Book: Мифология греков и римлян



Мифология греков и римлян

Лосев Алексей

Том пятый

Античная мифология в ее историческом развитии

ОТ АВТОРА

Предлагаемая вниманию читателей книга является попыткой наметить новые пути в подаче античной мифологии, которые не сводятся ни только на одно научное исследование, ни только на популярное изложение, как оно обычно понимается. Научное исследование в области античной мифологии обычно читается узким кругом специалистов. Кроме того, исследование по классической филологии требует от читателя не только знания первоисточников, знания нескольких языков, древних и новых, но еще и возможности сосредоточить в своих руках большое количество греческих и римских текстов, без владения которыми невозможно и думать об оценке и критическом восприятии такого исследования. С другой стороны, популярное изложение античной мифологии всегда понималось как пересказ для детей или для юношеского возраста античных мифов вне всякой их истории и толкования, с отбором этого материала в ограниченных условиях возрастного подхода и неизвестно на основании каких источников, не говоря уже о больших дозах субъективного вкуса и писательской манеры излагателя. Не отрицая этих двух подходов к античной мифологии целиком и даже признавая их необходимость с известных точек зрения, автор предлагаемой книги избрал несколько другой подход к предмету.

Автор предлагает вниманию своего читателя не что иное, как именно первоисточники античной мифологии, т. е. с самого начала становится на путь научного исследования. При этом, однако, он старается строить свое изложение так, чтобы читатель мог сам вместе с ним пройти по всем запутанным ходам этих первоисточников, чтобы он мог критически освоить предлагаемые тексты первоисточников и делать свои собственные выводы независимо от автора. Конечно, если вооружиться знанием

языков и надолго засесть в библиотеках, то можно найти большинство из этих текстов в филологических исследованиях, обзорах, руководствах, словарях и индексах, не говоря уже о самой античной литературе. В зтом отношении автор шел навстречу читателю, стараясь всячески облегчить ему {возможность) овладеть этим безбрежным морем античных текстов. Вследствие этого для специалиста в предлагаемой книге многие материалы окажутся уже известными, уже подобранными и так или иначе проанализированными, но, повторяем, эта книга писалась не только для узких специалистов. Эта книга писалась для всякого образованного человека, который не успел или не сумел обратить достаточно серьезного внимания на античную мифологию, но который хотел бы не просто ограничиться сказками для детей, а еще захотел бы посмотреть, как эта античная мифология реально существовала в истории, в каком виде она появлялась, развивалась и погибала и как она была связана с умственными и жизненными интересами тогдашнего общества и человека.

Автор книги, конечно, дает известное освещение материалов и первоисточников со своей точки зрения. Поскольку, однако, в этой книге широко применяется цитирование самих первоисточников, всякий читатель с некоторым гуманитарным образованием и с интересами в области литературы и истории вполне сможет уже и сам убедиться, насколько правильно толкование автора. Давая известное толкование мифам, автор предлагаемой работы считает свое освещение только одним из возможных подходов к античной мифологии. Свое толкование текстов из античной литературы он хочет рассматривать как призыв к свободной работе над ними, к творческому подходу к филологическим материалам.

Во вводной части работы автор знакомит читателя с тем подходом к античной мифологии, который, с его точки зрения, наиболее отвечает современному состоянию науки. Именно автор не мыслит античной мифологии вне строго проводимого историзма. Автор не мыслит античной мифологии вне ее связи с жизнью общества, с его материальными и духовными потребностями, с той или иной исторической базой. Автор считает такой подход к античной мифологии тем минимумом, без которого вообще нельзя о ней говорить как о научной дисциплине.

Но конечно, этот минимум не исключает, а, наоборот, предполагает и другие методы исследования, хотя бы, например, метод теоретико–литературный, эстетический, историко–культурный, сравнительно–мифологический, археологический, языковедческий и т. д. Пользоваться сразу всеми методами, которые только возможны при изучении античной мифологии, невыполнимо силами единоличного автора. Но известный минимум, необходимый для научной разработки предмета, здесь дается.

Две другие части работы имеют своей целью применить современную научную методологию на практике исследования двух больших, но совершенно конкретных проблем античной мифологии. Это — проблема Зевса, но опять–таки не всего Зевса, которого невозможно охватить в одном томе, но только одного из архаических Зевсов, именно Критского, с тем чтобы показать, как на лоне дикой архаики постепенно создавались красивые и пластические образы античной мифологии и как они потом входили в античное сознание, чтобы сохраниться по крайней мере на два тысячелетия.

Далее — проблема Аполлона. Сначала в его общенародном развитии, а потом специально и в его литературном развитии. Мы рекомендуем читателю обратить особенное внимание именно на историко–литературное развитие античного Аполлона. Приводимые здесь тексты для многих античных писателей являются исчерпывающими или близкими к этому; особенно это проводилось в отношении поздних и менее известных писателей. Иной раз автору приходилось ограничиваться только главнейшими текстами. Именно здесь, просматривая эти многочисленные тексты, иной раз повторяющие друг друга или содержащие разного рода смысловые оттенки, читатель может сам судить о том, как развивался Аполлон, что создавалось нового в ту или иную эпоху и что повторялось из прежних эпох, как постепенно возникала традиция для тех или иных мифологических мотивов и концепций, как эта мифология после своего яркого расцвета постепенно падала, превращалась в литературный прием, становилась общей фразой. С другой стороны, в последние века античности пытались реставрировать богатое прошлое в целях борьбы с новыми религиями и их новой мифологией.

Материалы первоисточников даются и в пересказе, и с критикой, а часто в их точном переводе. В книге использованы не только общеизвестные писатели вроде Гомера, трагиков, историков или философов, но и все малодоступные и никогда не переводившиеся ни на какие языки античные словари, все античные мифографы, у которых как раз и содержится систематическое изложение мифов с приведением множества всякого рода драгоценных деталей и вариантов. Так, целиком использованы Аполлодор, оба Гигина и все мифографы вплоть до так называемых Ватиканских мифографов, относящихся уже к VII в. н. э. Наконец, использованы все древние комментаторы античных писателей, так называемые схолиасты, от которых дошли до нас десятки объемистых томов комментариев. Особенно ценными оказались и потому наиболее использованы автором схолиасты к Гомеру, Пиндару, Эсхилу, Софоклу, Еврипиду, Каллимаху, Ликофрону и Вергилию. Ни один приводимый автором античный мифологический мотив не остался без–подкрепления цитатами из одного или из нескольких первоисточников.

Автор предлагаемой книги, переполненной античными материалами, конечно, не мог выражать на каждом шагу свое критическое к ним отношение. Критика источников — это специальная область, требующая для себя также и специального исследования. Тем не менее автор много думал над каждым источником, прежде чем использовал его в подобающем ему месте. Читатель сам убедится, что поздние авторы в целях реставрации старинной мифологии часто пользуются как раз наиболее старыми мифами. Это весьма ощутительно выступает особенно в историко–литературных частях работы, где фигурирует не та или иная догадка автора, но конкретный текст со своим вполне определенным содержанием. Но и без этого автор всегда старался отделить в позднем источнике черты, связанные с его поздним появлением, и дойти до того зерна, которое сохранилось с древних времен. Это и есть критика источников, которой автор постоянно пользовался, хотя ее систематическое проведение и не входило в его задачу.

В заключение необходимо сказать, что античная мифология является слишком сложным и мало разрабатываемым у нас предметом, чтобы автор мог надеяться на окончательное разрешение в его книге тех или иных проблем. Стремясь к возможной полноте приведения материалов и их интерпретации, автор всегда прекрасно сознавал и невозможность охватить предмет целиком, и предварительность своих построений. Упущения и всякого рода недостатки могут оказаться в любом месте предлагаемой работы· За указание их автор заранее благодарит читателя.

ВВЕДЕНИЕ. ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ АНТИЧНОЙ МИФОЛОГИИ

НЕОБХОДИМЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ УСТАНОВКИ

I. МИФОЛОГИЯ и ОБЩИΗΗО–РОДОВАЯ ФОРМАЦИЯ

1. Недостаток традиционных изложений. Основным вопросом настоящего исследования является связь мифологии с общественно–экономической формацией, очень часто игнорируемая во многих работах и руководствах. Даже лучшие наши учебники по древней истории иногда излагают античную мифологию в заметном отрыве от породившей ее исторической среды, так что остается совершенно непонятным, почему люди в течение столь продолжительного времени могли мыслить мифологически и для чего им понадобилось такое странное представление о мире.

2. Почему первобытный человек переносил на природу свои общинно–родовые отношения? Человеку, жившему в условиях первобытнообщинного строя, были понятными и наиболее близкими только общинно–родовые отношения. На основании этой понятной ему действительности он и рассуждал о природе, обществе и обо всем мире. Наиболее убедительным для него объяснением природы было объяснение с помощью родственных отношений. Вот почему небо, воздух, земля, море, подземный мир — вся природа представлялась ему не чем иным, как одной огромной родовой общиной, населенной существами человеческого типа, находящимися в тех или иных родственных отношениях и воспроизводящими собой первобытный коллективизм первой в истории общественно–экономической формации. А это и есть не что иное, как мифология, зародившаяся и процветавшая именно на ранних ступенях первобытнообщинного строя.

3. Традиционное объяснение мифологии. Обычное объяснение мифологии сводится к тому, что она есть продукт незрелого мышления, далекого от установления и использования законов природы. Однако само это состояние мышления требует для себя объяснения. Остается непонятным, почему вдруг понадобилось человеку привлекать для объяснения природы и общества столь странные методы. Ведь всякое объяснение есть сведение непонятного на понятное. Но почему же вдруг оказалось понятным, что Солнце есть бык, а Луна — корова или что гром и молния не есть просто гром и молния сами по себе, но — орудия в руках Зевса или Юпитера? Наши историки приводят такого рода мифы десятками, но никто не отвечает на вопрос, почему все эти фантастические вымыслы были в свое время (и притом в течение тысячелетий) объяснением природы и общества для всех тех, кто тогда задумывался о причинах происходящего.

4. Абстрактно–метафизический характер обычного взгляда на первобытное одушевление природы. Точно так же ничего не говорят обычные рассуждения о том, что первобытный человек одушевлял природу, обожествлял природу, пользовался антропоморфизмом и т. д. Прежде всего совершенно непонятно, почему это вдруг понадобилось ему одушевлять или обожествлять природу. То и другое вовсе не есть такое уж простое миропонимание, которое было бы понятно само по себе.

Говорить просто об одушевлении или обожествлении весьма недостаточно. Ведь силы природы здесь не только одушевлены, но, будучи одушевленными, находятся между собой в очень определенных взаимоотношениях. А иначе получается одушевление совершенно не мифологическое, совершенно абстрактное. Тут одушевляются не просто отдельные предметы, существа, но именно те, которые находятся между собой в известной связи, в родственных отношениях, являются друг для друга родителями или детьми, братьями или сестрами, дедами или внуками, предками или потомками; и, кроме того, все вместе они образуют универсальную родовую общину, основанную на первобытном стихийном коллективизме. Вот эта–то конкретность и теряется из виду, когда говорят о всеобщем одушевлении, антропоморфизме, анимизме, политеизме и т. д.

5. Первобытный стихийно–нерасчлененный коллективизм как источник формирования мифологии. Только привлечение самой родовой общины первобытных времен для целей понимания мифологии может разрешить все эти обычно остающиеся неразрешенными загадки. Только приняв во внимание первобытный стихийный коллективизм ближайших родственников как нечто максимально понятное для тогдашнего мышления, мы можем уловить, понять скрытые пружины этого мышления, его внутреннюю логику и его столь чуждые для нас результаты. В самой родовой общине нет ничего мифологического и нет ничего чудесного, волшебного или магического. Но стоило только перенести общинно–родовые отношения на природу (а не переносить их на природу первобытный человек не мог, поскольку они были для него единственно близким и понятным), как вся природа вдруг становилась мифической и магической, вдруг наполнялась живыми существами, но по своей огромности и силе уже бесконечно превосходившими человека и потому часто получавшими вид всякого рода чудовищ и страшилищ.

6. Перенесение на природу общинно–родовых отношений в их исторической конкретности. Мифологию весьма неохотно понимают как перенесение на природу общинно–родовых отношений. В тех же случаях, когда это признается, оно понимается большей частью буквально и грубо, как простое повторение обычных земных отношений. Но в самой родовой общине и в самих кровнородственных отношениях первобытного общества, в самом коллективизме того времени вовсе нет ничего мифологического, т. е. нет ничего чудесного или магического. Если Гефест есть только кузнец, перенесенный с земли на небо, то в нем нет ровно ничего мифологического, как и в обыкновенном кузнеце на земле. И если Деметра есть организатор земледелия, то и она не имеет никакого отношения к мифологии, как не имеют к ней отношения и все земные организаторы и руководители земледелия.

Марксистско–ленинская теория учит, что мифология есть мышление на определенной ступени человеческого развития, а мышление невозможно без обобщения. Марксистско–ленинская теория говорит о единстве языка и мышления. Ленин отмечает: «Всякое слово (речь) уже обобщает» («Философские тетради», 1947, стр. 256).

«Миф» по–гречески и значит не что иное, как «слово». Миф, следовательно, есть всегда то или иное обобщение, и те существа, о которых повествует мифология, всегда являются тем или иным обобщением, поскольку им как чему–то общему всегда подчиняется определенная область действительности как совокупность того или иного множества или даже бесконечного числа частных явлений.

Ленин подчеркивает: «Идеализм первобытный: общее (понятие, идея) есть отдельное существо. Это кажется диким, чудовищно (вернее: ребячески) нелепым… Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (— понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально–мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, не сознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (в последнем счете = бога)> («Философские тетради», стр. 307).

В этих словах Ленина выражена вся сущность мифологии как системы первобытного мышления. Первобытный человек, перенося общинно–родовые отношения на всю природу и мир, мыслил эти отношения в уже обобщенном виде. Но род еще не мыслится здесь отвлеченно, т. е. дифференцированно–логически. Род есть тут пока бесконечное объединение предков и потомков. Перенесенный в таком виде на природу и мир и в то же время играющий роль логического общего понятия, он и является мифологией, т. е. тем или иным богом, демоном или героем, которые являются обобщением определенной области действительности и которым так или иначе подчиняются частные явления этой области действительности.

7. Буржуазные теории мифологии. Мифология, таким образом, не является каким–нибудь случайным и новым привеском первобытного мышления, но есть необходимая идеология вообще всей общинно–родовой формации.



Марксистско–ленинское понимание мифологии помогает пониманию односторонности и уродливости буржуазных теорий мифа (солярная, антропологическая, фрейдистская и пр.), всегда выдвигающих на первый план какой–нибудь один абстрактный момент человеческого мышления или восприятия жизни вместо обобщенно данной, конкретной и живой исторической действительности общинно–родовой формации.

У нас иной раз говорят, что солярная теория основана на абсолютизировании зрительного восприятия неба и что поэтому она слишком абстрактна для первобытного мышления. Это совершенно правильно. Но абстракцией чего является это зрительное восприятие? Говорят, что зрительное восприятие, взятое само по себе, слишком изолировано и слишком далеко от цельного человека. Но от чего именно оно изолировано и что это за цельный человек был в первобытные времена? Вот тут–то и нельзя обойтись без привлечения первобытной родовой общины в ее целом, во всем характерном для нее коллективизме средств, орудий производства, во всем коллективизме распределения труда и распределения его продуктов. А кроме того, зрительное восприятие еще не есть мышление и совсем не обладает теми обобщительными функциями, которые необходимы для всякого мифологического мышления. Такой же критике необходимо подвергать и другие буржуазные теории мифологии, и прежде всего популярную на Западе психологическую теорию Леви–Брюля.

II. МИФОЛОГИЯ В ЕЕ ИСТОРИЧЕСКОМ СТАНОВЛЕНИИ

1. Традиционное представление мифа в виде того или иного неподвижного образа. Другим основным принципом нашего исследования является рассмотрение мифологии не как неподвижной картины, пусть хотя бы и прекрасной, но как вечно становящегося человеческого мышления, отражающего собой такую же текучую, такую же беспокойную и творчески развивающуюся историческую действительность.

Обычно большинство представляет себе Аполлона красивым юношей с артистической наружностью и с лирой в руках, Афину Палладу — как деву–воительницу, Афродиту — исполненной женственности и привлекательности и т. д. Историческое исследование обнаруживает, что все такого рода образы относятся далеко не ко всем эпохам античного мира, а только к некоторым и даже являются иной раз достоянием какого–нибудь одного, определенного периода.

2. Общая линия и периоды мифологического развития. Постараемся проследить каждый мифологический образ, начиная с его зародышевого состояния, переходя к его развитой и цветущей форме и кончая его разложением, внутренним опустошением и гибелью.

Все эти образы рассматриваются не изолированно, но как элементы более или менее обширных периодов общего мифологического развития греков. В связи с этим устанавливается: 1) древнейшая дофессалийская основа античной мифологии, порожденная еще периодом матриархата, или, употребляя термины археологии, периодом палеолита и неолита; далее — 2) фессалийская основа в связи с восходящим патриархатом и централизацией мифологии вокруг горы Олимп и с переходом от старинной титанически–циклопической архаики к художественно развитому и героическому антропоморфизму; 3) в дальнейшем, в связи с разложением общинно–родовой формации, — изнеженные и утонченные (имея в виду разложение родовой знати) формы героизма, после чего наивная мифология гибнет и переходит в натурфилософию, продолжая, однако, 4) играть огромную служебную роль в качестве художественной формы для рабовладельческой идеологии (греческая классика) и для декаданса умирающей античности (эпоха эллинизма).

Таким образом, античная мифология рассматривается решительно во всех периодах ее развития, без малейшего принижения одного периода в сравнении с другим.

3. Древнейшая эпоха. Ввиду засилья разного рода буржуазных теорий приходится особое внимание обращать именно на эти начальные периоды и давать им более подробную характеристику.

Как только появился человек, т. е. как только в развитом животном организме забрезжил свет сознания, так уже появились и все основные логические категории мышления, как бы низко ни было развито это первобытное мышление. Вопрос может стоять только исторически: когда, где и как развивается человеческое мышление, т. е. когда, где и как оно расчленяется, дифференцируется, осознается, т. е. когда, где и как начинают более раздельно функционировать те или иные его категории, которые до того были в состоянии нерасчлененном, расплывчатом, несамостоятельном?

В те или иные эпохи выступают особенно заметно одни категории и не выступают другие.

Начальный период первобытного мышления с этой точки зрения весьма интересен. Человек здесь еще не выделился из природы, в нем еще очень плохо отчленяется «я» и «не–я». Человек здесь еще не осознает себя более или менее самостоятельной субстанцией, но скорее только атрибутом, или, попросту говоря, одним из внешних признаков природы. Такое состояние начального мышления зависит от состояния производительных сил первобытного общества, которое тоже сначала всецело находится в зависимости от окружающей среды.

4. Собирательско–охотничнй период. Исследователи часто сбиваются на абстрактное понимание первобытного общества и ограничиваются простым указанием на низкое состояние производительных сил в это время. Однако здесь нельзя ограничиться только указанием на низкое состояние производительных сил (низким оно было после этого еще несколько тысяч лет). Энгельс дает в этом отношении четкое определение: производительные силы в этот период находятся на уровне собирательско–охотничьей экономики. Так понимаемые производительные силы первобытного общества в конкретной форме обрисовывают зависимость человека от природы, наличествующие тут взаимоотношения «я» и «не–я» и отсутствующую здесь в расчлененном виде категорию субстанции.

5. Оборотническая логика. Первоначально понятие субстанции еще не выделилось из общей смутной и не–расчлененной сферы человеческого мышления и сознания. Человек еще не находит этой субстанции ни в чем окружающем. Но отсутствие подобной категории характерно только для его логического мышления, но не для жизненной его ориентации (в последнем случае даже животные вполне расчленяют предметы и так или иначе ими пользуются). Но что же получается в результате такого неразвитого функционирования категории субстанции?

Получается то, что ни в какой вещи человек не находит ничего устойчивого, ничего твердо определенного. Каждая вещь для такого сознания может превращаться в любую другую вещь, и каждая вещь может иметь свойства и особенности любой другой вещи. Другими словами, всеобщее, универсальное оборотничество есть логический метод такого мышления. Здесь отражалась нерасчлененность первобытного коллектива, безусловная и всесторонняя зависимость индивидуума от его родовой общины [1]Не отчленяя себя от своего коллектива, первобытный индивидуум мыслил и самого себя, и всякий вообще индивидуум в состоянии быть носителем любых качеств и свойств любых других индивидуумов и даже всего коллектива.

И это было прогрессивно, потому что до этого не было еще [2]совсем никакого мыслительного расчленения предмета, а была только звериная, чисто инстинктивная ориентация в окружающей среде.

6. Природа оборотничества. Отдельный человек не отделял себя ни от своей общины, ни от природы. Он мыслил себя носителем сил этой общины и этой природы. А раз он носитель не только своих собственных сил, но и всего другого в той или иной мере, в тех или иных размерах, это значит, что он может мыслить себя каким–нибудь другим индивидуумом (одним или многими), мыслить себя носителем его сил и находиться во власти иллюзий такого перевоплощения, или оборотничества. Таким образом, разгадка первобытной оборотнической логики, а также и разгадка всего чудесного и волшебного в первобытном мышлении заключается в материальных основах первобытного общества, в стихийном коллективизме собственности, труда и распределения продуктов труда среди ближайших родственников по крови.

7. Стихийно–множественная семантика мифа. Не следует удивляться тому, что наши источники, которыми мы располагаем, приписывают той или другой мифологической фигуре множество весьма разнообразных признаков и свойств. Зевс оказывается и небом, и землей, и воздухом, и морем, и подземным миром, и быком, и волком, и бараном, и орлом, и человеком, а иной раз просто жуком или каким–нибудь геометрическим телом. Аполлон тоже и свет, и тьма, и жизнь, и смерть, и небо, и земля, и баран, и волк, и мышь, и еще сотни всяких предметов и явлений. Здесь господствует принцип «всё есть всё» или «всё во всем». Это естественно для так называемого стихийного коллективизма, т. е. первобытной нерасчлененности индивидуума и общества или индивидуума и природы, перенесенной на всю природу. Отдельный индивидуум мыслит себя носителем каких угодно сил, т. е. мыслит себя и все прочее магически.

8. Позднейшая эпоха. Производящий характер ее хозяйства. Выше говорилось о самой начальной ступени мифомышления, когда человек сознавал себя только пассивным орудием природы и когда производительные силы, т. е. сам человек с орудиями производства, не могли четко противопоставить себя окружающей природе. Обо–ротничество исчезает, как только человек начинает резко и принципиально различать «я» и «не–я», т. е. когда он не растворяется в природе, но себя ей противопоставляет и когда каждая вещь становится для него тем самым твердо определенной вещью, допускающей одни свойства и исключающей другие.

Теперь производительные силы общества находятся на уровне не просто собирательства и охоты, но производящего хозяйства. Человек уже постигает конструктивно–технический принцип данной вещи или данного явления природы, отделяя тем самым идею вещи от самой вещи, и уже может пользоваться принципом этой вещи или этого явления для того, чтобы сознательно создавать, производить для собственного потребления.

9· Переход от фетишизма к анимизму. Что же возникает в мифологии в результате упомянутой дифференциации вещей и явлений? Что возникает в результате отделения идеи вещи, или, выражаясь мифологически, демона вещи, от самой вещи? В мифологии здесь впервые появляются индивидуальные образы со своим собственным субстанциальным содержанием и со всеми своими второстепенными и третьестепенными свойствами и атрибутами. Раньше Афина Паллада была чем угодно; теперь же она богиня войны, художественно–технической мудрости и крепко организованной патриархальной общины. Теперь она уже не сова и не змея, но то и другое становится теперь ее атрибутом. Зевс теперь уже не просто гром и молния; он — блюститель героического правопорядка, и для него гром и молния — только атрибуты. Раньше Гефест был самим огнем и массой других предметов; теперь же он — бог огня, а огонь — только один из многих его атрибутов. Здесь возникает необходимость для всякого историка–мифолога изучать рудименты предыдущих социальных эпох в каждом мифическом образе. Без этого твердого и определенного представления о вещах и их принципах первобытный человек не мог бы и стать к ним в определенные отношения, не мог бы побеждать силы природы. Без этого мифология, которая всегда является верным отражением материальной жизни общества, тоже никогда не отделила бы демона вещи от самой вещи, т. е. никогда не перешла бы от фетишизма к анимизму, т. е. никогда не выработала бы столь богато представленных по всему земному шару и чрезвычайно развитых, чрезвычайно живучих форм полидемонизма и политеизма.

Таким образом, этот процесс индивидуализации и обособления самостоятельных богов и демонов особенно заметно мог проявляться только при переходе от собира–тельско–охотничьего хозяйства, т. е. от периода присвоения готового продукта, к периоду производящего хозяйства, когда человек уже начинал уметь сам изготовлять для себя необходимые продукты помимо находимых им в природе в готовом виде. Вот почему развитая антропоморфная олимпийская мифология не была возможна ни в период палеолита, ни в период неолита, но только в период палеометалла, когда производящее хозяйство, начавшееся гораздо раньше, впервые дало значительные результаты и стало ведущим началом тогдашней культуры и жизни.

10. Основные объективные закономерности мифологического развития. Материальные закономерности. Когда работник классической филологии приступает к исследованию античных мифов, желая при этом остаться на путях самостоятельного исследования, он оказывается среди безбрежного моря разношерстных фактов — археологических, этнографических, лингвистических, искусствоведческих, литературных, овладение которыми представляет значительные трудности. Неудивительно поэтому, что многие авторы в этой области ограничиваются простым описательством и эклектизмом или узкими, до чрезвычайности мелкими проблемами. Однако марксистско–ленинская теория обладает всеми ресурсами для того, чтобы ориентироваться среди этого безбрежного моря, не впадая ни в описательство и эклектизм, ни в преждевременные и плохо обоснованные схемы.

В этой области прежде всего не нужно спешить с обобщениями. Конкретное исследование обнаруживает бесконечную пестроту и разнообразие мифологического процесса в разных точках земного шара. На сегодняшний день надо ограничиться только теми необходимыми закономерностями, которые твердо установлены в исторической науке, потому что пустое место сегодня назавтра может оказаться заполненным огромным количеством археологических находок и всяких других аргументов, что, правда, на послезавтра может оказаться вновь ограниченным в результате еще новой аргументации или еще новой интерпретации уже полученных фактов.

Три объективные закономерности в развитии первобытного общества во всяком случае занимают сейчас твердое место в науке, и без них нельзя обойтись и в мифологии.

Во–первых, это переход от собирательско–охотничьего хозяйства к производящему. Во–вторых, переход от каменного века к веку металла, т. е. палеолит, неолит, па–леометалл и неометалл. И в–третьих, переход от матриархата к патриархату. Где, как и когда совершались эти переходы и где, как и когда они совпадали или не совпадали — это проблема конкретного обследования данного уголка земного шара, и проблема очень зыбкая, зависящая от тысяч всяких случайностей исследования, решающаяся сегодня так, а завтра совсем иначе. Но наличие этих периодов первобытного развития не может подвергаться сомнению; и мифолог обязан разыскивать отражение этих эпох в изучаемой им первобытной мифологии.

11. От фетишизма к анимизму и от хтонизма к героизму. Две другие закономерности исторического развития тоже не могут подвергнуться сомнению. Это, во–первых, переход от фетишизма к анимизму и, во–вторых, переход от хтонизма к героизму. Мы не можем начинать прослеживать мифологическое развитие прямо с анимизма, если под ним понимать веру в самостоятельное существование всякого рода духов, т. е. демонов и богов.

Зарождение мифологии начинается с представления одушевленными самых обыкновенных физических предметов, т. е. с фетишизма, что вполне соответствует первоначальному господству внешних чувственных ощущений и определяется добыванием жизненных ресурсов в готовом виде в природе путем собирательства и охоты. В сравнении с этим анимизм есть уже высокая ступень мифологической абстракции, когда демон вещи отделен от самой вещи.

Вначале человек находится во всецелой зависимости от природы и потому все мыслит состоящим из земли или из ее порождений. Это мы и называем хтонизмом (от греческого слова chthon, что значит «земля»). Этот хто–низм в дальнейшем сменяется при более самостоятельном положении человека в природе тем, что обычно зовется героизмом, героическим веком или героической мифологией.

Между хтонизмом и героизмом залегает огромная переходная эпоха, когда демон вещи, который и есть для первобытного человека идея вещи, уже отделился от нее и потому получил уже невещественное развитие, а с другой стороны, этот демон по своему содержанию все еще продолжает отражать хаотическое нагромождение природных явлений, которые все еще остаются непонятными, ужасающими, всесильными. Это весьма популярная, очень живучая и, можно сказать, никогда не умиравшая в античности (пусть хотя бы в виде только рудиментов) мифология чудовищ и страшилищ, которой греки и римляне не брезговали до последних дней античного мира.

12. Общее направление в развитии мифологии. Развитие мифологии шло прежде всего от простого к сложному, что объединялось также и с развитием от внешнего к внутреннему. Вместе с этим шло также развитие от хаотического, дисгармоничного или, выражаясь мифологическим языком, от титанически–циклопического к упорядоченному, соразмерному и гармоничному, к олимпийскому, к царству Зевса, Афины Паллады и Аполлона.



Когда, где и как наступали все эти переходные моменты и когда, где и как они совпадали или не совпадали, это может быть установлено только в редких случаях и не всегда поддается точному и научному учету.

Указанные линии развития нельзя понимать метафизически, неподвижно или изолированно. Они могут служить прежде всего целям ориентации в обширнейшем материале, подвижными координатами для характеристики того или иного мифа. Это всегда лишь некоторого рода тенденции развития, которые в данном месте и в данное время могут быть и могут не быть и даны в бесконечно разнообразных размерах.

III. КОМПЛЕКСНЫЙ МЕТОД И ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ РАСПРЕДЕЛЕНИЕ

1. Понятие исторического комплекса. Античная мифология должна рассматриваться исторически не только в смысле разделения ее на периоды, но и в смысле установления разновременных рудиментов в пределах каждого отдельного мифа. Буржуазная наука, оперируя историческими категориями, обыкновенно рассматривала их как бы в овеществленном виде, когда они оказывались не только неподвижными, но и взаимно изолированными. Отсюда получалось механистическое разделение периодов [3]истории, механистическое разделение слоев исторического процесса, изолированное представление событий, учреждений, деятелей и т. д. В области фольклора это приводило к монолитным и неподвижным характеристикам тех или других мифологических, сказочных, былевых или бытовых мотивов, как будто каждый такой мотив явился в готовом виде.

Но каждый момент истории отнюдь не является чем–то изолированным и плоским; он содержит в себе известного рода рельеф, указывающий как на прошлое, так и на будущее. Каждый исторический момент всегда есть некоторого рода комплекс прошедшего, настоящего и будущего, в котором происходит борьба старого и нового. «Да кто же не знает, — указывал В. И. Ленин, — что если рассматривать какое угодно общественное явление в процессе его развития, то в нем всегда окажутся остатки прошлого, основы настоящего и зачатки будущего?» (Сочинения, т. I, стр. 162.).

Также и в каждом мифе необходимо отыскивать как рудименты, т. е. остатки прежних эпох в той или иной степени своей интенсивности, так и ферменты того нового, что возникает в дальнейшем развитии данного мифа. Изучение рудиментов уже давно не является в мифологии новостью. Однако случайное и неметодическое указание рудиментов, особенно вне всяких исторических связей, практикуемое в буржуазной науке (да и то далеко не всегда и с постоянными оговорками), в крайнем случае может приводить только к подбору сырых материалов. Поэтому понимание мифа как живого отражения живой человеческой практики только и может дать правильную картину исторического развития античной мифологии, в которой исследование рудиментов и ферментов должно занять первое место среди всех других научных установок.

Каждый античный миф представляет собой исторический комплекс разного рода мотивов прогрессивного и регрессивного характера. Необходимо исследовать в каждом мифе ведущую прогрессивную тенденцию и сопровождающие его рудименты, остающиеся в нем в том или ином виде от самых разнообразных предыдущих ступеней его развития, действующих в нем с самой разнообразной интенсивностью и данных в самых причудливых сочетаниях и переплетениях.

Следовательно, во–первых, надо раскрыть отражение социальной действительности в центральном содержании мифа, в его, так сказать, ядре, или зерне. Во–вторых, выявить разного рода второстепенные мотивы, окружающие центральное содержание мифа в виде тех или иных оболочек, слоев или вообще сопровождающих моментов разной степени древности, т. е. так называемые его рудименты.

2. Ядро мифа как орудие развития и борьбы. Центральное содержание мифа есть всегда как бы фокус, или точка пересечения самых разнообразных социальных сил. Уже по одному такому мифическому ядру можно видеть предшествующую ему часто огромную историческую перспективу. Центральное содержание, ядро мифа, есть узел, и порой весьма сложный, разнообразных социальных отношений, и распутывать его часто бывает нелегко. Всякий миф есть такое построение, в котором сконденсировано и дано в виде одной напряженной равнодействующей силы целое множество самых разнообразных исторических продуктов и образований. Мы понимаем миф как результат целого ряда эпох и орудие развития и борьбы.

3. Мифы в их историческом развитии. Возьмем такой миф, как порождение Зевсом Афины Паллады в полном вооружении из своей головы, после того как он проглотил свою забеременевшую супругу Метиду. Здесь мы увидим остатки фетишизма и каннибализма, предшествующие развитому патриархату, и свидетельство о патриархате, т. е. о примате мужского индивидуума над женским, и символику мудрости верховного божества, и, наконец, гротеск позднейших времен свободомыслия на границе развала общинно–родовой формации и начального периода греческой классики. Ядро этого мифа — целый комплекс и фокус самых разнообразных исторических эпох, начиная с дикого матриархата и кончая эстетикой поздней греческой цивилизации.

Возьмем образ критского Минотавра. Этот Минотавр — человек с бычачьей головой. Уже одно это заставляет отнести происхождение данного образа к тем временам, когда человек мало и плохо отличал себя от животных, т. е. ко временам раннего матриархата. Но вот этот Минотавр изображается со звездами и сам носит название Звездного. Значит, здесь перед нами уже огромное космическое обобщение. Далее, этого Минотавра убивает Тезей, один из самых крупных представителей греческого героического мира. Тут перед нами уже период героизма; а героизм в мифологии никак не мог появиться раньше выдвижения мужского индивидуума в социально–политической практике первобытного общества, т. е. никак не раньше периода патриархата. В довершение всего изобразительное искусство на Крите дает нам указание на то, что Минотавр был просто маской и театральной костюмировкой. А это свидетельствует о том, что Минотавр понимается уже как сценический персонаж, как театральная условность.

О том же говорит и миф о похищении Европы Зевсом в образе быка. Уже наличие разных вариантов этого мифа указывает на различные периоды образования этого мифа. Там, где Зевс является просто быком, очевидно, мы имеем дело с эпохой древнего зооморфизма, т. е. с весьма ранним периодом родового общества. Но другие источники говорят, что сам Зевс не есть бык, но только превращается в быка для похищения Европы. Очевидно, здесь дальнейшая ступень в развитии животной мифологии. Третьи источники говорят, что Зевс даже и не превращается в быка, а только для похищения пользуется неким быком. Далее, потомством Зевса и Европы являются такие критские герои, как Минос и Радамант. С их именами связаны многочисленные историко–политичес–кие, историко–военные и историко–моральные представления. Перед нами тут, несомненно, уже период героизма, т. е. патриархата с очень сильными остатками магизма, зооморфизма и вообще стихийно–природной мифологии. И таких исторических моментов в данном мифе можно найти еще немало. Стоит указать хотя бы только на рафинированное и утонченное изображение брака Зевса и Европы в позднейшей античной литературе, которое несет на себе все признаки античного декаданса. Или стоит только обратить внимание на то, что Европа — дочь финикийского царя и что, значит, здесь в мифе отражены какие–то критско–финикийские отношения (поскольку этот брак совершается именно на Крите). Братья похищенной царевны разыскивают ее в разных направлениях, а один из них, Кадм, появляется в европейской Греции, в Фивах, где убивает дракона, основывает город и становится родоначальником многочисленных фиван–ских героев. Это отражение европейско–азиатских отношений в середине II тысячелетия до н. э. Словом, рассматривая миф как результат ряда эпох, с точки зрения разработки мифологии в связи с историей народов, приходим к выводу, что перед нами сложнейший исторический комплекс: в одном образе живая летопись тысячелетней исторической жизни.

Так понимаем мы центральное содержание всякого мифа с точки зрения развития и борьбы, или, что то же, как результат целого ряда исторических эпох.

4. Рудименты мифа. Один и тот же мифологический мотив можно называть и центральным содержанием мифа, и мотивом второстепенным. Для эпохи последовательного зооморфизма отождествление Солнца с быком есть центральное содержание мифа о Солнце, точно так же как и совиный вид Афины Паллады есть центральное содержание мифа об этой Афине. Но для периода Гомера понимание Солнца как быка было бы уже рудиментом, так как центральное содержание мифа о Солнце было здесь уже другое, а именно антропоморфическое; и совоокость Афины Паллады у Гомера уже только рудимент, поскольку центральное содержание мифологии Афины стало уже совсем иным. По тому, какие рудименты сопровождают центральное и прогрессивное содержание мифа, по тому, к какой эпохе они могут быть отнесены, по тому, в каком отношении и насколько центральное ядро мифа ушло вперед в сравнении с этими рудиментами и на какие передовые социальные силы оно указывает, — по всему этому мы и судим о мифе как об орудии развития и борьбы, как о продукте столетий и тысячелетий. Рудименты только дополняют и детализируют общую картину мифа как фокуса живых исторических сил. Они, как обертоны, делают полнозвучным и полноценным основной тон, или аккорд, которым является данный миф.

5. Классификация рудиментов мнфа. Античная мифология в ее наиболее цветущем, так называемом классическом, состоянии представляет собой мифологию героическую, а не стихийно–фетишистскую и не стихийно–демоническую (последние два типа мифологии назовем хтонической, или архаической, мифологией). Она связана с периодом восходящего патриархата. Перечислим главнейшие типы хтонических, т. е. матриархальных, рудиментов в этой классической, т. е. героической, мифологии.

Таковы прежде всего генетические рудименты. Ахилл — сын морской царевны. Ио — дочь аргосской реки Инаха. Эгина — дочь реки Асопа. Эак — от Зевса и Эгины. Мирмидоняне (ахейское племя) — от муравьев; сюда же отнесем жертвоприношение Пелопса, варку его членов, съедение его плеча Деметрой и замену съеденного плечом из слоновой кости.

Совсем другого рода субстанциальные рудименты, основанные на отождествлении разного рода предметов или существ. Луна — корова, Солнце — бык, Инах — река и царь Аргоса, Асоп — река и царь, Атлант — Тита–нид, царь крайнего Запада, и гора, поддерживающая небесный свод.

Многочисленны ипостасные, или заменительные, элементы: Агамемнон — ипостась Зевса, также Трофоний или Амфиарай; Ифигения — ипостась Артемиды; Ио — ипостась Изиды.

Огромное количество рудиментов имеет метаморфоз–ный, или оборотнический, характер. Зевс вступает в брак с Данаей в виде золотого дождя, с Семелой — в виде грома и молнии, с Европой — в виде быка, с Немезидой — в виде лебедя, с Персефоной — в виде змея; Гера превращает Ио в корову, Дафна превращается в лавр, Ниоба — в скалу, Гиацинт — в цветок и т. д.

Иконографическими рудиментами необходимо считать те, которые относятся к внешнему виду данной мифологической фигуры: змеиный хвост у Кадма, рога и копыта у Пана, совиные глаза у Афины и коровьи у Геры; серебряные или чешуйчатые ноги у Фетиды, бычачья голова у Минотавра, лошадиное туловище у кентавров.

Атрибутивные рудименты — это те, которые некогда были самим этим божеством, демоном или героем и впоследствии отделились и закостенели в виде внешнего придатка к данной фигуре: орел и Ника–Победа около Зевса, сова или змея около Афины, кукушка около Геры, лавровая ветвь на голове у Аполлона.

Наконец, имеется огромное количество функциональных рудиментов — названий каких–либо орудий, постоянно сопутствующих тому или иному мифологическому образу. Конечно, их граница с атрибутивными рудиментами не всегда ясна, и тем не менее это весьма определенная и очень яркая категория. Сюда относятся: перун Зевса, лук и стрелы Аполлона, трезубец Посейдона, жезл и крылатые сандалии Гермеса, крылатые сандалии у Афины и Персея, изображение Горгоны на груди у Афины, львиная шкура у Геракла.

Установление и анализ всех таких рудиментов классической мифологии раскрывает в самой отчетливой форме центральное и прогрессивное содержание и значение каждого мифа, оттеняя, углубляя и делая более выпуклым его ведущее значение, а с другой стороны, выступает в наглядной форме также и все ближайшее окружение этого мифологического ядра, его смысловой фон, более или менее закостеневший и во всяком случае устаревший, отошедший на задний план, указывающий на свою былую жизнь и минувшую самостоятельность. Некогда все эти боги, демоны и герои были неодушевленными предметами, растениями, животными, астрономическими телами, теми или другими небесными явлениями, стихийными силами в воздухе, на земле и под землей или на море; но на стадии так называемого классического периода мифологии все эти предметы и явления и силы природы теперь выделились в самостоятельные окаменелости и стали простыми орудиями, украшениями, атрибутами, а часто и вообще малозначащими придатками ведущего, прогрессивного ядра мифа. Разгадать их былую значимость — это значит раскрыть данный миф как орудие развития и борьбы, как результат ряда эпох.

В свете подобного анализа античный миф предстает как живой исторический комплекс разного рода прогрессивных и регрессивных тенденций, расположенных в нем по степени их социальной значимости и силы проявления. Развитие и борьба даны не только в непосредственном или сублимированном содержании мифа, но и в самой его структуре, поскольку в данном случае уже само взаимное расположение входящих в него элементов по их силе и с той или иной их социальной перспективой показывает, как отразилась соответствующая историческая действительность.

6. Ферменты мифа. Рудимент мифа отражает его прошедшее, фермент же указывает на будущее развитие мифа и свидетельствует об его движущих силах.

Если взять «Теогонию» Гесиода и последовательно рассматривать изображаемый в ней теогонический процесс, то решительно каждый его момент указывает на перспективу дальнейшего развития. Так, порождение Землей из себя Неба и бесконечная плодовитость этого Неба уже таит в себе большие возможности появления разного рода мифологических фигур. Когда появились Титаны, то для греков это было тем временем, когда плодовитость' Неба уже не мыслилась столь бесконечной и когда для нее были поставлены определенного рода границы. Вместе с тем неподвижная сосредоточенность в себе титанического мира уже таила возможность появления ее полной противоположности, а именно творческого и сознательно–волевого мироустроения Зевса. Появление в центре космоса такой фигуры, как Зевс Олимпийский, свидетельствовало о возможности появления от него множества разного рода героев, которые и должны были перестроить весь мир согласно героическим Зевсовым законам, вопреки господствовавшим до тех пор непонятным и непобедимым стихиям.

Ехидна у Гесиода (Theog. 295—305) — полузмея–полу–дева, прекрасная, но зловредная, ненавистная людям. Этот мотив отвержения Ехидны богами есть прогрессивный элемент в мифе, свидетельствующий о стремлении человека взять власть над стихийными силами природы. Тантал наказан за человеческую жертву. Это, несомненно, тоже фермент, свидетельствующий о прогрессе морали. Эриннии с их кровавой местью —тоже предвозвестницы будущего развития моральных принципов. Мотив очистки Авгиевых конюшен в мифологии Геракла — также свидетельство растущей победы человека над природой. Прометей у Гесиода (Theog. 507—567) представлен в виде элементарного обманщика, захотевшего перехитрить самого Зевса. Это имеет мало общего с позднейшим эсхиловским Прометеем, да и сам Гесиод относится к этому Прометею отрицательно. Однако уже то одно, что кто–то борется с Зевсом ради людей, конечно, является прогрессивным моментом, потому что в дальнейшем именно из этого и возникает вся эсхиловская концепция Прометея, устраняющая гесиодовскую элементарность и наполняющая образ Прометея идеями человеческого прогресса и цивилизации.

7. Более широкое понятие мифологического комплекса. Мы рассматривали взаимоотношения составляющих миф элементов главным образом хронологически. Но это отнюдь не единственная точка зрения на предмет, хотя она и самая важная. Между составляющими миф элементами можно устанавливать самые разнообразные смысловые связи. И этих связей такое множество, что давать им всем какую–нибудь характеристику в настоящем кратком изложении нет никакой возможности. Остановимся лишь на разделении элементов мифа по степени их смысловой близости, начиная с внешнего нанизывания вполне разнородных элементов и кончая их претворением в одно монолитное и нераздельное целое.

а) Комплекс–интерполяция — это комплекс, состоящий из вполне дискретных (отдельных) элементов, связанных более или менее механически. Этот мифологический комплекс можно называть и иначе, лишь бы только была выражена эта разнородность и смысловая отдаленность входящих в миф элементов. Само собой разумеется, что эта механичность здесь очень условна. Она может зависеть от того, что нам просто еще неизвестны все те мотивы, которые заставили в свое время создавать такой комплекс. Может быть, таких вполне механических комплексов и вообще не существует; а существуют они, может быть, только потому, что мы в настоящее время еще не умеем понять их более органически. Во всяком случае переход от комплекса–интерполяции к тому или иному объединению всех элементов интерполяции, например к тому, что можно было бы назвать комплексом–компиляцией или монолитно–художественным комплексом, — весьма постепенный и совершается путем незаметных сдвигов, так что резкие разделения между всеми этими типами комплексов установить совершенно невозможно.

б) Наилучшим примером комплекса–интерполяции является гомеровское представление о тенях в подземном мире, как мы его находим в знаменитой одиннадцатой песне «Одиссеи». Здесь можно найти почти всю историю представлений о тенях умерших.

Наиболее древним надо считать здесь представление души в виде птицы. Правда, это представление дается здесь по преимуществу в виде только сравнения с птицами. Но всякое сравнение в мифе всегда указывает на былое тождество. Именно (605 и сл.) души умерших мечутся над Гераклом так, как мечутся птицы в страхе по воздуху. Чтобы отогнать тени женщин, Одиссей пользуется мечом (231 и сл.), здесь тоже, возможно, намек на то, что они летают. В стихах 36—43 прямо говорится, что души умерших «слетаются» на кровь, приготовленную Одиссеем. Поскольку основное представление о тенях у Гомера другое, а именно — как о тенях, лишенных памяти и речи, то издаваемые тенями ужасающие крики (43, 632 и сл.), возможно, тоже относятся к представлению о них как о птицах.

Далее встречаемся с представлением (218—222), согласно которому души умерших трактуются как порхающие тени и бессильные сновидения (ср. 49). Это представление тоже фетишистское. Но, правда, душа уже мыслится бестелесной (Одиссей поэтому не мог даже обнять свою мать, 204—208), тем не менее эти души–тени оживают после принятия крови, получают дар речи и мышления и начинают помнить все свое прошлое. Так, например, Одиссей питает кровью тень своей матери (153 и сл.) и знаменитых женщин (225—235).

Третью ступень представления о душе умерших встречаем (у Гомера) в повествованиях о душах знаменитых героев (385—568). Эти герои поражают своей чрезвычайно развитой психикой и глубокими переживаниями, которые они сохраняют и в Аиде. По–видимому, это уже не настолько бессильные тени, тем более что Гомер даже не говорит о принятии ими крови. Возможно, конечно, что это случайный пропуск. Агамемнон (390 и сл.) видит своими глазами Одиссея и плачет, а в дальнейшем патетически рассказывает всю свою трагическую историю. Ахилл (540) радуется извещению о своем сыне, а Аякс (544 и сл.) злобствует на Одиссея по поводу былой земной победы над ним этого последнего. Точно так же ведет себя душа непогребенного Эльпенора (Од. XI 51—83) и душа Патрокла (Ил. ΧΧΙΠ 65—107).

Четвертая ступень говорит о еще большей самостоятельности души в загробном мире. Души продолжают свои земные занятия. Орион (Од. 572—575) преследует диких зверей так же, как это делал он на земле. Минос же (568—571) производит даже суд над новыми умершими. Здесь уже нет и не может быть никакого упоминания о принятии крови для оживления души. Тиресий, правда, принимает кровь (95—99) и даже говорит об ее значении для умерших (148 и сл.), но сам он выступает как великий пророк, т. е. точно так же, как и на земле, при жизни.

Особую, пятую группу образуют грешники (576— 600): Титий, Тантал и Сизиф. Они способны чувствовать боль и действительно подвергаются ужасным страданиям. Значит, это не просто беспамятные и бесчувственные тени, а главное — сразу же привлекает внимание та очень высокая мораль, с точки зрения которой они осуждены на свои страдания. Мораль эта далеко выходит за пределы не только фетишизма, но даже и анимизма, потому что человеческая душа мыслится здесь полноценным существом с весьма развитой индивидуальностью. Недаром в науке довольно прочно держится убеждение, что этот отрывок о грешниках есть позднейшая орфическая интерполяция.

Наконец, еще новую ступень представлений о загробном мире находим в странном рассказе о Геракле (601 — 627). В Аиде находится его тень, правда, довольно могучая, с луком и стрелами, с роскошно отделанной перевязью, мрачная и готовая каждую минуту стрелять из лука. Она тоже не нуждается в крови. Геракл заговаривает здесь с Одиссеем. Но сам он в то же время, оказывается, находится на Олимпе, женат на богине юности Гебе и живет счастливо. Это странное совмещение двух разнородных ступеней мифологического развития не раз подвергалось обсуждению в науке и вызывало немало смущений. Кажется, правы те, кто предполагает здесь сознательное намерение со стороны автора «Одиссеи» примирить два несовместимых представления. (Это вообще характерно для гомеровского эпоса.).

Можно по–разному интерпретировать эти намеченные нами шесть ступеней развития мифологии загробного мира. Возможно, что это вовсе не есть механическое нанизывание разных ступеней и что везде тут проводится какая–нибудь одна обобщающая тенденция. Однако установить эту тенденцию не так просто, и вообще очень трудно представить себе чисто механическое объединение совершенно разных ступеней. Во всяком случае это наилучший пример для того, что мы называем комплексом–интерполяцией. А чтобы превратить эту интерполяцию в художественное целое или хотя бы в простую компиляцию, для этого требуется специальное и весьма углубленное исследование.

в) Комплекс–компиляцию мы понимаем как такой комплекс, в котором объединение элементов, противоположных или вообще несходных, уже определенным образом мотивируется, в то время как комплекс–интерполяцию надо понимать как объединение в одно целое чуждых друг другу элементов без всякой мотивировки. Комплексом–компиляцией может быть как целый и большой миф, так и отдельные мифические фигуры.

Для первого случая приведем тот миф о Елене, который впервые был изложен Стесихором и в дальнейшем был развит в целую трагедию Еврипидом. Раньше этого мы имеем общеизвестную гомеровскую версию похищения Елены Парисом, начавшуюся после этого Троянскую войну и встречу после ее окончания Елены с ее законным супругом Менелаем. Совсем другое представление о Елене заключалось в том, что Елена — богиня или демон, рожденный самим Зевсом от Немесиды, богини мести, почитавшейся как в Спарте, так и вне ее. Это исключало всякую авантюру со стороны Париса (в Спарте даже говорили о бегстве Елены от Париса). Версия Сте–сихора и Еврипида объединяет оба эти представления с определенной мотивировкой, почему мы и считаем это компиляцией: Парис похищает не Елену, но ее призрак, Менелай после войны встречается именно с этим призраком, а в дальнейшем он встречается с настоящей Еленой, призрак же уходит на небо. Получается новая версия, в которой сохраняется весь троянский миф, но в котором Елена мыслится высоконравственной женщиной.

Что касается отдельных фигур, то в качестве комплекса–компиляции мы бы привели Зевса — Агамемнона, как он почитался в Лакедемоне (Tzetz. Lycophr. 1369, Clem. Alex. Protr. II 38). Независимо от того, получилась ли эта фигура путем раздвоения первоначального хтони–ческого Зевса или путем объединения двух изначально разных существ (этой трудной проблемой мы здесь не занимаемся), все равно здесь перед нами два мифических элемента, объединенных в одно целое и мотивированных как одно целое мифическое существо. Другим примером такой же компиляции может послужить Зевс Трофоний, тоже хтонический; подробное описание его пещеры мы находим у Павсания (IX 39—40). Аполлон, Артемида и Латона первоначально были демонами совершенно разного происхождения, никак между собой не связанными. Их объединение в том виде, что Аполлон и Артемида являются детьми Латоны от Зевса, по нашей терминологии, есть мифический комплекс–компиляция. Сама олимпийская семья богов, образовавшаяся в результате объединения европейских и малоазиатских божеств, есть тоже компиляция, поскольку присоединенные азиатские божества стали трактоваться как дети Зевса и Геры.

г) Оба типа мифологических комплексов, интерполяция и компиляция, а также и бесконечно разнообразные приближения то к одному, то к другому такому типу встречаются в античной мифологии решительно на каждом шагу. Диомед то вступает в бой с богами и ранит их (Ил. V 330—339, 846—864), то заявляет о невозможности вступать в борьбу с богами (596—606, ср. 128—132, 339—444). У Гесиода Земля то сохраняет жизнь своих детей Титанов (в лице Кроноса), то восстанавливает против Титанов их же собственных детей, т. е. олимпийцев. Титаны то низвергнуты в Тартар, а то без указания на их освобождение из Тартара вступают в бой с олимпийцами. Мойры у того же Гесиода являются то дочерьми Ночи, то дочерьми Зевса. Две Горгоны — бессмертные, но третья, Медуза, почему–то смертная. Прометей то мыслится наказанным раз навсегда, без всякой надежды на освобождение, то освобождается Гераклом. Во многих таких случаях мы, вероятно, имеем дело с интерполяцией в самом буквальном смысле слова, т. е. с позднейшей механической вставкой в более ранний текст без всякой осмысленной с ним увязки.

8. Монолитно–художественные комплексы, а) Как незаметно совершается переход от комплекса–интерполяции к комплексу–компиляции, так постепенно и незаметно происходит переход от этого последнего типа к монолитно–художественному. Это не значит, что первые два типа комплексов всегда обязательно нехудожественны. Они могут быть в высочайшей степени художественными, но когда мы говорим об этих двух типах, то составляющие их элементы настолько различны и самостоятельны, что они сами собой бросаются в глаза и требуют анализа не в том смысле, как их разделить и представить в отдельности, но как их объединить и представить в виде целого. Совершенно противоположное этому находим мы в том, что мы называем монолитно–художественным комплексом. Здесь тоже имеются свои элементы мифа, составляющие его целое, но требуется произвести специальный анализ, чтобы их формулировать и представить в раздельном виде. Поэтому мы и называем такие комплексы не просто художественными, но монолитно–художественными.

б) Прежде всего в качестве переходного звена от интерполяции и компиляции к монолитно–художественному комплексу мы укажем на то, что можно было бы назвать полярным комплексом. В нем противоположные по смыслу элементы никак не случайны, но в силу именно общей их художественной идеи даны сразу и во всей своей противоположности, и во всем своем тождестве. От первых двух типов здесь сохраняется резкое различие элементов, доводимое здесь до полной смысловой противоположности. С третьим же типом комплекса этот полярный комплекс совпадает нераздельным единством всей своей идеи и трудно анализируемой художественной цельностью.

По Гесиоду (Theog. 736—739), в Тартаре залегают все начала и все концы всего сущего. Полярность здесь сама собой бросается в глаза; но она дана здесь в то же самое время в виде настолько цельного и нераздельного образа, что требуется специальный анализ для понимания этого текста. Далее, самый светлый бог Зевс вступает в брак с самой темной богиней Персефоной, и от этого брака — Загрей. Этого Загрея еще младенцем растерзывают Титаны и поедают его тело. Но из золы испепеленных Зевсом Титанов происходят люди, которые поэтому самому являются носителями и титанического и диони–сийского начала. Афина — Горгона убивает Горгону и оттого сама перестает быть Горгоной. Янус у римлян — тоже бог всякого начала и конца, одновременно смотрящий и назад, и вперед. Либитина — любовь и смерть одновременно.

Таких примеров можно было бы привести очень много.

в) Прекрасным примером монолитно–художественного комплекса является образ Сирен у Гомера (Од. XII 40—54, 166—200). Это — полуптицы, полуженщины. Живут они на отдельном острове и поют такими завлекающими, чарующими голосами, что всякий путник высаживается на берег, но Сирены тут же его уничтожают. Поэтому на берегу у них целые горы человеческих костей и гниющих останков. В этом образе совмещаются художественный восторг и гибель, т. е. красота и смерть.

С другой стороны, у Гомера здесь, несомненно, совмещаются различные эпохи культурного и социального развития. Наряду с отдаленнейшим фетишизмом и людоедством мы находим характерную для Гомера высокоразвитую эстетическую культуру. У Гомера нередко совмещаются отголоски самых разнообразных периодов культурно–социального развития. Совмещение это не эклектично, а монолитно–художественно. Гомер уже начинает выходить за пределы общинно–родовой формации и тем самым начинает относиться к ней сознательно, эстетически, а иной раз даже иронически. Так, в приведенных выше текстах о Сиренах помимо всего прочего наличествует еще и развлекательно–сказочный момент, который сводит почти на нет все страхи и ужасы старинного фетишизма и демонизма.

г) Приведем еще образ Нарцисса из Овидия (Met. Ill 346—510). Миф о Нарциссе, по–видимому, развился главным образом в период эллинизма. Кроме Овидия мы имеем только позднейшие основанные на Овидии рассказы у Стация, Авсония, эпиграмматистов, а также у Лак–танция и Ватиканских мифографов. Все эти источники весьма мало прибавляют к Овидию; несущественны также и сообщения Павсания и Конона (римского грамматика времен Августа, в извлечениях Фотия). Безусловно, Овидий не является создателем этого мифа, но воспроизводит и совершенствует более ранних эллинистических поэтов (установить их невозможно), которые писали на ту же тему.

Ядро мифа о Нарциссе таково. Прекрасный юноша Нарцисс был очень холоден по натуре и всегда отвергал любовь и дружбу и женщин, и мужчин. Однажды, увидев свое изображение в ручье, он влюбился в него и, не будучи в состоянии общаться с предметом своей любви, умер от тоски на берегу ручья. На месте его смерти вырос цветок такой же холодной и безжизненной красоты — нежно и сильно пахнущий нарцисс. Несомненно, Овидий ради полноты картины многое выдумал от себя. Так, весь эпизод с нимфой Эхо, которая тоже погибла от безнадежной любви к Нарциссу, вероятно, сочинен самим Овидием или присоединен им к мифу о Нарциссе из другого источника. Таково же, вероятно, предсказание Тиресия, что Нарцисс доживет до глубокой старости в том случае, если не увидит сам себя.

Миф о Нарциссе обычно и читается и излагается как обыкновенный забавный рассказ, без проникновения в его сложную сущность. Однако исторический подход к мифологии обнаруживает в этом мифе неожиданную глубину и художественное отражение определенного момента в истории общественного развития. Перед нами здесь прежде всего изображение крайнего индивидуализма.

Отдельная личность достигает небывалой изоляции, углубления в себя. Даже в природе человек не находит ничего другого, кроме себя. Под покровом наивного мифа, рассказанного в невинных мифо–эпических тонах, таится здесь небывалое общественное разложение: человек всецело охвачен иллюзией отрешенности от всего окружающего.

Но миф в том виде, как он рассказан у Овидия, содержит и нечто иное. Он содержит критику и даже полное ниспровержение этого индивидуализма. По мифу, Нарцисс жесточайшим образом наказан, причем наказание это проводится не кем иным, как самой богиней судьбы Немезидой. Следовательно, миф хочет сказать, что такова уже судьба всякого индивидуализма, который потерял питание от живой действительности и который гибнет в тюрьме собственного уединения, ограничивая себя немногими и скудными ресурсами своих внутренних переживаний.

В такой редакции миф о Нарциссе — всецело продукт эллинизма, эллинизма мудрого, осознающего свои гнилые корни. Раньше эпохи эллинизма этот миф, конечно, не мог быть таким. Ни классика, ни тем более архаика не могли давать подобного рода концепций индивидуализма, поскольку для этого не было никаких общественных условий. Но целиком миф о Нарциссе едва ли отсутствовал до эллинизма. Здесь он был, вероятно, в форме каких–нибудь рассказов о нелюдимом герое, погибшем от собственной нелюдимости, но без подчеркивания всех крайностей индивидуализма. Можно построить целую историю этого мифа вплоть до перехода фетишистского представления о цветке на ступень красивого антропоморфизма. Этого делать мы не будем. Перспектива мифа в глубь времен совершенно ясна. Окончательность и не–возвратимость превращения Нарцисса в цветок указывает на замечательный момент гибели мифологии вообще и перехода ее на совершенно новую ступень — на ступень поэзии.

д) Сказанное о предыдущем мифе может быть отнесено и к мифу об Иакинфе, или Гиацинте.

Античные материалы о Гиацинте дошли до нас тоже только из эпохи эллинизма, от Овидия (Met. X 162—219) и Филострата Младшего (15). Свойственная этим авторам утонченная эротика и весьма изощренный художественный стиль повествования — первое, что бросается в глаза. Но это не должно заслонять другие, более древние моменты, сгущенные здесь в один цельный и нераздельный миф.

Этот эллинистический декаданс есть только один из компонентов анализируемого образа. По выделении его остается очень развитой антропоморфизм, связанный не только с очеловечением явлений природы, но и с изображением их в красивых и выразительных тонах. Такой антропоморфизм во времена общинно–родовой формации не мог быть очень древним. Он говорит о тех эстетических вопросах, которые могли появиться только в период ее разложения и которые характерны для Гомера.

Третьим компонентом является в мифе о Гиацинте участие Аполлона. Аполлон, гласит миф, влюблен в Гиацинта. Бог света, бог искусства и пророчеств тоже выступает здесь в чрезвычайно очеловеченном виде, со всеми страстями, свойственными влюбленному юноше. Миф гласит о гармонии этого бога мирового порядка со стихийным миром, представленным здесь в виде цветка.

Но здесь присоединяется еще и четвертый мотив, разрушающий эту гармонию. Миф говорит, что Аполлон во время игры с Гиацинтом нечаянно его убивает, попав ему диском в голову. Диск этот направил в голову Гиацинта завистник Аполлона Зефир, бог одного из ветров. Следовательно, власть Аполлона над стихийным миром трактуется здесь не как абсолютная. Аполлон глубоко скорбит и печалится по поводу смерти своего друга. Но и на этом миф не кончается.

У Павсания (III 19,4) мы находим один драгоценный мотив. На жертвеннике Гиацинта в Амиклах имелось изображение: боги ведут Гиацинта на небо (вместе с его сестрой, умершей еще раньше его). Это свидетельствует о том, что мифология Гиацинта оценивает его смерть положительным образом, трактуя его гибель вместе с его возрождением и спасением. А отсюда недалеко уже и до того пятого компонента в этом образе. Его вполне отчетливо формулировал Овидий в самом начале своего рассказа о Гиацинте. Миф о Гиацинте (как и множество других античных мифов) трактует нам о вечном возвращении и вечном круговороте жизни в природе. Между прочим, этот момент довольно ясно представлен и в мифологии самого Аполлона (согласно нашему исследованию мифологии Аполлона). Но и этим не исчерпывается богатейший комплекс мифологии Гиацинта, дошедший до нас из эллинистической литературы.

В–шестых, в этом мифологическом комплексе мы имеем элементы, указывающие как на глубокую древность мифа, так (в–седьмых) и на период гибели мифологии. Именно, в Амиклах издавна справлялся многодневный праздник под названием Иакинфии, о котором можно прочитать у Атенея (IV 139d) и упоминания о котором мелькают у Еврипида, Ксенофонта, Геродота, Павсания и др. Мы не будем здесь воспроизводить античные данные о богатейшем ритуале этого праздника, но общее мнение ученых, как и мнение самих греков, относит происхождение этого праздника к глубочайшей старине, когда ведущим племенем были дорийцы, и даже еще до них. Поскольку праздник этот связан с разгаром лета и с культом Аполлона, он обязательно связывался с расцветом производительных сил природы и уходил в хтони–ческую глубину мифологии.

Однако в том мифологическом комплексе, которым мы располагаем из эпохи эллинизма, Гиацинт является не только свидетельством хтонического начала в мифологии, но и свидетельством ее рационалистического конца.

Именно (в–восьмых) миф гласит о появлении на могиле Гиацинта печального цветка того же названия. Это превращение обычно очень мало оценивается в мифологической науке. Известен весьма популярный в эпоху эллинизма литературный жанр превращений. Этих мифов с превращением дошло до нас настолько много, что они уже расценивались в науке и в публике просто как некоторого рода забавный литературный прием. От одного Овидия таких мифов дошло до нас около двух с половиной сотен. Несомненно, в эпоху эллинизма это часто является только литературным приемом и ничем другим. Но здесь речь не о мифологическом превращении на той его первобытной ступени, когда оно отражало всеобщую веру в оборотничество, в постоянное превращение одних предметов в другие, а на той его ступени, когда превращение мыслилось для данного предмета окончательным и когда предмет уже не мог вернуться в какое–нибудь свое прежнее состояние.

Антропоморфический образ терял свой антропоморфизм и превращался во что–нибудь неживое или в какоенибудь растение, животное. Из мира, таким образом, уходила сказочность и волшебность, уходили разумные, с большой внутренней жизнью, полной всяких событий, Гиацинты и Нарциссы. Вместо них оставались только цветы, смутно напоминавшие о былом этих Гиацинтов и Нарциссов, их борьбу, страсти, любовь, ненависть, их жизнь и смерть. Не есть ли это конец всей мифологической истории, конец живой и буквальной мифологии, превращение ее в безобидную, более рациональную натурфилософию? Тут перед нами новая эпоха, переход от реальной и наивно понимаемой мифологии к поэзии, которая даже в своих самых реалистических формах никогда не может быть буквальной, но всегда есть та или иная условность, та или иная фантазия. Создавая в таком большом количестве мифы о превращениях, и притом об окончательных превращениях, не допускавших никакого возврата в прошлое, греки печально расставались с наивностью старой веры. Они сознавали всю необходимость новых, гораздо более трезвых и научных воззрений, все еще красивых и одушевленных (но уже только поэтически, а не мифологически одушевленных). Эта тонкая печаль сквозит у Овидия, который в своем очень сложном и скептическом отношении к мифологии не утратил грусти об ее невозвратном прошлом.

Такой представляется эта комплексная мифология Гиацинта. В ней, конечно, не только указанное нами, а гораздо большее число различных исторических компонентов.

9. Географическое распределение. Точно так же одним из основных методов исследования античной мифологии является учет ее географического распределения и исторических особенностей каждой местности. В традиционных изложениях мифологии, правда, иной раз указываются те или иные местности, к которым приурочиваются античные мифы. Так, например, Эдипа нельзя оторвать от Фив, мифы о Тезее относят к Афинам, о Ме–нелае и Елене — к Спарте и т. д. Тем не менее такое при–урочивание отличается чисто формальным характером и ровно ничего не дает для характеристики самой мифологии. Чтобы такое географическое приурочивание подлинным образом обогащало мифологию, необходимо учитывать историю отдельных местностей Греции и их социально–культурные особенности в ту или иную эпоху.

Благодаря этому создается некоего рода особая дисциплина, которую можно назвать географической мифологией. [4]

IV. БОРbБА СТАРОГО И НОВОГО В МИФЕ

В результате применения указанных выше методов античная мифология должна рассматриваться как летопись вечной борьбы старого и нового, как повесть о человеческой жизни, о ее радостях и горестях, о ее творчестве и труде, о вечном стремлении человека к лучшему будущему.

Даже самая примитивная мифология, т. е. даже самый примитивный фетишизм, была целой революцией человеческого сознания и мышления, переходившего от звериной нерасчлененности «я» и «не–я» к чисто человеческому разделению этих областей, т. е. к возникновению человеческого общества вместо прежнего звериного стада. И в течение тысячелетий фетишизм был передовым достижением.

Но с развитием производительных сил человек начал учиться отделять идею вещи от самой вещи. Это привело к отделению от фетиша его демонической сущности, к разрушению фетишизма и к созданию новой мифологии, мифологии самостоятельных богов, демонов и героев, т. е. повело к классическому политеизму и полидемонизму. И это было опять новой революцией в человеческом мышлении. Фетишизм оказывался уже слишком примитивным. У Гомера видно, как низко расцениваются древний фетишизм и древняя магия; передовым является теперь уже героизм и героическое понимание самих божеств.

Наступило и такое время, когда отсталым и реакционным стал трактоваться и этот героический век и когда вместо антропоморфных богов и демонов выступили живые материальные силы природы и началась греческая классическая натурфилософия.

Так ведущие мотивы мифологии, которые для одной эпохи являлись революционными, передовыми, становились в другую эпоху реакционными, отсталыми, покамест античная мифология не погибла вся целиком, уступив место другим, более передовым формам человеческого мышления. О таком крушении старых мифологических представлений, о гибели старых богов и рассказывают нам многие мифы.

Когда Эдип разгадал загадку Сфинкса, Сфинкс бросился в море; когда Одиссей (или Орфей) не поддался завораживающему пению Сирен и невредимо проплыл мимо них, Сирены в тот же момент погибли; когда аргонавты благополучно проплыли среди Симплегад, скал, которые до тех пор непрестанно сходились и расходились, то эти Симплегады остановились навсегда. Когда те же аргонавты проплыли мимо знаменитых яблок Гес–перид, то охранявшие их Геспериды рассыпались в пыль (Apoll. Rhod. IV 1396—1430).

Правда, в мифе часто отражается, как старая религия переходит в наступление, трактует бунтовщиков как грешников. Но это тоже было отражением соответствующей эпохи. Иксион хотел овладеть женой верховного божества, Герой; Титий хотел овладеть Латоной, матерью Аполлона и Артемиды; Сизиф и Тантал пытались узнать тайны богов, а Сизиф, кроме того, даже обманул самое Смерть; Капаней при осаде Фив бросал вызов самим богам, а Салмоней объявил себя Зевсом и разъезжал по стране с громом и молнией, требуя себе божеских почестей. В большинстве случаев такие герои наказываются. Но наказание бывает и временным, а герой оказывается победителем, что указывает уже на конец самой мифологии. Таков Прометей, знаменитый благодетель людей, который, хотя и является сам богом, уже ненавидит всех олимпийских богов. Таков Дионис, божество, из культа которого возникла, например, комедия, с давних пор, и особенно у Аристофана, уничтожающим образом высмеивавшая всех богов, противопоставляя им человеческую самодеятельность.

Таким образом, античная мифология создавалась и разрушалась на путях постепенного развития человеческого мышления, на путях постепенной победы человека над природой. Когда архаический грек создавал образ какой–нибудь Химеры, зверя с тремя головами и с пастью, дышащей огнем, или образ Эринний, седых старух с собачьими мордами, со змеями в волосах, с кровью, выступающей из глаз, и с жертвой, которую они растерзывали руками и зубами, то при создании подобных образов им руководило по преимуществу чувство реального отношения к действительности, поскольку на данной ступени развития он был задавлен, ошеломлен, вечно испуган бесчисленными, неожиданными и совершенно непонятными ему всесильными явлениями природы. Для него эти образы ужаса были подлинным реализмом. Но стоило хотя бы до некоторой степени приучиться познавать явления и силы природы и ими пользоваться, как уже эти образы переставали быть для него реалистическими и реализмом становились благородные образы антропоморфных божеств и героев, соответствовавшие более высокой ступени в овладении природой, более высокой ступени развития абстрагирующего мышления. Таким образом, история мифологии есть история реальных отношений человека к действительности.

С этой точки зрения многие даже наиболее фантастические образы античной мифологии часто являются не чем иным, как мечтой человека о своем будущем, как предвидением будущих достижений. Таков миф об очистке Авгиевых конюшен Гераклом при помощи реки, направленной через эти конюшни, о Дедале и Икаре, осуществивших полет в небо, и другие.

ОБЗОР ПЕРИОДОВ МИФОЛОГИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ [5]

I. ХТОНИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ. ФЕТИШИЗМ

1. Био–социальная нерасчлененность. На ранних ступенях развития человечества мы находим максимальную зависимость человека от природы, когда он мыслит себя только придатком, составной частью природы. Человеческое «я» тут всецело подчинено окружающему «не–я», и социальные функции человеческого коллектива, хотя они как социальные уже и здесь несводимы на биологию, по содержанию своему тесно переплетаются с биологическими функциями и находятся под их водительством.

Возникающий же после этого на базе некоторого прогресса в состоянии производительных сил матриархат уже предполагает постепенное развитие сознания; следовательно, социальные функции здесь уже отличны от биологических. Однако, будучи отличными, они здесь все же тесно переплетены. Все процессы психической области, все относящееся к внутренней жизни человека, к его «я», все это остается здесь пока еще слабо выраженным и почти неотчлененным от общих био–социальных функций человека.

Естественно, что в эти времена ближайшие биологические производители рода являются также и общественными его устроителями и охранителями. В дальнейшем патриархат резко отделит функции общественного устроителя от функций ближайшего биологического производителя; и хотя те и другие функции будут действовать здесь, как и везде в человеческом обществе, совместно, но эта совместность станет не такой хаотически переплетенной, спутанной и нерасчлененной, как раньше.

2. Сущность хтонизма. В эпоху матриархата социальные связи все еще остаются заполненными биологическим содержанием. Все мыслится здесь на основе простейших чувственных реакций, и мыслится всегда страшным и неожиданным , полным всяких непонятных ужасов и опасностей. Процесс жизни здесь еще никак не рационализирован и берется в своем обнаженном и беспорядочно нагроможденном (для первобытного взора) виде. Первобытное сознание, объясняя окружающее, делает все материальным, физическим, живым (иной раз даже разумным) и мыслит его движимым какими–то непонятными слепыми силами. Все вещи и явления представляются сознанию первобытного человека исполненными беспорядочности, диспропорции и дисгармонии, доходящей до прямого уродства и ужаса.

Так возникает в первобытном общинно–родовом коллективе мифология, которую назовем хтонической мифологией, противопоставляя ее последующей, более гармоничной и пластической мифологии патриархата и последующих периодов мифологического развития. Что же можно сказать об этой мифологии более подробно и более конкретно?

Ответ на этот вопрос зависит от того, какую ступень развития матриархата мы будем иметь в виду.

Если остановиться на первой ступени, т. е. на собира–тельско–охотничьем хозяйстве, то сознание человека в данное время занято только добыванием готового продукта природы. Здесь он имеет дело с готовыми вещами; и самостоятельное приготовление или обработка им необходимых для него вещей находится на таком низком уровне, что не имеет никакой ведущей роли в тогдашней жизни общества и индивидуума. На этой ступени развития сознание ограничено непосредственно–чувственным восприятием, непосредственно видимыми и осязаемыми вещами и явлениями, которые необходимы первобытному человеку для его производства, т. е. для собиратель–ско–охотничьего хозяйства. Непосредственно видимая и осязаемая вещь или явление природы, на которые переносятся социальные функции общинно–родовой формации, и есть не что иное, как фетиш, поскольку под фетишем и понимается обыкновенно самая простая чувственная вещь, которой придаются чисто человеческие, и притом первобытночеловеческие, т. е. прежде всего собиратель–ско–охотничьи, функции.

Первобытное общество есть стихийный коллективизм, и производственные процессы тоже характеризуются здесь как стихийно–коллективистические. А это значит, что на любую вещь внешнего мира могут быть перенесены любые моменты производственной жизни первобытного стихийного коллективизма ближайших родственников. Дерево, река, гора, облака и т. д. могут здесь оказаться носителями любых человеческих функций данного периода развития, т. е. любых производственных процессов собирательства и охоты, и в силу этого оказаться в той или иной мере живыми, в той или иной мере одушевленными. А это в свою очередь наделяет всякую данную вещь многочисленными функциями.

Вещи оказываются здесь наделенными такими силами, которые вовсе им как таковым не принадлежат, и это составляет то, что обычно называется демонической сущностью, совершенно неотделимой от них. Неотделимость эта сама собой вытекает из первобытной неспособности вообще различать внутреннее и внешнее.

Таким образом, для матриархата во все необозримые периоды его существования, кроме последнего периода, характерен фетишизм, т. е. безраздельное отождествление демона вещи с самой вещью и абсолютное его невы–хождение за пределы этой последней.

И все упомянутое выше нагромождение, вся беспорядочность и дисгармония фиксируемых здесь первобытным сознанием вещей заключается в наделении их самыми разнообразными и причудливыми демоническими функциями, переносимыми на них с других вещей и существ и делающими их, несмотря на всю их физическую материальность, магическими, чудесными и, вообще говоря, фантастическими. Здесь фиксируются не столько самые вещи (они тут вечно переходят одна в другую к вечно меняются своими функциями, так что оказываются в своем внешнем облике весьма нечеткими, расплывчатыми и размытыми), сколько магические свойства. Это и есть первобытный фетишизм.

3. Иллюстрации фетишистского хтоиизма. Мы не будем называть вещи, поскольку это является задачей археолога, а не филолога. Приведем только некоторые примеры из обеих античных литератур; но здесь мы уже не имеем дела с чистым фетишизмом: здесь фетишизм переплетен с позднейшими образами мифологии, где всякий фетиш является скорее символом антропоморфного бога, демона или героя и уже только рудиментом давно ушедшего прошлого.

а) Зевс, знаменитое верховное божество позднейшей греческой мифологии, почитался в городе Сикионе (Пелопоннес) в виде каменной пирамиды (Paus. II 9, 6), а на Ликейской горе в Аркадии в виде колонны (Paus, VIII 38, 7). Геру в городе Феспиях (Беотия) знали как обрубок древесного ствола (Clem. Alex. Protr. IV 46), а на острове Самосе — в виде доски (там же). Аполлон представлялся как пирамида (Paus. I 44, 2) или обелиск (Suid. Agyiai, Hesych. Agyeys; Schol. Aristoph. Vesp. 875, cp. Schol. Thesm. 489), а его мать Латона на Делосе — необделанное полено (Athen. XIV 614b). Артемида на острове Икаре— чурбан (Clem. Alex. Protr. IV 46), а в Сикионе — полированный столб (там же) или колонна (Paus, II 9, 6). Афина Паллада и Деметра представлялись в виде грубых кусков дерева (TeriulL Apol. 16). Гера, Афина и Аполлон сначала почитались в виде деревянных истуканов — ксоанов (Plut. Frg. 10). Афродита на Пафосе (остров Кипр) — каменный конус (Tacit, Hist. II 3). Эрот в Феспиях— совсем необделанный камень (Paus, IX 27, 1). Хариты в Орхомене — также простые камни (Paus, IX 38, 1). В Гиетте (местность в Беотии) Геракл почитался тоже в виде камня (Paus. IX 24, 3). О почитании какого–то черного камня в храме Ареса на Понте говорит Аполлоний Родосский (II 1172 и сл.). Диоскуры (Plut De frat. am. I) [6]Павсаний же в связи с почитанием камней в Ахейских Фарах высказывает общее суждение о почитании богов в виде камней.

Наконец, прекрасным примером архаического фетиша является дельфийский Омфал, или Пуп земли (Paus. X 15, 3; Strab. IX 3,6; Hesych. Toxioy boynos, AeschyL Eum. 39—41; Sophocl. O. R. 897—899; Eur Ion. 5; Pind. Pyth. IV 130 и сл.).

Когда–то Рея, желая спасти от евоего мужа Кроноса новорожденного Зевса, дала ему вместо младенца Зевса завернутый в пеленки камень, который и был проглочен Кроносом. Когда же тот его изверг обратно, то этот камень был помещен в Дельфах как центр земли и был назван Пупом земли (Hesiod. Theog. 497—500). В Дельфах он был большой святыней: его облачали в разные одежды и умащали возлияниями. Раскопки французских археологов обнаружили в Дельфах нечто весьма похожее на то, о чем говорят литературные памятники.

Приведенные примеры являются иллюстрацией весьма распространенного комплексного мифологического типа, в котором здесь объединены самые ранние и самые поздние периоды развития культуры — грубый фетишизм и пластический, почти уже рафинированный антропоморфизм. Несмотря на все идейно–художественное развитие таких позднейших образов, как Зевс, Гера, Аполлон, Афина Паллада, Афродита, Эрот, Хариты, Геракл и др., ничто не мешало даже в период наибольшего расцвета греческой цивилизации продолжать почитать их в виде камней и кусков дерева, то обработанных, а то и совсем необработанных. В дельфийском же Омфале находим еще более сложный комплекс.

Во–первых, здесь перед нами рудимент абсолютного фетишизма, когда еще не мыслилось совсем никакого демона отдельно от физической вещи. В науке уже давно было высказано предположение, что этот дельфийский фетиш есть не что иное, как древнейший пеласгический Зевс. И это предположение имеет под собой большие основания. Во–вторых, Омфал уже не просто Зевс, но каменное изображение Зевса, что указывает уже на вы–хождение за пределы строгого фетишизма и на возникновение уже анимистического отделения демона от вещи. В–третьих, в этом образе, несомненно, отражена эпоха перехода от титанизма к олимпийству, что, согласно нашим исследованиям, есть эпоха перехода от хтонизма к героизму или в конечном счете от матриархата к патриархату. Это ясно из того, что проглатывание и последующее извержение Кроносом этого камня вместо младенца Зевса как раз трактуется в мифах как ближайшая предыстория воцарения Зевса Олимпийского. Наконец, в–четвертых, поскольку Омфал помещался в святилище Аполлона в Дельфах, т. е. был втянут в круг религиозно–мифологичесих представлений Аполлона периода высокой классики, необходимо думать, что на него легло напластование также и эпохи восходящей рабовладельческой формации со всеми характерными для нее особенностями мифа и культа. Так на одном незначительном фетише находим отражение целого ряда эпох.

б) Кроме грубых и необработанных фетишей или обработанных только в виде геометрических тел известно множество самых различных предметов, ставших фетишами.

Огромной известностью пользовались почитаемые как фетиши лук Геракла (Tzetz. Lycophr. 911) и копье Ахилла, исцелившее в свое время Телефа (Paus. Ill 3,8). У Павсания можно прочитать о мече Пелопса (VI 19,6) и мече Мемнона (III 3,8). Славился жезл, перешедший от Зевса к Пелопсу, а потом к Атрею и Агамемнону, служивший объектом весьма интенсивного культа в Херонее (Paus. IX 40, 11).

Почитались еще чаши: одна, которую Зевс подарил Алкмене (Athen. XI 475с), другая, которую создал Гефест (Paus. IX 41, 1), и третья — чаша аргонавтов (Diod. IV 49); почитались наряды аргосской героини Эрифилы, хранившиеся в Дельфах (Athen. VI 233а), ее же ожерелье в городе Амафунте (Кипр) (Paus. IX 41,2); золотая цепь Елены в Дельфах (Athen. VI 232е).

О лире Париса читаем у Плутарха (Plut. Alex. 15), о якоре аргонавтов — у комментатора–схолиаста к Аполлонию Родосскому (I 955). В Трое сохранялись те гири, которые Зевс некогда надел на Геру ради ее усмирения (Eustath. II; XV 19). Три треножника времен Лайя, Эдипа и его внука Лаодаманта находились в одном фиванском храме (Herod. V 59). У Павсания очень часто мы встречаем указание на почитание разного рода статуй, например изготовленных афинским мастером Дедалом.

В одном лаконском храме на лентах висело яйцо Леды (Paus. Ill 16, 1); в храме Афины Паллады в Тегее (Аркадия) находился волос Медузы (Paus. VIII 47, 5); в Киме (Малая Азия) показывали зубы эриманфского вепря (VIII 24, 5), а в Тегее — шкуру калидонского вепря (VIII 47, 2).

4. Мифология растений. Мировая наука об античной мифологии собрала колоссальные материалы по фетишистской мифологии растений, животных и человека.

Виноградная лоза и плющ, хотя первоначально и не связывались с Дионисом (который вначале был богом производительных сил вообще), в дальнейшем прочно вошли в его мифологию. Об этом свидетельствует множество эпитетов Диониса, связанных либо с самим этим растением, либо с вином как продуктом виноградной лозы. «Виноградный», «прекрасновиноградный», «виноградо–любивый», «многогроздный», «гроздеукрашенный», «ви–ноподатель», «виноносец», «винородитель», «винопийца», «виноразливатель» — таковы главнейшие эпитеты Диониса, связанные с виноградной лозой. Название одного из дионисовских праздников, Ленэи, связано со словом, имеющим значение «давильня», «точило», «чан».

Вначале имелось прямое отождествление бога Диониса и виноградной лозы, поскольку еще в литературный период греческой мифологии мы имеем такие названия Диониса, как просто Вино, его сыновей — как Гроздь и Винопийца, а его любимца — как Виноград. В конце концов все такие названия превратились, конечно, в простую метонимию. Но современная мифологическая наука на множестве примеров прекрасно показала, что под всеми такими метонимиями кроется прямое и буквальное отождествление, разумеется имевшее место и бывшее предметом живого восприятия только в очень отдаленные времена седой старины. Об этом же самом отождествлении свидетельствуют и те памятники изобразительного искусства, где мы имеем фигуру Диониса с вырастающими на ней виноградными лозами и кистями или эти последние с вырастающими на них головой и конечностями бога.

Плющ тоже навсегда оказался связанным с культом и мифом Диониса. Достаточно указать хотя бы на то, что знаменитый тирс Диониса и его вакханок есть не что иное, как плющ. Плющом украшались храмы и статуи Диониса, из плюща делались для него венки. Плющ вообще является символом самого Диониса, как это мы знаем хотя бы по известному мифу о тирренских корабельщиках (VII Гомеровский гимн). Из эпитетов Диониса укажем: «плющевой», «плющеносный», «плющеволо–сый», «плющевенечный», «плющерадостный», «плющехи–тонный», «плющешумный», «плющеноснолюбивый». Очень отчетливый фетишистский рудимент имеем в непосредственном наименовании Диониса Плющом.

Кипарис был связан у греков с погребальным трауром, и им украшался дом покойника. С другой стороны, как это весьма характерно для последующего хтонизма, то же дерево имело ближайшее отношение к производительным силам природы и к любви и было связано с культом таких богинь, как Кибела, Артемида Эфес–ская, Афродита и Артемида (последние две — особенно в их хтонических корнях).

Платан связан с культом Аполлона, Диониса, Геракла, а также многих других героев вроде Протесилая или Диомеда и, особенно, Елены, Агамемнона и Менелая.

Тополь ввиду ли серебристости своих листьев и коры или ввиду горечи своей коры понимался в Греции как символ мрака, горя и слез. Роща Персефоны в Аиде состояла из тополей. Листьями тополя иной раз украшали покойника. Свою возлюбленную Дриопу Аполлон тоже превратил в тополь.

Лавровое дерево, наоборот, понималось как символ света, очищения, исцеления и было связано почти исключительно с культом Аполлона. После убиения дракона Пифона Аполлон сам очистил себя при помощи этого дерева и украсил себя лавровыми листьями. Лавр произрастал в святилище Аполлона, в Дельфах. Родились Аполлон и Артемида на Делосе, тоже под лавровым деревом. Известно превращение Аполлоном любимой им нимфы в лавровое дерево.

Дуб хотя и был связан с разными божествами, но самое близкое отношение он имел к Зевсу, очевидно, как царь среди деревьев и всех растений. Общеизвестен дуб в Додоне, посвященный Зевсу и представлявший собой один из наиболее древних и авторитетных оракулов. Верующие получали предсказания от шелеста листьев этого дуба, или от журчания воды, протекавшей около него, или по воркованию голубей в его листве. С полной достоверностью можно утверждать, что первоначально это был не дуб Зевса, но сам Зевс в виде дуба.

Фетишистский корень позднейшего почитания других растений тоже не может подвергаться никакому сомнению, хотя это почитание всегда отличается наслоением целого ряда эпох, включая даже эллинистически–римский период с его индивидуализмом, субъективизмом и психологизмом (как это прекрасно видно на Овидиевой передаче мифов о Нарциссе, Гиацинте, Кипарисе).

5. Мифология животных. Если начать с наиболее малых представителей животного мира, то даже о жуке имеются сведения, что в виде него почитался сам Зевс. Бабочка — наиболее излюбленный символ души у многих народов. В античности она часто встречается в изобразительном искусстве: то она вылетает из погребального костра, то летает над покойником, то отправляется в Аид. У Овидия (Met. XV 374) бабочка прямо отождествляется с умершим. Греческое слово psyche обозначает и бабочку и душу (ср. Arist. Hist. anim. IV 7).

Змей и змея — типичнейшие хтонические животные. Когда впоследствии появятся мифы о героях, убивающих драконов, то это будет наил>чшим свидетельством борьбы новой, передовой культуры с хтонизмом вообще. Даже такие светлые и прекрасные богини, как Афина Пал–лада, имели свое змеиное прошлое. У Софокла (frg. 585) она называется «живущей со змеей» (dracayios), а в орфическом гимне (XXXII 11) она просто змея. На афинском Акрополе в храме Афины Паллады содержалась священная змея, одна или две (ср. Aristoph. Lys. 759); в Аргосе же змеи вообще считались неприкосновенными. В последующие времена змея трактовалась только как атрибут Афины Паллады. Но в змея превращался и Зевс (миф о браке с Персефоной), и это потому, что он сам тоже когда–то был змеем. Теофраст (Char. 16) малоазиатского бога Сабазия отождествляет со змеем. Когда боги или герои убивают драконов, то драконы здесь всегда являются олицетворением мощи земли. Змеевидность всегда указывает на близость к земле и на пользование ее силами. Кадм и Гармония после смерти превратились в змей. В ящике Эрихтония вместе с младенцем оказались змеи, приведшие дочерей Кекропса в безумие. В эпирском оракуле Аполлона, а именно в специальных рощах, содержались змеи. В виде змея часто представлялся сын Аполлона Асклепий, или он пользовался змеями для исцеления (ср. Aristoph. Plut. 733—741). Змеи или змеевидные существа (а таких образов немало в разных мифах) были ближайшим порождением земли и самым ярким символом ее могущества и силы, ее мудрости и стихийного смешения добра и зла. Культ священных змей являлся одним из самых живучих культов в античном мире.

Из птиц орел являлся птицей самого Зевса и постоянно находился около него на Олимпе. Несомненно, сам Зевс некогда был этим орлом, и уже только в позднейшие времена орел стал только одним из его атрибутов. Сова связывалась с Афиной Палладой. Мифология и таких птиц, как ястреб, коршун, ворон, лебедь, гусь и др., была весьма распространенной во все времена античного мира. С ними связывается такая масса разных мифов и отдельных мифологических мотивов, что даже простое их перечисление потребовало бы целой главы.

Особенной популярностью пользовалась также мифология быка и коровы. Особенно популярно было представление о верховном божестве как о быке на Крите. Гера — тоже «волоокая». В виде коня, несомненно, некогда представлялся сам Посейдон, причем архаическая мифология гласит о его браке с Деметрой, представляемой тоже в виде лошади.

Собака играла немалую роль в культе и мифе вплоть до представления человеческих душ в виде хтонических собак. Волк имел ближайшее отношение к Аполлону; но Зевс Ликейский в Аркадии тоже, вероятно, был некогда волком. Тигр и пантера связывались исключительно с Дионисом. А лев представлял собой очень сложный комплекс разного рода светлых и мрачных мотивов, относясь настолько же к сфере Зевса, насколько и к области чисто хтонической.

6. Фетишистское представление о человеке. Наконец, несомненно, и сам человек некогда представлялся вполне фетишистски. Это было то время, когда душевная жизнь человека целиком отождествлялась либо с его функциями, либо со всем человеческим организмом. Прежде чем душа стала трактоваться как находящаяся в диафрагме, а сама диафрагма — как седалище души, несомненно, было время, когда сама диафрагма отождествлялась с человеческой душой. Прежде чем сердце, почки, глаза, волосы, кровь, слюна стали пониматься в качестве носителей души, они сами должны были оказываться человеческой душой.

а) В греческом, латинском, да и в других языках одно и то же слово имеет значение и «души», и «дыхания». Это и понятно, поскольку дыхание, оставляющее человека после смерти, очень легко в глазах первобытного человека отождествляется с жизнью, с душой. Дыхание первобытному человеку представлялось в виде облачка, незаметно переходящего в воздушное течение, а потом и в ветер, за которым следовало представление о вихре или буре. Эта линия развития фетишистского представления о душе установлена в настоящее время почти у всех первобытных народов. Имелась она и в античном мире. В. Клингер приводит магический гимн, в котором души умерших представлены в виде призраков вокруг Гекаты, и эти призраки образуют собой вихрь и издают свист. Филострат (Heroic. Ill 26) сообщает, что в Трое появлялся призрак Ахилла, охотящегося на зверей, причем за ним следовал вихрь. Тартар у Гесиода тоже овевается вихрями (Hesiod. Theog. 740—743).

От летящего ветра очень близко до представления о летящей птице. Поэтому представление о душе как о птице тоже типично для древности и тоже является прекрасным примером фетишистского представления о человеке. В гомеровском Аиде души умерших рисуются летающими (Од. XI 37, 605 и сл.). Душа Патрокла удаляется даже «с писком» (Ил. XXIII 100), причем здесь употреблен глагол tridzein, означающий «щебетать», «чирикать», «пищать», хотя о птицах в этих местах прямо не говорится, а имеется только сравнение с ними. Души женихов уходят в Аид тоже с писком нетопырей (Од. XXIV 5—9). В Anthol. Pal. (VII 62, Блум.) читаем:

Кто ты, орел, восседящий на этой гробнице, и что ты

Пламенный взор устремил к звездным чертогам богов?

Образ Платона души я, к Олимпу полет устремивший,

Тело ж земное его в Аттике мирно лежит.

Здесь — тоже несомненный отголосок представления о душе как о птице. Это фетишистское представление о человеке, которому в дальнейшем противопоставится анимизм, уже отделяющий душу от человеческого организма и мыслящий ее нематериальной.

б) Фетишистски представлялся человеческий и вообще животный организм и его части.

Голова Орфея после растерзания его вакханками плывет к Лесбосу, пророчествует и творит чудеса (Orph. Vit. frg. 115, 118—119). Голова Озириса из Египта плывет в Библос (Финикия) (Luc. Dea Syr. 7). Из головы же Зевса, как известно, рождается и Афина Паллада (Hesiod. Theog. 924—926). Волосы тоже считались носителями души, равно как и шерсть или кожа у животных. Общеизвестно золотое руно барана в мифах об аргонавтах. Шкуру немейского льва после его убиения Геракл носил на себе, и она защищала его от смерти. Когда Аполлон победил Марсия в музыкальном состязании и содрал с него кожу, то она, повешенная на дереве, издавала звук флейты (Ael. Уаг. hist. XIII 21). Известны глаза Афины Паллады, поражавшие своим диким и магнетическим выражением. Глаза одной из Горгон, Медузы, превращали в камень все живое, на что она устремляла свой взор. Один глаз у Киклопов, несомненно, имеет фетишистское значение, поскольку он исполняет функции двух глаз. Аргус весь покрыт глазами, почему он и является всевидящим; после его смерти Гера пересаживает его глаза на хвост своей священной птицы, павлина (Ovid. Met. I 625—627, 716—723). Линкей, участник охоты на калидонского вепря и аргонавт, своими глазами видел все под водой (Apoll, Rhod. I 153—155) и землей (Apollod. Ill 10, 3). В этих случаях глаза, очевидно, наделены магической силой, т. е. являются фетишами. «3ββ», или «пасть» (по–гречески chaos), является у греков обозначением пустого и бесконечного пространства (Hesiod. Theog. 116). «Крылатые слова» у Гомера меньше всего обозначают изысканность речи, а скорее указывают на те маленькие воздушные и крылатые существа, которые вылетают у говорящего изо рта и которые Гомер и называет словами. Нимфа Эхо, иссохшая от любви к Нарциссу, превратилась в один голос (слово «эхо» означает по–гречески «голос») (Ovid. Met. Ill 339—401). Когда Мидас плохо расценил игру Аполлона, последний дал ему ослиные уши. Уши здесь не просто часть тела, но знак демонического действия (Ovid. Met. XI 146—193). Когда Зевс нахмуривает брови, то сотрясается весь Олимп (Ил. I 528—530). Из зубов дракона появляются спарты, родоначальники фиванских царей. Когда Тантал предложил богам для угощения куски мяса разрубленного им собственного сына Пелопса, то боги не прикоснулись к этой пище, и только Деметра успела съесть плечо Пелопса. В дальнейшем тело Пелопса было восстановлено Гермесом, который заменил съеденное плечо куском слоновой кости (ОШ. Met. VI 401—411).

Согласно орфической теогонии, Афина Паллада появляется не из головы Зевса, но из сердца Зевса, причем такое происхождение не противоречит указанию на мудрость богини, поскольку само сердце толкуется у филосо–фов–орфиков (frg. 210) как начало мыслительное. Точно так же орфики учили о спасении сердца Загрея Афиной Палладой, ввиду того что сердце, как сказано, является неделимым и неуничтожимым центром мысли. У Гомера огромный материал о сердце, которое является у него, наоборот, центром эмоциональной, раздражительной и волевой жизни человека. Но приведение примеров из Гомера не показательно для фетишизма, поскольку соответствующие места из Гомера можно понимать вполне психологически.

Гораздо ярче в смысле фетишизма у Гомера те места, в которых говорится о так называемой диафрагме, грудобрюшной преграде (по–гречески phren или во множ. ч. phrenes). У Гомера это есть орган по преимуществу умственной деятельности человека, сознания, размышления, запоминания и т. д., хотя в некоторых редких случаях он является носителем также и эмоциональной жизни. Во многих текстах у Гомера этот орган воспринимается как душа, как субъект, как сознающее «я». Когда Аполлон наполнил мужеством душу Главка, он это почувствовал в «своей диафрагме» (Ил. XVI 530). Точно так же и Телемах почувствовал вложенное в него Афиной Палладой мужество «в своей диафрагме» (Од. I 322). У Гомера мы постоянно встречаем выражения: «заметь в своей диафрагме», «представлять в своей диафрагме»; диафрагма у Гомера бывает доброй, благородной, справедливой, безумной, гибельной, способной к добру или злу. Диафрагму можно убеждать, бранить, устрашать. Она даже — сама мудрость; а то трактуется она как легкомысленная и ветреная, если речь идет о поверхностном молодом человеке. Фетишизм или по крайней мере следы фетишизма в этом понятии у Гомера весьма ощутительны.

Встречаемся с толкованием желчи как Аполлона, печени — как Деметры, селезенки — как Диониса. В Дельфах находилась конусообразная глыба мрамора, Омфал, так называемый Пуп земли. Поверхность земли понималась как ее грудь, почему Гея у Гесиода (Theog. 116 сл.) и носит название широкогрудой. У Пифагора, по преданию, было золотое бедро, что было знаком его божественного происхождения.

Змеиные хвосты попадаются не только у чудовищ (Химера, Цербер), но и у героев (Кадм, Эрихтоний). Фетида у Гомера среброногая потому, что нижняя часть ее туловища мыслилась чешуйчатой, как у рыб.

Кровь тоже является носителем души. У раненого душа выходит через рану, очевидно в виде крови (Ил. XIV 518 и сл.): «…чрез отверстье зияющей раны вышла поспешно душа»; Патрокл одновременно вырвал из тела «душу и жало копья» (XVI 505). По Пифагору (Diog. L. VIII 30), «душа питается кровью». Эмпедокл (21 А 4 Diels) опровергал тех, кто учил, что душа есть кровь. По Сервию (Аеп. V 79), в крови находится «седалище души».

в) Фетишизм относился, конечно, не только к индивидуальному, но и к общественному человеку. А так как общество в те времена было не чем иным, как родовой общиной, то ясно, что и эта последняя, т. е. сам род, представлялась фетишистски. Люди думали, что весь данный род представлен каким–нибудь животным, каким–нибудь растением, а то и прямо неодушевленной вещью, т. е. тут мы входим в область того, что обычно носит название тотемизма. В тотеме абсолютизируется данный род, т. е. создается представление, что род от него происходит и им поддерживается. (Пример — происхождение мирмидо–нян от муравьев.).

7. Природа и мир. Наконец, фетишистское понимание охватывало вообще всю природу, весь мир. Собственно говоря, все то, что первобытный человек видел своими глазами, начиная с неба, продолжая земной поверхностью и кончая подземным миром, все это содержало в себе скрытых демонов, и демоны эти сначала были тождественны с тем, демонами чего они являлись. Поэтому и небо с его непрерывно меняющимся видом, и атмосфера с ее осадками, молнией и громом и прочими явлениями, и вся земная поверхность с ее холмами и горами, с ее оврагами и ущельями, с ее источниками, ручьями, реками, озерами и морями, и весь подземный мир с его мраком и всякими неожиданными находками — все это, в сущности, тоже было фетишами, поскольку во всех этих предметах и явлениях идея предметов и явлений на первых порах тоже не отделялась от этих последних.

Весь мир представлял собой единое живое тело, и, как мы увидим ниже, на первых порах обязательно женское. Небо и земля, земля и море, море и преисподняя очень слабо различались между собой, что, между прочим, сохранилось в Греции даже еще в классическую эпоху, когда говорили о Зевсе Олимпийском и Зевсе Подземном, о Посейдоне как «земледержце» и «землепот–рясателе» и в то же время о Посейдоне как о морском боге, о Деметре как о жительнице небесного Олимпа и о Деметре как о распорядительнице человеческого земледелия и т. д. Все эти и подобные отождествления, зафиксированные в тождестве соответствующих имен, есть, несомненно, рудимент первобытного воззрения на мир как на единый живой организм или живое существо, в котором отдельные органы и части хотя и различаются, но уже не настолько глубоко, чтобы существовать самостоятельно и независимо друг от друга.

Такова эта фетишистская мифология, создавшая необозримое количество фетишистских образов неодушевленных вещей, растений, животных и самого человека и оказавшаяся уже отсталой и несовершенной, как только человек в связи со своим умственным ростом стал отличать идею вещи от самой вещи и тем самым переходить от фетишизма к анимизму.

дящего хозяйства. Но, имея понятие о вещи в отличие от самой вещи, человек тут все еще предоставляет самой природе создавать необходимый для него продукт. Идеей вещи он пользуется здесь не столько для создания вещи с начала и до конца, сколько для регулирования и направления тех или иных процессов природы. Другими словами, разведение полезных растений и скота — вот что является здесь ведущим; и здесь — некоторого рода совмещение элементов прежнего собирательства и охоты и производящего хозяйства. Земледелие не дальше мотыги и скотоводство не дальше его мелкопотребительских форм — вот та новая эпоха первобытного общества, расцвет и начало конца матриархата. Плужное земледелие, крупное скотоводство и ковка металлов уже поведут к разрушению матриархата и к господству отцовского рода.

Очевидно, фетишизм уже не может быть идеологией этой новой эпохи, поскольку человек здесь начинает иметь дело не только с готовым продуктом природы, но и с сознательным получением вещей и продуктов. Но отделение понятия о вещи от самой вещи есть уже отделение демона вещи от самой вещи, так как идея вещи здесь является не чем иным, как именно ее демоном. Поэтому здесь мы вступаем в область очень интенсивной демонологии, заменившей собой старый фетишизм. И вся та беспорядочность и несоразмерность, которой характеризовались магические свойства фетиша, обратилась теперь на демона, впервые получившего здесь свое самостоятельное существование. Он становится также чем–то беспорядочным, кричаще дисгармоничным и даже уродливым, до ужаса страшным. Это — век страшилищ и чудовищ, но уже не век фетишизма. Это — век анимизма, покамест еще несоразмерного и уродливого, за которым дальше последуют век пластического анимизма и век красивых и героических форм антропоморфизма.

2. Начальный анимизм. Прежде чем привести примеры на развитую хтоническую мифологию, рассмотрим самый начальный момент появления мифа о демоне, когда этот последний почти совсем еще не отделен от соответствующей вещи, но когда он уже трактуется как некая огромная сила, далеко превосходящая физические возможности отдельной вещи.

а) Неучет специфики первобытного мышления и перенесение на него современных нам представлений часто приводило к тому, что в самом начале анимизма фиксировались сложные и глубоко разработанные образы фантазии, предполагающие не тот примитив, о котором должна идти речь, но большое культурное развитие. Анимизм, несмотря на свое тысячелетнее существование, тоже представляется большей частью как некоторого рода неподвижная картина, в которой нельзя разобрать ни начала, ни середины, ни конца. Конечно, в абсолютном смысле слова не может быть и речи о каких–нибудь непосредственных исторических источниках начального анимизма. Но наша наука обладает достаточно разработанными методами, чтобы делать о начале анимизма более или менее вероятные предположения.

С самого начала следует исключить всякого рода сложные образы фантазии. Несомненно, имели место примитивные, неопределенные, недифференцированные представления и даже не столько представления, сколько простейшие, чисто жизненные и даже инстинктивные реакции человека на окружающую действительность. Русский исследователь Η. Н. Ланге в своей работе «Теория В. Вундта о начале мифа» (Сборник в честь Э. Р. фон Штерна «Записки Одесского общ. истории и древн.», т. XXX; цит. по отд. оттиску, Одесса, 1912) подверг уничтожающей критике ту анимистическую теорию, которая прямо начинает с развитых форм фантазии, игнорируя все более примитивные стадии. Η. Н. Ланге доказывает, что не фантазия и не какие–нибудь интеллектуальные процессы лежат в основе мифа, но чисто жизненные и вполне инстинктивные реакции человека, биопсихологическая основа.

Но эта критика останавливается на полпути. Ведь дело в том, что инстинктивные реакции человека всегда были с ним, начиная от первобытных времен и кончая современной цивилизацией. Почему же раньше они были источниками мифа, а сейчас таковыми не являются? Η. Н. Ланге правильно утверждает, что реакции человека на все живое совсем иные, чем его реакции на неодушевленные предметы. Но почему же инстинктивная реакция человека на все живое распространилась в древние времена и на все неживое, а сейчас мы очень четко различаем живое и неживое? Ясно, что сюда привходит еще и огромный социальный фактор, которого Η. Н. Ланге не учитывает и который следует учитывать в первую очередь. Биопсихологическая субъективная почва мифа без учета производственных, жизненно–практических и социальных корней мало что дает для объяснения происхождения мифологии.

Очень плодотворно одно понятие, введенное в буржуазной науке со времени Маретта и Хьювитта [7]. Это понятие преанимизма. Как бы ни понимать этот преанимизм и какое бы содержание ни вкладывать в это понятие, оно в любом случае является совершенно необходимым, поскольку требует выведения развитых образов анимизма из образов неразвитых, нечетких, недифференцированных. В это понятие преанимизма мы вкладываем совершенно определенное содержание, а именно мгновенное появление под воздействием какого–либо внезапного случая в сознании человека представления о демоне. Этот демон еще не имеет никакой фигуры и никакого лица, никакого вообще очертания, но оценивается пока лишь как внезапно нахлынувшая неизвестно откуда сила, мгновенно произведшая какую–нибудь катастрофу и тут же бесследно исчезнувшая. Такой преанимизм мы назвали бы мгновенным, внезапным, инстинктивным, инстинктивно–реактивным, аффективным, бесформенным, недифференцированным.

Об этом моментальном преанимизме в науке собрано материала более чем достаточно. Но ввиду постоянного эклектизма, ввиду полного игнорирования историзма существующие в науке работы по преанимизму не только не могут считаться окончательными или хотя бы достаточными, но они требуют коренного пересмотра и переосмысления приводимых ими материалов.

Упомянем прежде всего две старые работы Укерта и Гергарда [8]. Эти две работы обстоятельны, и приводимые материалы обильны. Тем не менее воспользоваться этими работами для современной теории анимизма совершенно невозможно, если не считать приводимых ими текстов. Даже самого понятия о начальных ступенях анимизма в них не имеется, а весь анимизм рисуется как единая и неподвижная картина. Из старых работ отметим еще О. Ribbeck, «Damonen u. Genien», 1868.

Большой шаг вперед сделал Узенер, который в своей работе «Имена богов» [9]ввел весьма важное понятие «бог данного мгновения» и привел для этого некоторые материалы (стр. 279—301). Это понятие сразу выводит нас за пределы оформленного и завершенного анимизма и подводит действительно к самой начальной ступени этого обширного мифологического периода. Но сам Узенер, приводя позднейшие литературные материалы, не всегда четко отличает первоначальный аффективный преанимизм от позднейших пластически выработанных образов мифологии. То, что он приводит под одной рубрикой, иной раз приходится распределять по самым разнообразным историческим периодам. Наконец, мы бы указали на одну весьма важную работу М. П. Нильссона — «Боги и психология у Гомера» [10].

Крупнейший знаток греческой религии, он сопоставляет в этой работе гомеровские представления о богах и демонах с примитивными представлениями первобытных народов о той безличной, неопределенной, недифференцированной космической силе, которая тоже часто отличается мгновенным характером и которая носит у народов разные названия: «ваканда», «оренда», «маниту», «удах». Более популярным названием этой силы будет — «мана»; в нем Нильссон находит обобщение многочисленных представлений об этом у первобытных народов. Но Нильссону, так же как и Узенеру, совершенно чужд исторический подход к этого рода представлениям.

Главнейшим достижением всех указанных исследователей в данном вопросе является то, что ими намечается (часто против их собственной методологии и терминологии) пограничная линия между фетишизмом и анимизмом, то, что можно назвать моментальным преанимизмом. Тут мы имеем концепцию демона, уже отделившегося от соответствующей вещи (и, значит, это уже не фетишизм), но еще не получившего никакой индивидуализации и оформления. Это демон случайного, кратковременного и даже мимолетного, безличного и безыменного, мгновенно возникающего η тут же исчезающего, демон, возникающий в результате инстинктивных и аффективных реакций примитивного человека на бесконечные случайности окружающей его действительности.

б) В Греции почиталась Деметра Иуло (Ioylos или Oylos значит «сноп»). Но не только Деметра–Сноп, но и сам сноп почитался как божество или демон. Настолько важно было появление снопа для тогдашнего человека, и настолько восторженно он к нему относился, что уже самый этот сноп он понимал как некоего демона. Апол–лодор (FHG I, frg. 37) пишет: «Подобно тому как в фре–нах (похоронных плачах) почитается Иалем, а в гимнах Иул, которыми называют и соответствующие песни, подобно этому и песня жнецов называется литиерсом» (схолиаст Theocr. X 41 говорит, что Литиерс — неутомимый жнец, сын Мидаса и что по нему называется и сама песня жнецов). На этом основании надо полагать, что боги и песни к ним назывались одним и тем же именем. Следовательно, и упомянутый Иул был тоже демоном снопа. Атеней (XIV 618 de) приводит отрывок из такого иула. Вспомним пеан, который воспевался Аполлону–Пеану, или дифирамб, который воспевался Дйонису–Ди–фирамбу.

Точно так же иресиона была не только носимой на празднествах масличной веткой, украшенной разными плодами, но и соответствующим живым существом. Вот текст той иресионы, которую приводит Плутарх (Thes. 22): «Иресиона дает нам смоквы и сытный хлеб, мед в чашках, масло для втиранья и кубки чистого вина, чтобы она заснула, охмелев». Этот текст во всяком случае свидетельствует о том, что здесь мы имеем по меньшей мере олицетворение иресионы, несомненно восходящее к ее прямому демоническому пониманию. Это и песня, и масличная ветка с плодами, и демон плодородия, для которого ветка является символом и к которому обращена данная песня. Иресиона в первую очередь связана с идеей плодородия. Это видно из той иресионы, которую известный лексикограф Свида (Homerus) приписывает Гомеру и которая приведена с начальными словами «Вытащи нам смоквы» в хрестоматии по античн. лит. под ред. Η. Ф. Дератани и Н. А. Тимофеевой (М., 1947· I 13).

Результаты плодородящей природы обожествлялись одновременно с их появлением. Так древний человек выражал свои первые восторги перед кормящей его природой.

Копье с давних пор обладало магической силой и само понималось в виде демона. Известно чудотворное копье Ахилла, которым он не только укладывал сотни врагов на поле сражения, но которым также и исцелил рану Телефа. Эта демоничность копья навсегда осталась в памяти античной литературы, так что даже там, где она стала метафорой, она все еще звучала гораздо больше, чем простая метафора. У Эсхила (Sept. 529—532, Пиотр.) об одном из нападавших на Фивы, Парфенопее, говорится:

Копьем своим поклялся он, которое

Ему богов дороже, света глаз милей,

Столицу Кадма расточить, наперекор

Хоть Зевсу.

Здесь по–гречески так и сказано буквально: «Он почитает его больше богов». У Аполлония Родосского ( I 466— 470, Церет.) Идас, желая подействовать на Ясона, говорит:

Знает пусть ныне копье мое буйное, коим я в битвах

Славу подъемлю превыше других (ведь не столь мне в подмогу

Зевс, сколько это копье мое), что не коснется нисколько

Злая погибель тебя и тщетный твой подвиг не будет

(Хоть бы помехой был бог), если Ид стал сопутником вашим.

У Вергилия (Aen. X 773—775, Сол.) Мезенций говорит Лавсу:

Будь мне за бога рука! Да поможет мне Дрот, что колеблю.

Я обещаю, мой Лаве, что с тела разбойника снятой

Будешь ты облечен добычей, трофеем Энея.

У Стация (Theb. 548—550) Капанею, потрясающему копьем, тоже приписываются следующие слова (прозаич. пер.): «О, рука, ты мне помогаешь. Ведь ты присутствуешь всегда на войне и являешься непреодолимым божеством (numen). К тебе взываю я, тебя одну я почитаю, презирая богов». Ясно, что у всех этих писателей, и у Эсхила, и у Аполлония, и у Вергилия, и у Стация, копье трактуется как демоническое начало, которое не только находится в ряду богов, но может даже превышать их своей силой. И эта концепция восходит еще к Гомеру (Ил. XIII 444), где копье тоже, собственно говоря, отождествляется с Аресом, поскольку сначала говорится об убийстве Ал–кафоя копьем Идоменея, а потом тут же об его убийстве Аресом.

Приведенные выше тексты о копье представляют собой довольно сложный исторический комплекс, поскольку здесь имеется в виду не только преанимистическая оценка оружия, но и отражение позднейшей борьбы человека с теряющими свой авторитет богами. Исследователи, которые приводят подобные тексты, думают, что здесь нет ничего, кроме наивной веры в магическую силу копья. Этот оттенок, несомненно, имеется, однако тут привнесена и позднейшая, чисто прометеевская идея борьбы человека за свои права, надежда на собственные руки, на собственное оружие. Подобное сплетение древнейших и позднейших мифологических элементов в одном цельном и едином комплексе — самое обыкновенное явление мифологии.

в) Позднейшая литература содержит целое множество таких оборотов речи, которые никак нельзя считать просто метафорой, метонимией, гиперболой или вообще каким–нибудь тропом. Они восходят к очень давним временам «моментального» преанимизма.

Киклоп Полифем считает, что божеством для него является собственный живот (Eur, Cycl. 334—338, Анн. — Зел.):

Утроба — вот мой бог,

И главный бог при этом. Пища есть,

И чем запить найдется на сегодня,

Ничто не беспокоит — вот и Зевс

Тебе, коль ты разумен.

В неизвестной трагедии (frg. 570) говорилось: «Меня склонило вино, высочайший из богов». У Софокла (frg. 548) читаем: «Пришел цветущий пир, старейший из богов». У Менандра (IV, р. 76, frg. VIII Mein.) попадается следующее суждение: «То, что меня питает, есть бог».

У Овидия (Heroid. XIII 159) Лаодамия восклицает: «Клянусь твоим возвращением и твоим телом, моими божествами (numina)!»

Далее демонически трактуются умственные способности: по Софоклу (frg. 836, 2), «Хорошая разумность — великий бог»; по Еврипиду (frg. 1018), «Ум в каждом из нас есть бог»; по Менандру (IV, р. 72, frg. XIV Mein.).

«Для приличных людей ум всегда есть бог». Точно так же обожествляются всякого рода чувства и стремления: у Вергилия (Aen. IX 184, Сол.) Нис говорит Евриалу:

Боги ли, — Нис говорит, — это пламя в душе разжигают,

О, Евриал, или страсть становится каждому богом?

У Эсхила (Choe. 57 и сл.) хор выражает мысль, которая для Эсхила была бы очень странной, если бы мы не приняли во внимание тысячелетней перспективы этого внезапного преанимизма: «Быть счастливым для смертных — это бог и больше чем бог». По Еврипиду (Hel. 560), «Познавать друзей — это бог». У Плиния (Nat. hist. II 18) читаем: «Для смертного помогать смертному — есть бог, и это есть путь к вечной славе». Тот же Еври–пид (Cycl. 316) пишет: «Богатство, человечишко, для мудрых является богом». По Менандру (IV, р. 144, frg. II): «О бесстыдство, ты величайший из богов… Ведь иметь силу теперь называется богом…» И у него же (р. 289, frg. 251 и сл.): «Нет более явного бога, чем дерзость» и (р. 331, frg. 500) «Удобный случай — бог» (р. 151, frg. II), «Случай (taytomaton) есть бог».

Наконец, из бытовых предметов демонически понимались лампа или светильник, как, например, у комиков (IV, р. 671, frg. 293): «Вакхида тебя назвала богом, о счастливый светильник» или у Асклепиада (Anthol. Pal. V 7): «Светильник, если ты есть бог…» Демонические элементы в представлении о зажженной лампе или лампаде не раз попадаются в эллинистической и христианской литературе.

г) В природе гром и молния, конечно, всегда понимались демонически, причем не обязательно в связи только с Зевсом, но зачастую и вполне самостоятельно. Даже те места на земле, куда попадала молния, считались священными как вместилище божественной силы.

Относительно сирийского правителя Селевка Ника–тора Аппиан (Syr. 58) сообщает: «Самому основателю Се–левкии, а именно при основании той, которая на море, как говорят, явилось божественное знамение Перуна (молнии). И потому он для них установил Перуна в качестве бога. Они и теперь оказывают ему божеские почести и воспевают ему гимны». Перун иной раз почитался в виде упавшего с неба метеорита, который так и называется «громовой камень». Плутарх (Lys. 12) рассказывает о таком метеорите, который упал в 405 г. до н. э. при Эгос–Потамосе и был предметом почитания херсонес–цев еще и в его время. У Еврипида (Bacch. 6—11) рассказывается о чертоге фиванской царевны Семелы, пораженном молнией Зевса и ставшем с тех пор недоступным для людей. Интересно, что во времена известного автора «Описания Эллады» Павсания (IX 12, 3) это место все еще считалось недоступным для посещения. Пораженный молнией Зевса Капаней, по изображению Еврипида (Suppl. 1009—1011), сжигался на особом костре, отдельно от других вождей, павших под Фивами.

д) Однако не только грозные явления природы, такие, как гром и молния, являются для первобытного сознания источником внезапного возникновения анимистических идей; сюда относятся и такие явления, которые отличаются своим правильным чередованием и которые как будто бы вовсе не должны были бы вызывать каких–нибудь внезапных анимистических представлений. Одна из коренных ошибок фольклористики в том, что твердые, законченные анимистические образы мыслятся возникшими сразу, мгновенно, и притом в законченном виде, на тысячелетия. Как ни отличается правильностью движение небесных, светил, это не могло вызывать вначале никаких законченных представлений, которые бы оставались неизменными в течение веков и тысячелетий. Прежде чем появиться таким законченным образам неба, прошли тысячелетия отдельных и разбросанных ощущений и восприятий, отдельных трудовых и производственных реакций, которые так же внезапно возникали, как и внезапно забывались. Не нужно преувеличивать способность первобытного человека к абстракции, его способности запоминания. Только в результате опыта бесчисленного количества поколений возникают более или менее твердые и более или менее определенные образы неба. Конечно, проследить этот внезапно наметившийся зачаток анимистического представления на данных литературы, которая сама появилась уже на развалинах мифологии, очень трудно. И тем не менее даже в этой литературе кое–что все же можно найти.

Возьмем Солнце. Вначале оно, конечно, не могло восприниматься как некий единый одушевленный и демонический предмет, который всегда остается одним и тем же и входит в систему мифологии как некоторая законченная и вполне определенная индивидуальность. Так, насколько можно судить по массе текстов, Солнце вначале просто отождествлялось с днем, что как раз и соответствует непосредственному ощущению. Нет единого и определенного Солнца, но солнц столько, сколько и дней, т. е. бесконечное количество. Примитивное сознание именно каждый день воспринимает Солнце заново и еще не в силах произвести такого обобщения, чтобы при всех различиях каждодневного непосредственного ощущения мыслилось всегда одно и то же Солнце. Еще Гераклит (frg. 6) утверждает, что «не только ежедневно новое Солнце, но Солнце постоянно, непрерывно обновляется». Эпикур, правда, не говорит, что Солнце каждый день новое, но он пишет (Epist. II 92 Usen., Собол.): «Восход и заход Солнца, Луны и остальных светил может происходить и вследствие возгорания и угасания, если окружающая материя, и притом в обоих местах (т. е. в месте восхода и захода), такова, что вышесказанное может совершаться». Из этого текста прямой вывод, что Солнце и прочие светила — каждый день новые. По сообщению Макробия (Sat. I 15, 14), «критяне называют день Зевсом», так что неудивительно, что Варрон (Tertull. Apol. 14; Ad nat. I 10) говорил о «трехстах безголовых Юпитерах», под каковыми, вероятно, нужно понимать 300 дней при десятимесячном годе. Пиндар (01. XIII 37 и сл.), вместо того чтобы сказать «в течение одного дня», говорит «в течение одного Солнца». У Еврипида (Hel. 652 и сл. Анн. — Зел.) Менелай говорит Елене:

Сколько раз

Сменилось солнце прежде, чем обманы

Богини осветило наконец!

Электра (Е1. 654) говорит о «солнцах, в течение которых очищается роженица». Также говорится о «трех светлых переходах Солнца» (Andr. 1086), т. е. о трех днях. Каллимах (Hymn. VI 83) вместо «девяти дней» говорит «девять светов», Геронд (frg. 13) — о шестидесяти солнцах.

Особенно изобилует подобными примерами римская литература. О свете многих солнц говорит Катулл (VIII 3), также — о заходе и восходе солнц (V 4). Вергилий (Aen. I 745) пишет о зимних солнцах, а также (III 203) вместо трех дней — о трех солнцах. У Горация (Sat. I 9, 72) вместо «черный день» — «черное Солнце» (Сагш. IV 2, 46), вместо «прекрасный день» — «прекрасное Солнце»; кроме того, в одах (IV 5, 8) — «солнца будут лучше светить». У Овидия (Fast. I 157) — «ласковые солнца».

Узенер приводит совершенно недвусмысленное суждение Фомы Магистра, известного ученого XIV в., которому приписывается много трудов по античной литературе (Thorn. Mag., p. 174, 4): «Говорится, что Солнце есть каждый отдельный день… а также — двенадцатимесячный промежуток времени».

Так же думали и о Луне, понимая новолуние как зарождение совершенно новой Луны, не связанной с предыдущей, а ее ущерб — как ее полную и окончательную гибель.

е) В античной мифологии имеется одно замечательное понятие, которое представляет собой не что иное, как обобщение внезапно появившегося в сознании человека представления об анимистическом существе. Это — греческий демон (daimon) и римский гений (genius). Мы не будем иметь в виду позднейшего учения о демонах, которое развилось в платонизме и стоицизме и получило огромное подкрепление из иудейских и христианских источников. Это учение говорит о демоне, имеющем свое определенное место и свои определенные функции в системе мифологии и теологии. Мы будем говорить только о демоне начальной поры, о демоне преанимистическом.

Уже гомеровские материалы содержат весьма важные в этом отношении факты. С одной стороны, правда, daimon почти ничем не отличается от обычного «бога» (theos). Так, например, об Афине, которая возвращается на Олимп, говорится (Ил. I 222), что она отправляется в дома эгидодержца Зевса и к другим демонам. В другом месте (III 420) читаем: «Шел демон», но имеется в виду следовавшая около Елены Афродита. Говорится о помощи Зевса Гектору в борьбе против Тевкра (XV 458—470), а Тевкр (467) говорит, что демон вредил ему в этой борьбе, так что Зевс и есть демон.

Однако уже этот последний пример указывает на то, что под демоном иногда понимается нечто неизвестное, страшное, противоположное обычному изображению у Гомера олимпийских богов.

У Гомера имеется много примеров именно такого безыменного, безликого, внезапно действующего, совершенно неожиданного и страшного демона. Олимпийские боги, правда, тоже бывают страшными. Но они имеют человеческий вид, имеют определенные имена, к ним можно обращаться с просьбами, и с ними возможно самое разнообразное общение. Но то, что Гомер называет демоном, часто совершенно противоположно этому. Это есть именно мгновенно возникающая и мгновенно уходящая страшная и роковая сила, о которой человек не имеет никакого представления, которую не может назвать по имени и с которой нельзя вступить ни в какое общение. Это замечательные рудименты у Гомера именно того внезапного преанимизма, с которого только и могло начаться общее анимистическое мировоззрение.

В «Илиаде» (XI 480) демон внезапно приводит льва к оленю и заставляет его растерзать. Одиссей (Од. V 419—422) во время бури боится, как бы демон не выслал на него чудищ из морской глубины. Когда Еврилох (XII 295) приглашает спутников Одиссея выйти на берег, где паслись быки Гелиоса и где их ожидала гибель, Одиссей подумал, что тут демон готовит им беду; Телемах (XVI 194 и сл.), не веря тому, что он встретил отца, боится, что это прельщает его демон, с тем чтобы в дальнейшем доставить ему еще больше горя. Пенелопа (XVIII 256) говорит о своих бесчисленных бедах, посланных демоном, о бедах выше меры от демона (XIX 512), о ниспослании ей демоном зловещих снов (XX 87).

У Гомера имеется известное количество текстов, где говорится не о непосредственном воздействии демона на человека, но только о направлении его на путь, ведущий к каким–либо событиям. Здесь тоже часто имеется в виду катастрофа. Ликаон, которого собирается убить Ахилл, не пытается «этого избежать, зная, что к этому его направил демон (Ил. XXI 92 и сл.). Одиссей направлен к На–всикае демоном, чтобы подвергнуться еще большим страданиям (Од. VI 172 и сл.). Враждебный демон привел Одиссея к Калипсо (VII 248). Эол спрашивает Одиссея, какой враждебный демон привел его назад к нему (X 64). Евмей выражает желание, чтобы демон привел Одиссея (XVII 243). Демон приводит Телемаха к пристани невредимо (XVI 370). Одиссей выражает желание, чтобы демон отвел одного из женихов Пенелопы от страшной встречи (XVIII 146). Демон привел Одиссея к отцу (XXIV 306).

Точно так же демон вызывает или может вызвать внезапно ту или иную мысль: у Ахилла (Ил. IX 600, XI 792), у Телемаха (Од. III 27, XIX 10) и у Пенелопы (138). Или демон заставляет забыть что–нибудь, как он заставил (XIV 488) псевдо–Одиссея забыть плащ в холодное время.

Встречаются также примеры и более благодетельного воздействия демона: демон (Од. IX 381) вдохнул дерзание в товарищей Одиссея перед ослеплением Полифема. Афина говорит Телемаху, «что другое вложит в него демон» (III 27); один раз встречается даже эпитет (Ил. III 182) «olbiodalmos», т. е. «счастливодемонский»— в приложении к Агамемнону. Вспомним в лирике Феогнида (161) о людях, которые низки умом, но счастливы «демоном». Однако понятие демона у Гомера гораздо шире.

Иной раз этот демон почти приравнивается судьбе. Евмей (Од. XVI 64) говорит об Одиссее, что «это выпрял ему демон»; подобное же выражение встречается и там, где говорится о богах, которых в этих случаях, очевидно, нужно понимать как демонов (Ил. XXIV 525), и несколько раз в «Одиссее». Эльпенор говорит (XI 61), что его погубила «дурная судьба демона», где daimonos является, конечно, genetivus possessivus, а не genetivus qualitatis.

У трагиков подобное понимание демона тоже на первом плане. У Эсхила о сыновьях Эдипа Этеокле и Полинике говорится, что (Sept. 812) «у них обоих общий демон», а Дарий (Pers. 825) говорит о недопустимости презирать «присутствующего демона» (очевидно, счастливого) у греков. В этом же смысле употребляется и глагол daimonao — «быть под действием демона», «быть одержимым со стороны демона» (Sept. 1001). Антигона и Йемена плачут — «увы, одержимые демоном в несчастье»; или (Choe. 566) «одержим демоном» дом убийцы Агамемнона Эгисфа. У Софокла (frg. 592, Зел.) читаем:

Не разглашай ты демона повсюду:

О нем скорбеть в молчании пристойней.

У Еврипида (А1с. 561) хор спрашивает Адмета, зачем он утаил от Геракла «теперешнего демона», т. е. смерть его жены Алкесты. Орест (Andr. 971) тоже говорит о своих «судьбах и наличном демоне». Тиресий (Phoen. 881) считает потомков Эдипа негодными для царства ввиду того, что они «одержимы демоном».

Под влиянием демона находятся решительно все события человеческой жизни — и большие и малые. Пиндар (ΟΙ. XIII 105) говорит о «демоне рождения» (genethlios); неизвестный трагик (frg. 542) — о демоне брачной ночи; Пиндар (Pyth. Ill 34) — о борьбе в человеке двух демонов — доброго и злого. Андромаха у £врипида (Andr. 98) называет демоном то, что привело ее к рабству. Гераклит (frg. 119) утверждает, что «характер человека есть его демон». Наконец, демон охватывает и всю жизнь человека. Менандр (IV, р. 238, frg. 18 Mein.) утверждает: «Каждому человеку соприсутствует тотчас же после рождения демон в качестве доброго мистагога (водителя) его жизни». Платон (Phaed. 107d) тоже говорит о «демоне каждого человека, который достался ему в жизни». И эти демоны у разных людей разные, и даже у одного и того же человека могут быть разными, то вселяясь в него, то покидая его. Старейшины у Эсхила (Pers. 158) говорят о возможности ухода «прежнего демона» военного счастья. По Софоклу (Е1. 917), «одним и тем же людям соприсутствует всегда не один и тот же демон».

ж) Но и общеизвестные божества, давно ставшие определенными образами и в этом виде постоянно фигурирующие в литературе, все еще таят в себе рудименты былого внезапного преанимизма.

Так, Эрот в эллинистической поэзии очень часто употребляется во множественном числе, потому что каждая любовь, каждое любовное свидание и вообще каждое любовное предприятие имело своего Эрота. Это — тоже своеобразный бог мгновенья, и потому их было бесчисленное множество. При этом важно отметить, что это множество Эротов не было выдумкой только эллинизма. Уже Пиндар (Nem. VIII 5) говорит, что ложе Зевса и Эгины было окружено прекрасными Эротами как стражами. Точно так же во frg. 122 у Пиндара говорится об Афродите как о «матери Эротов».

Илифия, богиня рожениц, тоже часто употребляется во множественном числе (Ил. XI 269 и XIX 119, последний текст — об Илифиях, которых задержала Гера при рождении Геракла). Ника–Победа тоже у всех была разная: у воинов, у победителей на состязаниях и т. д., так что этих Ник тоже было множество.

Но еще больше материала в этом отношении у римлян. Каждая женщина, например, имела–свою собственную Юнону, так что, сколько было в Риме женщин, столько было там и Юнон. Точно так же было бесчисленное количество Венер. И опять–таки, сколько свиданий, сколько вообще любовных дел, столько и Венер. У Катулла (LXXXVI 5 и сл.) Лесбия «одна похитила всех Венер у всех женщин», т. е. она похитила у них их обаяние, «горюйте, Венеры и Купидоны» (III 1). У Вергилия (Eel. III 68) пастух говорит о своей Венере. У Тибулла (VI 47 и сл., Фет) читаем:

Хоть бы своими клялась, обманщица, даже очами,

И Юноной своей, да и Венерой своей,

Верности нечего ждать…

Таким образом, демон — это сначала та внезапно действующая сила, о которой человеку ничего не известно. С этого и начинается анимизм. Законченного образа демона еще нет, но это уже не фетиш. В дальнейшем мифологическое мышление начинает обобщать этих демонов, в результате чего и появляются демоны отдельных вещей, отдельных событий, то более, то менее мощные в своем воздействии на человеческую и мировую жизнь. Древний преанимистический элемент часто заметен даже в крупных мифологических фигурах.

з) Римский гений (genius) представлял полную аналогию греческому демону, хотя и развивался он вполне специфически. Самое слово «гений» значит «породитель». Этим названием обозначалось в людях (и в вещах) их жизнеустремление, их волевая направленность, что, между прочим, заметно отличает римского гения от греческого демона, трактовавшегося у греков гораздо более объективистски.

У каждого человека есть свой гений, но и у каждой семьи — тоже свой гений — Лары. Род как объединение семей тоже имел своего гения. Каждое племя и, наконец, само Римское государство тоже имело своих гениев. Гении эти настолько близки к людям (вещам), что они заведуют каждым малейшим шагом человека, каждым его движением. Когда Гораций (Epist. II 2, 187—189, Гинцб.) рассказывает о не похожих одно на другое занятиях двух братьев, то он объясняет это так:

Знает то Гений, звезду направляющий нашу с рожденья,

Бог он природы людской, умирающий одновременно

С каждым из нас, он видом изменчив: то светлый, то мрачный.

Гений настолько близок к человеку, что меняется вместе с ним и даже вместе с ним умирает. Такую же мимолетность гения находим у Горация и в другом месте (III, 143 и сл.):

В дар молоко приносили Сильвану, Земле — поросенка,

Гению — вина, цветы за заботу о жизни короткой.

Овидий (Fast. V 145 и сл.) рассказывает о том, что город имеет тысячи Лар в целях его охраны и, кроме того, еще гения своего вождя; и каждый поселок тоже имеет для охраны по три божества (numina). О «гении места» читаем у Вергилия (Аеп. V 95); и у него же (Georg. I 302) — о зиме, «посвященной гению» (genialis). Персий (V 151), приглашая ловить момент, указывает на гения (прозаич. пер.): «Поблажкой твоему гению будем ловить наслаждение! Жизнь — наше достояние». Масса текстов с «гением» у Плавта. Очень красноречиво о множестве римских гениев пишет Пруденций (С. Symmach. II 444, прозаич. пер.):

«Почему вы изображаете мне только одного гения Рима, в то время как вы имеете обыкновение приписывать своих гениев и воротам, и домам, и баням, и стойлам? Зачем изображать все части города и все места в виде многих тысяч гениев, чтобы никакой уголок не остался лишенным собственной тени, [т. е. собственного гения]?»

Римский религиозный практицизм приводил к обожествлению разных мельчайших событий жизни или к обожествлению отдельных и частичных функций богов и людей. Были не только богини или демоны рождения человека, но и лежания его в колыбели, первого его крика, первого произнесенного им слова, его еды и питья, его выхода на улицу, его хождения по улице, его возвращения домой и т. д. В Риме были храмы Счастью, Победе, Надежде, Согласию, Целомудрию, Благочестию, Благополучию и т. д.

Моментальный, или аффективный, преанимизм, составивший некогда огромную эпоху в истории человеческого мировоззрения, и в дальнейшем никогда не исчезал. Даже в те времена, когда он уступил место пластическому антропоморфизму, он все еще оставался в виде очень частых рудиментов, а в Риме даже прогрессировал, не исключая императорской эпохи, когда он подогревался и культом императора, и многочисленными восточными влияниями. Соответствующие тексты обнаруживают самую разнообразную интенсивность этого преанимизма.

3. Развитой анимизм. Функциональный хтонизм. Начальная ступень анимизма переходит в развитую ступень с того момента, когда демон из безличного существа становится личным и вообще получает ту или иную индивидуализацию. На первых порах и здесь все еще выпирает стихийная сила демона, его действенная основа, возникшая в сознании первобытного человека как проекция его производственной и вообще жизненной практики, как проекция его социальных отношений на природу.

Множество античных хтонических мифов на их анимистической ступени труднообозримо. Целью настоящей работы является не исчерпание главнейших мифов (для этого понадобилось бы несколько томов), но только конкретное применение метода распознавания хтонизма, установления его более или менее развитой анимистической ступени.

Сначала мы коснемся не столько самих образов данной ступени мифологии, сколько их действенной силы, источником которой большей частью и является сама эта Хтон, т. е. Земля. Примеров этого функционального хтонизма очень много.

Антей, сын Посейдона и Геи, получал свою силу от прикосновения к своей матери Земле и был непобедим до тех пор, пока к ней прикасался. В тот момент, когда Антей был поднят Гераклом и не прикасался к земле, он и был задушен. Об этом красочно рассказывает Лукан в своей «Фарсалии» (IV 593—653).

Гера, знаменитая супруга Зевса, в отместку за порождение им без нее Афины Паллады из своей собственной головы ударяет несколько раз ладонью по земле с присоединением соответствующей просьбы, вдруг беременеет без всякого мужа и в дальнейшем рождает стоглавое чудовище — Тифона. Об этом подробно рассказывает Гомеровский гимн (II 154—174). Эсхил (frg. 44) рисует нам брак Геи–Земли и Урана–Неба в виде дождя, оплодотворяющего Землю. Когда фиванская героиня Се–мела, с которой Зевс вступил в брак, захотела, чтобы Зевс явился к ней в своем настоящем виде, как он является своей небесной супруге Гере, то Зевс явился к ней в виде грома и молнии и сжег ее дом и ее самое (Ovid. Met. III 260—312). К Данае, дочери Акрисия, запертой в уединенном помещении, Зевс является в виде золотого дождя или света, после чего она рождает знаменитого героя Персея (там же, IV 610, 696 и сл.). Посейдон в виде вод реки Энипея сходится с Тиро, когда та купалась в этой реке (Од. XI 235—254).

Земля и ее недра на данной ступени мифологии трактуются как вообще начало и конец всякой жизни. У Платона выражается общегреческая мысль, когда говорится (Мепех. 238а), что «наша земля — наша мать», что «ею рождены люди» и что «в беременности и рождении не земля подражает женщине, а женщина — земле». У Эпи–харма (13 В 64 Diels, Маков.) читаем: «Я — труп. Труп есть навоз, навоз же есть земля. Если же земля есть бог, то я не труп, но бог». Плутон уже по самому значению этого имени есть богатство или обилие. Но ведь известно, что он является также и богом подземного мира, т. е. богом смерти. Плутон — то же самое, что и Аид. Самое глубокое место подземного мира — Тартар. Но, по Геси–оду (Theog. 736—740, 807—811), это есть то место, где как раз залегают начала и концы всего сущего. У римлян Либитина — богиня садов и виноградников, вообще плодородия. Но в то же время она есть и богиня погребения, и самое имя ее употреблялось поэтами в значении «смерть» или «погребение». В ней отождествлялись любовь и смерть; и она настолько же была близка к Венере, насколько и к подземному миру. Статуи Януса — бога всякого начала и, очевидно, всякого конца — имели голову с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны, ему как богу творческого противоречия Овидий дал весьма выразительную характеристику в своих «Фас–тах» (I 89—144).

Созидательная и творческая сила физической материи вошла в десятки и сотни разного рода хтонических мифов. Павсаний (II 38, 3) говорит об одном источнике, в котором купалась Гера и после каждого купанья становилась вновь девственницей. Когда Гера вступала в брак с Зевсом, то Гея подарила ей золотые яблоки, которые были не только символами счастливой юности и любви, но и их причиной и физически выраженной сущностью. Они охранялись на крайнем западе драконом и самим Атлантом, пока Геракл не выкрал их для Эврисфея и пока после прибытия туда аргонавтов сами Геспериды не обратились в землю и прах (правда, как читаем у АроН. Rhod. IV 1396—1430, с последующим превращением в деревья и обратно в свой прежний вид). Позднейшие стихии (земля, вода, воздух, огонь и эфир) в свое время тоже были фетишами и демоническими существами, и только греческая натурфилософия лишила их демонизма и антропоморфизма, хотя и она все еще не могла лишить их одушевления и жизнетворности.

Этолийскому герою Мелеагру, когда ему было только семь дней, Мойры предсказали, что его жизнь кончится, как только сгорит полено, горевшее в очаге. Мать Мелеагра выхватила это полено из очага, затушила его водой и спрятала. Когда же она захотела отомстить сыну за убийство ее братьев во время калидонской охоты, она вновь зажгла это полено, и Мелеагр скончался, когда сгорело это полено (Ovid. Met. VIII 447—524).

Когда в Фивах вступали в брак Кадм и Гармония, то Кадм подарил своей невесте ожерелье, полученное им от Афродиты или Европы. Это ожерелье тоже было символом или, вернее сказать, причиной гибели фиванского царского дома. Оно последовательно переходило от Гармонии к Семеле, Агаве, Дирцее, Ниобее, Иокасте, Эри–филе и Алфесибее, покамест сын Алкмеона Клитий не принес его в дар в святилище Аполлона и тем не разрушил родового проклятья, постигшего фиванских царей ввиду незаконного обладания сокровищем, которому подобало оставаться скрытым в земле.

Прекрасным примером функционального хтонизма являются также и те спарты, то есть тот воинственный народ, который появился из земли после посева на ней зубов убитого Кадмом дракона. Этот народ, кроме пяти человек, основателей фиванских родов, погиб весь в результате непрерывной взаимной борьбы и убийств (Ovid. Met. Ill 111 —130). Хаотическая мощь Земли, пребывающая в постоянном самопротивоборстве, получила здесь очень яркое выражение.

Гесиод, большой любитель хтонической старины, рисует нам в качестве порождений Ночи (а Ночь — порождение самого Хаоса) много разных хтонических существ, которые еще не дошли до какого–нибудь четкого внешнего образа и вполне могут рассматриваться по преимуществу как только хтонические силы, и притом большей частью разрушительные (Hesiod. Theog. 211—232). Здесь фигурируют Мойры — богини судьбы и Керы, их страшные служительницы, Немезида — богиня мести и бесконечный ряд порожденных ею страшных существ: Смерть и Сон, Эрида — Раздор, Печаль, Мор, злобный завистник Мом и др. Правда, сюда же отнесены и Геспериды. Но, кроме них, все эти существа трактуются как принцип хаоса, беспорядочности и аморализма в человеческой и мировой жизни. Так оно и должно быть в период хтонизма.

4. Тератоморфизм. Перейдем к таким хтоническим символам, в которых кроме их беспорядочного действия выступает также их беспорядочное и дисгармоническое оформление, к тератологии, т. е. к мифам о чудовищах и страшилищах.

Прежде всего здесь мы встречаемся с образами наступательной силы Земли. Гесиод подробно говорит о порождениях Урана с Геей — Титанах, Киклопах и Сторуких. В последних чудовищность подчеркнута особенно: каждое такое существо имеет 100 рук и 50 голов. Сюда же надо отнести и стоглавого Тифона, порождение Земли и Тартара, а также Гигантов, появившихся из крови оскопленного Урана.

Среди оборонительных сил Земли необходимо указать Эринний, страшных седых старух, со змеями в распущенных волосах и вокруг пояса, с собачьими головами и собачьим лаем, в черных одеяниях, окровавленных от раздираемых ими жертв. Они преследуют всякого преступника против уставов Земли и прав родства. Точно так же от Ехидны и Тифона рождаются: собака Орф, медноголосый и пятидесятиголовый кровожадный страж Аида Цербер, лернейская гидра, Химера с тремя головами, львицы, козы и змеи с пламенем изо рта, Сфинкс, убивающий всех, кто не разгадывал его загадок. А от Ехидны и Орфа — немейский лев.

Далее следуют более или менее инертные образы хтонизма, которые потенциально тоже содержат в себе огромную разрушительную силу. Это — порождения Тав–манта и Кето, детей Понта: старуха Грайя, страшилища Горгоны, одна из которых, Медуза, умерщвляла все живое одним своим взглядом (от ее брака с Посейдоном — конь Пегас и Хрисаор–Златомеч, породивший с океани–дой Каллироей трехголовое чудовище Герионея); затем — полудева, полузмея, страшная и вредоносная, но прекрасная нимфа Ехидна, скрытая в глубокой пещере вдали от богов и людей; страшный дракон, охранитель золотых яблок Гесперид; от Тавманта и Электры, дочери Океана, — Гарпии, символы страшной бури. Первоначальные сведения о всех этих чудовищах можно получить у Гесиода (Theog. 270—340). Общеизвестны из Гомера Сирены — полудевы, полуптицы, чарующие путников своим пением и тут же губящие их (Од. XII 158— 200), а также Сцилла с двенадцатью лапами и шестью головами и губительный водоворот Харибда (201—250).

5. Великая мать. Вся эта стихийно–чудовищная мифология матриархата получает свое обобщение и завершение в мифологии Великой матери, или Матери богов. Эта мифология и этот дикий культ в классические времена Греции, конечно, был оттеснен на задний план, и о нем едва помнили. Но в глубинах догомеровской истории, а также в эллинистическо–римский период, когда происходила реставрация архаики, эта мифология и этот культ имели огромное значение. В эпоху матриархата он был его наивысшим обобщением и последним завершением.

Главным местом распространения этой мифологии была Малая Азия, где Великая мать почиталась под разными именами, имея ближайшее отношение к различным горным местностям и к животному миру. Оттуда в 204 г. до н. э. этот культ перешел в Рим и там широко распространился. К этому позднему времени как раз и относятся важнейшие тексты о Великой матери. Лукреций (II 594—643), для которого она есть, конечно, только поэтический символ природы как живого целого, посвятил ей прекрасные страницы, из которых можно почерпнуть все самое необходимое для понимания этой мифологии. Катулл (LIII) очень выразительно изображал кроваво–оргиастические черты культа Великой матери, а Овидий (Fast. IV 179—372) описал самое ее появление в Риме. Лукиан посвятил ей целый трактат под названием «О сирийской богине», а Юлиан — свою глубокомысленную речь под названием «К Матери богов».

Во Фригии она почиталась в окружении оргиастиче–ского юного бога Аттиса и называлась Кибелой. В Сирии и других местах ее называли Афродитой и давали ей в спутники Адониса. Она была матерью гор и зверей и высшей богиней, в то время как классическая Греция знала Рею как мать только олимпийских богов. Аттис или Адонис были ее сыновьями или ее любовниками, а вернее, тем и другим вместе. Каждый год воспевались их смерть и их воскресение, так что здесь перед нами — типичный для всего Востока образ умирающего и воскресающего бога. Несомненно, этот бог — только придаток Великой матери, как это и должно быть в эпоху зрелого матриархата и как это мы находим в изобразительном искусстве древнего Крита. Гесиод (Theog. 411—452) дал изображение Гекаты (не имеющее ничего общего с обычной богиней ночных привидений) как единой космической богини, управляющей решительно всем в мире. Тут, правда, нет у нее никакого спутника, аналогичного Аттису или Адонису. Но космические функции этого универсального женского божества, несомненно, навеяны традициями матриархата, в которых сам Гесиод едва ли разбирался, хотя и находился постоянно под их впечатлением.

Женские божества периода классики представляют собой только отдельные черты этой древней и суровой богини. Они уже подчинены мужскому божеству, но древняя их мифология еще чувствуется. У Гесиода (Theog. 190—206) хотя Афродита и далеко не первая богиня, но мотивом появления ее из морской пены, окровавленной Ураном, она резко отделяется от классической богини любви и красоты, и это говорит о далеких веках суровой и мрачной хтонической мифологии. Лукреций под именем Венеры изображает в начале своей поэмы (I 1—23), конечно, не что иное, как именно это суровое и космическое, всепорождающее и всепоглощающее божество. Любитель старины найдет массу интересных архаических эпитетов этой богини в орфических гимнах XXVI и XXVII. Идея космической Афродиты вообще никогда не умирала в античности, и ее можно найти везде, начиная от Парменида и Эмпедокла, продолжая Платоном и Аристотелем и кончая неоплатониками.

6. Непосредственное отражение родовых отношений в мифе. Нет недостатка и в прямом отражении матриархального строя в героических мифах, где он является, конечно, только рудиментом.

Энгельс («Происхождение семьи, частной собственности и государства», 1953, стр. 141) указывает, что Алфея, мать Мелеагра, губит его только за то, что он убил братьев своей матери, т. е. род, к которому она принадлежит, ей ближе, чем ее собственные дети, рожденные ею от представителя чужого рода. Правда, здесь дан незаконченный матриархат, так как присоединены и патриархальные черты. При строгом матриархате Алфея не убивала бы сына, потому что он принадлежал бы к материнскому роду. Но он, по мифу, очевидно, принадлежит к роду отца. Этолийский герой Τ идей тоже убивает своего дядю, а Эрифила, защищая интересы брата, выступает против мужа, которого она, очевидно, считает менее близким, чем брата. Точно так же во время похода аргонавтов Финей истязает своих собственных детей от первого брака; но оказавшиеся среди аргонавтов братья матери истязуемых, защищая свой род, заставляют прекратить это.

Рудименты древнего родового строя слишком часты даже в героические времена.

Гея вступает в брак со своим сыном Ураном, а дети от этого брака, Титаны, тоже вступают друг с другом в брак. Зевс, возглавивший собой героический век, тоже женат на своей родной сестре (Гере) и тоже вступает в брак со своей родной племянницей Персефоной.

Но уже считается грехом и развратом брак Кинира и Мирры, которые были отцом и дочерью, и Овидий по этому поводу всячески старается убедить своего читателя в преступности этого брака (Met. X 298—502). Очевидно, брак Геи и Урана уже не был образцом для позднейших времен, так как относился к временам беспорядочных брачных отношений — промискуитета. Точно так же Библида, влюбленная в своего родного брата Кавна и отвергнутая им, а затем и погибшая от этого, тоже осуждается ее античными излагателями (II 418—605), что явно свидетельствует о появлении такого рода мифов уже в эпоху моногамной семьи. У Софокла страшным преступлением считается брак Эдипа с его матерью Иокастой. Значит, архаическая форма брака уже не оправдывалась. С подчеркнутым осуждением тот же Овидий относится и к браку Никтимены с ее отцом (Met. II 590—595). Таким же архаическим рудиментом кровнородственного брака в период установившейся моногамии и столь же осуждаемым является также брак родных брата и сестры, Макарея и Канаки, о котором проливает слезы даже и сама Канака (Ovid. Heroid. XI 21—24).

Рудиментом группового брака является у Гомера сообщение о том, что бог ветров Эол переженил своих шестерых сыновей на своих же собственных шестерых дочерях (Од. X 6 и сл.).Другого такого рудимента, кричащего своим анахронизмом, у Гомера мы не найдем. Но у Гомера довольно много всякого рода косвенных остатков η намеков на прежние формы семьи, предшествующие моногамии патриархата.

Два родных брата, Агамемнон и Менелай, женятся на двух родных сестрах, Клитемнестре и Елене. Кроме того, с Клитемнестрой дело сложнее. Сначала она — жена Тантала (младшего), потом Агамемнона и наконец Эгисфа. Но эти Тантал и Эгисф — родные братья, сыновья Фиеста; а Тантал и Эгисф — двоюродные братья Агамемнона. Ясно, следовательно, что здесь отголосок группового брака мужчин с одной и той же женщиной. Тезей сначала женат на Ариадне, а затем на ее сестре Федре. Геракл, который сватался за Иолу, пред смертью отдает ее своему сыну Гиллу. Елена тоже сначала жена Тезея, потом жена Менелая. Но Тезей — двоюродный племянник Менелая. И далее, в самой Трое Елена сначала жена Париса, потом — его родного брата Деифоба. Точно так же в Трое два родных брата, Парис (до встречи с Еленой) и Эсак, женятся на двух родных сестрах, Эно–не и Астеропе. Руки Пенелопы добиваются сразу несколько женихов. Правда, у Гомера предполагается брак с Пенелопой только какого–нибудь одного из женихов, но мы располагаем и другими текстами. Так, по Дурису (FHG II 479, frg. 42), «Пенелопа сошлась со всеми женихами и родила козлоногого Пана». Отдаленным рудиментом группового брака является и брак Андромахи, потерявшей своего мужа Гектора, с братом этого последнего, Геленом (после смерти ее поработителя Неоптолема). Андромаха (Мужеборная) устремляется на башню как бы для команды или для наблюдения за боем (Ил. VI 381—389), дает боевые советы Гектору (431—437), а имя ее часто носят амазонки (надписи на вазах). Но при этом у Гомера тут уже переход к патриархату: на башню следует за ней няня с ребенком (389), а ее боевые советы вкраплены в чисто женскую лирику при расставании с мужем.

То, что рассказано у Гомера о феакийской царице Арете, является несомненным свидетельством живучести матриархальных отношений. Арета — не только хозяйка дома, но и фактическая правительница всего царства феаков, так как все мужчины идут за советом именно к ней, а не к ее мужу Алкиною; и по совету самой Навси–каи Одиссей после своего прибытия на остров обращается прежде всего к ней (Од. VII 67—77). Напомним, кроме того, что у Гомера Арета и Алкиной — родные племянница и дядя и даже (Schol. Od. VII 54; Hesiod. Frg. 71 Rz.) они и вовсе родные брат и сестра. Приведем и такой пример путаницы родовых отношений в период архаики. Ввиду того что Анакса выходит замуж за своего родного дядю, Электриона, а их дочь Алкмена замужем тоже за своим родным дядей с материнской стороны, Амфитрионом, то эта Алкмена доводится Амфитриону одновременно женой, племянницей и двоюродной сестрой, а Анаксе — одновременно двоюродной сестрой, дочерью и золовкой. О матриархате в мифологии свидетельствуют: величание не по отцу, а по матери (Аполлон — Летоид, Хирон — Филирид); чисто женские праздники на Пниксе, Фесмофории или чисто женские оргии на Парнасе и Кифероне; наличие специальных богов в каждом роде и фратрии; и наконец, такое явление, как кровная месть, которая только с огромным трудом сдавала свои позиции в связи с разложением родовой общины и которая в виде рудимента просуществовала еще много столетий и в жизни, и в мифологии. Рудиментом древнейших родовых отношений, когда главой рода являлась мать, а отец был ее только случайным посетителем, которого было трудно даже и разыскать, являются позднейшие мифы уже чисто героической эпохи, в которых рассказывалось о поисках отсутствующего и даже неведомого отца. Всем известны поиски Телемахом своего отца Одиссея, отсутствующего уже двадцать лет, о чем читаем в I—IV песнях «Одиссеи», а также прибытие Тезея от его матери Эфры к своему отцу, афинскому царю Эгею, о чем гласит известный дифирамб Вакхили–да «Тезей».

7. Героизированные формы матриархальной мифологии. Последующей ступенью развития матриархальной мифологии явились ее героизированные формы, т. е. те, на которые уже легла печать патриархата и героизма.

Сюда относятся прежде всего знаменитые греческие амазонки. Это — явный рудимент среди нематриархальной и уже чисто героической мифологии. Амазонки — женское племя, жившее в Малой Азии на реке Фермо–донте, на острове Лемносе или в районе Меотиды и Понта Эвксинского, во Фракии или в Скифии. Они не допускали мужчин в свое общество и только ради продолжения потомства на короткое время сходились с ними. Всех родившихся мальчиков они убивали. Они проводили время на войне и были все время на конях, будучи вооруженными с ног до головы. Так как нам известна греческая мифология по преимуществу уже патриархальная, т. е. героическая, то дошедшие до нас мифы почти всегда изображают только победу над ними какого–нибудь героя. Их побеждали Геракл, Тезей, Беллерофонт, Ахилл.

Точно так же дошедшие до нас мифы не раз говорят о вступлении в брак богинь со смертными героями, что в период патриархата и героизма уже звучит как странная экзотика и как рудимент давно ушедшей старины. Гесиод (Theog. 965—1020) дает специальное перечисление такого рода браков: Деметра с Иасионом рождают Плутоса; Гармония с Кадмом — Ино, Семелу, Агаву, Ав–тоною и Полидора; Каллироя с Хрисаором — Гериона; Эос–Заря с Тифоном — Мемнона, царя эфиопов, и Эма–фиона; она же от Кефала — Фаэтона, которого в свою очередь похитила для себя Афродита; морская царевна Фетида от Пелея — Ахилла; Афродита от Анхиза — Энея; дочь Гелиоса Кирка от Одиссея — Агрия и Латина, Телегона; нимфа Калипсо от того же Одиссея — Навсифоя и Навсиноя. Вергилий (Аеп. VII 761—782) и Овидий (Met. XV 497—546) оставили нам обширное повествование о Диане и Вирбии. Но особенной образностью изображения отличается рассказ о любви Афродиты и Анхиза, данный в замечательном IV Гомеровском гимне. Это последние отзвуки когда–то мощной и суровой мифологии матриархата периода его расцвета.

8. Человеческие жертвы и людоедство. Яркой иллюстрацией мифологии матриархата и вообще хтонизма являются мифы и культы, связанные с человеческими жертвами и людоедством. Здесь полная подчиненность человеческого «я» окружающему «не–я». «Я» обладает здесь настолько ничтожной ценностью, что мало чем отличается от природы вообще.

Человеческие жертвы приносились Зевсу Ксению на Кипре (Ovid. Met. Χ 220—237), Артемиде (например, «Ифигения в Авлиде» Еврипида), Артемиде Таврополе, по свидетельству Климента Александрийского (Protr. Ill 42), Дионису в Орхомене (Porphyr. De abst. II 55) и обожествленному фиванскому царевичу Палемону (Tzetz. Lycophr. 229). Дионису Оместу принес в жертву людей Фемистокл перед Саламинским сражением (Plut. Pelop. 21). Пленные приносились в жертву спутнице Ареса Энио (Ammian. Marc. 27, 4). Человеческие жертвы приносились Пелею (Clem. Alex. Protr. Ill 42) и ему же вместе с Хиро–ном в Пеллене (CyrilL С. Jul. IV 128). Ахиллесу была принесена в жертву Поликсена (Eur. Нес., Ovid. Met. XIII 440—482; Sen. Tro. 177—373, 1121—1174). Патроклу Ахилл принес в жертву двенадцать троянских юношей (Ил. XXIII 183), пожертвовали собой ради спасения родины Менекей, сын Креонта («Финикиянки» Еврипида), и Макария, дочь Геракла («Гераклиды» Еврипида).

Человеческие жертвы существовали в Греции в течение длительнейшего времени и получали различную мотивировку в зависимости от той или иной эпохи. Несомненным фактом является огромная распространенность этой звериной мифологии не только в архаический период, но и в период цветущей классики, когда ей все же приходит конец. В мифе об аргонавтах Фрикс, спасенный своей матерью Нефелой от принесения его в жертву, приносит вместо себя в жертву барана, на котором он прибыл в Колхиду. Тантал угостил своих гостей, богов, мясом своего сына; Атрей угостил Фиеста мясом его, Фиеста, детей. И в том и в другом случае миф уже жесточайшим образом осуждает человекоубийство и казнит его виновников. Мифология отражает не только расцвет человекоубийства, но и его прекращение, а также и практику его уже в период наступавшей цивилизации. С возвышением человеческого субъекта над звериной природой исчезала и вся эта мрачная мифология; вместо нее зарождался тот новый героизм, который прибегал к убийству только в особых случаях, как, например, в борьбе со стихийными чудовищами или вообще с врагами родного племени или народа.

III. МИФОЛОГИЯ ГЕРОИЗМА

1· Патриархат. Вместо тысячелетнего господства матриархата зарождается патриархат; на основе первого разделения труда — отделения скотоводства от земледелия — начинают сильнее развиваться производительные силы. Непосредственный биологический производитель рода, женщина, перестает быть управителем и организатором. В усложняющемся хозяйстве и общине господство переходит к мужчине, который целиком сосредоточивается на хозяйственных и социальных функциях, получающих теперь все более самостоятельное значение. Это сделало мужчину из третьестепенного участника общины главой рода или племени, а если не главой, то во всяком случае тем, кто с тех пор навсегда получил название героя. Наступил век патриархата и тем самым век героизма.

Это было последнее тысячелетие общинно–родового строя, поскольку с патриархатом и героизмом уже зарождались элементы частной собственности, передача наследства по отцовской линии и, значит, возможность накопления. Это приводило общинно–родовую формацию к гибели и к зарождению нового, уже основанного на частной собственности и частном предпринимательстве строя, а именно классового рабовладельческого и государственного.

2. Основные героические мифы. Все это нашло свое отражение в мифологии. В мифологии появился герой, который теперь расправляется со всеми теми чудищами и страшилищами, которые прежде рисовались воображению первобытного человека, задавленного непонятной ему и всемогущей природой.

Вместо мелких божков и демонов появляется один главный, верховный бог Зевс, а все остальные боги и демоны ему подчиняются. Патриархальная община водворяется теперь и на небе, или, что то же, на горе Олимп. Зевс сам ведет борьбу с разного рода чудовищами, побеждает Титанов, Киклопов, Тифона и Гигантов и заточает их под землю, или в Тартар. Гесиод оставил нам красочные картины титаномахии (Theog. 666—735) и тифонии (820—880); о победе же Зевса над Гигантами можно читать у Аполлодора (I 6, 1—2) и Клавдиана (в его латинской «Гигант'омахии» 1 —128).

За Зевсом и другие боги и герои ведут такую же борьбу. Аполлон убивает пифийского дракона и основывает на его месте свое святилище (II Гомеровский гимн). Тот же Аполлон убивает двух чудовищных великанов, сыновей Посейдона, Ота и Эфиальта, с младенчества возраставших настолько быстро, что они уже мечтали взобраться на Олимп, овладеть Герой и Артемидой и, вероятно, царством самого Зевса (Од. XI 305—320). Кадм тоже убивает дракона и в этой местности основывает город Фивы (Ovid. Met. Ill 1—130). Персей убивает Медузу (IV 765—803), Беллерофонт — Химеру (Ил. VI 179— 183), Мелеагр — калидонского вепря (IX 538—543). Но особенно прославились Геракл и Тезей, подвиги которых так широко известны.

Мифом большого культурно–исторического значения в этом смысле является миф о битве лапифов и кентавров, известнейшее изложение которого находим у Овидия (Met. XII 210—535). В Фессалии, около горы Пелион, прославленной многочисленными древнейшими преданиями, жили два родственных племени — лапифы и кентавры. Лапифы, хотя и достаточно дикие, выступают уже как настоящие люди, и их царь Перифой — друг самого Тезея. Кентавры же являлись племенем полулюдей, полуконей, возникшим от нечестивого брака царя Иксиона с тучей, которую он принял за Геру. Когда Перифой вступал в брак, то на свадьбу были приглашены как раз эти кентавры. У Овидия подробно изображается драка, происшедшая на этом свадебном пиру между лапифами и кентаврами, и полное поражение этих последних. Дикость, необузданность во всех отношениях характеризуют этих кентавров. Победа над ними лапифов, несомненно, является свидетельством перехода старого, дикого общества к более культурному состоянию.

3. Новые боги. Нарождаются и боги нового типа (их греки называли олимпийскими, и под этим именем фигурируют они также и у нас). Женские божества, на которые распалась древняя богиня–Мать, получили теперь новые функции в связи с эпохой патриархата и героизма. Гера стала покровительницей браков и моногамной семьи, Деметра — планомерного и организованного земледелия, Афина Паллада — честной, открытой и упорядоченной войны (в противоположность буйному, анархическому и аморальному Аресу), Афродита — богиней любви и красоты (вместо прежней дикой, зверино–сексуальной, настолько же порождающей, насколько уничтожающей), Гестия — богиней домашнего патриархального очага. И даже Артемиду, за которой остались древние охотничьи функции, стали изображать теперь красивой, исполненной благожелательного отношения к людям. Ремесло, ставшее ведущим фактором хозяйства, потребовало для себя тоже соответствующего бога, а именно Гефеста, которому XX Гомеровский гимн приписывает вообще покровительство всей цивилизации. Богами специально патриархального уклада жизни стали Афина Паллада и Аполлон, которым были приписаны теперь также мудрость, красота и многочисленные художественно–технические функции. Гермес из прежнего уродливо–сексуального божества стал вождем и покровителем всякого человеческого предприятия, включая скотоводство, искусство, торговлю, водительство по дорогам и даже сопровождение душ в преисподнюю.

4. Новые закономерности жизни. Новый период мифологии отразил также перемены и в понятиях, так сказать, космического порядка.

Самый светлый бог, Зевс, вступает в брак с самой темной богиней, Персефоной, и ребенок от этого брака, Загрей, должен быть посредствующим звеном между светом и тьмой. Он должен низводить из света в тьму и возводить из тьмы к свету. Его растерзывают Титаны, за что Зевс поражает их молнией, а из их пепла или копоти появляются люди, объединяющие в себе титаническое и дионисийское начала. Правда, тут нет прямого отражения перехода от матриархата к патриархату. Но прямое отражение и вообще не обязательно, так как оно наименее мифологично. Здесь есть, однако, другое. В результате неких космических перемен люди оказываются отдельными индивидуумами, гордо противостоящими всему другому; и в то же время им свойственно восхождение ввысь, а это могло появиться только после гибели абсолютного фетишизма и, следовательно, только после гибели матриархата. Только в условиях анимистической мифологии стало возможным говорить о каком–нибудь «восхождении» или «нисхождении».

Бог подземного мира Плутон похищает дочь Деметры Персефону и делает ее своей супругой. Вмешательство Зевса привело к тому, что Персефона часть года стала проводить в подземном мире с Плутоном, а другую часть года — на земле среди цбетущей природы. Эти мифы зафиксировали идею вечного чередования жизни и смерти в природе, идею, закономерно создавшуюся в условиях развивавшегося земледелия и скотоводства.

Наконец, и само развенчание женщины, возникшее с падением матриархата, не обошлось без своеобразной космической символики. А именно, для наказания людей за своеволие Зевс велел Гефесту создать прекрасную женщину Пандору, которую боги одарили самыми разнообразными обольстительными свойствами. И это именно она открыла дотоле закрытый ларец с человеческими страданиями, откуда и разлетались страдания по всему человеческому миру, так что сама Пандора оказалась и обольстительной, и губительной. Этот миф о создании Пандоры — тоже символ конца матриархата. И это тем более замечательно, что Пандора первоначально вовсе не есть злая губительница человеческого рода, какой ее изображает Гесиод, а, как доказывают авторитетные ученые, символ Матери–Земли, явившейся в лице Пандоры вообще прародительницей всех людей. Ее создали из глины либо Гефест, либо Прометей, и есть источники, говорящие о браке Прометея и Пандоры и о появлении от этого брака первой человеческой пары — Девкалиона и Пирры. Гесиодовская концепция, отнюдь не единственная, выдвинута в противовес матриархальной мифологии.

5. Зевс и природа. Не только боги и герои, но и вся жизнь получает теперь в мифологическом отражении совершенно новое устроение.

Прежде всего преображается вся природа, которая раньше была наполнена для человека такими страшными и непонятными силами. Теперь, и только теперь природа получает у греков то умиротворение и ту поэтизацию, которыми они прославились на все последующие века вплоть до настоящего времени. Нимфы рек и озер, так называемые Океаниды, или нимфы морей, так называемые Нереиды, а также нимфы гор, лесов, полей и т. д. раньше представляли собой дикие и ужасающие страшилища, от которых человек не знал, куда и деться. Но теперь значительно возросла его мощь и власть над природой. Теперь он уже умел более спокойно ориентироваться в ней, рассматривать ее, вместо того чтобы прятаться от нее, находить в ней красоту, пользоваться ею для своих надобностей. Теперь действовал не только Посейдон, но и весьма мирный, приветливый и мудрый бог моря Не–рей. Нимфы, рассыпанные по всей природе, получили теперь красивый, милый вид; на них стали любоваться и им стали молиться, их стали поэтически воспевать.

Всем теперь правит Зевс, и все стихийные силы оказались в его руках. Раньше он сам был и ужасным громом, и ослепительной молнией; и не было никакого божества, к которому можно было бы обратиться за помощью против них. Теперь же гром и молния стали не больше как атрибуты Зевса, и от разумной воли Зевса стало зависеть, когда и для каких целей пользоваться ему своими громами.

Характерно и окружение Зевса на Олимпе. Около него Ника–Победа — уже не страшный и непобедимый демон, но прекрасная крылатая богиня, которая является только символом мощи самого же Зевса. Фемида раньше тоже ничем не отличалась от Земли и была страшным законом ее стихийных и беспорядочных действий. Теперь она — богиня справедливости, богиня прекрасного человеческого правопорядка, и она тоже — возле Зевса, как символ его благоустроенного царства. Детьми Зевса и Фемиды являются Оры — веселые, прелестные, благодетельные, вечно танцующие богини времен года и государственного распорядка, справедливейшим образом ниспосылающие с неба атмосферные осадки, открывая и закрывая небесные ворота. Рядом с Зевсом также и Геба, богиня и символ вечной юности. Мальчик–виночерпий Ганимед, некогда похищенный на земле Зевсом–орлом, — неувядающий символ мифологического патриархата, когда мужская любовь имела не меньшее значение, чем любовь к женщине. Даже Мойры, эти страшные и неведомые богини рока и судьбы, управлявшие раньше всем мирозданием и бывшие только одним из аспектов все той же богини–Матери, даже эти Мойры трактуются теперь как дочери Зевса и ведут блаженную жизнь на светлом, веселом и красивом Олимпе.

Веселое и мудрое окружение характерно теперь и для Аполлона с его Музами, и для Афродиты с ее Эротом и другими игривыми демонами любви — с Харитами–Гра–циями, этим символом красивой, изящной, веселой и мудрой жизни, с вечными танцами и смехом, беззаботностью и непрерывными радостями.

6. Труд и творчество. Человеческий труд также получил теперь свое планомерное и эффективное устроение. По повелению богини земледелия Деметры Триптолем разъезжает теперь по всей земле и всех учит правильному земледелию (Apollod. 1, 5, 2—3; Hyg. Astr. II 14). Дикие звери теперь приручаются, и отголосок этого мы видим хотя бы в мифе о Геракле и конях Диомеда. Гермес и Пан следят за стадами и не дают их никому в обиду.

Появляются знаменитые мифические созидатели (и среди них — Дедал), которые поражают мир своими открытиями и изобретениями и своим художественным и техническим творчеством. Дедал построил на Крите спасшему его царю Кокалу знаменитый лабиринт (Ovid. Met. VIII 159—169), разнообразные здания (Paus. VII 4, 5; Diod. IV 78—79), площадку для танцев Ариадны (Ил. XVIII 590—592), соорудил крылья для своего полета с сыном Икаром (известнейший рассказ об этом и о трагической гибели Икара — у Овидия (Met. VIII 183— 235)) и многое другое. Сам Посейдон и сам Аполлон строят стены города Трои (Ил. XXI 440—457). Характерен миф об Амфионе, заставлявшем одной своей игрой на лире камни складываться в стены, которые и стали стенами города Фивы (Ног. Сагш. III 11, 2; Ovid. Met. VI 177 и сл.). Орфей одним своим пением укрощал бури, грозы и диких зверей (Ovid. Met. Χ 86—165). И это тоже было символом власти человеческого интеллекта и человеческого творчества над силами природы.

Художественное и техническое творчество небывало расцветает в эту мифическую эпоху. Осталась обширная мифологическая традиция о таких выдающихся певцах, как Мусей, Эвмолп, Фамирид, Лин и особенно Орфей. Когда пел Орфей, то притихала и заслушивалась вся природа. Этим же певцам приписываются и разнообразные черты, характеризующие их как деятелей восходящей цивилизации.

В создании образа Геракла мифология анализируемой нами эпохи достигает наивысшего расцвета. Геракл не только уничтожатель разного рода чудовищ: немей–ского льва, лернейской гидры, керинейской лани, эри–манфского вепря и стимфалийских птиц, он не только победитель природы в мифе об авгиевых конюшнях и победитель матриархата в мифе о поясе Ипполиты. Его подвиги идут гораздо дальше. И если он своей победой над марафонским быком, конями Диомеда и стадами Ге–риона еще сравним с другими героями, то было у него два таких подвига, которыми он превзошел решительно всех героев древности, и эти подвиги были апофеозом человеческой мощи и героического дерзания.

Именно на крайнем западе он добрался до яблок Гес–перид и овладел ими, а в глубине земли он добрался до самого Цербера и вывел его на поверхность земли. Подобного рода мифы могли появиться только в эпоху сознательной и мощной борьбы человека за свое счастье, за свои права. Неудивительно, что такой герой был взят живым на небо и там вступил в брак с Гебой, богиней вечной юности.

7. Стремление выйти за пределы общины. Человек, бежавший раньше от всемогущих и непонятных сил природы, теперь уже мог с ними померяться. Когда Зевс повелел Атланту, сыну титана Иапета, держать на своих плечах весь небесный свод, то уже и это надо было понимать как торжество идеи о полной соизмеримости и рав–номощности человека и мира. Но Атлант все же еще сын Титана, т. е. все еще сам является божеством, мощь которого мыслилась несравненно большей, чем мощь человека. Но вот теперь оказывается, что уже и Геракл перекладывает на свои плечи с плеч Атланта весь небесный свод и некоторое время держит его. До такой смелости и дерзания не могла доходить предыдущая эпоха, задавленная всякими Медузами и Химерами. До такого дерзания могла дойти только новая эпоха, эпоха патриархата и героизма.

Теперь стало тесно жить и на старой земле, на Балканах. Греков стали манить бесконечные дали с их сказочными богатствами. Вот собирается огромный поход аргонавтов, куда входили все тогдашние главнейшие герои, в неведомую страну, почти, можно сказать, на край света, на Кавказ, в Колхиду, за хранившимся там золотым руном, символом богатства и мощи. Да и более близкая Малая Азия тоже стала предметом греческих вожделений, и греки не раз нападали на Эгейские острова и на Азиатский материк, что и нашло себе отражение в знаменитой троянской мифологии.

8. Новые родовые отношения. Энгельс одобрил анализ эсхиловской «Орестеи» у Бахофена: Эриннии там — защитницы материнского права, Аполлон — защитник отцовского права; побеждает отцовское право под водительством главнейшей богини патриархата Афины Паллады, возглавляющей собой также и всю афинскую государственность и гражданственность. Мудрый Эсхил, понимавший мировое значение прошлых эпох, не просто изничтожает Эринний, но они становятся у него добрыми гениями, помощницами человека на новой ступени его социального развития. Добавим еще и то, что Орест впоследствии женится на своей двоюродной сестре по отцу, Гермионе, что тоже подчеркивает патриархальную тенденцию этой новой мифологии. В памятниках греческой литературы, которая очень любит принижать женщину, мы найдем сколько угодно мест, рисующих приоритет мужа и отца над женой и матерью. Приведем один пример, который в этом отношении очень выразителен. Это — поведение Телемаха, послушного, вежливого и заботящегося о своей матери Пенелопе. И тем не менее он однажды прикрикивает на нее, велит ей молчать, указывая, что в доме господин он, а не она (Од. I 356—359).

Тот же мудрый Эсхил изобразил нам в одной трилогии еще и другой, гораздо более отдаленный этап родовых отношений вместе с указанием и на выход из этой дикой эпохи. Именно, в трилогии «Данаиды» изображалось, как пятьдесят сыновей Египта намеревались вступить в брак со своими двоюродными сестрами, пятьюдесятью дочерями Даная. Поскольку Египет и Данай принадлежали к одному и тому же женскому роду Ио, этот групповой брак был бы торжеством матриархата. Но Данай научает своих дочерей (Данаид) умертвить своих женихов в первую же брачную ночь. Данай, следовательно, против группового брака и в этом смысле против матриархата. Оказывается, все Данаиды действительно умертвили своих женихов, кроме одной, а именно Гипер–мнестры, которой полюбился ее жених Линкей, и она его не убила, но вступила с ним в брак при помощи Афродиты. Следовательно, Гипермнестра и Афродита выступают здесь тоже против группового брака, поскольку Гипермнестра ослушалась Даная не для возвращения к старине, но в силу своего собственного, чисто индивидуального чувства к своему жениху.

Этот миф отражает борьбу моногамного брака с групповым, возвышает мужчину и тем подрывает основы матриархата. Известно наказание Данаид в Аиде, которое заключается в бесконечном наполнении бочки, не имеющей дна, так что труд этот и вечен, и бессмыслен. Чем вызвано это наказание? Было высказано предположение, что это воззрение выдвинуто позднейшими орфи–ками. Если это и так, то тут нет ничего чисто орфического, поскольку даже и орфики уже не могли прославить матриархат, наказывая Данаид. Вернее, орфиками руководило здесь повышенное моральное чувство, которое вообще не допускало разрешения социальных проблем путем такого зверского убийства. Матриархат здесь, по–видимому, совершенно ни при чем.

Исследование мифологии как отражения отношений матриархата и победившего патриархата дает возможность разгадать много разных загадочных образов, которые обычно считаются либо просто курьезом, либо необузданной фантазией.

Так, известно, что новорожденный Зевс на Крите потерял свой пуп (Callim. Hymn. I 44 и сл.). Для нас сейчас это не просто глупость, но попытка изобразить решительный отказ нового бога от связи с породившей его матерью.

Зевс просит Гефеста разбить ему голову; и когда тот это сделал, то из головы Зевса появилась Афина Палла–да в полном вооружении (Hesiod. Theog. 886—900). Для нас сейчас это тоже не просто нелепость, но свидетельство возросшего патриархата, желающего всячески принизить значение женщины и сделать ее ненужной, причем даже в ее чисто женских функциях.

Зевс мыслится как непосредственный прародитель всех вообще героев на земле. Не без влияния эллинисти–ческо–римского свободомыслия распространенным являлось искаженное понимание мифов о многочисленных браках Зевса (не без привнесения известной фривольности). До применения марксистской теории при исследовании мифологии никто не понимал Зевса как символ патриархата, как символ бесконечной значимости мужского индивидуума и как символ героического века мифологии, когда весь героизм возглавлялся одним универсальным и космическим героем Зевсом и когда всякий героизм на земле мыслился проистекающим именно от него. Все главнейшие герои античной мифологии либо прямо порождены Зевсом от смертных женщин, либо являются его более или менее отдаленными потомками. Своего самого великого сына и героя — Геракла Зевс порождает путем нескольких предварительных браков: он вступает в брак с Ио, затем — с ее отдаленным потомком Данаей (откуда Персей) и только уже после этого — с потомком Персея Алкменой, которая и рождает Геракла.

Его законная супруга Гера постоянно его ревнует и преследует его побочное потомство. Подобного рода сцены мы находим уже у Гомера. Однако эта ревность есть только весьма неглубокий перевод на позднейший бытовой язык когда–то бывшей грандиозной борьбы женщин за свое мировое владычество и отголосок древнего матриархата, сведенного теперь на охрану моногамной семьи и на защиту достойного положения в ней женщины.

9. Социально–политические перевороты. Наконец, какие–то вполне определенные изменения в социальных отношениях, а вернее сказать, даже перевороты тоже были характерны для той эпохи. Относить ли Тезея к началу этой эпохи, или к ее середине, или к ее концу, но позднейшая традиция именно с этим героем связывала новое социальное устройство Аттики, приписывая ему введение сословного деления граждан вместо прежнего, чисто родового. Что тут мифического и что тут реально–исторического и какова хронология Тезея — судить об этом трудно. Но важно то, что греческая мысль связывала этот социальный переворот именно с Тезеем — другом Геракла и непосредственным предшественником Троянской войны.

IV. РАЗЛОЖЕНИЕ ГЕРОИЧЕСКОЙ МИФОЛОГИИ

Патриархат существует только до тех пор, пока имеется в том или ином виде гармония между отцовской семьей и общинно–родовым строем, т. е. пока одно другому здесь помогает. Дальнейшее развитие и усиление отдельных семей или домашней общины означает уже такой рост производительных сил, который не вмещается в рамки родовой общины. Этот рост отдельных семей и падение родовых авторитетов в конце концов приводит к рабовладельческому государству. Но у Гомера есть только отражение далеко зашедшего вперед разложения общинно–родовой формации.

1. Переходный характер гомеровских поэм. В героическом эпосе мы находим уже так называемые фратрии, т. е. объединение родов, и изображение союза племен. Отдельный род уже не в состоянии был сам поддерживать свое существование. Развитие частной собственности и частной инициативы ведет к образованию сословий. Это у Гомера представлено очень ярко.

Появляется родовая знать, или крупные землевладельцы, купцы, полусвободные переселенцы, батраки и даже нищие. Ярко представлено и патриархальное рабство. Цари ведут себя и живут довольно демократически, постоянно встречают критику и постоянно сами критикуют друг друга. Значение совета старейшин при них заметно растет; растет и роль народного собрания.

Энгельс характеризовал подобного рода строй как военную демократию. Это был переход от господства родовой знати в условиях общинно–родовой формации к республике рабовладельческой. Могло ли такое новое положение вещей никак не отразиться на мифологии?

Отцом богов и людей у Гомера продолжает считаться Зевс, но встречаем уже тексты, где его власть изображается далекой от какого бы то ни было абсолютизма. Он многого не знает, его обманывают собственные жена и дочь. Другие боги тоже начинают изображаться почти юмористически. Постоянные ссоры и драки, мелкобытовые заботы сильно снижают образ этих богов. У богинь роскошные туалеты и чисто женские слабости.

От богов не отстают и герои. Эти герои капризничают, пренебрегают военными обязанностями из–за любовных дел, постоянно изменяют своим женам, проводят много времени за пирами. Эта мифология была отражением конца родовой общины.

Гомеровский эпос в этой части отражает переходную ступень между старым, суровым героизмом и новым, утонченным и изнеженным. Примеров беззаветного героизма, всякого рода воинской и мирной доблести у Гомера сколько угодно. Но зато у него же сколько угодно примеров изнеженности и религиозного равнодушия, доходящего до полного свободомыслия и прямой критики авторитетнейших из богов. Это — несомненно канун антимифологического мышления.

2, Поздний героизм. Люди заметно смелеют в этой мифологии, и их свободное обращение с богами заметно растет.

Многие герои начинают вступать в состязание с богами. Дочь Тантала Ниоба считала себя красивее Латоны и, окруженная многочисленными детьми, более счастливой, чем та, имевшая только Аполлона и Артемиду. Правда, последние перебили всех детей Ниобы, и та с горя превратилась в скалу, с которой полились ручьи ее слез. Сатир Марсий состязается с Аполлоном в музыке (Ovid. Met. VI 382—400). Певец Фамирид вступает в музыкальное состязание с Музами, в наказание за что делается в дальнейшем слепым (Ил. II 594—600).

Лидийский царь Тантал, который и сам был сыном Зевса, и пользовался благоволением богов, приглашавших его на Олимп, возгордился своей властью, своим огромным имуществом и своей дружбой с богами, в результате чего похитил с неба амбросию и нектар и стал раздавать эту божественную пищу обыкновенным людям (Pind. 01. I 55—64). Сизиф подсмотрел, как Зевс ухаживает за Эгиной, и тоже стал разглашать эту тайну среди людей (Paus. II 5, 1). Царь Иксион влюбился ни больше ни меньше как в Геру, супругу верховного бога Зевса, и, обнимая тучу, думал, что обнимает Геру {Pind. Pyth. II 21—48). Титий влюбился в Латону, мать Аполлона и Артемиды, за что и был убит этими последними (Ил. XI 576—581). Тантал, кроме того, осмелился угостить богов жареным мясом своего собственного сына (Pind. ΟΙ. I 37—54), а Сизиф пытался обмануть Аид и просил вернуть его на землю якобы для того, чтобы воздействовать на свою будто бы неблагочестивую супругу (Hesiod. Theog. 700—718). Ахилл у Гомера бранит Аполлона последними словами за укрывательство его врага Гектора. А греческий герой Диомед даже вступает в рукопашный бой с Аресом и Афродитой, валя первого на землю и раня вторую в руку (Ил. V 330—339, 846—864). Салмоней и вовсе объявил себя Зевсом и стал требовать себе божеских почестей (Verg. Aen. VI 585—594). Конечно, все эти неблагочестивые или безбожные герои терпят, по мифам, то или иное наказание. Да иначе не могло и быть, покамест существовала мифология, т. е. покамест боги были богами, а герои героями. Но разложение мифологии здесь совершенно очевидно, и это показательно как канун того периода греческой истории, когда мифология либо исчезает окончательно, либо допускается только в служебном и переносном смысле.

3. Мифы о родовом проклятии. Для эпохи разложения героической мифологии характерны мифы о родовом проклятии, которые рассказывают о гибели в том и другом роде нескольких поколений подряд.

Фиванский царь Лаий украл ребенка, отец которого за это его проклял. Отсюда — известные мифы о гибели фиванских царей. Лаий погибает от руки собственного сына — Эдипа. Эдип женится на своей матери Иокасте, не зная того, что она его мать. Иокаста же, узнав, что Эдип ее сын, кончает самоубийством. Сыновья Эдипа, Этеокл и Полиник, гибнут, вступив в рукопашный бой; сын Этеокла Лаодамант гибнет от напавших на Фивы сторонников Полиника, а сын Полиника Ферсандр гибнет перед Троянской войной от Телефа в Мизии, куда греки попали по недоразумению вместо Трои.

Общеизвестны преступления Тантала. Но они были умножены его потомством. Сын Тантала Пелопс за обман своего возницы Миртила, которому он пообещал полцарства за помощь в победе над царем Эномаем, подпадает под проклятие Миртила, в результате чего его сыновья Атрей и Фиест находятся всю жизнь во взаимной вражде. Атрей по недоразумению убивает своего собственного сына, подосланного Фиестом; за это он угощает Фиеста зажаренным мясом его, Фиеста, детей. Свою жену Аеропу, способствовавшую козням Фиеста, он тоже бросает в море и подсылает сына Фиеста к самому Фиесту, чтобы его убить; но этот сын, понявший козни Атрея, убивает Атрея. Оставшиеся в живых два сына Атрея ведут жесточайшую Троянскую войну, по окончании которой одного из них, Агамемнона, из ревности и мести убивает его собственная жена Клитемнестра. Клитемнестру и ее любовника Эгисфа, который был сыном все того же Фиеста, убивает сын Агамемнона и Клитемнестры Орест, за что последнего преследуют подземные мстительницы — Эриннии. И характерно, что очищение от своего преступления Орест получает не только в святилище Аполлона в Дельфах, но и в Афинах, по решению светского суда под председательством Афины Паллады. Другими словами, выход из общинно–родового тупика возникает на путях афинской государственности и гражданственности, т. е. уже за пределами общинно–родовой формации.

4. Самоотрицание мифологии. Но было два замечательных мифа, в которых греческая мифология приходила к тому, что иначе нельзя назвать, как самоотрицанием мифологии.

Прежде всего это была мифология Диониса, но не того старинного Диониса, который носил имя Загрея и которого еще отроком растерзали Титаны. Это тот второй Дионис, который был сыном Зевса и Семелы и который прославился как учредитель оргий и бог неистовавших вакханок. Эта оргиастическая религия Диониса, которая пронеслась бурей по всей Греции в VII в. до н. э„ объединяла в своем оргиазме все сословия и потому была демократической, направленной к тому же против развращенного аристократического Олимпа Гомера.

Самый этот экстаз и экзальтация поклонников Диониса создавали у греков иллюзию внутреннего единения с божеством и тем уничтожали непроходимую пропасть между богами и людьми. Бог становился имманентен человеку. Поэтому мифология Диониса, выдвигая человеческую самодеятельность, лишала ее мифологической направленности. В результате этого возникшая из культа Диониса трагедия использовала мифологию в качестве уже только подсобного (художественного) приема, а возникшая из культа Диониса комедия прямо приводила к изничтожению древних богов, к полному попиранию прежних представлений. И у Еврипида, и у Аристофана мифологические персонажи сами свидетельствуют о своей пустоте и бессмысленности; и потому мифология здесь приходит к настоящему самоотрицанию.

Другой тип мифологического самоотрицания возникал на путях мифологии Прометея. Сам Прометей — божество. Он либо сын титана Иапета, либо сам Титан, т. е. он либо двоюродный брат Зевса, либо даже его дядя. Когда Зевс побеждает Титанов и наступает героический век, Прометей терпит наказание: он прикован к скале в Скифии или на Кавказе. Это и понятно, поскольку Прометей — противник мифологии, связанной с Зевсом. В течение всего героического века Прометей висит на своей скале; и у Гомера, у которого можно найти все что угодно из мифологии, о Прометее нельзя найти ни одного слова.

Но вот героический век подходит к концу, и Троянская война — его последнее большое деяние. Незадолго до Троянской войны, т. е. в самом конце героического века, Геракл освобождает Прометея, и между Зевсом и Прометеем происходит великое примирение.

Что это означало? Это могло означать только торжество прометеевской идеи, т. е. новое воскрешение титанизма, однако уже без того дикого содержания, которое ему было свойственно раньше как идеологии матриархата. Появлялся человек с опорой уже только на собственный разум и на собственные руки, господствующий над силами природы вместо прежнего рабского служения им. Таким образом, Прометей, будучи сам божеством, разрушал веру в божество; и здесь мифология точно так же приходила к самоотрицанию, как она приходила к самоотрицанию и в мифах о Дионисе. Недаром оба мифа расцвели на заре классового рабовладельческого общества, в период формирования греческой демократической полисной системы.

5. Мифы о превращениях. Наконец, говоря о гибели старинной мифологии, мы должны указать еще на один тип мифов, который об этом ярко свидетельствовал. Это — мифы о превращениях, или метаморфозы. Подобного рода мифов всегда было очень много. Но в эллини–стическо–римский период античной литературы выработался специальный жанр превращений, который нашел свое гениальное воплощение в известном сочинении Овидия, которое так и называется — «Метаморфозы».

Обычно здесь имеется в виду миф, который в результате тех или других перипетий заканчивался превращением фигурирующих в нем живых существ в какие–нибудь предметы неодушевленного мира, в растения или в животных. Так, Нарцисс, иссохший от любви к своему собственному изображению в воде, превращается в цветок, получающий такое же название (Ovid. Met. Ill 339—510). Так, Гиацинт после смерти — от нечаянного удара Аполлона умирает, проливая свою кровь на землю. Из этой крови вырастает известный всем цветок гиацинт (там же, X 161—219). Так, Кипарис, застреливший оленя, весьма грустил об этом обстоятельстве и от грусти и тоски превратился в дерево кипарис (там же, X 106— 142).

Если перебрать все явления природы, ее растительный мир, то окажется, что все это когда–то было живыми существами, т. е. понималось мифологически и со временем утеряло свою мифичность. Только людская память сохраняет воспоминание об их давнишнем мифическом прошлом, находя в их теперешнем состоянии поэтическую красоту, но уже никак мифически их не одушевляя. Популярность этого жанра превращений в эллинистиче–ско–римский период античной литературы иной раз свидетельствует о печали людей по поводу невозвратного мифического прошлого и по поводу невозможности иметь старинную наивную и нетронутую веру в буквальный реализм мифа. В других случаях здесь имелась в виду занимательность рассказа и поэтическая гибкость изложения, что тоже не имело ничего общего с наивной мифической верой древности. Трезвость тогдашнего времени допускала только поэтизацию природы и часто только грустные воспоминания о давно прошедших временах детски наивной и реально понимаемой мифологии. Однако такого рода мифы появлялись и гораздо раньше элли–нистическо–римского времени, свидетельствуя о посте-· пенной гибели наивной мифологии.

V. МИФОЛОГИЯ ПЕРИОДА РАБОВЛАДЕНИЯ

Мифология в смысле наивной веры кончилась вместе с общинно–родовой формацией, для которой она была ее идеологией. Однако мифология просуществовала в античном мире до самых последних его дней, т. е. по крайней мере тысячу лет. Правда, мифология этого времени уже не была наивной верой. Она была только формой для совсем других идей, а именно для идей соответствующих периодов античной истории.

Возникновение классового рабовладельческого общества в Греции, возникновение литературы втягивает мифологию в орбиту своего собственного развития. Античная мифология с этих пор уже перестает быть только одним фольклором и становится выразительницей очередных идей классово–рабовладельческого общества. Соответственно стилю каждого данного писателя теперь также и мифология получает тот или иной стиль или то или иное использование, вовсе отсутствующее в ней в периоды ее долитературного развития. В настоящей работе мы не будем заниматься этой историей античной мифологии. Мы ограничимся только некоторыми, самыми общими замечаниями о ней.

Особенно широко использована мифология в греческой трагедии. Но было бы неправильным считать, что перед нами здесь старинные и еще не тронутые никакой рефлексией боги и герои общинно–родового строя. Мы уже видели выше, как Афина Паллада оказалась у Эсхила богиней восходящих демократических Афин. Тот же Эсхил дал нам образ Прометея, полный современных Эсхилу передовых и даже революционных идей. Аякс у Софокла защищает свою геройскую честь от враждебных ему действий Одиссея и других вождей. В «Антигоне» того же драматурга изображается антагонизм семейно–ро–довой традиции и государства. Роль мифологии везде в таких случаях чисто служебная, так что у Еврипида иной раз от этих мифических героев остаются только одни имена. Эти герои являются у него то людьми самыми обыкновенными, даже слабыми, то наделены сильными страстями, но раздираемы внутренними противоречиями.

Мифология периода литературной классики все еще насыщена антропоморфизмом, но он является только внешней художественной формой. В эпоху же эллинизма и вообще последних веков античного мира мифология окончательно вырождается в чисто литературный прием и служит целям формалистической эстетики. Правда, последние четыре века античной философии, в течение которых зарождался, расцветал и вырождался неоплатонизм, ознаменовались философской реставрацией старинной мифологии. Философы, понимая под древними богами те или иные философские категории, строили на них целую систему философии. При этом реставрация древней мифологии доходила иной раз не только до соответствующего культа, но и до разного рода общественно–политических мероприятий вроде тех, которые проводились императором Юлианом. Однако никакая реставрация уже не могла воскресить давно умершую античную мифологию, и в памяти человечества она с тех пор оставалась его прекрасным детством, погибшим в тот момент, когда оно стало вырабатывать научные и научно–философские взгляды на природу.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

При исследовании вопросов античной мифологии представляется правильным руководствоваться такими общими положениями.

I. Мифологическое мышление возникает на самой ранней ступени развития общинно–родовой формации. Обобщенным перенесением представлений и отношений, характеризующих на этой стадии развития общинно–родовую формацию, на мир и природу как раз и является первобытная мифология.

II. Античная мифология не представляет неподвижную, как бы застывшую картину; она должна рассматриваться в ее становлении, постоянном движении, отражающем развитие производительных сил. Античная мифология имела свою тысячелетнюю историю, прошла через длинный ряд социальных эпох. Некогда зародившись, она сначала была в эмбриональном состоянии, далее расцветала и господствовала, наконец, расшатывалась и разлагалась, пока не погибала окончательно.

III. Изложение античной мифологии невозможно без исторической периодизации. В пределах общинно–родовой формации, когда мифология была наивной и совершенно дорефлективной идеологией, такими периодами были матриархат с его тотемизмом, фетишизмом, магией и хтоническим демонизмом и патриархат с его антропоморфизмом, художественно разработанным политеизмом, героизмом и стремлением к соразмерным, гармоничным формам. В пределах рабовладельческой формации, когда мифология стала играть более или менее служебную роль, она прошла период классики, будучи носителем и выразителем полисной (polis — государство) идеологии, и период эллинистический — римский, когда она превратилась сначала в литературный и вообще художественный прием, в аллегорию или сюжет, используемый для формалистических или натуралистических целей. В эпоху позднего эллинизма мифология вылилась у многочисленных неоплатонических философов в отвлеченную и философскую реставрацию.

IV. Античная мифология требует разработки ее как единого и цельного исторического процесса, изучения постоянной борьбы старого и нового.

Каждый отдельный миф не является неразложимой и односоставной семантической и художественной единицей: он есть результат ряда эпох, и наука обязана изучать и точно определять в нем следы этих эпох. Каждый отдельный миф содержит в себе элементы настоящего, рудименты своего прошлого и зерно своего будущего развития, так что каждый миф обязательно и неминуемо всегда есть определенный исторический комплекс.

Обратимся теперь к двум наиболее значительным мифологическим образам и в свете изложенных выше положений исследуем мифологию Критского Зевса и Аполлона в ее историческом развитии.

Часть I. КРИТСКИЙ ЗЕВС

1. ПРЕДВАРИТЕЛbНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ЗЕВСЕ

1. Традиционное представление о Зевсе. С именем Зевса у широкой публики связано представление о древнегреческом верховном, всемогущем божестве, отце богов и людей, непререкаемом властителе вселенной. Это представление, однако (да и то после исключения из него сильной примеси христианской догматики), можно оправдать только для определенных периодов греческой мифологии. Даже Гомер, на котором оно основано, не дает для него настоящих и надежных материалов. Но до Гомера по крайней мере полторы тысячи лет господствовали совсем другие представления о Зевсе. Представления эти чрезвычайно многочисленны и пестры, равно как и те, которые имели место после Гомера. Отказываясь от всяких претензий на полноту, мы все же должны привести хотя бы кое–что для корректирования этого слишком узкого и необоснованного, хотя и чрезвычайно популярного взгляда на мифологию Зевса.

2. Солярно–метеорологическая теория и ее крах. Прежде всего необходимо отвести один из самых закоренелых предрассудков в мифологической науке, созданной либерально–буржуазным сенсуализмом второй половины XIX в., так называемую солярно–метеорологическую теорию, которая как раз в отношении мифологии Зевса проявляла и проявляет до сих пор наибольшую устойчивость. С этой точки зрения Зевс является, как гласят все и научные и популярные руководства, прежде всего богом света и светлого неба. Такое толкование основано на метафизическом изолировании и гипостазировании одного человеческого ощущения, именно зрительного, в то время как миф возникает из самых различных био–соци–альных реакций человека, имеющих место среди ожесточенной борьбы его за свое существование, в глубине плохо расчлененных инстинктов, аффектов и пр. С этой точки зрения дифференцированные зрительные восприятия могут иметь значение в истории мифа только на очень поздних ступенях его развития, но никак не в его начале.

Уже очень распространенная этимология имени Зевса в этом отношении (Div, с так называемой диграммой — «светлый», откуда обыкновенно Dzeys; в эолийском диалекте — Sdeys; Deys — в беотийском и дорийском, иногда Dzes встречается наряду с дорийским Dzas или Dzen, Dzan; критское — Den, Теп, Tan, Tten; иногда называли Зевса Dis, Deipatoros, в латинском — Diespiter, см. № 5 [11]) в настоящее время никак не может считаться доказанной. Виламовиц, Керн и другие вполне основательно ее ограничивали. Может быть, когда–нибудь корень div и указывал на свет или светлость, однако только у критян, по сообщению одного позднего римского писателя (№ 13 b), Зевс (косвенные падежи содержат корень di-) продолжал обозначать «день». В остальном же греческом мире значение света, светлоты в старом индийском Dyaeus исчезло, не говоря уже о том, что у самих индийских племен слово Dyaeus было ближайшим образом связано с Матерью–Землей. Понятие «светлое» старые греки не вкладывали ни в выражение dia theaon («дивная, прекрасная из богинь»), ни в выражение diogenes. Обычный перевод diogenes — зевсорожденный — сомнителен, так как если говорить о смертных детях у Зевса до Трои, то можно назвать только одного ликийца Сарпедона с внуком Идоменеем, да и то мы здесь уходим далеко за пределы собственно Греции. Те же любовные связи Зевса, которые указаны в «Илиаде» (XIV 314— 327), несомненно, есть поздняя мифология (так, Семела, связанная с послегомеровской мифологией Диониса, совсем немыслима для той эпохи, которую описывает «Илиада», Персей же и Геракл для нее сомнительны). Diogenes для грека — это просто «рожденный богом». И этимология слова «Зевс» была ему столь же непонятна, как и этимология слова theos (бог). Следовательно, этимология не дает нам никаких оснований считать Зевса для греков изначально обязательно богом света, неба или Солнца. Этимология — вообще сомнительный источник для установления мифов.

Если у древних греков представление о богах и связывалось с чем–то «светлым», то это были скорее всего огонь и пламя. Боги и демоны — это огненные существа, а не просто «свет». Позднейшая концепция божества как светлого начала принадлежит теогонистам и философам. Theocr. (IV 43) пишет: «…и Зевс один раз оказывается светлым, а в другой раз дождит». Если, согласно Гомеру (Ил. XV 192), он «получил в удел широкое небо в эфире и облаках», то и здесь он все еще не настоящий бог неба, а только бог ясной и пасмурной погоды. Он, правда, у Гомера всегда связан с молнией, но молния у него не ful–gur («блеск молнии»), a fulmen («удар молнии»). В клятвенных формулах у Гомера Зевс тоже не всегда — небо. Так, в клятве (Ил. III 103) Зевс назван вместе с Землей и Солнцем. Таковы противоречивые и неясные представления, связанные с Зевсом и в более позднее время. Что же можно сказать о понятиях Неба и Солнца у первобытного человека? Тогда человек находился во власти единственно знакомой ему общественной силы, во власти родовой силы. Характерный для нее примитивный и стихийный коллективизм допускает только лишь самое незначительное использование сил природы и общества, что ведет к обнаженному проявлению стихийных и чисто животных сторон человека. Когда человек с таким сознанием начинал размышлять о мире, то, очевидно, и о мире он не мог судить иначе как на основании и по типу того же самого сознания, которое создавалось в нем подобно–1 го рода общественной практикой. Максимально далекая от всякой рационализации общественная практика была стихийной и хаотической; а следовательно, и тогдашнее человеческое сознание тоже характеризовалось такими же стихийно–хаотическими чертами. Поэтому и мифология, как тогдашняя идеология, на первых порах тоже отличалась этими же самыми стихийно–хаотическими чертами.

3. Вопрос о единодержавии Зевса. Поразительно то, что в позднейшее время Зевсу посвящено сравнительно мало праздников. Представляется очень странным и то обстоятельство, что Зевсу, по крайней мере в известные нам исторические времена, никогда не было посвящено никаких мистерий. Древнейшие праздники и игры, связанные с Зевсом, это — Немейские и Олимпийские. Не–мейские игры были учреждены очень поздно, а тот Зевс Апесант (одноименный с горой около Немей), которому они были посвящены, мало вспоминался, так как его заслонял миф о походе на Фивы семи вождей, проходивших через Немею и, по преданию, установивших игры в честь погибшего младенца, сына местного царя (Apollod. Ill 6, 4). Это накладывало мрачный отпечаток и на Немейские игры (например, судьи в черных одеждах), и на самого местного Зевса. Этому способствовали другие мифы, связанные с Немеей. Так, например, тут был страшный немейский лев, которого не без помощи Зевса победил Геракл. Такого рода мифологическая атмосфера Немей делала Зевса чисто местным демоном и мешала ему стать богом общего значения. При возникновении Олимпийских игр имелись также первоначально в виду не прямо религиозные цели. Причиной являлась политика тамошних жрецов, Иамидов, которые имели широкие колониальные связи даже еще раньше учреждения Олимпийских игр. Да кроме того, здешний Зевс был только божеством молнии и потому имел достаточно узкое значение. Когда Писистрат ввел олимпийский культ в Афинах, то тут тоже политика играла большую роль, чем религия. Афинский праздник в честь Зевса Полиея (Городского) говорит нам о культе бога горных вершин и города. Диасии были связаны с окончанием зимы и наступлением весны. Эти праздники посвящены здесь местному Зевсу. Нигде тут мы не встретим почитания Зевса как верховного и всемогущего божества. Если кроме Афин брать места преимущественного древнего почитания Зевса, мы не найдем в лице Зевса почитания какого–нибудь универсального божества. Так, в Аркадии мы наталкиваемся то на Зевса Крокеата (Paus. Ill 21, 4) от поселка Крокеи, то на Зевса Каппота (III 22, 1) — облегчающего (ибо тут был камень, сев на который Орест избавился от своего безумия), то на Зевса Скотита, т. е. Зевса мрачного (III 10, 6), названного так, возможно, по мрачнотени–стой роще, или на Зевса Эванема, т. е. Зевса, дарующего попутный ветер. В Элиде был тоже алтарь Зевса Ката–байта (V 14, 10), низвергающегося в молнии.

Имея в виду эти и подобные материалы, можно вместе с Виламовицем (Der Glaube der Hellenen. I. 1931, 226—229) спросить, где же тут господин неба и царь богов? Все это — мифы о захолустном и мелком божестве или демоне, не претендующем на какую–нибудь верховность, всемогущество или универсальность. Миф о Зевсе как универсальном божестве развивался очень медленно и почти не мог оттеснить мифов о древнейшем универсальном боге Посейдоне, с которым ему приходилось делить свою власть. А кое–где он так и остался навсегда мелким местным божеством или даже просто демоном. Поэтому исследовать развитие мифологии Зевса особенно необходимо и интересно.

Образ единодержавного Зевса мог возникнуть только в эллинистическо–римский период, в эпоху создания могущественной Римской империи. Представления об единодержавии наиболее полно были выражены в мифологии римского Юпитера. Поскольку настоящая работа посвящена греческому и даже догреческому Зевсу, мы не можем здесь сколько–нибудь подробно рассматривать мифы о Юпитере, специфика которых очень велика и требует отдельного исследования. Однако для того, чтобы оттенить особенности греческого Зевса, его, так сказать, «мелкопоместность», чисто местное значение, коротко остановимся на весьма интересном материале, приводимом Августином (№ 3), христианским писателем IV в. н. э., который, борясь против язычества, приводил в своих сочинениях массу сведений из античной мифологии, критиковал ее и доказывал ее нелепость с позиций христианства.

Августин указывает, что под бесчисленными наименованиями Юпитера он находит одну и ту же мировую субстанцию, выступающую только в разных своих видах и проявлениях. Существовало огромное количество наименований для этой единой мировой души, или мировой субстанции. Эта субстанция называлась Янусом, когда хотели выразить ее первичность и начальность. Ее называли Термином (terminus — предел) для выражения того, что она есть в мире не только первое, но и последнее; она — Иовис, как высшее; она — Пекуний, как богатство; она — Сатурн, как начало земледелия; она — Гений, как дух всякой вещи и всех вещей, вместе взятых, и т. д. Наконец, она — Юпитер, как начало, превышающее все прочие начала. В Риме это всеобщее и универсальное единство при бесконечном разнообразии частных проявлений было выдвинуто ярче всего.

Августин правильно нашел в римском Юпитере единую субстанцию. Но он трактует ее не язычески, а на манер христианско–еврейских представлений. У него получается так, что эта единая субстанция Юпитера есть универсальная и абсолютная личность.

Субстанция Юпитера действительно едина. Но поскольку античные божества являются только обожествлением тех или других сил природы и общества, постольку и единая субстанция Юпитера отнюдь не есть единственная и абсолютная личность, стоящая над миром. Она попросту самый этот мир, хотя и обожествленный. Римский Юпитер не только не исключает других божеств, но, наоборот, обязательно их предполагает. Всякое отдельное наименование Юпитера, относясь к той или иной обожествленной силе природы или общества, действительно и на самом деле есть наименование отдельного и относительно самостоятельного божества. Все эти божества объединяются в Юпитере, но это нисколько не мешает им быть такими же божествами, как и он, так что разница между Юпитером и прочими божествами есть только разная степень мифологического обобщения. Приводимая нами концепция Августина дает все же наглядную картину римского политеизма и формальной общности огромного количества наименований разных божеств и демонов, восходящих к такой же формальной, но не личной общности первого и основного римского демона, Юпитера.

4. Исходное фетишистско–демоннческое ядро мифологии Зевса и его эволюция. Чтобы дойти до наиболее древних корней мифологии Зевса, надо забыть не только гомеровского Зевса, светлого, мудрого, могучего и прекрасного, надо забыть и все его философские интерпретации с такими категориями, как вечность, всемогущество, вездеприсутствие и т. д. Надо обратиться к самому начальному периоду общинно–родовой формации. Тогда человек был во власти анархических и стихийных сил общеродового быта и не знал ничего, кроме голого инстинкта жизни. О жизни ему не было ничего известно такого, что могло бы в той или другой мере ее организовывать, оформлять и рационализировать. Это был период матриархата. Низкое состояние производительных сил делало здесь необходимым коллективизм. Находясь под действием такого примитивного и нерасчлененного коллективизма, всецело во власти ничем не упорядоченных родовых инстинктов, человечество этой поры представляет себе в этом же виде и всю человеческую природную и общемировую жизнь.

Все существующее оказывалось живым, живущим и умирающим, одушевленным, т. е. все являлось мифом, и притом материальным, материнским мифом о всепорож–дающей и всепоглощающей Матери–Земле. Здесь нет места ни для Зевса, ни для какого–нибудь универсального мужского божества. Универсальна тут только общеродовая жизнь, или, в переводе на язык мифологии, только Земля, только Мать–Земля. Интересно, что даже еще Августин (№ 3) помнит эту смутную и нерасчлененную первобытную мифологию, где мужское и женское смешаны в одно нераздельное целое. Позднее в связи с развитием разделения труда и организующих принципов в первобытном производстве возрастает значение мужского начала, появляются представления о «супруге Земли», Посейдоне, но и то еще в очень примитивной форме, а именно в форме оплодотворяющей мужской силы. Тут тоже нет еще места для Зевса. Только в связи с решительным упрочением мужского начала, что означало приближение матриархата к патриархату, и особенно в связи с представлениями о периодичности жизни и смерти в мире появляется такая мифология, которая отводит более или менее устойчивое место мужскому принципу. Вот это–то и была мифология Зевса, которая вначале мало чем отличалась от общехтонической мифологии Земли и Посейдона, но содержала в себе семена для своего позднейшего могучего развития, увенчанная в конце концов светлым и прекрасным образом гомеровского «отца мужей и богов».

К сожалению, далеко не все стадии этой тысячелетней эволюции мифологии Зевса доступны нашему исследованию. И все же материалы, дошедшие до нас, настолько огромны и разнообразны, что еще в течение весьма продолжительного времени ученые будут спорить и колебаться в интерпретации тех или других смутных деталей, и общие линии этой эволюции еще долго будут предметом кропотливых исследований и острых разногласий. Поэтому предлагаемый ниже обзор источников по мифологии Зевса может рассматриваться только как предварительная попытка.

Античные тексты, приводимые в этой работе, имеют в виду наиболее общую характеристику Зевса (№ 1), а также попытки расчленения его образа, к сожалению, часто весьма примитивные, но относящиеся к довольно ранним ступеням Зевсовой мифологии. Так, Цицерон (Cic. De nat. deor. Ill 21, 53) в своем трактате «О природе богов» пишет о трех разных Зевсах:

«Эти, называемые богословами, во–первых, насчитывают трех Зевсов, из которых первый и второй, по их словам, родились в Аркадии; один от отца Эфира, от этого Зевса будто бы родились Персефона и Дионис; а другой от Урана, от этого, говорят, родилась Афина, которую они называют начальником и изобретателем войны; третьего они называют критским, сыном Кроноса, и гробницу его показывают на этом острове».

Климент Александрийский (Clem. Alex. Protr. II 28, 1, p. 20 St., Коре.) тоже говорит о трех Зевсах:

«Есть и такие, которые насчитывают трех Зевсов — одного, как сына Эфира, в Аркадии, прочих же двух — как сыновей Кроноса. Из них один — на Крите, другой — в Аркадии».

У Теофила (Theophil. I 10, Преобр.) число Зевсов вырастает до восьми:

«Спрошу и я тебя, друг мой, сколько насчитывается Зевсов. Во–первых, есть Зевс Олимпийский, потом Зевс Лациар, Зевс Косский, Зевс Керавний, Зевс Пропатор, Зевс Паннихий, Зевс Полиух и Зевс Капитолийский».

Минуций Феликс (Min. Fel. 21, Преобр.) рисует даже внешний вид различных Юпитеров, соответствующих греческому Зевсу в эпоху Римской империи, когда наблюдается тесная связь греческой и римской мифологии:

«Сам Юпитер вам представляется то безбородым, то имеющим бороду, называемый Аммоном имеет рога. Капитолийский носит молнии, Юпитер Лациар обагрен кровью, а к Юпитеру Феретрию нельзя подойти. Не буду говорить о множестве Юпитеров, столько чудовищ Юпитера, сколько его имен» [12].

Тертуллиан в своей «Апологии» (TertulL Apol. 14, Карн.) пишет:

«И римский киник Варрон ввел 300 Иовисов, т. е. Юпитеров, без голов (sine capitibus)».

(Сравни у него же, Ad. Nat. 1 10, повторение того же самого.) У Арнобия (IV 14) читаем тоже о трех Юпитерах— сыновьях Эфира, Урана и Сатурна. Для понимания нижеприводимых текстов № 2, 4а необходимо иметь в виду следующее: 1) текст Гомера о разделении власти над миром между Зевсом, Посейдоном и Аидом (№ 2) представляет собой, несомненно, позднейшее построение, поскольку вместо исторических этапов мифологии оно дает суммарную и систематическую формулу трех единовременных мифических существ. Кроме того, вызывает большие сомнения роль, отводимая здесь Аиду, ибо можно, подобно Каллимаху (Hymn. I 62), спросить, кто из богов захочет получить по жребию власть над мрачным Аидом? 2) Однако формула эта все же чрезвычайно ценна, поскольку она отражает образ Посейдона, когда–то игравшего в греческой мифологии огромную роль и в дальнейшем смененного Зевсом. 3) Желая понять смысл этих трех мифологических образов у Гомера, один из глубоких античных его комментаторов (№ 4 а) использует для этого пифагорейское учение о монаде (оформляющем единстве), диаде (бесформенном множестве) и триаде (как единстве того и другого, т. е. как о достигнутом оформлении). 4) Зевс, являющийся, согласно этому античному толкованию, принципом мировой жизни в целом, действует здесь в виде трех Зевсов: он есть оформляющее единство в мировой жизни, или Зевс в собственном смысле слова, затем он — бесформенное множество этой жизни, или Посейдон; и, наконец, он — объединение того и другого в виде вечного круговращения этой жизни, или Зевс Подземный, Плутон и Аид. 5) Невольно возникающее здесь недоумение относительно Аида ком ментатор устраняет указанием на существенную связь Аида с Корой, похищенной им дочерью Деметры, периодически возвращающейся из подземного мира на Землю и потому являющейся символом именно вечного круговорота жизни на земле. 6) Такое толкование трех Зевсов у античного комментатора является для нас во многих отношениях ценным, облегчая понимание как самого смысла образа Зевса, так и наиболее важных форм проявления этого центрального образа греческой мифологии. Нельзя оспаривать глубоких исторических корней этого разделения основного Зевса.

5. Античные этимологии имени Зевса. В заключение приведем сообщение греческого грамматика (№ 5) о различных наименованиях Зевса, а также и различные античные этимологии имени Зевса (№ 6). Особенно интересны античные этимологии имени Зевса, которые, не выдерживая никакой критики с точки зрения современной лингвистики, являются тем не менее весьма важным материалом для историка–мифолога, поскольку они вскрывают именно то, как сами греки понимали своего Зевса и его имя. Все античные этимологии слова «Зевс» (в основном они перечислены у философа–стоика III в. до н. э. Корнута, № 6 а, и в Большом Этимологике, № 6 b) можно разделить на две категории: на производные от корня, означающего «жизнь», и от корня, обозначающего «первопричину». Первая категория представлена в весьма разнообразном виде, начиная от самой субстанции жизни и кончая ее внешне–материальными проявлениями.

К первой категории отнесем: I. От dzoe — «жизнь»: 1) Зевс — мировая душа (№ б а, b); 2) Зевс — принцип одушевления и жизни для всего живого (№ 6 а—d; f—h); 3) Зевс — то, что выжило после Кроноса (№ 6 b, i).

II. От dzen и ао — корня глагола aemi — «дуть», «дышать»: Зевс — то, что вдыхает жизнь в живое (№ 6 b).

III. От deyo — «орошаю»: Зевс — ороситель жизни (№ 6 а, b).

IV. От dzein — «кипеть» (№ 6 b, е): Зевс — животворящий огонь, наделяющий жизнью и души, и верхнюю часть атмосферы, воздух (№ 6 a, b, i).

V. Наконец, еще была одна этимология, указывающая на одно из мощных проявлений силы Зевса, а именно производная от слов dza и ауо, где Зевс — то, что издает сильный звук, голос, шум (№ 6 b).

Ко второй категории отнесем понятие первопричины, которое находили в косвенных падежах имени Зевса, т. е. в словах с корнем di-. Но, представляя себе, что фонетически это тот же корень, что и dzey, они выводили это из греческого предлога dia — через, при помощи в том смысле, что «через» Зевса все существует (№ 6 а—d, g).

Все эти античные попытки разгадать имя Зевса для нас чрезвычайно важны, ибо и они тоже в основной своей направленности понимают имя Зевса как «жизнь», «первопричина жизни». Об этом свидетельствует длинный ряд текстов, принадлежащих самым разнообразным авторам и с удивительным единогласием и упорством выдвигающих одну и ту же «жизненную» этимологию. Это — не «бытие», не «идея», не «сила» или «могущество», не «дух», не «материя», не «ум» или «разум», а именно «жизнь» — всякая жизнь: и мировая, и человеческая, т. е. или самая субстанция жизни, или ее перво–принцип, или ее внешнее проявление. Это же делает понятным и орфическую традицию, трактовавшую Зевса как жизнетворного демиурга в отличие от замкнутого в себе и не переходящего ни во что другое титанизма. Отсюда — величайшее значение мифа о борьбе Зевса с Титанами, титаномахии, для всей истории греческой мифологии, мифа, указывающего уже на переход от матриархата к патриархату.

Тексты к I разделу (№ 1—6)

Общая характеристика Зевса как отца людей и богов, владыки мира

1. a) Arat. Phaen. 1—18 (общее о Зевсе).

С Зевса начнем. Никогда мы, как люди, его не оставим

Неизреченным. Ведь Зевсом полны все улицы наши,

Площади все у людей. Им полно также и море

И все гавани. В Зевсе нуждаемся все мы повсюду.

5 Мы ведь и рода его есть. А он человекам вещатель,

Правое в знаках дает и народы к деянию будит.

Память о жизни дает. Говорит о земле наилучшей

Для быков и мотыг. Говорит о правильных сроках

И растенья рыхлить, и всякое семечко сеять.

10 Сам ведь на небе он нам укрепил надлежащие знаки,

Распределивши созвездья. А также умыслил он на год

Звезды, которые бы наилучшие предвозвещали

Для людей времена, чтобы всё без вреда возрастало.

Вот почему славословят его и первым и крайним.

15 Радуйся, отче, великое чудо, великая польза

Людям! Ты — перворождение сам [средь богов].

Да здравствуют также

Музы, премного любезные всем!..

b) Hymn, Horn. XXIII, Верес.

Зевс, меж богов величайший и лучший, к тебе моя песня!

Громкораскатистый, владыка державный, судья–воздаятель.

Любишь вести ты беседы с Фемидой, согбенно сидящей.

Милостив будь, громкозвучный Кронид — многославный,

великий!

c) Hymn. Orph. XV, Недович.

Зевс многочтимейший, Зевс нетленный, в тебе полагаем

Мы и завет и спасенье свое и молитву приносим.

Царь, чрез посредство твоей головы легко появились

Матерь богиня Земля, крутовыйные горные выси,

δ Море, а также и всё, что в пределах содержится неба.

Зевс Кронион, скиптродержец сходяй и духом великий,

Общий родитель, начало всему и всему увенчанье,

Рост подаяй, землетряс, очистительный, всё сотрясай,

Молниевержец, громовник, Перун, насаждатель земли ты.

10 Внемли мне, пестрообразный, здоровье хорошее даруй,

С миром божьим подай беспорочную славу богатства!

Вместо стихов 7—11 одна рукопись (Cod. Thryllitianus) содержит следующие стихи:

Самоотец и блаженных богов, и отец человеков,

Радость нам возлияний и всё, что положено в сердце,

Духом счастливую жизнь и царское вместе здоровье

Миром божьим ущедри и детоводительным славным

Вечно цветущую жизнь благомысленных в нас рассуждений.

Разделение мира на три царства

2. Ил. XV 185—199, Гнед. (слова Посейдона).

185 Так, могуществен он. Но слишком надменно вещает,

Ежели равного честью, меня, укротить он грозится!

Три нас родилося брата от древнего Крона и Реи:

Он — громодержец, и я, и Аид, преисподних владыка.

Натрое всё делено, и досталося каждому царство.

190 Жребий бросивши нам, в обладание вечное пало

Мне вольношумное море, Аиду подземные мраки,

Зевсу досталось меж туч и эфира пространное небо,

Общею всем остается земля и Олимп многохолмный.

Нет, не хожу по уставам я Зевсовым; как он ни мощен,

195 С миром пусть остается на собственном третьем уделе;

Силою рук он меня, как ничтожного, пусть не стращает!

Дщерей своих и сынов для Зевса приличнее будет

Грозным глаголом обуздывать, коих на свет произвел он,

Кои уставам его покоряться должны поневоле!

Различные понимания Зевса—Юпитера—Иовиса у Августина

3. August De Civ. D. VII 9—13, изд. Киевск. духовн. акад. (различные Юпитеры) [13](Иовис и Янус).

(9) Пусть затем изложат свое понятие о Иовисе, которого называют также Юпитером. «Он, — говорят они, — есть бог, имеющий в своей власти причины всего, что совершается в мире». Какую имеет это великую важность, показывает превосходнейший стих Вергилия [Georg. II 490):

«Счастлив тот, кто сумел познать причины вещей*. Но почему ставят впереди его Януса, об этом скажет нам вышеупоминаемый остроумнейший и ученейший муж |Варрон]. «Потому, — говорит он, — что во власти Януса первое, а во власти Иовиса высшее. Но юпитер справедливо считается царем всего. Ибо первое уступает высшему, потому что хотя первое и предшествует во времени, но высшее превосходит достоинством». Это было бы сказано правильно, если бы различались в действиях начало дела — выйти, конец — прийти; или начало дела — предпринять учиться, конец его — усвоить науку; в таком случае первым во всем будет начало, а высшим — конец. Но начало и конец в тон смысле уже распределены между Янусом и Термином. Причины же, усвояемые Юпитеру, суть причины, определяющие действие, а не приводящие его в исполнение; и потому никоим образом невозможно, чтобы им даже по времени предшествовали действия или начало действий. Ибо вещь, которая делает, всегда предшествует вещи, которая делается. Поэтому, если начало действия относится к Янусу, из этого не следует, чтобы начало это предшествовало определяющим действие причинам, которые усвояются Юпитеру. Как ничего не бывает, так и ничто не начинается, чтобы прийти к бытию, если ему не предшествует создающая его причина. Итак, если этого бога, во власти которого находятся все причины всякого созданного естества и всех естественных вещей, народы называют Иовисом и чтут тем, что подвергают его посрамлению, возводят на него обвинения в отвратительных преступлениях, то они делаются виновными в более мерзком святотатстве, чем если бы не признавали вовсе никакого бога. Поэтому им лучше было бы называть именем Иовиса кого–нибудь другого, заслуживающего гнусного и постыдного почета, подставив для большего поношения какой–нибудь пустой вымысел (подобно тому, как Сатурну подставлен был, говорят, камень, который он сожрал вместо сына), чем представлять упомянутого бога и громовержцем, и прелюбодеем, управляющим целым миром н предающимся такому крайнему распутству, содержащим в своей власти высшие причины всякого естества и всех естественных вещей, а в своих собственных действиях добрыми причинами не руководящимся.

Затем, спрашиваю, какое место отводят они между богами этому Иовису, если Янус представляет собой мир? Ведь, по определению Вар–рона, истинные боги суть душа мира и части ее; а отсюда все, что не представляет собою этого (души мира и частей ее), ни в коем случае, по их мнению, не может быть истинным богом. Итак, станут ли они утверждать, что Иовис есть душа мира, так что Янус представляет собою его тело, т. е. представляет собою этот видимый мир? Если они скажут это, то не будет им основания называть богом Януса; потому что и по их мнению бог не тело мира, а душа мира и части ее. Тот же самый Вар–рон яснейшим образом говорит, что, по его мнению, бог есть душа мира, а самый мир этот есть бог, но в том смысле, что как–де человека мудрого, хотя он состоит из души и тела, называют мудрым, принимая в соображение только душу, так и мир называется богом по душе, хотя состоит из души и тела. Следовательно, тело мира само по себе не есть бог; но бог есть или одна душа его, или тело и душа, вместе взятые, но так, однако же, что божественность дается не телом, а душою. Но если Янус есть мир и Янус есть бог, то, чтобы и Иовис мог быть богом, не станут ли утверждать они, что последний представляет собою какую–нибудь часть Януса? Но всеобщность они имеют обыкновение приписывать преимущественно Юпитеру: отсюда известное выражение [Verg. Eel. Ill 60]:

Всё Юпитером полно…

Итак, чтобы и Юпитер был богом, и особенно царем богов, они не могут считать его чем–либо другим, как только миром; и тогда он, согласно с их мнением, будет играть между остальными богами царственную роль. В этом смысле объясняет Варрон и некие стихи Валерия Со–рана в той книге, которую он написал особо от вышеупомянутых о культе богов. Стихи таковы: «Юпитер всемогущий, прародитель царей, вещей и богов; он же и мать богов, бог единый и весь». Объясняются эти стихи в той же книге в таком смысле, что представляют–де его и мужчиною, изливающим семя, и женщиною, принимающей семя; что Юпитер есть мир и что всякое семя он из себя изливает и в себя принимает. «На этом–то основании, — замечает Варрон, — Соран написал: Юпитер — прародитель и мать; и с не меньшим основанием — что он есть один и в то же время все: ибо мир один, и в нем одном всё».

[Юпитер и Янус.]

(10) Итак, если Янус есть мир и каждый из них мир, то на каком основании их два бога, Янус и Юпитер? Зачем они имеют отдельные храмы, отдельные жертвенники, различное богослужение, непохожие статуи? Если это на том основании, что иное значение имеют начала и иное — причины и что значение первых выражается именем Януса, последних — Юпитера, то, когда один и тот же человек в разного рода вещах имеет двоякую власть или двоякое искусство, разве говорят о нем, что это — двое правителей и двое художников, на том основании, что каждая власть или искусство, отдельно взятые, имеют различные значения? Так же точно и единого бога, — хотя он же имеет в своей власти и начала, он же и причина, — разве непременно следует считать за двух богов потому только, что начала и причины суть две вещи особые? Если, по их мнению, так следует, то и самого Юпитера они должны считать за стольких богов, сколько дали ему прозваний по причине разнообразия его власти; потому что все вещи, от которых заимствованы эти прозвания, — вещи особые и различные. Из этих прозваний о некоторых я поговорю.

[Прозвания Юпитера.]

(11) Они назвали его Победителем, Непобедимым, Помощником, Возбудителем, Остановителем, Стоногим, Опрокидывателем, Подпорою, Кормильцем, Румином [сосцепитателем] и многими другими именами, которые пересчитывать было бы долго. Эти прозвания они дали одному богу по причине разных видов его действия и могущества, но не сочинили из него такого же количества богов, сколько этих видов его действия и могущества. Он все побеждает и никем не бывает побежден; он подает помощь нуждающимся; имеет силу возбуждать, останавливать, давать твердую устойчивость, опрокидывать; он, как подпора, держит и поддерживает мир; он будет сосцами или грудью питать животных. В числе этих действий, как видим, есть и важные, и пустые; тем не менее и те и другие предписываются одному и тому же богу. Думаю, что причины и начала вещи, ради которых они из одного мира решили сделать двух богов, Юпитера и Януса, имеют между собою гораздо более сходства, чем поддержка мира с кормлением грудью животных; и, однако же, для двух последних действий, так различных между собою по силе и достоинству, они не нашли необходимости ввести двух богов, а оставили одного Юпитера, по одному действию названного Подпорою, по другому — Румином [сосцепитателем]. Я не скажу, что давать грудь сосущим животным было бы более прилично Юноне, чем Юпитеру, особенно ввиду того, что есть еще богиня Румина [сосцепита–тельница], которая могла бы оказывать ей в этом деле помощь и услуги. Думаю, что мне на это могли бы ответить, что и сама Юнона есть не что иное, как тот же Юпитер, на основании тех же стихов Валерия Сорана, в которых говорится: «Юпитер всемогущий, прародитель царей, вещей и богов; он же и мать богов». Но в таком случае зачем же назвали его и Румином, когда при более внимательном исследовании, быть может, оказалось бы, что он сам и есть та богиня Румина? Ведь если то, что в одном и том же колосе на одного из богов возложена забота о коленце растения, на другого — о кожице зерна, по справедливости казалось недостойным величия богов, то не гораздо ли более недостойно этого величия, что для одной такой вещи низшего порядка, каково кормление грудью животных, потребовалось могущество двух богов, из которых один сам Юпитер, царь всего, и делает это даже не с супругою своею, а с невесть какою–то Руминою? Разве в самом деле он же сам и есть эта Румина? Может быть, для животных мужского пола он — Румин, а для женского — Румина? Я сказал бы, что они не хотели назвать Юпитера женским именем, если бы в вышеприведенных стихах его не называли и прародителем, и матерью и если бы между другими прозваниями я не встречал, что он назывался и Пекуниею. Такую богиню мы встречали между мелкими божествами и упоминали о ней в четвертой книге. Так как деньги (pecunia) есть и у мужчин, и у женщин, то пусть скажут, почему они не назвали его Пекуниею и Пекунием, как называли Руминою и Румином?

(Юпитер и Пекуния.]

(12) А какое превосходное основание они указывают для этого названия? Он, говорят, называется и Пекунией, потому что ему принадлежит все. Достойное основание для божественного имени! Казалось бы, напротив, называть Пекуниею того, кому принадлежит все, крайне унизительно и оскорбительно. Ибо в сравнении со всем, что находится на небе и на земле, что такое деньги в совокупности со всеми без исключения вещами, которыми человек обладает при помощи денег? Это имя дала Юпитеру, конечно, жадность, чтобы любящий деньги представлялся любящим не какого–нибудь бога, а самого царя всего. Совершенно другое было бы дело, если бы называли его богатством. Ибо иное дело — богатство и иное — деньги. Богатыми мы называем людей мудрых, добродетельных, справедливых, для которых деньги или не имеют никакого значения, или же если и имеют, то мало: они богаты более добродетелями, благодаря которым и в самых телесных нуждах бывают довольны тем, что имеют; бедными же мы называем людей жадных, которые вечно стремятся к приобретениям и всегда нуждаются: как бы много у них ни было денег, они не нуждаться не могут. И самого истинного бога мы называем богатым, но богатым не деньгами, а всемогуществом. Богатыми называются и люди денежные, но в душе они нуждаются, если жадны; равно и не имеющие денег называются бедными, но в душе они богаты, если мудры. Какою же, спрашивается, должна казаться на взгляд мудреца та теология, где царь богов носит имя такого предмета, к которому не имел пристрастия ни один мудрец? Ведь если бы эта доктрина учила чему–либо относящемуся к вечной жизни, в таком случае бог, правитель мира, скорее назван был бы не от денег, а от мудрости, любовь к которой очищает от грязи жадности.

[Юпитер, Сатурн и Гений.]

(13) Но к чему распространяться более об этом Юпитере, к которому должны быть относимы, пожалуй, и остальные боги, так что мнение о многих богах останется пустым мнением, так как в своем лице он представляет их всех, — считать ли их его частями или силами или же самого его представлять силою души, разлитою, как полагают, по всему и от частей, из которых состоит настоящий видимый мир, и от многоразличных управлений природою, получившею имена как бы многих богов? В самом деле, что такое Сатурн? «Один, — говорит Варрон, — из главных богов, которому принадлежит власть над всеми родами сеяния». Но из объяснения вышеприведенных стихов Валерия Сорана не видно ли, что Юпитер есть мир и что он из себя изливает все семена и в себя же снова принимает их? Следовательно, он сам и есть тот, которому принадлежит власть над всеми родами сеяния. Что такое Гений? «Бог, — говорит он, — который приставлен и имеет силу к рождению всех вещей». Но кто другой, на их взгляд, имеет эту силу, как не мир, которому сказано: «Юпитер — прародитель и мать». И хотя в другом месте Варрон говорит, что Гений есть разумный дух каждого человека и, следовательно, каждый человек имеет отдельного Гения, но ведь подобный же этому дух мира есть бог; выходит, во всяком случае, что самый универсальный, так сказать, Гений есть именно дух мира. Значит, это и есть тот, кого называют Юпитером. Ибо если каждый Гений — бог, а дух всякого человека — Гений, то следует, что дух всякого человека — бог; если же эта нелепость заставляет останавливаться и их самих, то остается заключить, что богом единственно и по преимуществу они называют того Гения, которого называют и духом мира, т. е. Юпитера.

Различное понимание Зевса у других античных авторов

4. a) Procl. In Crat. 83, 19—84, 5 (комментарий к приведенному выше месту из Гомера о разделении мира между Зевсом, Посейдоном и Аидом).

…А именно, первый Зевс, будучи демиургом Всего, является царем первого, среднего, конечного. О нем и Сократ недавно [Crat. 396 и сл.] сказал, что он — властвующий и царь над всем и что для всего через него жизнь и спасение… Второй же Зевс диадически именуется Зевсом Морским и Посейдоном. А третий — триадически Зевсом Подземным, Плутоном и Аидом. Именно, первый Зевс спасает, демиургирует и животворит самое высокое, второй — вторичное и третий — третичное. Поэтому о последнем и говорится, что он похищает Кору, чтобы он одушевил пределы Всего.

Ср. Hermiae in Plat. Phaedr. 246a.

После единого и [из всего] изъятого Зевса как демиургической монады являются три Зевса: Зевс, Посейдон и Плутон. Это некая Зевсова триада после той [из всего] изъятой монады, после Зевса, сущего до этих трех.

Ср. также весьма важный текст о трех Зевсах у Евстафия к Ил. IX 457.

Таково общее имя Зевса, или Зена, для братьев Зевса, Посейдона и Аида.

b) Athenag. 22, Преобр. [14]

Зевс есть пламенеющее вещество, по учению стоиков, Гера — воздух (Аёг)… Другие иначе объясняют это в отношении к природе. Так, Юпитера называют воздухом в двух естествах, мужском и женском, другие — временем года, которое сообщает благорастворение ему, почему он один избежал Кроноса… Что касается Зевса, то если он есть происшедший от Кроноса воздух, которого мужской пол — Юпитер, а женский — Юнона, почему она и сестра и жена его, то он изменяется; если же он — время года, то он сменяется, а божество не изменяется и не сменяется.

Ср. Мах. Туг. 41, 2 и другие стоические тексты.

Различные наименования Зевса

5. Herodian. De Моп. monodic. 6 (II 911).

Я не могу отрицать того, что этот бог произносится древними очень разнообразно, а именно: и Дис (Dis), и Зен (Dzen), и Ден (Den), и Зан (Dzan), и Зас (Dzas), и Зес (Dzes) — у Ферикида [71 В I Diels], согласно его собственному словообразованию, у беотийцев — и Деве (Deys), и Дан (Dan).

Античные этимологии имени Зевса

6 a. Corn. 2.

Подобно тому как мы управляемся душой, так и космос обладает держащей его душой. И она называется в первичном смысле Зевсом и живущей во всем причиной жизни для живущего. Потому же говорится, что Зевс царствует над всем, как говорится и то, что в нас царствуют наша душа и природа. А Днем мы его зовем потому, что через него (di'ayton) все возникает и сохраняется. У некоторых же он называется Деем (Deys), пожалуй, от слова deyein («орошать» землю и благодаря тому, что он подает живущему живительную влагу). И родительный падеж от этого — Deus, в некотором смысле параллельный с Dios. Живет же Зевс, как говорят, на небе, поскольку там находится наиболее гос–подственная часть мировой души.

b) Etym. Μ. Dzeys. Зевс — бог.

Корнут в своем трактате о греческом богословии [считает это имя происшедшим из того], что он есть душа всего мира, от слова dz06 [жизнь] и оттого, что он есть для всего живущего виновник его жизни. Поэтому он зовется и царем всего подобно тому, как и в нас наша душа. Или [зовется он так потому], что он один выжил (edzese) из детей Кроноса и не был им поглощен. Или же [имя это] от dzen [жить] и от а0 [вдувать], поскольку он есть животворное дыхание. Или — от dza [очень, весьма] и ауб [издавать] звук, ибо он тот, кто издает сильный звук. Или — от deos [страх, боязнь], ибо он — страшен. Или — от deyd, brechd, deyso [орошаю], Деве и Зевс, потому что этот бог — дождевой. Или — от dzesis [кипение], так как он есть самый теплый воздух, или от dzeo [киплю] — Зевс, как от treo [дрожать] — Трей и Атрей. Обозначает же [слово Зевс] четыре [момента]: 1) самого бога, или небо, как о том у Гомера [Ил. XIII 1]: «Зевс и троян и Гектора к стану ахеян приблизил»; 2) Посейдона, как о том читаем [Од. V 291]: «И великие тучи поднявши, трезубцем воды взбуровил и бурю воздвиг»; 3) подземного бога, как [Ил. IX 457] «Зевс подземный…» [о Плутоне]; и 4) Солнце…

Ср. Etym. Gud. 230, 16 и сл.

c) Ps.'ArisL De mundo 7, 401а 15.

Зовем его и Зеном, и Днем, пользуясь этими именами одинаково, как будто бы мы говорили о том, через кого (di*hon) мы имеем жизнь (dzomen).

d) Plat. Crat. 386ab, Карп.

Ведь имя «Зевс» есть просто как бы слово; разделив же его надвое, одни из нас пользуются одной его частью, другие — другою; одни, то есть, называют его Зеном (Dzfcna), другие Днем (Dia). Сложенные же в одно, эти части выражают природу бога — что и свойственно, говорим, делать имени; ибо ни в нас, ни во всех других нет ничего, почему бы кто больше был причиной жизни (toy dzen), чем правитель и царь всех. Итак, следует, что он правильно называется богом, через которого •сегда получают жизнь (di'hon dzen) все существа живущие. Но это выражение распалось, как говорю, надвое — на имена Дня и Зена.

e) Plut. Plac. Phil. 878а.

Зевсом он [Эмпедокл 21 А 33 Diets] называет кипение (dzesin) и эфир.

f) ApuL De mund. 37.

Юпитер — от «помощи» (a iuvando), которого греки совершенно правильно называют Зеном, поскольку он есть творец нашей жизни (Vi–tae nostrae auctor).

g) Ael Aristid. 9, 23.

Зевсом зовется он потому, что он является у нас виновником жизни и существования (oysias) для каждого…

Кроме того, мы говорим о Дие, употребляя имя, обозначающее причину, поскольку через него (di'ayton) все происходит и произошло.

h) Athen. VII, 33, 289а.

…Он велик разумом, ибо он один является виновником жизни (dzen) для людей…

г) Lact. Inst, divin. I 11, Карн.

…Имя, означающее вместе и огонь, и жизнь не потому, чтобы он был одушевлен небесным и божественным огнем, еще менее, чтобы он был в состоянии сообщать жизнь всему существующему, что принадлежит единому богу, но потому, что он был первым из Сатурновых сыновей, которому судьба сохранила жизнь.

Кроме всех вышеприведенных текстов важные для этимологии Зевса: Schol. II. BD XV 188, АВ 189; Мах. Туг. 41, 2, Myth. Vat. I 105, III 3.

II. ВВЕДЕНИЕ В МИФОЛОГИЮ КРИТСКОГО ЗЕВСА

Остановимся на Критском Зевсе, поскольку Крит .благодаря произведенным на нем за последнее время раскопкам являет нам и наиболее древние догреческие слои мифологии и, кроме того, там находят материалы, служащие непосредственным предвозвестием и самой классической Греции.

1. Предварительные сведения. Необходимо иметь в виду, что пестрота и сложность критской этнографии и культуры превосходит материковую Грецию. Партикуляризм и кантональность Крита, этого небольшого острова, изборожденного в разных направлениях горами, вела к тому, что там имелось не менее восьми религиозно–мифологических центров и не меньше двадцати пяти культовых названий для Зевса. Население Крита благодаря его срединному положению между Европой и Азией всегда представляло смесь восточных и греческих элементов. Можно утверждать, что немного ранее половины второго тысячелетия Крит подвергся нашествию и колонизации со стороны эоло–ахейцев. Так, в Кноссе мы находим бео–тийские элементы, в Гортине — фессалийские. Около 1100 г. произошла дорийская колонизация Крита. Эти два вторжения оказали, конечно, большое влияние и на нравы, и на язык, и на мифологию Крита. Основным и всевластным божеством этих отдаленных тысячелетий следует считать Мать–Землю, которая проявляет себя и как таковая, и в бесчисленных отдельных видах, и в формах неодушевленной и одушевленной природы. Мужское божество на этой ступени развития вторично и второстепенно. Мать–Земля рождает все из себя самой; и только на поздних ступенях этой матриархальной религии появляется мужской коррелят богини, да и то сначала спорадически или периодически, единственно только для оплодотворения Великой матери. Необходимо тут же сказать, что таким мужским божеством, даже в этой подчиненной форме, все–таки был в Греции не Зевс, а Посейдон.

2. Географические центры. Ида. Очень важно ясно представлять себе географическую сторону критской мифологии. Под словами «Критский Зевс» надо понимать Зевса горы Иды и Зевса горы Дикты, хотя культ Диктей–ского Зевса только филиал идейского культа. В. Али (Aly W. Philolog. LXXI 460 и сл.) и А. Кук (Cook А. И 2, 327 и сл.) дают следующие археологические и филологические материалы о Зевсе на Иде, Дикте и в других местах Крита. [15]

Ида —лесистая гора. Ряд лингвистов указывает, что об этом говорит и сама этимология этого названия (ср, Paus. X 12, 7: «Местности, покрытые густым лесом, люди называли тогда Идами»). Знаменитая пещера предполагается на вершине Иды. Сейчас это пустынная местность, но в древности здесь была обширная кипарисовая роща. О кипарисах и ивах говорит несколько источников (№ 8 а—f). Кипарисы, между прочим, указывают на культ Реи или Зевса (ср. об их стволах, идущих на крышу храма Реи и Загрея, в еврипидовских «Критянах» — № 21 b).

Около пещеры были обделанные железом камни в форме человеческого пальца, так называемые идейские пальцы, рассматривавшиеся, может быть, как перуны Зевса. Теофраст (№ 8 а) свидетельствует о наличии разного рода посвятительных даров в идейской пещере. Остатки их были собраны в Кандийском музее. Среди них нет ничего, относящегося к микенскому периоду, и даже почти ничего нет раньше 600 г. до н. э. Поскольку Ида видит солнце еще до его восхода (№ 8 g и Prise♦ Per. 527), то нет ничего невероятного в том, что эта гора в понятиях древнего грека рано связывалась с представлением о Зевсе. Еще в V в. до н. э. почитали Идейского Зевса (кроме «Критян» Еврипида—Полибий в № 81). Имя божества — Зевс Идейский, как об этом гласит одна поздняя надпись. Быть местом рождения Зевса претендовали кроме Иды также горы Эгейон и Дикта. Но можно утверждать, что миф во всяком случае трактовал Иду как место, куда Зевс был перенесен после рождения. С Идой связывается и все воспитание Зевса, о котором и говорят теогонические мифы. Тут и–знаменитая коза, вскормившая Зевса, Амальфея, тут и Орел, о котором интересно рассказывает грамматик и комментатор Сер–вий (Aen. I 394, № 62 е), и найденные на Крите монеты с изображением орла и надписью: «Зевс Идейский». Поклонение Зевсу Идейскому было широко известно во всем древнем мире. Сама пещера была в 20 милях от Кносса по прямой линии и соединялась с последним хорошей дорогой. Около пещеры был луг, посвященный Зевсу (Diod. V 70); последний, как повествует Диодор, сделал пчел бронзового и золотого цвета и не боящимися дурной погоды в награду за свое воспитание.

О культе в пещере почти ничего не известно. Говорили о нисхождении Пифагора и критского полулегендарного мудреца Эпименида в эту пещеру. Недалеко от этой пещеры был храм Зевсу Идейскому (согласно «Критянам» Еврипида). Здесь и совершались вакхические оргии в честь Зевса Идейского. Имеются сведения о посылке Гортиной и Ризенией (местности на Крите) ежегодной жертвы Зевсу Идейскому. В эллинистическое время Зевса часто называли Bidatas, т. е. Idatas (Идейский). В 150 г. до н. э. в клятвенном договоре между городами Лит–том и Олосом упоминается Зевс Будатас. В 100 г. до н. э. договор между Гортиной и Иерапитной, с одной стороны, и Прасом — с другой, также упоминает храм Зевса Будатас.

Несмотря на очень большую вероятность локализации Зевсовой пещеры в указанном выше месте Иды, абсолютной уверенности у археологов все же не имеется. Этой пещерой может считаться и ряд других пещер, тщательно изученных учеными. Обо всем этом материале смотри у Кука (Cook II 2, 934 и сл.); там же указаны и найденные в них изобразительные материалы.

В мифах идейского культа рассказывалось о рождении и смерти Зевса. Главными источниками, свидетельствующими об идейском культе, являются разные изображения на посвятительных дарах, которые несли на себе следы искусства, характерного для родины тех или иных жертвователей. Тут мы находим черты и восточного, и ионийского, и протокоринфского стилей. Древнейшими литературными источниками служат: Гесиод о Зевсе на Крите (№ 61 а), фрагмент Еврипида из «Критян» (№ 20 b) и теогония (приписанная Эпимениду) от IV в., сохранившаяся в V книге Диодора («№ 64) и у александрийцев (№ 62—65). Прочее, как, например, сообщение Порфирия, — позднего синкретического происхождения и требует весьма осторожного и тщательного анализа.

Уже вторичным в сравнении с идейской мифологией Зевса является то, что мы знаем о нем из Диодора и других источников, а именно: Омфалийское поле, где новорожденный Зевс потерял свой пуп; брак Зевса и Геры на реке Ферен, к западу от Кносса; битва с Гигантами; рождение Афины на реке Тритоне. Самое главное, самое специфическое и самое оригинальное в критской мифологии Зевса — это, конечно, мифы о рождении и смерти Зевса, т. е. прежде всего идейская мифология  [16].

Некоторые источники упоминают о каких–то световых явлениях, происходивших в идейской пещере в связи с празднованием Зевсова рождения. Можно думать, что этот праздник справлялся в декабре, тогда же, когда и ферские и родосские праздники Зевса. Обращает на себя внимание уже не раз упомянутый выше очень важный фрагмент из «Критян» Еврипида. Из обращения ми–стов (посвященных в таинства) к Миносу видно, что мы имеем здесь дело с самыми настоящими монахами, жившими вблизи святилища Зевса и проводившими жизнь в строгой аскезе. Прием в монахи совершался в особой обстановке, среди оргий в честь Загрея, этого по преимуществу хтонического божества — ипостаси Критского Зевса, хотя этот последний и сам по себе достаточно хто–ничен. Этот критский Загрей, Великий Ловчий, напоминает и великого беотийского охотника Ориона, и знаменитого охотника Актеона, растерзанного своими собственными собаками. Зевсовых монахов, служащих своему богу в экстазе, с кровавыми жертвоприношениями, отличает аскетизм, пост, молитва и чистая жизнь.

Наконец, имеются интересные материалы относительно того, что можно было бы назвать персонификацией Иды и ее символическим толкованием (№ 8 η—о). Ида оказывается здесь дочерью Мелиссея и Амальфеи, сестрой нимфы Адрастеи, символизируя собой внешнюю, неподвижно–материальную сторону божественного промысла. Она же — и одна из кормилиц новорожденного Зевса (кроме текста № 8 о ср. Hyg. Fab. 182, где, по корректуре Мункера, дочери Мелиссея Амальфея, Адрастея и Ида оказываются дочерьми Океана, а также Paus. VIII 47, 3, где Ида — среди других воспитательниц Зевса). Эта же нимфа, или богиня (Ида), была и во Фригии, на знаменитой Троадской горе, получившей от нее свое имя (имеются изображения на монетах). Этот образ горы–нимфы восходит к общему эгейскому и малоазиатскому мифу Великой матери (№ 8 р).

Идейский культ и идейская мифология Зевса нашли себе немалое распространение. Идейскую пещеру в Олимпии знает Пиндар (ΟΙ. V 18 — «досточтимая идейская пещера»). Куретов, спутников и охранителей младенца Зевса на Крите, мы находим на Фере, в Эфесе и в других местах, особенно в восточном Крите с его почитанием Диктейского Зевса.

3· Дикта. Гора Дикта является другим основным религиозно–мифологическим центром культа Зевса на Крите. Эванс отождествлял Дикту с горой Ласити, а диктей–скую пещеру — с пещерой Психро на Ласити. Однако это вызывает сомнения, поскольку Эванс расходится здесь с древней топографией (9 а—с). Белох и другие не отождествляют Дикту с Психро, но относят Дикту к городу Прасу в восточной части Крита. К этому взгляду впоследствии примкнул и Эванс. Наука не располагает сейчас еще данными о местоположении Дикты и диктейской пещеры. Культ Диктейского Зевса засвидетельствован одной из присяг в Итане, оставшейся в надписях III в. до н.э., также и в Иерапитне, 139 г. до н.э. Древний храм был обнаружен к югу от Итана и к востоку от Праса, в Палекастро. Это огороженный участок с большим количеством храмового изобразительного материала. Может быть, этот храм был связан с Диктейским Зевсом. Не было недостатка в персонификации также и горы Дикты: это была критская нимфа, убежавшая от преследования Миноса (кроме № 9 а, d см.: Callim. Hymn. Ill 190 и сл.).

4. Восточный Крит. Крайний восток острова с его городами Итаном и Прасом, а в дальнейшем также и Иерапитной отмечен почитанием Зевса. Последнее засвидетельствовано эпиграфически и для Палекастро, и для так называемого Алтарного холма в Прасе; возможно, это было одно и то же святилище. Но Зевсово богослужение началось здесь не раньше архаически–греческого времени, об этом говорит и употребление изображений бога. Многочисленные факелы, найденные в Палекастро, говорят о ночных служениях. Зевс изображается молодым, безбородым; его выкармливают звери; фигурирует овца, кормящая молоком. Запрещалось вкушение свинины (малоазиатский мотив). На хтонизм здешнего Зевса указывает и Цербер, поставленный для охраны священного округа, золотой, сделанный Гефестом, но живой. Страбон (9е) говорит о попытках увезти этого Цербера из Праса (ср. Schol. Od. XIX 518). О хтонизме говорит и положение данного святилища в болотистой местности на месте старого минойского города.

Для восточного Крита важна еще одна географическая локализация. Именно, любопытные материалы содержат гимн Критскому Зевсу, вырезанный во II— III вв. н. э. на камне из Палекастро, восстановленный и изданный Мерреем в «Ежегоднике британской школы» (Annual of the British School XV), но составленный значительно раньше (если не в VII в. до н. э., как думал Джебб, то во всяком случае не позже 300 г., по Меррею), Текст этого гимна имеется и в упомянутой работе В. Али [17]откуда мы его и переводим.

1 Ио!

Дитя величайшее, привет от меня.

Сын Кроноса, всемогущий в блеске!

Ты пришел, ведя демонов, —

приди же к Дикте на свою годовщину

и возрадуйся песне,

которую мы тебе выбиваем на арфах,

смешивая вместе с флейтами,

и которую мы воспеваем, стоя вокруг

твоего прекрасно–оградного алтаря!

Ио!

2 Ибо тут тебя, бессмертное дитя,

прияли от Реи щитоносные пестуны

и скрыли, танцуя ногами.

Ио!

3 (Строфа не сохранилась, кроме трех бессвязных слов.)

4 Из года в год изобилуют Оры,

и смертных сдерживает Дика,

и всех диких животных окружила

любящая счастье Эйрена,

Ио!

5 Прыгни [устремись с оплодотворением] нам в наши

[винные] чаши,

и прыгни в наши прекраснорунные стада,

и прыгни в наши плодовые поля

и в урожайноносные ульи.

Ио!

6 Прыгни также и в наши города,

прыгни и в мореносные корабли,

прыгни также и в новые поселения,

прыгни и на наши прекрасные уставы [законы и обычаи]!

Ежегодно возвращается на Дикту молодой бог Зевс, приветствуемый в песнях своими почитателями. В. Али подчеркивает, что Зевс тут уже не рождается ежегодно, а только появляется после зимнего пребывания среди демонов (может быть, в виде Загрея). Тем не менее в окружении Зевса фигурируют Рея и Куреты. Куреты же эти ведут нас к орфической теогонии Диодора, а не к Гесиоду. Зевс связывается с представлением об утренней заре, посещает города, поля и пр.; и это посещение — бурное. Зевс проносится (прыгает, скачет). По–видимому, здесь некоторого рода орфическая переработка древней идейской мистической мифологии Зевса в направлении традиционно–эллинском, в стиле позднейшего почитания Зевса в Олимпии.

5. Юкта, Психро и др. Важным географическим центром, связанным с культом Зевса, была гора Юкта. Юкта — горный хребет, тянущийся с юга на север в направлении Кносса, высотой до 2070 футов. Каллимах в гимне к Артемиде (III 190—194) рассказывает (по мнению некоторых), что Минос, от которого нимфа Бри–томартис бежала в море, превратился в гору Юкту (название производилось без достаточных оснований от dioco — «преследую»). С запада одна из этих гор действительно сильно напоминает человеческое лицо с бородой. Эванс говорит, что это профиль Зевса, а Кук полагает, что Зевс в сохранившихся поверьях заменил Миноса. Юкта действительно считалась могилой Зевса, а по схолиям к Кал–лимаху (Hymn. I 8) ее первоначально считали могилой Миноса. Переходы от царя к богу в мифологии — вообще постоянное явление. Источники о могиле Зевса на Крите— Порфирий (Vit. Pyth. 17, p. 25, в № 26), Каллимах (Hymn. I 8, в № 63) и Арнобий (IV 4 и 25).

В известном месте «Теогонии» Гесиод, рассказывая о рождении Зевса, говорит не об Иде и не о Дикте, но о какой–то Эгейской (Козьей) горе (Theog. 484), куда Рея якобы перенесла новорожденного Зевса.

Связь местности Ликт с горой Эгейон, установленная в приведенном рассказе Гесиодом (Theog. 477), заставила многих ученых увидеть Зевсову пещеру в пещере Психро на горе Ласити, поскольку эта пещера находится только в четырех с половиной часах ходьбы от Ликта и поскольку здесь было найдено много остатков приношений начиная со среднеминойского периода. Пещера эта идет в глубину на 200 футов до подземного источника и содержит несколько сталактитовых зал. В верхней части пещеры — алтарь из грубо отесанных камней со столом для возлияний; дверь ведет к мощеному участку, окруженному циклопической стеной. За этой оградой были естественные туннели, соединявшие эту верхнюю часть пещеры с нижними залами и с водными каналами в центре горы. В верхней пещере около алтаря были найдены мечи, ножи, топоры, браслеты, остатки керамики, двухколесные тележки с быками и баранами (модели), изображения быков, ножи с ручкой в виде человеческой головы, шпильки, дротики, кинжалы, кольца, проволочные иголки, миниатюрные круглые щиты и целые сотни глиняных изделий для пищи и курений, глиняная маска с раскрашенными охрой бровями, губами и ресницами, орнаменты на рукоятках мечей из слоновой кости, различные костяные туалетные изделия, небольшие алтари в виде столиков. В священном участке — меньше металла, но масса минойских глиняных изделий. Тут же черепа диких козлов, быков, баранов, ланей, свиней, собак — остатки жертвенных приношений. В нижних залах — бронзовые статуэтки, изображающие египетского бога Солнца Аммона Ра (отголосок отождествления Зевса с Аммоном Ра). Масса различного материала найдена и в нижних частях этой огромной пещеры. То же и в боковых залах. Среди найденных материалов не последнюю роль играет и двойной топор. Хогарт прямо считает эту пещеру местом культа Зевса–Лабриса. Но вне зависимости от того, связана ли пещера Психро с мифом о рождении Зевса, или это мнение ошибочно, ее огромное религиозно–мифологическое значение совершенно несомненно; это явствует уже из одного перечисления найденных в ней изобразительных материалов.

Об остальных критских Зевсах мы знаем очень мало. Так, Зевс Вельхан (Velchanus) на монетах в Фесте, изображаемый с петухом, явно указывает на утреннюю зарю, т. е. на огонь и свет. Виламовиц связывает этрусский корень velchi именно с критским Вельханом; отсюда, по его мнению, и римский Volcanus. Вельхан невозводим к индоевропейским корням, не является греческим словом: это явствует уже из сочетания звуков lch.

Точно так же Зевс Скиллий (Skyllius) в настоящее время уподобляется морскому богу Зенопосейдону из города Миласы в Малой Азии и сопоставляется с морским чудищем Сциллой и со знаменитым Геродотовым (VIII 8) водолазом Скиллием. Если это сопоставление правильно, то в Критском Зевсе Скиллии мы тоже имеем небезынтересный образец хтонического Зевса.

Тексты ко II разделу (№ 7—9) Основной миф о Критском Зевсе

7. Каллимаха, Диодора и другие тексты, относящиеся к мифу о рождении, воспитании и смерти Зевса на Крите и являющиеся вообще центральным содержанием мифологии Критского Зевса, см. в разделе VII.

Гора Ида и ее окружение — место рождения и воспитания Зевса

8. a) Theophr. Hist. Plant. Ill 3, 4 (идейская пещера).

На Крите много плодоносных тополей [осокорей]. Один находится у входа в Идейскую пещеру. На нем подвешены приношения. Другой же, небольшой, — рядом.

Ср. там же, II 2, 10 (вывезенный с Крита осокорь теряет свою плодоносность. Arist. De mirab. auscult. 69).

b) Там же, IV I, 3.

Говорят, на Крите, на Идейских и так называемых Белых горах, на самой их вершине, где никогда не сходит снег, находится кипарис, ибо последний больше всего растет в лесах и вообще на этом острове и на его горах.

c) Nicandr. Ther. 585.

[Да не скроются от тебя)… семена зонтичного растения и идейского кипариса.

d) Verg. Georg. II 83 и сл., Шерв.

Есть вид на один из вязов могучих,

Также ив и крушин и идейских дерев кипарисов.

e) Claudian. De rapt. Proserp. Ill 370 (богатое, но слишком обильно разукрашенное позднейшими поэтическими приемами изображение похищения Деметрой двух кипарисов с Иды, причем Клавдиан путает критскую Иду с троадской).

f) Plin. Nat. hist. XVI 110.

Однако существует предание, что на острове Крите при самом спуске в пещеру Зевса одна ива в период созревания обыкновенно дает семена твердые и деревянные, величиною с горох.

g) Solin. XI б (Ида видит солнце до его восхода). Lucr. V 663 и сл., Петровск.

Это, как носится слух, наблюдается с Иды вершины:

Там пред рассветом огни врассыпную летящие видны;

Сходятся шаром, потом они будто и круг образуют.

h) Solin. XI 14 (о разноцветных камнях около идейской пещеры в связи с мифом об идейских дактилях).

Также имеется камень под названием «идейский дактиль», местный для данного острова, цвета железа, похожий на большой палец человека.

Ср. Plin. Nat. hist. XXXVII 170; Isid. Etym. XVI 15, 12.

i) Antonin. Liberal. 19, Алекс, (о световых явлениях в идейской пещере), см. ниже, № 62 с.

j) Diog. L. I 109—111, VIII 3 (Эпименид и Пифагор в пещере, см. ниже, № 26 а; также Мах. Туг. X 1, № 26 b).

k) Porphyr. Vit. Pyth. 17 (Пифагор в идейской пещере). См. ниже Ня 26 с.

1) Polyb. XXVIII 14, 3, Мищ.

…Единение городов их [кидонийцев и аполлониатов] скреплено было клятвенным договором, помещенным у святилища Зевса Идейского.

m) Lact Plac. In Stat. Theb. IV 105 (указание на длительность идейского культа).

Олен, государство Аркадии, в котором, как говорят, коза Амальфея вскормила Зевса. Тем самым в культ Зевса вошла Ида, гора на Крите, где почитается Зевс…

n) Hermiae in Plat. Phaedr., p. 148 (персонификация и символизация Иды).

Адрастея — одна и та же богиня из пребывающих в Ночи, происходит от Мелисса и Амальфеи. Ибо Мелисс берется с точки зрения заботы о вторичных [сущностях] и промысла, Амальфея же — от непоколебимости (to aclines) и несмягчаемости (me malthassesthai). Из непоколебимого промысла происходит Адрастея, а она — сестра Ейды [Иды].

Ида, прекрасная видом, и ей сестра Адрастея.

Итак, она единично собирает и содержит в себе самой мерило всего этого, всех вместе законов, и мировых и премирных, относящихся как к судьбе, так и к Зевсу, [ибо существуют законы и Зевсовы, и Кроносо–вы, божественные, премирные и надмирные]. Это и есть богиня Адрастея, названная так потому, что положенное и законоположное от нее является неспособным к распадению. Поэтому .и говорится, что она производит большой шум перед пещерой Ночи. «Он дал Адрастее в руки медные бубны…»

Действительно, говорят, что она производит шум кимвалами в преддверии пещеры Ночи для того, чтобы все стало послушным ее законам. Ведь внутри недоступности Ночи восседает Фанет, а посредине — Ночь, пророчествующая богам, Адрастея же — в преддверии, за–конополагающая для всех божественные установления. От тамошней Дики она отличается, как законополагающая от судебной. Именно, тамошняя Дика является, как говорят, дочерью тамошнего Закона и Благочестия; эта же Адрастея, происходя от Мелисса и Амальфеи, является охватывающей и самый Закон. Вот почему и говорят, что они питают Зевса в пещере Ночи, поскольку это открыто говорит богослов. Это о последнем утверждает и Платон, ибо он его делает демиургом и распределителем установлений для космоса. Установление же дается от Адрастеи и для богов, ибо порядок в них существует благодаря этой богине, и дается он для спутников богов, и всем вообще, и каждому в частности.

о) Apollod. I 6 (Адрастея и Ида, дочери Мелиссея, кормилицы Зевса на Крите, см. ниже, № 62 d).

Ср. Plut. Quaest. conv. Ill 9, 2 (кормилица Зевса Ита или, может быть, Ида).

р) Lucr. II 610 и сл., Петровск. (Ида — Великая Мать).

Люди различных племен по старинным священным заветам

«Матерь Идея» ее именуют и толпы фригийцев

В свиту дают ей затем, что из этого края впервые

Злаки расти на земле, по преданию, начали всюду..

q) Etym. Μ. Ide.

Ида — высокая гора. Название происходит от idein, [«увидеть»]. Это — место, откуда можно наблюдать все на далеком расстоянии.

Ср. Procl, In R. P. I 136, 18 (Ида в Троаде, место бракосочетания Зевса и Геры, трактуется как «место идей»), г) Procl. In Tim. 30 b (I 408 Diehl).

…Мать бога и Ида, от которой происходит всякая последовательность, [seira — цепь,] душ…

s) Мах. Туг. VIII 1 (Ида — в качестве кумира Зевса). Первобытные люди называли вершины гор кумирами Зевса, например Олимп, Иду и горы, которые приближались к небу.

Гора Дикта — место рождения и воспитания Зевса

9. a) Strab. X 4, 12, Мищ. (топография горы Дикты).

Прас был городом етеокритян, почему здесь и стоял храм Зевса Диктея. [То же утверждение у Страбона выше, X 4, 6.] Самая Дикта лежит недалеко оттуда, а вовсе не там, где помещает ее Арат, [Arat. Phaen. 33, см. ниже, b] — «близ горы Иды». На самом деле Дикта отстоит к востоку от Иды на 1000 стадий, а от Самония — на 100. Между Самонием и Херонесом расположен был Прас в 60 стадиях над морем. Разрушили его жители Иерапитны. Полагают, что Каллимах, [Callim. Hymn. Ill 190—199,] ошибается, что Бритомартис, убегая от насилия Миноса, прыгнула с Дикты в рыбацкие сети (Dictya), почему и прозвана была кидониатами Диктинною, а гора — Диктою. Но дело в том, что Кидония находится не по соседству с этими местами, а лежит на западном краю острова. Гора в Кидонии — Титир, на ней есть и храм, но не Диктей, а Диктинний.

b) Aral Phaen. 33.

На благовонной Дикте–горе, вблизи горы Иды…

Ср. Schol. к этому месту.

c) Apoll. Rhod. IV 1635—1640, Церет., см. ниже (№ 18). Agaphool. ар. Athen. (№ 19 b). Luc. Dial. шаг. XV 4 (Νδ 42 а).

d) Serv. Verg. Aen. Ill 171.

Диктейская гора — на Крите, названная по нимфе Дикте, которая там почитается. На этой горе Зевс называется «высоким», как у Вергилия, [Georg. IV 152]: «Пчелы владыку небес вскормили в пещере дик–тейской».

Диктейская гора — на Крите, где растет трава диктамн (Dictam–nos), которая, будучи приложена к ранам, обыкновенно извлекает попавшее туда железо. Гора эта названа по нимфе Дикте, которая там почитается. Когда царь Минос ее полюбил и преследовал ее по диким местам, она ради сохранения чистоты бросилась в море и, извлеченная сетями рыбаков, была возвращена назад. Царь воздержался от нее и приказал назвать именем Дикты это место.

e) Strab. X 4, 12, Мищ. (золотой пес в Прасе).

Из Лебена родом был Левкокома и влюбленный в него Евксинфет, сведения о которых сообщает Теофраст, [frg. 113,) в трактате о любви. Один из подвигов, которых потребовал Левкоком от Евксинфета, состоял в том, чтобы добыть собаку из Праса.

f) Min. Fel Oct. XXI, Преобр.

Эвгемер перечисляет времена рождения, отечества и погребения богов и указывает их по провинциям — Диктейского Зевса, Дельфийского Аполлона, Фарской Изиды и Элевсинской Деметры.

g) Verg. Georg. II 536 и сл., Шерв.

Раньше скиптра царя Диктейского, даже и раньше, чем нечестивый стал род душить быков для съеденья, жил Сатурн золотой на земле подобною жизнью.

Stat Theb. Ill 481 и сл.

Благостен дух и того, кому ты с Дикты счастливых птиц посылаешь для знаменья…

h) Etym. Μ. 276, 12, Dicte.

Дикта — гора на Крите и вершина, расположенная в направлении Ливийского моря. Носит она это название также и не по тому, и не по другому. Арат (Phaen. 33) пишет: «На благовонной Дикте–горе, вблизи горы Иды». Производится от слова «dicton», a ticto говорится наряду с tecO [рождаю], так что Дикта есть некая Тикта — «рождающая, поскольку здесь родился Зевс».

III. ОСНОВНЫЕ ФОРМЫ КУЛbТА ЗЕВСА

1. Двойной топор. На Крите миф и культ Зевса находим на самых разнообразных ступенях тамошней мифологии.

а) По–видимому, к наиболее древним мифологическим представлениям о Зевсе на Крите следует отнести миф двойного топора — Лабрис (Labrys). Насколько можно судить по дошедшим до нас памятникам изобразительного искусства, вскрыть точный смысл этого древнего фетиша очень трудно. Были попытки вообще оспаривать сакральное значение этого символа. Однако религиозно–мифическое его значение не подлежит никакому сомнению, и если невозможно добиться здесь полной точности, то приблизительная смысловая направленность этого символа представляется довольно ясной: тяжесть и острота, легкая проникаемость даже в твердые тела, действие сразу в противоположных направлениях, элементарная телесность, огромная разрушительная сила, необходимое орудие для обделки и, в частности, для всякой стройки. Этот древнейший символ (а может быть, даже и непосредственный образ) Зевса был известен по всей Малой Азии и берегам Эгейского моря.

Во–первых, двойной топор являлся производственным тотемом. Это явствует из необычайно глубокой сплетенности этого символа со всей жизнью природы и общества. Об этом говорит множество памятников критской археологии. Миф и культ двойного топора — продукт такого сознания, которое находится во все еще колоссальной зависимости от объективного мира, все еще максимально беспомощно и потому оценивает эту объективную жизнь природы и общества как демоническую, магическую, так что даже отдельные вещи, и даже сделанные рукой человека, все еще наполняются магической силой, являются тотемами или хотя бы просто фетишами.

Во–вторых, миф и культ двойного топора в памятниках критской археологии уже давно достигли своего космического развития. В мифе и культе двойной топор связывается и с небом, и с землей, и с загробным миром, и с неодушевленными предметами, с неживой природой и растениями, с животными и человеком. Он выступает как какая–то универсальная сила, охватывающая мир в целом и во всех его отдельных проявлениях.

В–третьих, культ двойного топора на Крите, в Передней Азии и в связанных с ними местностях Греции очень показателен для первобытного мышления, обычно совмещающего в своих представлениях противоположности. Он и разрушительная сила, и созидательная. Он и неживой предмет, и он же вырастает в качестве ствола растений. Он умерщвляет быка, ибо торчит у него во лбу, и он же превращает этого быка в божество, подающее людям жизнь. Он и в небе, и парит в воздухе, он и принадлежность ритуала. Перед нами очень выразительное явление первобытно–нерасчлененного мышления, когда один и тот же предмет или одно и то же имя оказывается бесконечно разнообразным по своему значению в зависимости от функционирования в той или другой области.

В–четвертых, этот двойной топор является замечательным историческим комплексом. В нем прощупываются самые разнообразные ступени социального и мифологического развития. Этот символ существов(ал несколько тысячелетий, и его распространенность может быть сравниваема разве только с распространением в позднейшее время символа креста. То, что это есть производственный тотем и магическое орудие, отводит нас в глубочайшую древность, может быть, даже еще дородового общества.

В то же самое время то, что тут именно топор, т. е. обработанный металл, это сразу вырывает нас из этой седой старины и приводит в эпоху бронзового или железного века. Это — реставрация в бронзовом веке давно минувших времен безраздельной первобытной магии, которая к тому времени в значительной степени уже перестала играть свою прежнюю роль.

Далее, мы имеем здесь совмещение мифологии палеолита и бронзового века, а также и матриархата с патриархатом. С одной стороны, это символ необузданно творящей и уничтожающей природы, а с другой стороны, он оказывается вдруг в одной руке Зевса в то самое время, когда в другой руке у него скипетр — этот символ устоявшейся патриархальной власти, царский атрибут. Дошедшие до нас материалы показывают и таких Зевсов, которые, будучи связаны с двойным топором, содержат в себе признаки обоих полов, т. е. в очень яркой форме символизируют собой переходную ступень между матриархатом и патриархатом. Наконец, весьма нетрудно заметить на многочисленных дошедших до нас критских двойных топорах очень позднее и тонкое искусство, свидетельствующее о позднейших временах общинно–родовой формации и раннего рабовладения и о той высокой ступени культуры, которая несравнима не только с периодом палеолита, но даже и со многими периодами металла. Для историка–мифолога критский двойной топор — комплекс большой исторической сложности, и его мифология очень запутанна.

Указав эти необходимые предпосылки для понимания мифологии критского двойного топора, приведем теперь некоторые фактические материалы на основе новейших археологических исследований.

б) Двойной топор по своей мифологической сущности являлся символом какого–то верховного божества. Так, на одном золотом кольце, найденном в Микенах, имеется изображение женского божества, аналогичного миной–ской Рее, в окружении женщин под небесным сводом с Солнцем, Луной и звездой и с двумя соединенными вместе двойными топорами, парящими в воздухе. Это свидетельство если не «небесности» и верховности двойного топора, то его большой значимости. На саркофаге из Агиа–Триады (около 1400 г. до н. э.) мы находим изображения принесения в жертву быка и какого–то столба, увенчанного двойным топором с птицей на нем. Это тоже указание на то, что здесь символ чего–то возвышающегося над землей. На другой стороне того же саркофага — процессия трех женщин с сосудами в направлении к двум таким же столбам с двойными топорами и птицами. Тут же изображаются мужчины с животными и лирой, идущие к могиле молодого человека и совершающие обряд погребения. Кук (II 521 и сл.) считает, что здесь — свидетельство о мифе Неба и Земли (изображенных в виде двух двойных топоров) и о периодическом возрождении Зевса в виде отрока Загрея. Все эти столбы похожи на сосновые стволы, и можно считать, что здесь — указание на связь двойного топора с растительным миром. На другом саркофаге — лилиевидное растение с тремя цветками, у двух из которых вместо тычинок — двойные топорики, а в третьем вместо пестика — легкая колонка, увенчанная опять–таки двойным топором. Двойной топор, по–видимому, был как–то особенно связан в представлениях с лилиями: на указанном выше золотом кольце из Микен лилии тоже на первом плане. Изображение переплетения двэйных топоров с лилиями и с головами быка на вазах найдено в большом количестве на острове Псейра к северо–востоку от Крита. Встречаются изображения топора в виде распустившейся между рогами быка лилии; между двумя бычачьими головами — топоры в виде лепестков лилии; кроме того, между топорами — оливковые побеги (на вазе, относящейся к 1500 г. — первый позднеминойский период). На острове Мохлос найдена еще одна ваза, которая ясно выражает связь рукоятки двойного топора с растением (того же первого позднеминойского периода). Имеется и еще несколько подобных находок на Крите.

Далее, раскопки на Крите обнаружили металлические двойные топорики на колоннах и столбах, а также в орнаментах на тех же столбах. Эванс тоже считает эти изображения символом верховного критского божества. Было высказано предположение, что комбинация топора и деревянной колонны (или каменного столба) есть символ брака Неба и Земли. В Кноссе Эвансом в маленьких комнатах ритуального назначения были найдены две пары рогов с отверстиями, в которые некогда были вставлены рукоятки двойных топоров; двойные топорики остались тут же, около этих отверстий. Тут же найдены были терракотовые фигурки птицеобразной богини и жриц. Святилище это относится к 1400—1200 гг. до н. э. Находили двойные топоры между рогами быка на агатовых пластинках. Можно предполагать, что в указанном святилище совершалось служение двойному топору и быку. Топоры с ритуальными рогами встречались в раскопках и раньше. Таковы же изображения на вазах из Салами–на, на Кипре (в Британском музее), на свинцовых пластинках с характерным добавлением плюща на бычачьей голове, найденных в Ольвии, находки в Пантикапее (нашей Керчи) и др. Таким образом, этот символ имел огромное распространение в эгейском мире. Минойский культ рогов и топора существовал и в эллинскую эпоху, как это показывают, например, раскопки в Таренте.

Наконец, на одной гемме, вероятно с острова Мелос (опубликована Куком, II 544), мы находим изображение летящего крылатого бога с двойным топором в руке. Часто топоры несомы жрецами или богами. В Като–За–кро на глиняной печати найдено изображение жрицы, несущей священное одеяние для богини и двойной топор. В Палекастро найдены двойные топоры с орнаментацией, изображающей, между прочим, богиню с двойным топором в каждой руке. Афина на Крите тоже воспринималась близкой к Матери–Земле и тоже несущей двойной топор (монеты из Оксиринха эпохи Домициана, Тра–яна, Адриана и Антонина Пия). Афина с двойным топором фигурирует в коллекции св. Женевьевы в Париже среди египетских божеств. Тезей на краснофигурных вазах VI в. до н. э. изображается с двойным топором (в борьбе с Прокрустом). В храме Зевса в Олимпии на западном фронтоне фигуры размахивают двойными топорами. В память освобождения Тезеем дороги между Афинами и Дельфами от разбойников афиняне посылали во главе посольства в Дельфы человека, несущего двойной топор. «И когда афиняне посылали в Дельфы посольство, впереди шли те, кто нес топоры, как бы для возделывания [конъектура Блейдса] — Земли» (Schol. Aesch. Eum. 13).

В Дельфах тоже было найдено много двойных топоров. Археология вообще нашла и на Востоке, и на Западе немало фигур, несущих двойные топоры. Были двойные топоры и в виде быка.

На огромную религиозно–мифологическую значимость двойного топора указывают те поразительно разнообразные материалы, из которых изготовлялись изображения и всевозможные на них украшения.

Обнаружены бронзовые, золотые, агатовые, хризолитовые, янтарные, костяные двойные топоры; на них розетки, бисерный орнамент, разнообразные архаические фигурки женщин и головы животных (баранов, быков). Минойские топоры иной раз были украшены какими–то диагоналями и зигзагами, в которых исследователи усматривали молнию, но которые, надо полагать, имеют тут гораздо более глубокое ритуальное значение. Были на топорах цветы, бабочки с круглыми глазами, усиками, крыльями, концентрические круги, головы лебедей и уток. Самые топоры по своей форме напоминают иногда фигуру то человека, то быка, то бабочки или форму гонга. Была тенденция к удвоению двойных топоров — может быть, для символизации мужского Неба и женской Земли. В Палекастро найдены два двойных топора даже с большим количеством лезвий. Керамика тоже кое–где разукрашена двойными топорами.

в) Мы видим, таким образом, что миф и культ двойного топора на Крите (и в тех областях, где было влияние Крита) проникал решительно все бытие, неживую материю, растительный, животный и человеческий мир. Сначала, в древнейшую, бронзовую, эпоху, этот критский двойной топор, вероятно, не отличали от Кроноса. Это божество мыслилось в супружеских отношениях с великой минойской богиней, а эта последняя — аналог греческой Реи (Кронос — супруг Реи). Историки Истр и Ксе–нион говорят о жертвоприношениях детей Кроносу и что Куреты спасались от него в Идейской пещере. В мифе Кронос глотает своих детей. Этимология его имени, может быть, связана с ceiro — «убивать», «пожирать» — и указывает на «резака». Самый эпитет Кроноса — ап–cylometis, — возможно, надо понимать не переносно: «хитроумный», «кривоумный», но буквально: «с кривым ножом». Все это указывало бы на человекопожиратель–ную (и вообще жизнепожирательную) природу древнего критского Кроноса, который и есть не что иное, как Лаб–рис — этот страшный двойной топор.

Впоследствии, с переходом от бронзового века к железному, миф о Кроносе принял форму мифа о Зевсе. Этот Зевс полнее воплотил в себе периодическое возвращение жизни вместо поглощения ее в мифе о Кроносе.

К этому Зевсу перешла и вся эта древняя мифология двойного топора, которая потом, конечно, уступила место и более высоким мифологическим конструкциям.

г) В настоящем исследовании нет необходимости касаться неантичных параллелей мифа о двойном топоре. Нужно только подчеркнуть, что миф этот имел огромное распространение во всех странах, окружавших Грецию, — в Лидии, Карии, Фригии, и по всей Малой Азии, как это видно из большого количества разного рода памятников, приведенных у Кука (II 559—599) в главе о Зевсе Лабранде. Этот миф и символ находим в истоках мифов о таких божествах, как Деметра, Аполлон, Дионис, Посейдон. Но особенно этот миф и культ связан с так называемым Зевсом Лабрандом. Зевс под этим именем (как говорит Кук) обошел весь мир, особенно этот культ процветал в Карии, в местечке Лабранда, около Миласы, где был найден и описан и соответствующий храм, священная дорога и разные культовые предметы. Этот Зевс из Лабранды интересен также своими хтоническими чертами: воинственные карийцы связывали его с войной и называли Стратием, Воинским, а Эли–ан (De nat. an. XII 30) производит самое имя Лабрандея от «бурного дождя» (hysas labroi), имея в виду дождливость этой местности и отражая одно из повсеместных воззрений на Зевса как на осеменяющую влагу. Кроме того, один из рельефов, найденных в Миласе, изображает безбородого Зевса с каким–то капором (calathos) на голове, с ожерельем на шее, с двойным топором в одной руке и со скипетром в другой, с четырьмя рядами женских грудей и с ногами, стянутыми сетчатым одеянием. В Аркадии, в Тегее, вблизи храма Афины Алей, был найден мрамор с другим рельефом: бородатый Зевс в хитоне и гиматии, с двойным топором в правой руке и с копьем в левой, с ожерельем; из–под хитона видны шесть выпуклостей, напоминающих женскую грудь; по бокам — фигуры карийских царя и царицы, брата и сестры известного карийского царя Мавсола. Как этот памятник попал в Тегею, неизвестно. Но и выбитая надпись: «Зевс», и все прочее ясно говорит о карийском «двулезвийном» Зевсе, выражавшем всю полноту хтонического восприятия жизни, синтез сил порождения и уничтожения. Эти два замечательных рельефа (Кук II 592 й сл.) как нельзя лучше рисуют подлинную хтоническую сущность древнего мифа и культа двойного топора. Тут — переход от матриархата к патриархату. Такие же изображения Зевса Стратия с бородой и с женской грудью были найдены и во многих других местах, как, например, в Каппа–докии. Зевс, изображенный в Лабранде, более близок к греческим его изображениям. Вообще же все эти Зевсы Лабрандские, Зевсы Стратии, Зевсы–полумужчины, полуженщины ярко свидетельствуют о том, что миф о двойном топоре говорил о внутренне–творческих животно–по–родительных силах природы.

д) Необходимо сказать о Лабрисе — двойном топоре в связи с критским лабиринтом. Впервые в 1892 г. М. Майер высказал предположение об этимологическом родстве этих названий, считая, что знаменитый критский Лабиринт — это есть «место двойного топора». В дальнейшем к этому присоединился Кречмер. Кук тоже говорит, что критский Лабиринт есть то же, что и карийская Лабранда. Несомненно, что именно Лабиринт считался главным местопребыванием Зевса в виде двойного топо-. ра, Зевса–Лабриса. Самый Минотавр, получеловек, по–лубык, единственный обитатель Лабиринта, и есть Зевс или какая–то его ипостась.

На широчайшую распространенность мифа о двойном топоре указывает проникновение его даже в область христианской и полухристианской легенды. Можно считать установленным, что знаменитая монограмма Христа, т. е. Лабарум, который император Константин имел на своих знаменах, есть не что иное, как все та же эмблема двойного топора, прошедшая очень долгую эволюцию. Археологи приводят одну ритуальную диаграмму, состоящую из двух пар концентрических кругов с названиями: «отец» и «сын» на левой паре и с желтой и голубой краской на правой паре, причем между обеими парами кругов — двойной топор. Двойной топор — тоже атрибут римского Юпитера Ференция.

Замечательный образ двойного топора еще не нашел настоящего раскрытия в научно–мифологической литературе. Это раскрытие не входит также и в нашу задачу. Мы ограничиваемся здесь только некоторой иллюстрацией самого факта повсеместного распространения этого мифа на всех ступенях развития мифологии Крита и соседних с ним областей. К сожалению, миф о двойном топоре может быть иллюстрирован исключительно памятниками изобразительного искусства, а не литературными произведениями, которые вряд ли могли быть на столь ранних ступенях человеческой культуры. Однако нам удалось разыскать один очень поздний памятник (№ 10 а), именно не раньше V в. н. э., представляющий собой магически медицинскую компиляцию некоего гностика (гностицизм — языческая переработка христианской мифологии) и содержащий, между прочим, гимн виноградной лозе, соединенной с двойным топором. Здесь мы имеем, правда, позднейшую мистическую реставрацию древнего мифа о двойном топоре, но в ней нетрудно рассмотреть космические суровые контуры этого забытого, но когда–то универсального символа.

Другим таким же поздним памятником мифа о топоре (но уже третьестепенной важности) может являться небольшое стихотворение Симмия Родосского (№ 10 b) — продукт позднейшего искусственного формализма.

2. Мифология растений, животных и мифология героическая.

а) На Крите нет недостатка и в чисто растительных символах (без двойного топора), означающих верховное божество. Так, найдены памятники, рисующие некое «мировое древо», которое нельзя не понимать как символ верховного божества.

Однако Крит — это классическая страна «животной» мифологии, культа животных, особенно быка. Характерно, что двойной топор, как мы видели выше, часто встречается здесь, между прочим, в соединении с культом быка. Таковы, например, многочисленные дошедшие до нас изображения бычачьей головы с воткнутым в нее двойным топором. Символ этот тоже трудно разгадать, но одна идея выступает тут довольно ясно — это идея отождествления божества, которому приносится жертва, и самой жертвы (т. е. божество тут есть одновременно и жертва). В образе быка Зевс похищает финикийскую царевну Европу и доставляет ее на Крит, где около Гор–тины, под платаном, он вступает с ней в брак, откуда — знаменитые сыновья: Минос, царствовавший на Крите, и Радамант, знаменитый судья в царстве мертвых, к которым сказание в дальнейшем присоединило и Сарпедо–на, царя ликийского. Когда Минос просит Посейдона подтвердить его божественное происхождение, в знак этого с моря прибывает к Миносу великолепный бык, а так как Минос отказывается принести его в жертву, как то требовалось, то в наказание за это в этого быка влюбляется жена Миноса Пасифая. От этого брака рождается знаменитое чудовище Минотавр, т. е. человек опять–таки с бычачьей головой. Но эти критские мифы необходимо рассматривать в сочинении, посвященном специально критским героям. И мы их здесь подробно не разрабатываем. Рассмотрение же многочисленных изображений быка относится к области археологии Крита.

б) Критские мифы говорят и о том, что на Крите мы имеем вполне законченное антропоморфическое представление о Зевсе, несомненно связанное уже с появлением и развитием патриархата. Сюда и относится прежде всего вся мифология рождения, воспитания и смерти Зевса. Зевс рождается в виде человеческого младенца; и если имелась его могила, то, очевидно, и умирает он здесь тоже в виде человека (выше, стр. 127).

Наконец, на Крите с Зевсом связана мифология гражданственности, государственности, законности. Самая царская власть, характерная для позднего героического века (а не для матриархата), связывалась именно с Критским Зевсом и его сыном, царем Миносом. Скипетр Миноса — Зевсов скипетр; им он творит правосудие и управление великими землями.

В современной науке установлено, что уже во II тысячелетии до н. э. на Крите зародилось раннерабовладель–ческое общество примитивного типа на манер ранних восточных монархий. [18]

в) Мифология на Крите в своем развитии вступила и в героический период. Мифические персонажи Крита в течение своей многовековой истории освобождались от грубого фетишизма и непосредственного демонизма, получали антропоморфическую разработку и уже становились предвозвестием подлинно греческой, уже вполне пластической мифологии. Это можно проследить на образах Зевса и Европы и их сыновей — Миноса, Рада–манта и Сарпедона.

Тысячелетняя культура Крита отразила все стадии матриархата, патриархата и раннего рабовладельческого общества. В мифологии также разновременное происхождение различных ее элементов весьма ощутимо. Будучи на Крите по существу своему (т. е. по связи с богиней–Матерью) чисто хтоническим, образ Зевса, несомненно, впитал в себя различные малоазиатские мифы и культы, относящиеся к Аттису, Кибеле и вообще к Великой Матери.

Минос, например, самый настоящий царь героической эпохи (по Гесиоду, «самый царственный из смертных царей», № 12 h), и он не только вполне антропомор–фичен, но даже является во многих отношениях вполне исторической личностью, несмотря на свое хтоническое и демоническое происхождение. Эта смесь демонизма и антропоморфизма прекрасно рисуется в известном мифе о получении Миносом своих законов через каждые девять лет непосредственно от его отца Зевса (№ 12 b). По–видимому, этот миф имеется уже у Гомера (№ 12 а), если слово enneoros в Одиссее XIX 179 понимать как «каждые девять лет», когда Минос получал наставления и законы от Зевса. Диодор (№ 12 d) и Страбон (№ 12 с) говорят не просто о восхождении Миноса к Зевсу за получением законов, но и об их беседах в некой пещере, под которой нужно понимать, конечно, пещеру идейскую. Другие античные толкователи понимали гомеровское указание на «девять лет» или в том смысле, что Минос девяти лет начал царствовать, или что он девять лет воспитывался Зевсом, или что он девять лет всего царствовал (Schol. Od. XIX 179, Apollon. Lex. Нош. 68, 12; Etym. Μ. 343, 21). Зевс, дающий указания Миносу для его гуманного и прогрессивного законодательства, равно как и Зевс, делающий прославленного CBoeti справедливостью Радаманта судьей в подземном мире, этот Зевс, очевидно, далеко вышел за пределы анархической мифологии старого матриархального хтонизма и демонизма, почему и понятны все восторги перед Миносом и его правлением в позднейшей реставрационной литературе.

3. Космическая мифология, а) Сторонники солярно–метеорологической теории использовали все малейшие намеки на солнечно–лунные элементы в мифологии Критского Зевса. Однако дошедшие до нас религиозно–мифологические факты Крита решительно говорят против этой теории, и особенно те, которые надо считать древнейшими. Вся общественная практика первобытного общества с ее обнаженным и диким хаосом животных инстинктов, с ее мало расчлененным и спутанным сознанием, с ее ничтожной рационализацией труда и общественных отношений — все это и переносится на объективный мир, под этим углом зрения и рассматривается все существующее. Земля здесь не просто земля, и небо здесь не просто небо, но это два живых существа, объединенных в такую же примитивную и стихийно–дикую родовую общину, каковой были и тогдашние реальные родовые общины. Критская мифология начинается с фетишизма чисто животных био–социальных инстинктов; и если она доходит до почитания земли в целом или неба в целом, то это происходит не в начале, но в конце мифологического процесса. Небо и земля мыслятся исключительно в виде примитивной материнской родовой общины, очень далекой от их чисто зрительного или астрономического значения.

б) Мы уже упоминали о Зевсе Вельхане, которого можно считать божеством света, огня, утренней зари (а может быть, и весны). Символы Солнца, Луны и звезд попадаются довольно часто на Крите в памятниках, связанных с Зевсом. Зевс отождествлялся с днем (№ 13 в); на месте брака Зевса и Европы пасутся стада Солнца (№ 13 с). Имеются сведения о представлении Зевса одновременно и как неба, и как подземного мира. Еврипид (frg. 212, 1—8) пишет (прозаический перевод):

«Тебе, властитель всего, я приношу возлияние и жертвенный хлеб, Зевс, или Аид, если ты любишь так называться. Ты же прими от меня безогненную жертву, обильную плодами и изливаемую из полной чаши. Ведь ты и среди небесных богов принял в руки скипетр Зевса, и над подземными ты причастен власти вместе с Аидом».

Что Зевс териоморфически в виде животного связан с Солнцем, мы знаем и из других источников. Так, в других местах встретимся с Зевсом–бараном. На Крите же мы находим как распространенный символ Зевса–быка, который в то же время является Солнцем (№ 13 а). Замечательной аналогией этого является, конечно, египетская мифология. Что Зевс — бык–Солнце, это видно уже из такого сопоставления: у Аполлодора (Apollod. I 9, 26) Талое (медный гигант) именуется «тавром», т. е. быком (№ 15 b), а у Гесихия (№ 15 а) Талое — Солнце. Следовательно, поскольку Талое есть ипостась Зевса, можно заключить, что Зевс здесь есть бык и Солнце одковременно. В виде быка Солнце, по мнению критян, указывает людям местожительство (№ 13 а). Общеизвестна аналогия к этому: корова, указывавшая путь Кадму в Беотии, а также троянскому царю Илу место для основания Трои. Павсаний (IX 12,1) утверждает, что корова Кадма, она же Европа, имела белое пятно, изображавшее Луну. Убийство пашущего быка считалось большим преступлением во Фригии и других местах и каралось смертной казнью (№ 13 а). Характерно, что первым, кто убил быка, был Прометей (№ 13 а). Есть материалы, указывающие на связь быка с небом и звездами. Так, бык, привезший Европу на Крит, был вознесен Зевсом на небо в виде созвездия (№ 13d).

в) Далее, не только сам Зевс, но и его окружение нередко носит на себе черты того или иного отношения их к небу. Пес, приставленный Зевсом в качестве стража к Европе, был впоследствии вознесен на небо в виде созвездия (№ 13 е). Связаны с небом: ипостась Критского Зевса — Минотавр, критская супруга Зевса — Европа, героические ипостаси Зевса — Астерий и Талое. Правильно понять эти черты можно только в связи с абсолютно хтоническим толкованием их корней.

На кносских монетах изображается Лабиринт не только с Минотавром, но и с Солнцем или со звездой. Мимические танцы в Кноссе есть изображение Лабиринта, а самый Лабиринт в значительной мере понимался как изображение движений небесных светил. Обитатель Лабиринта Минотавр носил имя Астерия Звездного (№ 14 g). Плутарх (Agis. 9) говорит о культе супруги царя Миноса Пасифаи на границе Мессении и Лаконики, а Павсаний (III 26, 1) нашел там статуи Пасифаи и Гелиоса — Солнца и понял Пасифаю не как местное божество, но как Селену — Луну. Можно предполагать, что Зевс преследует Европу в виде солнечного быка, а Бритомартис (Критская Артемида) погружается в море в виде Луны, избегая Миноса–Солнца. В Кноссе были ритуальные танцы, изображавшие брак Зевса и Геры не только в виде быка и коровы, но также и в виде Солнца и Луны. Там же (Diod. V 72) заключали кносскую царицу в деревянную корову для символизации ее брака с быком — Солнцем. Подобный обычай известен в Египте (Herod. II 129), где такую деревянную корову выносили на свет солнца. В Микенах были найдены серебряные головы коров с золотыми рогами и золотой розеткой между рогами, символизирующими Солнце и его лучи.

Минотавр, сын солнечного быка и лунной царевны, носил имя Астерия Звездного. Европа и Бритомартис–Диктинна, любимая Миносом, в представлениях древних связывались с Луной. Здесь можно видеть влияние Финикии.

Мать Европы Телефасса носила эпитеты «широкосве–тящая» [19]или Аргиопа — «широкоглазая» (Hyg. Fab. 6, 178, 179). Тот и другой, возможно, эпитеты Луны. Европу (Еугорё) сравнивали (Рошер) с Eyryphaessa, матерью Селены. Селена, между прочим, тоже едет наподобие Европы на быках. Окружение Зевса близко не только к небу, но и к земле, к ее вегетативным функциям. Так, Европа близка к земле через своего супруга Зевса До–донского, которого представляли в виде дуба. Значит, Европа в сущности та же земля, Мать–Земля, соответствующий критский эквивалент греческой Матери–Земли. Это вполне гармонирует с тем, что Зевс тут — небо. Европа в связи со своей близостью к земле также имеет и чисто вегетативное значение. На одном белом килике (бокале) эгинского храма Афины Европа сидит на спине быка, держится одной рукой за рог и в другой руке держит цветок, который исследователи считают символом плодородия. С Европой связана и другая вегетативная символика: ее бракосочетание с Зевсом под зеленым платаном, изображение ее (на монетах) сидящей на иве; Гелике–Ива была кормилицей Зевса на Иде. Греческие художники изображают Европу (краснофигурные амфоры) на быке с плетенными из ивы корзинами. Найдено довольно много монет, на которых имеется изображение Европы–Ивы.

Гера (супруга Зевса) также близка к Земле. Она носила имя Европы и (Hesych. — Европия–Гера) на известной стадии была мало от нее отличаема. Об этом свидетельствует изображение на одной монете Европы, сидящей на иве, с венком на голове и со скипетром, кончавшимся кукушкой (атрибуты Геры). Характерно, что на другой стороне этой монеты изображен бык, за которым летит овод (может быть, тот самый, который преследовал Ио и который, как говорит Кук (I 532), есть «эманация самого Зевса»). В Гортине был праздник Титиры в честь брака Зевса–неба с Европой–землей.

Все эти данные (их число можно было бы легко увеличить) с несомненностью указывают на тот факт, что и сам Критский Зевс, и Европа, Минос, Пасифая, Минотавр, Лабиринт в процессе развития мифа получали космическое значение (ср. также и отождествление Зевса с днем в № 13 b).

4. Критский полисинтетизм. Астерий. В заключение рассмотрения основных сторон критской мифологии Зевса необходимо отметить еще одну, которая отличается своим синтетизмом и совмещением разнородных и логически плохо совмещаемых элементов. Это — мифы об Астерии и Талосе. Тут мы имеем стадию самого настоящего антропоморфизма, который в этих мифах принимает и старинные тератоморфические формы, но по своему содержанию это чисто человеческие истории. В то же время эти мифы включают в себя прежние хтонические элементы, дорастающие здесь до небесной, солнечно–звездной мифологии.

Имя Астерия (источники пишут то Asterios, то Asteri–оп) прежде всего связывается с самим Зевсом. В качестве отца Миноса и супруга Европы фигурирует на Крите именно Зевс Астерий, т. е. Зевс Звездный (№ 14 а). Однако сказание делает смертным мужем Европы (после Зевса) тоже Астерия, который тут является уже сыном Тактама, внуком Дора (этот Дор, мифический родоначальник племени дорийцев, по Диодору (№ 31), вторгся на Крит вместе с пеласгами и эолийцами). Неоднократны упоминания об Астерии в поэме Нонна о Дионисе (№ 14 е, f). Аполлодор (III 1, 2, № 14 а), ссылаясь на историка Асклепиада, сообщает, что Астерий имел дочь Криту и эта Крита была женой Миноса (вместо Пасифаи). Он или имеет сыновей, Милета и Кадма, или бездетен (Apollod. Ill 3, 1, № 14.а). По Нонну (XIII 222 и сл., XL 285 и сл.), он ведет критское войско в походе Диониса в Индию, и там его ранят. У Ликофрона (14 d) он трактуется как сын Миносова полководца Тавра.

Если объединить в одно целое все эти разбросанные материалы об Астерии, то станет совершенно ясным, что здесь мы имеем дело с какой–то героической ипостасью Зевса, дошедшей не только до полного антропоморфизма, но даже и до забвения всякого его божественного происхождения, так что о тождестве соответствующего героя с Зевсом говорит только его имя — Звездный.

5. Талое, а) Такой же интересный конгломерат разновременных мифологических форм находим и в критских сказаниях о Талосе. На Крите был известен и Зевс Та–лейский (№ 15 а). Гесихий (№ 15 а) прямо истолковывает: «Талей — Зевс на Крите». То же самое говорят критские надписи. Жители Дрероса, города в восточном Крите, поклонялись разным божествам, в том числе и Зевсу–Талею, и Гелиосу (надписи). В городе Олусе было святилище Зевсу–Талею. Может быть, ему же поклонялись и на Иде, так как у ее подножия была найдена надпись, указывающая на связь с Талейской вершиной, где также почитался Зевс. В Лаконике высшая точка Тайгета называлась Талетон и была посвящена Солнцу с жертвоприношением лошадей (Paus. Ill 20, 4). Есть лаконская надпись: «Зевсу Талетиту, Авксесии и Дамойе»; последние две — богини плодородия, с ними и сочетался Зевс (мотив плодородия). В связи с этим Узенер сближает имя Талоса с греческим глаголом thallo — «цвету». Такая этимология является возможной. Зевс на Крите почитался, следовательно, и под именем Талея или Талейско–го. Это был один из многочисленных образов общекритского хтонического Зевса (на его хтонизм, возможно, указывает сталактитовая пещера на северном отроге Иды, известная под тем же названием). Это — какой–то хтонический демон, может быть занесенный с Востока, наподобие Зевсовой супруги Европы, страшный и кровожадный, требующий себе человеческих жертв и представляющий собой типичное для раннего хтонизма отождествление плодородного и смертоносного начала. К этому необходимо прибавить еще и неясное указание источников на бычачью природу Талоса (№ 15 b), а также и на некоторые несомненные, но по смыслу своему неясные птичьи (№ 17 g) и змеиные (№ 17 b) рудименты в этом образе. Этот Талое, как и вообще Зевс, доходит до космического завершения хтонизма и даже трактуется как Солнце (№ 15 а), сохраняя в то же самое время и рудименты из животного мира.

б) Но с другой стороны, оказывается, что Талое вовсе не стихийно–демоническое начало, а некоторого рода герой, правда, близкий к образу чудовища, гиганта (№ 15 с) или великана. Один из вариантов (№ 15 b) гласит, что он принадлежит еще к медному поколению людей, будучи, таким образом, медным и живым одновременно наподобие того пса, с которым вместе он был приставлен Зевсом к Европе и ее пещере после бракосочетания Зевса с Европой. На ступени антропоморфизма миф о Талосе стал быстро эволюционировать в направлении придания ему чисто человеческих и прежде всего полубожественных черт. Имелось сообщение (№ 15 d) о том, что он является отцом самого Гефеста (Мальтен, впрочем, полагает, что вместо «Гефест» в этом тексте надо читать «Фест», так что здесь речь идет о Талосе как отце Феста, эпониме основанного им города), или о том, что Талое — брат Миноса и Радаманта (№ 15f), т. е. сын Зевса. В дальнейшем этот полубожественный антропоморфизм переходит в самый настоящий героизм. Имеется и один (весьма сомнительный) текст о Талосе как сыне морской богини Эвриномы и Адониса (Serv. Verg. Eel. Χ 18).

На монетах из Феста (IV в. до н. э.) Талое изображается в виде крылатого человека с камнем в руках, а на обратной стороне монеты — разъяренный бык, на других же монетах на обратной стороне — гончая собака. Эти монеты можно сравнить с кносскими, где изображен Минотавр (тоже одна из ипостасей Критского Зевса) тоже с огромным камнем в руке. Иногда эти камни понимают как звезды или Солнце. Мифы рассказывают, что Талое становится помощником Миноса, что Талоса сделал небесный художник Гефест и подарил его Миносу (№ 15 b и др.). Миноса он охраняет не только на Крите, но и в Сардинии, где он уничтожает его противников то с помощью огня, то прижимая их к своей груди (№ 16 b, с, f, g).

в) Представляет интересную подробность указание некоторых источников на то, что умерщвляемые Талосом люди смеялись особым смехом, который получил название «сардонического» или, как пишут источники, «сар–данского». Обстоятельные разъяснения по поводу этого смеха дают платоновский схолиаст и Свида (№ 16 b, с) со ссылками на историков Тимея, Демона, Клитарха и Таррея, а также на известного поэта Симонида.

Древние исследователи, а из новых Велькер, производят название «sardonios» от греческого глагола sairo, указывающего на смех с искривленными губами, не соответствующий внутреннему настроению человека. Другие античные авторы производили это название от острова Сардиния, где будто бы было особого рода растение, вызывающее у людей в результате отравления конвульсии и смех. Собственно, эти непроизвольные конвульсии на лице и производили впечатление смеха. Наряду с этим ряд источников толкует «сарданский» смех как саркастический, злобный, иронический (материалы по этому смеху приведены у нас под № 16). О связи этого сардонического смеха с мифом о Талосе говорит, по–видимому, гомеровский схолиаст (№ 16 а). Интересные материалы приводятся в исследовании Л. Мерклина (Merklin L. D. Talossage u. d. sardonische Lachen. Memoires de l'acade–mie des sciences de St. Petersburg, Memoires des savants etrangers. 1854. VII. Стр. 74). «Сарданский» смех был поговоркой, подобно тому как в древности говорили о смехе ионийском, хиосском и тиринфском. Полного разъяснения существа сарданского смеха в связи с мифом о Талосе пока еще в науке не имеется.

г) К чисто героической разработке мифа о Талосе относится также одно глухое упоминание (№ 15 е) о нем как о сыне Энопиона (а Энопион — сын Диониса и основатель виноделия) в связи с распространением культуры винограда (ср. FHG II 50, frg. 13). Сюда же надо отнести сообщения некоторых источников о любви Талоса к Ра–даманту (№ 15) и о каком–то сыне Талоса Левке.

Возможно, дальнейшим шагом в развитии антропоморфизма мифа о Талосе является известное очень странное указание. Именно, в одном мифе говорится о единственной вене в теле Талоса, которая шла от шеи до пяток и оканчивалась медным гвоздем. Это может быть, по мнению Блюмнера, указание на известный технический прием полого литья (Blummner. Technol. u. Ter–minol. d. Gew. 1877. IV 285, 325), т. е. является определенным отражением известной стадии металлообрабатывающей промышленности. В статуе, сделанной из глины и покрытой воском, проделывали отверстие в пятке для последующего истекания воска и глины из статуи, заменяемых расплавленной медью. Выдергивание гвоздя из окончания вены могло означать и истечение крови, т. е. смерть Талоса.

С другой стороны, Симонид (frg. 202 А), по свидетельству Фотия (Phot. Lex. II 146—147), говорит, что «сделанный Гефестом Талое, будучи медным и прыгая в огонь, уничтожал сардинцев, не желавших переходить к Миносу, причем он прижимал их к груди, а они осклабливались». Этот непонятный прыжок Талоса в огонь, о котором так невразумительно говорит Симонид также и в другом месте (№ 16 с), может быть, есть не что иное, как погружение предварительно сделанной из глины и воска формы статуи в огненную яму для отделения и замены последних медью. Симонид, возможно, указывает на тот момент, когда Талое впервые оформляется как готовая медная статуя. Другие источники объясняют этот прыжок Талоса в огонь его желанием раскалиться для лучшей расправы с врагами.

д) Наконец, антропоморфизм мифологии о Талосе отражает развитие техники в афинской разработке этого мифа.

Афинский миф о Талосе подчеркивает его изобретательство. Он — изобретатель циркуля, пилы и гончарного круга (№ 17 a, b, d, g). На Крите гончарный круг появился еще во втором раннеминойском периоде. Впервые он упоминается в «Илиаде» (XVIII 600). Может быть, изобретение гончарного круга связывалось как–нибудь с солнечностью Талоса, и сам этот круг, может быть, есть отражение представления о солнечном диске. То, что Сервий называет Циркулем (Circinus) самого Талоса (№ 17 f), тоже очень характерно. Далее, изобретенную Талосом пилу римские авторы (№ 17 d, f, g) считают копией рыбьего хребта, а греки — копией змеиной челюсти (№ 17 а, b). У афинян Талое как–то связан со змеей. В мифе у Диодора (№ 17 b) Дедал сбрасывает в яму своего родственника, говоря, что он засыпает (catachon–nymi), погребает змею. Значение сходного глагола (са–tachoneyo) может служить указанием на то, что он выливает расплавленный металл в форму змеи. Кроме того, эта «змея» или этот «мальчик», соперник Дедала по ремеслу, есть не что иное, как именно Талое (№ 17 а—g). На помпейской стенной живописи изображается Дедал и умирающий Талое (объяснение у Pauly–Wissow'a IV 2006). Связь Талоса со змеей еще подтверждается наименованием его Калосом; calos же — по–гречески «веревка»; веревкой на севере Индии иносказательно называют именно змею (Фрезер). Латинские авторы рассказывают, кроме того, что мальчик, сброшенный Дедалом, еще в воздухе был превращен в куропатку (№ 17 g). Талоса (ср. Lact. Ρ lac. VIII 3) часто называют Пердиксом (perdix — «куропатка») (№ 17 d—f). По Аполлодору (№ 17 а и Epit. Ill 15, 9), мать Талоса — Перди–ка, а у Свиды (Suid. Perdicos hieron) Пердика — мать Калоса. По дороге из театра к Акрополю была могила Талоса, или Калоса (№ 17 k). Об этом пишет Павсаний (I 21, 4). Вероятно, тут были и могила, и святилище:

«Если идти по афинским улицам от театра в Акрополь, то встречается могила Калоса. Этого Калоса, сына своей сестры и своего ученика по искусству, убил Дедал и потому должен был спасаться бегством на Крит…»

Миф о Талосе, превращенном Афиной в куропатку, был очень популярен уже в перикловских Афинах. Когда при построении Акрополя один раб упал с постройки, то явившаяся Периклу во сне Афина советовала лечить его «травой куропатки», после чего раб выздоровел и была вылита его статуя (Plut. Pericl. 13 и Plin. Nat. hist. XXII 43 и XXIV 81). О связи же между этой травой и Талосом, превращенным в куропатку, найдем у Овидия (Met. VIII 236, № 17 g). Может быть, эту связь следует понимать в том смысле, что куропатки отличаются плодовитостью и посвящаются Афродите (а Талое связан тоже с приносящим плодородие Солнцем).

Таким образом, афинские мифы о Талосе делают его не только человеком, но и талантливым художником, изобретателем ряда важных инструментов и приспособлений и даже соперником Дедала. Последнего вся Греция считала изобретателем вообще всякого изобразительного искусства и художественной промышленности. Это уже крайнее развитие антропоморфизма, далеко выходящее за пределы мифологии. Здесь уже история реальной человеческой техники. Наряду с этим необходимо отметить, что даже и на этой ступени миф о Талосе все еще продолжал сохранять былые хтонические черты, каким–то образом связывая Талоса то с мифологией змеи, то с мифологией птиц.

Однако отраженная в одних мифах изобретательская деятельность Талоса не находит подтверждения в других источниках. Критий (Athen. I 28) говорит о первом появлении гончарного дела у афинян без всякого упоминания о Талосе. Плиний (Plin. Nat. hist. VII 198) и схолиаст к Пиндару (Schol. Pind. 01. XIII 27) приписывают изобретение гончарного круга Гипербию Коринфскому или Анахарсису скифскому (Plin. Ibid., Diog. L. I 105, и Suid. Anacharsis).

Наконец, мифы гласили и о смерти Талоса. Пользуясь (отчасти) материалами Кука, здесь можно различать четыре варианта. По одному варианту (№ 18), после прибытия аргонавтов на Крит Медея навела на Талоса безумие; по другому (№ 15 b), она, пообещав ему бессмертие, извлекла у него тот медный гвоздь, который замыкал его единственную вену; по третьему (№ 15 b), знаменитый стрелок Пеант попал стрелой ему в пятку (ср. Агафар–гид, Geogr. Gr. Min. I 115, ар. Phot. 443b, 24: «Он сохранял свою одушевленную жизнь в пятке»); по четвертому варианту (№ 18), после прибытия аргонавтов на Крит Талое сам задел пяткой об острый камень. У Фуртвенг–лера (Furtwangler — Reichhold. Griech. Vasenmalerei. I 196—203. Pis. 38—39) интересная и богато разработанная картина гибели Талоса в связи с прибытием аргонавтов на Крит. Здесь Поллукс спрыгивает с лошади, держит Талоса за правую руку, а левой хватает под мышки; Кастор на лошади преграждает дорогу Талосу; Медея рядом держит корзину с травами. Несмотря на обилие вариантов рассказа о гибели Талоса, в этих мифах много неясного (неясно, как Медея отравляла Талоса, куда делась его медная сила, где и в каком месте произошла самая его смерть — на корабле, на берегу или на воде и др.). Единственный пространный рассказ о гибели Талоса находим у Аполлония Родосского (№ 18). Этот миф о смерти Талоса имеет историческое значение: он указывает на конец старой мифологии хтонических чудовищ и великанов.

Миф о Талосе в его историческом развитии, с учетом всех мелких вариантов дает яркую картину тысячелетней эволюции критской мифологии Зевса от грубого вещественного и животного хтонизма до героических и пластических форм, притом с переходом в область истории человеческой техники и искусства.

Тексты к III разделу (№ 10—18) Двойной топор — древнейший символ Критского Зевса

10. a) Kyramides. Mely F. de. Comptes rendus des inscripsions et belles–lettres. Par., 1904. 340 и сл. (Двойной топор в гимне к виноградной лозе в гностической магически–медицинской компиляции V в. н. э., плохо сохранившейся и допускающей разные интерпретации.).

Белый виноград обладает как прочими космическими энергиями, так и благодатнейшими в том смысле, что люди не только остаются трезвыми в питии, но и имеют радостное настроение духа. До сих пор таким образом говорит Киран. Однако, начиная с указанного пункта, имеется разногласие между обоими авторами. А именно, Гарпократион говорит следующим образом: «О, блаженное растение, водитель богов, властвующее над землей, небом и воздухом, разрешающее ум лозонос–ным вожделением так, чтобы освобождать всякую песнь, творящее сон, некий врачеватель не словом, но телом, [может быть, вместо somati иадо читать p6mati — питием]! Никто не возможет против тебя, но ты изобличаешь то, что в душах смертных скрыто обладает таинственными мыслями [mysticous phrenas], содержа в себе неизреченный виноградник [текст сомнительный]. Ты все можешь выявить, что возникает благодаря только письменам или [особого рода] снадобьям, или то, что скрывается под ножом или топором».

(Кук — II 613, 1 — понимает тут скрытый смысл ножа или двойного топора.).

b) Anthol. Pal. XV 22 (стихотворение Симмия Родосского «Топор» написано в честь топора, при помощи которого фокеец Эпей соорудил знаменитого деревянного коня под Троей. Он изображает комбинацией своих строк фигуру двойного топора; читаемый в порядке цифр, поставленных слева, он принимает форму простого топора).

1. Мужественный богине Афине соорудил в качестве дара фокеянин в благодарность за ее мощную мудрость,.

3. Тогда, когда он поверг в прах священный город с помощью огнедышащей Керы, 5. Не числясь среди передовых бойцов–ахейцев,.

7. Теперь стал на гомеровский путь, 9. Трижды блаженный, которого ты душой — 11. Он счастьем 12. Всегда дышит — 10. Милостивая, со всех сторон окружаешь 8. Когда благодатью, чистая многосоветная Паллада.

6. Но от чистых источников доставлял им влагу, бесславный,.

4. Ниспроверг с трона отягченных золотом вождей дарданцев, 2. Эпей принес топор, который некогда разрушил высоту богосоз–данных башен.

Бык — древнейший символ Критского Зевса

11. PLG. Carm. Popul. 5, Иван, (обрядовая песнь элейских женщин Дионису–быку, отзвук древней мифологии Зевса–быка).

Герой Дионис, примчись к нам

Во храм с харитами

На Элейский пречистый

Жертвенник!

Ярым быком накати к нам,

Бык достохвальный!

Бык достохвальный!

Зевс — дарователь законов критскому царю Миносу

12. а) Нот. Od. XIX 178, Верес, (о нисхождении Миноса в пещеру к Зевсу за получением законов — свидетельство связи Критского Зевса с человеческим законодательством).

Кнос — между всех городов величайший на Крите. Царил в нем

Девятилетьями мудрый Минос, собеседник Зевеса.

b) Plat. Legg. 1 624b —625d, Егун.

Афинянин. Неужели ты утверждаешь, согласно Гомеру, что Минос каждые девять лет отправлялся для бесед к своему отцу и, сообразно его откровениям, устанавливал законы для ваших государств?

c) Strab. XVI 2, 38, Мищ.

Как говорит Платон, Минос через каждые девять лет входил в пещеру Зевса, получал там распоряжения, которые и приносил людям. Ср. X 4, 19.

d) Dioxi. V 78, 3.

Минос дал критянам немало и законов, делая вид, что он их получил у своего отца Зевса, встречаясь с ним для бесед в какой–то пещере.

e) Dion. Hal. Ant. Rom. II 61 (нисхождение Миноса в диктейскую пещеру).

Минос говорил, что в этом он стал собеседником Зевса, восходя на Диктейскую гору, на которой, по мифам у критян, Зевс был, еще будучи новорожденным, воспитан Куретами. Посещая эту священную пещеру, Минос составлял законы и доставлял их людям. Те законы, которые он объявлял, он получал от Зевса.

f) Paus. Ill 2, 4, Кондр.

Критяне же считают, что эти законы для них установлены Миносом и что Минос обдумывал эти законы не без участия бога. Мне кажется, что и Гомер намекает на такое законодательство Миноса в следующих стихах «Одиссеи» XIX 178, (см. № 12 а).

g) Val. Max. 12.

Минос, царь критский, имел обыкновение каждый девятый год удаляться в некую древнейшую и освященную старинной религией пещеру и в ней пребывал, чтобы испросить передаваемые ему законы от Юпитера, от которого он вел свое происхождение.

h) Ps. — Plat. Min. 319b —321b, Карп.

Так вот и о Миносе, как его восхваляют Гомер и Гесиод, я скажу тебе для того, чтобы ты, будучи человеком и от человека, не грешил словом против героя, Зевсова сына. Гомер, говоря о Крите, что на нем много людей и девяносто городов, прибавляет, [Од. XIX 178 сл.]:

Есть у них город такой многолюдный Кносс, где Минос был

Каждый девятый год — собеседник великого Зевса.

Эта похвала Гомера Миносу при всей своей краткости такова, какой Гомер не высказал ни одному герою. Что Зевс — софист и что это искусство прекрасно, явно как из многих других мест, так и отсюда. Здесь говорится, что Минос каждый девятый год имел словесные беседы с Зевсом и ходил к нему учиться, так, как бы Зевс был действительно софист. Что такого преимущества — быть учеником Зевсовым — Гомер не дает ни одному из героев, кроме Миноса, — в этом чрезвычайная похвала Миносу. Да и в «Одиссее», [XI 568 и сл.], он изображает сидящим и держащим золотой жезл не Радаманта, а Миноса. О Радаманте же ни здесь, ни в других местах не говорится, чтобы он судил или общался с Зевсом. Потому–то я и говорю, что Миноса Гомер славит более всех, ибо более той славы, как, будучи сыном Зевса, одному учиться у Зевса, не может быть…

На Крите же к числу законов, постановленных Миносом, принадлежит один такой: не пить друг с другом до опьянения. Но явно, что Минос узаконил для своих граждан то, что сам почитал хорошим, ибо, вероятно, не мог он, подобно людям ничтожным, полагать одно, а делать другое, его мнению противное. Так это общение его с Зевсом, как я говорю, было словесным наставлением в добродетели. Потому–то дал он своим гражданам такие законы, по которым и Крит во все время благоденствует, а затем благоденствует и Лакедемон — с той поры, как стал пользоваться теми законами, имеющими силу божественных. А Радамант, хотя был тоже доблестный человек, потому что воспитан Миносом, однако ж изучил не все царское искусство, а только одну служебную его часть о том, как распоряжаться в судах. Оттого–то и вышел из него добрый судья. И Минос пользовался им как стражем законов в своей столице, а как стражем их по всему Криту пользовался Талосом; так что Талое три раза в год объезжал все селения и охранял в них законы, которые возил начертанными на медных досках, отчего и прозван был медным.

Близкое к этому сказал о Миносе и Гесиод [frg. 103 Rz.J; упомянув его имя, он говорит:

Он самый царственный был из всех правителей смертных

И владел большинством человеков, окрест живущих.

С Зевсовым скиптром в руках он царствует над городами.

Друг. Отчего же, Сократ, распространилась эта молва о Миносе как о человеке необразованном и тяжелом?

Сокр. Да отчего и ты, почтеннейший, если будешь благоразумен, и всякий другой, кто заботится о сохранении доброго своего имени, остережетесь, как бы не возбудить неприязненного к себе чувства в ком–либо из поэтов? Ведь поэты имеют сильное влияние на общее мнение о людях — в ту и другую сторону, когда то хвалят иХ, то обвиняют. А в этом именно отношении и погрешил Минос, решившись воевать с нашим городом, где много как другой мудрости, так и различных поэтов во всяком роде и в трагедии. Трагедия здесь издревле, и началась не только, как думают, от Фесписа или Фриниха, но, если хочешь узнать, найдешь, что она — древнейшее изобретение этого города. А трагедия есть вид поэзии, который наиболее восторгает народ и увлекает души. Так ею–то мы усиливаемся мстить Миносу за то, что он заставил нас платить ту дань. В этом–то и погрешил Минос, что возбудил наше негодование, и вот отчего, как ты спрашиваешь, прослыл у нас злым человеком. А что он был добр и законен, о чем мы и прежде говорили, был добрым законником, — важнейшим доказательством этому служит то, что его законы остаются неизменны, так как он действительно открыл истину в том, что относится до благоустройства города.

Зевс и его связь с животным н космическим миром

13. a) Anecd. Bekk. 344, 10 (Зевс, бык, Солнце).

Адиунский (Adioynios) бык — так критяне называют Солнце. Они утверждают, что Солнце указывает дорогу при перемене местожительства в образе быка.

AeL De nat. an. XII 34.

Фригийцы, когда у них кто–нибудь убивал пашущего быка, наказывали его смертью.

NicoL Damasc. Frg. 123 (FHG III 461) — то же самое.

Varr. De re rust. II 5, 4 — та же мысль.

Plin. Nat. hist. VII 209.

Прометей первый убил быка.

b) Macrob. Sat. I 15, 14.

Критяне называют день Зевсом.

c) Serv. Verg. Eel. VI 60 (на месте брака Зевса и Европы — стада Гелиоса).

…У Гортины, города Крита, где были некогда стада Солнца…

d) Ps. — Erat. Catast. 14 (связь критского быка с небом).

Он, говорят, был помещен среди звезд ввиду того, что привез Европу из Финикии на Крит по морю, как о том рассказывает Еврипид во «Фриксе», [frg. 820]. За это дело он особенно замечательно был почтен Зевсом. Другие, наоборот, говорят, что телец есть воспроизведение Ио и что ради нее он был почтен Зевсом…

Ср. Nonn. I 355—361.

e) Ps. — Erat. Catast. 33, Радц. (связь критского пса с небом).

Про него рассказывают, что это — тот самый, который был дан в качестве стража Европе вместе с змеем, [таково чтение рукописей — dracontos; поправка Коппа — acontos — «дротиком», совершенно не обязательна]. Того и другого взял себе Минос, а впоследствии, когда исцелен был от болезни Прокридой, он подарил этого пса ей; спустя же некоторое время Кефал в качестве мужа Прокриды завладел обоими ими. Он пришел в Фивы с этим псом на охоту за лисицей, о которой было пророчество, что никому ее нельзя убить. Не зная, что тут поделать, Зевс обратил лисицу в камень, а пса вознес к звездам, признав его достойным этого.

Зевс Астерий. Минотавр

14. а) Аполлодор, Диодор, схол. к Гом. об Астерии см. ниже, № 29, 31 (основные сведения об Астерии).

b)Tzetz. Chil. I 473 (Зевс Звездный).

Критянин Минос был сыном Зевса Астерия, [Звездного].

c)Tzetz. Antehom. 99—101.

Эти приявши дары блестящие [от Париса], сам Менелай–царь

Отплыл на Крит для того, чтобы жертву пращуру Зевсу

Там принести, что был Астерий критским владыкой.

d)Lycophr. 1301 (эвгемеристическое понимание Астерия как полководца при Миносе).

…Астер, полководец Крита…

Schol. к этому месту:

Астер, которого некоторые называют Астерием, царь Крита, взявший Европу [в жены]…

e)Norm. I 354 и сл.

Астериону оставил, супругу с премногим богатством, Зевс [Европу] супруг…

Nonn. II 693—695.

…Киприды

Брачными узами с вашей родней сочетал

Астерион, диктейский вождь Корибантов.

f)Nonn. XIII 222—252 (более подробная биография Астерия).

XIII 546 (о сыновьях Астерия Милете и Кавне, сопровождающих своего отца, Дионисова полководца, в Индию).

XXXV 381—391 (о ранении Астерия — слова Диониса, стремящегося помочь Астерию).

XXXVII 47 (Астерий около трупа Офельта, 81—84, 92, возлияние и пр. на могиле Офельта).

XXXVII 722—753 (состязание Астерия с Гименеем, а потом с Эаком).

X 285—291 (поселение Астерия в «Скифии» около «Медведей» в уединении, вдали от Миноса и Пасифаи).

g) Paus. II 31, 1, Кондр. (Минотавр Звездный).

На площади Трезена находится храм со статуей Артемиды–Спасительницы. Говорят, что его соорудил Тезей и назвал богиню Спасительницей, после того как он, победив Астериона, сына Миноса, вернулся с Крита. Этот подвиг считается для него самым замечательным из всех, им совершенных, не столько потому, как мне лично кажется, что Асте–рион превосходил храбростью всех противников, убитых Тезеем, сколько потому, что, сумев найти выход из Лабиринта и незаметно бежать после такого совершенного им подвига, Тезей доказал вполне убедительно, что, руководимый лишь божьим промыслом, спасся и он сам, ж его сотоварищи.

Талое — медный гигант на Крите

15. a) Hesych. Talaios.

Талей — Зевс на Крите (Таллей).

Hesych. Talos.

Талое — Солнце.

b) Apollod. I 9, 26, 3—5 (общее значение Талоса).

Когда они двинулись отсюда, [аргонавты после феаков], им воспрепятствовал приблизиться к Криту Талое. Об этом последнем одни говорили, что он принадлежит медному поколению; другие же — что он был подарен Гефестом Миносу. По одним — он медный человек, а по другим — он бык. Он имел единственную вену, которая тянулась от шеи до пяток, причем конец этой жилы был заперт медным гвоздем. Этот Талое охранял остров, обегая его кругом три раза в день. Потому и на этот раз, завидя приближающийся к острову корабль Арго, он начал бросать в него камни. Он умер, будучи обманут Медеей, как некоторые утверждают, от безумия, наведенного на него Медеей при помощи какого–то зелья, а по мнению других, — после обещания ему Медеей бессмертия и извлечения ею у него упомянутого выше гвоздя, когда иэ него вытек весь его ихор, [то, что у бессмертных заменяет кровь]. Некоторые же говорят, что он скончался после того, как Пеант, [знаменитый стрелок,] попал ему стрелой в пятку.

c) Orph. Argon. 1350—1352 (Талое — «медный трижды гигант»).

Бедствия, что претерпели на Крите мы, вечно страдальцы,

Медного трижды гиганта (Trisgiganta), грозившего нам

по прибытьи.

Он не давал войти минийцам в гавани Крита.

Catull. LV 93.

…Даже если я представляюсь тем охранителем Крита…

Luc. Philops. 19.

…Талое был медным обходчиком Крита.

Ср. Luc. De salt. 49 (о Талосе, медном страже, обходившем Крит).

d) Paus. VIII 53, 5, Кондр. (Талое — сын Крита, отец Гефеста).

А Кинефон в своих песнях сказал, будто Рада мант был сыном Гефеста, Гефест — Талоса, а Талое был сыном Крита. Но легенды у эллинов во многих случаях бывают противоречивы, а особенно в вопросах генеалогии.

e) Paus. VII 4, 9, Кондр. (сын Энопиона, т. е. сын Вина, и другие его сыновья, имеющие отношение к культуре винограда).

С течением времени к Хиосу пристал со своими кораблями Энопион в сопровождении своих сыновей: Талоса, Эванфа, Мелана, Салага и Афаманта.

f) Schol. Plat. Legg. 624b (к словам Платона: «…брат Миноса — Рада мант»).

Был и третий их брат, Талое, который, как говорили, охранял остров Крит, обходя его вооруженным.

g) Ibyc. ар. Athen. XIII, p. 603d.

Ивик, [frg. 32,] говорит, что Талое был любовником справедливого Радаманта.

Талое и его хтонические черты. Сарданский смех

16 а) Од. XX 302 (сарданская улыбка Одиссея).

…Улыбнулся в душе сардански (sardanion) резко.

Apollon. Lex. Нот. 140, 12.

Это — от ощеривания зубами (seserenai).

Schol. к этому месту: «Ощерясь, саркастически (sarcasticon), деланно (epiplaston), через простое ощеривание губами, но не в смысле смеха».

Eustath. 1893, 5.

Это — ощеривание уголками губ при внутреннем уязвлении гневом или страданием.

Schol. Od. XX 302.

Говорят, что Гефестотевктон, [созданный Гефестом], данный Зевсом Европе в качестве стража, особенным образом карал нападавших на Крит. А именно, он прыгал в огонь и, раскалясь, душил их в своих объятиях, в то время как они, сгорая, ощеривались на него. Некоторые говорят, что на острове Сардиния растет такой сельдерей, поевши которого чужестранцы гибнут, ощерившись с конвульсиями. Тимей же говорит, что состарившихся родителей вели к яме и сбрасывали в нее, а они, умирая, смеялись как бы от блаженства. Другие же — еще иначе. [Скорее же здесь надо иметь в виду притворный смех в момент издевательства с раскрыванием губ вовнутрь от ощеривания.]

Ил. XV 102, Гнед. (пример на сарданский смех у Геры на пиру богов, знающей о гневных настроениях Зевса).

…Она ж улыбалась устами,

Но чело у нее между черных бровей не светлело.

Schol. к этому месту: «Этот смех называется сарданским — когда кто–нибудь смеется не по внутреннему настроению».

Од. XX 345—349, Жук. (другой гомеровский пример сарданского смеха — по поводу слов Телемаха о возможном браке Пенелопы).

Так говорил Телемах. В женихах несказанный Афина

Смех пробудила, их сердце смутив и рассудок расстроив.

Дико они хохотали и, лицами вдруг изменившись,

Ели сырое, кровавое мясо; глаза их слезами

Все затуманились; сердце их тяжкой заныло тоскою.

Ael. Var. hist. Ill 40.

Сатиры — от слова seserenai, (щериться].

b) Schol. Plat. R. P. I 337.

Как утверждает Тимей, жители Сардинии, когда у них стареют их родители и начинают думать, что те уже достаточно пожили, отводят их к тому месту, где намереваются их похоронить, и, вырывши там яму, сажают на ее краю тех, кто собирается умирать, а потом каждый из них поленом ударяет своего отца и сталкивает в яму. При этом старики радовались, что идут на смерть, как блаженные, и погибали со смехом и благодушием. Поэтому когда случалось смеяться, но смех этот происходил в отношении не совсем благовидных предметов, то у греков и приводилась вышеупомянутая поговорка [Plat. R. Р. 337а — «рассмеяться по–сардански», «сардонически»].

Клитарх же говорит, что финикийцы, и особенно карфагеняне в целях почитания Кроноса, когда стремились достигнуть какого–нибудь важного предмета, давали обет в случае исполнения задуманного посвятить одного из мальчиков богу. Этого ребенка они и сжигали, в то время как медный Кронос стоял у них с руками, обращенными ладонями к медной жаровне. Когда пламя охватывало рот сжигаемого, то члены тела начинали содрогаться и рот оказывался раскрытым наподобие смеха, пока то, что было простерто на жаровне, не переходило в ничто. Отсюда этот ухмыляющийся (seserota) смех и называется сарданским в тех случаях, когда люди умирают со смехом. Sairein, [ухмыляться, щериться] — это и значит раскрывать и растягивать рот.

Симонид же [ср. frg. 202 а] говорит, что медный Талое, которого соорудил Гефест Миносу для охранения острова, будучи к тому же одушевленным, уничтожал преследуемых им через сожжение, на каковом основании, по его мнению, и получил свое название сарданский смех: от seserenai, [ухмыляться, щериться]. Подобным же образом рассуждает и Софокл в «Дедале» (frg. 163).

Я слышал, говорит [далее] Таррей, рассказы туземцев о том, что в Сардинии произрастает некое растение, близкое к сельдерею, отведавши которое люди, с одной стороны, разражаются смехом, а с другой — начинают умирать от конвульсий. С этой точки зрения такой смех нужно было бы называть сардинским, а не сарданским. Сюда, таким образом, не относится и гомеровское выражение, откуда, пожалуй, проистекает данная пословица: «Он, [Одиссей,] резко улыбнулся по–сардански (sardanian)… [Од. XX 302], что означает смех в виде растянутых [только] самих губ до степени осклабления (seserenai)».

Ср. Schol. Plat. 926а (о Симониде в тех же самых выражениях, что и в предыдущей схолии, но с добавлением):

Подобно этому и Софокл в «Дедале», [frg. 163].

c) Suid. Sardanios gelos.

Это — поговорка в отношении тех, кто смеется в момент своей собственной гибели. По Демону, [FHG I, frg. 11], она передается потому, что жители Сардинии приносили в жертву Кроносу самых красивых пленников, а также стариков, перешедших 70–летний возраст, причем [жертвы] эти смеялись ради выражения своей мужской добродетели, т. е. мужества. Тимей же, [FHG 1, frg. 28,] утверждает, что те в Сардинии, кто достаточно пожил, когда сыновья сталкивали их в то место, где их собирались хоронить, смеялись. Другие же [производят это выражение] от seserenai, [ощериваться] во время страдания. Другие же, а особенно Клитарх, рассказывают, что карфагеняне во время своих великих молений влагали ребенка в руки Кроносу, что сооружался медный Кронос с протянутыми вперед руками, под которым была жаровня, где затем и поджаривали [младенца], а от конвульсий рта этот последний, казалось, смеялся. Симонид же, [frg. 202 а,] говорит, что сделанный Гефестом Талое, будучи медным и прыгая в огонь, уничтожал сардинцев, не желавших переходить к Миносу, причем он прижимал их к груди, а они осклабливались. Силен же в IV книге о Сиракузах рассказывает, что в Сардинии была приятная зелень, похожая на сельдерей, после вкушения которой люди кусали себе губы и тело. Некоторые же имеют в виду смеющихся по поводу дурного. Так, об Одиссее Гомер говорит, [следует приведенный выше текст, Од. XX 302, а также о Гере, Ил. LXV 102].

Suid. Sardanios gelos.

Сарданский смех — притворство. Говорят, что зовется он от sesfcre–nai, [ощеривания,] зубами.

d) Tzetz. Lycophr. 796.

Тимей говорит, что там приносили в жертву Кроносу стариков, достигших 70 лет, смеясь и ударяя их поленом и сталкивая их в открытую яму. Отсюда и стали говорить о сарданском смехе. Другие же говорят, что умирающие там старики улыбались не добровольно, [разночтение — «добровольно»,] по поводу своей нечеловеческой кончины, [разночтение — «таинства»], на которую смотрели дети, — откуда–де и пошла поговорка о сарданском смехе.

На острове Сардиния произрастает растение, похожее на сельдерей, вкушая которое люди охватываются конвульсиями и смеются против воли и в таком виде умирают.

Paus. X 17, 13, Кондр.

На острове [Сардиния] нет ядовитых растений, причиняющих смерть человеку, кроме одного, — его вредоносная зелень очень похожа на петрушку (сельдерей), и говорят, что тот, кто ее съест, умирает от смеха. Поэтому Гомер, [Од. XX 300,] и все последующие люди называют смех, никому не идущий на пользу, сардоническим. Преимущественно эта трава растет у источников, но воде она не передает своей ядовитости.

e) Verg. Eel. VII 41 (к мифу о сардинском растении).

Трав сардонийских скорее считать меня будешь ты горше.

Serv. Verg. Eel. VII 41.

Сардинская трава растет в Сардинии. Эта трава, как говорит Сал–люстий (Hist. II 2), похожа на мелиссу, [современное научное название melissa officinalis — «лимонная мята»]. Если ее съесть, то она сводит рты у людей от боли и приводит их к гибели, причем они в этот момент смеются. Отсюда поговорка о сарданском смехе.

Philarg. к этому же месту Eel.

Сардинская трава, похожая на сельдерей, произрастает у берегов острова Сардинии. Если кто–нибудь ее съест, умирает от смеха.

f) Zenob. V 85.

Симонид, [frg. 202 а,] говорит, что Талое перед отбытием на Крит жил в Сардинии и погубил многих из жителей этого острова, которые. умирая, ухмылялись, и что отсюда пошел сардонический смех. Жители Сардинии, будучи переселенцами из Карфагена, приносили в жертву Кроносу превысивших 70–летний возраст, в то время как они, [приносимые жертвы,] смеялись и улыбались друг другу, поскольку они считали постыдным плакать и причитать.

Талое, искусный мастер в Афинах, и Дедал

17. a) Apollod. Ill 15, 9 (афинский Талое).

Дедал был лучшим архитектором и первым изобретателем статуй. Он бежал из Афин после того, как он столкнул с Акрополя сына своей сестры [Пердики], своего ученика, из боязни, как бы тот не превзошел его своими природными способностями, поскольку тот, найдя змеиную челюсть, начал пилить ею тонкую дощечку [и тем положил начало употреблению пилы]. После обнаружения трупа Талоса Дедал был судим в ареопаге и после осуждения бежал к Миносу.

Ср. Tzetz, Chil. I 494.

b) Diod. IV 76, 4—77, I.

Как известно, этот Дедал, будучи предметом удивления ввиду своей склонности к искусству, бежал из своего отечества после осуждения его за убийство по следующей причине. Появившийся у сестры Дедала сын Талое воспитывался у Дедала, будучи по возрасту мальчиком. Превосходя своего учителя своими природными способностями, он изобрел гончарное колесо. А натолкнувшись случайно на змеиную челюсть и пиливши ею небольшую деревяшку, он сделал подобие зубчатой формы этой челюсти. Благодаря именно этому он соорудил из железа пилу; и, начавши при ее помощи распиливать деревянные материалы вещей, он оказался изобретателем весьма полезного и большого орудия для строительного искусства. Точно так же, изобретя циркуль и некоторые другие технические приспособления, он достиг большой славы. Однако Дедал завидовал мальчику; и, полагая, что тот своей славой намного превзойдет учителя, коварным образом погубил мальчика. Когда же он его погребал и оказался захваченным на месте преступления, то на вопрос, кого он хоронит, он ответил, что засыпает змею. Можно, пожалуй, считать странным, что через то самое животное, через которое он замыслил устройство пилы, через него же произошло и опознание совершенного убийства. Он был обвинен и осужден членами ареопага за убийство. Сначала он бежал в один из аттических демов, жители которого были по его имени названы дедалидами; а после того он убежал на Крит и, ставши предметом удивления в своей славе в области искусства, он сделался другом царя Миноса.

c) Paus. VII 4, 5—6, Кондр.

Дедал по своему происхождению был из Афин, царского рода так называемых Метионидов и был славен во всем свете столько за свое искусство, сколько и вследствие своих блужданий и постигших его несчастий. Убив сына своей сестры и зная законы своей родины, он добровольно отправился в изгнание на Крит.

Ср. Paus. I 26, 4, см. ниже, i.

d) Hyg. Fab. 39.

Дедал, сын Эвпалама, который, как говорят, воспринял от Минервы мастерство, сбросил с крыши дома сына своей сестры, Пердикса, из зависти к его искусству, поскольку тот первый изобрел пилу. Ввиду этого преступления он удалился в изгнание из Афин на Крит, к царю Миносу..

Hyg. Fab. 244.

Дедал, сын Эвпалама, убил сына своей сестры, Пердикса, из зависти к его искусству.

Hyg. Fab. 274.

Пердикс, сын сестры Дедала, изобрел циркуль и пилу из рыбьего хребта.

e) Serv. Verg. Georg. I 143.

…Как говорят, Пердикс, сын сестры Дедала, изобрел циркуль и пилу.

Suid. Perdicos hieron.

Софокл в «Камиках», (frg. 300,] говорит, что имя убитого Дедалом было Пердикс.

f) Serv. Verg. Аеп. VI 14.

…Этот Дедал, сын Эвпалама, известный в мастерстве, после убиения Пердикса, сына своей сестры, которого только одного он имел своим соперником в свбем искусстве, — ибо тем была изобретена пила по образцу спинной кости рыбы и циркуль вследствие своего имени, поскольку он сам назывался Циркулем (Circinus), по мнению некоторых, или, как говорят, он изобрел орган (organum), — избегая ненависти, бежал

g) Ovid. Met. VIII 236—259, Шерв.

Но увидала тогда, как несчастного сына .останки

Скорбный отец хоронил, куропатка–болтунья из ямки

Крыльями бить начала, выражая кудахтаньем радость, —

Птица, — в то время одна из невиданной этой породы, —

240 Ставшая птицей едва, постоянный укор тебе, Дедал!

Судеб не зная, сестра ему поручила когда–то

Сына наукам учить, — двенадцать исполнилось только

Мальчику лет, и умом способен он был к обученью.

Как–то однажды, спинной хребет приметив у рыбы,

245 Взял он его образцом и нарезал на остром железе

Ряд непрерывных зубцов: открыл пилы примененье.

Первый единым узлом два железных конца съединил он,

Чтобы, когда друг от друга они в расстоянии равном,

Часть стояла одна, другая же круг обводила.

250 Дедал завидовать стал; со священной твердыни Минервы

Сбросил питомца стремглав и солгал, что упал он.

Но мальчик

Принят Палладою был, благосклонной к талантам,

он в птицу

Был обращен и летал по воздуху, в перья одетый.

Сила, однако, ума, столь быстрого, в крылья и в лапы

255 Вся перешла; а прозванье при нем остается былое.

Все–таки в воздух взлететь куропатка высоко не может,

Гнезд не свивает себе на ветвях и в высоких вершинах;

Низко летает она и кладет по кустарникам яйца:

Все–то боится высот, о давнишнем падении помня.

h) Schol. Soph. О. С. 1320 (Талое — Калос).

…Талое, которого некоторые называют Калаосом (Calaon), как повествуют Аристарх Тегейский и Филоктет; то же пишет и Гекатей Милетский.

i) Paus. 1 26, 4, Кон др.

Эндоп был родом афинянин, ученик Дедала, он последовал за ним на Крит, когда Дедал бежал туда вследствие убийства Калоса.

Anthol. Pal. XV 26, 5—8 (из «Алтаря» Досиада. Прозаич. пер.). …Варительница мужей (Медея] сокрушила медночленного стража [Крита], которого искусно изготовил лишенный отца [от Геры до Зевса| двусупружный [муж Хариты и Афродиты] и сброшенный матерью [Гефест, сброшенный Герой с Олимпа]. Schol. Apoll. Rhod. 4, 1638.

Талое имел на пятке обтянутую кожицей трубку (syringa), Софокл, [frg. 164,] говорит в «Талосе», [Brunck — в «Дедале»], что ему было предопределено умереть [от повреждения этой трубки], k) Luc. Pise. 42.

…И от могилы Талоса некоторые взбираются… [на Акрополь].

Ср. Schol. к этому месту: «Талое был древним героем, погребенным в Акрополе».

18. Apoll. Rhod. IV 1636—1688, Церет. (смерть Талоса от козней Медеи после прибытия аргонавтов к Криту).

…А потом подойти они к Криту сбирались,

Что средь других островов ясно виден был в море.

Но не давал им Талое медяный, куски в них кидая

Крепкой скалы, к земле подойти и, закинув причала,

1640 Под защиту стать корабельной стоянки Диктейской.

В сонме полубогов оставался из всех он последним,

Род от медного корня людей ведя ясенеродных.

И его сам Кронид охранять остров Крит дал Европе

С тем, чтобы трижды в день он стопой обходил его медной.

1645 Медный был он и телом своим, и членами тела

И некрушимый. И лишь у лодыжки, внизу сухожилья.

Крови полная вена была, прикрытая тонкой

Кожицей и держа концы в себе жизни и смерти.

Сразу корабль от земли, нужде уступая, герои,

1650 Полные страха, греблей назад оттолкнули поспешно.

Тут бы на горе свое они прочь от Крита отплыли,

Жаждой томясь большой и с ней вкупе от бедствий страдая,

Если бы им Медея, спешащим уйти, не сказала:

«Слушать меня! Лишь я, мнится мне, укротить в состоянья

1655 Этого мужа, кто ни был бы он, хоть телом сплошь медным

Он обладает, раз век у него все ж предел свой имеет.

Здесь вы корабль держите спокойно вдали от полета

Глыб скалы, пока он не даст себя укротить мне…»

Молвила так. Они же корабль от бросков в отдаленье

1660 Веслом отвели, в ожиданьи, какой план, надумав,

В дело она приведет. Она же, ланиты складкой

Платья прикрыв пурпурной с обеих сторон, по настилу

Палубы тихо пошла, провел же ее, между лавок

Шедшую, сам Эзонид, взяв рукой ее за руку. Песней

1665 Стала она чаровать Кер, снедающих душу, Аида,

Быстрых псов призывая к себе, что, по воздуху рея,

Всюду среди живущих себе пребыванье находят.

К ним, колени склонив, она трижды с песней припала,

Трижды с мольбой. Зло держа на душе, она взором

враждебным

1670 В Талоса медного очи впилась, их чаруя, и злобы

Гибельный яд вмиг в него влила и видений ужасных

Целый рой предпослала пред очи, кипя лютым гневом

Отче Зевес, страх большой у меня поднимается в сердце

Всякий раз, как гибель не только болезням и ранам

1675 Встречу идет, но когда кто–нибудь нам вредит издалека,

Так, хоть и медным он был, но Медеи–волшебницы силам

Дал он себя укротить. Вниз кидая огромные камни,

Чтобы не дать героям вступить с кораблем вместе в гавань,

Он задел, и притом пятой, острый камень, и сразу

1680 Кровь потекла — ихор, — со свинцом жидким схожа.

Недолго,

На крутой поднявшись утес, он на нем оставался.

Он стоял, как большая сосна на нагорной вершине:

Острым ее дровосеки уже топором подрубили,

Но не совсем, и, оставив, из чащи ушли, а средь ночи

1685 Ветра сперва порывы ее раскачали, потом же

Рухает с корнем на землю она, — точно так же и Талое,

Стоя, сперва на ногах неистомных пока что качался,

Вслед же за тем бездыханный упал в море с шумом

огромным.

IV. МИСТЕРИАЛbНАЯ РАЗРАБОТКА МИФА

К числу основных форм критской мифологии необходимо отнести то, что можно было бы назвать мистери–альной разработкой мифа о Зевсе. Мы ниже (VII, п. 2 в.) приведем мнение Диодора Сицилийского о значении Крита для мистерий (таинств при отправлении культа). Это эначение действительно было очень велико. Критская мифология отличается чрезвычайной первобытной непосредственностью, которой весьма мало коснулась гомеровская пластически–оформляющая рука. Эта непосредственность имела здесь характер не пластически–зрительный и художественный, но инстинктивно–жизненный и аффективно–биологический. Критский миф, не сдерживаемый никакой пластикой, с самого начала стремился перейти в мистерию.

1. Человеческие жертвы, а) Чтобы представить себе наглядно и конкретно этот мистериальный реализм, необходимо иметь в виду основную хтоническую особенность критской мифологии: полную нерасчлененность в ней божественного и земного, благодаря чему все земное приобщалось к божеству. Эту мистериальную мифологию Зевса прежде всего характеризовали человеческие (не говоря уже о животных) жертвоприношения. Впоследствии жертвоприношения теряли свой первобытный, дикий характер, ограничивались принесением в жертву животных; далее жизнь аскетическая, углубленно–мистически созерцательная стала пониматься как жертва. Все эти этапы можно легко проследить на критской мифологии Зевса.

б) Определенные указания на человеческие жертвоприношения в культовой практике Крита имеются в ряде источников. Об этом говорит Антиклеид (III в. до н. э.) у Климента Александрийского (№ 19 а). Агафокл у Ате–нея (№ 19 b), говоря об этом, употребляет такое же выражение («тайная жертва»), что и Павсаний (VIII 38, 7), сообщающий о человеческих жертвах Зевсу Ликейскому. У Гомера (№ 19 с) и у Еврипида (№ 19 d) Минос на Крите является людоедом, а его племянник Идоменей приносит Зевсу своего сына в жертву в благодарность за возвращение домой из–под Трои (№ 19 е). Человеческие жертвоприношения в культе Зевса совершались и на Кипре, в Амафунте, где Зевс именовался Гостеприимным. Об этом читаем выразительные строки у Овидия (№ 19 g).

Наконец, поскольку Критский Зевс есть общеэллинский пра–Дионис, необходимо отметить, что человеческие жертвы приносились Дионису и во Фракии. Промежуточными звеньями между Критом и Фракией были в этом отношении острова Тенедос, Лесбос и Хиос. Цорфирий (Porphyr. De abst. II 7) говорит: «На Хиосе приносили в жертву Дионису молодого человека, растерзывая его; и — на Тенедосе, как говорит Эвелпид Каристийский». О жертвах на Лесбосе читаем у Clem. Alex. (Protr. Ill 42, 5, 32, 5 St.). Принесение в жертву Дионису людей в эпоху греко–персидских войн (№ 19 f) является отзвуком старинных (критских и фракийских) человеческих жертвоприношений и свидетельствует о колоссальной живучести критской кровавой идеологии.

Однако животные и человеческие жертвы приносились на Крите без культового их оформления только на самых ранних ступенях культуры. Обычно в этих случаях уже очень рано заметна склонность к мифологизированию, к оформлению кровавого ритуала в образах и идеях, служащих для его оправдания и в конце концов для его одухотворения. А с появлением анимистического мифа практика жертвоприношений становится более упорядоченной, осмысляется и постепенно переходит в то, что уже надо называть мистериями.

2. Зевс, Дионис, Загрей. а) На Крите мифология и кровавый культ Зевса переходили в мистерию через посредство целого цикла образов, связанных с именем некоего Загрея (имя, означавшее Великий Ловчий, Великий Охотник) (№ 20 b). Образ этого Загрея впоследствии был воспринят орфиками и развит ими в целую систему философско–мифологических идей. Его критское происхождение не вызывает никаких сомнений. Диодор (№ 21 а), Еврипид (№ 21 b) и Фирмик Матерн (№ 21 с) — это достаточно достоверные источники, а они вполне определенно связывают Загрея именно с Критом.

Что Дионис определенно связан с Критом, об этом говорят и места его культа на нем вроде Элевтер или Кидонии, и монеты из Праса, и наличие там орфизма, и, наконец, миф о бракосочетании Диониса с дочерью критского царя Ариадной.

б) Но кто такой Загрей, каково его отношение к Зевсу и почему его надо рассматривать в связи именно с ми–стериальной разработкой Зевсовой мифологии на Крите?

Вполне выяснить этот образ и оценить его историческую эволюцию без домыслов и гипотез при нынешнем состоянии источников невозможно. Прежде всего невозможно точно установить, имел ли миф о Загрее отдельное происхождение от Зевсовой мифологии и от мифологии Диониса. Возможно, он был только впоследствии отождествлен с Зевсом и Дионисом (как отдельный и самостоятельный образ или только как ипостась того и другого). Весьма возможно, что Крит давным–давно знал дикого охотника Загрея, хтонического демона или демона охоты (т. е. ловца душ) на манер известного Акте–она. Только впоследствии, может быть, этот Загрей был отождествлен с Дионисом, тоже охотником и богом душ, и поставлен в сыновние отношения к Зевсу, богу жизни, или к Аиду, богу душ умерших. Образ подобного Ловчего мы находим на одном бронзовом щите из идейской пещеры, где молодой Зевс стоит одной ногой на быке и разрывает руками льва.

в) Источники говорят о Загрее уже как о сыне Зевса (№ 20 а—g) или Аида и уже как о самом Дионисе. Точнее, Загрей настолько же сын Аида, насколько он и сам Аид (№ 21 а, b); и, кроме того, он настолько же сын Зевса, насколько он и сам Зевс (№ 25 с). О сочетании в мифе хтонизма и героизма говорят уже самые ранние из дошедших до нас текстов о Загрее (№ 20 к). Это замечательный образчик той ранней мифологии, где хтонизм соединялся с анимизмом и где первобытный синтетизм еще очень плохо поддавался дифференциации. Придание Загрею всей полноты власти Зевса определенно формулировалось в орфической литературе (№ 20 1, 24 g, h). Прямое отождествление Загрея с Зевсом неоднократно встречается в источниках, даже в очень поздних (Aristid. в № 20 1).

Дионис — это бог последней космической эпохи, царствующий над миром, или, как говорит один источник, «наш владыка» (№ 24 f). Орфики насчитывали шесть основных космических эпох: Фанет, Ночь, Уран, Кронос, Зевс, Дионис. Об этом мы читаем и у Сириана, и у его ученика Прокла (№ 23 а, 24 h), в остатках рапсодической теогонии и даже еще у Платона. Дионис трактовался как наиболее совершенное и наиболее конкретное явление божества в мире. В этом смысле очень важно уже самое первое упоминание о Загрее, которое мы находим в античной литературе; это один стих из киклической поэмы «Алкмеонида» (см. № 20 к), трактующий Загрея как наивысшего из богов наряду с Геей. Второе по времени упоминание о Загрее (Эсхил в № 20 к) тоже очень важно: оно почти отождествляет Загрея с Аидом. Дальнейшее по времени упоминание о Загрее находим уже только у Каллимаха (см. № 20 к) и в орфической «Арго–навтике» (№ 21 f). Конечно, значение имеет не констатация в мифе того, что Дионис — сын или ближайший родич Зевса. У Зевса было достаточно многочисленное потомство, чтобы простой факт происхождения от него кого–нибудь говорил о многом. Важнее другое.

Прежде всего Загрей сугубо хтоничен. Если еще он и не Аид и не сын Аида, то он во всяком случае сын Пер–сефоны (№ 20 а—g) или даже самой Деметры (№ 20 п), и, кроме того, с Персефоной Зевс вступает здесь в брак в виде змея (№ 20 с, е, g, i). В этом, правда, тоже мало оригинального, ибо все критские Зевсы достаточно хто–ничны. На монетах IV в. до н. э. из Праса встречаем изображение женщины, ласкающей Зевса–змея, в ней нетрудно узнать Персефону. Это еще одно доказательство критского происхождения мифа о Загрее. Но интерес представляет не столько ярко выраженный хтонизм этих мифов, как необычное сказание о растерзании Загрея — Диониса Титанами. Это резко дифференцирует весь образ Загрея как от Зевса, так и от Диониса, несмотря на все его тождество с ними.

С созданием мифа о растерзании отрока Загрея произошло отделение от субстанции Критского Зевса той его стороны, которая характеризовалась его периодическим рождением и смертью. Эта его сторона отныне выделялась в отдельную, и притом сыновнюю, ипостась, получившую и особое имя — Загрея. Сам же Зевс, теперь ставший ипостасью отца, оказывался как бы выше сферы рождения и умирания. Отделение от Зевса (Зевса просто или Зевса Подземного) Загрея становится теперь весьма рельефным и выпуклым. С другой стороны, после возникновения мифа о растерзании Загрея Титанами произошла резкая дифференциация также и между Загреем и божеством, получившим впоследствии имя Диониса. Античность знала много разных Дионисов, и Загрей есть только один из множества его образов. Три Диониса находим у Филодема (№ 21 j), до четырех Дионисов различают Цицерон (№ 20 j) и Лид (№ 20 j), пять Дионисов перечисляет Диодор (№ 20 п). У Нонна встречаем такое разделение: 1) Дионис, сын Персефоны, которого Нонн называет большей частью первым Дионисом, или Загреем (см. № 25 с, d), но также и Иакхом (XXXI, 66); 2) Дионис, сын Семелы, связанный с фиванскими мифами, или «позднейший Дионис» (№ 25 с, d); 3) Дионис — Иакх, сын фиванского Диониса и Ауры (XLVIII 469). Если второй из этих Дионисов есть чисто греческий бог, а третий, кроме того, основное божество элевсинских мистерий, то первый, насколько можно судить, выходит далеко за пределы Греции, имея свой ближайший прототип в Загрее Критском и, вероятно, во многих других догреческих культурах, где идея вечного возвращения достигла ми–стериальной разработки.

г) Миф о растерзании Загрея — Диониса некоторые ученые были склонны относить к более позднему времени и связывать только с орфиками. Древнейшее упоминание о растерзании Диониса относится только к VI в. до н. э. (у Ономакрита, см. № 21 е). Правда, орфики и неоплатоники дали философское истолкование этого мифа. Но самый миф этот может быть рассматриваем только в контексте со всей древнейшей мифологией страдающих и умирающих богов, среди которых Загрей далеко не самое яркое божество. Между прочим, у орфиков имя Загрея, по крайней мере в дошедших до нас орфических намятниках, встречается довольно редко. В текстах № 20 приводятся три ссылки на орфические гимны, но в них только намеки на Загрея, самое имя его не упоминается. В орфической Argon. 24 (см. № 21 f) Лобек вносит имя Загрея как конъектуру. В Прокловом гимне к Афине (VII 11—15), где идет речь о спасении Афиной сердца Диониса от растерзания Титанами, т. е. о Загрее, упоминаются Вакх и Дионис, но Загрея тоже нет. Даже в специальном гимне Ликниту, т. е. Дионису — Загрею (XLVI, в № 20 ш, от licnon — «корзинка», «кошница», употреблявшаяся в вакхических процессиях, по–видимому, в качестве колыбели Загрея), орфик тоже не нашел нужным упомянуть имя Загрея. Да и самую философскую концепцию растерзанного Диониса едва ли можно целиком связывать с неоплатониками. Еще до неоплатоников она полностью содержится у Плутарха (№ 23 а, 22 i. Ср. 21 h), восходя, несомненно, к старинным мистериям, не говоря уже о досократиках. Когда, например, Анакси–мандр (frg. 9. Diels) говорит о наказании за грех «отъединенного существования», то здесь уже предполагается миф о загробных возмездиях и палингенесии (возрождении души после смерти тела). Когда Гераклит отождествлял Диониса и Аид (frg. 15 Diels), то это делалось у него, очевидно, без всяких неоплатоников, исключительно на основах старой мифологии. Наконец, миф о растерзании Диониса — Загрея излагается у целого ряда авторов, не имеющих никакого отношения ни к ор–фикам, ни к неоплатоникам: у Филодема (№ 21 j), Калли–маха (№ 20 к), Арнобия (№ 21 h) и у многих других. Дио–дор (I 96) вообще весь орфизм возводит κ Египту, а Плутарх (Is. et Os. 35, 364 F—365 А) специально миф о растерзании Загрея (ср. № 26 f) связывает с египетскими источниками.

3· Миф о растерзании. В повествовании о растерзании Загрея — Диониса следует различать три момента, а именно: события предшествующие, само растерзание и то, что последовало далее.

а) В части, рассказывающей о времени, предшествующем растерзанию, 1) представляет интерес повествование об укрывании отрока Загрея и охране его Куретами, как и самого Зевса, когда он был младенцем (№ 21 h). Но другие источники (№ 21 с, 25) говорят о беззаботном и счастливом детстве Загрея у его отца Зевса.

2) Интересно настроение Геры и самих Титанов. Гера злобствует на Загрея как на незаконного сына Зевса и хочет его уничтожить (№ 21 с, е, 23 1). Она даже мычит от гнева, побуждая Титанов убить Загрея (№ 25).

3) Титаны завидуют ему как царскому сыну, которому царь и бог передал всю полноту власти (№ 22 f). Миф о Титанах в этой версии явно противоречит общеизвестному гесиодовскому рассказу о заточении их в Тартар еще Ураном. Это не только версия Гесиода, но и вполне орфическая, как об этом определенно говорят Orph. frg. 121, 135.

б) В части, рассказывающей о растерзании, интересно поведение Загрея и Титанов.

1) Титаны завлекают его, как мальчика, разными детскими игрушками, которые перечисляются у античных излагателей (№ 21 h), причем особенную роль среди этих игрушек играет зеркало (№ 24 а—е). Один источник говорит еще и об уродовании Титанами лица Загрея (№ 25 b).

2) Загрей пытается бежать от них, принимает разный вид (№ 25 b). Позднейший же автор (см. № 25 а) говорит не только о бегстве Загрея от Титанов, но и о его нападении на них и жесточайшей борьбе с ними. Загрея растерзывают на семь частей (№ 22 а, b, 23 f).

в) После растерзания рассказывается о целом ряде событий.

1) О пожирании растерзанного Загрея Титанами (№ 20 k, 21 а, е, с, 1, h, i), причем некоторые источники (№ 20 п, 21 h) говорят о предварительной варке членов тела убитого и об их зажаривании (№ 21 i); а тексты (№ 23 1, 21с) — о вкушении тела Загрея, но не упоминают о варке или поджаривании. Один текст (№ 21 с) мотивирует пожирание желанием Титанов скрыть свое преступление. Некоторые источники совсем не говорят о вкушении после растерзания.

2) Сам Зевс участвует по незнанию в пиршестве (№ 21 с, i).

3) Гнев его после того, как он узнает о преступлении Титанов, пытки и мучения (№ 21 с) их и низвержение в Тартар (Orph. frg. 121 и сл. Ср. № 23 к; № 25). Это находится в противоречии с другой версией о каре Зевса в отношении Титанов (22 i, 23 1), именно, убиением их молнией, и тем более с последующим рассказом о происхождении людей из пепла сраженных молнией Титанов (№ 23 1), хотя эти версии уживаются у Арнобия (№ 21 h) вполне мирно.

4) О сохранении сердца Загрея Афиной Палладой и о доставлении его Зевсу (№ 21 с, i. Ср. 22 а—с, 23 j, 24 f). Миф о зашивании сердца Загрея Зевсом в собственное бедро и рождение им второго Диониса самостоятельно или от Семелы — уже не критского происхождения.

5) Далее, восстановление растерзанного тела Диониса Деметрой (№ 20 п), Реей (см. № 21 j и Cornut. 30, р. 62, 11 — аллегория о вине) или Аполлоном (№ 21 g), которому Зевс передал останки Диониса, а тот отнес их «на Парнас», т. е. в Дельфы (тут еще не мыслится оживление Диониса, но лишь сложение частей его тела для погребения — № 21 i). Ср. Julian. Adv. christ. 167, 7 — о «спайке членов Диониса». Об оживлении Диониса говорит (№ 20 f, 23 d, i) миф, противоречащий сообщениям о поглощении Диониса Титанами и, по–видимому, представляющий собой другую орфическую версию, приспособленную к дельфийскому учению о вечном возвращении (ср. наличие могилы Диониса в Дельфах, № 21 к). О самовосстановлении Диониса читаем в текстах № 23 d, i, а в № 20 f — даже о его последующем восшествии на небеса. Наиболее ясная философская интерпретация возрождения Диониса — в тексте № 23 е—g.

6) Появление людей из копоти дыма от горящих тел Титанов (№ 23 1) или из их крови (№ 22 g)— миф, который очень трудно объединить с другим — тоже орфическим и прокловским (frg. 140—141) — учением о трех поколениях людей: золотом (при Фанете), серебряном (при Кроносе) и «титаническом» (так что в конце концов неясно, появились ли, согласно орфикам, люди впервые только из пепла Титанов, или этим «титаническим» людям предшествовали еще другие поколения людей).

7) Прощение Титанов Зевсом, мыслимое только по истечении значительного времени и оспариваемое некоторыми учеными (№ 23 гп).

Версия, читаемая нами в Гомеровском гимне (Hymn. Horn. II 157 и сл.):

Слушайте, боги–Титаны, вкруг Тартара в глуби подземной

Жизнь проводящие, — вы, от которых и люди, и боги! —

несмотря на свое видимое соприкосновение с орфиками и с Гесиодом, вероятно, не имеет к ним никакого отношения. По орфикам, люди происходят от Титанов совсем не в том смысле, в каком боги, а по Гесиоду, люди и вообще имеют весьма отдаленное отношение к Титанам. Отметим, наконец, и странный текст Гимерия (№ 22 f), являющийся сатирой на Загрея и потому выходящий за пределы того, что рассказывали о Загрее мифы.

г) Все указанные подробности мифа о растерзании Загрея — Диониса Титанами возникли, конечно, в разное время и здесь изложены не исторически, а систематически. Возможно, что значительная их часть является и созданием орфиков. Однако нельзя отрицать идею вечного возвращения для древней хтонической религии вообще и не связывать с ней мифологии умирающего и воскресающего бога для Крита. Дело здесь не в деталях, многие из которых, конечно, могли возникать вплоть до последних столетий античного мира вообще. В наиболее общем виде эта мифология растерзания и восстановления божества не могла оставаться неизвестной для Крита. Это можно было бы утверждать даже и a priori, если бы об этом определенно не говорили тексты, приводимые под № 21 а—с.

д) Философское осознание мифологии «растерзания» в Греции связывается с орфиками, следовательно, не восходит раньше VI в. до н. э. Оно продолжено и завершено неоплатониками, т. е. заканчивает свою эволюцию вместе с концом всей античной философии. Новым здесь является только сама философия, а не мифы и умозрения, которые уходят в незапамятную старину и которые издавна составляли теоретическое содержание мистерий. Но эта философская теория мифа о растерзании является настолько замечательным документом греческой и общечеловеческой культуры, что не остановиться на ней нельзя. В план настоящей работы входит не только обзор самых мифов, античного мира, но и обзор античного осознания этих мифов, поскольку это не только помогает современному овладению античной мифологией, но и часто является единственным средством понять миф и разобраться в нем именно с нашей же точки зрения. Однако, для того чтобы хорошо разобраться в орфической теории Загрея, нужно независимо от орфиков подойти к Загрею так, как этого требует современная наука. Это облегчит нам изучение орфической теории.

4. Некоторые черты исторической картины мифологического Загрея. Для современной мифологической науки важно прежде всего понимание мифа в историческом плане. Нас интересуют в мифе прежде всего наиболее древние его основы и последовательность дальнейших исторических напластований. Напомним, что миф и язык являются для нас прежде всего известными формами первобытного мышления в широком смысле слова. Историзм в изучении мифа оказывается для нас не чем иным, как историей семантических напластований. Рассмотрим миф о Загрее с точки зрения его исторического развития.

а) Наиболее древняя стадия мифологического и вообще мыслительного развития, нащупываемая нами в мифе о Загрее, — это стадия первобытной слитности, доходящей до полной нерасчлененности. Она различима среди многочисленных позднейших напластований.

В обиходе всякой религии фигурируют такие понятия, как жертва, жрец, приноситель жертвы и божество, которому жертва приносится. На стадии расчлененного, и в частности формально–логического, мышления эти понятия вполне раздельны и даже в известном смысле противоположны. Другое дело — та отдаленная ступень мыслительной слитности. Представим себе, что бытие, или мировая жизнь, берется в целом, и притом настолько в целом и нераздельном, виде, что, кроме этого мира, больше нет ничего, от чего бы он зависел. Тогда расчленение и распадение такого мира окажется некоторого рода его растерзанием, т. е. его жертвоприношением. Но кому же приносится такая жертва, кем и от лица кого она приносится? Эта жертва приносится ему же самому, этому миру; и приносится она им же самим, этим самым миром. Желая расчлениться и оформиться, перейти от безразличного и безраздельного хаоса к расчлененному и упорядоченному космосу, этот единственный и возможный мир сам и при помощи своих же собственных средств и от своего же собственного лица приносит эту жертву расчленения самому же себе. Поэтому потребитель жертвы, жрец и, наконец, сама жертва являются в данном случае одним и тем же существом, одним и тем же единственно возможным миром, одной и той же общемировой жизнью. Прежде чем эти категории отделятся одна от другой в последующем религиозно–мифологическом сознании, сначала они даны в общенерасчлененном мышлении, где одно и то же существо является и приносящим, и принимающим жертву, и жрецом, и самой жертвой. Примеров такого нерасчлененного мышления в наиболее раннюю эпоху встречаем очень много. Эту первобытную диалектику слитного мышления в области мифологии жертвы надо понять во всем ее удивительном своеобразии. Только тогда можно будет разобраться во всей этой сложной мифологии Загрея.

б) Тот миф о Загрее, который встречается в известных нам античных источниках, уже давно вышел за пределы абсолютной нерасчлененности мышления и далеко за пределы нерасчлененной и самопротиворечащей семантики. Эта своеобразная семантика возникает перед нашими глазами только как отдаленная перспектива мифа о Загрее в его тысячелетнем прошлом. Это — стадия раннего матриархата, раннего стихийно–фетишистского мышления. В дошедших до нас античных источниках мифа о Загрее указанные четыре момента в понятии жертвоприношения уже различены и даже противопоставлены. Об их нерасчлененности можно говорить только как о фоне, который выражается каждый раз вполне понятными и раздельными обозначениями.

Прежде всего уже различаются и даже противопоставляются приноситель жертвы и сама жертва. Между тем и другим установлены отношения родства: приноситель жертвы — это Зевс и отец, а жертва — Загрей, его сын. Происхождение сына от отца их объединяет (некоторого рода единство здесь, конечно, остается). Однако совершенно ясно и то, что отныне Зевс есть именно тот, кто приносит жертву, но отнюдь не сама жертва. А сама жертва — это Загрей, т. е. совсем другое существо и личность; и с ним может происходить и происходит решительно все то, что происходит с жертвой, а не с жертвователем. Точно так же и жрец здесь не сам Зевс и не сам Загрей, но совершенно другое существо, которое является уже третьим, самостоятельным ингредиентом в мифе и не сводится ни к первому, ни ко второму. Это — Титаны. Правда, в лице Титанов мы здесь имеем не только жрецов, но и поглощающих жертву. Однако и между жрецом и потребляющими жертву, если брать мифологию Загрея в целом, тоже произошла вполне отчетливая дифференциация. Подлинным потребителем Загреевой жертвы являются, по мифу, не столько Титаны, сколько происходящие от этих Титанов люди и получающий здесь свое воссоединение разъединенный и распавшийся космос. Таким образом, мифологическое мышление здесь уже совершенно отчетливо перешло на стадию раздельно–логического мышления и лишилось своего прежнего слитного характера.

в) Однако перейти от нерасчлененного состояния мышления к дифференцированному можно было лишь под воздействием тех или других повелительных жизненных потребностей. Такие потребности могли и должны были возникнуть уже в период производящего хозяйства в противоположность собирательству и охоте. Ведь мифология Загрея оперирует уже не с фетишами, но с демонами и богами, т. е. является анимистической, возникшей не раньше эпохи производящего хозяйства, какие бы фетишистские аналогии мы ни находили для нее в древнейшую пору.

Но одна начальная ступень производящего хозяйства совершенно не в силах была создать всей мифологии Загрея. Ведь Загрей — это Дионис; а Дионис — это бог производительных сил природы в их наиболее буйном, безудержно–стихийном и хаотическом виде. Такой Дионис мог быть только матриархальным божеством; да и в последующем, уже окончательно сформировавшемся образе Диониса чисто женские черты и женская психика сохраняются весьма отчетливо, не говоря уже о его постоянных служителях, которыми являются всегда женщины. Такой Дионис едва ли мог быть особенно враждебным для Титанов, так как и Титаны, и Зевс (если он был дан в каком–нибудь мифе) тоже весьма мало отличались от универсального женского божества матриархата и во всяком случае были его второстепенными представителями и не столь существенными коррелятами.

Следовательно, существенного развития мифологии Загрея нужно искать значительно позднее. В эту эпоху мифология впервые дала образ богатыря и героя, успешно борющегося со всякими безличными и неорганизованными стихиями природы и общества. Титаномахия, ги–гантомахия, тифония, бесконечные поединки богов и героев с разного рода чудищами и страшилищами — это все одно из наиболее характерных отличий мифологии металлического и развитого земледельческого и скотоводческого века. Борьба Загрея и Титанов, насколько можно судить, является примером такой борьбы мощной человеческой индивидуальности со стихией. Поскольку, однако, эта мифология говорит о внутреннем объединении титанического и дионисийского начал, а Дионис тут, подобно самому Зевсу, в конфликте с Титанами, то нужно думать, что Загрей из всех персонажей мифа на этой ступени наиболее близок к внутреннему смыслу героизма и является для той эпохи как бы символом героизма вообще. Загрей, которого древние называли первым Дионисом, — это внутренний принцип героизма строгого патриархата, так как здесь сосредоточенная в себе мощь стихии (Титаны) впервые соединилась с разумно–волевым мужским индивидуумом.

Но чтобы лучше уяснить природу мифологии Загрея, необходимо точнее ориентировать ее на историческом фоне второго и третьего Диониса. Второй Дионис — сын Зевса и Семелы; родина его — Фивы, и он очень прочно вступает в историю фиванского и всякого другого античного героизма. Этот второй Дионис не просто только еще борется с безгласной стихией, как первый Дионис — Загрей, но борется с ней уже внутри самого героизма, является ферментом для жизни и подвигов героев, уже преодолевших внешнюю стихию и обратившихся к личной жизни и подвигам в среде самих же героев. Этот второй Дионис — такой же принцип героизма периода весьма зрелого патриархата, как Загрей в его первоначальную пору. Но и это — еще не последняя стадия мифологии и социального развития из тех стадий, которые образовались в мифе о Загрее.

Миф о Загрее поражает еще одной чертой, которая в такой мере, быть может, не свойственна ни одному античному мифу. Это чрезвычайно ощутительное общение человеческого индивидуума с космической жизнью. Эта космическая жизнь дана здесь в самом напряженном виде. В мифической форме поставлены все кардинальные вопросы мироздания со всеми проблемами единства и множества, распадения и воссоединения, гибели и возрождения. Мы находим здесь учение еще и о том, как эта мировая трагедия и как это ликование после ее преодоления пронизывает насквозь все существо индивидуального человека, пронизывает настолько, что только он и оказывается некоторым единством титанического и дионисийского начал.

Подобного рода мифологические концепции не могут возникать в те времена, когда еще нет четкого разделения между космосом и человеком, когда человеческая личность еще не выделилась из общеприродной и общекосмической жизни и, главное, когда у человека еще не дошла до его сознания противоречивость, существующая между субъективной жизнью и объективным миропорядком. Такие мифы могут возникнуть только тогда, когда уже окончательно сформировалось то, что можно назвать космической мифологией, и, с другой стороны, когда отдельная человеческая личность уже настолько развита, что перед ней стоит проблема охвата этого открывшегося ей космоса и проблема вмещения этого космоса в пределы его совершенно внутреннего, интимного самочувствия. Все это переносит нас в поздние периоды общинно–родовой формации или во всяком случае в такие, когда уже проснулось субъективно–человеческое самоощущение.

г) Эта сторона мифа о Загрее выступает особенно ярко на той его ступени, на которой возникает исторически известный нам культ Диониса в Греции, т. е. в основном в VII в. до н. э. К этому времени и надо отнести истоки мифологии того, кого древние называли третьим Дионисом, т. е. Иакха, этого знаменитого элевсинского Иакха, в котором воплотились как реставрация древнего матриархального Диониса, так и субъективизм и имма–нентизм начального периода цивилизации или той замечательной переходной эпохи, когда рушилась патриархальная олимпийская мифология и нарождалась мифология в соответствии с живым самочувствием индивидуума, освобождающегося от общинно–родовых авторитетов. Этот культ Диониса и связанная с ним мифология важны для нас потому, что критский миф о Загрее именно здесь получает свое последнее оформление и только в VII в. вырабатывается все его основное содержание. Об этом культе Диониса писали многие буржуазные исследователи, и лет сорок, пятьдесят назад он был в Европе очередным научным и эстетическим увлечением. Однако до сих пор еще не дано достаточно убедительного социального объяснения этого популярного в Греции культа и этой распространенной в античном мире мифологии. Почему в VII в. до н. э. по Греции проносится этот культ Диониса? Занесен ли он с Крита или из Фракии? Почему с этого времени он так глубоко отразился на всех сторонах древнегреческой жизни?

Если не учитывать этого субъективизма и этого, можно сказать, имманентизма (поскольку все космическое трактуется в этом мифе как исконно внутренне–человеческое и интимно–ощутительное), совершенно нельзя будет понять социальной сущности и дионисизма вообще, и мифа о Загрее в частности. VII век — это век борьбы с Олимпийской религией, так свободно и фривольно трактуемой в поэмах Гомера. Возникала революция против аристократического Олимпа, подобно тому как возникала и революция против всей общинно–родовой формации, породившей в эпоху патриархата родовую знать с ее олимпийскими богами. Частная инициатива, столь крепко связанная и ограниченная при общинно–родовом строе, вела теперь к возникновению уже свободного от общинных пут человеческого индивидуума, пробуждала к жизни внутреннее самочувствие, заставляла этот индивидуум более глубоко понимать жизнь природы и общества, заставляла более уверенно распоряжаться в объективном мире. Это было начало классической (а не ранней) рабовладельческой формации и восхождение демократических элементов к власти. В области же религиозно–мифологической это было бунтом против аристократического Олимпа и взрывом оргиастических сил, дремавших в глубине человеческого существа, придавленных светлым и легким аристократическим миром олимпийской мифологии и теперь восставших снизу, из деревни, из захолустной Фракии, где зарождалась антиолимпийская, чисто демократическая, рабовладельческая религия и мифология. В этом восходящем демократизме и в этом (частичном, конечно) освобождении личности, в этой растущей рабовладельческой формации и заключается разгадка культа Диониса. В этом культе Диониса античный грек как бы разгадывал внутренний секрет олимпийских богов, проникал в их внутреннее существо и видел в них уже не легкомысленные образы Гомера. Эта темная глубина, открывшаяся античному греку, отныне проникала все его человеческое нутро, наполняя его настолько глубоко и абсолютно, что в нем уже не оставалось никакого разума и никакого рассудка, и он впадал в оргиазм, в дикий вакхизм, в этот самый дионисийский экстаз. Этот человек представлял себе, что он тоже растерзывает Загрея, т. е. своего наивысшего бога, что он тоже поглощает его тело и его кровь и через то приобщается ко всей общекосмической и общебожественной жизни.

В свете намеченных здесь исторических напластований в критском мифе о Загрее только и можно понять, почему греческие философы придавали такое огромное значение этому мифу, почему на почве дионисизма возникла целая тысячелетняя организация орфиков и почему этот миф не умирал до последних дней античной философии. Философствовать о Загрее греки перестали только тогда, когда Греция переродилась в христианское средневековье. Но и в средние века Дионис и Загрей все ещё продолжали существовать в разного рода сектах и ересях и, несмотря ни на какие преследования, дожили до Возрождения и с тех пор не раз становились самой настоящей модой вплоть до начала XX в. Это заставляет особенно внимательно разобраться в орфической концепции Загрея. Все указанные напластования в Загрее: 1) его первобытная слитность, доходящая до единства противоположностей, 2) его расчленение, оформление и героический антропоморфизм и, наконец, 3) его космический имманентизм, оргиазм, доходящий до экстаза, — все это выступает там и здесь в орфических учениях, находя для себя то более, то менее совершенное выражение.

5. Орфическая интерпретация Загрея. а) В орфической интерпретации Диониса и его растерзания важно прежде всего определение Загрея — Диониса и отводимое ему в мире богов место. Орфики относят Диониса к так называемым новым богам. Он — последний бог и царь после Урана, Кроноса и Зевса (№ 24 g, h) (эта последовательность у орфиков передавалась по–разному). Если до сих пор миф поднимался от Земли до светлого, чисто идеального мира богов, то с приходом Диониса, учат орфики, ставится вопрос о нисхождении этой чистой идеальности э мир душевно–телесной делимости. Дионис и есть принцип этого перехода от неделимой монады к делимой, но опять восстанавливаемой деми–ургии (№ 22 а, 23 с, к), охватывающего множество других богов с более частными функциями (№ 24 h). Зевс, самый светлый и самый идеальный бог, рождает Диониса от самой темной и мрачной богини, от Персефоны или Деметры. Дионис и Аид в сущности одно и то же (как гласит фрагмент Гераклита, воспроизводящий, несомненно, эту старинную орфическую и доорфическую концепцию). Такое происхождение Диониса обеспечивает ему бесконечно мощную способность проникать в глубины материи вплоть до ее последнего дробления, замирания и уничтожения, оставаясь в то же время на солнечных высотах Зевсова престола (трон Зевса отныне — Дионисов трон, № 20 1, 24 h). Дионис уже с самого своего начала есть нечто всеобъемлющее и принцип бесконечно малых дроблений и восстановлений, уходящих во мглу абсолютно алогического дробления. Самое яркое место, где формулирован этот Дионисов принцип бесконечных дроблений, — Damasc. 160, № 20 1; ср. № 23 а.

б) Орфики воспринимали именно ту сторону мифологии Загрея, которую мы выше назвали религиозно–мифологическим имманентизмом. Орфики учат здесь не просто о богах и не просто о мире, но ставят вопрос о том, как может существовать распавшийся и беспорядочный мир при наличии вечных и никогда не распадающихся богов. Они решают этот вопрос в том смысле, что для объяснения распавшегося мира нужно выставить тезис тоже о распавшемся и даже растерзанном божестве, но они присоединяют и учение о восстановлении распавшегося мира и этого растерзанного божества. Ясно, что все подобного рода концепции орфики могли строить только благодаря пониманию ими имманентности божества миру, т. е. при наличии той новой ориентации человеческого субъекта, которая пришла с распадением общинно–родового строя и с выдвижением новой, освобожденной от родовых авторитетов, самостоятельной и инициативной личности. Орфики, конечно, не могли понимать ни социальной природы дионисизма, ни его философской значимости в системе античного мироощущения, но в их сложных и неповоротливых схемах ясно чувствуется этот Дионис как религиозно–мифологический коррелят восходящего демократического века, восходящей рабовладельческой формации.

Демиургия и бытие Диониса вовсе не есть только объективное, только внешнее бытие. Самым существенным является то, что это бытие взято со стороны своего сознания, со стороны своего самочувствия. По учению орфиков, сам Дионис есть не просто идеальное бытие, но именно ум, и поскольку это бог, то именно Мировой ум и Мировая душа. Дионисова делимая демиургия есть создание не просто отдельных бездушных атомов, но творение именно чувствующих, мыслящих индивидуальноетей. Дионис не есть Мировой ум или Мировая душа в смысле абсолютно неделимой единичности (таковым является Зевс, а не Дионис). Дионис — растекающаяся цельность, или, как выразительно говорит Макробий (№ 23 d), noys hylicos, т. е. «материальный ум». Об этом говорит множество орфических и неоплатонических текстов (№ 22 a, d, h). Олимпиодор (№ 22 h) прямо называет Диониса принципом множественности: «я» и «ты». Это чрезвычайно важное определение, рисующее Диониса как бога личного, субъект–объектного противостояния, исходящего из того субъект–объектного слияния и нераздельности, каковой он является в качестве мирового «материального ума», к каковому он, по учению орфиков, благодатно возводит своих служителей.

в) Дионис — Загрей, взятый сам по себе, есть только принцип и задание, которые должны определенным образом осуществиться, реализоваться. Реализация эта возможна только как преодоление всего, что противостоит Дионису — Загрею. Загрей есть всеобщее единопроник–новение, а противостоящий ему мир есть, по учению орфиков, глыба (или совокупность глыб) абсолютной непроницаемости. Покамест эта разобщенная глыбообразность мира не будет преодолена, до тех пор Дионисов принцип бесконечно малых единопроникновений остается только голым принципом без всякой реализации. Но это значит, что предстоит встреча и борьба Загрея с Титанами. Титаны — это именно изолированные глыбы, из которых состоит мир и которые никак не хотят вступать во внутреннее общение один с другим и, следовательно, в общение с миром. Это абсолютизированный атомизм или индивидуализм, принцип раздельной непроницаемости. В этом смысле античность охотно изображает Титанов как «надменных» и неблагочестивых существ, что мы находим и у Гесиода (Theog. 155), и у Платона (Legg. Ill 701с), и у Горация (Carm. III 4, 42), и у Плутарха (№ 22 i); ср. tic. De legg. Ill 5. Предстоит, следовательно, поединок этих двух устроений бытия. Как он происходит у орфиков? Дионис есть стремление к всеохвату. Поэтому он прежде всего устремляется в окружающее его титаническое инобытие с целью найти там себя и утвердить себя. Он, переходя в инобытие, стремится в нем к самому же себе, ибо только так он и может все воссоединить в едином взаимно–проникновении. Но это значит, что Загрей смотрит в зеркало, что Титаны, привлекая его к себе, подставляют ему некое зеркало. У орфиков тут замечательный символизм Дионисова зеркала (№ 24 а—е). Ясно также и то, что, вовлекаясь в инобытийный мир, Дионис— Загрей испытывает бесконечный ряд превращений, потому что материя сама по себе бесконечна, и для проникновения в ее последние глубины необходимо пройти все ее бесконечные образы и формы, охватить целую бесконечность материального становления вообще. Итак, созерцая себя самого в инобытии, испытывая бесконечность превращений, Загрей мчится по глухим просторам материальной пустыни, преследуемый Титанами, божествами вечной изолированной непроницаемости.

Что же далее? Покамест Загрей только еще созерцает свой образ в инобытии, а Титаны всего только еще завлекают его к себе, окончательного, предельного воссоединения всего мира в Загрее, очевидно, еще не наступает. Последнее, предельное, субстанциальное воссоединение с Загреем может произойти только в результате физического, материального поглощения материальным миром всеединящего Загрея. Отсюда — дальнейший и самый центральный акт этой мировой мистерии, по учению орфиков: это — растерзание Диониса — Загрея Титанами и пожирание его ими (№ 22 а—d, 23 d, i). Здесь сразу достигалась двоякая цель: Дионис входил во все бесконечно малые части мироздания, а мироздание приобщалось божественному всеединству, чем и расплавлялась титаническая глыбообразность изолированно–непроницаемого бытия. Отныне мир уже не есть мертвая глыба или совокупность мертвых глыб. В его жилах теперь течет единая, все воссоединяющая с единым кровь абсолютных проникновений; и каждый атом бытия отныне уже не просто титаничен, но и дионисичен одновременно. Мы являемся, говорят орфики, тоже «частью» Диониса (№ 23 I), и наш ум отныне «дионисичен» (№ 23 d). Характерно подчеркивание в орфических материалах (№ 21 h, 22 а, 23 f) растерзания Диониса именно на семь частей: этим, несомненно, хотели сказать, что Дионису причастен весь мир, все мироздание (понимавшееся тогда в виде семи небесных сфер). Подчеркивается также (№ 22 g, h, 23 1, 24 f, g) и двойной состав человеческого существа, тоже титанический и дионисийский. Вино, которое тут уже понимается духовно, возводит нас именно к этому всеохватывающему Дионису, властно разрушая все наличествующие в человеке «титанические» преграды, так что и сам Дионис получает название Ойноса, т. е. Вина (№ 24 f).

г) Наконец, орфическая философия продумывает до конца и самые формы объединения этих двух универсальных начал. Именно, поскольку растерзанный Загрей все же остается божеством и не может исчезнуть окончательно, необходимо было формулировать то новое существование Загрея, когда он оказывался не просто малоопытным отроком, но принципом воссоединенного мироздания. Этот принцип нашли в Аполлоне как божестве света и светлооформленной индивидуальности. Поэтому главным образом именно Аполлон воссоединяет растерзанные члены Дионисова тела (№ 22 а, 23 е—h, 24 1), и, по иным источникам, тут происходит даже прямое воскрешение Загрея (№ 20 f, 23 d, i). Титаны также не могли остаться в прежнем виде после воссоединения с Загреем. Их испепеляет огонь божественного всеединства, к которому они приобщились. Миф рассказывает о поражении их молнией Зевса. Они прекращают свое изолированное существование, а их новая титанически–дионисийская сущность приобретает теперь соответствующую ей новую форму, именно форму человека. Люди у орфиков появляются именно из пепла и копоти сраженных молнией Зевса Титанов. Это означало также и сохранение титанического начала, хотя уже на новой и небывалой ступени; это влекло за собой также и некоторого рода примирение с титанизмом или прощение Зевсом древней вины Титанов в отношении Загрея. Так кончилась мировая трагедия, возникшая в результате воцарения над миром Диониса.

д) Орфическая философия Загрея отражает собой очень древнюю, восходящую к критской культуре, сугубо мистическую и даже мистериальную мифологию страдающего и воскресающего божества. Такую мифологию находим не только на одном Крите; полная ей параллель дана и в египетском Озирисе, и во фригийском Аттисе, и в финикийском Адонисе, и в малоазиатском Сабазии. Орфики в данном случае только выразили в антично–философских понятиях древнейшую мифологическую идею, далеко выходящую за пределы исторической Греции, идею, которую мы должны были бы предполагать в такой развитой культуре, как критская, даже если бы и не было на то приведенных у нас выше прямых указаний Диодора, Еврипида и Фирмика Матерна (№ 21 а—с). Орфическая концепция Загрея делает понятным и то, почему Диодор считает Крит родиной развившихся впоследствии греческих мистерий. На основе орфических представлений Крит понимался впоследствии как источник очищений. С Крита выходили знаменитые очистители древности: Эпименид (№ 26 а), Карманор (№ 26 d) и др. (№ 26 е). Считалось, что в пещерах Крита давалось тайное знание таким философам, как Пифагор (№ 26 с), таким законодателям, как Минос (№ 12) и упоминаемые в тексте № 26 h, и таким очистителям, как Эпименид (№ 26 b). Тянулась определенная нить от древнего мифа о растерзании Загрея к мифу об Иакхе позднейших элев–синских мистерий (№ 26 g). Древний миф о Загрее мог не осознаваться в отвлеченных понятиях, как оставалось без всякого осознания множество древних мифов вообще, но когда в античности возникла потребность в таком его отвлеченно–философском осознании, то произойти оно могло только в таких глубоких и широких построениях, какие находим в позднейшей орфической концепции.

Не будучи в состоянии понять социальной истории своего Загрея, не умея различать в нем рудиментов дикости начального периода цивилизации, что такое древнее слитное и дальнейшее формально–логическое мышление, не понимая сущности религиозно–мифологического имманентизма и субъективизма, орфики все же так или иначе, и пусть на свой оригинальный манер, сумели достаточно полно и глубоко отразить в отвлеченных понятиях эту сложную, трудно анализируемую и вполне архаическую мифологию, которая когда–то была огромным достижением человеческого мышления на Крите и в Передней Азии, но которая потом изжила себя самое и перестала быть понятной и массам, и отдельным мыслителям. И притом орфики сделали это так, что архаическая мифология Загрея навсегда оказалась связанной с их философской интерпретацией и всякий разрыв мог вести только к утере понимания и того и другого. Вот почему мы сначала изложили миф о Загрее в его наиболее архаической форме, а уже потом привлекли его орфическую интерпретацию.

Со стороны теоретико–литературной орфическая концепция Загрея является выдержанным и законченным образцом античного символизма, если под символом понимать не аллегорию, т. е. не такую образность, которая есть только одна из возможных и многочисленных иллюстраций той или другой отвлеченной идеи (прекрасный пример такой аллегории есть басня), но такую, которая выражает только то, что дано в ее понятии, в ее идее, и ничего больше, и идея которой имеет смысл только для этой образности. Загрей есть демиург становления (как в его растекании, так и в его восстановлении), но и демиург становления у греков есть только Загрей, и больше никто другой. Он тут значит именно то, что он есть; и есть он тут только то, что он значит. Такую синтетическую образность лучше именовать символом, а не аллегорией. Примером аллегорического толкования Загрея — Диониса может служить физическая его интерпретация, переданная нам Диодором (№ 20 п).

в. Миф о Загрее у Нонна. Необходимо указать на один обширный античный документ о Загрее, превосходящий собой по величине все тексты, указанные выше. Это — конец V и вся VI песнь знаменитой поэмы Нонна о Дионисе (№ 25). К сожалению, разработка мифа о Загрее у Нонна не является лучшим местом его поэмы. Нужно считать чисто личным измышлением Нонна такие эпизоды, как рассказ о влюбленности многих богов в Персефону, посещение Деметрой Астрея и его предсказание (это — старый, еще гесиодовский (Theog. 376 и сл.) Титан, превращенный у Нонна в астролога) и весьма пространное изображение мирового пожара и потом мирового потопа, имевших место после растерзания Загрея. Однако многое у Нонна, как и в других частях его поэмы, является здесь или прямо старинным, или во всяком случае реставрацией старинной мифологии. Такова, например, мелкая, но очень интересная деталь в образе Загрея — рогатость (VI 165). Ее можно считать вполне архаической, потому что Дионис вообще в представлении греков был тесно связан с бычьей природой. (Кроме № 11, ср.: Eur. Bacch. 913, Lycophr. 209; «быкорожден–ный» в Orph. frg. 297; «быкообразный» — Clem. Alex. Protr. I 16, Arnob. V 21; «быкоприродный» у самого Нонна, IX 15, XI 161, XXI 215; «многими поэтами он просто зовется быком» — Athen. XI 51, 476а.) Таково, например, перечисление всех превращений Загрея перед растерзанием его Титанами (VI 175— 198): Загрей превращается в молодого Зевса, «дождевого» старика Кроноса, льва, коня, рогатого дракона, тигра и, наконец, в быка.

Упомянем о мычании Геры, возбуждающей Титанов против Загрея (VI 201). Обращают на себя внимание также некоторые особенности столкновения Загрея с Титанами, не зарегистрированные нами в других источниках: изуро–дование лица Загрея Титанами (VI 172); активность Загрея во время борьбы вместо обычного убегания (в качестве льва он рычит и неистовствует от гнева, в виде рогатого дракона он прыгает на голову и шею Титанов, в качестве быка он бодается); превращения Загрея происходят не во время его убегания, но во время его схваток с Титанами, для того чтобы усилить нападение.

Картина мирового пожара и мирового потопа, вызванных Зевсом после гибели Загрея, представляет фантастическое измышление самого Нонна, но все–таки ее внушительность и универсально–мировой характер соответствуют космическому характеру всей древней мифологии Загрея. Обращает на себя внимание также и полное отсутствие какого бы то ни было символизма в концепции Нонна. Загрей изображен здесь при помощи позднейших импрессионистических приемов, но это изображение выдержано в тонах старого, непосредственного эпоса и абсолютной мифологии, без какого бы то ни было намека на символическое толкование. Восходя к древнейшим орфикам, Нонн здесь абсолютно неорфичен. Наконец, разработка мифа о Загрее у Нонна местами высокохудожественна, например — изображение борьбы Загрея с Титанами. Поэтому, несмотря на всю растянутость и произвольные измышления, изложение мифа о Загрее у Нонна является для нас весьма ценным документом и в основе своей восходит к хорошим и безукоризненно древним источникам. Между прочим, Нонну не чуждо некоторого рода сознание (правда, весьма отдаленное) о связи мифологии Загрея с Критом: в VI 120— 122, во время следования Деметры и Персефоны мимо Крита с последнего раздаются звон оружия и диктейское эхо.

Тексты к IV разделу (№ 19 — 26) Человеческие жертвоприношения

19. a) Clem. Alex. Protr. III 42, 5.

Антиклеид сообщает в «Возвращениях» [Идоменея из–под Трои в Ликт], что ликтийцы (они — критский народ) приносят людей в жертву Зевсу.

b) Athen. VII 375f — 376а.

О том, что свинья у крнтян является священным животным, Ага–фокл Вавилонский так говорит в I книге о Кнзнке (FHG IV 289): «Мифы гласят, что рождение Зевса произошло на Крите в Ликте, в котором и совершается тайная жертва [подразумевается человеческое жертвоприношение]. Именно, рассказывается, что Зевсу дала свою грудь свинья и, заглушая своим хрюканьем крик младенца, она делала его незаметным для приходящих. Потому все считают это животное достойным высшего почитания, и нельзя, говорит он, употреблять его мясо в пищу. Прасийцы же приносят свинье жертву, и эта жертва считается у них преимущественной».

Близко к этому повествует и Неанф Кизикский во II книге о таинстве (FHG 111 8).

(Ср. Eustath. П., р. 775, 14 и сл. — дословная цитата из предыдущего места Атенея.)

c) Нот. Od. XI 322, Жук. (Минос — людоед).

Явилась потом Ариадна, дочь Кознодея (oloophronos) Миноса…

d) Eur. Cretenses (Berliner Klassikertexte. Berl., 1907. II. 75; 217, 35 и сл., — слова Пасифаи к Миносу или, что менее вероятно, к Минотавру).

К тому же, если ты хочешь ринуть меня в морскую глубину, ринь! Ты ведь знаток убийством пятнающих и человекоубийственных закланий. Или, если ты вожделеешь сожрать живым мое тело — вот оно, чтобы не было недостатка в пиршестве.

e) Serv. Verg. Aen. Ill 121 (принесение в жертву Идоменеем Зевсу своего сына).

Идоменен, происходящий из семени Девкалиона, царь критян, возвращаясь после разрушения Трои, во время бури дал обет принести в жертву то, что ему прежде всего встретится на пути. Произошло так, что ему прежде всего встретился сын. Когда он принес его в жертву (как говорят одни) или когда он только захотел принести его в жертву (как говорят другие), после этого началась чума. Изгнанный своими гражданами из царства, он занял мыс Саллентин в Калабрии, близ которого он и основал город…

f) Plut. Themist. 13, Алекс. (Эвфрантид приносит трех персов в жертву Дионису Оместу перед Саламинским сражением).

Фемистокл приносил жертву на корабле надорха, когда к нему привели трех красавцев пленных в великолепной, затканной золотой одежде. Их называли сыновьями Артаикта и царской сестры Сандавки. Их заметил гадатель Эвфрантид. В это время на жертвеннике блеснуло и поднялось кверху большое и яркое пламя, направо же от гадателя кто–то чихнул, что также считалось приметой. Гадатель схватил Фемистокл а за руку и советовал убить молодых людей — после молитвы всех принести в жертву Дионису Оместу: тогда, говорил он, греки будут спасены и одержат победу.

Страшный, необыкновенный совет гадателя привел Фемистокла в ужас. Но толпа, как это часто бывает в решительную минуту, во время опасности прибегает для своего спасения скорее к глупостям, нежели слушается голоса рассудка. Все стали взывать к богу, потащили пленников к алтарю и заставили принести их в жертву, как советовал гадатель. Этот рассказ мы находим у прекрасно образованного и знакомого с исторической литературой лесбийца Фания.

Ср. у него же Arist. 9 и Pelop. 21.

g) Ovid. Met. X 224—228, Шерв. (о человеческих жертвоприношениях Зевсу Ксению в кипрском городе Амафунте).

Возле ворот их стоял Юпитера–Гостеприимца

Злом омраченный алтарь. Как завидит пришелец, что пятна

Крови на камне его, он думает: тут убивают

Богу телят–сосунов да двухлетних овец амафунтских.

Путник сам жертвой бывал.

Ср. Firmic. Matern. VI 1—5. См. № 21 с.

Рождение Загрея — Диониса. Разные Дионисы

20. a) Anecd. Oxon. II 443, 12 (генеалогия Загрея — Диониса).

Некоторые утверждают, что Загрей — сын Аида, как, например, Эсхил в «Сизифе» (frg. 228). В «Египтянах» же он называет так Плутона (frg. 5), а в «Умоляющих» (156—158) — подземного Зевса, «госте–приимнейшего Зена мертвых», [конъектура Германа].

b) Etym. Μ. Dzagreys (Загрей — Дионис у поэтов).

Как известно, Зевс сочетался с Персефоной, откуда — Дионис хтонический. Каллимах (frg. 171) пишет: «Родившая сына Диониса — Загрея…» Загрей — от dza [весьма, очень], так что Загрей — Великий Ловчий. Некоторые считают его тождественным с Плутоном.

(Ср. Etym. Gud. 227, 41 —те же сведения, но менее исправный текст. Также Каллимаха приводит Hesych. (Dzagreys), указывающий на происхождение Диониса хтонического от Зевса и Персефоны.)

c) Athenag. 20, Преобр.

Потом он [Зевс] произвел кровосмешение с дочерью своей Прозерпиной, и изнасиловал в виде дракона, и имел от нее сына Диониса.

Hyg. Fab. 155.

Либер, сын Юпитера от Прозерпины, которого растерзали Титаны…

d) Athenag. 32.

…Им следовало бы наперед возненавидеть Зевса, который имел детей от матери Реи и дочери Коры и женился на собственной сестре, или выдумавшего это Орфея, который представил Зевса более преступным (и) нечестивым, чем самый Фиест…

e) Tatian. Adv. Graec. 87, Преобр.

Зевс совокупляется с дочерью, и она от него родит. Об этом свидетельствуют Элевсинские таинства, дракон таинственный и Орфей, который говорит: «Затворите двери непосвященным».

f) Justin. Dial. с. Tryph. 69.

Ибо когда у них говорится, что Бахус, сын Юпитера, родился от сношения его с Семелой, что он был изобретателем винограда, что, после того как был растерзан и умер, он воскрес и взошел на небо, и когда в таинства его вводят осла, то не вижу ли я, что диавол подражал приведенному выше пророчеству патриарха Иакова, написанному у Моисея?

g) Philostr. Epist. 30 II 241.

Таким образом, и Посейдон подошел в виде пурпурной волны, и Зевс в виде быка, золотого дождя, дракона и других прикрытий, откуда — Дионис, Аполлон, Геракл и боги от прелюбодеяния.

h) Schol. Pind. Isthm. VII 3.

Он назвал Диониса сопрестольником Деметры, с одной стороны, в соответствии с мистическим учением о том, что рядом с ней восседает Загрей — Дионис, происшедший от Персефоны, он же, по некоторым, Иакх..

Ср. Tzetz. Lycophr. 355

i) Nonn. VI 155—161, см. ниже, № 25 b (ср. также намеки на «тайный брак» Зевса с Персефоной, без упоминания имени Загрея — Диониса, в Hymn. Orph. XXIX 7, в XXVII и LV1 9).

j) Cic. De η at. deor. Ill 58.

У нас много Дионисов… Четвертый — от Зевса и Луны [по–видимому, Цицерон путает здесь Семелу с Селеной — Луной), которому, как думают, посвящены орфические таинства.

Lyd. De mens. IV 51.

…Четвертый — от Зевса и Семелы; ему посвящены орфические мистерии, и им замешивается вино.

(Ср. еще о разных Дионисах — Diod. Ill 62, 2—8 (ниже, пункт п) и Philod. De piet. 44 (в № 21 j).)

k) Alcmaeon. EGF, frg. 3 (древнейшее упоминание о Загрее).

Гея, владычица, ты, о Загрей, из богов величайший!

Aeschyl. Frg. 228 (прощание Сизифа, уходящего из Аида, с Загреем и Плутоном).

Привет от меня Загрею и тебе, царю премного гостеприимному.

Callim. Frg. 171.

[Прозерпина], родившая сына Диониса — Загрея.

Ср. № 20 а.

Callim. ар. Tzetz. Lycophr. 208 (Дионис — брат Аполлона).

Титаны, растерзавшие части тела Диониса, передали их его брату Аполлону, как говорит Каллимах (frg. 374).

Ср. Philoch. Frg. 22 (FHG I 387).

1) Procl. In Tim. 42e, III, p. 316, 3 (Дионис — наследник Зевса).

Вот что сказал Орфей о монаде новых богов:

Зевс–отец над вселенной царил,

А Вакх был преемник.

Damasc. 245.

Поэтому и является Дионис преемником Зевсовых деяний, говорит Орфей, поскольку Зевс — творец цельности. Однако начало, середина и конец суть некие подчиненные элементы, но стоящие в зависимости один от другого. В непосредственном же смысле (haplos) части согласуются преимущественно с целым.

Damasc. 160.

Единственный (monoeides), единичный (heis) демиург есть деми–ургическая единичность (henosis). Однако он есть цельность, если, уже проявляя свои части, он еще находится вне дробления на части, как, например, Сабазий. Но он есть уже Дионис, если он есть беспредельно делимое множество. Потому и Дионис, и Зевс, и [вообще боги–свершители аналогичны Фанету в смысле беспредельного множества.

AeL Aristid. 1, p. 49, 10.

Еще я слышал от некоторых и другое суждение об этом, а именно что Дионис есть сам Зевс.

m) Hymn. Orph. 46, Недович (гимн Загрею Ликниту):

После таких же молитв я–зову Диониса Ликнита,

С Нисы цветущего бога, желанного, умного Вакха,

Чадо любимое нимф и прекрасной венцом Афродиты;

Ты, что когда–то потряс средь дубравы стопы хороводом,

С нимфами радуясь вместе, гоня обуянных восторгом,

Следуя Зевсовой воле, ты бременем стал Персефоне,

Вырасти сыном у дивной, богам ты бессмертным любезен,

Добрый, гряди благодатно, желанные жертвы приемли!

n) Diod. Ill 62, 2—8.

Для древних мифографов и поэтов, у которых написаны о Дионисе несогласные вещи и которыми распространяются об этом многочисленные странные рассказы, очень трудно определенно сказать о происхождении этого бога и о его деяниях. И действительно, одни говорят о происхождении одного Диониса, другие — трех.

…(6) Передают мифографы и о третьем происхождении [Диониса], соответственно которому Дионис, говорят, будучи сыном Зевса и Де–метры, был растерзан земнородными и сварен, но в то же время после составления членов его тела Деметрой в одно целое восстановился сызнова молодым, причем [соответствующие авторы] сводят эти рассказы к физическим объяснениям (8). А именно то, что он сын Зевса и Деметры, это–де говорится вследствие того, что виноград, получая свой рост от земли и дождя, приносит выжимаемое из его кистей вино. То, что он еще в юности был растерзан земнородными, обозначает, [говорят], обработку земледельцами плодов. Это — потому, что люди считают Деметру землей, [последнюю фразу вычеркивают Reiske и Кегп]. О варке членов тела сказано в мифах вследствие того, что большинство путем варки и смешивания вина делают его более ароматным и лучшего качества. А то, что члены Дионисова тела вновь восстанавливаются в стройном виде в предшествующем состоянии после осквернения их земнородными, это означает, что ежегодно летом земля восстанавливает обобранный и срезанный виноград для расцветания, дающего возможность нового плодоношения. Ибо и вообще древние поэты и мифографы толкуют Деметру как Demeter, [Мать–Землю].

(8) Согласным с этим является, как говорят, и то, что выражено в орфических произведениях и введено в их священные таинства, о чем не должно подробно рассказывать непосвященным, [мотив невозможности обыденного языка для мистерий — обычен, начиная с намеков у Платона, Conv. 218bс].

Рождение Диониса — Загрея, его растерзание и кара Зевса

21. a) Diod. V 75, 4 (Дионис — Загрей на Крите).

Они говорят, что этот бог [Дионис] родился на Крите от Зевса и Персефоны. Орфей передал о нем, согласно таинствам, что он был растерзан Титанами.

b) Eur. Frg. 472 (хор жрецов–мистов на Крите, образец пестрейшего мифического синкретизма; прозаический перевод).

О, чадо финикородной [из Тирии] Европы и великого Зевса, владыка стоградного Крита! Я пришел, покинувши священные храмы, стропила для которых дало туземное бревно, срубленное халибской секирой и скрепившее воловьим клеем прочные скрепления кипариса. Проведя чистую жизнь, с тех пор я стал мистом Идейского Зевса, свершивши громы блуждающего ночью Загрея (и) его сыроядные пиры и вознеся факелы горной Матери, я, освященный, наименовался вакхом Куретов.

Неся белые одежды, я избегаю рождения [быть при родах] смертных и не прикасаюсь гроба умерших. Я также хранюсь вкушения животных яств.

с) Firmic. Matern. VI, p. 15 (одно из наиболее подробных сообщений о Либере, или Загрее, т. е. об отроке Дионисе, критском сыне Зевса).

Итак, Либер был сыном Зевса, т. е. критского царя. Поскольку он был порождением прелюбодейной матери, он воспитывался у отца более тщательно, чем это было нужно. Супруга Зевса, по имени Гера, под действием мачехиной ненависти всеми способами готовила козни для убийства ребенка. Отец же, зная про себя о ненавистных чувствах жены, при отправлении в чужие земли доверил надзор за сыном подходящим, как ему казалось, стражам, чтобы не произошло никакого зла со стороны разгневанной женщины. Гера, выбравши для своих козней удобное время, с этих пор еще сильнее воспламенела гневом; и так как уехавший отец передал мальчику и царский трон, и скипетр, то Гера прежде всего устранила стражей разными царскими подарками, а затем поместила своих сопроводителей, по имени Титанов, во внутренних частях дворца и так подействовала на настроение мальчика мастерски приготовленными погремушками и зеркалом, что тот покинул царское седалище и пылким любопытством своей детской души был привлечен к месту козней. Будучи схвачен, он тут был убит; и, чтобы нельзя было найти никакой улики убийства, скопище сопроводителей Геры, растерзавши члены тела Либера на куски, разделило их между отдельными участниками. И далее, чтобы к этому преступлению прибавить еще новое, — поскольку у них был сильный страх перед жестокостью тирана, — они, сваривши разные части тела мальчика, пожрали их — с целью насладиться неслыханным до того дня пиршеством с употреблением человеческого трупа. Сестра убитого — ее имя было Афина — сохранила его вырванное сердце для себя, поскольку и она была участницей преступления, — как для того, чтобы было очевидное доказательство для донесения, так и для того, чтобы было чем смягчить натиск разъяренного отца. Когда Зевс вернулся, дочь рассказала ему по порядку о совершенном преступлении. Тогда отец, потрясенный роковым несчастьем от убийства сына и гнетущим ужасом горя, само собой разумеется, умерщвляет Титанов, подвергши их разного рода мучениям. В этой мести за сына не было обойдено ни одной пытки и ни одного наказания, но Зевс отплатил за убийство сына, пройдя в бешенстве чрез все роды наказаний под действием не только отеческого горя, но и тиранической власти. Наконец, вследствие того что он дальше уже не мог переносить муки от своих горестных чувств и так как его страдание из–за потери сына не умягчалось никаким утешением, он приказал сделать его изображение из гипса пластическим способом; и сердце мальчика, по которому было разоблачено преступление благодаря доносу сестры, художник поместил в той части тела мальчика, где вырисовывались очертания груди. После этого Зевс приказал построить вместо могильного холма храм и жрецом в нем сделал воспитателя убитого мальчика,' имя которого было Силен. Критяне для умягчения разъяренного тирана учредили праздничные дни похорон и составили для празднования годовщины богослужение в виде триетерических освящений, совершая в них по порядку все, что отрок делал или претерпевал при смерти. Тут они растерзывают зубами живого быка, совершая это ужасающее пиршество в дни своих годичных воспоминаний, и, завывая нестройными криками по уединенным лесным местам, изображают безумие разъяренного духа, чтобы упомянутое преступление не воспроизводилось обманным образом, но чтобы оно становилось предметом веры при помощи безумия. Впереди несли ковчег, в котором сестра Либера тайком скрыла его сердце; а звуками флейты и звоном кимвалов здесь изображались погремушки, при помощи которых отрок был обманут. Так в честь тирана услужливым плебсом был сделан бог, который не мог иметь погребения.

d) Hyg. Fab. 167 (общая связь первого и второго Диониса Либера).

Либер, сын Иовиса и Прозерпины, был растерзан Титанами. Его истертое сердце Иовис дал в питье Сем еле. И когда та стала от этого беременной, Юнона, превратившись в кормилицу Семелы Берою, сказала: «Дитя, попроси Иовиса, чтобы он явился тебе в том виде, как он является к Юноне: чтобы ты знала, каково удовольствие возлежать с богом». Ссмела же, раззадоренная этим, обратилась с такой просьбой к Иовису и была убита молнией. Иовис извлек из ее чрева Либера и дал его на воспитание Нису, откуда Либер и получил имя Диониса и стал называться рожденным двумя матерями.

e) Paus. VIII 37, 5, Кондр. (древнее свидетельство о растерзания Диониса у Ономакрита).

От Гомера имя титанов заимствовал Ономакрит и представил титанов виновниками страстей Диониса.

f) Orph. Argon. 24.

…И многословное бога Загрея сраженного уничтоженье…

Luc. De salt. 39 (растерзание Диониса–Иакха — один из сюжетов для пляски).

…Растерзание Иакха, коварство Геры…

g) Schol. Lycophr. 208.

Вместе с Аполлоном в Дельфах почитался и Дионис — следующим образом. Титаны, растерзавшие тело Диониса на куски, передали их его брату Аполлону, собравши их в сосуд. А он, как говорят Каллимах (frg. 374) и Эвфорион (frg. 12), сложил их у своего треножника со словами: «Они с чрезмерным насилием бросили в огонь божественного Вакха».

Ср. Etym. Μ. 255, 12 (кратко о Дионисовом треножнике в Дельфах).

h) Clem. Alex. Protr. II 17, 2—18, I (I 14, 7 St.), Kopc.

Мистерии Диониса являются совершенно противочеловеческими.

Вокруг него, еще отрока, пляшут куреты с воинскими движениями. Путем обмана титаны овладевают им, заманивши его при помощи детских игрушек. В таком виде и растерзывают его титаны, еще отроком, как говорит создатель таинства Орфей Фракийский:

Конус, и ромб, и игрушки с изогнутой формою членов,

Яблоки дивно златые от Гесперид звонкогласных…

И эти непотребные символы вашего таинства непотребно и доводить до сведения: игральная кость, шар–кубарь, яблоки, ромб, зеркало, шерсть.

Ср. Агпоb. 19.

Но мы не будем изображать те, другие вакханалии, в которых передаются тайные и требующие умолчания вещи и причудливо вводятся в священный обряд, что пойманный при помощи детских игрушек Либер был растерзан Титанами, что ими же он был раздроблен на отдельные члены и помещен в сосуд, чтобы быть сваренным, почему Юпитер, приглашенный и соблазненный удивительным запахом, налетел на этот завтрак, а когда это тяжкое преступление было раскрыто, он низверг буянов молнией в самые глубокие места Тартара. Свидетельство об этих делах и рассказ о них фракиец [Орфей], может быть, передал в своих стихах, [также и] об игральных костях, зеркале, кубарях, удобовращаемых колесиках, гладких мячиках и заимствованных у Гесперид золотых яблоках.

О Clem. Alex. Protr. II 18, 1—2 (1, 14, 16 St.), Коре.

Афина же, которая подняла сердце Диониса, получила прозвище Паллады от слова pallein [«сотрясать»] — сердце. Титаны же, растерзавшие Диониса, наложивши некий треножный сосуд членами тела Диониса, сначала его сварили, а затем, надевши на вертел, «держали над Гефестом», [выражение из Ил. II 426]. Затем Зевс, появившись (а поскольку он был богом, то, пожалуй, и захвативши жир с жареного мяса, который у вас полагается богам в качестве почетного дара, [ср. Ил. IV 49: «сия бо нам честь подобает»]), поразил Титанов молнией и члены Дионисова тела передает отроку [или, для соблюдения эвгеме–ризма, «рабу»] Аполлону для погребения. А тот не послушался Зевса, отнес его на Парнас и сложил там растерзанного покойника.

j) Philod. De piet. 44, p. 16 (о трояком происхождении Вакха).

…Первое из них — от матери; второе — из бедра; третье же было тогда, когда он ожил после растерзания Титанами и соединения его членов Реей. С последним согласен и Эвфорион (frg. 33) в «Мопсопии». Орфей же утверждает, что он проводит все время в Аиде (переведено с конъектурами ряда ученых, приведенными в Orph. frg. 36 Kern).

k) Tatian. Adv. Graec. 8, Преобр.

В храме Аполлона есть место, называемое Омфал, которое почитается гробницей Диониса.

1) Apollod. I 3, 2 (аналогия с растерзанием Орфея).

Орфей установил и мистерии Диониса, и был он погребен в Пиэ–рии, будучи растерзан менадами.

m) Orig. С. Cels. IV 17 (мотив возрождения и вознесения на небо).

…И ужели этот евангельский рассказ, [воскресение и вознесение на небо], особенно если его понимать так, как следует понимать, — не является куда возвышеннее сказания о Дионисе, который только после того, как был обманут Титанами, свергнут ими с трона Юпитера и,растерзан ими на куски, — только после этого снова получил восстановление тела и как бы ожил и затем возвратился опять на небо…

Ср. у него же III 22, 23.

…Цельс в своем направленном против нас сочинении упоминает также и о Диоскурах, и Геркулесе, и Эскулапе, и Дионисе — словом, о всех тех, которые, по верованиям греков, сделались из людей богами.

…И Бахус, беснующийся и одетый в женские одежды, разве имеет что–нибудь особенное, за что можно было бы почитать его как бога?

Дионис — мировой ум

22. a) Procl. In Tim. II, p. 145, 18—146, 22 (Дионис — Мировой ум. остающийся поделенным при делении Мировой души и тела).

Однако, в то время как другие его создания все разделены, как говорит [Орфей], богами–разделителями, одно только сердце его находится вне разделения, по промышлению Афины, поскольку она устанавливает умы, души и тела. Однако если души и тела принимают великое к ним относящееся разделение и деление, то ум остается единым (hendmenos) и неспособным делить все в едином, охватывающим все умопостигаемое одним только мышлением. Только одна умозрительная сущность и умозрительное число осталось, говорит он, спасенным Афиной:

…Только умное сердце одно оставили…

говорит он, прямо называя его «умным» [или умозрительным — пое–гап]. Поэтому, если недоступное делению сердце умозрительно, то, очевидно, оно есть ум и умозрительное число, однако не всецелый ум, но — внутримировой. Ибо этот последний есть неделимое сердце, поскольку относящийся к нему Демиург есть бог–разделитель. Поэтому он и называет неделимый ум сущностью Диониса, а то, что в нем способно к порождению, — делимой соответственно с телами жизнью, поскольку она физична и способна приносить и семена. Ее он называет и Артемидой, [ср. Orph. frg. 188}, которая, стоя во главе природного рождения и повивая физические логосы, простирается сверху до подземных, [в то же время) усиливая в нем способность рождать. Все же прочее тело бога [он называет] душевным составом, причем и это тоже разделяется на семь моментов.

…На семь частей раздробили они убиенного сына… говорит богослов о Титанах, как и Тимей разделяет его на семь частей. Также, пожалуй, и распростертость души по всему космосу напоминает орфи–кам о титаническом разделении, вследствие которого душа не только скрывает Все, но и простирается по Всему. Поэтому естественно, что и Платон назвал неделимой сущностью ум, смежно [существующий] над душой и, если кратко выразиться, являющийся со стороны души предметом приобщения. Он тут следовал орфическим мифам и хотел быть толкователем того, что говорится сокровенно.

Ср. там же, II 197, 24.

Поэтому общим у обоих числом является гебдомада, поскольку и богословы утверждают, что делящийся Дионис был разделен на семь частей:

На семь частей раздробили они убиенного сына…

Кроме того, они передали эту седмерицу Аполлону как держащему вместе все согласования (symphonias).

b) Procl. In Рагш. 130b, p. 808, 25.

Вследствие этого и богословы утверждают, что ум спасается про–мышлением Афины в дионисических растерзаниях в качестве неделимого, душа же с самого начала делится, а именно деление это сначала происходит на семь моментов. Поэтому ей свойствен и принцип (eidos) делительной способности, и дискурсивное созерцание (to theorein meta–basticos).

c) ProcL In Crat. 406bc (109, 19).

Также говорит, что в растерзании [Диониса] Титанами без разделения остается только одно сердце, т. е. что сущность ума лишена частей (текст сомнительный).

d) ProcL In I Alcib., p. 344, 31.

…Разумная душа, от которой зависят еще страсти и неразумные способности, поскольку они злоумышляют против разумной жизни и пытаются титанически (titanicos) растерзать ее. Однако над нею водружен ум, который афински (Athenaicos) подъемлет ее от склонения вниз и от движения к материальному, поскольку афинским являетоя спасать жизнь в качестве неделимой, вследствие чего Паллада Афина и прозвана Спасительницей. Титаническим же является дробление ее и призывание к становлению.

e) Norm. Abbas Orat. II с. Julian 35 (Migne. 36, 1053).

Персефона рождает Загрея — Диониса, зачавши его от Зевса.

После его рождения Титаны (это — демонские чины), вследствие зависти к Дионису как имеющему рождение от Зевса, растерзывают его. Другие же говорят, что Дионис был растерзан по повелению Геры.

f) Himer. Orat. IX 4.

Дионис был еще молодым, и против этого бога был род Тельхинов. Вакх рос, и все Титаны лопались от зависти. В конце концов, не будучи в состоянии сдерживаться, они решили его растерзать. Они придумали [необходимые] приемы, средства и орудия приманки и ворожбу с помощью сил природы. И, ненавидя, как я думаю, Силена и Сатира, они объявили их колдунами за то, что те угождали Вакху. Что же затем случилось с Дионисом? Я думаю, он лежал побитый и кричал о своей смертельной ране. Виноградник стал печальным, вино получило чернильный вид, виноградная кисть стала как бы плакать. И Вакх уже не имел легких пяток для движения. Однако слезы существуют не навсегда, и не навсегда торжество врагов. Зевс, чувствуя все наперед, увидел это, восстановил Диониса, как говорят, и заставил Титанов удалиться от [одних] его слов.

g) Oppian. De pise. V 9 и сл. (Титаны и люди).

Или же мы рождены из божественной крови Титанов.

Ael. Frg. 189.

…Происшедшие из семени Титанов…

Dion. Chrys. XXX, p. 337, 27 и сл.

Человеческий род получил свое существование от богов, а не от Титанов и не от Гигантов.

Ср. Xenocrat. Frg. 20.

Ср. Nicandr. Ther. 8—12 (все нечистое произошло от Титанов).

Но, говорят, пауки ядовитые, также и змеи,

Те, что ползут, нечистые, многое бремя для почвы.

От титановской крови взошли…

h) Olympiod. In Phaed. 68c, p. 48, 25.

Мы связаны как Титаны вследствие множественного дробления материей, ибо «мое» и «твое» [«я» и «ты»] — множественны. Пробуждаемся же мы как вакханты. Поэтому мы можем и больше пророчествовать о смерти. А начальник смерти — Дионис, и потому он начальник всякого вакхизма.

i) Plat. De esu earn. 1, 996c (Титаны, растерзавшие Диониса, — символ неразумия и насилия).

Итак, данные в мифах о Дионисе страсти, относящиеся к растерзанию его тела на куски, дерзость против него Титанов, их наказание и поражение их перуном за причастие к его убийству — [все это] миф таинственно превратил в учение о палингенесии. А именно, древние называют титанами то, что является в нас неразумным, нестройным, насильственным, не божественным, но демонским. И это относится здесь к тому, что заслуживает наказания и привлечения к ответственности.

Дионис — Мировая душа

23. a) Plul De ei ар. Delph. 9, 388е (космическое значение растерзания Загрея — Диониса).

Мудрые втайне разумеют под Аполлоном, или Фебом, все как единый огонь. Превращение же [единой огненной субстанции] в духов, и воду, и землю, и звезды, и роды растений, и животных и распределение (ее) на отдельные части мирового состава рассматривают они <как) страсти (pathema) и некий разрыв и расчленение бога, именуя его в этом аспекте Дионисом — Загреем, и Никтелием, и Неодетом и уча об умираниях его и о возрождениях.

(Ср. для понимания общего учения орфиков о месте Диониса рассуждения о последовательности божественных поколений: Procl. In Tim. prooem. Ε (III 168, 5), а также Olympiod. Phaed. 61c (p. 2, 21— 25) и ниже, № 24 h.)

b) Hermiae. In Phaedr. 87 (Дионис — принцип множественности).

Дионис есть бог, составляющий причину возрождения, восстанавливающий формы воплощения и принуждающий все, что возникает и рождается, выходить наружу из дверей.

c) Julian. Orat. 179b.

Разделенное мироздание из единообразной и нераздельной жизни великого Зевса великий Дионис понял и, из него выйдя, посеял во все явления.

d) Macrob. Somn. Scip. I 12, 11 (растерзание Диониса и дробление Мирового ума).

О самом же отце Либере орфики полагают, что его нужно понимать как noys hylicos [«материальный ум»], который, происходя из того неделимого [ума], сам делится на отдельные [умы]. Поэтому в их священных обрядах передается, что он, будучи растерзан титановским неистовством на отдельные члены, после мнимого погребения восстал снова живым и невредимым, поскольку noys, который, как мы сказали, есть ум, определяя себя от неделимого к разделению и опять возвращаясь от разделенного к неделимому, и исполняет свои обязанности в отношении мира, и не покидает тайной стороны своей природы.

e) Olympiod. In Phaed. 67с, p. 43, 14 (множественность Диониса и единство Аполлона).

Как же при таких обстоятельствах Платон не воспроизводит тех орфических учений, что Дионис, с одной стороны, растерзывается Титанами, а с другой — единится Аполлоном? Вследствие этого Дионис объединяется и собирается, т. е. — от титанической жизни к единовидной. Так же и Кора, с одной стороны, низводится в Аид, а с другой — возводится и живет там, где была раньше, при помощи Деметры.

f) Procl In Tim. 11, 198, 2.

Приходит для души, и притом от высших причин, это число [семерка], равно как и тройка, последняя — от причин умопостигаемых, первое же — от умозрительных. Приходит же оно от этих богов для того, чтобы сложенность дионисического ряда и данного в мифах растерзания, с одной стороны, обладала делимостью на семь частей (ведь нужно было, чтобы душа, приобщаясь к дионисическому уму и, как говорит Орфей, неся на голове своей бога, в соответствии с этим и получала разделение), а с другой стороны, чтобы в этих частях она обладала гармонией в качестве символа аполлинийского строя. Потому этот последний бог и есть тот, который является в отношении упомянутых частей по воле отца собирающим и единящим разъединенные части Диониса.

g) ProcL In I Alcib., p. 391, 9.

Орфей ставит над царем Дионисом аполлинийскую монаду, отвращающую его от нисхождения в титаническую множественность (titani–con plethos) и от ухода с трона и берегущую его непорочным в единстве.

h) Olympiod. In Phaed., p. 88, 5 (Зевс, Гелиос, Дионис, Аполлон).

Монада в таинственном смысле понимается как монада нового бога. В смысле же философского доказательства, развертывающего некий сокровенный смысл, она есть множество богов, которых Платон соответственно называет новыми, а царем их называет Гелиоса, имеющего, по Орфею (Orph. frg. 172), многое общение с Дионисом при посредстве Аполлона. Лучше же делать Гелиоса в качестве Зевса — царем, в качестве Диониса — содержащим разделение в соответствии с космосом, в качестве же Аполлона — тем средним, что, с одной стороны, объединяет дионисическое разделение, а с другой — посвящает его Зевсу.

i) Myth. Vat. Ill 12, 5 (Дионис — Мировая душа в ее раздроблении и воссоединении).

…Имеется сказание, что Гиганты нашли Вакха в пьяном виде и, растерзавши его на отдельные члены, похоронили его напрасно, потому что он немного спустя воскрес живым и невредимым. Ученики Орфея толкуют этот вымысел в своих писаниях в том смысле, что Вакха нужно понимать именно как Мировую душу. Эта душа, как утверждают философы, хотя и разделяется как бы по своим членам по телам мира, все же она оказывается вечно восстанавливаемой, выбираясь из тел и оформляя себя, в то время как она не допускает никакого дробления своей красоты, вечно пребывая тождественной себе.

j) ProcL In Crat. 406e, p. 188 (сердце Диониса — нераздельный Мировой ум).

…Говорится, что при растерзании [Диониса] Титанами остается без разделения только сердце, т. е. не имеющая частей цельность ума.

k) ProcL In Tim. 173, 1.

Ведь и богословы утверждают, что после растерзания Диониса, которое означает делимую эманацию из неделимой демиургии во все через Зевса, разные Титаны получили в удел разную участь. Атлант же был помещен в местности на западе для держания неба.

Небо широкое держит Атлант судьбою могучей

У пределов земли.

Ср. SimpL De coelo 284а, 14, p. 375, 12.

Если же место действительно скрывает в себе нечто божественное и мудрое, то пусть будет сказано, что Атлант хотя сам и является одним из Титанов, однако ввиду того, что он не вполне оказался в отношении него преступником, т. е. ввиду того, что он действовал в отношении дионисической демиургии не в смысле одного титанического обособления, но как–то [от этого] уклонился и действовал в смысле Зевсова соединения в соответствии с обеими особенностями, то…

(Ср. Hesiod. Theog. 517 (те же стихи) и аналогичную надпись на ларце Кипсела, Paus. V 18, 4; о заключении в Тартар других Титанов у орфиков — Orph. frg. 121 и сл.; о Прометее, брате Атланта, — frg. 143.)

1) Olympiod. In Phaed. 61c (2, 28 Norv.) (происхождение людей из копоти дыма от низверженных молнией Титанов).

У Орфея передается о четырех царствах. Первое принадлежало Урану. Его принял Кронос — [при этом говорится об изувечении Урана Кроносом, лишившим его возможности производить потомство]. После Кроноса воцарился Зевс, отправивший своего отца в Тартар. Зевсу наследовал Дионис, которого, как говорят, по наущению Геры растерзали Титаны и тела которого они вкусили. В связи с этим разгневавшийся на них Зевс поразил их молнией; а из копоти дыма, который поднялся от их сожжения, появились люди. Поэтому нам не следует выходить за положенные нам пределы — не потому, что мы (как, очевидно, гласит само это учение) находимся по своему телу в каких–то узах, — ведь это ясно [и так], и об этом не говорилось бы прикровенно, — но потому нам нельзя выходить, что тело наше дионисично (dionysiacoy ontos). Ибо мы сами являемся его, [Диониса,] частью, раз мы состоим из копоти вкусивших его тела Титанов.

m) Olympiod. In Phaed., p. 37, 13, Иван, (отрывок из литургической литературы орфиков, свидетельствующий о прощении Титанов за их древнее преступление, т. е. за растерзание Диониса — Загрея).

Дионис — виновник разрешения, вследствие чего он — Дионис Ли–сей, [Разрешитель]. При этом Орфей говорит:

Смертные будут тебе заколать по весне гекатомбы,

Оргии править, моля разрешения древней обиды

Предков законопреступных; и, сильных, их же восхощешь,

Ты разрешишь от трудов и от ярости вечного жала.

Ср. нижеприводимый текст о «Законопреступных предках» из орфического гимна к Титанам, XXXVII, особенно ст. 2, 5, 8, Иван.:

О титаны, вы славные чада Урана и Геи,

Пращуры наших отцов! Вы живете внизу, под землею,

В недрах земли глубочайших, в обителях Тартара адских,

Вы — начала, истоки всех смертных, многострадальных,

Всех, кто в море живет, на земле обитает, пернатых.

Ибо от вас происходит все то, что рождается в мире.

Вас призываю, прошу, да избавите тяжкого гнева,

Если придет он в дома к нам от пращуров наших загробных.

(О «древней обиде», Pind. Frg. 133 (из Plat. Men. 81b); к последнему из приведенных стихов — Jambl. De myst. Ill 10, p. 121, 11.)

Античное понимание Диониса в его отношениях к другим богам и миру

24. a) Plotin. IV 3 (зеркало Диониса).

Души людей, увидевшие собственное отображение [в чувственном] как бы в зеркале Диониса, получают там [в умопостигаемом] свое происхождение и [тем самым] устремляются оттуда, сами не отсекаясь от своего начала и ума.

b) Olympiod. In Phaed., p. Ill, 14.

Дионис, когда увидел свое изображение в зеркале, он последовал за ним и таким образом расчленился на Все. Аполлон же собирает его и возводит его, поскольку сам он является богом очистительным и воистину спасителем Диониса, вследствие чего он и воспевается как Диони–содот, [«Дионисом данный»].

Ср. об этом же эпитете Аполлона у флийцев, Paus. I 31, 4.

c) ProcL In Tim. 23de, I, p. 142, 24 (зеркало Гефеста).

А то, что [здесь] Демиург чувственных творений, а не душевных или умозрительных, то и это объясняют [богословы]. Действительно, и употребление зеркала, и котлы, и хромота, и все подобное является символом его [Гефеста] творчества в чувственной области. Поэтому то, что он является творцом всего чувственного, это ясно из тех же самых [слов], которые говорят об его падении сверху, с Олимпа, на землю и которые делают все приемлющее внутри мировых богов «гефестосозданным».

Там же, ЗЗb, И, р. 30, 19.

У богословов зеркало издавна было усвоено в качестве символа годности для умозрительного объяснения Всего. Поэтому они говорят, что Гефест сделал зеркало для Диониса, отразившись в котором и рассмотревши в котором свое изображение этот бог эманировал во всецелую делимую демиургию.

d) Там же, 29ab, I, р. 336, 29 (зеркало Диониса — образ его становления в инобытии в подражание его первообразу).

Итак, подобно тому как Орфей построяет в виде «отображений (eidola) Диониса» то, чем определяется становление и что приемлет всецелую сущность первообраза, подобно этому и философ [Платон] назвал мир образом умопостигаемого в подражание их примеру.

e) ProcL In R. P. I, p. 94, 5.

…Орфей связывает с «дионнсийскими отображениями» свои соединения, разделения и френы, возводя к ним все эти последние на основании предварительного исследования…

Ср. об этих френах — I, р. 125, 20.

Поскольку таинства передают в сокровенном виде некие священные френы Коры, Деметры и самой величайшей богини (Ночи)…

f) ProcL In Crat. 406e, p. 108, 13 (смысл именования Диониса вином).

Диониса, нашего владыку, богословы часто и в силу его совершенных даров называют Ойносом, [вином], как, например, Орфей:

Ойноса корень один на тройной они заменили.

И опять:

Ойноса члены возьми все в порядке и мне предоставишь.

И еще:

Ойноса, Зевсова сына, они, ненавидя…

Там же, 406с, р. 109, 9.

Итак, поскольку делимая демиургия целиком зависит от дионисий–ской монады, производя разделение, с одной стороны, умов в космосе с участием в них общего ума, с другой — многочисленных душ с участием в них единой души, с третьей — всех чувственных видов с участием в них соответствующих цельностей, то вследствие этого и самого этого бога назвали божеством Ойносом, причем и его самого, и все его де–миургемы. Ведь все есть порождение ума; и одно дальше, другое ближе приобщается делимой распределенности ума. Соответственно с этим, следовательно, действует и вино при своем появлении в существующем. В телах оно действует и мастерит отобразительно, в согласии с мнением и ложным представлением; в умозрительном же — согласно с умом, поскольку и при растерзании [Диониса] Титанами только одно сердце [его] остается, как говорят, неделимым, т. е. лишенная частей сущность ума.

g) ProcL In Tim. 4Id, III, p. 241, 5 (сущность «новых» богов и Диониса).

Итак, демиургия новых богов прекрасно завершается по воле отца валннгенесней… Следовательно, в новых богов Демиург вложил и изначальную демиургию смертных [сущностей], и причину палингенесии, подобно тому как в монаду новых богов—[демиургию] всего внутри–космического. Эту монаду и сам Орфей называет новым богом. Поэтому ты видишь, как он вкладывает в них: единотворные и неточные потенции, зовя их «богами богов», а также и сдерживающие, устойчивые, вследствие [определяемой ими] середины между разрушимым и неразрушимым; познавательные, вследствие [сообщаемого ими] научения; усовершительные, вследствие завершения мира присоединением к нему емертных [сущностей]; демиургические, вследствие демиургической [способности]; двигательные и уподобительные, вследствие подражания Всему. И в свою очередь, если угодно, [он вложил в них потенции]: ге–фестовские, вследствие деятельности, соответственной природе; Афини–вы, вследствие увещания притканивать смертное к бессмертному; Де–метрины и Корины, вследствие порождения и питания; титановские, •следствие смертного и подверженного року; дионисовские, вследствие палингенесии. Ведь то, что [боги] порождают, то они после уничтожения и принимают снова, воссылая к его цельностям, все разделяя на частности и опять беря отсюда еще другое и объединяя для других рождений. И у них намечены все элементы для рождений смертных живых существ; и они вечно наполняют круг непрестанных рождений и уничтожений. Поэтому они принимают в себя то, что гибнет, что они даровали становящемуся, и присоединяют к цельным [сущностям] то, что они у них отняли. И это обладает беспредельной взаимосменой вследствие вечной подвижности всех богов.

h) Procl. In Tim. 42d, III, p. 310, 30.

Богословы изображают Диониса при помощи такого изложения. Именно, он есть монада всей вторичной демиургии, поскольку Зевс поставляет его царем всех внутримировых богов и наделяет его первейшими почестями. По этому же самому, следовательно, они обыкновенно называют новым богом Гелиоса, — и Гераклит (frg. 6) говорит: «Солнце каждый день новое», — поскольку оно причастно дионисийской силе.

Procl. In Parm. 127b, p. 86, 36.

Ведь и богословы называют самого Зевса и Диониса детьми и молодыми. «Хотя они и молодые…» — говорит Орфей. И говорят они это потому, что они выводят умозрительное всецело из умопостигаемого и отчего.

Procl. In Crat. 390b, p. 55, 5.

И Дионис — последний царь богов от Зевса. Ибо отец посадил его на царском троне, вручил ему скипетр и сделал его царем над всеми внутримировыми богами.

«Внемлите, боги, кого я вам царем поставляю», — говорит Зевс новым богам.

(Ср. с последовательностью богов и космических периодов — № 23 а и № 201.)

i) Socr. Hist. есс]. III 21, Иван, (тождество Диониса, Аттиса и Адониса).

Аттиса богом зовите, Адониса господом чтите,

Он же вам Эвий, податель даров. Дионис пышнокудрый.

j) Justin. Coh., p. 15, Иван, (абсолютное единство Зевса, Аида, Солнца, Диониса).

Знай: бог единый — Зевс; бог единый — Аид; бог единый — Гелиос; бог Дионис — бог единый. Единый во всем бог. Нужно ли порознь твердить все то же единое слово?

к) Mart. Сар. 48, 25—31, Иван. (Озирис, Серапис, Плутон, Тифон, Мифра, Адонис, Аммон — Дионис позднейшего синкретизма).

Вышняя сила отца непостижного, Сын первородный, Радость вселенной, венец естества и богов утвержденье, Зрящий один невозбранно родителя свет запредельный! В Мемфисе имя Озирис тебе, и Серапис по Нилу; Мифра одним, у других ты Плутон иль Тифон беспощадный. Ты ж и над плугом склоненный возлюбленный отрок, и Аттис. В Библосе нежный Адонис, Аммон в раскаленной пустыне. Радуйся, список отца, Небожителя истинный образ!

1) Auson. Epigramm. 49, Иван, (тождество Диониса с Озирисом).

Я у египтян Озирис, я Светобог у мисийцев.

Вакх я живым, а мертвым — Аид. Дионис я, о люди,

В пламенном лоне рожденный, двурогий, гигантоубийца.

ш) Macrob. Sat. I 23, Иван, (тождество Зевса, Солнца, Диониса и Всего).

Ты, что в поднебесье, кружной тропой, огнедышащих вихрей Кольца влачишь и свиваешь клубы, довременный, внемли нам, Зевс — Дионис лучезарный, земли и пучины родитель, Солнце, вселенной отец, многоликое Всё, златовержец!

Рождение Диониса от Персефоны, его смерть и всемирный потоп — кара Зевса

25. a) Nonn. Dion. V 562—570, Недович (брак Зевса–дракона с Персефоной для рождения Загрея).

Но Семела хранилась для более блещущих браков,

Ибо уже устремлялся опять Дионис соизволить

Образ быкоприродный рожденного встарь Диониса,

565 Зевс высочайший, когда вожделел рокового Загрея.

Персефона его родила на ложе змеином

Зевса, жена царя подземного в черной одежде.

Как только Зевс премногоизвивший в образе ложном,

В виде дракона вращаясь своим сладострастным извивом,

570 Девство снял с Персефоны безбрачной и девичью тайну.

(Далее до конца песни, ст. 621, — изображение влюбленных в Пер–сефону богов.)

b) Nona. Dion. VI 155—388, Недович.

155 О Персофония — дева, не можешь ты брака избегнуть:

Замуж тебя выдают — и справляешь ты свадьбу с драконом,

Ибо, лицо изменив, сам Зевс, в переменах искусный,

Мужем проник, извиваясь как змей по любовному следу.

В самые недра девичьей пещеры, окутанной мраком,

160 Мощной тряся бородой, сторожащих убежище змеев,

Видом подобных ему, своим взором Зевс усыпляет…

165 Дева Загрея родит, рогатое чадо: свободно

К Зевса небесному трону восходит младенец, ручонкой

Молнию бога берет, и подъемлет он, новорожденный,

Детской ладонью своей, как легчайшее бремя, перуны.

Только неделю он был близ Зевсова трона: титаны,

170 Верные ярости Геры, тяжелой во гневе, чужому

Демону смазали лик потихоньку кругами из мела

Хитрого и тартарнйским ножом его лик повредили,

Как перед зеркалом он увидал изменившийся облик.

Но, расчлененный железом титанов и с жизнью расставшись,

175 В самой кончине своей Дионис получил возрожденье;

Разнообразно меняя свой вид, становился другим он —

То как коварный Кронид молодой, потрясая эгидой,

То как медлительный Кронос, старик, насылающий ливни;

Был он как пестрый обличьем младенец, как юноша пылкий

180 С виду, чей пух молодой лишь едва начинал пробиваться

И обрамлял подбородок Загрея темнеющим краем,

То он подобился льву, воспылавшему гневом ужасным.

Пасть изрыгала его приводящее в трепет рычанье,

Он выпрямлял свою шею, густой осененную шерстью.

185 Гриву косматых волос, обвивающих спину крутую,

Тыча вокруг хвостом подвижным в расстоянии тела,

Вдруг он свой облик меняла вместо львиного лика казался

Неукротимым конем, издающим звонкое ржанье,

С гребнем высоким, узду прикусившим зубом надменным»

190 Стертую челюсть свою орошающим белою пеной.

То превращался в дракона с рогами, с чешуйчатым телом,

Пастью огромной своей издавая шипящие свисты,

Высунув тонкий язык из зияющего подбородка.

Так он драконом вскочил на угрюмое темя титана,

195 Крепко связав его шею змеящимся вкруг ожерельем;

После покинув всегда подвижное змеиное тело,

Тигром он стал, запятнав свою пеструю шкуру, а после

Преобразился в быка и, издав его мордой мычанье.

Начал титанов бодать заостренным рогом бычачьим.

200 Так, нападая, он жизнь защищал; но завистливой глоткой

В воздухе вдруг загремела свирепым мычанием Гера,

Мачеха, тяжкая гневом; от этого рева богини

Шум пробежал в небесах, застонали ворота Олимпа:

Бык дерзновенный припал — и убийцы рассекли на части

205 Плоть Диониса в бычачьей природе своими ножами.

Зевс же отец, когда первый его Дионис был разорван,

Выведав темный образчик коварного зеркала смерти,

Светоч карающий свой обратил на титанову матерь

И в Тартарийских вратах заключил убивавших Загрея,

21Q Крепкорогатого бога. Попадали вниз, засыхая,

Жаркие кудри земли удрученной с горящих деревьев.

Сразу Восток запылал: иссушил свою жгучей стрелою

Зевс Бактрийскую землю, от волн Ассирийских соседних

Воды Каспийского моря огнем загорались, а также

215 Влажные жилы у Инда; арапский Нерей накалялся.

Море пылало кругом — до залива окрест Эрифреи,

Запад противолежащий перуном своим разрушает

Также огненный Зевс, детолюб, под напором Зефира

Полусгорев, влажный блеск источало на западе море

220 И сочлененья Медведиц; замерзшего моря Борея

Тоже поверхность пылала, и волны его клокотали;

Южный изгиб Козерога, лежащий у снежного склона,

Неудержимо кипел под горячими искрами Нота.

Тут Океан, изливая с ресниц увлажненных потоки

225 Слез, стал Зевса молить под защитой жертвенной влаги.

Зевс успокоил свой гнев, увидав, как земля под перуном

Пересыхала, ее пожалел — и омыть пожелал он

Испепеленную грязь и сожженные вереды почвы.

Зевс–дождевик, уплотнив облака по всему небосводу,

230 Землю повсюду омыл, и небесные трубы владыки

Рев прокатили везде с грохотаньем небесного грома.

Избранный ход свой блюдя, в это время все звезды имели

Расположенье в небесных домах: колесница четверкой

Гелиоса, где спина у созвездия Льва, пробегала

235 Путь свой, сияя огнем; в колеснице проворной Селена,

Дева природы, тройной к восьминогому Раку катилась.

Влажно–росистой стопой в равноденственном круге Венера

К дому весеннему шла, уклоняясь от рога Овена,

И направлялась к Тельцу олимпийскому, чуждому снега;

240 С солнечным дышлом соседний Apec пред собой Скорпиона

Гнал впереди, что Тельца опоясывал, полного жара:

Искоса он наблюдал за противолежащей Венерой;

Год завершая в пути на двенадцатый месяц, Юпитер

Легкой стопой подходил к Зодиака созвездию — Рыбам,

245 С правой имея руки завиток у Луны трехсторонний,

Переходил Сатурн через влажный хребет Козерога,

Светом морозным пропитан; Меркурий на крыльях к подъему

Шел, приближаясь к созвездью блестящему Девы, чтоб дома

Дики [20]достигнуть, где он как судья пребывает. Перед ливнем

250 Зевса раскрылись сырые засовы у всей семерицы

Звездиоэфирных путей; из ущелий с широким волненьем

Загрохотали потоки обильными влагой ручьями;

Влажные дщери, оторванные от отца Океана,

Вздулись лагуны; из сумрачных недр появившейся влагой

255 Бурные ззмыли ключи и стремглав понеслись к Океану;

Скалы покрыла капель, а сухие холмы огласились

Шумом потоков, излившихся с гор полноводной струею.

Вздыбилось море; вверху нереиды средь зарослей горных

Вдруг в Ореад превратились, а робости полная дева

260 Эхо средь гор поплыла, неумелые руки расправив,

Снова подвержена страху утратить былую повязку,

Некогда Пана бежав, а теперь покорясь Посейдону.

Влажными членами львы закружились морские в пещере,

Львов сухопутных скрывавшей, среди непривычного камня;

265 Дикий бродячий кабан повстречался на том же изгибе

Горных ущелий, где место нашлось для морского дельфина;

Хищные звери со снежных вершин заплавали в общих

Волнах с рыбами вместе; спиральный присосок полипа,

Что поселился в горах, нападает, преследуя зайца.

270 Влажные телом тритоны, скользя в логовища лесные

Зеленоватым хвостом раздвоенным, попрятались в глуби

Горных чертогов укромных — излюбленных Паном убежищ,

Вместе плывя и привычно вверяя воздушным теченьям

Раковин пестрых игру; на холме, что затоплен водами,

275 Пану — любителю скал — повстречался Нерей–поселенец,

Не признававший свирели, промокшей при плаванье бога:

Волны морские сменив, поселился в горах он скалистых,

Выбрав жилищем себе грот сырой — обиталище Эхо.

Люди в то время настигнуты были погибелью водной.

280 Волнами погребены, и один за другими их трупы

Плыли, носимы толпой по волнующемуся теченью.

Шумно–холодной струей ниспадавшую горную воду

Пастью открытой испив и заполнивши зев под утесом.

Вепри валились и падали львы. Сопряженным потоком

286 Реки с озерами вместе течением Зевса смешались

С влагой морей воедино; четыре согласные ветра

В вихре сплелись как, один — бичевать беспредельную влагу.

Землю всю видя промокшей под более мощною дланью,

Всю всколебавшуюся лишь под грозными ливнями Зевса,

290 Энносигей, властитель морской, оружье отбросил

С сердцем, не зная, какую страну передвинуть трезубцем,

Толпы младых нереид проплывали по шумной пучине;

Вез увлажненным путем на спине зеленевшей Фетиду

Густобородый Тритон; и на рыбьей спине у морского

295 Зверя бразды утвердив, средь тумана блуждала Агава,

Брызгами холм оросив, окруженный влажной стезею,

Переселенец–дельфин пробежал, поднимая Дориду;

Глубоководный кит, расскакавшись, прибился к вершинам

И устремился в нору, где жила сухопутная львица.

300 Тут, увидав под соседней скалой, окруженной волнами,

Шедшую вплавь Галатею, воскликнул Пан увлажненный:

«О Галатея, куда ты идешь — по горам вместо моря?

Разве услышишь ты здесь звуки песни любовной Киклопа?

О, заклинаю тебя Афродитой, твоим Полифемом, —

305 Тяжкой ты страстью пылала, — не скрой от меня, — не видала ль

Ты средь камней проплывавшую Эхо, мою ореаду?

Так же ль она, как и ты, шла влажным путем иль, быть может,

Ехала морем, воссев на дельфина морской Афродиты, —

Эхо моя, как Фетида, приняв головную повязку?

310 Как бы ее не смутили противные волны морские!

Как бы ее не покрыл этот мощный поток! Как ей, робкой,

Вместо привычных гор проходить по изменчивым волнам, —

Жившая раньше в скалах, будет водною нимфою Эхо.

Ты же оставь своего Полифема тупого: захочешь —

315 Сам я тебя на плечах подниму и доставлю спасенье:

Шумный поток не потопит меня; если я пожелаю,

То на козлиных ногах поднимусь до звезд небосвода».

Пану в ответ Галатея такие промолвила речи:

«Пан дорогой, выручай свою Эхо, не знавшую моря;

320 Попусту не вопрошай, для чего я иду здесь сегодня;

Зевс–дождевик даровал мне дорогу по этим высотам,

Будто бы нежная песнь предо мной зазвучала Киклопа.

Я берегов Сикелии [21]уже не ищу: ужасает

Буря такая меня, я забыла и про Полифема».

325 Молвила — и удалилась от влажного логова Пана.

Все заливало потопом, волнующимся, необорным:

Поплыли все города, все деревни; без вод не осталось

Ни одного из ущелий, холмов обнаженных, ни Оссы,

Ни Пелиона вершин; Тиррен преисполнился шумом

330 Под трехголовым холмом; под напором морских сикелийских

Волн Адриадские скалы завыли от грохота ливней;

Солнечные Фаэтона лучи, пробегая воздушный

Путь, попадали в поток и теченьем воды размягчались.

Пояс седьмой проходя над дугой невысокого хода,

335 Свет холодила в волнах, доходивших до неба, Селена,

Путь замедляя нырявших быков с перемоченной шеей.

Воды потопа, смешавшись с рядами небесных созвездий,

Сделали Млечный Путь еще более белым от пены.

В страсти несчастный Алфей [22]повстречался с шумящим н полным

340 Нилом, блуждая сливающим воду семью рукавами:

Этот желал простираться обильной плодами браздою,

Жаждой томимую нимфу лобзаньями влажными теша;

Тот же, минуя свой путь основной по привычному полю,

Грустно струился. Взглянув на Пирама влюбленную реку,

345 Рядом текущую с ним, обратил к ней Алфей свое слово:

«Нил, что могу предпринять я, когда Аретуса [23]исчезла?

Что торопиться, Пирам? Ты кому свою Фисбу оставил?

Счастлив Ефрат: испытать не пришлось ему жало Эротов!

Я не ревную — и вместе боюсь: вдруг, в дождь обратившись,

350 Не переспал бы Кронид с любимой моей Аретусой.

Ох, не женился бы он и на Фисбе твоей в этих устьях?

Ты мне, Пирам, утешенье; но нас возмущает обоих

Вовсе не Зевсов потоп, а стрела золотой Афродиты.

Следуй желаньям моим; пока я по следам Аретусы,

355 Сиракузянки, пойду, — ты, Пирам, отыскивай Фисбу.

Ты возразишь, что земля всколебалась, что небо грозится

И что неистово море, что даже и воздух в эфире

Пенным течением струй взволновался, плыть непривычный,

Что мне до гнева потока и бурь? Здесь великое диво:

360 Зевсов град всю горящую землю, все светочи моря

Опустошил, все потоки; единственному же Алфею

Он не потушит несчастный огонь от Пафосской богини!

Все ж, хоть меня притесняет потоп и горю на огне я, —

В этом страданье меня утешает немного, что даже

365 Нежный Адонис — и тот на беду Афродите блуждает».

Он говорил бы еще, но от страха лишается речи.

Девкалион в этот час, мореплаватель непревзойденный,

Переезжал по вздутым волнам средь течений тумана,

И самоходный ковчег, без ветрил и лишенный причала,

370 На самобытном пути бороздил заснеженную воду.

Скоро и мир перестал бы быть миром, и вспять обращенный

Жизненный Век прекратил бы бесплодную связь человеков;

Но мановеньем священным Зевса бог синекудрый

Режущим землю трезубцем копнул Фессалийскую гору

375 И посредине вершину рассек; в расщелину пика

Воды блестящие вдруг устремились и ринулись в недра.

Скоро, согнав с себя струи идущего с высей потопа.

Вновь появилась земля; а когда удалялись наплывы,

Между глубоких ущелий опять обнажались утесы.

380 Жаждущий блеск проливал на влажные выступы почвы,

Гелиос сушит ее; наполняясь, ручьи побежали,

И под горячими солнца лучами болота твердеют

Вновь, как и раньше. Скрепленные смертных высоким искусством,

Вновь города утвердились на каменных их основаньях:

385 Вновь и дома, и дворцы, и в новоотстроенных градах

Улицы укреплены — подрастающих в честь поколений.

Снова природа смеется, и воздух тревожится только

Крыльями птиц на лету да налетами бурь переменных.

c) Nonn. X 292 — 297 (тождество Загрея с Зевсом Дождевым).

Милость одну на любовь ты яви, о Зевс мне Фригийский,

Некогда мне, младенцу, сказала кормилица Рея,

Что Загрею ты молнию дал и пра–Дионису (proterуi D), —

Он тогда только еще лепетал, — острие огневое,

И дал он шум громовой и хляби ливней воздушных,

И младенцем еще он был вторым дожденосным

Зевсом…

d) Nonn. XXIV 43—49 (слова реки Гидаспа ко второму Дионису).

…Иной природы,

Нового я Диониса омыв в своих омовеньях, —

Имя Бромий ему, юнейший, после того как

Кронион нимфам моим воспевать Загрея преподал,

Всю красоту Загрея несешь ты. Ему благодарность

Позднюю ты воздай за свое появленье. Из сердца

Первородного ты происшел Диониса, дарящего вечно.

e) Nonn. XLVHI 23—30 (слова раздраженной Геры к Гигантам об уничтожении второго Диониса).

Вы приведите ко мне Диониса, дабы Крониону

Рабством Лиея я воздала, побежденного пикой,

И, замучив его губительным вашим железом,

Вы мне убейте его, всеподобного [богу] Загрею.

Всяк да речет, человек или бог, что, на отрасль Кронида

Гневаясь, Гея оружье дала возникшим дважды убийцам,

Старшим Титанам в борьбе [роковой] с Дионисом первичным,

Ныне же младшим Гигантам в борьбе с Дионисом позднейшим.

Культ Диониса на Крите и его служители

26. a) Diog. L· I 109—111 (об одном из воспитанников Диктейского Зевса Эпимениде Критском, прославившемся своим искусством очищения).

(109) Эпименид, как утверждает Феопомп, [FHG I, frg. 69,] и многие другие, сын Феста, а по другим — Агесарха. Он был родом критянин, из Кносса, и благодаря свисающим волосам имел вид необычайный.

Посланный однажды своим отцом в поле за пропавшей овцой [24]и сбившись около полудня с пути, он проспал в некоей пещере 57 лет. Когда же он после этого проснулся, он начал искать свою овцу, полагая, что он спал недолго. Не найдя ее, он отправился по полю и нашел в нем все изменившимся и уже в другом владении; он в недоумении вернулся снова в .город.

Войдя там в собственный дом, он наткнулся на людей, которые стали его расспрашивать, что он за человек. Наконец он нашел здесь своего младшего брата, который был теперь уже стариком; от него он и узнал всю истииу. Получив известность (110) у греков, он был признан совершенно исключительным любимцем богов.

Так как у афинян в то время свирепствовала чума и пифия им возвестила, что необходимо очистить город, то они послали Никия, сына Никерата, с кораблем на Крит, чтобы пригласить к себе Эпименида. Он прибыл в 46–ю Олимпиаду [596—593 гг. до н. э.], очистил их город и положил конец чуме следующим образом. Взявши с собой некоторое количество черных и белых овец, он пришел на ареопаг. Оттуда он пустил их идти, куда они захотят. При этом он велел своим спутникам приносить в жертву соответствующему богу каждую овцу на том месте, где она ляжет. Таким–то образом был положен конец болезни. Отсюда происходит и то, что еще и теперь в афинских домах можно найти безыменные алтари, сооруженные в память происшедшего в то время очищения. Другие утверждают, что оракул объявил причиной чумы Кило–ново осквернение и для избавления от него указал: для этого должны умереть два юноши, Кратин и Ктесибий, откуда и произойдет освобождение от несчастья (111). Афиняне постановили выдать Эпимениду талант вместе с кораблем, который должен был отвезти его на Крит. Он, однако, денег не взял, но зато он заключил договор дружбы и союза между киоссянами и афинянами. Возвратившись домой, он по истечении непродолжительного времени умер, как говорит Флегон, [FHG III, frg. 610,) в своем сочинении о долголетних людях, в возрасте 175 лет, по мнению же критян, в возрасте 299 лет. Напротив того, Ксенофан Коло–фонский, [11В 20 Diels,] утверждает, что он слышал, будто Эпименид умер в возрасте 154 лет [дальше следует у Диогена Лаэрция (112) весьма характерное сообщение о написании Эпименидом поэмы о происхождении Куретов и Корибантов, Теогонии и прозаических сочинений о жертве, о Критском государстве, о Миносе и Радаманте].

Ср. Plut. Sol. 12.

b) Мах. Туг. Χ 1 (110—112).

В Афины прибыл однажды критский муж по имени Эпименид, который принес с собой рассказ такого содержания, что трудно было и поверить. Именно, лежа в пещере Диктейского Зевса и будучи погружен в течение годов в глубокий сон, он будто бы через сновидение сам вступал в сношение и с богами, и с божественными словесами, и с истиной, и со справедливостью. Этот Эпименид, поскольку я знаю, рассказывал в символических мифах нечто вроде того, что человеческая жизнь подобна огромному и многолетнему сну. Но он внушил бы себе больше доверия, если бы к своему учению он присоединил слова Гомера, сказанные им о сновидениях.

А именно, Гомер (Од. XIX 562) утверждает, что имеется двое ворот для бессильных снов, одни — из слоновой кости, другие — роговые, и что сны, идущие через роговые ворота, достоверны и внушают доверие, те же, что через ворота из слоновой кости, обманчивые, ничего не приносящие душе действительного. Таким–то образом рассказывал пространно и Эпименид, миф ли то или правдивый рассказ. Ведь здешняя жизнь есть в этом смысле совершенно некий сон, в связи с которым душа, зарывшаяся в тело, из–за пресыщения и наполнения (телесным] едва только грезит сущее. Душам многих людей они приходят через ворота из слоновой кости. Если же где–нибудь окажется чистая и трезвая душа, не очень оглушенная здешним обмороком и [телесным] наполнением, то к такой душе, естественно, идут для встречи сны через другие ворота, сны ясные, раздельные, наиблизкие к истине. Таков был сон Эпименида.

ς) Porphyr. Vit. Pyth. 17 (посвящение Пифагора).

Прибывши на Крит, (Пифагор] отправился к истокам Морга, [одного из идейских Дактилей], которыми он и был очищен при помощи громового камня (toi cerayniai lithoi). Днем он был распростерт на морском берегу, а ночью — на речном, имея на голове повязки из шерсти черного барана. А в так называемую идейскую пещеру он сошел в черной овчине и провел там установленные трижды девять дней; он также совершил по Зевсу жертвоприношение и видел ежегодно постилаемое ему седалище. А на могиле Пифагор сделал надпись, начало которой такое:

Зан здесь умерший лежит, а он величается Зевсом.

d) Paus. II 7, 7, Кондр. (критский очиститель Карманор).

…Убивши Пифона, Аполлон и Артемида прибыли в Эгиалею, чтобы получить очищение. Тут их охватило чувство страха, — это место и теперь называется «Ужасом», — тогда они направились в Крит к Кар–манору; жителей же Эгиалеи поразила болезнь.

Paus. II 30, 3, Кондр.

Критяне рассказывают — а это предание у них местного происхождения, — что у Карманора, очистившего Аполлона от убийства Пиона, был сын Эвбул и что от Зевса и Кармы, дочери Эвбула, родилась ритомартис, что она любила бег и охоту и была особенно дорога Артемиде; убегая от влюбленного в нее Миноса, она бросилась в море, где были расставлены сети для ловли рыбы. Артемида сделала ее богиней…

Paus. X 7, 2, Кондр.

Насколько сохранилась память, самым древним видом состязания (в Дельфах), и притом таким, за который стали давать награды, было пение гимна в честь бога. Первым пел и одержал победу в пении Хри–софемид из Крита, отец которого, Карманор, как говорят, очистил Аполлона от убийства.

e) Paus. X 6, 7, Кондр. (критские очистители).

Есть рассказ и другой: будто у Крия, царствовавшего над народом Эвбеи, был сын, сущий разбойник; он грабил святилище бога, ограбил и дом богатых граждан. Когда он собирался пойти на них походом второй раз, то жители Дельф обратились с мольбой к Аполлону — защитить их от грозящей опасности. Бывшая тогда пророчицей Фемоноя дала им такой ответ в гекзаметрах:

Скоро уж тяжкой стрелой поразит Аполлон того мужа,

Чьею рукою ограблен Парнас; от крови убийства

Руки очистят ему заклинаньями критские мужи.

Слава о всем совершенном во веки веков не погибнет.

f) Очень важны для характеристики материальной мифологии Диониса — Загрея те общие источники об оргиях Диониса, которые должны специально рассматриваться не в отделе о Зевсе, но в отделе о Дионисе: Plut. De Is. et Os. 35 и сл.; Quaest. gr. 12; De ei ap. Delph. 9; Mulier. virt. 13; De prim. frig. 19; Paus. X 4, 3; 6, 4; 32, 7. Сюда же — очень важные тексты специально о критских мистериях Диониса — Загрея, приведенные выше, — Eur. в № 21 b и Firmic. Matern. № 21 с.

g) Serv. Verg. Georg. 1, 166 (мистериальные очищения в культе Диониса Либера).

«Мистика» же Иакха, по Варрону, сводится к тому, что священные образы в честь оща Либера приводили к очищению души и что люди, таким образом, очищались этими мистериями, как зерновой хлеб очищается веялкой. Отсюда происходит то, что говорится об Изиде, сложившей в решето члены растерзанного Тифоном Озириса. Ведь он есть тот же самый отец Либер, о котором Орфей говорит, что он был растерзан гигантами. Действительно, в его мистериях имеет место веялка, поскольку он, как мы сказали, очищает душу, а отсюда и Либер получает свое имя оттого, что он liberat — «освобождает».

h) Schol. Plat. Legg. Proem, (древнейшее упоминание о мистериях на Крите).

Итак, этот [афинянин], придя на Крит и встретивши перед Кноссом критянина Клиния и спартанца Метилла, которым кноссяне поручили произвести оттуда переселение и учредить город и установить для граждан соответствующие законы, после чего они отправились в пещеру Зевса, которая была высочайшим святилищем, где совершались священнейшие и сокровеннейшие мистерии и т. д.

V. ЗЕВС И ЕВРОПА

Хотя Европа (Еугорё, в дальнейшем писали также Eyropeia или Eyropia) известна главным образом в связи с ее отношением к Критскому Зевсу, значение ее выходит далеко за пределы Крита, и без учета всех этих некритских элементов невозможно и самое понимание данного образа. В браке Зевса и Европы последняя выступает в своем человеческом и даже героическом обличье, за которым весьма трудно рассмотреть ее хтоническую историю. Тем не менее Европа есть несомненно хтонический, т. е. матриархальный, образ, о чем необходимо заключить по самым разнообразным основаниям. [25]

1· Хтоническая ступень Европы, а) Прежде всего у Гесиода (Theog. 357) Европа вместе с Азией упомянута среди дочерей Океана и Тефии, а у одного историка (Schol. Aesch. Pers. 185) она — дочь Океана и Парфено–пы. Это сразу же исключает ее из эпохи героизма и возводит к отдаленным временам хтонически–фетишистской мифологии.

Далее, об этом же самом говорит и близкое отношение Европы к Додоне и к Додонскому Зевсу, хтоническая сущность которого общеизвестна: от брака Зевса и Додо–ны — сын Додон, покровитель святилища Додоны (Акес–тодор у Steph. Byz. Dodone); местность у Додоны называется Геллопия, а это последнее наименование есть прозвище самой Европы и по своему корню тождественно с наименованием служителей Додонского Зевса, селлов; само имя «Европа» значит по–гречески либо «широко–глазая» (на манер обычных гомеровских — «совоокая», «волоокая» и пр.), либо «широкогласная», «звучащая на большое расстояние» и является женским коррелятом для мужского божества — Зевса Широкогласного, которого призывают у Гомера разные герои, и прежде всего Одиссей с Телемахом, имеющие особенное отношение к Эпиру. Этот древний культ Зевса–Эвриопа и Европы, восходящий к догреческим временам, распространился из Эпира по Греции в разных направлениях. В науке указывались три направления: северо–восточное, через Фессалию и Фракию на север Малой Азии, к Пропонтиде; через Локриду и Фокиду в Беотию (исключая Фивы), на юг Малой Азии; и в Фивы, Коринф и Арголиду. Первое и третье направления характеризуются в мифологии большой ролью отца Европы Атонора и ее брата Кадма, второе же — странствующего брата Европы Фойника. На Крите же находим как своеобразное смешение всех этих представлений о Европе, так и нечто новое, местное.

Приведем некоторые примеры.

б) Свидетельством продвижения мифа в первом направлении являлись: в Фессалии город Астерий, носивший имя критского мужа Европы, а эпоним этого города Астерий воспринимался тут как соперник Зевса в отношении Европы; текший с Олимпа ручей назывался Ев–роп, а в Македонии имелся город того же названия; Фракия — сестра Европы, и сама иногда называлась Европия; эпоним острова Фасоса — брат Европы. На Тенедо–се была местность под названием Астерион. В Беотии, в Этолии и на Пелопоннесе встречается в разных генеалогиях имя Агенора, который является то отцом Европы, то отцом Фойника и через него — дедом Европы, то мужем Европы и отцом Кадма. Женами Агенора являются то Телефа, то Телефасса, то Аргиопа, то Тиро, а сам он происходит от Посейдона и Ливии. Среди разных запутанных генеалогий большее распространение получила та, которая зафиксирована в Schol. Eur. Phoen. 217, где детьми Агенора являются: Кадм, Фасос, Кефей, Килик, Фой–ник, Европа, Финей.

в) Следы мифа при продвижении во втором направлении: Европа и Астипалея — дочери Фойника и это–лийской Перимеды, причем Фойник не только участник знаменитой охоты на калидонского вепря, но и царь додо–нов в Эпире на Пинде, и, может быть, даже это один из эпитетов Додонского Зевса (на манер Дриопа или Доло–па). В Эпире был город хаонийского племени Фойника, эпонимом которого, конечно, был Фойник. В Беотии указывают ряд местностей с аналогичным обозначением, как и на карийском побережье Малой Азии; другая мать Европы, Кассиопея, тоже связана с карийско–ликийской мифологией (в Карии у нее сын Атимн, который на Крите является братом Европы); сама Кария иной раз называется Фойника, а один из ее городов — Европ; Европа — мать ликийского Сарпедона; эпоним Киликии, и Килик — брат Европы, которого отец посылает вместе с другими своими сыновьями на поиски Европы; на Кипре тоже говорили о браке Зевса и Европы.

г) Третье направление известно по рассказам о прибытии Кадма в Беотию на место будущих Фив с целью разыскания похищенной Европы, причем Кадм здесь является ее братом. Сюда относятся и мифы об основании Кадмом Фив; в местечке Тевмесс даже показывали пещеру, где Зевс скрывал Европу (№ 32); очевидно, здесь бытовала не критская версия о месте свидания Зевса и Европы (Philostr. Epist. 47, p. 248, прямо называет супругом Европы Зевса–беотийца); было предположение и о том, что Кадм является местным фиванским божеством и что похищение им Гармонии аналогично похищению Зевсом Европы.

д) Хтонизм эпирской Европы заметен на всех трех направлениях распространения мифа, особенно в первом. Однако есть еще и другие аргументы в пользу хто–нического происхождения Европы. Прежде всего Европу связывали с явно хтоническими богинями или даже прямо отождествляли с ними. В Лейбадии (Беотия) супругой Зевса была Деметра–Европа, а ее сын или воспитанник здесь, Трофоний, первоначально, несомненно, хтонический демон (№ 27 d). В Аргосе Европа отождествляется с Герой, откуда последняя и носила имя Европии (№ 27 с). В Сидоне был храм, посвященный Европе, которая тут слабо отличалась от Селены и Астарты и тем самым ближайшим образом входила в круг хтонической мифологии. Европа (конечно, на известной стадии своего развития) входила в круг не только богов, но и хтонических демонов. Так, она была сестрой одного из Корибантов, принимавших участие в воспитании Зевса на Крите.

Далее, одной из самых замечательных особенностей представления о Европе является то, что это имя рано получило географическое значение, которое в дальнейшем осталось навсегда за нею, несмотря на полную ант–ропоморфизацию самой Европы и необычайное развитие в дальнейшем антропоморфических элементов в этом образе. В Гомеровских гимнах (Hymn. Нот. 2, 71 и сл., 111 и сл.) Европа противопоставляется Пелопоннесу и островам, т. е. отождествляется с прочей, главным образом Средней Грецией. Затем она — Фракия — Европ (Schol. Eur. Rhes. 29) и, может быть, Эпир (если толкование Европы в Etym. Gud. Еугорё как страны Одиссея «понимать в смысле Эпира, что вероятнее всего»). Названия «Европа», «Европия», «Европ», «Европский» прямо пестрят, в разных местностях Греции, и для этого мог бы быть приведен большой материал (некоторые географические указания об этом можно найти, например, в Etym. Μ. Eyropeia). На весь материк Европы это название распространилось только впоследствии (ср., например, у Мос–ха, № 43). В указанном у нас выше месте Гесиода Европа и Азия, являясь дочерьми Океана и Тефии, еще не содержат в себе никакого географического противопоставления, но уже Гиппий из Элиды (FHG, frg. 4) понимает их географически. Уже в связи с греко–персидскими войнами Европа и Азия стали резко противопоставляться, и, значит, уже с этих времен под Европой стали понимать именно нынешний материк Европы, конечно, в меру его тогдашней известности. В связи с этим необходимо еще указать и на то, что наименование греков эллинами тоже произошло не без участия мифов и культов, связанных с Европой. Именно, мы уже знаем прозвище Европы Геллопия (этимологически связанное с до–донскими служителями Зевса, селлами). С этим именем связано и небольшое горное племя в Эпире — эллины, равно как и другие наименования Европы — Гелления, Геллотлда, Геллотия. Таким образом, подобно тому как наименование Европы перешло от отдельных местностей на весь известный тогда материк Европы, точно так же и наименование эллинов от незначительного и местного архаического племени перешло ко всем грекам в целом. Можно думать, что имеется хтонизм и в тех божествах, которые уже давно перестали быть хтоническими, но еще продолжали носить эпитет «эллинский». Так, в Аттике Афина считалась, между прочим, дочерью Зевса и Гел–лении и сама носила имя Гелления; а на Марафоне она почиталась под именем Геллотиды.

2. Героическая ступень Европы. Далее, в соответствии с общим ходом развития мифологии хтоническая Европа делается героиней, но и на этой ступени она часто сохраняет хтонические остатки или содержит намеки на них.

В той же Беотии Европа оказывается дочерью Тития, который был сыном Геи или сыном Зевса и Элары, а Элара — дочь Миния или Орхомена — героев, стоящих на границе между хтонической и героической ступенью. С другой стороны, эта Европа вступает в брак с Посейдоном, который из всех олимпийских богов наиболее хто–ничен. Причем плодом этого брака является Евфем, опять–таки миниец, а минийцы — тоже представители очень раннего, полухтонического героизма. Кроме того, говорили о порождении Зевсом и Европой знаменитого Карна (№ 35 b), акарнанского пророка, любимца Аполлона, исконного дорийского демона, предшественника Аполлона, объединившегося с этим последним в знаменитого Аполлона Карнейского, связанного с земледелием.

В науке давно высказывалось мнение (в настоящее время подтверждаемое), что беотийский Миний есть не что иное, как известного рода дублет критского Миноса, знаменитого сына Зевса и Европы. Очевидно, место Миноса в Беотии занял Евфем, а Посейдон, будучи столь же хтоничным, как и Зевс на Крите, заменил этого Зевса в Беотии. В Коринфе Геллотия является сестрой Хризы и каких–то хтонических или полухтонических демонов Северной Греции. В Аргосе Европа является женой многочисленных героев, носящих в своей мифологии весьма заметные хтонические рудименты, — Египта или Даная (в качестве дочери Нила), Форонея (от которого у нее дочь Ниоба, а от этой Ниобы и Зевса — Аргос и Пеласг), а также Пелопса и Атрея и, далее, Фиеста.

Есть предание и о том, что Европа — дочь Нила (и супруга Даная). Кроме того, представления об архаической Европе соединялись с представлением ее в образе коровы или в образе, близком к этому. На это указывает и миф об овладении ею Зевсом в виде быка. Если Европа тождественна с супругой Зевса Герой, то очевидно, что эта последняя если не воспринималась в образе коровы, то в представлениях с нею связывалась, сопровождалась эпитетами «волоокая», «широкоокая» (еугорё), вполне аналогичными гомеровскому эпитету Геры «волоокая» (boopis). Земной супруг Европы на Крите — Астерий, но это имя носит также и критский Минотавр; разыскивающий Европу ее брат Кадм основывает город Фивы на том месте, где ему встретилась опять–таки корова. Представление о соединении Европы с Зевсом–быком было настолько интенсивно в греческом сознании, что никакое развитие всей этой мифологии, никакой ее антропоморфизм и даже никакая утонченная психология, имевшая здесь место впоследствии, не искоренили этого представления, так что до последних времен античной литературы все еще рассказывался и разукрашивался миф о похищении Европы Зевсом–быком.

3. Географические н социальные основы мифологии Европы. Переходя к специально–критской мифологии Зевса и Европы, мы должны прежде всего упомянуть о близкой к Криту Финикии, где тоже локализировался миф о Европе. Сторонники финикийского объяснения греческой мифологии пытались особенно использовать этот миф о Европе, чему, однако, противоречит современная наука, которая не находит для этого никаких сколько–нибудь решающих аргументов. С другой стороны, в настоящее время трудно поддерживать также и воззрение, легшее в основу работы Escher'a у Pauly — Wissowa, возводящее всю мифологию Европы к чисто греческому Эпиру, к тому же с полным исключением всякого хтонизма из первоначального содержания этого мифа.

Выше мы привели достаточно доводов для хтониче–ского, т. е. матриархального, происхождения мифа о Европе. Однако основной вопрос не столько в географии этого мифа, сколько в его социальном происхождении; и здесь мы находим полную связь с Критом, с Финикией и Северо–Западной Грецией. Поскольку критская культура представляется более древней, вернее всего, что мифология Европы зародилась именно на Крите. В Финикии, несомненно, был демон или герой, вполне аналогичный греческому Фойнику; а также, если и правы те, кто считает Кадма исконным фиванским демоном, ничто не мешает быть аналогичному демону или герою в самой Финикии. Точно так же едва ли прав Эшер в своей теории о том, что Европа ни в каком смысле не является финикийским мифом и что он занесен сюда из Эпира. Греки вообще имели обыкновение подставлять под всех варварских богов, демонов и героев более или менее соответствующие им греческие образы; и нет ничего удивительного в том, что в Финикии мы находим и Агенора, и Фойника, и Европу, и Кадма. Но в полном своем развитии миф о Европе неразрывно связан с Критом. В нем находим прямое свидетельство о каком–то исконном единстве и взаимозависимости Крита, Финикии и Северо–Западной или Средней Греции: Зевс похищает Европу именно в Финикии, доставляет ее на Крит, а разыскивающий ее брат Кадм направляется в Среднюю Грецию. Этим фиксируется общая социальная основа этих областей и выросшая на этой почве общая мифология.

4. Специально–критский миф о Зевсе и Европе. Критские герои должны рассматриваться, конечно, не в разделе, посвященном Критскому Зевсу, но в соответствующей работе о героях. Однако мы приводим здесь материалы о Европе потому, что эта героиня имеет ближайшее отношение к Критскому Зевсу, и без нее последний был бы совсем непонятен.

Критский миф о Зевсе и Европе — любимая тема всей античной литературы решительно на всем ее протяжении, от Гомера до Нонна, а также это — любимейшая тема и всего античного искусства. Кроме того, в этом мифе очень отчетливо проступает переход от хтонизма к героизму. Вот почему у мифолога образ Европы вызывает особенный интерес.

а) Основным зерном критского мифа о Зевсе и Европе является похищение ее Зевсом–быком. Европа здесь — уже твердо финикийская царевна, дочь Агенора и сестра Кадма, Фойника и Килика. Самое похищение Европы Зевсом рисуется в эротически насыщенных тонах. Коричневый, или светло–золотистый, или ослепительно белый бык с рогами в виде полумесяца предстает перед прекрасной девой на роскошном лугу; он любуется ею, подставляет ей спину; и Европа оказывается на спине быка (№ 36 с, 37 b, с, 39 а, 40, 41 а, b, 42 а, b, 43). Бык направляется с ней к морю и плывет по морю в неизвестном для нее направлении. Дрожащая дева едва держится за его рога и пытается кричать. Бык со своей ношей выходит на Крите. Брак происходит на Южном Крите, около Горти–ны (№ 27 g, 34 а, b) (найдено много монет из Гортины с изображением Европы, равно как из Феста и Кносса), на берегу Летея (реки из подземного мира), под роскошным платаном, листья которого, по Теофрасту (Hist, plant. I 15), Плинию (34 а) и Солину (27 g), никогда не переставали быть зелеными. Другие источники утверждают, что этот брак совершился в самой диктейской пещере, где брачное ложе для Зевса и Европы было приготовлено Орами. Прасийские монеты свидетельствуют (№ 34 а), что брак Зевса и Европы совершился в ветвях самого платана, причем Зевс превратился для этого в птицу. Зевс дарит Европе на свадьбу ожерелье (№ 29), а кроме того, от Геры к ней попадает помада, которая делает ее лицо прекрасным и лучистым (Schol. Theocr. II 12).

Рождает Европа либо Миноса и Радаманта (Гомер, №37а), либо Миноса и Сарпедона (Herod. I 173), либо всех троих (Гесиод, Эсхил, Аполлодор, Гигин, Дио–дор и многие другие, № 29, 30, 31, 37 с, 38 а). Эти три героя — Минос, Радамант и Сарпедон, хотя и имеют связи с материковой Грецией, являются исконно критскими героями и образуют очень твердую триаду именно как дети Зевса и Европы. К ним еще нужно присоединить критского царя Эака, который, однако, в качестве сына Зевса и Европы гораздо менее популярен.

После бракосочетания Зевс свою возлюбленную оставляет, дав ей для охраны медного героя Талоса (№ 18) и чудесную собаку и выдав ее замуж за критского царя Астерия, который усыновил и воспитал детей Европы и передал им свое царство (№ 29, 31).

А ее отец Агенор посылает всех своих сыновей (Кад–ма, Килика, Фойника и Фаса) разыскивать Европу (№ 29, 30, 41 b), но поиски эти ни к чему не приводят (№ 29).

30). После смерти Европа была обожествлена, и ей был посвящен особый праздник, именовавшийся Геллотии (Ле 29 е); во время его несли в торжественной процессии огромный миртовый венок в 20 локтей (№ 27 f).

Главнейшие варианты мифа: Зевс сам не превращается в быка, но посылает за Европой критского быка (№ 36 а, с); Посейдон ссужает своему брату быка, которого тот и посылает за Европой (ср. Schol. Arat. Phaen. 173 и № 29). Зевс по прибытии на Крит оставляет бычий образ и вступает в брак с Европой в человеческом виде (41 b) или даже обходится и без превращения (№ 36 а, с); по варианту № 36 b, бык превращается в созвездие; брак совершается не на юге Крита, около Гортины, но севернее, в диктейской пещере (№ 34 а, 41 b).

5. Из литературной истории мифа. Греческая литература, как уже указывалось, много раз возвращалась к мифу о Европе, хотя ранние образцы этих разработок до нас не дошли.

Евмел писал целую поэму «Европия» (Shol. II. VI 131; ср. Paus. IX 5, 8). Этому мифу посвящал свои лирические произведения Стесихор ( frg. 15). У Эсхила была трагедия под названием «Карийцы, или Европа» (№ 38 а), а у Еврипида — трагедия «Критяне», где шла речь о Паси–фае и о похищении Зевсом Европы (см. в TGF у Nauck'a, р. 505, вступительные тексты к фрагментам этой трагедии, а также у нас, № 19 d), и «Фрикс» (см. тексты, приводимые Науком во frg. 820).

При полной потере всех этих материалов мы все же имеем ряд замечательных образцов поэтической интерпретации мифа о Зевсе и Европе, которые мы и приводим в наших материалах (за исключением текста Нонна). Гораций (№ 40) влагает в уста Европы очень красноречивое раскаяние по поводу ее прегрешения и приводит суровые слова ее отца. Овидий (№ 41 b) подробно описывает встречу Зевса–быка с Европой, заигрыванье, ласки и страсть его к ней. Мосх (№ 43) рассказывает о вещем сне Европы, заставившем ее идти на роскошный луг собирать цветы, описывает ее изящную кошницу с многочисленными искусными украшениями, красивого светло–рыжего быка и торжественное сопровождение плывущего Зевса–быка многочисленными морскими чудищами. Он в пластических формах рисует поездку Европы на быке. Ахилл Татий (№ 42 b) описывает картину, изображавшую плывущую по морю на быке Европу, виденную им якобы в Сидоне. В описании говорится о живописности, яркости красок и искусстве композиции. Для литературоведа это — огромный материал к эстетическому и социальному анализу литературы поздней античности. Нонн (I 46 и сл.) искусно вплетает миф о похищении Европы в сложную канву своих «Песен о Дионисе», богато расцвечивая его подробностями. Даже Лукиан (№ 27 b и 42 а) в разработке этого мифа отступает от своего обычного издевательства над древней мифологией и явно любуется традиционными живописными подробностями критского мифа о Зевсе и Европе.

6. Историческая характеристика критского мифа, а) Исследователь Крита К. Гек в 20–х годах прошлого века, а за ним такие мифологи, как Фрезер и Рошер, всецело отождествляли Европу с Луной. От них отличается А. Кук, который, хотя в общем и стоит на солярно–метео–рологической точке зрения, все же, однако, отождествление Европы с Луной считает позднейшим и возникшим под финикийским влиянием. По Куку (I 526 и сл.), первоначально Европа — не что иное, как Мать–Земля, и ее первоначальные функции вегетативные.

b) Вегетативные функции Европы действительно весьма заметны. Сидя на быке, Европа одной рукой держится за рог, а рог, как известно, давний символ плодородия и обилия. В другой руке она держит цветок, тоже вегетативный символ. Мосх посвятил изображению корзин с цветами у Европы целый отдел своей идиллии. Как мы уже знаем, брак с Зевсом происходит либо под платаном, либо на нем, причем платан делается от этого вечнозеленым. Многочисленные монеты на Крите содержат на одной стороне изображение быка, а на другой — изображение Европы на платане или, может быть, на иве. На нескольких монетах около такого изображения Европы стоит надпись: «Tisyroi» (tisyroi–satyroi), что указывает здесь на присутствие Сатиров, тоже демонов леса и плодородия, этой аналогии критских Куретов.

Возможно даже, что, подобно тому как Куреты охраняли колыбель Зевса–младенца под деревом, так охраняли они и свидание Зевса с Европой.

Можно с полной уверенностью сказать, что Европа, являясь вначале одной из бесчисленных ипостасей Матери–Земли, в дальнейшем получила спецификацию в качестве растительной стихии, так что, может быть, почиталось какое–нибудь дерево, отождествленное с ней где–нибудь около Гортины.

в) Но Европа является символом не только растительной, но и животной жизни. Об этом говорит ее связь с Зевсом–быком. Но это не только наша дедукция. Ведь не случайно то обстоятельство, что разыскивающий свою сестру Кадм получает указание оракула остановиться в своем пути и построить город Фивы там, где ляжет белая корова. Не лишено вероятности предположение, что эта корова и есть не что иное, как Европа или какой–нибудь ее аспект.

Однако мифологическое мышление, вырастающее из первобытного стихийного и нерасчлененного коллективизма, всегда отличается универсальным, всеобъемлющим характером, объединяя в одно целое все части мира, вещественным образом их отождествляя и пронизывая их единой стихией жизни. Так случилось и с Европой. Будучи стихией животной и растительной жизни и охватывая в этом смысле весь космос, Европа оказывается, между прочим, Луной. Мифологическое мышление есть обязательно и мышление космическое, уже по одному этому оно не может не охватывать небесных явлений. Ошибка старой солярной теории заключается в абстрактном выделении в мифе небесных и атмосферных явлений, понимаемых первобытным сознанием как проекция земных и человеческих социальных отношений.

Об отождествлении Европы с Луной говорит следующий материал. Корова Кадма имеет на каждом боку по пятну в виде полной Луны (№ 28 b, d). Основанные Кад–мом Фивы по мифологической этимологии имели значение и «быка» (№ 28 с). Как мы уже отметили (III разд.), Селена–Луна, по Hymn. Нош. XXXI 4 и сл., является дочерью Эврифаессы. Значение этого имени — «широко–светящая» — аналогично значению Европы — «широко–глазая». Если Европа связывается с образом коровы, то такова же и Селена. Как и Гера, которая тоже отождествлялась с коровой, она — «волоокая». Об этом — масса текстов. У Нонна (Nonn. Dion.) XVII 240, XXXII 95 — «волоокая Селена»; XI 185, XLIV 217 — «быкоокий Месяц»; Hymn. mag. in Sel. 16 Abel — «быкоокая», «бы–корогая»; 17 — «у тебя быкоокие глаза»; 32 — «быкоокая, рогатая». Она не только имеет коровьи глаза, но и сама является коровой: Porphyr. De antr. nymph. 18 — «Селена есть бык, а бык (т. е. созвездие Тельца) есть наивысшее положение Селены–Луны». Таковы и другие тексты. У Павсания (Paus. VI 24, 6) она с рогами. Существует много эпитетов Селены у поэтов, содержащих указание на ее рогатость. Как и Европа, она тоже едет на быке, например у Ахилла Татия (I 4, № 42 b), или в ее колесницу впряжены белые быки или коровы. Точно так же выше мы имели случай указать, что Европа — охотница (Ps. — Erat. 33 и повторяющий его Hyg. Astr. II 35), но и Селена тоже охотница (Schol. A poll. Rhod. IV 57; Oppian. De ven. 1, 112; Xenoph. De venat. VI 13, IX 2).

Археологи устанавливают близкое родство греческих изображений Европы и римских — Селены, Артемиды Таврополос и Ники на Аписе с лунным серпом между рогами.

Сближает Европу с Селеной и Астартой Лукиан (№ 27 b). Нельзя забывать и того, что Критский Зевс теснейшим образом связан как с представлением о быке, так и с представлением о Солнце, и притом — даже независимо от мифа о Европе. Но раз Зевс — это Солнце–бык, то и Европа воспринималась как лунная корова. И это переплетение астрономических и зооморфических представлений отнюдь не является здесь чем–то внешним и случайным, но есть органический и необходимейший продукт того сознания, которое еще не умело отличать человеческое общество от животного мира, а животный мир — от космоса в целом. Поэтому Европа на Крите — и дерево, и корова, и Луна; она вступает в брак и с быком, и с Солнцем, и с человеком–героем.

Таким образом, космические элементы в критском мифе о Зевсе и Европе очень сильны; но, как и во всех прочих местностях древнего мира, они не имеют здесь ровно никакого изолированного значения и только лишь в порядке научной абстракции могут быть отделяемы от прочих составных частей этой мифологии. Небо, земля и преисподняя включены здесь, как и обычно в первобытной мифологии, в общий поток социальной жизни мира. Эта социальная жизнь или пока еще целиком определяется растительно–животным строем и поэтому создает зооморфические мифы, или начинает выходить за его пределы, создавая уже человеческие и героические образы, но все еще с весьма сильной примесью зооморфизма и вообще хтонизма.

Почти вся буржуазная наука сходится на том, что Европа — это Луна, а ее похищение — образное выражение перехода от полнолуния к ущербу. Это увлечение соляр–но–метеорологической теорией стало настолько обычным, что и теперь многие мифологи продолжают считать ее вполне доказанной. Но, например, Группе не приводит ни одного сколько–нибудь вразумительного и решающего в этом смысле античного текста ни в одном из многочисленных мест своей греческой мифологии, в которых он касается мифа о Европе. Нужно иметь в виду, что у греков решительно все женские божества всегда имеют то или иное отношение к Луне. Гораздо правдоподобнее старая теория Яна и Овербека, принимавших Европу за Землю. Не давая подробного анализа мифа, мы все же должны заметить, что его хтонизм в настоящее время может считаться несомненным. Уже самое имя Европы Ге–сихий (№ 27 а) выразительно толкует в смысле «темноты», а Еврипид (Iphig. Т.) употребляет о Европе весьма интересное выражение: «черная (еугороп) бездна камня». Как мы уже знаем, Зевс, похищающий Европу, также первоначально вполне хтоничен. Об этом говорит не только его быкообразность, но и то, что он приставляет к Европе в виде охраны собаку и змея, в хтонизме которых уже не может быть никакого сомнения. Несомненную аналогию для похищения Европы мы имеем в ряде других похищений героинь подземным богом, и прежде всего в похищении Персефоны. Однако миф о Европе, по–видимому, рано принял другое направление, так что мы не находим здесь отчетливого сказания об освобождении Европы. Группе не так уж не прав, утверждая, что посланный в поиски за нею Кадм первоначально, конечно, освобождал свою сестру, убивая собаку и змея, а может быть, и самого быка–похитителя (подобно тому, как Кадм убивает дракона в Беотии и освобождает Гармонию, и подобно тому, как Геракл убивает быка Пасифаи). Ср. пародию Эвгемера на небесного жреца Кадма у Athen. XIV 77, 658е. Убиение стража Европы, а именно собаки, не отсутствует и в наших источниках, но Псевдо–Эратосфен (№ 33) поручает это Кефалу.

Таким образом, Европа является исконно хтониче–ским божеством, связанным со всем космосом, включая игбо, землю и подземный мир.

г) Однако в том виде, в каком подают нам весь этот миф наши древнейшие источники, уже виден решительный отход от хтонизма в сторону героизма: Европа — уже не ипостась Матери–Земли и подавно не сама Земля, а вполне человеческий герой; Зевс же кое–где даже не превращается в быка, а только посылает его в поиски за Европой. Брак совершается, правда, у потока преисподней, но зато земной муж Европы, хотя он и связан со звездными представлениями, является теперь уже реальным критским царем, и миф трактует его теперь вполне антропоморфно и героически. Следовательно, если в основе этого мифа древняя мистика Матери–Земли и универсального оплодотворяющего начала — Неба, то в глазах историка и мифолога весь этот миф есть также еще идеологическое отражение того непререкаемого исторического факта, что греческая мифология возникла из догреческого матриархата, по–преимуществу восточного, в частности финикийского, и в дальнейшем отразила мировую социальную революцию при переходе от матриархата к патриархату. Миф о Зевсе и Европе свидетельствует о несомненной восточной матриархальной и, следовательно, хтонической подпочве греческой мифологии и о первом появлении из нее героизма именно на Крите. Европа связывается еще с таким местом, как Тевмесс в Беотии. Но надо иметь в виду, что самое название «Тевмесс» образовано по типу именно критских диалектальных форм. Предполагаемый некоторыми учеными центр распространения мифа о Европе в материковой Греции, именно Эпир со своей Додоной, тоже имеет, несомненно, под собой эту критскую матриархальную основу.

Наконец, получив свою законченную форму в период патриархата и героизма, критский миф о Зевсе и Европе впадает в широкое русло античной письменной литературы и живет общей с ней жизнью, переходя из одного периода в другой, от одного стиля к другому вплоть до утонченных и рафинированных форм позднего античного декаданса. Но и здесь остался не только Зевс–бык и не только Астерий Звездный. И сама прихотливая эротика поздних изложений мифа о Зевсе и Европе все еще свидетельствует для историка и мифолога о былых и давно преодоленных стихийно–хтонических периодах этого мифа, получивших теперь такую понятную для античного декаданса трансформацию и сублимацию.

Тексты к V разделу (№ 27 — 43) Происхождение имени Европы и ее отношение к Криту

27. a) Etym. Gud. Еугорё.

…Европа названа от eyros («широта»].

Это страна Одиссея [Эпир?].

Etym. Gud. Еугорё.

Европа — собственное имя. Это — дочь Агенора, по которой Агенор после своего воцарения над Фракией назвал тамошнюю землю Европой и соответствующие ее части именем Европии…

Schol. Plat. Tim. 24е.

Европа имеет название по Европе, дочери Агенора, или Фойника, или Тития.

Paus. VII 4, 1, Кондр. (Европа — от Фойника и Перимеды).

Ассий, сын Амфиптолема с Самоса, в своих поэмах написал, что у Фойника и Перимеды, дочери Ойнея, родились две дочери, Астиналея и Европа.

Hesych. Еугорё.

Европия — страна заката, или темная.

Hesych. Еугороп.

Европейское — темное, плоское, [например Eur. Iphig. Τ. 626, «темная бездна скалы» — о возможной могиле для Ореста].

b) Luc. De dea Syr. 4 (Европа — Астарта — Селена).

В Финикии есть также и другое великое святилище, которым владеют сидоняне; как говорят местные жители, оно посвящено Астарте. Мне кажется, что Астарта — это та же Селена. Впрочем, один из финикийских жрецов мне рассказывал, что храм этот посвящен Европе, сестре Кадма и дочери царя Агенора. После исчезновения Европы финикияне выстроили ей храм; они рассказывают священное предание о том, как красота Европы возбудила в Зевсе любовь и как он, превратившись в быка, похитил ее и прибыл с нею на Крит. То же слышал я и от других финикиян. И на сидонских монетах постоянно встречается изображение Европы, сидящей на быке–Зевсе. Тем не менее сидоняне отрицают, что храм их посвящен Европе.

c) Hesych. Eyropia.

Европия — Гера.

d) Paus. IX 39, 4 (отождествление Европы и Деметры).

Есть там, [в Беотии, около города Лебадии,] и святилище Деметры с наименованием «Европа», [широкоглядящая].

e) Etym. Μ. Hellotia.

Так в древности называлась Европа, или потому, что финикийцы называют [так] девицу Геллотию, или от слова helein, [«взять»], поскольку она была, по мифу, «взята» быком.

Etym. Μ. Hellotis.

Так называется Афина. Почиталась она в Коринфе. Был и праздник Геллотии…

Hesych. Hellotia.

Геллотии — праздник Европы на Крите.

f) Athen. XV 678b.

Селевк говорит в «Глоссах», что геллотидой назывался сплетенный из мирты венок окружностью в 20 локтей и что он выносился на празднике Геллотий. В нем, говорят, несли кости Европы, которую [тоже] называли Геллотидой. Геллотии правились и в Коринфе.

Ср. Schol. Pind. 01. XIII 56.

Ср. Steph. Byz. Gortyn.

g) Solin. XI 9 (культ Европы в Гортине).

Река Летей течет мимо Гортины, куда, по преданию гортинцев, была привезена Европа на спине быка.

Элементы зооморфизма в мифе о Европе

28. a) Phrynich. Frg. 16 (Eustath. Od., p. 1430).

У Фриниха говорится, что бык, а именно быстроумный белый бык, был тем, кто перевез Европу.

То же самое у Hesych. Argimetos tayros.

О белом быке также у Mosch. II 85 (№ 43) и Achill. Tat. II 15 (№ 42 b).

b) Paus. IX 12, 2, Кондр. (связь Европы, коровы и Луны).

Когда Кадм возвращался из Дельф по фокейской дороге, то проводником его на пути была корова, а эта корова была куплена у пастуха стад Пелагонта. На каждом боку этой коровы был белый знак наподобие полного круга Луны.

c) Schol. Eur. Phoen. 638.

[Кадм] построил Фивы, а Феба по–сирийски значит «корова».

d) Nonn. Dion. IV 293 и сл. (дается длинный оракул, полученный Кадмом, с подробным описанием условий для основания Фив; фигурирует и корова с двумя лунными знаками на боках).

e) Herod. I 2, Мищ. (эвгемеристическое объяснение похищения Европы Зевсом).

Несколько эллинов высадились у финикийского города Тира и похитили здесь царскую дочь Европу; племени эллинов персы, [передающие этот рассказ,] не знают; должно быть, это были критяне.

Ср. Palaeph. 16; Tzetz. Lycophr. Ср. также Ιο. Malal. Chron. II p. 30 f (рассказ о критском полководце Тавре, напавшем на Тир и взявшем в плен среди других также и царскую дочь Европу и потом вступившем с нею в брак).

Самое общее содержание мифа о Европе

29. Apollod. Ill 1, 2—4 (общее содержание мифа).

Как уже было у нас указано, Ливия родила от Посейдона двух сыновей, Бела и Агенора.

…Агенор, прибывши в Финикию, вступил в брак с Телефассой и произвел на свет дочь Европу и сыновей: Кадма, Фойника и Килика. Некоторые утверждают, что Европа — дочь не Агенора, но Фойника. Возымевший к ней любовь Зевс отплыл […], превратился в кроткого быка и насильно доставил ее через море на Крит. После бракосочетания с нею Зевса она родила Миноса, Сарпедона и Радаманта. По Гомеру же, [Ил. VI 198 и сл.], Сарпедон происходит от Посейдона и Лаода–мии, дочери Беллерофонта…

III 5, I.

С Европой [после Зевса] вступил в брак правитель Крита Астерий. Он воспитал ее детей.

III 8, 1.

Астерий скончался бездетным.

II 5, 7.

Он, [критский бык, побежденный Гераклом], как утверждает Аку–силай, [frg. 20], был тем самым, который доставил Европу для Зевса.

После соединения с нею произвел трех сыновей: Миноса, Радаман–та и Сарпедона. Затем царь Крита Астерий вступил в брак с Европой. Будучи же бездетным, он усыновил детей Зевса и оставил их своими преемниками на царстве.

III 4, 2 (украшения Европы).

Кадм подарил ей [Гармонии] пеплос и изготовленное Гефестом ожерелье, которое, по иным, было подарено Кадму Гефестом, по Фере–киду же, [frg. 45], — Европой, причем эта последняя будто бы получила его от Зевса.

Ср. Herod. IV 147, Мищ. (заселение острова Феры Кадмом).

Сын Агенора Кадм в поисках Европы высадился на нынешней Фе–ре; понравилась ли ему тамошняя земля, или по какому–нибудь другому побуждению, только известно, что он оставил на острове вместе с несколькими финикиянами родственника своего Мемблиара.

Ср. также Eur. Phoen. Arg. 281, 291, а также Schol. 521.

Похищение Европы Зевсом и розыски ее Кадмом

30. a) Hyg. Fab. 178.

Европа — сидонянка, дочь Аргиопы и Агенора. Юпитер, превратившись в быка, перенес ее из Сидона на Крит и породил от нее Миноса, Сарпедона и Радаманта. Ее отец Агенор послал своих сыновей, чтобы они вернули назад сестру или чтобы они сами не возвращались ему на глаза. Фойник отправился в Африку й там остался, откуда афры получили название пунийцев. Килик дал по своему имени название стране Киликия. Что же касается Кадма, то после блужданий он прибыл в Дельфы, где он получил оракул, повелевавший приобрести у пастухов быка, имевшего на боку изображение Луны, и гнать его перед собою, а также объявлявший ему решение судьбы построить город и царствовать ему в том месте, где бык ляжет. Выслушавши это решение судьбы и исполнивши это повеление, Кадм в поисках воды прибыл к Кастальскому источнику, который охранялся драконом, сыном Марса. После того как этот дракон поубивал товарищей Кадма, этот последний умертвил его ударом камня. По указанию Минервы он посеял зубы этого дракона и вспахал землю, откуда появились [так называемые] спарты. Они сражались между собой; и от них осталось только пятеро — Хто–ний, Удей, Гиперенор, Пенф и Эхион. По вышеупомянутому же быку, за которым последовал Кадм, получила свое название Беотия. Ср. 155.

От Европы, дочери Агенора, — Минос, Сарпедон и Радамант.

b) Myth. Vat. 148.

Европа была дочерью греческого царя Агенора. В то время, когда она собирала цветы на лугу, как это обыкновенно делают девушки, Юпитер, принявши вид красивого быка, поступил с ней следующим образом. Именно, когда Меркурий по приказанию отца прибыл в Финикию, чтобы согнать на ее берег рабочий скот этой страны, Юпитер превратился в быка; присоединившись к животным царя Агенора, он стал соблазнять гулявших по песку девушек; и, лаская по очереди каждую из них, он, теснимый любовью к последней из них, дочери Агенора, захватил ее и доставил ее на своей спине на остров Крит; и так он ублажил себя браком с ней.

Ср. II 76. Myth. Vat. I 204; II 198 (мелкие упоминания о браке Зевса и Европы).

Браки Европы

31. Diod. V 18, 1 (краткие упоминания о сыновьях Европы от Зевса — Миносе, Радаманте и Сарпедоне), IV 60, I—2.

Тектам, сын Дора, внук Эллина и правнук Девкалиона, приплывши на Крит вместе с дорийцами и пеласгами, воцарился над островом, женился на дочери Крефея и произвел на свет Астерия. Во время царствования на Крите этого последнего Зевс, как говорят, похитивши Европу в Финикии и перенеся ее на Крит на быке, произвел после соединения с нею трех сыновей: Миноса, Радаманта и Сарпедона. Затеи царь Крита Астерий вступил в брак с Европой. Будучи же бездетным, он усыновил детей Зевса и оставил их своими преемниками на царство.

Пещера Европы в Беотии

32. Paus. IX 19, 1, Кондр.

По той же большой дороге [из Фив в Халкиду] есть местечко по вмени Тевмесс. Говорят, что Зевс скрывал здесь Европу.

Ср. Steph. Byz. Teymessos и Etym. Μ. Teymesato.

Пес — страж Европы

33. Ps. — Erat. Catast. 33, Радц.

Про него [пса] рассказывают, что это тот самый, который был дан в качестве стража Европе вместе с дротиком. Того и другого взял себе Минос, а впоследствии, когда исцелен был от болезни Прокридой, он подарил этого пса ей; спустя же некоторое время Кефал в качестве мужа Прокриды завладел обоими ими. Он пришел в Фивы с этим псом на охоту за лисицей, о которой было пророчество, что никому ее нельзя убить. Не зная, что тут поделать, Зевс обратил лисицу в камень, а пса вознес к звездам, признав его достойным этого.

Ср. почти в тех же выражениях Hyg. Astr. II 35.

Платан и источник Европы

34. a) Theophr. Hist, plant. I 9, 5 (брак под платаном).

Говорят, что на Крите, в области Гортины, имеется возле какого–то источника некий платан, никогда не теряющий своей листвы. Есть предание, что на [в рукописях — «под»] нем Зевс сочетался с Европой. В то же самое время ближайшие к нему платаны свою листву теряют… говорят, что такой же платан есть и на Кипре.

Почти в тех же выражениях об этом платане — Varr. De re rust. I 7, 6; Plin. Nat. hist. Xll 11.

Cp. Solin. XI 9.

b) Callim. Frg. 100 (место купанья Европы).

Относительно источника на Крите, сидящие над которым остаются сухими во время дождя, у критян существует предание, что в нем искупалась Европа после соединения с Зевсом.

Брак Посейдона и Европы

35. a) Pind. Pyth. 45 и сл.

…Сын Посейдона владыка Евфем, которого некогда родила Европа, дочь Тития, на берегах Кефиса.

Apoll Rhod. I 179 и сл., Церет.

Следом за ними, покинув Тенар, и Евфем также прибыл.

Посейдону его, что быстрее всех прочих был в беге,

Мощного Тития дщерь породила, юница Европа.

Hyg. Fab. 14 и 157 (вариант о сыновьях Европы).

Евфем — сын Нептуна и Европы, дочери Тития…

b) Paus. Ill 13, 5.

У Праксиллы в ее поэмах есть указание, что Карней является сыном Европы и Зевса и что его воспитали Аполлон и Латона.

Зевс похищает Европу при помощи быка

36. a) Clem. Rom. Homil. V 13.

Зевс сошелся с Европой при помощи быка.

b) Ps. — Erat. Catast. 14, Радц. (превращение быка в созвездие).

Он (бык], говорят, был помещен среди звезд ввиду того, что привез Европу из Финикии на Крит по морю, как о том рассказывает Еврипид во «Фриксе» (frg. 820). За это дело он особенно замечательно был почтен Зевсом.

Почти в тех же выражениях о том же — Hyg. Astr. II 21.

То же — Ovid. Fast. 603 и сл. (№ 41 a); Nonn. Dion. I 355 и сл.; Schol. Arat. 167.

c) Apul. Metam. VI 29, Кузм.

Причислен будешь ты к древним чудесам, и твой живой пример заставит поверить и… Европе, возлегшей на быке. Если правда, что Юпитер мычал, обратившись в быка…

Ср. Ael. Aristid. III 38.

Гомер и Гесиод о Зевсе и Европе

37. а) Ил. XIV 321 и сл., Гнед. (Гомер о Зевсе и Европе — слова Зевса к Гере).

Ни владея младой знаменитого Феника дщерью,

Родшею Криту Миноса и славу мужей Радаманта;

Ни…

b) Batrach. 78—81, Альтм. (одно из ранних упоминаний Европы — слова мышонка Крохобора, плывущего на спине лягушки Вздуло–морда).

Верно, не так увозил на хребте свою милую ношу

Вол, что по волнам провел до далекого Крита Европу,

Как, свою спину подставивши, в дом свой меня перевозит Сей лягушонок, что мордой противною воду пятнает!

с) Hesiod. Frg. 30 (Schol. II. XII 292).

Зевс, увидевши, что Европа, дочь Фойника, собирает цветы на одном лугу вместе с девушками, возымел к ней любовь и приблизился к ней, превратившись в быка. Из пасти своей он дышал шафраном. Унеся ее путем обольщения и переправившись на Крит, он соединился с ней. А потом поселил ее в таком виде при критском царе Астерионе. Ставши беременной, она родила трех детей: Миноса, Сарпедона и Ра–даманта. Рассказ об этом — у Гесиода и Вакхилида.

Эсхил и Еврипид о Зевсе и Европе

38. a) Aeschyl. Frg. 99 (фрагмент о Зевсе и Европе из трагедии «Карийцы, или Европа»),

Быку всеплодный луг гостеприимен был…

Такое Зевс хищение,

Его без сил оставив самого, свершил,

Чтобы сказать в немногом это многое…

С великих порождений

Начав, на свет Миноса я произвела…

(Далее рассказ Европы о Миносе, Радаманте и Сарпедоне.) b) Eur. Frg. 472 (хор жрецов–мистов на Крите — образец пестрейшего мистического синкретизма, см. № 21 b).

Анакреонт о Зевсе и Европе

39. Anacreontea 35 (52) Bergk., Церет. (Зевс и Европа).

Бык этот, вероятно,

Сам Зевс, мой милый отрок,

Ведь на хребте несет он

Сидонскую царевну,

Плывет широким морем

И рассекает волны

Копытом. Разве мог бы,

Уйдя от стада, морем

Плыть бык другой? Один лишь

Зевс на то способен!

Гораций о Зевсе и Европе

40. Horat. Carm. III 27, 24—72, Шатерн.

Так Европа, стан белоснежный вверив

Хитрому быку, — среди чуд кишащих

Моря, средь угроз, побледнела в страхе,

Хоть и отважна.

Ведь вчера цветы по лугам сбирала

И венок плела — приношенье нимфам,

А сейчас темно, и одни лишь звезды

Видны да волны.

Вот и славный Крит, знаменитый сотней

Городов своих… «О, отец! — взмолилась. —

Мой дочерний долг позабыт! И страстью

Сломлена святость!

Где, откуда я? Согрешившей деве

Смерть одна легка! Наяву ль я плачу

О постыдных днях, или нет позора:

Просто играет

Лишь мечта — ив дверь из слоновой кости

Сон с собой ведет? По огромным волнам

Лучше ли было плыть или рвать на поле

Свежие травы?

О, когда б теперь мне попался гневный

Тот презренный бык, я бы нож вонзила,

Я б сломала рог, хоть и был недавно

Мною обласкан.

Без стыда я край покидала отчий,

Без стыда — уйти не решалась к Орку!

Боги, вас молю, — о, пускай меж львами

Буду нагая!

И пока со щек не пропал румянец,

Соки жизни есть у добычи нежной, —

Я, в своей красе, отдала бы тело

Пищею тиграм.

Ты презренна, дочь, — говорит далекий

Мне отец, — зачем умереть ты медлишь?

Пояс, к счастью, есть — так повесься: ясень

Вот пред тобою.

А к скалам влечет, к остриям на камни,

Где ужасна смерть, — так отдайся буре:

Быстр ее порыв, — коль не хочешь рабски

Прясть по заказу, —

Царской крови дочь, и наложниц множить

При дворе господ». А Венера — тут же!

Смех лукавый, смех! И у сына спущен

Лук его книзу.

Насмеявшись всласть, говорит Венера:

«Удержи свой гнев и задор горячий, —

Ведь рогов сломать не дает покамест

Бык ненавистный.

Бог — твой муж! Узнай! Всемогущ Юпитер!

Перестань рыдать… Научись достойно

Жребий высший несть… Назовут часть света

В память Европы».

Овидий о Зевсе и Европе

41. a) Ovid. Fast. V 603—618, Фемел.

В ночь перед Идами [майскими] бык весь усыпанный

звездами всходит…

Миф сохранился один, как он попал в небеса:

Образ приявши быка и главу разукрасив рогами,

Деве Тирийской свою спину Юпитер склонил.

Правой за гриву держась, подобрав своей левой тунику,

Дева сидит на спине, страх ее только к лицу.

Треплет одежду Зефир, золотыми шаля волосами…

В виде, Сидонка, таком бог и похитил тебя.

Брызгов бояся воды, чтобы нежною ножкой своею

Влаги не тронуть морской, прячешь ты ножку свою.

Бог, чтоб удобней тебе на спине было держаться,

Ниже старается гнуть гордую спину свою.

К берегу только тебя он довез, то предстал пред тобою

Богом Юпитер, с главы ложные сбросив рога.

Бык тот ушел в небеса… а с тобою остался Юпитер…

Суши вся третия часть имя Европы хранит.

b) Ovid. Met. II 836—875, Шерв.

Вдруг его [Гермеса] кличет отец и, любви не открывши причину:

«Сын мой! Верный моих, — говорит, — исполнитель велений!

Ныне не медли. Резов, скользни ты обычным полетом

Вниз и скорее в предел, который на мать свою слева

Смотрит, который зовут его поселенцы Сидонским,

Мчись; там увидишь: вдали на горной лужайке пасется

Царское стадо, — его поверни ты к морскому прибрежью!»

Молвил, и тотчас же скот с горы, как велено, согнан;

На побережье бежит, где великого дочь государя

В обществе тирских девиц привычку имела резвиться.

Между собой не дружат и всегда уживаются плохо

Вместе величье и страсть. Покинув скипетр тяжелый,

Вот сам отец и правитель богов, что держит десницей

Троезубчатый огонь и мир кивком потрясает,

Вдруг обличье быка принимает и, в стадо вмешавшись,

Звучно мычит и по нежной траве, красавец, гуляет.

Цвет его — белый, что снег, которого не попирала

Твердой подошвой нога, и Австр не растапливал мокрый.

Шея вся в мышцах тугих; от плеч свисает подбрудок;

Малы крутые рога; но ты спорить бы мог, что рукою

Сделаны, блещут ясней самоцветов самых чистейших.

Вовсе не грозно чело; и взор его глаз не ужасен;

Выглядит мирно совсем; и Агенора дочь в изумленьи,

Что до того он красив, что сражаться совсем не намерен.

Но хоть и кроток он был, прикоснуться сначала боялась…

Вскоре к нему подошла и к морде цветы протянула.

Счастлив влюбленный; он ей, в ожидании нег вожделенных,

Руки целует, с трудом, ах! с трудом отложив остальное.

Резвится он и в зеленой траве веселится, играя,

Или на желтый песок белоснежным боком ложится.

Страх понемногу прошел — уж он и грудь подставляет

Ласкам девичьей руки: позволяет рога в молодые

Вязи цветов убирать. И дева–царевна решилась:

На спину села быка, не зная, кого попирает.

Бог же помалу с земли и с песчаного берега сходит

И уж лукавой ногой наступает на ближние волны.

Дальше идет и уже добычу несет на пучине

Морем открытым; она вся в страхе; глядит, уносима.

На покидаемый брег. Рог правою держит, о спину

Левой рукой оперлась. Трепещут от ветра одежды.

Ovid. Met. Ill 1—5, Шерв.

Бог уже сбросил тогда быка обманчивый облик,

Снова себя объявил и в диктейских полях поселился,

А удрученный отец искать пропавшую Кадму

Повелевает, грозя, что изгнаньем он будет наказан,

Если ее не найдет.

Лукиан о Зевсе и Европе

42. a) Luc. Dial. шаг. 15, Лукьян. (картина шествия Европы на быке по морю).

1.Зефир. Нет, никогда еще, с тех пор как я живу и дышу, я не видел более прекрасного шествия на море! А ты, Нот, видел его?

Нот. Нет, Зефир! О каком это шествии ты говоришь и кто принимал в нем участие?

Зефир. Ну, значит, ты пропустил приятнейшее зрелище, какое вряд ли удастся тебе еще когда–нибудь увидеть!

Η о т. Я был занят на Черном море и захватил своим дуновением также часть Индии, ту, что ближе к морю, поэтому совершенно не знаю, о чем ты говоришь.

Зефир. Но ты ведь знаешь Агенора из Сидона? Нот. Как же, отца Европы. Так что же? Зефир. Вот о ней–то я и хочу рассказать тебе! Нот. Уж не то ли, что Зевс давно уже любит эту девушку? Это я и сам давно знаю.

Зефир. Раз ты знаешь о любви к ней Зевса, то послушай, что было дальше.

2.Европа прогуливалась по берегу моря, играя со своими сверстницами. Зевс, приняв вид быка, подошел к ним, будто для того, чтобы поиграть с ними. Бык был прекрасен, безукоризненно бел, рога красиво изгибались, и взор был кроток! Он прыгал по берегу и так сладко мычал, что Европа решилась сесть к нему на спину. Как только она это сделала, Зевс бегом устремился с ней к морю, бросился в воду и поплыл. Европа, испуганная таким оборотом дела, хватается левой рукой за рог быка, чтобы не упасть, а правой сдерживает раздуваемую ветром одежду.

3.Нот. О Зефир, что за сладостное и любовное зрелище! Плывущий Зевс, несущий свою возлюбленную!

Зефир. Но то, что последовало за этим, было во много раз приятнее, Нот! Внезапно улеглись волны, й мягкая тишина опустилась на море; мы все, сдерживая дыхание, в качестве простых зрителей сопровождали шествие. Эроты же, едва касаясь воды ногами, летели над самым морем с зажженными факелами в руках и пели свадебные гимны. Нерейды вынырнули из воды, сидя на дельфинах, все наполовину обнаженные, и рукоплескали шествию. А тритоны и все остальные морские существа, на которых можно смотреть с удовольствием, составили хороводы вокруг девушек. Впереди всех мчался на колеснице Посидон с Амфитритой, прокладывая дорогу плывшему за ним брату. Наконец, на двух тритонах, запряженных в раковину, ехала Афродита и осыпала всевозможными цветами невесту.

4. В таком порядке шествие двигалось от Финикии до самого Крита. Когда вступили на остров, бык внезапно исчез, и Зевс, взяв Европу за руку, ввел ее, краснеющую и опускающую глаза, в Диктейскую пещеру; она уже знала, что ее ожидало. А мы все разбежались в разные стороны и подняли бурю на море.

Нот. Какое счастье было видеть все это, Зефир! А я–то тем временем видел грифов, слонов и чернокожих людей!

Ахилл Татий о Зевсе и Европе

b) AchilL Tat. I 1—2, Бог.

Прохаживаясь по городу и рассматривая разные приношения, я увидел посвященную богине картину, где нарисованы и земля, и море. На картине изображена Европа, море на картине — Финикийское, земля — Сидон. На земле — луг и хоровод девушек, а по морю бык плывет, и на спине у него красавица сидит, и плывет она на Крит вместе с быком. Множеством цветов пестрел луг, среди них разбросаны ряды дерев и кустов: густо росли деревья, близко сходились листья; ветви сцеплялись листьями, и крышу над цветами образовало сплетение листьев. Художник изобразил под листьями тень, и солнце едва пробивалось вниз в тех местах, где мастер приоткрыл сплошной лиственный покров. Ограда окружала весь луг, и внутри венка из листвы луг раскинулся; а под листьями кустов на грядках рядами цветы росли, нарциссы и розы с миртами. Ручей протекал посередине луга, то бил снизу, из глубины земли, то орошал цветы и остальные растения.

Изображен был землекоп, склонившийся над канавой с мотыгой в руках, открывающий путь течению. А в конце луга, там, где земля выступала над морем, художник поместил девушек. Весь облик их — радость и ужас: головы венками украшены, волосы по плечам распущены, ноги совершенно обнажены — верхняя часть ноги не прикрыта хитоном, нижняя — сандалией, пояс подтягивал хитон до самого колена. Лица у всех бледные, черты искаженные, открытые глаза в море уставились, рот слегка приоткрыт, от ужаса они как будто собираются испустить крик, а руки словно к быку протягивают. Они вошли в самое море, пока волна не оказалась немного выше ступней; казалось, они стремятся за быком побежать и боятся дальше в море вступать. У морской воды цвет двойной: у самой земли красноватый, темно–синий подальше в море. И пена изображена, и скалы, и волны, скалы над землей громоздились; пена вокруг скал белела, волна поднималась и о скалы разбивалась в кипении пен. Среди моря нарисованы бык, по волнам несущийся, и горою волна вздымается, где согнутые закругляются бычьи ноги.

Девушка сидела на самом хребте быка, не верхом, но так, что обе ноги ее свешивались с правого бока; левой рукой она держалась за рога, как возница держится за поводья, бык повернулся больше влево, следуя за движением руки, которая им правила. Хитон на груди девушки, до самых чресл; дальше плащ закрывал нижнюю часть тела ее, белый хитон, пурпурный плащ, тело сквозь одежду просвечивало. Глубоко запавшее чрево, чрево с напряженными мышцами, тонкий стан; тонкость эта, опускаясь к чреслам, шире делалась. Сосцы грудей ее слегка выдавались; пояс, стягивая хитон, закрывал и сосцы ее, и отражением тела стал хитон. Обе руки были протянуты, одна к рогам, другая к хитону; и обеими руками, с обеих сторон, придерживала она над головой покрывало, вокруг спины распущенное. Вся ткань выгибалась и растягивалась, и этим живописец изобразил ветер. А девушка сидела на быке, как на плывущем корабле, и ткань служила ей парусом. Вокруг быка плясали дельфины, играли эроты, — ты сказал бы, изображены самые их движения. Эрот увлекал быка. Эрот, малый ребенок, простирал свое крыло, висел у него колчан, он свой факел держал. Он оборачивался к Зевсу и улыбался, будто насмехаясь, что из–за него тот стал быком.

Я одобрял все в этой картине, но, как человек, знающий толк в делах любовных, с особым вниманием взирал на Эрота, увлекающего быка, и воскликнул: «И такой–то младенец царит над небом, землею и морем!»

Мосх о Зевсе и Европе

43. Mosch. Π, Лат.

ПОХИЩЕНИЕ ЕВРОПЫ

Некогда сон ниспослала приятный Европе Киприда,

Третья часть ночи когда наступает, пред самой зарею,

Сон, когда меда сладчайший на вежды спускается к людям

И, свободя от забот, обмыкает их нежною цепью,

5 Сбивчивых снов когда быстрые сонмы проносятся всюду.

В час тот уснувшая сладко в хоромах с высокою кровлей

Дочь финикийской земли повелителя, дева Европа,

Видела, как за нее состязались две части вселенной,

Женам подобные, — Азия с той, что лежит за морями.

10 Вид чужестранки имела одна, а другая туземке

Видом подобна была и за деву свою заступалась,

Первой твердя, что ее родила и сама воскормила.

Мощной рукою к себе увлекала соперница деву, —

Впрочем, не против желанья ее, — утверждая, что волей

15 Рока дана ей Европа от Зевса — эгидодержавца.

В страхе воспрянула дева с богато убранного ложа

С бьющимся сердцем; как бы наяву ей виденье предстало.

Сидя, молчанье хранила она очень долго, обеих

Жен пред очами, широко открытыми, все еще видя.

20 Долго спустя уже дева промолвила робкое слово:

«Кто из небесных богов ниспослал мне такое явленье?

Что за виденье меня пробудило, в пышноубранном

Ложе уснувшую сладко в отцовских чертогах богатых?

Кто была та чужеземка, что мне в сновиденье явилась?

25 Что за любовь в мое сердце проникла, да как благосклонно?

Та и сама приняла меня, словно на дочь свою глядя!

'Но да исполнят блаженные боги мне сон сей во благо!»

Молвивши так, она встала и скликала милых подружек.

Сверстниц, любимых душой, дочерей отцов благородных,

30 Коих всегда созывала, когда хоровод учреждала,

Иль омывала прелестное тело струями речными.

Иль на прекрасном лугу благовонные лилии рвала.

Тотчас оне собралися; имелась у каждой кошница

Для собиранья цветов. Все подружки тут двинулись вместе

35 К лугу прибрежному, где постоянно сбирались толпою.

Роз красотой наслаждаясь н шумом прибоя морского.

Дева Европа сама золотую имела кошницу,

Чудо для взора, великое бога Ифеста созданье,

Ливии бог ее отдал, когда к Посидону на ложе

40 Шла она; дочери милой, красавице Тилефаассе,

Ливия ту подарила кошницу, а деве Европе

Мать ее Тилефаасса преславный свой дар уступила.

Много на ней украшений блестящих искусной рукою

Создано было: златая Ио там, рожденье Инаха,

45 В виде телицы еще, а не в образе женском, скитаясь,

Двигалась быстро она по соленой пучине пространной

Моря, подобно плывущей. А море то было из стали,

Окрест на бреге высоком обрывистом мужи стояли

Тесной толпою, дивясь на телицу, плывущую в море.

50 Был там изваян и Зевс, прикасавшийся тихо руками

К деве Инаха; ее на брегах семиустного Нила

Из круторогой телицы он снова соделал женою.

Нила струи из сребра были вылиты, желтою медью

Телка покрыта была, а из золота Зевс был изваян.

55 Сверху венец огибал всю кошницу искусной работы;

Ермий был виден под ним, а вблизи на земле распростертый

Аргос лежал, неусыпными сразу заметный очами.

Птица из крови его возникала багряной, окрасом

Крыл многоцветным сиял, воспрянувши, словно летучий,

60 Некий корабль, обнимала она край кошницы крылами.

Столько роскошна была непорочной Европы кошница,

Диво, которому равного смертный художник не создал.

Вот, когда прибыли девы с Европой к цветистому лугу,

Всякими стали оне услаждать свое сердце цветами:

65 Та благовонный срывала нарцисс, а другая фиалку,

Та гиацинт или тмин; молодые побеги обильно

Землю весной утучненного луга собой покрывали.

Там и шафрана, подобного золоту, нежные кудри

Рвали они, меж собой соревнуя. Среди их царевна,

70 Ручками рвавшая алые розы, расцветшие пышно,

Так отличалась красою, как между Харит Афродита,

Но ненадолго судьбой ей дано было тешить цветами

Сердце свое и хранить нерушимым девический пояс.

Чуть лишь Кронион увидел ее, как жестокою страстью

75 К ней воспылал, пораженный нежданными в сердце стрелами

Кипра богини, которая может и Зевса осилить.

Вот он, и ярости Геры ревнивой избегнуть стараясь,

И обмануть пожелав непорочное сердце девицы,

Образ скрыл бога и, вид изменивши, в быка превратился;

80 Но не такому подобен он был, какой кормится в стойле,

Или, изогнутый плуг волоча, рассекает им землю

Или какой среди стада пасется, иль, шею под игом

Долу склонивши, влечет нагруженную тяжко телегу.

Светлая рыжая шерсть покрывала все прочее тело,

85 Лишь на челе серебристый кружочек блистал, под которым

Светлые очи сверкали горячей страстью любовной;

Равные между собой рога над челом поднимались,

Словно отрезки рогатой луны молодой полукруга.

Вот он явился на луг и своим приближеньем нисколько

90 Юных девиц не смутил; овладело тут всеми желанье

Ближе к нему подойти к погладить красавца, который

Благоуханьем бессмертным своим заглушал даже луга

Запах приятный. Он стал впереди непорочной Европы,

Шейку ее полизал и доверчиво ластился к деве.

95 Гладит Европа быка, изобильную пену руками

С губ его мягких стирает и с ласкою тихой целует.

Нежно тут бык замычал: ты сказал бы, пожалуй, что слышишь

Сладкие звуки приятно поющей цевницы Мигдонской.

Перед Европой склонил он колена, ей в очи взирая.

100 Шею согнул и указывал ей на широкую спину.

Тут пышнокосым подругам промолвила дева Европа:

«Ближе, подружки мои дорогие! Усевшись на этом

Милом быке, порезвимся! Ведь он, без сомненья, дозволит

Всем на спине посидеть. Поглядите, как ласково смотрит,

105 Как он спокоен и нежен на вид. Он нисколько на прочих

Буйных быков не похож. Человечьим — возможно подумать —

Разумом он одарен, и лишь речи ему не хватает».

Молвнла так и к быну на хребет она села с улыбкой,

Прочие медлили. Тотчас, желанную деву похитив,

НО На ноги бык поднялся и направился к берегу быстро.

Взад обернувшись, Европа подружек своих призывала,

Руки с мольбой простирая; но те не могли уж настигнуть.

В море вступивши, вперед он помчался подобно дельфину,

Чуть лишь касаясь копытами волн беспредельной пучины.

115 В час, когда шествовал он, приутихло широкое море,

Звери морские играли кругом перед Зевса ногами,

Бойко из хлябей глубоких чрез волны скакали дельфины,

Всплыли наверх нереиды из бездны морской и, усевшись

На спины чудищ морских, чередою согласной все плыли.

120 Сам над пучиной земли колебатель далеко шумящий,

Волны равняя трезубцем своим, путь указывал в море

Брату любезному, вкруг же него собирались тритоны,

Бездны широкой морской музыканты, гремящие тяжко,

Брачные песни играя на трубах из раковин длинных.

125 Сидя меж тем на спине быка–Зевса, прелестная дева

Ручкой одною держалась за рог его длинный, другою

Складки сбирала одежды багряной, чтоб их не мочили

Моря седого безбрежные воды, кругом поднимаясь.

Пеплос Европы широкий ветрами надулся, как парус

130 Быстро идущей ладьи, и поддерживал деву в движенье.

Так уносилась она все дальше от милой отчизны;

Скрылись из глаз уже берег шумливый и горы крутые,

Воздух один был кругом, а внизу — беспредельное море.

Взором вокруг все окинув, тут слово промолвила дева:

135 «Милый мой бык, ты куда же несешь меня? Как ты по трудным

Моря дорогам ногами проходишь и водной пучины

Вовсе не трусишь? Ведь в море одним кораблям быстроходным

Двигаться можно, быкам же морские пути недоступны.

Где для тебя здесь питье? Иль какая еда тебе в море?

140 Ты уж не бог ли? Богам лишь приличное ты совершаешь,

Ведь ни дельфины, живущие в море, не ходят по суше,

Ни по пучинам быки: а ты и по суше, и в море

Мчишься бесстрашно, и служат тебе вместо весел копыта.

Можно подумать, что ты и в воздушные синие выси

145 Быстро взовьешься и будешь летать быстрокрылою птицей.

Горе мне, деве несчастной, которая, отчий покинув

Кров, и на этом быке унеслась далеко, по безвестным

Плаваю моря пучинам и так одиноко скитаюсь.

Ты, о владыка безбрежного моря, земли колебатель,

150 Милостив будь мне: тебя ведь я, кажется, спереди вижу, —

Это движенье быка направляешь ты, путь указуя.

Ведь не без воли богов я скитаюсь по влажным дорогам».

Так говорила Европа, и бык круторогий ответил:

«Будь спокойна, о дева, пучины морской не пугайся!

155 Я не иной кто, как Зевс, хоть теперь и быком представляюсь.

Я ведь могу чем угодно являться, чем сам пожелаю.

Страстью к тебе я подвигнут великое море ногами

Вымерять в виде бычачьем. А ныне на острове Крите

Будешь ты жить, где воспитан я сам. Здесь и брачный

чертог твой

160 Будет, и здесь от меня сыновей ты родишь знаменитых,

Кои у смертных людей скиптроносными будут царями».

Так он сказал, и свершилося все, что сказал он. Уж виден

Крит был; Кронион здесь образ свой прежний воспринял и деве

Пояс ее разрешил. Ему ложе устроили Оры.

165 Прежняя дева тотчас стала Зевса супругой младою.

44. Nonn,. Dion. I 46—135, 321—361.

VI. МИНОТАВР И ЛАБИРИНТ

Среди образов критской мифологии, имеющих ближайшее отношение к Зевсу, наиболее значительными являются образы Минотавра и Лабиринта.

1. Основное ядро мифа. О происхождении Минотавра Аполлодор (№ 45 а) рассказывает: сын Зевса и Европы Минос ради получения власти из рук богов просит Посейдона в знак этого выслать ему быка, чтобы он мог принести его в жертву. Однако этого быка, высланного Посейдоном из моря, Минос из–за его красоты оставляет в своем стаде, а вместо него приносит в жертву другого быка; в наказание за это Посейдон делает быка безумным и заставляет жену Миноса Пасифаю, дочь Гелиоса и Персеиды, влюбиться в этого быка. От связи Пасифаи с этим быком и появляется Минотавр, получеловек, полубык, которого, согласно оракулу, Минос заключает в Лабиринт, построенный афинским художником Дедалом. Другая версия этого мифа, сохранившаяся в Myth. Vat. I 47; II 120 (ср. Lact Plac. In Stat. Theb. V 431), гласит, что Минос обращается со своей просьбой не к Посейдону, но к Зевсу и быка посылает не Посейдон, но Зевс, причем этого разъяренного быка усмиряет Геракл и приводит его с Крита к Эврисфею, а мстящая Гераклу Гера переносит этого быка на Марафон, где его умерщвляет Тезей (№ 60 е).

2. Античные и новейшие объяснения. Античность не замедлила и Минотавра объяснить обожествлением исторической личности, т. е. эвгемеристически: он оказывается полководцем Миноса Тавром, который жестоко обращается с пленной молодежью (№ 48 а); или так он назван потому, что, будучи внебрачным сыном Пасифаи от некоего молодого человека Тавра, формально считался сыном Миноса, и само его имя как бы указывало на связь с двумя отцами — формальным и фактическим. Эвгемеризма этих толкований, как везде, нельзя ни принять, ни отвергнуть, поскольку во всяком таком толковании миф трактуется как аллегория какого–нибудь исторического или бытового факта. Но при этом совершенно неизвестно, был ли когда–нибудь такой факт, или он специально придуман толкователем. Кроме того, полагая в основу мифологии произвольные выдумки политиков и поэтов, эвгемеризм целиком игнорирует то, что мифология является всечеловеческим и всенародным мышлением на известной ступени человеческой истории, на которой не было и не могло быть никакого другого мышления, кроме мифологического. Приводимые у нас толкования Палефата (№ 60 а), некоего Гераклита (№ 60 b) и других (№ 60 с) в настоящее время могут вызвать только улыбку.

В Новое время о Минотавре были высказаны все те теории, которые буржуазная наука высказывала вообще о греческих мифах. На первом плане здесь, конечно, солярные толкования, поскольку связи Минотавра с небом довольно прочно фиксируются в источниках. В настоящее время в мифологической науке не может быть никакого вопроса о том или ином использовании солярной теории в ее чистом виде. Были попытки связать Минотавра с разными периодами в истории культуры, поскольку его можно было рассматривать как символ окончания периода человеческих жертвоприношений. Теоретики мифологических заимствований не преминули связать Минотавра и с Финикией, и с Египтом, как будто бы это формальное заимствование сюжета что–нибудь объясняет в его существе. В течение последних 30— 40 лет имела хождение гипотеза о Минотавре и Лабиринте как о фактах, относящихся к сценической бутафории и маскировке, как будто бы под этой бутафорией и маскировкой не залегает ничего другого.

Чтобы формулировать (конечно, пока только предварительно) современное отношение мифологической науки к этому странному образу Минотавра, посмотрим сначала, что говорят о нем археологи.

3· Археологические данные. На одной монете из Кнос–са изображается Минотавр в очевидной бычачьей маске, поскольку из–под маски видны две косы волос, и с бычачьим хвостом. Свастика на обратной стороне этой монеты указывает на связь с культом Солнца. Венец Ариадны и Тезея, по одним сведениям (№ 58 а, b), состоял из цветов; по другим (№ 58 с, d) — был сделан Гефестом из драгоценных материалов, так что Тезей вышел из Лабиринта при помощи его сияния, и этот венец вознесен Дионисом на небо.

Таким образом, если Минотавр полубык, а бык и Солнце на Крите отождествляются, то танцы и сцены, в которых участвовали Минотавр и Лабиринт, являлись на Крите изображением тех или иных небесных движений.

На одной вазе из Нолы (Ватиканский музей) изображается убийство Минотавра Тезеем в присутствии Ариадны с венцом и Миноса со скипетром, причем тело Минотавра усеяно звездами. На краснофигурном килике греческого мастера Дуриса (Британский музей) тело Минотавра испещрено глазами наподобие Аргуса, другого бычачьего образа; эти глаза тоже принимают за звезды. На монетах из Кносса около 500 г. до н. э. Минотавр окружен точками и кружками, под которыми тоже можно понимать звезды. На пинаксе (блюде) VI в. до н. э. Минотавр находится между четырьмя звездами. Однако Минотавр не только символ ночного звездного неба, но и Солнца, поскольку греческие слова astron и aster применяются также и к Солнцу. Наличие диска в руках Минотавра на критских монетах также указывает здесь на астрономию, как, может быть, и шар в другой его руке (хотя этот последний может быть и тем камнем, которым Минотавр защищается в борьбе с Те–зеем).

Минотавр в этом смысле был, очевидно, одной из традиционных фигур критской небесной пантомимы, такой же фигурой, как и многие другие, перечисляемые у Лукиана (De salt. 49). На одном чернофигурном сосуде для воды — гидрии (Британский музей) изображены три бегущих широкими скачками Минотавра, с руками, подпертыми в бока, и бычачьими хвостами. На чернофигурном сосуде, так называемом лекифе, из Афин Тезей убивает Минотавра с бычьим хвостом, но с человеческим лицом, что указывает, по–видимому, на снятие в данном случае ритуальной маски быка.

То, что в кносском дворце происходили традиционные игры в масках разнообразных животных, получает некоторое подтверждение у Диодора (№ 54), который рассказывает о такого же рода маскарадах у египетских фараонов. Кносский Лабиринт является, по мнению того же Диодора, подражанием именно египетскому Лабиринту.

Все эти и подобные материалы (см. у А. Кука, 1 490—496) достаточно убедительно доказывают связь Минотавра с мифами и культами Солнца и неба, а также делают весьма вероятным предположение, что Минотавр — это одна из масок кносских придворных танцев. Мы только больше, чем Кук, подчеркивали бы магическое и ритуальное значение этих танцев, которые вытекают из убеждения людей в своем тождестве с жизнью неба и из стремления их помогать небу в его движениях и находить в этих последних также помощь и для себя. Если имеются изображения Лабиринта и с Минотавром посредине, и с Солнцем посредине, то, очевидно, зооморфические и космические представления объединялись. Это единство изображалось в ритуально–танцевальных постановках наподобие множества других видов магической пляски, известных нам из первобытной истории.

4. Хтоническая основа. Принимая во внимание материалы современной археологической науки, а также литературные источники, в настоящее время можно выставить относительно Минотавра несколько положений, достаточно прочно обоснованных.

Первое, что бросается в глаза при обозрении этих материалов, — это черты первобытного нерасчлененного мышления, уводящего нас в седую древность периода матриархата. Первейшим и очевиднейшим фактом является здесь, во–первых, зооморфический и миксантропи–ческий (соединение человеческих и животных черт) характер Минотавра. Здесь он разделяет судьбу многих критских мифологических образов, обладающих тоже чертами получеловеческими, полуживотными (главным образом быкообразными). Уже это одно относит зарождение мифа о Минотавре к эпохе животного фетишизма, т. е. к той отдаленной эпохе палеолита и раннего матриархата, когда господствовали главным образом стихийные методы борьбы за существование и когда вся мифология носила на себе черты несоразмерности, нагро–можденности и какой–то аффективной приподнятости (главным образом на основе первобытного ужаса перед стихийно–хаотически понимаемой природой и обществом).

Во–вторых, нерасчлененно–синтетический метод мышления очень ярко сказывается на Минотавре в том смысле, что образ этот совершенно очевидно всегда наделялся чертами космизма, космического мышления. Но астрономизм Минотавра надо соединить с его зооморфизмом, поскольку образ этот, несомненно, возник еще в ту эпоху, когда человек плохо отличал себя от животного мира, в то же время плохо отличая себя и от природы вообще вместе с небом и его явлениями. Животное, небо и человек — здесь одно и то же; в мышлении здесь еще нет таких категорий, на которые бы могли разделить и расчленить эти три сферы. Минотавр — это и человек, и бык одновременно, но это также и внук Солнца, а может, и сын Зевса — быка — неба, да и по имени он Астерий, что значит не только Звездный, но, может быть, и Солнечный.

В–третьих, наиболее известный родитель Минотавра — это бык, вышедший из моря и посланный Посейдоном. Для мифологического сознания это значит, что данный бык есть или сам Посейдон, или одно из его воплощений. Следовательно, Минотавр связан также и с морем, т. е. обладает также и морской природой. Наконец, особенностью всего мифа о Минотавре является то, что он подземный житель. Представление о нем раз и навсегда связывается у всех именно с подземельем, подземным миром. Это значит, что он сам есть какая–то ипостась воплощения, или, вообще говоря, символ подземного мира. В образе Минотавра скрестились и отождествились небо, море, наземный и подземный мир.

5. Переход от матриархата к патриархату и другие исторические слои в мифологии Минотавра, а) Минотавр не исчерпывается только одним зооморфизмом, хотя бы и в его космической интерпретации. Космический зооморфизм Минотавра есть в нем только наиболее древний пласт, отступающий перед другими мифологическими ступенями, гораздо более важными.

Эти позднейшие ступени говорят нам уже не о небе и не о животном, но о человеке, о его истории и о его социальном развитии. Эта социальная сторона мифа о Минотавре сказывается прежде всего в том, что здесь перед нами символ перехода от человеческих жертвоприношений к более высокой ступени культуры. Минотавра побеждает Тезей, т. е. эту кровавую тьму дикости побеждает светлый и вполне уже человечный героизм, поскольку Тезей связан со светлым богом Аполлоном, с более культурной Аттикой и с новым, более гуманным пониманием человеческих отношений. Но здесь не только новая ступень в культурном развитии, но прежде всего переход к новым социальным отношениям, потому что человеческие жертвоприношения связаны с дочеловеческим пониманием человека, с пониманием его как животного или как вещи. Социальный переход и переворот, зафиксированный в мифе о Минотавре, есть переход от матриархата к патриархату. Именно здесь прекращались человеческие жертвы, и именно здесь начинала отступать всесильная магия и уступать свое место героической воле человека. Как Аполлон убивает Пифона, Персей — Медузу, Кадм — фиванского дракона, Геракл расправляется со многими мифическими чудовищами, а Беллеро–фонт умерщвляет Химеру, — и все это отражение в мифе социального переворота от матриархата к патриархату, точно так же и Тезей убивает Минотавра; и тут для нас не только зооморфический или космический фетишизм, но отражение одного из величайших социальных переворотов человеческой истории.

б) Далее, историзм образа Минотавра проявляется еще и в том, что здесь перед нами отражение каких–то сложных взаимоотношений между Критом и Аттикой. Мы знаем, что значение Крита, этой древней страны величайшей культуры, падает во второй половине II тысячелетия до н. э. Социально–экономическое превосходство постепенно переходит с этого времени к материковой Греции, чтобы потом с еще большей силой проявиться в Малой Азии. А Крит отныне теряет свое культурно–социальное значение, и теряет его навсегда, превращаясь в глухую провинцию с весьма нелестной характеристикой критян, которых Каллимах назвал «постоянными брехунами». Отзвуков этого исторического переворота в области культурно–социальных отношений Крита и материковой Греции нельзя не находить во всех этих мифах о войне Миноса с Афинами, о гибели в Аттике его сына Андрогея, о бесчеловечной дани, наложенной Миносом, об умерщвлении Минотавра Тезеем и об освобождении им афинских пленников.

Далее, черты реально исторических отношений носит на себе и миф о построении на Крите Лабиринта не кем иным, как именно афинским художником Дедалом. Об этом Дедале (тут перед нами первый греческий художник, которого никак нельзя относить только к мифологии) рассказываются прямо какие–то чудеса; достаточно вспомнить хотя бы то, что он со своим сыном Икаром строит первый в мире аэроплан. Это прямо какой–то Леонардо да Винчи бронзового или железного века. Можно ли не находить здесь отражения огромного технического прогресса, который мы находим и в памятниках крито–микенской культуры, и в памятниках начальной истории греческой цивилизации? Повествованйе о тончайших металлических и деревянных работах, которые создавал Дедал, вкрапливается в этот архаический миф о Минотавре как совершенно очевидно позднейшее привнесение, может быть даже кануна цивилизации. Это столь же несомненное позднейшее напластование в мифе подобно тому, как его зооморфизм и космизм и все эти кровавые ужасы людоедства ведут нас в отдаленнейшие времена первобытной дикости.

В этом отношении Минотавр для нас является одним из самых интересных мифологических комплексов.

в) Некоторые современные исследователи говорят о Минотавре и Лабиринте как о сценической бутафории, как о ритуальной или театральной маскировке. Приведенные выше археологические материалы с полной несомненностью доказывают это. Минотавр был и маской в театральном представлении на Крите. Правда, вначале это жуткий символ первобытной дикости, и маска, изображавшая Минотавра, имела исключительно магическое и ритуальное значение. Но жуткое магическое и мистическое использование этой маски среди кровавых ужасов людоедства рано или поздно теряло всю свою магическую значимость и с развитием культуры постепенно утрачивало свой первобытный магизм, становилось в конце концов не больше и не меньше как простой театральной бутафорией. Само собой разумеется, что для использования маски в простом театральном представлении необходимо было известное культурное развитие, которого не могло быть при общинно–родовой формации. Вернее всего, что тут перед нами уже период греческой цивилизации, когда с высоким развитием личности на основе восходящей рабовладельческой формации театр как художественная, а не религиозная организация впервые стал на твердые ноги.

Если рассматривать Минотавра как Зевса, то это в своем последнем завершении несомненно некоторого рода мифологическая дегенерация: когда–то универсальное космическое божество материально–стихийного характера в конце концов превратилось в подземного урода–людоеда в связи с тем, что светлая сторона этого божества локализировалась на небе в виде антропоморфного Зевса Олимпийского. Можно даже сказать, что в образе Минотавра чувствуется уже позднейший гротеск, т. е. доведение страшного и ужасного до такой степени, когда оно становится смешным. Образы Минотавра и Лабиринта пользовались особенной любовью в классической античной литературе. В это время уже не могло быть веры в абсолютный реализм подобного рода образов, и они были только методом определенной идейной и художественной пропаганды, в которой чувство гротеска играло не последнюю роль.

6. Лабиринт, его внешний вид. Лабиринт — это огромное здание, по преимуществу подземное, с массой внутренних дворов и целыми тысячами комнат, с бесконечно длинными, извилистыми, взаимно перепутанными коридорами, с малодоступным входом и труднонаходи–мым выходом; построено оно афинским художником и эмигрантом Дедалом для Миноса, который спрятал туда Минотавра. Мотив запутанности ходов во всем этом образе наиболее основной, и он содержится почти в каждом античном тексте о Лабиринте (например, № 54, 59 а, b). Мыслится Лабиринт, вообще говоря, под землей и погруженным в абсолютную тьму. Однако встречается понимание Лабиринта и как огромной пещеры (например, № 59 а, b); а Софокл (насколько можно судить по Anecd. I 20, 27 Bekker) представлял себе Лабиринт какой–то постройкой без крыши: «необъятное (ahanes — разверстое) — то, что не имеет крыши или настила».

Дошедшие до нас изображения Лабиринта удивляют своим разнообразием: на кносских и других монетах он имеет форму то квадрата, то круга, то спирали. В памятниках изобразительного искусства он даже имеет форму ломаной орнаментальной линии меандра; а на одной мозаике он изображен со стенами и башнями и с площадкой посередине для поединка здесь Тезея и Минотавра. В конце концов невозможно даже понять, подземное ли это помещение или наземное и естественное оно (вроде какой–нибудь пещеры) или искусственное (вроде той постройки, которая обычно приписывается Дедалу). Уже заранее можно предполагать, что тут перед нами какой–то очень сложный комплекс, распутать который едва ли когда–нибудь удастся окончательно. Во всяком случае образ естественно возникшей подземной пещеры не так легко объединить с искусственной и притом очень сложной постройкой Дедала, которую к тому же приходится мыслить скорее на поверхности земли, чем в глубоком подземелье.

В античности (№ 54, 55) было довольно популярным мнение о том, что критский Лабиринт есть не что иное, как подражание египетскому Лабиринту, построенному Аменемхетом, фараоном XII династии, около 2200 г. до н. э. напротив его пирамиды в Гаваре. Описание и исследование этого Лабиринта можно найти у В. М. Флиндерса Петри — «Гавара, Биахму и Арсиноя» (Flinders Petrie W. Μ. Hawara, Biahmu and Arsinoe. Lond., 1889) и в его же статье «Летописи прошлого» (Records of the Past. 1911. X, p. 303—315), а также у X. Р. Холла — «Два лабиринта» (Hall //. R. The two Labyrinths. Journ. of Hell. Stud. 1905. XXV 328).

План и реставрацию этого Лабиринта дают Г. А. Уэн–райт и Э. Маккей в работе «Лабиринт Герзеха и Маз–гунха» (Wainwright G. А. — Mackey Ε. The Labyrinth Gerzeh and Mazghunch. Lond., 1912) и Л. Майрс (My–res J. L. Ann. Arch. Anthr. 1910. Ill 134—136, по Геродоту). О том, что критский Лабиринт есть подражание египетскому, говорят Диодор (№ 54) и Плиний (№ 55).

Некоторые писатели считали, что кносского Лабиринта совсем не было, а был Лабиринт в Гортине (Claudi–an. De sext. cons. Hon. Aug. 634; Cedren. Hist. сотр. I 215). Археологи и путешественники действительно находят около Гортины пещеру, сходную с традиционным описанием Лабиринта. Но конечно, если под Лабиринтом понимать пещеру, то на Крите можно указать немало и других пещер, которые могли в той или иной мере соответствовать традиционной картине Лабиринта в мифе.

7. Существующие объяснения мифа о Лабиринте, а) Одно из наиболее распространенных в науке мнений сводится к тому, что Лабиринт на Крите есть действительно вполне реальная постройка, как это думали многие в античности. При этом А. Эванс прямо отождествлял его с кносским дворцом, имея в виду сообщение греческих писателей о постройке Лабиринта в подражание египетскому Лабиринту, действительно реальному сооружению. Этот взгляд едва ли может быть защищаем в полной мере в настоящее время, поскольку кносский дворец мало чем напоминает традиционное описание Лабиринта, которое составилось у греков едва ли раньше аттического периода.

б) Другие археологи думали, что Лабиринт — это только определенного рода рисунок на колоннах или полах в кносском и других дворцах, рисунок, составленный на манер свастики и меандра и вообще разного рода переплетающихся линий и фигур, а также в форме расплетающегося клубка. При этом некоторые полагали, что в этих сложных рисунках изображалось движение небесных светил по небу.

в) Интересен третий взгляд на Лабиринт, именно у А. Кука (I 479 и сл.). Этот археолог понимает под Лабиринтом орхестру для танцев в северо–западном углу кносского дворца, открытую Эвансом в 1901 г. Эта площадка для танцев, по предположению Кука, имела нанесенные на ней лабиринтные линии, облегчавшие танцорам проявлять их искусство. Она, по Куку, вполне напоминала собой орхестру позднейшего греческого театра, на которой тоже танцевали и на которой тоже была лабиринтная мозаика, помогавшая танцорам. Для подкрепления этого взгляда можно было бы привлечь Гомера (№ 57 b) — о построении Дедалом в Кноссе площадки для танцев Ариадны. Но (Schol. И. АВ XVIII 590) тот же Дедал научил Тезея и его спутников священному танцу, исполнявшемуся по расходящимся и круговым линиям, что имитировало странствование в Лабиринте и освобождение после убийства Минотавра.

Eustath. (П., р. 1166, 17 и сл.) рассказывает, что это был первый совместный танец мужчин и женщин, на что и намекает Софокл в своих словах о кносском танце в Ai. 700. Лукиан (De salt. 49) перечисляет такие темы для танцев на Крите: Европа, Пасифая, два быка, Лабиринт, Ариадна, Федра, Андрогей, Дедал, Икар, Главк, Полиид, Талое. Плутарх (№ 48 b) сообщает о заимствовании у Тезея этого лабиринтного танца, названного де–лосцами «журавль». Этот «журавль» описывается у Пол–лукса (IV 101) так: ««Журавль» танцевали все вместе один за другим рядами, причем на обоих концах каждого ряда были свои вожаки». Вергилий (№ 57 а) красочно изображает игры под названием «Троя», которые были восстановлены в Лациуме Асканием в подражание якобы древним троянским обычаям. Своими запутанными движениями они напоминали, как он говорит, критский Лабиринт.

Однако эту теорию А. Кука нельзя считать вполне доказательной и убедительной. Если в танцах изображался Лабиринт, то это еще далеко не значит, что он и был той площадкой, на которой они происходили. И если были здания с полами, на которых изображались разного рода замысловатые фигуры, то это еще вовсе не значит ни того, что танцы происходили по этим фигурам, ни того, что эти фигуры назывались лабиринтами. Кроме того, теория Кука до некоторой степени пр