.

— Вам следовало сказать мне всю правду, — начала она. — Как же вы могли надеяться на то, что ваш обман не будет раскрыт?

— Мне казалось, что все сойдет гладко. Отец поверил мне. Все верили сначала. Мистер Шеридан купил пьесу.

— Вы действительно надеялись провести всех нас?

— Люди любят то, что, по их мнению, они должны любить. Они идут смотреть Шекспира и засыпают во время спектакля, но они гордятся, что видели Шекспира. Потом они идут смотреть какой-нибудь фарс, хохочут и аплодируют.

— Это правда, — сказала Дороти.

— Я хотел только доказать, что они все преклоняются не перед пьесами Шекспира, а перед его именем.

Дороти вспомнила, что Уильям говорил о короле, который ходил в театр только на Шекспира, так как не сомневался в том, что его подданные хотят, чтобы он смотрел именно Шекспира, а сам считал его скучным и глупым.

— Расскажите мне, как вы все это проделали, — попросила Дороти. — Мне кажется, что это не такая уж глупая выдумка.

— Мой отец — большой почитатель Шекспира, и мне хотелось сделать ему какой-нибудь подарок. Я знал, что он очень обрадуется, если это будет какая-нибудь шекспировская реликвия. У меня, конечно, ничего не было, и тогда я решил подделать документ и поставить на него печать со старого манускрипта. Поскольку я работал в конторе у адвоката, мне ничего не стоило раздобыть и пергамент, и печать. Я смастерил эту подделку и подарил отцу, который пришел в полный восторг. И тогда же я подумал, что если смог так хорошо подделать один документ, почему бы не подделать пьесу.

Тогда я взял в конторе бумагу — именно ту, на которой писали во времена Шекспира, — я знаю, что это такое, ибо у нас в конторе хранились настоящие документы того времени, — и написал пьесу. Потом я придумал всю эту историю про сундук, и все очень заинтересовались. Я уже и сам поверил, что все так и было, что все это правда.

— А теперь вы сожалеете об этом? — спросила Дороти.

— Мне не удалось доказать то, что я хотел.

Дороти с грустью смотрела на него. Бедняга. Она не знала, что его ждет. Подобная подделка, конечно, преступление, но, может быть, Шеридан не станет его преследовать, чтобы самому не оказаться в неловком положении — будучи не только владельцем театра, но и политиком, он, конечно, не мог себе позволить нанести такой удар по собственной репутации.

Она сказала об этом юноше, чтобы успокоить его, и он стал ей рассказывать, как ему надоела работа в адвокатской конторе, как он мечтает стать писателем. Ему известно про Томаса Чаттертона, который покончил с собой в юном возрасте. Почему? Потому что он не был признан. И вообще — разве можно добиться признания? К писателям оно приходит только после смерти.

— И поэтому вы решили доказать, что публика любит то, что проверено, что уже известно и что ей пристало любить? Однако должна вам сказать, что сегодня вы получили прекрасный урок: чтобы заслужить признание, которое имеет Шекспир, надо писать так, как он.

— Почему вы так добры ко мне, миссис Джордан? Почему вы меня спрятали здесь?

— Может быть, потому, что вы молоды, а молодым всегда трудно. Может быть, потому, что у меня есть дочь — она так же упряма, как вы, такая же тщеславная... завистливая. Откуда мне знать, почему? — Она улыбнулась. — Ужасный вечер. Когда вы немного отдохнете, уезжайте из Лондона ненадолго. Потом, когда все забудется, я думаю, это случится скоро, возвращайтесь к отцу, признайтесь ему во всем и... будьте хорошим адвокатом.

— Я никогда не забуду вашу доброту, миссис Джордан.

Она ответила ему улыбкой и сказала, что очень устала и хочет лечь спать. На следующее утро юный Уильям Ирланд покинул ее дом, и она никогда в жизни его больше не видела.

РОЖДЕНИЕ ДОЛГОЖДАННОГО РЕБЕНКА

В течение лета и осени все с нетерпением ждали, когда же родит принцесса Уэльская, и с наибольшим нетерпением — сам принц. Он был очень возбужден и часто приезжал в Питерсгем-лодж.

— Она должна родить, — кричал он. — Я не знаю, что мне делать, если случится что-нибудь плохое. Я не смогу приблизиться к ней снова, а они будут меня заставлять. О, Уильям, какой ты счастливчик! Ты даже представить себе не можешь, как тебе повезло. Никто не знает, что значит быть женатым на этом... чудовище!

Он играл со своим тезкой, маленьким Георгом. Мальчик очень любил эти игры: дядя, ярко одетый, позволял кататься на себе верхом и добродушно отвечал на детскую болтовню.

— Принц любит детей, — говорила Дороти Уильяму. — Он будет гораздо счастливее, когда появится ребенок. И не только потому, что нужен наследник, а потому, что он станет отцом.

Волнующее событие произошло в ноябре. Король ехал в парламент, и люди, стоявшие вдоль улиц, смотрели на проезжавшую мимо карету. Нельзя сказать, что в толпе были только его приверженцы, многие пришли, чтобы напомнить королю о своих претензиях — низком жаловании, высоких ценах на хлеб. Король вынужден был считать каждый пенни, казна была пуста, и большие долги могли быть покрыты только за счет налогов. Огромные долги принца Уэльского, ставшие известными перед его женитьбой, потрясли многих. Было слишком много богатых и слишком много бедных. Нельзя было не думать о трагедии, которая произошла во Франции, и король часто спрашивал себя, возможно ли такое в его стране.

До короля долетали крики «Долой королей!», но он делал вид, что ничего не слышит. Его нельзя заподозрить в трусости. Король Георг будет исполнять свои обязанности всегда. Проблема была в том, что он не всегда знал, что именно следует делать. Когда карета проезжала мимо одного нежилого дома, раздался выстрел. Пуля не попала в карету, но король не сомневался в том, что она предназначалась ему. Он не пошевелился, сидел прямо, не глядя по сторонам.

— Ваше Величество, — обратился к нему шталмейстер, сидевший вместе с ним в карете, — не считаете ли вы, что нам следует вернуться?

— Зачем, а? — спросил король. — Выстрел? Если пришло мое время, значит, оно пришло. Все в руках Божьих, и я вручаю ему свою жизнь. Если он не захочет ее спасти, значит, она не будет спасена.

Его спокойствие подействовало на всех, и они продолжили путь. В парламенте он вел себя так, словно ничего не произошло, но обратная дорога оказалась еще ужаснее: карету забросали камнями, и один угодил королю в руку. Пуля просвистела у него над ухом и застряла в обивке кареты. Король посмотрел на нее.

— Немного пониже, и конец Георгу Третьему, — сказал он.

Вернувшись в Сент-Джеймс, он застал королеву и дочерей в возбужденном состоянии. Им уже было известно, что в короля стреляли, и они с нетерпением ждали его возвращения.

— Вы видите, что я цел и невредим, — сказал он. — Нет еще Божьей волн на то, чтобы я умер.

Королева послала за Уильямом, и когда он приехал, обняла его не слишком горячо. В этом не было ничего необычного. Королева не испытывала большой привязанности ни к кому из своих детей, кроме принца Уэльского; она проводила много времени в обществе дочерей не потому, что любила их, а потому, что не хотела оставлять без присмотра. Она была недовольна Уильямом, который, в некотором смысле, забросил семью. Он жил в своем питерсгемском доме вовсе не так, как подобает королевскому сыну. Казалось, однако, что он вполне доволен этой жизнью, очень редко появлялся при дворе и вел себя, как заурядный сельский житель.

«Все из-за этой актрисы», — думала королева. Как мать и как английская королева, она не одобряла этой связи.

— Ты слышал, Уильям, что случилось с Его Величеством на обратном пути из парламента?

— Да. Об этом все говорят. Я надеюсь, что Его Величество не пострадал.

— Его Величество всегда исполняет свой долг. А в данном случае его долг заключался в том, чтобы не обращать внимания на действия маньяка. Я хотела бы, чтобы все члены семьи так же осознавали свой долг.

— Я думаю, что все способны выполнить свой долг, когда возникает необходимость.

— Я очень рада слышать это от тебя, ибо очень возможно, что именно тебе придется исполнить свой долг.

Уильям посмотрел на нее с тревогой.

— Да, — продолжала она, — если бы эта пуля убила твоего отца...

— Не приведи Бог, — воскликнул Уильям.

— Воистину, не приведи. Было бы ужасно... но даже сейчас... при том состоянии здоровья отца...

— Разве он болен?

— Будем откровенны, Уильям. Болезнь отца шесть лет назад дала очень серьезный повод для волнений. И тебе должно быть хорошо известно, как и всем нам, что он полностью не поправился с тех пор. Это может повториться... и тогда...

Уильям начал испытывать беспокойство. Об этом его мать никогда раньше не говорила. Наверное, она делает это сейчас с какой-то целью.

— Скоро должен родиться этот ребенок. Если все пройдет благополучно, я вздохну с облегчением. Если нет...

— Но ведь все идет хорошо. Я слышал, что у Каролины прекрасное здоровье.

— Рождение ребенка всегда неизвестность. Я молюсь о том, чтобы Каролина родила здорового мальчика... или девочку. Но если не случится...

— Пожалуйста, не говорите об этом.

— Ты — суеверный матрос! Не будь дураком, Уильям. Надо смотреть на жизнь реально. Если что-нибудь будет не так, Георг никогда не станет снова с ней жить. И я могу сказать, что понимаю его. Она просто... невозможна. Ненормальная, по-моему. Во всей Европе нельзя было найти принцессу, менее подходящую твоему брату. Если бы он послушался меня... Но сейчас уже слишком поздно. Он сказал, что выполнил свой скорбный долг. Если эта попытка не удастся, других никогда не будет. И было бы жестоко требовать их от него.

— Может быть, он передумает?

Королева рассмеялась, но смех ее был безрадостен.

— Жена Фредерика не может иметь детей... и он не хочет с ней жить. Я хочу напомнить тебе, что следующий — ты. Если Каролину постигнет неудача, тебе придется выполнить свой долг, Уильям.

— У меня еще есть братья.

— Ты следующий по возрасту.

— Я уверен, что один из младших...

— Как ты думаешь, сын мой, за что тебя содержит государство, если не за то, что ты исполнишь свой долг перед ним, когда потребуется? Твоя частная жизнь позорна. Неужели никто из вас не может жить прилично?

Уильям вспыхнул.

— Уверяю вас, что именно так я и живу со своей семьей.

— Твоя семья! Кто она? Актриса, которая никогда не была замужем, но завела детей еще до того, как ты ее подобрал! Незаконные дети.

— Ваше Величество, я вынужден просить вас, не говорить об этой леди в таком тоне.

— Сентиментален так же, как и суеверен. Прекрасно, Уильям. Будь суеверным, будь сентиментальным. Но до тех пор, пока ты помнишь, что при необходимости тебе придется выполнить свой долг. На самом деле это все, что я хотела тебе сказать.

— Я хотел бы повидать отца прежде, чем уехать.

— Зачем? Попросить его обеспечить содержание твоей любовнице и подыскать тебе подходящую невесту?

— Я хотел бы справиться о его здоровье.

— Он не так хорошо себя чувствует, чтобы принять тебя.

— Я полагал, по вашим словам, что выстрел не причинил ему вреда.

— Мой дорогой Уильям, он часто плохо себя чувствует. Эти приступы случаются постоянно. Я знаю свой долг. Он заключается в том, чтобы защищать его от сыновей, один вид которых приводит его в волнение и вызывает очередной приступ. Нет, Уильям, тебе нельзя видеть короля. Ступай домой и подумай о том, что я тебе сказала. Если Каролина не родит наследника престола, тебе придется крепко задуматься над своей жизнью.

Уильям резко поклонился и вышел.

Дороти сразу же заметила, что он взволнован. Она знала, что он был у королевы, и не сомневалась, что ему высказывались претензии по поводу их отношений.

— Расскажите мне, в чем дело, Уильям, — сказала она, — это касается нас?

Он грустно кивнул головой.

— Королева требует, чтобы мы расстались?

— Это не совсем так. Конечно, она против. Она просто напомнила мне о моем долге. Если с Каролиной что-нибудь случится, Георг не будет снова с ней жить, он поклялся в этом. Его ничто не заставит. И не останется никакой надежды на наследника, потому что у

Фредерика тоже не будет детей. Он отказывается жить со своей женой. Моя мать напомнила мне, что нужен наследник престола... безотлагательно. Она сказала, что я...

— Уильям... у вас ведь два старших брата...

— Оба они отказываются. Остаюсь я.

— А почему вы не можете отказаться?

— Потому что... одному из нас придется...

— Значит, если не будет ребенка...

— Мне придется... я буду должен... ради Георга.

— А что Фредерик?

— Они уверены, что у герцогини Йоркской не может быть детей.

— Но принц Уэльский должен жить со своей женой. Для этого он и женился на ней.

— Он не может. Он будет ждать от меня жертвы... И родители тоже... Именно это и хотела сказать мне королева.

— А мы... — спросила она чуть слышно, — наши дети... Георг, маленький Генри...

Он принялся ее нежно целовать, утешать.

— Я всегда буду о вас заботиться. Но мне не придется. Каролина должна родить ребенка.

— А если что-нибудь случится?..

Дороти думала: «Тогда конец. Я знаю это. И он хочет, чтобы я это знала. Он хочет меня подготовить. А еще совсем недавно он говорил, что никому не удастся заставить его жениться. «Если они не разрешат мне жениться на том, на ком я захочу, по крайней мере, им не удастся заставить меня жениться против моей воли».

Он изменился. Она не сомневалась, что он уступит давлению родителей и братьев. Ей было очень грустно: он изменился. Он уже не был тем страстным любовником, для которого ничего не существовало, кроме нее. Он был предан ей и детям, он был бы хорошим мужем и отцом, если бы это было возможно. Но он изменился. Она была испугана: жизнь менялась, немного перемен здесь, немного — там, и постепенно все станет по-другому.

«Мои дети, — думала она, — три маленькие девочки и два маленьких мальчика. Я должна думать о них, прежде всего о дочерях, потому что о своих сыновьях он, конечно, позаботится. Ей надо продолжать работать. Она не может позволить себе потерять контакт с публикой. Она должна позаботиться о будущем, чтобы девочки ни в чем не знали нужды». Она думала о той спокойной и устроенной жизни, о которой часто мечтала: иметь свой дом, посвятить себя мужу и детям, забыть о театре, забыть запах грима и свечей, триумф и провалы, аплодисменты и шиканье, комплименты и зависть. Суждено ли ей когда-нибудь это?

Надо беречь деньги. Надо экономить. Иначе ей не прожить. Иначе девочки могут оказаться в нужде. Уильям не станет задумываться о будущем, он немного наивный и хочет быть честным. Сейчас он успокоил себя тем, что страх потерять ее может оказаться напрасным, и, сделав это, не хочет больше ни о чем думать, он говорит: «Не надо беспокоиться, у Каролины все идет, как надо. Родится здоровый мальчик, вот увидите».

«Даже если так оно и будет, — думала она, — ничто уже не изменит самого факта его внутренней готовности вступить в брак ради рождения наследника, подчиниться воле родителей. Он уже смирился с этим и подготовил ее... И если это произойдет, что будет с нами?»

Он старался забыть неприятную тему. Ему придется выполнить свой долг, и этим все сказано. Она старалась не усугублять его беспокойства — разговор с матерью и без того был для него достаточно тяжелым. Лучше было забыть об этом и считать, что все в порядке.

Холодным январским днем принцесса Уэльская родила девочку, которую назвали Шарлоттой. Конечно, они все надеялись, что будет мальчик, но в Англии не было Салического закона, и девочки могли наследовать корону так же, как мальчики. Способность женщины управлять государством превосходно доказали две великие королевы — Елизавета и Анна, при которых владения Англии заметно расширились.

Шарлотта имела все права на трон, и если у ее родителей не будет больше детей, в один прекрасный день она станет королевой Англии. Шарлотта с момента рождения была ребенком, которому радовались все: принцесса, потому что стала матерью, принц — от сознания выполненного долга, подданные, потому что не только не возражали против королевы, но, напротив, предпочитали женское правление.

На душе у Дороти стало немного легче. Возможная женитьба Уильяма временно отодвинулась. Ей казалось очень странным, что своим покоем она обязана новорожденной инфанте в Карлтон-хаус, которая лежит в своей колыбели, не подозревая, какая она важная персона.

К счастью, девочка была здоровой; когда ей исполнилось три месяца, принц Уэльский сообщил жене письмом, что считает их расставание свершившимся фактом и впредь, ни при каких обстоятельствах, не намерен вступать с нею в какие бы то ни было отношения. В письме была одна фраза, которая звучала угрожающе: «Даже, если с моей дочерью произойдет какое-нибудь несчастье, чего, надеюсь, Провидение не допустит, я не нарушу никогда своего слова предложением супружеских отношений».

Уильям прекрасно понимал значение этих слов и сказал об этом Дороти. Оба они понимали, что это значит: если не станет принцессы Шарлотты, Уильям должен будет жениться. Сознавать это было тяжело, но Дороти знала, что период безоблачного счастья закончился, они пережили медовый месяц, и наступила пора, когда реальная жизнь напоминала о себе. Как права была ее мать, когда больше всего хотела, чтобы ее дочь вышла замуж. Гарантии необходимы, иначе невозможно чувствовать себя спокойно. У меня их никогда не будет, думала Дороти, но я должна позаботиться, чтобы они были у моих дочерей.

ТЕАТРАЛЬНЫЕ КОНФЛИКТЫ

Деньги! Она должна зарабатывать и копить их, чтобы обеспечить девочек, когда наступит время выдавать их замуж. Ее дочерям понадобится более солидное приданое, чем другим, потому что они — внебрачные дети.

Ей предстоял бенефис, и, надеясь использовать его как можно лучше, Дороти выбрала роль Офелии, не имеющую ничего общего с ее прежними комедийными ролями. Однако она верила в успех и сообщила о своем выборе заранее, не предполагая, какую бурю он вызовет.

Приехав в театр и узнав, что ее ждет Шеридан, она поняла: что-то случилось. В кабинете, кроме Шеридана, она увидела разгневанного Кембла, который кричал:

— Офелия! Это невозможно! Это недопустимо!

— Вы что, боитесь, что я отвлеку внимание от вашего Гамлета?

Дороти тоже начала кричать. Кембл выпрямился и принял такую позу, словно уже находится на сцене в роли Гамлета.

— Я не боюсь этого, мадам. Я еще не дошел до такого абсурда.

— А что в этом абсурдного? Я — актриса, и не так уж много есть ролей, которые мне не по зубам.

— В «Гамлета» невозможно вставить комедию, к тому же Офелия не сможет подняться с речного дна, чтобы спеть что-нибудь или сплясать ирландский танец.

— Я не намерена делать ничего подобного! И вы увидите сами!

— Я ничего не увижу, потому что вы не будете играть Офелию на своем бенефисе.

— Прошу вас, объясните, почему, ведь я выбрала эту роль?! Разве актрисы не имеют права выбирать роли для бенефисов? Мистер Шеридан, прошу вас, объясните мистеру Кемблу это правило.

Шеридан, старавшийся никогда не участвовать в ссорах актеров и актрис, сидел с мрачным видом, сложив руки на груди; его мысли были очень далеко от театра, там, где, похоже, ему так и не удастся добиться успеха. Он думал о том, что произойдет, если второе покушение на короля — а где уверенность, что этого не случится, — будет успешным. Перемены в правительстве, власть вигов и высокий пост для него самого.

— Что? — спросил он, поднимая голову.

— Мистер Кембл считает, что поскольку он выбрал для своего бенефиса Гамлета, я не могу играть Офелию на своем.

Шеридан встал.

— Мне нужно идти. У меня есть дела. Этот вопрос касается вас двоих, и вы должны его решить сами.

Дороти и Кембл смотрели друг на друга.

— Я решил и буду играть Гамлета, — сказал Кембл.

— Я решила и буду играть Офелию, — сказала Дороти.

Когда были объявлены два «Гамлета», публика проявила большой интерес, и вскоре всем стало известно о конфликте между ведущими актерами. Как обычно, мнения разделились, но поскольку Дороти была более популярна, чем Кембл, у нее было больше сторонников.

Кембл грозился уйти из театра, чем вызвал большой переполох. Миссис Сиддонс поддержала брата и пригрозила неприятностями в случае, если Дороти будет настаивать на своем решении сыграть Офелию. Шеридан больше не мог оставаться в стороне от ссоры. В конце концов, он хозяин театра. Конечно, это абсурд — давать «Гамлета» на двух бенефисах, и он, вызвав Дороти и Кембла — обе конфликтующие стороны — в свой кабинет, предложил обоим выбрать другие пьесы.

— Я должен играть Гамлета, — произнес Кембл.

— Дорогой сэр, — ответил Шеридан. — Спорить более не о чем. В моем театре вы не будете играть Гамлета. И если вы достаточно мудры, то, не мешкая, пойдете и найдете другую пьесу для своего бенефиса, так как уход из театра не даст вам ничего хорошего, и сами вы это прекрасно знаете. Что касается миссис Джордан, то она сделает то же самое — пойдет и выберет пьесу для себя. Все, что угодно. Я больше не скажу ничего... до тех пор, пока вы снова не предложите одну и ту же пьесу.

Такое решение всех обрадовало, Кембл выбрал «Кориолана», Дороти — весьма опрометчиво — «Ромео и Джульетту». Конечно, роль Офелии была значительно легче, менее требовательная, и Дороти, конечно, справилась бы с ней, особенно соответствовали ее таланту сцены, в которых участвует Офелия, потерявшая рассудок. Для роли Джульетты — юной девочки — она, зрелая женщина, мать пятерых детей, подходила гораздо меньше.

Однако бенефис прошел удачно, и хотя ее Джульетту не очень высоко оценили критики — отмечали, что для этой роли она уже недостаточно молода и стройна, — Дороти, конечно, была достаточно талантливой актрисой, чтобы спектакль удался.

И все-таки публике нужна была Дороти в роли сорванца. Она была известна как Маленький Пикль, и зрители хотели, чтобы она им и оставалась, что тридцатипятилетней женщине было не очень легко и превращалось в дополнительный повод для волнений.

Дороти получила приглашение выступить в Дублине. Как только оно пришло, Дороти сразу же поняла, кто его послал, и ей стало так не по себе, как бывало только при воспоминании об одном человеке. Как он посмел, подумала она. Неужели ей так и не удастся от него освободиться? Она вскрыла конверт и прочитала условия: он заплатит ей столько, сколько никто и никогда не платил, если она примет приглашение и приедет в Дублин. «Никогда, — подумала она. — Ни за какие деньги!» Она ничего не сказала Уильяму об этом приглашении, но поехала повидаться с Эстер.

Фанни было четырнадцать лет, и она была очень похожа на отца — капризная, оживленная, но совсем не привлекательная девочка. У нее были актерские способности, и она мечтала о сцене. Но Дороти хотела бы для нее другой жизни. В свое время ей казалось, что Фанни, приемная дочь адвоката, может надеяться встретить в доме отчима человека того же круга — адвоката, доктора, даже офицера. Она очень хотела, чтобы Фанни встретила надежного человека и удачно вышла замуж.

Однако каждый раз, когда Дороти видела дочь, она начинала сомневаться в достижимости этой цели: было хорошо известно, что Фанни — дочь Дэйли, и сплетен по этому поводу ходило немало. Если бы Ричард женился на ней и дал девочке свое имя, история ее появления на свет постепенно забылась бы. Сейчас Дороти радовалась, что этого не произошло, и она счастлива в Питерсгеме.

— Я получила приглашение от Дэйли, — сказала она Эстер.

Эстер взяла письмо, прочитала его и даже присвистнула.

— Ты поедешь?

— А как ты сама думаешь?

— Я все знаю, но такое приглашение! Детям нужна новая обувь, а все дорожает. Пожалуйста, подумай получше.

— Не надо.

— Мне кажется, он хотел увидеть Фанни.

— Этого никогда не будет.

— Я слышала, что дела у него идут очень плохо. Филипп Астли организовал труппу в Амфитеатре, и все теперь ходят туда.

— Так ему и надо.

— Наверное, он рассчитывает, что ты поможешь ему поправить дела.

— Пусть рассчитывает.

— Но такие деньги...

— Меня это совершенно не волнует, к тому же Уильям мне никогда не разрешит.

Эстер поморщилась. Она не очень любила Уильяма. Ей хотелось бы жить вместе с девочками в Питерсгем-лодж, ей казалось, что Дороти и Уильям пренебрегают ими, оставляя жить отдельно в маленьком домике.

— Может быть, Уильяму нужны деньги? — предположила она.

— Какая глупость! — воскликнула Дороти. — Они его совершенно не волнуют.

«Так ли это, — думала Эстер. — Ее сестра, имеющая прекрасные заработки, могла избавить от заботы о деньгах любого мужчину, даже королевского сына, тем более что они всегда в долгах, и Уильям — не исключение».

Дороти навестила детей и выслушала жалобы Фанни. Когда она сможет начать выступать? Почему так долго ждать? Не забыла ли мама, что ей уже четырнадцать? Доди и Люси хотели, чтобы Дороти рассказала им, какие новые слова говорит Георг, и про Генри. Она провела с ними около часа и уехала.

Дэйли повторил приглашение, умоляя ее не отказываться, но она разорвала его письмо. Даже если бы она умирала с голода, она никогда не вернулась бы к этому человеку...

Герцог решил, что Питерсгем-лодж мал для его увеличивающейся семьи — Дороти ждала третьего ребенка — и продал его, планируя переезд в другой дом, но пока они продолжали там жить, ибо Уильям снял его в аренду. Предложение отца перебраться в Буши-хаус он принял с огромным удовольствием и тотчас же им воспользовался.

Он попросил Дороти съездить вместе с ним посмотреть новый дом, и она с радостью согласилась. Она всегда была счастлива, когда могла разделить с ним такие маленькие семейные радости, а дом просто восхитил ее. Он был расположен вблизи Хамртон-Курт в Буши-парк, и этот парк мог быть прекрасным местом для детских игр. К этому времени маленький Георг превратился в шустрого мальчишку, который любил всюду совать свой нос.

— Георгу нужно очень много места, — смеясь, говорила Дороти.

Дом был действительно великолепен. Красивых очертаний, из красного кирпича, он был построен во времена Уильяма и Мэри, к центральному, более высокому зданию, были позднее пристроены два симметричных крыла.

— Пойдемте, я хочу вам показать, — сказал Уильям, взволнованный, как мальчишка, и сильно напоминающий маленького Георга, в тот момент, когда повел ее осматривать дом и парк.

Она пришла в восторг от прелестной столовой с прекрасным лепным потолком и пилястрами, поддерживающими его. В одном из боковых флигелей располагался большой бальный зал, во втором — часовня. Это наш новый дом, говорил Уильям, и он надеется, что здесь они будут так же счастливы, как и в Питерсгем-лодж.

— Отец подарил мне этот дом потому, что назначил меня лесничим Буши-парк, это просто великолепное место.

— Прекрасно! — воскликнула Дороти. — Именно о таком доме я всегда мечтала! Правда, потребуется целое состояние, чтобы его обставить.

— Не волнуйтесь, я позабочусь об этом, — ответил он беззаботно. Но этот ответ мгновенно вызвал ее тревогу, потому что он не имел ни малейшего представления о деньгах. И это при том, что был еще дом на Сомерсет-стрит, которым она пользовалась, когда работала, и его апартаменты в Сент-Джеймсе; кроме того, они содержали дом, где жили Эстер и девочки, и вот теперь новый дом — Буши. Платить за все придется очень много, но в такой день ей не хотелось думать о деньгах. Буши с его прекрасной планировкой, разнообразными комнатами, очаровательный и достаточно просторный, идеально подходил для большой семьи. Он должен понравиться детям.

Она сказала себе: «Я знаю, что буду счастлива здесь».

ГОРЕ МИССИС СИДДОНС

И она действительно была счастлива в Буши. Вскоре после того, как они там поселились, она родила девочку, которую назвали Софи. Ей было радостно отдыхать после родов, она сидела в парке, держа на коленях новорожденную дочку и наблюдая, как мальчики играют на лужайке. Маленький Георг становился все больше и больше похож на своего дядю, принца Уэльского. Он прогуливался по парку, наслаждаясь тем вниманием, с которым наблюдали за ним няньки, родители и младший брат. «Не спускайте глаз с Георга, он вдвое сильнее своих ровесников и большой проказник», — такое предостережение звучало в Буши постоянно. Он был настолько сильным, что Уильям совершенно серьезно признавался, что когда они затевали борьбу, ему приходилось обороняться. Малыш Генри с восторгом наблюдал за братом.

«Если бы мы могли прожить так до конца наших дней», — думала Дороти. Однако им постоянно не хватало денег, и поскольку Уильям не слишком серьезно вникал в финансовые дела, Дороти приходилось быть предельно внимательной.

Ее брат Георг не был счастлив в браке. Мария, его жена, сделала значительно более удачную театральную карьеру, постоянно его этим укоряла и изменяла ему. Он часто оказывался без денег и прибегал к помощи Дороти, что было вполне естественно. Другой ее брат, Фрэнсис, который служил в армии и, как казалось Дороти, был хорошо и надежно устроен, наделал долгов и тоже обратился к сестре: зная ее преданность семье, а также, сколько ей платят за один спектакль, он был абсолютно уверен, что она не оставит его в беде. Что ей оставалось делать? Как объяснить им? Конечно, она должна была сказать: да, я зарабатываю много, но у меня и семья не маленькая. Даже Уильям то и дело выражал неудовольствие по этому поводу. Однако она должна была со всем этим справляться.

Она ни на минуту не переставала думать о своих дочерях и о том, что они должны быть обеспечены приданым. Она решила, что каждая получит по десять тысяч фунтов; именно такого приданого, не меньше, ей казалось, будут от нее ждать: она была знаменитой актрисой и любовницей принца. Никто никогда не понял бы, как трудно ей достаются деньги, как нелегко скопить их, несмотря на то, что на себя она тратит совсем немного.

И все-таки она была счастлива в Буши. Счастливее, чем когда-либо раньше, не уставала она повторять себе. Если бы можно было сохранить все это до конца жизни... Этот чудесный дом, подрастающие дети — мне ничего другого не надо. Семейная жизнь была счастливой, ее ничто не омрачало. Если бы только она могла посвятить себя семье! Разве не об этом все время мечтала ее мать, разве не это она научила их любить более всего?

Малышка расплакалась. Она была менее спокойным ребенком, чем ее братья. Дороти покачала ее на руках, наблюдая, как Георг пытается вскарабкаться на каштановое дерево. Он не мог причинить себе вреда, потому что попытки были безуспешные. Она непременно напишет Уильяму и сообщит ему все новости. Он был в Сент-Джеймсе, занимался государственными делами. Она знала, что он очень хотел получить под свое командование какой-нибудь корабль, его очень огорчало то, что король отказывал ему в этом. Страна продолжала вести войну, а он не мог принять в ней участие. Но она очень радовалась тому, что он оставался дома. Как было бы ужасно, если бы в такое время он был в море!

Однако его желание быть полезным государству было вполне естественным, он воспитывался как моряк и хотел принести как можно больше пользы именно в этом качестве. Только этим объяснялось его желание быть в море, а вовсе не стремлением уехать от семьи. Он был очень предан Дороти и детям. После переезда в Буши они сблизились еще больше. Когда он уезжал, ему были необходимы постоянные известия о детях, он проявлял живой интерес к малейшим деталям, связанным с ними. Он оставался с детьми в Буши, когда Дороти уезжала в Лондон на спектакли. Они всегда так старались устраивать свои дела, чтобы не оставлять детей без родительского внимания.

Она подумала о братьях Уильяма, о том, как складываются их жизни. Эдвард, герцог Кентский, сохранял верность своей любовнице мадам Сент-Лорэ, они были преданы друг другу и жили вполне пристойно. Они с Уильямом были счастливы. И даже принц Уэльский прожил с Марией Фицгерберт несколько вполне счастливых лет, правда, потом у него было немало связей. Поговаривали, что он устал от леди Джерси и писал страстные письма Марии, умоляя ее разрешить ему вернуться. Не исключено, что в характере братьев все-таки была такая черта, как способность быть верным женщине, но ей, конечно, очень повезло, что судьба свела ее именно с Уильямом.

Однажды он показал ей письмо, написанное им банкиру Томасу Коутсу, и она прочитала: «Мне давно известно великодушие миссис Джордан, но никогда прежде я не пользовался возможностью говорить открыто о ее достоинствах. Я понимаю, что могу заслужить упрек в пристрастности, но не могу не отметить, что она одна из самых совершенных женщин в мире...» И это после семи лет совместной жизни! Пока она читала это письмо, он наблюдал за ней с мальчишеским восторгом.

— Вот видите, как я говорю о вас в ваше отсутствие.

Он действительно любил ее, искренне, глубоко, и если его не заставят жениться, они смогут прожить счастливо до конца своих дней в окружении детей и внуков. Она представила себе трогательную картину — они оба, уже не очень молодые люди, сидят рядом на этой лужайке. Она не хотела бы играть, когда постареет. Все ее герои — очень юные. Думая так, она почти захотела, чтобы старость наступила побыстрее, и все волнения и тревоги остались позади.

Она рассмеялась в ответ на эти мысли и позвала детей:

— Пойдем, Георг, дорогой, пойдем, Генри, маленький мой. Нам пора возвращаться в дом, потому что мне нужно написать письмо папе. Он хочет знать, чем мы тут занимаемся без него.

— Ты напишешь ему, что я спрыгнул с четырех ступенек? — спросил Георг.

— Да, конечно, напишу.

— А я спрыгнул с одной, — сказал Генри.

— Конечно, я напишу ему обо всем. Пойдемте в дом.

Она прошла в свою комнату и села за письмо: «Надеюсь, мне не надо говорить, как я жду вашего возвращения. Дети чувствуют себя прекрасно. Завтра я собираюсь отнять Софи от груди. Новые ботинки Георга великолепны. Софи была очень беспокойной, но сейчас угомонилась...» Она улыбнулась: Георг забрался в кресло и стоял на коленях у нее за спиной.

— Это письмо папе? — спросил он.

— Да.

— Когда он вернется ко мне?

— Как только сможет, я уверена. Ты пошлешь ему поцелуй в этом письме?

— Да, — ответил мальчик и через ее плечо плюнул на бумагу.

— И это ты называешь поцелуем?

— Да, — решительно ответил Георг. — Это поцелуй папе.

Она поцеловала сына и, взяв его пальчик, нарисовала им крестик на бумаге. Затем приписала: «Я спросила Георга, не хочет ли он послать вам поцелуй. Он немедленно плюнул на письмо». Это развлечет Уильяма и напомнит ему о семье. Она знала, что он мечтает вернуться к ним, как можно скорее.

После того, как Дороти отняла Софи от груди, у нее уже не было оснований предаваться сладкому ничегонеделанию в Буши, тем более что долги угрожающе увеличивались. Публика хотела ее видеть, и она начала работать, навещая Буши при первой возможности, иногда она приезжала днем и уезжала перед спектаклем.

Монк-Льюис написал новую пьесу в традициях готской литературы под названием «Замок с привидением», в которой Дороти получила роль Анжелы. Пьеса прошла с большим успехом, в основном за счет непривычной сцены с привидением — мать Анжелы покидает свою могилу, чтобы благословить дочь. Спектакль сопровождался световыми эффектами, которых раньше никто никогда не видел, зрители бурно аплодировали, и Шеридан хотел, чтобы спектакль игрался как можно чаще. Зрители очень хорошо приняли Дороти в роли Анжелы и не желали видеть другую исполнительницу.

Шеридан был счастлив, что на долю театра вновь выпал успех, но он настолько погряз в долгах, что ему нечем было платить актерам, и это неоднократно приводило к весьма неприятным сценам. Правда, он ни разу не рискнул задержать жалование Дороти: во-первых, он слишком боялся ее потерять, во-вторых, он не хотел, чтобы сведения о его финансовых затруднениях дошли до принца Уэльского.

А Дороти тем временем все чаще и чаще мечтала о возвращении в Буши к своей семье. Она снова была беременна и очень быстро уставала. После спектакля она хотела только одного — лечь в постель и как можно дольше не подниматься с нее. Но по утрам она старалась все-таки повидать детей и хоть ненадолго, но приехать в Буши.

Она часто помогала Уильяму выходить из финансовых затруднений. Он всегда нуждался в деньгах, несмотря на сравнительно тихую и спокойную жизнь в Буши, и благодаря доверительным отношениям, которые связывали его и Дороти, он не стеснялся пользоваться тем, что она зарабатывала. Он был в курсе дел всех ее контрактов, использовал все возможности, чтобы бывать на спектаклях, когда она играла, делал критические замечания не только ей, но и другим актерам, и уже начал считать себя едва ли не театральным критиком. Он был постоянным гостем Зеленой Комнаты. «Королевское попечительство» — называл это насмешливо Шеридан, но Дороти это очень нравилось. Ей доставляло большое удовольствие видеть, как он интересуется ее делами в театре, и она отказывалась принимать во внимание тот факт, что деньги, которые она зарабатывала, были для него не менее важны, чем для нее.

Она нередко уезжала на гастроли, правда, старалась, чтобы они не были продолжительными, но все равно чувствовала себя несчастной вдали от своей семьи. Она всегда советовалась с герцогом, принимать или не принимать те или иные предложения, если речь шла о выступлениях вне Лондона. Как правило, он возражал, но когда она напоминала о том, как им нужны деньги, неохотно соглашался.

Находясь на гастролях, она обычно писала ему: «Я получила пятьдесят два фунта — конечно, сумма могла быть и другой — за вечерний спектакль. Пожалуйста, дайте мне знать, нужны ли Вам эти деньги или я могу распорядиться ими по собственному усмотрению».

Иногда ей на память приходила строчка из стихов, которые когда-то о них написали: «Содержит ли он ее или она его содержит?» Но она никогда не задерживалась на этих мыслях. Уильям не был ни жадным, ни расчетливым, просто ему всегда не хватало денег на расходы.

Они мечтали о том времени, когда Дороти сможет оставить театр и полностью посвятить себя семье. Она этого очень хотела, и Уильям убеждал ее, что в этом их желания совпадают: вполне вероятно, что она — одна из самых талантливых актрис современности, но прежде всего она — жена и мать. Грейс всегда думала также, вот почему она так хотела, чтобы Дороти вышла замуж.

День выдался очень тяжелым, и она с нетерпением ждала пятницы, чтобы на несколько дней уехать в Буши. Завтра у нее спектакль, а потом — небольшая передышка.

Она уже собиралась выходить из своей гардеробной, как появился посыльный и сказал, что мистер Сиддонс приехал в театр и просит ее уделить ему несколько минут.

«Мистер Сиддонс?» — она думала, что посыльный ошибся, но он подтвердил, что да, именно мистер Сиддонс.

— Скажите ему, что я буду в Зеленой Комнате через пять минут.

Он ждал ее там, когда она вошла. Ей всегда было очень жаль беднягу Уилла Сиддонса. Сара была столь Величественна и так его подавляла, что он казался еще более незаметным и невыразительным, чем был на самом деле.

— Вы хотели меня видеть, мистер Сиддонс?

— Да, миссис Джордан. Я пришел по поручению жены.

В чем дело на сей раз, недоумевала Дороти. Она не могла себе представить, что может быть какая-то другая причина, кроме конфликта между нею и королевой трагедии.

— У нас ужасное горе, миссис Джордан. Наша вторая дочка, Мария, умирает.

Дороти сразу же почувствовала сострадание.

— При ней сейчас доктора. Они не оставляют нам никакой надежды. Она может умереть сегодня ночью... или прожить еще несколько недель.

— Я искренне сожалею. Пожалуйста, передайте миссис Сиддонс мое сочувствие. Скажите ей, что я понимаю ее чувства.

— У вас ведь тоже есть дети, я знаю. Именно поэтому я и пришел просить вас оказать эту услугу.

Он очень смущался, на него больно было смотреть.

— Я знаю, что вы не очень дружны с семейством...

«Бедняга, — подумала Дороти, — он не виноват, что у нее такие отношения с Сарой и ее братом». Она пожала плечами.

— Обычная история в нашем деле. Так о какой услуге вы хотели меня просить?

— Миссис Сиддонс должна играть вечером в пятницу. Она не может отказаться играть, пока кто-нибудь не заменит ее. Вы понимаете, что она не может оставить дочь, кроме того, она в таком состоянии, что боится выйти на сцену.

Дороти кивнула. Она думала о том, что вместо поездки в Буши ей предстоит остаться в Лондоне и играть.

— Сара послала меня спросить... о, я знаю, что прошу о большом одолжении... но если вы согласитесь ее заменить по этому случаю, она вам будет очень признательна.

— Скажите, что я заменю ее. И передайте мое сочувствие.

— Спасибо, миссис Джордан. В его глазах были слезы.

— Пожалуйста, не думайте об этом. Мне это ничего не стоит.

По дороге домой на Сомерсет-стрит она едва не плакала от досады. «Что со мной происходит, — думала она, — наверное, виновата беременность». Но она испытывала огромное, непреодолимое желание оказаться в Буши с Уильямом и детьми. Мне скоро рожать, я уеду в Буши, обещала она себе, а потом я смогу там немного отдохнуть. А завтра? Может быть, она поедет в Буши утром и вернется к вечернему спектаклю, а в пятницу днем придется репетировать, чтобы вечером сыграть спектакль.

Дети будут разочарованы; правда, они привыкли к ее частым отлучкам. Уильям тоже. Права ли она, что так часто их бросает? Она должна это делать, потому что им очень нужны деньги. Да, в тот же день, когда она оставит сцену, она уедет в Буши, возлюбленный Буши.

И она написала Уильяму: «Два часа ночи. Я только что вернулась. Вас удивит, что я занята в пятницу, но когда вы узнаете причину, я уверена, Вы не станете сердиться. В пятницу должна была играть миссис Сиддонс, но у них тяжело больна дочь, и она прислала мистера Сиддонса попросить меня ее заменить, потому что она не может оставить ребенка. Я не сочла возможным отказать, и я надеюсь, что Вы меня поймете. За вчерашний спектакль я получила пятьдесят фунтов... Если Вам нужны эти деньги, пожалуйста, дайте мне знать, чтобы я ими не распорядилась».

Она легла в постель, думая о своей семье в Буши и о дочках, живущих с Эстер, и больше всего на свете ей хотелось собрать всех их под одной крышей и никогда с ними не расставаться.

Ребенок родился в ноябре — девочка, которой дали имя Мэри. Итак, теперь было уже четверо Фицкларенсов и три ее дочки.

Это было счастливое время. Можно было не думать ни о театре, ни о деньгах. Она просто могла немного перевести дух в ожидании того времени, когда можно будет перестать кормить дочку грудью. «Я толстею и становлюсь ленивой, — думала она, — мне скоро придется уйти со сцены, я стала слишком грузной и для «Сорванца» и для Пикля». Ей казалось очень странным, что зрители продолжали любить эти спектакли и ее в них; Было бессмысленно стараться показать им более сложные характеры, хотя Анжелу в «Замке с привидением» они полюбили.

Значительно проще было Саре Сиддонс. Ее роли не требовали юношеской стройности. На самом деле Сара была значительно полнее Дороти, но ее полнота была менее заметна благодаря высокому росту. Однако Королеве трагедии с трудом удавалось встать с кресла без посторонней помощи, и, чтобы не привлекать к этому излишнего внимания зрителей, все дамы, которые в это время находились на сцене, должны были помогать ей подниматься так, словно это какая-то новая мода или именно то, что и было задумано автором пьесы.

Сара была тщеславна сверх меры. Но Дороти сочувствовала ей в связи со смертью ее дочери — девочка умерла от воспаления легких в октябре.

Дочери приехали к Дороти в Буши. Фанни уже исполнилось шестнадцать лет, Доди — одиннадцать и Люси — девять. Фанни всегда ее беспокоила больше всех остальных детей. Может быть, потому, что она была зачата без любви. Дороти часто думала об этом. Если причина именно такова, ей следует уделять Фанни больше внимания, чем остальным. Фанни ее пугала. Может быть, потому, что Дороти не удавалось забыть ее отца? Девочка была не очень сообразительна, не так легко училась, как другие, была тщеславной и эгоистичной.

Четырехлетний Георг встретил своих сводных сестер с восторгом, Доди и Люси обожали его, но Фанни была поглощена только собой и не обращала внимания ни на кого. Маленький Генри постоянно подражал Георгу и тоже выражал радость по поводу приезда девочек.

Самым радостным для Дороти было то, что Уильям никогда больше не выражал неудовольствия по поводу ее встреч с дочерями, но она чувствовала, что он всегда радуется их отъезду. «Это очень хорошо, — думала Дороти, — что он не препятствует их визитам». Эти дни радовали всех, кроме Фанни.

— Мама, — спрашивала она, — почему мы не можем жить здесь? Почему мы должны жить в таком маленьком домике, когда ты с мальчиками живешь в большом, красивом доме? Здесь достаточно места для всех.

Объяснения давались Дороти с трудом.

— Видишь ли, Фанни, этот дом принадлежит их отцу.

— Разве он нам не отчим?

— Да... да.

— Тогда он должен заботиться и о нас тоже.

— Он заботится.

— Но он не хочет, чтобы мы жили здесь.

Как можно было ответить на этот вопрос? Фанни вела себя по отношению к Уильяму не лучшим образом, это ему не нравилось. Ей невозможно было сказать: тебе следует быть особенно внимательной к тому, как ты ведешь себя с герцогом, потому что он сын короля и привык к определенному обращению. Одно дело сын короля, другое — их отчим.

Фанни заявила, что он старый эгоист и не умеет себя вести, что она его ненавидит, потому что он не разрешает маме привезти их всех в Буши. Была еще одна тема, которая очень интересовала Фанни.

— Почему я не могу стать знаменитой артисткой?

— Тебе это не нужно.

— Почему не нужно? Ты ведь стала знаменитой.

— Мне пришлось начать зарабатывать деньги, когда я была еще девочкой, тебе это не нужно.

— Ну и что же я, по-твоему, буду делать?

— Когда ты станешь взрослой, мы устроим в твою честь бал. Я надеюсь, что там ты встретишь человека, которого полюбишь и за которого потом выйдешь замуж. И проживешь с ним счастливую жизнь.

Фанни была удовлетворена, но только временно. Эстер говорила, что Фанни никогда не бывает и не будет довольна. Впрочем, как и сама Эстер, кажется: она тоже предпочла бы жить в Буши.

Сейчас, когда Эстер стала старше, она часто спрашивала себя и Дороти тоже — какую жизнь она прожила? Она всегда прислуживала своей знаменитой сестре и подчинялась ей. Она всегда вынуждена была просить у Дороти деньги на расходы, правда, Дороти никогда не отказывала, если деньги у нее были. Сейчас, однако, она отдавала много денег Уильяму, понимая, что для него и его братьев деньги были просто символом, который переходил из рук в руки, и для них не имело значения, кому на деле они принадлежат.

Потребность в деньгах всегда висела над Буши, как туча.

Несмотря на все эти трудности, Дороти могла чувствовать себя вполне счастливой с Уильямом и детьми в те немногие часы отдыха, которые оставляли ей театр и уход за новорожденными. Они появлялись на свет через определенные промежутки, один за другим: через год и один месяц после Мэри, в декабре 1799 года, родился Фредерик. Пять маленьких Фицкларенсов и три дочери — всего восемь человек.

— Ничего удивительного, что я стала слишком толстой для Пикля, — сказала она как-то Уильяму.

Он рассмеялся:

— Вы ничуть не изменились с тех пор, как я впервые увидел вас на сцене проказником Пиклем.

Она ответила ему радостным, удовлетворенным смехом — так мог сказать только любящий человек.

ПРОИСШЕСТВИЕ В ДРУРИ-ЛЕЙН

После появления на свет принцессы Шарлотты напряжение в королевском семействе значительно ослабло. Было совершенно очевидно, что принц Уэльский стал самой непопулярной личностью из всей семьи. Его отношения с женой все считали ненормальными и винили в этом его. Принцесса Уэльская была в глазах многих настоящей героиней, и всюду ей оказывался восторженный, доброжелательный прием, к тому же, как известно, люди любят детей. Принцесса Шарлотта привлекала всеобщее внимание, и хотя она редко где-нибудь появлялась, ходило много разговоров о ее забавных высказываниях и о том, какая она прелестная девочка.

Король обожал свою внучку и, не одобряя поведения сына по отношению к жене, не мог не признать, что свой долг Георг выполнил, подарив семье наследницу престола. Пока девочка благополучно растет, его братьям можно не торопиться с женитьбой.

Деньги всегда были объектом повышенного внимания в королевской семье, чьи расходы, как правило, превышали доходы. Принцы — по крайней мере один — постоянно были в долгах. Газеты наперебой сообщали о том, как кредиторы атакуют принца Уэльского или кого-нибудь из его братьев, требуя уплаты долга.

Деньги! Именно из-за денег принц Уэльский был вынужден жениться на Каролине, что было для него величайшим несчастьем. Королева всегда думала об этой женитьбе со злорадством и мстительностью, поскольку принц пренебрег ее советом и предпочел ее племяннице Луизе Мекленбург-Стрелицкой племянницу короля — Каролину Брауншвейгскую. Одновременно она понимала, что это большое несчастье, ибо Каролина вела себя, как не совсем нормальный человек. Как только Шарлотта немного подрастет, ее надо будет забрать от матери и поручить заботам гувернанток и воспитателей, которых выберут для нее король или ее собственный отец.

— Мы редко появляемся на публике, — сказал однажды король. — Может быть, нам сходить в театр, посмотреть новый Друри-Лейн?

— Должно быть, вы забыли, что никогда не любили мистера Шеридана?

— Я никогда не любил мистера Шеридана и не собираюсь его любить. Он распутник, а? Он слишком много пьет, слишком много играет в карты, слишком много тратит денег и изменяет своей жене. Вы думаете, что я могу быть в восторге от такого человека, а, что?

— Нет, не думаю. Однако Георг обожает его и считает очень умным.

— Два сапога — пара. И все этот Фокс. Это его рук дело. Он и Шеридан сделали Георга таким, какой он есть. Я повторяю, что не люблю Шеридана, и надеюсь, вам ясно, почему, а, что? Но я собираюсь в Друри-Лейн не для того, чтобы смотреть на Шеридана, а для того, чтобы посмотреть спектакль. И публике нравится, когда мы приходим в театр, им нравится видеть нас. Мы все должны пойти... вы, я и девочки.

— Конечно, эта женщина... Уильяма будет играть.

— Да, да. Я слышал, что она хорошая актриса.

— И вы намерены, сидя в ложе, смотреть на любовницу Уильяма?

— Я буду смотреть на хорошую актрису, играющую в спектакле, и я слышал, что она именно хорошая актриса.

— Но... жить... так, как они.

— У них нет другого выхода. Мне говорили, что они живут очень хорошо в Буши, что Уильям почти не пьет, и я сам замечал, что он избавился от привычки повышать голос, которую приобрел в море. Я знаю, что ему следовало бы жениться на какой-нибудь немецкой принцессе... жениться по закону... произвести на свет сына или двух... не больше, чтобы не было так тяжело казне...

Король казался взволнованным. Когда-то он был восхищен тем, что Шарлотта рожала детей одного за другим. А теперь... все сыновья живут так, что постоянно вокруг них возникают скандалы, неожиданные, как извержение вулкана, они всегда в долгах, всегда меняют женщин, а дочери — они проводят свою жизнь подле матери и не довольны тем, что их никуда не выпускают. «Слишком много детей, — думал король, — и слишком много с ними волнений». Он провел рукой по лбу: о чем они говорили? Ах, да, театр.

— Да, — сказал он. — Мы должны пойти в Друри-Лейн. Люди этого ждут.

— Наш визит в театр будет, в некотором роде, оправданием Уильяма и его... связи.

— Вы считаете, что Уильяму следует жениться?!

— Он — третий сын. У Георга больше не будет законных детей, у Фредерика вообще нет детей. Не должен ли Уильям иметь семью... на всякий случай?

— Подумайте, сколько потребуется денег для того, чтобы привезти ему принцессу! Посол... свадьба... И все это для третьего сына! Нет. Я не думаю, что он много тратит на свою артистку. Она сама достаточно богатая женщина... зарабатывает много денег, мне так говорили, Мне так говорили... часть ее денег покрывает его долги.

— Значит ли это, что в глазах Вашего Величества — миссис Джордан — надежное финансовое предприятие?

— Похоже на то, а, что? Кажется хорошей женщиной. И дети. Без скандалов. Уильяму лучше жить в качестве мужа в Буши, чем шляться везде с Георгом и Фредом.

— Я тоже вижу именно это преимущество, но он не бывает при дворе и вряд ли он живет, как королевский сын.

Король немного погрустнел. Последнее время его мысли все наше обращались к прошлому, которое казалось ему более реальным, чем настоящее. Он старался скрыть это от королевы, но временами сделать это было трудно, поскольку он терял ощущение времени и сам не мог понять, где он находится, — в прошлом или в настоящем.

Он часто вспоминал прекрасную квакершу, с которой у него был тайный роман и которую он любил так, как не любил никого и никогда. Если бы он мог жить в таком доме, как Буши, с любимой женщиной и детьми, он был бы очень счастлив и доволен.

Никаких придворных церемоний, государственных дел, тяжелой ответственности! Колонии! Гордон Райотс! Мистер Питт и мистер Фокс! И многие другие! Все они, как злые демоны... И сыновья, которые его мучают... и их долги, которые они делают, играя в карты, волочась за женщинами, он никогда не делал долгов, никогда не любил этого... теперь он должен платить их долги.

Были еще дочери, дочери, с которыми он не хотел бы никогда расставаться. Он хотел бы удержать их всех при себе, всех, особенно Амелию, самую младшую, самую любимую, его ненаглядную» дорогую Амелию, которая всегда вызывала его одобрение. Но даже она причиняет им беспокойство своим слабым здоровьем. Что жизнь дала ему? Корону, которая слишком тяжела для него, некрасивую немецкую принцессу, которую он так никогда и не смог полюбить, а только исполнял свой долг по отношению к ней, пятнадцать человек детей, из которых сейчас осталось тринадцать, приносящих ему постоянные огорчения и бессонные ночи. О чем это я? Да, театр.

— Мы пойдем в Друри-Лейн и возьмем старших дочерей. Оля должны прислать мне программу, и я выберу пьесу.

Уильям был доволен.

— Дора, — сказал он, — вам оказывают честь, моя дорогая!

— В чем дело? — поинтересовалась она.

— Мой отец собирается посмотреть ваш спектакль.

— Уильям... это правда?

— Да, он послал за Шериданом, и он выбирает пьесы. Он собирается побывать на нескольких ваших спектаклях.

— Что это значит?

— Это значит, что он не думает про нас плохо.

Она встревожилась. В глубине ее души всегда жил страх, что в какой-то момент король распорядится оторвать от нее Уильяма. Она знала, что братья Уильяма настроены дружелюбно: принц Уэльский всегда обращался с ней, как с сестрой, но ей не приходилось рассчитывать на одобрение королевской четы. Однако сейчас ей казалось, что если они и не одобряют их связи, то смирились с ней.

Приехав в театр и застав Шеридана в веселом настроении, она сразу поняла в чем дело.

— Королевское представление, — сказал он ей с низким поклоном.

— Я знаю. Герцог сказал мне, что король и королева собираются в театр.

Шеридан кивнул.

— Они выбрали три пьесы, и все с вашим участием. Мне это кажется не случайным. О, миссис Джордан, вы идете в гору! Ваши акции повышаются! Заслужить внимание короля — это достижение, примите мои поздравления! Но королева — тут я не уверен. Это скорее желание Его Величества, чем ее. Мне так кажется.

— Это хорошие новости, признаюсь, я немного волнуюсь.

— Не надо, дорогая. Поверьте мне, угодить королю значительно проще, чем кому бы то ни было в этой семье. Он принял то, как вы живете. Я не сомневаюсь, что он будет покорен вами... и вашей игрой, конечно.

— Что он выбрал?

— Три пьесы, с вашего разрешения: «День свадьбы», «Любовью за любовь» и «Будет — не будет?»

— Я почему-то думала, что он выберет Шекспира.

— В данном случае он выбрал то, что он действительно хочет посмотреть, а не то, что, по мнению окружающих, он должен смотреть. Что придает посещениям приятный семейный аромат, вы согласны?

Он бросил на нее насмешливый взгляд. Интересно, неужели она и сейчас готовится подарить Его Величеству внука или внучку?

Играя леди Контест в «Дне свадьбы», она не забывала о паре в королевской ложе. Король не сводил с нее своих водянистых, выпученных глаз, взгляд его был добрым и благожелательным. Она была бы очень поражена, если бы смогла прочесть его мысли. «Красивая женщина, — думал он. — Счастливчик Уильям, повезло парню. Красивая фигура, чуть полновата, но все равно хороша. И живут в Буши с детьми. Мне говорили, что маленький Георг Фицкларенс — настоящий разбойник. Хотел бы посмотреть на него. Но не смогу... Принц Уэльский наносит им визиты, возит подарки детям... Почему он все имеет, и ему все можно? Хотя он все портит. Сейчас снова с этой миссис Фицгерберт. Пусть бы уж с нею и остался. Славная женщина... хотя католичка. Что за беда, а, что?»

Ему надо помнить, что он на публике. Он должен смотреть на сцену и думать о том, что там происходит. Он должен смотреть на женщину Уильяма. Это очень приятно. Очень легко смотреть, прекрасная артистка. Красавица. Маленькая и женственная. Очаровательная. Счастливый парень этот Уильям.

Он взглянул на кислое лицо королевы, сидевшей позади него. Почему это им можно любить красивых женщин, а он должен был хранить верность Шарлотте?

Спектакль окончился. Прелестная миссис Джордан раскланивалась перед публикой. Она очень мило приветствовала королевскую ложу. Король улыбался, кланялся и аплодировал; зрители приветствовали короля: они любили его за то, что ему нравилась их миссис Джордан. Королева аплодировала небрежно. Но все равно это был успех.

— Король считает вас замечательной актрисой, — сказал Уильям Дороти. — Он был в восторге. Король мне сказал: «Красивая женщина, очаровательное создание», и я ему ответил: — Самая лучшая в мире, сэр.

Да, это был триумф.

«Любовью за любовь» прошла с таким же успехом, а через месяц предстояло показать королевской семье «Будет — не будет?».

Утром в день спектакля в Гайд-парке произошел очень неприятный эпизод. Король присутствовал на смотре гвардейского батальона, когда в одного из зрителей, стоявшего рядом с ним, попала пуля. Убедившись в том, что человек этот не убит, а только ранен, и отдав распоряжения позаботиться о нем, король продолжил смотр. Не вызывало сомнений, что стреляли в короля и что стрелял один из солдат, но не было возможности определить, кто именно. Спокойствие и храбрость короля, казалось, позволяли забыть этот эпизод, но было совершенно ясно, что эта пуля предназначалась ему.

В тот вечер театр был полон. Люди могли смеяться над фермером Георгом, над пуговичником, но он оставался королем, и это придавало случившемуся с ним определенную значительность. И то, что утром он чудом избежал покушения, заставляло людей вечером с еще большим интересом рассматривать его. Шеридан потирал руки, улыбался и повторял, что это, «так называемое покушение», как нельзя более соответствует его попыткам улучшить положение театра.

Дороти играла в пьесе Ипполита, и это была одна из тех вещей, которые благодаря ее исполнению стали очень популярны. Она все еще очень привлекательно выглядела в мужском костюме, несмотря на то, что за последнее время заметно пополнела; во время спектакля она не могла не сожалеть, что король не видел ее в этой роли тогда, когда она только начинала ее играть.

Появившаяся полнота ничуть не беспокоила Дороти, она успокаивала себя тем, что если и не выглядит безупречно в мужском костюме, как раньше, то это с лихвой окупается блеском исполнения роли.

Король, королева и четыре принцессы появились в фойе. Шеридан приветствовал их, кланялся, улыбался и бормотал что-то о том, что всей труппе оказана большая честь. Король пристально смотрел на Шеридана, лицо его при этом было краснее, чем обычно, глаза, казалось, были готовы выскочить из орбит. Королева принимала приветствия Шеридана очень сдержанно, без улыбки. Она не любила его не потому, что он дурно влиял на Георга и привел его к падению: она не сомневалась, что для того, чтобы испортить Георга, не потребовалось очень сильное влияние. Георг сам мог выбрать этот путь, и если бы рядом не было Шеридана, непременно нашелся бы другой учитель. Она не любила Шеридана, этого умного джентльмена, потому, что за ним утвердилась слава самого знаменитого острослова Лондона. Четыре принцессы не сводили с него глаз. Остроумный автор «Школы злословия», человек, постоянно создающий собственные скандалы, неверный муж и сверх всего — друг и наперсник их брата Георга, несравненного принца Уэльского, — кто заслуживал большего восхищения, чем сам мистер Шеридан?

— Если Ваши Величества позволят мне проводить Вас в королевскую ложу...

— Идите вперед, — ответил король.

Когда Шеридан открыл дверь ложи, поклонился и отошел в сторону, пропуская семейство вперед, в театре поднялся шум. Король, которого всегда трогали проявления людской симпатии, подошел к барьеру ложи и, стоя около него, приветствовал зрителей поклонами и улыбками.

В этот момент какой-то мужчина поднялся со своего места и направил пистолет прямо на короля. Раздались крики «Остановите его!», и в тот же момент прозвучал выстрел. Принцессы закричали, публика в зале повскакала со своих мест, стрелявшего схватили несколько человек — кто-то из зрителей и оркестра. Все столпились вокруг него. Король стоял в своей ложе.

— Я невредим, — сказал он.

Но публика успокоилась только после того, как стрелявшего увели, и на сцене появилась миссис Джордан.

— Ваши Величества, — сказала она, подняв руку и прося тишины. — Леди и джентльмены, человек, который стрелял, пойман, и его уже увели. Больше нечего бояться.

Королева сказала мужу:

— Может быть, нам лучше уехать?

— Глупости, — ответил король. — Мы приехали посмотреть спектакль, и мы останемся его смотреть.

Миссис Джордан, стоя у рампы и глядя на королевскую ложу, ждала, что ей сделают знак начать спектакль. Король поклонился в ответ на ее улыбку. Она ответила поклоном и крикнула:

— Ваши Величества, Ваши Королевские Высочества, леди и джентльмены, сейчас для вашего удовольствия мы сыграем пьесу «Будет — не будет?».

Это был один из тех вечеров, которые не забываются. Все были восхищены хладнокровием и выдержкой короля, после этого происшествия он даже выглядел моложе и бодрее. В подобных ситуациях он сохранял полное самообладание, ибо знал, как действовать. Ему никогда нельзя было отказать в храбрости, он боялся только государственных дел.

Дороти играла так хорошо, как только могла. Она полностью овладела зрительным залом, что было нелегко после случившегося, ибо всем хотелось поговорить о стрелявшем — кто он, близко ли успел подойти к королю, почему стрелял. Все это казалось более интересным, чем интрига и герои пьесы.

Герцог Кларенс уже ждал Дороти за кулисами, когда она появилась там во время антракта.

— Его зовут Джон Хадфилд, — сказал он. — Похоже, это один из тех сумасшедших, которые время от времени решают, что пора убить короля.

— Его Величество великолепен, — ответила Дороти взволнованно. — Сегодня я ни на минуту не забывала, что действительно играю перед королем.

Шеридан решил, что подобное событие в театре не может и не должно пройти незамеченным. После окончания спектакля, когда занавес опустился, он вышел на сцену и сказал, как все счастливы, что король не пострадал во время этого ужасного покушения. Никто не должен волноваться. Стрелявший задержан. Театру повезло, что его посетила королевская чета, и то, что должно было закончиться трагически, благополучно закончилось к общей радости. Храбрость Его Величества — пример для всех, и чтобы выразить свой восторг, он предлагает всем присутствующим подняться и исполнить национальный гимн, к которому он только что написал дополнительный куплет. Чтобы все могли петь, текст будет передан по рядам.

Все встали и запели гимн. Король стоял в своей ложе, по его лицу текли слезы, а в это время его подданные выражали свой восторг исполнением гимна со стихами Шеридана. Люди не стеснялись слез, плакали, обнимались и улыбались королю, который впервые за много лет чувствовал себя счастливым. Народ любил его. Какой-то сумасшедший хотел его убить, но это ему не удалось, и народ ликовал. Прелестная маленькая миссис Джордан — возлюбленная его сына Уильяма — пела, стоя на сцене, и ее прекрасный голос выделялся из хора, и другие голоса не могли его заглушить. Даже королева была тронута.

Вечер был прекрасный, и он не позволит им проявить жестокость к человеку, который стрелял в него. Говорили, что он ненормальный, и король не хотел быть слишком суровым с больным человеком.

Когда они вернулись в Сент-Джеймс, оказалось, что принцесса Амелия, узнав о покушении на короля, упала в обморок к до сих пор не может успокоиться, она сама должна убедиться в том, что ее дорогой отец жив и невредим. Он сразу же пошел к дочери и обнял ее — его дорогую, самую любимую из всех детей.

— Со мной ничего не случилось, — сказал он, — Не волнуйся. Я вернулся. Все прошло прекрасно. Миссис Джордан — очаровательная женщина. Прелестная — полненькая и хорошенькая. Играет прекрасно, поет еще лучше. Идаже этот хитрый Шеридан написал очень славное добавление к гимну, и все вместе — зрители и артисты — его пели. Не о чем волноваться, а, что?

Словом, вместо того, чтобы завершиться трагически, вечер, когда король видел Дороти в «Будет — не будет?», оказался очень удачным для всех, кроме бедняги Джона Хадфилда.

После этого происшествия отношения между королем и его сыновьями немного улучшились. Они все приехали на следующее утро в Букингемский дворец и завтракали вместе с родителями, поздравив их с тем, что им удалось избежать большой беды.

— Мы очень редко видим тебя, Уильям, — сказала королева. — Надеюсь, ты не забыл о своем положении.

Уильям поблагодарил мать за доброту и сказал, что ему трудно приезжать часто, поскольку леди, которую он считает своей женой, не принята при дворе. Королева проявила полное понимание его трудностей и сказала, что не станет возражать, если он будет приезжать один.

Принц Уэльский проявил весьма нежные чувства к отцу, как, впрочем, и отец к нему, однако королева не могла не думать об истинных намерениях сына. Она не могла отделаться от мысли, что его руки тянутся к короне. Иумственные способности короля не улучшатся после таких переживаний, которые выпали на его долю накануне, как бы храбро он ни держался.

Когда Уильям покинул Букингемский дворец, на него нахлынули равные мысли. Ему придется исполнять какие-то обязанности, связанные с его происхождением. Если это не помешает его жизни в Буши, он готов. Георг был вполне счастлив после возвращения к миссис Фицгерберт и, переживая один из тех медовых месяцев, в течение которых неоднократно давал себе слово сохранять верность и впредь. В такие периоды своей жизни он бывал не лучшей компанией.

Уильям распрощался с братьями и направился в Палату Лордов, где предстояло обсуждение Билля о разводе, предложенного лордом Оклендом. Он произнес одну из своих длинных речей, полную нравоучений ицитат, которые давали ему повод считать себя государственным деятелем. Он высказывался против разводов, и все слушали его с недоумением, ибо знали, что, закончив выступление, он отправится Буши, где живет вполне семейной жизнью с одной из тех женщин, которых называл в своей речи «падшими».

Пресса, разумеется, не смогла пройти мимо этого выступления и поспешила напомнить и о том, что Уильям живет с актрисой, и о похождениях других братьев, так что популярность королевской семьи, завоеванная инцидентами в Гайд-парке и Друри-Лейн, была вскоре забыта, и она вновь стала объектом критики и неодобрения.

НА ПУТИ В КЕНТЕРБЕРИ

Дороти была очень обеспокоена поведением Фанни, и Уильям проявлял заметное раздражение в связи с этим.

— Мне кажется, — сказал он обиженно, — что для вас мадам Фанни важнее нас всех.

Она уверяла, что это, конечно, не так, однако он часто сердился из-за Фанни.

Ей надо было подумать о приданом для старшей дочери, и когда ему были нужны деньги, она превращалась, по его выражению, в ростовщика, требуя от него гарантий, что как только понадобится приданое, деньги будут ей возвращены.

— Я просто считаю, что должна сделать все, что в моих силах, для бедной Фанни, — говорила Дороти.

— Бедная Фанни! — издевался Уильям. — Я скорее назвал бы ее «богатая Фанни»!

Как ей заставить его увидеть и понять, что Фанни всегда была обделена? Ричард Форд любил своих дочерей, пусть не достаточно сильно, чтобы жениться на их матери, но все же он о них заботился. Что ж до маленьких Фицкларенсов, то их пестовали и любили все: отец старался не оставлять их ни на минуту, дядья приезжали навестить и поиграть с ними, не говоря уж о том, что принц Уэльский души не чаял в своем тезке, маленьком Георге. Беда была в том, что Фанни никогда не получала столько внимания, сколько остальные дети, и Дороти никак не удавалось объяснить это герцогу.

— Я всегда чувствую себя в долгу перед бедной Фанни.

Фанни очень заинтересовалась Джиффорд-лодж, домом на Твикингем Коммон, окруженным красивым садом с высокой оградой. Ранее он принадлежал маркизе Твидэйл, и, сейчас, после ее смерти, стоял пустой и сдавался внаем. Рента была не очень велика — пятьдесят фунтов в год. А как приятно было бы Фанни иметь дом, который она могла бы считать своим! Она смогла бы постепенно обставить его по собственному вкусу, чувствовать себя в нем хозяйкой. Она могла бы жить со слугой или двумя, и время от времени у нее станут гостить сестры, но приглашения будут исходить от нее, хозяйки.

Фанни пришла в восторг от этой идеи, и вскоре она уже блаженствовала в своем новом доме. Однако Уильям этого не одобрил.

— Проклятье! Выброшенные деньги! — сказал он, и между ними началась ссора прежде, чем Дороти сообразила, что это может случиться.

— Мне кажется, что это мои деньги.

Уильям был рассержен, поскольку ему самому никак не удавалось расплатиться по собственным счетам. «Она разговаривает с ним, как последняя грубиянка, — сказал он. — Будь он проклят, если попросит у нее еще раз хоть пенни, хотя все свои долги ей он возвращает. Задумывалась ли она когда-нибудь, сколько он на нее потратил? Чем он пожертвовал ради нее? Почему он порвал отношения с собственной семьей? Он мог бы бывать при дворе или продолжать морскую службу. Догадывается ли она, почему он лишен этой возможности? Потому что отец перестал поддерживать его. Почему? Потому что вся семья в ужасе от его связи с актрисой, которая выступает на сцене в мужском платье, и каждый, у кого есть деньги на билет, может глазеть на нее».

Этого Дороти стерпеть не смогла.

— Разве я хотела продолжать работать? Я была бы счастлива бросить театр. Почему я вынуждена работать? Потому что иначе мы были бы в долгах больше, чем... сейчас. Может быть, вы и королевский сын, но вы нуждаетесь в деньгах... моих деньгах.

Это было уже слишком. Герцог выскочил из дома, вскочил на лошадь и в ярости умчался. Дороти сидела и плакала. У нее разболелась голова, в глазах застыл гнев. Увидев в зеркале свое отражение, она сказала:

— Я становлюсь старой и толстой. Я больше не нужна ему.

Она легла на постель и проплакала до самого его возвращения. Каждый из них без труда увидел следы слез в глазах другого. Уильям так же, как и его братья, легко плакал, особенно в минуты раздражения или гнева, хотя и не так легко и красиво, как принц Уэльский. Она встала с постели и подошла к нему, он обнял ее.

— Мы не должны ссориться, Дора, — сказал он.

— Это все мой ирландский характер, — ответила она.

— Нет, это моя гордыня.

— Любовь моя, чего стоит моя жизнь без вас и детей?

— А моя? Без вас она потеряет всякий смысл.

— Вы — сын короля. Ваше место при дворе, и у вас большое будущее.

— Мое будущее здесь. Вы — знаменитая актриса. Без нас вы были бы богаты и ваша, жизнь была бы гораздо легче, вам не пришлось бы так много работать.

— Я отказалась бы и от успеха, и от славы, если бы могла прожить здесь спокойно до конца своих дней.

Они рассмеялись и прижались друг к другу.

— Я не могу поверить, что мы действительно ссорились. Мне казалось, что жизнь кончается.

— Моя жизнь кончилась бы, если бы не кончилась наша ссора.

— Из-за чего она началась? Какая-то глупость... не имеющая значения.

— Все позади.

— Да, все позади.

Потом она думала: «Деньги. Всегда деньги... деньги и Фанни».

Она вернулась к привычным обязанностям: работа в Друри-Лейн, выкраивание времена для поездок в Буши, гастроли по провинции, ибо они хорошо оплачивались, а им всегда нужны были деньги. Вскоре она снова забеременела.

— Наверное, я самая плодовитая женщина в мире! — сказала она герцогу.

— Я знаю еще одну, которая вам не уступит, — королеву!

— Кажется, у нее было пятнадцать? — Элизабет — шестая.

— Вы забыли девочек. С ними девять.

«Он слишком часто забывает этих троих, — думала она с неприятным чувством. — Это естественно. Он помнит только своих маленьких Фицкларенсов».

— И тот, который родится, будет десятым. Неплохое число!

— Пора мне перестать рожать и пора бросить театр.

— Осталось не так долго. Я тоже думаю об этом. Как било быхорошо, если бы вам не приходилось постоянно от нас уезжать!

— Я очень хочу проводить как можно больше времени дома. Подумайте только, маленькому Георгу уже восемь, мне кажется, что они вырастают без меня.

По мере того, как приближались роды, приближалось и время вынужденного перерыва в работе, и она с радостью думала о том, что у нее будет возможность провести несколько месяцев в Буши с семьей. И она действительно приехала в январе, и хмурым февральским днем родила седьмого — маленького Фицкларенса, к огромной радости его отца. Мальчику дали имя Адольфус, и в заботах о нем и о других детях, с частыми визитами дочек Дороти вновь почувствовала себя счастливой.

Однако она не могла себе позволить долго наслаждаться покоем: у нее было много контрактов, которые надо было отрабатывать, но произошли два события, которые заставили ее задуматься о том, что им следовало бы сократить свои расходы, чтобы она могла меньше работать.

Она знала, что у него очень много долгов. Он стал чаще ездить в Виндзор и появляться при дворе, как хотела его мать. Он навещал принца Уэльского в Брайтоне, и будучи его братом, вынужден был одеваться так же модно, как и другие гости. ВКарлтоне устраивались праздники. На эти праздники Дороти всегда тоже приглашали, поскольку принц Уэльский относился к ней, как кгерцогине Кларенс.

Дороти постоянно возвращалась к мыслям о деньгах. «Я должна проработать еще год, — говорила она себе. — Я выполню эти контракты. Кроме того, мы должны сократить расходы. Фанни уже двадцать, самый возраст, чтобы подумать о замужестве, Доди — семнадцать, Люси— шестнадцать, и их замужество тоже не за горами, а если у них будет приданое, это избавит ее от многих тревог и волнений. После замужества дочерей ее жизнь изменится».

Один из самых выгодных контрактов был у нее с театром Маргейта — небольшого морского курорта, который становился очень популярным. Как и большинство подобных мест, Маргейт пытался подражать Брайтону, но без самого принца Уэльского это было невозможно. И все-таки популярность Маргейта росла, там строили много домов и быстро их продавали, поскольку они стоили значительно дешевле, чем в модном Брайтоне. В Маргейте был хороший театр, и Дороти несколько раз выступала там с большим успехом.

Уильям всегда беспокоился, когда она уезжала в «свои круизы», как она сама называла свои гастрольные поездки, и уговорил ее взять с собой в качестве компаньона преподобного Томаса Ллойда, капеллана, которого он пригласил к себе на службу, когда они переехали в Буши. Дороти платила преподобному Томасу четыреста фунтов в год за то, что он учил детей, однако теперь, когда девочки стали взрослыми, она поняла, что их вполне можно доверить гувернанткам и наставникам. Так преподобный Томас стал ее компаньоном. Капеллан был интересным и веселым человеком, и Дороти всегда была рада его обществу.

Так обстояли дела, когда на нее обрушился первый удар.

Перед началом гастролей в Маргейте ей предстояли в течение нескольких вечеров выступления в Кентербери. В Ситтингборне они сменили лошадей и уже были в нескольких милях от Кентербери, когда Ллойд, выглянув в окно, сказал:

— Мне кажется, за нами погоня.

Грабежи и разбой были обычным делом на безлюдных дорогах, и преследование в темноте могло плохо кончиться. Она выглянула в окно и увидела две фигуры, одетые в черное, постепенно приближающиеся к карете; на дороге не было ни одного экипажа, кроме их кареты, в которой вместе с ней и капелланом были еще два форейтора и слуга Тернер.

— Гоните быстрее, — сказала она.

— Мне кажется, я вижу впереди огни, наверное, это Кентербери, — сказал Ллойд.

В это время один из преследователей, обогнав своего напарника, поравнялся с каретой и заглянул внутрь. «Это — конец, — подумала Дороти и задрожала. — Было ли ему известно, кто она? Думал ли он, что у нее с собою много денег? Если бы они настигли ее на обратном пути, у нее действительно была бы немалая сумма».

Мужчина в черном поравнялся с Тернером и ударил его. Лошадь, которой управлял Тернер, рванулась вперед, и Тернер упал. Карета остановилась и так сильно накренилась, что Дороти и Ллойд упали со своих мест.

— Вы ударились, миссис Джордан? — спросил капеллан. Мужчина в черном разглядывал Дороти через окно. В течение нескольких секунд ей казалось, что она смотрит в лицо собственной смерти, ибо у него в руке было оружие.

Странно, но в эти мгновения она думала только о Буши, представляя себе детскую, спящего в кроватке младенца, Георга, который отказывается идти спать и подговаривает Генри и Софи делать то же самое. Она представляла себе, как они узнают новость... и девочки... будет ли у них приданое? Все эти мысли пронеслись у нее в голове в эти ужасные мгновения. Она закрыла глаза, а, открыв, увидела, что мужчина в черном все еще в упор рассматривает ее. Его последующие действия выглядели очень странно: он поклонился ей и сказал: «Я — джентльмен». Потом, повернувшись к напарнику, который уже поравнялся с ним, что-то прошептал ему, после чего они развернули лошадей и поскакали в ту сторону, откуда появились.

Тернер поднялся с земли, потирая голову.

— Вы ушиблись, Тернер?

— Нет, мадам, только синяки, наверное. Он набросился на меня прежде, чем я его увидел.

— Тогда поехали. И чем быстрее, тем лучше.

Она сидела в карете, откинувшись назад, и Ллойд с тревогой смотрел на нее.

— Скверное дело. Счастье, что он узнал вас.

— Вы действительно думаете, что он меня узнал?

— Мне не приходит в голову другое объяснение. Они собирались грабить, может быть, даже и убить. Как вы себя чувствуете?

— Очень неуютно. А вы?

— Казалось, у нас нет никакой надежды.

— Мы не должны больше ездить в темноте.

— Согласен, что это очень неразумно.

Они приехали в Кентербери, и когда она приводила себя в порядок, прежде, чем спуститься к ужину, — она уже чувствовала запах приготовленных в честь миссис Джордан блюд, как сказал хозяин, — ей в голову пришла мысль, что Тернер и форейторы наверняка могут рассказать кому-нибудь об их приключении, и слух о нем наверняка дойдет до Лондона в сильно преувеличенном виде, как обычно бывает в подобных случаях. Не исключено, что пойдут разговоры о том, что она убита или так покалечена, что не сможет двигаться. Прежде всего, она должна написать Уильяму, сообщить, что она жива я здорова и только напугана происшедшим.

«Кентербери, половина одиннадцатого.

...Мы приехали примерно полчаса назад невредимыми, хотя во дороге... нас чуть не ограбили...» Она старалась описать все: безлюдную дорогу, сгущающиеся сумерки, тот момент, когда преподобный Томас заметил погоню. «Сейчас я испытываю больший страх, чем в тот момент. Рука моя дрожит и с трудом держит перо. Я решила провести здесь ночь и больше никогда не путешествовать в темноте. Ллойд иТернер были на высоте. Да благословит вас всех Бог. Поцелуйте за меня дорогих моих: детей. Я не стада бы упоминать об этом происшествии, если бы не боялась, что вы услышите о нем с большими добавлениями. Пожалуйста, будьте добры, сообщить и девочкам по той же причине. Чтобы они не волновались. Я боюсь, что Вы не сможете прочитать это письмо, я действительно очень взволнована, но надеюсь, что к утру все будет в порядке.

Завтра утром, в семь часов, я выезжаю в Маргейт. Еще раз — да хранит всех вас Бог».

Она дважды играла в Маргейте, и заслужила очень хороший прием, но стояла такая жара, в театре было так душно, что она вздохнула с облегчением, когда грянула гроза. Из Маргейта она ненадолго выезжала в Кентербери — сыграть в «Проделках красавицы» — и на следующий же день вернулась, чтобы продолжить выступления.

Эти поездки очень утомляли ее, но они были весьма выгодны, и она должна была работать, когда в Лондоне закрывался сезон.

В Кентербери она играла перед переполненным залом и звала, что эти выступления принесут ей даже больше денег, чем обычно. Она радовалась, что сможет сообщить Уильяму, насколько удачным оказался этот ее «круиз», — половина дохода от продажи билетов предназначалась ей, а в театре, после небольшой реконструкции, увеличилось количество лож, билеты в которые стоили дороже, чем в партер.

Не было сомнения в том, что кентерберийские театралы были очень довольны выступлениями миссис Джордан. Играть перед такой публикой, чувствовать ее восхищение и реакцию на все, что происходит на сцене, было большим удовольствием для Дороти. Чувство контакта со зрителями, связь с ними всегда волновали ее, это было одно из самых прекрасных чувств, которые она переживала в своей жизни, и она всегда была благодарна публике за него.

Однако она не переставала думать о доме, она хотела знать, как дети, не могла отделаться от мыслей о разных неприятностях, которые могли с ними случиться — Георг и Генри были большими искателями приключений, а Адольфус слишком мал, чтобы оставаться без мамы. Но она знала, что пока ей платят так щедро, она будет продолжать работать. Слишком много у нее разных обязательств, для выполнения которых требовались деньги.

Перед отъездом из Кентербери она провела прекрасное утро, покупая подарки детям: пенал — Георгу, волшебный фонарь — Генри и прелестную коробочку для рукодельных принадлежностей — Софи; она все время говорила себе, что скоро увидит их всех.

Но кажется, смерть решила настичь ее. Во всяком случае, впечатление было именно такое.

Она играла Пегги в «Деревенской девушке» в маргейтском театре, когда из-за сквозняка шлейф ее платья попал на одну из ламп. Материя тотчас же воспламенилась, и через мгновение половина ее платья была охвачена огнем. В зале началась паника, и несколько человек бросились к сцене. В считанные секунды огонь был погашен. Она очень испугалась, ибо понимала, что могла заживо сгореть. Но поскольку все обошлось, ей оставалось только одно — продолжить играть спектакль. Когда он закончился, ее наградили такими аплодисментами, которых она раньше никогда не слышала. Однако она никак не могла успокоиться и после того, как занавес окончательно опустился, была едва жива.

Ночью, лежа в своей комнате, она думала об этом случае: прошло всего лишь около двух недель после того ночного нападения на безлюдной дороге. Дважды за такое короткое время она была на волосок от гибели. Это казалось каким-то напоминанием: радуйся жизни, пока ты жива, время уходит.

КОРОТКАЯ СЛАВА МАСТЕРА БЕТТИ

Принц Уэльский стремился доказать, что его жена Каролина имеет внебрачного ребенка. Соседи Каролины, сэр Джон и леди Дуглас, сообщили принцу, что при Каролине живет ребенок, мальчик по имени Уильям Остин, к которому принцесса относится, как к родному ребенку. Принц рассчитывал использовать это как повод для развода.

Уильям часто говорил об этом с Дороти. Он очень надеялся, что его брату удастся доказать неверность жены, получить развод и жениться снова. Если это произойдет, у него, без сомнения, будут дети, и юная принцесса Шарлотта перестанет быть единственной надеждой короны.

Дороти знала, что Уильям желает брату успеха не только в его интересах, но и в своих собственных: пока в семье была лишь одна наследница, положение братьев было шатким. По словам Уильяма, он не хотел ничего другого, как только продолжать жить так, как они жили. Буши был его домом. Она была его женой, и вместе с детьми — все это было его семьей.

Однако принцу Уэльскому не удалось добиться своей цели, поскольку факт супружеской измены не был доказан. Какая-то женщина по имени Софи Остин призналась в том, что Уильям — ее ребенок, которого принцесса Каролина усыновила. Принц Уэльский в гневе проклинал женщину, на которой его вынудили жениться, но ничего не мог поделать. Однако существовала принцесса Шарлотта, пребывавшая в полном здравии и прекрасном настроении и игравшая роль барьера между братьями и их долгом перед монархией.

Жизнь продолжалась, как и прежде: выступления в Друри-Лейн, утомительные гастрольные поездки по городам, зарабатывание денег и оплата все возрастающих расходов, ибо в семействе регулярно случались прибавления. Ольфус, как Адольфус называл себя, уже подрос, через год после него родилась Августа и через шестнадцать месяцев после Августы — Август. Всего Фицкларенсов стало девять, а старшему, Георгу, исполнилось только двенадцать лет. По мере того, как подрастали дети, расходы на семью увеличивались. Требовались слуги и воспитатели, нужно было постоянно заботиться о большом количестве одежды и продуктов. Дети росли здоровые, веселые, за исключением Софи, которая отличалась неуравновешенным характером. Кроме этих детей, еще три взрослых дочери.

Предметом основных тревог изабот Дороти продолжала оставаться Фанни. В Джиффорд-лодж Дороти устроила для нее большой бал, чтобы представить ее светскому обществу, и, несмотря на проливной дождь, было много гостей. Однако Фанни трудно сходилась с людьми. Она была не так привлекательна, как другие дочери Дороти, ей не хватало шарма, и очень мешало чувство жалости к самой себе, которое она постоянно испытывала. К тому же Фанни была вспыльчива, не очень умна, а ее неумелое кокетство отпугивало мужчин.

Дороти часто впадала в отчаяние, думая о ее будущем. Она была уже не столь юна, а предложений выйти замуж не получала. Дороти, однако, была вынуждена признать, что в этом обстоятельстве было и нечто хорошее — деньги, предназначенные Фанни на приданое, она отдала Уильяму в долг, и если бы Фанни собралась замуж, ей пришлось бы просить вернуть его.

Так обстояли дела, когда совершенно неожиданно немолодой джентльмен, Уильям Беттесворт, сделал Фанни предложение. Он был театралом, и Дороти часто видела его на своих спектаклях. Иногда он появлялся в Зеленой Комнате и всегда бывал очень счастлив, когда ему удавалось сказать ей несколько слов. Он был ее искренним поклонником, я казалось, что он просто в нее влюблен. Однажды, когда Фанни была в театре, он был ей представлен, а так как она была дочкой Дороти, то сразу же привлекла его внимание.

Казались, что он решил любой ценой приблизиться к Дороти, и если ему не суждено было добиться расположения самой обожаемой актрисы, то ее дочь могла оказаться более достижимой целью. Он сделал предложение, которое было принято. Дороти чувствовала какое-то беспокойство, впрочем, Фанни всегда вызывала у нее тревогу.

К счастью, можно было растянуть выплату приданого на несколько лет, это позволило Дороти не обращаться к Уильяму с просьбой о возврате долга, что ему было бы очень непросто сделать: Дороти знала, что у него совсем нет денег, а долги увеличиваются год от года. К тому же он перенес несколько приступов подагры и был этим очень удручен, словом, Дороти была очень рада, что может не заводить с ним разговор о деньгах.

Неожиданно мистер Беттесворт умер, но перед смертью он успел сделать завещание, по которому Фанни получила небольшую сумму денег с условием — носить его имя. Так Фанни стала Фанни Беттесворт, что положило начало слухам о том, что она вовсе не дочь Дэйли, а Уильяма Беттесворта. Другая сплетня утверждала, что Дороти до встречи с Ричардом Фордом имела двух незаконных дочерей — одну от Дэйли, вторую — от Беттесворта. Все это было крайне неприятно тем более что и пресса не преминула подлить масла в огонь.

Во всем этой было только одно хорошее — Дороти могла пока не волноваться о приданом, но она очень хотела, чтобы дочери вышли замуж. Так же, как в ее мать, она стала одержима этой идеей. Она чувствовала, что только замужество могло обеспечить стабильную жизнь и защитить от случайностей. А были еще Доди и Люси, о которых тоже следовало позаботиться.

Театральный мир был взволнован неожиданным появлением молодого человека, который после непродолжительной работы в провинции объявился в Лондоне в качестве исполнителя многих трагических ролей. Его считали гением, и публика ломилась на его спектакли.

Дороти впервые увидела юношу, когда отец привел его к ней в гардеробную. Она сразу же была очарована его привлекательной внешностью и хорошими манерами, он был почти мальчик, ему было всего тринадцать-четырнадцать лет. Он воспринимал свой успех с некоторым безразличием, и, казалось, его совершенно не волновал тот шум, который поднялся вокруг него. Его полное имя было Уильям Генри Вест Бетти, но все его знали под именем мастер Бетти, юный Росций, и по популярности он превосходил всех актеров и актрис.

Казалось, что все театралы не видят никого, кроме него. Когда он начал исполнять в шекспировском репертуаре те роли, которые до него играл Кембл, последний пришел в ярость. Никто не хотел ходить на Кембла, все предпочитали видеть в этих ролях мастера Бетти.

Когда Кембл попытался однажды прочитать пролог, его прогнали со сцены криками «Мы хотим Бетти». Кембл вынужден был уйти из театра, сославшись на нездоровье, чувство собственного достоинства не позволяло ему соперничать с мальчишкой. Положение Сары Сиддонс тоже пошатнулось; «хорошенькое дело, — ворчала она, — приходит мальчишка, и забываются все заслуги».

Дороти была единственной из ведущих актрис, которая не пострадала: мастер Бетти не интересовался комедией. Он мог потрясти всех Гамлетом, но не мог сыграть ни Пегги, ни Нелл, а публика продолжала любить этих героинь.

Когда Бетти играл, перед театром собирались толпы людей, желающих попасть в театр. Внутри творилось что-то невообразимое: люди приходили с билетами в ложу и обнаруживали, что их места заняты теми, кто купил более дешевые билеты, в итоге зрители сидели всюду, где им удавалось найти свободное место.

Никто так не радовался, как Шеридан: его восторг был связан прежде всего с тем, что Бетти спас его от разорения. За тот месяц, что мальчик проработал в Друри-Лейн, он принес театру более семнадцати тысяч фунтов.

Публика была без ума от Бетти и приветствовала аплодисментами все, что он делал на сцене. Его дела вел отец, который запрашивал более высокое жалование, чем театр готов был предложить. В Лондоне не было второго такого актера, который бы так привлекал зрителей, как этот мальчик.

Уильям, посмотрев его игру, пришел в такой же восторг, как и все остальные. Дороти, которая сидела рядом с ним в его ложе, воспринимала Бетти значительно спокойнее. Бесспорно, он играет очень темпераментно, он действительно живет на сцене, но от ее профессионального взгляда не ускользнула фальшь, и она не была уверена; что он будет столь же привлекателен для зрителей, когда вырастет. Именно молодость превращала его игру в феномен. Он не мог сыграть Гамлета, как Кембл, его трагедии не были похожи на трагедии Сары Сиддонс. Публика боготворила молодость и восторгалась способностью такого юного человека играть так, как играл он, а Дороти не отрицала, что играл он прекрасно.

Уильям считал мальчика гениальным, и Дороти, боясь обвинений в примитивной актерской зависти, не возражала. Уильям послал за ним и принял в Зеленой Комнате, после чего пригласил в Сент-Джеймский дворец. «Такого гения нельзя держать в тени», — сказал он Шеридану, который ответил на это насмешливой улыбкой. «Воистину, Кларенс — старый дурак, — думал он. — Он считает, что его слово что-то значит в мире театра только потому, что он столько лет живет с актрисой. Он заблуждается, как все. Пусть. Чем больше восторгов по поводу юного Бетти, тем лучше для Друри-Лейн». Сам Шеридан не имел никаких иллюзий ни по какому поводу — он утратил их лет двадцать назад. Он прекрасно понимал, что единственное преимущество Бетти перед другими, более талантливыми актерами — молодость, желанный и преходящий дар.

— Надо заказать портрет Бетти, — сказал Уильям. — Его нужно нарисовать именно сейчас... в этом возрасте. Я займусь этим.

И он занялся, и даже ходил в мастерскую Джеймса Норкота, чтобы наблюдать за его работой.

Весь зимний сезон публика хотела видеть только мастера Бетти. Но через год, когда он вернулся в Лондон, оказалось, что театралы утратили к нему всякий интерес. Он стал немного старше, в нем более не было никакой новизны. Они хотели видеть Кембла. Они больше не ломились в театр, чтобы увидеть Бетти, они начали его критиковать.

Бетти поступил мудро — он разбогател. И канул в небытие, чтобы пользоваться своим богатством. Так закончилось громкое, но скоро забывшееся событие — юный Росций.

ПРАЗДНИК В БУШИ

Уильям следил за ходом войны с Францией с большим интересом и чувством обиды. В течение многих лет он сохранял дружбу с Нельсоном и восхищался его победами.

— Я мог бы стать вторым Нельсоном, — говорил он Дороти, — если бы они не помешали мне.

Уильям, не раз замечала Дороти, был склонен переоцени