Book: Знак убийцы



Знак убийцы

Вероника Руа, Люк Фиве

«Знак убийцы»

Посвящается Джереми

Библия не стремится разъяснить, как сотворено небо, но рассказывает, как к нему идти.

Галилей

ПРОЛОГ

Авторы этих строк считают своим долгом уточнить, что события, описанные в этой книге, изложены честно и беспристрастно. Некоторые из них доказаны и неоспоримы. Другие являются предметом жарких дискуссий. И наконец, иные кажутся превосходящими вымысел; читатель будет вправе усомниться в их истинности.

Читателю-скептику авторы этих строк тем не менее ответят так: они предпочли бы никогда не писать этой книги. Люди, считают, что жестокость, как и знание, имеет границы. Ошибаются. Жестокость границ не имеет.

ГЛАВА 1

Пролетев приблизительно 3000 миллиардов километров, миновав Юпитер по меньшей мере на расстоянии 500 000 километров и пройдя без столкновения через Кольца Сатурна, некое небесное тело весом в 13,724 кг вошло в земную атмосферу и закончило свой путь в эту субботу, 27 августа, примерно в 16 часов 51 минуту в саду мадам Орели Лерош, пенсионерки из Сен-Кас-ле-Гилдо, очаровательной бретонской деревушки, притулившейся в двух шагах от скалы.

Мадам Лерош, которая наслаждалась последними летними днями, только что поднялась со своего удобного шезлонга, чтобы глотнуть прохладительного напитка в кухне. Примерно тридцать секунд она доставала лед из пластиковых ячеек. Это спасло ей жизнь. Когда она вышла со стаканом апельсинового сока в руке, то нашла свое кресло пробитым огромным камнем, который лежал в глубине образовавшейся воронки. Этот факт, засвидетельствованный множеством фотографий, стал достоянием местной прессы и неоспорим.

По словам самой мадам Лерош, она сначала подумала, что это чья-то злая шутка. Отметим, однако, что ее домик стоит изолированно, ближайшее жилье находится более чем в четырехстах метрах от него, прохожие появляются крайне редко. И тогда мадам Орели подняла взгляд к небу.

Поняв, что только сейчас произошло, она почувствовала ужасную слабость, и ноги у нее буквально подкосились. Ее кресло было теперь окончательно испорчено, и она решилась присесть на край воронки, минут десять собиралась с мыслями и наконец позвонила в полицию.

ГЛАВА 2

Четыре дня спустя взрыв в результате утечки газа разрушил лабораторию пятидесятипятилетнего профессора Хо Ван Ксана, известного астрофизика, автора всемирно известных трудов по датировке Вселенной. Разбор завалов в его кабинете, к сожалению, подтвердил самые печальные предположения: профессор Хо Ван Ксан погиб при взрыве. К счастью, если только можно так сказать в подобном случае, в момент взрыва он находился в лаборатории один и соседние помещения были пусты. Хотя и весьма значительные, разрушения, причиной которой стал взрыв, были просто ничтожны по сравнению с огромной утратой такой знаменитости, как профессор Хо Ван Ксан.

Достаточно пройти по улице Кювье, которая тянется вдоль территории «Мюзеума», Национального музея естественной истории, чтобы увидеть наверху, на третьем этаже старого здания из серого кирпича, зияющие окна и обрушившиеся стены. Чтобы быть совсем точным, говоря об этой трагедии, очень важно вспомнить, что подобного не случалось в «Мюзеуме» с 1921 года.

В дальнейшем окажется, что эта прискорбная смерть взбудоражила не одну душу.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Начало всех наук — это удивление фактом, что вещи являются тем, чем они являются.

Аристотель

ГЛАВА 3

Человек с сумкой на плече, который только что энергичным шагом перешел через Сену, выглядел типичным туристом: майка, бесформенные бермуды, стоптанные теннисные туфли, бейсбольная кепка на лохматой голове. И еще более выдавало в нем туриста его поведение: он все время крутил головой, стараясь не упустить ни одного нюанса в панораме этого лучезарного парижского утра. Мужчина приостановился на мосту, созерцая остров Сите и величественный собор Парижской Богоматери с его поднимающимися в прозрачное небо башнями, залитые солнцем фасады домов, которые петляли вместе с Сеной, мосты, перекинутые с одного берега на другой… всё, насколько видел глаз. Не в силах продолжить свой путь и оторвать взгляд от вида этого города, где сладость жизни кажется запечатленной в камне и где затененные улочки влекут к себе, он вдохнул полной грудью свежий воздух и издал радостный вопль, нечто вроде «Ги-и-ип!», от которого прохожие вздрогнули, а некоторые еще и покрутили пальцем у виска. Профессор Питер Осмонд наслаждался своим возвращением в Париж, тем более радостным, что еще три дня назад он такого себе и вообразить не мог.

Присутствие этого человека на пути к левому берегу и Национальному музею естественной истории не было случайностью. Волна потрясающих слухов, вызванная падением метеорита в Бретани, пересекла Атлантику и некоторым образом перевоплотилась в телефонный звонок профессору Питеру Осмонду, известному палеонтологу из Гарварда, который не так давно ошеломил научное сообщество своей теорией пунктуального равновесия. Его труды, в которых высказывалась мысль о грубом разрыве в процессе эволюции, освещали в новом свете знаменитые тезисы Чарлза Дарвина о естественной селекции.

Накануне у него был телефонный разговор с Лоиком Эрваном, биологом факультета естественных наук в Ренне, с которым его связывала дружба со времен коллоквиума в Цинциннати в 1997 году. Он был поглощен редактированием статьи для журнала «Наука», когда зазвонил телефон: он поколебался, отвечать ли. Эту статью Питер должен был закончить к завтрашнему дню… и еще подготовиться к лекциям… Но на другом конце провода абонент настойчиво продолжал звонить. В конце концов профессор взял трубку и зажал ее между щекой и плечом, чтобы не прерывать работу на клавиатуре.

— Osmond's speaking.[1]

— Питер? Это Лоик.

— Лоик Эрван! Как поживаешь, дружище?

Питер поудобнее устроился в кресле. Статья немного подождет. Он всегда испытывал какое-то особое удовольствие от беседы по-французски, каждую фразу произносил со смаком, словно пробовал лакомство. Но, как настоящий американец, он говорил во весь голос, полагая, что его слова должны перелететь через Атлантический океан без посредства телефона.

— Питер, у меня есть информация, которая могла бы тебя заинтересовать.

— Меня интересует все, ты же знаешь. Я… как вы говорите, уже… Oh, yes! Почти энциклопедист!..

— То, что мы только сейчас узнали, особенно касается тебя, Питер. Я думаю даже, что никого в мире это не касается больше, чем тебя.

— О чем ты говоришь? Ты… ты меня заинтриговал.

— Во Франции, в Бретани, если говорить точно, неделю назад упал метеорит. Мы его забрали сюда, в Ренн, и уже сделали первые анализы…

— И…

— …результаты странные.

Голос друга показался ему необычайно встревоженным. Он попытался разрядить атмосферу:

— Что ты подразумеваешь под «странные»? Вы, французы, все считаете странным! И главным образом нас, американцев!

— Так вот, этот метеорит не похож ни на что уже известное. По предварительному обследованию, он не из нашей Солнечной системы. По первым датировкам его возраст — шесть миллиардов лет.

— Well,[2] хороший возраст, чтобы начать жизнь на Земле. Но я не вижу…

— Есть и кое-что другое… Это касается некоторых его карбоксиловых составных. Мы решили послать его в Париж, в «Мюзеум», для более глубокого анализа. Я думаю, было бы хорошо, если бы ты поехал туда.

— О, Лоик… У меня нет времени, мне надо за три недели просмотреть тридцать шесть статей для моего журнала «Новое в эволюции», и к тому же уже начались лекции…

— Клянусь тебе, Питер, это потрясающе…

— А я клянусь тебе, что это невозможно.

— Питер… а если Фред Хойл[3] был прав?

У Питера Осмонда перехватило дыхание. Несколько долгих секунд он молчал. Лоик Эрван был серьезный ученый…

— Okay. Я при первой же возможности вылетаю в Париж.

Питер Осмонд положил трубку. Походил по кабинету, бросил рассеянный взгляд на ухоженную лужайку, которая тянулась между корпусами Гарварда, и вдруг вспомнил: черт возьми, ведь этот уик-энд он должен быть с Кевином! Он пообещал сходить с ним на баскетбольный матч нью-йоркской команды «Найк»… Но поездка в Париж… Он не мог отказать себе в этом… Может быть, это то самое, чего он ждал десятки лет…

В досаде он схватился за телефон, чтобы в нескольких словах объяснить сыну ситуацию. Мальчик понял. Да, это можно отложить. Да, он предупредит маму, когда та вернется с работы. Приятного вечера. Голос мальчика выдавал разом и тоску, и разочарование. Мучимый угрызениями совести, Осмонд положил трубку и несколько минут просидел, развалясь в кресле и глядя в пустоту. Его мозг всесторонне обдумывал некоторые слова Лоика Эрвана.

«А если Фред Хойл был прав?» Эта фраза была самой невероятной из всего, что он когда-нибудь слышал.

Всю ночь на борту «Боинга-737», который нес его в Париж, профессор Осмонд пытался работать. Но напрасно он стучал по клавиатуре своего ноутбука, его мысли все время возвращались к утреннему разговору, а взгляд обращался к небесному своду. Фред Хойл… В 1981 году этот американский астрофизик высказал гипотезу, согласно которой появление жизни на Земле произошло в результате падения метеорита на поверхность земного шара, метеорита, который, взорвавшись, расточил первые живые клетки, — и это произошло примерно три с половиной миллиарда лет назад. После публикации статьи Фред Хойл стал мишенью для бесчисленных нападок: его обзывали шарлатаном и фантазером, готовым утверждать невесть что, лишь бы заставить говорить о себе.

Сам Осмонд к подобным измышлениям испытывал только безразличие. Инопланетяне… это подходит для кино… И тем не менее… Лоик Эрван только что сказал ему, что метеорит с незнакомыми минералогическими компонентами, возрастом, по всей вероятности, в шесть миллиардов лет, содержит следы органических материй, из которых возникают живые организмы.

Такое открытие грозило поставить под вопрос все концепции возникновения жизни во Вселенной.


В эти же минуты самолет «Алиталии» оторвался от земли в римском аэропорту Фьюмичино, унося на своем борту мужчину лет тридцати, у которого тем же утром тоже состоялся удивительный разговор.

Однажды в коридорах обсерватории Ватикана прозвучали торопливые шаги. Одетый в строгую черную сутану отец Марчелло Маньяни торопливо направлялся в сторону кабинета приора Алессандро Ванореччи, спрашивая себя, по какому срочному делу его могли вызвать воскресным утром, когда он уже уходил из обсерватории. Несмотря на относительную прохладу в помещении, он, привыкший к неторопливому, размеренному и спокойному ритму жизни, присущему бесстрастным, уравновешенным людям науки, ищущим непостижимые истины, был весь в поту. Но записка приора Ванореччи гласила однозначно: «Соблаговолите прийти ко мне в кабинет в 10 часов. Дело исключительной важности».

У двери кабинета отец Маньяни, прежде чем постучать, на несколько секунд задержался, чтобы перевести дух и смахнуть капельки пота со лба. В ответ на его стук сразу же послышался строгий голос приора Ванореччи, приглашавший войти.

Отец Маньяни, как всегда, отметил про себя, что кабинет, в который он вошел, полностью соответствовал кабинету астронома, каким его представляли на гравюрах XVII века: мрачный, уставленный всякой всячиной, с огромным лакированным деревянным глобусом на массивной резной подставке, окутанный приглушенным светом из окон, затененных тяжелыми бархатными шторами. Приор стоял, прямой и важный, его седые волосы словно лучились в полумраке; он резко захлопнул книгу.

— Отец Маньяни, благодарю вас, что вы тотчас откликнулись.

— Прошу вас, святой отец.

Директор обсерватории Ватикана не любил досужих разговоров. Он сразу переходил к делу, что все еще заставало врасплох отца Маньяни, любителя витиеватых фраз и долгих философских отступлений от темы, свойственных ватиканским преосвященствам.

— Мы только что узнали, что Мишель Делма, директор Национального музея естественной истории в Париже, должен получить экземпляр абсолютно удивительного метеорита. Как утверждает наш информатор, он представляет огромный научный интерес.

По телу отца Маньяни от волнения пробежали мурашки. Такая новость не могла не воспламенить воображение любого астрофизика. Но приор Ванореччи не дал ему времени пуститься в рассуждения об огромных астрономических перспективах.

— Мы сочли, что это явление заслуживает нашего внимания. На наш запрос правительство Франции ответило благосклонно. Мы решили направить в Париж нашего самого замечательного представителя. Вас, отец Маньяни.

— Это большая честь для меня, святой отец. Благодарю вас.

— Не торопитесь благодарить. Эта миссия представляется крайне деликатной. Согласно первым анализам, похоже, этот метеорит содержит в себе следы бактерий экстремофилий.

Отец Маньяни на секунду опешил, потом расхохотался.

— Святой отец… Бактерии экстремофилий… Это несерьезно… Подобное мошенничество уже разоблачили несколько лет назад в Австралии. Оказалось — это обыкновеннейшая пыль, абсолютно земная.

— Больше пока я ничего не знаю. Но наш тамошний информатор утверждает, что эта гипотеза заслуживает того, чтобы к ней отнеслись со всей серьезностью. Дело интересует многих самых высоких деятелей Церкви.

Угловатое лицо отца Ванореччи приняло выражение удивительной важности, и улыбка Марчелло Маньяни угасла.

— Самых высоких… Вы хотите сказать…

Не отвечая, отец Ванореччи обратил взор в сторону окна. В ту сторону, где находилась самая высшая власть Церкви… К тому, чье имя не было надобности называть… Отец Маньяни вдруг почувствовал на своих плечах реальную тяжесть своей миссии.

Приор, как обычно краткий и точный, проводил его к двери, снабжая необходимой информацией:

— Вы покинете Рим сегодня вечером. Самолет в Париж в девятнадцать тридцать две. В гостинице на улице Амлен, в Восьмом округе, в двух шагах от резиденции папского унция, вам зарезервирована комната. — Когда отец Маньяни уже собрался открыть дверь, отец Ванореччи остановил его: — Еще я должен довести до вашего сведения, что профессор Питер Осмонд тоже приглашен для анализа этого метеорита.

— Питер Осмонд? Из Гарварда?

— Он самый. Как видите, дело принимает серьезный оборот.

Питер Осмонд… Отец Маньяни прочел все его книги: безусловный эталон. Ведь это он несколько лет назад разоблачил фальшивый австралийский метеорит, что тогда наделало много шума. Представитель Церкви вдруг почувствовал себя полным ничтожеством.

— Но, святой отец… Мне кажется, я недостоин…

— Спор бесполезен, и вы это знаете.

Отец Маньяни пытливо посмотрел на приора и подтвердил свое согласие легким кивком. Он был иезуит и твердо соблюдал два основных правила ордена: самоотречение в деле и подчинение вышестоящим. Отец Ванореччи открыл дверь и вздохнул:

— Я также должен предупредить вас, отец Маньяни, что то, о чем идет речь, выходит за рамки чистой науки. Наш информатор сигнализировал нам о присутствии в Париже одной персоны, к которой вы должны отнестись с подозрением. Вам надо быть чрезвычайно бдительным. Я полагаю, вы меня поняли?

Отец Маньяни был уверен, что эта миссия намного превышала его силы. Но таково было его добровольное служение: самоотречение ради воли Отца.

Воля Отца Всевышнего… Он почувствовал, что должен на несколько минут присесть на скамейку и обратить взор к большому куполу базилики Святого Петра, который высился в лазурном небе. Он закрыл глаза и попросил помощи у Неба…

И теперь, глядя в иллюминатор самолета, отец Маньяни вопрошал темноту. Он не был уверен в том, что задает себе те же вопросы, что и Питер Осмонд. Ни в том, что он надеется на такие же ответы.



ГЛАВА 4

Под лучезарным солнцем молодая женщина, одетая в бесформенную майку и болтающиеся шорты, бегом поднималась по аллеям, обсаженным кленами. Ее длинные пышные каштановые волосы колыхались при каждом шаге. На памяти ученого такого еще не бывало: служащая «Мюзеума» бегала трусцой в Ботаническом саду! Каждое утро! В хорошем расположении духа! Это зрелище повергало более чем просто в изумление.

Сразу уточним, что Леопольдина Девэр была принята на работу в «Мюзеум» только два года назад, время недостаточное для того, чтобы подняться по научной лестнице. Она еще не вполне свыклась с такими своеобразными обычаями среды, где малейший поиск растягивается на многие годы и где единицей измерения служит тысячелетие. Надо также отметить, что терпение не было в числе ее главных достоинств. Леопольдина Девэр была слишком молода и слишком динамична, чтобы благоразумно сидеть в своем углу: в свои двадцать восемь лет она не желала терять время. Каждый день был настоящей гонкой. В ее обязанности входила инвентаризация библиотек и архивов разных лабораторий, а эта работа требовала отличной физической подготовки. Она бегала из одного здания в другое, из библиотеки в центральный запасник, от архивов к экспонатам, из галереи ботаники к галерее сравнительной анатомии, считая, что целый батальон шутников постарался именно перед ее приходом все перевернуть вверх дном. И следовательно, ей требовалась солидная тренировка.

Следует добавить также, что у Леопольдины Девэр не было своего кабинета. За два года администрация оказалась неспособна найти для нее место, где она могла бы расположиться со своими делами. И в результате она оставляла свои сумку и куртку где придется, а потом весь день бегала из одного конца в другой по сорока гектарам городка и была убеждена — вполне логично, — что «Мюзеум» в целом и есть ее служебный кабинет. Такая ситуация подходила ей тем более, что у нее не было намерения обосноваться где-либо окончательно. Ни профессионально, ни сентиментально. Она должна была зарабатывать, чтобы оплачивать свое жилье и кормить кота Титуса, но самой ей нужны были только книги. Итак, она готова была работать столько, сколько нужно, и — ничего не поделаешь! — даже если заработная плата была отнюдь не сногсшибательна. Что же касается какого-нибудь поклонника… Да, Леопольдина не была слишком разборчива. Она много работала и, следовательно, не ждала очаровательного принца, просто надеялась встретить мужчину немыслимого и преданного, который ослепит ее своими необыкновенными подвигами. Только так!

В общем, в двадцать восемь лет Леопольдина Девэр была молодой женщиной своего времени: ничего не видя вокруг себя, она носилась, боясь остановиться.

Она одно за другим обходила старые здания «Мюзеума», просторные строения в пять этажей, длинные и массивные, которые прожили два века, не утратив своей величественности, но и не получив тем не менее права на очистку фасада. Ансамбль вызывал в памяти затянутых в свои строгие и немного поблекшие старомодные костюмы господ, на которых взирают с уважением, смешанным с недоверием.

Она повернула направо и бросила взгляд на вереницу туристов, которые растянулись у жемчужины «Мюзеума» — Большой галереи эволюции, гигантского сооружения из дерева и стали, которое представляло ошеломленному посетителю панораму возникновения жизни начиная с самых простейших форм и до человека. Леопольдина вспомнила день, когда она впервые пришла сюда: сопровождаемая гидом, она обозрела это огромное пространство, где внушительные скелеты кашалотов, набитых соломой слонов и роскошных птиц теснились в феерии света. Тогда она, словно маленькая девочка, просто онемела…

В несколько прыжков она одолела крутую тропинку, которая вела к оранжереям, где причудливые тропические растения сплетались с корявыми стволами и с удивительными листьями, и вошла в зверинец Ботанического сада. У нее всегда щемило сердце при виде маленьких грязных клеток, в которых бились орлы, и слишком тесных загородок для каменных баранов. Искусственные скалы, предназначенные придавать этому месту естественный вид, позволяли кое-где видеть в бетоне арматуру. Застывшие в неподвижности яки с печальными глазами держались в тени разваливающегося сарая.

Чтобы немного приободрить местных обитателей, Леопольдина начала с ними разговаривать:

— Добрый день, зебры! Приятного аппетита, страусы! Вы хорошо спали ночью?

— Привет, красавица!

Она резко прервала себя. Так бесцеремонно обращаться к ней отваживался единственный мужчина: Александр.

И он гордо возник перед ней: руки на бедрах, легкая улыбка на губах, вид неотразимого обольстителя. Леопольдина наверняка поддалась бы его очарованию… если бы он не был ростом всего в один метр тридцать два сантиметра. По странному капризу природа сохранила этому молодому человеку, ровеснику Леопольдины, тело ребенка. И лицо у него тоже было лицом десятилетнего мальчика. Когда она увидела его в первый раз, то приняла за мальчика, потерявшегося в зверинце. Она уже готова была помочь ему отыскать родителей, как вдруг увидела, что он вошел в загон для буйволов, похлопывая по шее животных и наполняя их кормушки зерном, а потом совершенно спокойно вышел оттуда. Александр был одним из пятнадцати служителей зверинца. Увидев тогда Леопольдину, он предложил ей сигарету, и они стали друзьями.

— Да это мой малыш Алекс! Как поживаешь?

— Перестань называть меня «малыш Алекс»! Разве я зову тебя «дылда Лео»?

— Согласна. Ты предпочитаешь — Александр Великий?

— Это лучше. Что ты делаешь сегодня вечером?

— Пойду на репетицию хора, потом — домой.

— Брось ты этот хор! А что бы ты сказала о латиноамериканском вечере?

— Алекс, ночь существует для того, чтобы спать.

— Нет, ночь создана для того, чтобы создавать себе праздник!

Она заметила темные круги у него под глазами.

— И в воскресенье вечером тоже был праздник?

— Один приятель завалился с бутылкой виски «Джек Дэниелс». Мы давно не виделись, время прошло очень быстро. Затем… кажется, мы уснули на крыше дома. А поскольку пошел дождь, долго не проспали…

— Короче, ты целую ночь кутил.

— Можно сказать, что так. Ну так ты пойдешь сегодня вечером?

— Сожалею… Как-нибудь в другой раз!

Леопольдина продолжила свой бег, поприветствовала садовников, которые подправляли оградки вокруг вольеров. В чистом воздухе звучало беззаботное и радостное щебетание птиц. Утро обещало быть великолепным. Она покинула зверинец, обогнула здание администрации, чуть не налетела на какого-то ужасного туриста в бермудах и бейсболке и направилась к галерее ботаники, чтобы принять там вполне заслуженный душ.

Тем временем какая-то тень проскользнула в запасники «Мюзеума», просторное и мрачное помещение, загроможденное невероятным хламом, где набитые соломой чучела животных, ящики с книгами, развалившиеся скелеты и гравюры с потрепанными углами были нагромождены в бессмысленном беспорядке. Тень натолкнулась на металлический ящик, скрытый под кучей старых географических карт, ногой отшвырнула его и направилась к старой полке из массивного дуба, на которой как попало теснились несколько мраморных бюстов наиболее знаменитых в истории натуралистов.

Невозможно с точностью воспроизвести сиену так, как все произошло. Зато, как бы возмещая это, скажем, что человек, который шел к одному из этих бюстов, нес в одной руке зубило, а в другой — молоток. Открытие, которое последует, нельзя объяснить иначе.


Лысый череп профессора Флорю виднелся над горой папок и журналов, нагроможденных почти за пятьдесят лет. Старик был настолько привычен в стенах «Мюзеума», что уже не представляли себе «Мюзеум» без него… ни его без «Мюзеума». Придя в «Мюзеум», Леопольдина с изумлением обнаружила этот невообразимый экспонат: пожизненного ученого. И зимой и летом, семь дней в неделю, с утра до вечера профессор Флорю складывал и перебирал бумаги, которые постепенно заполнили его кабинет на четвертом этаже, потом лестничную площадку, захватив все до последнего квадратного сантиметра. Папки, ненадолго положенные на стол двадцать лет назад, все еще дожидались, когда их разберут. А профессор продолжал складывать туда другие папки — временно, конечно, — потом еще и еще: на остальные предметы мебели, в шкафы, сверху и снизу, насколько хватает глаз, создавая бесконечные геологические пласты.

Едва выйдя из лифта, Леопольдина сразу увидела профессора и определила путь, как к нему пробраться. С лупой в руке он изучал старую газетную вырезку.

— Добрый день, профессор! Вы уже весь в работе?

Старый ученый положил лупу и, как всегда, заворчал:

— Милая Леопольдина, я занят выше головы! Сегодня утром мне прислали невероятное письмо, спрашивают, не могу ли я найти ответ на вопрос, который предо мною поставили.

— Вы же прекрасно знаете, профессор, что в конце концов найдете его.

— Но в данном случае это представляется мне невозможным. Невозможным!

— Что же это за вопрос?

Профессор надел очки и, развернув письмо, прочел его мелодраматическим голосом:

— «Мсье, посылаю вам эту фотографию, сделанную на дерби „Эпсом“[4] в 1963 году. Я желал бы знать название цветка, который по этому случаю украшает шляпу королевы Англии. Примите мою искреннюю благодарность».

Профессор Флорю сложил письмо, лицо его было серьезно, но на нем проскальзывало выражение тоски. Он встал, резким движением подтянув свои довольно потрепанные брюки, схватил трость и не спеша направился в кабинет, дверь которого всегда была открыта.

— Думаю, на этот раз вызов превосходит мою компетенцию. Фотография настолько плохого качества, что я не могу даже разглядеть, где этот цветок… Следовательно, мне необходимо пересмотреть все фотографии королевы Англии, которые имеются в моем распоряжении, в надежде найти какую-нибудь хоть немного более четкую, если, конечно, она надевала хотя бы два раза одну и ту же шляпу.

— И предполагая, что она всегда надевала ее…

Профессор замер и с изумлением посмотрел на Леопольдину:

— Но, милая Леопольдина, королева Англии без шляпы — это немыслимо! Это совершенно невозможно! Это все равно что генерал де Голль без усов!

Леопольдина не смогла удержаться и расхохоталась от такого целомудренного негодования старого профессора. Наука была для него всей жизнью. Когда ему пришло время уходить на пенсию, его коллеги с облегчением вздохнули: наконец-то они снова смогут занять те помещения, которые он оккупировал, никого не спросив! Но на следующий день профессор Флорю, как обычно, снова появился в своей лаборатории и принялся за дела. И никто не осмелился сказать ему хоть слово. Потому что он работал бесплатно…

Профессор Флорю являл собою живую память «Мюзеума». Он почитал за честь откликнуться на любую просьбу, даже самую неожиданную. Однажды одному декоратору кино потребовалось для воспроизведения исторически правдивой атмосферы узнать, какие цветы были на газонах Сайгона в 1947 году. В другой раз какой-нибудь частный субъект интересовался, что за растение найдено в каком-то рву, или желал восстановить старый гербарий, собранный во время путешествия, и узнать, что это за растения, названий которых он никогда и не слышал. Все эти просьбы в конце концов неведомо какими путями попадали в руки профессора Флорю, который сразу же бросался рыться в горе отчетов, образцов и фотографий. Но, чтобы найти редкую жемчужину, нужно было прежде всего обратиться к документам, имеющим к этому отношение. И тут мы касаемся самой большой слабости профессора Флорю: он все аккуратно раскладывал, но никогда не помнил, где именно. Ему требовалось несколько дней, чтобы заново разобраться в логике своей системы классификации. Вот почему каждый поиск требовал у него столько времени и усилий.

Однажды Леопольдина, которая питала добрые чувства к старому профессору, спросила его, действительно ли стоит прилагать столько усилий ради какого-нибудь сущего пустяка, и профессор, строго взглянув на нее, нравоучительным тоном проговорил: «Но, милая Леопольдина, речь идет о репутации „Мюзеума“!» Леопольдина извлекла из этого урок: о качестве работы судят именно по таким мелким деталям.


Профессор Флорю сел за свой письменный стол, заваленный папками, достал из старенького портфеля, который уже держался только на веревочках, термос и налил себе чашку кофе.

— Милая Леопольдина, нужно четко понимать: у меня нет ответов на все. Придет день, когда кто-нибудь застанет меня врасплох. Я знаю это.

— Помилуйте, профессор, это невозможно.

— Я не непогрешим. Осталось еще столько всего непознанного… Вот не далее как вчера рабочие, что перетаскивают вещи на шестом этаже, нашли в углу чемодан и папки с какими-то документами. И знаете, что самое интересное? Этот чемодан был нам прислан более шестидесяти лет назад, и его так и не открыли! Представляете себе? Кто-то сунул его в угол, а потом о нем забыли… Вы не находите, Леопольдина, что это небрежение?

Его собеседница посмотрела на него и улыбнулась:

— И правда, это мне кое-кого напоминает…

— Без иронии, прошу вас… Я всегда нахожу свои дела…

— И что сделали с этим чемоданом?

Профессор Флорю беспомощно повел руками:

— Не знаю. Документы передали Валери, секретарше отдела ботаники. Вы понимаете, что я хочу сказать? Ее кабинет в отделе минералогии.

Леопольдина подумала о том, какая неразбериха творится в делах и службах. В «Мюзеуме» считалось логичным предмет, обнаруженный в галерее ботаники, отправить в соседнее здание, закрепив его по каким-то тайным административным предписаниям, которые претендуют на то, что они разумны, все же за отделом ботаники.

— Это та Валери, что обосновалась в «Науке о Земле»?

— Да. В конце концов, временно… что же касается чемодана… ничего не знаю…

Леопольдина нахмурилась:

— Как это возможно? Вы же прекрасно знаете, что нельзя отделять экспонаты от документов, которые им сопутствуют! Вы сами мне это втолковывали!

— Ноя ничего не могу здесь поделать! — воскликнул старик. — Рабочие спешили, а я был занят другим… Вам остается только поинтересоваться у нового главного хранителя коллекций, мсье Кирхера. Возможно, он что-нибудь объяснит вам. Не могу же я все делать в этом доме!

Леопольдину растрогало ворчание профессора Флорю, и она чмокнула его в щеку.

— Не сердитесь. В конце концов, если этот чемодан прождал шестьдесят лет, он может подождать еще несколько дней. Не переживайте, я его отыщу.

— Знаете, Леопольдина, здесь столько всего теряется… Недавно я спорил с Мюлле, ученым из лаборатории минералогии. Они обратили внимание на то, что не хватает…

Леопольдина прервала его, пока он не пустился в свои жалобные причитания.

— Профессор, пора за работу. Вас ждет королева Англии!..

И так как лифт долго не приходил, она побежала по лестнице. Ее ждала куча дел.

ГЛАВА 5

Погруженный в созерцание гигантского кедра Жюссьё,[5] старого двухсотпятидесятилетнего дерева, в тени которого отдыхали гуляющие, Питер Осмонд едва не столкнулся с бегуньей.

— Эй! Смотреть надо перед…

Молодая женщина не замедлила бега, даже не сказала ни единого слова извинения. Эти француженки определенно… бесцеремонны!

Но ведь известно: ничто не поколеблет хорошего настроения американца. И он направился к главному административному зданию, где находился кабинет директора «Мюзеума», его старого учителя Мишеля Делма. Сколько времени прошло! Больше двадцати лет! Мишель Делма, всемирно известный геолог, читал лекции в Гарварде, когда Питер был еще студентом. Он поддержал Питера в его исследовательских работах и именно он, несколько лет спустя, добился для совсем молодого профессора Осмонда командировки для работы в «Мюзеуме». Восемнадцать месяцев, проведенные в Париже, навсегда остались в памяти палеонтолога. Париж и сладость жизни…

Директор «Мюзеума» с распростертыми объятиями встретил его на крыльце и долго пожимал ему руки.

— Питер! Я счастлив, так счастлив, что ты сумел выбраться!

Осмонда в этом невысоком мужчине, таком утонченном, таком… exquis,[6] как говорят французы, всегда завораживала страстность и умение покорять. Назначение на должность главы Национального музея естественной истории было признанием его замечательных заслуг.

— Поклониться тебе, мой дорогой учитель, — это самое главное…

— О, ты мне льстишь… Здесь есть кое-что куда более важное, чем такой старый хрыч, как я!

Волосы мэтра поседели, талия округлилась, но Питер нашел, что он все тот же мужчина с изящными жестами и позами, с живым и игривым взглядом, с безукоризненной бабочкой и в отутюженном костюме. Дорогой Мишель Делма был дорогим во всех смыслах этого слова.



Осмонд посмотрел на ухоженные руки директора.

— Ну как, ты все еще не женат?

— Ученость — требовательная дама, Питер, но никогда не знаешь… — ответил директор, от души рассмеявшись.

Мишель Делма никогда не скрывал своих сексуальных предпочтений, ставших больше объектом шуток, чем причиной стеснения между ними.

— А ты, Питер? Как поживают твои жена и сын?

Осмонд с фатальным видом развел руками:

— Мы расстались… Возможно, на время, не знаю…

— О, сожалею…

— Наука — дама требовательная.

Директор «Мюзеума» тихонько хлопнул его по плечу и пригласил пройти в свой кабинет. Мужчина скромного вида в черном костюме, что уже сидел там, поднялся, когда вошел американец.

— Питер, я рад представить тебе отца Марчелло Маньяни, выдающегося специалиста по звездным траекториям. Именно он участвовал в европейских программах космических исследований. Это отец Маньяни рассчитал орбиты вращения спутников, запущенных в последние годы по программе «Ариан». Министерство с полным основанием сочло, что его помощь и его знания принесут огромную пользу в нашей работе.

Питер Осмонд застыл и улыбка сошла с его лица при виде римско-католического воротничка и маленького крестика, пристегнутого на отвороте пиджака священника. Отец Маньяни тем не менее протянул ему руку:

— Это для меня большая честь, профессор Осмонд. Я ярый поклонник вашего труда.

— Сомневаюсь, что мы занимаемся одним и тем же, — процедил сквозь зубы американец, не приняв его руку.

— Напротив, напротив! — воскликнул директор. — Будущее в научных исследованиях принадлежит тем, кто ведет диалог.

— Что касается меня, — высокомерно ответил Осмонд, — то я интересуюсь исключительно материальными результатами. А недуховными выводами.

Он с категоричным видом скрестил руки. Мишель Делма сделал примиряющий жест.

— Питер, я знаю твои философские взгляды, но думаю, что в науке хорошо было бы оставить в стороне свои предубеждения.

— Это я и собирался сказать. Потому что именно это побуждает меня на дело.

Отец Маньяни улыбнулся, выражение глубокого смирения осветило его лицо.

— Профессор Осмонд, да, я человек Церкви, но я и человек науки. И я считаю, что главное — двигаться к истине.

— Истина, that's all right![7] — сказал американец, назидательно подняв палец. — Истина, даже если она не соответствует тому, что мы ищем.

— Прошу тебя, Питер, — пытался унять его директор, — мы здесь для исследования, которое, возможно, изменит наше представление о Вселенной. И в таком случае маленькие личные обиды…

Питер Осмонд с удивлением взглянул на своего учителя. Он сразу вспомнил, что его жизни не хватит, чтобы оплатить свой долг этому старому человеку, который дал ему смысл существования.

— Okay, оставляю свои рассуждения при себе.

— Спасибо, Питер. А теперь я покажу вам ваши новые рабочие места. Мы оборудовали лабораторию в галерее минералогии. Там вам будет спокойно.

Осмонд пробурчал что-то невнятное, что могло быть также принято за демонстративное выражение недовольства. И бросил на священника мрачный взгляд. Тот смущенно опустил глаза.

ГЛАВА 6

Леопольдина спешила в Центральную библиотеку. Как назло, ей не удалось избежать встречи с Югеттой, и теперь она опаздывала. Ну и дура она!

Югетта Монтаньяк, ассистентка, занимающаяся гербариями, устало бродила из одного коридора в другой и, словно паук, поджидала какую-нибудь проходящую мимо жертву, чтобы наброситься на нее.

— О, Леопольдина, как я рада вас видеть! Какая сегодня чудесная погода!

— Да, Югетта, добрый день. Простите меня, но я очень спешу…

— Понимаю вас. У меня тоже тьма всяких дел. Я бы шла еще быстрее, если б не куча всех тех лекарств, которые я принимаю. Но врач сказал мне, что это очень важно, иначе я рискую сойти с ума…

— Да, конечно, вы правы. Впрочем…

— И впрочем, я чувствую себя намного лучше. У меня еще бывают иногда сердцебиения, но доктор сказал, что и они скоро прекратятся. Вы знаете, Леопольдина, это потому, что я еще немного в депрессии… И потом, я видела странный сон этой ночью…

— Югетта, я…

— Да, ужасный сон… Просто кошмарный…

— Это пройдет, это…

— Но у меня есть одна мысль, я… Вчера я рассказала об этом господину кюре… Здесь происходят странные вещи. Вы понимаете, Леопольдина, мне тридцать пять лет, и я знаю жизнь, так вот я дам вам один добрый совет: будьте осторожны. Потому что Зло — повсюду. Вы меня слышите, Леопольдина? Я скажу даже больше: Зло и в этих коридорах. Я это чувствую.

— Я не сомневаюсь в этом, Югетта… Приятного вам дня.

И вот десять минут потеряно… Вначале Леопольдина часами слушала эту старую деву, которая рассказывала ей о своих болезнях и огорчениях. Единственный мужчина, который когда-либо коснулся ее, и то исключительно в медицинских целях, был ревматолог: наверное, по поводу седалищного нерва. Кроме того, Югетта была убеждена, что ее тетушка навела на нее порчу, но господин кюре отказался изгонять бесов, чего она требовала, и посоветовал ей ежедневно принимать антидепрессанты. И вот в результате она проводила день за днем, неторопливой меланхолично бродя по галерее ботаники. Леопольдина обычно сравнивала ее с Тотором, ленивцем из зверинца, который медленно, с задумчивым видом и печальными глазами, головой вниз, степенно перебирался с ветки на ветку. Поэтому ни Церковь, ни наука не в силах были помочь ей, и уж конечно, Леопольдина не была из числа тех, кто намеревался разрешить ее проблемы.

Она широким шагом пересекла сад и увидела небольшую группку людей — они оживленно беседовали. Директор «Мюзеума» мсье Делма объяснял что-то, явно страстным тоном, священнику с небольшим животиком и высокому небрежно одетому типу. Леопольдина узнала в нем туриста, который загородил ей дорогу во время пробежки. Контраст между собеседниками был разителен, но мужчина в бермудах, казалось, не придавал этому ни малейшего значения. Молодая женщина отметила, однако, что он вызывает у проходящих чувство недоверия и восхитительное оцепенение. Стоило пройти мимо него какому-нибудь студенту или ученому, и они смотрели на него оторопевшим взглядом… Еще один профессор Нимбус,[8] наверное.

Но Леопольдине было недосуг пялить глаза на всяких странных личностей, которые бродили по «Мюзеуму»: их там всегда слишком много. За два года наблюдений она пришла к выводу, что люди науки определенно живут на другой планете.

Перепрыгивая через ступеньки, она одолела лестницы, которые вели в Центральную библиотеку, толкнула дверь и на цыпочках вошла в читальный зал. Благоприятная для работы и собранности атмосфера царила в этих боготворимых местах. Читающие в благоухании воска от натертых полов склонялись над одетыми в кожу толстыми томами.

Она поздоровалась с Жаклин, жизнерадостной библиотекаршей родом из Гваделупы, которая любезно и строго царствовала здесь.

— Добрый день, Леопольдина! — сказала она и добавила шепотом: — Выпьем кофе?

— Сожалею, но нет времени, — ответила молодая женщина. — Я по горло в инвентаризации.

— Тогда пообедаем вместе?

— Согласна, я зайду за тобой.

Мимоходом Леопольдина удостоверилась, что хранилище редких книг надежно заперто. Это дополнительное помещение, где хранились древние манускрипты, было доступно лишь горстке посвященных людей, и книги оттуда выдавались исключительно по письменному разрешению главной хранительницы. Не могло быть и речи о том, чтобы разбазаривать библиографические сокровища «Мюзеума».

Она взяла перчатки из латекса и закрыла дверь грузового лифта, который привез ее на восьмой этаж, в хранилище Центральной библиотеки. Там на двух рядах стеллажей, которые терялись в полумраке, теснились книги, атласы, французские и иностранные журналы, гравюры, рукописи с изъеденными жучком страницами и толстые, с большим трудом перетянутые шпагатом, папки.

Леопольдина попыталась сориентироваться в бесчисленных рубриках: «Завоевания Наполеона, 1802–1813»; «Казаманс, 1890–1930»; «Фонды Лёркена, 1906»; «Вторая мировая война, посольство Франции в Берлине, 1944»; «Камбоджа, 1900–1950»… Наконец она добралась до полок, на которые тратила свою энергию уже целых две недели: «Лаборатория отдела биологии, 1980–1990». Она натянула перчатки, вытащила ящик, переполненный книгами и старыми бумагами, и устроилась с ними у окна.

В облачке пыли она доставала один за другим документы и переписывала их: первая книга — «Двойная спираль: персональный отчет об открытии структуры ДНК» Джеймса Уотсона; вторая — «Цитометрия в морском приливе» Филиппа Метезо, Роже Миглиерина и Мари-Элен Ратино; рукопись «Генеалогия эукариотной клетки», реферат Жана Оствальда, соискателя на степень доктора биологии, руководитель Анита Эльбер, докладчик Франсуа Серван; фотография профессора Ричарда Голдмана, ученого-генетика из Калифорнийского университета… Леопольдина вскинула взгляд на десятки тысяч ящичков, которые годами, если не веками дожидаются своей очереди… Имеет ли все это смысл? Новый главный хранитель коллекций «Мюзеума» мсье Кирхер уже начал приводить в порядок коллекции натуралистов, и ему не потребовалось много усилий, чтобы убедить мадам Жубер, директрису библиотек, сделать то же самое с книгами и архивами.

Иоганн Кирхер… Леопольдина вздохнула и снова принялась за работу.

ГЛАВА 7

— Вот ваша лаборатория, господа. Здесь вы сможете работать в прекрасных условиях.

Директор «Мюзеума» сиял от радости. Четверо служащих заканчивали устанавливать ящик с перчатками, предназначенными для того, чтобы предохранять метеорит от любого прикосновения рук. Питер Осмонд не разделял энтузиазма директора. Он никогда не мог понять, как могут европейцы работать в таких старых и так мало приспособленных к требованиям современных исследований помещениях. Лаборатория была оборудована в небольшом зале, меблирована старинными деревянными столами и разрозненными стульями по меньшей мере девятнадцатого века! Что касается оборудования, то оно и правда выглядело ультрасовременным, но его было явно недостаточно.

— А электронный микроскоп?

— Он есть в здании напротив, в отделе ботаники, — ответил Мишель Делма. — Ты увидишь: это новейшая модель. Держу пари, что даже у вас в Соединенных Штатах нет ничего подобного!

— А сканер?

— Служба дифрактометрии находится в отделе энтомологии, а спектрометр массы в отделе геологии. Но не беспокойся, как только они вам понадобятся, их для вас зарезервируют, достаточно сказать Валери, секретарше отдела ботаники. Ее кабинет находится в конце коридора, в отделе минералогии. Кстати, — продолжал Делма, протягивая каждому из них пластиковый прямоугольничек, — вот магнитный пропуск, он позволит вам свободно передвигаться по всей территории «Мюзеума».

Франция и организованность… В Соединенных Штатах для исследований такой важности построили бы специальную лабораторию. Поставили бы в десять раз больше оборудования, и к тому же тут же, под рукой! А отцу Маньяни, похоже, вполне подходило то, что им предложили. С удовлетворенным видом он разглядывал сияющий новизной компьютер, стоящий на маленьком неустойчивом столике.

— А где объект исследования? — спросил Осмонд, который, сам того не осознавая, уже готов был взяться за дело.

Мишель Делма взглянул на часы.

— Скоро увидишь. Ты пойдешь со мной? Сейчас мы отправимся получать его.

Бронированный фургон, который медленно двигался по аллее, остановился перед лестницей галереи минералогии. Двое вооруженных мужчин вытащили из него деревянный ящик. Питер Осмонд с изумлением взглянул на директора «Мюзеума».

— Ты, конечно, считаешь, что такой экспонат требует исключительных мер безопасности. Но мы ни капельки не рисковали. Ему ничто не угрожает, его местонахождение держится в тайне.

Не веря своим ушам, Осмонд покачал головой. Решительно, эти французы… Как всегда… стремление к театральности!

— Привет, Питер!

— Лоик!

Лоик Эрван выскочил из фургона. Два друга обменялись энергичными рукопожатиями. Солидный бретонец с квадратным лицом совсем не изменился: та же широкая улыбка и тот же вечный нелепый вид старого морского волка. Если бы он не был биологом, то являл бы собою тип настоящего корсара. Кто бы мог заподозрить, что в этом здоровом детине ростом в метр девяносто сантиметров скрывается специалист по микроводорослям… и ярый поклонник писателя Блеза Сандрара?[9]

— Я не мог оставить без попечения наше космическое сокровище, — сказал Эрван. — И доставил себе радость повидаться с тобой. Наконец-то знаменитый Питер Осмонд посетил нас!

— Ты же знаешь, как я живу, Лоик… Все по хронографу…

— По хронометру, ты хочешь сказать?

— Yes… по хронометру. Но поскольку ты сказал мне, что речь идет о величайшем открытии, игра стоит плеч…

— Свеч… — со смехом поправил Делма.

Два охранника перенесли ящик в лабораторию, где технические служащие теперь трудились над сейфом, за ними наблюдали отец Маньяни и какой-то элегантный мужчина. Мишель Делма представил их друг другу.

— Питер, представляю тебе Иоганна Кирхера. Он занимается сохранностью наших научных и природных собраний. Мсье Кирхер, я полагаю, вы знаете профессора Питера Осмонда.

Кирхер дружелюбно улыбнулся:

— Естественно. Это большая честь для меня, профессор. Поверьте, мы сделаем все, чтобы предоставить вам идеальные условия для работы. Если вам что-то потребуется, не стесняйтесь обращаться ко мне.

Кирхер был высок, худощав и выглядел весьма импозантно. Его светлые волосы и бородка подчеркивали синие, очень ясные глаза и приятное, с четкими чертами лицо. Ему, наверное, было лет сорок, не больше, но он не выглядел на свой возраст. Питер Осмонд подумал, что сам он в своей поношенной одежде и с физиономией, помятой после бессонной ночи, должно быть, походит скорее на бродягу, чем на научное светило.

Иоганн Кирхер не придал значения его виду и сердечно объяснил ему, как управляться с сейфом:

— Вы один будете знать комбинацию из четырех цифр, которые дадут ему команду открыться. Вам достаточно составить шифр, который он запомнит раз и навсегда. Отец Маньяни специально попросил меня предупредить вас, что он не хочет знать шифр, во всяком случае до того, когда вы сами пожелаете сообщить его ему. Таким образом, мы гарантируем вам полную конфиденциальность.

— Огромное спасибо, — сказал Осмонд, на которого произвела впечатление такая демонстративная осмотрительность.

— Мы стараемся соблюдать все меры предосторожности. Через несколько дней на первом этаже этого здания состоится открытие выставки драгоценных камней, мы приготовились к большому потоку посетителей. Но главное то, что вы сможете работать в тишине.

Кирхер попрощался с Осмондом и отцом Маньяни и удалился. Служитель Церкви оглядел Осмонда с несколько насмешливым видом. Задетый за живое, Осмонд посмотрел на свое отражение в зеркале, которое висело в лаборатории над раковиной: сравнение было не в его пользу. Да, у этих французов есть… как это сказать… шик. Но когда он очень хотел, то тоже мог постараться и приобретал шарм. Сколько раз читал он в глазах своих студенток явный интерес к своей персоне. Но он всегда был слишком поглощен своими изысканиями, чтобы думать о… о всяких фривольностях. Что же касается отца Маньяни, то он, конечно же, не такая уж шишка, чтобы судить об этом.

— Well… А если мы склонимся над нашим малышом? — воскликнул Осмонд, не глядя на своего коллегу.

— Прекрасно! — вскричал Мишель Делма. — Наука не ждет! Но я покидаю вас, мне надо отдать последний долг профессору Хо Ван Кеану.

Отец Маньяни, пораженный, поднял брови:

— Профессору Хо Ван Кеану? Он умер?

— А вы не знали? Он скончался на прошлой неделе. Ужасный несчастный случай. Утечка газа в его лаборатории. К несчастью, в момент взрыва он находился там. Прискорбно…

— Какой ужас! Я знал его, он был выдающимся астрофизиком. Это невосполнимая потеря.

— Да, правда. Вот поэтому мы решили публично отдать ему дань уважения в эту среду. Сейчас там необходимо некоторое мое вмешательство. Увидимся позже!

Отец Маньяни откинулся на спинку стула, он явно был очень взволнован. Что касается Питера Осмонда, то на его лице читалась некоторая растерянность. Вдруг американец хлопнул в ладоши:

— Итак, задело!

Он поставил ящик на рабочий стол, не спеша открыл его и с глазами, блестящими от вожделения, посмотрел на кусок черного камня,[10] который пересек всю Вселенную, чтобы задать ему вопрос.

ГЛАВА 8

— Леопольдину Девэр ожидают в кабинете мадам Жубер. Повторяю: Леопольдину Девэр ожидают в кабинете мадам Жубер.

Металлический голос донесся из громкоговорителя оперативной связи, что находился у входа в хранилище библиотеки. Леопольдина в досаде поморщилась: едва она принялась за работу, как ее прерывают. Она готова была держать пари, что сейчас ей, как обычно, поручат какое-нибудь «срочное» дело. Она уже представляла себе, что скажет ей мадам Жубер: «Дорогая Леопольдина, вы вернетесь к своей работе, как только покончите с этим!» Некоторые документы ждали больше двухсот лет, пока их обозначили самыми неотложными делами! Она бросила перчатки на подоконник и на грузовом лифте отправилась на третий этаж.


Мадам Жубер в костюме, обтягивающем ее тонкую изящную фигуру, сидела очень прямо за письменным столом из палисандра и встретила Леопольдину приятной улыбкой. К Леопольдине она испытывала чувство почти материнское, вплоть до того, что лично содействовала назначению ее на должность хранительницы архивных документов. Она часто сожалела, что нехватка служащих побуждает ее вызывать Лео, как она иногда называла свою протеже, ради второстепенных дел. Но она полностью доверяла ей и поэтому все наиболее важные дела снова и снова поручала этой молодой женщине.

— Леопольдина, меня только что вызывал к себе господин директор. Он хотел узнать, не согласитесь ли вы помочь двум известным иностранным ученым в их библиографических поисках. Я сказала, что это не составит проблемы. Надеюсь, я поступила правильно, не правда ли?

— Но… инвентаризация?

— Вы, конечно же, вернетесь к инвентаризации, как только покончите с этим небольшим делом. Я думаю, оно займет у вас не более трех или четырех дней. К тому же эти господа не монополизируют ваши дни целиком. У вас останется время вернуться к своим занятиям, когда они не будут нуждаться в ваших услугах.

Леопольдина вздохнула: она уже заранее знала, что услышит, почти слово в слово!

— Но кто они, эти господа? Если они иностранцы, боюсь, мы не сможем понимать друг друга, — заметила она.

— Об этом не беспокойтесь. Профессор Маньяни — итальянец, но говорит по-французски, как мы с вами. Что касается профессора Осмонда, то, думаю, у меня нет нужды представлять его вам.

Конечно, Леопольдина не раз встречала это имя в процессе своей работы. Что же касается его самого лично, то…

— Питер Осмонд — известный палеонтолог из Гарварда, автор замечательной теории пунктуального равновесия. Он также геолог, биолог, научный историк и эпистемолог.[11] Ему всего сорок пять лет, он знает французский, немецкий и испанский. Впечатляет, не правда ли?

Леопольдина изобразила на лице восхищение, но не смогла скрыть и разочарования.

— Но ведь работа, которую вы поручаете мне, это для документалиста…

— Знаю, — вздохнула мадам Жубер. — Но эти господа приехали сюда для изысканий исключительной важности, и работа с ними может быть доверена только нашему лучшему сотруднику. Я надеюсь, вы понимаете меня? — Леопольдина, сдаваясь, пожала плечами. Раз уж она лучшая… — Лаборатория этих господ в отделе минералогии, на четвертом этаже. Полагаю, вы сможете пойти туда после обеда. Спасибо, Леопольдина.


«Спасибо, Леопольдина…»

Молодая женщина в унынии вздохнула. Жаклин несколько раз пыталась успокоить ее, но Леопольдина не давала ей и слова вставить.

— Почему для этого выбрали именно меня? Разве только для того, чтобы помешать мне выполнять свою работу.

— Послушай, ты вернешься к ней, когда эта закончится. Там дела всего на четыре дня…

— Четыре дня, потом неделя, потом две… Меня пригласили, чтобы навести порядок в архивах библиотек «Мюзеума», а не для того, чтобы стать прислугой у двух типов, которые приехали сюда играть с пробирками!

Подружки перешли улицу Бюффон и, широко шагая, направились к столовой, старому пакгаузу, большие окна которого впускали ясный и солнечный день в зал самообслуживания, практичный и безликий. Вдобавок еще с длинной очередью! Подумать только, две тысячи служащих «Мюзеума» решили прийти перекусить именно в тот момент, когда она, Леопольдина, хотела посидеть в тишине!

Она взяла поднос, поставила на него стакан, положила приборы. Эти привычные движения помогли ей снова обрести спокойствие. Обслужив себя, подруги оглядели зал.

— Вон там свободный столик.

Жаклин направилась в спокойный угол. Полная дама с невыразительным лицом и седыми волосами, с мрачным видом заканчивавшаяся за этим столиком свою трапезу, бросила на них не слишком любезный взгляд и демонстративно отвернулась. Не обращая на нее внимания, Леопольдина и ее подружка с большим аппетитом пообедали, обсуждая последние музейные сплетни.

— Ты знаешь, что говорят? Будто у профессора Клавье был, уже давно, правда, роман с мадам Жубер!

— У Клавье? Специалиста по земляным червям?

— Да. Но она, наверное, не перенесла мысли, что он проникается страстными чувствами к подобным тварям.

— Она скорее побоялась, что он носит свою работу домой!

Они дружно фыркнули. Представить Денизу Жубер, такую элегантную, в компании с Клавье, этим медведем…

— Лео, смотри, кто идет…

Иоганн Кирхер двигался по залу в поисках, как и они только что, свободного места. Леопольдина склонила голову к тарелке.

— Жаль, что соседний столик занят… — поддразнила ее Жаклин.

— Ба… Найдет в другом месте…

— Он скорее… недурен, ты не находишь?

Леопольдина почувствовала, что краснеет от корней волос до кончиков пальцев на ногах.

— Ладно тебе…

— Во всяком случае, мадам Жубер преклоняется теперь только перед ним. Когда он предложил ей произвести полную опись библиотек, она была в восторге.

Иоганн Кирхер сел через несколько столиков от них. Леопольдина тайком бросила на него взгляд. Никогда еще ни один мужчина так не волновал ее. Он такой утонченный, такой деликатный… Ей еще ни разу не представился случай заговорить с ним, но… О нет, она слишком застенчива… А он, обратил ли он на нее внимание? Казалось, он выше всего этого… И потом, они же не работают в одной и той же области, они…

Громкий окрик вывел ее из мечтательности.

— Вы не могли бы поаккуратнее, а?

Рядом с ней полная дама накинулась на молодого невежу, который резким движением поставил свой поднос на стол.

— А что такое? Разве этот столик не для всех? Если тебе это не нравится, мотай отсюда!

— Кретин!

Женщина вскочила, зазвенела разбитая посуда, но молодой человек схватил ее за руку и с силой притянул к себе.

— У тебя проблемы, старая карга?

— Какой-то дебил!

Дама оттолкнула его и быстрым шагом покинула столовую. В зале воцарилась гнетущая тишина. Сцена разыгралась так неожиданно, что никто не успел даже подумать, чтобы вмешаться. А наглый тип ухмыльнулся, вытянул под столом ноги, надел наушники своего плейера и, включив его на полную мощность, принялся за еду. Негромкие разговоры в зале возобновились.

Леопольдина, которая знала всех, тихо сказала подруге:

— Это Анита Эльбер. Она работает в отделе биологии. Мерзкая баба. Я думаю, она в смертельной ссоре с половиной «Мюзеума».

— А парень кто? — спросила Жаклин, которую музыка начинала раздражать.

— О, это Алан, служитель из зверинца. Он, наверное, хочет, чтобы его выгнали: ищет ссоры по любому поводу. Можно было бы сказать, что они его забавляют.

Они попытались перейти на другую тему, но парень гнусаво запел в полный голос довольно воинственный рэп:

Ты примерный гражданин, ты на государство ишачишь.

Слушай песню, от нее ты заплачешь.

Можешь оставить при себе свои хреновые надежды,

Со всеми своими дипломами ты всего лишь круглый невежда.

Парень бросил вызывающий взгляд на Жаклин. Взгляд тяжелый от желания и затуманенный алкоголем или чем-то другим, менее дозволенным законом. Она отвернулась, но он окликнул ее:

— Эй, у тебя проблемы?

Жаклин посмотрела на Леопольдину с изумлением.

— Вовсе нет… Но… С чего вы взяли? — натянуто бросила она.

— Тогда почему ты на меня не смотришь? Я недостаточно хорош для тебя, да?

Кровь бросилась в голову Леопольдине. Она взяла свой поднос и встала.

— Пойдем, мы уходим…

Жаклин, не раздумывая, последовала за ней.

— Жалкий тип!

Но молодой служитель этого не услышал. Он остался один в своем углу с горькой улыбкой на губах.

А в это время Питер Осмонд обследовал все вокруг лаборатории профессора Хо Ван Ксана. С улицы Кювье он внимательно оглядывал разбитые вдребезги окна на третьем этаже. Стены буквально вздулись. Осмотр продлился четверть часа: Питер сделал несколько снимков, потом обошел здание вокруг и попытался проникнуть внутрь. Все двери были закрыты на замки, и он вынужден был повернуть назад, что не помешало ему еще раз во всех деталях все рассмотреть. Множество явственных доказательств не оставляли никаких сомнений по поводу происшедшего.


В половине третьего Леопольдина рассталась со своей подругой и без всякого энтузиазма направилась к галерее минералогии. По пути ей попался Норбер Бюссон, который готовил диссертацию по систематике «Мюзеума».

— Привет, Лео! Я могу сегодня вечером зайти к тебе? — проговорил хрупкий молодой человек, машинальным жестом поправляя на носу очки. — Хочу рассказать тебе историю об одной старой книге, она полна латинских слов, а так как я знаю, что ты…

— Сегодня вечером это вряд ли возможно, — оборвала его Леопольдина. — Но, если хочешь, завтра вместе пообедаем. Я зайду к тебе, и ты мне ее покажешь. Идет?

— Согласен, до завтра.

Леопольдина, наверное, охотно провела бы с ним больше времени. Норбер был интересный малый, вовлеченный в очень многие экологические общества. По правде сказать, он был одним из тех немногих, если не считать Алекса, с кем ей удалось завязать в «Мюзеуме» настоящую дружбу. К несчастью, двадцати четырех часов в сутки ей едва хватало, чтобы завершить все намеченное на день…

Спеша на встречу, Леопольдина попыталась немножко освежить себя веером. Воздух был тяжелый, облака обкладывали небо, и кое-кто из гуляющих с беспокойством поглядывал вверх. Все и так было ясно: ведь говорили же, что сегодня, 5 сентября, в понедельник, в конце дня разразится гроза. Все метеорологические прогнозы предвещали ее.

ГЛАВА 9

В крыле минералогии Леопольдина с трудом сориентировалась: технические служащие и грузчики сновали во все стороны. По всей видимости, открытие выставки, намеченное вначале на неделю позже, было причиной спешки. Ничто не ново под луной, подумала Леопольдина, которая начинала принимать как должное такой ритм работы: долгие и бурные рассуждения, а потом бешеная гонка. Однако каждый раз чудо свершалось: выставка открывалась вовремя. Посетитель и вообразить себе просто не мог, что еще накануне его взору предстал бы здесь развороченный муравейник.

Леопольдина вышла из лифта на четвертом этаже и спросила секретаршу отдела ботаники Валери, где расположились два новых ученых. Секретарша, невысокая худощавая шатенка неопределенного возраста, искривленный рот которой явно свидетельствовал о неизбывной горечи, махнула рукой в сторону левого коридора. И так как Леопольдина не поняла, крикнула:

— Идите по коридору налево, потом повернете направо! Зал Теодора Моно! Не так уж сложно!

Леопольдина в раздражении повернулась. Это из-за грозы? Кажется, у всех сдают нервы. Воздух поистине наэлектризован…

Она свернула в главный коридор. В полумраке можно было видеть теснящиеся в старых витринах темные камни или прозрачные кристаллы, они несли в себе свидетельства тектонических сдвигов. Одна из витрин, своей формой напоминающая египетский саркофаг, возвращая к образованию галактик, хранила осколки метеоритов, которые по прихоти движения небесных тел были низвергнуты на орбиту Земли. Тишина, минеральная, если можно так выразиться, нарушалась лишь эхом шагов молодой женщины.

Одна из дверей была приоткрыта. Она толкнула ее и увидела какого-то молодого бородача. С наушниками в ушах он склонился над чем-то, стоящим на столе.

— Простите, я ищу зал Теодора Мо…

— Это не здесь, — пробурчал молодой человек и хлопнул перед ее носом дверью.

Еще один! В ярости она прошла дальше, клянясь, что если еще кто-нибудь отнесется к ней так же по-хамски, она пошлет все это к черту.

Наконец на массивной дубовой двери она увидела табличку с надписью «Зал Теодора Моно», выгравированную золотыми буквами. Леопольдина в ярости стукнула кулаком. Они сейчас увидят то, что собирались увидеть, эта парочка!

Дверь открылась так внезапно, что Леопольдина вздрогнула. В проеме стоял высокий тип в белом халате, небрежно одетый и лохматый. Утренний турист! Застыв, он рассматривал ее, словно завороженный таким явлением. Смотрел словно на какое-то упавшее с неба создание. Леопольдина обернулась: в коридоре никого, кроме нее, не было. Она мельком оглядела себя: вид вполне приличный, джинсы и просторный пуловер, скрывающий слишком пышные для ее долговязой фигуры формы. «Сексуально привлекательна, как мешок», — заявил ей как-то Алекс со своей обычной деликатностью…

Все более и более чувствуя неловкость, она решилась нарушить молчание:

— Здравствуйте, я Леопольдина Де…

— Yes! Вы документалистка, не так ли?

— Не совсем так, я…

Он горячо пожал ей руку и пригласил войти, крича во весь голос:

— Нам так вас не хватает! Меня зовут Питер Осмонд!

Придя в себя, Леопольдина обнаружила в другом конце комнаты священника, который рассматривал сделанную с воздуха фотосъемку места падения метеорита. Он поднялся и галантно пожал ей руку:

— Здравствуйте, мадемуазель. Я отец Марчелло Маньяни.

Она уже видывала подобных странных типов в лабораториях «Мюзеума», но здесь она просто рот раскрыла. Переросший хиппи и священник, каждый в своем углу… Когда она расскажет это Алексу…

Американец остановился перед ней и, улыбаясь во весь рот, уставился на нее.

— Леопольдина… Как дочь Виктора Гюго? Это просто замечательно.

Сконфуженная тем, что он разглядывает ее с таким вниманием, молодая женщина опустила голову. Она не могла отделаться от него, потому что он принялся объяснять ей (кричать, если сказать точно), почему он нуждается в библиографических материалах, и потащил ее к экрану компьютера.

— Нам необходимы все последние публикации, касающиеся органических материй, обнаруженных в небесных телах. Необходимо также найти статьи, появившиеся за последние двадцать лет, о взрывах сверхновых звезд. И наконец, мне, по-видимому, потребуются последние изыскания обсерватории в Сан-Фернандо за последние полгода относительно метеоритной активности в Кольцах Сатурна.

Как истинный джентльмен, он придвинул к ней стул, а потом вернулся к своей работе, напевая арию Бизе: «Любовь — дитя боге-е-емы…»

В этом доме есть еще здравомыслящие люди?


Леопольдина выполнила свою миссию со свойственной ей профессиональной добросовестностью. В 19 часов 45 минут она положила перед Осмондом стопку листков:

— Вот ваши статьи. Они подобраны по годам публикации.

— Спасибо, Леопольдина! Вы просто беспардонны… Нет, простите, просто бесподобны! Да, really performing! А теперь мне, пожалуй, потребуются статьи из «Журнала космической геодезии» об измерении радиоактивности небесных тел. За десять последних лет, этого будет достаточно.

Профессор Осмонд с широкой улыбкой разглядывал ее. Нет, явно он не шутил. Она только что пять часов подбирала для него двадцать статей и ссылок, а он не видит никакой помехи в том, чтобы заставить ее работать до рассвета.

Она без колебания посмотрела ему в глаза:

— Профессор Осмонд, если это вам очень нужно, я приду завтра утром. Уже без пятнадцати семь, у меня есть дела на сегодняшний вечер.

— Все так, но это…

Отец Маньяни пришел ей на помощь.

— Я думаю, что мадемуазель вполне заслужила немного отдыха, вы так не считаете?

— Отдыха? — переспросил Осмонд, словно осмысливая это новое для него слово. — О да, конечно. Вы правы… I'm sorry,[12] Леопольдина. Мы продолжим завтра! — Он вдруг почувствовал, что бессонная ночь сказывается, потер глаза и посмотрел на метеорит: — Я думаю, на сегодня уже всё, honey![13]

Он осторожно взял его, положил в пакет и спрятал в сейф. Поколебавшись немного, он взглянул на священника, потом набрал код доступа из четырех цифр и закрыл дверцу. Магнитное устройство сработало автоматически. Метеорит неприкосновенен, поздравил себя Питер, шифр его он не передаст отцу Маньяни. Впрочем, святой отец явно и не желал его знать… Нимало не задетый этим, священник, оторвавшись от работы, пожелал им приятного вечера.

— До свидания, профессор Осмонд, — сказала Леопольдина. — Извините, я не буду вас ждать, я тороплюсь. У меня репетиция хора, я и так уже опоздала.

— Хор! — воскликнул американец, снимая свой белый халат. — Обожаю хоровое пение! Я могу пойти с вами? Вы знаете, что я совсем неплохо пою?

И он счел необходимым напеть арию из «Свадьбы Фигаро» — с ужасным англосаксонским акцентом. Леопольдина уже начала всерьез выходить из себя от этого ребяческого энтузиазма и чрезмерного оптимизма. Американцы ни за что не могут взяться, чтобы не вопить от радости… День был утомительный, и она хотела немного покоя. Она призвала тем не менее всю свою волю, чтобы не послать его к черту. К тому же на карту была поставлена традиционная французская гостеприимность!

— Если вы хотите присутствовать там, — сказала она, хватая свою сумку, — то это в галерее палеонтологии, вы сумеете, наверное, найти?

— Да, это в конце…

— В конце сада. Поднимитесь по наружной лестнице, а там — в глубине коридора. Вы не заплутаете.

Она скатилась по лестницам с чувством глубокого облегчения.


Трудно даже сказать, сколько времени потребовалось профессору Осмонду, чтобы собрать свои бумаги, закрыть дверь зала Теодора Моно, найти выход из галереи минералогии, сориентироваться в темноте в Ботаническом саду, совершенно пустынном в это время, и добраться до галереи палеонтологии, что была всего в двухстах метрах. Зато можно предположить, что его тревожил шелест листьев, обдуваемых ветром, что он прислушивался к уханью сов и вздрагивал при малейшем шорохе крыльев в листве. Пожалуй, можно не сомневаться, что он ускорил шаг, когда на него упали первые капли дождя и тишину разорвали раскаты грома. Обратил ли он внимание на крики испуганных животных в зверинце? Услышал ли он другой крик, вполне человеческий? Трудно сказать. Но как бы там ни было, достоверно одно: Питер Осмонд добрался до галереи палеонтологии.

А Леопольдина между тем проскользнула в маленький амфитеатр, где проходили репетиции, — старую аудиторию с лакированными стенными панелями, украшенными репродукциями, напоминающими наскальную живопись: мамонты, лоси и охотники, вооруженные копьями, были тщательно изображены в живой веренице. Она приблизилась к поющим на цыпочках: полы здесь имели отвратительную привычку скрипеть. Потом она достала из сумки партитуру и присоединилась к небольшой группке певцов, служащих «Мюзеума». Один из поющих кивком пригласил ее встать рядом с ним. Леопольдина в ответ улыбнулась ему. Поистине Иоганн Кирхер — галантный мужчина. Пальцем он указал ей нужное место в партитуре, и она выждала колу, чтобы тоже вступить в пение «Магнификата» Иоганна Себастьяна Баха. Постепенно напряжение, скопившееся за день, улетучилось, и, устремив глаза на руки профессора Ларше, которые отбивали такт, Леопольдина вся предалась изяществу и богатству музыки. Она чувствовала себя унесенной почти божественной волной нежности и красоты. Мелодичные партии басов, сопрано и теноров переплетались друг с другом, перекликались в каком-то чудесном построении, образце спокойствия и простоты. «Et exsulaviv spiritus meus in Deo Salutari meo…».[14] Рядом с ней чистый уверенный голос Иоганна Кирхера буквально околдовывал ее. В душе она поздравила себя со своей неожиданной страстью к хоровому пению. Наконец-то сегодня вечером она заговорит с Иоганном Кирхером.

Если не существует никакого математического определения творческой гениальности, то резонно можно подумать, что музыка Иоганна Себастьяна Баха представляет собою наибольшее приближение к этому, хотя никакие категоричные доказательства до сих пор не были высказаны. Рассуждая так же, нам совершенно невозможно с точностью описать проход Питера Осмонда через галерею палеонтологии. Мы можем только предположить, что поблуждал он основательно.

Простое посещение этого места днем достаточно, чтобы сориентироваться в его лабиринтах и тогда, когда оно погружается в полумрак. Как он сам рассказал, Питер Осмонд вошел через оставленную открытой дверь. Он вышел непосредственно на первый этаж музея и оказался нос к носу с чудовищем: череп кита, заключил он, немного освоившись в темноте. Пустые глазницы и широко раскрытая пасть кита на конце колоссального скелета с изогнутыми ребрами и позвоночником, казалось, пялились на него с иронией.

Осмонд двигался на звуки пения. Его повсюду встречали черепа животных с мертвыми глазницами. Теперь уже гроза разыгралась вовсю и каким-то ужасным образом оживила застывшие скелеты. Американец шел через весь музей, как палеонтолог среди гигантских скелетов незнакомых животных. В сосуде с формалином, растянувшись во всю длину, чудовищный котенок буравил его единственным глазом, находившимся на середине лба, а два утробных плода телят, сросшиеся черепами, тащили друг друга в смертельном танце. Чуть дальше препарированная обезьяна демонстрировала свои внутренности, и несколько пористых частей ее мозга были выставлены на обозрение.

Внизу лестницы терпеливо выстроились в ряд, словно русские матрешки, маленькие рахитичные служители науки: мрачной вереницей стояли человеческие зародыши на разных стадиях развития. Окончательно выбитый из колеи, Осмонд взбежал по ступенькам и чуть было не наткнулся на когтистые лапы тираннозавра. Немного дальше в полутьме возникла словно из небытия и преградила ему дорогу череда доисторических монстров, равнодушных к миллионам лет, которые прошли со времени их исчезновения. Не поддаваясь страху, он направился к тому, что, как он думал, является проходом, но что в действительности оказалось всего лишь тенью, падавшей от мамонта.

Раздраженный своим слепым блужданием среди этих останков жизни, Питер Осмонд прибег к основам экспериментального метода. Не найдя хор ни на первом этаже, ни на втором, он логически пришел к выводу, что то, что он ищет, находится в полуподвале. Его умение анализировать не привело к ошибке, потому что, по мере того как он спускался по лестнице, голоса, как ему показалось, звучали отчетливее. Было еще очень темно, шкафы и нагромождение ящиков иногда высились призрачными массами, но звуки вели его к тому, где он надеялся обрести оазис спокойствия.

Перед ним, метрах в десяти, на полу виднелась полоска света. Питер Осмонд ускорил шаг и вошел в комнату, откуда она исходила.


И как раз в эту минуту крики сущего ужаса прервали репетицию. Хористы с удивлением переглянулись, пытаясь понять, кто взял фальшивую ноту. Но «Damned! My God!»,[15] которые еще звучали в их ушах, доносились до них откуда-то издалека. Леопольдина Девэр скажет позднее, что им почудилось в этом крике что-то загробное.

Все бросились к выходу, Леопольдина и Иоганн Кирхер впереди всех. Комната, в которую они прибежали, представляла собою своего рода галерею ужасов. В старых витринах все то, что мироздание сотворило во всех видах — ящерицы, птицы или млекопитающие, — задумчиво плавало в формалине, некоторые экспонаты выставляли напоказ белесые гирлянды своих органов. В центре зала стоял старый дубовый стол, слабо освещенный лампой под абажуром. А на столе распластался обнаженный труп женщины, немолодой и тучной, с застывшим взглядом. Леопольдина узнала в ней Аниту Эльбер.

Ее тело было рассечено от горла до пупка, и можно было видеть все органы: сердце, печень, поджелудочная железа, желудок, почки и кишки были выложены на ее животе в омерзительной композиции. Более тщательный осмотр обнаружил глубокую рану на голове. Орудие преступления — окровавленный кусок скалистого камня — валялось на полу у ног Питера Осмонда.

И последняя деталь: на ноге жертвы, на большом пальце, видна была картонная бирка, наподобие тех, что привязывают к трупам в морге.

Мертвенно-бледный американец в шоке стоял, прислонясь к застекленной витрине с варварскими старинными инструментами для вскрытия. У входа в зал толпились несколько человек.

Иоганн Кирхер первым пришел в себя и приказал, чтобы никто не входил в помещение. Кто-то сообразил вызвать полицию. Питер Осмонд, оправившись от потрясения, очень медленно подошел к ужасно изуродованному телу. Он внимательно вгляделся в лицо старой женщины и в рану, которая обагрила кровью седые волосы, потом пошел к столу, тщательно обходя следы крови. Вдали уже слышался вой сирены.


Солидный мужчина лет пятидесяти взял на себя руководство операцией. У комиссара Русселя за плечами было пятнадцать лет службы в уголовном розыске. Высоко ценимый начальством, он славился своим здравомыслием и спокойствием. Однако при виде тела Аниты Эльбер он испытал потрясение, какого ни разу не испытал за двадцать пять лет работы в уголовной полиции. Старинный зал препарирования, зловещий зал, напоминал весьма впечатляюще лабораторию XIX века и заставил его вернуться мыслями к фантастическим книгам его юности Лавкрафта[16] и Герберта Уэллса. Русселю показалось бы естественным, если бы из темноты вдруг возникла тень человека в рединготе, в цилиндре и с фартуком мясника, повязанным вокруг талии, занятого хирургической операцией или вскрытием, что было чуть ли не синонимами в то время.

Не меньшее потрясение испытали и два его помощника. Молодой лейтенант Коммерсон только недавно пришел в уголовный розыск, и это было одно из первых его дел. Его лицо, которое еще более бледным делали очень коротко стриженные светлые волосы, стало цвета гипса. Полумрак позволял ему сохранить некоторую невозмутимость, и его худощавая фигура с блокнотом в руке осторожно передвигалась по комнате. Лейтенант Вуазен, который со своей стороны демонстрировал больше беззаботности, поглаживал свой подбородок, как всегда заросший трехдневной щетиной. Морщины этого сорокалетнего очерствевшего мужчины выдавали многочисленные ночи слежки и постоянное знакомство с самыми худшими представителями рода людского. Обычно лейтенант Вуазен разыгрывал роль полицейского, лишенного всяких эмоций, но седые волосы, проглядывавшие в его шевелюре, свидетельствовали о том, что он не был человеком свободным и беззаботным, каким стремился выглядеть. Тем не менее он попытался разрядить атмосферу, бросив две или три остроумные реплики, но один лишь взгляд комиссара Русселя заставил его умолкнуть.

Чья-то сердобольная рука прикрыла тканью растерзанное тело Аниты Эльбер. Леопольдина присутствовала при процедуре, потрясшей даже полицию: помощник прокурора открыл дело о судебном расследовании, судебно-медицинский эксперт сделал предварительные заключения и первые расчеты, когда наступила смерть, криминалисты, призванные капитаном Барнье, обследовали тело и отпечатки пальцев на мебели и на камне, который лежал на полу, а лейтенанты Вуазен и Коммерсон собрали главных свидетелей, чтобы допросить их. Заметим, что среди них, естественно, оказались Питер Осмонд, Иоганн Кирхер и Леопольдина. Директор «Мюзеума» Мишель Делма прибыл на место трагедии одновременное полицией. Он был потрясен.

Остается, однако, обратить внимание на последнюю странную деталь: когда санитары вынесли тело Аниты Эльбер, чтобы отвезти его в Институт судебной медицины для окончательной экспертизы, бирка, что была на большом пальце жертвы, исчезла. Леопольдина была абсолютно уверена в этом. Уверена тем более, что она видела, как этот странный профессор Осмонд еще до приезда полиции отвязал ее и тайком сунул себе в карман.

ГЛАВА 10

Добрую часть ночи свидетели провели в амфитеатре. Мишель Делма, которого допрашивал лейтенант Вуазен, предоставил ценные сведения о жертве.

Профессор Анита Эльбер была биологом, но начинала свою карьеру тридцать лет назад как этнолог и занималась главным образом изучением примитивных народов. В связи с этим она совершила множество поездок в леса Амазонки, во Французскую Гвинею. А впоследствии переключилась на изучение биологических факторов в эволюции человеческого общества — на то, что специалисты называют социобиологией.

— Социобиология, — объяснил Делма, — хочет доказать, что социальное поведение человека зависит исключительно от его генов. К примеру, некоторым личностям предопределено стать музыкантами, другим — мусорщиками, счетоводами или полицейскими. Все заранее решено генетической наследственностью.

— И вы, вы-то верите в эту теорию? — спросил Вуазен, машинально поглаживая свою небритую щеку.

— Я думаю, что такое видение мира несколько упрощенное. Нельзя сбрасывать со счетов окружение индивидуума. Вы можете быть генетически расположены к тому, чтобы стать виртуозным пианистом, но, если вас не посадят за музыкальный инструмент, вы за всю свою жизнь этого так и не узнаете.

— Несомненно.

— Надо думать, такое происходит не со всеми. Во всяком случае, это не случай Аниты Эльбер. Для нее человек есть биологический механизм, и ничто другое. У госпожи Эльбер было множество противников в «Мюзеуме». Многие утверждают, что человек не может сводиться к кучке молекул.

— Не думаете ли вы, что кто-нибудь из них был бы способен…

— …убить ее из-за этого? Невозможно! У нас здесь цивилизованные люди!

— Однако, — вмешался комиссар Руссель, — она все же убита. И то, в каком виде находится тело, заставляет думать об убийстве ритуальном.

— Такой способ препарирования не имеет никакого отношения к «Мюзеуму»! — вскричал Делма.

— Возможно, вы правы, — ответил комиссар. — Но тот, кто это сделал, очень хорошо знал свое дело.

— Что вы хотите сказать? — резким тоном спросил директор, которого эти слова явно глубоко задели.

— Я хочу сказать, что убийца проявил довольно необычные хладнокровие и изобретательность. Насколько я понимаю, лаборатория госпожи Эльбер расположена не в этом крыле «Мюзеума»?

— Да, она работала в отделе клеточной биологии, это в другой стороне Ботанического сада.

— Следовательно, ее нужно было привести сюда. Если я могу судить по тому, что мне рассказали о ее характере, она была не из тех людей, кем можно командовать. Следовательно, она добровольно пошла в галерею палеонтологии.

— Может быть, ее убили в лаборатории, потом перенесли сюда, чтобы… сделать эту инсценировку, — предположил Мишель Делма.

— Я не хочу быть грубым, — сказал комиссар, — но при такой тучности жертвы маловероятно, что ее тело протащили через всю территорию «Мюзеума», чтобы здесь устроить эту… инсценировку, как вы изволили выразиться.

— Следовательно, она пришла по своей воле, — заключил лейтенант Вуазен.

— Именно, — сказал Руссель. — И если она оказалась здесь, у нее были на то веские основания. Можно предположить, что она знала своего убийцу и что убийца вошел в здание после закрытия сада, поскольку судебно-медицинский эксперт утверждает, что смерть наступила в промежутке между восемью и девятью часами вечера.

— Увы, комиссар, — в знак бессилия развел руками Мишель Делма, — в «Мюзеуме» работает более двух тысяч человек! И большинство из них имеют доступ в помещения как днем, так и ночью! Невозможно же допросить всех!

— Согласен с вами, но мы должны по крайней мере ограничить наши расследования теми людьми, у которых были основания негодовать на госпожу Эльбер.

— Как я вам уже сказал, у нее было много недругов. Мне прискорбно повторять это, но у Аниты был скверный характер. И все же я не вижу, кто мог бы… так безрассудно…

— Не так уж безрассудно, — поправил его комиссар Руссель. — Убийца продуманно выбрал место и время. Гроза, раскаты грома заглушили крики жертвы, в нескольких сотнях метров вовсю шла репетиция хора.

— Я ничего не понимаю… — обхватив руками голову, произнес Делма.

— К тому же тот, кто нанес удар, должен был быть хорошо информирован о том, ходят ли здесь постоянно. Он не побоялся, что его застигнут в самый разгар дела.

— Он все хладнокровно продумал, — подтвердил лейтенант Вуазен.

— Да, и проявил невероятную смелость. Согласно заключению судебно-медицинского эксперта, он явно обладал профессиональными навыками. Я не хочу возвращаться к трупу…

— Прошу вас, — взмолился Мишель Делма, у которого это воспоминание вызывало тошноту.

— Разрезы сделаны чисто и точно. И это при том, что убийца рисковал быть застигнутым и потому должен был действовать быстро.

— Быстро и хорошо, — вдохновенно заключил лейтенант Вуазен.

— Хотел бы я знать, где вы там находите «хорошо», молодой человек? — бросил Мишель Делма, метнув на него яростный взгляд.

— Выражение и правда неподходящее, — согласился комиссар Руссель с огорченным видом. — Я бы скорее сказал, что этот человек действовал энергично. Но есть еще одна смущающая деталь…

— Вы не находите, что уже и этого достаточно? — спросил удрученный директор.

Комиссар раздумывал, словно взвешивал последствия того, что он собирался заявить.

— Есть еще рана на голове. Удар был достаточно сильный, чтобы убить жертву. Этот окровавленный камень, что был найден на полу, похоже, стал орудием преступления.

— Полагаю, это все, что он имел под рукой, — сказал директор.

— Так вот, согласно нашим сведениям, речь скорее всего идет о каком-то метеорите типа хондритов.[17] Следовательно, такого рода экземпляры хранились не в галерее палеонтологии и не в зале сравнительной анатомии, где было обнаружено тело.

— И что это означает? — с тревогой спросил директор, которого начинал беспокоить такой оборот дела.

— Что автор содеянного принес предмет, о котором идет речь, с собой. Согласно нашему расследованию, об исчезновении этого метеорита из коллекции было заявлено неделю назад. Хранитель господин Кирхер только что информировал об этом одного из наших коллег.

— Конечно, это досадно, — согласился Мишель Делма, — но, видите ли, в «Мюзеуме» постоянно исчезает большое количество экспонатов, а потом они находятся. У нас мало места, и некоторые комнаты иногда превращаются во временные склады, для которых они вообще-то почти не предназначены.

— То, к чему я клоню, — сказал комиссар Руссель, который становился все более и более задумчив, — это заключение, которое только что передал мне судебно-медицинский эксперт, о вскрытии тела профессора Хо Ван Ксана, погибшего на прошлой неделе.

— Не возвращайте меня к этому ужасному воспоминанию, — простонал Мишель Делма.

— Так вот, выяснилось, что смерть профессора Хо Ван Ксана вызвана не только взрывом. Теперь установлено, что жертве сначала был нанесен смертельный удар каким-то предметом.

— Вы хотите сказать…

Делма не осмелился закончить фразу. Лейтенант Вуазен взял это на себя.

— …что профессор Хо Ван Ксан был убит.

— И по всей вероятности, с помощью того же самого метеорита, который послужил для убийства профессора Эльбер, — добавил Руссель. — Судебный эксперт утверждает это с достоверностью почти стопроцентно.

Директор «Мюзеума» потрясенно уставился на комиссара Русселя.

Что касается Леопольдины, то она смогла сказать юному лейтенанту Коммерсону лишь то немногое, что сама видела и слышала: о репетиции хора, о криках Питера Осмонда, о том, как она бежала по коридорам и как увидела тело Аниты Эльбер. Она также описала позу американца: он стоял, прислонившись к шкафу, метеорит лежал у его ног. Аниту Эльбер она знала лишь по имени и никогда не разговаривала с ней.

Теперь возникает вопрос: почему Леопольдина не сказала полицейскому о том, что профессор Осмонд снял бирку, которая свисала с пальца ноги жертвы? Была ли она еще в шоке? Хотела ли сама понять его поступок, прежде чем выдвинуть обвинение, которое в такой ситуации могло обернуться крайне тяжелыми последствиями? Тайна. Во всяком случае, самое меньшее, что можно сказать это то, что американский ученый проявил невероятное хладнокровие. И тем более Леопольдина не упомянула о ссоре, которая за несколько часов до этого произошла между Анитой Эльбер и Аланом, молодым служителем зверинца. Она просто забыла о ней? Сочла Алана неспособным на такой поступок? Предпочла говорить как можно меньше, чтобы не оказаться втянутой в это грязное дело? Или у нее были другие мотивы, менее благовидные?

Хранитель коллекций Иоганн Кирхер не оказал большой помощи в расследовании. Он повторил то же, что сказала Леопольдина: профессора Аниту Эльбер он знал лишь понаслышке, и этого ему вполне хватало. Во всяком случае, хотя сам он признанный ученый, с научными сотрудниками у него контакты были минимальны, ведь Кирхер в «Мюзеуме» для того, чтобы привести в порядок коллекции. Впрочем, в рамках этой работы один специалист, занимающийся метеоритами, профессор Жорж Мюлле, поставил его в известность о пропаже одного.

А вот американцу пришлось объяснять свои злоключения: почему он прошел в здание не через главный вход, а через дверь, оставленную открытой, несомненно, убийцей; подробно рассказать, как он блуждал по галерее палеонтологии, как прошел в полуподвал и случайно обнаружил ужасную картину. Он не постыдился сказать, что эта сцена потрясла его до такой степени, что он принялся кричать и звать на помощь. Очевидно было, что Аниту Эльбер он не знал по той простой причине, что прибыл в Париж лишь этим утром.

Необходимо отметить два главных момента: что его блуждание по галерее палеонтологии продлилось двадцать минут между восемью и девятью часами и что он ни словом не обмолвился о бирке, которую обнаружил на большом пальце ноги жертвы. Протоколы категоричны на этот счет.

ВТОРНИК

Нагромождение фактов не есть наука, как куча камней не есть дом.

Анри Пуанкаре. Наука и гипотеза

ГЛАВА 11

Главные действующие лица этой истории провели остаток ночи в возбуждении. Леопольдина, к примеру, не сомкнула глаз. Она пыталась углубиться в роман, но ее разум не воспринимал слов — так колесико скользит без передышки на зубчатой передаче. Одна в темноте, она снова и снова видела бездыханное тело Аниты Эльбер и американца, украдкой снимающего смертную бирку. А Питер, наоборот, свалился от усталости, но сон не принес ему отдохновения, ему виделись кошмары; вспомним в его оправдание, что перед тем он провел бессонную ночь, да и день оказался для него морально тяжелым. Итак, в лаборатории только отец Маньяни в это утро выглядел вполне бодрым.

Атмосфера была довольно тягостная. Леопольдина продолжала свои библиографические изыскания, священник, потрясенный трагедией, о которой ему рассказал Питер Осмонд, выстраивал полученные данные на своем компьютере, а американский профессор манипулировал с метеоритом, что лежал под стерильным стеклянным колпаком. Просунув руки в специальные отверстия, он производил зондаж внутренней части метеорита, с необычайной осторожностью скобля ее в самой середине, чтобы извлечь крохотные частички и положить в чашки для культуры микробов.

С целой пачкой листков Леопольдина подошла к нему и положила на видное место статьи, которые она только что вытащила из принтера. Питер Осмонд коротко улыбнулся, не отрываясь от работы.

— Oh thanks,[18] Леопольдина. Хорошая работа.

Леопольдина сказала тихо, так, чтобы ее не услышал отец Маньяни:

— Похоже, вы любите окружать себя множеством источников…

— Это моя работа, — ответил американец. — Мне надо быть в курсе последних открытий в моей области. Я должен быть неукоснительно точным, иначе мне не удастся ничего доказать с уверенностью.

Леопольдина посмотрела ему прямо в глаза:

— А что вы пытаетесь доказать в случае с Анитой Эльбер? Вам не в чем себя упрекнуть.

Осмонд понял намек. Не прерывая своей работы, он склонился, чтобы прошептать ей на ухо:

— Это не то, что вы думаете. Я хочу понять, зачем эту штуку оставили на виду.

— Это дело полиции, профессор.

— Я уже поработал с полицией в Соединенных Штатах. Есть вещи, которые она понять не может. Свидетельства, которые она не может… исполнить.

— Да нет, использовать, — поправила Леопольдина и скептически добавила: — А вы, конечно, можете?

— Наверняка. И я вам это докажу. Поверьте мне. Пусть это будет нашим секретом, right?[19]

Он подмигнул ей. У Леопольдины создалось впечатление, что этот странный человек знает нечто большее, но не пожелал ей сказать. И так как отец Маньяни смотрел в их сторону, она предпочла продолжить разговор, не понижая голоса, без недомолвок.

— Так из чего же состоят ваши пробы?

— О, все очень просто, — ответил ученый американец тем же непринужденным тоном. — Мы пытаемся определить природу этого метеорита. Следовательно, нужно сделать анализы его молекулярных и изотопических составляющих.

— Но я думала, что, входя в атмосферу, метеорит обычно полностью распадается и сгорает!

— Да, но только его поверхностная часть. А внутри он остается холодным как лед. И вот эта часть меня и интересует.

— В самом деле?

— Мой коллега Лоик Эрван из Реннского университета сделал несколько предварительных исследований. И пришел к потрясающим результатам. Настолько потрясающим, что он попросил меня подтвердить их. Если это так, я немедленно опубликую их в моем журнале «Новое в эволюции».

— Это так важно?

— Еще как! Лоик Эрван выделил органические конкреции! — Осмонд метнул взгляд на молодую женщину. По ее недоуменному лицу он понял, что некоторые пояснения необходимы. — Я хочу сказать о субстанциях, выделяемых живым организмом. Обследование в этом метеорите некоторого типа молекул углерода вывело нас на след. Итак, его возраст определяется в шесть миллиардов лет. Следовательно, если существование этих живых организмов факт подтвержденный, на что, кажется, указывает наличие конкреций, метеорит, который находится перед вами, является доказательством того, что жизнь развилась до рождения Солнечной системы. И следовательно, жизнь рождена вне Солнечной системы.

— Вы хотите сказать, что это — доказательство существования инопланетян?

Осмонд широко улыбнулся.

— Не в смысле маленьких зеленых человечков. Нет, скорее — простейших бактерий. Некоторые биологи, такие как Френсис Крик[20] и Лесли Оржель,[21] утверждали это еще в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, но не смогли предоставить даже самых минимальных доказательств и не были приняты всерьез. Во всяком случае, мною. Другой ученый, Фред Хойл, потом претендовал на то, что простейшие организмы, вероятно, происходят от какого-нибудь метеорита, упавшего на земную поверхность многие миллиарды лет назад. В итоге Земля выполнила функцию чашки для культуры микробов, и именно этот процесс я собираюсь воспроизвести.

Леопольдина снова остановила взгляд на куске метеорита, лежащем под защитой стеклянного колпака.

— И этот…

— Этот булыжник, возможно, сможет дать нам окончательное доказательство, вот так. Но вы понимаете, что мы должны проявить крайнюю осторожность. И прежде всего нужно определить происхождение этого метеорита.

Он бросил насмешливый взгляд в сторону священника и сказал вполголоса, но недостаточно для того, чтобы святой отец этого не услышал:

— Отец Маньяни этим займется. Чудеса — его специальность.

Священник оторвал взгляд от экрана и улыбнулся молодой женщине.

— Я пытаюсь смоделировать его траекторию в зависимости от небесных тел и сил гравитации, которые могли отклонить его полет. В расчет входит много переменных величин, в том числе и угол встречи, но я думаю, что это возможно.

Леопольдина обернулась к Питеру Осмонду:

— Если я правильно понимаю, это заставит нас пересмотреть все теории возникновения жизни на Земле, а ей…

— …три с половиной миллиарда лет. Да, Леопольдина, если гипотеза Лоика Эрвана подтвердится, придется переписать немалую кипу книг и учебников.

Леопольдина вдруг почувствовала себя совсем обескураженной при мысли, какую работу пришлось бы ей сделать, чтобы навести порядок в архивах. Да тогда этому просто конца не будет!

А Питер Осмонд с ехидным видом добавил:

— Но это заставит нас переписать еще и другие книги… Не так ли, святой отец? — обратился он к священнику, словно его слова были недостаточно ясны.

Отец Маньяни улыбнулся ему поверх экрана.

— Я полагаю, вы намекаете на Священное Писание?

— К примеру. Главное, все его начало. Вы знаете. Книга Бытия… Небо, планеты, животные, Адам и Ева…

— Вы слишком умны, профессор, чтобы не знать, что Бытие — текст символический, и не может быть и речи о том, чтобы принимать его в буквальном смысле. Для меня он скорее поэтическое размышление о всемогуществе Господа.

— Okay, — сказал Осмонд. — Не мешало бы добавить одну деталь: вначале был Бог. А потом уже появился метеорит.

Отец Маньяни от души рассмеялся:

— Не будьте вероломны! Можно спокойно рассуждать о механизме, который руководит Вселенной, не отбрасывая гипотезу о первом Творце. Вопрос о происхождении будет стоять всегда. Мы имеем столько самых разных мнений по этому вопросу, я знаю это, но цель наша, нас обоих, найти истину. Только это идет в счет.

— Да, но Галилей…

Отец Маньяни посмотрел на собеседника с бесконечной благожелательностью.

— Но Галилей жил триста пятьдесят лет назад, Питер. С тех пор Церковь изменилась.

— Допустим…

— А я могу принять участие в разговоре? — послышался женский голос.

— Лоранс! Невероятно! — обернувшись, вскричал Питер.

Ему не удалось скрыть ни свое удивление, ни смущение. Во всяком случае, женщина, которая только что вошла в лабораторию, для него была гораздо больше, чем просто ученый.

В свои сорок лет Лоранс Эмбер нравилась мужчинам, и она это знала. Очень обольстительная, она представляла собой крайне редкий экземпляр ученого, ведь они обычно уделяют своей внешности минимум внимания. Один костюм с вызывающим декольте свидетельствовал о желании обольщать. Реакция Питера Осмонда лишь частично оправдала ее ожидания: он сконфузился и бросил смущенный взгляд на Леопольдину, которая предпочла сделать вид, будто ее очень интересует работа отца Маньяни.

Осмонд обнял Лоранс Эмбер за плечи и расцеловал в обе щеки.

— Даже подумать не мог…

— Почему ты не известил меня, что собрался в Париж? Я бы приехала в аэропорт встретить тебя.

— Я решил… экспромтом, как говорят французы. Отец Маньяни, познакомьтесь, Лоранс Эмбер, очень талантливый биолог, специалист по эмбриологии.

— Очень рад, — сказал отец Маньяни, вставая, чтобы с присущей ему любезностью пожать коллеге руку.

— И я тоже, — ответила Лоранс Эмбер. — Я недавно прочла одну из ваших работ, и она произвела на меня огромное впечатление.

— Благодарю вас.

Осмонд повернулся к Леопольдине:

— А это…

— Вы занимаетесь библиотеками, не так ли? Как кстати вы здесь, мне надо кое-что у вас попросить, — прервала его Лоранс. — Я хотела бы получить некоторые книги. Вы можете зайти ко мне в кабинет после обеда? Отдел эволюционной биологии, это на улице Кювье. — И, не дожидаясь ответа, она погрозила пальцем американцу: — А тебя, Питер, я веду в ресторан. И не отказывайся, это я приглашаю.

И тот не отказался. Весьма загадочные законы, определяющие отношения между мужчинами и женщинами и законы взаимного притяжения, — одна из наиболее трудных тем для описания. Законы же, которые определяют связь между женщинами, со своей стороны являются непостижимо сложными. Леопольдина Девэр не была здесь исключением. Она сразу почувствовала неприязнь к Лоранс Эмбер. Она расценила тон, которым та обратилась к ней, высокомерным и презрительным, хотя это было вовсе не так.

Что же касается отца Маньяни, то его положение представителя Церкви ограждало его от подобных конфликтов. Он в некотором роде чтил строгое соблюдение нейтралитета. Во всяком случае, нам хотелось бы так думать.


Чайная комната при парижской мечети предлагала посетителям истинный оазис прохлады и спокойствия. Стены, украшенные изящными мозаиками в арабо-андалузском стиле, маленькие кованые металлические столики и тяжелые медные светильники вызывали чувство, будто ты перенесся на чужбину, что еще больше усугублялось тишиной, в которой тихо лились разговоры. Даже Питер Осмонд проникся этой атмосферой и говорил сдержанно, несмотря на явное возбуждение, которое он испытывал от встречи с Лоранс Эмбер.

Наблюдатель хотя бы немного проницательный мог бы заметить выражение радости на их лицах, свидетельство старого и глубокого содружества, и мог бы, наверное, без опасения быть опровергнутым, прийти к выводу, что эту пару связывает или связывала большая интимная близость.

Время, казалось, не смазало их воспоминаний. Питер Осмонд снова словно перенесся в те времена в «Мюзеуме», пятнадцать лет назад, когда молодой подающий надежды преподаватель Принстона приехал по приглашению Мишеля Делма прочесть лекции о гетерохромных генах и их влиянии на модели эволюции. Он обратил внимание на молодую докторантку, какой тогда была Лоранс Эмбер, — сразу, как приехал. Но сблизились они на раскопках в Центральном массиве. Их страсть продлилась несколько недель, потом Питер Осмонд вынужден был вернуться в Соединенные Штаты. Они поклялись друг другу в вечной любви, обещали очень скоро увидеться, но время и расстояние сделали свое дело, и каждый пошел своей дорогой. Питер Осмонд женился, стал отцом, разошелся с женой. Лоранс тоже любила, тоже страдала, но своей независимостью не поступилась. Наверное, пик сорокалетия заставил ее посмотреть на жизнь иначе: женщина, даже столь свободная сама по себе, не может всегда скрывать свою некоторую несостоятельность. Время иногда действует как могущественный разоблачитель. И вот профессии снова случайно свели бывших любовников. Сильно ли они сожалели о чувстве, которое некогда испытали друг к другу? Возможно. Но если они и были мужчиной и женщиной, они не меньше были учеными и знали относительность чувств и жизненного опыта. Мы удовлетворимся мыслью, что они были счастливы вновь обрести друг друга, что они воспользуются этими минутами дружбы, но все же отдадим себе отчет в том, что ничто, пожалуй, не сможет заставить их сойти со своего пути.

Лоранс Эмбер и Питер Осмонд со смехом вспоминали раскопки, холодные утра, поиски аммонита в щебне, свет штормовой лампы, огонь, около которого все началось… но тут лицо молодой женщины внезапно омрачилось.

— Одно время я много работала с Анитой Эльбер. Ты, наверное, знаешь, что с ней случилось? — Осмонд молча кивнул. Лоранс не догадывается, до какой степени он знает… — Сегодня утром полиция меня коротко допросила, — продолжила она почти против воли. — Вот так я и узнала новость… Я до сих пор в себя не пришла. Надо сказать, мы с Анитой Эльбер часто спорили. Я абсолютно не согласна с ее теорией относительно генетического детерминизма индивидуума.

— Это меня не удивляет. Ты не из тех женщин, которые легко расстаются со своими идеями.

— Я знаю, Питер, что ты их не разделяешь. Но хотя бы уважай мою точку зрения.

— Ладно… Мы сходимся во взглядах на процесс естественной селекции, а это главное. Но я должен смотреть шире, и я не вижу нигде следа Бога…

— Я умею проводить грань между своими научными работами и своими религиозными убеждениями. Мои исследования эмбрионов наглядно показали внутреннюю логику в развитии живого организма, моделируемую гармоничным притяжением в противовес притяжению хаотичному. Эта логика подчиняется математическим законам абсолютно наглядным образом и признана огромным числом научных авторитетов. А говоря это, я действительно, в плане чисто личном, думаю, что эта логика, возможно, проистекает из намерения…

— Well… Что касается меня, то я в этом сомневаюсь, но слушаю тебя…

— Конечно, я никогда не упоминала об этом ни в одной своей научной публикации! По крайней мере ты веришь в мою порядочность. С Анитой Эльбер спорить было невозможно. Она как-то раз даже чуть не запустила в меня пресс-папье. Это была какая-то неискоренимая злоба.

— Что свидетельствует о том, что я прав. Во всяком случае, уж у Аниты Эльбер не было никакой связи с Богом.

— Не смейся надо мной.

Осмонд от души рассмеялся. Их содружество было нерушимо.

Он внимательно посмотрел на нее.

— По правде сказать, ты не первая говоришь такое об Эльбер.

— К ней не очень хорошо относились. Можно только догадываться, почему Мишелю Делма не удалось отделаться от нее. Вероятно, у нее были покровители за пределами «Мюзеума». При Министерстве народного образования она была советником Комиссии по разработке школьных программ.

— «Мишелю Делма не удалось от нее отделаться» — что ты имела в виду под этим?

Показалось, что Лоранс Эмбер немного смутилась. Она отпила еще глоток чаю с ментолом и решилась.

— О, это старая история… Из тех, что ученые рассказывают друг другу вполголоса… Тому уже больше тридцати лет. Анита Эльбер, которая в то время занималась изучением амазонских племен, участвовала в экспедиции «Мюзеума» в Гвинею. Один ботаник, Пьер Лозюан, не раз сопровождал ее в походах в джунгли. Никто так никогда толком и не узнал, что произошло, но известно только, что они заблудились. Две недели о них не было ни слуху ни духу. Их телефоны разрядились, поиски ничего не дали. По словам Эльбер, на третий день их блуждания по джунглям Лозюана укусила змея. Очень скоро он уже не мог идти. И тогда Эльбер отправилась искать помощь. Она была смертельно истощена, когда ее обнаружили индейцы из племени вайана. А Лозюан исчез. Его тела так и не нашли.

— И какое отношение это имеет к Мишелю Делма?

— Пьер Лозюан был его любовником. Делма так никогда и не простил Эльбер его смерть. Он был убежден, что та бросила его на произвол судьбы и что он вышел бы, если б она осталась с ним.

— Это навряд ли.

— Я тоже так думаю, но Делма, с тех пор как он стал во главе «Мюзеума», сделал все, чтобы навредить Аните Эльбер. Однако невозможно даже подумать, что…

— Мишель? Невозможно. Он и мухи не обидит. Я хорошо его знаю. Он вне всяких подозрений.

Лоранс Эмбер вздрогнула.

— Кто бы мог совершить такое преступление? — спросила она у своего друга, глядя ему прямо в глаза.

Этот вопрос Питер Осмонд без устали задавал себе уже не один час. Дружеским жестом он попытался успокоить свою подругу.


Они поболтали еще несколько минут, потом вернулись в «Мюзеум». Когда они подошли к ограде на улице Жоффруа-Сент-Илэр, какой-то мужчина лет пятидесяти с пышной седой шевелюрой, крупный, с неприветливым лицом, вихрем проскочил перед ними, оттолкнув Питера Осмонда и даже не извинившись. Американец хотел догнать его, чтобы научить вежливости, но Лоранс его удержала:

— Оставь. Это Франсуа Серван. Он работает в моем отделе. Он просто больной.

— И часто ему случается вести себя как… как бродяга?

— Это его единственный способ общения. Мне кажется, он немного тронутый. Почти никогда не выходит из своей лаборатории и дошел до того, что запретил кому-либо туда соваться. — Она понизила голос, словно боясь нескромных ушей: — Его пришлось отправить в психиатрическую больницу как раз в тот день, когда я получила пост заведующей отделом эволюционной биологии. Это было восемь лет назад. Потом он постоянно требовал, чтобы это место по праву вернули ему, и с тех пор кричит о заговоре. — Она с выразительной мимикой постучала себе полбу. — Настоящий параноик. О, а вот и еще один.

Худощавый мужчина с черными волосами, перевязанными сзади ленточкой, в черной кожаной куртке, тоже возвращался в «Мюзеум». Из-за густой бороды и свирепого вида он был похож на Че Гевару. На каждом пальце у него было по массивному перстню.

— Эрик Годовски, специалист-орнитолог. Настоящий профессионал по части атеизма. Если его послушать, то нужно сровнять с землей все церкви и уничтожить всех верующих. Фанатик.

Годовски бросил мимолетный взгляд на Лоранс Эмбер и пошел дальше.

— По крайней мере, — вздохнула она, — мы больше с ним не спорим, поскольку не разговариваем друг с другом. Но знаю, что он строит против меня козни. У меня есть доказательства! — произнесла она, вдруг скривившись и сжав в ярости кулаки.

Питер Осмонд подумал, в какое же убежище сумасшедших он попал. В Соединенных Штатах такого не бывает. Если возникают какие-нибудь проблемы, о них говорят в лицо, а когда возникают глобальные проблемы, организуют международный коллоквиум. А здесь каждый выглядит так, словно он живет замкнутый в своей голове. Пятнадцать лет назад «Мюзеум» был совсем другим. Но тогда и сам он был всего лишь молодым преподавателем и еще не знал, что означает борьба за власть. И потом, ему еще не угрожала смерть…

ГЛАВА 12

Леопольдина внимательно перебирала документы, которые ей удалось вырвать у равнодушной Валери. Она допустила ошибку, зайдя к секретарше отдела ботаники в самый разгар ее трапезы. Реакция не заставила себя ждать.

— Здесь когда-нибудь можно побыть в покое? — с полным ртом вскричала Валери. — Я едва нашла время перекусить, и вот приходят мне мешать!

— Валери, успокойтесь. Я хочу только узнать, куда положили папку с документами, которую обнаружили вчера в галерее ботаники. Она была вместе с чемоданом.

— Да я спокойна, что вы там говорите? — завопила секретарша. — Ваша папка, наверное, в коридоре!

— Хотела бы поверить в это, но там не те папки, нет той, которая нужна, — спокойно возразила Леопольдина.

— Дайте мне вспомнить… Кажется, ее положили рядом с ксероксом. Вы не можете не заметить ее, она вся в пыли.

— Спасибо, Валери, — сказала Леопольдина с преувеличенной мягкостью. — Приятного аппетита.

Она в сердцах хлопнула дверью и подождала, когда до нее донеслось глухое гневное брюзжание, смешанное с чавканьем. Вот, возможно, что послужит для нее уроком вежливости, этой воображалы!

Обнаружив наконец папку, Леопольдина занялась пачкой документов. Разумнее было бы поместить документы в надежное место, пока кто-нибудь по рассеянности старательно не засунул их туда, где они окажутся забытыми еще на несколько десятков лет. Она поднялась на шестой этаж, в свободный маленький зал под самой крышей, проглотила бутерброд, натянула перчатки из латекса и принялась за работу.

Прежде всего ее удивила наклейка отправителя, явно китайская. Она прочла «Пекин» и год «1941». И потом, не было никаких сомнений в получателе. А именно: «Национальный музей естественной истории, Париж, Франция». Но вот что было необычно: можно было подумать, будто решили избавиться от документов, не дав себе труда подумать, кто их принял бы. Наконец, документы были составлены на китайском и французском языках и даже на латыни, и, казалось, собирали их в спешке.

Леопольдина пробежала записи, которые заполнял и страницы небольшого блокнота. К великому ее удивлению, он был помечен датой «декабрь 1932». «Черепной купол, фрагменты челюстей и фрагменты бедренных костей, принадлежавших примерно дюжине индивидуумов. Они были найдены в гроте, расположен ним в городище Чжоукоудянь, в пятидесяти километрах к юго-западу от Пекина. Раскопки были начаты в 1932 году[22] и происходили в городище…»

В другом документе она обнаружила зарисовки костей. Еще там находилась карта Китая, на которой нетвердой рукой был помечен путь и крестик, наверняка обозначающий место раскопок, о которых шла речь. И наконец, она нашла заметки о «Желтом автопробеге».[23]

Все это оставляло очень странное впечатление. Предположение, что документы были навалом сунуты в эту папку и отправлены в спешке, усиливалось. Кто мог быть отправителем? И, главное, где находится чемодан?


Погруженная в свои мысли, Леопольдина Девэр уже дошла до того, что спрашивала себя, не подчиняется ли беспорядок в «Мюзеуме» какому-нибудь таинственному закону, как вдруг вспомнила, что Лоранс Эмбер просила ее зайти к ней в кабинет. Уже три часа! Леопольдина тотчас же поддалась соблазну забыть об этом. В конце концов, Эмбер говорила с ней, словно с прислугой! Но Леопольдина Девэр была человеком ответственным и считала делом чести не обманывать ожидания своих собеседников — по крайней мере те, которые касались чисто профессиональных вопросов. Скажем прямо, она, пожалуй, подождала бы конца дня, чтобы выказать важной даме Лоранс Эмбер свою сдержанность.

Она решила пройти через зверинец, чтобы попасть в отдел эволюционной биологии. Шум мотора вырвал ее из раздумий.

— Ну как, красавица? Поболтаем?

— Алекс!

— Собственной персоной. Подвезти тебя?

Она поднялась на грузовичок, груженный тюками с фуражом. Ей всегда было интересно смотреть на посетителей, изумленных видом мальчишки за рулем машины, которая летела со скоростью болида. Алекс очертя голову помчался и углубился в аллеи зверинца. Леопольдина позволила ветру унести ее опасения.

Поравнявшись с загоном розовых фламинго, ее дружок резко затормозил и выскочил из машины. Удивленная Леопольдина обернулась: в загоне дрались двое мужчин. Алан, служитель, который накануне докучал Жаклин в кафе, вопил:

— Ты знаешь, что я с ними сделаю, с твоими птичками? Шлюхи на тонких ножках!

Кровь бросилась в лицо молодой женщине: противником Алекса был не кто иной, как Норбер Бюссон!

Она бросилась на помощь Алексу, который прилагал все усилия, чтобы растащить дерущихся. Норбер попытался оттолкнуть Алана, который коротким резким ударом в подбородок отправил его на землю и, словно охваченный звериной злобой, принялся бить ногой по бокам. Леопольдина, забыв об осторожности, бросилась на служителя, и он отшатнулся. Норбер вскочил и, несмотря на свой маленький рост, накинулся на Алана с угрозами:

— Предупреждаю тебя, если ты еще хоть раз приблизишься к этим птицам, можешь идти искать себе другую работу!

Алан немного остыл, но явно был готов к новому взрыву.

— Это ты мне говоришь, болван? Да кто ты такой, чтобы так говорить со мной? Чем ты лучше меня? Своими дипломами, да? Ты подыхаешь с голоду?

— Ты спятил, Алан…

— Ты выучился и теперь думаешь, что можешь выпендриваться? Бездельник! Ты маленький благопристойный парижанин и потому думаешь, что лучше меня? Подонок, вот что я тебе скажу: там, откуда я пришел, парни вроде тебя долго не важничали, можешь мне поверить. — И он провел пальцем по горлу.

Норбер пожал плечами:

— Если ты воображаешь, что запугал меня, то глубоко ошибаешься.

— Ты не знаешь мыканья… Улицы… Несправедливость… У меня есть малыш, а я даже не могу видеть его… Моя бывшая мне запрещает. Ты находишь это справедливым, да?

— Она права! Ты столько куришь всякой дряни…

— Это помогает мне держаться перед такими, как ты. Если бы не это, я бы что-нибудь натворил.

Леопольдина смотрела на Алана. А если…

Алан с усмешкой величественным жестом раскинул руки.

— Все люди — братья! — завопил он и вышел, покачиваясь. Через несколько метров он склонился к изящному розовому фламинго, который стоял на одной ноге: — А ты, что ты об этом думаешь, зверушка? Ничего! Ты ничего об этом не думаешь! Ты не обязана думать! Ты не изгой! Ты здесь король! А я — человек и не имею никаких прав! И от этого хочется застрелиться!

— Прекрасно, давай стреляйся! — вскричал Норбер. — Ты окажешь услугу обществу!

Алан гордо выпрямился:

— Я не доставлю тебе такого удовольствия. И останусь здесь, в «Мюзеуме», чтобы чихать на тебя. Потому что я тебе еще кое-что скажу: я-то знаю хороших людей. Ты будешь очень удивлен! Вы все будете очень удивлены, все!

У него был вид человека, вполне уверенного в себе. Норбер, Алекс и Леопольдина недоуменно переглянулись. А Алан скрылся за клеткой с попугайчиками, которые надсаживались от пронзительных криков.

— Что он хочет сказать этим? — спросил Алекс.

— Болтает невесть что, — ответил Норбер. — Он курит столько дряни, и это в конце концов сказывается на мозгах. Впрочем, ничего другого он не умеет… Ему наплевать на все. Такие парни всю жизнь остаются вне общества. Они не хотят адаптироваться в нем.

— Его надо понять, — сказал Алекс. — Это из-за кучи неудач.

— Но у него здесь есть все, что нужно, чтобы стать человеком! — вскричал Норбер. — А вместо этого он сидит в своем углу, включает во всю мощь музыку, словно глухой, и саботирует! Мало того, он третирует животных! Он еще не поплатился за это, мне кажется… Но после того, что произошло сегодня, я надеюсь, он отсюда вылетит.

— Что ты говоришь! — возмутился Алекс. — Если он потеряет работу, он станет нищим!

— Мне до этого дела нет. Алан — опасный тип. Черт побери, можно подумать, что он вышел из книжонки Аниты Эльбер… Кстати, вы знаете о ней?

Леопольдина вскинула взгляд к небу. Неужели это так нужно, чтобы ей напомнили об этом событии! Норбер провел рукой по своим пострадавшим в потасовке бокам.

— Проблема в том, что люди все больше отходят от общества, они замыкаются в языках и культурах и размножаются в своей среде. В конце концов это приведет к появлению множества видов, отличных от человеческих существ, которые будут истреблять друг друга ради власти. Впрочем, можно было бы сказать, что это уже началось…

— И что предлагала Анита Эльбер, чтобы избежать этого? — спросила Леопольдина.

— О, она тоже была сумасшедшая. Она предлагала больше наблюдать за личностями, склонными к риску, и помешать им размножаться, чтобы не ставить под угрозу равновесие в обществе. Чистая и непоколебимая евгеника.[24]

Теперь Леопольдина оценила отторжение, которое могла вызвать по отношению к себе Анита. Но другая мысль не давала ей покоя.

— Ты думаешь, Алан знал Аниту Эльбер?

— Это меня удивило бы. Алан из числа нелюдимов. И тем более что и Эльбер была человек нелегкий… Почему ты спрашиваешь об этом?

Леопольдина пожала плечами:

— Так, одна мысль. Ничего важного. Ладно, мне надо идти, у меня встреча.

— А у меня через пятнадцать минут экскурсия по зверинцу, — сказал Норбер. — Увидимся позже!

А Леопольдина подумала, что вчерашняя гроза не успокоила умы. Почти повсюду бродила какая-то затаенная ярость. Испытания, в которых она готовилась жить, кажется, полностью подтвердят ее правоту.


Норбер Бюссон вернулся в свой кабинет, чтобы подготовиться к экскурсии. Он вымыл руки и осмотрел в зеркало свое лицо. Оно не слишком пострадало от схватки с Аланом. А вот бока, наоборот, доставляли ужасную боль.

Он искал полотенце, когда его взгляд привлекло отражение в зеркале. Он быстро обернулся и бросился к фотографии на стене. Лицо его перекосила ярость, он рывком сорвал снимок. Раздался громкий хохот: из соседней комнаты на него смотрел Алан, держа за хвост мышь, которая неистово дергалась. Он сделал вид, что хочет проглотить ее живьем, а когда убедился, что Норбер хорошо понял смысл его маневра, медленно сжал пальцы и раздавил голову животного. Потом вытер руки о полотенце Норбера, бросил труп мышки в пластиковый бачок для мусора и отправился кормить рептилий.

— Ты мне за это заплатишь! — завопил Норбер, потрясая фотографией.

В это же самое время профессор Питер Осмонд заметил, что из-за резких скачков напряжения экран рентгеновского аппарата, предоставленный в его распоряжение «Мюзеумом», мигает. Осмонд отнес это на счет неисправности аппарата и снова вернулся к своей излюбленной теме о небрежности французов. Доказательство того, что даже самые известные умы тоже могут выносить поспешные суждения и делать из них ложные выводы.

Отец Маньяни, который не разделял мнения Питера Осмонда, склонился к аппарату, чтобы внимательно осмотреть его, но через какое-то время отказался от этой мысли. О последствиях мы узнаем.

ГЛАВА 13

Было 15 часов 24 минуты, когда Леопольдина Девэр постучала в дверь Лоранс Эмбер.

— Войдите.

Голос безразличный, не слишком приветливый. Леопольдина не стала придираться к этому. Лоранс Эмбер подняла глаза от отпечатков, сделанных с рентгеновских снимков.

— А-а, это вы, — произнесла она. — А я уже подумала, что вы забыли обо мне.

Это замечание вполне могло бы вывести Леопольдину из себя, но она, однако, проявила стоицизм и внимание.

— Что я могу сделать для вас?

Лоранс Эмбер поднялась — даже в белом халате она выглядела представительно, с этим не поспоришь.

— У меня проблема с профессором Серваном. Он отказывается возвратить кое-какие книги, которые взял в библиотеке отдела, а я тоже хотела бы ознакомиться с ними. Я много раз требовала их у него, но все впустую. И я подумала, что вы…

— Почему я? Вы знаете его лучше, чем я.

— Увы, да… — вздохнула Эмбер, облокотившись на край письменного стола. — Дело в том, что он не желает меня видеть. Он считает, что не обязан отчитываться ни перед кем, так как его исследования финансируются частным институтом, а не «Мюзеумом». Я даже не знаю, в чем они состоят! Но с вами, может быть, он поведет себя иначе.

— Я не вижу, почему…

— Вы хранительница библиотек, он вас не знает. И потом, может, у вас найдутся более веские аргументы, чем у меня, — сказала Лоранс Эмбер, подталкивая Леопольдину в коридор. — Вон дверь в глубине, слева.

Леопольдина почувствовала, как на ее плечо легла демонстративно дружеская рука. Короче, выбора у нее не было.

Она углубилась в мрачный коридор. Здесь тоже были витрины со всякими уродами: утробные плоды, задумчиво плавающие в формалине головы, бесформенные эмбрионы и другие образцы капризов природы. Атмосфера была весьма давящая. Леопольдина двигалась вперед в этом замкнутом удушающем пространстве. Среди того, что дает начало жизни, самых сокровенных уголков организма. Да, так и было: ей казалось, что она движется во вселенной… утробной вселенной. Эти гримасничающие монстры стояли в своих банках, как бы представляя этапы какой-то хаотичной эволюции, иногда нелепой, оставшейся на эмбриональной стадии.

Превозмогая дурноту, она тихонько постучала в дверь лаборатории профессора Сервана. Дверь со скрипом приоткрылась. Она позвала:

— Профессор Серван?

Никакого ответа. Она сделала несколько шагов, вошла. Там была еще более странная атмосфера. Десятки вскрытых моллюсков, осьминогов, кальмаров, спрутов плавали в желтоватой жидкости с чудовищным запахом. Леопольдина почувствовала тошноту. Помещение было явно вредно для здоровья: старые металлические шкафы гнулись под тяжестью книги папок, краска на стенах потрескалась, длинные ржавые полосы разрисовывали эмаль раковины. Потолок был покрыт пятнами сырости, а пол — хлопьями пыли. Установки и инструменты для научных работ, напротив, были ультрасовременные: стерилизатор инструментов, центрифуга, спектрофотометр, логический контроллер — все было новенькое и хранилось в отдельной комнате, отгороженной пластиковой занавеской.

Леопольдина бросила взгляд через потрескавшееся стекло окна. Вид отсюда был довольно красивый, на зверинец. Там она увидела Норбера, ведущего группу посетителей от вольера к вольеру и демонстрировавшего свою немыслимую страсть к живой природе. Можно было не сомневаться, что он намеревался поделиться с ними и своей концепцией защиты животных! С его точки зрения, поскольку в цепи живого существует преемственность, абсурд, что человек презирает животное, использует его как какой-то предмет, вплоть до того, что сводит его существование к индустриальному скотоводству или объекту для фармацевтических изысканий. В этом нет логики. Даже хуже, это негуманно. Часто Норбер в возбуждении затевал в аллеях Ботанического сада долгие дискуссии с Теодором Моно. На закате своей жизни известный ученый, который разделял его убеждения, щедро давал ему советы и сыпал одобрительными словами, заверяя, что будет поддерживать его в работе. Норбер, неутомимый единомышленник «Гринписа» и многих других экологических обществ, неустанно защищал свои идеи и даже имел некоторые трудности с правосудием — какая-то темная история с бесцеремонным вторжением в лаборатории космических исследований.

Леопольдина вздрогнула. Она только сейчас заметила немного в стороне от группы экскурсантов высокую фигуру Иоганна Кирхера. Она вздохнула: этот мужчина производил на нее необыкновенное впечатление, во всяком случае, он как-то странно завораживал ее. Ее и многих других женщин…

Но Леопольдина взяла себя в руки: она здесь не для того, чтобы грезить. Она оглядела лабораторию. Взгляд ее остановился на книжных полках и ряде переплетенных в кожу томов: «Генеалогия морали» Фридриха Ницше, «Левиафан» Томаса Гоббса, «О происхождении нравственных чувств» Поля Ре, «Основы психологии» Герберта Спенсера… Эти книги — из запасников ценных книг. Почему они здесь? Она сняла их с полки, остальные принадлежали библиотеке отдела биологии. На письменном столе она обнаружила небольшой, in octavio,[25] томик с латинским названием: «Collectiones ex Novo Lumine Chymico quae ad Praxin sectant — Collectioum explicationes»[26] Исаака Ньютона. Она отложила в сторону стопку книг и перелистала его: там были странные описания химических экспериментов, причудливые рисунки и математические опыты. Под этими набросками она прочла: «Воздух порождает Железо или Магнит, и это обнаруживает его. Так же и отец его Солнце (Золото), а мать Луна (Серебро). Это то, что носит ветер в своем чреве: то есть Растительная соль Щелочь или Арманьяк, спрятанная в чреве Магнезии (или Стибины)».

Она нахмурила брови и полистала чуть дальше: «Лучшая вода получена благодаря власти Нашей Серы, которая скрывается в Сурьме. Поэтому Сурьма была названа древними Ариес, ибо Ариес есть первый Знак Зодиака, в котором Солнце начинает становиться пылким и в котором Золото особенно пылает в Сурьме». Что означает эта абракадабра?

Резкий голос неожиданно заставил ее вздрогнуть и опустить томик.

— Что вы делаете в моей лаборатории? Кто разрешил вам войти?

Солидного вида мужчина с седыми волосами и неприветливым лицом с суровым видом разглядывал ее. Он отобрал у нее томик Ньютона и сунул его в карман своей черной вельветовой куртки.

— Профессор Серван, — пробормотала Леопольдина, — я хранительница библиотек и пришла…

— Вас прислала Эмбер, не так ли? Сразу же вам заявляю, я не обязан отчитываться перед этой женщиной. Стоило мне отлучиться на две минуты, как она уже засылает ко мне своих шпионов… Немедленно уходите.

— Профессор, у вас здесь находятся книги, числящиеся за Центральной библиотекой, которые всегда должны быть доступны. Я хочу знать, по какому праву…

— А вы, по какому праву вы приходите мешать мне работать? Эти книги мне нужны. Вам этого достаточно? Сейчас из-за вас у меня нарушится процесс миграции протеинов. Убирайтесь отсюда, ради Бога!

Но Леопольдина Девэр была не из тех людей, которые отступают. Она встала перед ним подбоченясь, глаза ее метали молнии.

— Я запрещаю вам говорить со мной таким тоном! Вы прекрасно знаете, что не имеете права выносить книги из хранилища! Здесь им не место, и я не уйду отсюда без них! Если же вы будете стоять на своем, я потребую от дирекции «Мюзеума» начать процедуру расследования против вас!

Они обменялись недружелюбными взглядами. Наконец Серван сдался, и Леопольдина завладела книгами. Но одной все же не хватало: она требовательно протянула руку. Серван, брюзжа, протянул ей томик Ньютона, который она сунула в карман своих джинсов и затем вышла с гордо поднятой головой не обернувшись.


В лабораторию Лоранс Эмбер Леопольдина вошла без стука и грохнула на ее письменный стол стопку книг:

— Вот ваши труды. Как видите, в подобных случаях с вашим агрессивным характером вам было бы легче делать это. Так что в следующий раз приложите усилия.

Задетая за живое, Лоранс Эмбер уже хотела ответить, как вдруг снаружи послышались крики. Весь зверинец выл смертным воем. Животные, напуганные тайным зовом инстинкта, в ужасе метались в своих клетках.

Леопольдина сбежала с лестницы и вклинилась в группу людей, которая уже образовалась около загона для хищников. Звериное рычание леденило кровь в ее жилах. Она увидела Алекса: с ружьем в руке он пытался очистить себе проход. В загоне леопард ожесточенно бросался на человека, тот отбивался, но хищник, возбужденный запахом крови, не отпускал свою жертву. Остальные хищники, почуяв смерть, создавали дикий хор из воя и тявканья. Посетители, окаменевшие и бессильные помочь, смотрели.

Алекс пошел на немыслимый риск. Он просунул ружье между прутьями решетки, всего в двух метрах от леопарда, и выстрелил ему в холку ампулой снотворного. Разъяренный хищник бросился к нему, но Алекс успел отскочить.

— Иди со мной! — крикнул он Леопольдине. — Надо его вытащить оттуда!

Двое охранников старались сдерживать людей, а Анни Брайтман, ветеринар зверинца, в это время открывала дверцу клетки.

— Алекс, — крикнула она, — возьми вилы и оттолкни его!

Алекс, ни секунды не колеблясь, встал перед леопардом, на которого снотворное произвело уже некоторое действие. Тот угрожающе рыкнул и, казалось, приготовился к прыжку, но, задержанный вилами, отступил. Анни и Леопольдина схватили ужасно искалеченное тело жертвы и оттащили в безопасное место.

Это был Алан. По его рукам с рваными от когтей ранами и лицу струилась кровь. Глубокий укус порвал ему сонную артерию. Анни попыталась остановить кровотечение.

— Врача, быстро! — крикнула Леопольдина.

Анни Брайтман грустно покачала головой: врачу здесь делать уже было нечего.

ГЛАВА 14

Офицеры полиции Вуазен и Коммерсон осматривали тело и готовились положить его в пластиковый мешок. Узнав о несчастном случае, они покинули находящийся всего в сотне метров кабинет Аниты Эльбер, который методично обследовали в поисках улик. Но к их приходу в зверинец все уже было кончено.

Они расспросили Анни Брайтман, которая нервно курила сигарету. Она трясла головой, все еще не веря в случившееся.

— Такое ни в коем случае не должно было произойти. Мы скрупулезно соблюдаем меры безопасности. Никто никогда не входит в клетку хищника один. Я не понимаю, почему Алан оказался там.

— Может, он просто не знал о правилах безопасности? — рискнул предположить лейтенант Коммерсон, который, как обычно, все записывал в свой блокнот.

— Нет, — уверенно ответила ветеринар. — Алан работает здесь всего несколько месяцев, но он знает правила. Правда, он не относился к числу тех, кто проявляет особое усердие, и вообще должен был уйти по меньшей мере полчаса назад.

Лейтенант Вуазен взглянул на часы: было 17 часов 30 минут.

— У него рабочий день кончался в семнадцать часов? — спросил он.

— Да. Но если можно было уйти раньше, он не заставлял себя просить.

— Похоже, Алан не был добросовестным служащим.

— У нас с ним были трудности. Он не очень старался.

— Он не устраивал вас?

— Это скорее вопрос его поведения. У него было много неприятностей, в частности в личной жизни, которые он топил в алкоголе. Или в другом.

— Он принимал наркотики? — спросил Коммерсон.

— В последнее время да, и много. Это делало его особенно агрессивным. Я много раз просила его остановиться, но это ни к чему не привело. Это должно было плохо кончиться…

— Что вы хотите сказать? — озадаченно спросил Вуазен.

Анни раздавила на земле свой окурок.

— Кто старается делать невесть что, рискует нарваться на несчастье, вот и все.

— Скажем так: поведение Алана не было нормальным?

— Он был одурманен наркотиками, это очевидно. Особенно сегодня днем. Но это не объясняет, почему он оказался в клетке…

— Может, галлюцинации?

— Может быть… Извините меня, я уже на грани нервного срыва, и, если вы во мне больше не нуждаетесь, я предпочла бы отдохнуть.

— Понимаю, — сказал Вуазен. — Кстати, вы знаете некоего Годовски?

— Эрика Годовски? Конечно, он орнитолог. Он работает в другой части «Мюзеума». А почему вы спрашиваете о нем?

Лейтенант Вуазен поскреб свой заросший подбородок. Потом пожал плечами, но его непринужденность была наигранной.

— Нам хотелось бы немного побеседовать с ним.

Леопольдина со вниманием следила за этим разговором.

Она не решалась сказать полицейским, что была свидетельницей перепалки между двумя ныне покойными, которая произошла меньше суток назад. Может быть, это просто какое-то зловещее совпадение? Во всяком случае, теперь, когда Алан мертв, чему бы это послужило? Что касается Эрика Годовски, то какое отношение имел он к смерти Аниты Эльбер? Этого сорокалетнего типа, всегда одетого в черное, с неухоженной бородой и мрачным взглядом, Леопольдина заметила в столовой. С огромными перстнями на пальцах и вечно в кожаной куртке, он, по правде сказать, вызвал у нее какой-то страх.

Алекс прервал ее мысли.

— Вот, это сейчас выпало у тебя из кармана джинсов.

Он протянул ей томик Ньютона.

— Спасибо, Алекс. Какое счастье, что ты оказался рядом!

Он переминался с ноги на ногу. Она почувствовала, что он хочет что-то сказать ей.

— Что, Алекс? Ты что-нибудь заметил? — всполошилась она.

— Ты можешь отойти в сторонку? Я кое-что тебе покажу, — сказал он, кивнув.

Они отошли. Убедившись, что никто за ними не наблюдает, Алекс вытащил из кармана конверт.

— Алан мне дал его сегодня утром.

В конверте находилось несколько засохших листиков.

— Что это?

— Не знаю. Он сказал: «Коли я люблю курить разный табак, я должен попробовать и это». Он курил его накануне вечером и, по его словам, никогда не чувствовал себя так хорошо.

— Откуда у него эти листики?

— Понятия не имею.

— Ты их не курил, надеюсь?

— Не успел.

— И ты думаешь, из-за этой гадости он отключился?

Алекс бессильно вздохнул. Он хотел бы, чтобы Леопольдина поняла сама, но, видимо, она знала Алана не так хорошо, как он.

— Слушай… Алан не любил животных. А хищников он просто боялся. И, можно сказать, никогда не приближался к ним.

— Ты подозреваешь, что его втолкнули в клетку?

— Я этого не знаю, но не думаю, что курево помешало ему видеть, куда он идет. Он никогда не вошел бы в клетку леопарда один. В этом я убежден.

Леопольдина вытаращила глаза:

— Но ты понимаешь, что говоришь, Алекс? Выходит, это преступление! Почему ты не сказал это полиции?

Казалось, Алекс оскорбился, что ему приходится оправдываться.

— С тем, что у меня было в кармане? Я не ненормальный! У меня уже были проблемы подобного толка… Я не хочу быть обвиненным в сообщничестве.

Леопольдина удрученно потерла виски. Уже несколько часов она чувствовала себя втянутой в какой-то хаотичный вихрь, в своего рода черную дыру. Она приняла решение.

— Ты отдашь мне этот конверт.

— Зачем? Лучше я его уничтожу. Так он не принесет мне вреда.

— Не может быть и речи. Я хочу знать, что за растение в нем находится.

Алекс бессильно развел руками: если Леопольдина приняла решение, спорить бесполезно.

— И в наказание сегодня вечером ты меня провожаешь, — добавила она.

— Но сегодня вечером я иду…

— Есть более важное дело. Мы приглашены к одному человеку, который, возможно, нам кое-что разъяснит.

Карета «скорой помощи», увозящая тело Алана, проехала мимо них.


Леопольдина решительным шагом направилась к выходу из зверинца. Служители свистками объявляли о закрытии. Около загона каменного барана она заметила бородатого мужчину, его черные волосы спадали на плечи. Казалось, суета вокруг его абсолютно не трогала. Он старательно что-то вырезал из куска дерева с помощью очень тонкого длинного ножа. Наверняка художник в поисках модели. Когда она поравнялась с ним, он поднял голову и улыбнулся ей. А Леопольдина сразу почувствовала какую-то слабость: глубоко посаженные глаза мужчины смотрели на нее с леденящей настойчивостью. Он вернулся к своей работе, скульптуре, изображающей козла с мускулистыми ногами и раздвоенными копытами.

Перед глазами Леопольдины было просто воплощение Зла.

ГЛАВА 15

Леопольдина в несколько прыжков одолела лестницу галереи ботаники и торопливо направилась в кабинет профессора Флорю. Его на месте не оказалось, но служащий сказал ей, что видел профессора в зале гербариев. Тогда она спустилась на третий этаж.

Она всегда испытывала своего рода священный трепет перед этими рядами папок — двадцать метров в ширину и более чем сто в длину, — размешенных на четырех ярусах общей высотой в пять метров: самый большой гербарий в мире. Образцы, наверное, всех видов растений, собранные за века, хранились здесь в этих тяжелых картонных папках. Воздух был пропитан запахом пыли и разложения самих экспонатов коллекции, защищенных папиросной бумагой, и это создавало сладкий, с примесью горечи, аромат плесени. После того, что она только что пережила, Леопольдину замутило.

Старого ученого она обнаружила стоящим на приставной лесенке и поглощенным созерцанием какого-то засушенного цветка.

— Профессор! Вы мне нужны! — крикнула она.

Ученый вздрогнул.

— А-а, малышка Леопольдина! И часто вам случается заставать людей врасплох? Мне не двадцать лет, у меня слабое сердце!

— Извините, профессор, но я хочу попросить вас оказать мне услугу. Это очень важно.

— Услугу… Не знаю, смогу ли я… У меня нет ответов на все, я… И потом, я еще не нашел цветок, который искал… Помните, тот, что был на шляпе королевы Англии… Это трудно…

— Это очень важно, профессор! Прошу вас…

— Ладно, согласен… — проворчал профессор Флорю, который ни в чем не мог отказать ей.

Он осторожно положил цветок между двумя листами бумаги и вложил все это в огромную пухлую картонную папку, которую поставил на предназначенное для нее место. Поскольку малейшая неточность в расстановке могла иметь неисчислимые последствия, он проделал это не спеша, размеренно, в то время как Леопольдина сгорала от нетерпения около лесенки.

— Чем я могу служить вам, Леопольдина? — спросил он наконец.

Она уже готова была достать из кармана конверт, как вдруг увидела, что к ним неторопливо и неумолимо, с улыбкой гиппопотама-неврастеника приближается Югетта Монтаньяк. Леопольдина была не в состоянии противостоять сейчас этому океану меланхолии.

— Пойдемте к вам в кабинет, профессор. Там мы сможем поговорить более спокойно, — предложила она.

Она властно взяла его за руку и подвела к лифту. Югетта застыла в раздумье, пытаясь понять, что произошло.


Леопольдина закрыла дверь кабинета профессора Флорю и достала из томика Ньютона конверт с подозрительными листьями:

— Профессор, вы можете сказать, что это за растение?

— Ну-ка… Немного терпения, — сказал профессор, садясь. — Я не машина. Если вы думаете, что это так просто… Покажите-ка их мне.

Она протянула ему листики, он внимательно, вертя в пальцах, осмотрел их через ботаническую лупу.

— Да… Волосяной покров напоминает пасленовые… Можно было говорить о листьях томата… или картофеля… Где вы взяли это, Леопольдина?

— Ну… по правде сказать… мне дал их один приятель. Можно предположить, что это что-то из наркотиков…

Профессор Флорю с озадаченным видом посмотрел на нее:

— Вы предаетесь такому времяпрепровождению?

— Нет, уверяю вас. Я просто хотела бы знать, опасно ли это.

— Во всяком случае, если это растение обладает галлюцинирующими свойствами, то это подтверждает, что оно из семейства пасленовых.

— Тогда вы знаете, что это такое?

— Немного терпения, Леопольдина. Я должен произвести исследование. Завтра я скажу вам немного больше. А пока принесите мне словарь, он вон там.

Леопольдина отодвинула в сторону различные документы, а именно отчеты о развитии и деятельности «Мюзеума» в 1979 году, и положила перед профессором огромный том, который он стал не спеша просматривать. Он так углубился в привычный для него мир ботанических статей и рисунков, что скоро Леопольдине не оставалось ничего другого, как отойти от него.

Кладя на стол словарь, Леопольдина отложила в сторону небольшую папку, не имеющую отношения к делу, которое нас интересует, и достойную того, чтобы сдать ее в архив. Лишь профессор Флорю когда-нибудь узнает о ее содержании все досконально, но упоминание о ней небесполезно. В действительности Леопольдина в рассеянности положила эту небольшую папку на маленький переплетенный в кожу томик Исаака Ньютона. И, покидая кабинет старого профессора, она начисто забыла о нем.

Так в «Мюзеуме» теряются вещи. И эта забывчивость или небрежение будет иметь невообразимые последствия.

Профессор Осмонд и отец Маньяни смотрели на экран компьютера священника с лихорадочным напряжением. Даже если бы небо разверзлось над «Мюзеумом», это наверняка не оторвало бы их от их занятия.

— Я думаю, вы правы, — пробормотал Питер Осмонд. — Во всяком случае, это вполне правдоподобно.

— На мой взгляд, эта гипотеза наиболее вероятна, — добавил священник.

Леопольдина только что вошла в лабораторию. Осмонд радостно шагнул ей навстречу и обнял за плечи.

— Леопольдина! Рад вас видеть! Вы нас сегодня совсем покинули! — сказал он нарочито ворчливым тоном. — Вы… ветреница.

— Извините меня… Сегодня случилось ужасное, и я…

Американец не дал ей закончить. Он был слишком взволнован открытием отца Маньяни.

— Я думаю, что мы определили происхождение метеорита. Это… невероятно!

И прежде чем Леопольдина успела вымолвить хоть слово, она оказалась перед экраном компьютера, на котором в трехмерном изображении был смоделирован возможный полет небесного тела. Указательным пальцем Осмонд проследил красную линию.

— Видите? Метеорит скорее всего произошел от взрыва какой-то кометы, которая родилась примерно шесть миллиардов лет назад.

— Действительно, — подтвердил отец Маньяни, — меры изотопного соотношения очень схожи с изотопными отношениями органических молекул в большом Облаке Ориона.

— Синтез этих молекул мог происходить или в самом начале возникновения Солнечной системы, или в другой области нашей галактики… Возможно, в Туманности Ориона. Туманность Ориона!

Леопольдина в отчаянии глубоко вздохнула. Право, эти двое живут на другой планете. Она сказала как можно более безразличным голосом:

— Это поразительно.

Осмонд поднял голову:

— Что-нибудь не так? Вы не думаете, что этот метеорит родился в Туманности Ориона?

— Он может родиться даже в вашем саду, если это доставит вам удовольствие!

Пораженные Осмонд и отец Маньяни переглянулись. Что на нее нашло? Леопольдина в изнеможении села.

— В то время как вы здесь разглагольствуете о высоких сферах, в зверинце сегодня днем погиб человек.

Оба ученых в потрясении застыли. Первым пришел в себя отец Маньяни.

— Что случилось?

— На одного из служителей напал леопард.

— Леопард? — Осмонд не мог поверить.

— Да, подобное иногда случается на Земле. Вы разве не слышали сирены «скорой помощи»?

Осмонд смутно припомнил, что слышал какую-то сирену, но не придал этому особого значения.

— Это произошло у меня на глазах, — сказала Леопольдина. — Так вот, если вы будете так любезны, я приду закончить свою работу завтра. А сейчас мне необходимо развеяться.

— Да, естественно, Леопольдина, я…

Осмонд не успел договорить: Леопольдина уже схватила свою куртку и покинула зал Теодора Моно.

— Леопард… — пробормотал Питер Осмонд.


Леопольдина прошла через галерею минералогии, где подготовка к выставке алмазов была в самом разгаре, и решительным шагом направилась к выходу на улицу Кювье. Машина ждала ее, большая черная «БМВ», и она властно вклинилась в парижский поток. Дважды нажав на акселератор, она добралась до моста Аустерлиц. Поскольку светофор показывал красный, она повернула налево, вызвав недовольные сигналы клаксонов, и направилась в сторону Лионского вокзала.

ГЛАВА 16

Зал был погружен в полумрак. Внезапно в самой середине его, в большом аквариуме, вспыхнула молния. Осмонд, Эрван и отец Маньяни в лихорадочном волнении смотрели на образцы проб, взятых от метеорита, пытаясь воссоздать условия генезиса.[27] Биохимик Антуан Бюкле послал новый электрический импульс, вспышка которого отразила на стенах фантастические силуэты ученых. Измерительные приборы, возвышающиеся над аквариумом, где воссоздавались первые мгновения жизни на Земле, с глухим урчанием регистрировали данные. Буравя взглядом пробу, Осмонд, казалось, молча вопрошал этот небесный объект. Раскроет ли он им свои тайны? Удастся ли им вернуть его в первоначальное состояние, в «первичный бульон»,[28] в котором зародилась жизнь?

Когда зажгли свет, Осмонд едва вернулся к действительности, потрясенный сознанием, что он коснулся последней тайны: происхождения живого.

— Наши предположения и правда подтверждаются? — спросил Эрван тихим голосом, вопросительно поднимая голову. — Иногда я говорю себе, что это открытие просто непостижимо.

— Я отвечу тебе завтра, — выдохнул Осмонд, потирая глаза. — Мы узнаем об этом больше после анализа культур. Если все пойдет хорошо, мы поймем, кроется ли жизнь в этом метеорите.

— В самом деле… А пока не пообедать ли нам вместе? — предложил Эрван.

— Oh sorry,[29] дружище, я еще поработаю. А завтра вечером я буду посвободнее.

Они попрощались, и Осмонд вернулся в зал Теодора Моно. Отец Маньяни уже сидел за компьютером, невозмутимо продолжая свое дело. Под смиренным, скромным видом этого добряка крылось незаурядное упорство, и Питер Осмонд должен был признать, что научные критерии священника полностью согласуются с исследованиями в астрофизике. Осмонду нелегко было признаться молодому коллеге, что он устал. Разница в годах у них была в добрый десяток лет, но американец, человек крепкого сложения, решил немного расширить пределы своей выносливости. Отец Маньяни, от которого не ускользнул усталый вид коллеги, предложил ему отдохнуть, ибо он вполне заслужил это.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Осмонд. — Мы неплохо продвинулись. Остается только хорошо поспать ночью. — Он указал на чашки с культурами, стоящие в ряд под стерильным колпаком: — Эти маленькие твари в них поработают вместо нас.

Осторожно взяв метеорит, он положил его в сейф и повернулся к священнику.

— Вы вовсе не обязаны мне давать код, — предварил его предложение тот.

— И все же я это сделаю. Я был немного груб с вами вчера. Сожалею, я понял, что вы заслуживаете доверия. Это…

— Тысяча шестьсот тридцать три, — сказал отец Маньяни.

Потрясенный, Осмонд посмотрел на него:

— Вы подглядывали за мной?

— Ни в коем случае, — сказал отец Маньяни с доброй улыбкой. — Простая дедукция.

— А именно?

— Я провел историческую аналогию. Я был уверен, что вы числите меня как ограниченного служителя Церкви, а себе присвоили роль одержимого наукой. Вы наверняка подумали о Галилее, вынужденном Инквизицией отказаться от своих убеждений в тысяча шестьсот тридцать третьем году…

Питер Осмонд тихо покачал головой. Решительно, он недооценил этого человека.

— Согласен, отец Маньяни, я убежден в вашей честности.

— Благодарю вас, Питер. Вы пойдете завтра утром в большой амфитеатр почтить память профессора Хо Ван Ксана, в десять часов?

— Думаю, да.

— Значит, там увидимся.

Отец Маньяни закрыл компьютер, собрал свои бумаги и положил их в портфель.

— Чем вы собираетесь заняться сегодня вечером?

— О… Я вернусь в гостиницу и рано лягу спать, — ответил американец. — Я… совсем трухлявый.

— Вы хотите сказать — разбитый?

— Yes… разбитый… А вы?

— Думаю, что последую вашему примеру. Нас ждет завтра трудный день. Доброго вечера, Питер.

— Доброго вечера.

Отец Маньяни вышел из лаборатории. Питер Осмонд подождал, пока стихнут на лестничной площадке шаги астрофизика. И снова принялся за работу.


Американец лихорадочно проработал до поздней ночи сначала в зале Теодора Моно, затем в соседней молекулярно-генетической лаборатории, предназначенной для расшифровки последовательности ДНК. Что же касается Марчелло Маньяни, то он отправился в свой номер в гостинице, чтобы написать пространное письмо, и окончил его лишь к десяти часам. Хотел ли он насладиться теплой вечерней погодой, легендарной красотой города-светоча? Конечно, нет. Он тихонько опустил свой конверт в почтовый ящик на огромном османовском[30] доме на улице Президента Вильсона и тотчас вернулся, несколько раз оглядевшись, чтобы убедиться, что за ним никто не идет. В этом здании находилась апостольская резиденция папского нунция, иными словами — посольство Ватикана в Париже. Письмо было отправлено в 22 часа 07 минут. Согласимся, довольно странное время для отправки корреспонденции.


А в это самое время на другом конце города, в районе Менилмонтан, Леопольдина и Алекс сели в «БМВ», которая привезла их на улицу Каскад. Их осунувшиеся лица выдавали полную растерянность.

Полчаса назад они позвонили в дверь Норбера Бюссона, и тот, совершенно спокойный, открыл им.

— Привет, Леопольдина… О, Алекс! И ты пришел! Тебе повезло, у меня еды на троих.

— Я не голоден, — проворчал Алекс неприветливо.

— Знаешь, мы хотели бы кое о чем поговорить с тобой, — сказала Леопольдина, гладя собаку Норбера, которая радовалась ее приходу.

— Конечно. Располагайтесь на диване. Я сейчас покажу тебе книгу, которая задала мне загадку, Лео. Вы хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, — ответила Леопольдина, отталкивая двух сиамских котов, которые уже терлись о ее ноги.

Норбер поднял удивленный взгляд поверх своих очков:

— Что вас так удручило? Сегодняшняя стычка?

— Стычка… и ее продолжение, — сказал Алекс, взбираясь на кухонный табурет.

Он огляделся вокруг. Стены были увешаны военными плакатами. Один из них — фотография пирамиды из убитых баранов — висел рядом с другим: поле боя, усеянное трупами. А над ними — кровавыми буквами известное изречение Льва Толстого: «Когда человечество уничтожит скотобойни, оно уничтожит войну».

Норбер налил себе стакан вина и сел в кресло.

— Вы хотите поговорить о несчастном случае с Аланом?

Леопольдина села на диван и глубоко вздохнула.

— Вот именно. Мы хотели бы знать, что произошел именно несчастный случай.

— Разумеется, именно так. Нечто подобное должно было случиться когда-нибудь, этот тип творит невесть что.

— Вплоть до того, что входит один в клетку леопарда? — спросила Леопольдина с ироничной улыбкой.

В углу собака и оба кота заинтересованно и явно недоверчиво следили за разговором.

Норбер посмотрел на Леопольдину, потом на Алекса.

— Вы подозреваете, что… Да нет… вы бредите!

— У тебя были все основания отделаться от него, — свистящим голосом произнес Алекс. — Во всяком случае, мы, Леопольдина и я, знаем об этом.

— Что вы вообразили себе? Когда произошел несчастный случай, я работал в процедурном зале.

— У тебя есть свидетели? — жестко спросила Леопольдина.

— Нет. Но я еще не спятил.

— Мы знаем твою позицию по поводу защиты животных, — продолжил Алекс. — Всем известно, что Алан плохо относился к ним в зверинце. Можно легко сделать вывод.

— Если точно, вы в нем нуждаетесь! Как все ясно… Да, я считаю, что жизнь животного так же ценна, как жизнь человека. Да, я считаю шокирующим, что убийство человека расценивается как преступление, в то время как убийство животного не считается серьезным проступком. И да, я верю также, что животное часто более достойно уважения, чем человек. Прежде всего — у животных никогда не было рабства, расизма, пыток и геноцида. Вот оно, преимущество человека… Именно это я сказал полиции.

— Следовательно, для тебя уничтожить человека, приносящего вред, не так уж серьезно! — воскликнула Леопольдина, вскакивая.

— Ты не должна делать такой вывод! — вскричал Норбер. — Можно подумать, что я слышу Аниту Эльбер!

— Она тоже… умерла… И при обстоятельствах тоже весьма странных, — заметил Алекс.

— Вы просто больны. Я отказываюсь продолжать этот разговор.

На столе в гостиной валялась фотография с оборванными уголками: в иракской тюрьме Абу-Грейб американка в солдатской форме держит на поводке заключенного. На месте реальных лиц чья-то торопливая рука приклеила другие.

Леопольдина и Алекс без труда узнали в роли американки Алана, а у пленного было лицо Норбера. Леопольдина встала перед Норбером и сунула ему в глаза фотографию:

— А как быть с этим? По-твоему, мы больны, да?

Норбер метнул на нее яростный взгляд, но ничего не ответил.


Согласно компьютеру, в молекулярно-генетической лаборатории профессор Осмонд закончил свои анализы в 23 часа 41 минуту. Известно только одно: то, что подверглось тщательной проверке самой точной аппаратурой в молекулярной генетике, была бирка, которую он снял с пальца Аниты Эльбер.

Многие в этот вечер работали допоздна или по крайней мере бродили по «Мюзеуму». Так, к примеру, окно лаборатории профессора Флорю светилось всю ночь. И похоже также, что лейтенанты Вуазен и Коммерсон тоже кружили около большой галереи эволюции.

Наконец, журналист Люсьен Мишар, после того как расспросил многих служащих «Мюзеума» о несчастном случае, редчайшем в истории зверинца, работал не покладая рук над своей статьей, предназначенной для рубрики «Разное» в завтрашнем номере. К тому же некоторые свидетели сочли нелишним припомнить преступление, совершенное накануне вечером в самом чреве «Мюзеума». Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание журналиста и побудить всерьез заняться делом.

СРЕДА

Если наука в один прекрасный день станет господствовать одна, легковерные люди будут иметь только легковерных людей науки.

Анатоль Франс. Литературная жизнь

ГЛАВА 17

Скрытые полумраком, несколько сотен лиц внимали обстоятельному докладу молодого ученого, который с помощью графических таблиц распутывал клубок десятков геометрических фигур.

— Таким образом, профессор Хо Ван Ксан сумел сформулировать свою теорию множественности миров. Эта смелая теория ставит под вопрос некоторые концепции, связанные с идеей о Вселенной законченной и измеримой. Она позволяет заново приблизиться к теории Большого Взрыва,[31] выдвигая гипотезу о более или менее организованном хаосе. Если б эти воззрения подтвердились, нам пришлось бы рассматривать исходную основу в ином аспекте, который уже не будет ограничен только строгим дарвиновским детерминизмом. Эту загадку профессор Хо Ван Ксан не успел разгадать, и продолжить его дело надлежит молодому поколению ученых.

Выступление было принято аплодисментами. Зажгли свет. Словно потеряв чувство ориентации, присутствующие крутили головами направо и налево, пытаясь понять, в каком мире они находятся. После путешествия на края Вселенной, или, скорее, в иные миры, возвращение на Землю было благодатным.

Переполненный амфитеатр Вернике, в котором было двести пятьдесят кресел, собрал весь научный цвет «Мюзеума», некоторые из пришедших отдать последний долг профессору Хо Ван Кеану даже стояли. Среди присутствующих был и Питер Осмонд, еще более небрежно одетый, чем обычно, всем своим видом демонстрировавший скептицизм. Он не был сторонником рискованных обобщений, и теории Хо Ван Ксана, несмотря на их оригинальность, не вызывали у него энтузиазма. Сам он еще затруднялся определить контуры Вселенной и уточнить происхождение в ней одного метеорита, в то время как некоторые… Все это казалось ему… абракадаброй. При этой мысли он улыбнулся.

А через два ряда от него, напротив, один мужчина, открыто выражая свою враждебность, в раздражении стучал по подлокотнику. Осмонд узнал в нем Эрика Годовски, похожего на Че Гевару. Около входа в амфитеатр он заметил одного из полицейских, которые допрашивали его накануне вечером. Чуть дальше — отца Маньяни, он опоздал и сидел в последнем ряду. Питер Осмонд был доволен, что не оказался рядом с ним: несмотря на уважение, которое он испытывал к научным познаниям священника, он не стремился всенародно афишировать свою близость с ним. Тем более что приход его самого сейчас не остался незамеченным. Одни приветствовали его, другие круглыми от удивления глазами поглядывали на него издали. Такое демонстративное восхищение всегда очень смущало американца. К счастью, Лоранс Эмбер, помахав рукой, пригласила его сесть рядом с ней…

Внимание Питера Осмонда обратилось к помосту, где Мишель Делма с микрофоном в руке готовился взять слово. На верхней части черного табло была спроецирована фотография седеющего мужчины азиатской внешности, он доверчиво улыбался.

— В свете прослушанного сообщения, — начал Делма, — мы можем оценить, до какой степени будет недоставать профессора Хо Ван Ксана научному сообществу…

Чей-то четкий голос прозвучал в тишине:

— И религиозному!

Напряженная тишина повисла в зале. Все оглядывались, ища, откуда могла прозвучать эта фраза.

Директор «Мюзеума» нахмурился:

— Прошу прощения?..

Эрик Годовски встал, все головы повернулись к нему.

— В какой степени Хо Ван Ксана будет недоставать научному сообществу, ведь его исследования носили главным образом духовный характер?

— Профессор Годовски, — ответил Мишель Делма, — прискорбно, что мы упрекаем человека, которого нет среди нас, и он не может защитить себя, мы знаем ваши воззрения, но мы собрались здесь, чтобы почтить память большого ученого, а не для того, чтобы обвинять его. Никогда профессор Хо Ван Ксан не смешивал свои внутренние убеждения со своей работой.

— Простите меня, — с иронией сказал Годовски. — В таком случае, я надеюсь, что в своих множественных мирах он по крайней мере, вероятно, нашел рай, который искал. — Возмущенный ропот покрыл слова Годовски. Однако это нимало не смутило его. — Но все же стоило бы вспомнить, какую роль сыграл Хо Ван Ксан в создании Научного общества, в котором, чего некоторые, может быть, не знают, нет ничего научного, кроме названия. Я обращаюсь особенно к тем из присутствующих здесь, кто сотрудничает в его симпозиумах и публикуется в его журнале «Параллели». Я полагаю, это касается и вас, господин директор.

На этот раз присутствующие загалдели. Мишель Делма вынужден был повысить голос.

— Я думаю, мсье Годовски, что ваши замечания абсолютно недостойны…

— …недостойны Научного общества? — оборвал его Годовски. — Надеюсь! Я не смешиваю науку и религию, господин директор! Я не участвую в бесполезных симпозиумах, таких как «Наука и буддизм» или «Конец Дарвина». И я не ищу Бога на каждом углу на улицах, как Лоранс Эмбер со своим «космическим притяжением»! Это нагромождение всякого вздора! — закричал он, потрясая, словно вещественным доказательством, книгой. — У Лоранс Эмбер, как и у всех членов Научного общества, нет иной цели, кроме как разрушить фундаментальные базы научных знаний, чтобы заменить их самыми худшими суевериями! Можно подумать, что мы вернулись на полвека назад, в эпоху досужих вымыслов Тейяра де Шардена![32]

Аплодисменты смешались с возмущенными выкриками. Осмонд повернулся к Лоранс Эмбер, она, побледнев, встала.

— Годовски, вы просто непорядочный человек! Вы высмеиваете идеи ваших противников с одной-единственной целью — принизить их до вашего уровня. Никто не обманется вашей игрой!

— А вы, наоборот, слишком хорошо дурачите других, дорогая моя! Когда вы приглашаете нобелевских лауреатов на ваши беседы, спонсируемые большой группой фармацевтов, компанией «Оливер» к примеру, то делаете это лишь для того, чтобы крепче втянуть их в западню ваших истинных побуждений. Вот что я называю интеллектуальной нечестностью. Религии и науке нечего делать вместе!

Весь амфитеатр гудел. Годовски, казалось, властвовал с уверенностью морского прилива. Что касается Осмонда, то он лишь в досаде качал головой. Ох уж эти французы… Готовы устроить скандал по любому поводу!

Мишель Делма, багровый от ярости, вцепился в микрофон:

— Ваша нетерпимость не делает вам чести, профессор Годовски! Вы уходите от дискуссии, чтобы остаться в тепле и холе вашего интеллектуального уюта!

— Пусть поиск истины идет через отказ от манипуляций и суеверия, да, здесь я нетерпим! И тем горжусь!

Гвалт поднялся невообразимый. Осмонд взглянул на отца Маньяни, тот явно был поражен этим половодьем гнева. Неожиданно какой-то человек, уже немолодой, тихо встал и попросил слова. И почти тотчас же наступила тишина.

— Я профессор физики, наверное, в некотором роде ученый… — начал он.

Это остроумное вступление благотворно подействовало на присутствующих, многие улыбнулись: пожилой ученый был не кем иным, как Альбертом Леви, лауреатом Нобелевской премии по физике. В зале не было человека, кто не отдавал бы дань его авторитету.

— Должен признаться вам, — сказал он с лукавым видом, — я участвовал во многих симпозиумах Научного общества, и меня туда привели не под дулом ружья меж лопаток. Я приходил туда добровольно. Ученый должен, я полагаю, уметь разобраться в своих самых потаенных убеждениях. К примеру, теория эволюции Дарвина — замечательная теория, но она несовершенна, мы все прекрасно это знаем. Некоторые аспекты эволюции не объяснены, и Лоранс Эмбер в своей книге убедительным образом показывает, сколько возражений следует принимать всерьез. Но это тем не менее не делает ее заговорщицей.

В зале рассмеялись, но Годовски не дал себя смутить.

— Эта книга, профессор, открывает дверь для различного рода неприемлемых отклонений. Лоранс Эмбер доходит до того, что доказывает эволюцию Вселенной исключительно существованием человека. Согласно ее теории, что бы ни говорили, человек есть одна и единственная цель Творения, и она отвечает Высшему Замыслу. А мы, наоборот, знаем, что человек обязан всем процессу, включающему элементы случайности, хаотичности. Эта книга такая же глупая, как Библия, и расчищает путь теориям, таким же абсурдным, как и креационизм![33]

При этих словах зал буквально взорвался, одни вопили от гнева, другие с жаром одобряли. Флегматик Осмонд пришел к мысли, что Французская революция должна была происходить именно так. Страшная словесная перепалка и немало пролитой крови… При мысли, как прошли эти первые два дня в «Мюзеуме», ему стало не по себе.

По просьбе Мишеля Делма постепенно наступила тишина.

— В науке всегда была конфронтация по этому вопросу, — продолжил профессор Леви, храня спокойствие, — нужно ли отбрасывать теорию потому, что она не объясняет все, или оставить ее, потому что она не самая плохая? Мы все осознанно, и профессор Хо Ван Ксан тоже, пользуемся теориями, которые кажутся нам наиболее логичными до тех пор, пока не докажут противное. Это не мешает нам постоянно искать, как их улучшить, и даже превосходить их, когда свершаются великие открытия. Это сделал Эйнштейн со своей теорией относительности. Он не упразднил физику Ньютона, он ее дополнил, расширив рамки ее исходной основы. Сам Ньютон допускал несовершенство своей системы.

— То, что допустимо в физике, не обязательно подходит для биологии, — сухим тоном бросил реплику Годовски. — Не надо смешивать безусловный вопрос и неправомерное толкование, дорогой собрат! Если не так, то мы созрели для квантовой астрологии!

Провокацию приняли с одобрительным шумом. Старый профессор не сумел скрыть свои чувства, но не смутился. И тон его стал еще более ироничным.

— Я согласен с вами, но мы должны признать, что всякая теория упирается в свои границы. Физика даже не может доказать, что мир существует, тогда как…

И снова смех разрядил атмосферу. Годовски, не сдаваясь, кинулся в контратаку:

— Это именно то, что лежит в основе моего выступления: заполнить пробелы в наших знаниях. Но это не значит, что надо наполнять их спиритуалистическими[34] аргументами, как это делает Научное общество: все его публикации заменяют эти пробелы Богом! Настоящее чудо! Это абсолютно антинаучно! Их работы ничего не стоят!

И, подкрепляя свои слова, он швырнул книгу Лоранс Эмбер в стену.

Питер Осмонд смотрел на Эрика Годовски. Сухощавый, настырный, одетый во все черное, он все больше вызывал чувство антипатии. Он навел его на мысль о революционных прокурорах, которые послали тысячи невиновных на гильотину во имя чистоты и неподкупности. У тех, кто считает себя вправе говорить от имени Истины, руки часто бывают в крови…

Но другое чувство, намного более тревожащее, постепенно охватывало его, и, как ему казалось, его разделяло большинство собравшихся. Все эти видные ученые в глубине души задавали себе один и тот же вопрос, тщательно замалчиваемый: кто из них убил Аниту Эльбер?

Каждый из этих возбужденных умов имел свою теорию. Эти концепции в данном случае были только гипотезами, и в них было много темных пятен. И каждый предчувствовал, что в этом деле тень намного превосходит свет.


Когда в зале снова зашумели и когда оба лагеря пришли к выводу, что их позиции непримиримы, Мишель Делма счел самым разумным закрыть собрание. А он-то думал о церемонии достойной и уважительной к памяти его друга профессора Хо Ван Ксана. За долгие годы его знакомства с научным сообществом он убедился, что никакой спор не может закончиться иначе, чем препирательством, и он тем не менее был удивлен горячностью выступлений, особенно неслыханным поведением Эрика Годовски. Напряжение, безусловно, вызвано ужасными событиями последних дней, но из-за этого переходить на личности… За тридцать пять лет работы он никогда такого не видел.

По мере того как народ мало-помалу покидал амфитеатр, профессор Годовски, окруженный тесным кольцом людей, принимал в равной мере как поздравления, так и упреки и отвечал каждому. Воспользовавшись тем, что Питер Осмонд проходил рядом, он представился:

— Профессор Осмонд, я один из ваших пламенных поклонников. Можно даже сказать, что под вашим влиянием я занялся наукой. Ваша теория пунктуального равновесия абсолютно фундаментальна. Я также с большим уважением отношусь к той борьбе, которую вы ведете против религиозных сообществ в Соединенных Штатах. Главным образом против тех, кто стремится подчинить науку своей вере.

Удивленный Питер Осмонд оглядел этого человека с горящим взглядом. И ответил не сразу.

— Well… дорогой мсье… благодарю вас за теплые слова… Но я не уверен, что мы пользуемся одними и теми же методами в борьбе с противниками. Лично я предпочитаю подкреплять свои аргументы более… научно.

В свою очередь, и Годовски не сумел скрыть своего удивления.

— Что вы хотите сказать? Мне кажется, что мои аргументы неукоснительно научны…

— Неукоснительно научны? Я бы сказал скорее «смелы». Впрочем, на мой взгляд, даже немного слишком смелы, — продолжил американец, подходя ближе, и его внушительная фигура словно подавила хилую фигурку собеседника. — Я ненавижу, когда книгу бросают на пол. Это не по-научному. Тем более книгу дамы, — прошептал он в ухо Годовски. — Это недостаток… как бы это сказать по-французски… галантности, вы не находите? Тем более что Лоранс Эмбер — дама, к которой я отношусь с большим уважением. Как к личности, так и как к ученому.

И, глядя на растерянное лицо этого чертова Годовски, Питер Осмонд, не в силах сдержать удовлетворенную улыбку, направился к выходу, даже не взглянув на скандалиста.


Что мог подумать лейтенант Коммерсон о перебранке, свидетелем которой он только что был? Сила взаимных обвинений произвела на него впечатление. Еще новичок в своем деле, он не ожидал такого накала страстей между людьми, которых он представлял себе спокойными и уравновешенными. Конечно, выучка офицера уголовной полиции подготовила его к встрече со всякими неожиданностями, но он никогда и представить себе не мог, что когда-нибудь столкнется с таким выяснением отношений между учеными самой высокой квалификации. Нет, вне всяких сомнений. И несмотря на свой интерес к наукам, его благожелательное отношение к дискуссиям как-то отодвинулось на некоторое расстояние.

Что должен был теперь думать этот молодой лейтенант, держащий руку на своем значке полицейского, о профессоре Годовски? Что тот пустился в непристойную перепалку с американцем, выражение его лица не оставляло в этом никаких сомнений. Если эта мимика не свидетельствовала о конфликте, ему остается только вернуться на ученическую скамью! И тогда он с уверенностью выставил свой значок и спросил профессора Годовски при всех застывших от неожиданности свидетелях, не может ли он задать ему несколько вопросов по поводу смерти Аниты Эльбер. И так как ученый выразил недоумение таким оборотом дела, лейтенант Коммерсон показал ему записку:

— Мы обнаружили это в кабинете Аниты Эльбер.

На листке можно было прочесть фразу, написанную нервной рукой мелкими буквами: «О. приехал в „Мюзеум“. Предупредить Годовски».

Ошеломленный Годовски отвернулся. Питер Осмонд покинул зал.

ГЛАВА 18

Далекая от этой смуты, Леопольдина возвращалась в хранилище редких книг Центральной библиотеки, нагруженная томами, которые она забрала у Сервана. Она воспользовалась этой небольшой передышкой, чтобы хоть немного навести там порядок. У нее было такое чувство, будто она забыла что-то важное, но никак не могла понять, что именно.

К ее великому изумлению, дверь была приоткрыта, а комната погружена во тьму. Чей-то гнусавый голос, перекрывая негромкие механические щелчки и урчание мотора, говорил: «А сейчас — погружение в экзотику».

Она плечом тихонько толкнула дверь. На экране дрожащее зернистое изображение проходило рывками. Потом появились титры: «Визит на Колониальную выставку, Париж, 1931». А рядом с проектором она увидела высокую фигуру Иоганна Кирхера, он с невозмутимым видом стоял, скрестив руки.

Леопольдина постаралась пройти как можно тише и положила книги на стол. Любопытство — или какое-то другое чувство, более волнующее, — однако, помешало ей незаметно улизнуть. Она неслышно закрыла дверь, чтобы посмотреть кадры кинохроники.

«Жаркой весной 1931 года, — комментировал диктор, — в присутствии господина президента Республики Гастона Думерга и маршала Лиотея, руководителя этого амбициозного проекта, в Париже открылась Колониальная выставка. Посетители были приглашены полюбоваться радостной жизнью французской колониальной империи и ее цивилизаторскими достижениями».

Мужчины и женщины двигались по аллеям какого-то сада неестественным шагом, свойственным старым фильмам хроники, а дети бегали во все стороны и размахивали руками, указывая друг другу на самые захватывающие зрелища. Камера показала крупным планом африканца со свирепым взглядом, в национальной одежде, с украшенной перьями каской на голове. В ритме музыки, которая претендовала на туземную — в ней угрожающе звучал тамтам, — комментатор объяснял зрителю: «Вот дагомейский воин. Эти племена считаются одними из самых жестоких и самых безжалостных в Африке. Их враги дрожат при одном упоминании о них». Далее следовал панорамный план на восстановленную деревню из хижин, обитатели которой на почтительном расстоянии от визитеров стояли за загородкой.

«Негры Дагомеи являются одним из самых развитых племен Африки. Вы видите, как выглядит эта женщина. Она жена вождя». Камера задержалась на молодой чернокожей женщине, которая унылым взглядом молча уставилась в объектив. Журналист поспешил снова принять жизнерадостный тон: «Но просветительская миссия Франции не знает отдыха. Она призвана к другим делам, далеким от африканского континента, по другую сторону океана, на другом конце света. Чтобы убедиться в этом, парижане приглашаются посмотреть, помимо Колониальной выставки, представление насколько сенсационное, настолько и устрашающее, которое состоится в начале апреля в „Ботаническом саду“[35] Булонского леса».

Толпа хохочущих зевак теснится у металлического барьера, насмешливо тыча пальцами в аборигена, на котором лишь одна набедренная повязка, а рядом табличка: «Каннибалы». «Негры Новой Каледонии еще живут в дикости. Чтобы удовлетворить свои животные инстинкты, они без колебаний питаются человеческим мясом! Эти примитивные существа познают судьбу, которую они уготовили своим заклятым врагам».

Посетители приходят в дикое веселье при виде женщин с голой грудью, исполняющих танец, который комментатору приходится квалифицировать как «варварский ритуал», и мужчины, делающего вид, будто он с вожделением раздирает кусок сырого мяса. «Благородная Франция взяла на себя труд воспитания этих несчастных, чтобы вывести их на путь счастья, прогресса и цивилизации. Тяжелая задача, которую отважные колонизаторы будут решать с честью!» Последняя фраза, прозвучавшая победно в сопровождении вдохновляющей музыки, сопровождалась видом черного ребенка, который с безнадежным видом смотрит в объектив.

Фильм резко оборвался. Пустая бобина крутилась в тишине.

Леопольдина не могла сдержать волнения. Как такое могло быть возможно? Как могли выставлять напоказ людей, словно зверей в клетке? И еще называть это «цивилизаторской миссией»? Она обернулась к Иоганну Кирхеру: на лице хранителя коллекций были слезы. Леопольдина не знала, что сказать. Она предпочла бы незаметно удалиться, но в то же время ей так хотелось утешить его…

И тут заговорил он, голосом твердым, хотя в нем все же проскальзывало волнение.

— Извините меня, — сказал он, утирая глаза. — Этот фильм меня потряс. Я знал, что подобные выставки бывали, но увидеть это своими глазами — непереносимо. Когда думаешь, что наши деды могли присутствовать при такой гнусности…

— Да, верно… — осмелилась сказать Леопольдина. — Подумать, что эта выставка состоялась в тысяча девятьсот тридцать первом году, когда рабство давно уже было упразднено…

— Люди, которые организовали этот спектакль, чувствовали себя облеченными важной миссией, а на деле демонстрировали этих несчастных людей только на забаву презренной вульгарной публике… — Казалось, хранитель был погружен в бездонную меланхолию. — Я тем более тронут этой мыслью, что вышел из семьи очень верующей. Мой отец всегда воспитывал меня в уважении к человеку, в этом было его благородство. Никогда я не слышал от него, что черный человек ниже белого. «Человек, — говорил отец, — незыблемая ценность. Никто не имеет права унижать его, какой бы цвет кожи у него ни был. Жизнь, — говорил мой отец, — дар неба. И ее всячески нужно уважать».

Леопольдина ответила не сразу.

— Однако, — осмелилась наконец она, — организаторы этой выставки называли себя учеными, антропологами, этнологами… Они были уверены, что делают это во имя науки.

Иоганн Кирхер подошел к широкому окну и поднял шторы. Мягкий свет окутал комнату. Кирхер повернулся к Леопольдине и взглянул синими глазами в ее глаза.

— Все так, но нужно поставить под сомнение то, что они подразумевают под словом «наука». Наука не может оправдывать все. Не будем забывать, что ее создают люди, и, следовательно, она так же может ошибаться, как и люди. Главное, нельзя терять из виду, что она состоит у них на службе, а не наоборот. Наука не может позволить себе все, Леопольдина. Люди науки несут моральную ответственность, о чем они слишком часто забывают. Человек — не животное. Человек…

Иоганн Кирхер не закончил фразы. Он внимательно смотрел на Леопольдину, которая буквально впитывала его слова. Казалось, время остановилось.

Неожиданно хлопнула дверь. Кирхер отступил на два шага в сторону, прежде чем его ассистент Меди вошел в комнату.

— Вы нашли то, что искали, мсье Кирхер?

Тот вновь принял чопорный и немного отстраненный любезный вид. Он улыбнулся молодому человеку и вытащил из проектора бобину.

— Да, это превосходно. Мы сохраним этот фильм для ближайшей выставки. Благодарю вас. Меди, вы можете поставить фильм на место.

Леопольдина не хотела, чтобы так закончился их разговор, и непринужденным тоном попыталась продолжить его:

— Кстати, мсье Кирхер… Недавно на шестом этаже галереи ботаники нашли чемодан. Профессор Флорю сказал мне, что его отправили вам. Вы в курсе?

— Чемодан? Я об этом ничего не слышал. Что в нем?

— Согласно документам, которые я сама держала в руках, речь идет об образцах костей и окаменелостей гоминидов.[36] Этот чемодан был прислан из Китая в тысяча девятьсот сорок первом году.

Кирхер, застыв словно статуя, раздумывал. Леопольдина вдруг почувствовала себя одной в комнате, настолько этот человек казался далеким. Наконец он посмотрел на нее:

— Я разберусь с этим. Благодарю вас, Леопольдина.

Он вежливо улыбнулся и молча вышел из комнаты. Леопольдина взялась за свою работу. Она смотрела на корешки книг, которые положила на стол, чтобы поместить их на соответствующие полки, и вдруг остановилась.

Он назвал ее по имени. А ведь они до того ни разу не разговаривали друг с другом. Откуда он узнал его?

В ее сердце вспыхнула искра приятной тревоги и согрела все ее существо.


Через несколько минут Леопольдина с радостной улыбкой на губах как безумная мчалась через Ботанический сад. Гуляющие единодушно определили это необычное состояние как «влюбленность». Вот одна из величайших тайн человека: как простое чувство может вселить в него энергию, о которой он даже не подозревал? Самые углубленные исследования в биологии и неврологии не могут пока ответить на этот вопрос.

Леопольдина быстро одолела лестницы галереи ботаники и как ураган ворвалась в кабинет профессора Флорю. Тот с полевым биноклем на шее дремал, положив голову на толстый том.

— Профессор Флорю… — прошептала Леопольдина.

Старый ученый похлопал глазами, казалось, пришел в себя и воскликнул: «Datura Pignalii!» Леопольдина подумала, все ли у него в порядке со здоровьем.

— Datura pignalii! Один из видов дурмана! Я просидел за этим всю ночь, но нашел! — торжествовал профессор, потрясая папкой. Обязанный тем не менее хоть немного играть свою привычную роль, он принялся ворчать: — Вы можете сказать, что задали мне работку, Леопольдина… Это такой редкий вид… Но мне пришла в голову отличная мысль заглянуть в самые старые гербарии, в гербарии Ламарка.[37]

— Не было никакой срочности, профессор! Вы должны были бы отдохнуть.

— Я и не заметил, как прошло время. И потом, когда я работаю, это значит — я работаю.

— А вы уверены, что речь идет именно об этом растении?

Профессор Флорю бросил на молодую женщину взгляд, в котором читались и лукавство, и уверенность.

— Абсолютно уверен. Смотрите.

Он открыл папку. На картоне вырисовывался желтоватый контур. Взяв осторожно один из засушенных листков, профессор положил его на бумагу: листок и контур идеально совпали.

— Я не знаю, когда он был украден, но, должно быть, недавно. И я проверил: другие растения, вызывающие галлюцинацию, тоже исчезли. Какой позор! Настоящее разорение коллекций «Мюзеума»! Я должен написать докладную.

Леопольдина была озадачена.

— Вор должен был быть большим специалистом… Ему нужно было знать, где найти среди миллионов образцов…

Профессор Флорю угрожающе поднял палец, словно живое воплощение правосудия.

— И он должен будет отчитаться перед мировым научным сообществом!

Леопольдина с сомнением поморщилась. Алан смог сам найти это растение среди семи миллионов имеющихся образцов? Это невозможно. На этикетке гербарного листа Леопольдина прочла справку, написанную тонким и аккуратным почерком самого Ламарка: «Datura pignalii. Привезено господином Фюсте в 1776. Натуралисты Новой Гренады считают это растение очень ценным и почитаемым, так как оно открывает непостижимые миры. Их священники жуют его листики. Употребление этого растения вызывает чрезмерную радость, смех, а затем ступор, в состоянии которого возможно совершение действий, несовместимых с моралью».

Профессор, прихрамывая, направился к электрической кофеварке.

— Это огромный ущерб для «Мюзеума»! Наша репутация поставлена под угрозу! Но ведь я вам уже говорил, Леопольдина: здесь все исчезает, и никого это не волнует…

Леопольдина в задумчивости пожевала губами.

— Скажите, профессор… Как долго эти листья сохраняют свое галлюцинирующее свойство?

Старый ученый воспринял это замечание как тяжкое оскорбление, ставящее под сомнение его добросовестность.

— В конце концов, малышка Леопольдина, условия хранения гербария безупречны! Эти растения в таком же состоянии, как они были найдены… или почти в таком же. Мы по многу раз подвергаем их воздействию метилена, чтобы уничтожить паразитов. И листья, что вы дали мне, высокотоксичны, можете не сомневаться!

— Правда?

— Настоящий яд! Это растение может сделать вас по-настоящему безумной!

Вот почему Алан вел себя так необычно!

Итак, вопрос оставался все тот же: кто дал ему эти листья?


Леопольдина и профессор Флорю пили кофе. Томик Ньютона покоился менее чем в тридцати сантиметрах от молодой женщины, но поскольку он был прикрыт кучей документов, она совсем забыла о его существовании.

Профессор Флорю перебирал свои воспоминания, Леопольдина никогда не уставала слушать их.

— Лоранс Эмбер? Чертовский характер, но очень красивая. Я помню, как она появилась в «Мюзеуме»… Она вскружила не одну голову, но не надейтесь, что я назову имена. Надо сказать, Лоранс Эмбер — женщина, имеющая убеждения, даже если я далек оттого, чтобы разделять их. И потом, в наше время нужно иметь некоторое мужество, чтобы заниматься фондом Тейяра де Шардена. По правде сказать, я не понимаю враждебности, которую вызвал этот фонд. Его создание в тысяча девятьсот шестидесятом году не встретило никакого противодействия. Это был центр светский, руководимый учеными. И отец Тейяр де Шарден был геолого-палеонтологом, единодушно уважаемым. А сегодня, мы знаем, бьют тревогу, едва лишь покажется, что увидели краешек сутаны… — Он тихо засмеялся. — Мне довелось работать для полиции, я вам не рассказывал? О, конечно же, я не участвовал в расследовании в прямом смысле слова, я был в некотором роде экспертом.

— Прекрасно представляю вас в роли Шерлока Холмса, профессор.

— Не будем преувеличивать. Как-то ко мне обратились за консультацией по поводу одного человека, труп которого был обнаружен на парковке в квартале Дефанс. Документов при нем нет, никто его не знает. Но на подметке его правого ботинка увидели маленький цветок, совсем крохотный. Научный отдел полиции попросил меня идентифицировать его. Это оказался довольно редкий в наших краях цветок звездной камнеломки, Saxifraga stellearis, я очень хорошо это помню. Мужчина умер не более четырех часов назад, следовательно, он был убит где-то в окрестностях. Я назвал следователям места в парижском регионе, где растет этот вид камнеломки: это было просто, она любит болотистую почву. Через два дня выяснили, что покойный нанес визит одной из своих знакомых, которая живет на берегу Сены, со стороны Мант-ла-Жоли. Убийца очень быстро сознался.

Леопольдина не спускала с него внимательного взгляда. Профессор Флорю скромно потупился:

— Это все не важно… Но это позволило мне завязать добрые отношения с криминальным отделом полиции. И самое смешное, Леопольдина, то, что в то же время один коллега вырастил в Ботаническом саду индийскую коноплю. О, я говорю вам об этом, ведь с тех пор прошло не менее двадцати лет… В конечном счете оно растет там по праву, это растение. Но его не успеваешь рассмотреть… Оно быстро уходит на курево, если понимаете, что я хочу сказать…

— Прекрасно…

— Я вам сказал об исчезновениях в «Мюзеуме», и это было не только вчера… Впрочем, я вспоминаю… — продолжил с таинственным видом профессор Флорю, словно он только что извлек что-то очень важное из недр своей феноменальной памяти, — в свое время Анита Эльбер оказалась замешанной втемную историю…

— Ее экспедиция в Гвинею?

— Нет, нет, нет… Здесь, в «Мюзеуме»… Настоящий скандал… Я не помню уже, что точно произошло. Если об этом имеются какие-то письменные свидетельства, я с удовольствием взглянул бы на них… Но там… Я уже не знаю, о чем точно шла речь… Помню, об этом говорили все… Может, я еще вспомню, — заключил он с неопределенным жестом.

Леопольдина оставила профессора Флорю и спустилась по лестнице, мурлыча какую-то радостную мелодию. День будет лучезарным, она была уверена в этом. Ей наконец удалось поговорить с Иоганном Кирхером… И он назвал ее по имени…

Погруженная в мечты, Леопольдина вдруг заметила, что она находится в подвале галереи ботаники. Бесконечные коридоры были пусты. Перед ней урчал огромный трехметровый серый куб: автоклав, в котором уничтожали вакуумом и введением летучего газа возможных паразитов в гербариях растений и цветов. Почувствовав чье-то присутствие, она повернулась и вскрикнула: к ней медленно приближалось что-то безобразное, с выпученными глазами и отвратительной мордой.

ГЛАВА 19

После перепалки с Годовски профессор Осмонд тут же начисто забыл о ней. Он спокойно направился в лабораторию, где, как он думал, найдет за работой отца Маньяни.

Уже издали он заметил группу людей на площадке галереи минералогии. Он узнал Мишеля Делма и Иоганна Кирхера, которые здоровались с каким-то господином в жемчужно-сером костюме с атташе-кейсом, пристегнутым к его запястью браслетом. Зрелище было достаточно необычное, чтобы возбудить его любопытство. Он подождал, когда эта группа войдет в здание, и потом сам скользнул следом, спрятался за передвижной перегородкой, предназначенной для выставки, и наблюдал сиену. И от этого у него перехватило дыхание.

Мужчина в сером костюме поставил на стол и открыл свой атташе-кейс: внутри него в полумраке зала засверкал десяток алмазов самой чистой воды. Когда владелец чемоданчика повернулся в профиль к Осмонду, тот выругался:

— God damn![38]

Визитер, мужчина лет шестидесяти, был на удивление полон энергии и воли. Квадратные челюсти и безупречная стрижка выдавали в нем человека делового и общительного. Но было в нем еще нечто более серьезное, чем все это. Он был крайне опасен, Питер Осмонд знал это прекрасно.

Американцу показалось вдруг, что рядом кто-то есть. И увидел справа отца Маньяни, тот тоже наблюдал эту сцену. Призывая его молчать, священник приложил к губам палец и жестом пригласил его пройти с ним к выходу. Они поднялись по лестнице, перешептываясь, словно два конспиратора.

— Что вы здесь делали? — спросил Осмонд, с трудом стараясь говорить тихо.

— Я мог бы задать вам тот же вопрос, — ответил священник с легкой улыбкой.

— Я так и предполагал, что вы ответите мне… шуткой. Вы ведете не fair-play,[39] отец Маньяни.

— Скажем так, у меня много миссий.

— И одна из них — шпионить за мной?

— Я не шпионю за вами, Питер, я вас охраняю.

— Какая милость… Всевышний заботится обо мне! Я достаточно большой, чтобы самому защитить себя, монсеньор.

— У меня еще есть миссия «следить», если вы позволите мне употребить это слово.

Неожиданно американец замер между двумя пролетами лестницы.

— Вы следите за Тоби Паркером?

— Мы бдительно следим за ним уже много лет. Его связи с торговцами алмазами не касаются Ватикана, но его духовное влияние заботит нас гораздо больше…

По случайности слова отца Маньяни пали на благодатную почву, если можно так сказать: Питер Осмонд много раз по настоятельной просьбе американских ученых разоблачал этого телепроповедника. Благодаря средствам массовой информации он приобрел славу, все растущую известность, он пользовался своими огромными финансовыми ресурсами, проистекающими частью из его деятельности проповедника, но главным образом из торговли драгоценными камнями, чтобы строить храмы фундаменталистов[40] и поддерживать многочисленные псевдонаучные институты вроде Документального центра мироздания в Пасадене, который излагает самые фантастические тезисы о происхождении Вселенной или о возникновении жизни на Земле. Эти фанатичные христиане хотели принудить ученых принять дословно текст Книги Бытия: мир создан в шесть дней, и ни на один день больше! Настоящие сумасшедшие, готовые отправить экспедицию на вершину горы Арарат в Турцию, чтобы отыскать там остатки Ноева ковчега.

А отец Маньяни перешел на шепот. Осмонду казалось, что он в исповедальне.

— Нас проинформировали, что Тоби Паркер привез в «Мюзеум» на выставку несколько экземпляров из своей коллекции. То, что метеорит находится рядом, возможно, всего лишь совпадение, но мы предпочитаем ясность.

— Кто — мы? Астральные существа?

— Мы. Те, кто живет там, где Петр построил свою Церковь.

— Какое целомудрие… — усмехнулся Осмонд. — У вас, в Риме, конечно, есть чувство реальности. Вы знаете, что Паркер пользуется подобного рода случаями, чтобы потихоньку сбыть алмазы, которые он добывает на своих африканских рудниках…

— …совершенно верно, в содружестве с президентом Бубейа, диктатором и его другом. У Паркера свое весьма своеобразное понимание христианской благотворительности.

— Странный… тип.

— Прекрасное определение, Питер. Кто бы он ни был, его появление в Париже в высшей степени подозрительно.

Как настоящий американец, Питер Осмонд обладал неисчерпаемым оптимизмом.

— Не тревожьтесь… Метеорит в надежном месте. И в это здание все же не входят, как в гараж!

— Вы хотите сказать, как на мельницу?

— Yes. Я плохо помню «Дон Кихота».

Американец улыбнулся, представив себя рыцарем из Ламанчи, героем мечтательным и горячим, сопровождаемым пузатым оруженосцем Санчо Пансой. Ему, наверное, очень потребуется такое же радостное отношение к жизни, чтобы перенести то, что ему предстояло обнаружить.


Югетта Монтаньяк сняла противогаз и предупредила:

— Осторожно, Леопольдина. Поскольку вакуумная камера работает, лучше находиться в отдалении. Если произойдет утечка, вы рискуете отравиться.

Сердце Леопольдины снова забилось в нормальном ритме. Появление Югетты в противогазе напугало ее, и это свидетельствовало о том, что нервы у нее и правда шалят. Но теперь, когда она увидела меланхоличное лицо ассистентки, она, пожалуй, предпочла бы, чтобы та вернулась к своим неотложным делам и избавила ее от болтовни.

— Вот я очень благоразумно веду себя, — продолжала она. — Мой врач еще вчера сказал: «Югетта, с вашим здоровьем вы должны быть очень осторожны. Не забывайте принимать лекарства, это очень важно». Я его слушаю, ведь это мой личный врач. И во всяком случае, могу только поздравить себя с этим.

— Совершенно верно, Югетта, вы…

— Главное, хорошо познать себя. Потому что некоторые по-настоящему этого не могут. Возьмите хотя бы, к примеру, бедную мадам Эльбер. Я лично ее немного знала. Так вот, я никогда бы не подумала, что она сотворит над собой такое. Это ужасно, когда я думаю о ней…

— Да, конечно, но я…

Леопольдина искала, как ей улизнуть, но автоклав закрывал проход, образуя тупик. Она полностью оказалась в ловушке удушающей симпатии Югетты, обрюзгшая фигура которой загородила дверь.

— Я вам уже говорила, Леопольдина, в этих стенах происходит что-то странное… Когда видишь всех этих тварей в банках с формалином, все эти скелеты… Это, по сути дела, мертвецы… И это оказывает воздействие, сильное… Зло повсюду, я чувствую это, и господин кюре напрасно старался убедить меня не волноваться, я чувствую, что-то происходит…

Казалось, от ее жирного лица вдруг отхлынула кровь, и Югетта превратилась в призрак.

— Дела творятся ужасные, Леопольдина, поверьте мне. И это только начало. Но мы ничего не сможем поделать, злые силы превосходят нас. Вы слышите меня, Леопольдина?

— Да, я очень хорошо слышу, но…

— И когда разыграется новая драма, вы не сможете мне сказать, что я вас не предупредила… Нет, вы уже не сможете так сказать… — проговорила она, вперив в нее почти угрожающий взгляд.

Чувствуя, что теряет последние силы, Леопольдина воскликнула «Ой!», показав пальцем в пространство за спиной Югетты, та осторожно повернулась. Леопольдина воспользовалась этим, проскользнула к двери и попятилась в коридор.

— Спасибо за все, что вы мне рассказали, Югетта. Но теперь я должна вернуться к работе.

Югетта, кажется, пришла в себя.

— Это от чистого сердца, Леопольдина, — выдохнула она и обескуражено улыбнулась. — Я люблю делать людям добро, вы же прекрасно знаете.

Как бы успокаивая ее, Леопольдина махнула ей рукой и сбежала по лестнице. А Югетта Монтаньяк несколько секунд подумала, положила противогаз на место и пошла в сторону туалетных комнат.

ГЛАВА 20

Первым, что заметил Питер Осмонд, была бледная полоска света, которая струилась из приоткрытой двери. В недоумении он и отец Маньяни в едином порыве поспешили в лабораторию.

Чашки для культуры микробов были открыты и купались в ультрафиолетовом свете. Все пробы исчезли. В приступе дикой ярости Осмонд схватил какую-то колбу и в сердцах швырнул ее о стену. Стекло разлетелось на тысячу осколков.

Подавленный отец Маньяни стоял перед сейфом: пусто. Метеорит исчез.

— God damn! — завопил Осмонд и грубо выругался.

Он склонился над дверью: ни единого следа взлома. Осмонд выпрямился, с большим трудом сдерживая себя.

— Подумать только, я доверился вам… Ну и кретин же я!

— Питер, вы ошибаетесь. Я сам решительно потрясен…

— Избавьте меня от вашего… притворства! Почему вы опоздали на собрание?

— Я застрял в пробке…

— Естественно! И вы были уверены, что сделаете свое грязное дело спокойно, поскольку меня послали туда. Поздравляю, отец Маньяни! Ваши начальники будут гордиться вами!

— Это абсурд, я…

Осмонд усмехнулся. Ему было стыдно, что он позволил одурачить себя, словно какой-нибудь дебютант.

— Абсурд, of course…[41] То, что исчезли доказательства, которые сводят на нет вашу веру, — это абсурд? Можно подумать, что такое впервые! Я прекрасно знаю, что вы, служители Церкви, готовы на все, чтобы спасти своего Бога. Вы не сжигаете больше людей на кострах, но довольствуетесь тем, что мешаете им говорить правду.

Отец Маньяни, не дрогнув, запротестовал:

— Нет, Питер. Враг вам — не я! Не я и не моя Церковь!

— Но вы не будете отрицать, что все совпадает. Мы наконец получили доказательство, что библейские сказания о сотворении мира — всего лишь набор глупостей, и мы могли бы сказать Паркеру и его сподвижникам: «Вот теперь заткнитесь!» И — бац! — доказательство исчезло!

Отец Маньяни сел, на глазах его выступили слезы.

— Я так же потрясен, как и вы. Я к этой истории непричастен. И чувствую себя ужасно виноватым в том, что не смог хорошо исполнить свою миссию.

Осмонд посмотрел на отца Маньяни. Он выглядел искренним. Американец пнул ногой стул так, что тот отлетел на другой конец комнаты. Самое грандиозное открытие за последние сто лет исчезло у него под носом. Он должен был остерегаться, он должен был… должен был спать здесь, чтобы ни на секунду не выпускать метеорит из виду. «Мюзеум» — настоящий проходной двор. Все ходят здесь кому куда вздумается. Ах, если бы они были в Соединенных Штатах, все было бы иначе…

Но что толку пережевывать свою злость? Осмонд встал у окна, и его мысли побежали вместе с машинами, которые поднимались по улице Бюффон.


— По-вашему, сколько человек знали код сейфа? — спросил лейтенант Вуазен.

Питер Осмонд вздохнул. Этот вопрос, который полицейский задал ему со странным безразличием, он задавал себе снова и снова уже полчаса.

— Два: отец Маньяни и я.

Гнетущая тишина нависла над собравшимися. Как только Мишель Делма узнал о краже, он примчался сразу, но смог только констатировать несчастье. Леопольдину, прибежавшую в приподнятом настроении, сразу охладила атмосфера подавленности, царившая в лаборатории: Осмонд и отец Маньяни, сгорбившиеся и понурые, казалось, были неспособны ни на какие действия.

Лейтенант Вуазен осматривал комнату в поисках следов.

— Вы кого-нибудь подозреваете? Кого-нибудь, у кого были бы особые основания украсть это у вас?

Питер Осмонд взглянул на отца Маньяни, без сил сидящего на стуле.

— Нет, особо никого, — вздохнул американец. — Но у меня много противников. Вы знаете, что я главный редактор серьезного научного журнала. Когда я отказываюсь от чьей-то статьи, я наживаю себе врагов. Когда я оспариваю результаты каких-то исследований, я приобретаю их еще больше. Но это главным образом в Соединенных Штатах. Здесь же, во Франции, у меня подобных проблем нет.

Мишель Делма счел необходимым поддержать своего ученика и друга.

— Профессор Осмонд у себя на родине часто призывался правосудием, чтобы разоблачать мошенников от науки. Еще недавно он давал показания в суде Канзаса против лжебиологов, которые пытались доказать существование Бога с помощью биохимии.

— Ладно… — сказал Вуазен с сомнением, пощипывая бородку. — Я не знал, что споры между учеными могут доходить до такого.

— В Соединенных Штатах судятся по любому поводу, — вздохнул Осмонд. — Но это потому, что многие люди болтают невесть что… Все же есть границы глупости…

— Я не знал, что глупость может измеряться научно.

Лейтенант Вуазен, остроумие которого чаще всего никого не смешило, обладал прекрасным качеством — он никогда не обижался. Другое его качество, на сей раз чисто профессиональное: он был одарен особым даром наблюдения. И во время допроса, и во время обыска он всегда был очень сосредоточен.

— Ну а у вас, отец Маньяни, у вас тоже есть враги?

Казалось, священника не покоробила бестактность вопроса, ведь он все же был адресован служителю Церкви.

— Насколько я знаю, нет. Я ученый и редко покидаю свою лабораторию. Даже если бы я захотел, у меня недостало бы времени заводить себе врагов.

Лейтенант Вуазен оценил удачный ответ. Он изобразил улыбку.

— Так, так… — пробормотал он, обследуя сейф.

Все взгляды обратились к Вуазену, который, сидя на корточках перед сейфом, достал из кармана салфетку «Клинекс» и вытащил из замочной скважины крохотную черную таблетку. Мишель Делма побледнел.

— Микро…

Лейтенант Вуазен крутил и вертел перед своими глазами эксперта таблетку, совсем маленькую, не больше монетки в десять сантимов.

— Микро с магнитными волнами. Сверхчувствительный. Он может регистрировать малейшие звуковые вариации. Он запомнил цифры кода, когда вы его набирали.

Леопольдина вдруг вспомнила незначительную сцену: она пыталась сориентироваться в галерее минералогии, и какой-то бородач, что с наушниками на голове возился с каким-то прибором, захлопнул перед ее носом дверь. Следовательно, все было готово уже к моменту установки сейфа в лаборатории…

У нее екнуло сердце. В лабораторию вошел хранитель коллекций Иоганн Кирхер, лейтенант Вуазен показал ему микро.

— Мсье Кирхер, вы знаете, откуда принесен этот сейф?

— С предприятия, которое арендовало нам оборудование для выставки алмазов на первом этаже.

— Вы знаете тех, кто устанавливал его в лаборатории?

— Технические служащие «Мюзеума», — уточнил Мишель Делма. — Даже не представляю, чтобы можно было бы кого-то из них заподозрить.

— Боюсь, что еще до установки сейфа доступ к нему имели многие, — посетовал Кирхер. — Право, мы были так заняты экспозицией и не имели возможности следить за всем. К тому же дверь зала Теодора Моно не так уж трудно открыть отмычкой. Эта модель замка очень распространена. Заурядному взломщику на это потребовалось бы не больше десяти секунд.

Как бы, подумал Осмонд, этот взломщик не оказался отнюдь не заурядным.

В то время как Мишель Делма, Питер Осмонд и отец Маньяни размышляли о дальнейшей судьбе исследований, Леопольдина повела лейтенанта Вуазена в комнату, где она видела человека с наушниками. Как и можно было предположить, стол был пуст и воры не оставили никаких следов.

Когда Леопольдина вернулась в зал Теодора Моно, Питер Осмонд был там один, он стоял у окна, опершись на подоконник, и смотрел в пространство. Ее охватило чувство сострадания к американскому ученому, и она, тихонько подойдя, положила руку ему на плечо.

— Ну как?

Осмонд продолжал созерцать пустоту.

— Это самый тяжелый удар в моей жизни, — сказал он, не обернувшись, безучастным голосом. — Двадцать пять лет поисков, наконец-то веское доказательство, и вдруг — ничего.

Они долго молчали. Леопольдина пыталась найти слова утешения, хотя и знала, что они бесполезны.

— Но может быть, его найдут, может, это просто какая-то ошибка…

Питер Осмонд покачал головой:

— Вы очень любезны, Леопольдина, но надежды нет. Эти люди ничего не делают случайно. Никто никогда не узнает об этом метеорите. Это конец.

Леопольдина была потрясена смятением этого мужчины, явно такого стойкого, такого сильного.

— Как бы там ни было, — сказал Осмонд, мягко улыбнувшись ей, — я благодарен вам за помощь, Леопольдина. Мне было очень приятно работать с вами.

И он снова погрузился в свое молчаливое созерцание. А Леопольдина почувствовала, какая страшная пустота вдруг заполнила ее.


По дороге в Центральную библиотеку Леопольдина встретила Алекса, очень возбужденного, с газетой в руке.

— Ты это видела? Там обо мне пишут! — проговорил он, протягивая ей номер «Паризьен».

На шестой странице газеты — фотография загона для хищников, сопровожденная мелодраматической подписью: «Несчастный случай со смертельным исходом в Музее естественной истории: служитель растерзан леопардом». Леопольдина быстро пробежала глазами статью. Журналист утверждал, что служитель Алан Трейсо, молодой человек, ничем не примечательный, по единодушному отзыву товарищей по работе, давал корм хищникам, когда одно из этих жестоких животных набросилось на него и оторвало ему руку. Несмотря на помощь другого мужественного служителя, который отважно попытался усмирить зверя, несчастный умер от ран. Чтобы определить причину трагедии, началось следствие. Автор статьи намекал, что это не первая смерть в «Мюзеуме» с начала недели, но в подробности не вдавался.

Леопольдина явно была поражена домыслам и журналиста, но Алекса такая точка зрения не смущала.

— Мужественный служитель! Это я! — Потом он с подозрительным видом посмотрел по сторонам и лихорадочно прошептал: — А ты знаешь, что еще говорят? Что Аниту Эльбер убил Эрик Годовски! И еще о мести за метеорит, тот, который украли. Понимаешь?

Леопольдина с изумлением отметила, что колесо пересудов завертелось на полный ход. Она с сомнением посмотрела на Алекса:

— И ты веришь, что это правда?

— Во всяком случае, полицейский хочет допросить Годовски после конференции сегодня утром.

— И что дальше?

— Что дальше…

О дальнейшем Алекс знал не больше, чем множество тех, кто черпал самую нелепую информацию с рвением, которое равно только их полному неведению о реальном положении дел. Потому что то, что произошло между Эриком Годовски и лейтенантом Коммерсоном, в действительности могли бы рассказать только они сами.

ГЛАВА 21

Питер Осмонд, отец Маньяни и Мишель Делма взвешивали все «за» и «против». Бактериальные культуры были непригодны, но проба метеорита, которая послужила для опыта в лаборатории профессора Бюкле, оставалась в их распоряжении, равно как и данные измерений, сделанные там.

Американец, смирившись, пожал плечами:

— Во всяком случае, без метеорита я ничего не смогу опубликовать. Меня тоже обвинят в мошенничестве. Представляете себе это? Питер Осмонд — жулик! Какая удача для Паркера и его клики! Мне не остается ничего другого, кроме как вернуться в Соединенные Штаты…

Мишель Делма молчал. Он знал, что его друг прав. Без убедительных вещественных доказательств все рухнуло.

Американец снова упрекнул себя в неосмотрительности. Черт возьми, эти помехи на экране радиографа… Как он не догадался? Ведь электромагнитные помехи свидетельствовали о наличии микро! Он тогда так был поглощен важностью своей научной миссии, что забыл об элементарной осторожности.

Осмонд вдруг нахмурился:

— Почему Паркер сегодня утром оказался здесь?

Директор явно был в замешательстве.

— Да вот… он владеет коллекцией довольно необычных алмазов… Но, заверяю тебя, я персонально этой выставкой не занимался. Контакт с различными участниками поддерживал главный хранитель коллекций Иоганн Кирхер.

— Паркер связан с некоторыми организациями фундаменталистов. Ты это знал?

Мишель Делма был явно очень смущен.

— Я узнал об этом недавно. Вначале он был для меня просто коллекционер, как другие. И потом, я вынужден заниматься столькими делами… У меня нет времени все уточнять…

Питер Осмонд положил руку ему на плечо, чтобы показать, что не судит его строго. А вот отец Маньяни казался настроенным более скептически и настойчиво, вопрошающе смотрел на директора «Мюзеума». Но тот отвел взгляд.


«Пеи обнаружил гладкий черепной свод в известковом слое пещеры. Он определил, что весь череп был больше, чем череп обезьяны и всех прочих приматов».

Сидя в читальном зале Центральной библиотеки, Леопольдина расшифровывала полустертую запись в блокноте, извлеченном из запыленной папки. Эти документы интересовали ее все больше и больше. Согласно Всеобщей энциклопедии «Желтый автопробег», экспедиция, организованная фирмой «Ситроен» в 1932 году, привлекла два десятка французов к путешествию через всю Азию. Среди них было несколько ученых, в том числе и отец Пьер Тейяр де Шарден как представитель «Мюзеума». Философские воззрения его, примиряющие теорию эволюции и христианскую веру, вызвали враждебное отношение Церкви. Рим увидел в нем распространителя еретических доктрин, безответственного человека, который грозит отвратить верующих от догм. Его работы в геологии и палеонтологии действительно были направлены на то, чтобы доказать, что процесс эволюции шел по пути «логики все возрастающего усложнения, приводящего к преобразованию материи посредством разума в точке Омега, к демонстрации независимости мира от Христа». Столкнувшись с этой пригодной к восприятию концепцией, способной вызвать смятение в умах верующих, иерархи, памятуя о давней миссионерской деятельности де Шардена, отправили его в Китай. Он и прожил там последние двадцать пять лет своей жизни и лишь перед смертью вернулся в Европу, а умер в Нью-Йорке в 1955 году. Итак, он участвовал в «Желтом автопробеге». Согласно слухам, там он сделал удивительные открытия. Открытия, исчезнувшие без следа. Неужели они до сих пор кого-то смущают?

«Исчезнувшие без следа?» А если Леопольдина держит их сейчас в своих руках? А если этот блокнот — самого Тейяра де Шардена? И эта папка? А если…

Неожиданно распахнулась дверь, и по читальному залу, который заполняли только мужчины, словно прошита волна изумления. Красивая молодая женщина с тонким лицом, одетая во все белое, с черными волосами, рассыпавшимися веером на спине, подошла к конторке кошачьей, почти нереальной походкой. Казалось, она плывет по паркету, но читающие, не веря своим глазам, смотрели на гордую грудь под тонкой тканью платья. Можно было подумать, что эта грудь шествует сама по себе, бросая вызов законам тяготения. Леопольдине сразу пришли на ум гравюры, на которых молодых девственниц, обвиненных в колдовстве, ведут на костер Инквизиции.

Молодая женщина остановилась перед стойкой и протянула Жаклин листок. Голос у нее был густой и мелодичный, очень чувственный.

— Добрый день. Я хочу посмотреть эту книгу. У меня есть разрешение мадам Жубер.

Леопольдина подошла к подруге, которая долго разглядывала незнакомку, прежде чем принять у нее записку. Потом пробежала глазами текст и бросила растерянный взгляд на Леопольдину; книга, о которой шла речь, называлась «Тайны ключицы Соломона». Фонд Шеврёля, 1686.

Странная визитерша бесстрастно ждала.

Леопольдина дала Жаклин ключи от хранилища, и та отправилась за книгой.

— Устраивайтесь, моя коллега сейчас принесет книгу, — кивнула Леопольдина.

Роскошное создание село — очень прямо — и стало ждать, не обращая внимания на восхищенных читателей, которые разглядывали ее буквально разинув рты. Жаклин скоро вернулась с маленьким томиком, сияющим навощенной телячьей кожей, и положила его перед незнакомкой, которая не спеша достала из сумочки бумагу, ручку с золотым пером и принялась делать какие-то заметки. А сидящие вокруг всё не решались вернуться к своим занятиям.

Жаклин в раздражении прошептала Леопольдине;

— Посмотри на этих кретинов… Они что, никогда женщин не видели?

— Но надо признать, это зрелище… Как удается ей так поддерживать грудь без бюстгальтера?

— Потому что она еще совсем молодая. Увидишь, через несколько лет…

— Может, это какое-то колдовство…

В тягостной атмосфере, которая царила в последние дни в «Мюзеуме», фраза прозвучала не так безобидно, как могло показаться.

Леопольдина вернулась за свой столик и прочла еще несколько страниц в блокноте. Недовольная тем, что она не знает хозяина записей, она решила пойти проконсультироваться с одним человеком, своего рода докой в подобных расследованиях.

Проходя мимо странной читательницы, которая сидела все так же прямо, выставив напоказ грудь, и аккуратным размашистым почерком делала заметки, Леопольдина заметила, что женщина держит ручку необычно; между мизинцем, указательным и большим пальцами, а остальные два пальца обрезаны под прямым углом. Ее ладонь имела форму копыта. Копыта козла.

Незнакомка вдруг подняла голову и улыбнулась ей.


Еще под впечатлением увиденного, Леопольдина спустилась по лестнице Центральной библиотеки, обогнула помещения администрации и подошла к павильону, почти скрытому под зарослями глициний. На одной из дверей была табличка; «Фонд Пьера Тейяра де Шардена».

Она толкнула дверь и нос к носу оказалась с Лоранс Эмбер. Выражение их лиц красноречиво говорило, насколько эта встреча неприятна им, как одной, так и другой. Но им надлежало делать хорошую мину при плохой игре, тем более что намерения Леопольдины носили научный характер.

Первой заговорила Лоранс Эмбер. Она подняла брови, изобразив чуть заметную пренебрежительную улыбку.

— Так… Вы интересуетесь работами Тейяра де Шардена? А я думала, что вы полностью заняты с профессором Осмондом.

Этим замечанием она сразу дала понять, что хорошо владеет секретами женских конфликтов, смешивая профессиональное небрежение и личную заносчивость. Но Леопольдина Девэр тоже не была профаном в подобного рода дуэлях на шпильках.

— Да. Кажется, распорядительница фонда — вы?

Лоранс Эмбер приняла удар стойко и с преувеличенным равнодушием.

— Вам верно кажется. Чем могу служить?

Леопольдина вытащила из груды бумаг блокнот.

— У меня здесь манускрипт, автора которого я хотела бы узнать. Может быть, это Тейяр де Шарден, но твердой уверенности у меня нет. Вот почему я хотела бы посмотреть его личные архивы.

Острый взгляд Лоранс Эмбер пробуравил блокнот. Она властно взяла его и подошла к столу. И прежде чем Леопольдина успела высказать хоть малейший протест, она взволнованно подтвердила:

— Да, это его почерк, никаких сомнений. Тейяр де Шарден имел очень своеобразную привычку тесно лепить слова. Здесь много помарок, потому что он был очень точен и скрупулезен в своих описаниях. Где вы нашли этот блокнот?

Надо отдать должное Леопольдине Девэр, она умела усмирить свою гордость, когда на кону стоял профессиональный вопрос.

— В папке, которую рабочие принесли с шестого этажа галереи ботаники. Она была вместе с чемоданом, кажется.

Лоранс Эмбер резко вскинула голову:

— С чемоданом? А он где?

— Этого точно никто не знает.

— Это может быть очень важно! Его надо разыскать любой ценой.

— Почему это так важно?

Лоранс Эмбер вскочила и принялась шагать по комнате. Теперь в ее голосе не осталось и следа презрения. Она снова стала ученым и изложила предмет своих изысканий:

— В начале тридцатых годов Тейяр де Шарден участвовал в раскопках, которые позволили найти некоторое количество костей. Говорили, что это кости какого-нибудь гоминида, синантропа,[42] которого также называют «человеком из Пекина». В Китае, в музее, имеется одна копия, но оригинальные ископаемые утеряны во время Второй мировой войны. Это одна из самых больших тайн современной науки. Некоторые утверждают, что какой-то чемодан, набитый костями, был погружен на американское судно, которое в сорок первом году затопила японская подводная лодка. Другие говорят, что его спрятали где-то в Китае, а потом забыли о нем. В общем, никто не знает, что сталось с этими костями.

— И это так важно? — спросила Леопольдина. — В конце концов, есть же копии…

Лоранс Эмбер остановилась перед ней и посмотрела ей в глаза.

— Да вы осознаете, что это? — спросила она с явным недоверием. — Благодаря анализу ДНК мы смогли бы определить, к какому периоду эволюции принадлежал этот человек! Возможно, он носит в себе доказательство зарождения человеческого сознания, связующего звена между обезьяной и человеком, последнего, которое осталось найти!

— Он — недостающее звено! — воскликнула Леопольдина.

Лоранс Эмбер воспользовалась этим замечанием, чтобы подколоть коллегу.

— Я предпочитаю термин «общий предок». Подумать только, что он валялся в «Мюзеуме» многие годы и никто ничего о нем не знал…

Леопольдина была ошеломлена: последнее неизвестное в революционной теории дарвинизма… Последний элемент долгой истории, которая, от Коперника до Эйнштейна, а между ними — Галилея, Ньютона и Дарвина, опровергла мысль, что человек появился сам по себе. И заставила его сойти с пьедестала, чтобы повиснуть на ветке.

Лоранс Эмбер с решительным видом подняла указательный палец:

— Надо добыть этот чемодан. Чего бы это ни стоило.

Они знали, что эта декларация о намерении могла быть опасна. Тем более что кое-кто в «Мюзеуме» был готов на все, чтобы эти вещи исчезли навсегда.

Вещи или люди.

ГЛАВА 22

В этот день к вечеру снова поднялся ветер. Тучи мало-помалу затянули небо. Лето всегда так кончается, подумала Леопольдина: воздух, невесть почему, вдруг становится холодным, небо более тяжелым, и каждый чувствует, что теплые деньки явно миновали. Несмотря на некоторую мягкость, осень уже проявляет себя, сопровождаемая свойственными ей дождями и туманами.

Легкая грусть овладевала Леопольдиной, которая сидела, глядя на грациозно падающие листья клена. Это было неплохо, ведь они готовились лежать один на другом в тепле, под защитой стен. Она чувствовала тихую печальную радость из-за того, что лето кончилось: одно время года завершается, а другое, более медлительное и более спокойное, приходит ему на смену. Осень — лучшая пора для мечтателей, таких как Леопольдина, которые любят погружаться в книги.

А вот Питера Осмонда такая перспектива не устраивала. В одиночестве прогуливаясь по аллеям Ботанического сада, он остановился около детской площадки, где под веселую музыку со смехом бегали ребятишки. Леопольдина подошла к нему, ей захотелось отвлечь его от грустных мыслей. Он повернул голову и невесело улыбнулся.

— Ну, Леопольдина, вы уже закончили…

Вид у него был еще более удрученный, чем недавно, словно его неистощимая энергия вдруг обратилась против хозяина и гложет его где-то внутри. Леопольдина попыталась вселить в Осмонда немного надежды.

— Вы уверены, что ничего нельзя спасти? Ведь вы прекрасно провели опыты, наблюдения…

Он покачал головой, глядя в пустоту, и немного расслабился.

— Нет, все кончено. Я возвращаюсь домой. Если полиция не воспротивится, в понедельник утром улетаю. Я соскучился по сыну. Мне его не хватает.

— У вас есть сын? — удивилась Леопольдина.

— Да, ему двенадцать лет. Он живет в Принстоне. Его мать и я в процессе развода. Я редко его вижу.

— Мне жаль…

— Тебе не о чем жалеть. Леопольдина. Такова жизнь, как говорится.

Леопольдина поняла по этому неожиданному «ты», что американцу захотелось довериться ей и что ее молчание будет лучшим ответом. Осмонд глубоко вздохнул и продолжил так, словно говорил сам с собой:

— Я очень много работаю. Я не уделял достаточного внимания своей семье. Джоанна не смогла вытерпеть это. Она упрекала меня в том, что меня больше интересуют мои исследования, чем ребенок… Профессор Осмонд должен поддерживать свое положение в обществе… — сказал он с горькой усмешкой. — Жена была права. Но я был слеп. Я даже не заметил, как она отдалилась от меня.

Осмонд отвернулся от детской площадки; вид детишек слишком жестоко напоминал ему об отсутствии сына. Он повлек Леопольдину в аллеи.

— А потом я схлестнулся с сектой фундаменталистов, мне угрожали смертью. Джоанна не смогла больше жить в такой обстановке. Она увезла Кевина и потребовала развода. — В его взгляде вдруг блеснул огонек гнева. — И чтобы словно напоминать мне об этом, мой злейший враг сегодня утром оказался в «Мюзеуме».

Леопольдина похолодела.

— Ваш злейший враг? Здесь?

— Да, телепроповедник Тоби Паркер. Религиозный экстремист, торговец алмазами — в свободное время. Он поддерживает деньгами движения ультраконсерваторов, против тезисов которых я многие годы выступаю. И плюс ко всему случилось так, — добавил он, сжимая кулаки, — что он явился именно сегодня утром, когда украли метеорит…

— Вы думаете, что это его рук дело?

— Я не знаю. У меня нет уверенности. Но подозрения есть. Мне нужна помощь, Леопольдина. — сказал Осмонд, неожиданно положив руки ей на плечи. — Ты хочешь мне помочь?

— Я? Но что я могу сделать? — робко спросила она.

— Прежде всего узнать, кто стоит за этой выставкой и почему в ней участвует Паркер. Затем найти следы, касающиеся смертей, которые произошли в последние дни. Я не верю в случайности.

— Вы хотите сказать, что смерть Аниты Эльбер…

— …и смерть Хо Ван Ксана, и смерть служителя зоопарка, и кража метеорита. Все взаимосвязано, я в этом убежден. В «Мюзеуме» есть кто-то, кто действует по какому-то плану. Я хочу знать, что все это означает.

И тогда, к большому удивлению Леопольдины, Осмонд рассказал о результатах анализа ДНК, который он сделал накануне на материале бирки, что была привязана к телу Аниты Эльбер. Размышляя о том, что она только что услышала, Леопольдина машинально подняла голову к галерее ботаники и в окне на четвертом этаже заметила рыхлое лицо Югетты: та смотрела на них.


— Повторяю тебе. Алан придумал это, чтобы поиграть на моих нервах!

Норбер Бюссон в десятый раз объяснял Алексу, что нет, не он сделал этот фотомонтаж. Алекс пребывал в дурном расположении духа и чистил клетки птиц, которых со старанием кормил ученик.

— Ты утверждаешь, что это странно. Ты и твои друзья экологи считаете, что избавите человечество, открыв клетки… Вы все мешаете в одну кучу!

— Это безумие! Почему каждый раз, когда заходит речь о защите животных, человек должен думать, что этим у него что-то отнимают? Совсем наоборот! Единственное, чего мы требуем, — это уважения к жизни, жизни в любой форме. Когда общество, считающее себя человечным и цивилизованным, способно плохо обращаться с животными и создавать им условия жизни такие ужасные, как, к примеру, условия наших коров или промышленных кур, не нужно удивляться, что соответственно расплачивается и человек! Нельзя изменять экосистему без опасных последствий! Поверь мне, когда таким образом мучат животных, они способны предать той же судьбе человека.

— Ты всегда преувеличиваешь!

— Вовсе нет! Я…

Норбер вдруг лишился дара речи: Леопольдина и Питер Осмонд только что вошли в помещение зверинца, и молодой ученый узнал палеонтолога, фотографии которого он сотни раз видел в печати.

— Норбер, познакомься с профессором Осмондом из Гарвардского университета, — сказала Леопольдина. — Он хотел бы задать тебе несколько вопросов.

— Профессор Осмонд? Бог мой, я и подумать не мог…

У Осмонда не было времени ни на лесть, ни на любезности.

— Вчера я сделал один barcoding[43] и хотел бы получить кое в чем подтверждение. Леопард недавно находился в «Мюзеуме» на лечении?

Алекс сразу же протянул Норберу список, тот просмотрел его.

— Да, на последней неделе он два дня находился пол наблюдением, а потом вернулся в свою клетку, — сказал он.

— И в чем состояло лечение?

— Ему назначили вакцину и заново сделали татуировку.

— Вы ничего не заметили необычного?

— Ничего особенного. Он казался немного нервным в последнее время, но это, возможно, из-за татуировки, она вызвала раздражение кожи.

— Okay. Это все, что я хотел узнать. Теперь, — добавил он, кивая Леопольдине, — мы уверены, что наркотики были не единственной причиной появления Алана в клетке.

Они вышли, оставив ошеломленного Норбера. Не каждый день один из самых крупных ученых мира приходит повидать лично вас, чтобы задать несколько абсурдных вопросов!

Отец Маньяни торопился закончить напряженный телефонный разговор;

— Я должен увидеть вас сегодня вечером… Да, это очень важно… Нет, по телефону невозможно… Это слишком опасно, не исключено, что нас прослушивают… Хорошо, я подойду через четверть часа…

Он быстро положил трубку; в лабораторию вошел Питер Осмонд. Американец бросил на священника недружелюбный взгляд и принялся разбирать свои записи. Марчелло Маньяни подошел к окну и оттянул пальцем свой римско-католический воротничок: было душно, снова надвигалась гроза. Блуждающим взглядом он обвел сад. Резкие порывы ветра побудили последних гуляк двинуться к выходам. Священник явно был огорчен холодностью своего коллеги.

— Ладно, я пошел. Приятного вечера, — сказал он, покашляв.

В ответ ему было глухое молчание.

Отец Маньяни схватил свой портфель.

— Если вы намереваетесь работать допоздна, Питер, — сказал он уже на пороге, — возможно, стоит закрыть дверь на ключ. Это более благоразумно.

Питер Осмонд обернулся: на лице священника он увидел тень беспокойства.


А Ботанический сад стал в это время ареной весьма любопытных ночных перемещений. Дородный служитель Церкви спешил в сторону административного корпуса, в то время как Леопольдина Девэр быстро и решительно миновала ворота на улице Кювье. Профессор Флорю, всегда покидающий «Мюзеум» последним, прихрамывая, шел по пустынным коридорам галереи ботаники, а два лейтенанта полиции — Вуазен и Коммерсон — с карманными фонариками в руках обменивались впечатлениями.

— А Годовски? Ты не находишь его несколько странным? — спросил Вуазен коллегу.

— Скорее нервозным. Видел бы ты его кабинет! Настоящий кавардак. Повсюду скелеты птиц. Этот парень просто чокнутый. Ему везде чудятся религиозные фанатики, вплоть до того, что он утверждает, будто Мишель Делма, директор «Мюзеума», своего рода озаренный, который скрывает свои истинные убеждения. А я думаю, что это сам Годовски — настоящий параноик. Но пока против него у нас нет никаких улик.

— А на время смерти Аниты Эльбер у него есть алиби?

— Говорит, был дома. Но нет ни одного свидетеля.

Эти слова были встречены зловещим молчанием. Лейтенант Вуазен постарался побыстрее нарушить тишину:

— А что он сказал по поводу Аниты Эльбер?

— Уверяет, что лично не был с ней знаком, поскольку они работали в разных концах «Мюзеума».

— А как он объясняет записку: «О. приехал в „Мюзеум“»?

— Никак. Понятия не имеет, почему именно она решила предупредить его о неожиданном и волнующем событии.

— Да, странно со стороны человека, которого он толком не знал. Кстати, что ты думаешь об этом американце?

— О Питере Осмонде? Годовски говорит, что он очень большой ученый.

— А ты что скажешь? — продолжил Вуазен свойственным ему шутливым тоном.

— Я просто констатирую, что странные события совпадают с его появлением в Париже, — ответил лейтенант Коммерсон, соблюдая строгий нейтралитет.

— Мы думаем одинаково, — заключил его собеседник тоном не столько озабоченным, сколько бесстрастным.


Алекс уже вешал свой синий комбинезон в шкафчик, как вдруг обратил внимание на странное возбуждение, которое охватило животных. Он прислушался: ничего особенного, сказал он себе, беря вещи и закрывая за собой дверь. Просто приближается гроза. Животные обладают такими способностями, о которых человек даже не подозревает, или, если быть более точным, больше не подозревает (но этот простой нюанс нас вверг бы в нескончаемые дискуссии).

Тоже очень возбужденный, отец Маньяни ходил взад и вперед по просторному кабинету директора «Мюзеума». Некоторые детали волновали священника, и он принялся внимательно разглядывать их: непромокаемый плащ Мишеля Делма висел на вешалке, его ручка лежала на великолепном столе в стиле Людовика XV, а угол обюссонского[44] ковра был отвернут, что никак не гармонировало с абсолютным порядком в кабинете.

Потом отец Маньяни стал оглядывать полки, где покоилось множество образцов окаменелостей, минералов и камней. Некоторые были необыкновенно красивы. Особенно он отметил куски кварца, величиной с кулак, которые в свете огромной люстры с подвесками блестели тысячью огоньков. Он остановился перед камином, над которым был портрет Жоржа Луи Леклерка, графа де Бюффона[45] — джентльмена в седом парике и красном рединготе, явно преисполненного чувства собственного достоинства и сознания величия своей миссии. Внезапно одна деталь привлекла внимание священника: два стеклянных сосуда стояли на каминной полке прямо под колпаком. Два сосуда, абсолютно чуждые этому миру геологии. В одном из них плавал утробный плод гориллы, застывший на пятом месяце развития. Во втором — утробный плод человека в той же стадии развития. Осмотрев их некоторое время, отец Маньяни вынужден был признать, что между ними практически нет никакого различия.

Как раз в этот момент тишину ночи разорвал дикий вой, жалобный, длившийся, казалось, бесконечно и тихо сошедший на нет, чтобы потом начаться снова. Священник узнал зов волка, вскоре подхваченный хором других обитателей зверинца. Эти раздирающие душу крики поднимались к темному небу, на котором не сверкало ни единой звездочки.

Марчелло Маньяни схватил свой портфель и со всех ног бросился вон с территории «Мюзеума», бормоча молитву:

— Domine, exaudi orationem meam, auribus percipe obsecrationem meam. Et perdes omnes qui tribulant animam meam…[46]

В это же время Леопольдина Девэр, запершись в своей парижской квартире, изучала разложенные на полу, на середине комнаты, манускрипты, которые она извлекла на свет божий. Она царствовала над океаном бумаг, которые расшифровывала с терпением папиролога.[47] Строчка за строчкой, написанные мелким почерком, нервозным и страстным, записки Тейяра де Шардена вырисовывали иное видение мира.

«Умейте видеть Бога в малейшей частице Вселенной. Ничто не создано зря». Эта фраза, небрежно нацарапанная на полях одной страницы, заставила Леопольдину глубоко задуматься. Убеждения этого человека перешагивали через годы, чтобы обратиться к ней, — к ней, которая всегда видела в небе только огромный молчаливый простор.

ЧЕТВЕРГ

Знания — это раскопки, сделанные в Боге.

Виктор Гюго

ГЛАВА 23

Югетта Монтаньяк не спеша направлялась к лифту и на несколько секунд остановилась, чтобы перевести дыхание. Она провела тревожную ночь. Кошмары, один другого мучительнее, буквально иссушили ее мозг. А ведь она, как и каждый вечер, приняла свои лекарства и помолилась. Но словно какой-то дьявол завладел ее снами. Ей чудилось, будто господин директор Мишель Делма высмеивал ее перед господами в напудренных париках и костюмах XVIII века. Он кричал ей: «Вас надо разбудить, Югетта, вас надо разбудить!» А она, Югетта, только этого и хотела — проснуться. Но как это бывает в кошмарах, ей приходилось ждать, когда все кончится. И в результате когда утром она открыла глаза, то была еще больше измотана, чем накануне.

Если бы Югетта только могла, то осталась бы в постели. Но ничего не поделаешь, надо идти на работу. Итак, чтобы немного прийти в себя, она вымыла голову, что ее окончательно пробудило. Но так как беда никогда не приходит одна, Югетта набрала полные уши воды. Пришлось оторвать клок туалетной бумаги, скатать его и вложить в слуховые проходы, в конце концов воды в ушах не осталось, она была уверена в этом.

В метро пассажиры странно поглядывали на нее. Наверное, потому, что виду нее был изможденный, это бросалось в глаза.

В лифте Югетта уже собиралась нажать на кнопку, как чей-то возглас заставил ее вздрогнуть;

— Добрый день, Югетта, как поживаете?

Мсье Кирхер, главный хранитель коллекций «Мюзеума», нес старые пропыленные папки для бумаг. Мсье Кирхер очень красивый мужчина. И очень вежливый. Она уже рассказала о нем своему психологу, и еще господину кюре, чтобы те поняли: на Земле еще сохранились вежливые мужчины.

— О, добрый день, мсье Кирхер, — ответила она с самой обаятельной улыбкой. — Простите, я не услышала, что вы подходите. Я сегодня утром вымыла голову, и, представьте себе, в ушах до сих пор вода, и я плохо слышу. Но через час станет легче. За это время, вы понимаете, вода впитается, потому что…

Иоганн Кирхер посмотрел на жгуты бумаги, торчащие из ее ушей, в растерянности кивнул и предпочел сразу оборвать ее.

— Я понимаю, Югетта. Скажите, вы знаете, где находятся гербарии Валуа? Вы понимаете, что я имею в виду? Те, что «Мюзеум» недавно купил…

Югетта надолго задумалась. Из-за всех этих лекарств она не очень быстро соображала.

— Гербарии Валуа… А-а, припоминаю… Вы сделали прекрасное приобретение, мсье Кирхер. Они, должно быть, очень старые. Наконец, я думаю, хотя и не уверена…

— Вы хорошо их протравили? — оборван ее Иоганн Кирхер, который знал склонность Югетты к пространным разглагольствованиям.

На лице бедной женщины отразилась явная растерянность. Казалось, она рылась во всех закоулках своей памяти, пытаясь найти ответ.

— Югетта, — строго сказал хранитель, который не хотел терять время, — быстро бегите, убедитесь в этом! Это очень важно! Нельзя допустить, чтобы какие-нибудь паразиты или грибки попортили наши коллекции!

Придя в ужас от этой мысли, Югетта с резвостью, на какую только была способна, повернулась и нажала на кнопку лифта. Но она все же успела услышать последнее предупреждение Кирхера;

— Будьте осторожны! Не забудьте надеть противогаз!

Югетта спустилась в полуподвал, надела рабочую спецовку и вошла в небольшую комнату, где высился огромный металлический куб автоклава. Она внимательно осмотрела пульт управления и увидела, что контрольная лампочка горит; автоклав был включен. Может быть, она уже провела дезинсекцию гербариев накануне вечером? Югетта попыталась припомнить, но тщетно. И правда, лекарства действуют так, что она иногда забывает, чем занималась пять минут назад. Если автоклав включен, значит, она все сделала и просто забыла его выключить.

Для большей надежности она пустила в ход цикл промывки. Послышался долгий свист, и автоклав загудел, как обычно; внутри вакуум уничтожал все виды паразитов. Югетта придвинула стул и села; нужно было подождать пятнадцать минут. Она пыталась думать о чем-нибудь, но на ум ничего не шло.

Наконец операция закончилась. Югетта выключила автоклав и открыла бронированную дверцу. Внутри, среди гербариев, она увидела… тело Мишеля Делма — с налитым кровью лицом, со свисающим изо рта языком, с вылезшими из орбит глазами, со струйками крови, вытекающими из ушей и носа.

Югетта Монтаньяк издала душераздирающий крик, который никто не услышал, потому что его приглушил противогаз. И так как это ничего не меняло в сложившейся ситуации, она сочла самым разумным упасть в обморок.


Расследование установило, что Мишель Делма был жив, когда Югетта Монтаньяк включила режим промывки вакуумом, и это стало для него смертельным. Услышала ли она стук, ведь Мишель Делма наверняка стучал в стенки автоклава? Вряд ли: они очень толстые. Но даже если это было бы возможно, нужно помнить, что уши Югетты Монтаньяк были заложены туалетной бумагой, и это сильно понизило ее слух. У директора «Мюзеума» не было ни малейшего шанса избежать этой ужасной смерти.

Питер Осмонд был потрясен. Тело его друга и учителя было упрятано в мешок для трупов. Профессор Флорю, опершись на палку, которая дрожала под его рукой, едва сдерживал слезы. Заслон из полицейских не позволял посторонним приблизиться к месту преступления. Подгоняемые профессиональным инстинктом и плечами фотографов прессы, несколько журналистов, среди которых был и Люсьен Мишар из «Паризьен», кружили рядом, словно стервятники. Только одному отцу Маньяни было разрешено войти в комнату, где стоял автоклав, чтобы прочесть молитву над телом покойного.

Леопольдина держалась рядом с американцем. Она находилась в зале Теодора Моно, когда двоим ученым сообщили по телефону о смерти директора «Мюзеума», и она решила не оставлять Питера Осмонда одного. Он, казалось, был на грани нервного срыва, измученный прошедшей ночью, которую провел в пустой лаборатории в раздумье, виня себя за утрату метеорита. Сраженный усталостью, он задремал, положив голову на стол, и проснулся только тогда, когда пришла ужасная новость. Скрючившись около стены, он смотрел в пустоту, но взгляд его был решителен, и он твердил вполголоса: «Я найду того, кто это сделал. Клянусь». Леопольдина положила руку ему на плечо.

Чуть поодаль Иоганн Кирхер поддерживал почти обезумевшую, снова на грани обморока, Югетту Монтаньяк. Обеспокоившись долгим отсутствием коллеги, он пошел искать ее и увидел страшную картину. И тотчас же вызвал полицию. Когда он уводил Югетту, его взгляд встретился со взглядом Леопольдины. Молодая женщина опустила глаза.

Комиссар Руссель, более властный, чем когда-либо, приехал лично, багровый от гнева и бессилия. Марчелло Маньяни подошел к Осмонду и протянул ему руку. Американец не принял ее и поднялся сам. Лейтенант Коммерсон с записной книжкой в руке внезапно набросился с вопросами на священника. Эта вереница несчастных случаев придавала молодому лейтенанту неожиданную власть.

— Скажите, святой отец, что вы делали в саду вчера вечером?

Отец Маньяни повернулся к офицеру и с пренебрежением смерил его взглядом.

— Я полагаю, если вы задаете мне этот вопрос, вы знаете ответ.

— Мы видели вас в кабинете директора около двадцати часов.

Отметим отличную работу полиции, от которой ничего не ускользает. Или почти ничего. Но у отца Маньяни не было ни малейшего желания поздравлять лейтенанта Коммерсона с его даром наблюдателя.

— У меня была назначена встреча. Я разговаривал с ним по телефону, но пока я шел через сад, он исчез. Я подождал около часа и ушел.

— Согласитесь, это странно.

— Это все, с чем я бы согласился. Но к его исчезновению я отношения не имею, если вы подразумеваете это.

— Я ничего не подразумеваю. Просто констатирую, что, вероятно, именно вы были последним, кто разговаривал с ним. Он показался вам встревоженным? Нервозным? Ему кто-то угрожал?

Священник в задумчивости приложил палец к губам.

— Нет, никто ему не угрожал. Но он казался очень озабоченным.

— Вы тоже, очевидно.

Отец Маньяни пронзил офицера полиции взглядом.

— Да, действительно, я озабочен. И есть чем, вы так не думаете? В «Мюзеуме» творятся крайне прискорбные вещи, может быть, вы заметили это… А если я скажу вам, что предчувствовал несчастье?

— Я не слишком верю в предчувствия, — пробормотал лейтенант Коммерсон смущенно.

— Прекрасно, и я вам скажу, что я тем более не верю. Я ученый. И все же я все больше и больше убеждаюсь, что здесь распоясались какие-то темные силы. Темные силы, которые превосходят нас, вас и меня. И вы не сможете противостоять им, несмотря на свой полицейский значок. Потому что эти силы намного умнее нас. И они не отступят ни перед чем, чтобы уничтожить любого вставшего на их пути.

Лейтенант Коммерсон никогда не позволял ни одному свидетелю ошеломить себя. Однако под пронизывающим взглядом отца Маньяни он не смог произнести ни единого слова.

Фотографы теснились у дверцы кареты «скорой помощи». Не обращая внимания на толчею, бедная Югетта с блуждающим взглядом, молитвенно сложив руки, пела псалмы. Не оставалось никакого сомнения, что события этого утра непоправимо скажутся на ее психическом здоровье.

ГЛАВА 24

Наливая кофе в чашки, профессор Флорю дрожал как осиновый лист. Еще не отойдя от шока, он пригласил Питера Осмонда выпить по чашечке крепкого эспрессо. Прислушавшись, он убедился, что никто не ходит мимо его лаборатории, и с видом конспиратора достал из шкафа, забитого бумагами, бутылку коньяку.

— Вот что нам поможет, — сказал он, наливая немного алкоголя в чашку американца.

Они молча выпили.

— До сих пор не могу поверить, — сказал Осмонд несколько минут спустя. — Мишель был замечательный человек. Кто мог иметь на него зуб? У него не было врагов. Он был воплощенной любезностью.

— Да, я помню, мы совершали с ним прекрасные прогулки. Я прекрасно помню и вас, Питер, когда вы читали в «Мюзеуме» лекции. Мишель вами восхищался.

— Он был моим учителем. Это он научил меня всему. Я лишь повторял то, что получил от него.

— Мишель был настоящий естествоиспытатель… Почтенный человек, как говорили в девятнадцатом веке. Жаль, что он в последние годы не противостоял некоторым дискуссиям… несколько фольклорным…

— Что вы имеете в виду?

Профессор Флорю досадливо поморщился. Не слишком ли много он сказал? Потом безнадежно махнул рукой;

— Может, это из-за возраста… Он благожелательно относился к некоторым довольно спорным теориям…

— Это я понял вчера, во время панихиды по Хо Ван Кеану.

— Его тоже не миновал этот возврат к мистическому пылу… Я не понимаю этого, и, хотя дожил до семидесяти четырех лет и знаю, что долго не протяну, я не стану верить в Бога из-за такой малости!

— Мишеля осуждали за подобные суждения?

— О нет! Коллектив «Мюзеума» весьма терпим.

— Однако я слышал этого типа… Эрика Годовски…

Профессор Флорю широко раскрыл глаза;

— Годовски! Это настоящий анархист! Возможно, он сведущ в науке, но что касается человека — здесь он доверия не внушает! — В глазах профессора Флорю сверкнул хитрый огонек, он склонился к Питеру Осмонду. — Если хотите, я дам вам совет; избегайте его! — проговорил старик, сделав недвусмысленный жест своей деформированной артритом рукой: — Метлой его!

Они выпили еще по чашечке кофе с коньяком.

Возвращаясь к себе, Питер Осмонд заметил в коридоре Иоганна Кирхера: стоя на коленях на полу, он просматривал кипу старых журналов. Потом сложил их в папку, которую отодвинул в сторону, поднялся, изящным жестом стряхнул пыль с брюк и открыл шкаф. Странный человек, подумал Осмонд. Только что четырьмя этажами ниже совершено убийство, а он уже занимается своими делами, словно ничего не случилось…

А ему, Питеру Осмонду, остается признать, что его миссия завершена. Больше нет никакого конкретного дела, на которое он мог бы направить свою неистощимую энергию. Эта перспектива приводила его чуть ли не в ярость. Но чтобы со всем покончить, он должен действовать по порядку. Сделать все дела, одно за другим. Он собирался провести свое расследование событий, с научной точки зрения.


Территория «Мюзеума» не ограничивалась внушительными зданиями, фасады которых смотрели на Ботанический сад и зверинец. Некоторые кабинеты и лаборатории находились за улицей Бюффон, рассеянные в переплетении улочек и тупиков вплоть до района полной застройки.

Именно в этом отдаленном уголке находилась лаборатория Эрика Годовски, в увенчанном куполом строении из черного камня, достойном фильма ужасов; дверь с облупившейся краской обрамляли две греческие колонны; на ригеле[48] — бюст какого-то забытого ученого. Увитый плющом фасад делал здание еще более угрожающим, зловещим. Внутри все было обветшалым, мрачным и полуразвалившимся. Осмонд постучал в дверь кабинета. Сухой и властный голос предложил ему войти.

Годовски, как всегда одетый в черное, важно восседал среди множества птичьих скелетов, заполнивших все четыре угла комнаты в какой-то пляске смерти, словно готовые взлететь. Осмонд не смог удержаться оттого, чтобы не провести параллель между ними и человеком с живыми глазами и густой всклокоченной бородой, агрессивным и нервозным, который был перед ним.

— Добрый день, профессор Осмонд. А я думал, что это снова полиция…

— Я хотел бы задать вам два-три вопроса.

— И вы гоже? По поводу смерти Делма? Я к этому непричастен. Хотя алиби у меня нет.

— Я не обвиняю вас, Годовски.

Годовски успокоился и вымучил улыбку.

— Наконец хоть кто-нибудь верит в мою невиновность!

— Я этого отнюдь не сказал.

— Я думал, что стал монстром. Воплощением антихриста!

— Я просто хочу узнать, в чем вы упрекали Мишеля Делма.

Осмонд стоял перед письменным столом Годовски, скрестив руки, широко расставив ноги. Вокруг них в беспорядке громоздились горы книг. На стене Осмонд заметил постер с портретом поэта Антонина Арто.[49] Годовски повернулся в своем кресле и с задумчивым видом погладил бороду.

— Я ничего не имел лично против него. Меня возмущало то, что он поддерживал. Все эти ученые, которые крутятся вокруг Научного общества, их споры вокруг духовности, эволюционной направленности, вся эта тарабарщина…

— Каждый волен думать так, как он считает нужным.

— Но не проповедовать нелепости. Как эта святоша Доране Эмбер, с позволения сказать… Послушать ее, так можно было бы поверить, что эволюция имеет единственную цель: закончиться ее пупком.

Осмонд почувствовал, как его охватывает гнев. Этот псих решительно не прилагал ни малейших усилий, чтобы вызвать симпатию к себе. Он стиснул кулак.

— Уж не дойдете ли вы до того, что заявите, будто Мишель Делма не был ученым, достойным уважения?

— Я никогда этого не говорил. Я упрекал его за слишком осмотрительную позицию в спорах о религии. Ученые должны быть нейтральны. Им надлежит заставлять уважать принцип светского мировоззрения. И религии нет места ни в «Мюзеуме», ни в любом другом центре научных исследований. В конечном счете это не наше дело.

— Вы не можете запретить человеку иметь философские убеждения, даже если вам они не нравятся.

— Согласен с вами, но он не имеет права отражать их в своей научной работе. Это запрещено! Наука не должна принимать это в расчет! Те, кто совершает эту ошибку, должны быть навсегда отлучены от научного сообщества!

Взгляд Годовски метал молнии. Никогда Питер Осмонд не встречал такой ненависти к коллеге. Это далеко выходило за рамки простого нейтралитета. Он даже подумал, уж не безумен ли орнитолог.

— Годовски, вы зашли слишком далеко. Вы должны быть объективны. Мишель Делма был большой ученый, и не важно, какие вероучения он поддерживал в конце своей жизни. Вспомните Теодора Моно: он не делал тайны из своих духовных убеждений, но его научные работы общепризнанны.

Годовски зло рассмеялся. Угрожающе потряс указательным пальцем.

— Проблема, профессор Осмонд, заключается в том, что, идя за ними, возможно безотчетно, другие воспользовались ими, чтобы выдвинуть идеи, еще более опасные. Хотите доказательство? — Годовски взял газету, развернул ее и громко прочел; — «Можно с уверенностью сказать, что теория Дарвина об эволюции поставлена под вопрос многими учеными. Она должна быть подвергнута тщательному пересмотру. Не исключено, что Дарвин полностью ошибся в своей теории процесса естественного отбора. Теория эволюции недостаточно подкреплена доказательствами. И следовательно, если рассматривать дарвинизм как одну из форм веры, почему мы должны исключать из школьных программ другие, такие же вероятные теории, программы, к примеру, религии?»

Годовски с торжествующим видом сложил газету. Осмонд был ошеломлен.

— Кто написал эту галиматью?

— Один французский биохимик. Ив Матиоле. Вчера он был назначен вместо Аниты Эльбер советником Комиссии по разработке школьных программ. Вам это ничего не напоминает, профессор Осмонд?

Осмонд покачал головой. Конечно, он уже слышал подобные аргументы в Соединенных Штатах. В одно мгновение он вспомнил о многочисленных научных спорах, в которых ему противостояли креационисты. В восьмидесятых годах, будучи еще молодым профессором Принстона, он давал показания в суде, опровергая тезисы Документального центра мироздания в Пасадене, известного центра научных исследований, созданного христианскими фундаменталистами. Пункт за пунктом он разоблачил тогда абсурдные тезисы одного псевдогеолога, который объяснял, как Всемирный потоп, этот миф Книги Бытия, сформировал земную кору десять миллионов лет назад. Он тогда убедил судью, процитировав отрывок из книги Генри Морриса, известного креациониста: «С точки зрения науки в Библии не может быть никаких ошибок. Наука — это знание, а Библия — книга, открывающая правду и конкретные знания обо всем, о чем она трактует. Библия — научная книга!» Судьи и публика с трудом сохранили серьезность. Тем более что этот труд «О множестве неопровержимых доказательств» был датирован 1974 годом! Тот, кто мог публиковать подобный вздор в конце двадцатого века, избавлял от излишней доверчивости тех, кто причислял себя к поборникам подобного рода теорий. Документальному центру мироздания было отказано в иске. И на следующий день Питер Осмонд стал в своей стране своего рода знаменитостью.

Но с приходом к власти республиканцев креационисты вновь возникли со своими шаткими теориями. Они исходили из простого положения: если мы живем при демократии, все мнения имеют право на существование. «Если сторонники Дарвина могут свободно преподавать в школе теорию эволюции, почему нам отказывают в праве учить другой теории, более близкой к положениям христианской веры?» Во время судебных заседаний они прибегали к букве американских принципов зашиты: «Я не говорю, что я прав, но поскольку мой противник не может доказать, что прав он, следовательно, я не ошибаюсь». Три дня Питер Осмонд сражался с этими псевдоучеными, которые пытались доказать, что человек, это чудо природы, не мог бы достичь такого совершенства без Божественного вмешательства. Он слишком совершенен, чтобы быть плодом случая: таковы были основные тезисы поборников «разумного замысла». Но Осмонду удалось убедить суд Пенсильвании, что ни один из этих тезисов не имеет ни малейшей научной ценности: нельзя претендовать на истинность того, что нужно доказывать. Кто мог наглядно доказать совершенство человека? Не существует доказательства его сложности. И даже если она была бы доказана, почему нужно признавать его божественным созданием? В силу какого научного закона? И в результате теория Дарвина одна осталась правдоподобной. Престиж «гиганта из Гарварда», как окрестила Осмонда «Нью-Йорк таймс», вырос еще больше.

Эта слава имела и оборотную сторону: Питеру Осмонду много раз угрожали смертью. Он принимал эти угрозы всерьез, зная, что фанатичные христиане убили нескольких врачей, делавших аборты. Но он не отступил перед опасностью: это была цена за триумф истины. И потом, это же было в Соединенных Штатах. А во Франции наоборот…

Осмонд и Годовски обменялись недоуменными взглядами, когда в дверь постучали.

— Та-ак, — ухмыльнулся Годовски, — подозреваю, что это друзья из полиции!

И действительно, на пороге с важным выражением лиц стояли Вуазен и Коммерсон.

— Мы хотели бы немного побеседовать, — сказал Вуазен. — Соблаговолите пройти с нами.

Годовски повернулся к Осмонду и беспомощно развел руками. Можно было бы сказать, что он лишь констатирует неотвратимость какого-то научного закона.

— Простите меня, профессор Осмонд. Я должен удовлетворить любопытство этих господ. Подумать только, если бы они дали себе труд просмотреть некоторые архивы, то нашли бы ответ на все свои вопросы…

Питер Осмонд нахмурился. Что Годовски хотел сказать этим? Он поистине странная личность.

Американец уже собрался покинуть лабораторию, когда лейтенант Коммерсон, положив руку ему на плечо, остановил его:

— Кстати, мсье Осмонд… Не уходите далеко от «Мюзеума». Мы хотели бы задать вопросы и вам.

Их взгляды скрестились, и американец улыбнулся. Лейтенант вызвал в памяти эту птицу… как бишь она называется… а-а, вот — павлин. Очень красивое оперенье, но стоит ему открыть клюв, чтобы издать воинственный клич, раздается звук ржавого шкива.

Питер Осмонд покинул лабораторию Годовски еще в большем смятении, чем был полчаса назад. А если этот тип прав… Он осознавал, что с Мишелем Делма рухнула его главная опора в «Мюзеуме». Кроме Леопольдины ему нужен был еще союзник. В смысле научном… и духовном.


Пальцы Леопольдины порхали по клавиатуре компьютера. Опытным взглядом она выделяла ключевые слова, находила взаимосвязь среди огромного количества текста, снова и снова входила в справочную службу Интернета, успешно сводила полученные данные, ведя свое исследование от известной ей первоосновы, словно те палеонтологи, что прослеживают происхождение видов, начиная с простой окаменелости, обнаруженной в скале.

Почти через час она достигла цели своих поисков. Выставка, которая должна была открыться в «Мюзеуме», получила поддержку большого числа спонсоров; солидный банк, страховая компания «Мимезис», группа «Атлантис» (издательства и средства информации), фонд «Истинные ценности»…

Леопольдина сосредоточила свое внимание на фонде «Истинные ценности» и принялась искать информацию о нем в Интернете. Этот инвестиционный американский фонд, как уточнялось на его сайте, имел целью из филантропических побуждений финансирование и развертывание исследовательских институтов и центров. Автор текста особо напирал на моральное и гуманистическое значение проектов, которые получали его поддержку. Многочисленные фотографии показывали радостных детишек в прекрасно оборудованных школах или мужчин, сосредоточенно склонившихся над станками в какой-нибудь глухомани.

Леопольдина запросила статус компании. «„Истинные ценности“. Акционерное общество с капиталом 1 500 ООО долларов. Президент: Тоби Паркер». Целая страница была заполнена названиями институтов, которые получили поддержку в своих начинаниях за последние годы; Благотворительная ассоциация. Европейский центр биогенетических исследований в Лозанне, Всемирный банк помощи микрокредитами, компания «Оливер», Академия гуманитарных наук в Дублине…

Она снова подумала о той лаконичной характеристике, которую Осмонд дал американскому телепроповеднику, и о его доказанных связях с одним африканским диктатором. «Истинные ценности»: куда добродетельно вложить деньги, полученные от использования алмазов… и людей.

ГЛАВА 25

Марчелло Маньяни тоже сидел один перед своим ноутбуком и в десятый раз детально рассматривал трехмерную анимацию, которую он сконструировал, нарисовав траекторию метеорита в пространстве. Каким же все это казалось теперь смехотворным… Смерть Мишеля Делма глубоко потрясла его. Кто мог дойти до такого безумия, чтобы разработать план убийства человека таким жестоким способом?

Когда он подошел к телу, чтобы прочесть над ним молитву, он заметил на лице директора следы ударов. Можно было утверждать, что он с недюжинной силой был поднят и перенесен из своего кабинета в автоклав. Как похититель или похитители могли совершить это? В саду было полно народу и, главное, два офицера полиции, которых он заметил, когда шел на встречу с Делма. Убийцы не могли пойти на такой риск… Но полицейские ничего не увидели…

Его размышления прервал Питер Осмонд, который вошел в зал Теодора Моно и уселся перед ним. Американец вглядывался в его лицо, словно пытаясь найти на нем малейшие следы хитрости.

— О чем вы думали? — вдруг спросил он.

— Я полагаю, Питер, — ответил отец Маньяни, не изменяя своей обычной вежливости, — догадаться нетрудно. Я думал о Мишеле Делма. Об этом ужасном преступлении.

— И кто, по вашему мнению, совершил его?

— Об этом я знаю не больше, чем вы. Но кто бы он ни был, он должен быть человеком, абсолютно лишенным разума… Сначала смерть Аниты Эльбер, потом смерть Мишеля Делма…

— И смерть Хо Ван Ксана…

Отец Маньяни озадаченно поднял брови:

— Но то был несчастный случай…

Питер Осмонд покачал головой:

— Я хорошо осмотрел здание. Повреждения от взрыва весьма значительны. Следовательно, утечка газа была большая. Вы верите, что Хо Ван Ксан спокойно оставался в кабинете, когда весь этаж был загазован? Невозможно!

Отец Маньяни посмотрел на Питера Осмонда с изумлением, спрашивая себя, как же сам он мог пройти мимо такого очевидного факта.

— А служитель зверинца?

— Это еще одно преступление, выдаваемое за несчастный случай. Я в этом убежден.

— Но это ужасно…

— И очень опасаюсь, что это не коней.

Отец Маньяни взглянул на собеседника более сдержанно.

— Зачем вы все это рассказываете мне?

— Мне нужны данные. Марчелло. И эти данные я один не соберу. Вы же, напротив, с поддержкой своих… друзей… сможете их раздобыть. Итак, я говорю вам все, что мне известно, а вы — то, что узнаете через ваших начальников. Услуга за услугу.

Отец Маньяни какое-то время помолчал. Взвешивал все «за» и «против». Его глаза блеснули хитрецой.

— Мне казалось, что мы были, как бы сказать, врагами?

Осмонд подумал, прежде чем ответить.

— Скажем так: мы подписываем пакт о ненападении… Пора распутать эту… сложную ситуацию.

— Это дело полиции.

— Полиция ничего не добьется по двум причинам. Первая — научная: я думаю, что для того, чтобы разоблачить гадину, которая совершила эти преступления, нужно иметь склад ума, которым полицейские не обладают. Только ученый может понять ход мыслей убийцы, потому что он принадлежит к нашему… сообществу.

— Вы тоже думаете, что это совершил кто-то из «Мюзеума»?

— Of course! Он знает все места. Он может расчленить тело, знает токсические растения, продумал убийство в автоклаве… Он необыкновенно умен… и обладает научными знаниями.

Отец Маньяни подумал еще несколько секунд.

— Но почему вы думаете, что именно я могу быть вам полезен?

Питер Осмонд встал.

— Это вторая причина. Я убежден, что побудительный мотив носит духовный характер. Об этом свидетельствует присутствие Тоби Паркера.

— И правда, — согласился отец Маньяни, — совпадение странное.

— Более чем странное. Сражаясь с фундаменталистами, я понял нечто главное; они ничего не оставляют на волю случая.

Отец Маньяни серьезно вгляделся в лицо собеседника.

— Я удивлен, что вы обращаетесь за помощью к Церкви.

— Я прошу помощи у вас, не у Церкви.

— Это одно и то же.

Американец посмотрел священнику прямо в глаза.

— Хорошо… Предположим, что у меня есть довод. Довод Паскаля,[50] если хотите. Всего на несколько дней.

Питер Осмонд протянул руку. Отец Маньяни пожал ее. Американец с силой хлопнул себя по бедрам, словно этот простой shake-hands[51] снова влил в него энергию.

— Okay… Вы можете найти мне сведения о биохимике Иве Матиоле?

— Вы не теряете зря время…

— Потому что уже нельзя терять ни секунды.

Действительно, в «Мюзеуме» царила удручающая обстановка, он гудел словно улей, был полон слухов и шушуканья. Известие о смерти Мишеля Делма промчалось по всем зданиям со скоростью звука, точнее, человеческих голосов, которые неслись из кабинета в кабинет. Было ясно, что каждый сотрудник имеет свою версию событий последних дней, но предпочитает выражать ее сдержанно: бурная полемика во время заседания памяти профессора Хо Ван Ксана оставила свой след.

Имя профессора Эрика Годовски снова было у всех на устах, одни отстаивали его непричастность, другие клеймили его злобность в стычке с директором «Мюзеума». В начале дня орнитолог после строгого допроса был взят под арест. Реагируя на такую неожиданную развязку, одни полагали, что он ни в коем случае не мог совершить это убийство, ведь все указывало бы на него как на главного подозреваемого, а другие подчеркивали, что его горячность нашла свое логическое и рациональное завершение в переходе к действию.

Люди сходились, разговаривали вполголоса, расходились, потом шептались в тиши лабораторий, в лифтах, в темных полуподвалах. Каждый старался обосновать свои аргументы. Обсуждали жертвы, искали связи между Эльбер и Годовски, между Эльбер и Делма, не забывая и растерзанного хищником служителя зверинца. Случайность смерти Хо Ван Ксана все больше и больше подвергалась сомнению. Самые бредовые объяснения возникали в полысевших за тридцать лет бесконечных размышлений голов, склонившихся друг к другу с тайными догадками. Один выдвигал гипотезу убийств из ревности, другой вспоминал сатанинские церемонии, третий наводил на мысль о существовании посмертной мести и даже о парапсихологии и колдовстве. И правда, перед лицом невероятности событий некоторые ученые, даже видные, отвергали рациональные объяснения, чтобы пойти по извилистым фантастическим и эзотерическим путям, вспоминая о фантомах и силах зла, и, не стесняясь, призывали не забывать о тамплиерах или предсказаниях Нострадамуса.

Умы, более склонные к экспериментальному методу, все же временами переживали периоды сомнения и переосмысления… Должны ли мы все-таки сбросить со счетов многие века картезианства?[52] Конечно, серия убийств, которая поразила «Мюзеум», вполне могла привести в смятение человека с самой уравновешенной психикой, а их зловещий характер не оставлял места равнодушию. Но достаточный ли это был повод для тех интерпретаций, где разум уже не имел влияния?

Следует добавить, что брожение удваивалось беспрестанным вмешательством прессы. Новость об убийстве Мишеля Делма мгновенно распространилась по всем редакциям, и каждая спешно отправила своих самых опытных ищеек на места событий. Уже стало не счесть журналистов с испытующими взглядами, которые, как только представлялся случай, набрасывались на служащих «Мюзеума», чтобы получить любую информацию. В результате все версии находили благодарных слушателей, и журналисты затруднялись лишь в выборе нелепых сенсаций для своих репортажей. Вскоре самые безумные домыслы восторжествовали над чисто фактическим аспектом событий. Алекса осаждали бесчисленные репортеры, и он без стеснения поставлял им свои размышления и с усердием передавал большинство слухов, которые ходили по «Мюзеуму». Он и сам не был уверен в точности того, что говорил репортерам: его версии менялись от одного журналиста к другому. Однако и ситуация менялась так быстро, что домыслы одного дня могли на следующий день оказаться правдой; и потом, журналисты не погнушались бы внести необходимые изменения, которые придали бы их репортажам большую пикантность. Поэтому возникал еще и вопрос о пунктуальной точности свидетельств Алекса. Но как бы там ни было, вскоре у него уже не хватало дня, чтобы собрать все статьи, где фигурировала его фотография.

Кстати, отметим, что личность Югетты Монтаньяк приобрела в этот период статус почти мифической, ставшей нелепым символом ученого — жертвы долга и своих напряженных поисков научной истины.

Пусть скептический читатель погрузится в то время и найдет материал для множества романов.

ГЛАВА 26

Как и предполагал Питер Осмонд, профессор Ив Матиоле был очень любезен и принял гостя в своем кабинете с величайшим уважением. В роскошной библиотеке Осмонд заметил множество трудов с именем этого французского биохимика. На письменном столе стояла фотография: Ив Матиоле получает орден Почетного Легиона из рук президента Республики.

— Видите ли, — говорил Матиоле, упиваясь собственными словами, — Научное общество не представляется мне серьезной организацией. Это шарлатаны. Несколько месяцев назад я выступил на одном коллоквиуме, не зная, что это они его организовали! Они поймали меня в ловушку. Впрочем, они часто действуют таким образом, чтобы привлечь участников со стороны. Они прячутся под подходящими фасадами, главным образом какого-нибудь общества, название которого придумывают сообразно обстоятельствам. Если бы я знал, что там происходит, я, естественно, отказался бы от участия.

Француз явно считал, что его личность и превосходный ум заслуживали иного применения. Его физическая форма отражала его ум: импозантный и напыщенный.

Щеки Матиоле задрожали в презрительной ухмылке.

— Их методы безнравственны. Они создают себе имя за счет известных ученых.

— А что вы думаете об их философской направленности?

Профессор Матиоле сжал кончики своих толстых пальцев.

— Я слышал, что они близки к некоторым тезисам последователей Тейяра… Бог мой, каждый думает так, как ему угодно… Если они желают верить в Бога, это их дело. Но совершенно очевидно, что слишком близкое кровное родство может иметь лишь губительные последствия. Во всяком случае, их уловки безрассудны. Рано или поздно им придется предстать перед правосудием, поверьте мне.

Полчаса Ив Матиоле топил Осмонда в своих блистательных риторических конструкциях, позаботившись, однако, нив чем не выявить своих взглядов. Как рыба, он выскальзывал. Американец попытался пробить панцирь этого милейшего человека.

— Научное общество не отвергает эволюционное учение. Это главное, — провокационно заметил он.

— Действительно, это главное. В этом плане по крайней мере они играют честно. Однако я не желаю больше иметь с ними дело. Тем более что мне доверили новую ответственную должность. Я теперь советник Комиссии по разработке школьных программ, а это дело требует полнейшей самоотдачи. — Он взглянул на часы и изобразил удивление. — На этом я вынужден покинуть вас, меня ждет важное собрание.

Он поднялся. Осмонд отметил, что стоя он выглядит еще более высоким, чем когда сидел. Профессор Матиоле поправил свой галстук, застегнул пиджак и проводил Питера Осмонда к двери.

— Для меня была большая честь встретиться с вами, профессор Осмонд.

Кичливое выражение его лица полностью опровергало эти вежливые слова. Осмонд пожал пухлую руку ученого и отправился в «Мюзеум», говоря себе, что он мог бы расспрашивать этого типа десять часов подряд и так и не узнать, каковы же его взгляды на самом деле.


Осмонд возвращался по улице Монж. На Париж тихо опускался вечер. Уличные фонари зажглись, осветив бесконечный поток машин и входы в метро, которые пожирали торопящихся и озлобленных людей. Идущий в толпе Питер никогда и предположить не мог, что его пребывание здесь окажется таким печальным, и неожиданно подумал, что город-светоч очень мрачен и враждебен.

Он прошел через сплетение маленьких петляющих улочек, которые вели к «Мюзеуму». Каким романтичным был Париж пятнадцать лет назад! Дома с ухоженными фасадами, набережные, где покачивались на волнах парусные лодки, затененные улочки, где можно было уединиться, когда вдруг захотелось помечтать… Все это безвозвратно ушло в прошлое. Сегодня он видел только замкнутые лица, его окружало угрожающее молчание. Город, погруженный в свои тайны. Как он хотел бы оказаться сейчас дома, увидеть сына…

Питера охватила бесконечная ностальгия. Ему вдруг захотелось вернуться в доброе старое время, как погружаются в теплые сокровенные уголки прошлого, и знать, кому он предложит разделить вечер.


По коридорам отдела эволюционной биологии разносились крики и брань. Доране Эмбер была в бешенстве.

— Ненормальный! Вы думаете запугать меня?

— Убирайтесь к черту, Эмбер, вместе со своими ханжескими религиозными побрякушками!

Словно кошка, готовая к прыжку. Лоранс Эмбер с горящими глазами и агрессивным видом стояла перед солидным мужчиной, в котором Осмонд узнал Сервана, того самого человека, что толкнул его в день приезда. С иронической улыбкой на губах он, похоже, уже готов был ударить свою коллегу. Лоранс попыталась взять себя в руки и сделала вид, что возвращается к себе в кабинет, но прежде бросила противнику:

— Вы мошенник! Иного слова не подберешь!

— Кто вы такая, чтобы судить меня? Вы ничего не понимаете в генетике, Эмбер! И вообще в науке тоже!

— А вы воображаете, что можете изменить ген интеллекта? Да это фантазии старого расиста! Всем известно, что это невозможно!

— Ваши умственные способности не в состоянии постичь это ясное дело.

— Вы думаете, что сможете вечно вести ваши исследования, не отчитываясь перед «Мюзеумом»? С Мишелем Делма это, возможно, проходило, но все скоро изменится, я вам гарантирую!

Серван усмехнулся, но глаза его метали молнии.

— У вас есть связи со Святым Духом? Вы намерены войти с ним в сношение посредством своего «сексуального притяжения»? — с иронией спросил он.

— Браво, Серван, какое красивое, умное определение! Я скоро поверю, что ваши умственные способности возрастут до уровня способностей ваших спрутов!

— Да, они обладают такими возможностями, которых нет у вас.

— Вы неудачник, Серван! И вы опасный человек. Вы не уважаете никакие правила…

Серван переменился в лице. Его черты стали жесткими, а рот искривился гримасой ненависти.

— Мне не нужны ваши правила. Я человек науки, а не маленький глава отдела, который оказался на этом месте благодаря своей заднице!

Лоранс Эмбер схватила старую настольную лампу, что стояла на полке. Было ясно, что, не будь здесь Осмонда, она без раздумья швырнула бы ее в ненавистную голову профессора. Но Эмбер, выпучив глаза, только закричала как истеричка:

— Вы еще пожалеете об этих словах, старый дурак! Я займу место Мишеля Делма во главе комитета по этике и сделаю все, вы слышите меня, сделаю все, чтобы добиться вашего увольнения! Вы конченый человек, Серван!

Коллега презрительно улыбнулся. Он приложил руку к сердцу, изобразив предельный страх.

— Как вы меня напугали… — И он раскатисто расхохотался. Потом посмотрел на американца, положившего руку на плечо своей приятельницы. — Так, американский заступник! Зорро от палеонтологии! Дела идут? — спросил Серван громовым голосом.

Потом, глядя на них безумными глазами, он сделал едва заметный прощальный жест и исчез в глубине коридора.

Лоранс Эмбер бросилась в объятия Осмонда и разрыдалась:

— Я ничего не понимаю… Что творится, Питер? Все просто сошли с ума… И эти убийства… Об этом только и говорят…

Он, как мог, попытался ее успокоить. Наконец она вытерла слезы и пробормотала:

— Я так боюсь, не оставляй меня одну… Эти нападки на меня… У меня такое чувство, что я задыхаюсь…

— Успокойся. Никто не сделает тебе ничего плохого. Я провожу тебя домой.

Она сокрушенно помотала головой:

— Я должна присутствовать на презентации моей книги. У меня нет ни малейшего желания идти туда, но я не могу отказаться. Ты пойдешь со мной?

— Согласен.

Нельзя сказать, что эта сцена успокоила Питера Осмонда, но по крайней мере он почувствовал, что наконец кому-то нужен.

Он смотрел на Лоранс Эмбер, которая перед лабораторным зеркалом приводила в порядок свой макияж. Сколько времени он не видел женщину за этим простым и деликатным занятием? Не в силах вспомнить, он понял, до какой степени замкнулся в мире, наполненном, разумеется, великими абстрактными идеями, но начисто лишенном поэзии.


В то время как Лоранс Эмбер готовилась окунуться в водоворот почестей и светских условностей, на последнем этаже галереи минералогии, под небольшим конусом света настольной лампы, Леопольдина Девэр путешествовала по Китаю тридцатых годов. Погрузившись в блокноты Тейяра де Шардена, которые она взяла с собой, она воображала себя в маленькой палатке у подножия горы на западе от Пекина, там, где археологи извлекли на свет скелеты, представляющие все признаки гоминидов. При свете переносной лампы она читала через плечо великого человека с исхудавшим лицом, одетого в черное. Сидя на металлической скамеечке и положив на колени блокнот, человек быстро строчил, описывая тонким и нервным почерком открытия дня и уже рисуя план бесконечного видения Вселенной, перспективу более чем материальную, набросок мистического проекта. Один на крохотном клочке края Земли. Тейяр де Шарден перебрасывал мост между собой и Богом.

Изнуренная Леопольдина едва не уснула на этих листках. Она зевнула, потянулась, собрала свою сумку, погасила лампу и с сожалением покинула бумажную обитель.

Однако сцена, что ждала ее, была как нельзя более реальной и чарующей.

ГЛАВА 27

Научное общество помещалось в современном пятиэтажном здании из стекла и бетона на бульваре Сен-Мишель, в двух шагах от Люксембургского сада. В вестибюле за просторными стойками светлого дерева сотрудницы в форменном платье галочками отмечали фамилии в списке приглашенных. В фойе другие сотрудницы разносили подносы с бокалами шампанского и печеньем. Мужчины в пиджаках и элегантные парижанки в жемчужных колье непринужденно вели светские беседы. В своих бермудах и майке «Ноу лого» Питер Осмонд чувствовал себя не в своей тарелке. По правде сказать, он выглядел арканзасским фермером, который, возвращаясь с работы, случайно забрел на светский коктейль. Присутствующие, если не считать нескольких женщин с понимающими улыбками, выказывали хорошее воспитание и делали вид, что не замечают его нелепого наряда. А он думал, что приглашение Лоранс не было разумной идеей. Однако он довольно быстро смирился со своим положением эксцентрика и завладел бокалом шампанского, который ему любезно предложила девушка в форменном платье. А вот чего Питер Осмонд явно не подозревал и что ему одному пришло в голову потом: все эти гости собрались здесь исключительно ради этой маленькой вечеринки.

Пока у его спутницы брал интервью какой-то журналист, он прошелся по залу. Информационные афиши напоминали о различных коллоквиумах, организованных Научным обществом. Под фотографиями ученых с преисполненными важности взглядами в нескольких словах сообщалось, что некоторые коллоквиумы проходят под эгидой ЮНЕСКО или ООН, а иногда даже под высоким патронажем президента Французской республики. На фотографиях политические мужи отличались уверенным, самодовольным видом, который замечательно скрывал полное непонимание того, во что они ввязались.

Осмонд вспомнил Ива Матиоле. Он позволил ввести себя в заблуждение? Вряд ли. Решительно — этот француз не внушал доверия. Еще Осмонд заметил на отворотах костюмов служащих женщин и афишах презентации зеленый с красным логотип компании «Оливер». Было ясно, что эта большая фармацевтическая компания финансировала вечер. Это ему что-то напоминает? Он быстро порылся в памяти: Годовски в амфитеатре Вернике. По его словам можно было понять, что союз компании и Научного общества не был гарантией ни прозрачности, ни объективности. Этот Годовски, возможно, преувеличивал, но он очень хорошо осведомлен. Питер дал себе слово еще раз поговорить с ним… если полиция разрешит.

Он пробрался сквозь толпу, теснившуюся около бара, и сумел-таки убедить нанятого по этому случаю официанта с бандитской физиономией, что он приглашенный и тоже заслуживает бокала шампанского. Официант окинул его скептическим взглядом и нехотя протянул бокал. В конечном счете, решил Осмонд, возвращаясь в зал, вечер забавный. Он открыл в себе сходство с энтомологом, внимательно разглядывающим различных насекомых. Вон тот невысокий мужчина, дородный и лысый, напоминает жука-навозника, а та высокая дама в вечернем платье, что вежливо слушает его, — стрекозу. Или, скорее, богомола — у нее хищная улыбка. А вон тот, худой, с живыми глазами под огромными очками, настоящий муравей…

Но довольно скоро это занятие ему надоело, и он прошел в угол, где собрались почетные гости и где Лоранс Эмбер, восхитительная в своем платье от Шанель, под прицелом камер отвечала на вопросы уже другого журналиста.

— Итак, вы утверждаете, что эволюция происходит по внутренней логике, целесообразно?

— Было бы справедливее сказать, что, если эволюция происходит по внутренней логике, целесообразность зависит от каждого. В своей последней книге я раскрываю, в какой последовательности меняется живое, и это — начиная с эмбриональной стадии. Если человек достигает этой стадии сложности, это не может быть только результатом случайности и естественной селекции. Приспособление к окружающей среде не объясняет всего.

— Эти гипотезы перекликаются с более свежими теориями, которые группируются под определением «разумный замысел»?

Кажется, вопрос поставил Лоранс в затруднение.

— Хорошо… За этим выражением кроется многое. Я в данном случае предпочитаю подтвердить, что мои слова иногда используют для того, чтобы поддержать тезисы, которые ничего общего не имеют с моими исследованиями.

— Согласен, но вы печатались в некоторых духовных журналах, таких как «Параллели»…

Она резко оборвала его:

— Ну и что? Я не имею на это права? «Параллели» — журнал не научный… Другие делали это до меня и не встретили порицания…

— Но что вы думаете о критиках, которые обвиняют вас в том, что в своих убеждениях вы выдвигаете на первый план религиозность, в то время как наука должна быть полностью нейтральной?

Лоранс Эмбер раздраженно вздохнула. Улыбка медленно сошла с ее губ.

— Сожалею, но должна ответить, что нейтралитета в науке не существует. Это миф, в который большинство ученых систематически верят, чтобы лучше оправдать свою безответственность и свою слепоту. Разве нейтрален факт поощрения ядерной индустрии или клонирования человека? Мы не можем ручаться невесть за что под предлогом, что это движет науку! Эти ученые считают себя нейтральными, в то время как они играют лишь роль лоббистов, которые извлекают выгоду из своих опытов. Это лицемерие в чистом виде!

— Но Научное общество, в котором вы фигура символическая, получает поддержку от такой компании, как «Оливер», разве не так?

— Да, и мы этого не скрываем. Тем не менее обращаю ваше внимание на то, что мы абсолютно независимы. Мы не обязаны отчитываться перед руководителями «Оливера». Они не вмешиваются в наши исследования, и здесь я отдаю им должное.

Осмонд улыбнулся: Лоранс явно не осознает двусмысленность своих слов. Она порицала официальных ученых и их мнимую беспристрастность, одновременно подчеркивая свою ту самую объективность, чтобы поставить себя под защиту могущественного спонсора. Но этот вопрос так же стар, как и сама наука, и он наверняка не будет разрешен в этот вечер.

Американец еще немного побродил в толпе. Первое имя в афише вечера еще, наверное, ответит на бесчисленные вопросы приглашенных. Осмонд задержался около высокой витрины, где на видном месте стояли книги Мишеля Делма, Хо Ван Ксана и Лоранс Эмбер. Он полистал книгу Делма, и у него кольнуло в сердце при виде фотографии на задней обложке: его старый учитель в безупречной бабочке, улыбающийся и воодушевленный, словно молодой ученый, бодро выходит с факультета… Человек, которому он обязан всем, его духовный отец…

Он поднял голову: какая-то дама, прекрасная во всех отношениях, украдкой следила за ним, словно подозревала, что он хочет украсть книгу. Скорее из раздражения, он положил книжку на место, повернулся к бестактной даме и, скорчив ей гримасу, высунул язык, совсем как Эйнштейн на известной фотографии. Бедняжка вытаращила глаза, как курица-несушка и, кудахтая, отошла подальше.

Оскорбление, нанесенное буржуазной даме, немного утешило сердце Питера, и он вдруг отметил один неопровержимый факт: из трех авторов выставленных на витрине книг двое совсем недавно умерли насильственной смертью. Это не было суеверием, но в том, что Лоранс Эмбер оказалась в компании с этими ушедшими из жизни людьми, было что-то леденящее.

К счастью, в эту минуту подошла Эмбер. Явно довольная всеобщим вниманием, она буквально сияла.

— Я вижу, ты успел познакомиться с лучшими источниками! — воскликнула она, громко рассмеявшись.

Ее эйфория явно объяснялась как шампанским, так и общением с прессой. Осмонд счел разумным не охлаждать ее энтузиазма тем, что, возможно, было просто глупым предчувствием.

— Так вот, — поддразнил он ее, пожимая плечами, — если ты подаришь мне свою книгу, обещаю прочесть ее до конца…

— Но я и так собиралась! Знаешь, она уже получила благожелательный отзыв в «Новом обозревателе» и в «Экспрессе»? И даже была рецензия в «Монд»!

— Годовски должен быть доволен…

— О, Годовски… Если бы ты знала, насколько мне наплевать на него… Что он воображает себе, этот предвестник несчастья? Что я жертвую сотнями человеческих эмбрионов, дабы соответствовать неприкосновенным критериям репродуктивных экспериментов?

Осмонд предпочел оставить свои аргументы до другого случая. Он улыбнулся;

— Согласно ему, эволюция имеет единственный смысл; твой пупок.

— Правда? Главное, у него не слишком изысканный запас слов. Он поносит тебя еще за… как это слово… за ханжество!

— Узнаю его…

Лоранс взяла два бокала шампанского. С радостным видом подняла свой.

— За что пьем? — хитро спросила она.

Осмонда охватили воспоминания. Когда-то они часто чокались за их любовь, и совершенно очевидно, что тогда они, пожалуй, считали это незыблемым и вечным. Потом, как и всё на Земле, это ушло в небытие…

— За науку? — предложил Осмонд тост нейтральный, благоразумный и очень профессиональный.

— Пусть… — согласилась она. — Это не слишком романтично, но по крайней мере в этом у нас нет разногласий.

— Yes… Потому что насчет внутренней логики эмбриона…

— Я знаю, — сказала Лоранс, поднимая глаза к небу, — ты не веришь ни во что, ты довольствуешься тем, что рассматриваешь факты, не задумываясь о последствиях…

Осмонд подумал, что их разговор неизбежно скатится к большому теоретическому спору, как всегда случается, когда ученый встречает коллегу. Он не хотел полемизировать, но все же не мог оставить без ответа подобные слова! Внезапно он весь предался спору, и хрустальные люстры, элегантные платья и подносы с печеньем перестали для него существовать.

— Я задумываюсь о последствиях, Лоранс, как и все… Но, право, я не вижу, что Бог сотворил в этой истории! Что, в конце концов, хочешь ты доказать? Химическую формулу божества? Сколько атомов водорода и сколько атомов углерода?

— Питер, не будь дураком! Можно подумать, что я слышу Годовски! По его понятиям мы то ли неудовлетворенные, то ли выжившие из ума старики. И даже агенты американского империализма, как ты!

— My God! — с негодованием воскликнул Осмонд.

— Не рассуждай о том, в чем не разбираешься, — подтрунила над ним Лоранс. Неожиданно она помрачнела. На ее лицо легло выражение тайной боли. — Я думаю, ты не оцениваешь трудности, с которыми я сталкиваюсь ежедневно. Постоянная борьба, чтобы добиться кредитов и опубликовать результаты своих работ… При той важности, какую это означает для моих программ по исследованию изменяющихся свойств генома человека… И все из-за того, что такие, как Годовски, выставляют меня фантазеркой или, еще хуже, невеждой. Откровенно говоря, когда их слушаешь, то говоришь себе, что обскурантизм[53] сменил поле деятельности. Сегодня ученые заняли место инквизиторов и приговаривают всех тех, кто думает не точно так же, как они: верующий ученый — шарлатан, и точка. Подумай сам, как бы на меня накинулись, будь я буддисткой?

Осмонд посмотрел на свою подругу и почувствовал ее смятение; никогда он не рассматривал проблему под этим углом.

Увлеченные разговором, они пришли теперь в темный зал, где демонстрировали 3D-анимации Большого Взрыва и также воспроизведение взрыва какой-то сверхновой звезды. Осмонд оглянулся, убеждаясь, что никто их не подслушивает, и понизил голос.

— Но что отвечаешь ты Годовски, когда он утверждает, что во время ваших коллоквиумов вы представляетесь не Научным обществом, а прячетесь за «Оливером»?

Глаза Лоранс Эмбер вспыхнули гневом.

— Ты явно считаешь, что участники наших собраний приходят, не понимая, куда идут? Мы собираем более десяти тысяч человек во время наших дебатов. Нельзя так ошибаться в людях! И мы ставим себе в заслугу, что приглашаем ученых, которые совершенно не разделяют наши идеи. Ученых, как ты, если тебе угодно…

— У меня достаточно врагов такого толка в Соединенных Штатах… Но это говорит не один Годовски. Есть еще и биохимик Ив Матиоле.

— Матиоле? — воскликнула Лоранс Эмбер. — Но он пришел по доброй воле! И в проспекте презентации коллоквиума, на котором он выступил. Научное общество было обозначено без всяких сокращений. Он или лгун, или тупица.

Осмонд словно снова увидел этого представительного мужчину; он мог быть кем угодно, но только не тупицей.

Лоранс повела друга в главный зал, где публика уже начинала редеть.

— Пойдем, я познакомлю тебя с вице-президентом Общества Жаком Руайе.

Осмонд уже видел приближающегося к ним невысокого мужчину лет пятидесяти с радостным красным лицом. Еще один тип с внешностью агента безопасности и ненамного более живым умом. Это для американца было уже слишком.

— О нет, продолжим вечер где-нибудь в другом месте! — воскликнул он, беря Лоранс за руку. — Здесь я чувствую себя чужаком!

ГЛАВА 28

На первом этаже галереи минералогии, полностью безлюдной в этот час, Леопольдина увидела витрины, в которых десятки алмазов блестели в полумраке, как звезды на небе. Под мягким направленным светом камни сверкали чистотой и неуловимым изяществом. Лежа на бархатных подушечках гранатового и темно-синего цвета, они напоминали росинки.

Буквально околдованная, Леопольдина созерцала это великолепие, так изящно оформленное. Она чувствовала себя маленькой девочкой, ослепленной видом сокровищ, рожденных из минеральной росы, ведь каждый алмаз являл собою своеобразную иллюстрацию того, что земля породила самое изысканное.

Обогнув одну витрину, она неожиданно оказалась перед сверкающим платьем и буквально вытаращила глаза. Это было настолько красиво, что казалось нереальным; длинное платье, украшенное маленькими разноцветными алмазами, словно плетенное на коклюшках кружево, изящное и сияющее. Леопольдина долго не могла оторваться от этого зрелища. Она никогда ничего не видела столь прекрасного.

— Вам нравится это платье?

К шоку, который поразил ее при виде этой красоты, прибавился шок при звуке голоса, донесшегося из темноты, голоса, который заставил ее задрожать. В рассеянном свете показалось лицо Иоганна Кирхера. Какое-то время они вместе полюбовались смешением фибры[54] и камней.

— Оно великолепно, не правда ли?

— Да. Прекрасно. Откуда оно?

Кирхер не ответил. В тишине слышно было их дыхание. Леопольдина чувствовала взгляд Кирхера и наконец нашла в себе силы тоже посмотреть на него. Она была словно в тумане. Они долго стояли лицом к лицу, не говоря ни слова.

Иоганн Кирхер достал из кармана ключ и открыл витрину. Леопольдина поняла, что он собирается сделать. Она не хотела этого, но в то же время тем более не хотела противиться воле этого мужчины, который уже снял платье с манекена и протянул ей.

— Доставьте мне удовольствие, — сказал он ласково. — Наденьте его, прошу. Мне так хотелось бы увидеть его на вас.

Леопольдина взяла платье кончиками пальцев, боясь, что оно вдруг рассеется как сон. Она не могла опомниться от того, что держит это чудо в своих руках. Кирхер дотронулся до ее плеча:

— Прошу вас, Леопольдина.

В полной растерянности она поискала глазами затененный уголок. Она отошла туда, разделась и облачилась в светящуюся ткань. Рядом с ней глубоко и тяжело дышал Кирхер.


Черный «фиат-панда» оставил справа Пантеон, проскользнул по узеньким улочкам Пятого округа и остановился около невзрачного бистро на улице Фельянтин, уже закрытого в этот ночной час. Впрочем, пассажиры машины и не рассчитывали заходить в него, они уже достаточно выпили в этот вечер. По правде сказать, даже при поверхностном контроле на алкоголь их немедленно отправили бы в отделение полиции. Но после напряженного дня они оба почувствовали желание расслабиться в баре на Сен-Жермен-де-Пре. Вспомнили события и людей, давно потерянных из виду. И теперь, в машине, они смеялись и дуэтом пели старые песни в стиле рока их студенческих времен. «Smoke on the water…» — горланил пассажир писклявым голосом, от которого не отказался бы и сам солист рок-группы «Дип пёрпл», передавая известнейшую ритмическую фигуру гитары с изяществом авиационного реактора, что привело в дикий восторг сидящую за рулем его спутницу.

— Питер, ты мог бы стать потрясающим певцом! — воскликнула Лоранс Эмбер.

— Я попытался! Когда учился в лицее, играл в группе на гитаре. Мы выучили три произведения.

— И что?

— Но так и не добрались до четвертого. Еще до этого разбежались.

Они расхохотались.

— Черт побери, — сказал американец, вытаскивая свою огромную фигуру из машины, — почему в Европе вы конструируете такие маленькие автомобили? Вы не можете ездить на «бьюике» или на «шевроле», как все?

— У нас нет мании величия! Ты должен это знать!

Своим обычным громовым голосом Осмонд закричал:

— О, Лоранс!.. Почему мы такие разные?

Она взяла его за руку, и они медленно пошли, наслаждаясь мягкостью ночи.

— Что ты подразумеваешь под «мы»? — спросила Лоранс шаловливым тоном.

— Ну, американцы и европейцы…

— И ты думал только об этом?

Питер Осмонд почувствовал, что краснеет, как мальчишка.

— Я хочу сказать… Ты и я тоже. Мы очень разные. Ты красива, ты обаятельна, ты элегантна…

— А ты старый хиппи-переросток!

— Вовсе не переросток… Скажем, я менее элегантен… И потом, это правда, у тебя в науке одна концепция, у меня другая, и они поистине непримиримы…

— Не будем возвращаться к этому, Питер… Благодаря нам фанатизм отступает. Потому что мы стараемся примирить теорию Дарвина и религиозную веру. Мы утверждаем, что наука — не порождение дьявола.

— Несмотря на твое «гармоничное притяжение»?

Лоранс Эмбер дружески шлепнула его по руке.

— Ты грубиян. Ты смеешься надо мной.

Он остановился, взглянул на небо, потом на нее.

— Уже три дня я говорю себе: есть ли во всем этом смысл? Правильный ли я сделал выбор? Между нами могло бы все сладиться?

Лоранс чуть пожала плечами.

— По крайней мере с моими философскими концепциями мы находим путь ко всему, — сказала она.

Осмонд от души рассмеялся.

— Кстати, о пути… По твоему мнению, мы идем к моей гостинице? Улица Фер-а-Мулен…

Она достала из сумочки ключи и пристально посмотрела в глаза Осмонду. В ночи ее белки сверкали, словно два брильянта.

— А если мы повторим? — И так как Осмонд смотрел не понимая, она добавила: — Я хочу сказать… по последнему стаканчику.

Они долго стояли лицом к лицу, не говоря ни слова.


Леопольдина медленно вышла из темноты — изящная, грациозная фигурка в ауре сверкающих камней. Каждый шаг заставлял платье переливаться чудесным светом. Иоганн Кирхер, застыв, зачарованно смотрел, как она приближается. Он взял ее руку, и Леопольдина не противилась. Он притянул ее к себе, не спуская с нее глаз. Казалось, он потрясен, словно ее вид вызвал у него настоящий шок. Кирхер закрыл глаза, а его дрожащие руки легли на ее бедра, поднялись выше, погладили выпуклую грудь. Леопольдина тоже закрыла глаза, откинула назад голову и предалась ласкам мужчины, которого она втайне так жаждала.


Лоранс Эмбер поставила стакан на стол, в ритме музыки «Компей секундо» подошла к Питеру Осмонду и обвила руками его шею. Осмонд осторожно попытался высвободиться из объятия.

— Лоранс… Зачем?

Но она, казалось, не слышала и легко коснулась губами его шеи, шепча: «Затем, чтобы было очень-очень хорошо…» Если бы Питер Осмонд решил не заходить дальше, он не продемонстрировал бы это с большим умением. Он держал руки, не касаясь своей подруги, не оставляя своего стакана с виски.

— Официально я еще женат…

Но Лоранс уже скользнула руками ему под майку и ласкала его спину.

— Ты женат совсем чуть-чуть… Ты же сказал мне, что вы расстались…

— Это правда, но…

Рука Питера, в которой он держал стакан, как нельзя кстати наткнулась на какую-то мебель. Теперь Осмонд был полон желания найти путь к бедрам Лоранс, однако все же предпринял последний весьма слабый отвлекающий маневр.

— Лоранс… Это не имеет будущего…

Но соблазнительница знала свою власть. Она откинулась назад, открывая пышность своего декольте и медленно проводя ногтями по его спине. Эта ласка, как всегда, произвела должный эффект. Словно электрический разряд пробежал по всему телу Питера. Он схватил ее и страстно поцеловал. Через несколько секунд они уже срывали одежды, направляясь к кровати.


То, что произошло далее, достаточно говорит само за себя и не требует нескромных комментариев. Бесстрастный и объективный наблюдатель ограничится констатацией факта, что процессы обольщения, которые определили флирт Леопольдины Девэр и Иоганна Кирхера, с одной стороны, и единение Лоранс Эмбер и Питера Осмонда — с другой, следовали разными путями, и мы можем только восхищаться разнообразием человеческих отношений. Тем не менее он отметит, что этот разгул страстей произошел в обстановке, отмеченной серией насильственных смертей. Нужно ли видеть в этом простое совпадение или же эффективную причинную связь? Близость смерти сказалась на половых отношениях этих человеческих существ?

Мы должны предположить, что этот вопрос, если отрешиться от сентиментальности, оказывается чертовски дарвиновским.

ПЯТНИЦА

Только разум ящерицы способен познать потусторонний мир.

Сиоран. Горестные силлогизмы

ГЛАВА 29

Двое мужчин вполголоса беседовали в зале Теодора Моно. Если судить по их виду, можно было бы поклясться, что они собирают свои личные вещи, чтобы покинуть это место. Именно тем и занимались Питер Осмонд и отец Маньяни. Но, разбирая и раскладывая свои записи, сделанные в процессе исследований, они еще и вырабатывали настоящий план битвы.

— Я знаю немного больше об этом Иве Матиоле, — проговорил священник. — Он учился в Соединенных Штатах, если точно — в Остинском университете в Техасе. Был блестящим студентом.

— А потом?

— Окончил лучшим из своего выпуска семьдесят девятого года, несколько лет преподавал в Остине, потом, в восемьдесят восьмом, вернулся во Францию. Был назначен на должность сначала в Монпелье, потом, в девяносто втором году, в Лионе. С девяносто пятого преподавал в Париже, в Дофине. А потом он утратил свой престиж в университетской среде.

— Вы на редкость хорошо осведомлены, Марчелло.

Священник скромно улыбнулся.

— Мы имеем доступ ко многим источникам. Скажем так: сотрудничество между Ватиканом и французским государством оказалось эффективным.

— И тем не менее я не ожидал такого от вас…

— Все каналы информации ведут в Рим, Питер. В данном случае они стали для нас ценной помощью.

— Что вы хотите сказать?

— Ив Матиоле близок к одной евангелистской церкви, к храму Клер-Вуа. Эта церковь славится своими тесными связями с самыми ярыми приверженцами традиций, с протестантскими кругами, а именно с американскими.

— Of course! В восьмидесятом году Остинский университет находился в центре многих научных споров. Там некоторые ученые тоже решили оспорить в суде правомерность преподавания эволюционных теорий.

— Верно. Смута продлилась несколько лет, пока Верховный суд не вынес решение в пользу сторонников Дарвина. Но я обнаружил другое. И это наверняка вас заинтересует. — Отец Маньяни порылся в своих бумагах — в тех, что он уже разобрал, — и протянул Осмонду листок. — Взгляните, кого я отыскал среди бывших учеников Матиоле в Остине.

Осмонд застыл от удивления.


Леопольдина в последний раз оглядела свою прическу и макияж в зеркале туалетной комнаты библиотеки. И с непринужденным видом легким шагом направилась к выходу.

Погода была прекрасная, словно лето не хотело сдавать позиции, и она была так счастлива, когда Алекс, увидев ее в то утро, сказал: «О, да ты влюблена!» И правда, она не могла этого скрыть, снова и снова вспоминая те поцелуи, те ласки, потом ту романтическую прогулку по улицам Парижа до самого мыса острова Сен-Луи, игру огней в Сене. Он проводил ее до дома и, как галантный кавалер, ничего не потребовал большего. Неужели Леопольдина отказала бы ему, но ей хотелось, чтобы их сближение проходило не так стремительно. У них есть время узнать друг друга. Это только обострит их желание.

Сославшись на срочную работу, она отлучилась. Прошла через галерею эволюции, где уже толпилось много туристов, и, войдя в величественное здание, взяла направо, туда, где располагалась администрация. В конце коридора она увидела бронзовую табличку: «Главный хранитель». Глубоко вздохнув, она постучалась.

С колотящимся сердцем Леопольдина вошла в кабинет. Иоганн Кирхер сидел за письменным столом с прозрачной столешницей, покоящейся на искусно изогнутых спиралью металлических трубах. Справа — шкафы с книгами, все — по истории наук, слева — полки, где чучело рыси соседствовало с аметистом самой чистой воды и маской аборигена. Здесь гармонично соседствовали дерево и сталь, искусство и наука, создавая ощущение порядка, ясности и уравновешенности.

Иоганн Кирхер поднял глаза от книги и холодно спросил ее:

— Чем могу служить вам, мадемуазель?

Она была обескуражена. Она-то вообразила себе такое… Тридцать шесть возможных сцен после того, что произошло в галерее минералогии… Но только не это замкнутое лицо, не этот холодный взгляд…

— Э-э… Я… я хотела сказать вам…

— Я вас слушаю.

Растерявшись от холодности Кирхера. Леопольдина приняла деловой тон и спешно придумала:

— Да, я хотела… я хотела спросить вас… о том чемодане, вы помните, я говорила вам о нем в хранилище…

Иоганн Кирхер не спеша поднялся, подошел к окну и погрузился в созерцание Ботанического сада.

— И что?

— Я хотела узнать, нашли ли вы его… Потому что я изучаю документы, которые сопровождали его, и…

— И?

— Я почти убеждена, что этот чемодан принадлежал Тейяру де Шардену. Или был предназначен для него… В общем, что он имеет отношение… к нему.

Леопольдина мягким шагом подошла к окну. И так как он никак на это не отреагировал, она решилась положить руку на его предплечье.

Кирхер вздрогнул и отстранился. Опешив, она посмотрела на него:

— Что я вам сделала?

— Ничего, — сказал Кирхер с высокомерным видом. — Вы не сделали мне абсолютно ничего.

— Но вчера вечером…

— Вчерашний день принадлежит прошлому. И не будем больше вспоминать о нем.

Леопольдина почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.

— Но… это мне приснилось?

Кирхер уставился на какую-то точку на горизонте.

— Послушайте… То были особые обстоятельства, я был в своего рода экзальтации. Может, из-за этих алмазов вокруг нас… Не знаю, что на меня нашло. Сожалею, но я предпочел бы, чтобы мы придерживались отношений чисто профессиональных.

Он повернулся к ней. На короткое мгновение Леопольдине показалось, что Кирхер произнес эти слова с горечью, но быстро овладел собой.

— А теперь извините, но у меня очень важное совещание со службой безопасности. Если я что-нибудь узнаю об этом чемодане, поставлю вас в известность. Спасибо, мадемуазель.

Не веря, Леопольдина молча смотрела на него. Она никак не ожидала такого хамства со стороны мужчины, который старался поддерживать имидж человека безупречного.

Она бросилась вон из кабинета, хлопнув дверью.


Питер Осмонд чувствовал себя превосходно. Немного устал, конечно, после довольно короткой ночи, но ничего. Он сумел устоять перед предложением Лоранс, которая была как никогда нежна, остаться у нее и проспать все утро. Ему не была неприятна эта игра в продолжение их отношений, но он не хотел рисковать, продлевая эту двусмысленную ситуацию. Главное его дело — вести расследование. Но этот эпизод уверил его в силе его привлекательности, что всегда приятно даже для ученого, поглощенного умственным трудом.

Вот почему он бодрым шагом прошел по улице Лежандр вдоль безликих строений Семнадцатого округа. Прошел мимо очаровательной церкви и маленькой, усаженной редкими деревьями площади перед ней и, пройдя еще метров сто, добрался наконец до дома номер 23. Высокий белый фасад одноэтажного дома, никаких табличек. Он толкнул грубую деревянную дверь и оказался в просторной комнате, явно недавно перекрашенной в белый цвет. Перед рядом строгих дубовых скамей стоял стол. Ни распятия, ни малейших признаков хоть каких-то религиозных атрибутов. Слева на вставленной в раму доске надпись большими черными буквами гласила: «Евангелистская церковь Клер-Вуа». Осмонд подошел и прочел там различные объявления:

15 сентября, в 20 часов. Конференция: Библия: история в толковании Мартина Уистлера.

17 сентября, в 20 часов. Встреча с Иеронимом Паппом, автором книги «Научная этика и вера».

18 сентября, в 13 часов. Обсуждение темы «Сексуальная мораль в XXI веке».

Фундаменталисты всегда прятались под весьма неопределенными названиями, чтобы легче было обманывать случайных докучливых посетителей. Они понимали, что прямая конфронтация разоблачит их непримиримое сектантство, и поэтому старались замаскироваться.

Стукнула дверь, отозвавшись эхом. Мужчина лет пятидесяти в темном костюме, с проседью, вошел через боковой вход. Он больше походил на бизнесмена, чем на пастора. И раньше еще Питер Осмонд знал, что одежда такого типа проповедников всегда продумана до мелочей, чтобы создавать впечатление респектабельности. У него не было ни малейшего желания вступать в философскую дискуссию с вошедшим. Он вышел из храма и быстрым шагом направился в сторону позолоченной ограды парка Монсо.


С поникшей головой Леопольдина сидела на скамье в зверинце. Рядом с ней метал громы и молнии Алекс;

— И он посмел сделать это? Он тебя соблазняет, а назавтра отшвыривает, словно драный носок? Но я набью ему морду, этому подлецу!

Было ясно, что Алекс готов был исполнить свою угрозу. Он не мог допустить мысли, что кто-то может играть с чувствами его приятельницы. И тот факт, что речь шла о главном хранителе «Мюзеума», не имел никакого значения. Так же, как и разница сантиметров в шестьдесят в росте. Верность он ставил превыше всего, а такое поведение в его глазах было самым страшным оскорблением. И потом, недавнее знакомство Алекса с прессой создало ему славу борца за справедливость. Во всяком случае, в его собственных глазах.

— Но за кого он себя принимает, этот парень?

— Этой моя вина, — сказала Леопольдина, — я не должна была верить ему. Я наивна.

— Ну и что?! — воскликнул Алекс в ярости. — Этот господин имеет какую-то власть и возомнил, что ему все дозволено! Я научу его вежливости, да, ты увидишь!

— Оставь, Алекс… В следующий раз я не поведусь на такую комедию…

Молодой служитель не успокаивался. Он увидел Леопольдину с пустым взглядом, не обращавшей внимания на снующих мимо посетителей, и настоял, чтобы она рассказала о причине своей меланхолии.

— Я не думала, что он такой. Вчера он был так мил, так предупредителен…

— Так всегда бывает у мужчин, Лео, не следует доверяться внешности… — Алекс знал, о чем он говорит. — Ну как? — спросил он, покровительственно кладя руку ей на плечо. — Если хочешь, я побуду с тобой сегодня вечером. У меня, правда, кое-что намечено, ноя могу отменить.

Леопольдина покачала головой:

— Нет. Очень мило с твоей стороны, но я хочу побыть одна. И потом, пожалуй, мне надо работать. Я сегодня еще ничего не сделала.

Леопольдина посмотрела на сурков, суетящихся около своих норок. У них нет таких проблем, они… Они живут беззаботно. Для них слова «предательство» и «верность» ничего не значат. Черт возьми, кто придумал любовь? Дарвин мог ответить на это? Можно было избавить от мук любви?

И, словно в ответ на свой вопрос, она увидела Сервана. Вот он наверняка не из тех, кто смог бы объяснить это… Он, возможно, разбирается в генетике, но даже не знает, что такое чувство… Еще один грубиян! Но на деле… Откуда он выходит? Он закрыл дверь старою сарая, что стоит на краю зверинца, прямо напротив вивариума. А она всегда думала, что это подсобное помещение пустует.

— Алекс, скажи мне…

Но Алекс, предварительно убедившись, что никто за ними не наблюдает, достал какую-то странную сигарету, небрежно скрученную, и показал ей с видом конспиратора:

— Хочешь? Мы можем покурить это в сторонке. Прогоняет все заботы.

— Алекс! Ты неисправим! — вздохнула она и чмокнула его в щеку.

Она ушла из зверинца все еще с тяжелым сердцем, но все-таки чувствуя облегчение оттого, что смогла выговориться. Что за жизнь была бы без дружбы? Вот наконец нечто, что науке никогда не удастся доказать…


Леопольдина направилась к галерее минералогии, снова и снова проклиная себя за свою наивность. Как могла она попасться на удочку Иоганна Кирхера? Ведь она уже миновала возраст, когда верят в очаровательного принца! За своей чопорной внешностью этот тип оказался вульгарным обольстителем, низкопробным щеголем. Она тем более не могла извинить свою слабость, что вся ее энергия сейчас должна быть сконцентрирована на других делах, более важных. Профессор Питер Осмонд и отец Марчелло Маньяни, они-то не тратят время по пустякам и не находят удовольствие в нелепых шашнях.

Вот почему она была крайне удивлена, увидев двух мужчин, вполголоса что-то обсуждающих над стоящим в коридоре ксероксом. Даже не глядя на документ, который копировался явно раз в тридцатый, они серьезно беседовали. Жужжание аппарата почти перекрывало их голоса.

— Вы думаете, что я должен присутствовать на этой пресс-конференции? — тихо говорил Осмонд.

— Конечно, — отозвался отец Маньяни. — Не для участия в возможных дебатах, а просто посмотреть, что там будет. Весьма вероятно, теперь они близки к тому, чтобы идти в открытую.

— Вы говорите, что Руайе тоже…

— В этом я почти уверен.

Они замолчали, и Леопольдина обнаружила свое присутствие.

— Что, я вас застала во время мессы без песнопения? — сказала она игривым тоном, но тотчас почувствовала всю неуместность своих слов, ведь обращалась к служителю Церкви. — О, простите, святой отец…

— Ничего, Леопольдина. Но вы правы, мы предпочли поговорить в укромном уголке. Так надежнее.

Любопытство Леопольдины снова возросло. Было очевидно, эти двое замышляли что-то очень важное. Она решила подождать и узнать, что последует дальше.

— Итак, согласен, — сказал Осмонд. — Вы меня убедили.

— Ладно. — Отец Маньяни небрежно сунул фотокопии в свой портфель. — Мы завтра увидимся, Питер?

— Как договорились.

Они обменялись понимающими взглядами. Леопольдине казалось, что она смотрит какой-то шпионский фильм, в котором герои пользуются шифровками. Священник тихо удалился.

— Вы мне скажете, что затеваете? — спросила Леопольдина, не скрывая своего нетерпения.

Вместо ответа Осмонд приложил к губам указательный палец, потом недвусмысленным жестом широко повел рукой: стены имеют уши.

Они постояли еще немного и отошли от аппарата.

В этот субботний предвечерний час большинство служащих уже ушли, и в пустынных коридорах их шаги отдавались эхом. Леопольдина бросила взгляд в окно: небо было затянуто, снова надвигалась гроза. Полки и витрины заволакивались мраком. Какое-то зеленое растение вырисовывало против света свой силуэт рядом со скалой, форма которой напоминала развалины Помпеи под лавой Везувия. Атмосфера снова становилась давящей.

Леопольдина подождала, пока они оказались в лифте одни, и вполголоса спросила Осмонда:

— Что происходит?

— Марчелло добыл приглашение на пресс-конференцию Научного общества, это завтра утром, — ответил он. — У меня нет ни малейшего желания присутствовать там, но он думает, что, возможно, будет интересно сходить туда, поскольку я главный редактор журнала «Новое в эволюции».

— Что вы имеете в виду под «добыл приглашение»?

— Скажем, его друзья позаимствовали и… сфальсифицировали.

— Хорошенькое дело… Но зачем?

— Затем, что, по словам Марчелло, именно там скрывается ключ от тайны. Пока я не могу сказать тебе больше. А у тебя есть новости о Паркере?

Леопольдина достала из кармана испещренный пометками листок.

— Тоби Паркер пользуется инвестиционным фондом под названием «Истинные ценности» для отмывания грязных денег.

— «Истинные ценности»… — усмехнулся Осмонд. — Он надеется на диплом святости, наверное.

— Местоположение «Истинных ценностей» подтверждает, что этот фонд занимается лишь организациями гуманитарного толка. Судя по всему, список компаний и предприятий, которые они инвестируют, довольно разнообразен. Смотрите…


Они уже были на первом этаже. Глядя на листок, Осмонд остановился, не обращая внимания на выставку драгоценных камней. А вот у его спутницы это чарующее видение вызвало столь тяжелое воспоминание, что она повлекла американца к выходу.

Ветер разбушевался. Сторожа свистками и громкими криками объявляли о закрытии Ботанического сада. Толпы любопытных бродили по аллеям, чтобы проникнуться атмосферой этих почитаемых мест, ставших вдруг опасными. Словно стервятники, они оглядывали служащих, выходящих из зданий, прикидывая в уме степень их ответственности за разыгравшуюся трагедию. Кто в «Мюзеуме» серийный убийца? И они чувствовали себя в большей безопасности, потому что не принадлежали к этому кругу. На скамейке мужчина читал последний выпуск «Монд». На первой странице заголовок гласил: «Серия необъяснимых убийств в Национальном музее естественной истории».

Леопольдина и Осмонд поспешили к выходу на улицу Кювье, чтобы поскорее уйти от инквизиторских взглядов. И тихо продолжили разговор. Осмонд указал на одно слово на листке.

— «Оливер»… — сказал он. — Они повсюду… Хотел бы я знать, чем можно объяснить такую страсть к наукам… Леопольдина, у меня есть для тебя очень важное поручение. Но прежде всего я должен предупредить тебя, что это опасно. Абсолютно необходимо, чтобы ты держалась подальше от одной личности. Я не хочу вмешиваться в то, что меня не касается, но…

Леопольдина сочла нужным оборвать вкрадчивое вступление Осмонда.

— Вы хотите сказать о Норбере? Я знаю, что его подозревают в связи с несчастным случаем с Аланом… Но он к этому непричастен. Он честный парень, может, правда, немного бестактный…

Раздавшийся голос буквально пригвоздил ее к месту. Его голос.

— Мадемуазель Девэр…

На повороте к теплицам появилась изящная фигура Иоганна Кирхера. И сразу сердце Леопольдины забилось сильнее, ноги задрожали, голова закружилась. И все же, наученная по меньшей мере странным поведением главного хранителя, она заставила себя принять невозмутимый вид.

— Да, мсье Кирхер?

— Мне жаль, что беспокою вас, но… — Кирхер отвел взгляд от Леопольдины и теперь созерцал бронзовую скульптуру, что была в двух шагах от них, — мне хотелось бы поговорить с вами завтра утром по поводу блокнота, о котором вы мне рассказали. Могли бы мы встретиться в десять часов в хранилище редких книг?

Леопольдина была слишком оскорблена, чтобы так легко согласиться на его предложение. Она сделала вид, что размышляет.

— В десять часов… Боюсь, что это невозможно, у меня важное совещание… Если вас устроит, то, скажем, в одиннадцать.

— Отлично, в одиннадцать часов. Итак, до завтра. — И, явно отдавая дань вежливости, он проявил внимание к американцу: — Право, профессор Осмонд, я искренне огорчен тем, что ваши исследования завершились таким неожиданным образом. У вас останутся плохие воспоминания о вашем пребывании в «Мюзеуме».

— Кто вам сказал, что мои исследования завершились? — холодно спросил Осмонд.

Леопольдина резко повернулась к нему. Что означает такая реакция? Гордость? Зависть? Его враждебность по отношению к главному хранителю бросалась в глаза… Однако тот не утратил благожелательности, и так как выход на улицу Жоффруа-Сент-Илэр был временно закрыт из-за подрезки деревьев, указал им на другой, самый близкий, метрах в тридцати, около здания корпуса китов…

— К сожалению, — посетовал он, — утрата этого метеорита невосполнима. Несмотря на предпринятое расследование, мы не смогли найти ни его… ни тех, кто его украл.

— Они были хорошо осведомлены, — безразличным тоном проговорил Осмонд.

— Как бы там ни было, знайте, вы всегда будете желанны у нас.

— Это очень приятно, но я еще не уехал.

Леопольдина немного отошла в сторону: она уже устала от этих бесконечных конфликтов. Она почувствовала, что ей надо защитить себя от скрытой агрессивности, которая охватила всех и распространялась в воздухе.

Войдя в маленький внутренний дворик перед лабораторией млекопитающих и птиц, она почувствовала, что на нее кто-то смотрит, и, подняв глаза к окну на третьем этаже, встретилась с взглядом Лоранс Эмбер.

Лоранс смотрела прямо на нее совершенно застывшим взглядом.

Мертвым взглядом.

ГЛАВА 30

Кирхер бросился к двери, которую открыл своим магнитным пропуском, и вместе с Осмондом и Леопольдиной быстро прошел через длинные коридоры старого павильона, заполненные чучелами мелких млекопитающих и грызунов, лесных мышей и лис — в естественных позах или стоящих на задних лапах, с оскаленными, блестящими зубами пастями. Немного поодаль в тусклом, падающем из окна свете видны были десятки чучел птице разноцветными оперениями и распущенными крыльями.

Среди этой застывшей фауны в тусклом свете стояла в белом халате, словно призрак, Лоранс Эмбер. Убийца скрестил ей руки и поставил тело на прозрачную подставку с металлической подпоркой. Лицо Лоранс было ужасающе невыразительно.

К блузе была пришпилена бирка, похожая на ту, что Осмонд снял с трупа Аниты Эльбер. Но на этот раз на ней была надпись, два слова, написанные большими буквами:

HOMO DEGENERIS[55]

— Итак, вы провели весь день в библиотеке? — спросил лейтенант Коммерсон Иоганна Кирхера.

— Да. Вы хотите знать, есть ли у меня свидетели? — с раздражением спросил главный хранитель.

Полицейский был удивлен его агрессивным гоном. Он счел необходимым объяснить:

— Полно, мсье Кирхер. Я просто веду расследование.

Его слова сопроводил оглушительный раскат грома. Началась гроза. Группа уголовной полиции примчалась на место происшествия и, как всегда, вынуждена была убедиться, что прибыла слишком поздно. Комиссар Руссель шагал взад и вперед по немного душному читальному залу, где производилось дознание, разгневанный всем и ничем разом, главным образом самим собой, тем, что он не сумел положить конец этой серии убийств, хотя и наводнил «Мюзеум» полицейскими в штатском. Как можно было перетаскивать трупы под носом стражей порядка так, чтобы остаться никем не замеченным? Это был вызов здравому смыслу. К тому времени как обнаружили тело Лоранс Эмбер, большинство посетителей уже покинули сад. Следовательно, убийца смог установить тело у окна при относительном безлюдье. И все же какая смелость! Чтобы выполнить это, он должен был бы прятаться, воспользоваться инструментами, столом… Впрочем…

Комиссар Руссель обратился к шефу бригады криминальной полиции:

— Барнье, вы можете объяснить мне, как этот сумасшедший сделал такое?

— По правде сказать, комиссар, сработано умело. Убийца воспользовался сложным методом изготовления чучел. Выпотрошив тело, он сохранил его форму с помощью полиуретана, потом заполнил пустоты пенистым полистиролом, зашил тело и закрепил все с помощью синтетической смолы. К ней он добавил очень сильный отвердитель, чтобы быстро добиться полимеризации. Этот синтетический полистирол затвердевает меньше чем через час. Таким образом убийца сумел подготовить тело и быстро перетащить его без всяких помощников. Тщательная работка.

— Спасибо за лестную оценку его труда. Когда я поймаю этого негодяя, то передам ему ваши поздравления. Ну а остальное?

Барнье недоумевающе посмотрел на Русселя. Он уже тоже потерял голову?

— Что — остальное, комиссар?

— То, что оставалось от тела, черт возьми! Где это?

— Вы хотите сказать — внутренности и…

— Да, но давайте без подробностей…

— Понятия не имею. Мы ищем.

Комиссар Руссель в ярости взмахнул рукой. Ищут… Он четыре дня только это и делает… Допрашивает людей, которые ничего не видели, ищет невидимые улики… Начальство ему заявило, что если он не добьется результата в самое ближайшее время, то может сдать дело. С ним такого ни разу не случалось за двадцать пять лет службы! На кон поставлена его репутация.

Лейтенант Вуазен между тем допрашивал Питера Осмонда. Американец отвечал на его вопросы односложно. Да, он хорошо знал Лоранс Эмбер. Да, он расстался с ней этим утром, около восьми часов. Нет, у него нет ни малейших предположений, кто убийца. Да, у него есть алиби, отец Маньяни может засвидетельствовать, что они почти весь день провели в разговорах в зале Теодора Моне. Он упомянул мимоходом о стычке между Лоранс Эмбер и Серваном. Но когда обнаружили тело Лоранс Эмбер, Сервана видели в другом конце «Мюзеума», около галереи геологии, и это в какой-то мере отметало подозрения.

— Приведите ко мне этого Сервана! — крикнул комиссар Руссель. — Я хочу сам допросить его. Что же касается вас, профессор Осмонд, то попрошу вас пока оставаться в пределах досягаемости французской юстиции!

Американский ученый поднял голову:

— Простите?

— Не хочу вас обязывать, — продолжил комиссар, — но я отмечаю, что преступления следуют одно за другим с тех пор, как вы приехали в «Мюзеум». Вы не будете отрицать, что такое совпадение заставляет задуматься.

Питер Осмонд рывком вскочил и закричал:

— What are you saying, bastard?[56] Вы считаете меня способным на такое?

— Спокойно! — крикнул Руссель. — Мы продолжим этот разговор в моем кабинете!

Стиснув кулаки, Осмонд взял себя в руки, глубоко вздохнул и пронзил комиссара взглядом. Потом ударом ноги открыл дверь и вышел из комнаты, оттолкнув встревоженного криком полицейского в форме.


Прижавшись лбом к оконному стеклу на первом этаже, Леопольдина смотрела, как дождь хлещет деревья. Молнии озаряли Ботанический сад призрачным светом. Каждый удар грома болью отзывался на ее нервах. Она дрожала, словно листик на дереве, не в силах отрешить свой разум от того фантомного видения. Кто, кто был настолько безумен, что совершил такую гнусность? Эта жестокость была просто… дьявольской. Леопольдине стало страшно. Каждая клеточка ее существа заледенела от ужаса.

Чья-то рука легла на ее плечо. Она вскрикнула. Иоганн Кирхер сказал самым ласковым голосом:

— Вы дрожите, Леопольдина. Вы плохо себя чувствуете?

Она глубоко вздохнула.

— Я все время думаю об этом. Это ужасно.

— Пожалуй, вам лучше пойти домой. Хотите, я вас провожу?

Леопольдина почувствовала, что в ней просыпается желание. Она посмотрела на Иоганна Кирхера с признательностью, но тут вмешался Питер Осмонд:

— Нет, ею займусь я.

Тон американца не допускал возражений. Двое мужчин обменялись взглядами. Леопольдина вмешалась.

— Я останусь с мсье Осмондом, — сказала она. — Мне кажется, он нуждается в небольшой поддержке. Спасибо.

Главный хранитель элегантно отступил. Леопольдина и Питер Осмонд ушли.


— Итак, подведем итог, — сказал комиссар Руссель своим подчиненным, собравшимся в его кабинете. — Лоранс Эмбер провела ночь с Осмондом. Он утверждает, что они расстались утром. Консьержка дома Эмбер подтверждает, что он ушел около восьми часов. Эмбер вышла из дома в девять тридцать. Осмонд вернулся в «Мюзеум» и провел день с отцом Маньяни, кроме промежутка между тринадцатью и пятнадцатью часами, когда пошел побродить по парижским улицам.

— Вот это странно, — вставил слово лейтенант Вуазен.

— Действительно… Но реально ли за это время убить Эмбер и ее… тело подвергнуть такой обработке?

— Нет, — резко сказал Барнье. — Чтобы совершить такое, нужно не меньше пяти часов. При условии к тому же, что это специалист по препарированию.

— В котором часу, по-вашему, Лоранс Эмбер была убита? — высокомерным тоном спросил Руссель.

— Я, пожалуй, не смог бы сказать вам точно, — смущенно ответил Барнье. — Надо бы дать мне еще немного времени, чтобы дополнительные анализы…

— У нас нет больше времени! — рявкнул комиссар Руссель, стукнув по столу. — В котором часу, приблизительно?

— Я бы сказал… между одиннадцатью и тринадцатью часами.

— Это делает американца возможным подозреваемым, — рискнул высказать предположение Коммерсон.

— Да, — сказал Руссель. — Впрочем, его реакция сейчас была не вполне ясной. Словно он не желал взглянуть в лицо действительности.

— Но почему бы ему убивать Делма? — спросил лейтенант Вуазен. — Он относился к нему с уважением, Делма был его учителем. А Эмбер? Он только что провел с ней ночь…

— Я уже повидал вещи и более странные, поверь мне. Типов, снедаемых злобой или угрызениями совести, которые свихнулись… Как бы там ни было, у этого парня совесть неспокойна. И не забывайте о записке, найденной в кабинете Аниты Эльбер… Нет, это слишком много для одного человека. Коммерсон, завтра установи за ним слежку и не упусти ни одного его шага. Я уверен, он что-то скрывает.

— Хорошо, — согласился лейтенант Коммерсон, как всегда, делая пометки в своем блокноте.

— А священник? — спросил кто-то.

Комиссар Руссель повернулся, чтобы узнать, кто мог высказать такую глупость. Он едва сдержал свой уже ставший легендарным приступ гнева, взяв себя в руки.

— Да, — сказал лейтенант Вуазен, который, как всегда, рассуждал вслух. — Если кого-то и могли бы терзать угрызения совести, так это священника…

Руссель быстро среагировал;

— Осмонд сказал, что они провели день вместе, беседовали.

— Это он так утверждает. Он вполне мог провести день иначе. И потом, после кражи метеорита ему нечего больше делать в Париже. Он может где-то приятно провести время и попросить отца Маньяни подтвердить его алиби. И священник согласится — тем более охотно, что у него в голове иные планы…

— Ты хочешь обвинить Осмонда и Маньяни в том, что они прикрывают друг друга? — подбросил мысль Руссель.

— А почему нет? — ответил Вуазен, пожав плечами. — В таком деле все непостижимо. До сих пор мы не рассматривали отца Маньяни в числе подозреваемых исключительно потому, что он священник. Но замечу, что, расследуя убийство как Аниты Эльбер, так и Мишеля Делма, мы ограничились лишь взятием у него показаний, не больше.

После этих слов наступило долгое молчание. Был слышен только шум дождя за окном.

— В то же время мы видели его в кабинете Мишеля Делма в вечер исчезновения, — продолжил Вуазен.

— Кроме того, — добавил лейтенант Коммерсон, — он один-единственный знал шифр замка сейфа, где находился метеорит. Это еще одна деталь, над которой следует подумать.

Комиссар вздохнул.

— Это деликатный момент. Надо будет узнать что-то о нем. Но тайком.

Лейтенант Вуазен поддакнул.

— А Годовски? — встревоженно спросил Коммерсон.

— Этого мы освободили, — сказал комиссар Руссель. — Но следим за ним. Во всяком случае, одно можно сказать с уверенностью: к смерти Лоранс Эмбер он непричастен. Хоть одно известно наверняка…

Некоторое время комиссар молчал. Он стоял у окна и вглядывался в темноту, словно хотел увидеть там проблеск истины.

— А теперь, — сказал он, возвращаясь к собравшимся, — вернемся к гипотезе, что речь идет об одном убийце. Что мы знаем о нем?

Вся группа погрузилась в глубокое раздумье. Наконец заговорил Коммерсон:

— Он силач. Лоранс Эмбер была убита не там, где обнаружили труп. Следовательно, его должны были перенести вместе с подставкой, которая поддерживала его. Это требует некоторых физических сил.

— Согласен, убийца — мужчина, — принял версию комиссар Руссель. — В этом, я думаю, нет ни малейших сомнений. А дальше?

— Он очень мобилен, — продолжил мысль Коммерсона Вуазен. — Он свободно перемешается по всей территории «Мюзеума». Он должен внушать полное доверие всем, кто с ним повстречается.

— Второй пункт. Дальше?

— Он крепок с точки зрения психологии, — добавил Барнье. — Поверьте мне, чтобы сделать то, что он совершил с Лоранс Эмбер, нужно иметь очень крепкие нервы. Тот, кто сделал это, — настоящий психопат.

— Следовательно, он уверен в себе, — вступил Руссель.

— Он очень упорный и обладает недюжинным хладнокровием.

— Своего рода поборник справедливости, — заключил итог комиссар Руссель.

— В общем, вырисовывается личность крупного ученого или священника, — подвел итог Руссель.

Снова наступила глубокая тишина. Было очевидно, что четверо полицейских испытывали то особое чувство охотника, который видит, как сеть окружает жертву.


А в это время, стоя на коленях на полу своего номера в гостинице, отец Маньяни был погружен в молитву. Телефонный звонок из полиции сообщил ему о смерти Лоранс Эмбер, и он никак не мог преодолеть отчаяние, которое охватило его. Он смотрел на распятие и умолял своего Спасителя:

— Господи, почему возможно такое? Ты, который проникаешь в души, можешь Ты объяснить мне это? Можешь принять такую заблудшую овцу в свою Церковь? Постижимо ли такое Зло? Милосердный Господи, сжалься над этим бедным грешником.

ГЛАВА 31

Леопольдина и Осмонд бесцельно бродили по мокрым улицам. Тихо и печально Осмонд рассказывал о своей страсти к юной и безумно влюбленной в него диссертантке Лоранс Эмбер. Он перебирал обрывки воспоминаний, словно самородки, которые навсегда перестали блестеть и превратились в простые камни. О прогулке в Версаль, о пикнике на Мосту искусств, о том, как она слушала его, поддразнивая, положив голову ему на плечо… Он не упомянул ни о последней ночи, ни о тяжелом предчувствии, которое возникло у него в Научном обществе. Но в эту минуту его охватила глубокая ностальгия, смешанная с яростью, и он замолчал. Питер смотрел на фасады домов на берегу Сены, которые еще несколько дней назад находил столь романтичными, и, опершись на парапет, смотрел на реку, которая текла, безразличная к времени и к трагедиям.

Леопольдина положила руку на его плечо.

— О чем выдумаете? Скажите мне, Питер…

Он медленно повернулся к ней и прижал ее к себе. Он чувствовал потребность обнять кого-то просто для того, чтобы ощутить себя менее одиноким. Чтобы абсурдность жизни показалась ему менее безоговорочной. Смущенная Леопольдина не отстранилась. Потом, почувствовав, что Осмонд немного расслабился, тихонько похлопала его по спине. Она не была уверена, но дрожь Питера очень напоминала рыдания.

— Пойдемте, выпейте что-нибудь горячее. Вам станет легче.

Леопольдина толкнула дверь своей квартиры. Было бы слишком жестоко оставить американца одного в парижской ночи. Она усадила его в комнате, а Тит тем временем мяуканьем выражал свое недовольство ее опозданием. Возвращение к мелким домашним заботам было, в конце концов, лучшим способом немного отрешиться от ужасных событий, которые они пережили за последние дни.

— Хотите кофе?

— А у тебя не найдется немного виски? — спросил Осмонд. — Мне, думаю, необходимо… немного подзавести мой механизм.

— Тонизирующий напиток? Сейчас.

Леопольдина порылась в шкафчике и достала бутылку рома. Этого было бы вполне достаточно, чтобы прогнать заботы, как говорил Алекс. Она налила Осмонду на дно стакана, он залпом выпил. Вторую порцию постигла та же участь. Только после третьей порции Осмонд пришел в себя и немного расслабился. Его взгляд все еще был блуждающим, но голова уже работала хорошо. Он начал рассуждать вслух:

— А что за человек, по-твоему, этот Серван?

Леопольдина ненадолго задумалась. Она искала наиболее подходящее определение и нашла только одно:

— Сумасшедший.

И она всем понятным жестом покрутила пальцем у виска.

— Ты видела его лабораторию?

— Да. И до сих пор не могу забыть этот мой визит.

— И на что она похожа?

— Настоящий бордель! Грязь, затхлый воздух, окна побиты, всюду разбросаны книги…

Леопольдина вдруг запнулась: она в эту минуту вспомнила нечто важное… Томик Ньютона! Она забыла его в кабинете профессора Флорю! Завтра надо обязательно его забрать!

А Осмонд продолжил свою мысль:

— А оборудование у него новое?

— Последние модели. Все новехонькое.

— А между тем он не финансируется «Мюзеумом», как сказал мне… Тогда откуда у него средства?

— От частных институтов, я полагаю…

— Да, но от каких? Я хотел бы также узнать о роли компании «Оливер» в Научном обществе…

— У вас уже есть какие-то мысли по этому поводу?

— Да, но мне нужно подтверждение. Я хотел бы, чтобы завтра утром ты нанесла визит руководителям «Оливера», чтобы официально узнать их мотивации. Если Тоби Паркер вложил деньги в это Общество, то у него были основания.

Леопольдина подняла брови.

— Но как я должна буду объяснить им свой визит?

— Well… Ты хранительница «Мюзеума» и готовишь докладную записку о спонсорстве науки. Когда речь заходит о том, что о них заговорят, дарители никогда не говорят «нет». Но избегай упоминать мое имя, это может настропалить… нет, насторожить их!

Леопольдина улыбнулась, отхлебнула глоток чаю, который она приготовила для себя.

— Я попробую добиться встречи, но боюсь столкнуться с теми же трудностями, что и с Серваном.

— Поверь мне, — сказал Осмонд, опустошая очередной стакан рома. — Эти большие компании нуждаются в связях и никогда не упускают случая. Все пройдет хорошо.

Леопольдина покачала головой, потом нахмурилась, словно воспоминание о встрече с Серваном покоробило ее.

— Но я хотела спросить вас вот о чем: над чем он работает, этот Серван? Никто ведь не принимает его всерьез.

— О, он изучает размеры мозга… Старый миф. Еще расистские теоретики девятнадцатого века считали, что существует связь между величиной мозга и интеллектом человека. Не говоря уже об опытах нацистов… Но все эти глупости уже давно отвергнуты. Что он надеется доказать?

— Генетическое подтверждение социальной иерархии? — рискнула предположить Леопольдина, которая теперь сидела на полу, упершись подбородком в колени.

— Доказать, что некоторые созданы для того, чтобы повелевать, а другие — подчиняться… Снова старая история… С тех пор как Дарвин высказал свои мысли о естественной селекции, ученые захотели воспользоваться ими, чтобы применить к человеческому обществу. К примеру, его собственный племянник, Франсис Гальтон,[57] ратовал за селекцию людей согласно их биологическим способностям. И даже в двадцатом веке лауреат Нобелевской премии по медицине Макфарлен Бернет[58] считал, что преступность обусловлена генетически и нужно заблаговременно изолировать всех тех, кто рискует стать преступником.

— Но это чудовищно! И ему дали Нобелевскую премию?

— Да… Поначалу люди такого толка действительно занимаются наукой. Но стоит им получить Нобелевскую премию, как они ударяются в философию. И тогда…

Осмонд широко развел руки, как бы очерчивая пределы глупости в ее бесконечной глубине.

— Но ведь вы, Питер, тоже философ… Когда вы выступаете против этих креационистов в Соединенных Штатах, вы должны им противопоставить философские аргументы.

— Скорее, псевдофилософские… — вздохнул Осмонд, окончательно завладевая бутылкой рома. — Но верно, ты права, наука не может обойтись без метафизических рассуждений. — Он снова наполнил стакан и теперь смаковал напиток. — Если хочешь знать мое мнение, то в деле, которое касается нас, мы целиком увязли в философии. Или, если быть более точным, в бреде человека, который считает себя философом…

— Выдумаете…

— Взгляни на факты: Хо Ван Ксан, Мишель Делма, Доране Эмбер — все трое ученые, но и все трое — верующие. Это не случайное совпадение.

— А Анита Эльбер? А Алан?

— Здесь у меня пока нет ответа. Но я убежден, искать надо в сфере метафизического спора, который кончился плохо. Или же…

— Или?

Леопольдина внимательно слушала Питера Осмонда. Тусклый свет лампы под абажуром освещал лицо американца в этом мистическом полумраке.

— Спора на религиозной почве.

Леопольдина глубоко задумалась над этими словами. Черт возьми, все-таки Франция двадцать первого века… Уже не убивают больше во имя Бога… Во всяком случае, в «Мюзеуме»… Она отказывалась верить в это… И все же… Все случилось так, словно под эгидой учреждения, где царит порядок, где соблюдаются самые строгие правила научных исследований, развертывалась какая-то подпольная жизнь, тревожная, наполненная демонами и странными идеями…

— Подпольная жизнь, — пробормотана она.

Осмонд взглянул на нее:

— Что ты хочешь сказать?

— «Подпольная жизнь»… почему?

Питер рывком вскочил. Истинный ученый, эмпирик вдруг взял верх над человеком, подавленным обуревающими его сомнениями.

— Леопольдина, вот, может быть, ответ на наши вопросы! Все было перед нами, достаточно было посмотреть!

Она недоуменно широко открыла глаза. Какая муха его укусила?

— Подвалы! Ведь в «Мюзеуме» много подвалов, разве не так?

Потерев рукой подбородок, Леопольдина обдумывала его слова.

— Действительно. Кажется, в начале восьмидесятых годов, когда строили Зоологический музей, вскрыли какие-то галереи под эспланадой. Но это подземное сплетение — как спрут, там легко затеряться. В тридцатых годах там обнаружили труп одного ученого, Виктора Жакмона,[59] умершего в незапамятные времена.

— Как это могло случиться?

— Виктор Жакмон умер во время миссии в Бомбей в тысяча восемьсот тридцать втором году. Его тело было перевезено в ящике в «Мюзеум» в тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Ящик, как это часто случается, где-то поставили и забыли о нем… а потом случайно обнаружили через пятьдесят лет. Жакмон был предан земле под Большой галереей, с почестями.

Потрясенный Питер Осмонд слушал, как молодая женщина объясняет это невероятное событие как нечто вполне естественное. Ох уж эти французы… Они могут потерять свои штаны, и это их не покоробит… настолько они ни во что не ставят собственный престиж. Но Осмонд отмел эти очень ненаучные антропологические размышления.

— Надо посмотреть планы «Мюзеума» времени сооружения Зоологического музея. Ты можешь достать их? Прямо сейчас?

Как обычно бывало у Осмонда, все должно было свершаться в минуту. Но Леопольдине не нравилось, что ею так командуют. Она встала и умиротворяюще махнула рукой:

— Послушай…

Осмонд поднял брови и улыбнулся:

— Теперь и ты мне тыкаешь?

Чтобы скрыть свое явное смущение, которое окрасило ее щеки, Леопольдина принялась собирать со стола посуду.

— Я думаю, что мы уже можем говорить друг другу «ты»… Впрочем, я предпочитаю… Ладно, что касается планов, завтра посмотрю, что я смогу сделать. Сначала схожу в офис компании «Оливер», а потом со свежей головой займусь планами. А пока нам, быть может, хорошо бы немного поспать, ты так не думаешь?

Какое-то время они пребывали в смятении, ведь, в конце концов, они были двумя незнакомцами, оказавшимися в тесной парижской квартирке. Но если Питер и был смущен, он не показал этого. Леопольдина тоже старалась скрыть замешательство.

Он разрядил атмосферу, указав на диван:

— Я могу лечь здесь? Если это тебя не побеспокоит…

— Хорошо. Я принесу тебе одеяло…

Осмонд снова сел и откинулся на спинку дивана. Его снова охватили дурные предчувствия. Пожалуй, ему лучше не слишком часто показываться в своей гостинице. Плохие случайности так стремительно нарастают.

Именно это в полной мере доказал грядущий день.

СУББОТА

Человек создан Богом среди природы, чтобы завершить ее и подарить ему.

Поль Клодель

Нам не нравится относиться к животным, которых мы сделали своими рабами, как к равным нам.

Чарлз Дарвин

ГЛАВА 32

Поиски полиции на этот раз увенчались успехом: останки уважаемого биолога Лоранс Эмбер, оскверненной после смерти, были найдены на следующее утро. С прискорбием следует добавить, что их обнаружили в месте, которое обычно называют «выгребной ямой»: огромный металлический куб пять на три метра, находящийся на лужайке «Мюзеума», на хозяйственном участке, приблизительно в трехстах метрах от галереи геологии и административных корпусов. Это, безусловно, самое зловещее место на территории «Мюзеума» использовалось натуралистами для подготовки костей животных к дальнейшей работе. Вместо того чтобы применить шлифовальные или какие-то химические материалы, предназначенные для разрушения мягких тканей (способы, могущие повредить деликатную структуру кости), зоологи доверяли эту работу легиону червей, которые справлялись буквально за несколько дней. И оставалось только собрать скелет и восстановить его в лаборатории, чтобы получить великолепный образец.

Несмотря на относительную изолированность и, как считалось, закрытость этого сооружения, зловонный запах навел полицейских на след. Один из них толкнул тяжелую стальную дверь и сразу увидел синий мешок для мусора, в котором лежали внутренние органы. У полицейского хватило духу бегло оглядеть их, прежде чем он выскочил оттуда и его обильно вырвало. Зная, что за последние недели ни одно животное не готовилось к изготовлению чучела, полиция без труда пришла к мысли о связи между смертью Лоранс Эмбер и обнаруженными останками.

Кроме чисто патологического аспекта содеянного, следователи вынуждены были признать, что убийца демонстрировал беспрецедентное в практике уголовной полиции презрение к человеческой жизни. Не было бы преувеличением сказать, что они имели дело с монстром.

Силы правопорядка попытались скрыть эту новую деталь от многочисленных специальных корреспондентов, которые теперь день и ночь сменяли друг друга на подступах к Национальному музею естественной истории. Но, как и опасались, новость облетела редакции уже через несколько минут после зловещей находки. Тринадцатичасовой выпуск телевизионных новостей собирались начать именно с этого неожиданного поворота в деле о музейном убийце.


Один в вестибюле Научного общества, Питер Осмонд рассматривал репродукцию картины Иеронима Босха «Сад наслаждений». Среди нагромождения изуродованных, четвертованных, обезглавленных и сжигаемых заживо тел некто синий, похожий на человека, но с птичьей головой, увенчанной горшком, с жадностью пожирал тело осужденного на муки. Это существо с застывшим сосредоточенным взглядом монстра совершало свое дело с полным отсутствием чувства вины. Осмонд вздрогнул, подумав, что болезненное вдохновение фламандского художника XV века нашло свое конкретное подтверждение пять веков спустя в самом чреве уважаемого парижского научного института.

— Профессор Осмонд? — Очаровательная девица в красном форменном платье с фирменным значком компании «Оливер» подошла к нему, изображая приветливую улыбку. — Вас нет в списке приглашенных, но это наверняка какая-то ошибка. Мы рады видеть вас на пресс-конференции. Пожалуйста, пойдемте со мной…

Американец пошел вслед за девицей. Вид у него был непрезентабельный: небритый, с взлохмаченными волосами, с лицом, явно выдающим, что ночь он провел неспокойную. В редкие минуты, когда Осмонд засыпал, его мучили кошмары, которые ни в чем не уступали картине Иеронима Босха. Он видел растерзанные тела, трупы, плавающие в воздухе среди сверкающих молний, темные черепа и кости, лежащие у стен, скелеты на виселицах… И он предпочел прогнать сон. Наверняка понимая, что события минувшего дня были не менее ужасны, чем эти кошмарные галлюцинации. Стараясь не шуметь, он вышел из квартиры Леопольдины, выпил две большие чашки кофе в бистро и со смертельной тоской в душе направился в Научное общество, как ему посоветовал отец Маньяни…

Как мог тише, он вошел в зал, где два дня назад проходил прием. Оратор, профессор Руайе, которого на пригласительных билетах представляли как выдающегося биолога из Страсбургского университета, уже начал пресс-конференцию перед жалкой кучкой журналистов и фотографов, сидящих за столиками с чашками кофе и круассанами. Со своим обычным любезным видом он рассказывал рассеянной аудитории о предмете ближайшего коллоквиума Общества, намеченного на начало октября. Однако некоторых репортеров явно интересовали скорее последние события в «Мюзеуме».

— Мы решили обсудить понятие «ход развития». Что скрывается под этим термином? Это одна из главных целей современной науки. До эпохи Возрождения человек довольствовался тем, что созерцал красоту природы, считая, что должен существовать какой-то внутренний, присущий ей порядок. Но с веками ему пришлось склониться к убеждению, что все не так гармонично и что этот порядок не столь очевиден, каким казался. И действительно, как объяснить эволюцию живого согласно одномерному процессу, в то время как она отмечена столькими катастрофами и кризисами? Как оправдать землетрясения, извержения вулканов или эпидемии чумы? Отметьте, что это в полной мере касается также как таких областей науки, как геология или биология, так и эволюции самих человеческих обществ. Как отыскать смысл в истории с Хиросимой или явлениями геноцида, которым отмечен двадцатый век? Как заново осмыслить священные войны или всевозможные религиозные гонения в широком понимании? Это не простой научный вопрос. Недостаточно полагаться на теорию неодарвинизма.

Один журналист, явно сбитый с толку высокомерным видом Руайе, поднял руку:

— Извините меня, но что вы подразумеваете под теорией неодарвинизма?

— Это очень просто, — ответил Руайе с доброй улыбкой. — Она заключается в утверждении, что редкие природные явления происходят лишь по воле случая и что они образуются, если в нескольких словах, до того, как изменятся в результате мутации, а она открывает путь новому формированию, которое само подвергается мутации, и так далее. Согласно этой теории, не существует никакой исторической последовательности в эволюции живого. Это вроде дерева, одни ветви которого перестают расти, а другие кажутся появившимися неожиданно, — сказал он, описав скрюченными пальцами причудливое и смущающее разветвление.

Уверенный, что его жестикуляция вполне понята аудиторией, он снова заговорил, но на этот раз глядя в глаза Питеру Осмонду, который расположился в третьем ряду:

— Теория неодарвинизма, которая насчитывает среди своих поборников ученых очень известных, не верит, что в теории эволюции есть смысл. Согласно ей, если бы мы прокрутили фильм об эволюции миллиард раз, вероятность снова прийти к человеку была бы равна почти нулю. Его появление на Земле — абсолютная случайность. — Высказав это, Руайе не смог удержать иронической и обидно-высокомерной улыбки. — Что касается нас, то мы не верим в случайность в науке. Разумеется, если мы прокрутим фильм об эволюции десять раз, чтобы в конце концов напасть на человека, я охотно соглашусь, что это была бы невероятная удача, главным образом потому, что она завершается экземпляром, который стоит перед вами…

Журналисты оценили шутку. Теперь, когда оратор получил одобрение аудитории, он уже без стеснения продолжил излагать свои истины:

— Но если человек, чтобы появиться в процессе эволюции, имел лишь один шанс из миллиарда, то, согласно Дарвину и его последователям, это растянулось бы на четыре с половиной миллиарда лет, и тут, я думаю, уже нельзя говорить о случайности. Именно в этом состоит наше истинное намерение, именно это мы собираемся доказать во время нашей конференции.

Профессор Руайе уже не производил больше впечатление славного ученого, полного доброжелательности. Перед Осмондом стоял человек, имеющий убеждения — и убеждения, которые не могут быть предметом сделки. Это был один из тех изощренных умов, с которыми Осмонд уже сталкивался в зале суда, которые рядятся в одежду ученых, чтобы легче было скрывать свое сектантское обличье. Руайе метнул на него взгляд, полный ненависти, но быстро спохватился и закончил шуткой:

— Вот кратко в чем состоят наши намерения. Я надеюсь, что ваши отзовутся им эхом.

Большинство аудитории согласилось с ним. Да, он человек ловкий, с этим не поспоришь. Руайе ждал вопросов. Осмонд приложил нечеловеческие усилия, чтобы не открыть рот: он пришел не полемизировать, а лишь понаблюдать, даже если эта пресс-конференция чертовски походила на объявление войны. И он подумал, что отец Маньяни был прав.

Присутствующие поднялись со своих мест, начали расходиться. И тут Осмонд заметил женщину в строгом черном костюме, шатенку с коротко стриженными волосами, обрамляющими волевое лицо. Инстинктивно она почувствовала, что на нее смотрят, и повернулась в его сторону. Они обменялись только беглыми взглядами, но это было так, словно при вспышке света скрестились два лезвия. Она тут же резко повернулась и быстро направилась к выходу. Осмонд хотел последовать за ней, но столкнулся с одним из журналистов, и тот опрокинул чашечку кофе на свои записи. Сконфуженный американец произнес несколько слов извинения, но когда он вышел на бульвар Сен-Мишель, увидел лишь прохожих, которые в субботний день вышли за покупками или просто прогуляться.

Для Осмонда одно лишь присутствие этой женщины в Обществе было определенным знаком. Знаком того, что угроза становилась реальной.


Удобно устроившись в кресле в светлом кабинете, широкое окно которого выходило на внутренний сад, Леопольдина сидела напротив энергичного улыбающегося молодого человека, который рекламировал свою компанию, подкрепляя слова широкими жестами. Офис компании «Оливер» по своим габаритам, ухоженности и открытости отвечал всем критериям солидной компании: сияющее новизной здание, стоящее в саду в самом центре Парижа.

— Значит, вы изучаете мотивации крупных французских предприятий в деле научного меценатства… Это очень интересно! Интерес, который проявляет к нам такой престижный институт, как Парижский Национальный музей, нам особенно дорог. Ясно, что такая крупная фармацевтическая компания, как наша, интересуется научными работами в самом широком понимании этого определения. Впрочем, «Оливер» — компания, открытая для всех. Наш девиз таков: «Вместе идти вперед к более здоровому миру».

Шеф по внешним связям, жизнерадостный и волевой, но уже весьма облысевший, несмотря на свои едва ли тридцать лет, старался передать энтузиазм и свои убеждения собеседнице. Если судить по нему, то нет ничего более прекрасного и более престижного, чем работать для фармацевтической компании «Оливер».

— У нас филиалы более чем в пятидесяти странах, но повсюду мы стараемся выполнять одну и ту же миссию: наша деятельность на службе вашего здоровья. «Оливер» к вашим услугам, мы предлагаем самую полезную продукцию для вашей деятельности.

С лица Леопольдины не сходила самая очаровательная улыбка, эффект усиливался блеском для губ, чтобы любой ценой добиться успеха.

— Когда вы говорите, что предлагаете свою продукцию…

Шеф по внешним связям расхохотался и откинулся на спинку кресла, махнув рукой.

— Естественно, мы предприятие, мы должны получать прибыль… Но мы хотим заставить людей понять, что наши доходы не идут ни в какое сравнение с удовлетворением всех тех, кто доверяется нам.

Леопольдина бросила внимательный взгляд из-под накрашенных ресниц на буклет, который ей любезно предложил этот ответственный служащий «Оливера». Рядом с неизбежным зеленым с красным логотипом люди с радостными лицами демонстрировали, до какой степени они стали счастливы, употребляя пилюли из женьшеня «Тхаи», укрепляющее средство на натуральных маслах «Флора», таблетки для омоложения кожи «Энергия» и иные препараты для нормализации работы кишечника под радостным названием «Каскад».

— Вы стремитесь к особой клиентуре или, скорее, пытаетесь иметь дело с широкими слоями населения? — спросила Леопольдина самым что ни на есть профессиональным тоном.

Собеседник улыбнулся и описал руками круг.

— Мы хотим сделать нашу продукцию доступной всему миру! Вот почему мы делаем колоссальные усилия в отношении цены. Впрочем, я могу сказать вам, что к концу года продукция «Оливера» будет продаваться в больших универмагах и супермаркетах. Мы хотим участвовать в глобальном движении общества к оздоровлению мира. Наша главная забота — отвечать на запросы наших покупателей. Продукция «Оливера» натуральная и учитывает и окружающую среду, и самочувствие индивидуумов. Вот наше кредо: пользоваться продукцией «Оливера» — дело верное. Мы тем более убеждены в справедливости нашего выбора, что наши партнеры относятся к нам благожелательно. Наша политика роста поддержана торговым оборотом…

Леопольдина уже не слушала скучный арифметический перечень, которым ее собеседник сыпал с энтузиазмом бойскаута. Она полистала буклет и, когда ей показалось, что он закончил делать обзор бухгалтерского итога своей компании, изобразив на лице ослепительную улыбку, повернула разговор в нужное русло:

— Больше всего меня поражает в «Оливере» невероятное число научных ассоциаций, которым вы оказываете финансовую поддержку.

Шеф по внешним связям с самодовольным видом поправил свой расписанный красивенькими цветочками галстук.

— Должен признать, что наш персонал очень гордится этим. Компания «Оливер» почитает за честь сотрудничать с ведущими учеными. Это отвечает нашей предпринимательской этике. Мы хотим примирить Научное общество и человека.

Леопольдина изобразила на лице восхищение таким красноречием и такими благородными принципами.

— Вы полагаете, что Научное общество и человек в ссоре?

— Естественно, не в прямом смысле этого слова, — ответил шеф по внешним связям, сосредоточенно теребя кончик своего галстука, — но мы думаем, что наука сознает свои обязательства в моральном аспекте. Наука должна служить человеку, а не наоборот. «Безответственная наука только разрушает душу», — говорил… э-э…

Он смущенно улыбнулся. Леопольдина как бы мимоходом закончила за него:

— Рабле. Так вот ради этого вы спонсируете симпозиумы Научного общества?

— Конечно. Мы думаем, что ученые, сплотившиеся вокруг Научного общества, содействуют тому, чтобы заставить задуматься, на что идут капиталовложения в науку. И особенно нас не оставляет равнодушными к их деятельности его разносторонний аспект. Пора исследовательской работе выходить из своего рода опьянения. В силу узости своей специализации она потеряла из виду глобальность своего объекта изучения. Ученые отрезаны от мира, они интересуются проблемами очень специфическими, пренебрегая реальным направлением в своих работах и, следовательно, своей ответственностью перед людьми. Вот это и есть именно тот этический подход к делу, который мы хотим поддерживать и стимулировать.

— Рискуя смешать в одну кучу астрофизику и изучение зодиака? Или биологию и восточные методы релаксации? — с иронией спросила Леопольдина.

Шеф по внешним связям начал явно проявлять признаки нервозности. Очевидно, эти вопросы были за пределами его компетенции.

— Как сказать… следует расширить свои горизонты… И потом, ни одна теория небесспорна, разве не так?

— И даже такие устойчивые теории, как дарвиновская теория эволюции?

Собеседник немного приободрился.

— В самом чреве научного сообщества уже свободно допускают, что теория Дарвина не объясняет всего. Мысль о естественной селекции не может считаться единственной в эволюции живого. Тем более что она вскормила опасные идеологии, такие как коммунизм и нацизм, например. В теориях Дарвина не хватает более нравственных и более человечных аспектов. Во всяком случае, они не соответствуют образу, который уже неразрывно связан с продукцией «Оливера». Мы со своей стороны поддерживаем стремление к необходимости свободы индивидуума. Это главное.

Леопольдина почувствовала, что пришло время пойти в наступление более открыто.

— А вы знаете, что среди акционеров «Оливера» фигурирует некий Тоби Паркер, при посредстве своего инвестиционного фонда «Истинные ценности»?

Шеф посмотрел на свою визитершу так, словно она вдруг заговорила на иностранном языке.

— Дело в том… что политика финансовых связей нашей компании не входит непосредственно в мою компетенцию…

— И что Тоби Паркер занимается некоторой деятельностью, весьма далекой от этических норм, такой как эксплуатация алмазных рудников, где рабочие вынуждены трудиться в унизительных условиях?

— Наука, к сожалению, требует денег. Это «нерв войны». Все источники финансирования — пожертвования.

— «Нерв войны», лучше не скажешь, — согласилась Леопольдина с наигранной непринужденностью. — А ведь Тоби Паркер охотно ведет свои дела с одним африканским диктатором, что, правда, нас не касается. В связи с этим я не сомневаюсь, что «Оливер» вовлечен в дело о дешевой вакцине, предназначенной для третьего мира?

На этот раз улыбка молодого человека была куда более кривая, словно он почувствовал боль в желудке. И он уже не делал широких жестов руками.

— По-видимому… Такого рода проект… в наших… проектах.

— И когда эта программа исследований должна завершиться?

— Э-э… по правде сказать… мы пока еще только разрабатываем ее…

Леопольдина выпрямилась в кресле и одарила его самой любезной улыбкой.

— Я счастлива отметить, что такая компания, как «Оливер», внедряет свои принципы в жизнь. Я думаю, что наш разговор станет большим подарком для моего расследования. Еще раз тысячу раз благодарю вас, что приняли меня так быстро.

Скрестив руки на столешнице своего ультрасовременного письменного стола, шеф по внешним связям тоже улыбался, но в его гримасе было что-то механическое и ужасно вынужденное.

Леопольдина быстро покинула офис такой добродетельной фармацевтической компании и поспешила к остановке автобуса № 89, который шел к «Мюзеуму». Она провела с этим динамичным молодым чиновником гораздо больше времени, чем предполагала, и не было и речи о том, что она легко поверит его пространным высказываниям и рыночной философии.

ГЛАВА 33

Автобус долго простоял в пробке, и Леопольдина уже бегом влетела в логово профессора Флорю. Тот наливал себе первую чашечку кофе. Всерьез озадаченный, он посмотрел на молодую женщину, которая, задыхаясь, вырисовывала руками нечто вроде прямоугольника.

— Итак, милая Леопольдина, вы освоили обезьяний язык? Очень интересная инициатива! Обучение глухонемых наукам действительно слабое место в «Мюзеуме».

Леопольдина махнула рукой и, немного отдышавшись, с трудом выговорила;

— Книга… Ньютона… забыла… здесь… не видели?

Немного ошарашенный этой бессвязной речью, профессор Флорю пригласил Леопольдину сесть и освободил стул, конечно же, заваленный бумагами и кляссерами.

— Отдохните минутку, Леопольдина. Вы выглядите утомленной… А знаете, я определил, как называется цветок, что был на шляпе королевы Англии! Не без труда мне далось это… Она может похвастаться тем, что заставила меня поработать, эта славная дама… Куда я подевал эту бумагу? — проворчал он. — Я же положил ее рядом… вместе с письмом того господина… Ну вот тут… А-а, вот она!

Леопольдина постепенно приходила в себя. Она смотрела теперь на море бумаг, которые лежали перед ее глазами, и думала, где сейчас может прятаться предмет ее вожделения. Она уже почти отступилась от своей затеи, когда старый профессор поднял знаменитый отчет о деятельности «Мюзеума» в 1979 году и вытащил листик, прикрепленный к письму канцелярской скрепкой. Леопольдина вытаращила глаза: под письмом лежал томик Ньютона! Она схватила его с радостным криком.

Профессор Флорю надел очки, оценив ее возглас как дань уважения его таланту ботаника.

— Спасибо, милая Леопольдина… Это Corrigiola litoralis, еще ее называют корригиолой песчаной, это вьющееся растение из семейства гвоздичных…

Леопольдина чмокнула профессора в щеку, и тот с улыбкой проворчал;

— Знаете, это не так уж и трудно было… По правде сказать, даже довольно просто… Достаточно было…

Но Леопольдина уже выскочила на лестницу.


Не без опасения она направилась к хранилищу редких книг, где Иоганн Кирхер назначил ей встречу. Его такое странное поведение наконец как-то объяснится. Она бросила взгляд на часы: 11 часов 12 минут. В общем, опоздание допустимое. Он это вполне заслужил…

Посмотрев на свое отражение в стекле, она убедилась, что костюм в порядке, макияж не пострадал, и твердой рукой постучала в дверь. Голос, его голос, пригласил ее войти. Кирхер сидел за широким письменным столом из темноствольной канадской березы, одетый, как всегда, безукоризненно. На спинке соседнего стула она увидела женский жакет.

— О, простите! Я вам помешала? — с тревогой в душе спросила она, демонстрируя полное равнодушие.

— Вовсе нет, — ответил хранитель с любезной улыбкой. — Мадам Жубер на несколько минут отлучилась.

Леопольдина подождала продолжения. Но Иоганн Кирхер все так же молча улыбался. Чувствуя себя все более и более неловко, Леопольдина начала разглядывать полки с книгами, под добротными переплетами которых, казалось, скрываются бесчисленные тайны. Пытаясь скрыть свое волнение, она хотела опереться на стол, и книжка Ньютона выскользнула из ее рук. Кирхер встал и осторожно поднял маленький томик, переплетенный в красный марокен.[60]

— «Collectiones ex Novo Lumine Chymico quae ed Praxin spectant — Collectionum explicationes», — продекламировал он. — Исаак Ньютон… Очень любопытная книга… и очень любопытная личность.

— В каком смысле?

— Так вот, вы, вероятно, знаете, что Ньютон, как и многие другие ученые его времени, интересовался самыми разными научными дисциплинами и не считал себя только физиком. Он был также астрономом и химиком. Но, что самое невероятное, эти науки были в его глазах второстепенные. Его настоящие поиски, которыми он больше всего гордился, были посвящены алхимии.

— Он искал философский камень? — с удивлением спросила Леопольдина.

— Ну, этого бы я не сказал: Ньютон знал, что он не в силах превратить свинец в золото. Но он думал, что материя обладает душой, и целью его исследований было поймать душу свинца, мышьяка или серы, чтобы разгадать тайну мироздания. Его открытия, касающиеся силы гравитации или притяжения тел, были ничто по сравнению с этой амбициозной целью: открыть душу свинца. Разве это не удивительно? — Иоганн Кирхер погрузился в раздумье, что делало его почти неотразимо обаятельным. — Я сказал бы даже: не печально? Душа свинца! Неужели один из величайших ученых в истории был вульгарным обманщиком? Вопрос возникает сам по себе. И эта книга, Леопольдина, — сказал он, постукивая по ней указательным пальцем, — эта редкая книга, не исключено, является доказательством того.

Неожиданно небо затянуло тучами, комната погрузилась в полумрак. Голос Кирхера, очень мягкий, зазвучал громче.

— И странно, что библиотека «Мюзеума» хранит у себя такого рода сочинения. Вы не находите, Леопольдина?

— Они свидетельствуют о научных поисках его времени, и вполне естественно, что такой солидный институт, как наш, хранит их. И вот доказательство — некоторые ученые интересуются ими. Представьте себе, что эта книга чуть было не затерялась, переходя из рук в руки. Я лично ходила забрать ее в лабораторию профессора Сервана. Этот господин сумел унести, я уж не знаю как, несколько книг, которые никогда не должны были бы покидать хранилище.

Иоганн Кирхер какое-то время помолчал.

— Профессор Серван? — потом спросил он бесстрастно.

— Да. И я не скоро забуду это. Мне пришлось чуть ли не вырывать ее у него из рук.

Иоганн Кирхер по своей привычке остановился у окна и, как бы размышляя, громко сказал:

— Но для чего профессору Сервану потребовалась книга по алхимии?

— Я не пытаюсь его понять. Он, право, слишком странный.

— В этом нет логики…

— У него ни в чем нет логики… Можно подумать, что он со своими генетическими опытами возомнил себя учеником чародея…

Кирхер резко повернулся к ней:

— Возможно, вы правы, Леопольдина… Ученик чародея…

Они переглянулись. Леопольдину начали выводить из равновесия его маневры. Зачем он попросил ее прийти сегодня утром? Чтобы поговорить об Исааке Ньютоне? Что он приготовил еще?

Она скрестила руки и словно бросилась в водоворот:

— А теперь я хотела бы задать вам один вопрос, если вы не против. И надеюсь, что на этот раз вы ответите мне откровенно: к чему были в тот вечер ваши объятия?

Он опустил голову и пробормотал:

— Я сожалею, Леопольдина. Я не хотел ранить вас. Но продолжать это мы не можем. Поверьте мне. Так будет лучше для вас… и для меня тоже. Но знайте, этот выбор для меня не легок.

— Почему? Хотя бы скажите мне — почему!

— Это невозможно.

В это время в коридоре послышались чьи-то шаги.

— А вот и мадам Жубер, — сказал Иоганн Кирхер. — Так вы догадались принести рукописи, о которых говорили мне? Рукописи Тейяра де Шардена?

Леопольдина разинула рот. Этот мужчина имеет поразительную способность в долю секунды сориентироваться в обстоятельствах.

— Рукописи… — пробормотала она.

— Я был бы счастлив ознакомиться с ними… Почему бы вам сейчас не принести их сюда?

— Да… хорошо… Кстати, вы нашли чемодан, который был с ними?

— Еще нет, Леопольдина. Но скоро найдем.

Дениза Жубер, главная хранительница библиотек, вошла в кабинет. Она удивленно и в то же время радостно взглянула на молодую женщину:

— А, Леопольдина. Как приятно вас видеть! Что вас привело сюда?

— Это я попросил мадемуазель Девэр прийти, — сказал Кирхер. — Нам надо обсудить вопрос о недавно найденном в завалах документе. Кстати, я удивлен, что некоторые работы находятся в хранилище. — И Иоганн Кирхер потряс томиком, который все еще держал в руке: — Вот, к примеру, этот: «Collectiones ex Novo Lumine Chymico quae ed Praxin spectant — Collectionum explicationes», труд по алхимии Ньютона.

— Право же, — сказала мадам Жубер, — нравится нам он или нет, но он составляет часть его сочинений. И он представляет большой исторический интерес. Мало того, это редчайший экземпляр. Насколько я знаю, таких в мире осталось только три.

— Все верно, — согласился Кирхер. — Тем не менее с точки зрения строго научной…

— Вы прекрасно знаете, мсье Кирхер, что в те времена еще не делали разницы между астрономией и астрологией.

— Вы правы, — ответил Кирхер, проходя мимо полок и оглядывая их. — Но что делают здесь «Завещание Николя Фламеля» или «Альберт Великий»? Это странно, мне кажется… Я бы даже сказал: неуместно…

Обе женщины смотрели на Иоганна Кирхера молча, словно загипнотизированные им. Леопольдина первой вышла из оцепенения.

— Извините меня, но я должна уйти. Я еще нужна вам?

Кирхер посмотрел ей в глаза:

— Нет, Леопольдина, это всё. Я благодарю вас.

Она покинула хранилище энергичным шагом, словно стараясь вырваться из-под власти его притягательной силы.

Воспользуемся же этим эпизодом, чтобы почтить научный гений Ньютона, который так хорошо прояснил силы, правящие движением тел во Вселенной. Относится ли это к человеческим существам? Хотя мы и не обладаем никаким реальным доказательством, опыт показывает, что иногда очень трудно избежать притягательной силы некоторых личностей, что индивидуумы следуют чаще всего путями предсказуемыми и повторяющимися. И в самом деле, Леопольдина почти спокойно направилась к залу Теодора Моно.

Кто может утверждать, что она была ведома какой-то силой притяжения или чисто человеческим желанием? Суждение стороннего арбитра о ее поведении очень важно для того, чтобы мы могли бы прийти к окончательному выводу. Может быть, Леопольдина надеялась встретить там Питера Осмонда, чтобы рассказать ему о своем разговоре с шефом по внешним связям «Оливера». Как бы там ни было, но американский профессор еще не вернулся с пресс-конференции. Поэтому когда Леопольдина поднялась на третий этаж галереи минералогии, она нашла там одного лишь отца Маньяни.

А тот быстро сунул в карман полицейскую дубинку. Наличие такого совсем не католического предмета в кармане одежды священника давало повод задуматься, но следует со всей объективностью признать, что его использование не раз позволяло доказывать справедливость закона Ньютона о противодействии тел.

ГЛАВА 34

Явно измученный, профессор Франсуа Серван сидел на стуле выпрямившись, скрестив руки, полный негодования. Комиссар Руссель и лейтенант Коммерсон кружили вокруг него, словно желая понять, как велико сопротивление, в преодолении которого ни одному из них пока не удалось продвинуться ни на йоту. С самого утра, когда его вызвали в полицейский комиссариат квартала Мобер, ученый противопоставлял им лишь свое ледяное презрение.

— Вы знаете, что Лоранс Эмбер подала на вас жалобу в Наблюдательный совет? Она обвиняла вас в том, что вы мешаете нормальной работе ее отдела. Она также требовала права ознакомиться с вашими опытами.

Не отрывая взгляда от стенной панели перед ним. Серван соблаговолил бросить несколько фраз;

— Мне решительно плевать на это. Все, что исходило от Лоранс Эмбер, меня абсолютно не интересовало. Я никак не был связан с ней и при этом прекрасно себя чувствовал.

Лейтенант Коммерсон решил внести в разговор свою лепту;

— Однако один свидетель сказал, что застал вас в разгар вашей перебранки с мадам Эмбер, это было накануне ее смерти.

— Американец, я полагаю… Ну и что это доказывает? Особенно при том, что они были близко знакомы… Не исключено, что даже спали…

— Вы не можете отрицать, Серван, что мадам Эмбер заняла пост руководителя отдела биологии, в то время как на эту должность рассчитывали вы. А психологические травмы, как вы знаете… Вы даже попали в психиатрическую клинику…

Напоминание об этих событиях вывело Франсуа Сервана из себя, он потемневшим взглядом уставился на офицера полиции.

— Могу я попросить вас, лейтенант, кое о чем? Называйте меня «профессор». Профессор Серван. Вы лейтенант, я профессор. Благодарю вас.

Руссель счел нужным вмешаться:

— Согласны, профессор. Но между вами была некая вражда. Это всем известно.

На этот раз Серван счел за лучшее внести уточнения:

— И что? В течение многих лет мои исследования финансировались главным образом частными фондами. Знайте, что я имею особый статус: официально я не числюсь в штате «Мюзеума». У меня еще есть административные связи с институтом, но я не принадлежу ни к какому подразделению. И, следовательно, не зависел от Лоранс Эмбер и не поддерживал с ней больше ни малейших профессиональных отношений. Тогда зачем мне было убивать ее? Из мести? Но за что я должен был бы мстить такой дуре? Она сама достаточно подняла себя на смех своими невероятными теориями! Гармоничное притяжение! Если уж на то пошло, обвините меня и в том, что я толкнул служителя, этого дебила, в клетку хищников! Или запихнул этого дегенерата Делма в автоклав! Или убил старую клячу Эльбер, которая, несмотря ни на что, была одна из тех немногих, кто хоть что-то понимает в генетике! Тогда где доказательства? Тем не менее я заявляю на всякий случай, что я находился на другом конце «Мюзеума», когда обнаружили тело Эмбер. Вы можете себе представить меня, прогуливающегося по Ботаническому саду с таким огородным пугалом?

Комиссар Руссель закурил сигарету, отметив про себя, что допрос наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Контакт установлен. Теперь нужно включать магнитофон. И для начала разрядить обстановку.

— Мы ни в чем не обвиняем вас, профессор Серван. Вы приглашены сюда как свидетель.

— Счастлив узнать это.

— Знаете, мы в чем-то схожи с учеными: в своей работе мы не двигаемся вперед без доказательства.

— Этим вы обрадовали меня. Но теперь я спрашиваю: что я до сих пор делаю здесь?

— Я понимаю ваше удивление, — сказал с улыбкой Руссель, — но мы хотим прояснить некоторые темные места. Закрыть кое-какие двери, как говорится на нашем жаргоне.

— Прекрасно, если вы намереваетесь закрыть двери, позвольте мне перед этим выйти. Я должен работать.

— А в чем, собственно, заключается палеонтология мозга? — спросил лейтенант Коммерсон.

Профессор Франсуа Серван с обреченным видом глубоко вдохнул. Он явно считал недостойным в таких условиях объяснять суть своих исследований такому болвану, как этот офицер полиции. Он посмотрел на него и ответил безразличным тоном:

— Палеонтология мозга изучает соотношение между размером, структурой и степенью эволюции мозговых полушарий. Вы понимаете?

— Я думаю, что мой мозг достаточно развит, — согласно кивнул лейтенант Коммерсон.

Серван не уловил искры юмора, юмор, — что верно, то верно, не входил в число понятий, которые он воспринимал.

— Но я сомневаюсь, что ваш мозг может оценить выводы, вытекающие из моих исследований.

Молодой офицер полиции немного обиделся, а комиссар Руссель перехватил эстафету. Нужно было отстранить мелочное личное самолюбие, чтобы любой ценой не утратить контакт.

— Вы имеете в виду последствия в биологическом смысле?

— Не только. Я опираюсь на духовное осознание. Видите ли, этот… криз, который вы сейчас вызвали… стал для меня источником настоящего ослепления. Я понял в эту минуту, что я владею ключом к достижению глобального и окончательного познания человека.

— Что же это за ключ? — спросил Коммерсон, явно заинтересовавшись.

— Генетика! Генетика разрешит все вопросы, которые мы задаем себе о человеке и его эволюции. И хотя я столкнулся с враждебным отношением большей части научного сообщества, и даже с настоящим бойкотом, если судить по назначению Эмбер на пост, который по праву заслуживал я, знаю, что теперь я на подступах к решающему открытию.

Полицейские быстро переглянулись. При внешнем спокойствии Сервана его речи обнаруживали признаки того, с чем они часто встречаются, когда имеют дело с параноиками и страдающими манией величия.

— Что вы подразумеваете под «решающим открытием»? — спросил комиссар Руссель.

Серван ответил не сразу. Он окинул своих собеседников пренебрежительным взглядом и самодовольно улыбнулся. Тем не менее его пристальный взгляд и сбивчивая речь выдавали его все возрастающую нервозность и то, что его психика подверглась сильному потрясению.

— Я вижу, вы принимаете меня за сумасшедшего, но, заверяю вас, все, что я вам говорю, — чистая правда.

— Мы охотно вам верим, — сказал комиссар. — Ноя не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Но это совсем просто, — начал Серван, буквально впиваясь в них взглядом. — То, что генетика поможет создать, станет завершением эволюции в ее окончательном понимании: сверхчеловек. Сверхчеловек как конкретизация божественного процесса, как решающее проявление его всесилия. Сверхчеловек всеведущий наподобие своего Создателя! — Это пророчество встречено было глухим молчанием. Но Серван на этом не остановился: — Благодаря генетике мы сможем изменить механизмы эволюции, потом увеличить их силу. Все в наших генах, понимаете? Это материальные источники нашего сознания, нашей памяти и знаний. Вот что я испытал в своем теле во время этого криза. Я только сейчас достиг состояния предельной ясности сознания, что есть признак человека в высшей стадии развития. Ген — это ценное средоточие, в котором происходит вся эволюция. Да, эволюционный процесс во всей своей полноте. И благодаря мне мы ускорим этот процесс с невообразимой быстротой. Способности мозга будут увеличены в тысячу, в миллион раз! Поймите меня правильно: раскрытие генетического потенциала завершено. Я буду создавать гениев по заказу. И все то, что Бог задумал для человека, предстоит реализовать мне, Франсуа Сервану.

Снова наступило молчание. Ученый смотрел на полицейских с надменным видом беспредельного превосходства. Комиссар Руссель выдохнул последний завиток дыма и, нахмурившись, притушил сигарету. Лейтенант Коммерсон знал, что означает этот жест; еще один полоумный, из него ничего не выудишь.

— Спасибо, профессор, — проговорил комиссар. — Если вы нам потребуетесь еще, мы вас пригласим.

Серван высокопарным тоном произнес;

— «Изменение тел в свете и света в теле полностью соответствует законам Природы, потому что Природа будет восхищена трансмутацией».

— Исаак Ньютон… — сказал лейтенант Коммерсон.

Комиссар Руссель взглянул на своего подчиненного с удивлением, в котором сквозило уважение. Профессор Серван кивком подтвердил слова лейтенанта и с достоинством покинул кабинет.


А в это время профессор Эрик Годовски обратился к мадам Жаклин Дюмулен с просьбой поработать в архивах. Он провел весь день в читальном зале Центральной библиотеки, просматривая каталожные карточки и регистрационные формуляры. В сильном волнении он возвратил документы библиотекарше в 17 часов 30 минут.

Нервозность профессора Годовски была вызвана, возможно, петицией, которая уже два дня ходила по лабораториям, требовавшей временного приостановления в «Мюзеуме» деятельности комиссий и консультативных советов до тех пор, пока не будет завершено судебное следствие. Мотивы этого были не совсем ясны, но кажется, что некоторые ученые воспользовались суматохой, вызванной недавними событиями, чтобы свести старые счеты и потребовать увольнения тех лиц, которые якобы вредят нормальной работе института. Судя по всему, Эрик Годовски фигурировал в этом списке первым. Яростные споры сталкивали лбами хулителей и защитников, число и тех, и других все росло. Группа ученых из разных отделов сплотилась, чтобы оказать твердую поддержку Годовски и его выступлению, пронизанному интеллектуальной честностью и уважением к светскому мировоззрению.

Тайные шушуканья уступили место настоящим баталиям, подкрепленным различными аргументами, достигнув высшей стадии в виде более или менее прямых обвинений. Теперь в коридорах слышались крики и угрозы, и не раз чуть было не дошло до того, чтобы некоторые известные ученые «Мюзеума» сцепились, припомнив старую интеллектуальную вражду или старые неприязненные отношения, связанные и с темными историями полученных незаконным путем кредитов.

В этой ядовитой атмосфере лишь немногие оказались среди тех, кто сохранил голову холодной и уклонялся от всяческих комментариев. Воспользуемся случаем, чтобы отдать дань уважения профессору Флорю, который из высокого окна своей лаборатории в бинокль наблюдал за этой борьбой всех со всеми. В связи с этим он обнаружил свои проницательность и прозорливость в психоанализе, которые, пожалуй, не осудил бы сам Чарлз Дарвин.

ГЛАВА 35

Отец Маньяни, склонившись над блокнотами Тейяра де Шардена, осторожно пальцем листал страницы.

— Вы говорите, Леопольдина, что эти блокноты были присланы с чемоданом, а чемодан исчез? Это очень прискорбно…

— Для кого именно, святой отец?

В смятении после последнего разговора с Иоганном Кирхером, Леопольдина чувствовала потребность разобраться наконец с этими блокнотами. Отец Маньяни согласился высказать свое мнение.

Скрестив руки и чуть откинувшись на спинку стула, он глубоко задумался, созерцая потолок мансарды, в которой Леопольдина собрала все документы.

— Досадный случай для всех. И прежде всего для Церкви. Видите ли, Леопольдина, — продолжил он, разделяя каждое слово, как бы тщательно взвешивая их, — отец Тейяр де Шарден остается во многом личностью сложной для Римской курии. Тейяр был так убежден в существовании Бога, что никакие научные открытия, казалось, не смогли бы поколебать его веру. И тем не менее создается впечатление, что не все слуги нашего Господа, пожалуй, верили в его замыслы.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Леопольдина, все более заинтересовываясь.

— А то, что Тейяр де Шарден был настолько поглощен своими поисками, что в конце концов породил вокруг себя больше душевного смятения, чем мира. А ведь Церковь не любит смуты; тем более что в ту пору она еще была креационистской. И тогда она отправила Тейяра де Шардена в изгнание, в Китай. Как примерный иезуит, уважающий вышестоящих, он повиновался. Но после его смерти в пятьдесят пятом году появление его религиозных сочинений спровоцировало настоящую революцию. Представьте себе, Леопольдина: он не только полностью признавал теорию эволюции, но еще к тому же преуменьшал понятие Зла! В его глазах Зло — всего лишь следствие эволюции, а не первопричина несчастья людей!

И так как молодая женщина, казалось, не осмыслила важности этих теологических тон костей, отец Маньяни поднял брови, чтобы лучше подчеркнуть очевидное.

— Если Зла не существует, Леопольдина, зачем бы тогда Господь послал к нам Своего Сына? Чтобы искупить какие ошибки? Выходит, Его Жертва была напрасной? Значит, все доктрины Церкви надо пересмотреть! По Тейяру, не было первородного грехопадения, не было искупления. Христос — завершение эволюции. Он в каждом из нас, Он повсюду. Тогда Церковь теряет смысл своего существования… В пятидесятые годы этот новаторский демарш радикально изменил взгляд верующих на веру. Наконец они могли знать, а не слепо верить! Наука становилась вектором знания и освобождения, в том числе и для верующих. Хотела она или нет, но католическая Церковь вынуждена была признать, что с середины двадцатого века она перестает утрачивать свое влияние. Многие из числа самых ярых консерваторов возложили вину за это на Тейяра де Шардена и так и не простили его. Они говорят также, что его исследования о происхождении человека оборвали связь человечества с Богом. Они утверждают даже, что к концу жизни Тейяр де Шарден подался в своего рода примитивный пантеизм.

— Но ведь он остался верен католической Церкви…

— Конечно. Но, видите ли, если католическая Церковь любит своих святых, она недоверчиво относится к тем, кого считает мистиками. Все святые известны как таковые, и они «под контролем». Мистики, они непредсказуемы. Сама их вера делает их очень опасными в глазах церковных властей.

— В некотором роде они еретики… — вслух подумала Леопольдина.

Отец Маньяни дрожащей рукой листал блокнот.

— Еретики… Может, это слишком сильное определение… Люди, которые ставят под сомнение установленный порядок, так будет вернее. Если бы эти блокноты были опубликованы… Я не знаю, что сказать… То, что вы извлекли на свет, — настоящая бомба. Потому что, если вы говорите верно, если в этом чемодане и правда находятся останки синантропа…

Отец Маньяни выпрямился, стиснул руки и замолчал. Леопольдина заметила тогда, что распятие, которое было у него на груди, походило на его черной сутане на золотую рану.

— Я думаю, Леопольдина, что самым разумным будет спрятать эти блокноты. Пойдемте, советую вам положить их в сейф. Вряд ли кому-нибудь придет в голову искать их. А у нас будет время подумать и поискать этот чемодан.

И священник, словно успокаивая, улыбнулся ей. Она согласно кивнула. Действительно, это лучший выход.


Спрятавшись за кленом, лейтенант Вуазен наслаждался лимонным мороженым, о котором так мечтал с самого утра. Поставленный следить за отцом Маньяни, он не терял священника из виду с самого его выхода из гостиницы на улице Амлен и во время поездки на метро, вплоть до его входа на галерею минералогии. Убедившись, что в галерее есть только главный вход и один запасной выход, он сел так, чтобы видеть их оба. Понимая, что день может оказаться длинным, Вуазен купил мороженое и позволил себе маленькую передышку. Обустройство выставки явно в спешном порядке двигалось к завершению: множество людей сновало туда и сюда через главный вход галереи. Полицейский без труда определил представителей службы безопасности, поразительно похожих друг на друга своими безликими костюмами и цепкими взглядами, внимательно следящих за ограждениями, установленными для завтрашнего торжественного открытия. События последних дней усиливали их рвение. Иоганн Кирхер руководил работами с привычным усердием и старался, чтобы пресса, представителей которой было как никогда много, не мешала работе персонала.

Лейтенант Вуазен отметил появление Питера Осмонда, это случилось около 13 часов 15 минут. Палеонтолог шел медленно, устало покачиваясь. Офицер удивился, не увидев поблизости лейтенанта Коммерсона: он не мог знать, что его напарник долго томился в ожидании перед гостиницей американца, а потом отправился в полицейский комиссариат Мобер допрашивать профессора Сервана. Вуазен приготовился к долгому и томительному наблюдению, как вдруг увидел, что ровно в 13 часов 18 минут этот самый Питер Осмонд вышел, теперь уже твердым шагом, и направился в сторону улицы Бюффон. Его удивление еще больше возросло, когда минуты через две показался отец Маньяни и тоже бодро пошел в ту же сторону, что и его коллега.

Потом к удивлению Вуазена примешалось некоторое возбуждение, когда он определил, что за предмет вытащил из кармана отец Маньяни.

Питер Осмонд оставил справа выгребную яму, где несколько часов назад обнаружили останки Лоранс Эмбер, чего он, конечно, не знал, и направился к бульдозерам, которые стояли на строительной площадке. Таким странным могло бы показаться, что вопреки ужасной нехватке места, от которой страдали ученые, «Мюзеум» имел участки, пустующие с XVIII века. Кредиты, недавно выделенные благодаря неизвестно какому министерскому решению, позволили наконец освоить их, и было решено сразу же приступить к работе, чтобы избежать какой-нибудь отмены этого подарка судьбы — опасности явной, поскольку выделенных денег оказалось недостаточно и строительство то и дело замирало.

Питеру Осмонду на это было наплевать: у него здесь была назначена встреча. Но место, отдаленное от основных зданий, было абсолютно пустынно. Американец прошел еще сотню шагов. Небо было низкое, и вороны каркали на дереве, листья которого уже начинали краснеть. Идеальное место, чтобы поговорить тайно, с глазу на глаз. Деятельность полиции и журналистов сосредоточена вокруг Ботанического сада. Здесь можно поговорить спокойно, вдали от нескромных ушей.

Осмонд обошел бульдозер и увидел нечто вроде широкой траншеи, предназначенной, возможно, для канализации.

И именно в тот момент, когда он понял, что это — его собственная могила, сильный удар неожиданно обрушился ему на голову.

ГЛАВА 36

Сначала Осмонд услышал грохот, потом большой пласт земли упал на его ноги. Он открыл один глаз и увидел, как огромный лемех механической лопаты постепенно закрывает горизонт, толкая землю в траншею. Осмонд попытался приподняться, но не смог даже шевельнуться. Хотел загородиться рукой, но та отказывалась повиноваться. Тогда, поняв замысел убийцы и то, что не сможет противостоять ему, Питер закрыл глаза и смиренно приготовился умирать. Его единственным желанием было, чтобы все кончилось быстро и без особой боли.

Но смерть не пришла.


События, как их описал своему начальнику лейтенант Вуазен, разворачивались таким образом: он последовал за отцом Маньяни, метрах в пятидесяти от него, но потерял его из виду неподалеку от лаборатории профессора Годовски. Не зная, куда двигаться дальше, он повернул налево, осторожно поднялся к столовой, никого не увидев, продолжил путь и решил пойти к выгребной яме. Он заглянул в нее, несмотря на отвратительный запах, и тут услышал рокот мотора. Ориентируясь на шум, он вышел на строительную площадку: рядом с бульдозером, мотор которого работал на полную мощность, с полицейской дубинкой в руке стоял, склонившись к земле, отец Маньяни. Заметив полицейского, он спрятал дубинку в карман и знаком подозвал его. Лейтенант поспешил к нему и увидел Питера Осмонда, который лежал в траншее, наполовину засыпанный землей, но живой. Вместе с отцом Маньяни Вуазен помог ему выбраться.

Американец объяснил, что он обнаружил у себя на столе в лаборатории записку и поспешил на место встречи. Кто-то оглушил его и попытался засыпать землей с помощью бульдозера. Если бы не отец Маньяни, он бы уже умер, задохнувшись.

Отец Маньяни добавил, что, вернувшись в лабораторию, тоже увидел эту записку и, предчувствуя беду, бросился на поиски Осмонда. К счастью, успел вовремя. Сидевший в бульдозере человек при виде его убежал. Все произошло так быстро, что отец Маньяни не успел запомнить никаких примет налетчика.


Через несколько минут все вокруг строительной площадки уже прочесывали полицейские. Конечно же, поиски закончились ничем. Вмешательство лейтенанта Вуазена отнюдь не укрепило уверенность комиссара, наоборот, убедило его в обратном; несмотря на все их старания, убийца все время опережает их. Получается, что его система наблюдения ни к чему не привела.

«Антикризисный комитет» собрался в зале Теодора Моно. Питер Осмонд, голову которого украшала огромная шишка, пытался прийти в себя. Отец Маньяни, судя по всему, тоже обдумывал происшедшее. Что касается комиссара Русселя, то он изучал записку, найденную этими двумя мужчинами; «Позади галереи геологии, строительная площадка. Срочно».

— Значит, — ворчливо сказал он, — когда вы увидели эту записку, вы решили, что отец Маньяни назначил вам встречу?

— Именно так.

— Но почему там? Почему не в лаборатории?

— Потому что мы боимся, что за нами следят, — вмешался священник. — В конце концов, кто нам сказал, что в лаборатории нигде не спрятан еще один микро?

Комиссар Руссель снова что-то проворчал немного недоверчиво.

— Но скажите мне, святой отец, — спросил Вуазен, с самым равнодушным видом машинально почесывая свою подрастающую бородку, — каким чудом вы нашли профессора Осмонда в этой траншее, да еще почти засыпанного землей? У вас чертовская интуиция…

— Меня встревожил шум бульдозера…

— И вы не увидели налетчика?

— Честно — нет. Все произошло так быстро… Я был в шоке.

Лейтенант Вуазен вел себя как дилетант, но при этом тем не менее не терял профессионального навыка, удвоенного безупречным искусством вести допрос, не упуская ни одной детали.

— Вы были, как говорите, «в шоке»… Хорошо сказано о человеке, который прячет в кармане полицейскую дубинку!

Отец Маньяни улыбнулся и без малейшего смущения достал свое оружие.

— Да, в нынешних обстоятельствах, я думаю, нужно иметь возможность защищаться.

Руссель и Вуазен обменялись понимающими взглядами. Лейтенант продолжил:

— Где доказательство, что это оружие предназначено только для защиты?

— Что вы хотите сказать этим? — нахмурившись, спросил священник.

— А вот что… Где доказательство, что это оружие не послужило для того, чтобы оглушить профессора Осмонда? И что, когда работа уже заканчивалась, вас не спугнуло мое появление…

— Это абсурд! — закричал священник. — Чего ради мне было набрасываться на него? У меня нет никаких причин угрожать ему!

— Я просто отмечаю, святой отец, — сказал Вуазен, показывая записку, — что это вы назначили ему встречу. Во всяком случае, гипотеза допустимая…

— Вовсе нет! Я не знаю, кто оставил эту записку! Вы к тому же забываете, что я служитель Бога!

— И что? Согласитесь, что совпадение странное…

Комиссар Руссель властным тоном прервал его:

— Успокойтесь, Вуазен. Это всего лишь предположения.

— Правильно. Я только опираюсь на факты.

— Скажите, отец Маньяни. — обратился к нему комиссар, — что вы делали перед тем, как пойти на поиски мсье Осмонда?

— Я был с мадемуазель Девэр, она хотела показать мне кое-какие документы. Якобы они представляют большой научный интерес, но я посоветовал ей спрятать их до поры до времени в сейф. И еще я, как уже сказал вашему подчиненному, увидев эту записку, догадался, что кто-то заманил профессора Осмонда в ловушку. Я сразу же бросился на поиски и, благодаря Небу, успел вовремя.

Комиссар несколько секунд молча смотрел на него, потом строго спросил:

— И где же они, эти документы?

И действительно, зал Теодора Моно был пуст, дверца сейфа открыта. И никаких документов в нем не оказалось.

И все трое увидели, как побледнел священник.


Именно в это время некая личность суетилась в самых не вызывающих подозрений уголках «Мюзеума», поднимая чучела животных, перевешивая огромные картины, развертывая сваленные в кучу рулоны географических карт и раскрывая дорожные корзины. В наступающем вечере тень сливалась с сумраком. Возможно, этот мрак пронизывал ее до глубины души, но разве можно измерить, в какую пропасть может погрузиться человек?

ГЛАВА 37

Комиссар Руссель в двадцатый раз задал один и тот же вопрос:

— Никто не видел вас, когда вы шли к строительной площадке? Ни одного свидетеля?

Отец Маньяни сгорбился на стуле в полицейском комиссариате Мобер. Смотрел на стены с официальными объявлениями и открытками с видами природы рядом с календарем с эротическими фотографиями. И в двадцатый раз ответил «нет».

— Как вы объясняете то, что мы не обнаружили ни малейшего следа напавшего на профессора Осмонда?

— У меня нет объяснения.

— А мадемуазель Девэр? Где она?

— Повторяю: я этого не знаю. Я непричастен к ее исчезновению.

— Это много, святой отец. Много темных пятен для одного человека.

Марчелло Маньяни поднял голову. Он явно был потрясен.

— Что вам надо еще? Я сказал правду. Если вы мне не верите, бросьте меня в тюрьму. Больше мне сказать нечего.

Комиссар Руссель направил свет настольной лампы в лицо священника — старый способ вывести из равновесия подозреваемого, это всегда срабатывало — и сделал вид, будто что-то записывает. Потом вздохнул.

— А дубинка в вашем кармане? Это вы можете мне объяснить? В Риме все священники разгуливают с дубинками?

Отец Маньяни не ответил. Слышалось только, как в кабинете тикают стенные часы.


Именно в это самое время Леопольдина в белом халате, с застывшим взглядом, одержимая одной-единственной мыслью, которую безуспешно пыталась прогнать, механически открывала все ящики и шкафы в хранилище «Мюзеума».

Она все еще спрашивала себя, что на нее нашло, что за паника охватила ее сегодня утром. Когда отец Маньяни обнаружил записку на столе в зале Теодора Моно, он побледнел и торопливо вышел. Леопольдина уже совсем перестала понимать, что происходит в «Мюзеуме», почему люди ведут себя так нелогично. Она уже не могла больше никому верить, даже священнику, и в панике спрятала блокноты там, где никому в голову не придет искать их. Она выкрутится сама. Но сначала непременно надо отыскать этот проклятый чемодан, присланный из Пекина примерно шестьдесят пять лет назад. Потом добыть старые планы «Мюзеума». Затем… О дальнейшем она не хотела думать, предпочитая сосредоточиться сейчас лишь на одном деле. Это должно помочь ей не сойти с ума.

Леопольдина вздрогнула: ей послышался какой-то шум. Некоторое время она прислушивалась, но, поскольку больше ничего не последовало, вновь неистово принялась за работу.

Внезапно у полки, где в ряд стоял и бюсты известных ученых, она споткнулась о коробку, заваленную старыми географическими картами. И застыла от удивления на месте: лицо одного из них, разбитое ударами зубила, было неузнаваемо.

На медной табличке внизу она прочла: «Чарлз Дарвин, 1809–1882».


Питер Осмонд принимал душ в своем номере гостиницы. Вода струилась по его телу, и он, запрокинув назад голову, наслаждался невероятным ощущением жизни. Шишка на голове еще доставляла ему страдания, но что за важность? Пусть болит, значит, он жив. Жив…

Он припоминал все, что произошло за эти несколько дней. Снова увидел себя в траншее, почти погребенным под землей. Перед его глазами раскачивался золотой крест… К нему тянулась рука… Все это было так абсурдно…

И все же в этом есть какая-то логика. И эту логику он начинает постигать…


— Следовательно, у вас нет ни одного свидетеля?

Теперь уже вопросы задавай лейтенант Вуазен. Комиссар Руссель смотрел на завитки дыма, поднимающиеся от его сигареты. Иногда этот трюк имел успех, особенно с некурящими, выводил их из равновесия, они не выносили запаха табака и признавались, чтобы поскорее со всем покончить.

— Святой отец, вы не ответили на мой вопрос, — настаивал лейтенант Вуазен.

Отец Маньяни ушел в себя. Опустив глаза, сложив на коленях руки, он несколько минут сидел недвижно. Наверное, молился. Но, думал комиссар, прежде чем взывать к божественному правосудию, надо бы ответить правосудию людскому.

В соседней комнате зазвонил телефон.

— А что вы сделали с Леопольдиной Девэр? — спросил Руссель.

По коридору кто-то бежал. Дернул дверь. Лейтенант Коммерсон просунул голову в приоткрытую дверь:

— Кончайте всё! В «Мюзеуме» новое преступление!


Полицейские машины с зажженными фарами и воющими сиренами ворвались на территорию «Мюзеума» и, скрипнув шинами на гравии освещенной холодным светом прожекторов эспланады около Большой галереи эволюции, остановились. Словно рой саранчи к ним бросились репортеры, но их на почтительном расстоянии сдерживал кордон службы безопасности. Эти люди, в униформе или в гражданской одежде, вели себя с неописуемой активностью.

А комиссар Руссель, широко размахивая руками, уже кричал, отдавая приказы;

— Вызовите ко мне дирекцию и всех руководителей отделов! «Мюзеум» закрыт! И префекта! Все закрыто, пока дело не будет закончено!

Посреди этого бурлящего обезумевшего муравейника один невысокий мужчина, одетый в черное, словно посторонний на сцене, стоял почти с отсутствующим видом, казалось, все еще погруженный в свои мысли. Простодушным взглядом он смотрел на действия сил правопорядка с удивлением и некоторым смирением. Молодой полицейский в форме подошел к нему:

— Святой отец, мне приказали сходить за вами… Пожалуйста, пойдемте со мной…

Священник ответил ему слабой улыбкой и последовал за ним. Они направились к началу эспланады, а именно к грузовому лифту. Полицейский нажал на кнопку «вниз». Они опускались в чрево «Мюзеума», в сердце его самой секретной и наиболее защищенной части: в Зоологический музей, который располагался на трех уровнях, собрав все известные образцы животных. Только незначительная коллекция была выставлена в Большой галерее эволюции. Остальное, иными словами, несметное количество экземпляров насекомых, рыб, птиц, млекопитающих, огромный набор всего того, что за века было обнаружено в царстве животного мира, ревниво было собрано там, вдали от посторонних взглядов, в настоящих бункерах, соединенных галереями и защищенных системой безопасности, достойной ядерного центра. Только двадцать человек имели доступ в эти хранилища, охраняемые днем и ночью. В принципе в уик-энд эти коллекции вообще были недоступны, но убийца обходил все кордоны с озадачивающей легкостью.

Грузовой лифт остановился на третьем этаже подвала. И тогда отец Маньяни заметил, как побледнел сопровождавший его молодой полицейский.

— Что произошло?

— Предупреждаю вас, святой отец, это просто невообразимо. Я никогда не видел ничего подобного. Такая гнусность!

Они прошли по белоснежному коридору. Отец Маньяни дрожал от холода: чтобы предохранить чучела животных от насекомых, температура там поддерживалась на уровне 15 °C. Миновав несколько дверей с магнитными замками, они вошли наконец в просторный стерильный зал. На передвижных этажерках тысячи набитых соломой птиц смотрели на вошедших мужчин застывшими невыразительными глазами. Специальные лампы, предназначенные для защиты окраски оперения от ультрафиолетовых лучей, излучали тусклый свет.

На уровне верхней галереи группа полицейских в штатском и сотрудников научного отдела полиции толпилась перед сотнями разноцветных попугаев. Ошеломленный отец Маньяни, приблизившись, увидел труп обнаженного мужчины с повернутой набок головой, привязанными к полке руками, как бы изображающий распятие. Струйка крови вытекала из его груди, в которой торчал металлический штырь, она струилась по ногам и капля за каплей падала на пол, где ширилась красная лужа. И последняя деталь, какая-то карнавальная и зловещая одновременно: тело было выкрашено красной краской от головы до пупка и желтой — от бедер до ступней ног.

— Жертва — Норбер Бюссон, — тихо проговорил лейтенант Коммерсон, очень бледный, повернувшись к отцу Маньяни. — Он работал в «Мюзеуме» над докторской диссертацией. Тревогу поднял сторож, увидев свет в коридорах. По моему мнению, смерть наступила меньше часа назад.

— Он умер не сразу, — подтвердил судебно-медицинский эксперт. — Просто истек кровью.

Священник застыл от ужаса. Кто осмелился противостоять Создателю? Какой злобный сумасшедший осмелился так пародировать распятие Христа с единственной целью продемонстрировать свое всемогущество и презрение к человеческой жизни?

Если только…

Если только его убеждения в конечном счете всего лишь ложь? Если человек способен был подвергнуть такому своего собрата, значит, у него нет ни грана страха перед Божьим Судом. А Суд Божий будет…

Отец Маньяни с трудом нашел в себе силы поднять дрожащую руку, чтобы осенить крестом тело несчастного. Потом, опустив голову, молча удалился.


Едва узнав о новости, Лоик Эрван предупредил Питера Осмонда, который находился в своей гостинице. Американец тотчас же, не теряя ни секунды, поспешил в «Мюзеум», но стоявшие на посту полицейские не разрешили ему пройти к месту преступления. Он увидел комиссара Русселя, который, опершись о крышу своей машины, пытался связаться с префектом.

— Комиссар! — крикнул он. — Я должен увидеть, что произошло! Это важно!

— Послушайте, Осмонд. — недовольно проворчал комиссар, подходя к нему, — право, сейчас не время организовывать экскурсии. Там суматохи и так достаточно.

— Я понял его логику! Логику убийцы!

— Вы можете мне сказать, кто он?

— Нет, пока еще нет, но…

— В таком случае это меня не интересует…

Осмонд положил руку на плечо полицейского.

— Комиссар, мне надо верить. Эти убийства подчиняются одному закону! Закону бредовому, но все же закону. Все зависит от оперативности. Я знаю, что напал на верный след.

Комиссар Руссель с недоверием оглядел его. Не в его обычае было позволять диктовать ему условия. Расследование ведет он и относится к нему как к своему личному делу. Да и как этот лохматый тип, несмотря на всю свою ученость, способен распутать все обстоятельства этой безумной истории?

— Если вы мне потребуетесь, я вас вызову, — отрезал Руссель.

— Выслушайте хотя бы мои доводы! — крикнул Осмонд. — Маньяни невиновен!

— Об этом мы уже догадались, — ядовито ответил комиссар, направляясь к своей машине. — Если вы хотели мне сказать об этом, можете взять билет в Соединенные Штаты… Алло? Господин префект? Мое почтение…

Комиссар погрузился в долгий разговор.

Осмонд в ярости отвернулся. Низкорослый мужчина, который явно искал кого-то в толпе, бросился к нему.

— Вы не видели Лео? — спросил Алекс.

— Леопольдину? Она еще в «Мюзеуме»?

— Да. Она должна была закончить работу и сразу позвонить мне. Но с середины дня от нее никаких вестей.

Американец едва сдержал ругательство.

— God… Надо найти ее. Может быть, она в опасности.


Питеру Осмонду не пришлось долго искать. Леопольдина сидела в саду одна, в темноте, под огромным многовековым кедром Жюссьё. Сжавшись и замерев, она пыталась согреться. Питер Осмонд подбежал к ней, тронул за плечо. Черт возьми, он так испугался, что с ней что-нибудь случилось… Под ее внешней уверенностью он угадывал ее такую хрупкость, такую уязвимость…

Леопольдина постепенно вернулась к реальности. Она посмотрела на Осмонда, поежилась под его рукой.

— Не надо сидеть здесь, Леопольдина. Это неразумно, — тихо сказал он.

Она со смирением глубоко вздохнула.

— Норбер… Это ужасно… Все эти смерти… Кто станет следующим?

— Мужайся. Я убежден, что мы его схватим, поверь мне. И пойдем отсюда. Давай.

Он заставил ее встать. И тут заметил большой бумажный рулон, стоящий рядом.

— Это планы «Мюзеума», — объяснила Леопольдина. — По крайней мере самые старые, которые я смогла отыскать. Они датированы тысяча восемьсот восемьдесят девятым годом.

Питер Осмонд взял ее за плечи и с восхищением посмотрел на нее.

— Леопольдина… ты… как это говорят? Ты… восхитительна.

Они медленно прошли к эспланаде, где их поджидал Алекс. По дороге она рассказала ему о своем визите в «Оливер».

— Они делают вид, что не знают, кто такой на самом деле Тоби Паркер, но я убеждена, что они закрывают глаза на его деятельность.

— Я тоже. Готов держать пари, что Паркер хочет воспользоваться Научным обществом для пропаганды своих идей.

— А компания «Оливер», наверное, служит ему ширмой?

— Right. И хочу заверить тебя, что он нашел людей, которые будут говорить от его имени. — Питер взял руки Леопольдины в свои и ласково сказал ей: — А теперь ты вернешься домой и отдохнешь. Завтра ты мне потребуешься. А ты, Алекс, — обратился он к служителю, — не оставляй ее весь вечер. Идет?

Алекс согласно кивнул. Приосанившись, он оттолкнул фотографов, которые осаждали их со всех сторон, и повел Леопольдину к выходу на улицу Бюффон, где припарковал свой черный «седан».

— Нужно закрыть «Мюзеум»! — кричал комиссар Руссель. — Иначе нам никогда не поймать этого безумца! — Он шагал по кабинету Иоганна Кирхера. Руководители всех отделов были срочно вызваны и теперь внимали офицеру полиции. — Я не желаю идти на риск и получить еще одно убийство! Это, по-моему, ясно!

Иоганн Кирхер сделал успокаивающий жест.

— Я понимаю вас, комиссар. Но все же мой долг информировать вас о том, что открытие нашей выставки состоится завтра вечером. В садах и оранжереях предусмотрен большой прием. Не может быть и речи об отмене.

— Не говоря уже о том, что среди приглашенных много важных персон, — добавил Бертран Ле Геннек, отвечающий в «Мюзеуме» за внешние связи. — Ожидается посол Соединенных Штатов, а также члены королевской семьи из Саудовской Аравии и, главное, представители стран, которые предоставили экспонаты из своих коллекций.

Разъяренный комиссар Руссель повернулся к Кирхеру:

— Почему вы решили, что меня интересует ваша вечеринка? Я сейчас сказал вам, что главное лично для меня: напасть на след. Тот, кто совершил эти преступления, не упорхнул как птичка, черт возьми! Вы это можете понять, я полагаю? Следовательно, закрываем объект.

— Я согласен с комиссаром, — сказал Маршан, глава отдела науки о Земле. — В данных условиях расследование важнее всего.

— Это было бы ужасным проявлением слабости! — воскликнул Ильефф из отдела ботаники. — Нам надо продемонстрировать нашу волю и любой ценой продолжать свою деятельность! Этот безумец должен понять, что мы не сдадимся!

— Я согласен с Маршаном, — вмешался Марке, глава отдела зоологии. — Пока это дело не будет раскрыто, мы не сможем работать спокойно.

— Это трусость! — крикнул Ильефф.

— А вы, вы безответственный человек! — с негодованием ответил Марке. — Можно подумать, что вы покровительствуете убийце!

— Уж не дойдете ли вы до того, чтобы заявить, будто эти преступления совершил я?

— А почему нет? — вмешался Маршан, о неприязни которого к Ильеффу ходили легенды. — Нельзя исключить ни одну гипотезу!

— Я знаю, что вам недавно урезали финансирование, и это обязывает вас смотреть правде в лицо, но это не повод нести черт знает что! — явно нервничая, заявил Ильефф и поднялся, чтобы уйти.

В силу своего положения Иоганн Кирхер попытался утихомирить противников и жестом пригласил Ильеффа вернуться на свое место.

— Господа, давайте сохранять спокойствие. Я понимаю ваш гнев и ваше беспокойство, но мы не должны забывать, что эта выставка является важным вложением в доброе имя «Мюзеума». Необычайно ценные камни будут представлены публике. Отмена открытия станет губительным для образа нашей страны. Газеты не перестают печатать тревожные информации о событиях этих последних дней. Иностранная пресса даже срочно прислала своих специальных корреспондентов. Что будут говорить, если мы все отменим? Нам не останется ничего другого, кроме как отослать алмазы обратно их владельцам и поставить крест на престиже нашего института…

— Мало того, это нанесет огромный ущерб финансовому плану, — добавил Жан Кайо, глава Большой галереи эволюции, который после гибели Делма также исполнял обязанности директора ad interium.[61] Эта выставка — удачная приманка для посещения «Мюзеума».

— Никто не пойдет сюда после того, что здесь произошло в последние дни, это очевидно! — взорвался Маршан.

— Мы должны рискнуть, — ответил Кайо. — Готов держать пари, что после событий сегодняшнего вечера убийца не осмелится высунуть нос.

— Хотел бы я разделить ваш оптимизм, — вмешался комиссар Руссель. — Но, право, не вижу, что позволяет вам прийти к такому выводу. Разве только я поставлю своих людей за спиной каждого приглашенного…

— Вот что я вам предлагаю, — заговорил выждавший момент Кирхер. — Территория «Мюзеума» будет закрыта для посетителей. Персонал поступит в ваше распоряжение на все время расследования, сколько вы сочтете необходимым. Вечером гостей будут встречать между половиной седьмого и девятью часами, и исключительно в садах. Начиная с понедельника, если вы желаете, мы снова закроем все отделы «Мюзеума», кроме первого этажа галереи минералогии, где находится выставка. Доступ публики, естественно, будет регламентирован. Каждого посетителя проверят, а его вещи будут просмотрены охранниками. Я думаю, что так мы придем к общему мнению.

Дипломатический дар главного хранителя снова возымел успех. Комиссар Руссель задумался, такое решение вопроса он, вероятно, не исключал.

Все закивали с большим или меньшим энтузиазмом, ожидая решения комиссара. А он скрестил руки, в последний раз все взвесил и пожал плечами:

— Если префект даст добро… но если что-нибудь произойдет во время приема, я умываю руки.

Несмотря на драматический характер того, что происходило на этом военном совете, каждый немного расслабился, но все же не стал смотреть на соседа с меньшей злобностью.


Убийца делал свое дело последовательно в каждый из дней недели. И, если только это не было чистым суеверием, можно было надеяться, что он, возможно, с уважением отнесется к воскресному дню отдыха.

ГЛАВА 38

Питер Осмонд и отец Маньяни молча шли по набережной Монтебло. Они смотрели на группы туристов, которые останавливались, чтобы посмотреть на речные трамваи, плывшие по Сене и освещавшие фасады домов своими мощными прожекторами. Словно фантомы, скользили по стенам тени деревьев.

— Я предпочитаю не описывать вам эту сцену, — вполголоса нарушил молчание отец Маньяни. — Это выше человеческих сил. Это… нечто дьявольское.

Осмонд понял боль священника. Видел, что ему необходимо облегчить душу.

— Когда я вышел на путь, который указал мне Господь, я обрел свободу. Это произошло так, словно все возможности, которые приготовила для меня жизнь, мгновенно осуществились. Все дороги открылись предо мною… Но теперь я спрашиваю себя… — Отец Маньяни умолк и глубоко вздохнул. — Я спрашиваю себя, куда ведет меня этот путь.

Они прошли по мосту и направились в сторону острова Сите. Перед ними купались в огнях величественные башни собора Парижской Богоматери, вырисовываясь на светлом небе, словно две освещенные колонны.

— Сегодня я понимаю, что чувствовал Христос на кресте, когда воскликнул: «Eli, lama sabactani?» Именно это хочу сказать Ему я: «Отец, почему Ты покинул меня?»


Туристы, молодая парочка, фотографировались на фоне церкви, безразличные к драме, которая раздирала душу священника. Он тихонько провел рукой по камням фасада самого почитаемого собора в мире, словно пытаясь вновь обрести связь со своей верой. Потом отступил на несколько шагов, подняв глаза к круглому витражу.

— А вы знаете, кто подтолкнул меня к религиозному предназначению, Питер? — Марчелло Маньяни повернулся к коллеге. — Мой отец был священником.

— Простите?

— Моя мать влюбилась в священника своего прихода. Они страстно полюбили друг друга. Конечно, они не могли афишировать это. Вы представляете себе — в Италии! — кюре, часто посещавший девицу… Но когда она забеременела, языки развязались. Епископ призвал моего отца и поставил ему условие: либо он сложит с себя духовный сан и женится на моей матери, либо его отошлют в приход на другом конце страны. Я уверен, что он искренне любил мою мать, но он не мог отказаться от своей духовной миссии… Я иногда видел его, когда он навешал нас. Мать представляла его мне как друга семьи. И уверяла меня, что мой отец умер, когда она была беременна. Но однажды, когда мне было уже пятнадцать лет, сказала мне правду. Странно, но эта весть вызвала у меня только чувство гордости. За нее и моего отца тоже. Постепенно мысль о религиозном предназначении овладела мной. Словно мне написано было на роду пойти по стопам того, кто дал мне жизнь. Я был хорошим учеником, очень способным к наукам. Поступив в семинарию, я продолжил занятия физикой. В отличие от моего отца мне не пришлось выбирать. Мне удалось сочетать мои духовные поиски с научными исследованиями. Но сегодня, увидев этого несчастного парня, я словно получил некое послание. Словно пришла моя очередь делать выбор. Словно Бог говорил мне: «Веришь ли ты еще в Меня?» И я, право, не знаю, что ответить.

Осмонд был смущен и тронут исповедью отца Маньяни и отметил уже в который раз, сколько людей, даже самых убежденных, далеко не однобоких в своих суждениях, мучимы душевным надрывом и сомнениями.

Они снова пошли вдоль нефа, украшенного витражами.

— До сегодняшнего дня мне удавалось примирять эти два призвания… в моих глазах погружение в законы науки давало мне лишь дополнительные основания восхищаться совершенством Божественного сотворения мира. Как получилось, что Вселенная так гармонична? Планеты вращаются одна вокруг другой ровно и постоянно, без устали, и эта крошечная точка, затерявшаяся в бесконечности. Земля, где стала возможной жизнь… Как не восхищаться таким чудом? — Марчелло Маньяни покачал головой при виде водосточных труб, гримасничающих чудовищ, навсегда украсивших фасад Божьего дома. — Но если Отец послал нам Своего Сына, чтобы спасти нас, почему Он оставил в сердцах людей зло? Мы заслужили это?

Осмонд не знал, что ответить. Сцена, свидетелем которой стал его коллега, должно быть, была особенно устрашающей, чтобы повергнуть его в такое отчаяние. Однако не могло быть и речи о том, чтобы опустить руки, в то время как они, возможно, уже на пути к объяснению этой такой хладнокровной резни. Американец дол го думал, прежде чем ответить, понимая, какое впечатление может произвести на собеседника его ответ:

— Святой отец, вы знаете мои воззрения на религию… но позвольте мне рассуждать как ученому. Как и я, вы знаете, что природа действовала в результате опытов и ошибок, это убедительным образом проиллюстрировал Дарвин. Но она произвела также странные вещи. Эти странности, нарушают ли они ценность невероятной теории Дарвина? Нет. Как говорят французы: «Исключение подтверждает правило». Мы видим сейчас человеческую извращенность, только и всего. И не надо винить в этом вашего Бога.

— И это говорите мне вы, Питер?

— Нет, это говорит профессор Осмонд. И я позволю себе напомнить вам основы экспериментального метода. Если они относятся к науке, почему их нельзя отнести и к религии?

Итальянец улыбнулся. Он кивнул и потом долго смотрел на сияющий силуэт собора Парижской Богоматери.


Они пошли в «Мюзеум» по набережным Сены. Осмонд рассказал отцу Маньяни о том, чему стал свидетелем в Научном обществе.

— Теперь я уверен, что вы правы. Руайе из их клана, так же как и Матиоле. Я окончательно убедился в этом, когда во время пресс-конференции увидел еще одну представительницу его. Вы знаете Кароль Фриман?

— Руководительницу Центра религиозных исследований в Техасе? Она здесь?

— Вот именно. Когда она увидела меня, она… как это сказать…

Он развел руками. Отец Маньяни тотчас подсказал:

— Смылась.

— All right!

Отец Маньяни сосредоточенно нахмурился:

— Вот это вызывает беспокойство… но, пожалуй, и объясняет появление в Париже Тоби Паркера.

— Значит, как мы и предполагали, выставка алмазов — не единственный повод для его визита. У него в Париже еще встречи. Вы знаете «Белое верховенство»?

— Только по названию.

— Мы думаем, что Кароль Фриман их глава. Эти экстремисты выступают за восстановление западного общества в белой и христианской Америке. Они требуют обязательного религиозного образования в школе, надписи десяти заповедей в судах и мечтают снова установить расовую сегрегацию, если это потребуется, силой.

— В общем. Ку-клукс-клан.

— Но намного более опасные. «Белое верховенство» вербует своих членов среди элиты: врачей, инженеров, ученых… Они опираются на желание вернуться к традиционным ценностям, восхваляемым ультраконсервативным флангом Рейгана и Буша. Но им всегда не хватало источников финансирования. И тут возник Тоби Паркер… Он, по слухам, обеспечивает им финансовую поддержку и значительную — в средствах массовой информации.

— Но для чего встречаться в Париже? — спросил священник. — И главное, какая связь с «Мюзеумом»?

Они долго стояли у ограды Ботанического сада, где выстроились в ряд десятки автобусов телевидения с тянущимися к небу параболическими антеннами. Разговоры репортеров вполголоса выдавали лихорадочную бессонную ночь ожидания. Наши собеседники встали так, чтобы их не услышали эти чересчур любопытные наблюдатели.

Внушительные здания «Мюзеума», словно величественные театральные декорации, высились в сумраке.

— Почему Париж? — переспросил Осмонд. — Вероятно, потому, что здесь менее рискованно, чем в Соединенных Штатах… и потому, что это позволяет им утвердить превосходство американской цивилизации над «старушкой Европой».

— Они, наверное, пользуются Парижем как витриной… символической кончины? — предположил астрофизик.

И, словно во вспышке молнии, Питер вновь пережил свое блуждание по галерее палеонтологии несколько дней назад. Эти жуткие экспонаты, эти искажения природы, которые плавали в банках…

— Витрина! — вскричал Осмонд. — «Мюзеум» — витрина! Теперь я знаю, что прав!

И так как отец Маньяни не понял внезапного всплеска энтузиазма американского ученого, тот счел своим долгом объяснить ему свою теорию.

И тогда двое коллег пустились в страстный разговор, сопровождаемый энергичными жестами, иногда останавливаясь, чтобы подумать, потом снова продолжая путь, и каждый дополнял мысли, высказанные другим.

Эта сентябрьская ночь определила рождение самой невероятной из криминальных теорий, когда-либо созданных человеческим разумом.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Что касается меня, то я готов без боязни предстать перед Создателем. Но Он, готов ли Он к такому испытанию?

Уинстон Черчилль

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Мф. 5. 8

ГЛАВА 39

Три голубя дрались из-за крошек хлеба, которые им бросал какой-то тип в сером свитере и помятых голубых джинсах, что сидел на скамье перед церковью в Батиньоле. Около девяти часов другой мужчина в черных брюках и простом темно-синем пуловере, явно усталый, но спокойный, вышел из церкви и быстрым шагом направился к своему сообщнику, сидевшему на скамье.

— Я готов.

Питер Осмонд бросил последние куски багета птицам, которые теперь, вовсю воркуя, сбились в кучу, и повернулся к священнику. Его странно было видеть в гражданском, в одежде, которая к тому же была великовата, но он все же выглядел вполне пристойно — так сказать, освободившись от своего священнического одеяния, являл собой неплохой образец настоящего мужчины… Римский тип, смугловатый, такие нравятся женщинам. Но заботы итальянца были бесконечно далеки от подобных пустяков.

Осмонд встал, и они двинулись по улице Лежандр. Несмотря на крайнюю усталость и возбуждение от беседы и составления дальнейших планов действий, схожесть взглядов придала им энергию, о которой они даже не подозревали. Коллеги проходили всю ночь и зашли в гостиницу американца лишь для того, чтобы принять душ и переодеться — особенно Марчелло Маньяни. Там, куда они направлялись, одеяние служителя Бога было бы неподходящим. Священник попросил сделать крюк к церкви в Батиньоле, и Питеру Осмонду было трудно отказать ему в этом. Воскресенье должно быть днем истины для большинства верующих, днем милости. Небольшое чудо не было бы лишним, Питер счел небесполезным положиться и на это.

Бодрым шагом они прошли в свежести раннего осеннего утра. Издали доносился шум машин, квартал еще был погружен в сон.


Две тени быстро скользнули вдоль белого фасада храма Клер-Вуа, двое мужчин осмотрелись: вокруг было безлюдно.

— Ну вот, пришли, — сказал отец Маньяни.

— Вы правда не хотите, чтобы я пошел с вами? — спросил Осмонд настороженно.

— Нет, меня они не знают. Поверьте, так более надежно. И потом, думаю, я более привычен к культовым местам, чем вы.

Осмонд согласно улыбнулся. Священник твердым, решительным шагом направился к входу в храм. А Осмонд поискал, где ему пристроиться, чтобы видеть весь белый фасад храма, и поднял взгляд к небу. Лишь бы солнце не помешало смотреть.


Леопольдина склонилась над планами «Мюзеума», развернутыми на середине комнаты. Дрожащим пальцем она вела по линиям подземных ходов. Это сплетение линий и завитков, казалось, было порождено поистине фантастическим умом. Прослеживать их было тем более трудно, что местами бумага была повреждена сыростью. Помогая себе сопоставлением с другими планами, еще более древними, она стала дополнять недостающие ходы с помощью карандаша. От такой сосредоточенности у нее стало темнеть в глазах, и она решила передохнуть.

Накануне в сопровождении Алекса, еще более бдительного, чем обычно, она вернулась домой. Она предложила Алексу устроить для него на диване удобное ложе, но тот решительно отказался, заявив, что будет бодрствовать всю ночь. Леопольдина для порядка запротестовала, но непримиримость молодого служителя, который своей весьма скромной фигурой загородил входную дверь, быстро заставила ее слаться. Через пять минут она уже спала как сурок. Что касается Алекса, то он счел разумным провести бессонную ночь сидя в кресле, но почти тотчас впал в объятия Морфея…

Леопольдина бросила взгляд на своего друга, который храпел как паровоз. Потом налила себе чашку кофе и, обхватив голову руками, вновь взялась за дело. Нужно было обязательно воссоздать план до встречи с Питером.


В это воскресное утро, как и во все другие, профессор Флорю вышел из метро на станции «Аустерлиц», перешел бульвар Л’Опиталь и подошел к входу в «Мюзеум» на улице Бюффон. Каково же было его удивление, когда он увидел, что вооруженные до зубов полицейские контролируют входы! За сорок семь лет ежедневного присутствия (за исключением 23 марта 1960 года, когда в связи с женитьбой он пришел на работу после полудня), у него ни разу не потребовали ни предъявить свой пропуск, ни доказывать свое отношение к «Мюзеуму»! Потрясенный, профессор Флорю развел руками перед непримиримым стражем порядка, оперся на палку, которая дрожала в его руке, открыл портфель и принялся искать этот чертов кусок пластика. Потому что было ясно: пропуск, о котором шла речь, был там. Но где? Ничего, полицейским наверняка скоро станет неловко за свое чрезмерное усердие.


В двух шагах от него профессор Эрик Годовски нервным шагом поднялся по улице Бюффон и, в свою очередь, принес себя в жертву мероприятиям службы безопасности, на что у него ушло не больше трех секунд. Представитель сил правопорядка отступил, не преминув тем не менее бросить подозрительный взгляд на этого странного типа. Но Эрика Годовски одолевали другие заботы. Он в несколько шагов миновал аллею, которая вела в его лабораторию, и закрылся в ней. Орнитолог, хотя и был убежденным атеистом, с большим уважением относился к воскресному отдыху. Его присутствие на работе в связи с этим выглядело особенно парадоксальным. Удивление еще больше возрастет, когда мы узнаем, что, перед тем как отправиться в свою лабораторию, он трижды попытался встретиться с профессором Питером Осмондом в его гостинице.


Еще кое-кто был в тот день в «Мюзеуме». Ветеринар Анни Брайтман, к примеру, все еще в шоке после смерти Норбера Бюссона, писала отчеты о работе в своем кабинете. Между двумя затяжками сигаретой она думала о судьбе коллеги. Она самоотверженно потрудилась, чтобы собрать личные вещи диссертанта в его лаборатории. Она тоже создала свои гипотезы по поводу серии смертей, которые повергли в печаль «Мюзеум». Поглощенная своими мыслями, она все же обратила внимание на то, что по зверинцу движутся какие-то тени. Так как территория была закрыта для посетителей, Анни Брайтман отнесла эти видения за счет игры дыма от сигареты в свете, падающем через занавески, и притушила окурок, выдохнув длинную струю дыма.


В полицейском комиссариате Мобер царила привычная рутинная атмосфера воскресного утра: угрюмый дежурный офицер брал показания у молодой женщины, у которой вырвали сумку, когда она выходила из ночного кафе; четверо или пятеро пьяниц спали в камерах вытрезвителя; один полицейский в форме, облокотившись на стойку в приемной, погрузился в чтение газеты. Но было и нечто неожиданное: в стороне, на скамейке, сидели Питер Осмонд и отец Маньяни.

Осмонд, положив ладони на бедра, всем своим видом выражал решимость, в то время как священник, опустив голову и скрестив руки, казалось, был погружен в молитву. Не исключено, однако, что именно первый взывал о вмешательстве к Провидению, а второй в пятидесятый раз раскручивал логическую нить событий прошедшей недели.

Американец снова взглянул на стенные часы: 11 часов 23 минуты. Их заставили томиться здесь уже более часа… Он встал, чтобы еще раз оторвать от чтения стоящего на посту полицейского, и тот снова повторил, что комиссар прибудете минуту на минуту, не надо нервничать, сегодня воскресенье. Питер Осмонд сел, вовсе не удовлетворенный ответом.

В 11 часов 45 минут появился лейтенант Вуазен, с беззаботным видом, как обычно — с неухоженной бородкой. Пожал руку дежурному полицейскому, несколько минут проговорил с ним о результатах последнего матча и только тут заметил двух сидящих на скамье мужчин.

— О, а вы что здесь делаете? — удивленно спросил он.

Питер Осмонд поднялся, горя нетерпением.

— Мы пришли встретиться с комиссаром Русселем. Нам надо сообщить ему нечто чрезвычайно важное. Мы знаем, почему совершены убийства.

Лейтенант Вуазен посмотрел на двух новоявленных детективов с подозрением, но решительное выражение их лиц заставило его достать свой мобильный телефон.

— Алло! Добрый день, комиссар. Я здесь с мсье Осмондом и отцом Маньяни и… Хорошо, в мой кабинет… До встречи. — Лейтенант Вуазен вы ключ ил телефон и улыбнулся: — Он сейчас приедет. Не желаете ли кофе?

Питер едва не выругался. Они уже прождали более полутора часов! Вот уж эти французы! Они ничего толком не могут сделать! Вечно у них одна болтовня! В Соединенных Штатах их приняли бы через пять минут!

— Пойдемте, — сказал Вуазен, — устроимся в моем кабинете.

Проходя, Осмонд бросил убийственный взгляд на дежурного полицейского, который, мусоля палец, переворачивал страницы газеты. Они поднялись по лестнице.

— Вам повезло, — весело сказал Вуазен. — Сегодня я должен был взять выходной. Но мой рапорт прибыл слишком поздно… Администрация, вы знаете…

— Это чудо, — подтвердил итальянец.

— Чудо? А может, нет, — сказал офицер полиции, вводя двоих визитеров в свой кабинет, в котором воздух был затхлый и стоял запах холодного кофе. — Во всяком случае, это чертовская удача.


«Что представляет собой современный мир, который нам навязывают? Мир, лишенный смысла, мир, подчиненный произвольным законам природы, где более сильный берет верх над более слабым и навязывает ему свою волю. Это тот мир, к которому мы стремимся? Это тот мир, в котором мы хотим жить?

О, конечно, я не отрицаю, что некоторым это выгодно! Я не отрицаю, что некоторое число людей это устраивает! Я вижу их отсюда, этих храмовых торговцев, которые уверяют, что приносят нам счастье банковскими картами! Я вижу их отсюда, этих представителей науки, которые с ученым видом объясняют нам, что мы должны делать только одно: наблюдать за законами природы и рабски склоняться перед ними! Я вижу их отсюда, этих политиков, которые приходят на телевидение, чтобы рассказывать нам о демократии, и уходят домой со спокойной совестью, щедро оплаченные обществом! Вот кого я порицаю!

Но Бог, какое отношение имеет ко всему этому Он? Бог ни при чем! Бог, творец всего, спаситель человечества. Он всегда ни при чем! Братья мои и сестры во Христе, можем ли мы терпеть это и дальше? Можем ли мы терпеть господство этих торговцев, этих ученых, этих власть имущих, когда есть лишь один властитель — Бог? Он один владеет истиной! Истина, Он даровал нам ее! Она в Библии! А мы, слепые, мы отказываемся видеть ее! Да, мы слепые, мы отказываемся видеть очевидное: все сказано в Библии! И ничто, я говорю, абсолютно ничто из того, что противоречит Библии, не имеет цены! Вот что мы должны кричать на весь мир: всё в Библии! Потому что глас Божий главенствует над человеческими законами! Да, братья мои, мы правы, время действовать! Давно пора действовать и нести истину миру, нести любой ценой! Я повторяю вам: глас Божий главенствует над человеческими законами!»

Отец Маньяни выключил диктофон. Комиссар Руссель закурил свою двадцатую утреннюю сигарету и потер подбородок.

— И что все это означает?

Осмонд взорвался:

— Что это означает? Что эти люди — фанатики! Вы слышали пастора? «Ничто из того, что противоречит Библии, не имеет цены!.. Время действовать и нести истину людям, нести любой ценой. Глас Божий главенствует над человеческими законами!» Эта речь напоминает речи американских креационистов. Они отрицают культ денег, науку, демократию, ответственных, по их мнению, за все плохое в обществе, — я уж не говорю о всплеске самоубийств, гомосексуализме, — и они подводят к своему выводу: Бог и возвращение к традиционным ценностям благодаря буквальному следованию Библии!

— Мы не можем сказать, что этот человек призывает к убийствам, — заметил лейтенант Коммерсон, которого тоже срочно вызвали.

— Конечно, нет, это речь с подтекстом. А теперь взгляните-ка.

Осмонд достал свой цифровой фотоаппарат и показал на экране несколько кадров, сделанных у выхода из храма. Среди небольшой группы молодых людей с гладкими лицами и уверенной манерой держаться выделялись несколько личностей более старшего возраста.

— Вот этот, — пояснил Осмонд, — автор проповеди, которую вы только что прослушали.

— Этого пастора зовут Жан-Мари Беруар, — добавил отец Маньяни. — Несколько лет назад он покинул традиционалистское католическое братство Пия Двенадцатого, созданного монсеньором Лефевром, которое счел слишком умеренным, и обратился к самому радикальному протестантизму. Мы в Ватикане потеряли его из виду. Теперь все объясняется.

— По словам отца Маньяни, этот пастор принадлежит к ультраконсервативному крылу протестантского фундаментализма, Христианской ассоциации, — пояснил Осмонд.

— Эти люди заходят очень далеко, — снова заговорил священник. — Они считают, например, Рождество языческим ритуалом, а папу — антихристом. Даже другие протестантские Церкви, которые судят более умеренно, то есть дьявольски, в их глазах не заслуживают пощады.

— Словом, непримиримые консерваторы, — сказал Вуазен.

— Вот именно, — подтвердил Осмонд. — Взгляните на эту фотографию: мы видим здесь пастора Беруара, оживленно беседующего с Тоби Паркером, американским телепроповедником, известным своими симпатиями к ультраправым. Этот человек финансирует некоторые институты креационистов благодаря торговле алмазами, главным образом африканскими. Многие из его камней скоро будут выставлены в «Мюзеуме».

— Хорошенькое дельце! — заметил Коммерсон.

— Они умеют приспосабливаться к обстоятельствам и произносить подходящие речи. Для такого типа, как Паркер, эксплуатация африканцев не является моральной проблемой: он близок к «Белому верховенству», американской группке, которая проповедует идею превосходства белой расы. А вот и одна из главных их руководителей, Кароль Фриман. — Осмонд показал крупным планом квадратное энергичное лицо женщины, которую он тщетно попытался догнать в Научном обществе. — «Белое верховенство» в буквальном смысле слова движение не духовное, их амбиции прежде всего политические. Они хотят установить в Соединенных Штатах крайне правую власть. Их близость с ультраконсервативными протестантами всем известна.

После этого сообщения последовало долгое молчание. Комиссар Руссель поудобнее уселся в своем кресле.

— Согласен. Но какое отношение это имеет к «Мюзеуму»?

— Отношение — эти два человека, — сказал Осмонд, продолжая показывать фотографии на своем аппарате. — Вот — Ив Матиоле, биохимик. Он сменил Аниту Эльбер в Комиссии по разработке школьных программ. Это означает, что он будет иметь право оценивать учебники для французских учащихся. Это главные стратегические вопросы американских креационистов: проскочить в официальные инстанции, чтобы протолкнуть свои тезисы. У них есть один неотразимый аргумент: во имя свободы слова в школе должны изучать в равной мере как дарвинизм, так и креационизм.

— Так, возможно, он убил Аниту Эльбер, чтобы занять ее место? Это уж слишком! — возмутился комиссар Руссель.

— Все не так просто, конечно, — умерил его пыл Осмонд. — Мы знаем, что эти люди идут к цели тайно и создают огромное число организаций, чтобы не концентрировать внимание на одной. И повсюду ищут, куда бы вклиниться, где они могли бы оказать влияние. — Осмонд указал на еще одно лицо, круглое и красное: — А это Жак Руайе, биолог. Он сменил Мишеля Делма во главе Научного общества. Я напросился на приглашение на их пресс-конференцию, что была вчера: Руайе ясно дал понять, что он подвергает сомнению некоторые основы современной науки. Кароль Фриман тоже там присутствовала.

— Хорошо, согласен, — сказал Руссель. — Они все собрались в воскресенье утром в протестантском храме. Это не преступление, насколько я понимаю! Я не могу арестовать их только потому, что они исповедуют свою религию!

— Вы должны понять, комиссар, — вмешался отец Маньяни, — что эти религиозные движения не отступают ни перед чем, чтобы протолкнуть свои идеи. Они утверждают, что христианская цивилизация в опасности. И следовательно, считают себя единственными законными защитниками. И если они прибегают к силе, то лишь потому, что, мол, это их единственный выход. Сам Иисус разве не прогнал торговцев из храма бичом? Они считают себя как бы вооруженной рукой Христа.

— Согласен, святой отец, — сказал Руссель. — Но теперь вы можете мне сказать, кто из них совершил эти убийства?

— Минутку, — вмешался Осмонд. — Те, кого вы видите здесь, — это мозговой центр. Но не исполнители. Мы точно уверены в одном: их убийца знает «Мюзеум» как свои пять пальцев. А теперь Марчелло Маньяни и я можем сказать еще одно: это ученый.

— Эта серия убийств подчиняется определенной логике, — дополнил священник. — Логике одновременно научной и символичной. Каждое убийство предназначено для того, чтобы заставить нас задуматься над одним основным учением: теорией эволюции Дарвина.

— Дарвин — главный враг креационистов! — воскликнул Осмонд. — Человек, который разрушил все библейские объяснения о творении мира! Это Дарвин под прицелом! «Мюзеум» лишь витрина для убийцы!

Лейтенант Вуазен, обычно равнодушный, привскочил:

— Витрина? Он мнит себя в магазине?

— Нет, он мнит себя в выставочном зале и обращается ко всему миру. Я убежден, что эти убийства относятся к двум категориям: убийства из принципа и убийства по обстоятельствам. Но у всех есть одно общее: они являются частью большого плана по сокрушению теории Дарвина.

— Это бред! — воскликнул комиссар Руссель.

— Для нас — да, — сказал отец Маньяни. — Но убийца уверен, что выполняет миссию, возложенную на него Богом. Вот это вы должны признать.

Трое полицейских недоверчиво переглянулись.

ГЛАВА 40

— Все начинается с убийства Хо Ван Ксана, — продолжил Осмонд. — Банальная утечка газа? Не только. Прежде всего мы знаем, что Хо Ван Ксан, перед тем как взрыв разворотил весь его этаж, был оглушен в своей лаборатории. Если б его хотели просто убить, хватило бы удара по черепу. Ясно, что взрыв был чисто символический: убийца на свой манер иллюстрировал Большой Взрыв, который положил начало процессу эволюции. Сильный взрыв следует за катастрофой: вот к чему ведут ваши нечестивые теории, кажется, говорит он нам.

— Взрыв может многое означать в науке, — сказал лейтенант Коммерсон. — Какой-нибудь химический опыт базируется на сгорании…

— Но есть и дополнительные знаки, и это ведет нас ко второму убийству, — сказал отец Маньяни.

— Метеорит, — вмешался лейтенант Вуазен.

— Точно, — кивнул Осмонд. — Метеорит послужил орудием и в случае с Хо Ван Ксаном, и в случае с Анитой Эльбер. Метеорит, который возвращает нас к космическому пространству, то есть к Большому Взрыву.

— Заметьте также, что именно метеорит привел нас, профессора Осмонда и меня, в «Мюзеум», — добавил священник на всякий случай. — В глазах наших недругов кража этого метеорита была необходима.

— Хорошо, но какой символ был в смерти Аниты Эльбер? — с беспокойством спросил комиссар Руссель. — Надо быть сумасшедшим, чтобы сотворить такое.

— Напротив! — воскликнул Осмонд. — Профессор была очень близка к научной школе, называемой «социобиологией»: селекция индивидуумов по генам. Это в чистейшем виде дарвинизм, селекция в природе, восходящая до уровня человеческого общества.

— Евгеника, если я не ошибаюсь, — вставил слово Коммерсон.

— В конечном счете действительно евгеника: ликвидация индивидуумов, биологически несообразных. В общих чертах, можно сказать, что человек обладает правом на жизнь и смерть других людей, включая аборт. Абсолютное отрицание Божественного завета и шестой заповеди: «Не убий».

— Но ее убили, — заметил лейтенант Вуазен.

— С добрыми намерениями, если позволите так выразиться, — сказал отец Маньяни. — Согласно фундаменталистам, справедливо убить убийц, пока они не добрались до других человеческих жизней, иными словами — защитников абортов. По всей видимости, Анита Эльбер принадлежала к их числу.

— Произведя это своего рода вскрытие, — продолжил Осмонд, — убийца показал нам, к чему сводится человеческое существо, когда его рассматривают как простое биологическое тело. К потенциальному трупу. Анита Эльбер была перенесена в галерею сравнительной анатомии с очень явным намерением, к которому я вернусь позже, и там хладнокровно изуродована. А потом около нее оставили метеорит с целью подчеркнуть мотив преступления.

Комиссар прикурил сигарету от окурка предыдущей, что было знаком усиленной умственной деятельности, выпустил струю дыма и поудобнее уселся в кресле.

— Допустим, что так, но я не вижу, что конкретно мы можем извлечь из этих убийств. Я не слишком верю в немотивированное преступление.

— Помимо символа, есть еще и цель: Научное общество, в котором Хо Ван Ксан был одним из самых почетных членов. В случае с Эльбер можно думать о ее должности советника Комиссии по разработке школьных программ. Я не принадлежу к числу людей, которые верят в совпадения.

— Я тем более, — согласился комиссар Руссель. — Но вы мне говорили об убийствах из принципа и убийствах по обстоятельствам.

— Сейчас я поясню. Третье убийство — служитель зверинца Алан.

— Вы считаете, следовательно, что это не было несчастным случаем? — спросил лейтенант Вуазен.

— Нет, нужно было избавиться от неудобного человека. Почему? — Все трое внимательно внимали словам Осмонда, который пояснил свою мысль: — Я убежден, что Алан был использован убийцей для грязной работы. Мы знаем, что он какое-то время уже употреблял наркотики в виде токсичных растений, украденных для него в гербарии. Очень действенные, которые полностью подавляли его волю. Взамен убийца потребован от него кое-какие услуги.

— Например.

— Сунуть записку в карман Аниты Эльбер. Но очень многие в тот день были свидетелями размолвки между ними в столовой. Возможно, убийца воспользовался этой ссорой и через Алана подкинул ей записку с просьбой прийти в галерею сравнительной анатомии.

— Это несколько легковесно, — сказал Коммерсон.

— Есть и другое, и я сейчас представлю вам доказательство. — Осмонд достал из кармана бирку: — Вот что было привязано к большому пальцу тела Аниты Эльбер. Это используют в моргах для идентификации трупов. Но к этой бирке прилипли шерстинки какого-то животного.

Комиссар Руссель рывком выпрямился в кресле.

— Вы взяли улику, не поставив в известность следователей?

— Okay, согласен, это нехорошо. Но я был заинтригован. Профессора убили очень сильным ударом в голову, вспороли живот и, словно этого было недостаточно, оставили небольшой сувенир. Я хотел узнать, что это означает. Профессиональная привычка.

— Но вы провели частное расследование важного момента!

— Комиссар, — лукаво спросил отец Маньяни, — могли бы вы догадаться, к чему ведет это расследование?

В комнате повисло тяжелое молчание. Комиссар недовольно вздохнул:

— Я полагаю, что у вас есть ответ…

— Действительно, — торжествующе заявил Осмонд. — ¦ Речь идет о шерсти леопарда, и она из зверинца, из помещения для процедур. Я утверждаю, что эта шерсть — от живого животного, а не от чучела. Одному из леопардов за несколько дней до этого была введена вакцина и сделана татуировка. Следовательно, Алан без проблем мог подхватить шерсть.

— По-вашему, служитель вполне мог оказать услугу убийце, вырвав у зверька три шерстинки? — спросил Вуазен, со скептическим видом пощипывая подбородок. — И еще при случае сунуть записку в карман женщины?

— Шерсть хищника не валяется невесть где, лейтенант, — ответил отец Маньяни не без иронии. — Кстати, вы думаете, что ее можно вырвать у этого очаровательного «зверька», как вы изволили выразиться, не испросив у него разрешения? И не забывайте, что смерть Алана тоже носит символический характер. Может быть, именно с ним убийца поступил особенно цинично. Вообще что представлял из себя этот парень?

— Социально неприспособленный человек, — пожал плечами Коммерсон.

— Именно, — подтвердил Осмонд. — Он был отвергнут всеми, жил вне общества, был необузданный и неуравновешенный. Короче, человек, приговоренный исчезнуть, потому что не приспособился к своей естественной среде.

— Словом, убийца решил абсурдом доказать ересь дарвиновской теории, — пояснил отец Маньяни, — если виды исчезают из-за невозможности приспособиться к естественной среде, проведем эту логику до конца и отдадим этого человека хищнику. Как первые христиане в Риме, впрочем, если мне позволено будет отметить это…

— И это несмотря на то, что убийца постепенно завоевал доверие Алана, — вставил Осмонд. — Он усыпил его бдительность, завязав с ним доверительные отношения благодаря наркотикам, чтобы легче было принести его в жертву. Он выждал, когда служитель полностью подпадет под его влияние, назначил ему встречу рядом с помещением для хищников и подтолкнул его в клетку. При таком положении дел я утверждаю, что был проявлен верх цинизма.

— Есть еще один знак, не такой явный, — уточнил отец Маньяни, — который усиливает нашу мысль, что убийца — опытный ученый: растение, о котором идет речь, Datura pignalii, из очень старого гербария, гербария Ламарка. Ламарк был первым ученым, который использовал концепцию эволюции. Дарвин вдохновился его идеями и создал свои собственные теории, пусть они довольно сильно отличаются от теории Ламарка.

Комиссар Руссель потер лоб, пытаясь осмыслить все параметры этого криминального уравнения.

— А какая связь с Мишелем Делма? Потому что следующим был он, если я правильно помню?

— Эффективный метод, — сказал Осмонд. — Здесь я должен признать, что отец Маньяни и я долго были в тупике. В то время как решение снова состояло в эффективном методе: автоклав. Куб, который служит для стерилизации и протравки гербариев.

— Ведь Алан сам был отравлен травой! — вскричал лейтенант Вуазен.

— Right, — подтвердил Осмонд. — Но вот почему убийца перетащил тело Мишеля Делма в автоклав? Нужно было оставить следующий знак!

— Но почему именно Мишель Делма? — вмешался комиссар Руссель. — Он мог бы выбрать кого угодно другого. Зачем нужно было брать такую личность, как Мишель Делма? Потому что он был директором «Мюзеума»?

— Не только, — помолчав, сказал Осмонд. — Прежде всего Мишель Делма был президентом Научного общества. Здесь я хочу обратить ваше внимание на одно главное обстоятельство: креационисты, судя по всему, плотно взялись за ученых-атеистов, таких как Анита Эльбер или я, но главные их цели, те, кого они действительно хотят наказать, — это ученые, которые примиряют научные исследования и религиозную веру. В глазах креационистов это предательство, и если религия постепенно потеряла свое влияние из-за науки, считающейся атеистической и материалистической, — это их вина. И если ассистентка Югетта Монтаньяк явилась невольной виновницей смерти Мишеля Делма, это не случайность. Она женщина очень набожная, образец истинной христианской веры.

— Не следует забывать, что среди священников тоже были крупные ученые, — уточнил отец Маньяни. — Не углубляясь слишком далеко, можно упомянуть астрофизика Коперника, биолога Менделя, астрофизика бельгийца Жоржа Леметра, первого теоретика Большого Взрыва, и палеонтолога Пьера Тейяра де Шардена — конечно, человека самого ненавистного для современных фундаменталистов.

— Никогда не слышал… — начал лейтенант Вуазен.

— Да, в спортивных газетах их упоминают редко, — пошутил комиссар Руссель.

— Мишеля Делма сменил во главе Научного общества Жак Руайе, никому не известная знаменитость, который объявился очень кстати, — продолжил Осмонд. — Тут следует подчеркнуть один чисто научный аспект. Дарвин опирался на три дисциплины в создании своей теории естественного отбора. Первая — сравнительная анатомия, и можно предположить, что Анита Эльбер послужила для убийцы ее представительницей. Затем палеонтология, изучение ископаемых и костей. Ископаемых, в которых Мишель Делма тоже был большим специалистом, как и в геологии отложений.

— А третья? — с тревогой спросил комиссар Руссель, ища новую пачку сигарет.

— Эмбриология, — ответил Осмонд. — Изучение зародышевого развития организма.

— Тело Мишеля Делма немного напоминало плод, погибший в матке, — уточнил отец Маньяни. — Для фундаменталистов это очень сильный образ: вот что вы делаете с детьми, когда прерываете их жизнь. Между прочим, в тот вечер, когда он исчез, а я ждал его у него в кабинете, меня поразила одна деталь: на камине стояли два стеклянных сосуда, в одном находился плод обезьяны, а в другом — человека, причем в одинаковой стадии развития. Было очевидно, что этим сосудам не место в кабинете геолога. Убийца принес их туда и поставил на видное место, чтобы сказать нам: для дарвинистов не важно, человек вы или обезьяна. И Лоранс Эмбер креационисты тоже заставили расплатиться за то, что они рассматривают как мерзость.

Питер Осмонд глубоко вздохнул при этом воспоминании, которое только подкрепило его решимость.

— Потом они попытались устранить и меня, — добавил он. — Я думаю, что эту попытку можно отнести к убийствам по обстоятельствам: я начинал становиться для них нежелательным. Эффективный способ был не менее символичен: они должны были закопать меня в землю. Прекрасная иллюстрация к тезисам креационистов: чрево планеты несет свидетельство великих природных катастроф, таких как Потоп, например. Я был приговорен к той же судьбе. К счастью, убийцу спугнуло появление отца Маньяни.

— Я вовремя вернулся, чтобы увидеть записку, которая ввела в заблуждение профессора Осмонда, — сказал священник. — Знак Провидения…

— …но еще и доказательство того, что наш убийца не мог предусмотреть все. И это дает нам шанс поймать его, — вставил свое слово комиссар Руссель.

Питер Осмонд сжал кулаки и продолжил:

— Лоранс Эмбер была превращена в чучело, и ее тело помещено в галерею млекопитающих и птиц. Короче, убийца превратил ее в обыкновенное чучело, вполне пригодное для возрождения, как для упрочения биологического вида.

— И это ведет нас к убийству Норбера Бюссона, — добавил отец Маньяни, от которого не укрылось волнение Питера Осмонда. — Диссертант, очень близкий к идеям экологов, и противник опытов на животных. Защитник прав животных. Для креационистов это уже новая ересь: даже Дарвину никогда и в голову не пришло давать права животным! А этот молодой человек представлял собой предельное завершение дегенерации дарвинизма: он не только низводил человека до уровня обезьяны, более того, он возвышал обезьяну до уровня Homo sapiens!

Комиссар Руссель погрузился в глубокое раздумье.

— Предположим, вы правы. Я говорю именно так: предположим. Это гипотеза. Вы и правда думаете, что человек способен убить шестерых себе подобных единственно ради того, чтобы доказать, что Дарвин кое в чем ошибся?

— Мы не только так думаем, комиссар, — тоном дипломата сказал отец Маньяни, — но мы утверждаем это.

— Но вы все еще не дали мне никаких сведений об убийце. Ваши рассуждения прекрасны, но мне нужно имя и доказательства.

— У нас есть кое-какие подозрения, но нет ни одного весомого доказательства, — признался священник.

— Тем не менее мы должны поймать его прежде, чем он совершит следующее убийство, — резко сказал Осмонд. — А для этого мне нужно иметь доступ ко всем источникам информации, имеющим отношение к «Мюзеуму».

Наступила гнетущая тишина. Как всегда, лейтенант Вуазен взял на себя смелость задать вопрос, который мучил всех троих полицейских:

— Кто вам сказал, что будет еще убийство?

Отец Маньяни повернулся к нему и серьезно посмотрел на него:

— Потому что сегодня воскресенье. А воскресенье — день, когда вспоминают о смерти Христа, о Самопожертвовании. Вот на что намекают нам скрещенные руки несчастного Норбера Бюссона.

ГЛАВА 41

Темно-синий автомобиль «рено» двигался в сторону «Мюзеума». Лейтенант Коммерсон решил применить свои правила уличного движения, которые не одобрил бы, пожалуй, даже Алекс. К счастью, движение в этот воскресный предвечерний час было довольно спокойное. По пути Питер Осмонд позвонил Леопольдине и попросил ее как можно скорее присоединиться к ним. И молодая женщина пустилась в путь, сопровождаемая своим наконец-то проснувшимся суровым телохранителем.

В преддверии открытия выставки ряды службы безопасности пополнились. В ближайших оранжереях и на террасах служащие в белых куртках устанавливали столы, ряды стульев, холодильники, наполненные бутылками с шампанским. Столпившись за веревочным ограждением, телеоператоры и зеваки смотрели на происходящее, терпеливо и упорно ожидая, что еще произойдет.

Комиссар Руссель, два лейтенанта, Питер Осмонд, отец Маньяни и Леопольдина собрались в подвале Большой галереи эволюции, в небольшом зале, где стоял широкий стол для набивки чучел. Коммерсон и Леопольдина подключили свои ноутбуки. Леопольдина еще в дверях потрясла картонным свитком с планами подземелий.

Осмонд заговорил властно, на что ему давал право его непререкаемый авторитет:

— Да, мы почти убеждены, что новое убийство будет совершено сегодня и что убийца уже указал нам свою ближайшую жертву. Проанализируем последнее преступление, чтобы обнаружить верный признак. Что знаем мы о Норбере Бюссоне?

— Что он был защитником природы и прав животных, — сказал комиссар Руссель. — И еще — рьяным борцом за экологию.

— Я сказала бы — воинствующим, — вмешалась Леопольдина. — Норбер утверждал, что все живые существа наделены сознанием, даже животные, и ко всем надо относиться с уважением.

— Возможно, мадемуазель, — возразил Руссель, — но он также был возмутителем спокойствия, осужденным за неправомерное использование исследовательской лаборатории…

— Он просто боролся за свои идеи! — негодующе воскликнула Леопольдина.

В ее словах словно крылась какая-то угроза, и напряжение мгновенно усилилось. Осмонд счел своим долгом сдержать излишние эмоции.

— Please,[62] Лео, успокойся! Мы здесь для того, чтобы проанализировать реальные факты. Итак, мы пришли к выводу, что идеи Норбера Бюссона для убийцы были провокационны: делая животное равным человеку по правам, он низводил человека до животного. Чтобы его наказать, убийца низвел его самого в состояние животного. Но что означает инсценировка преступления? Лейтенант, вы можете показать нам фотографию?

Коммерсон вывел на экран своего ноутбука снимок страшно изуродованного тела. Потрясенные, все на какое-то время застыли. Леопольдина не смогла удержать крик ужаса. Осмонд заставил ее отвернуться, тоже потрясенный этой апокалипсической картиной, однако заставил себя серьезно продумать увиденное.

— Эти цвета, красный и желтый, напоминают раскраску какой-нибудь птицы. Птицы или рептилии… или, быть может, насекомого… — Все не спускали с него глаз. Неожиданно его лицо осветилось. — Да, насекомого. Я не энтомолог, но держу пари, что это так. Даже точно — жужелицы. Леопольдина, ты можешь найти в базах данных «Мюзеума» фотографию Brachinus?

Молодая женщина вышла на сайт «Мюзеума» и принялась лихорадочно нажимать на клавиши компьютера. И скоро на экране появилось изображение какого-то жесткокрылого насекомого. Питер Осмонд хлопнул ладонью по столу:

— Я был прав! Brachinus cordicollis! Или его близкий сородич Brachinus cyanochromateus…

Лейтенант Коммерсон смиренно посмотрел на Осмонда:

— Неплохо для человека, не являющегося специалистом по насекомым…

— Здесь нет ни какой моей заслуги. Это так называемая жужелица-бомбардир, она была использована креационистами, чтобы попытаться доказать существование некоего разумного замысла, а именно Божественное подтверждение Творения.

— Жужелица-бомбардир? — с удивлением переспросил лейтенант Вуазен.

— Да, это жесткокрылое обладает одной довольно редкой особенностью: перед лицом хищника оно может выпустить из заднего конца брюшка защитную жидкость. — Взяв карандаш, Осмонд набросал рисунок. — Это довольно просто. Brachinus имеет две железы, выделяющие одна — гидрохинон, другая — перекись водорода, две сообщающиеся камеры заготовки и две — горения. А смесь гидрохинона и перекиси водорода взрывоопасна. Жужелица-бомбардир в обычное время добавляет туда ингибитор,[63] чтобы сдержать взрыв. Но если хищник близко, она сразу выделяет антиингибитор, что позволяет ей выбросить свою «бомбу».

— И это вы называете простым? — спросил лейтенант Вуазен.

— По правде сказать, удивительно, что такой сложный механизм существует в таком элементарном организме. Для креационистов это знак, указывающий на «чудесный» характер мироздания.

— Понятно, — сказал Коммерсон. — Но если бы виды подчинялись естественному отбору, эта жужелица никогда не смогла бы выжить, потому что ей не хватило бы времени создать, этап за этапом, такой процесс защиты, как это утверждает дарвинизм.

Оба его коллеги переглянулись, пораженные его эрудицией. А Питер Осмонд продолжил не смутившись:

— Верно. То, что одно насекомое может производить две жидкости, создающие взрывчатую смесь, но само при этом не взрывается, в глазах креационистов отклонение от нормы, что нельзя объяснить без предположения о Божественном. Но они не имеют никакого понятия о сложности: что бы вы об этом ни думали, лейтенант, эволюция, этап за этапом, защищает себя.

Комиссар Руссель нетерпеливо вмешался:

— Все это очень интересно, но отнюдь не помогает нам определить следующую жертву.

Питер Осмонд начал размышлять вслух:

— Тело Норбера Бюссона было представлено словно насекомое, пришпиленное на витрине…

— Следовало бы узнать, кто в «Мюзеуме» занимается изучением этих насекомых, — сказал отец Маньяни, который выслушал довод Осмонда с величайшим вниманием.

Леопольдина принялась за работу. Через несколько минут она разочарованно помотала головой.

— Никто специально, — сказала она. — Есть один специалист по жужелицам Южной Америки, но он сейчас в Бразилии.

Наступило молчание. Питер Осмонд в раздражении стукнул кулаком:

— Мы идем по ложному пути! На этот раз наш эффективный метод ни к чему не ведет!

Несколько секунд слышалось только тяжелое дыхание шестерых человек. Потом в тишине раздался голос отца Маньяни:

— А если знак — это сама сцена преступления?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил комиссар Руссель.

— Что место, где было обнаружено тело Норбера Бюссона, само по себе указывает след. Норбера нашли в зоотеке, среди птиц, а именно — попугаев… Леопольдина, в «Мюзеуме» есть специалист по попугаям?

Леопольдина вошла в различные базы данных на своем компьютере. И со своей обычной оперативностью отыскала ответ.

— Я нашла здесь множество статей по эволюции различных видов попугаев. И все они подписаны Эриком Годовски.

И каждый из присутствующих вспомнил в эту минуту записку, обнаруженную в кабинете Аниты Эльбер: «О. приехал в „Мюзеум“. Предупредить Годовски».

Годовски. Он тоже мог воссоздать логику событий, которые привели к убийству шестерых человек в ужасных условиях. Может быть, он владел, как и Анита Эльбер, неизвестной информацией об убийце. Во всяком случае, одно было ясно: он следующий в списке жертв.

Комиссар Руссель распорядился:

— Коммерсон, Вуазен, быстро в лабораторию Годовски. А к нему домой я направляю патруль.

— Я пойду с ними, — сказал Питер Осмонд. — Леопольдина, тебе удалось разобраться в планах?

— Я восстановила подземные ходы вплоть до зоотеки.

— Прекрасно. Постарайтесь вместе с отцом Маньяни проследить все пути, которые ведут в лабораторию Годовски.

Трое мужчин покинули Большую галерею эволюции, бегом проскочили улицу Бюффон и мгновенно оказались перед мрачным зданием, увитым плющом. Четверо полицейских в форме проследовали за ними.

Лейтенант Вуазен толкнул дверь и не спеша достал из кобуры револьвер. В коридорах стояла полная тишина. Слева дверь лаборатории Годовски была приоткрыта. Неслышным, нетвердым шагом Вуазен подошел к двери и резким движением толкнул ее свободной рукой, выставив вперед оружие.

В лаборатории царил ужасный хаос. Стопки книг и разбитые скелеты птиц валялись на полу, стулья были перевернуты, содержимое мусорной корзины вывернуто. Лейтенанты Вуазен и Коммерсон прошли вперед медленно, словно они боялись увидеть то, что ожидало их за массивным письменным столом. И действительно, густая полоса крови, местами уже свернувшейся, растеклась по полу. Вуазен, побледнев, в шоке опустил руки, едва удерживая тошноту.


Леопольдина показывала линию, петляющую под галереей палеонтологии.

— Это ответвление Бьевр, небольшой речки, которую закрыли в девятнадцатом веке.

— И все это, — уточнил отец Маньяни, ведя пальцем по разветвлениям линий, — все это галереи, которые проходят под Ботаническим садом?

— Да.

Опершись на широкий стол, комиссар Руссель склонился над планами Национального музея, которые он освещал светом настольной лампы.

— Теперь я понимаю, как убийца безнаказанно перемещался. Смотрите, есть выходы вот тут, около галереи ботаники, и тут, рядом с Большой галереей эволюции. Даже здесь, рядом с мусорным рвом. Неподалеку от лаборатории Годовски.

— И здесь, в зверинце, около вивариума, — заметил отец Маньяни.

— Ясно, — сказала Леопольдина, — тот, кто прошел по этим ходам, должен в совершенстве знать «Мюзеум» и его историю. Очень немногие подозревают о существовании этой подземной сети.

— Следовательно, — сделал вывод комиссар Руссель, — он знаком с «Мюзеумом» уже давно. И знает все его секреты.

— Конечно, — подтвердила Леопольдина.

— Но возможно, он просто ознакомился с этими планами? — рискнул предположить отец Маньяни.

— Нет, — сказала Леопольдина, помотав головой. — Я нашла их, покрытыми пылью, в шкафу в запаснике. К ним не прикасались как минимум пятьдесят лет.

— Но почему они оказались там? — удивился комиссар Руссель.

Она бессильно развела руками:

— Это пришлось бы долго объяснять, комиссар… В «Мюзеуме» размещение происходит весьма и весьма своеобразно…


Но кто же все-таки убийца? Комиссар Руссель попытался высказать предположение:

— Я слышал, как говорили о ком-то как о живой памяти «Мюзеума»…

Леопольдина испуганно взглянула на полицейского:

— Что? Вы имеете в виду профессора Флорю?

Комиссар молчанием подтвердил свои слова. Леопольдина энергично тряхнула головой, как в знак уверенности, так и из боязни быть опровергнутой.

— Нет, он не мог сделать это. Он самый добрый из людей. К тому же едва ходит. Нет, это невозможно.

Она погрузилась в раздумье. И вдруг мысли побежали одна задругой, воспламенившись, словно пороховой привод.

Ведь именно в лаборатории профессора Флорю она забыла книгу Ньютона…

Книга Ньютона…

Книга по алхимии…

Ученик чародея…

— Отец Маньяни, — сказала она возбужденно, — один из выходов ведет в зверинец, не правда ли?

— Да, — подтвердил священник, проведя пальцем по линии. — Вот здесь, около вивария.

Словно в вспышке молнии, она увидела Сервана, который вышел из запасника и направился в лабораторию…

— Это Серван! — крикнула она. — Серван, генетик! Смотрите, его лаборатория выходит на наружную лестницу. Нужно пройти всего несколько метров, чтобы войти в запасник, вот здесь. А отсюда можно пройти в любую точку «Мюзеума».

Комиссар Руссель включил свой телефон:

— Мне нужны для сопровождения три человека. Отправляйтесь в зверинец!

ГЛАВА 42

В поисках вещественных доказательств полицейские тщательно обследовали лабораторию Годовски. В углу лейтенант Вуазен пытался прийти в себя.

— Я не думал… я никогда не думал, что такое может быть. Ведь даже невозможно опознать жертву…

Перед его глазами снова был вид этого безжизненного, лежащего в луже крови обезглавленного тела. Плоть щей, куски хрящей, зияющие раны, резким ударом перерезанные артерии.

— Это Годовски, думаю, я не ошибаюсь, — ответил ему Осмонд.

— Какая дикость… — пробормотал Вуазен.

Внимание Питера Осмонда вдруг привлекло что-то поблескивающее под столом. На полу валялся блокнот со спиралью, испачканный небольшими красными пятнами, словно он упал во время сопротивления, которое Годовски оказал своему убийце.

Почерком четким и аккуратным орнитолог вел личный дневник своих исследований:

«Я не являюсь нетерпимым человеком, каким представляют меня мои соперники. Вся моя жизнь была подчинена одному идеалу: Науке как подлинному гуманизму. Теория Дарвина определила природный источник происхождения морали, где рождаются чувства сострадания и солидарности путем естественной селекции. Религии не нужны больше для того, чтобы их объяснить. Его теория главным образом напоминает нам, что все люди, несмотря на различия, — родственники.

Перед лицом клеветы я хотел здесь установить мою истину. Меня не поняли. Возможно также, что я плохо объяснил. Я был ведом всего лишь одной заботой об истине».

Питер сразу перешел к последней странице:

«Могучие силы поднялись, чтобы заставить меня молчать. Я не знаю, оставят ли они мне время, чтобы разоблачить их.

Анита Эльбер поняла это раньше всех. К сожалению, ей не удалось предупредить меня своей запиской. Из-за обвинений, выдвинутых против меня, я потерял много времени. В случае, если мне придется исчезнуть, я хочу верить, что тот, кто пойдет по моим следам, дополнит мои исследования.

Истина — в книге, я всегда так думал. Я слышу, как они идут. Я ее спрятал здесь».

Питер вспомнил одну фразу Годовски, сказанную в этом кабинете; «Если бы они заглянули в некоторые архивы, они нашли бы ответ на все свои вопросы…»

«Истина — в книге… Я ее спрятал здесь». Осмонд огляделся вокруг. Стены были закрыты рядами книг. Над письменным столом Годовски взгляд Антонина Арто казался еще более блуждающим.


Леопольдина Девэр, комиссар Руссель и отец Маньяни прошли через эспланаду Ботанического сада, где приготовления к приему были уже почти завершены. Шестеро служащих с большим трудом катили огромную бочку. Через несколько минут прибудут первые гости, и полицейских попросили держаться как можно более незаметно. Трое мужчин в униформе терпеливо ожидали около загона кенгуру, которые настороженно и с крайним любопытством разглядывали их. Сторож открыл вход в зверинец, и все направились к вивариуму.

— Вот сарай! — крикнула Леопольдина. — А там, — показала она жестом, — лестница, которая ведет в отдел эволюционной биологии и в лабораторию Сервана!

Полицейские поднялись по лестнице, а Леопольдина уже пыталась открыть дверь небольшой подсобки, закрытой на ключ. Комиссар Руссель ударом ноги выбил ее.

В помещении было темно, все покрыто пылью и затянуто паутиной. Обломки ящиков и разломанные садовые инструменты загромождали угол. Комиссар зажег переносную лампу и смахнул землю с ее стекла, осветив большое железное кольцо. Он потянул его, и открылся люк с лестницей, которая вела в подпол.

— Мы у цели, — пробормотал он.

А снаружи послышался крик:

— Комиссар! Идите сюда, посмотрите!

Руссель опустил крышку люка и поспешил на зов, а вслед за ним и отец Маньяни с Леопольдиной.

Дверь в лабораторию Сервана была взломана. В комнате все было перевернуто. Стеклянные сосуды, в которых плавали осьминоги и головоногие, все были разбиты, и отвратительный запах спирта наполнял воздух. Холодильники, в которых хранились образцы, были открыты, а их содержимое выброшено на пол. Разломанные ящички с культурами валялись рядом с разбитым на мелкие куски микроскопом. Компьютер постигла та же судьба. Лаборатория Сервана была полностью разгромлена.

Ящики письменного стола тоже в беспорядке валялись на полу. Среди документов Леопольдина заметила несколько бумаг из Европейского центра биогенетических исследований в Лозанне. Убедительное доказательство: именно Тоби Паркер через «Истинные ценности» и его центр финансировали исследования Сервана.

Черный бархатный пиджак генетика на вешалке свидетельствовал о том, что сам он находится где-то неподалеку. Комиссар Руссель взял портативную рацию одного из полицейских:

— Это комиссар Руссель, всем службам. Розыск подозреваемого: профессор Франсуа Серван, пятьдесят лет, один метр восемьдесят, крепкого телосложения. Личность опасная. Повторяю: личность опасная.

Озабоченная Леопольдина уставилась взглядом в окно. Комиссар подошел к ней, перед ними был вид зверинца.

— Есть одна проблема, комиссар. Загон для хищников вон там, справа, метрах в пяти.

— Да, и что?

— Профессор Серван не мог убить Алана.

— Вот как? Почему?

— По одной простой причине: когда Алана толкнули в клетку леопарда, профессор Серван находился в этой комнате. Когда это случилось, я только вышла от него. У него не хватило бы времени дойти до загона хищников. Это невозможно.

Руссель разочарованно вздохнул. Он думал, что наконец завершил дело, и вот все снова сорвалось.

Трое полицейских ждали, какое решение примет комиссар. Руссель несколько секунд подумал, потом с яростью хлопнул ладонью:

— Я не допущу, чтобы все сорвалось, когда мы так близко от цели! — Он обратился к двоим из своих людей: — Вы пойдете со мной, надо взглянуть, что в подвале. А вы, — обратился он к третьему, — будете здесь ждать прибытия группы криминалистов. И ничего не трогайте!

Было совершенно ясно, что, по его мнению, Леопольдине больше нечего делать в расследовании. Но он не учел боевитости этой молодой женщины, которая самовольно пошла за ним. Руссель обернулся, бросил на нее вопрошающий взгляд, но понял, что бесполезно пытаться остановить ее.

Он открыл люк и первым начал спускаться. Свет переносной лампы осветил в конце пролета лестницы сводчатую пахнущую сыростью галерею, достаточно широкую, чтобы по ней могли пройти рядом два человека. Трое полицейских и Леопольдина молча двинулись по ней. Эхо их шагов приглушалось толщиной стен. Свет ламп обнаруживал темные углы, вырисовывая на липких стенах какие-то пугающие рисунки. Идущие затаили дыхание, увидев прямо перед собой какое-то вызывающее опасение отверстие, похожее на раскрытую пасть, готовую проглотить их.

Комиссар Руссель не принадлежал к числу людей впечатлительных, но достал свой револьвер. Они вошли в сводчатый зал, очень темный и просторный, как станция метро, оборудованный электрическими приборами, самыми элементарными, но новыми. В центре стоял стол, чем-то загроможденный. Когда они медленно приблизились к нему, их охватил ужас. Там вперемешку валялись всякие инструменты: скальпель, нитки для сшивания швов и набор игл, острые пинцеты, ножницы, электрическая дрель, испачканная кровью пила… От этой картины холодела спина. Картины безумных, варварских экспериментов окружили визитеров. У ножки стола, рядом с остатками пластикового манекена, валялись грязные перчатки из латекса, пластмассовый стакан и стояло жестяное ведерко, наполненное кровью. Запах гнили был омерзительный. Один из полицейских отвел глаза и поднес руку ко рту.

— Вот здесь и было превращено в чучело тело Лоранс Эмбер, — тихо сказал Руссель. — Скорее всего и Норбер Бюссон был… препарирован.

— Комиссар, — прошептал один из полицейских, — смотрите…

Он указал в угол, погруженный в темень. Руссель поднял повыше лампу. И им показалось, что в темноте светятся две точки. Комиссар направил в ту сторону свое оружие, его примеру последовали оба полицейских. Леопольдина уже начала жалеть, что пошла с ними, и невольно спряталась за спину одного полицейского.

— Выходите, Серван! — крикнул комиссар Руссель.

Ему ответило только эхо.

Комиссар отважно направился к этим двум таинственным точкам.

На полу валялась голова. Голова от чучела большой обезьяны. Два стеклянных глаза словно с насмешкой отражали свет лампы.


Карета «скорой помощи» увозила тело Годовски, а в это время Барнье, шеф криминалистической бригады, признавался лейтенантам Вуазену и Коммерсону в своем бессилии:

— Я быстро все осмотрел, но не нашел и тени какой-нибудь улики или отпечатка пальцев. Можно подумать, что этот человек появляется и исчезает как призрак.

— В этом нет ничего удивительного, — сказал Питер Осмонд, который издали прислушивался к разговору. — Ученые имеют обыкновение работать в условиях максимальной стерильности. Они всегда надевают защитные перчатки и халаты. Надо думать, убийца лишь осуществлял эксперимент…

— Эксперимент над людьми, однако, — возразил Барнье.

— Да, над людьми… — пробормотал Осмонд.

ГЛАВА 43

Шейх Ануар аль-Каад, наследник трона Объединенных Арабских Эмиратов и полномочный представитель своей страны, прошел с другими приглашенными, поздоровался с господином Самюэлем Робертсоном, послом Соединенных Штатов Америки во Франции, который заверил его в доверии и дружбе своего народа. Шейх Ануар аль-Каад ответил, что он счастлив приветствовать представителя страны великой демократии, каковой являются Соединенные Штаты Америки, и выразил надежду, что доверие и дружба, которые соединяют их уважаемые страны, с годами будут только крепнуть.

В двух шагах от них главный хранитель коллекций «Мюзеума» Иоганн Кирхер, облаченный в безупречный смокинг, принимал президента компании «Оливер», официального партнера устроителей этой «восхитительной выставки, достойной вписать дату в историю „Мюзеума“». Он представил ему Жана Кайо, временного директора «Мюзеума», тоже одетого с иголочки, и Ива Матиоле, советника Комиссии по разработке школьных программ, выглядевшего еще более важным, чем когда-либо.

Чуть поодаль, около пирожных и шампанского, мужчины в двубортных костюмах и дамы в легких платьях беседовали, не скрывая своего высокомерия по отношению к ученым «Мюзеума», тоже приглашенным на коктейль и легко узнаваемым по джинсам и помятым рубашкам — со своим чисто научным мышлением они не считали это обыденное событие столь важным, ради чего стоило бы приодеться. Официальные гости обменивались любезными словами о необходимости финансировать большие группы фармацевтических исследований, о ярких впечатлениях о туристических поездках и природном разнообразии, в то время как ученые мужи яростно спорили о том, можно ли, если ДНК лягушки проанализировать с помощью электрофореза в геле агарозы,[64] а потом последовательно клонировать в плазмиде,[65] узнать, появится изучаемая бактерия в течение суток или для этого потребуется больше времени. Итак, все шло своим чередом.

Иоганн Кирхер переходил от одной группы приглашенных к другой, одинаково непринужденно держась как с влиятельными политиками в костюмах от Черутти, так и в компании с небрежно одетыми учеными в очках с огромными стеклами в облупившейся оправе. Он остановился, чтобы сфотографироваться с послом Робертсоном, подошел поприветствовать Тоби Паркера, но едва обратил внимание на отца Маньяни, который, как всегда в сутане, мелькал в толпе.

Леопольдина и трое полицейских вышли на свежий воздух через проход, расположенный под галереей ботаники. Никогда молодая женщина даже не подозревала, что за штабелем просроченных огнетушителей, которые она видела каждый день, спокойно ржавевших здесь десятки лет, скрывалась решетка, которая вела в чрево Национального музея естественной истории. Она посмотрела на старые здания другими глазами. Их внушительный вид, их почтенные фасады скрывали нечто другое, непристойную тайну, побуждение к смерти, огромное количество секретов, отвергнутых наукой, но которые снова появлялись путями самыми хитроумными, удесятеренной ненавистью.

Поглядывая издали на празднество, комиссар по рации передал приказ: двадцать человек должны немедленно прочесать сеть подземных галерей. В ответ он получил информацию, которая его едва ли удивила: профессора 1 Сервана дома не оказалось. Интуиция ему подсказала: генетик скрывается на территории «Мюзеума». И еще он узнал о смерти какого-то человека, по предположению — Годовски.

Вы так считаете? Как мы можем считать, что это именно он?

Узнав об обстоятельствах его смерти, он побледнел и провел рукой по лицу.


Осмонд стоял перед огромным книжным шкафом Годовски.

«Истина в книге». Какую именно книгу такой человек, как Годовски, выбран для этого?

Роберт Аксельрод, «Эволюция в сотрудничестве»; Дидро, «Письма о слепых для тех, кто видит»; Патрик Тор, «Словарь дарвинизма»; Стефан Джей Гоулд, «Большой палеи панды»; Даниель К. Донне, «Дарвин опасен?».

Ничего необыкновенного для такого ученого, как Годовски.

Движимый неожиданной интуицией, американец снял с полки этот последний труд, который он знал и которым особенно восхищался, и полистал его. На многих страницах были пометки, уголки некоторых страниц загнуты, но больше — ничего. Он поставил книгу на место и продолжил поиск.

Но название книги Даниеля К. Донне, «Дарвин опасен?», все время крутилось у него в голове.


Леопольдина чувствовала, что ей нужна передышка. От волнений последних часов нервы у нее были напряжены до предела, она уже ничего не могла больше делать. Ей хотелось просто немного человеческого тепла и, главное, отойти от всего этого безумия. В силу своего практического ума она без труда нашла, к кому обратиться.

Она застала профессора Флорю на его любимом наблюдательном посту: у окна лаборатории, с огромным биноклем.

— Профессор? Вы не на приеме?

Он обернулся, с удивлением посмотрел на нее, словно на инопланетянку.

— Леопольдина? Что вы здесь делаете?

— Ну… я работаю.

— В воскресенье? Но вы должны отдыхать, малышка Леопольдина. Вы себя губите делами! Вы такая бледненькая…

Она была счастлива видеть этого старика. Он всегда так внимателен к ней.

— И это говорите мне вы? Разве вы сами не приходите сюда каждый день?

— О, а что мне остается делать… Я старый человек, у меня уже нет семьи, мои друзья ушли, и чем же мне, по-вашему, занимать свои дни? А здесь я небесполезен… — Старый профессор вернулся к своему занятию, бурча: — Без меня в «Мюзеуме» ничего не двигается, вы же прекрасно это знаете. Они поймут это, когда меня здесь не будет! Они очень хорошо поймут! Здесь будет хаос, и никакой идеи!

Леопольдина растроганно посмотрела на него.

— Послушайте, профессор, — с решительным видом произнесла она, — не надо сидеть здесь и ворчать. В конце концов, если все отдыхают, почему бы и не нам тоже? Идемте, я провожу вас на праздник!

— Что? И не помышляйте! Это уже не для моего возраста, дорогая! И потом, я еще не закончил свою работу…

— Никаких отговорок, командую я! Надевайте свой пиджак и идите со мной!

— Но, Леопольдина…

— Никаких возражений!

В душе старый профессор был рад покинуть ненадолго свою лабораторию и свои пожелтевшие папки. И Леопольдина это прекрасно знала.

В лифте он приложил палец ко лбу:

— Кстати, я должен вам сказать… Я вспомнил кое-что, касающееся Аниты Эльбер… Вы помните…

— Попозже, профессор. Вы все мне расскажете за бокалом шампанского!


Рядом с оранжереями, где высились кактусы, юкка и баобабы, Иоганн Кирхер увидел группу ученых, которые оживленно что-то обсуждали. Не изменяя своей обычной деликатности, он присоединился к ним.

— Теория Дарвина — труд гения, — говорил один из них. — Он в любом случае открыл бы законы эволюции, какой бы ни была его родная страна или эпоха, в какую он жил.

— Я согласен с тобой, — ответил его собеседник, — но не будем забывать, что он был подданным великой мощной державы — державы, более политической, чем интеллектуальной. И это позволяло ему быть в курсе самого нового в науке…

— Тем более что Англия владычествовала на морях, — вмешался Кирхер. — Он мог путешествовать в свое удовольствие по самым далеким странам, наблюдать…

— Конечно! — воскликнул второй ученый. — Достаточно посмотреть на географическую карту того времени: Англия там предстает центром мира. Правильно, это была самая влиятельная в свое время страна. И нет ничего удивительного в том, что теории Дарвина распространились с быстротой молнии и его последователи незамедлительно возвели его на пьедестал…

Дарвин на пьедестале… Англия в центре старинной географической карты… Один из собеседников извинился и поспешил в сторону, толкнув на ходу отца Маньяни, который внимательно следил за разговором.


Дарвин опасен?

По-видимому, так, думал Питер Осмонд, продолжая лихорадочно просматривать книжные полки. По-видимому, для них Дарвин опасен! Он даже был самым опасным человеком в истории с момента появления книги. Его книга. Осмонд был уверен, что найдет ее в этом кабинете.

Он сконцентрировал внимание на старинных томах, спрятанных в глубине шкафа.

Эврика! Вот она, толстый том в кожаном переплете, задубевшем за годы, потрепанный читателями и сотнями рук, которые брали ее.

Объявление войны.

Сущность нового мира.

Конец света.

«On the Origin of Species by means of Natural Selections»,[66] Чарлз Дарвин, 1859.

— I've got it![67] — вскричал Осмонд. — Я нашел! Первое издание тысяча восемьсот пятьдесят девятого года!

— И что в ней такого важного? — спросил Коммерсон.

— Все в этой книге!

— Но почему именно в первом издании? — удивился Вуазен.

— Потому что в ней Дарвин не упоминает о Боге! Нигде! А это противоречило обычаю и морали того времени… Скандал разразился такой, что во втором издании Дарвин уступил давлению и добавил в конце параграф, где упоминает о Создателе. И именно это второе издание послужило базой для переводов. Опираясь на него, католическая Церковь долгое время пыталась протолкнуть мысль, будто Дарвин был верующий и его исследования не вступают в противоречие с христианской верой.

Лейтенанты Вуазен и Коммерсон с трудом представляли себе всю важность спора, который казался им пришедшим из другого века. Но у Осмонда не было времени во всей широте раскрыть перед ними метафизические и этические последствия, вытекающие из этой маленькой детали.

И вдруг, листая книгу, он увидел сложенный вчетверо пожелтевший листок.


— Да, я имею право выпить стаканчик! — негодовал Алекс. — Вы хотите посмотреть на мои документы? Вы знаете, с кем вы разговариваете?

Официант оглядывал с подозрением этого нахального маленького человека, который протискивался к буфету и требовал, чтобы ему налили стакан, не требуя подтверждения его возраста. К счастью. Леопольдина, которая подошла к буфету, заступилась за своего любимчика:

— Конечно, он имеет право, но только немножко. — Она шутливо погрозила ему пальцем: — Не увлекайся, Алекс! Только один стакан! Обещано?

Алекс бросил на нее мрачный взгляд и что-то пробурчал. Когда речь заходила о его росте, он терял чувство юмора. Официант вытащил коричневатую пробку из огромной бочки, стоявшей на треноге.

— А что это? — с беспокойством спросила Леопольдина.

— Ром, — ответил официант. — Привезли прямо из запасника «Мюзеума». Эта бочка, похоже, ждала годы, пока ее откроют. Странно, что про нее раньше не вспомнили… Вы хотите попробовать? Ром отличный.

— Нет, спасибо, — отказалась Леопольдина. — для меня он слишком крепок. Я лучше пойду выпью шампанского.

Она принесла два бокала и чокнулась с профессором Флорю, который, сидя на стуле, с видом знатока начал смаковать шампанское.

— Прекрасное. На мой вкус немного переохлажденное, но все же очень хорошее.

Леопольдину позабавило, что он изображает из себя опытного специалиста по винам. А профессор Флорю, как обычно, увлек ее в свои воспоминания;

— В последний раз, когда я пил его, это, пожалуй, было в девяносто пятом году, по случаю моего выхода на пенсию. Мои коллеги думали таким образом избавиться от меня! Но не тут-то было!

Он посмеялся над своей проделкой. Леопольдина немножко расслабилась. Наконец-то она забыла об испытаниях этих последних дней.

— По случаю моей защиты диссертации… Я говорю вам о том времени, когда вы еще не родились, малышка Леопольдина, это было в начале шестидесятых годов… Мы устроили с друзьями ужасную вечеринку. Надо сказать, что в то время я был куда более выносливый и… — Он потер лоб. — Но впрочем… Вот что я хотел вам сказать! Вы помните эту историю с Анитой Эльбер, я вам рассказывал о ней…

— Возможно, — сказала Леопольдина.

— Да нет, скандал, который имел отношение к ней… Так вот, я вспомнил то утро, о котором идет речь; в конце восьмидесятых годов Анита Эльбер возглавляла комиссию при защите одной диссертации, которую она отказалась утвердить.

— Зарубленная диссертация? Это редкий случай, даже просто невозможный!

— Да, удивительный случай. Насколько я знаю, единственный подобный, который произошел здесь. И он вызвал огромный скандал… Соискатель ушел, угрожая Аните Эльбер смертью, ни больше ни меньше…

Леопольдина, которая собиралась осушить свой стакан, так и застыла с приподнятой рукой. Диссертация по биологии…

Она побледнела, словно сомнамбула встала и бегом бросилась к зданию Центральной библиотеки.

— Эй, ты куда? — крикнул, проходя, Алекс.

— Не беспокойся. Я сейчас вернусь, я на одну минутку!


— Вот почему Анита Эльбер хотела связаться с Годовски! — воскликнул лейтенант Вуазен.

— Да, Годовски один мог понять, что хотела сказать Эльбер своей запиской; «О. приехал в „Мюзеум“».

— Но почему он нам ничего не сказал? — удивился Коммерсон.

— Потому что он нуждался в доказательстве. И это доказательство — вот оно! — сказал Осмонд, вытаскивая листок, спрятанный в книге Дарвина.

Регистрационная карточка соискателя на бланке Национального музея естественной истории. Учебный год 1986–1987. И фотография.

Осмонд сразу вспомнил Леопольдину. Зверинец.

— Надо быстро действовать, — сказал он полицейским, выходя из лаборатории Годовски.


Леопольдина пыталась сориентироваться в лабиринте полок. Уже наступила ночь, и хранилища Центральной библиотеки купались в холодном полумраке, издали пронизываемом слабым светом лампы. Она быстро оглядела этикетки архивных ящиков: «Завоевания Наполеона, 1802–1813», «Казаманс, 1890–1930»… Лихорадочным движением она выдвинула один пропыленный ящик, второй, быстро просмотрела, задвинула обратно… Становилось совсем темно… Куда она засунула это? Если только эту работу поручали ей…

Наконец она обнаружила то, что искала: «Лаборатория биологии, 1980–1990». Под пачкой книг — брошюра в твердой обложке, «Генеалогия эукариотной клетки», диссертация на соискание звания доктора биологии Жана Оствальда, руководитель Анита Эльбер, докладчик Франсуа Серван. «О. приехал в „Мюзеум“. Предупредить Годовски». Записка Аниты Эльбер теперь читалась по-новому.

Неожиданно она услышала, что пришел в движение лифт, кабина остановилась на четвертом этаже, потом кто-то прозвенел связкой ключей, по-видимому, вытаскивая ее из кармана. И звук открывшейся двери.

Кто-то вошел в хранилища «Мюзеума».


Осмонд, Вуазен и Коммерсон поспешили в зал, где шел прием. Внимательным взглядом окинули толпу. Безрезультатно. Они прочесали ряды гостей, самые почетные из которых явно выражали свое удивление, что их рассматривают таким неприличным образом. Телохранители шейха Ануара аль-Каада положили руки на оружие, когда увидели, как Осмонд, растолкав небольшую группу дам, приближается к принцу. Дело грозило дипломатическим скандалом, но американец бросил на них безразличный взгляд и продолжил свои поиски. Лейтенанты Вуазен и Коммерсон разочарованно махнули рукой: птичка упорхнула.

Второй раз за неделю Осмонда охватило мрачное предчувствие. Увидев Алекса, который требовал обслужить его в баре — и наверняка не в первый раз, судя по его жалком виду, — он поспешил к нему:

— Алекс! Где Леопольдина?

— Лео? — пробормотал Алекс, несколько обескураженный тем, что его засекли в такую минуту. — Должно быть, там, в углу. Она сказала мне, что через минуту вернется. Подождите пять минут, профессор, и попробуйте этот ром… Просто пипи маленького Иисуса… Гарсон!

Официант склонился к крану бочки, но оттуда вылилось лишь несколько капель. Но он же еще не налил столько стаканов… Надо открыть бочку, посмотреть, что там заклинило…

Едва он приоткрыл крышку, как раздались крики ужаса, многих вырвало. Алекс мгновенно протрезвел.

ГЛАВА 44

Старая деревянная лестница была окутана темнотой. Присев на корточки на лестничной площадке, Леопольдина с тревогой прислушивалась к шумам в хранилище. Она отчетливо слышала скрежет ящика, который тащили по полу. Затаив дыхание, она спустилась на несколько ступенек. Луч света струился через приоткрытую дверь. Глухой звук упавшего металлического предмета заставил ее подскочить. Леопольдина попыталась успокоиться, и приглушенное ругательство привело ее в оцепенение. Однако надо было выяснить, кто там. Неслышным шагом она сошла вниз и тихонько толкнула дверь.

В полумраке среди чучел животных и старой мебели кто-то, согнувшись, тащил металлический чемодан, который скрежетал по бетону. Леопольдина сделала несколько шагов по залу, освещенному пыльными лампочками, подошла к полке, где стояли мраморные бюсты, которые она увидела накануне, в том числе изуродованный бюст Дарвина. На полу валялись старые географические карты.

Человек наклонился, и она услышала резкий стук. Леопольдина мгновенно поняла, что происходит, и бросилась в ту сторону. Слишком поздно: незнакомец уже вовсю орудовал молотком.

Несколько ударов — и единственный в мире известный экземпляр синантропа исчез с лица земли. Леопольдина бросилась на осквернителя, но тот оттолкнул ее и резко выпрямился. Лицо его было страшно — возбужденное, демоническое. Дышал он прерывисто.

— Подумать только, он торчал у меня перед глазами… Довольно думать о Дарвине! Об этом негодном безбожнике Дарвине! Кому пришла в голову мысль положить старые географические карты на этот чемодан, Леопольдина? Странные вещи происходят в «Мюзеуме», вы не находите?

Леопольдина в ужасе отшатнулась. Полубезумный человек, что стоял перед ней, был Иоганн Кирхер.

Его смокинг был покрыт пылью, «бабочка» болталась на шее, его руки лихорадочно сжимали молоток и зубило.

— Они ничего не смогут доказать, Леопольдина, — сказал он, немного успокоившись. — От костей синантропа осталась одна пыль. Такова воля Бога: «Ибо прах ты, и в прах возвратишься».[68] Я лишь выполнил Его волю.

— Это Бог велел вам толкнуть Алана в клетку хищников?

— Этот несчастный парень… настоящее оскорбление мирозданию. Но он все же оказал мне большую услугу.

— Теперь я вспоминаю… Вы были в зверинце… Вы слышали угрозы Норбера Бюссона…

— Еще один нечестивый. Он получил то, что заслуживал.

— И вы этим воспользовались, чтобы избавиться от Алана?

— Вовсе нет, Леопольдина. Я всего лишь инструмент Божьего замысла. Нужно было навести небольшой порядок в «Мюзеуме». Установить истину. Вернуть Богу то, что Ему принадлежит.

— А Серван? Он инструмент Бога или ваш?

С удрученным видом Кирхер положил молоток и зубило на полку, между бюстами знаменитых ученых.

— Серван… Он убивал для нас, но он всех нас обманул в конце концов. Он утверждал, что работает для нас, мы финансировали его работы. Он должен был постоянно противодействовать всем продвижениям вперед этих дарвинистов. А на деле он не уважал путь Бога! Он вообразил себе, что дополняет замысел нашего Создателя генетикой. Он утверждал, что может доказать абсолютное совершенство Божественного мироздания. Но он лишь пытался стать на место Бога, чтобы создать сверхчеловека. Он присвоил себе право жизни и смерти человека! А этим правом обладает только Бог! — Кирхер прокричал последнюю фразу в каком-то отчаянии. Он сделал шаг к Леопольдине, но она отшатнулась от него. — А ведь это благодаря вам, милая Леопольдина, я понял, что Серван нас обманывает. Вы вспоминаете?

— Труд по алхимии Ньютона…

— Да… «Ученик чародея»… Это ваши слова, Леопольдина. Без вас я не понял бы… Серван был чудовищем…

— А вы, кто тогда вы? Вы толкнули его совершить эти убийства, чтобы утолить свою мстительность, Кирхер… Или, скорее, я должна называть вас Жаном Оствальдом?

Он усмехнулся:

— Анита Эльбер получила то, что заслуживала. Отказавшись утвердить мою диссертацию, она оскорбила Бога. Тогда на мою защиту встал один Серван. Я поклялся когда-нибудь вернуться сюда и восстановить истину. Подчинившись воле своего отца, я отправился в Соединенные Штаты. Братья по вере меня приняли, финансировали мои исследования, я взял фамилию своей матери — Кирхер — и терпеливо ждал, когда придет мой час. Я знал, что он придет, мой Спаситель заботится обо мне. И вот, когда я получил это назначение в «Мюзеум», я узнал, что мой Спаситель возложил на меня миссию: вернуть Ему Его место в центре мироздания. Еретики отобрали его у Него, а я его вернул Ему и наказал виновников, всех этих негодяев, которые мнят себя христианами и предают своего Создателя во имя науки, этих Хо Ван Ксана, Делма, Эмбер… Этих гнусных людей, которые утверждают, что почитают Бога, а раболепствуют перед статуей Дарвина, своего учителя… Я наказал нечестивцев, особенно эту самую Аниту Эльбер, я ненавидел ее больше всех на свете… Серван согласился помочь мне, у него с ней тоже были свои счеты. Я же должен был тем временем уничтожить все коллекции «Мюзеума», которые могли вести людей к ошибке. Этот метеорит — естественно, с помощью другого брата. И эти останки синантропа, — я никогда не догадался бы об их существовании, если бы вы не сказали мне о них. Я благодарю вас, Леопольдина. Теперь все люди должны раскрыть глаза: Бог — хозяин мироздания, больше ничто и никто не может опровергнуть эту очевидность.

— Вы сумасшедший!

На лице Кирхера отразилось полное непонимание.

— Почему нас, христианских братьев, всегда называют сумасшедшими, в то время как мы довольствуемся лишь тем, что служим нашему Богу? Мы всегда будем объектом презренных атак со стороны нехристей, мы это знаем. Но мы посвятили себя нашему делу и, чего бы это нам ни стоило, готовим возвращение Бога на Землю. Мы готовы пойти на высшие жертвы перед лицом Христа, нашего Спасителя!

— Даже убивая невиновных?

— Невиновных нет, Леопольдина. Мы все ответственны за Грех. Зло живет в нас с рождения. Мы должны искупить его, все. Я грешник, я должен искупить грех. Уничтожая этих паразитов, которые оскорбляют Бога, я искупаю свой грех, Леопольдина. Я благодарю Бога.

Казалось, Кирхер сейчас расплачется. Он сделал два шага к ней и взял ее за руку.

— Я вас любил, Леопольдина, — добавил он, глядя ей в глаза. — Я вас любил, я никогда не думал, что так полюблю земное создание. Но я не смел поддаться такому чувству.

Моя миссия запрещала мне это. Я посвятил себя Богу.

— Оставьте меня! Дайте мне уйти!

Он вытащил из кармана револьвер.

— Я не могу, Леопольдина. Моя миссия не закончена.


Гости не верили своим глазам. Труп Сервана, скрюченный, словно какой-то чудовищный утробный плод, лежал в бочке с алкоголем. Полиция быстро отвела в сторону собравшихся, оттеснила толпу фотографов и кинооператоров.

О празднике напоминали лишь пустые столы и перевернутые стулья.

Питер Осмонд пытался пробиться сквозь эту охваченную паникой толпу. Кирхера нигде не было видно. Осмонд снова попытался найти Леопольдину, но тщетно. Неожиданно его окликнул знакомый голос:

— Питер!

У двери библиотеки ему махал рукой отец Маньяни. Он ринулся к нему, за ним — Вуазен и Коммерсон.

— Я шел за ним, он вошел сюда, — сказал отец Маньяни. — Но мой магнитный пропуск остался в кармане куртки.

Осмонд достал свой и открыл дверь. Они осмотрели этаж за этажом, открывая все двери, прислушиваясь к малейшим звукам. И вдруг:

— Отпустите меня!

Леопольдина! Это могла быть только она!

Четверо мужчин ворвались в помещение запасника и увидели две фигуры, которые направлялись к противоположному выходу, ведущему на Большую галерею эволюции. Они бросились за ними и оказались в полной темноте.

Они знали, что помещение, в которое они вошли, огромное. Эхо их шагов по паркету гулко звучало в пустоте.

Неожиданно Большая галерея эволюции ярко осветилась. Роскошные сосуды из дерева и металла ожили, демонстрируя вереницу набитых соломой животных и разноцветные витрины. В невесомости колыхались скелеты китов; поражали необыкновенные цвета шкур млекопитающих, бесконечное разнообразие строения тела. Homo sapiens казался совсем ничтожным по сравнению с этим невероятным разнообразием форм животных. Поглощенные погоней, Осмонд, отец Маньяни и двое полицейских не осознали, что они воссоздают извечную борьбу вида против вида.


На первом этаже комиссар Руссель кричал в мегафон:

— Сдавайтесь, Кирхер! У вас нет иного выхода! Отпустите ее!

Иоганн Кирхер держал револьверу виска Леопольдины, вид у него был совершенно потерянный. Осмонд и Вуазен с одной стороны, отец Маньяни и Коммерсон с другой образовали своего рода клещи, тесня беглеца в угол Большой галереи.

И тогда они увидели. Три чучела обезьян, три бонобо, цепляющиеся за ветви какого-то тропического дерева, являли собой очень живописную группу. Из всех приматов бонобо известны тем, что они наиболее похожи на людей. Они обладают исключительной способностью к обучению и проявляют совокупность весьма отработанного социального поведения. Некоторые ученые без колебаний утверждают, что они самые непосредственные предшественники Homo sapiens.

Одно из чучел выглядело просто ужасно: на торс чучела примата была надета голова Эрика Годовски. Для Иоганна Кирхера и его сподвижников демонстрация, таким образом, была полной, полный цикл эволюции завершился самым вероломным способом.

Полицейские тем временем сбежались со всех сторон и оттеснили Кирхера и Леопольдину в угол. Над их головами оказалась надпись: «Зал исчезнувших видов». Кирхер все еще держал на прицеле Леопольдину.

Похититель и его жертва сосредоточенно посмотрели друг на друга. К своему удивлению, Леопольдина вдруг почувствовала к нему глубокую жалость.

— Зачем вы это делаете? — спросила она.

— Мне так приказал Бог, — пробормотал Кирхер. — Я всего лишь подчиняюсь Ему.

— И Он потребовал от вас убивать в воскресенье? Я думала, что воскресенье — священный день. День прошения. Надо прощать, Жан. Бог дает жизнь, а не смерть.

Кирхер не знал, что ответить. Он снова стал тем соискателем, Жаном Оствальдом, тем немного растерянным молодым человеком, подавленным слишком суровым воспитанием и наверняка никогда не познавшим любви. Леопольдина почувствовала, что его решимость поколеблена, что его наконец начинает одолевать сомнение. Теперь она почти умоляла его:

— Вы же видите, что все кончено! Сдавайтесь! Спасите хотя бы свою жизнь!

Кирхер опустил оружие.

— Свою жизнь? А что такое моя жизнь? Ничто. Дуновение в руках Бога…

Раздался резкий звук выстрела. Подкожный шприц вонзился Кирхеру в плечо. Алекс, который незаметно проник в Большую галерею и устроился на спине чучела верблюда, чтобы удобнее было стрелять, как всегда, оказался меток.

Кирхер, морщась от боли, поднес ладонь к плечу. Он знал, что не больше чем через тридцать секунд наркотик подействует. Он собрался с последними силами и поднял руку с револьвером.

— Я вас любил, Леопольдина, — прошептал он. И вдруг, словно это было его завещание, громко закричал: — Я не животное!

Потом решительно вложил дуло револьвера в рот и нажал на курок.

ЭПИЛОГ

Развалясь в кресле и положив обе ноги на свой рюкзак, несколько странный путешественник в помятой одежде читал последний выпуск «Монд», не обращая ни малейшего внимания на суету в зоне посадки. Группа итальянцев собралась у терминала, с насмешкой показывая пальцами на лохматого бродягу, погруженного в чтение газеты.

Питер Осмонд поспешил обрести наконец покой в своем кабинете в Гарварде. В эту ночь он поспал совсем немного и, чтобы избежать церемонии прощания, втихую покинул свою гостиницу. Он долго гулял по улицам Парижа, умиротворенный, снова и снова восторгаясь роскошью архитектуры и особенной красотой игры света. Но на сердце у него было тяжело: он знал, что никогда больше не вернется сюда. Слишком тяжелые, душераздирающие воспоминания отныне связаны с этим городом, который он некогда так любил.

Заметка на восьмой странице коротко информировала о вчерашнем приеме в Ботаническом саду и мрачно сообщала, что главный подозреваемый в убийствах, которые омрачили Национальный музей естественной истории, был изобличен, но покончил с собой до ареста. Власти хранили абсолютное молчание. Судя по всему, полиция получила указание предельно ограничить разглашение нежелательной информации. Что касается дирекции «Мюзеума», то она ограничилась коммюнике, в котором сообщала, что следила за расследованиями правоохранительных органов с крайним вниманием. Короче, протечет много воды под мостами, прежде чем публика узнает последнее слово в этой истории. В этом Кирхер и правда все проиграл: символическая значимость его заговора останется пустым звуком. Американец мог только поздравить себя с этим. Со смиренным вздохом он сложил газету. Сколько смертей, сколько насилия, сколько ненависти из-за ничего…

Рядом прошла женщина с ребенком на руках. Малыш уставился на нашего палеонтолога, словно на какое-то необыкновенное создание, какого он никогда еще не видел. Питер сначала не реагировал на него, потом заулыбался. Он был счастлив, просто счастлив видеть этого несмышленыша, этого маленького человека, для которого жизнь только начинается, которому предстоит сделать столько замечательных открытий. Женщина удалилась, но Осмонд успел заметить, что малыш улыбнулся ему в ответ.

— О, какой сюрприз!

Осмонд обернулся: Марчелло Маньяни, в сутане, с чемоданом в руке направлялся к нему. Американец пообещал ему позвонить, чтобы попрощаться, потом передумал, не зная, что говорить. Может быть, он просто побоялся пылких заверений в верности или дружеских излияний. В таких случаях он всегда чувствовал себя неловко. Отец Маньяни, похоже, тоже был смущен. Он остановился передним, неловко переминаясь с ноги на ногу и подыскивая подходящие слова.

Осмонд посмотрел в широкое окно. На летном поле в реве моторов взлетал самолет.

— Ну вот, — сказал он, — вы возвращаетесь в Рим…

— Да, — ответил священник, показывая свой билет, — и я уже опаздываю. Я звонил вам в гостиницу, там сказали, что вы уже выбыли, и мне не оставалось ничего другого, как отправиться в аэропорт. И вот — мне повезло, я вас нашел.

— Нами руководит случай, — лукаво сказал Осмонд.

— Случай… или необходимость, Питер. Вы знаете, я не откажусь так легко от мысли убедить вас!

Они обменялись улыбками: в конце концов, у них было гораздо больше общего, чем они думали.

— Итак, вы хотите вернуться к своим исследованиям? — спросил Осмонд.

— Больше, чем когда либо, — ответил священник. — Надеюсь, что на этот раз я кое-что обнаружу. — Марчелло Маньяни явно подыскивал слова, потом выпалил: — Опыты этой недели имели для меня огромное значение. Со всех точек зрения. Мне кажется, что я немного лучше понимаю человеческое существо и еще — смысл своего занятия. И этим я обязан немного и вам, Питер, и я хотел поблагодарить вас.

Сладкий голос в последний раз объявил о посадке на рейс на Рим. Священник махнул рукой служащей на контроле.

— Ладно, на этот раз, пожалуй, они больше не станут ждать меня. До свидания. И удачи вам.

Два друга долго жали друг другу руки. И, глядя вслед человеку в черной сутане, который уходил навсегда, Осмонд подумал, что таким братским рукопожатием он никогда ни с кем не обменивался.

Он долго смотрел, как самолет «Алиталии» покидал летное поле: неторопливо выехал на взлетную полосу и взмыл в небо.

Он посидел перед широким оконным проемом, глядя на взлетающие и приземляющиеся самолеты, на что-то надеясь, сам не зная на что. Может, это уже была ностальгия. Наконец тот же сладкий голос в репродукторе объявил о рейсе на Нью-Йорк. Осмонд взял свой рюкзак.

И тогда, словно по счастливому случаю, — но действительно ли это был случай или стечение неизбежных обстоятельств? — произошло то, на что он надеялся и вместе с тем чего страшился.

— Питер! — послышался возглас, который проник ему прямо в сердце.

Леопольдина и Алекс стояли за барьером посадочной зоны и махали ему руками. Осмонд мог бы довольствоваться лишь тем, что тоже помахал бы им в ответ, не подвергая себя разрыву отношений, потому что именно этого он хотел избежать. Но он не мог позволить себе расстаться с Леопольдиной таким образом, так грубо. Расталкивая пассажиров, которые шли на посадку, он в радостном порыве бросился назад.

— Алекс гнал вовсю, — сказала Леопольдина, задыхаясь. — Мы раз десять избежали смерти.

— И вовсе нет, — недовольно откликнулся Алекс. — Я всегда контролирую ситуацию.

— Ты уже улетаешь? — спросила она.

— Да, — смущенно ответил Осмонд. — Я же говорил тебе, что у меня был заказан билет на сегодня. Вот я и улетаю.

— Не попрощавшись со мной?

Он опустил глаза. Не говорить же, что он умирал от желания увидеть ее, не переставал думать о ней, когда бесцельно бродил по улицам Парижа, но решил, что, пожалуй, лучше расстаться так, без слов. Он не создан для высокопарных излияний, он всего лишь ученый, не поэт.

— Well… Может, мы еще увидимся.

В эту минуту ему хотелось бы не быть больше Питером Осмондом, всемирно известным ученым, профессором Гарварда и главным редактором журнала «Новое в эволюции», он хотел бы, чтобы у него не было иных обязательств, кроме как остаться рядом с этой женщиной… неповторимой женщиной.

Она протянула ему листок бумаги:

— Возьми, это мой электронный адрес. Ты напишешь мне?

Схватив листок кончиками пальцев, он взволнованно кивнул, а потом сдавленным голосом с трудом проговорил:

— Ну… до свидания.

И поскольку законы биологии таковы, каковы они есть, иными словами, неспособны объяснить, почему человеческие существа испытывают иногда настолько сильное физиологическое влечение друг к другу, что вынуждены проявлять его поступками, не поддающимися элементарному разумному объяснению, и это случается в самые неподходящие минуты, Питер Осмонд перегнулся через барьер и прильнул к губам Леопольдины Девэр в долгом поцелуе. Потом прощально махнул Алексу и, не оборачиваясь, твердым шагом направился к терминалу.


Автор этих строк оставит читателю возможность определить, случайное ли стечение обстоятельств или необходимость свели вместе Питера Осмонда, отца Маньяни и Леопольдину Девэр. Он лишь отметит, что крыло здания на улице Кювье, где находилась лаборатория астрофизика Хо Ван Ксана, поврежденное взрывом, находится в стадии реконструкции и что через несколько месяцев от пожара не останется ни малейшего следа.

Что касается выставки алмазов, то она имела большой успех. Интерес многочисленной и восторженной публики не иссякал — к великому удовлетворению компании «Оливер», в значительной мере приумножившей свою известность. Активность средств массовой информации, которая сопровождала ужасные события в «Мюзеуме», довольно быстро спала из-за других трагедий, переключивших их внимание. Любопытные, которые заполоняли аллеи Ботанического сада в поисках сильных ощущений, постепенно уступили место мирным жителям с детьми, которые бегали друг за другом.

Загон для хищников, расположенный в самом центре зверинца, сейчас закрыт на ремонт. Хищники на время распределены между разными зоологическими садами Европы. Тем не менее через шесть месяцев после вышеописанных событий его открытие пока не запланировано.

Инвестиционный фонд «Истинные ценности» решил увеличить свое участие в финансировании Европейского центра биогенетических исследований в Лозанне. Фонд «Истинные ценности» теперь владеет большей частью акций этого центра, имеющего научные цели и весьма скрытые ресурсы. Профессор Жак Руайе тихо ушел в отставку с поста президента Научного общества, пойдя в этом по стопам бывшего профессора Иоганна Кирхера по Остинскому университету Ива Матиоле, который поличным мотивам покинул свой пост советника Комиссии по разработке школьных программ.

Питер Осмонд снова начал читать лекции в Гарвардском университете. Он читал палеонтологию, биологию и историю науки перед внимательной аудиторией и начал курс публичных лекций об отношениях между фундаментальными исследованиями и религиозной верой. Эти публичные лекции будут опубликованы и посвящены профессору Мишелю Делма. Леопольдина Девэр, возможно, воспользуется ближайшим отпуском, чтобы познакомиться с Нью-Йорком.

Отец Маньяни тоже обрел душевный покой в своей лаборатории в Риме. В покое и размышлениях, в которых текли его дни, он разработал теорию, названную «асимптотической траекторией», в которой движение небесных тел проанализировано в зависимости от турбулентности магнитных полей. Перед озадаченными высшими сановниками Ватикана он высказал мысль, что, возможно, жизнь существовала где-то до того, как она возникла на Земле. Его мысли получили широкий отклик в международной прессе. Скромный отец Маньяни признал, что эта идея родилась у него в содружестве с профессором Питером Осмондом из Гарвардского университета, о чем он не упускает случая упомянуть во всех своих публикациях.

Что касается Леопольдины Девэр, то она продолжает совершать ежедневные пробежки по Ботаническому саду. У нее по-прежнему нет своего кабинета, и она носится из одного края «Мюзеума» в другой, чтобы хоть немного держать в порядке все возрастающий поток научных публикаций, которые заполняют библиотеки, и продолжает опись архивов Центральной библиотеки. Она подсчитала, что при таком ритме она сможет закончить эту работу через триста семьдесят восемь лет. Она подготовила монографию об обнаруженных ею записках отца Тейяра де Шардена, которые она спрятала в служебном шкафчике своего друга Алекса, единственном месте в «Мюзеуме», где эти пока еще секретные первоисточники не рискуют затеряться. Она собирается посвятить свою книгу памяти Норбера Бюссона.

Она попыталась убедить Алекса тоже совершать по утрам пробежки, но очень скоро стало ясно, что эта затея была полной утопией. Молодой человек упорно утверждает, что его физическая форма в полном порядке и что его устойчивость к алкоголю и к другим вызывающим эйфорию субстанциям служит прекрасным доказательством этого.

Наконец. Леопольдина стала ревностной читательницей работ Питера Осмонда. Она регулярно пишет ему, чтобы прояснить те или иные вопросы. Она хочет во что бы то ни стало владеть передовыми научными знаниями, когда весной нанесет ему визит. Кроме того, она решила одеваться как можно более элегантно.

В Соединенных Штатах группа фундаменталистов затеяла процесс в штате Канзас, чтобы обязать общеобразовательные школы ввести изучение теорий креационистов наряду с дарвинизмом. Вердикт суда должен быть вынесен через несколько недель. В Пенсильвании, в суде Харрисбурга, сторонники «разумного замысла», оспаривавшие теорию эволюции, были полностью разгромлены. Федеральный судья Джон Е. Джонес объявил 20 декабря 2005 года, что, поскольку Церковь отделена от государства, «неконституционно изучать „разумный замысел“ как альтернативу эволюции на занятиях по естествознанию в общеобразовательной школе». Его решение, которое с нетерпением ожидали в течение шести недель процесса, явилось пространной аргументированной критикой теории «разумного замысла» и ее сторонников («Монд», 22 декабря 2005). Ассоциация родителей тем не менее до сих пор устраивает ежедневные манифестации перед зданием суда, требуя преподавания, защищающего христианские моральные ценности. Их ходатайство вряд ли будет удовлетворено и в Канзасе, и в Пенсильвании. Как бы то ни было, но господин Морган Найтингел, адвокат фундаменталистов, уже заявил, что подаст апелляцию.

Невозмутимый профессор Флорю продолжает считать делом чести трудиться в «Мюзеуме» каждый день, летом и зимой. Приходя первым и уходя последним, он неуклонно ведет свою работу по естествознанию и пополнению документальных фондов отдела ботаники. В минуты отдыха он продолжает наблюдать в свой бинокль, не происходит ли за окном что-нибудь подозрительно необычное. Он ведет, как вы только сейчас прочли, подробную хронику жизни «Мюзеума».

Порадуемся же вместе с ним тому, что хотя человеческое общество и оказывается частенько на грани хаоса, оно по примеру растений или животных всегда находит точку равновесия.

Внимательный наблюдатель сезонных циклов, профессор Флорю продолжает день за днем доискиваться до самых незначительных находок, которые могли бы обогатить его знания. Вот, к примеру, недавно ему прислали незнакомую дотоле разновидность крылатого норичника, и эта посылка озарила ему целую неделю. В одиночестве своей лаборатории, приложив к глазу лупу, он осторожно крутил небольшой стебелек этого растения между пальцами, тщательно изучая его, подробно рассматривая каждую прожилку, каждый оттенок кармина на лепестках.

Но в суровом взгляде вопрошающего мир исследователя, как и всегда, светился маленький огонек: это вечное сияние глаз ребенка, поглощенного познанием Вселенной.

ОТ АВТОРОВ

Герои и ситуации полностью вымышлены. Всякое совпадение с реальными событиями и людьми случайно.

Тем не менее некоторые элементы научных споров в этой истории были вдохновлены трудами профессоров Стефана Джея Гоулда (Гарвардский и Нью-Йоркский университеты, ум. в 2002 году) и Гийома Лекуантра (отдел систематики, Национальный музей естественной истории, Париж). Они представляют позиции неодарвинизма и защиту материализма как условие современных научных методов.

Научные теории, касающиеся результатов наблюдений природных процессов, не дарвиновские, и их математическая разработка (гармоничные притяжения) свободно инспирирована работами Анн Дамбрикур-Малассе и дополнена исследованиями в Национальном совете по научным исследованиям при отделе доисторического периода «Мюзеума».

Фонд Тейяра де Шардена был основан в 1964 году. Определенный для публичного использования декретом Государственного совета 4 сентября того же года, он в настоящее время находится в ведении профессора Анри де Люмле, бывшего директора Национального музея.

Выставка «Алмазы», которая открылась в 2001 году под наблюдением Мишеля Гиро, нынешнего главного хранителя коллекций «Мюзеума», сыграла в этой истории чисто формальную роль.

Спор между креационистами и эволюционистами — факт нынешнего американского общества. Порожденный протестантским фундаментализмом, он в какой-то мере оказывает влияние на американскую политику. Во Франции споров с креационистами нет, но этот вопрос тоже уже начинает волновать умы. Настоятельно необходима бдительность…

БЛАГОДАРНОСТИ

Марии-Терезе Руа, Роберу и Женевьеве Вольф, Кипери Дюр-Госсер, Дидье и Лила Зевалд — за поддержку.

Президенту Шевассю-о-Луи и профессору Мишелю Гиро за их юмористическое отношение к серии ужасных убийств, какие не пришли бы в голову никому в гаком уважаемом институте, как «Мюзеум», и за их любезные замечании, которыми они сопроводили чтение рукописи.

Особая благодарность Марку Пиньялю, хранителю Национального гербария.

Мадам Моник Дюкрё и мадам Мишель Ленуар, бывшей и нынешней директрисам библиотек «Мюзеума».

За научные и технические советы благодарю профессоров Гийома Лекуантра, Франсуа Робера, Жерара Эмонена, Роже Бура, Ивана Инэша, Филиппа Грелье, Пита Лаури, Жана-Ноэля Лаба, Симона Тийе, за поиски Анн Дамбрикур-Малассе, Патрика Жесдорфе, Филиппа Беаре. Сержа Баррье. А также Николя Прюво, Фредерика Тронше, Патрис Прюво, Жерома Минзингера.

И наконец спасибо всем работникам «Мюзеума», с которыми я имела удовольствие и честь работать.

Примечания

1

Говорит Осмонд (англ.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Зд.: Ну (англ.).

3

Хойл, Фред (1915–2001) — английский астрофизик, лауреат Нобелевской премии.

4

Ежегодные скачки лошадей-трехлеток на ипподроме «Эпсом-Даунс» близ Лондона, названные так по имени графа Дерби, впервые организовавшего такие скачки в 1780 году.

5

Жюссьё, Бернар(1699–1777) — представитель известной французской семьи ботаников и медиков, демонстратор Королевского сада, привез из Англии в 1734 году два ливанских кедра, один из которых и поныне находится в Ботаническом саду в Париже.

6

изысканном (фр.).

7

это хорошо (англ.).

8

Чудаковатый профессор-астроном из произведений современного американского писателя Майкла Слоуна.

9

Сандрар, Блез (наст, имя Луи Созера) (1887–1961) — французский поэт, прозаик, автор приключенческих поэм и романов.

10

Метеориты делятся на три основных типа: железные, железокаменные и каменные.

11

В западной философии эпистемология — теория познания.

12

извините (англ.).

13

милый (англ.).

14

«И возрадовался дух мой о Боге Спасителе моем…» (лат.)

15

Проклятие! Мой Бог! (англ.)

16

Лавкрафт, Говард Филлипс (1890–1937) — американский писатель, автор поэм, эссе и главным образом рассказов в стиле фэнтези, мистики и ужасов.

17

Название группы каменных метеоритов.

18

спасибо (англ.).

19

верно (англ.).

20

Крик, Френсис Харри Комптон (1916–2004) — английский биофизик и генетик, лауреат Нобелевской премии.

21

Оржель, Лесли (р. 1927) — химик, профессор Калифорнийского университета.

22

Раскопки в Чжоукоудянь производились в 1922 году.

23

Автопробег по Азии полугусеничных машин фирмы «Ситроен», организованный фирмой в 1931–1932 годах.

24

Учение о наследственном здоровье человека, а также о путях улучшения его наследственных свойств.

25

О книге, рукописи: малого формата, в одну восьмую долю листа (лат.).

26

«Выводы из „Нового света химии“, которые были рассмотрены применительно к практике, — истолкование выводов» (лат.).

27

Происхождение, возникновение; процесс образования и становления развивающегося явления.

28

Термин в науке о зарождении жизни (биол.).

29

О, сожалею (англ.).

30

В середине XIX века по инициативе и под руководством префекта Парижа барона Жоржа Османа были произведены грандиозные работы по перестройке и перепланировке Парижа. Было снесено около 27 тыс. зданий старой застройки, а взамен появилось почти 100 тыс. новых сооружений.

31

Одна из космологических теорий, которая гласит, что Вселенная возникла более 18 млрд лет назад в результате громадного взрыва.

32

Тейяр де Шарден, Пьер(1881–1955) — французский палеонтолог, философ и теолог. Развил концепцию «христианского эволюционизма», сближающуюся с пантеизмом, философским учением, отождествляющим Бога с природой.

33

Направление и биологии, согласно которому возникновение мира, жизни на Земле, есть результат Божественного творения, отрицающее изменение видов в процессе эволюции.

34

Философское учение, признающее сущностью мира духовное первоначало как творение Бога.

35

Название детского парка в северной части Булонского леса, в котором находятся аттракционы.

36

Семейство отряда приматов, включает как ископаемых людей, так и современного человека (Homo sapiens).

37

Ламарк, Жан Батист (1744–1829) — французский естествоиспытатель. Предшественник Чарлза Дарвина. Создал первую целостную концепцию эволюции живой природы.

38

Черт побери! (англ.)

39

Честная игра, игра по правилам (англ.).

40

Одно из течений в протестантской теологии, выступающее против критического пересмотра устаревших религиозных понятий, отвергающее любую критику Библии.

41

конечно (англ.).

42

Древнейший тип ископаемого человека, останки которого найдены в Китае, близ Пекина.

43

Техника генетической идентификации видов последовательностью оснований в ДНК.

44

Обюссон — город во Франции, где в XVII пеке были созданы прославленные мануфактуры по производству ковров.

45

Бюффон. Жорж Луи Леклерк (1707–1788) — французский естествоиспытатель, иностранный почетный член Петербургской Академии наук, автор, в числе прочего, многотомной «Естественной истории».

46

Господи, услышь мою молитву, выслушай мою униженную просьбу. И расстрой замыслы тех, кто удручает мою душу… (лат.)

47

Папирология — наука, занимающаяся изучением древних рукописей.

48

Элемент в строительных конструкциях, соединяющий колонны, стойки и т. д.

49

Арто, Антонин (1896–1948) — французский поэт и актер, с юности страдавший психическим заболеванием, что сказывалось на его творчестве и мировоззрении.

50

Паскаль, Блез(1623–1662) — французский религиозный философ, писатель, математик и физик. «Довод Паскаля» — утверждение о существовании Бога: «Если Бога нет, то, веря в него, человек ничего не теряет; если же Бог есть, не верящий в него теряет все».

51

обмен рукопожатиями (англ.).

52

Учение французского философа-дуалиста Рене Декарта (1596–1650) и его последователей.

53

Крайне враждебное отношение к просвещению и науке, мракобесие.

54

Жила, волокно растительной пли животной ткани.

55

Человек вырождающийся (лат.).

56

Ты что говоришь, ублюдок? (англ.)

57

Гальтон (Голтон), Франсис (1822–1911) — английский психолог, антрополог и психолог.

58

Бернет, сэр Фрэнк Макфарлен (1899–1960) — австралийский медик, вирусолог и иммунолог.

59

Жакмон, Виктор (1801–1832) — французский биолог и путешественник.

60

Тисненый сафьян.

61

временно (лат.).

62

Пожалуйста (англ.).

63

Здесь: природное вещество, нарушающее нормальный обмен веществ в организме.

64

Субстанция, получаемая из водорослей агар-агар.

65

Молекулы ДНК, способные к автономному размножению.

66

«Происхождение видов путем естественного отбора».

67

Я сделал это! (англ.)

68

Библия, Быт. 3, 19.


home | my bookshelf | | Знак убийцы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу