Book: Наследник. Поход по зову крови



Антон Краснов

Купить книгу "Наследник. Поход по зову крови" Краснов Антон

Наследник. Поход по зову крови

Название: Наследник. Поход по зову крови

Автор: Антон Краснов

Издательство: Альфа-Книга

Жанр: Боевое фэнтези

Страниц: 377

Год: 2013

ISBN 978-5-9922-1413-0

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Мирок юного Себастьяна очень понятен и незамысловат: здесь, рядом – родной рыбацкий городок, там, чуть дальше – Сеймор, где твердой рукой правит справедливый владетель герцог Корнельский. Ну а где-то там далеко, за мифическими Столпами Мелькуинна, лежит чудовищная Черная Токопилья – прародина зла, где вынашивают свои замыслы братья ордена Рамоникейя.

Но истина оказывается вовсе не такой черно-белой. Особенно когда Себастьян узнает, что много лет назад мудрый правитель Корнельский, тогда звавшийся просто капитаном Бреннаном, привез из тех самых неведомых земель, из самого сердца Токопильи, некий Дар Омута, который стоил жизни всей его команде. Юноша еще не знает, что ему предстоит пройти по следу сгинувшей экспедиции. Не знает, что ему суждено поседеть, воочию узрев Столпы Мелькуинна, а затем и узнав, какое зло содержал в себе Дар Омута. Да и ЗЛО ли?..

Антон Краснов

Наследник. Поход по зову крови

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы,

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель-Ли…

Пролог

Дождевые капли от сердца

За двадцать лет до основных событий

Белые пенные потоки, шипя, стекали в шпигаты. Корабль, окутанный смутным зеленоватым сиянием, медленно, словно крадучись, пробирался в глубь Старой бухты. Штормовые паруса были спущены, и судно шло на одних стакселях.

Две пары глаз разглядывали его со сдержанным любопытством. Время от времени во взглядах наблюдателей проскальзывала скрытая тревога. Два языка, обычно очень гибкие и способные довести хоть до Столпов Мелькуинна, сейчас ворочались в глотках вяло, медленно, почти обездвиженные предательским вином, вот этим дешевым альтеррским пойлом из таверн Сиплого квартала.

– Это шхуна старого Бреннана. Это «Кубок бурь», я уж точно знаю.

– Не может такого и быть, ты, вшивый тупица! Старина Брен давно заслужил право входить в саму Золотую бухту под алым флагом, а не красться вот в эту гнилую лужу под покровом ночи.

– Но это точно его корабль, чтоб мне всю жизнь ходить на четвереньках…

– Смотри, какая у него осадка. Сидит по самую ватерлинию, как это бывает, когда в трюме дубленая кожа или добрая сейморская солонина. Не иначе, торговый. С чего это военному каперу так садиться в воду, как немытой сельской девке в корыто? Это торговый корабль.

– Ты ослеп, Ялинек? Какой торговый? Ты что, не видишь, что у него пушечных портов больше, чем у тебя волос на спине? Но это точно его корабль, накажи меня Илу Серый! Э-э-э… что-то у меня сердце пошаливает… Оррр!

– Тсс! Не ори, как последний пьяница из трактира «Баламут»! Что ты верещишь? Да, вижу… Действительно – пушечные порты… Капитан Бреннан… Но зачем орать, Пшистанек? Не хватало нам того, чтобы сбежалась портовая стража.

– Стража? В этот час, в такую непогоду? Эти бездельники давно уже упились вдрызг. Зачем им тут открывать хотя бы один глаз? Знают, что в такую ночь ни один идиот не объявится на рейде.

– Ну… Капитан Бреннан далеко не идиот.

Пока шел этот замечательный разговор, двухмачтовое судно уже пришвартовалось к пристани. Матросы выбросили за борт простой дощатый трап, который через несколько секунд просел под огромной тяжестью.

Тот, кто заставил согнуться мощные доски, был непомерно высок и массивен. Каспиус Бреннан-старший казался сработанным из двух разнородных частей, совершенно не подходящих одна к другой. Острые черты лица, ястребиный нос, четко очерченные высокие скулы и массивный подбородок были словно изваяны гениальным, но нерадивым и склонным лениться скульптором. Нерадивым – это потому что после создания этого выразительного лица, горе-мастер не удосужился высвободить из каменной глыбы ни шею, ни линию плеч. Ни четко очерченный торс, ни талию.

Голова торчала прямо из туловища. В черных глазах всколыхнулось мягкое матовое пламя, когда капитан Бреннан увидел на пристани закутанную в белый непромокаемый плащ фигуру.

– А это еще кто такой? – зашевелилась неугомонная парочка, сидящая на крыше портового склада.

– Хы-хы! Белый-то плащ? Офицеры из Охранного корпуса короля не привыкли прятаться. Протри глаза, Ялинек.

– Правда, забавно, старина? Личная охрана главы государства ошивается по портовым закоулкам, рискуя не вернуться во дворец.

– Посмотрел бы я на кретина, который рискнул бы испачкать эту белую ткань…

– Ну, из-за угла… Мало ли бывало…

Человек, о котором говорили два досужих соглядатая, действительно не счел необходимым скрыть знаки различия Охранного корпуса. В боковых разрезах длинного плаща поблескивали темно-серые узкие сапоги со шпорами. Голову перехватывала темно-синяя повязка с золотым кантом.

Он спросил у капитана Бреннана:

– Привез?

– Как обещал.

– Где?

– С собой. Вез трофей в своем личном сундуке под замком.

– Наверно, все это время тебе снились не слишком приятные сны, капитан, – саркастично ухмыльнулся человек в белом плаще.

Грузный капитан не ответил. За его спиной возник худощавый парень в черно-серой матросской блузе и молча передал ему узел, в котором угадывались контуры небольшого округлого предмета. По прочной ткани расползались странные белесые пятна, и передавший груз молодой человек мог бы рассказать о характере этих пятен.

Это были кристаллы инея.

Но худощавый парень в матросской блузе так же, как появился, без слова и звука растаял за мощной спиной Бреннана-старшего. Тот, что в белом плаще, принял узел из рук капитана и двумя взмахами тонкого кинжала располосовал заиндевевшую ткань.

– Крепко прихватило, – сказал он, беря левой рукой, затянутой в тонкую перчатку, ребристую металлическую капсулу размером с кулак взрослого крупного мужчины. На одном из ребер капсулы стоял причудливый зигзаг и под ним – блеклые письмена, похожие на измученных, изувеченных, подползших совсем близко к смерти паучков.

– Крепко прихватило, – повторил человек в белом плаще, поспешно вкладывая предмет в поясную кожаную сумку.

– Этот чертов иней не таял даже тогда, когда в пазах плавилась от пятидесятиградусного зноя смола, – угрюмо отозвался капитан Бреннан. – Ну… Теперь ты.

Посланец вытащил из-под плаща продолговатый жестяной футляр, перехваченный серебряной спиралью, и протянул капитану Бреннану. Тот повертел в пальцах и медленно вытянул из футляра свиток. Несколько дождевых капель тотчас расплылись на плотной желтоватой бумаге.

– Не пачкай королевский герб. Тут все как положено, – с легкой укоризной откликнулся тот, что в белом плаще. – Если нам удастся осуществить задуманное, мы встретимся с тобой в другом месте и при других обстоятельствах. Но расплачиваться с тобой буду уже не я.

Капитан Каспиус Бреннан прищурился:

– Что ты имеешь в виду?

В смехе его собеседника сквозили холодные металлические нотки. Капитан подался назад и мгновенным, едва уловимым для глаза простого смертного движением выхватил короткий морской кортик. Работала только левая рука, сам Бреннан остался недвижим.

Человек в белом плаще покачал головой:

– Да нет, что ты! Я вовсе не имел в виду наемных убийц. Да и какой идиот согласится принять заказ на капитана Каспиуса Бреннана, новую грозу Омута?

Старина Брен облизнул губы и выговорил:

– Грозу… На твоем месте я не стал бы поминать те края так часто. Там совсем другие грозы.

– Хороший каламбур. Хотя ты прав. Ну, ладно… – Человек в белом плаще помедлил, прощупывая сквозь телячью кожу сумки округлый бок капсулы, и все-таки спросил:

– Кто-нибудь остался жив и в своем уме? Одного я видел, того, кто передавал тебе груз. Но одного.

– Ты же знаешь, что экипаж шел со мной на верную смерть. Большинства из них на борту уже нет. В кубрике лежат в гамаках связанными три матроса. Я отдам их в дом скорби и заплачу за них вступительный взнос, а там уж видно будет.

– Три свихнувшихся матроса – это понятно. Я спрашивал о живых и невредимых.

– Есть один. Мой штурман.

– А, этот самый? Наверно, в дом скорби его не возьмут, – медленно процедил человек со знаками Охранного корпуса. – Раз уж он в здравом уме и твердой памяти. А память – штука беспощадная и хранит в себе то, что лучше бы забыть. Но не получается, а Омут – о, это незабываемо!

– Я просил не говорить так. Тем более что в тех местах более употребительно слово Цитадель.

– Неважно. Память не обмануть. Тебе придется умертвить твоего штурмана. И немедленно.

– Не получится. Это мой сын.

– Вот как? Конечно, это определенно меняет дело, но тогда тебе придется поручиться за него, капитан Бреннан. Впрочем, я думаю, ты уже сделал это.

– Я поручусь за него. Только и ты, почтенный, должен дать мне слово, что не произойдет ничего дурного ни со мной, ни с моим сыном, ни с теми, кто нам близок. Ни мор, ни яд, ни сталь меж ребер… Иначе… иначе – ты меня знаешь.

Тот, что в белом, отвечал с полной серьезностью:

– Как я могу дать такое слово? Такое обещание требуй у судьбы.

– Я и так слишком много ее искушал. И само то, что я вернулся живым и привез тебе то, что ты просил… Из самого сердца Омута…

– Отец, ты обещал спросить у него, что мы везли, – прозвучал голос Бреннана-младшего, и парень в черно-серой блузе снова попался на глаза офицеру Охранного корпуса (или тому, кто в эти белые одежды рядился).

– А ты еще за него поручился, – усмехнулся получатель леденящего пальцы груза.

– Я… имел в виду, что мы должны знать, за что рисковали жизнью, за что сложили головы наши люди. – Юноша побледнел и скрипнул зубами. В носу лопнул сосудик, и из левой ноздри потянулась медленная, тягучая струйка – словно и ее прихватило мертвенным холодом, струящимся от капсулы. – Я не могу…

Капитан Бреннан тяжело задышал. Заколыхался всем своим массивным корпусом, и его здоровенная пятерня оказалась на затылке сына. Он швырнул того на палубу судна, как котенка. Человек в белом плаще невозмутимо следил за его действиями, сложив руки на груди.

– О! Я вижу, ты хорошо за него поручился, – констатировал он.

Бреннан-младший лежал на палубе с разбитым в кровь лицом и даже не пытался подняться. Ему вдруг показалось, что в каждой вене, в каждой артерии его тела вдруг перестала течь живая алая жидкость. Ему почудилось, что она, эта молодая кровь, вдруг стала тяжелой и ядовитой, как ртуть. Медленной, как остывающая равнинная река по осени, – когда текут в нее мутные потоки, подбитые по краям первым льдом. Перед этим ощущением отступила даже острая боль в виске и разорванной щеке.

– Гляди!.. – приподнял голову один из двух соглядатаев. – Блюет! И с морды кровь течет…

– Когда б тебя капитан Каспиус Бреннан так швырнул о шканцы, ты б и вовсе сдох, задница… Пшистанек! Эй, ты, отродье оборотня!

Лицо Пшистанека, широкое, добродушное, покрытое почти бесцветным сероватым пухом, перекосилось. Он поднялся в полный рост и встал на коньке крыши пристанного пакгауза, рискуя обнаружить себя и своего товарища. Он стоял и шатался, хватая влажный воздух перекошенным ртом.

Пшистанек не чувствовал, как дергает его за рукав Ялинек. В пятидесяти шагах от него корчился на палубе Бреннан-младший, и медленно гасло зеленоватое сияние, окутывающее судно. Казалось, его осадка стала еще больше – на локоть, на два, на три. И шипела, шипела у бортов белая вода.

Капитан Каспиус Бреннан был очень храбрым человеком, но он не стал оборачиваться, чтобы увидеть эту белую воду. Он стоял спиной к бухте и смотрел куда-то поверх плеча того, кто стоял напротив.

В этот момент откуда-то неподалеку, от близлежащих портовых строений, донесся крик – один, хриплый, напитанный скорее удивлением, чем страхом, и вслед за ним второй – теперь уже душераздирающий, полный боли, ужаса и тоски. В косых струях дождя увидел капитан Бреннан маленькую пошатывающуюся фигурку, приближающуюся со стороны старого пакгауза.

Маленький рост, длинные, едва ли не до колен, руки и мокрые мохнатые уши, торчащие из-под отброшенного назад капюшона, неопровержимо свидетельствовали, что на место событий пожаловал представитель самой несносной расы под светлым небом Альгама и Кесаврии – брешкху, или попросту брешак. Его блуза была густо перепачкана в грязи. Так, словно он в ней извалялся нарочно. Это неудивительно, ведь Пшистанек (конечно, это был он) упал с крыши пакгауза в самую грязную портовую лужу.

Он поравнялся с офицером Охранного корпуса, обошел его сбоку на полусогнутых ногах. И вдруг упал. Уже лежа на спине, он поднял руку с растопыренными пальцами и несколько раз попытался ухватить что-то невидимое, назойливое, словно кружащееся прямо над ним. Человек в белом плаще смахнул с края белой одежды несколько ошметков грязи, попавших на него при падении брешака, и произнес:

– Удушье. Не иначе сердечный приступ. Не торопись! – наклонил он голову навстречу капитану Бреннану, стронувшемуся было со своего места. – Ему не помочь.

Рука брешака, зависшая в воздухе, дернулась и упала, как отвалившаяся ветвь старого дерева. Несколько раз дрогнули посиневшие губы. Капитан Каспиус Бреннан сказал:

– Я его знаю. Это Пшистанек из Угурта, он служил у старого барона Армина.

– Как ты их отличаешь? – равнодушно ответил человек в белом плаще. – Для меня все брешаки на одно лицо. Интересно, что он тут делал. В такую погоду эти ленивые бездельники и носа за порог не высунут.

– Мне уже доводилось видеть, как они умирают вот так, – тихо отозвался капитан Бреннан и, кажется, добавил еще что-то, но громовой развал в бурном небе над пристанью начисто заглушил его слова. А может быть, и не говорил он ничего вовсе. – Брешкху очень чувствительны к разного рода магии и сами, как считается в отдельных кругах, не чураются примитивного колдовства.

– Ты это к чему, капитан?

– Его притянуло сюда то, что я тебе привез. Я уверен в этом. И это должно быть что-то запредельное, если у этого бодряка-брешака, который мог в жару выпить самую жуткую бормотуху, какие-нибудь двадцать кружек крепкого и мутного боррского эля… вдруг разорвалось сердце.

– Да, это оно, – подтвердил его собеседник. – Это сердце. Молись, чтобы оно не подвело и тебя!

Он огладил кончиками пальцев сумку, утонувшую в складках плаща и хранящую в себе капсулу из Омута. Закрыл глаза. Если бы так не текло с небес, то капитан Каспиус Бреннан увидел бы, как на лбу посланца густо выступает пот. Если бы не поднимающийся от воды туман, который на глазах становился все более густым, капитан Бреннан разглядел бы, что бесстрашный офицер Охранного корпуса короля боится не меньше.

Человек в белом вскинул обе руки. Он направил раскрытые ладони на «Кубок бурь», и борта судна затрещали.

Заскрипела и прогнулась палуба. Натянулся и, крикнув, на высокой ноте лопнул фал, и полотнище стакселя заметалось под ветром, избивая мачту и реи.

– У тебя на борту оставался и другой груз… – пробормотал встречающий.

Судно разом вырвалось из воды, изменив осадку на несколько локтей – словно неподъемный и опасный груз, лежавший где-то там, в трюме, под кожами и брезентом, в один присест сбросили за борт. Человек в белом широко расставил ноги. Его качнуло, и он мог упасть прямо на тело бедняги Пшистанека, но удержался.

– Прощай, капитан, – наконец сказал он и удалился широкими неверными шагами, слегка подволакивая левую ногу. Это совсем не походило на ту горделивую поступь, которую явил он при своем появлении в этом глухом и унылом месте, не подобающем воину из лейб-гвардии короля…

Капитан Бреннан присел на корточки рядом с телом брешака Пшистанека и, вытянув из рукава булькающую кожаную флягу, сделал два отчаянных глотка. Его черные глаза быстро помутнели. Его окровавленный сын перепрыгнул с борта шхуны, облегчившейся столь стремительно и странно, и склонился над отцом и над трупом случайного свидетеля:

– Отец?! Как ты? Судно как будто на пару тысяч стормов облегчилось!..

– Мне-то что, – не поднимая лица, глухо откликнулся капитан Бреннан. – А вот ты запомни этот день. Потому что, чую я, тебе еще придется вернуться.

– Куда?

– Туда, откуда мы привезли этот груз. В Цитадель, за Столпы Мелькуинна. А может, и еще дальше. – Капитан Бреннан опустошил флягу и, швырнув ее наземь, повторил:

– А может, и еще дальше…

Нет нужды говорить, что второй свидетель этой встречи на пристани, брешак по имени Ялинек, уже был далеко: он драпал со всех ног, его прыти не умерило и то, что он упал уже дважды, разбил оба колена, а также вывихнул руку. Он добежал до своей каморки и, упав на топчан, накрылся с головой тяжелым колючим одеялом. Болела рука, мучительно ныли колени…

«Это что! Счастье, что они не добрались до сердца», – успел подумать Ялинек и потерял сознание.



Часть первая

Дети надежды

Знание – огромный гнет. Готов ли ты взять на себя сверх того, что можешь снести?

Из Государственной Иерархии знаний тайных и явных (надпись на корпусе Королевской библиотеки Альгама и Кесаврии)

Глава 1

Любопытство с привкусом крови

За четыре года до основных событий

– Тише, – сказал первый.

– Что ты орешь? Тише! – прервал его второй.

– Ну так я сам и сказал… тише!

– Вот и я говорю.

Темная тропа, мягкая, узкая, сама угодливо стелилась под детские стопы.

– Мальчики, давайте остановимся, передохнем, – вступил третий, совсем тонкий голос. Судя по всему, принадлежавший девочке.

– Вот оно, старое дерево. Нужно обойти вокруг него три раза против солнца.

– Но солнца не видно!

– А ты что, не знаешь, как и в какую сторону оно ходит по небосклону?

– Считаем круги!

Три фигурки выстроились в ряд.

– Раз!

Огромная крона дерева растрепалась под порывом ветра.

– Два!

Заскрипели под чьей-то ступней сухие сучья.

– Три!

– Ничего не изменилось, – сказала девочка. – Это правда работает?

– Кажется, стало заметно холоднее… – после повисшей паузы проговорил первый. – Да, правда. Жи-Ру не врал…

– А скоро мы увидим этих… ваших… которых ты выдумал? – быстро спросил второй.

– Если ты думаешь, что я шутил, когда говорил о суррикенах, то ты ошибаешься, – после небольшой паузы сказал первый.

– Очень я испугался каких-то там… страшилищ-недоростков! – Второй воодушевился и подпрыгнул. – Их, наверно, и на свете не существует, а так, россказни… Хотя… Хотелось бы уже повстречаться с… Кхм… Там, наверно, и кроме этих твоих суррикенов чудес хватает. Мне тут рассказывал один бывалый мореход, что Малая башня изнутри на самом деле огромная, как если бы ее надули, а снаружи не было видно, – продолжал второй, явно стараясь произвести впечатление на девочку, прислонившуюся к морщинистому древесному стволу. Та прижала рукой взлетевшие от ветра волосы и повязала их ленточкой. – И этот… э-э-э… старый корабел, который на своем веку понюхал все соленые ветра, сказал, что тут, в Малой, водятся чудовища из Омута.

– Да ну? Прямо из Омута? – насмешливо уточнил первый мальчик. В его голосе звучали иронические нотки. – Вот так прямо из самого из Омута?

– Ага! – хвастливо подтвердил второй и выкатил грудь.

– А, часом, эти чудовища не из «Баламута», а? Таверны, в которую время от времени заглядывает твой добрый мореход? В последний раз, когда опекун Армин уезжал в город по делам, твой старый корабел, кажется, загремел именно в «Баламут», да? В тот трактир, где вместо вывески – скелет одного из постоянных посетителей? Этот твой морепродукт там так набрался… опыта дальних странствий, что его потом втроем на телегу грузили.

– Что? Ты думаешь, что мне рассказывал… повар Жи-Ру? Он? Так, что ли? – снова петушком подскочил хвастливый второй. Впрочем, даже в прыжке он, приземистый и кривоногий, доставал первому разве что до груди.

– Ну а кто же еще? – пожал плечами ироничный. – Владетель Корнельский? Нет! Его доверенный ланзаат[1], кесаврийский ученый маг Астуан Пятый? Да боже упаси! Или хотя бы добродетельный барон Армин, мой добрый опекун? Ни в коем случае. Значит, пузатый болтун Жи-Ру. Больше некому…

– Мальчики, хватит ссориться, – подала голос девочка и высвободила свою точеную фигурку из грузной тени старого дерева. – Мы обошли вокруг ствола три раза против хода солнца. Вы же говорили, что иначе нам не попасть на Язык Оборотня. И что? Мы пойдем к башне или нет? Или вы, может быть, боитесь?

Высокий и ироничный промолчал, лишь заломил кисти в запястьях до легкого хруста в одном из них. Девочка вздрогнула. Маленький и хорохористый подпрыгнул, как укушенный. Он заговорил так быстро, словно опасался, что его перебьют и уже больше не дадут взять слово никогда:

– Разве вам неизвестно, что я наполовину брешкху? Наша раса никогда ничего не боится. Мы можем только… э-э-э… любопытствовать. Любопытствовать и предполагать, что же будет дальше. Вот и все. Какой там еще страх? Знать такого не знаю! Да идем! Уверен, что если мы встретим там порождение Омута, которому надоело сидеть в толще воды и которое решило обосноваться на суше… то… то… – Он лихорадочно подбирал слова и наконец нашел: – …то мне будет, что ему с-ссказать!

– В этом я нисколько не сомневаюсь, – улыбнулся первый. – Ну, пошли, что ли… До моря еще шагов сто.

Когда они преодолели еще полсотни шагов и вышли на косогор, то увидели то, что искали: башню.

Малая Астуанская башня располагалась на высоком обрывистом полуострове, который господствовал над большим заливом, уютно чувствуя себя там, как язык в пасти. С одной стороны этот залив ограничивала гряда острых, опасных, изъеденных солью скал; с другой стороны берега имели принципиально иной характер, и накатывавшие волны разбивались о влажный, покатый и дружелюбный, как лоб евнуха, глинистый массив.

Полуостров, на котором высилась Малая Астуанская башня, носил неласковое название – Язык Оборотня. Язык тот был шершавым, глыбистым и придавленным у самого основания древней каменной стеной с бойницами, с большими коваными воротами. Эта преграда стояла на пути каждого, кто умудрился дойти до этого места. Знатоки утверждали, что та стена в пять локтей толщиной, перевитая ядовитым плющом и незыблемая вот уже несколько веков, не первое, не последнее и далеко не самое серьезное препятствие на пути любопытствующих узнать, что же там такое деется в Малой башне…

Любопытным, сунувшимся на опасную тропу к башне, на троих было примерно столько же лет, сколько собачьим головам на решетке ворот – литым барельефам, которые установил предыдущий хозяин. Это было примерно полвека назад…

– К воротам не пойдем, – сказал маленький брешак. – Лучше перемахнем через стену. Я знаю одно место… Пролом.

– Я тоже его знаю.

– Мальчики, ведите уж… А то пока даже и не страшно. Я, правда, ни разу тут не была.

– Да мы сами тут всего третий раз. И, кроме нас, тут никто из нашего городка и не бывал.

– А Жи-Ру?

– Ну, еще он… Может, еще кто-нибудь, – нехотя признал высокий паренек. – Тебе точно не страшно?

– Нет, – несмело отозвалась девочка.

– Страшно и не будет, – влез низенький. – А нам, брешакам, страх вообще неведом. Правда, мне он неведом наполовину… я же полукровка…

Бормоча это, маленький болтун приблизился к выщербленной серой стене высотой в девять или десять его ростов. У ее подножия недружелюбно молчала тьма. Под редкими порывами ветра выхватывались из этой тьмы ветки разлапистого кустарника, похожие на руки утопающих. И снова исчезали.

Сощурившись, маленький хвастун смотрел на жалкий серпик луны.

– Освещение сегодня не очень… Хорошо, что мы, брешаки, хорошо видим в темноте… Но я ведь полукровка… и…

Высокий молча пошел вдоль стены и наконец оказался возле едва заметного пролома, затянутого паутиной и густо заросшего колючим кустарником. Два взмаха узкого и изогнутого, как молоденькая луна, ножа – и открылся лаз. Оттуда пахнуло сыростью, мхом и смертью.

Обоняние не обмануло высокого: он поднял жестяную створку маленького фонаря и в зыблющемся желтом свете увидел труп какого-то животного, похожего на ящерицу-переростка. У основания острого гребня зияла глубокая рана, в которой кишели паразиты.

– Суррикен…

Девочка сдавленно вскрикнула.

– Рано, – пробормотал маленький брешак, – рано кричишь. Вот когда очутимся в башне – тогда… А это… Это кто?

– Эта тварь называется гребенчатый калидекстр… – отозвался высокий. – Только очень маленький какой-то. Я читал, что эти твари высотой в три человеческих роста.

– Ага. Калидекстр. Ну да. Точно! – Маленький хлопнул себя ладонью по лбу, как будто только что вспомнил имя хорошего знакомого. – Мне что-то рассказывал повар Жи-Ру… Хотя при этом он всегда говорил, что этих… как их… ка-ли-декстров не существует в природе… Что это… вр-р-р… бабкины сказки… Или что-то наподобие. Или не Жи-Ру говорил…

Тем временем высокий подросток рывком вытащил труп животного из пролома и, оттащив в яму, забросал ветками.

– Все. Можно идти, – сказал он.

Девочка колебалась и кусала губы.

– Да что вы? Мы еще можем вернуться домой, где тепло и вкусно, и поиграть в шары, что ли, – сказал высокий с едва ощутимой насмешкой в голосе. – Точнее, вы…

– Идем… – прошептала она и неожиданно для самой себя первой проскользнула в лаз. Нестерпимое зловоние шибануло в нос и перехватило дыхание, голые девичьи щиколотки обняла какая-то жижа. Но уже через три биения сердца ошалевшая от собственной смелости девчонка вырвалась на вольный воздух по ту сторону стены.

Через несколько мгновений все трое стояли в начале длинной аллеи, засаженной рододендронами и акациями. Нежный их аромат разительно контрастировал с миазмами лаза и щекотал ноздри.

Маленький брешак смешно сморщил нос и чихнул.

Аллея упиралась в фонтан, обнесенный высоким, почти в рост взрослого человека, каменным бортиком. Над кругом фонтана возносилось тусклое серебро водяных струй. Сотню шагов до каменного сооружения трое любопытных подростков прошли на цыпочках – так, как будто боялись потревожить чей-то покой. Они переглядывались. Они обменивались взглядами, в которых сквозили немые вопросы:

«Кто там шуршит в кустах?»

«Тебе лучше не думать об этом. Тебе лучше не знать этого, девочка».

«А, эти суррикены, чудовища-недомерки, которых вы обещали мне, мальчики?..»

«Мы уже видели одного, совсем маленького, совсем неудачливого. Мне показалось, что тебе вполне хватило…»

Шаг за шагом они приближались к башне. Вот миновали фонтан. Вода в нем кипела, и сноп брызг лег на лицо маленького брешака, когда он запрыгнул на бортик фонтана. «А ты действительно ничего не боишься?..» – донеслись до него слова его высокого спутника, и в тот же самый момент из черной воды, из свившегося тугими жгутами водоворота рванулась прямо к мокрой мордочке маленького нахала отвратительная змеевидная голова на лаковой шее. Брешак смотрел в немигающие мертвые глаза гада, на серебристый белый треугольник на горле прямо под нижней челюстью.

Тварь осклабилась. С клыков текла тягучая желтая жидкость. Завороженный, глазел на нее маленький путешественник.

Высокий рванулся и одним движением столкнул незадачливого брешака с ограждения фонтана.

– А-а-а-а!.. – начал было тот, но тотчас же его рот был запечатан узкой ладонью высокого.

Тварь поднялась над контуром бортика. Она уже перегибалась через него, показывая покатые плечи и прижатые к груди когтистые лапы, с которых капала слизь.

Девочка застыла на месте. Она, впрочем, не успела даже испугаться, потому что змеевидная голова чудовища качнулась назад и исчезла. До ушей подростков долетел сухой и хлесткий звук, похожий на тот, с каким ломается под ногой мертвая ветвь.

Плеснула в фонтане вода. Высокий негромко произнес:

– Он, наверно, испугался нас больше, чем мы его…

– Да ну?!

– Я точно говорю. Суррикен.

– Я не о том… Оно-то, может быть, и испугалось, а вот я и не думал бояться! – запальчиво возражал кому-то маленький. – А надо вам сказать, что мы, брешаки, не можем… Мы никогда не боимся…

Хвастуна не стали даже дослушивать. Инцидент с чудовищем из фонтана стал той последней каплей, после которой страх становится утомителен и постыден. Подросткам, попавшим на Язык Оборотня, надоело бояться.

Так что весь следующий путь через сад, за кронами деревьев которого виднелся громоздкий серый массив Малой башни, занял лишь пару минут. Это время было бы и еще меньше, не наткнись хвастливый брешкху-полукровка на хищное растение, стреляющее маслянистыми иглами и хватающее за запястья длинными колючими побегами.

Впрочем, высокий двумя энергичными движениями освободил своего незадачливого собрата. С его тонких пальцев сыпалась серая пыльца, похожая на пепел.

Брешак деловито отряхнулся. На разодранных руках алели длинные неглубокие порезы.

– Это что! – бодреньким голосом заявил он. – Вот если бы нам попалась стоглаз-трава, тогда было бы плохо. Это любимый цветок Предрассветных братьев. Я слышал, что если глядеть на лепестки стоглаза дольше, чем пять ударов сердца, то ты станешь рабом ордена… Ры… Ро…

– Ну это-то точно чушь. Стоглаз!

– Ра… Рры… ма… – не оставлял своих попыток брешак.

– Рамоникейя, – тихо выговорил высокий. – Мне шепотом рассказывали, что Предрассветные братья собраны в орден Рамоникейя, что в Черной Токопилье. И потому совершенно необязательно упоминать их вот здесь…

– А что будет?

«Ты лучше спроси, что было бы, если б меня с вами не случилось, дурень!» – мгновенно родился ответ, но ни единого звука не слетело с губ высокого паренька. Он шагнул в густые заросли плюща, нагло лезущего в лицо, и через несколько мгновений коснулся ладонями отвесной стены. У самой земли она поросла мхом, эта старая стена, по ней раскинулась сеточка тонких трещин и проступили белесые соленые пятна. Но все равно от нее веяло чем-то грозным, как от сомкнутых до поры глаз сторожевого чудовища.

Из кустов, сопя, вышел брешак. За его спиной вынырнуло бледное, но заинтересованное лицо девочки.

– Мы полезем по этой стене? Я слышала, есть заклинание, которое позволяет, как паучок, взбираться… и…

– Никаких заклинаний не существует, – перебил ее высокий. – Мы взойдем наверх и так, без этих ваших!.. Главное, держитесь за мной. Смотрите только на меня. Не по сторонам, не назад – только на меня!

Стена плюща вдруг затрепетала за спинами подростков и вздулась пузырем. Один за другим лопались стебли. Маленькому брешаку показалось, что теплая волна чьего-то натруженного, бесшумного, напитанного запахами сырого и чуть подгнившего мяса дыхания коснулась его шеи, дотянулась до его мокрой спины.

– Я же сказал: не оглядывайся!.. – донеслось до него злое шипение высокого. – А ты на первом же шаге не слушаешь!

Осадив своего маленького хвастливого товарища, высокий искатель приключений извлек из кармана, размотал и ловко закинул на башенный выступ узловатую снасть, к которой был привязан трехглавый крюк.

Царапнуло по древнему камню молодое железо. Веревка с узлами дернулась несколько раз и натянулась.

С удивительной легкостью паренек вскарабкался по отвесной стене и оказался на узком выступе, который огибал первый уровень башни.

Маленький брешак также проявил сноровку. Внизу осталась одна девочка:

– Мальчики…

Высокий стиснул зубы, удерживая слова, готовые вот-вот вырваться на свободу и окончательно растревожить ночь, смыкающуюся над головами.

Непоправимого не случилось. Все трое успешно оказались между зубцов каменной стены, примыкающей к древнему донжону. Маленький брешак не вытерпел и все-таки заглянул себе за спину, туда, в бойницу верхнего яруса, откуда открывался вид на темный сад с каменным фонтаном. Он успел увидеть несколько цепочек огоньков. Ему почудились снопы бледного света, вытягивающегося из хищного кустарника… Красные точки, попарно вонзающиеся в полумрак.

Рука его высокого спутника сорвала брешака с облюбованной позиции.

– Я же тебе говорил!

Но в этот вечер в Малой Астуанской башне говорил не он один.

Если бы эти трое только могли представить, какие последствия возымеет эта естественная юношеская потребность – проникнуть туда, куда не зовут. Туда, куда запрещено. Куда не попасть напрямую, просто идя по тропинке. О, если бы трое подростков знали, кто собрался тут, в темном, гулком зале на втором ярусе главной башни! Если бы подозревали, чьи голоса будут разлетаться по углам, чьи тени будет завороженно вбирать тьма…

Но довольно. Тут был хозяин всех земель от побережья до Тысячелетней реки Тертеи – владетель Корнельский. Тут был кесаврийский маг Астуан V, держатель Алой сотни, самое имя которого произносилось шепотом между ударами сердца. Тут был лорд-протектор Охранного корпуса, глава королевской гвардии, знаменитый сэр Милькхэм Малюддо.

С менестрельских хоров, куда пробрались не в меру любопытные юнцы, было отлично видно и огромный дубовый стол с возвышением, за которым сидели четверо мужчин; и большой камин с алыми угольями, с которых стекало ленивое пламя. И брошенные наземь серые дорожные накидки, и стоявший у камина массивный желтый котел. Пустой, как высохший череп с отсеченной крышкой.

Владетель Корнельский был мрачен. Его собственный череп гудел как растревоженный улей. Время от времени грузный аристократ проводил всей пятерней по влажному лбу. На виске билась натруженная синеватая жилка, похожая на издохшего червяка. До него доносились негромкие слова Астуана, которые, впрочем, предназначались не ему:

– Катастрофа ближе, чем мы думаем. И мы пока не знаем, что делать. На этот раз нас ожидает не прямое противостояние, не война с открытым забралом. Мы даже не знаем, в глаза каких исчадий Омута нам нужно будет взглянуть, чтобы не допустить катастрофы.

– В самом деле? Вы же говорили, что все расчеты дают почти вековой резерв, – возник звучный баритон. Он принадлежал четвертому из собравшихся в пустом зале Малой башни.



– Ну… Это были не те расчеты. Тем более все наши люди, в частности ученые Алой сотни, знали, что цифры лгут, – сказал Астуан. Его высокие, четко очерченные скулы дрогнули. – Это говорилось только для одних ушей – вашего великого отца. Он должен был уйти в мир иной со спокойной душой. Без ощущения смертельной тревоги за державу.

– У него было предостаточно других ощущений, ставших смертельными!

– Все это так. Но тем не менее… Мы должны искать пути к спасению. И нам давно известен один такой. Очень просто. Я говорю о Даре Омута. Его пора задействовать: время пришло.

Перед мысленным взором владетеля Корнельского вдруг колыхнулась стена дождя – того мутного, назойливого, много лет назад выстилавшего окна корабельной каюты мучительным серым бархатом. Дождя, который шел, когда герцог еще не носил громкого титула и был просто капитаном Каспиусом Бреннаном-старшим. Пальцы заныли от холода, казалось, так и не выцедившегося из суставов за истекшие пятнадцать лет. Та ампула, покрытая инеем… Пенный «Кубок бурь», борта, трещавшие от неведомой и чудовищной тяжести вещи, привезенной из самого сердца погибели…

– Неужели все вот так? – снова взлетел высокий баритон, и вслед за ним вскочил и его обладатель. – Герцог, а вы…

– Да, государь. Все так, – отозвался владетель Корнельский и вытер пот прямо рукавом пыльного дорожного камзола. – Все так и есть.

Государь!

На менестрельских хорах съежились трое. Замерли, припав к полу, к теплой тесаной древесине, боясь и вздохнуть. Высокий паренек, впрочем, нашел щель в рассохшемся сплошном ограждении, обводящем зал поверху, но увидел только коротко остриженный затылок и спину человека, сначала нависшего над столом и тремя сидевшими за ним мужчинами, а потом выпрямившегося во весь рост. Того, кто только что был назван государем. Короля Альгама и Кесаврии, жизнетворного Руфа-Альвуса IV Шеппиана, взошедшего на престол не более полугода назад.

Между тем, невольно повинуясь порыву короля, поднялись и трое его собеседников. Владетель Корнельский, громадный, грузный, оказался почти на голову выше далеко не самого малорослого монарха.

Он произнес:

– Я не должен говорить подобного монарху, но молчать еще преступнее. Вы многого не знаете, сир. Вы просто не успели узнать это многое. Конечно, вы слышали о Столпах Мелькуинна и Покрове?

– Только то, что это строжайшая государственная тайна, вникать в которую не следует, чтобы не потерять голову, – резко ответил Руф. – Конечно, это не касается меня, но я решил не выбиваться из общего ряда. Тем более что я всегда считал, что это этакий забавный анахронизм. Этакая условность, сродни той байке, что король Альгама и Кесаврии умеет исцелять насморк одним прикосновением к переносице… Так что я не верю и не воспринимаю сказки из бабушкиных сундуков.

– А придется, – негромко обронил Астуан. – Сэр Милькхэм, покажи его величеству, что будет, если действие Покрова ослабнет или оборвется вовсе… Покажи, что будет, если жизнетворная сила Столпов обратится в тлен!

Лорд-протектор Охранного корпуса шагнул к желтому котлу, стоявшему у камина.

Он вытянул перед собой руку, словно в раздумье разглядывая длинные, унизанные перстнями пальцы. Крепко сжал челюсти, обнажив два ряда крупных желтоватых зубов, и сунул руку в пустой котел. Раздалось хищное шипение, словно плеснули масла на раскаленный металл – и тотчас плоть начала ворочаться, вздуваться крупными пузырями, как перегретая каша над жарким огнем. Рука сэра Милькхэма Малюддо задрожала… и вдруг большой кусок мяса из предплечья оторвался и упал в котел, открывая большую кровавую рану. Кровь пенилась, она не текла ручьем, а вспухала большими пузырями и падала, увлекая за собой все новые и новые куски плоти. Затрещали кости. Обнажившаяся лучевая кость руки и фаланги кисти потемнели и вдруг стали выгибаться, одновременно удлиняясь.

С губ сэра Милькхэма Малюддо сорвался короткий стон. Астуан кивнул, и тотчас же глава Охранного корпуса вырвал изуродованную руку из чудовищного котла. Деформированные кости стали принимать свои обычные очертания. Буйно нарастала и покрывалась новой кожей плоть.

Через минуту мощная рука сэра Милькхэма приобрела прежнюю форму.

– Унеси меня черный Илу-Март! Что все это значит? – медленно выговорил король Руф. – Но это же невозможно! Иерархия знаний тайных и явных запрещает даже думать, что подобное возможно!

– Ну не королю же!

– Я, конечно, догадываюсь, в чем дело… но…

– Храбрый сэр Милькхэм только что показал вам действие так называемого Котла лжи, выполненного из особого материала, привезенного из Столпов. Внутри этого котла и совсем немного над ним не властно защитное влияние Покрова. Вы понимаете?

– И что же… – тихо, не разжимая скрипнувших зубов, промолвил король. – И что же, скоро вот так же будет… под открытым небом? Только без возможности вернуться к первозданному виду?

– Да, – отозвался Астуан V. – И не иначе. Не забывайте к тому же, государь, что полоска земли, на которой мы находимся, это дивное и тайное место, куда все мы приехали в поисках суровых ответов, именуется Языком Оборотня. Это всего лишь красивое название, но я считаю, что никаких совпадений в нашей жизни не существует и не должно существовать. Герцог Корнельский, мне кажется, что нам действительно пора прибегнуть к силе главного Дара. Что скажете, господа?

На лице сэра Милькхэма появилось едва заметное недоумение. Владетель Корнельский же сухо ответил:

– Мне кажется, сейчас это преждевременно. Нужно выждать. Еще бы несколько лет…

– Нам и так потребуется несколько лет, чтобы осуществить задуманное. Наше счастье, что мне в свое время удалось правильно применить Дар Омута. Не с первого раза, конечно… Сейчас все идет своим чередом, и нельзя резко менять правила этой опасной игры, как справедливо заметил герцог.

– Подождите!.. Постойте! – раскатисто крикнул король, и каждый смог оценить мощь государевой глотки, в том числе и те, кто таился за балюстрадой на пыльных менестрельских хорах. – Не заставляйте меня чувствовать себя дураком! Я должен уяснить, о чем идет речь!

Массивное лицо владетеля Корнельского дрогнуло. Он медленно склонился перед бледным, растрепанным Руфом и осторожно проговорил:

– Мы не можем и помыслить о том, чтобы ставить вас в двусмысленное положение, ваше величество. Мы же не враги ни государству, ни себе…

Он не успел договорить. Маленький брешак, притаившийся на хорах, вдруг почувствовал, что фрагмент старинной балюстрады с балясиной, на которую опирался незваный гость, начинает просаживаться, неотвратимо вываливаясь наружу.

Послышался негромкий треск. В нос подростка шибанула струя рыжей прелой трухи. Он смешно сморщился и, тряся головой и судорожно закрывая лицо руками, все-таки чихнул.

Владетель Корнельский поперхнулся на полуслове – словно и до него достал выброс рыжей трухи, забил глотку, шершаво осел в ноздрях. Он оскалил зубы и вскинул голову к хорам.

Именно в этот момент два пролета балюстрады вместе с переломившимися балясинами рухнули вниз, в зал, где собрались важные персоны. Собрались, как полагали они сами, втайне от всего мира.

Изогнутая лента деревянного пролета криво вспорола покров этой тайны. И обрушилась на темный паркет, разваливаясь на части. Чихая удушающей рыжей, ржавой пылью.

– Что такое? – разом прогремели несколько голосов, а высокий баритон прибавил еще и незамысловатое проклятие.

Сэр Милькхэм вскочил прямо на стол, за которым восседали еще секунду назад его высокопоставленные собеседники. С легким шипением высвободился и сверкнул в его быстрых руках металл. Глава Охранного корпуса выбросил перед собой узкое серебристое дуло «серпантина», и с него сорвалась короткая белая вспышка. Одна, и другая, и третья.

Двумя выстрелами сорвало еще один фрагмент и без того щербатой балюстрады; во все стороны брызнули щепки, и маленький брешак охнул, почувствовав, как кольнуло в правом предплечье и рукав стал темнеть, набухая от крови.

– Бежим!

– Взять!!

Эти два возгласа, один тихий и хриплый, второй с чугунными нотками истового гнева, прозвучали одновременно. Высокий паренек, одним движением смахнув кровь с распоротой щеки, с силой толкнул сначала девочку, а потом брешака. Оба скатились в лаз, через который, собственно, они и пробрались в башню. Сэр Милькхэм выстрелил в четвертый раз. Он был почти уверен, что последний заряд ушел точно в цель: наверху метнулась и, переламываясь, пропала длинная нескладная тень.

Менестрельские хоры опустели.

Король Альгама и Кесаврии, бледный, насупленный, вслед за начальником своей охраны запрыгнул на стол и, задрав голову, взглянул на развороченные хоры. Замешательство во взгляде уже отступило: Руф выглядел сосредоточенным и готовым к отпору.

– Ушли?

– Не уйдут, – коротко ответил сэр Милькхэм. Его массивный корпус качнуло взад-вперед, и он взмыл вверх, туда, где на высоте роста четырех взрослых мужчин покоилась старинная люстра о пятидесяти свечах, кованная в виде многорукого чудовища. Глава Охранного корпуса ухватился за одно из бронзовых щупалец, раскачался и перемахнул на хоры.

Задрожали, запрыгали огоньки в лапах многорукой люстры. Вырвалась одна из свечей и полетела вниз; и тут в древнем потолке, хранящем на себе следы многовековой копоти, что-то хрустнуло. Уже прадеды тех, кто собрался сейчас под огнем бронзового чудища, не знали и знать не могли, что под толстым слоем этой копоти – древняя фреска: голубое, глубокое небо, и парит в этом небе невообразимо изящное перьевое облако. В форме то ли птичьего крыла, то ли изящной дамской прически.

И вот это черное, испакощенное небо – раскололось.

Раскачивающаяся тяжелая люстра сорвалась с блока – а может, попросту разъялось одно из звеньев подвесной цепи. Огни вытянулись светящимися змейками, затрещали свечи, и тяжеленная железная конструкция грянулась оземь.

Она едва не накрыла с головой владетеля Корнельского. Если бы тучный герцог не проявил в последний момент легконогую мальчишескую прыть и не отскочил, как ошпаренный кипятком поваренок, то быть ему пронзенным этими черными, твердыми щупальцами, на конце каждого из которых раскрывался чеканный глаз.

Но получилось еще хуже.

Люстра врезалась в пол и, подпрыгнув, опрокинула и расколола Котел лжи.

Из желтого зева массивной посудины стали медленно, как кольца просыпающегося удава, вытягиваться прихотливые клубы дыма. Нежного, мягко опалесцирующего жемчужного дыма. Когда его увидел владетель Корнельский, у него задрожала челюсть. Зубы выбили судорожную короткую дробь.

Сверху, с хоров, глядел сэр Милькхэм Малюддо. Он видел нежный дым, его маслянистые кремовые переливы и проступающие под ним голые, мучительно вытягивающиеся кости людей…

Первых людей страны.

Трое любопытных убегали, не чуя ног. А в случае с маленьким брешаком – еще и рук: правая кисть онемела и обильно кровоточила, и высокий буквально на бегу перетянул ее обрывком ткани.

Вот это был бег! В голову не лезли назойливые мысли о том, что в саду, кишащем шепотками и тенями, бродят эти чертовы суррикены Малой Астуанской… Что где-то в водах фонтана сидит та тварь… Что нельзя глазеть по сторонам и даже на мгновение замедляться, чтобы восстановить дыхание хотя бы немного…

Но самое страшное было еще впереди.

Троица проскочила аллею и уже приближалась к ограде, в проломе которой лежал тот мертвый суррикен… Они не оглядывались, и потому никто из них не увидел, как над садом задрожало туманное облачко. Оно потяжелело, разрастаясь и наливаясь изнутри нездоровым фиолетовым сиянием. Тусклые отблески этого сияния упали на каменную ограду.

И тогда трое все-таки обернулись. Все разом – забыв о запретах и повинуясь единому для всех волевому импульсу.

Туча, уже закрывшая собой добрую треть сада, задрожала. Затрепетали ее белые пенные прожилки, несколько липких зеленоватых капель попали на бледные детские лица. Брюхо тучи распоролось, и вывалилась из нее громадная, подтекающая размытыми багровыми полутенями морда. По сравнению с этой чудовищной тварью тот змей из бассейна показался бы маленькой ящерицей, поднявшейся погреться на камни…

Два глаза. Темно-красные глазные яблоки были рассечены узкими вертикальными зрачками, золотыми, как серп молодой луны.

Липкий страх парализовал всех троих. Им показалось, что разом смолкли все звуки, что застыли листья сада, словно пришпиленные к невидимому контуру. Гигантская башка склонялась все ниже, и уже можно было оценить поистине колоссальные размеры твари. Высокому показалось, что из двух ноздрей чудовища исходит зеленоватый дымок. Странный слабый запах дошел до подростка, и он вдруг очнулся, выпал из гибельного оцепенения. Он развернулся, перехватывая обоих своих спутников, и поволок их в пролом.

Золотые зрачки твари дрогнули, искривляясь подобно месяцу. Однако это стало единственным движением чудовища. Неподвижное, оно наблюдало за тем, как подростки исчезали во тьме у подножия каменной стены. Впрочем, еще не перестали шевелиться верхушки кустов, потревоженных беглецами, как чудовищная голова начала втягиваться в грузную, просевшую почти до верхушек садовых деревьев тучу.

Впрочем, этого они уже не видели. Трое любопытных нашли себя на берегу бухты, далеко оставив за собой Язык Оборотня. Бока ходили ходуном. Маленький брешак клацал зубами – не столько от страха, сколько от слабости. Высокий паренек провел по щеке, и кончик пальца легко ушел внутрь и коснулся зубов.

– Насквозь, – констатировал тот. – Да еще так удачно. Еще немного, и быть бы мне без челюсти.

– Еще немного, и быть бы всем нам без головы!

– Аннабель, как ты? – быстро спросил высокий.

Девочка подняла голову. В ее больших глазах отразилась гладь залива, зарябившая под порывом ветра. Луна задрожала на воде, покачиваясь, удваиваясь; и почудилось всем им, будто глянуло из глубины бухты кровавое око Зверя о двух золотых зрачках.

Косо, свирепо взрезали эти серповидные зрачки лоно вод.

– Что… что это было? – пробормотала Аннабель и коснулась рукой плеча высокого паренька. – Что это было, Себастьян?

Тот глубоко вздохнул, помассировал виски и наконец ответил очень серьезно:

– Такого не бывает, все это блажь и иллюзия, насланная из чуждых земель. По крайней мере, такой заученной фразой ответил бы мне мой наставник. А повар Жи-Ру, на которого так любит ссылаться Ржига, – он махнул рукой в сторону маленького брешака, который, сопя и морщась, тыкал в повязку здоровой рукой, – так и вовсе привел бы какую-нибудь байку с упоминанием рецепта, как и с какими приправами надо готовить вот этого Зверя… Ладно! – выдохнул он. – Я все равно узнаю, что это за тварь и отчего она не тронула нас. Даже если окажется, что таких чудовищ нет и не может быть и что нам нужно просто проглотить пилюлю и забыть…

– Мне рассказывали, что в баронской библиотеке есть книга, которую читал… мой дядя Ялинек… – начал было Ржига, и пушок на его голове растрепался и вздыбился.

– Я думаю, едва ли кому-то из тех, кого мы знаем, доводилось слышать о Золотом Зрачке, – уверенно прервал его Себастьян. – Но я все равно узнаю. Даже если ради этого придется заглянуть туда, где рождаются прародители зла.

С надеждой и тревогой вглядывалась в его бледное лицо Аннабель. Продолжала свой тягучий танец на воде молодая луна.

И тут за спинами трех путешественников возник сухой, короткий звук. Словно хрустнула под чьей-то ногой ветка. В десяти шагах от берега начиналась полоса негустого смешанного леса, и звук шел именно оттуда.

Себастьяна как подкинуло. У девочки не успели даже искривиться губы в беззвучном крике: «Не ходи!..» – как он метнулся в темные заросли и мгновенно затерялся в темноте. Послышался треск ломающихся ветвей, чье-то шумное дыхание, потом – задушенный писк, в котором нельзя было признать голос Себастьяна.

Собственно, пищал и не он. Ветви расступились, и на берег вышли двое. Один, высокий, держал за шкирку второго – приземистого, с рваным клоком бороды и лукавой круглой физиономией. Плутовство было разлито по ней и сейчас, когда этот бородач находился далеко не в самом выигрышном положении. Себастьян дал ему мощного пинка, и бородатый скатился к береговой линии, плюхнувшись в воду спиной. Он лежал и скалил зубы.

– Аюп Бородач! – выдохнул Ржига и прибил ладонью стоявший дыбом пух на голове.

– Аюп Бородач, он самый, – хмуро подтвердил высокий Себастьян. – Шпионил за нами. Тебе чего не спится? Только не говори, что ты следовал за нами ради общего же нашего блага.

– Ты сам все сказал, – все так же по-плутовски скалясь, отозвался Аюп Бородач из лежачего положения.

Себастьян подошел к нему, схватил за одежду, встряхнул, поставил на ноги. Макушка коротышки приходилась рослому пареньку чуть выше пояса. По этой-то макушке Себастьян хлопнул ладонью и спросил отрывисто:

– Где был, что видал, старина Аюп?

– Да чтоб мне бороду на паклю пустили!. – выразительно начал тот, блестя маленькими глазками и активно работая нижней челюстью. – Ты же знаешь, что мне вменено в обязанность ходить за тобой повсюду, иначе зачем я нужен? Вот только, правда… – Аюп Бородач потупил глаза и выдавил: – Когда вы полезли за стену на Языке Оборотня, мне за вами не хватило духу… Это… Как его…

– Последовать, – подсказал бойкий Ржига.

– Во-во…

Себастьян не стал дожидаться, пока незадачливый Аюп подберет слова. Он крепко взял его за бороду, притянул эту лукавую круглую морду прямо к своему лицу, к широко расставленным темно-синим глазам, и произнес с расстановкой:

– Что бы ты ни видел – этого не было. Понятно? Ты еще должен радоваться, что я не полез в лес с рогатиной и не пропорол тебе брюхо.

– Ну, меня даже на мясо не пустишь, – с примирительной ноткой отозвался Аюп Бородач. – У меня и кровь-то жиденькая, как помои. Не то что у тебя – вон как кровища-то хлестала.

– Это все от любопытства, – хмуро ответил Себастьян и погладил рассеченную щеку. – И давайте уберемся отсюда поскорее, пока то, чего не бывает, не случилось с нами снова…

Глава 2

Следы на побережье

Он совсем не помнил своих родителей. Конечно, он знал, что они были, что они не могли не существовать. Потому что в этом занимательном мире только очень нежная близость мужчины и женщины могла породить вот такого, как он. Высокого, темноволосого и темноглазого, с тонкими запястьями, с высоким лбом. Застенчивого, юношески нескладного. То угрюмого, то веселящего всех окружающих до судорог – но и в последнем случае он редко давал себе труд даже улыбаться. Иногда Себастьян садился у узкого, похожего на бойницу окна своей комнаты и начинал представлять, какими они могут быть, – родители его одиночества.

Отец… Ну конечно, он был высок, необъятен в плечах, у него была густая черная борода, в которой запуталось сияние небес, в которой заблудились капельки холодного моря. Несомненно, у него была отменная стать и при этом отточенная пластика дикого зверя. Зажмурившись, бледный Себастьян осознавал, что на самом деле все это чушь, чушь оголтелая, и, скорее всего, был его папаша каким-нибудь мелкопоместным дворянчиком. Гордым, как демоны Омута, да нищим и голым, как дешевая соленая селедка ценой в две медные монеты. Раскидывал свое семя куда ни попадя. И за последствия его проращивания не отвечал. Так, наверно, и появился на белый свет Себастьян.

Но мальчишке хотелось мечтать о том, что все было иначе. Что может сбыться даже самая высокая, самая небывалая мечта.

Что бывают в мире чудеса.

Ему казалось, что он немного помнил свою мать. Совсем чуть-чуть. Она и была этим чудом, по крайней мере, осталась как чудо в памяти своего единственного сына: два крыла темных волос, ласково обнявшие тонкое лицо; темные бархатные глаза, растворившие в себе теплую летнюю ночь. Он помнил, как шевелились губы, легко выпуская нежные, тихие слова: «Сынок, когда ты вырастешь, ты узнаешь».

Себастьян действительно любил узнавать. Он был болен неотступной – и едва ли способной уняться даже от самого большого глотка – жаждой всего нового. Часто это было лишь легкое мальчишеское любопытство. На уровне детской шалости. На уровне веселой вседозволенности – лишь бы сунуть свой длинный нос в пыльные складки бытия.

Но порой вступало иное. Тяжелое, недоуменное чувство познания. И тогда Себастьян часами одолевал вопросами тех, кто мог ну хоть что-то ответить: и своего наставника, пыльного мэтра Карамотля, и толстяка повара Жи-Ру, а порой и самого опекуна, барона Армина. Он совал им в нос какую-то растрепанную книжку с силуэтом какой-то птицы на переплете.

Скучный, вечно простуженный мэтр Карамотль только отмахивался от вопросов типа: «Возможно ли построить такой корабль, чтобы достать до дна Омута?» или «Говорят, что близ Столпов Мелькуинна плавают огромные ледяные горы, которые не тают, даже если вокруг них кипит море?».

Мэтр бесконечно сморкался, ежился и бормотал:

– Тсс! Это все чушь. Блажь. Не слышал ни о каком Омуте. Нет такого. И какие еще ледяные горы? На такие вопросы тебе и в Школе Пятого окна отвечать не будут… Кипящее море… Тьфу! А тебя и во Второе окно не хотели принимать…

Впрочем, даже если мэтр Карамотль и захотел бы ответить на вопросы бледного и сосредоточенного Себастьяна, то едва ли смог бы. Этот длинный, тощий зануда предпочитал не поднимать носа от пыльных томов, из которых черпал свою сомнительную книжную мудрость.

Все новое и свежее вызывало у него оторопь и испуг старой девы, которую вдруг окунули в речку.

Он не любил Себастьяна и относился к нему с подозрением. Время от времени он вспоминал, что в год рождения мальчика, а также за год до этого в городке и в окрестностях пропали то ли четыре, то ли шесть девушек. Кроме того, был не рыбный год, и разорились три рыбацкие артели. Что-то в этом есть…

Мэтр Карамотль рассуждал об этом так, словно во всем был виновен лично Себастьян.

И в пропаже девиц, и в разорении рыбаков.

Эту ахинею он мог нести в ответ на практически любой вопрос мальчика.

Опекун Армин не интересовался ни вопросами Себастьяна, ни пыльными книгами с изображением птицы. Крылатые создания вообще привлекали его ощипанными и в жареном, а лучше тушеном виде.

Кстати, о еде: толстый повар Жи-Ру был куда более информативен, чем зануда Карамотль и барон Армин.

В свое время он двадцать лет отходил коком на судах его королевского величества и оттого умел отвечать на любой вопрос, не сморгнув. Помимо богатого опыта, он имел за душой семь тысяч отменных рецептов, которые щедро сдабривал вдвое большим количеством загадочных историй. Дивных и давних легенд. Страшных сказок и занимательных баек. Словом, в окрестностях не было той глупости и сплетни, которую не мог воспроизвести повар Жи-Ру.

От него-то и наслушался Себастьян…

Ну а помощник Жи-Ру, повар второй руки Ржига, быстро перенял у шефа и манеру с важным видом нести самую ослепительную небывальщину, и привычку надувать щеки. И даже разухабистую «штормовую» походку.

Вот этот Ржига и был самым близким – нет, не другом, наверно, просто приятелем Себастьяна. По крайней мере, именно он, этот шустрый и шумный ушастый парень, более остальных подходил под сомнительное определение «приятель Себастьяна».

Нельзя сказать, чтобы Себастьян принимал его всерьез. Все-таки когда рядом крутится брешак-полукровка, каковым и являлся ловкий Ржига, – сложно вообще сохранять серьезность. С другой стороны, сам Себастьян был таков, что по нему и не всегда можно было определить – всерьез он или шутит.

Так или иначе, но полукровка и Басти (таким именем-огрызком Ржига именовал воспитанника барона Армина) нашли друг друга. Вот уже три или четыре года вместе лазали по окрестностям, вместе издевались над челядью, вместе дразнили охотничьих тварей барона Армина. А однажды – тоже вместе – даже попытались пролезть в одну из астуанских башен. Точнее, в ту, Малую, на отшибе. В которую никто не мог найти дороги.

Когда об этом узнал барон Армин, он отреагировал странно. Орал, подпрыгивал, лупил глаза, вертелся и плевался во все стороны, как будто из него изгоняли злокозненного демона: «А-а-а, лопни мое чрево! Вы что, не понимаете, если узнают там! То…»

Жиденькая экспрессия опекуна была понятна: сам владетель Корнельский, хозяин астуанских башен, очень не любил, когда совали нос в его владения. Поварята на кухне болтали, что хозяин башен якобы отдал Малую в пользование барону Армину, и тот охотно принял высокую эту милость.

Конечно, это была полнейшая чушь. Но стоило, помнится, болтливому Ржиге упомянуть об этом сомнительном факте, как с проклятием, не делающим чести даже пьяному конюху, барон Армин опрокинул его тычком в грудь. И, повалив на дощатый настил, стал истово пинать ногами:

– Когда ж я тебя, отродье плешивого оборотня, научу не совать свой обляпанный золой нос не в свои дела! Кишки Илу-Марта! Пшёл отседова, а! Еще раз, и отправишься прямиком в трудовики!

Такая угроза могла бы выбить сноп искр даже из наковальни. Трудовики, или трудовые рекруты, поступавшие в распоряжение славных великих интендантов, пропадали на двадцать пять лет. Это было славное время свершений. Для многих – безо всякой иронии. Бывало и такое, что люди приходили к приземистым корпусам интендантств, притаившимся в массиве городских зданий, и сами просились в Трудовую армию. Но чаще принимали вызов о том, что надлежит явиться для несения военно-трудовой повинности, со стоическим смирением: так надо.

Понятие долга перед державой вообще было очень сильно развито у жителей Альгама и Кесаврии, подданных твердого Руфа. Они любили свою родину.

И это не шутка.

У Себастьяна и Ржиги с шутками был полный порядок, зато со смирением – куча трудностей. Понятно, что обычный послушный мальчик не полезет на Язык Оборотня. И даже не станет искать туда дорогу. Это не его ума дело – выяснять, насколько домыслы рыбаков-артельщиков о пресловутых чудищах-суррикенах соответствуют истине. Мало ли что брешут длинные рыбацкие языки? Один из них вообще рассказывал, что барон Армин на завтрак ест детские печенки, которые с большим мастерством приготавливает его повар Жи-Ру. «И, кажись, по рецепту из самой Токопильи! – глубокомысленно уточнял рассказчик. – Рецепт тот придумали в ордене Рамоникейя, а привез его, значит, в наши края сам старый Бреннан, владетель Корнельский!»

У Ржиги, который и принес эту сплетню из знаменитой таверны «Баламут», тогда еще хватило ума спросить у повара Жи-Ру:

– А правда, что ты знаешь рецепты, по которым готовят печенку?

Повар выплеснул на него ушат с помоями.

Кстати, еще неизвестно, что сделал бы сам добрый барон Армин с незадачливым брешаком в том случае, если бы он узнал, сколь глубоко трое любопытных заглянули четыре года назад за Язык Оборотня. Дело в том, что славный барон Армин даже и предположить не мог, что ребята там действительно были.

Не потешили свое детское воображение страшными сказками, а направились прямо в сердце беды.

Теперь, по прошествии такого количества времени, все трое участников похода в Малую Астуанскую башню просто предпочитали не вспоминать о нем. Как будто ничего не было. Как будто все это – мертвые и живые суррикены, черные тени и шепоты в ночном саду, камни старого донжона и алые глаза чудовища, рассеченные золотыми зрачками, – было лишь видением. Словно разговор четверых влиятельнейших людей страны, нежданно приключившийся в таком неподобающем месте, – всего лишь чей-то нетвердый пересказ из школьной хрестоматии о делах легендарных, давних, а оттого имеющих мало общего с действительностью.

Некоторые фразы из этого разговора навсегда засели в мозгу Себастьяна. Однако он не повторял их даже про себя. Зачем повторять то, что все равно никогда не забыть?..

Он отлично помнил и свое обещание, данное там, на берегу залива, под светом молодой луны: «Я все равно узнаю, что это за тварь». Теперь он не знал, с какой стороны ухватиться за это обещание, данное при двух свидетелях. Ах да… при трех. Еще был Аюп Бородач. Впрочем, единственным, кому он хотел бы дать отчет в тех словах… Точнее, единственной… Конечно, это была Аннабель.

Былая грубоватая привязанность, полудетское стремление покровительствовать ей по праву сильного – все это, кажется, претворилось в нечто более серьезное. И тут Себастьян тоже предпочитал не подбирать слов. При одной мысли об Аннабели он стискивал зубы. Вот уже года три она не жила в доме своего отца, барона Армина: он отправил ее в город к некоей тетушке Марл… э-э-э… Барл или Карл. Эта тройная тетушка, по мысли родителя, должна была дать девушке отменное воспитание.

Сам Себастьян ездил в центр их провинции крайне редко: от прибрежных поселений, где располагался дом и участок Армина, их отделяла полноводная река Тертея и два дня пути. Себастьян даже вызвался идти добровольцем на строительство моста, который возводил через эту реку пятый полк Трудовой армии: после того как мостовое сооружение введут в эксплуатацию, расстояние до города сократится втрое.

Естественно, ни в какую Трудармию он не попал. Опекун, отозвавший просьбу воспитанника из местного интендантства, очень доступно объяснил Себастьяну мотивы этого поступка:

– Черный Илу-Март и все его псы! Сожри меня жабья плесень! Я понимаю, что твои мозги годятся только на то, чтоб вбивать костыли и сваи, или что там городят эти работяги из Трудармии! Но я… Я не позволю тебе вырасти окончательным оболтусом! Да! Нет!.. Нет, я поступлю иначе!.. Ты все-таки окончишь ну хотя бы школу Второго окна… пока тебя не вышибли пинком в дверь! Это непременно сделали бы, если бы не мое доброе имя. Все ж знают, на чьем попечении ты находишься, и терпят тебя из уважения к моим сединам!

Насчет седин добрый дядюшка Армин явно погорячился: он был практически полностью лыс, а о цвете тех немногочисленных волос, что еще имелись в наличии, сложно было судить.

– В общем, так: школу Второго окна способны окончить даже отъявленные тупицы, даже те, что мелют языком на моей кухне. Я имею в виду этого недомерка Ржигу, твоего дружка. Вот этот тип точно загремит у меня в Трудармию, когда подойдет время. А ты – марш за книжки! И чего я держу тут этого заплесневелого болтуна Карамотля?

– И чего вы держите болтуна Карамотля? – с живостью подхватил Себастьян, который все это время стоял, потупив глаза, и старался иметь вид серьезный и печальный.

– Что? А?.. Да! Нет! Молчать! Не перебивай меня, щенок! И чего я держу этого пыльного старикашку, раз уж он не способен вложить крупицы знаний в твою башку? – закончил мысль опекун. – В который раз поражаюсь своей доброте! А, ты еще здесь?.. Маррш!!

Себастьяна вынесло из комнаты. Барон Армин с сокрушенным видом развел пухлыми руками и залпом выпил кружку эля.

День, который переломил жизнь Себастьяна и задал новую точку отсчета – до и после него, – начался неброско. Тускло. Бессодержательно. В ночь накануне этого бесславного дня полубрешак Ржига нарушил все мыслимые запреты и отправился в таверну «Баламут». Здесь он встретил своего родного дядюшку Ялинека – чистокровного брешкху, если вообще можно было считать чистой кровь, в которой текло такое количество алкоголя.

По состоянию сердца Ялинеку вообще не рекомендовали употреблять вино, в особенности дешевое альтеррское пойло, которым он несколько злоупотреблял последние несколько лет своей жизни. Однако он не обращал никакого внимания на эти дурацкие советы.

В ночь появления в «Баламуте» Ржиги его дядюшка Ялинек сидел в самом дальнем углу таверны и в самой предосудительной компании. Здесь были двое торговцев, высланных из центра провинции за мошенничество; два пьяных рыбака из артели Ганроута, какие-то растрепанные девицы с голыми грудями, мордоворот с неопределенным родом занятий, а также портовый вор Бубба и бакалейщица Бабба, похвалявшаяся связью с местным интендантом Трудармии.

Впрочем, на этот раз обсуждали не половую активность милой бакалейщицы. Даже несмотря на то, что все участники беседы были в приличном подпитии и то и дело прикладывались к общему кувшину с крепким бурым элем, говорили тихо, почти шепотом. Вытягивали шеи и пригибались к деревянной, заляпанной соусом столешнице:

– Я сам видел. Парни из нашей артели даже сеть порвали, когда тянули, а ведь сеть… оно… тово…

– Да, попалась нам тварь не из нашего мира… Вроде и рыба, только вот не слыхал я, чтоб у рыб были ноги… И таких зубов, как в пасти у той страшилищи, у наших берегов не доводилось видеть. Не иначе как ее изрыгнул сам Омут!

– Враки все это… Нужно у кого поумней спросить…

– У кого? Мож, напишешь самому владетелю Корнельскому?! Он-то тебе, сквернавцу, враз ответит…

– Тшшш! Что там еще было, артельный, скажи?

– Когда мы миновали пролив Мару, вся вода стала кипеть, а в глубине появились какие-то огни… Так, как если бы дно вдруг стало раскаленным! Наши шутники забросили бреденек, тот, на цепях: решили, значит, поймать того демона, который все это учинил. Если б с нами был сам Ганроут, он бы не разрешил такой отчаянной глупости. Но старшему артельному перед самым выходом занедужилось, не пошел он на промысел. А так… вытянули мы какую-то тварь с двумя песьими головами и с ядовитыми щупальцами, от них на руках кожа лоскутом сходит, ежели тронешь… Но это еще были цветочки… Вытащили мы наши посудины, чтобы, значит, почистить днище…

– А у Серого мыса, слышно, о прошлой неделе поймали в море демона – видом как волк, только без шерсти и с жабрами… – перебивая предыдущего рассказчика, встряла бакалейщица Бабба. – Рыбаки его показывали за три йодла на ярмарке в городе. Пока городской глава не велел тварь отобрать, а рыбакам – отписать бумагу, по которой те ничего не видели, не слышали, в чем и расписались.

– Ой, вру-у-ут…

– Не скажи…

– За такие сплетни могут и к ответу призвать. Дескать, разлагаешь своей болтовней, вместо того чтобы работать. А за показ неведомой твари на ярмарке можно загреметь и в штрафной полк Трудармии… Так что – чушь это, не было такого.

– Армия! Не тем она занята, не тем! Близится война с Черной Токопильей, – авторитетно заявил вор Бубба, так, словно у него были осведомители в самом ордене Рамоникейя. – Только Предрассветные братья, эти псы, могут подкинуть нам такую подлянку, запустить в наши воды всех этих тварей. Уж я знаю, я много повидал на этом свете. Испытал такое, что вам не снилось! Тьфу ты!.. Чтоб мне пропасть!

И он сплюнул прямо на локоть мясистой бакалейщице Баббе, за что получил чувствительный тычок в бок.

В свое время Бубба просидел два месяца в тюрьме. В застенок он загремел вовсе не за кражу (за это могли и повесить), а за предположительную причастность к похищению нескольких девиц из Угурта и окрестностей. До слабого пола Бубба всегда был большой охотник, но тут подозрения не подтвердились. Буббу выпустили, но с тех пор он считал себя страдальцем и, что называется, тертым.

– Какая война? Токопилья далеко, за океаном, за Омутом, – влез один из артельных. – Чтобы затевать войну, нужно хотя бы доплыть. А мы отродясь не видели тут ни одного ейного корабля.

Тут слово взял Ялинек. Этот был вдребезги пьян, однако его пивной класс был таков, что позволял участвовать в разговоре практически безо всякого ущерба для проникновения в тему.

– Близится время оно! – без обиняков объявил он. – Будут вам корабли Токопильи! Будут Предрассветные братья и прирученные ими твари! Я собственными глазами видел, как из дальних пучин Омута вернулся корабль, привезший нам погибель! Старый Пшистанек умер на месте, да и мне не быть бы живу, если б не припустился бежать! С тех пор минуло два десятка лет, и теперь точно говорю вам, честная братия: близится время оно! И чтобы выжить – одной согбенной спиной и мозолистыми руками теперь не обойтись!

Конечно, никто не собирался принимать мрачные пророчества Ялинека всерьез. Многие справедливо полагали, что таким оригинальным манером он изображает неполную вменяемость. Уклоняется от попадания в Трудовую армию. Хотя в деле изобличения симулянтов господа интенданты съели не одну собаку…

– Не верите? – возгласил брешак и потянул к себе кувшин. – А вон идет повар Жи-Ру с моим любимым племянником, гордостью семьи, и уж они-то соврать не дадут!

Все машинально обернулись в указанном направлении, а Ялинек, пользуясь моментом, ловко завладел початой посудиной с пойлом. Он единолично опустошил кувшин до дна и шевельнул ушами, облепленными реденьким серым пухом. Тем самым пухом, за который племя брешкху и получило меткое прозвание – пушистый народец.

В самом деле, в таверне появились баронский повар Жи-Ру и поваренок Ржига. Увидев, что фактически все его источники ценной информации собрались за одним столом, Жи-Ру жестом велел Ржиге следовать за ним. Усевшись за один стол с говорунами, расторопный повар мгновенно выбрал человека, более остальных внушающего доверие, и сказал:

– Вижу, ты недавно на берег сошел, артельный. Что там за баламутство бают?

Рыбак поклялся, что говорит только правду. Ко всему сказанному выше он прибавил, что не так давно артель вытащила два своих судна для кренгования на одном из многочисленных островков близ побережья Кесаврии. Островок был низок, изобиловал песчано-галечными и глиняными пляжами, удобными бухтами, а значит, был пригоден для короткой остановки. Не успели приступить к очистке заросшего днища, как налетел порывистый ветер. По всем признакам близилась буря, и рыбакам оставалось только благодарить всех богов, что она застанет их на суше, а не в открытом море. Конечно, существовала вероятность, что шторм разобьет вытащенные на берег суда. Паруса были спущены, работы свернуты, и команда укрылась у подножия холма в неглубоком гроте.

Отсюда, из грота, был отлично виден берег. Перепаханный накатывающимися штормовыми валами, он захлебывался белой пеной, озарялся вспышками молний. Наконец, утонул в полосе сплошного дождя, быстро превратившегося в ливень с градом. Буря, впрочем, оказалась быстротечна и, начавшись за два часа до захода солнца, стихла уже в ночь. Бывалые моряки под навесом из просмоленной парусины благодушно взирали на пиршество стихий – в конце концов, все благополучно, рыбацкие суда не пострадали, а непогода определенно шла на убыль.

И вот тут начали твориться странные вещи.

Сначала на берегу появились огни. Темные фигуры, облепленные плотными потоками дождя, рыскали туда-сюда. Ясно, что только крайняя надобность может выгнать человека под свирепый ливень с градом.

«Если это люди», – промелькнула мысль разом в нескольких головах.

Подтверждение этой мысли нашлось тут же. Диковинные силуэты мелькнули в свете молний, жуткие, с оскаленными мордами. Твари возникли в нескольких десятках шагов от рыбаков и пропали так же неожиданно – мужики даже не успели как следует напугаться и осенить себя охранными знамениями. Потом от самой береговой линии послышались крики, рев, прорывающийся даже сквозь шум бури. Замелькали вспышки.

Ночью рыбаки боялись даже встать с места. Мало ли какой демон вытянет свое тулово из вод?.. Большинство из тех, кто сидел этой ночью, скорчившись, в гроте, часто во всеуслышание заявляли, что не верят ни в какие сказки и глупые морские байки, пущенные малоумными. Но одно дело – говорить, а другое – видеть собственными глазами, правда?

Утром они нашли на песке следы, накрепко вбитые в глину. Это были следы подкованных сапог, и на каждой подкове красовались лилии.

Лилии… Символ злейшего врага королевства Альгам и Кесаврия – проклятой Черной Токопильи, простершейся по ту сторону океана, за Столпами Мелькуинна. За Омутом.

Но это было еще не все. Не единственные следы того, что происходило тут ночью. Рядом лежал труп какой-то невероятной твари, никем доселе не виданной. Существо размером с лошадь, с мощными короткими лапами-ластами и громадной пастью, лежало в луже собственной слизи. Часть черепа была снесена ударом острейшего клинка. Пасть светилась изнутри лиловым, вокруг распространялся запах гнилого мяса.

Разнеслись проклятия и божба. Сразу кто-то вспомнил о Языке Оборотня, легендарном месте где-то в здешних водах. Сразу всплыли в памяти бессмысленные слухи о том, что в тамошней башне выращивают чудовищ – так называемых суррикенов. Согласно действующей в государстве Иерархии знаний тайных и явных (часть 2-я Кодекса Истины), мало кто вообще имел право произносить подобные слова. Не говоря уж о том, чтобы задумываться об их истинности. Упаси светлый Боже.

Рыбаки переглянулись и разом решили: «А оно нам надо?» Чудовище сбросили в море. О следе с отпечатком лилии также было решено забыть.

И вот теперь хмель развязал язык рыбаку. А может, и не только хмель… Страх ведь так трудно подавлять без возможности поделиться им с другими.

Повар Жи-Ру зевнул с притворной скукой:

– Ну что ж? Забавная брехня. Не купить ли нам еще выпивки, ребята? Ржига, сгоняй! А то и дядя твой, – он быстро и внимательно взглянул на задремавшего у стены Ялинека, – что-то расстроился.

Нет надобности говорить, что после столь занимательной посиделки Ржига притащился во флигель, где он жил в числе прочих слуг барона Армина, в полном, так сказать, расстройстве. Во флигель его не пустили, и тогда он по налаженной с детства традиции бросил несколько камешков в окно Себастьяна.

Через минуту тот втащил не рассчитавшего сил приятеля в свою комнату и столкнул в угол, на топчан.

Однако Ржига и не намеревался спать (как то первоначально можно было предположить, исходя из его измурзанного вида и бессмысленной физии). Он попрыгал на своем лежбище, которое было всяко лучше его лежанки во флигеле для прислуги, и проблеял:

– А знаешь ли ты, Басти, что я сегодня видел?

– Что? – равнодушно спросил три.

– Точнее, слышал…

– Ну?

Ржига начал вольный пересказ слышанной в «Баламуте» истории, и без того полной неточностей, преувеличений и допущений. При этом он икал и время от времени сбивался на старую кабацкую песню: «В каком ни будь ты чине, не думай о кручине…»

Но всеми правдами и неправдами его рассказ продвигался к завершению.

Себастьян слушал очень внимательно, не перебивая, и даже позволил брешаку пропеть пару лирических куплетов.

– Мне сразу вспомнилось… знаешь что? – перескакивая от мысли к мысли и ломая строй своих и без того сумбурных рассуждений, бубнил Ржига. – То, как мы были на Языке Оборотня. Тогда, четыре года назад. Сегодня один матрос… Ну, они кренговались на островах… Словом, если они видели суррикена, то это не страшно… Мы же видели – ерунда… Мне страшно другое…

Себастьян, который слушал рассказ подвыпившего брешака довольно равнодушно и не шевелясь, в этот момент вздрогнул и поднялся на локте:

– Что?

– Мы, народ брешкху, мы такие, мы никогда не боимся, но… – сдавленно бормотал Ржига. – Мне страшно, потому что вспомнилось… Знаешь что? Помнишь? Туча над астуанским садом, эта башка с красными зенками и золотыми зрачками… Уф! А потом луна на воде и это дурацкое явление Аюпа Бородача… И ты сказал, что обязательно выяснишь, что это было. А я поверил.

Короткая лихорадочная дрожь сотрясла плечи Себастьяна. Он почувствовал металлический привкус во рту.

– Тебе же, кажется, все уже объяснил повар Жи-Ру… когда ты ему все разболтал, – запнувшись, выговорил он. – Эта его кулинарная версия, а? Помнится, он тебе даже дал рецепт блюда, после которого ты нырнул в кадку с криком: «Меня выковали! Охлажда-айсь!»

– Да, мне тогда показалось, что меня плющит, как кусок металла на наковальне. Точнее, я и почувствовал себя куском… – пробормотал Ржига. – Вот только Золотой Зрачок в самом деле был. Как я ни старался убедить себя в том, что это… ну, приснилось, что ли…

Себастьян облизнул губы. Сердце подпрыгивало, как накрытая пригоршней птица. Наконец он сказал:

– Все эти годы ты не заговаривал о той вылазке. Да и проболтался об этом всего один раз – вот тогда, своему повару Жи-Ру, но тот был изрядно набравшись и, конечно, принял все за босяцкие фантазии. Да, то, что мы видели, – этого не может быть. По крайней мере, по той шкале знаний, которую нам дают.

– Э-э-э… попроще, – пробормотал Ржига, переворачиваясь на другой бок и глубоко вздыхая. Выпустив пар, он успокоился и клевал носом. Впрочем, сейчас Себастьяну и не был нужен собеседник. Он был настроен на тревожно-философский лад и, то и дело шмыгая носом, говорил:

– Да и что я могу понять? Насколько я осознал, главное, чему нас учат, – самоуспокоенности. Дескать, вам преподали все, что необходимо для жизни, и успокойтесь. То же самое, только на государственном уровне, заповедает Иерархия знаний тайных и явных. Мы с тобой, Ржига, учимся в школе Второго окна и, по мысли наших наставников, выше и не метим… А ведь есть еще школа Третьего, Четвертого окна, Пятого, а дальше выше – есть и…

– Тебя и из Второго окна два раза едва не выгнали за нерадивость, – не дослушав товарища и уже засыпая, протянул Ржига. – То есть за вот за такие дурацкие рассуждения… особенно. Помнится, когда учителя водой отпаивали после твоего вопроса…

Полубрешак имел в виду позапрошлогодний случай на уроке естествознания. Когда Себастьян в присутствии двадцати учеников, изнывающих от желания поскорее сбежать из душной школы на морскую косу и окунуться, задал один вопрос. Спросил четко, по форме, как положено: «Всеведущий учитель! Нам ежедневно говорят о необходимости держать ухо востро по той причине, что Черная Токопилья постоянно злоумышляет против вольного королевства Альгама и Кесаврии. Но каким образом народные трибуны Охранного корпуса, которые говорят нам это, узнают о планах империи зла? Ведь известно, что прямого контакта с Токопильей не было уже несколько столетий. Считается, что за все это время ни один корабль не пересекал океан, нас разделяющий».

Прежде чем задать этот ужасающий, этот абсолютно неприличный и наглый вопрос, Себастьян молчал на уроках месяц. Учитель махнул рукой… А тут вдруг прорвало. Да еще на занятии, на котором присутствовали наблюдатели от городской магистратуры… Ох!

Наставник упал на костлявую задницу и обреченно хватал ртом воздух. С него слетел парик, обнажив гладко выбритый череп, на котором тотчас густо проступили капельки пота. Наставник выпучил глаза и захрипел:

– Счи-и-итается?! Известно? Кем? Кому? А ну… Во-о-он! – наконец перейдя к конструктивным предложениям, подпрыгнул он.

Скандал был ужасный. Ученик школы Второго окна задает вопросы, которые не позволит себе и студент Пятого окна. Даже с военно-морской специализацией. Даже с литерой А, предполагающей доступ к анналам Королевской библиотеки. Безобразие! А главное, отчего во Втором окне в голову лезут подобные мысли, печально рассуждали отцы-учителя…

Нет надобности говорить, что Себастьяна не выставили из школы только из-за вмешательства опекуна. Впрочем, добрый барон Армин и так напоминал об этом при каждом удобном, да и неудобном случае…

Сейчас, когда об этом сказал засыпающий брешак Ржига, Себастьян ничего не ответил – только обозначил на лице ничего не значащую бледную улыбку.

Догорев, потухла единственная свеча, освещавшая комнату. Но Себастьян все равно не спал до утра. Из его окна был виден участок тихого побережья и моря, разорванного лунной дорожкой. Этого света вполне хватало для бессонницы.

А потом и настал тот самый день.

Может, он и не заключал в себе ничего сверхъестественного и даже необычного. Просто с него все началось.

Глава 3

Школа пятого окна

– Едем в город! – объявил барон Армин. – Ржига, бездельник, ты что скалишься?.. Бегом в конюшню, едем в Сеймор! Скажи, чтоб готовили экипаж…

Такое заявление с раннего утра могло означать лишь одно: опекун Себастьяна проснулся в отличном настроении и жаждет больших свершений. Последний раз это обернулось стычкой с кем-то из Охранного корпуса, утопленным экипажем и отобранной рыболовно-охотничьей лицензией, так называемой «вездесущей», то есть дающей право на промысел рыбы и дичи где угодно… В столице провинции барон Армин всегда старался почувствовать вкус настоящей городской жизни. В тот раз решил половить рыбок прямо в знаменитом городском фонтане Сеймора, а потом едва не застрелил бродячего иллюзиониста.

На этот раз он взял с собой Себастьяна и Ржигу. Причем воспитанник доброго барона должен был ехать не в экипаже, а верхом. Помимо двух товарищей, барон Армин прихватил с собой двух приличных девушек из числа первых красавиц рыбацких поселений. И вовсе не для того, что немедля предположили злокозненные языки…

– Эй, Басти, ты не слышал?

Себастьян стоял у ворот. Ржига, в сером дорожном плаще и с серыми же мешками под глазами, приблизился к нему мелкими шажками и повторил свой идиотский вопрос:

– Ты не слышал?

Себастьян повернул голову и глянул поверх похмельного полубрешака. Прямой, строгий, с неподвижным серьезным лицом, он вызвал у Ржиги сначала оторопь, а потом недоверчивый смешок:

– Ты чего такой хмурый? Или ты… тово… Уже знаешь?

– Надеюсь, ты не опохмелялся? В твоем возрасте еще рано. Так что я должен слышать и тем более знать? – наконец последовал ответ.

Ржига распрямился. В его мутных глазках закопошилось вялое лукавство. Этакая хитринка с подковыркой, с дьявольщинкой.

– Твой опекун послал в город гонца зафрахтовать на несколько дней… э-э-э… значит, какое-нибудь суденышко поприличнее, но чтобы не очень дорого. Ты понимаешь? Смекаешь? Суд-но!

– Понимаю… – машинально ответил томный Себастьян.

– Это значит, что назад барон Армин намерен взять с собой… Кого? – лукаво прищурился Ржига. – Этот кое-кто уже почитай как два года в Сейморе, так что на чем попало теперь не поедет в наши края. Басти, ау! Я кому все это говорю? Я ж не повар Жи-Ру, который может разговаривать с омлетом или с сушеной говядиной!

Ошеломленный и бледный, стоял Себастьян и даже ухватился рукой за ограду, чтоб переждать резкий приступ головокружения. Да! У него потемнело в глазах, и спокойное светлое море, начинавшееся за белыми крышами рыбацких поселений, вдруг стало глубоким, синим и тревожным.

– Ты хочешь сказать, что… она… приедет, чтобы?..

– Ну конечно, Аннабель, – с удивительной легкостью подтвердил полубрешак и тут тоже пошатнулся. – Ы-ы-ы… Ох!.. Мутит. Два раза сегодня уже блевал… Мгм…

– Слушай, Ржига! Вот ты мог бы не объединять упоминания о содержимом своего желудка и ее имя? – искренне возмутился Себастьян. Его лилейную утреннюю томность как ветром сдуло.

– Да ладно! – наершился Ржига. – Когда это ты стал таким щепетильным? Помнится, в свое время мы посадили ее в бочку с медузами. Платье, кажется, ей пришлось выкинуть, оно все в вонючих синих разводах оказалось. А ноги с руками – в красных. Ты тогда не сильно-то переживал, кстати…

– Так это когда было, – пробормотал Себастьян.

Действительно, многое поменялось с тех пор, когда мальчики могли сыграть с девочкой вот такие глупые шутки; когда мальчики могли держать ее за «своего». Девочка выросла, и из той немного неуклюжей темноглазой куколки, без раздумья ступившей на Язык Оборотня, выросла настоящая красивая юная дама.

Изящная, гордая, с точеными плечами и тонким лицом. Большие темные глаза словно подсвечены изнутри лукавым, опасным огоньком – тот, кто жарким днем нырял в неизвестную и глубокую бухту, поймет. Большой, чувственно вырезанный рот сложен в легкую ироничную усмешку. Глядящая с холста молодая женщина не могла иметь с детской подругой Себастьяна и Ржиги ничего общего. Разве что угадывалось что-то сходное в высоких скулах и нежной округлости подбородка.

По крайней мере, такой изобразил ее, эту расцветшую Аннабель, на портрете, привезенном тщеславным бароном из города, нахрапистый сейморский художник. Польстил? Сильно ли? В этом Себастьяну еще предстояло удостовериться. Или, напротив, признать, что портретист все схватил верно…

Через два часа барон Армин с сопровождающими тронулись в путь. За время, прошедшее с утра, энтузиазма и дурной энергии у тучного барона резко поубавилось. Щеки обвисли, потускнели маленькие глазки, которыми он зыркал на своих спутников.

Ржига и светящийся бледный Себастьян ехали верхом. На хвосте у кавалькады всадников грузно висела карета, в которой, такой же грузный, неповоротливый, тяжелый, пыхтел и обмахивался платком сам хозяин. «Говорил, с утра надо было ехать, пока жара не пала, – бормотал он, а повар Жи-Ру, без которого барон Армин отправлялся разве что в спальню и уборную, только успевал кивать головой. – А то промешкали, теперь вот жарься тут! Отдувайся за них!»

И барон отдувался. А дорога, петляя между домиками рыбацких поселений и прудами, в которых местные разводили рыбу и промысловых медуз, между тем вынесла путешественников на простор равнины. Эта местность составляла разительный контраст с живописными прибрежными территориями. Бесконечная, убогая, безлюдная, оживляющаяся лишь грядой невысоких и слабо поросших березняком холмов где-то ближе к горизонту, равнина вогнала барона Армина в окончательное уныние. Хватив для настроения крепкого эля, он стал клевать носом и наконец захрапел.

Спустя два часа путникам попались развалины какого-то неимоверно древнего каменного сооружения, по своим размерам сопоставимого со всем рыбацким поселком. Стены были разрушены и срыты почти до земли, и только в нескольких местах взмывали в небо белые, выщербленные временем зубцы. Издали сложно было оценить поистине колоссальные размеры этих сооружений, чем-то напоминающих раскрошившуюся челюсть мифического чудовища. Тварь, размеры которой никогда и не представить, ушла в черные, жирные пласты веков; забыто имя, свершения и стать великана, и только вот эти раскрошившиеся гигантские клыки напоминают о легендарном времени, когда по земле якобы ходили Великие.

– Если бы с нами был Жи-Ру, он непременно бы напомнил, что все это строили Отцы погибели.

Себастьян, ехавший рядом с Ржигой, придержал коня:

– Чего?

– Ты просто спишь на ходу! Я от доброты душевной сообщил тебе, что, наверно, уже завтра ты увидишь нашу Аннабель, и ты прилип к этой мысли, точно муха к…

– Довольно!

– …точно муха к другой мухе, – ухмыльнулся Ржига.

– Я тебе не о мухах. Ты позволяешь себе упоминать существ куда покрупнее. Какие еще Манниты? Кажется, добрый дядюшка Армин не раз драл тебя на конюшне за то, что ты распространяешь всякие глупые россказни.

– Ну как же, – ничуть не смутившись, выговорил неисправимый Ржига и, пришпорив коня, вынесся во главу кавалькады. Себастьян должен был прибавить ходу, чтобы снова поравняться с ним. – Манниты – Отцы погибели, приблизившие Катастрофу, отголоски которой, как говорят мудрые, до сих пор слышны в различных местах нашего мира. Ты когда-нибудь нырял в большие подводные пещеры? Там, внутри, выныриваешь и слышишь эхо Катастрофы.

– Бессмысленный ты тип, Ржига, – сказал Себастьян. – Слышал бы тебя барон Армин…

– И что? И слышал бы. Второй задницы, с которой можно шкуру спустить, у меня нет. А в Трудовую армию он меня не отправит. Пока. Это я точно уж знаю. Кстати, а где Аюп Бородач, он завсегда с тобой увязывается…

– Я запретил ему ехать со мной. Он как хвостик…

– Вот бы кого сдать в Трудармию… – мечтательно начал полубрешак.

Тут под передние ноги лошади, на которой сидел Ржига, поднырнул какой-то маленький лохматый зверек, выметнувшийся из серых придорожных кустов. Конь шарахнулся в сторону, стал на дыбы, и полубрешака едва не вынесло из седла. Счастье, что он успел покрепче сжать ногами заходившие бока скакуна и вцепиться разом в поводья и гриву. Себастьян остановил свою собственную лошадь и вымолвил:

– Аюпа Бородача в Трудармию, говоришь? Ну-ну. Не торопись. Все там будем…

К вечеру путешественники пересекли равнину, оставив за собой несколько небольших поселений с придорожными трактирами, и выехали к реке. Совсем недавно переправа через полноводную Тертею с лошадьми, каретой и обозом была бы невозможна: местный перевоз брал только людей, и нужно было бы подняться вверх по течению, чтобы перебраться на другой берег по старому мосту. Сейчас эта необходимость отпала.

В нижнем течении Тертеи был построен новый мост – великолепный, дорогой, ослепительно-белый. Он легко и гордо лег на горло реки, как ожерелье на шею красавицы. Над ним клонилось к закату солнце. Кавалькада барона Армина въехала на приречные холмы, круто обрывающиеся к береговой линии. Отсюда открывался поистине шикарный вид. Высотный арочный виадук из белого камня тянулся никак не менее чем на полторы кесаврийские лиги. Строители и сам владетель Корнельский, на вверенных которому землях расположился новый виадук, все в голос утверждали, что это самый большой мост в стране.

Несколько центральных опор гиганта были еще облеплены массивными лесами, в двухэтажных арках кишели мостостроители, но движение по мостовому переходу уже открылось. Ширина сооружения была такова, что по нему запросто могли проехать бок о бок пять таких карет, как толстопузый экипаж барона Армина.

На противоположном берегу виднелись какие-то длинные постройки, прихотливо разбросанные вдоль реки деревянные корпуса и ажурные вышки с огнями.

К тому времени барон Армин уже проснулся. Он выглянул из окна, причмокнул губами и сказал с удовлетворением:

– Ну вот он! Лагерь Трудармии близ Великого Тертейского моста во имя короля Руфа! Понастроили, конечно!

– А нас вообще по нему пропустят? – аккуратно осведомился повар Жи-Ру, который с первыми признаками пробуждения хозяина начал собирать по сундучкам снедь. – А то вообще-то хотелось бы пообедать уже на том берегу…

– А то ж! – заорал барон Армин. – Не только пропустят, но и, если что, пустят на ночлег!

– Ну… На вашем месте я бы не был так уверен, – пробормотал Себастьян, которому доводилось общаться с отдельными индивидами из числа королевских трудармейцев. Впрочем, его слов никто не услышал.

У въезда на виадук стояла внушительных размеров башня, сложенная из тесаного камня. Тут толпилось несколько здоровенных молодцов в белых плащах Охранного корпуса. Их разбавляли трудовики в серо-зеленом – пыльные, серьезные, сосредоточенные.

Один из Трудармии, завидев людей барона Армина, подскочил и умело придержал под уздцы впряженных в карету лошадей; второй, с круглой рыжей бородой, жестом показал остановиться всадникам:

– Кто такие?

– Нам на тот берег.

– Понятно, что не на этот. Вы и так тут. Вам разве неизвестно, что торжественного пуска моста не было? Или вы хотите проехать по нему раньше владетеля Корнельского?

Барон Армин с шумом выпустил воздух:

– Ф-фы… Э-э… Да я, собственно, к нему и еду в Сеймор.

– И к его сыну, – вылез кто-то (как потом оказалось, это был неугомонный Ржига).

– Мы давние знакомцы. А в лагере нас ждет человек, который обещал…

Рыжебородый, даже не дав себе труда дослушать, раздраженно махнул рукой, и барона Армина немедленно пропустили на новый мост. «Н-да, – подумал Себастьян, поймав в окне кареты удивленно подпрыгнувшее лицо опекуна, – добрейший дядюшка Армин хоть и храбрился, поди, и сам не ожидал, что нас так быстро пропустят…»

В непосредственной близости виадук через Тертею оказался еще более огромным. Себастьяну чудилось, что даже сами звуки грохочущей по мостовому камню кареты – куда внушительнее, чем то, что их производит. Пузатый экипаж барона Армина, с размалеванными мутной гербовой символикой боками, казался солидным в рыбацких поселениях – тут же он напоминал блоху, скачущую по становому хребту великана.

На излете огромной дуги виадука Себастьян осадил коня и, заставив того подойти к самому ограждению, глянул вниз.

Там, десятью или пятнадцатью нилморами[2] ниже, морщились неспокойные воды Тертеи. Прыгали упругие пенные барашки на белый камень опор. Кипела неровная полоса прибоя. Вдоль нее протянулись набережные сооружения с пирсами, сходнями и пристанными тумбами для заведения швартовов.

Все это пустовало. На импровизированной набережной Тертеи не было ни души.

Но уже в полутора сотнях шагов от берега на площадке, зажатой между двумя корпусами лагеря Трудармии, находились люди. Много людей. Наверно, несколько тысяч. Они стояли молча и время от времени покачивали головами в такт речам высокого молодого проповедника в светлой накидке. Он стоял на втором ярусе наблюдательной вышки меж двух мощных огней. Над его головой надувался под ветром огромный стяг с надписью: «Трудовая армия: главные победы – без крови!»

У человека был мощный и проникновенный голос:

– Только вольности нашей страны позволяют нам не на страх, а на совесть строить вот такие великолепные мосты втрое быстрее, чем это делают сами знаете где. Да, вы не ослышались! Мы построили этот виадук втрое быстрее, чем это могли бы сделать строители по ту сторону великого океана, – с чувством говорил он, блестя черными глазами и разбрасывая щедрые жесты обеими руками. – Конечно, я говорю о Черной Токопилье, конечно, я имею в виду орден Рамоникейя, чья тень накрывает всю ту проклятую землю. Они хотели бы дотянуться до нас, не сомневайтесь! Не исключено, что скоро нам придется сойтись лицом к лицу. Но нам не страшно, ведь мы умеем возводить не только мосты и окольцовывать не только реки! – Оратор тряхнул длинными светлыми волосами, перехваченными серой матерчатой, черной у концов лентой. – Мы строим все новые и новые корабли, со все более серьезными водоизмещением и оснасткой, с более мощным оружием, и быть может, настанет тот час, когда нам придется его расчехлить. Три столетия в нашей стране не было ни одной войны, ни одного кровопролития, ни одной бойни. Три столетия мы мирно трудились, строили, надеялись на лучшее, жили. Вольное королевство Альгам и Кесаврия не хочет крови, мы всегда стояли на том, что главные победы нужно одерживать над собой, над своей ленью и косностью. Победы нужно одерживать и над миром, в котором мы живем. Не брать на себя слишком много, чтобы не надорваться, – так гласит Иерархия знаний. Не брать на себя и слишком мало, чтобы не надорвался тот, кто рядом: ведь кому-то придется взять твою долю!

Это заявление было встречено одобрительным ревом.

– Гладко чешет, шустряк, – сказал кто-то в толпе трудовиков. – И все ж по делу, по уму.

– Язык-то даден какой…

– А кто это такой будет?

– Этот? А… Из Сейморской Школы Пятого уровня, значит, оратор. Литера А, мореходы они, стало быть… Недавно к нам на усиление прибыли – для испытаний моста…

– А, это у которых директор сам Каспиус Бреннан-младший, сын владетеля Корнельского? – вклинился чей-то четкий голос.

– Он самый.

– Тогда Ариолан Бэйл его зовут. Я его несколько раз в Сейморе видел…

Себастьян, конечно, не мог слышать всех этих разговоров, да и все речения высоченного и громкоголосого Ариолана Бэйла доносились до него только в виде обрывочных фраз. И некоторые из них, несмотря на их неполноту, вдруг живо воссоздали в памяти то, что совсем недавно рассказывал ему пьяный Ржига, а Ржига говорил: «Утром рыбаки нашли на песке следы, накрепко вбитые в глину. Это были следы подкованных сапог, и на каждой подкове красовались лилии. Символ проклятой Черной Токопильи…» Только там это говорилось под хмельком и шепотом. Здесь же высокий, выпрямившийся во весь свой немалый рост оратор на возвышении говорил во весь голос.

Впрочем, дослушать не удалось: подкатила карета барона Армина, и последний в вежливой форме поинтересовался, какого демона Себастьян торчит у края моста, угрожая тем самым сохранности лошади.

Вскоре они уже въезжали в лагерь Трудовой армии.

– Здесь и заночуем! – громко объявил дядюшка Армин и стал старательно плеваться под стол, очищая свою внушительную глотку от оставшихся в зубах и на языке рыбьих костей. Они сидели под просмоленным навесом, по которому барабанили крупные капли дождя. Шла ночная непогода.

– Заночуем? Это кто же нам разрешит?

– А это кто же нам запретит?! – подбоченившись, в тон задавшему этот вопрос Жи-Ру отозвался благородный барон и засунул пальцы в обе ноздри. – Я ж это… говорил… – не освобождая носа, прогнусавил он. – Я ж говорил, что у меня тут отличный человек, который нам… Он, может, нас и до Сеймора добросит. На судне. Поди, видели сколько тут трудармейского речного флота стоит?

Сидевший тут же Себастьян кротко склонил голову набок, к плечу, и стал похож на долговязую унылую птицу, молча стоящую в болоте. Повар Жи-Ру аккуратно начал:

– Мне все-таки кажется, что здесь не самое лучшее место для ночлега, господин барон.

– Называй меня «дружище Армин»! – великодушно разрешил опекун Себастьяна и попытался схватить лежащий перед ним на тарелке кусок мяса в фасоли с соусом прямо зубами. Привыкший к таким оборотам беседы расторопный Жи-Ру, впрочем, нисколько не смутился. Он продолжал развивать свою мысль:

– Видите ли, господин барон, то есть дружище Армин. Трудовики – ребята очень своеобразные. Они не любят попусту тратить свое и чужое время. Не любят травить байки. Не любят пить горячительное и обжираться на ночь. Но не это все смущает меня больше всего. Я тут слышал краем уха, что в лагере находятся студенты Школы Пятого окна из Сеймора… Это серьезные парни. Я, честно говоря, предпочитаю общаться с людьми попроще, без этой учености, которая бог весть куда может завести. Из таких-то и вырастают люди для Алой сотни, которой заправляет сам Астуан Пятый…

– В-вот! – перебивая Жи-Ру, воскликнул барон Армин, и по его отложному воротнику потек соус. Он, безусловно, перебил бы своего повара и куда раньше, но все это время его рот был накрепко забит жратвой. – Вот! И я тебе о них! Не об Алой сотне… брр… а о Школе Пятого окна из Сеймора, парни из которой сейчас практикуются здесь на испытании этого виадука! Дело в том, что один из этих серьезных и ученых парней, как ты тут только что справедливо говорил… он, клянусь кишками Илу-Марта, уважит любую мою п-просьбу! Ведь практически вливается в семью… Да! Эк!.. П-прислушается к любому моему требованию!

– К вам, вероятно, уже прислушались, – сказал Себастьян и кивнул на высокого трудовика в серой униформе, с широким и добродушным лицом. Он возник из темноты в пяти шагах от барона Армина и, кажется, ждал, пока у того иссякнет поток красноречия.

– Прислушались, прислушались, – кивнул круглолицый. – Мне велено проводить вас в помещение для ночлега. С рассветом отходит судно в Сеймор. Вам будет быстрее спуститься на нем по течению реки к Тертейскому лиману и там морем дойти до города. Доплывете с ветерком, будет хорошо. Ребята из Охранного корпуса, если что, волноваться или скучать не дадут. Обедать будете уже в Сейморе.

Дядюшка Армин надувался на глазах. Его обвислые щеки затрепетали. Никогда еще его самодовольные речи не подтверждались с такой поразительной быстротой, с такой великолепной буквальностью. Мелкопоместный барон был польщен вниманием к его персоне до такой степени, что восторженно хватил кулаком по столу, угодив по концу ложки, которая была погружена в подливу, – и заряд кисло-сладкого соуса с живыми кусочками перца ловко вонзился в лоб круглолицего трудовика.

Непоседливый Ржига подскочил на месте и всплеснул руками. Армеец и бровью не повел. Он смахнул подливу движением широченной ладони и приветливо произнес:

– Рад, что вам у нас нравится. Если вы еще не закончили трапезу, я подожду.

Им отвели внушительных размеров помещение на втором этаже жилого корпуса. Река и мост отсюда не были видны, зато прямо под окнами стояло несколько белых шатров из парусины, красиво подсвеченных изнутри. Можно было видеть размытые контуры фигур и завораживающее мерцание света, то яркого, то тускнеющего.

Барон, пресыщенный красотами вечера, упал на кровать и тут же захрапел. Себастьян спросил у провожатого, указывая на шатры:

– А что там?

– А, это? Это наши, – коротко ответил тот. – Сейморская Школа Пятого окна, строительно-испытательская партия.

– Ариолан Бэйл? – быстро осведомился Себастьян.

Провожатый помедлил. На его высоком лбу вспухли два небольших холмика. Он пошевелил крупными губами и наконец ответил:

– И он тоже. Сказать по чести, это он меня прислал. Да успокоит вас ночь!

«Ариолан Бэйл… Ариолан Бэйл! – несколько раз повторил Себастьян, глядя на дверь, которую закрыл за собой провожатый. Это звучное имя отчего-то не давало ему покоя куда больше, чем монументальный храп барона, вспоровший тихий покой комнаты с той легкостью, с какой нож выпарывает пух и перья из теплой подушки. – Ариолан Бэйл… Что говорил он там о кораблях и о том, что нам рано или поздно придется сойтись лицом к лицу с Черной Токопильей, с Предрассветными братьями? Четыре года назад о какой-то угрозе говорили и самому королю. Те же бредни принес из кабака и Ржига…»

– А где Ржига? – вдруг донесся до задумчивого Себастьяна голос Жи-Ру. Здоровяк-повар сидел на кровати и раскладывал вокруг себя какие-то остро пахнущие мешочки и скляночки. Одну из этих скляночек он опустошил и довольно крякнул. – Где этот чертов бездельник? Он должен был растереть мне в порошок лисицын корень из Борра.

– Я не зна… – начал было Себастьян, но тут «дружище Армин» перевернулся с бока на спину и всхрапнул так, что начисто заглушил и слова своего воспитанника, и беззлобную брань повара. Жи-Ру махнул рукой и повернулся лицом к стене.

А через пять минут появился Ржига.

Бесшумно приотворилась дверь. В образовавшуюся узкую щель просунулась хитрая физиономия и остренькие ушки полубрешака, облепленные серым шевелящимся пухом. Он покрутил головой и заговорил шепотом:

– Басти… Айда со мной! Ай да ребята! Я там подсмотрел…

– Только не говори, что опять наткнулся на какую-то небывальщину, как тогда на Языке Оборотня.

Ржига мотнул головой:

– Да ну! Чур меня! Нет никакого Языка Оборотня, ты же сам велел мне так думать и говорить. А лучше молчать… А там – нет, там не небывальщина, а просто очень здорово. Есть там у них такой Ариолан Бэйл…

– Кто?!

– Тсс! Че ты орешь, ща проснутся же наши крикуны! Выметнись-ка отседова!

Себастьян подхватил свои башмаки в левую руку и, осторожно ступая на цыпочках, выскочил из комнаты. Ржига плотно закрыл за ним дверь. Жестикулируя, продолжил уже вслух:

– Видел шатры, которые светятся изнутри? Так вот я пробрался в один… Мельком взглянул, пока не заметили… Да-а-а! Это тебе не наше Второе окно!

Они спустились по мощной деревянной лестнице, ни разу не скрипнувшей под легкими шагами двух любопытных, и вышли к тем самым шатрам, по форме напоминающим усеченные сверху тыквы. Дорожка к ним была оббита по краям деревянными колышками, на которых были натянуты узкие кожаные ремешки. Под ногами скрипел мокрый песок. Назойливый ночной дождь вяло припадал к земле. Шатры, в которых совсем недавно брезжил свет, сейчас были мертвы, тусклы, и не доносилось из них ни звука. Лишь один, стоявший у подножия крутого холма, светился бледным лимонным светом.

Казалось, что там, за полупрозрачной непромокаемой тканью, натянутой на прочный каркас, кружился рой светлячков.

На этот-то шатер и указал Ржига.

Себастьян пригладил рукой слипшиеся от дождя волосы и, откинув полог, вошел внутрь.

Это были не светлячки. Это были светящиеся шарики величиной с ноготок младенца, перемещающиеся по спирали, пересыпанной мелкими неподвижными искрами и верхней своей оконечностью упершейся в свод шатра. Большое основание спирали покоилось на нескольких светло-серых и белых столбиках, торчащих из пола. Столбики, доходящие почти до колена взрослому мужчине, вздрагивали в такт движениям высокого человека, стоявшего посередине шатра. Вокруг него сгрудились и все остальные находящиеся в шатре. Несколько молодых парней и даже три девушки, все одеты одинаково.

Очевидно, высокий человек обладал даром притягивать к себе людей. Он притянул даже его, Себастьяна. Воспитанник барона Армина узнал это молодое суровое лицо – пусть до того видел его лишь единожды и с немалого расстояния. Конечно, это был Ариолан Бэйл.

– Это простая методическая модель, – говорил он, совершая вращательные движения ладонями, – через выстроенную таким образом защиту не пробьется ни один ксеноморф, ни один суррикен. Ни его запах, ни исходящий от него свет. Разве что само его намерение напасть на вас, изменить вас. Директор хорошо объяснил мне биологический механизм этой защиты. Главное – почувствовать саму энергию серых жерланов, особую, ни на что не похожую и ни с чем не сравнимую. А вот как только придет ощущение контакта, – Ариолан Бэйл присел и положил ладонь на навершие белого столбика, – то с опытом придет и все остальное.

– Опыт… А у нас есть хотя бы огарки древнего опыта? – спросила одна из девушек.

– От Отцов Катастрофы действительно уцелело немногое. И даже лучшие из законных ланзаатов не могут похвастать и малой долей этих знаний – тем, что было доступно Великим. Изготовление суррикенов – это так, баловство. Ученичество… Проба сил. А эти силы ныне, конечно, не беспредельны. Может, это и к лучшему, – тихо выговорил Ариолан Бэйл.

– На что способны серые жерланы? – спросила девушка.

– Ты неправильно построила вопрос. Нужно было так: какие качества серых жерланов можем использовать мы? Все-таки это особая форма жизни. Умение вступить с ними во взаимодействие, подчинить своей воле – все это дорогого стоит. А на что они способны? Ну, я могу выдаивать из них всякие пустяки типа… ну вот этого.

Себастьян, оставаясь незамеченным, смотрел от входа… Ариолан Бэйл вскинул голову и, сжав кулаки, медленно притянул их к подбородку. От столбиков разошлась упругая волна холода – одна, вторая, третья. Каждая все злее. Среди светящихся шариков, круживших над верхушками серых жерланов, вдруг сверкнули холодные белые кристаллики, и на земляной пол шатра стал падать снег. Сначала редкие снежинки, потом густые хлопья.

– Где-то так, – сказал Ариолан Бэйл и разжал кулаки. Оставшийся снег упал на землю и стал стремительно таять.

– И что это дает? – спросил высокий парень. – Фокусы, пустяк… Хотя, конечно, впечатляет.

Мастер Ариолан Бэйл посмотрел на него, как на идиота. Выдержал паузу. Проглотил раздражение. Произнес:

– Я, собственно, и говорил о пустяках. С помощью этих созданий мы можем облекать в плоть свои мысли и пожелания. Вот сейчас я подал сигнал снизить температуру воздуха и выкристаллизовать снежинки. Разумеется, это воплощается в жизнь только на территории, подконтрольной серым жерланам. То есть на том пятачке пола, который они окружают.

– Это, наверно, очень полезно для земледельцев, – подал реплику кто-то.

– Очень верно подмечено, – не удержал улыбку мастер Ариолан Бэйл и, присев на корточки, провел пальцем по теплеющей земле, уже впитавшей в себя снег. – Когда ты сажаешь зимний сад, когда ты ухаживаешь за огородом, ты задаешь свои условия: температуру в теплице или же интенсивность полива растений, ну и так далее… Другое дело, что при помощи серых жерланов эти условия можно задать мгновенно, а осуществить в самые сжатые сроки.

– Здорово!

– А еще какие-нибудь фокусы, Бэйл! – пробасил один из Школы Пятого окна.

– Фокусы… Не забывайте, что все мною показанное и вами увиденное запрещено Иерархией, а значит – по букве закона – не существует.

– Мы знаем, знаем. Нам очень страшно!

– Шутники… – Ариолан Бэйл встал и распрямился. На его гладком юношеском лице промелькнула складка сомнения. Впрочем, через мгновение он махнул рукой и вытянул из-под одежды длинный продолговатый ящичек длиной в ладонь. Открыл его, и оттуда вылетели мохнатые разноцветные бабочки. Черные, зеленые, пестрые.

Девушки и парни из Школы Пятого окна терпеливо ждали.

Бабочки, нежданно получившие свободу, полетели во все стороны. Ариолан Бэйл едва заметно шевельнул ладонью, и раздалось низкое, едва уловимое ухом гудение – словно где-то там, в ночи, за пологом висел шальной шмель. Бабочки на несколько мгновений застыли в воздухе среди светящихся шариков – и вдруг одна за другой стали падать на пол, словно притянутые. Словно невидимый гнет вдавил гусениц в землю.

Их продолговатые тельца задергались. Затрепетали хрупкие крылья. Брызнула откуда-то липкая жидкость. Кто-то из девчонок не выдержал и издал тихий стон отвращения. Мастер Ариолан Бэйл, крепко сжав губы, сделал еще несколько движений выгнутой ладонью и закрыл глаза.

С бабочками что-то происходило. Подробности этой трансформации едва ли были видны большинству собравшихся, а стоявший в нескольких шагах от Бэйла и арены его маленьких чудес Себастьян и вовсе был обделен зрелищем. Тем не менее он углядел, как бабочки собрались в какие-то безобразные комки, из которых торчали кромки поломанных крылышек. Комки завибрировали, вытянулись, исходя мучительной дрожью, и поползли в разные стороны.

Это были гусеницы.

– Как же так? – выговорил кто-то. – Это же невозможно. Ведь должно быть наоборот…

– То же говорю вам и я: это невозможно, – веско произнес мастер Ариолан Бэйл. – Об этом говорит нам и Иерархия…

Вдруг он замолчал. Светящиеся шарики, замедлив свое величаво-плавное спиральное движение, метнулись к своду шатра… И разом угасли.

Внутреннее пространство шатра освещалось теперь только двумя небольшими масляными лампами, прикрепленными к опорным стойкам каркаса.

Ариолан Бэйл замер на месте. Если что-то и можно было прочитать на его посуровевшем юном лице, то это было похоже отнюдь не на растерянность и не на обескураженность, а скорее на легкую досаду. Он сделал несколько энергичных пассов обеими руками. С верхушек белых столбов, торчащих в полу, слетели длинные искры и тут же погасли.

– Что такое?

Вот теперь в его голосе пробилось несколько ноток, говорящих о недоумении и гневе.

– Что это такое, чтоб меня изгнали в Омут?! – повторил он и тут, повинуясь назойливому импульсу, скосил глаза…

Медленно, один за другим, все присутствующие в шатре стали оборачиваться к входу, где, оставаясь до сих пор незамеченным, стоял Себастьян.

– Ты кто такой? – резко спросил Ариолан Бэйл и шагнул к незваному гостю. – Я тебя первый раз вижу, ты не из наших!

– И на трудовика вообще не похож, – подал голос один из его спутников.

– Да уж конечно! Те в наши шатры по ночам не суются… – прозвучал насмешливый девичий голос. – Сон берегут.

– Ты кто такой? – повторил предводитель строительно-испытательной партии Школы Пятого окна из Сеймора. – Тебя прислали проследить за нами? Не нарушаем ли мы устав нашего учебного заведения, пользуясь тем, что мы вне стен школы?

– Я думаю, это было бы слишком сложно для меня, – серьезно ответил Себастьян. – Проследить за нарушением того, о чем я и понятия не имею… Нет. Я просто зашел на огонек с моим… – Он оглянулся и, не увидев Ржиги, быстро подкорректировал фразу: – С моим превеликим удовольствием. Все это очень красиво. Может, я не совсем удачно зашел. Ваши фокусы со снегом и с бабочками были очень впечатляющими. Зашел, да… С этими визитами всякое бывает. Вон мой хороший приятель, повар Жи-Ру, как-то рассказывал мне, как он пожаловал в гости к знакомому палачу, чтобы тот казнил ему на ужин поросенка. Сам Жи-Ру никак не мог прирезать животное: он только что вытащил из колодца своего хозяина, барона Армина, и по этому поводу выпил и растрогался. Отнять чью-то жизнь стало свыше его сил!

Светловолосая девица из Школы Пятого окна тихо рассмеялась и стала рассматривать гостя с неподдельным интересом. К Себастьяну с деловитым видом подступили двое студентов. Ариолан Бэйл, напротив, не двигался с места, рассматривая пятачок где-то под ногами неожиданного посетителя.

– Барона Армина, говоришь? Из Угурта?

– Ну вы же сами знаете, мастер Ариолан Бэйл, что речь именно о нем. Ведь вы даже распорядились выделить нам место для ночлега в лагере.

– Нам? Ты из его домашних, что ли?

– Куда уж домашнее. Воспитанник, – с непередаваемой интонацией отозвался Себастьян, почувствовав, что на этот раз отделается легкими нравоучениями.

Так и вышло.

– Воспитанник? – поднял одну бровь Ариолан Бэйл. – Ну… Тут налицо недоработка: не очень-то ты и воспитанный. Ладно. Можешь идти. Что стоишь? Или тебе снова дать провожатого? (Вперед выступил высокий, ростом с самого Ариолана Бэйла, но пошире в плечах, верзила и выразительно поднес к собственной щеке, на которой уже пробивалась щетина, мощный кулак.) Обожди, Олеварн. Что стоишь? – снова поднял он глаза на Себастьяна. – Чего ждешь?

– Вопрос у меня, – ответил нахальный гость, и на его бледных щеках проступил румянец. Верзила Олеварн принялся с хрустом разминать пальцы. Ариолан Бэйл поднял вторую бровь:

– Вопрос? Я думаю, тебе уже неоднократно отвечали, что ты редкий нахал. Но так и быть. Что у тебя?

Себастьян сосредоточенно потер рукой щеку, оценил мощные плечевые рычаги разогревающегося Олеварна и отрывисто спросил:

– А что такое серые жерланы?

– А ты умеешь слушать, – неодобрительно отозвался Ариолан Бэйл, – и при этом слышишь главное. Многим этот редкий талант уже стоил головы. Ну ладно… Все равно ты видел. Серые жерланы – это древняя форма жизни, близкая к грибам, но все-таки не совсем грибы. Очень интересная форма материи и, как утверждают некоторые, обладающая собственным разумом. Плод гения Маннитов… Вот эти белые столбики, торчащие из земли вокруг меня, – это функциональная часть серых, их зоны роста.

– Не совсем – это как?

– Есть версия, выдвинутая еще в эру Опустошения: серые жерланы – это не оригинальный вид, это суррикены. Хотя что я тебе объясняю про…

– …про суррикенов? Мне доводилось их видеть, – спокойно проговорил Себастьян.

Ариолан Бэйл стиснул крепкие челюсти, а практически все прочие представители славной Школы Пятого окна расхохотались: как какой-то наглый малолетка с нашивкой Второго окна на рукаве рассказывает о том, что видел мифических суррикенов? Верзила Олеварн хохотал так, что весь его колоссальный корпус ходил ходуном, раздувался и опадал, как кузнечные мехи. Светловолосая девица, посматривавшая на Себастьяна, даже во время смеха не уставала поправлять спадающие на лоб локоны.

Один Ариолан Бэйл сохранял совершенное спокойствие во время веселья, которое сам он считал глубоко неуместным.

– Что же такое суррикены? – спросил он, дождавшись, пока смех стихнет.

– Насколько я понял, – с достоинством заговорил Себастьян, – суррикены – это такие существа, чей рост искусственно приостановлен. А чаще всего даже обращен вспять, но с сохранением полученных форм. Конечно, считается, что это доступно только самым могущественным ланзаатам. Говорят, что самые искусные мастера в этом деле доходили до того, что могли изготовить, ну скажем, двухголовую лошадь, которая помещалась на ладони и при этом выпускала из ноздрей хоботки пламени. Было очень удобно зажигать свечи. Суррикенами могли быть деревья, морские гады, да что угодно живое. Говорят, даже люди…

Он умолк при общем гробовом молчании. Обвел глазами угрюмых студентов Школы Пятого окна и остановился на непроницаемом лице Ариолана Бэйла.

– Откуда тебе все это известно? – процедил тот. – Если ты действительно воспитанник барона Армина, значит, тебе должно быть известно, что сулит человеку твоего возраста за произнесение вслух всего того, чему мы тут стали свидетелями?

– Конечно, – беспечно ответил Себастьян, и тут за его спиной появился Ржига, вооруженный массивным колом. Коренастый брешак пыхтел, но тащил…

– Идите уж, – негромко сказал Ариолан Бэйл, и у него свирепо задрожали тонкие ноздри. – Надеюсь, что ты всего лишь глупый самодовольный нахал, которому попросту не хватает ума держать язык за зубами. Малолетка, который выдает собственные нелепые бредни за истину. Пошли прочь! И брешака своего с дубиной прихвати…

Себастьян молча шагнул к выходу. Откинул полог. Его руку лизнули черные языки ночной тьмы. На самом пороге он замер и, не поворачивая головы, негромко проговорил:

– Когда-нибудь ты подавишься этими словами, просвещенный мастер Ариолан Бэйл.

В тот момент, когда Себастьян говорил, истекали последние мгновения этого богатого новыми людьми дня. И замерли звуки последнего слова, и стих порыв налетевшего ветра – упала полночь.

Но вторую ночь подряд Себастьян не мог заснуть. На этот раз Ржига составил ему компанию и не спал вместе с другом детства. Надо сказать, что полубрешака мучила совесть за то, что он оставил Себастьяна одного лицом к лицу с людьми Ариолана Бэйла; и пусть в последний момент он насобирал в себе остатки хваленой смелости его племени и ввалился в шатер с дубиной, все равно его не оставляли муки совести.

– Да ладно тебе, Басти, – говорил он, сидя на корточках перед дверью, из-за которой раздавались громовые раскаты храпа барона Армина, которым баритоном аккомпанировал повар Жи-Ру. – Да успокойся ты, Басти. Что ты на них ополчился, будто они не наши, а какие-нибудь Предрассветные братья…

– Ты так рассуждаешь, как будто тебе доводилось видеть боевых терциариев ордена Рамоникейя… – сумрачно отозвался Себастьян.

– Чев-во? – высунул голову Ржига.

– Не неси чушь, говорю. Эти ребята из Школы Пятого окна, конечно, подготовленные и занимаются делом, но очень уж заносчивые. А этот златоуст Ариолан Бэйл… Честно говоря, даже навскидку не предположу, что могло связать его и нашего доброго дядюшку Армина… Тот хоть и неотесанный, но даже в своих летах не позволяет себе такого тона…

– Ну да! – охотно согласился полубрешак. – Тот просто выпучит зенки и орет, брызгая слюной. Ариолан Бэйл делает все куда аккуратнее. Одно слово, один величавый жест – и чувствуем себя букашками на булавке у этих естествоиспытателей…

– Говори за себя! – неожиданно разозлился Себастьян. – Лично на меня его ужимки впечатления не произвели! Гонору у этих сейморских…

Он определенно лукавил. Манеры и красноречие Ариолана Бэйла производили впечатление и на куда более опытных и искушенных людей, чем юный воспитанник простодушного барона Армина. Говорили, что сам Каспиус Бреннан-старший, владетель Корнельский, приехав в школу, возглавляемую его сыном, был впечатлен умением Ариолана Бэйла просто и убедительно говорить о самых сложных вещах. А равно – и той зрелой не по годам уверенностью, с которой он это делал. «В груди этого юноши бьется сердце Мелькуинна, а в уста вложен огонь от искры Великих», – сказал тогда владетель Корнельский, и более высокой похвалы, с упоминанием священного в королевстве Альгама и Кесаврии имени, немыслимо было и представить.

Конечно, на фоне величавого и одновременно пылкого Ариолана Бэйла, свободно произносящего речи перед огромным лагерем Трудовой армии, Себастьян казался еще подростком. Нескладным, угловатым, скрывающим свою застенчивость за преувеличенно резкой и саркастичной манерой держать себя.

Конечно, тот был человеком совершенно иного уровня.

Ну и наконец, как могли слова Ариолана Бэйла не запасть в душу Себастьяну, если они касались того, о чем он думал (в той или иной степени скрывая это от себя самого) вот уже четыре года?..

Если бы Себастьян только мог предположить, на кого еще произвел неизгладимое впечатление блистательный предводитель испытательной партии Школы Пятого окна, боюсь, разговор в том шатре с серыми жерланами сложился бы совершенно по-иному. Впрочем, он недолго находился в неведении. Когда имеешь в друзьях такого болтуна, как Ржига, сложно долгое время не знать о том, что знает брешак.

Ржига поерзал задом по полу и, видимо, собираясь с мыслями и преодолевая конфуз, выговорил:

– Я тут… хотел тебе сказать… Об Армине.

– Хррррр!… Кххха… Чпок! Хррр… пш-ш-ш… – неслось из закрытой комнаты.

– А что такое я о нем не знаю? – глухо спросил Себастьян и стал медленно поднимать глаза на непривычно зажатого Ржигу. – Или… что такое ты хочешь мне сообщить, раз так побагровел, будто Жи-Ру дал тебе не в меру крепящий отвар?

– Ты бы все равно узнал…

Себастьян одним рывком переместился вплотную к Ржиге и, крепко взяв того за ворот, тряхнул так, что отлетела и лягушкой запрыгала по дощатому полу пуговица.

– Что бы я все равно узнал? – тихим, задушенным, страшным голосом спросил он у брешака, у которого нервно задвигались уши, а на лбу и на висках стал густо проступать пот. – Ну!

– А что ты меня хватаешь? Как будто я в этом виноват! Как ты думаешь, почему этот нахальный Ариолан, который не очень-то похож на того, кто будет расшаркиваться перед бароном… С какого перепугу он определил нас на ночлег? А наутро дает корабль с тем, чтобы мы со всем барахлом доплыли до Сеймора? А? Просто этот Бэйл помолвлен с Аннабелью… с дочкой барона, по которой ты только все вздыхал, а этот пышный трудармейский оратор действовал! Взял да и захомутал девчонку! Она же, как мы с тобой вчера утром вспоминали, уже не та свиристелка, которую мы сажали в бочку с медузами и таскали с собой по ночам показывать всякие ужасы и напасти! Она теперь совсем другая, она настоящая молодая дама!

– А че ты разорался-то? – сказал Себастьян, и казалось, что от этого спокойного, замедленного, как остывающая кровь, тона, от наигранного хладнокровия сейчас остановится сердце. – А че ты разошелся, Ржига? Наших увальней своими воплями разбудишь, тогда они с тобой по-другому поговорят.

И он выпустил ворот приятеля. Тот поворочался на полу и, вздохнув, пробормотал:

– А я-то в чем виноват? Это же не я… а…

Он хотел было назвать имя Ариолана Бэйла, но, поймав взгляд Себастьяна, поперхнулся им…

Глава 4

Первые и последние

– Предрассветные братья владеют многими искусствами, отличающими только их орден Рамоникейя. Это известно из многих источников, которые я, конечно, не могу назвать, тем более что я давал присягу не разглашать информацию, когда двадцать лет ходил коком в каботажном флоте…

Повар Жи-Ру не только отлично выпил и закусил, но успел накормить своими яствами и попотчевать отменными наливками всех присутствующих на борту судна. Поэтому настроение у него было отменным, а голос, побасовевший от сытости, громким и просто завораживающим многочисленных слушателей. О том, что об ордене Рамоникейя из Черной Токопильи лучше не рассуждать вслух, никто не думал: да кто будет контролировать соблюдение Иерархии знаний тайных и явных тут, на борту брига «Летучий»?.. Здесь все свои.

По крайней мере, так полагал и барон Армин, и его словоохотливый повар. Никого не смущало присутствие на борту Ариолана Бэйла, последовавшего в Сеймор вместе с будущим родственником.

Впрочем, никого – это, наверно, не совсем так. Себастьян тоже слушал россказни плута Жи-Ру. Однако он не присутствовал на шканцах, где ораторствовал повар: слова долетали через открытое окно маленькой каюты. Помимо воспитанника барона Армина, в ней расположились Ржига и двое однокашников Ариолана Бэйла по Школе Пятого окна, но сейчас все они находились на открытом воздухе – впитывали соленый морской ветер и не менее специфичные и остро приправленные байки повара Жи-Ру.

– Предрассветные братья смертельно опасны даже тогда, когда в их руках нет и вязальной спицы, а ты находишься от них на расстоянии, скажем, тридцать или даже сорок шагов. Казалось бы, что он может сделать тебе, если у него нет ни боевого «серпантина», ни сабли, ни кинжала, ни даже маленького метательного ножа, которым можно вспороть горло, отстоя на те самые сорок шагов?

– И что он может сделать?

– А вот на этот случай у них есть так называемый метод розового льда. Он работает, когда поблизости от брата ордена Рамоникейя есть открытый источник воды, к которому он может прикоснуться раскрытой ладонью. Этим источником может быть и большой водоем, скажем, река или море, в которое мы сейчас вышли, или совсем маленький – ну, вроде бочки или даже ведра с водой. Токопилец бьет раскрытой ладонью по поверхности воды так, что взлетает маленький водяной столбик. Это все, что надо. Из этого-то столбика, который мгновенно замерзает, Предрассветный брат извлекает кусок льда – тонкую, прочную, острую, как стилет, сосульку. Ею он может воспользоваться и как метательным кинжалом, и как простым ножом. Очень холодное оружие…

– Это как же так? Вода мгновенно замерзает? Даже если на улице стоит дикая жара? – спросила белокурая девушка по имени Танита из Школы Пятого окна. Та самая, что накануне ночью приязненно рассматривала Себастьяна в шатре с серыми жерланами. На лице сидящего неподалеку Ариолана Бэйла промелькнула усмешка. Повар Жи-Ру сокрушенно развел руками: мол, ничего не поделаешь, температурный режим никак не влияет на исход фокуса.

– Это особый лед, специфический, – играя сочными интонациями, проговорил рассказчик. – У него розовый оттенок, отсюда и название. Кроме того, обычный лед не имеет запаха, а от этого, как говорят, исходит сильный запах – то ли резеды, то ли… э-э-э… жимолости.

– Резеды?

– Да, это такое растение, из которого делают эфирные масла, – охотно дал справку Жи-Ру. – Нежный и сладкий запах. Правда, для иных он может оказаться последним, что чувствуешь в жизни…

Тут вмешался Ариолан Бэйл, по лицу которого до этого момента нельзя было понять, вслушивается ли он в речь баронского повара или сосредоточен исключительно на видах живописнейшего побережья, вдоль которого шел сейчас «Летучий».

– Уважаемый Жи-Ру, вы так убедительно все рассказываете, что мне тут, часом, подумалось: а уж не из ордена ли вы Рамоникейя? – с совершенно серьезным лицом проговорил он.

Жи-Ру расхохотался:

– Я могу с такой же убедительностью рассказать вам про мифических чудовищ и про Великих Маннитов, которые производили их на свет в результате противоестественных колдовских опытов! Неужели в таком случае вы, мастер Ариолан Бэйл, скажете, что я имею отношение к Маннитам, бесследно исчезнувшим с лица земли две тысячи лет назад?

– Ему просто нравится рассказывать, – с оттенком гордости за своего кулинара отозвался барон Армин. – Он у меня не только повелитель желудков и властелин соусов, но и заклинатель человеческих душ. Лет пять назад проезжал важный чиновник из столицы, который сочинил несколько гимнов лично для короля. Так даже та важная шишка нашего Жи-Ру заслушивалась! Предлагал выписать его в столицу вместе с байками и рецептами, большие деньжищи предлагал!

– Да, любезный Армин, у вас действительно много замечательного. Особенно люди. Я уж не говорю про вашу дочь… Вот повар, да и ваш воспитанник показался мне интересным человеком.

– Воспитанник? – Армин несколько раз пошевелил нижней челюстью справа налево, как будто у него онемели скулы. – Вы знакомы с Себастьяном, мастер Ариолан Бэйл?

– Ну, он не представился…

Повисла пауза. Сидящий у окна каюты Себастьян, не видимый никем из участников этой беседы, сжался и замер. Отстраненный, с едва уловимой иронией звучный голос Ариолана Бэйла показался ему тем ударом колокола, что ставит на дыбы всю прежнюю жизнь и не оставляет надежды когда-нибудь все вернуть.

А на горизонте уже вырисовывались массивные башни и маяки Сейморского порта.

Себастьян не любил больших портовых городов. Ты еще не успел сойти с борта корабля и прыгнуть на сходни, ведущие на пристань, а в нос уже густо, нагло, неудержимо шибают запахи просмоленных канатов, сырой и жареной, свежей и тухлой рыбы. Бьет болотистым запахом ила, идущим от давно бывших в воде (без очистки корпуса) кораблей и рыбацких фелюк…

Здесь пахло дымом и кислой брагой, разило сырой нефтью и яркими, дикими, как пестрая праздничная рубаха брешака, ароматами пряностей. «Летучий» прошел в узкий пролив меж двух огромных каменных башен, охраняющих вход в гавань, и медленно прошествовал вдоль нескончаемого ряда кораблей, с палуб которых летели звуки судового колокола, гортанные крики боцманов. На шкафуте огромного неуклюжего брига лысые бородатые люди в темно-синих рубахах, собравшись в кружок, то ли читали молитву, то ли пели заунывную, на двух нотах, морскую песню. На пирсах кишел народ. Кого тут только не было: матросы, торговцы, стражники, женщины в передничках, женщины без передничков, женщины в головных накидках и женщины с лицом открытым и наглым, с натертыми маслом плечами и задорно блестящими глазами. Огромный пузатый чиновник, похожий на ожившую винную бочку, взимал с прибывших в порт Сеймора подати. Он морщил губы и сочно ударял по бумаге круглой промасленной печатью в такой же жирной, круглой, увесистой промасленной руке.

У главной пристани стояли в ряд шесть огромных галеонов королевского флота. Лес мачт с зарифленными парусами вздымался в дымное, подтекающее зеленью небо. По сигналу начальника подбежавшей портовой стражи «Летучий» приткнулся под бочок одного из этих внушительных кораблей, водоизмещением превышавшего бриг барона Армина и Ариолана Бэйла раз в десять. Матросы отдавали швартовы. Только тут Себастьян вышел из каюты и тотчас же столкнулся лицом к лицу с красноречивым мастером Бэйлом.

– Тебе, наверно, в свое время тоже рассказывали про розовый лед с запахом резеды? – после несколько затянувшейся паузы поинтересовался Ариолан Бэйл.

– Давным-давно. Мне, Ржиге и Аннабели, – не сморгнув, ответил тот. – Ржига – это ночной болван с дубиной. Ну а Аннабель вы знаете.

Себастьян солгал: про розовый лед Предрассветных братьев он слышал этим утром впервые.

Точно так же впервые – и совершенно неожиданно не только для себя, но и для ошеломленного барона Армина – он поднялся по массивным ступеням громадного старинного особняка на главной площади Сеймора. Каменные статуи смотрели на него своими пустыми белыми глазами. Гулкие плиты покоев, розовые, матово-белые и серые, до головокружения разгоняли шаги. В огромных, в четыре человеческих роста, арочных окнах дробились, многократно отражаясь, маленькие фигурки людей, пробирающихся в самое сердце старинного здания.

Это был личный особняк владетеля Корнельского.

Себастьян хотел спросить, что они тут делают, но подумалось, что вот сейчас под величавыми сводами грянет эхо – и его робкий вопрос разом станет подчеркнуто наглым, назойливо повторенным раз, и другой, и третий. И он смолчал.

Ему не потребовалось задавать этот вопрос и в длинной галерее, заполненной бесчисленным множеством растений. Желтые, черные, белые цветы, ароматная кора, зеленые и желтые листья, сочные всплески соцветий. Растения были повсюду – в кадках, в длинных керамических и деревянных ящиках, они плавали по поверхности небольших водоемов, карабкались вверх по витым решеткам, валились на пол тяжелой изумрудной гирляндой.

В середине галереи серебрился фонтан, и возле него разговаривали двое: огромный, грузный мужчина с ястребиным носом, черноглазый и громкоголосый, и высокая молодая дама в светло-голубом платье.

Себастьян не видел ее лица. Он не мог услышать ее голоса, потому что мощный бас мужчины мог бы заглушить даже перекличку штрафников из Трудовой армии. Но он сразу понял, что это и есть та причина, из-за которой они явились не в дом тетушки Марл или Карл, не на какой-нибудь постоялый двор или в таверну, а разом сюда. В этот громадный, словно разбухший от времени особняк владетеля Корнельского.

Причина звалась Аннабель.

Она-то сразу узнала его. Наверно, потому, что, в отличие от отсутствующего здесь Ржиги (не хватало еще и его тащить к герцогу!), Себастьян мало изменился за прошедшие годы. Все такой же высокий, длинноногий, с хрупкими запястьями, с диковатыми бархатными темными глазами.

– Басти? – воскликнула она и тут же вспыхнула, сконфузилась, склонившись перед владетелем Корнельским, которому, бесспорно, принадлежало право первым приветствовать гостей: барона Армина, Себастьяна и чуть приотставшего – верно, нарочно – Ариолана Бэйла.

Как показало скорое будущее, эта слетевшая с языка детская кличка была тем единственным, что выдало в этой статной и сдержанной молодой горожанке прежнюю Аннабель.

За спинами Себастьяна и барона Армина возник Ариолан Бэйл, и еще через пару мгновений он обошел их и оказался возле сиятельного хозяина дома.

– Это барон Армин и его воспитанник Себастьян, – проговорил студент Школы Пятого окна, отдав владетелю Корнельскому эталонный поклон.

На Себастьяна устремились черные глаза человека, который славился своим умением схватывать человеческую суть едва ли не лучше всех в королевстве. Владетель Корнельский смотрел не мигая. Под почти гипнотическим действием этих глаз юноше вдруг вспомнилось, при каких обстоятельствах он видел этого человека в последний (он же самый первый!) раз в жизни. Встала перед мысленным взглядом та старая рассохшаяся балюстрада на менестрельских хорах Малой Астуанской башни. Балюстрада, сквозь которую было видно вот это массивное герцогское лицо, а напротив – молодой монарх…

«Подождите! Постойте! – раскатисто крикнул король. – Не заставляйте меня чувствовать себя дураком! Я должен уяснить, о чем идет речь!

– Мы не можем и помыслить о том, чтобы ставить вас в двусмысленное положение, ваше величество. Мы же не враги ни государству, ни себе…»

– …ни себе, ни другим достойным людям, – вырвал Себастьяна из короткого забытья тяжелый голос владетеля Корнельского, который с некой ленцой чеканил слова. – Нельзя гноить вашего воспитанника в глуши рыбацких поселений. Я по его глазам вижу, что он способен на обучение как минимум в Школе Четвертого уровня. А, Бэйл?

– Мне тоже он показался весьма способным, ваша светлость, – серьезно откликнулся Ариолан Бэйл. И как ни пытался Себастьян найти в его ответе сарказм, хоть полнотки злой иронии, все безуспешно.

– Мне кажется, что вы видели меня в общей сложности минут пять, мастер Ариолан Бэйл, – отозвался Себастьян.

– Этого вполне достаточно.

– Я попрошу вас, барон, и вас, Бэйл, следовать за мной, – сказал герцог Корнельский. – У меня коротенький разговор.

– Вы хотите забрать Себастьяна? – встревожился барон Армин. У него даже лысина вспотела. – Прошу прощения, ваша светлость, но я недостоин того, чтобы сам владетель Корнельский лично сообщал мне о намерениях относительно моего воспитанника…

Каспиус Бреннан-старший оставил тяжеловатый лоск и этикет высокопоставленного вельможи и грубовато придавил плечо барона своей здоровенной ручищей:

– Да будет тебе лебезить, дружище. Или боишься не успеть наползаться на брюхе, если твой воспитанник вдруг круто пойдет в гору? А, верно говорю, ты, подобострастный мешок с салом?

Эта очаровательная манера изложения не оставила раскрасневшемуся и пыхтящему барону ни малейшего простора для маневра. Владетель Корнельский широко и радушно ухмыльнулся. Его пальцы на плече дядюшки Армина пошевелились.

Хищно блеснули перстни. Себастьян остался один на один с Аннабелью.

Тот портрет, привезенный опекуном из Сеймора, не лгал: она действительно выросла, переменилась и похорошела. От угловатой девочки-подростка уцелели разве что хрупкие плечи и длинные тонкие пальцы, которыми она характерным движением перебирала сейчас длинную лозу. Аннабель выросла, приобрела женственность форм и плавность движений. У нее стала нестерпимо изысканная точеная шея, строгие глаза, высокая грудь и ухоженные руки молодой леди, холеные, округлые, обнаженные почти до плеч. Даже странно было подумать, что этими руками она когда-то ломала ветки, бросала камни, стреляла из рогатки по птицам; не верилось, что они были покрыты ссадинами и царапинами, за что Себастьян и Ржига получали по башке от отца боевой подруги, доброго дядюшки Армина.

Гость рассматривал переменившуюся Аннабель до тех пор, пока она наконец не выдержала и не вымолвила с явной укоризной:

– Вам разве не сообщали, сударь, что вот так рассматривать девушку, по меньшей мере, неприлично?

– У нас в глубинке вообще дикие нравы, – стараясь попасть ей в тон, сдержанно ответил Себастьян. – Не поверишь, Аннабель, но в нашем неотесанном Угурте рыбаки и рыбачки до сих пор моются-то вместе. Что уж там говорить о каком-то рассматривании?

– Ты ничуть не переменился. Такой же…

– Какой же? – быстро спросил Себастьян.

– …мальчишка, – договорила она. – А вообще я рада тебя видеть. Мне кажется, что сэр Каспиус, его светлость владетель Корнельский, лорд-наместник этой провинции, поможет тебе продолжить обучение в Сейморе, а там, даст бог, попадешь и в столицу.

– Ты думаешь, Аннабель? А дядюшка Армин думает, что мне лучше окончить Школу Второго окна и заняться тем, что у меня лучше получается. Правда, тут он затрудняется назвать, что именно у меня получается лучше…

– Мне кажется, несколько лет назад ты говорил совершенно по-иному. У тебя были большие планы. У тебя были большие амбиции. Они куда-то делись?

Себастьян понимал, что она не просто поддерживает вежливый разговор, а действительно пытается понять, чем он жил и дышал все это время, пока они были порознь. Но обида, гнев и (ну да, да!) ревность к этому холеному и блестящему красавчику, к этому Ариолану Бэйлу заглушали голос разума.

– Значит, мне следует продолжить обучение в Сейморе, а потом, если повезет, махну и в столицу? Ты расписала мне заманчивый путь по жизни. Уж не по образу ли и подобию одного типа, который тут промелькнул?

На ее лице отразилось холодное недоумение. Себастьян понимал, что говорил совершенно не то и не так, он даже предпринял жалкую попытку одернуть себя, но тут же с гадливостью задавил ее. Его понесло.

Остановиться он уже не мог:

– Я говорю про Ариолана Бэйла, с которым ты помолвлена. Я вижу, ты впитала от него все лучшее. Даже в выражении лица чувствуется что-то общее. Правда, он более откровенен, чем ты: мастер Бэйл уже успел сказать, что я всего лишь глупый самодовольный нахал, которому не хватает ума держать язык за зубами!

Аннабель медленно приблизилась к Себастьяну и внятно произнесла:

– Мне кажется, что он был совершенно прав.

На этом обмен любезностями и завершился. Не потому, что старым друзьям не осталось, чем еще уязвить друг друга. Просто в галерею вернулись владетель Корнельский и барон Армин. Ариолана Бэйла с ними не было.

Барон был багров, как самый мрачный из закатов над Тысячелетней рекой. По его лысине, которая была покрыта влажными каплями еще до того, как он удалился для приватной беседы, пот теперь струился ручьями. То и дело он проводил по черепу растопыренной пухлой пятерней, но это нисколько не помогало: ладонь была так же предательски влажна, как блестящий купол головы.

Его глазки бегали, как растревоженные муравьи, в чье жилище бросили дымящуюся головню.

На его светлости герцоге Корнельском итоги разговора никак не отразились. По крайней мере, он вышел к фонтану с тем же невозмутимым лицом, а потом вдруг пропал, не возобновив беседы. Себастьяну показалось удивительным, как такой большой человек мог бесследно исчезнуть в довольно узкой и хорошо просматривающейся галерее. Впрочем, Аннабель могла бы рассказать своему другу детства о боковых галереях и тайных нишах, которыми изобиловал этот дом, выстроенный несколько веков назад… Однако она не была расположена к подобным откровенностям и быстро удалилась в отведенную ей в особняке комнату: нужно было собраться в дорогу.

Себастьян покинул дом владетеля Корнельского. Характерно, что за все время пребывания в нем он так и не увидел ни одного лакея, ни одного слуги, ни одного охранника. Себастьян отметил это и по той причине, что спинным мозгом, цепким интуитивным чутьем вдруг понял: за ним следят. Кто-то топтался взглядом по его спине, по его затылку и шее, и бежал, бежал по ней легкий холодок.

Себастьян вышел на главную площадь, на которой красовалась гигантская, выше любого из городских зданий и шпилей, колонна со статуей древнего Мелькуинна, покровителя королевства Альгам и Кесаврия. Легендарный пророк, по преданию, единственный из Маннитов избежавший зла и остановивший его, печально оглядывал громадную площадь. Себастьян задрал голову и долго смотрел на величавую фигуру Великого, того, кто дал новую жизнь землям Альгама и Кесаврии и сумел спасти населяющие их народы от истребления страшного, неизбежного и мучительного.

По крайней мере, именно так учили в Школе Второго окна. Да и Ариолан Бэйл, которому были доступны знания совершенно иного, несоизмеримо более высокого уровня, не дал бы соврать: в Школе Пятого окна учили тому же, и самые авторитетные, источающие пыль столетий источники в королевской библиотеке не отклонились бы и на полслова от этой истины.

Животворный пророк, величайший из живших, был мореплавателем. Его имя носили знаменитые Столпы Мелькуинна, коими все так любили клясться, но которых никто толком и не видел. По крайней мере, все были уверены, что теми столпами положен предел благочестивой земле и воде, что далее простирается только тьма. Только тысячеглавое зло. Только Омут.

А за ним – Черная Токопилья.

Бронзовый вершитель судеб целого мира, Великий Мелькуинн, печально смотрел себе под ноги с огромной высоты и явно не замечал маленького худого человека, который только что опозорился перед девушкой, о которой мечтал. «Есть, побери меня Илу-Март, и другие мечты! – бормотал про себя Себастьян. – В конце концов, еще ничто не потеряно. Я еще смогу… Быть может, я совершу нечто такое, что заставит Аннабель позабыть обо всем, кроме меня, обо всех, кроме меня. И думать только о том, что есть я. И что я способен дотянуться до неба и снять оттуда молодую луну – ради нее, Аннабели».

Себастьян не отдавал себе отчета в том, откуда именно всплыло эта опасное, режущее как бритва сравнение с молодой луной. Вздрагивая, она плывет по поверхности безмолвной ночной бухты. Тускнея и снова пылая, вбирает она в себя золотые зрачки Зверя. Того, родом из детства.

Высокий дребезжащий голос выпрыгнул из-за спины Себастьяна, как пружинный демон из картонной коробки:

– Эй, мастер Басти! На меня смотреть куда легче, чем на пророка Мелькуинна! На него вон как голову задирать надо. А на меня достаточно только чуть-чуть глаза скосить и потом их опустить – и все.

Себастьян вздрогнул всем телом и негромко вскрикнул.

Тот, кто потревожил Себастьяна столь возмутительным образом, был… Да, это был не кто иной, как Аюп Бородач. У данного представителя расы брешкху вообще имелась очаровательная манера появляться в самый неподходящий момент в самом ненужном месте.

Себастьян свирепо замотал головой и, спустя несколько мгновений все-таки обретя дар речи, схватил того за бороду:

– А ты что тут делаешь?! – закричал он. – Ты вообще откуда взялся? Я же запретил тебе следовать за мной!

– Взялся? – ничуть не смутившись подобным обращением, отозвался Аюп Бородач. – А я никуда и не исчезал, чтобы взяться. Я ж сказал: я для того и приставлен, чтоб с тобой ничего не случилось.

Себастьян перевел дух.

– Я знал, что брешкху – самое несносное племя на этой земле. Но ты умудряешься выделяться даже среди своих нахальных сородичей! – выговорил он.

Аюп Бородач хмыкнул. Задрал свою серую рубаху и как ни в чем не бывало принялся чесать брюхо. Глядя на это, Себастьян с трудом удержался от здоровенного пинка в этот возмутительный отвислый живот.

– Ты даже хуже Ржиги, – не зная, во что претворить этот злодейский замысел, сказал он. – Вонючее и наглее. Ниже на голову… Да и просто низок!

– О… О! У тебя плохое настроение? У меня есть пара способов его повысить. Ух! Ух! Давненько не был я в славном Сейморе! Тут много лакомых мест, а отплытие «Летучего», как я слышал, отложено до завтрашнего утра.

– Ну пойдем… – вздохнул Себастьян, поднимая обе руки в знак примирения и согласия.

– …Я забрался под карету барона Армина, мастер Басти. Там, конечно, немного пыльно, а когда трясло на ухабах, мастер Басти, я два раза едва не откусил себе язык. Но что не сделаешь ради твоего спокойствия, мастер Басти? Я ж знал, что случусь возле тебя очень кстати. Я же вижу, что тебе лучше.

Его голова еле выглядывала из-за высокой, тонко отшлифованной столешницы. Себастьян и его несносный спутник пили вкуснейший, ароматнейший сейморский пунш с фруктами, чудный напиток, который умели делать только в столице провинции. Под пунш отлично шли жареные колбаски со шпиком и с зеленью, а также пирожки с фаршированной рыбой. Спутник уверял Себастьяна, что заведение, куда они зашли, – лучшее во всем Сейморе по соотношению цены и качества подаваемых блюд (Аюп так и выразился).

Правда, название таверны – «Полтора толстяка» вселяло мысль, что одному из посетителей расплатиться так и не удалось…

Аюпу Бородачу хватило нескольких энергичных глотков пунша, чтобы у него окончательно развязался язык. И тогда он брякнул:

– Я слышал, малышка Аннабель удачно нашла тут свое счастье? То есть она вроде и не совсем малышка… не то что тогда, когда мы бежали с Языка Оборотня… увидев ту тварь…

У Аюпа определенно талант. Всего в паре-тройке фраз он умудрился зацепить решительно все, о чем Себастьян хотел бы говорить сейчас меньше всего. Тем более с Аюпом Бородачом.

Тот добродушно ухмылялся и косил бесцветным левым глазом.

– Я смотрю, ты слишком много знаешь, – выразительно откликнулся Себастьян, рассматривая длинный, заметно раздвоенный у кончика нос Аюпа Бородача. Тот снова заулыбался, показывая разноцветные широкие зубы. И воспитанник барона Армина тут же почувствовал, как злость начинает улетучиваться из него, как хлесткий винный запах из проколотого бурдюка. Собственно, злиться вот на это существо, на Аюпа, было довольно затруднительно – хотя за все время их многолетнего знакомства несносный Бородач и умудрялся неоднократно поколебать это мнение. Аюп был настолько нелеп, что при всей своей несносности умудрялся выходить целым из самых опасных переплетов. Его попросту жалели. (Чего, скажем, нельзя было сказать о Ржиге, который за куда меньшие проступки уже лишился трех зубов и двух пальцев на левой руке, получил двойной перелом носа, был четырежды порот на конюшне, а также получил хроническое заболевание почек в результате сидения в холодном погребе.) Барон Армин именовал Аюпа Бородача помесью брешака и дворняги, с преобладанием крови последней.

Какое-то зерно истины в словах барона Армина, безусловно, имелось: Аюп был слишком мал ростом, даже для представителя пушистого народца, спорадически страдал беспричинной пугливостью и был к тому же слишком волосат. Для брешака – уж точно.

– Эй, любезнейший! – крикнул Аюп Бородач через пустой зал держателю таверны, стоявшему за стойкой и аккуратно протиравшему чашу на высокой ножке. – Чего бы такого приказать подать? – принялся вслух рассуждать он. – Свинину с линдейскими буркалами? Вепря по-альгамски? Э-э-э… а не навернуть ли нам жирфуксы в сырном соусе, да по-успрейски? Жирфуксы, мастер Басти – это такая превкусная штука, которую превосходно запивать… Запивать! Точно, мастер Басти! Ух, ух! – запрыгал на своем месте Аюп Бородач, кося вторым, цветным, желто-рыжим глазом в опустевшую чашу из-под сейморского пунша. – Эй, почтенный тавернщик! – крикнул он через весь зал (пустой, как кошелек барона Армина после посещения Сеймора) мрачному держателю заведения. Тот занимался своим делом и время от времени поглядывал на Аюпа Бородача, который уже успел намозолить ему глаза, а также засыпать пол солью, мелко рубленной зеленью и черепками разбитой тарелки.

– Эй! А подай нам жирфуксов по-успрейски! Ну, знаешь, это когда с одного боку хорошенько его поджариваешь, а потом сырного соусу – плям! А сверху еще немного соку лимона – уф…

– Я знаю, как готовятся жирфуксы. Хотелось бы, чтоб ты с такой же точностью расплатился, – угрюмо ответил тавернщик.

– Эй! А че сразу о расплате… об оплате? – мотнул головой Аюп Бородач. – Мастер Басти, ты не знаешь, чего это он сразу о деньгах? Или ты решил, что я не смогу расплатиться за этот твой пунш, да за пару вонючих яблок, да за вот эту фаршированную хрень? Почем я знаю, что ты туда напихал? Может, твой попугай набрался нехороших слов от твоей жены, и вот им-то, бедным, ты и нафаршировал? А? Ух, ух, как я зол!

– Оно и видно, что болтуны и бездельники… – пробормотал тот. – Разгар трудового дня, все не жалеют себя на работе… а эти – лясы точат, да жрут, да пьют сладко. В Трудовую бы вас армию…

У Себастьяна был острый слух, но он предпочел никак не реагировать на слова держателя таверны. Хотя бы потому, что у него была не менее острая интуиция, чутье, которым он немедленно и учуял неладное. Уж больно вертелся и ерничал этот Аюп Бородач…

– Так! У тебя есть деньги? – прямо спросил он.

Бородатый брешак заухал, заклацал нижней челюстью и наконец отреагировал по существу вопроса:

– Ты прямо как этот злокозненный спекулянт спрашиваешь, мастер Басти! А почему бы это у меня не должно быть денег? Можно подумать, что только у воспитанников барона Армина они есть! Кстати… – Он выковырял из зуба внушительное волоконце мяса. – А почему это деньги должны быть у меня? Я же, растопчи меня Илу-Март… не баронский воспитанник, а всего лишь бедный брешак, которому вменено в обязанность… чтобы… ух…

У тавернщика был отличный нюх на тех, кто не хочет или не может заплатить. Пока Аюп Бородач, щелкая разноцветными зубами, нес всю эту чушь под свирепеющим взглядом Себастьяна, держатель заведения оказался у столика, где сидели товарищи, и вкрадчиво спросил:

– Вы уж разберитесь, кто из вас платит…

– Одну минуту! – бросил ему Себастьян. Ему все стало понятно. Он встал из-за стола и, схватив Аюпа за пушистое ухо, дважды встряхнул и проговорил деланым баритоном:

– Это что же ты, скотина? Я же отдал тебе деньги, которые выиграл в «Пестрой пустоши»! Расплатись с этим добрым человеком, и нам пора на корабль! Господин барон не любит ждать, особенно когда ступает на палубу по личному поручению владетеля Корнельского!

У требовательного тавернщика глаза полезли на лоб. Как выяснилось, отнюдь не из-за упоминания высокого титула Каспиуса Бреннана-старшего. Он проговорил:

– Вы играете в «Пестрой пустоши»?

– Ну да.

– Это та, что в Сиплом квартале?

– Она.

– И выигрываете?

– Именно.

– И так спокойно об этом говорите?

– Почему я должен скрывать свои достижения, на которые мало кто способен? – высокомерно выговорил Себастьян и между делом извлек из кармана маленькое зеркало в виде морской раковины, почти плоской, отделанной с одной стороны белым перламутром, а с другой – тускло, тяжело отсвечивающей амальгамой. Себастьян взвесил его на ладони и проговорил:

– Вот это я выиграл у офицера Охранного корпуса…

– Им же даже на порог игорных заведений запрещено ступать.

– Вот и я о том. Ты меня понимаешь? В общем, бери этот выигрыш в счет уплаты за еду и выпивку и давай тащи нам жирфуксов, пунша и всякого разного! Ну, вот Аюп знает, он тебе подскажет.

Держатель таверны нерешительно взял зеркальце и принялся рассматривать собственный толстый нос, отразившийся в слое амальгамы…

Через минуту развеселившийся Аюп Бородач и, напротив, притихший и бледный Себастьян уписывали за обе щеки фирменные блюда «Полутора толстяка», запивая их новыми порциями пунша.

Перламутровое зеркало Себастьян получил в подарок четыре года назад. Легко догадаться, кто подарил его и почему Себастьян расстался с ним в таком неподходящем месте.

Так легко и бессмысленно.

Конечно, она, Аннабель.

На борт корабля он поднялся уже за полночь.

Бриг «Летучий», на котором барон Армин и его сопровождающие добрались до Сеймора, как выяснилось, был зафрахтован и для отплытия назад, в Угурт, в родовые земли барона. Собственно, ничего удивительного: это было отличное судно, остойчивое, крепкое, недавно кренгованное и обладающее превосходным ходом не только по этой причине. На пушечной палубе «Летучего» находилось по пять легких «змей-кулеврин» с каждого борта. Конечно, это вооружение не представляло угрозы для серьезного военного судна, однако вполне могло отпугнуть пиратов, которые, как поговаривают, все еще водились где-то в шхерах Западного Альгама и порой решались на вылазки к берегам Кесаврии.

Для Аннабели уже была отведена просторная каюта с большими окнами на корме. С раннего утра возле нее драили палубу и ползал Ржига.

Два этих явления никак не связаны: Ржига ползал вовсе не потому, что именно он драил палубу к появлению долгожданной гостьи. Честно говоря, он и сам нетвердо помнил, как оказался в столь незавидном положении. Он четко отдавал себе отчет в том, что накануне барон Армин начал погоню за удовольствиями, что по сложившейся доброй традиции привело к полному опустошению кошелька и немилосердному выносу мозга.

Сам барон в полном расстройстве лежал в гамаке где-то на второй палубе и охал, пересыпая этот звуковой ряд сочной бранью.

Возле него хлопотал Жи-Ру.

Двое студентов Школы Пятого окна, ожидающие приезда Ариолана Бэйла и Аннабели на пристань, со сдержанным любопытством поглядывали в ту сторону.

Наконец мастер Бэйл и его невеста прибыли. Они приехали в просторном экипаже с открытым верхом, запряженном двумя лошадьми. Ими правил мрачный тип в униформе Трудовой армии. Себастьян, сидевший на грота-рее, признал в нем того круглолицего, что провожал их до места ночлега в лагере мостостроителей Трудармии. А в экипаже, помимо Ариолана Бэйла и дочери барона Армина, находились еще трое – и все из Школы Пятого окна. Здоровяка Олеварна, обнимавшего за плечи разом двух девушек, Себастьян запомнил хорошо: это был тот самый верзила, что намеревался дать ему в челюсть в шатре с серыми жерланами. Одну из девушек под мощной рукой Олеварна он тоже признал: кажется, ее звали Танита и она спрашивала что-то у повара Жи-Ру про розовый лед ордена Рамоникейя.

При появлении молодых людей барон Армин поднялся из своего гамака и, повязав голову мокрым полотенцем, вышел на верхнюю палубу. Тут он встретился с Ржигой, который безуспешно пытался с нее встать. Мощным ударом ноги барон Армин убрал бедного полубрешака со своего пути; тот прокатился несколько шагов по палубе и провалился в открытый корабельный люк, предварительно стукнувшись башкой о поднятую решетчатую крышку.

Уже поднимающийся на борт корабля мастер Ариолан Бэйл, создав несколько величавых складок на своем высоком лбу, задумчиво наблюдал за поступательным движением Ржиги.

– Папа, ты чего? – отбросив церемонии, спросила Аннабель и выступила из-за спины мастера Бэйла. – Ты его за что так? Я же тебе много раз говорила, что…

– Что пора плотно позавтракать! – вступил в разговор кудесник Жи-Ру. Широчайшая улыбка сияла на его лице.

А в его руках дымился, благоухал, блистал разноцветьем красок громаднейший поднос. Чего тут только не было! Лоснился ошалевший от счастья лосось в смородиновом маринаде. Исходила рубиновыми каплями нарочито грубо нарубленная баранина по-альгамски с гранатовым соком и сводящим с ума соусом каллимаури. Сочные колбаски с воткнутыми в них шпажками лежали торжественно, как с честью павшие на поле кулинарной брани солдаты. Развратный розовый разлом фруктов внушал надежду… Надежду съесть всю эту гору снеди и попросить кудесника-повара приготовить еще! Тем более что среди закусок и яств стояли разноцветные наливки, за которые, по словам самого Жи-Ру, можно было отдать душу и приплатить сердцем. Среди ягодных и фруктовых наливок, возмущенных наличием среди них грубого и славного боррского эля, царил великий и ужасный вайскеббо.

О нем говорили, что мужчина, испив этого огненного напитка, становится ребенком, тает, как воск; а самое зеленое и юное дитя, сделав два глотка, вбирает в себя мощь зрелого мужа.

Жи-Ру нацедил барону Армину именно вайскеббо. Тот выпил, мечтательно жмурясь, и когда открыл глаза, это был совсем другой человек.

– Прошу пожаловать на борт «Летучего»! – воскликнул он и гостеприимно раскинул объятия. – Дети мои!

– Я рад, что вы так нас встречаете… отец мой, – после длительной паузы ответил Ариолан Бэйл.

Конечно, он не отказал себе в удовольствии впустить в эти слова яд тончайшего сарказма.

Именно в этот момент – когда мастер Бэйл ступил на палубу корабля, держа в своей руке тонкие пальцы Аннабели, когда он нежно приобнял ее, помогая сойти с трапа, когда он широко ей улыбнулся, показывая безупречные белые зубы, – Себастьян окончательно его возненавидел.

«Я его убью, – решил он. – Я убью эту надменную тварь! И будет так!»

Приняв это решение, Себастьян вдруг успокоился и вскарабкался на бом-салинг, для мало понимающих в морском деле – практически самую высокую точку корабля, на которую только мог забраться матрос. Сидя здесь, на высоте в десять человеческих ростов, на мощных брусках, крепящих древо бом-брам-стеньги, Себастьян обозревал утренний Сеймор. Город был добротен, приземист и крепок, как любой из больших и малых городов Кесаврии – за исключением, наверно, одной столицы. Утренний солнечный свет лег на черепичные крыши домов, на серый камень мощеных улиц и кряжистые башни городской тюрьмы. На длинные серые бараки портовых пакгаузов…

Себастьян закрыл глаза, и неожиданно перед его мысленным взором взмыли вверх острые, как розовый лед, золотые, как остывающее закатное небо, шпили. Это видение было настолько ярким, явным, настолько зримым, что Себастьян потерял себя и едва не разжал руки, обвитые вокруг стеньги.

«Что это? Что это за город?»

– Стойте! – разорвал его видение визгливый крик. И Себастьяну даже не надо было поднимать веки, чтобы узнать, кто именно в очередной раз влезает не в свое дело. Он все-таки раскрыл глаза и, притянувшись к прохладному гладкому дереву стеньги, убедился в том, что его догадка верна.

По пристани бежал маленький брешак, энергично преследуемый одной тощей облезлой собакой и вяло – двумя толстыми портовыми стражниками. Представитель несносного племени брешкху бежал прямо к «Летучему».

Конечно же это был Аюп Бородач.

– Стойте! – кричал он, хотя еще не прозвучала команда отдать швартовы, и до отправления судна оставалось еще прилично времени. – Стойте, ух!

Аюп Бородач взбежал по трапу, сгибаясь под тяжестью двух здоровенных плечевых сум, и почти упал на палубу. Окончательно перейти в горизонтальное положение ему помог добродушный пинок в голень от барона Армина:

– Да это ж скотина Аюп! Ну ты скажи, а? И откуда ты взялся, огрызок дохлой дворняги?

– У всех одни и те же вопросы… – уже валясь на палубу, выговорил тот. – Хоть бы что новенькое сказали, дядюшка Армин…

– Я те дам «дядюшка»!

– Действительно, какой такой дядюшка? Отец, что у тебя сегодня за времяпровождение такое? Целевое утро по катанию брешаков по палубе с помощью пинков? – снова не выдержала Аннабель.

– Практически новая дисциплина в школьном курсе, – пробасил Олеварн. – А что? Неплохой был бы предмет…

– У тебя по нему точно был бы самый высокий балл, – с расстановкой произнес Ариолан Бэйл. – Вставай, дружище. Ты кто такой и откуда взялся на корабле? Не видел я тебя.

– Я тебя тоже не видел ни на одном корабле из тех, на которых бывал, – отозвался Аюп Бородач. Он подрыгал ногами и наконец сел на палубе, подтянув к себе обе плечевые сумки. В них определенно что-то булькало и позвякивало. – Хотя, с другой стороны, ты не обязан ходить на тех же кораблях, что и я. А-а-а, я тебя знаю! Ты сам Ариолан Бэйл! Мы ж о тебе говорили с мастером Басти, ты еще у него невесту отбил… хр-р-р-р… э-э-э… По всему вижу, что ты предпочитаешь сушу. А тут даже палуба мокрая… Э-э-э… да и блевал кто-то, кажется… немного…

Из люка выглянул Ржига. Увидев разглагольствующего Аюпа Бородача, он издал короткий стон и добровольно свалился обратно. Ариолан Бэйл философски заключил:

– Я вижу, тебе рады буквально все. Что у тебя за поклажа?

– О ней-то я хотел рассказать с самого начала, но меня, так сказать, прервали, – мгновенно оживился Аюп Бородач. – Тут отличнейшее вино. Несколько видов наливок. О, господин барон, не смотрите с таким гневом: конечно же имеется и боррский эль, и вайскеббо! Но главное… милые дамы, боюсь, будут слишком очарованы мной, когда я покажу, что у меня есть… Насколько это очаровательно и пленительно…

– Рассказывай уже, плут! – рявкнул барон Армин.

Аюп Бородач окончательно принял вертикальное положение. Шмыгнул носом. Его руки задвигались с быстротой отпетого ярмарочного шулера. Одна из сум раскрылась, и из нее, блистая девственной белизной парусов, выплыл маленький парусник…

– Ого! – в голос сказали Аннабель, Танита и вторая девушка из Школы Пятого окна, по имени Майя.

– Эх… – сказал круглолицый парень по имени Инигор Мар, тот, кто правил лошадьми. – Я три года такое вино не мог достать, а тут – поди ж ты…

Крошечный Аюп Бородач улыбался и для пущей значительности вставал на цыпочки.

Модель парусника представляла собой сосуд для самого дорогого напитка, который только и можно было найти во всем королевстве Кесаврия (в Альгам не было смысла заглядывать, там употребляли куда более грубые и действенные пойла). Это было настоящее алое астуанское вино, названное так в честь держателя Алой сотни – великого Астуана V, ланзаата его величества жизнетворного короля Руфа-Альвуса IV Шеппиана. Собственно, до пятого Астуана был четвертый, третий, – а вино по древнему рецепту продолжало литься в их честь.

– Астуанское…

– Астуанское!

– Эй, Аюп! – прищурился барон Армин, впрочем, уже изрядно подобревший и размякший после дозы вайскеббо. – Это как же так, плут? Откуда ты взял это вино? Украл? Даже у меня… э-э-э… даже я пил его два раза в жизни…

Барон приврал ровно в два раза. Аюп Бородач, если судить по его усмешке, по достоинству оценил фантазию дядюшки Армина.

– Честно говоря, я его выиграл, – отозвался он, отодвигаясь от опекуна Себастьяна во избежание очередного пинка. – В «Пестрой пустоши». Как и все остальное… Помнится, именно там вы, господин барон, проиграли в прошлом году все, вплоть до нижних штанов. Да и те вам выдали сугубо из расположения…

Дядюшка Армин уже открыл было рот, чтобы зареветь, как насаженный на пику вепрь. Улыбка дочери остановила уязвленного барона.

– Отлично! – сказал он. – Господа студенты Школы Пятого окна, прошу пожаловать в кают-компанию для завтрака. Сейчас мы отплываем.

Растаяли за кормой виды, звуки и запахи Сейморского порта. Капитан «Летучего», вместо того чтобы пойти вдоль побережья, отчего-то взял курс зюйд-вест, и вскоре суша вовсе исчезла за горизонтом. Себастьяну было не до того, чтобы узнавать, каким именно галсом идет судно и какой курс заложил капитан, а вот юркий Аюп Бородач быстро установил, в чем дело. Оказывается, в шестидесяти морских лигах от Сеймора лежал знаменитый архипелаг Аспиликуэта, чьи красоты давно стали притчей во языцех.

Другое дело, что на этих островах мало кому доводилось бывать лично – в том числе и потому, что они лежали в непосредственной близости от Мертвой линии – условной черты, за которой кончалась полоса территориальных вод.

Черты, за которую строжайше запрещено заплывать.

Тот, кого пограничные патрули королевского флота уличали в нарушении этого запрета, умерщвлялся.

И эта мера даже не обсуждалась.

Именно по этой серьезной причине рассказы о шикарных прозрачных лагунах, о гранитных пиках и голубых деревьях славного архипелага Аспиликуэта, передаваясь из уст в уста, обросли массой занимательных подробностей.

Нет нужды говорить, что немногие из них соответствовали действительности. Ибо источником этих фантазий в большинстве своем являлись рыбаки приморских артелей, люди малограмотные, с буйным воображением, склонные безудержно врать и приукрашивать – особенно в пору своего пребывания на берегу, когда горячительные напитки лились рекой.

– Ариолан, милый, я давно мечтала побывать на островах Аспиликуэта, – просто сказала Аннабель. – Давай туда съездим. Я была бы очень благодарна…

Ариолан Бэйл, конечно, не стал отказывать ей в такой малости. У него так сияли глаза, что, казалось, он легко выполнил бы просьбу перенести Аннабель на луну. В своей компании, конечно.

Себастьян охотно отправил бы красноречивого предводителя студентов Школы Пятого окна и куда подальше, чем луна. Но сейчас он не мог заставить себя произнести и единого слова: он стискивал челюсти, зубы стучали, как от озноба, а пальцы самопроизвольно переплетались в самые прихотливые комбинации. В каюту уже три или четыре раза заглянул Ржига, который уже успел поправить здоровье и наливками доброго Жи-Ру, и трофеями проворного Аюпа Бородача и потому чувствовал себя прекрасно.

– Басти, пойдем, мы там на шканцах… скоро будут танцы… такие, понимаешь… А ты видел эту… Таниту? И вторая – тоже ничего! Да брось ты, Басти, париться из-за… э-э-э… Ну, как хочешь. Я же, собственно, не настаиваю…

Когда Ржига таким милым манером «не настаивал» в очередной раз, Себастьян швырнул в него увесистым светильником.

Больше полубрешак не появлялся.

Зато пришел Аюп Бородач.

Этот массовик-затейник, которому положено было везде появляться с лицом значительным, сияющим и глупым, как полная самодовольства луна, пришел к Себастьяну серьезный и тихий. Он молча выложил на стол то самое зеркальце, которое расстроенный воспитанник барона злонамеренно оставил в «Полутора толстяках» в счет уплаты за трапезу и выпивку. И он ушел бы так же молча, не останови его Себастьян на самом пороге возгласом:

– Это что такое?

– Это – то самое… – не оборачиваясь, пробормотал Аюп Бородач.

– Зачем?

– Просто мне показалось, что ты будешь жалеть о своем поступке. Поэтому я, выйдя из «Пестрой пустоши», заглянул в «Полтора толстяка» и выкупил этот твой заветный перламутр… Конечно, ты можешь швырнуть им в меня, как светильником в Ржигу. Но я бы советовал не торопиться…

Последнюю фразу он договаривал, развернувшись лицом к Себастьяну, и почудилось в его глазах нечто такое, что отличало этого Аюпа Бородача от того несносного забулдыги и вечно путающегося в ногах нахала, коим он являлся обычно в представлении окружающих.

– Аюп…

– Просто я не хочу, чтобы у тебя было такое лицо и такой затравленный взгляд, как сейчас, – четко выговорил брешак и шагнул за порог. Хлопнула дверь.

Себастьян медленно вытягивал руку. Он не решался коснуться зеркала, словно то было раскалено. Словно оно пожрало бы его пальцы, как бешеный зверь с пастью, пышущей яростью. Не дотянувшись до поверхности амальгамы лишь чуть-чуть, он упал вниз лицом. Задрожав, как в агонии, и ломая ногти о деревянный пол, стал затихать.

Через час он вышел на палубу со спокойным, равнодушным, светлым лицом. У него были глаза мужчины, принявшего серьезное решение.

Глава 5

Очень холодное оружие

Принял решение и добрый барон Армин. Помимо решения, он принял на пухлую грудь колоссальное количество горячительных напитков, которые чрезвычайно способствовали благорасположению барона. Он сделался очень добр и участлив к своим спутникам и поминутно гладил по голове то свою дочь, то ее будущего супруга, то непонятно как попавшего в число этих избранных здоровяка Олеварна. Последние двое смотрели на размякшего дядюшку Армина с явной иронией.

Однако же при появлении Себастьяна все студенты Школы Пятого уровня разом оставили своим вниманием подвыпившего барона и перекинулись на его воспитанника.

– Ага! – сказал Олеварн. – А я думал, что ты все плавание будешь сидеть в своей каюте. Откуда я знаю, может, у тебя это… несварение… недержание… словом, плохо переносишь корабельную качку.

– Я переношу корабельную качку настолько хорошо, что вполне могу перенести еще и тебя. Скажем, до края палубы, чтобы выбросить за борт, – улыбаясь, ответил Себастьян. – А, ты же толстоват! Тогда, быть может, я переоценил себя. Не осилю. На этот случай в вашем обществе есть кто и похудее.

– А-ап! Басти, выпей вот этой наливки! – возник откуда-то сбоку повар Жи-Ру. – Стой, стой! Прежде возьми вот этот жирфукс с майоланом и, как выпьешь, тотчас бросай на язык – проглотишь вместе!

– С удовольствием, – быстро сказал Себастьян и, разом проглотив ароматнейшую жидкость, последовал совету кудесника Жи-Ру, заев тем самым жирфуксом. У него заблестели глаза, напиток ударил в голову, сорвал остатки скованности, зажатости, неверия в себя. – С удовольствием, почтенный мастер Ариолан Бэйл! – повернулся он к спокойному, надменному, не притронувшемуся ни к одному из блюд и тем паче горячительных напитков любимцу герцога Корнельского. Рука Бэйла лежала на талии Аннабели и даже не дрогнула, когда Себастьян обратил к нему свой горящий взгляд и слова, полные вызова.

Мастер Ариолан Бэйл зашевелился.

– Я тебя слушаю, – отчеканил он.

– Ну как же… Вы что-то говорили о том, что нам рано или поздно придется сойтись лицом к лицу с Черной Токопильей и с Предрассветными братьями? Так, совсем недавно? Почему-то мне захотелось об этом поговорить.

В юном лице Ариолана Бэйла, состаренном многолетней спесью, что-то изменилось, и он стал выглядеть на свои восемнадцать лет.

– К чему ты поднял эту тему? – резко выпрямился он. – Я хотел бы знать, зачем ты говоришь мне все это?

– На всякий случай, – отозвался Себастьян. – Тебе, вероятно, куда лучше моего известно, просвещенный мастер Ариолан Бэйл, что острова Аспиликуэта, куда по просьбе твоей невесты мы сейчас плывем, всегда были местом диковинным, диким, удивительным. Красивым местом… Прелестным оазисом, где отчего-то не живут люди. Ты же наверняка знаешь, как контрастируют между собой невзрачные материковые берега, скажем, близ Угурта, и береговая линия архипелага Аспиликуэта? Правда? Эти голубые лагуны, все эти пляжи с песком белым, красным, желтым, с песком теплым нежным, как волосы любимой девушки?

– Э-э-э… Басти! – попытался вмешаться околачивающийся неподалеку Ржига. – Ты что такое несешь?

– А ну… з-замолчи! Б-ба… ба-алтаешь, как б-ба… ба-ба! – внес посильную лепту в разговор и барон Армин. – Хыррр…

Себастьян, кажется, хотел добавить к уже сказанному еще пару ласковых слов, но здоровенная ручища опекуна дотянулась до его лица и накрепко запечатала рот.

О, несмотря на видимую неуклюжесть и мешковатость, барон Армин был силен! Несколько тщедушных попыток высвободиться ни к чему не привели. Бледный, задыхающийся, с оцарапанной желтыми баронскими ногтями шеей, Себастьян упал на палубу. Он запутался ногами в снастях бегучего такелажа и повторно упал при попытке встать.

От предательской наливки повара Жи-Ру кружилась голова…

Страшно было не это. Извернувшись на палубном настиле и больно ударившись подбородком о какую-то чугунную штуку для крепления снастей, Себастьян поймал на себе неподвижный взгляд Аннабели.

Вот это и было страшно. Ровное, спокойное презрение. В последний раз он видел у нее такой взгляд, когда двое пьяных конюхов посадили визжащего Ржигу в чан с помоями. Причем кверху ногами. Конечно, это презрение предназначалось отнюдь не наглотавшемуся мутной мерзости брешаку-поваренку, а его тупоголовым мучителям.

А вот теперь – ему, Себастьяну.

Он даже не стал подниматься, а просто отполз к левому борту и сел к нему, больно упершись острыми лопатками в деревянную обшивку. К нему медленно приблизился барон Армин. Он сопел, размазывал по левому углу рта жирный соус и время от времени притопывал ногой. Вопросы, один за другим брошенные в Себастьяна, были под стать этим действиям опекуна:

– Ты кому же это хамишь, порося? Надеюсь, теперь понял, на кого наседал, лягушачий помет? То-то! Ариолан Бэйл – это… э-э-э… Ого-го! – не найдя эпитета, достойного отразить все превосходство мастера Бэйла над незадачливым поклонником его невесты, воскликнул барон. – Вижу по твоей роже, что тебя немного поставили на место. Так-то, брат…

Добрый дядюшка Армин, выговорившись, существенно сбавил обороты и смотрел на Себастьяна безо всякой неприязни. К несчастью, его воспитанник был не в том состоянии, чтобы воспользоваться вновь возобладавшим в опекуне сытым благодушием.

Не поднимая глаз, он тихо сказал:

– Когда вы вышли от владетеля Корнельского, у вас была еще более жалкая рожа, чем сейчас у меня…

Глухо ударила в борт высокая волна. Несколько брызг долетели до обрюзглой физиономии барона Армина, который густо побагровел и ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Наконец он заговорил. Все, на что его хватило, – это зловеще процедить:

– Та-ак!

И сразу же удалился.

Тем, кто знал барона Армина хоть немного, сразу бы стало ясно, что это намного хуже любых воплей, оскорбления, брызганья слюной и даже рукоприкладства.

И Аннабель, и Ариолан Бэйл, и сопровождающие их студенты слышали каждое слово этой безобразной сцены. Ибо барон говорил очень громко, не стесняясь… Ну а тихие слова Себастьяна донеслись еще явственнее, потому что за мгновение до того, как он начал отвечать барону, на судне разом, словно по единому вздоху, по мановению властной руки воцарилась мертвая тишина.

Впрочем, вскоре о Себастьяне забыли. Или сделали вид…

Ибо на горизонте показался тот самый архипелаг Аспиликуэта – точнее, его сердцевина, центральный и самый большой остров Куэта-Мор, сверху похожий на разломленный гигантский плод. Вокруг него, как чешуйки этого плода, роились многочисленные маленькие острова, островки, гряды камней, извилистые подводные хребты и скалы…

Сначала это было невнятное вытянутое пятнышко на горизонте, над которым стояло неподвижное белое облачко. Потом из океана поднялась череда пиков, цепь, господствующая над островом и окруженная черными соснами. И только потом стало видно, что эти пики – всего лишь мрачное навершие, крошечная часть светлой и приветливой суши.

Остров был великолепен. Бриг «Летучий» шел вдоль его побережья на расстоянии какой-то морской полулиги, и отсюда восхищенным взорам Аннабели, девушек и их сопровождающих открывались живописные бухты, окаймленные широкой полосой светло-серебристого и белого песка, за которой поднимался густой лесной массив.

Высокие деревья были оплетены лианами с лиловыми, белыми и желтыми цветами. И плыл в теплом воздухе нежный, как дыхание ребенка, аромат.

Бриг начал медленно втягиваться в одну из бухт. Над ней высился массив высоченной скалы, изобилующей острыми и опасными расщелинами. Из тех расщелин раскручивали свои извилистые тела несколько уродливых деревьев с голубоватыми стволами.

Когда «Летучий» выбрал место для стоянки и по распоряжению капитана стал выпускать якоря, лязг якорных цепей спугнул с крон прибрежных деревьев целую птичью стаю и взбаламутил неподвижно стоящий в воде косяк рыб. Вода в той бухте была настолько прозрачна, что можно было до мелочей видеть дно – хотя по тому, насколько длинные якорные цепи выбрали, глубина здесь была приличная…

Аннабель сложила руки на груди и выговорила:

– А ведь это совсем близко от наших мест…

Это действительно ничем не напоминало серые камни и бледные песчаные отмели кесаврийского побережья, отстоявшего отсюда меньше чем на дневной переход. «Какое несходство», – пробормотал Себастьян. Несмотря на пламенную речь перед Ариоланом Бэйлом, содержащую яркое описание этих мест, он никогда доселе не видел острова Аспиликуэта.

Спустили шлюпку. В нее поместились Ариолан Бэйл, студенты, барон Армин, Аннабель, задорно ухмыляющийся повар Жи-Ру, жонглирующий очередными яствами. На весла сели несколько матросов с «Летучего». Ах да. Конечно же в шлюпку просочился Ржига.

Из девушек, кроме Аннабели, не поехал никто. Непривычно тихий Аюп Бородач также не изъявил желания променять палубу «Летучего» на белые пляжи Куэта-Мора, к которым вплотную подступил благоухающий лес.

Остался на борту и Себастьян.

Вскоре путешественники высадились на берег. Захрустел под ногами серебристый песок. Аннабель с восхищением смотрела на лесной массив, начинающийся в тридцати шагах от линии прибоя. Из леса тянуло спокойными, тонкими ароматами листвы, свежей хвои, прекрасных цветов, которыми, словно звездами, были усыпаны кроны. Слышался приглушенный голос ручья. Прямо от кромки леса начиналась низинка, и где-то там, в балке, и влек своими торопливыми водами этот ручей.

– Мне бы хотелось напиться… – начала Аннабель.

– Мне бы тоже! – перебил барон Армин.

– Папа, ты меня не понял. Мне было хотелось напиться, понимаешь – пригоршнями из…

Барон движением площадного фокусника извлек из складок одежды внушительную флягу, оплетенную кожаными ремешками.

– …из ручья! – закончила дочь.

Ариолан Бэйл замешкался возле шлюпки, расстегивая и откидывая полог и вынимая оттуда оружие и немного припасов. Было решено остаться на острове до ночи, а потому голодать не было решительно никакого смысла.

Мастеру Бэйлу помогал Жи-Ру.

Между тем Аннабель вошла в лес и начала спускаться в тенистую низину. Пронзительное летнее солнце только начинало клониться к закату, и в тенистой прохладе деревьев дышалось куда легче. Девушка ускорила шаг. Сзади пыхтел барон Армин, утирающий влажный лоб сорванным листом. От приближающегося ручья тянуло свежестью.

В то же самое время Ариолан Бэйл, наконец покончивший с разгрузкой шлюпки, поднял голову и, не найдя взглядом свою невесту, спросил:

– А где Аннабель?

– Она пошла напиться, – отозвался Ржига. – Из ручья. Ага. Романтика, знаете, мастер Бэйл. Ну да. Она у нас всегда была очень чувствительная. Помню, в детстве мы пускали с ней кораблики, и когда очередной уплывал, она начинала плакать. Прямо заливалась! Ей казалось, что кораблик и его капитан, которого мы обычно делали из щепки, заплывет не туда и жестоко погибнет.

– Куда заплывет? – буркнул жених Аннабели.

– Да куда угодно. В море. В болото. Хоть в Омут! Ну да…

Ариолан Бэйл ожег Ржигу таким взглядом, что болтливый брешак съежился и сконфуженно зашкварчал, как передержанная на сковороде котлета. Однако процесс термообработки Ржиги до конца доведен не был.

– Сожри меня Илу-Март! – донесся до ушей путешественников, оставшихся на берегу, неистовый рев барона. – Ы-ы-ы-ы!

Мастер Ариолан Бэйл дернулся. В его руках мелькнул клинок. Тотчас же из низины донесся пронзительный девичий крик, и из леса выметнулась Аннабель. Ее волосы растрепались, сбились набок, а одной из сандалий на ногах девушки уже не было. Следом, бледный, пыхтящий, выскочил барон Армин.

– Туда! – крикнул он. – Скорее, лягушачье племя!

Ариолан Бэйл и его сопровождающие, мигом расхватавшие оружие, скатились в низину.

Там у ручья, не таясь, в полный рост стояли трое. Стояли и смотрели, как, выхватывая клинки, к ним приближаются и берут их в кольцо люди с «Летучего».

Хватило одного взгляда, чтобы понять, что перед ними – чужаки.

У самого ручья, касаясь воды кончиками пальцев босых ног, стоял высокий темноволосый мужчина в черной косоворотке, расшитой серебряными нитями. Его одежда, судя по всему, побывала в серьезных передрягах и имела вид довольно жалкий – однако выражение лица этого человека было такое, словно он был облечен в меха горностая, а лоб перехвачен золотой диадемой мага Алой сотни.

У незнакомца были пронзительные изжелта-серые глаза, высокие, словно точеные скулы. Очень гладкая смуглая кожа и тонкий нос с горбинкой. Запястья и часть предплечий перехвачены напульсниками из мягкой серой ткани. В правой руке чужак держал остро заточенный продолговатый металлический осколок. В тот момент, когда Ариолан Бэйл вытянул вперед руку с саблей, метя в переносицу высокого незнакомца, тот поднес полоску металла к собственной шее.

– Что вы тут делаете?

– Лично я тут брился, – неторопливо сказал высокий на отличном южно-кесаврийском, однако скользил в его словах едва уловимый акцент – металлические нотки, будто склепывавшие речь. – А мои спутники стояли за спиной, потому что им бриться необязательно.

Спутники – такие же высокие, смуглокожие – даже не шевельнулись. У обоих были такие лица, что им не только бриться, а и разговаривать было вовсе не обязательно. Оба заросли густой бородой, оба вперили немигающие взгляды таких же, как у их предводителя, изжелта-серых глаз прямо перед собой. Другое дело, что эти взгляды ничего не выражали – даже тупой неприязни или смутной тревоги.

А вот у человека с перемотанными запястьями был живой и выразительный взгляд.

У брешака Ржиги проскочили крупные ледяные искры вдоль позвоночника, когда он попытался было любознательно заглянуть в эти живые, яркие глаза.

– Что вы делаете на острове? – быстро спросил подошедший барон Армин.

– Мы потерпели кораблекрушение.

– Давно?

– Сложно сказать. Здесь время тянется по-иному. Кому и пять-шесть дней – вечность.

– Но все-таки?

Человек невозмутимо пожал плечами.

– Вы явно не из флота его величества короля Руфа. Да какой там флот… Вы даже не похожи на альгамских каперов. Кто вы? – подключился Ариолан Бэйл.

– Не так просто ответить на этот вопрос.

– Ну уж извольте! – Острие сабли мастера Ариолана Бэйла коснулось лба незнакомца.

– Я постараюсь, честное слово, – размеренно отозвался тот.

Говоря все это, высокий незнакомец не удостоил тех, кто его спрашивал, ни единым взглядом. Потому что он смотрел на возвращающуюся к ручью Аннабель.

Ни Ариолан Бэйл, ни отсутствующий при этой сцене Себастьян, ни растрепанный барон Армин или проказник Ржига, конечно, не знали и не могли знать стандартов красоты, которые чтил незнакомец. Они и представить себе не могли, как Аннабель выглядела в глазах этого высокого, выточенного морем чужого.

В трех шагах от незнакомца, прислонившись спиной к стволу дерева, стояла девушка редкостной красоты, темноволосая, изумительно сложенная, с тонкими чертами лица и большими глазами небесно-голубого цвета. На ней было простое платье темно-синего цвета, заколотое брошью на правом плече. Она была боса, одна из щиколоток расцарапана в кровь. Девушка тяжело дышала, вздымая высокую грудь, и стоял в ее влажных глазах терпкий, темный, суеверный страх. Аннабель ненавидела себя за это чувство, казавшееся ей позорным, но никак не могла избавиться от него. В ее носу лопнул какой-то сосудик, и этот страх по капле крови начал уходить из нее, пятная подбородок, грудь, ткань платья.

– Право, я не хотел вас напугать, – с тонким оттенком сожаления сказал незнакомец. – Пугать женщин не в моих правилах.

Повар Жи-Ру, стоявший за спиной Ариолана Бэйла и державший в руке железный вертел так, словно это была отличная сабля с эфесом и отточенным клинком, дотянулся до уха студента и негромко выговорил несколько слов.

– В самом деле? – отозвался тот.

– Это их отличительная черта. Опознавательный знак, говорящий об уровне инициации, если хотите.

Ариолан Бэйл даже вздрогнул, услышав столь развернутый ответ. Скрипнул зубами и после паузы произнес:

– Откуда вы знаете?

– Я двадцать лет ходил под флагом его королевского величества. Я много что знаю, – бесстрастно отозвался Жи-Ру.

– Ну хорошо. Олеварн, Инигор Мар, снимите у него вот эти повязки с рук.

Незнакомец и бровью не повел.

– Это еще зачем? – надменно бросил он.

– Брось эту железку. Она тебе не нужна, – вместо ответа распорядился Ариолан Бэйл.

Полоска отточенного металла проскользнула меж длинных пальцев незнакомца и, упав в ручей, опустилась на дно.

– Повязки… – выдохнул Ариолан Бэйл.

Здоровяк Олеварн вынул из-за пояса небольшой кинжал и приступил к чужаку. Тот бесстрастно наблюдал за тем, как острие режет тянущуюся ткань напульсников. Олеварн сорвал обрывки и обнажил предплечье.

Ариолан Бэйл скрипнул зубами. Жи-Ру негромко произнес:

– Они. Это они – стигматы Предрассветных братьев.

– Что? – выговорила Аннабель, все так же пачкающая платье о натеки смолы на стволе дерева. Она даже не пыталась утереть все не унимающуюся кровь из носа. Как будто не замечала. – Что это?

Тонкие мускулистые предплечья незнакомца были украшены необычной татуировкой: спиралевидная серебристая лента со сложным орнаментом и цветными вставками, начинающаяся от середины предплечья и заканчивающая свой разбег на запястье. На конце этой ленты – на тыльной стороне запястья – виднелось изображение головы какой-то твари.

У нее были темно-красные глаза с узкими вертикальными зрачками. Золотыми, как серп молодой луны.

Если бы Себастьян только мог видеть это.

Слетела повязка и со второй руки, открывая точно такую же татуировку…

– «Серпантины» на взвод! – разом крикнули Ариолан Бэйл, Жи-Ру и мгновенно протрезвевший барон Армин, который, верно, неоднократно слышал рассказы своего бравого повара и представлял, что это за татуировки.

Двое матросов вскинули серебристые дула ружей. Ржига, каменея, оскалил зубы. В его памяти вставали страшные призраки детства, и он, не в силах игнорировать их, заслонялся от незнакомца ладонью. Словно это могло помочь.

Ариолан Бэйл, с которого мгновенно слетел ореол его напускной надменности, объявил, волнуясь и бледнея:

– Друзья! Мы только что… стали свидетелями уникального… столкновения миров! На руках у этого… у него… у задержанного нами чужака – отличительные признаки принадлежности к главным врагам государства – стигматы ордена Рамоникейя из проклятой Черной Токопильи!

– Токопильи!

– Токо…

– Довольно! – взрезали воздух хищный жест и звучный голос чужака. – Не вижу смысла наводить туман. Тем более что мне категорически не нравится это название: Токопилья. И еще этот дешевый эпитет, якобы набрасывающий покров мрачности – Черная.

– Не скрою, вижу живого токопильца впервые, – переглянувшись с Жи-Ру и бароном Армином, проговорил мастер Ариолан Бэйл.

– Пока еще живого… – пробурчал Жи-Ру и энергично взмахнул вертелом.

– Вижу живого токопильца впервые. Но сведений, которыми я располагаю, достаточно, чтобы сказать: вы боевой терциарий ордена Рамоникейя. Из числа тех, кого много веков шепотом именуют Предрассветными братьями.

Выразительно очерченный рот незнакомца смялся усмешкой. Чужак сощурил глаза:

– Если уж вы назвали меня по моей природной принадлежности и обозвали этой собачьей кесаврийской кличкой – Токопилья – мою державу, то я скажу, какие имена действительны и достойны. Мы называем страну – Кеммет. И живут в ней те, кому имя – кемметери. Странно, что ты правильно поименовал орден Рамоникейя…

Повар Жи-Ру выступил вперед и поспешил перебить человека, который назвался кемметери:

– Его нужно доставить на корабль! Он опасен!

«Сдается мне, что твоя брехня о дальних похождениях, чудовищах и чудесах – не такая и брехня…» – подумал Ржига.

– Он опасен! – повторил Ариолан Бэйл. – Его нужно доставить на корабль. Свяжите всех троих. Ведите…

– Вы, собственно, забыли спросить, отчего я так кричала… – пробормотала Аннабель, наблюдая за тем, как токопильцев связывают концами крепкого фала, принесенными из шлюпки.

– Отчего? Разве не?..

Она обнажила крепко стиснутые зубы:

– А почему я должна так вопить, увидев трех мужчин, пусть даже и незнакомых? Нет, я испугалась не их, и отец кричал по иной причине.

Ариолан Бэйл заморгал. Его однокашники, наверно, впервые видели его столь близким к растерянности и упадку духа. Мало того что он подверг свою невесту опасности – так он еще и неверно определил источник, причину этой самой опасности. На самом деле мастеру Ариолану Бэйлу не в чем было упрекать себя, но, будучи строгим к другим, он был требователен и к себе самому:

– И чего же ты испугалась?

Аннабель огляделась по сторонам и произнесла ломким, неверным голосом:

– Его здесь нет.

– Меня зовут…

Накрепко скрученный незнакомец, привязанный к основанию мачты на второй, нижней, палубе, все же находился в заведомо лучшем положении, чем двое его спутников. Тех просто бросили уровнем ниже, прямо в трюм, связав руки и ноги на спине так, что спина была мучительно выгнута. На таком способе обездвиживания захваченных островитян настоял барон Армин, которого поддержал Жи-Ру.

– Меня зовут Эльмагриб-Эускеро оар Аруабаррена, Дайна-кемметери, один из Трехсоттысячных, – выговорил он и скрипнул зубами.

Собравшиеся полукругом пассажиры «Летучего» рассматривали чужого – кто со страхом, кто с интересом естествоиспытателя. Были такие, кто смотрел с ненавистью.

– Эльмагн… гррр… Очень длинно! Мы будем звать тебя просто Магр! – проговорил Ариолан Бэйл.

– Магр Чужак, – добавила Танита. – Вполне по-человечески звучит.

Тот, кому только что дали это коротенькое прозвище, идущее вразрез с пышным и длинным родовым именем, смерил девушку пронизывающим взглядом и проговорил:

– Тебя я помилую.

Барон Армин расхохотался и, распустив свои большие щеки, проговорил:

– Какой ты, право, щедрый. На нашем корабле, в тысячах лиг от своей проклятой земли…

– А тебя – нет, – веско произнес Магр Чужак.

– Папа, мне кажется, что тебе пора отдыхать, – вмешалась Аннабель. – Все равно самим нам ничего не решить. Судьба этих людей в компетенции владетеля Корнельского, а то и самого короля.

– Ты очень разумная девушка, – сказал чужеземец, вглядываясь в лицо дочери барона Армина своими выразительными, живыми звериными глазами. – Ты не рассуждаешь о том, чего не понимаешь и, наверно, никогда не поймешь…

– Довольно, – величественным жестом подняв руку, прервал его мастер Ариолан Бэйл. Этот последний уже совершенно пришел в себя после отплытия с островов Аспиликуэта. – Мне кажется, что мы не должны говорить с ним. Хотя, честно говоря, большое искушение… Магр Чужак, зачем ты здесь? Ты и твои люди действительно потерпели крушение? Твои гладкие щеки мало соответствуют облику того, кто провел несколько дней на необитаемом острове после того, как его корабль разбился о скалы.

– Та полоска металла, которой я брился у ручья – единственное, что осталось от моего судна. Кажется, это элемент отделки ахтерштевня, – сказал Магр Чужак. – Я заточил ее о камень. Не пристало мне ходить мохнатым, как зверье. А твой вопрос… Да, мы действительно потерпели крушение. Не думаю, что это будет интересно вам или тем, кому нас отдадите на суд, но мы оказались у этих берегов безо всякого злого умысла.

– А-а! – заорал барон Армин и потянул вино из здоровенного кожаного меха, только что поднесенного ему Аюпом Бородачом. – Безо всякого злого ум-мысла! И это, позвольте заметить, кто говорит? Кто это говорит? Скотина, что до полусмерти напугала мою дочь? Головорез из небывалых Черных земель, который заявляет прямо-таки с королевской спесью, что уж меня-то, если что, он не помилует!

За его спиной стоял Аюп Бородач и хмыкал. Магр Чужак задержал пристальный взгляд на брешаке, и было видно: что-то привлекло его внимание. Безусловно, Аюп и его манеры сразу же вызывали нездоровый интерес всех тех, кого угораздило оказаться рядом с неугомонным Бородачом. Однако незнакомец манер Аюпа не знал…

Поймав на себе взгляд токопильского аристократа, Аюп Бородач подбоченился и, хлебнув для храбрости вайскеббо, держал следующую речь:

– Я недавно читал одну книгу. Вообще я читал больше, чем одну книгу, но тут вот так подумалось… В этой книге говорилось о подвигах Великого Мелькуинна, сокрушителя Маннитов. И я тут подумал…

– Какая редкость! – фыркнул ошивающийся по нижней палубе Ржига, трогающий казенную часть судовых пушек под подозрительными взглядами главного канонира и Ариолана Бэйла.

– …и я тут подумал, что мы все войдем в историю. Может, не так громко, как славный Мелькуинн. Но все равно – это мы первые после многих столетий поймали живого, настоящего шпиона из Черной Токопильи…

– «Мы», – пробормотал мастер Ариолан Бэйл, разглядывая внушительные плечи Магра Чужака, крепко притянутые к мощной колонне нижней грот-мачты.

– Это мы, – быстро продолжал Аюп Бородач, пользуясь тем редким моментом, когда его никто не перебивал словом или мощным пинком сапога. – Это мы раскрыли в нем настоящего Предрассветного брата, главного врага вольного королевства Альгам и Кесаврия. Возможно, эта находка позволит нам раскрыть какие-то жуткие замыслы и…

– Господа! Вы всегда позволяете низшим расам вот так запросто рассуждать о высших интересах государства? – протянулся низкий язвительный голос Магра Чужака. – В таком случае ваша держава долго не протянет.

– А вы, наверно, намерены ускорить этот процесс, коль появились тут, у наших берегов, – вмешался Ариолан Бэйл. – Есть определенное везение в том, что вы попали в руки цивилизованных людей, которые отвезут вас на суд, справедливый суд лорда-наместника, а если так сложится, и самого короля. Если бы вы попали в руки рыбаков или бойцов Трудовой армии, вас, скорее всего, быстро бы разорвали в клочья.

– А может, не посмели бы и прикоснуться.

Ариолан Бэйл хотел ответить, но было что-то в надменном лице кемметери, что подтверждало: эти, последние, слова не так уж и самонадеянны. Поэтому жестом руки мастер Бэйл распустил всех столпившихся у мачты, к которой был привязан человек с длинным чужим именем, и приставил к нему караул.

В этот вечер на корабле никто не мог заснуть допоздна. В кают-компании собрались практически все пассажиры, включая Себастьяна. Любопытство последнего, помноженное на желание любой ценой видеть Аннабель, все-таки превозмогло обиду.

Воспитанник барона Армина уселся на сундуке в углу просторной каюты и, оставаясь практически незамеченным, наблюдал за тем, как добрый дядюшка произносит тосты один другого мрачнее и кровожаднее.

У собравшихся в кают-компании было совершенно разное настроение. Кто-то, как студенты Школы Пятого уровня, прекраснодушно рассуждал о том, что контакт с другой культурой, другим разумом, пусть враждебным, обогатит знание о мире. Не столь наивный их однокашник Ариолан Бэйл воли языку не давал. Он лишь повторял про себя, что его собственная речь в лагере у моста может сбыться куда раньше, чем можно было допустить самым фантастичным образом… «Они хотели бы дотянуться до нас, не сомневайтесь! Не исключено, что скоро нам придется сойтись лицом к лицу. Но нам не страшно, ведь мы умеем возводить не только мосты и окольцовывать не только реки!..»

Звучали, звучали в его ушах звонкие слова, сказанные у Тертейского моста. И стояло перед глазами надменное лицо с изжелта-серыми глазами…

Между тем девушки выпили отличного астуанского вина, принесенного, как помнится, пронырой Аюпом, и исполнились самых радужных надежд.

– А я не понимаю, почему мы вдруг и сразу решили, что этот человек опасен. Что он несет гибель не только нам, но и нашей вольной родине, – перебивая друг друга, заговорили Танита и Майя.

Аннабель смотрела куда-то поверх их юных лиц, раскрасневшихся, сверкающих белозубыми улыбками. Она молчала, как молчал и ее жених, мастер Ариолан Бэйл, но нарушила свое безмолвие, когда милая Танита, тряхнув распустившимися волнистыми волосами, заявила, что Магра Чужака можно демонстрировать в ученых аудиториях королевства. И что он мог бы прочитать лекцию в Алом зале Королевской библиотеки Альгама и Кесаврии на тему «Соприкосновение миров: перспективы взаимодействия в историческом контексте вражды».

– Ты в своем ли уме, подруга? – тихо и зло перебила ее Аннабель, и ее точеные ноздри раздулись и побелели. – Помнишь, у вас преподавал знаменитый естествоиспытатель, профессор Кильбьорн? Он получил особую награду от самого Астуана Пятого, держателя Алой сотни ланзаатов, за то, что открыл какой-то редкий вид змеи с ядом уникального свойства. Но он же при этом не открывал серпентарий и не выпускал редкого гада в народ только потому, что тот доселе не видан!

– Тем более что в конце концов тварь все-таки укусила профессора Кильбьорна… – подал голос Ариолан Бэйл. – И тот умер.

– Умничка Аннабель… Это она правильно говорит… – сдавленно бормотал повар Жи-Ру. – Очень правильный пример… Я бы вырвал ему ядовитые клыки прямо сейчас. А потом раздавил бы башку сапогом…

На обычно радушном и приветливом поваре, бывалом мореходе с двадцатилетним стажем, сейчас не было лица. И он не пытался, да и не мог это скрывать.

К одиноко сидевшему на сундуке Себастьяну пробрался пошатывающийся Ржига. Судя по всему, полубрешак позабыл все традиционные похвальбы своего племени о том, что, дескать, мы ничего не боимся, – и от страха выпил столько, что палуба ходила под ним ходуном.

– Басти… – пробормотал он. – Если бы ты только видел, что у него на руках…

– У кого?

Барон Армин в этот момент провозглашал очередной кровожадный тост и закончил его призывом привезти в Сеймор и в саму столицу не Магра Чужака целиком, а лишь его голову.

С пальцев барона, как густая кровь, капал отличный красный сейморский соус.

– Да нет, не у дядюшки Армина… Я говорю о руках… брр … этого ч-чужого!.. – тряхнул головой Ржига. – Если бы ты только видел, Басти!.. – пролепетал он заплетающимся языком и пришлепывающими губами.

– Да что там такое? – разозлился Себастьян. – Да, я слышал: на запястьях и предплечьях у него татуировка ордена Рамоникейя, так называемые стигматы, по которым… Э-э-э, Ржига! Ты спишь, что ли, болван? Так что там такое? Многие видели, но никто так не перепугался!

– А ты спроси у…

Вот тут-то и пригвоздила брешака тяжелая рука пьяного беспамятства: он откинулся назад, широко раскрыл рот и захрапел.

– Так. Понятно, – выговорил Себастьян, оценив вольную позу Ржиги. – Главное, чтобы тебя не вышиб отсюда пинками дядюшка Армин. А то он не любит, когда слуги себе вот такие штуки в его присутствии позволяют…

В этот момент к нему приблизился Жи-Ру. Кажется, он был пьян не намного меньше Ржиги. По крайней мере, у него гулял взгляд, а ноги предательски заплетались.

– Крепкое же пойло приволок твой дружок… этот б-бездельник Аюп Бородач. Что по мне, Басти, так я бы лучше напился, а потом проснулся с тем, чтобы… эк!.. н-ничего этого не было.

– Жи-Ру, это ты определил в этом островитяне Предрассветного брата, выходца из Черной Токопильи, – выговорил Себастьян. – По крайней мере, все так говорят… Тебе что, действительно приходилось сталкиваться с ними раньше? Ведь ты так убедительно рассказывал о розовом льде, о насылаемых орденом Рамоникейя чудовищах… Об Омуте.

Жи-Ру закрыл левый глаз, совершенно мутный и бессмысленный. Однако где-то на дне правого глаза еще копошились остатки разума. Жи-Ру сделал гигантский глоток. Себастьяну показалось, что он совершил это намеренно – с тем чтобы убить последние мутные огарки сознания. У него искривился рот, повар-виртуоз махнул рукой и полез под стол, где уже обитал здоровяк Олеварн.

– Если вдруг зайдет за долгом пророк Мелькуинн, передайте, что меня нет дома… – бухнуло из-под свисающей с края стола кружевной скатерти.

Себастьяну стало неловко и душно. Он поднялся с сундука. Обогнул приближающегося к нему барона Армина. «Мне только третьего павшего от пьянства не хватало!» – подумал он и вышел из кают-компании. Вслед ему выметнулся крик растрепанной белокурой Таниты: «М-мальчики, снимите меня со шкафа!»

«Черт знает что, – решил воспитанник пьяного барона Армина. – А опекун, помнится, рассказывал, какая железная дисциплина царит в учебных заведениях высших уровней, особенно среди студентов, которые прошли подготовку в Трудовой армии…»

Он подошел к борту. Судя по всему, судно снялось с якоря совсем недавно и теперь самым малым ходом шло вдоль архипелага Аспиликуэта, вытянувшегося с северо-запада на юго-восток на несколько десятков лиг. В густеющих сумерках еще виднелись черные пики и белая береговая линия острова Куэта-Мор. Себастьян попытался было фальшиво напеть какую-то залихватскую песенку, слышанную им в одной из таверн Сеймора, но в ушах стояли совершенно иные звуки. «Если бы ты только видел, что у него на руках, Басти…» – раз за разом прокручивалась в голове фраза хмельного, испуганного, жалкого Ржиги.

– Что у него на руках? – спросил себя Себастьян и не заметил, как сделал этот вслух. В тот же самый момент из кают-компании вышли Аннабель и Ариолан Бэйл. Себастьяну страшно не хотелось сталкиваться с ними нос к носу, тем более что рука мастера Бэйла лежала на талии девушки, а в руке дочери барона Армина был бокал с искрящимся астуанским. – Что у него на руках? – глухо повторил Себастьян, почти проваливаясь в палубный люк и лишь в последний момент успев ухватиться рукой за мощный брус люкового бимса.

Конечно, это смягчило силу падения, но все равно Себастьян шмякнулся так, что по всему позвоночнику брызнула огневая боль. В глазах потемнело и перевернулось потолочное перекрытие второй палубы.

Он лежал на досках десятью футами ниже Аннабели и ее жениха. Собственно, ему уже было не до них… Подавляемая ревность, мучительная тревога, нехорошие предчувствия, подпитанные жуткими воспоминаниями ранней юности, – все это сплелось в одно непередаваемое, дикое чувство. Его можно было погасить лишь одним.

Прямым и единственным ответом на многие вопросы.

Магра Чужака Себастьян нашел практически сразу. Два матроса, которые были приставлены охранять его, на посту обнаружены не были. Это исчезновение можно было связать с недавним визитом вниз, с верхней на вторую палубу, барона Армина, выкатившего всем матросам бочонок ужасного боррского эля. И теперь откуда-то, приглушенный рядом переборок, доносился веселый гогот.

– Это они и есть, – прозвучал низкий голос, и Себастьян не сразу осознал, что он принадлежит незнакомцу. – Отдыхают в кубрике и штурманской рубке? В самом деле – куда я денусь?

– Покажи мне свои предплечья, – мрачно сказал Себастьян.

Плавающее в полумраке лицо кемметери прорезала усмешка.

– А, это? Зачем это тебе? Это отличительные знаки ордена Рамоникейя. Разве этого уже не рассказали твои товарищи, которые так ловко меня разоблачили? – В свои слова Предрассветный брат щедро вкладывал сарказм. – У тебя чрезвычайно расторопные и проницательные друзья. По крайней мере, они мнят себя такими. Взять хотя бы этого Бэйла…

– Ариолан Бэйл мне не друг!

– Все меняется, мой юный друг, все меняется, – с той же отвратительной усмешкой отозвался Магр Чужак. – Сегодня он отнял у тебя любимую девушку, а завтра, быть может, взамен спасет тебе жизнь.

У Себастьяна окаменели скулы. Никак не меньше минуты он боролся с собой, не в силах произнести и слова. Сердце прыгало, трепетало и больно царапалось.

– Откуда ты знаешь? – наконец медленно выговорил Себастьян.

Магр Чужак, не поднимая век, ответил:

– Потому что я умею слушать. Потому что я умею читать в человеческих сердцах. Этот высокий парень, который с такой легкостью отнял твою юношескую любовь, в самом деле достоин ее больше, чем ты. Но все меняется. Я же говорил. Я, Эльмагриб-Эускеро оар Аруабаррена, лучше кого бы то ни было из тех, кого ты встречал в своей короткой жизни, знаю, как завоевать женщину. Они любят сильных. А что сделал ты, чтобы казаться сильным в ее глазах? Ты даже сейчас бледен как смерть и колеблешься, как свеча на ветру.

Себастьяну показалось, что его губы начинают неметь, как на сильном морозе.

– Что ты мне предлагаешь? – выговорил он.

Привязанный к мачте пленный кемметери закинул голову так, чтобы был виден его гладко выбритый подбородок и мускулистая шея, и беззвучно рассмеялся.

– Предлагаю – я? Мне показалось, что это тебе есть что предложить мне…

– Это что такое?! – громыхнул за спиной Себастьяна тяжелый, сырой, недовольный голос. – Что ты тут делаешь, меррррр… за-вец?

– Вопрос определенно адресован не мне, – спокойно сказал Магр Чужак.

В нескольких шагах от Себастьяна, держась рукой за переборку и тяжело дыша, стоял барон Армин. В руках у него была внушительная чаша с широчайшим верхом. При желании в ней можно было купать ребенка. (Кстати, сам барон Армин неоднократно купал свою единственную дочь в пиве, утверждая, что от пенного напитка волосы – гуще, а здоровье и того пуще.)

О дочери речь и зашла. Мимоходом…

Тяжело ступая, дядюшка Армин приблизился к Себастьяну и произнес:

– Ты хоть знаешь, с кем тут шушукаешься? Думаешь, я не слышал, о чем вы тут?.. Про Аннабель? А-а! Да я ж тебя!.. Лягушачье отребье!

– Мне почему-то упорно кажется, что в вашей собственной родословной лягушки замешаны больше, барон, – негромко произнес Магр Чужак. Его своеобразный металлический акцент придал этим наглым словам особенную надменность и оскорбительность.

Барон поставил чашу на пол прямо у ног кемметери. Он засопел и, вытянув из-за пояса увесистый топорик, взмахнул им раз и другой.

– Вы пьяны, – сказал Себастьян.

Тот скосил на воспитанника налитые кровью глаза и, снова переведя взгляд на оскорбившего его чужеземца, выговорил:

– А хоть бы и так! Если бы ты только знал! Как я вас всех! Если бы ты… только… Э-эх! – выдохнул он и наискосок рубанул Магра Чужака по ребрам.

Тот изогнулся и заскрипел зубами. Этим топориком повар Жи-Ру легко перерубал даже бычьи ребра. Что уж говорить о человеческих…

– Дядюшка, да что ты такое творишь! – взвился Себастьян и вцепился в массивные плечи барона Армина.

Тот развернулся, и воспитанник полетел в сторону и грянулся головой о переборку. Инцидент на второй палубе для Себастьяна был исчерпан…

Барон Армин, багровый, страшный, повернулся к обездвиженному пленнику и снова поднял топор.

И вот тут его глаза, и без того выкаченные от ярости, полезли на лоб.

Веревки, которыми был опутан Магр Чужак, вдруг упали к его ногам, словно изнемогшие от холода змеи. Отдать должное барону Армину – он очень быстро пришел в себя и, вскинув топор, стал в боевую стойку. Чужеземец повел себя совершенно не так, как мог предположить стремительно трезвеющий барон Армин. Волнообразным движением тела он стряхнул с себя остатки пут и, присев на корточки, протянул вперед правую руку.

Прямо к принесенной бароном Армином чаше, которая стояла в шаге от него.

Барон был пьян и там, в кают-компании, перепутал напитки, налив себе не боррского эля и даже не веселого вайскеббо, от которого зрелый мужчина становится младенцем.

В чаше была вода.

Простертые над ней пальцы Предрассветного брата вздрогнули, и на водной поверхности затанцевали узкие, как иглы, всплески, свивающиеся в один тусклый, направленный острием кверху столбик.

Себастьян открыл глаза. В затылке копошилась деловитая и наглая неторопливая боль. Прямо перед воспитанником висело застывшее в жуткой сардонической улыбке лицо опекуна, барона Армина. У него были восковые щеки и желтый, как старый сыр, лоб. На переносице, под глазами, в уголках рта проступили синеватые пятна. Себастьян резко подался в сторону, и тотчас же его качнуло так, что он почти потерял контроль над собой и наверняка бы упал в воду с переворачивающейся лодки…

Если бы барон Армин, утратив равновесие, не упал в противовес своему воспитаннику.

Пока еще живому воспитаннику.

Они находились вовсе не на второй палубе. Они полулежали во все еще покачивающейся лодке где-то в море близ архипелага Аспиликуэта.

Рука Себастьяна повисла вдоль борта посудины. Зачерпнув пригоршню воды, он ополоснул лицо и несколько раз больно ущипнул себя за переносицу, чтобы убедиться, что это не сон.

Стараясь сохранять хладнокровие и двигаться вкрадчиво и плавно, он подтянулся к мертвому барону и заглянул в его распухшее лицо. Одно из век было чуть приоткрыто, и под ним виднелась мутная полоска глазного яблока. Себастьян стиснул зубы и, взяв обеими ладонями голову опекуна, потянул на себя.

Желтый лоб барона уткнулся в локтевой сгиб воспитанника. Глазам Себастьяна предстали основание черепа и мощная шея барона, поросшие редким рыжеватым волосом. Там алела небольшая, совсем невинно выглядящая ранка. Себастьян ошалело потянул ноздрями воздух и, зажмурив глаза, окунул указательный палец в рану.

Кончик легко ушел вглубь. Нет! Не последнее тепло уже остывающей плоти, а крепкий, цепкий холод разом схватил палец Себастьяна.

– Так… – пробормотал тот и, склонившись к дядюшке Армину и почти коснувшись носом его выгнутой шеи, снова сильно втянул воздух обеими ноздрями.

Нежный, сладкий аромат еще тлел в смертельной ране барона.

– Резеда, – отчетливо выговорил Себастьян.

Глава 6

Письма издалека

Было раннее утро. Там, вдалеке, на востоке, на молочно-серой пелене просыпающегося моря разгоралось нежное розовое сияние. Конечно, Себастьян не надеялся увидеть в пределах видимости корабль. Еще неизвестно, сколько он с телом мертвого дядюшки покачивался тут на волнах. Судно ушло за горизонт, в бездну, и только демоны моря – а лучше все-таки чужое существо по имени Магр Чужак, – могли сказать, с каким экипажем отправился от архипелага Аспиликуэта бриг «Летучий».

«Что же с тобой случилось, дядюшка Армин? – с горечью подумал Себастьян. – Почему ты, человек добрый, хотя и необузданный, вел себя как сорвавшееся с цепи дикое животное? Просто безумие… Но главное, что эти недостойные мгновения оказались последними в твоей жизни…»

Себастьян пошарил руками вокруг себя и наткнулся на кожаный мех с водой, несколько шматов вяленого и маринованного мяса, а также полголовки сыра. Вся эта снедь лежала в небольшом открытом погребце на корме лодки.

Впрочем, есть хотелось меньше всего. Поэтому Себастьян ограничился двумя скромными глотками воды. Висящее напротив него мертвое желтое лицо барона аппетита также не внушало, но выбросить тело за борт Себастьян, конечно, никак не мог.

Собственно, принять какое-то разумное решение (неважно, в отношении чего) он пока не мог. Лодка, в которую заботливо положили не только воду и продовольствие, но и весла, находилась лигах в полутора от все того же острова Куэта-Мор: Себастьян легко узнал его по цепи пиков.

Он попытался рассуждать логически. Он хотел превозмочь этот багровый и липкий туман, что окутывал мозг и мешал вырваться из оцепенения, подобного смерти.

Себастьяну почему-то казалось, что причинно-следственная цепочка будет более крепкой и очевидной, если он будет вести это рассуждение вслух. Он и завел:

– Заботливый дядюшка Армин меня вырубил. Так. Не сомневаюсь, что он сделал это исключительно по доброте душевной… ну, чтобы не ранить меня видом изрубленных ребер этого чужака. Интересно… Неужели потом он так резко охладел ко мне и велел высадить с тем, чтобы я самостоятельно добрался до острова и имел первоначальное пропитание? Так? Да ну… Полная чушь… Если только все они полностью не перепились. А ведь по тому, что творилось в кают-компании в момент моего ухода… так все к тому и шло. Но высадить меня с корабля – тут дядюшке Армину наверняка помешало бы то обстоятельство, что он стал немножко мертвый…

Себастьян шлепнул себя ладонью по голове. По несчастному черепу юноши, и без того много вытерпевшему, пошел тяжелый медный гул.

– Резеда… пробормотал он. – Розовый лед… Предрассветные братья… Сосулька, разящая наповал, как самый острый, самый быстрый, самый неодолимый стилет! Чаша с водой! Выходит, это оказалось правдой… Правдой? Ну конечно! Это что же получается? Куда делись все остальные?

Частичный ответ на этот вопрос прозвучал практически тотчас же. Брезент на носу шлюпки зашевелился, и вынырнула оттуда взлохмаченная голова…

Ну конечно же это был Аюп Бородач.

При его виде Себастьян чуть не выпал за борт. Хотя, наверно, ему уже нужно было привыкнуть к тому, что несносный брешак появляется в то время, когда ему лучше бы и задержаться где-то в другом месте.

Подальше от Себастьяна.

– Ты? – выговорил воспитанник барона Армина.

– Я удачно выпал за борт, – затараторил Аюп Бородач. – Там такое было! Вот я и подумал, что мне лучше выпасть за борт, и в этом, как я уже сказал, мне сопутствовала удача. А уж когда я вместо акулы увидел шлюпку, в которой сидит такая теплая семейная компания, как ты и добрый барон…

– Те-о-оплая?!

Аюп Бородач смерил чуть сконфуженным взглядом неподвижного барона и пробормотал:

– Ну, дядюшка Армин теперь, наверно, не совсем теплый… Э-э-э… Так вот, ухватился я за борт и влез в шлюпку. Кому охота попадать на зуб акуле… Тем более у меня у самого от холода зуб на зуб не попадал.

– Ты можешь сказать толком, где все остальные?! – свирепо заорал Себастьян. – Если ты не знаешь, то лучше молчи! И так голова пухнет!

– Я могу сказать только за тех, кого видел, – виновато отозвался тот. – А видел я, что в кают-компании все перепились и заснули. Их по одному выносили и укладывали… А потом я сам заснул и проснулся вот здесь. Правда, вы с дядюшкой Армином еще дрыхли… Я ж тогда не думал, что его сон… гм… вот так затянется! – воскликнул он, предупреждая возможную гневную реакцию Себастьяна. – Честно говоря, я сам мало что помню. Мне почему-то кажется, что вино было сонное. И не только вино, а и все напитки.

– В смысле – «сонное»?

– Я так думаю, что туда подсыпали снотворного порошку. Да-да, снотворного порошку.

– С чего ты взял? Все так хлебали это пойло, тобой и Жи-Ру доставленное, что и без снотворного порошку полегли бы.

– Ну не знаю. Может, и показалось, – отозвался Аюп Бородач и оскалил свои разноцветные зубы. – Мне вот все время что-то кажется… Нам бы на берег выгрести, а, мастер Басти? Что мы тут виляем? Все равно корабля нет. А на суше нам бы лучше думалось, отчего мы оказались в лодке и куда делся «Летучий», правда?

Себастьян не ответил. Аюп Бородач был совершенно прав во всем и особенно в том, что касалось скорейшей высадки на берег.

Назад, на острова Аспиликуэта. Туда, где был обнаружен Магр Чужак.

Не приходилось сомневаться, что именно он приложил свою татуированную холеную лапу к непостижимым и жутким событиям последних часов.

Для того чтобы привести тяжелую, вовсе не на две пары рук рассчитанную шлюпку в одну из многочисленных бухт острова Куэта-Мор, потребовалось не меньше трех часов.

Солнце уже успело вытянуться из-за горизонта и начать жарить так, что у отчаянно орудующих веслами Себастьяна и Аюпа Бородача непрестанно сохло во рту, а кожаный мех с водой опустел больше чем наполовину. Наконец лодка втянулась в тихий заливчик, изогнутый, узкий и тусклый, как клинок альгамской сабли-фальгара.

Объединенных сил двух горе-мореплавателей не хватило даже на то, чтобы вытащить шлюпку на берег хотя бы на треть. Себастьян привязал носовую часть лодки канатом к прибрежному дереву, а Аюп Бородач, пыхтя и отдуваясь, сбросил в воду тяжелый камень со сдвоенной веревкой, привязанной к корме.

Этим и удовлетворились.

Брешак собрал в близлежащей рощице сухой валежник и разложил костер. Затрещали сучья, зашипело насаженное на деревянный вертел мясо.

Вдруг Аюп Бородач замер и, склонив голову, выговорил:

– Мне кажется… или тут… неподалеку… кто-то есть? У нас, брешаков, очень острый слух, и потому…

Себастьян скрипнул зубами и отозвался:

– Думаешь, не всех токопильцев забрали на «Летучий»? Но ведь мы осматривали весь остров, прежде чем отплыть!

– Кто знает…

Следующие полчаса были потрачены на обшаривание окрестностей. Занимался этим, впрочем, один Себастьян: Аюп Бородач упорно отказывался отходить от костра, говоря, что «почудилось» и что «мясо пригорит, если не следить».

Окрестности острова оказались совершенно безлюдны. Себастьян вернулся на берег бухты, к костру, уже источавшему упоительные ароматы жаренного с кореньями мяса.

Молодой человек присел рядом. Накануне, в кают-компании, он не притронулся к еде, и теперь ему казалось, будто пустой желудок отвердел и, неловко перевернувшись, сдавил внутренности.

Его зубы впились в сочный кусок мяса.

– Не знаю, кто нас высаживал в лодку, – буркнул Аюп Бородач, – но провиантом нас снабдили довольно сносно… Зачем?

Себастьян быстро посмотрел на мятое желтое лицо барона Армина, тело которого переложили в тень большого прибрежного камня, и пробормотал:

– Вот и я думаю: зачем? Куда проще перерезать глотку и выбросить за борт… У мертвых аппетит никакой…

– У вас тоже скоро не будет никакого! – раздался над ухом Себастьяна знакомый звонкий голос, и на горло воспитанника барона Армина легла полоса отточенного металла.

Та самая, которую бросил в ручей Магр Чужак.

От неожиданности Себастьян подавился куском мяса и мучительно закашлялся. Мощный удар по его спине привел к тому, что несколько полуразжеванных кусочков вылетели изо рта, как из пращи, а сам воспитанник барона Армина полетел вниз лицом на прибрежную гальку.

Сзади послышался сдавленный писк Аюпа Бородача.

«Кто?» – подумал Себастьян и начал медленно поднимать лицо. Он увидел босые исцарапанные ноги, чью-то разбитую коленку, рваные штаны… Он оттолкнулся от берега и, никем не атакуемый, сел на корточки.

Люди, которые обступили Себастьяна и Аюпа Бородача, были студентами Школы Пятого окна. По тому, как здоровенный Олеварн потирал кулак, было видно, что именно он помог Себастьяну избавиться от мяса, вставшего поперек горла. Здесь были также Инигор Мар, Танита и Майя. А человек в рваных штанах и с разбитой коленкой был не кто иной, как мастер Ариолан Бэйл.

Тот жевал травинку и недружелюбно смотрел на воспитанника мертвого барона Армина. В его руке была полоса того самого железа.

Себастьян задержал взгляд на его бледном лице, на крови, запекшейся в углу рта, а потом обернулся, пошарил взглядом по окрестностям и даже хотел назвать имя, но в последний момент не решился.

Аннабели среди сопровождающих Ариолана Бэйла людей не было.

– У вас лодка. А нас просто выбросили за борт, – процедил сквозь зубы Ариолан Бэйл. – Хорошо еще, что я проснулся, оказавшись в воде. Очухался и помог остальным… Девчонки чуть не утонули. Хорошо, что я с детства превосходно плаваю и держусь на воде.

– А ты, гнида, еще спрашиваешь, почему мы с вами так обращаемся, – мрачно бросил Олеварн.

– Простите… Н-не понял.

– А что тут непонятного? Только не делай такое лицо, будто ты ничего не понимаешь. Я знаю, что ты спускался к Магру Чужаку на вторую палубу. Я знаю, что вы вели там задушевный разговор, за которым и застал вас барон Армин. Он так орал, что весь корабль услышал. Я стоял на верхней палубе и слышал, как потом ты вопил: «Дядюшка, да что ты такое творишь!» Не было такого? А потом вдруг этот чужой из ордена Рамоникейя разом оказался на свободе, барон Армин – мертв, а корабль – захвачен этими чужеземными скотами! Как ты все это объяснишь, дружок?

Себастьян уже обрел спокойствие и, сложив руки на груди, проговорил:

– И вы полагаете, что все это сделал я? Почему вы так убеждены в моей виновности? Зачем мне это делать? Или просто вам так хочется считать, мастер Ариолан Бэйл? Вместо того чтобы нести всю эту чушь, лучше ответь мне на один вопрос: где Аннабель?

Тот замер на месте, перекидывая травинку из одного угла рта в другой, и вдруг прыгнул на Себастьяна. Он был очень силен, этот предводитель сейморских студентов, очень. Он легко повалил баронского воспитанника спиной прямо в угли и пепел затухающего костра, встал окровавленным коленом на солнечное сплетение Себастьяна, перехватил его правую руку своей левой и стал рывками приближать отточенную полосу металла к шее соперника. После каждого такого рывка из его собственного рта выталкивалась струйка крови, а с ней – такие же горячие, беспокойные, страшные слова:

– Он… еще… прекословит! Он еще… спрашивает! Это ты, негодяй, не желал видеть Аннабель моей! Это ты неоднократно и прилюдно собачился с собственным опекуном, дядюшкой Армином! Это ты, скотина, шпионил за нами еще в лагере у Тертейского моста… Уж не знаю зачем! Это ты не притронулся ни к одному блюду, ни к одному напитку вчера в кают-компании! Это ты ворковал вчера с Предрассветным братом, этим убийцей с волчьим взглядом… И это после твоего посещения он оказался на свободе! Это из-за тебя она осталась там, на корабле! Исчезла, уплыла, растворилась в этих проклятых водах! Даже если ты сам не коснулся и пальцем ни одного из тех, кто погиб вчера вечером и ночью… Даже тогда! Их кровь на тебе! Мы едва не захлебнулись, нас отравили, нас едва не утопили в море… а ты, а вы – сидите тут и жарите на костерке, жрете мясо! Это ты, это ты – ЭТО ТЫ!

Полоска отточенного металла оказалась у самого горла Себастьяна. «Ариолан, не надо!» – донесся напитанный смертельной тревогой голос Таниты, и слышно было, как вскрикнула Майя. А Олеварн, тяжело сопя, оказался за спиной у Ариолана Бэйла и нагнулся уже было, навис над ним, чтобы вырвать гибельный металл…

Не успел.

Себастьян, что было сил сдерживающий руку Ариолана Бэйла с зажатым в ней железом, вдруг резко потянул соперника на себя – так, что полоска металла, чуть отклонившись, разминулась с его горлом и лишь пропорола скулу. Мастер Ариолан Бэйл на мгновение потерял равновесие, и этого оказалось достаточно, чтобы Себастьян, жутко изогнувшись, ударил того согнутым худым коленом в бедро и в правый бок.

Мастер Бэйл не выдержал и завопил от дикой боли: один из ударов пришелся по совсем свежей ране, полученной этой ночью. Одежда, которая прикрывала ее, мгновенно напиталась обильно хлынувшей кровью.

Себастьян подлетел вверх, будто длительное время удерживаемая мощная пружина, и достал извивающегося от муки Ариолана Бэйла еще двумя хлесткими ударами ногами. Подоспевший Олеварн, который вообще-то собирался спасать Себастьяна от Ариолана Бэйла, теперь вынужден был поступить наоборот.

Он схватил озверевшего воспитанника барона Армина за плечо, с силой тряхнул и, заключив в медвежьи объятия, стиснул так, что у Себастьяна затрещали кости.

– Что, взяли, твари? – со звенящей яростью выкрикнул Себастьян, хотя Олеварн, казалось бы, уже ответил на его вопрос. – Взя-а…

Верзила стиснул его так, что напрочь перешибло дыхание и слово застряло в глотке, как недавние волоконца мяса.

– Тише! – грубо рявкнул Олеварн. – Тише, сказал, а то… Ух-х! Все кости переломаю!

С прибрежной гальки поднялся мастер Ариолан Бэйл. Отчаянно припадая на кровоточащую правую ногу и сквернословя, он сунул было в лицо обездвиженному Себастьяну свою заточку, но Олеварн, не разжимая железных своих тисков, внушительно закончил:

– Обоим!

Подскочивший Инигор Мар без особых церемоний вырвал железо у своего предводителя и сунул его в карман. Бледный, всклокоченный, с тяжело вздымающейся грудью и окровавленным ртом, мастер Ариолан Бэйл со стоном опустился на землю и махнул рукой:

– Эх… вы-ы…

– Вот и ладненько, – сказал, спускаясь на берег к месту скоротечного поединка, баронский повар Жи-Ру. – Ну вот на этом и закончим. Что ты в него вцепился, отпусти, говорю, болван! – ласково сказал он Олеварну. – Тихо, мастер Басти, не шуми. Тут нужно не глотки друг другу резать, а разобраться. А глоток и так уже порезали… фью-у-у! – невесело присвистнул он. – Ржига! Где ты, бездельник? – оглядываясь, повысил он голос.

– Еще и этот тут… – пролепетал посиневшими губами Себастьян, выпадая из разомкнутых тисков Олеварна. – Ржига…

– Он самый, – с непривычной серьезностью выговорил полубрешак и, не приближаясь к Себастьяну, сел на большой камень, поджав ноги. – Или ты не ожидал меня здесь увидеть?

– Только вот ты… не начинай играть в эту зловещую многозначительность, – восстанавливая дыхание, с паузами выговорил Себастьян. – А то мастер Бэйл на этом поприще мне тут чуть башку не отрезал.

– А я и не начинаю. Башку… Шутник…

– Да мне, знаешь ли, не до шуток. Первое, что я сегодня рано утром, открыв глаза, увидел – это лицо моего мертвого опекуна. Его, знаете ли, ударили чем-то острым, холодным и сладко пахнущим резедой в основание черепа. (Говоря это, Себастьян смотрел на повара Жи-Ру, но тот и бровью не повел.) Вот такие шутки.

– А вот первым, что увидел я, открыв глаза… – с расстановкой проговорил Ржига, и его пушистые уши задрожали (но на сей раз это никому не показалось забавным). – Я увидел труп одного из наших матросов, у которого была так разрублена шея, что голова висела на одном лоскуте плоти. При этом матрос, кстати, как и я, погружался в море. У меня легкие чуть не разорвались, пока я всплывал…

На гальке зашевелился, засопел мастер Бэйл. Глядя куда-то в сторону и стараясь говорить мерно и взвешенно, он сказал:

– А пока всплывал – увидел еще полкоманды, которых зарезали, как свиней, и побросали за борт.

– Как же так? – пробормотал Себастьян. – Как же? Он? Один?

– В том-то все и дело, что не один, – подал голос Жи-Ру. – Во-первых, у него в трюме были двое его земляков, которых только развязать надо было… А во-вторых – был кто-то из наших. Из тех, кто был на «Летучем» до того, как подобрали и взяли на борт вот это… отродье Черной Токопильи. Кто-то помог этому Магру Чужаку освободиться.

– Понятно. И вы обвиняете меня. – Себастьян облизнул сухие губы и пытливо взглянул сначала на Жи-Ру, потом на брешака Ржигу. – Ну я могу допустить, что мастер Бэйл и его друзья… что они думают на меня… Но как же ты, Ржига? Но ты, Жи-Ру?

Полубрешак сделал резкое движение, рванувшись к Себастьяну, и мелькнули в его лице искреннее сожаление и тревога. Сидевший на земле Ариолан Бэйл, выбросив вперед руку, остановил Ржигу, схватив того за щиколотку.

– Не дергайся, – вместо мастера Бэйла сказал Олеварн, кивая Ржиге. – Никто твоего дружка так просто не прирежет. И так сколько лишней крови, никому не нужной, бессмысленной. Не знаю, как мы все это будем объяснять в Сейморе директору Бреннану и другим…

– Вы? Объяснять?

– Корабль зафрахтован мной, а это значит, что по прибытии в порт назначения взыщут именно с меня, – уже без злобы, а лишь с саднящей досадой пояснил Ариолан Бэйл. Он уже взял себя в руки и сейчас прикладывал к глубокой, вновь открывшейся после удара Себастьяна ране в бедре куски ткани, переданные ему Танитой. – А перерезанная команда, убитый капитан и, главное, умерщвленный барон Армин… этого вполне хватит, чтобы я навсегда загремел в штрафные части Трудовой армии. Куда-нибудь в Северный Альгам, где больше двух лет, как говорят, никто не служит…

– Ясно, – тихо сказал Себастьян. – Вы можете мне не верить, мастер Бэйл, но я никого не предавал. Но чем дальше я слушаю всех вас, тем больше понимаю, что чистеньким мне выйти из всей этой передряги не удастся. Да и сам я этого не хочу… Особенно после того, как Аннабель – ведь это так и есть? – осталась там, на «Летучем». Сделаем так: вы немного помолчите и послушаете меня, а я попытаюсь рассказать то, что знаю. Все-таки, как понимаю, именно я ближе всех стоял вчера к этому Магру Чужаку в решающий момент. А уж вы решите, чему из сказанного верить, чему – нет.

Взгляды всех присутствующих – верзилы Олеварна, девушек, безмолвного Инигора Мара, мрачного Жи-Ру и двух брешаков, Ржиги и Аюпа Бородача, механически пережевывающего остатки несчастливой трапезы, – скрестились на Ариолане Бэйле.

– Я готов его выслушать, – медленно выговорил тот и сделал безуспешную попытку подняться с прибрежной гальки.

Себастьян заговорил.

Чем дальше, тем все больше его речь успокаивалась и становилась уверенной и плавной. Воспитанник убитого барона Армина ощутил в жилах уже знакомое чувство взвешенной, разумной, хладнокровной ненависти.

– … и в этой ране пахло резедой, – закончил он. – Кажется, я уже упоминал об этом. Здесь все ясно: кажется, мэтр Жи-Ру на пути в Сеймор очень подробно рассказывал об этом фокусе Предрассветных братьев. Правда, тогда мы посчитали это красивой морской байкой… Дескать, ну так принято – рассказывать интригующие истории с солью, со специями… Лично мне непонятно другое. На корабле было восемнадцать матросов, боцман и капитан. Кроме того, были вы и ваши друзья, мастер Ариолан Бэйл, а это, насколько я могу судить, люди серьезные и обученные. Все-таки литера А, военно-морская специализация, сам Гай Каспиус Бреннан-младший во главе школы…

– И что?

– А то, что токопильцев было трое. Трое! Как же они смогли вот так запросто расправиться с таким количеством наших людей, большинство из которых были физически крепкие мужчины?

– Да как тебе сказать… – подал голос Ариолан Бэйл, все так же не глядя ни на кого. – Дело в том, что нас, судя по всему, попросту отравили. Я еще помню, как стоял у борта и слышал эти ваши вопли внизу, а потом у меня дико закружилась голова, а потом палуба бросилась мне в рожу… и – вот так. А матросы… Что матросы? Большинство из них хорошо обращается с фалами и вымбовкой, но отнюдь не с холодным оружием.

– А тем паче – очень холодным, – тихо сказал Себастьян и посмотрел на Жи-Ру.

– Нас сразили не только им, – вступил тот. – Я с уверенностью могу сказать, что в пищу был добавлен порошок белой альтреи. Совершенно без вкуса и запаха, сильное снотворное. Правда, его отведали не все: несколько матросов ели у себя в кубрике и не пострадали от снадобья. Им досталось чуть позже – сталь… Ну а из тех, кто был в кают-компании, признаков отравления нет только у одного человека. У тебя, Себастьян.

– Почему ты не ел? – спросил Ржига. – Понятно, что я не верю в эту чушь, будто ты мог выпустить этого дьявола и подсыпать отраву в жратву и вино… Чтобы отмести все эти подозрения, я и спрашиваю: почему ты не ел?

– Не лезло, – нехотя ответил Себастьян. – Не мог…

– А сейчас, стало быть, полезло? – с убийственным сарказмом спросил мастер Ариолан Бэйл, и его сверкающий взгляд настиг воспитанника барона Армина. – Опекуну воткнули в череп розовый лед, команду перерезали, подругу детства увезли на захваченном корабле – а у него вдруг разыгрался аппетит!

Шершавый ком встал в горле Себастьяна, он хотел было отвечать, но понял, что не может протолкнуть наружу ни единого слова. Плечи Себастьяна заходили ходуном, и он ничком упал на гальку. Он пытался справиться с собой – что было сил стискивал зубы, мучительно морщил лоб, но по щекам сами собой текли слезы.

Ариолан Бэйл с трудом поднялся и окинул лежавшего на берегу Себастьяна помутневшим взглядом:

– Если ты думаешь, ничтожество, что я поверю и сжалоблюсь…

– Оставьте, мастер Бэйл, – печально сказал повар Жи-Ру. – Вы же видите, что он не виноват… Я его знаю вот с таких лет, он не мог. Да и немыслимо так притворяться…

Себастьян затих. Некоторое время он так и лежал на прибрежных камнях, а потом поднялся на ноги и долго отряхивался.

– Я не буду оправдываться, – наконец угрюмо промолвил он. – Я невиновен. Если кому-то угодно обвинять меня – прошу. Только это должно быть судебное расследование, так, как требует закон и особый параграф поведения на водах. Кому, как не вам, мастер Ариолан Бэйл, об этом знать. А чтобы провести это следствие, нужно добраться до суда. Ближайший, насколько я знаю, находится в Сейморе. Корабль не предлагаю, все-таки я не такой знатный фрахтовщик, как вы, Бэйл, но вот десятивесельную шлюпку, которая легко поднимает двадцать человек – запросто.

– Он дело говорит, – после паузы заметил Олеварн. – Грызться можно в более подходящих условиях, так что он действительно дело говорит!

– Правда, дело, – разом присоединились и девушки. – К тому же кто мы такие, чтобы обвинять и осуждать его?

Ариолан Бэйл буркнул:

– Ну вы и про Магра Чужака говорили, что он может быть дружелюбным и даже полезным для нашей молодежи… в познавательных, так сказать, целях.

– Значит, так, – сказал Жи-Ру, – я, конечно, этих ваших Пятых окон не кончал и всех премудростей и этих… как его… параграфов не знаю. Но зато я точно знаю, что нам нужно отсюда убираться, да поживее. Упорно мне не нравятся здешние места. Слишком уж красиво. И очень уж безлюдно и тихо для такой красоты. Нужно разделиться: одни будут снаряжать лодку, другие отправятся на поиски воды и провианта. Третьи, – он выразительно взглянул на мастера Бэйла и Себастьяна, – будут зализывать раны и приводить в порядок свои… гм… растрепанные чувства. Всем нам несладко пришлось, так что не будем пускать сопли. Вот как доберемся до большой суши, тогда и будем разбираться, кто кого травил, резал и подсиживал. Все ясно? Значит, переночуем тут, а завтра рано утром, когда еще не встанет солнце, отчаливаем.

– Разумно, – отозвался Ариолан Бэйл и замолчал уже надолго.

Новоиспеченные островитяне принялись за подготовку к отплытию. Идти на веслах до ближайшей суши, судя по всему, было не меньше двух с половиной – трех суток, и потому требовались существенные запасы провизии и особенно пресной воды.

Доставить последнюю вызвалась поисковая партия, состоящая из Ржиги, Аюпа Бородача и Себастьяна. Они взяли с собой пустой кожаный мех и направились на противоположный конец острова – туда, где тек ручей, близ которого Аннабель и барон Армин наткнулись на троих токопильцев.

Они шли вдоль берега и вели негромкий, настороженный разговор:

– Ты что, в самом деле думал, Ржига, что это я?

– Ничего я не думал, Басти… А вот этот Ариолан Бэйл и его дружки – они, кажется, и сейчас не до конца…

– Это я понял. Неужели Аннабель… осталась там?

– Похоже… А многим повезло еще меньше.

– Еще неизвестно, что хуже: погибнуть или плыть с этим зверем из Токопильи неизвестно куда…

– Я тебе больше скажу, – произнес Ржига и даже остановился, оглянувшись на чуть приотставшего Аюпа Бородача. – Помнишь, Басти, кого мы видели на Языке Оборотня… тогда, помнишь?

– Да, конечно. Как можно забыть? Золотые зрачки…

– Башка этой твари вытатуирована на запястьях Магра Чужака, – выпалил полубрешак и в сердцах пнул большой камень, лежащий поперек тропинки.

Машинально продолжив движение вперед, Себастьян наткнулся на замершего Ржигу и едва не сшиб того с ног.

– Да?.. – пробормотал он. – Почему-то я это и подозревал…

– Угу… – в унисон ему пробормотал брешак, потирая ушибленный бок.

Тут их нагнал Аюп Бородач и спросил настороженно:

– А чего вы встали?

– Собираемся с силами! – звонко и без раздумий ответил Себастьян.

Следующая остановка в пути была сделана на краю небольшой топкой рощицы, усеянной каменными обломками. Жирная земля чавкала под ногами. У Себастьяна увяз и слетел с ноги башмак, и пока он примеривался снова надеть его, расторопный Ржига остановился и вытащил из прибрежных кустов какой-то продолговатый предмет, облепленный грязью и травой.

– Это что такое? – быстро спросил Себастьян.

– Это сапог. Видишь, какой – со шнуровкой, из мягкой кожи… Наши такие не носят.

– Ты на подошву глянь, – подсказал Аюп Бородач, за все время этого похода первый раз открывший рот.

– А что там? – В руках Ржиги появился острый сучок, и он ловко очистил им и подошву, и подкову на каблуке. – Это… что?

– Это лилия, – подсказал Себастьян. – Помнишь, ты пришел пьяный из таверны «Баламут» и рассказывал про каких-то рыбаков, которые вытащили свои суда на берег для кренгования? Они тоже нашли на берегу отпечаток сапога с лилией… с токопильской лилией? Уж не брат-близнец ли этого сапога оставил тот отпечаток в глине? Уж не на этот ли остров вытаскивали рыбаки свои посудины?

Ржига мотнул головой, отгоняя от себя нехорошие мысли. Живо, в деталях, вспомнился ему рассказ того рыбака в «Баламуте»… Как там было? «Диковинные силуэты мелькнули в свете молний, жуткие, с оскаленными мордами… Твари возникли в нескольких десятках шагов от рыбаков и пропали так же неожиданно – те даже не успели как следует напугаться и осенить себя охранными знамениями. Потом от самой береговой линии послышались крики, рев, прорывающийся даже сквозь шум бури…»

– Кажется, так, – выдавил представитель пушистого народца. – И, наверное… это было здесь?

– Выброси этот сапог! – подсказал Аюп Бородач и даже подпрыгнул для пущей убедительности своих слов. – И не думай о дурном! Один умный человек говаривал, что плохие мысли – они такие, они могут притянуть тех, о ком думаешь… Вышиби весь страх из своей башки, Ржига-полукровка!

– То-то, я смотрю, ты очень храбрый, – буркнул Ржига, косясь на серовато-бледного Аюпа, выбивавшего зубами длинную замысловатую дробь. – Идем уже!

– Кажется, ручей – это туда.

– Лучше дать крюк по побережью, а не тащиться через этот подъем… В глубь острова…

– Она тогда сказала, что испугалась вовсе не тех троих чужаков, – вдруг вспомнил Ржига. – Аннабель, когда мы захватили тех троих кемметери с Магром Чужаком во главе, сказала, что она испугалась и кричала вовсе не из-за того, что увидела этих троих!

– Ты очень кстати привел эти успокоительные сведения, – съязвил Себастьян. – Хм… Чего же она тогда испугалась?

Ржига только передернул плечами:

– Ну… значит, было что-то и другое… И вообще, что ты ко мне привязался, Басти?! Аюп же сказал, что нужно выкинуть из головы даже мысли обо всех этих… которые… Пойдем уже быстрее! А то я, если честно, хочу вернуться в лагерь до темноты…

Им удалось сделать это: в бухту, где стояла шлюпка, они пришли до того, как грузное солнце, натруженно отекая багровым светом, окончательно сползло в океан. Согласно приказу Ариолана Бэйла по периметру лагеря были разведены костры, у которых сменялись двое караульных. Оружия не было, отражать нападение потенциального врага пришлось бы голыми руками, однако ни разу не было упомянуто о том, что они могут оказаться на острове не одни. Не надо накликивать беду.

Себастьян хотел было сказать мастеру Бэйлу о том, что вместо костров сейчас очень пригодились бы серые жерланы. Создания, с помощью которых студенты Школы Пятого окна прикасались к древнему, почти утраченному знанию. «Через выстроенную таким образом защиту не пробьется ни один ксеноморф, – говорил тогда в ночном шатре у Тертейского моста Ариолан Бэйл своим притихшим однокашникам. – Ни его запах, ни исходящий от него свет, разве что само его намерение напасть на вас, изменить вас…»

Разумеется, Себастьян не стал напоминать мастеру Бэйлу о том ночном разговоре. Хотя бы потому, что был уверен: будь у любимца герцога Корнельского возможность выставить именно такой барьер, он бы непременно его воздвиг.

Вокруг лагеря сгущалась тьма.

Себастьян проснулся среди ночи в холодном поту. В сомкнувшейся темноте тлели угли потухших костров. Несся храп Олеварна, громче остальных заявлявшего о необходимости выставлять караул и огненные барьеры.

Страшно хотелось пить. Воспитанник барона Армина пробормотал негромкое ругательство и, перешагнув через спящего рядом Ржигу, приблизился к заливу.

Молодая луна роняла бледные блики в неспокойную воду бухты. Из глубины острова катился легкий береговой бриз. Себастьян зажмурил глаза и, зачерпнув пригоршней воду, ополоснул лицо.

Ему показалось, что в его неплотно прикрытые глаза проник свет. Тревожно-алый, заставивший его вздрогнуть и разом распахнуть веки. Себастьян качнулся вперед от внезапного головокружения…

И увидел отражение в воде.

Прямо над ним в тусклом зеркале бухты висела чудовищная голова с алыми глазами и сияющими, как расплавленное золото, узкими вертикальными зрачками.

В груди Себастьяна что-то порвалось. Он попытался разогнуться, но лишь подался вперед и упал лицом в воду.

Сухое, сладкое удушье начало входить в грудь и заполонило ее всю.

– Мастер Басти! Басти! Ба-а-асти!

Себастьян получил еще одну оглушительную пощечину и только тут окончательно определился, где он и что с ним. Он был на берегу, а нависающий над ним Аюп Бородач раз за разом хлестал его по щекам своими сухими, узкими, но увесистыми ладошками. По лбу старательного брешака катился пот.

За спиной Аюпа стояли невыспавшийся Жи-Ру с огромными коричневыми кругами под глазами и мрачный Ариолан Бэйл.

– Очухался, что ли? – отозвался он. – Что же сразу не сказали, что он у вас припадочный? Так его не в тюрьму надо, а куда-нибудь в дом скорби, что ли…

Это замечание окончательно сорвало с Себастьяна остатки дурной сонливости.

– Мы, видимо, уже приплыли в Сеймор, раз вы так смело рассуждаете, мастер Бэйл, – проговорил он и стал подниматься. Жених Аннабели рассматривал его серьезным немигающим взглядом, у него подергивались губы, но он все-таки удержался и смолчал. За него ответил Жи-Ру:

– Нет, мы еще на острове. Тебя вот ждем. Благодари Аюпа: если бы он не заметил и не вытащил тебя, плавать бы тебе кверху брюхом вот в этой бухте. Надеюсь, это ты не сам решил утопиться? А? Ну, говори!

– Не дождетесь, – коротко ответил Себастьян.

Через полчаса шлюпка отчалила. В ней находились Себастьян, Ржига, Аюп Бородач, пятеро студентов Сейморской Школы Пятого окна во главе с Ариоланом Бэйлом, а также тушки пяти черепах, собранные на скалах птичьи яйца и наконец, косяк закопченных на огне рыб во главе с поваром Жи-Ру.

Тело барона Армина было решено похоронить на острове Куэта-Мор. Если судьба будет благоволить к мореплавателям, они вернутся и с почестями перезахоронят его на родной земле; если нет и им не суждено доплыть до берегов Кесаврии, то пусть лучше он покоится тут, на островах Аспиликуэта, чем станет пищей для рыб. Таково было единодушное решение всех отплывших.

Впрочем, в шлюпке собрались люди, которые имели все шансы добраться до пункта назначения даже на таком неподходящем суденышке. Ариолан Бэйл разбирался в навигации и мог вычислить курс судна. Жи-Ру мог приготовить пищу из чего угодно, что пролетало и проплывало мимо. Аюп Бородач и Ржига с присущей их племени ловкостью могли эту дичь добыть, а верзила Олеварн – разделать хоть голыми руками. Кроме того, он орудовал веслами за четверых. Ну а у девушек, Майи и Таниты, было достаточно ума и выдержки, чтобы не мешать мужчинам во всем вышеперечисленном.

А что же Себастьян?

Конечно, он был в состоянии помочь любому из своих спутников: немного разбирался в морской навигации и был способен ориентироваться по светилам, умел готовить, мог наладить рыболовную снасть из самых простых и неожиданных подручных средств. Сидел на веслах, сменяясь с хилым Аюпом Бородачом…

Другое дело, что с самого начала этого злополучного путешествия Себастьян являлся главным источником раздоров и распрей между его спутниками. Не стал исключением и этот переход на веслах до Сеймора…

Инцидент, взбаламутивший всех, произошел часа через два после отплытия с Куэта-Мор. Конечно, острова еще находились в прямой видимости.

Но не только они.

– Корабль! – закричал Себастьян. – Смотрите, паруса, корабль!

Он бросил весла, и сидящего за ним Олеварна окатило брызгами.

– Какой корабль? – разом повскакивали девушки и с ними Жи-Ру, вылущивающий орехи из каких-то шишек. – Где?

– Суши весла! – распорядился Ариолан Бэйл и, первым выполнив собственную команду, грубо заорал на Себастьяна:

– Будь ты проклят, болван! Даже если ты увидел пророка Мелькуинна, шествующего во всей славе его и несущего в руке наше спасение, – даже тогда ты должен сообщить об этом по форме и уж никак не бросать весла! Где? Какой корабль?

Воспитанник барона Армина указал на юго-восток, по направлению все поднимающегося утреннего солнца. Ариолан Бэйл обладал превосходным зрением, но даже он вынужден был сощурить глаза и максимально напрячься, чтобы заметить на морской глади белое пятнышко.

– Этот?

– Да.

– Не понимаю… – пробормотал Ариолан Бэйл. – Что-то здесь не так.

– Судя по оснастке, это двухмачтовый бриг, – сообщил Себастьян. – Примерно такой же, как тот, на котором плыли мы…

– Ох! – вырвалось у кого-то, кажется, у Ржиги.

– Но точно не «Летучий». Надеюсь, они нас заметят.

– Эй, на судне! – рявкнул во всю свою могучую глотку Олеварн, так что даже волосы на его макушке затрепетали и вздыбились. – Правь сюда!

– Смени галс, старина! – фамильярно заорал повар Жи-Ру. – Эге-ге!

– Сю-да! – поддаваясь общему настроению, взвизгнула было и Танита, но, вовремя сопоставив свои голосовые данные с грохочущим баритоном Олеварна и луженой корабельной глоткой Жи-Ру, замолчала.

Жи-Ру и Олеварн орали до тех пор, пока из их глоток начали выскакивать лишь сухие хрипы. За это время корабль существенно приблизился. Однако у Себастьяна, внимательно наблюдавшего за ним (и, судя по всему, имевшего наиболее острое зрение среди всех путешественников), создалось впечатление, что судно не движется вовсе. Это шлюпка шла к нему на максимально возможной скорости. Бриг же, стоя как влитой на глади заштилевшего моря, казалось, замер. Неподвижны были паруса. Пустынны палубы. При всей остроте своего зрения Себастьян не мог разглядеть на борту брига ни единого человека. Впрочем, как это обстоятельство смущало его меньше всего.

Прошло еще полчаса. Залитые потом гребцы вцепились в весла и орудовали ими уже не так прытко. Воспитанник барона Армина, только что сменившийся, снова начал пристально вглядываться в приближающийся корабль.

Наконец он издал какой-то невнятный звук. Кровь отхлынула от лица Себастьяна. Он выговорил:

– Это никакой не действующий корабль. Это… это – мираж!

– Мираж! – эхом повторил Аюп Бородач.

– Мне доводилось встречать миражи, – медленно выговорил повар Жи-Ру. – Правда, не в здешних водах, а куда дальше на север, где-нибудь у Серых фьордов Альгама. Это были странные видения из нашей и из чужой жизни. Нагромождения камней, белые колонны, мчащиеся старинные колесницы… Но если этот кораблик действительно мираж, то самый странный из тех, которые мне доводилось видеть. Какой-то он… реальный, что ли. Но почему ты решил, что он мираж?

– Нужно подплыть ближе, чтобы понять, – вымолвил Себастьян, не поведя и бровью в ответ на то, что взбешенный Олеварн замахнулся на него веслом, вырвав то из уключины правого борта.

Они плыли к кораблю, как казалось, бесконечно долго, хотя на самом деле прошло не более получаса с того момента, как Себастьян употребил слово «мираж»; и наконец расстояние сократилось достаточно для того, чтобы оценить истинные масштабы и природу этого парусника.

Это действительно был двухпалубный бриг – отлично сработанное красивое судно с высокими мачтами и белоснежными парусами, с влажно поблескивающими в пушечных портах дулами орудий. Некоторым еще казалось, что корабль находится на расстоянии до двух-трех сотен нилморов, когда Себастьян уже понял, сколько в действительности разделяет их шлюпку с этим бригом.

Он снял с себя рубашку и прыгнул в воду. Выросший на море Себастьян отлично плавал, и потому совсем скоро он отдалился от лодки на значительное расстояние. Потом исчез. Парни из Школы Пятого уровня и оба брешака бросили грести и вслед за девушками и поваром Жи-Ру принялись крутить головами, ища, куда же делся Себастьян.

– А вон он! Эх… А что это у него с… башкой?

Голова Себастьяна показалась из воды на расстоянии протянутой руки от корабля. Бриг оказался ненамного больше этой самой головы…

Аюп Бородач подскочил на своем месте и крикнул:

– Я узнаю его! Я узнаю его!

– Ты в своем уме?.. – начал было Жи-Ру, но тотчас же перебил сам себя таким же криком: – Будь я проклят… Сожри меня Илу-Март… Тем более он или какое его отродье и так бродит где-то тут поблизости. Это астуанское!

– Что-о? – протянул Ариолан Бэйл.

– Ну как же? – еще больше оживился Аюп. – Это то самое астуанское вино, за которое меня так хвалил барон Армин! Трех– и пятилитровые бутыли с вином этой марки заделывают в корпус маленькой модели судна и в таком виде подают на стол. Там, под бушпритом, у него есть краник, из которого и льется этот божественный напиток! Вот девушки не дадут… э-э-э… слукавить. Вино, что и говорить, редчайшее: даже господин барон сказал, что пил его всего два раза в жизни… и… э-э…

На этот раз Аюп Бородач сам понял, что ляпнул лишнее. Вжав голову в плечи под тяжелыми взглядами почти всех находившихся в шлюпке, он невнятно зажевал остаток своей возмутительной фразы.

Вскоре Себастьян снова оказался в шлюпке. В его руках был парусник, который сначала был принят за полноценный корабль. Никто не спрашивал, как это стало возможным. В водах, омывающих архипелаг Аспиликуэта, допустимо все…

– Да, это действительно корабль, из которого мы наливали вино, – сказал Ариолан Бэйл. – И сдается мне, что мы не случайно на него наткнулись. После вчерашнего мне как-то с трудом верится в случайности. Ну-ка, дай мне этот корабль!.. – довольно грубо бросил он Себастьяну и тут же получил требуемое. Мастер Ариолан Бэйл покрутил судно в руках, провел пальцем по борту и даже перевернул его кверху килем, осматривая днище.

– В бутылки… э-э-э… – мечтательно начал Аюп Бородач, – в бутылки, случается, кладут записки с уведомлениями. Всякими там… Вот дружище Жи-Ру, старый мореход, не даст мне соврать. А если вспомнить, что этот кораблик использовался в роли именно сосуда для вина…

Ариолан Бэйл чуть не выронил модель брига из рук. Он засопел и начал отдирать верхнюю палубу вместе с мачтами. Еще одно усилие – и открылся уплощенный сверху глиняный сосуд, на котором честь честью красовалось особое клеймо Сейморского цеха виноделов. Не проявив и капли терпения, Ариолан Бэйл пробил стенку раритетного сосуда ударом кулака.

– Так… – сказал он, смахивая кровь с костяшек и вытягивая из-под осколков обрывок плотной, с одного краю промасленной бумаги. – Ты был прав, брешак. Тут что-то есть. Гм… ну и каракули. Какие-то пятна… Мне кажется, что это кровь. Ею, собственно, и писали. Более доступных чернил, вероятно, не нашлось. Так…

Он поднес найденный в недрах маленького парусника обрывок бумаги к самым глазам и медленно, по слогам, стал разбирать вслух:

– «Ми-лый друг!.. У меня больше нет иной воз-мож-но-сти напомнить о…» Ну и почерк! «…О том, как ты мне дорог. На язы-ке… о… о…» Ох и рука!

– Что за язык? По-кесаврийски? А то мне однажды попался один из северных вариантов альгамского… – начал было Жи-Ру, но Ариолан Бэйл прервал его восклицанием:

– Это писала Аннабель!

Себастьян, скорчившись, неподвижно сидел на корме шлюпки. При последних словах Бэйла он вскинул голову и жадно выговорил:

– Подожди! Ты говоришь, Аннабель? А о каком языке идет речь? Ты прочти, разбери! О каком языке идет речь? – как заклинание, повторил он.

Ариолан Бэйл смерил его коротким взглядом, в котором, впрочем, не было уже ни ярости, ни разъедающего подозрения, и уткнулся в бумагу.

– Тут стоит: «…Языке Оборотня», – наконец ответил он.

– Дай мне, – попросил Себастьян. – Я смогу прочесть…

– Почему тебе? – разом возмутились мастер Бэйл, девушки и даже Жи-Ру.

– Потому что это письмо адресовано мне.

Непоколебимая уверенность звучала в голосе юноши. Ариолан Бэйл молча передал ему драгоценную находку.

Сразу было видно, что письмо написано в спешке: строчки прыгали, накладывались одна на другую, буквы были прописаны то довольно четко, то превращались в какие-то рыболовные крючки, нанизанные друг на друга. Но Себастьян сразу же узнал в этих рваных, срывающихся каракулях руку Аннабели. Он отлично помнил все разновидности ее почерка – еще с тех пор, когда в детстве они играли в военные тайны и придумывали собственный шифр.

Вот что было торопливо написано в этом письме:

«Милый друг у меня больше нет иной возможности напомнить о том, как ты мне дорог… кроме как взмолиться о спасении

тогда на Языке Оборотня ты сказал что все равно узнаешь даже если ради этого придется заглянуть туда где рождаются прародители зла

время… чтобы все сбылось

Чужеземец похитил и везет туда где гибнет всякое…

Ни один любящий человек не решал такой задачи как та что у тебя Басти нет ничего невозможного пройди по следу и забери меня

Он говорил что Столпы Мелькуинна и Омут это…»

И длинная кровавая срывающаяся линия.

– Это мое письмо! – торжественно и мрачно сказал Себастьян. – Это письмо адресовано именно мне.

«А не тебе!..» – кричали его глаза, устремленные на Ариолана Бэйла. Последний молчал и был недвижен. А вот Ржига, заглянувший через плечо своего друга, осенил себя охранным знамением и пробормотал:

– Я не понимаю, чему ты так радуешься, Басти…

Получал письма и герцог Корнельский, расположившийся в каких-то там восьмидесяти лигах от Себастьяна в просевшем от веса лорда-наместника кресле. Это было не самое приятное чтение. Перед лордом лежала стопка донесений, доставленных так спешно, как только позволяют ноги самых быстрых скакунов. Письма, распотрошенные и еще не тронутые, жирно помеченные сургучной печатью интендантства Трудовой армии…

Герцог Корнельский, опустив тяжелые веки, читал одно из них, из совсем маленькой горной провинции – Северного Альгама: «Дурные вести с перешейка, ваша светлость. Весь Срединный забит беженцами. Люди толпятся на горных дорогах и падают в пропасти, как перезревшие грозди… Мы перекрыли дорогу и не пускаем. Главный источник паники – поселения самых северных земель близ перевала Сухотл и одноименной горы, которую местные называют горой Ужаса…»

Герцог Корнельский читал подробности, кривым размашистым почерком описанные ниже, и понимал, что с большой долей вероятности это – правда.

Каспиусу Бреннану-старшему доводилось бывать в тех местах, откуда расползались и вот уже просачивались в Большую Кесаврию столь зловещие слухи. Провинция Северный Альгам, далекая, суровая, нелюдимая, находилась на самой оконечности Альгамского полуострова, нанизанного на мощный горный хребет. Это был суровый край глубоких озер с опасными изрезанными берегами. Ручьев, завораживающе прыгающих с кручи. Гигантских горных кряжей и узких троп, обвивающих тело утесов. Протяженных узких долин, залегших между горными цепями, земель, изобилующих невеселыми камышовыми болотами и невысокими рощами. Среди этих рощ, словно великаны-одиночки в толпе низкорослого слабенького потомства, время от времени встречались гигантские дубы, верно, помнившие еще время Отцов погибели.

Там жили суровые, отважные, чистые сердцем люди. Только крайняя необходимость вынуждала их покидать земли предков. И если это случилось, значит, причина была более чем серьезна.

Эта страшная причина притаилась где-то в отрогах, провалах, бесчисленных гротах великой горы Сухотл, венчающей западную оконечность Альгамского полуострова.

Она вынудила отступить даже отважных альгамцев.

«До нас дошли несколько беженцев с подножий Сухотла. Те, кто еще может говорить, рассказывали, что от некоторых поселений осталось по несколько трясущихся седых детей, от ужаса потерявших дар речи. И что пока произносятся эти слова – эти дети гибнут. В этот самый миг. В этот самый момент…»

Герцог Корнельский глубоко вздохнул и, откинувшись в глубоком кресле, некоторое время сидел, прислушиваясь к мощным толчкам сердца. Потом приоткрыл один глаз и прочел приписку в самом конце: «Я старый солдат, Каспиус, но пойми – и у меня есть сердце, и оно сейчас разрывается. Я понимаю, что это наш долг, но что-то нужно делать. Иначе сытый Сеймор и надменная столица содрогнутся, а потом захлебнутся кровью. Сначала чужой, а потом и своей…»

В этот не самый подходящий момент на стол герцога Корнельского легло еще одно послание. Сложенный втрое клочок бумаги безо всяких подписей, безо всяких опознавательных знаков. Повинуясь выработанному годами чутью на особые неприятности, Гай Каспиус Бреннан раскрыл письмо и проглядел первые строки.

У него надулись щеки, а несколько капелек пота пробороздили мокрые полоски на высоком лбу.

– Откуда поступило это письмо? – спросил герцог Корнельский.

– Я не знаю, – ответил слуга, принесший послание. – Откуда-то издалека…

– Почему так решил?

Старый дворецкий поморщился, пытаясь подобрать нужные слова, но владетель Корнельский махнул рукой, и того сдуло ветром. Бреннан-старший потер небритые щеки и дочитал письмо до конца: «…я уверен, что доведу до конца это дело. Я отлично понимаю, что, написав тебе, страшно рискую и могу раскрыться. Но одна мысль о том, что все вы, лишь проглядев эти строки, потемнели и стали лихорадочно перебирать в памяти то, что пытаюсь вспомнить я, наполняет меня молодой верой в себя. Кто бы мог подумать, что та наша встреча в Старой бухте, где были явлены Дары Омута, будет столь незабываема? Кто бы мог подумать, что после нее все будет так интересно?»

Бреннан-старший аккуратно разгладил бумагу огромными ладонями и пробормотал:

– Зря… Дары Омута… Зря ты так.

Глава 7

Несколько слов о Дарах Омута

Даже заскорузлая портовая стража была очень удивлена, когда в четвертом часу утра, отчаянно скрипя уключинами и распространяя вокруг себя запах загнившей воды, к пристани подошла корабельная шлюпка. В ней полулежали, полусидели, полуспали, не отрывая руки от весел, несколько человек. Среди них были две девушки, и одна спала на корме, далеко откинув назад голову. Платье сползло, открыв высокую соблазнительную грудь, но никто из находившихся в шлюпке этого не замечал.

Видно, было уже не до того.

Стражник, не вынимая изо рта деревянной зубочистки, окликнул странную компанию:

– Эй, вы, голодранцы? Куда это вы претесь, а? Да будет вам известно, это Вторая королевская пристань в державе! Если вам вздумалось тащить куда-то трахать ваших шлюх, валите куда-нибудь на острова, их тут полно. Да взять хотя бы острова Аспили… э-э-э…

– …куэта, – великодушно подсказал напарник.

– Во-во. Вот на эту Куэту и гребли бы. Хотя как раз до них далековато. Но если поднажать, то дня через четыре доберетесь.

Сидящий на носу лодки человек со спутанными светлыми волосами поднял голову и произнес:

– А нам не надо. Мы как раз оттуда, причем меньше чем за двое суток. А ты что открыл пасть, скотина? Мигом метнулся к начальнику порта, чтобы тот вызвал Каспиуса Бреннана.

Стражник выплюнул зубочистку. Если бы это видел знающий его человек, то он сказал бы, что этого скота проняло до глубины души.

– А ты кто такой? – наконец произнес он.

– Я Ариолан Бэйл, младший магистр Школы Пятого окна. Я могу и поподробнее объяснить, кто я такой, но, надеюсь, кто такой Каспиус Бреннан, тебе объяснять не придется?

– Это он тебе зубы заговаривает, – подсказал второй стражник. – Мы сейчас патруль вызовем. Если они, конечно, не внесут пошлину. Нам… – И он довольно мерзко захихикал.

Шлюпка причалила. Ариолан Бэйл вскарабкался на пристань и с ходу хлестнул стражника по морде:

– Это я тебе так зубы заговариваю, скотина! Марш, пока хоть какие-то остались!

– Да ты… – начал было тот, но возникший на пристани вторым Себастьян молча приложил того в челюсть.

Избиение в общем-то ни в чем не повинного стражника ничего не меняло. Но Ариолан Бэйл, кажется, впервые посмотрел на Себастьяна со смутным уважением. Впрочем, у мастера Бэйла была великолепная интуиция. Вот уже двое суток он знал, что с этим высоким пареньком, в чьих угловатых движениях медленно, но верно расцветает резкость и отточенная плавность настоящего хищника, – вот с ним придется договариваться. С ним есть что делить, с ним будет что завоевывать. Если, конечно, он сумеет доказать свою невиновность.

– Надеюсь, ты понял, что нам нужен Бреннан.

Стражник выплюнул те самые зубы, о которых так много говорилось выше, и, даже не попытавшись обнажить саблю и все так же полулежа на громадных тесаных брусьях, промычал:

– Какой Бре… н-нан?

– Нам, собственно, любой подойдет, – сказал Ариолан Бэйл. – И сэр Каспиус Бреннан-младший, мой любимый директор и наставник. И сэр Каспиус Бреннан-старший, герцог Корнельский, лорд-наместник провинции Сеймор.

– Ы-ы-ы…

– Впрочем, нас устроит и экипаж, на котором можно добраться до его особняка. Я знаю, что в порту всегда есть дежурный.

В дальнейшие прения вступать никто не стал. Очень скоро экипаж, в котором сидели девять горе-мореплавателей, остановился у портика дворца герцога Корнельского, украшенного фронтоном с фигурами легендарных создателей нынешнего мира: Мелькуинна, Илу-Марта, Маннитов… Дворец широко разбросал свои крылья, обняв добрую треть центральной площади города. Студенты Школы Пятого окна, брешаки, Жи-Ру, наконец, Себастьян один за другим ступили на массивные ступени лестницы, ведущей к гигантским дубовым дверям, на которых был грубо, зримо вырезан мифический лик пророка Мелькуинна.

Уже через четверть часа, не испытывая нежданных гостей ожиданием, Каспиус Бреннан-старший принял их в своем огромном кабинете.

Владетель Корнельский, лорд-наместник королевской провинции Сеймор, долго рассматривал потрепанных мореплавателей и наконец произнес:

– Я вижу, у вас крупные неприятности. Рассказывайте.

– Я, ваша светлость… – ввинтился было несносный Ржига, но герцог остановил его нетерпеливым щелчком пальцев и, кивнув на мастера Бэйла, приказал:

– Говори ты. Я так понимаю, что вы сюда прибыли отнюдь не на корабле, который ты зафрахтовал… Ну а раз так, то ты и изволь объяснить.

– Барон Армин убит!

– Так. Дальше.

– Сделал это не кто иной, как боевой терциарий ордена Рамоникейя! Они все-таки доплыли сюда!

– Так, – механически повторил Бреннан.

По мере того как Ариолан Бэйл излагал чудовищные подробности, приведшие к столь жалкому положению недавних пассажиров «Летучего», владетель Корнельский хмурился все больше и подергивал правым плечом. А когда он услышал о незавидной участи всего экипажа, то хватил мощным кулаком по столешнице так, что с нее, хлопая страницами и чихая пылью, полетели лежалые тома судебных, религиозных, охотничьих кодексов:

– Отродье Омута!

– Да, без них не обошлось… – пробормотал молчавший все это время Себастьян.

– Что ты хочешь этим сказать? – вскинул на него глаза герцог Корнельский.

– Только то, что этой трагедией мы обязаны не одному Магру Чужаку и его подручным. Были и другие. Я даже не о том, что один из наших освободил кемметери и, судя по всему, подсыпал сонное снадобье в еду и питье. В этом уже успели обвинить меня, как вы слышали, ваша светлость… Я о другом.

– О чем?

– О чудовищных тварях, которые стали попадаться на побережье, на островах, а завтра, быть может, проникнут и в города. Вам наверняка уже докладывали и о подобных слухах, и о чем-то посущественнее, – сказал Себастьян. – Их ведь уже многие видели…

– Не уводи нас в сторону! – прервал его Ариолан Бэйл. – Лично меня куда больше интересует судьба Аннабели. А также имя того, кто нас предал. Для того мы и пришли к вам, господин герцог. Чтобы вы рассудили.

Владетель Корнельский, огромный, бледный, поднялся за столом. Он вперил куда-то в потолок задумчивый взгляд и произнес:

– Нужно провести дознание. Это дело небыстрое. Мне кажется, что сейчас нельзя тратить на это время.

– Вы имеете в виду, что еще можно устроить погоню? Что они еще где-то здесь, в территориальных водах?

– Да. Поднять особую поисковую эскадру, которая прочешет воды вдоль побережья.

Ариолан Бэйл, Жи-Ру и даже Ржига одновременно покачали головами. Повар покойного барона Армина произнес:

– Мы же все прекрасно понимаем, ваша светлость, что это не так.

– Что ты имеешь в виду, правитель поварешек? – резко спросил тот. – Только не вздумай пересказывать мне идиотские сплетни, которые, плюя на Иерархию знаний, распространяют отдельные мореходы! Или ты нагло возьмешься подавать советы – мне?

– Это я сейчас поварешка, как вы изволили выразиться. А раньше двадцать лет ходил и на торговых судах, и на военных. И заплывать доводилось далеко, очень далеко, ваша светлость. Я уверен, что этот кемметери, получив корабль, уйдет в океан. Запасов продовольствия и питьевой воды на корабле хватит месяца на три, наверно! Это если считать на тридцать человек, как было… А тем, кто остался на корабле, – так и на год.

– Хромает у тебя счет-то. Значит, вы настаиваете на дознании и суде? И ты, Ариолан? И вы все?

Говоря это, он смотрел почему-то на Себастьяна.

Тот молчал.

– Нет. Я не могу рассудить вас, – медленно произнес владетель Корнельский, надменно опуская веки. – Мне нужно созвать коллегию. Только она может приговорить к смерти Себастьяна, потому что моя интуиция подсказывает мне: он виновен.

– Но… – начал было мастер Бэйл, а Себастьян похолодел и сжался.

– Зачем ты вставляешь свои слова? Я говорю, что не могу рассудить – значит, так оно и есть! Я имею абсолютную власть в этой провинции по праву, данному мне королем, а значит – если я отказываю себе в праве вынести приговор, то никто этого оспорить не может! Все! Вызовите стражу, Малло, – кивнул он явившемуся на звон колокольчика дворецкому. – Этих вот двоих, – он указал на Ариолана Бэйла и Себастьяна, – отправьте пока в Альзигорн.

– В Альзигорн? – переспросил дворецкий. – Мастера Ариолана Бэйла в тюрьму, в Альзигорн?

– Ну а куда же меня? – горько усмехнулся тот. – Может, в «Пеструю пустошь», отыграться?

Владетель Корнельский поднял руку, чтобы отдать команду вошедшей страже. В этот момент Себастьян произнес:

– Ваша светлость, выслушайте меня. У меня есть одно предложение…

Каспиус Бреннан-старший замер. Воспитанник покойного барона Армина продолжал:

– Главное, чтобы вы дослушали меня до конца и не перебивали.

– Мы слушаем тебя, – мрачно сказал Каспиус Бреннан-старший и сел в глубокое и темное, как душа Илу-Марта, кресло. – Говори…

– Ариолан Бэйл упоминал о письме, которое было вложено в тот маленький кораблик с сосудом из-под астуанского. Но он не сказал, что оно было адресовано мне. Аннабель просила меня пройти по следу Магра Чужака. Отследить его и, если надо, дойти до самого конца.

– Что-о?!

– Если эти токопильцы сумели пройти от берегов своей страны через океан, через Омут, то отчего мы не можем проделать то же самое – только в обратном направлении?

Тяжелая, как вековая пыль, тишина садилась на серые лица всех собравшихся. На стены, на тома кодексов, висла в остановившемся воздухе. Аюп Бородач открыл рот, как выброшенная на берег рыба. Только Жи-Ру, кажется, хотел что-то сказать, но при одном взгляде на первое лицо Сеймора поспешил отказаться от своего намерения.

Это было затишье перед бурей.

– Мальчишка… – медленно процедил герцог Корнельский сквозь стиснутые зубы, – самонадеянный нахал… Ты хотя бы понимаешь, что предлагаешь? Даже я понял, что погорячился, предлагая поиски вдоль побережья. А ты говоришь о несоизмеримо большем. О том, что требует отваги и знаний исполинов. Ты помнишь, какие слова начертаны на главном корпусе Королевской библиотеки?

– Отлично помню: «Знание – огромный гнет. Готов ли ты взять на себя сверх того, что можешь снести?» – твердо выговорил Себастьян.

– Вот! Вот именно! Как же ты посмел – ты, мальчишка, ничтожество, недоучка… как ты посмел в моем присутствии попирать все устои? Если за руль боевого корабля станет плотник, двигать науку примется блудница, а вино начнет делать свинарь, то мы сгинем с лица нашей земли!

– Просто есть вещи, которые значат для меня больше, чем знания и особенно налагаемые на них запреты!

– И что же это?

«Любовь и честь», – хотел было запальчиво ответить Себастьян, но, подняв дерзкие глаза на герцога Корнельского, осекся. Он почувствовал на себе не разгневанный взгляд властелина, а тяжелый, усталый, внимательный взгляд человека мудрого и усталого. Человека, который знает цену словам и поступкам и не терпит бахвальства и поспешности в делах серьезных.

Чувство мучительной неловкости вдруг вошло в жилы Себастьяна. Он выругался про себя, пытаясь прогнать позорное это ощущение… Не удалось.

– Ну хорошо, – наконец вымолвил Каспиус Бреннан-старший после долгой паузы. – Если ты, посидев в Альзигорне, в равелине Бастое, и через несколько дней сможешь мне повторить те бесстыжие слова, что ты только что себе позволил, так и быть, мы обсудим с тобой твою дальнейшую судьбу. Хотя это вряд ли поможет… Увести!

Уже на второй день пребывания в знаменитом равелине Бастое, что в крепости-тюрьме Альзигорн, Себастьян нашел способ дотягиваться до маленького зарешеченного окна под самым потолком камеры. Он обнаружил небольшую трещину в массиве стены и научился закидывать туда ногу, чтобы, используя ее как опорную, доставать кончиками пальцев до решетки и подтягиваться к окошку. Так, чтобы был виден не только краешек неба, но и – если плотно упереться головой в верхнюю поперечину окна – часть побережья и пенный прикус моря, разбивающегося о мол.

На второй день пришел Ржига. Он зашел в застенок и, прислонившись к холодной каменной кладке, начал, что называется, с места в карьер:

– Это возможно. Я говорю не про россказни Жи-Ру, хотя в последнее время я стал сомневаться, так ли они брехливы… Я говорю о том, что есть на самом деле. У меня есть дядя Ялинек…

– Что это? – переспросил Себастьян. – Ты опять выпил, Ржига? А ты знаешь, что в твоем юном возрасте горячительное убивает?

– Дядя Ялинек и про вредную выпивку, конечно, рассказывал, – не сморгнул полубрешак. – Но сейчас речь не об альтеррском пойле и о дешевом эле. Не говоря уж о вайскеббо… Так вот, дядя Ялинек рассказывал о том, что корабли Альгама и Кесаврии уже уходили за Столпы Мелькуинна и даже, как говорят, достигали Омута. Точнее – корабль. Двадцать лет назад судно по имени «Кубок бурь» пришло на рейд Сеймора. Заметь, этот славный корабль пришел не в Золотую бухту под торжественным алым флагом, а прокрался, как вор, как будто не было у него за кормой побед над альгамскими каперами, над мятежниками, над грубыми стихиями, наконец!

– Ты хорошо начал. Поэтично так… И что дальше?

– Дело в том… – шипящим шепотом начал Ржига, – дело в том, что «Кубок бурь» прибыл из Омута и привез оттуда так называемые Дары. Ты же помнишь, Басти, об этих Дарах говорили в Малой Астуанской башне, когда мы чудом туда прокрались… Помнишь?

«Наше счастье, что мне в свое время удалось совладать с одним из Даров Омута, – зазвучал из детства голос Астуана V. – Сейчас все идет своим чередом, и нельзя резко менять правила этой опасной игры, как справедливо заметил герцог…»

Себастьян прикрыл глаза ладонью и так сидел, подавляя внутри себя голоса, которые обильно возвращала ему память. Ржига терпеливо ждал, все так же подпирая спиной стенку.

– Ну допустим. И что ты хочешь этим сказать? Лично я не понял, о чем шла речь.

– Вот потому я к тебе и пришел. Я все узнал. Точнее, мне рассказали… Дары Омута – древний артефакт, оставшийся от самих Маннитов… За ним отправились самые отважные и самые опытные моряки королевства. Вернулись лишь несколько: кто-то сгинул, кто-то сошел с ума. Я пришел к тебе сказать, что пересечь океан возможно. Но даже если каким-то чудом удастся снарядить повторную экспедицию… Словом, ты не должен рваться туда, в Черную Токопилью.

– Да и так никто не позволит. Иерархия знаний тайных и явных, знаешь ли, не разрешает… И если бы это было единственной причиной!

– Ты не должен рваться туда, – повторил Ржига, прикрывая глаза воспаленными веками и словно не слыша последних слов Себастьяна. – Это дорога без конца, Басти. Туда, куда она, наша добрая Аннабель, позвала тебя… Это смешно…

– Мне – нет.

– Мне тоже. Это смешно, что мы, мальчишки, будто бы сможем сделать то, что не делалось веками. Но есть один-единственный шанс. Люди, которые двадцать лет назад почти преодолели этот страшный путь… «Кубок бурь» вернулся назад, потеряв почти весь экипаж, и те, кто уцелел, могут помочь нам. Главное, что все эти уцелевшие рядом с нами.

– Ты сейчас о ком?

Ржига покрутил головой так, будто с ним находился кто-то рядом и мог подслушать, и наконец произнес шепотом:

– Сегодня вечером придет дядя Ялинек… Он все скажет. Мне ты не поверишь…

– Как будто я поверю какому-то спятившему от пьянства старому брешаку! Скажи, чтобы и не думал сюда соваться. Да и кто его сюда пустит? Дядюшку Ялинека в приличные места вообще не пускают, – авторитетно отметил узник равелина Бастоя и похлопал ладонью по многовековой каменной кладке своей камеры.

Тем не менее Ялинек явился, и что характерно, его пустили в Альзигорн даже при том, что он был не вполне трезв, притопывал левой ногой и крутил на пальце какой-то брелок. Правда, это произошло не вечером того же дня, а суток через трое, когда Себастьян захандрил и начал терять надежду.

Собственно, на что именно он надеялся, – не было понятно ему и самому. Светоч этой зыбкой надежды тонул в жирных, опасных пластах воспоминаний. В тревогах, с причиной и без оной. В неясных предчувствиях, сумеречных состояниях, которые заставляли его вываливаться из полуобморочного сна в холодном поту и спросонок же биться головой о стену.

Два или три раза приходил сухой, серый, похожий на тощую крысу человечек с трясущейся нижней челюстью, задавал такие же сухие и серые, невнятные вопросы и заносил их в книжечку. Себастьян не сразу понял, было ли это во сне или же все-таки наяву.

Оказалось – местный дознаватель, а значит, все-таки наяву…

Так вот, старый пьяница Ялинек все-таки пришел. Не один. При нем был очень неожиданный спутник. А значит, не Ржига.

Повар Жи-Ру.

Его широкое лицо было мрачно, на лбу залегли глубокие морщины, и меньше всего сейчас он походил на балагура, который травил байки о том, чего не может быть никогда.

– Как ты тут, Басти? – спросил он, уложив на плечо Себастьяна свою широкую лопатообразную руку.

– Отлично, как тут еще может быть… Вид на море. Гости ходят. Приятное соседство опять же, – кивнул он на стену, из-за которой вот уже битый час долетали звериные вопли какого-то арестанта, из которого выбивали показания и мозги.

– Молодец. Держишься. Мне почему-то кажется, что мастер Ариолан Бэйл не столь крепок духом. Его тут где-то поблизости держат.

– М-может, это даже ему ребра сокрушают, – неопределенно вымолвил Ялинек и сел на единственный предмет мебели в камере Себастьяна – низкую деревянную кровать с плоским пыльным матрацем. – Я слышал, Басти, что ты предложил самому герцогу Корнельскому снарядить экспедицию в Черную Токопилью? Туда, за Омут, к неведомым берегам?

– Магр Чужак называл эти берега Кеммет. Да, я предложил. Владетель Корнельский так обрадовался, что оставил меня погостить у него.

– Х-хы… хы-хы… не смешно, Басти. В общем, так. У меня мало времени. Накажи меня Илу Серый, если я солгу сейчас хоть в одном слове… Хм… – Ялинек поднял на Себастьяна глаза и проговорил: – Я собственными глазами видел, как из дальних пучин Омута вернулся корабль, проклятый «Кубок бурь», привезший нам погибель! Наверно, я неоднократно болтал о чем-то подобном в «Баламуте», но там мне все равно никто не верил, а ты поверишь!

– Почему ты так решил?

– Потому что в час возвращения «Кубка бурь» в Сейморе умер от разрыва сердца Пшистанек, а он, хоть нас, брешаков, и у принято звать родню по имени, – все-таки был родным моим отцом! Потому что я не стану лгать, где дело замешано на родной крови! Потому что я помню каждый шаг и каждое слово тех, кто был там, в Старой бухте, двадцать лет тому назад! Я и сейчас помню… Офицер в белом плаще Охранного корпуса принял у капитана судна груз, а потом спросил: «Кто-нибудь остался жив и в своем уме? Одного я видел, того, что передавал тебе груз. Но – одного. – Ты же знаешь, что экипаж шел со мной на верную смерть. Большинства из них на борту уже нет. В кубрике лежат в гамаках связанными три матроса. Я отдам их в дом скорби и заплачу за них вступительный взнос, а там уж видно будет…»

– А там уж видно будет! – возвысил голос Ялинек и хватил кулаком по спинке кровати так, что брызнула кровь. – А теперь я скажу тебе, Басти, что тот офицер Охранного корпуса был не кто иной, как сэр Милькхэм Малюддо! А капитан, который отдал ему Дары Омута, был сам Каспиус Бреннан-старший! Именно за этот поход, из которого вышли живыми пять человек, а в здравом рассудке – двое, и получил Бреннан-отец свой нынешний титул и богатство, а потом стал и лордом-наместником Сеймора! Я находился шагах в тридцати от щеголя Малюддо и от замученного переходом Бреннана, я слышал каждое слово! Ты же знаешь, Басти, какой острый слух у нас, брешкху! Особенно если вблизи ведут речи о том, из-за чего умирают быстрой смертью! Я говорю тебе, что сэр Гай Каспиус Бреннан-старший как никто знает, что путешествие за Омут возможно! А ежели что, то мне не даст соврать его сын, который был в этом плавании штурманом…

В ясном, трезвом голосе брешака звенела искренняя и непоколебимая убежденность.

Смотрел, смотрел на него во все глаза Себастьян. Да и как иначе? Он услышал лично от лорда-наместника Сеймора слова о невозможности проложить путь в Черную Токопилью, о крамольности самой мысли допустить, будто это возможно. А теперь вот этот растрепанный и нелепый представитель пушистого народца, тряся ушами и сверкая маленькими глазками, звенящим голосом повторяет то, что истина – о, она совсем иная! Что такое путешествие уже было осуществлено, а во главе его стоял именно тот, кто несколько дней назад приказал посадить Себастьяна в застенок за наглость предложить точно такой же поход!

Себастьян перевел дух.

– М-да… – наконец выговорил он. – Ты забавный товарищ, Ялинек. Ты вообще чего добивался, придя с таким славными откровениями в Альзигорн? За такие тайны, которые ты мне тут поведал, не выпускают из крепости. За такие тайны оставляют в застенке навечно, гноят в каком-нибудь неведомом сыром подвале, откуда не слышно ни криков, ни стонов.

– А чего тебе терять? – заговорил повар Жи-Ру, молчаливо стоявший у дверей. – Ариолан Бэйл обвиняет тебя в предательстве, барон Армин убит, Аннабель похищена, ты в тюрьме… Чем можно ухудшить твое положение, а? Пытками? Позорной смертью? Герцог Корнельский не присудит к ней человека, который смело, в лицо, предлагает ему отплатить этим токопильским выродкам. А с особенным вниманием герцог Корнельский выслушает того, кто напомнит ему о событиях двадцатилетней давности.

Себастьян открыл было рот, готовясь горячо возражать, но тут повар Жи-Ру прибавил:

– Это я говорю тебе как один из тех троих, что лежали в том трюме. Да! Тех связанных матросов, которые повредились в уме и лежали связанными в трюме «Кубка бурь»!

– Повредились в уме… То-то и оно…

– Не цепляйся к словам. Я служил коком на корабле капитана Бреннана в то плавание. Двое моих товарищей по несчастью так и умерли в доме скорби, а я… Да, мне удалось выкарабкаться. Конечно, это не прошло бесследно.

Себастьян вздохнул. За стеной отчаянно вопил арестант. В углах камеры лежал настороженный сумрак. Воспитаннику убитого барона Армина подумалось, что дом скорби скоро будет плакать по нему самому. Особенно если каждый день слушать вот такое. Особенно если каждое утро просыпаться от ощущения того, что в гибельной близости от тебя затаилось чудовище.

Он решил не пускаться в дальнейшие рассуждения, не подвергать слова Жи-Ру и Ялинека сомнению. Не уточнять интригующие детали.

– Что вы предлагаете?

– Басти, дружище… – начал было Ялинек, но его перебил Жи-Ру:

– Я не уверен, что герцог Корнельский признал во мне того подтянутого балагура-повара, который нанимался на его корабль коком двадцать лет назад. Но я могу напомнить… Я могу подтвердить истинность слов Ялинека. А значит, ты, Басти, можешь смело говорить: «Господин лорд-наместник, ваша светлость, я не предлагаю ничего такого, чего бы уже не сделали вы. Тогда, два десятилетия назад».

– Ну да! Осталось только попасть пред сиятельные очи…

– А ты не дергайся. Я думаю, что владетель Корнельский скоро тебя сам вызовет. Как он там сказал… э-э-э…

– «Если ты, посидев в Альзигорне, через несколько дней сможешь мне повторить те бесстыжие слова, что ты только что себе позволил, так и быть, мы обсудим с тобой твою дальнейшую судьбу», – без запинки выговорил Себастьян.

– О! Вот именно! Именно это я и хотел напомнить… – проворчал Жи-Ру. – Так что запасись терпением и мужеством. Понадобится очень скоро.

Слуга покойного барона Армина не ошибался. Ночью была гроза, а утром следующего дня к Себастьяну пришла тюремная стража – двое здоровяков в серых накидках, с гладкими и ничего не выражающими лицами.

– Куда меня? – спросил арестант, дожевывая остатки своего жалкого завтрака и поднимаясь с края кровати.

Его подтолкнули к выходу. Один из стражников, впрочем, сподобился на какой-никакой, но ответ:

– Там ты все равно ни разу не был. Шагай, мертвец.

Заявление определенно не внушало радужных мыслей, однако Себастьян сжал кулаки и, уставившись в спину первому стражнику, вышел из камеры. Между лопатками он чувствовал острие короткого копья, зажатого в руке второго конвоира.

Дорога вела вдоль крепостной стены. Между зубцами проглядывало серое насморочное небо, еще не отошедшее после ночной непогоды. В одном отрезке пути Себастьян был вынужден целую вечность – около тридцати шагов! – идти по узкому каменистому карнизу старой тюремной дороги, видя под ногами почти отвесный склон с осыпями, острыми выступами, глубокими опасными трещинами. Из-под ног, как живые, вырывались серые камни.

Себастьян не разбирал дороги и не поднимал головы. Главные усилия он тратил на то, чтобы умерить крупную мучительную дрожь, бьющую тело, проскальзывающую в позвоночнике и ногах холодными сполохами. Он стискивал зубы и смотрел, как плывет под ступнями каменистая почва. Как мерно исчезают и появляются снова ноги первого, ведущего, конвоира.

Наконец пришли. Себастьян поднял глаза: перед ним были гигантские, в десять нилморов высотой или того больше, металлические ворота, казалось бы, впаянные прямо в черный массив холма. На воротах висело громадное литое кольцо, украшенное волчьей головой.

С пятачка прямо перед воротами казалось, что часть отвесной стены, выступающей из утреннего тумана, словно срезана гигантской бритвой – идеально ровно, без единой шероховатости.

В глубь этого каменного массива, к которому словно приложил руку неведомый умелец-гигант, и вел путь Себастьяна.

Эту часть огромного комплекса Альзигорна называли Граненым холмом. На его вершине стояла башня маяка, построенная пять столетий назад королем Юстаном Мудрым. А вот подножие башни, пресловутый Граненый холм, как поговаривали, было рукотворным – и построено еще до того, как пращуры нынешних королей овладели благородным искусством возводить из камня хотя бы небольшие строения. Проще говоря, Старый Альзигорн (в отличие от Нового) считали творением Отцов погибели Маннитов. Шли слухи о гигантских катакомбах, о подземных кавернах, в каждой из которых мог поместиться любой из трех городских районов Сеймора; о тоннелях, ведущих в бездну и начинающихся прямо от входа в Граненый холм. Конечно, все это были чушь и вздор, единодушно презираемые всеми теми, кто нес службу в грозном Альзигорне (а следовательно, каждый день проходил мимо легенды).

Однако прямо перед воротами один из стражников споткнулся и едва не потерял равновесие.

– Ты чего? – из-за спины Себастьяна спросил второй.

– Да ну их! Сожри меня тьма! – неожиданно выпалил первый, и его безмятежный лоб впервые пробороздили морщины. – Не знаю, зачем комендант отдал приказ вести его именно сюда! На суд… Последний раз тут кого-либо судили еще при предыдущем коменданте, лет пятнадцать назад. Мне еще отец рассказывал…

– А что такое, Хелк?

– Я предпочитаю честные тюремные стены. Построенные сто, ну двести лет назад нашими дедами и прадедами… Но не это нагромождение тьмы, которое стояло тут уйму тысячелетий тому назад!

– Ты повторяешь трактирные сплетни. Да еще при арестанте.

– Арестант?! Это в Новой крепости мы – конвоиры, а он арестант. А в Граненом холме, где спят тени древних демонов, все мы только простые смертные твари в каменном котле Отцов Катастрофы!

Второй конвоир хмыкнул, подтолкнув остановившегося Себастьяна концом копья. Но было видно, что слова эти, сказанные красиво и с выражением, произвели на него впечатление.

– Наверно, надо доложить коменданту, чтобы он отставил тебя от ежедневного обхода камер, где сидят эти бывшие колдуны из Алой сотни. Плохо они на тебя действуют. И не только они, а и этот новенький юнец, которого привезли вместе вот с этим! – Он повторно подтолкнул Себастьяна копьем меж лопаток, и на этот раз до крови. – Кстати, его тоже должны доставить в Граненый холм, в зал суда.

«Ариолан Бэйл! – вспыхнула мысль под черепной коробкой Себастьяна. – Это о нем говорит стража! Суд! Значит, будут судить прямо сейчас и обоих?..»

Некоторое облегчение, посетившее воспитанника покойного барона Армина, было понятно, когда добрый стражник назвал его мертвецом, пришла законная мысль: вот сейчас отведут и порешат без лишних разговоров. Краем сознания прошла и тут же угасла мысль: чему радуешься, если есть вещи куда страшнее простой смерти.

В основании незыблемых ворот распахнулась маленькая калитка. Показался здоровенный рыжий детина, облитый таким же рыжим, косматым светом факелов, сочащимся из прохода. Себастьян и двое его конвоиров двинулись вслед за этим провожатым по огромному, в пару десятков нилморов высотой, тоннелю.

С черных гладких стен свисали на цепях факелы. Откуда-то из глубин Граненого холма, по ходу следования процессии, доносился мерный гул. Человеческое ухо почти не воспринимало его, он ловился нутром, тоскливо трепещущими кишками, индевеющей спиной. На стенах все расступающегося тоннеля виднелись странные натеки. Гладкие, черные, округлые, как спина гигантского морского чудовища, или прихотливо-извилистые, переплетенные клубком змей. На натеках играли блики рыжих факелов.

Себастьян крутил головой. Было видно, что у ведущих его стражников разве что не подгибались ноги. А вот воспитанник барона Армина почувствовал себя бодрее. У него даже защипало глаза от веселой молодой злости. У него сжались кулаки от желания хватить по тупой гладкой морде конвоира и сказать: «Тут кого ведут на суд-казнь? Тебя, трусливая скотина, или меня?»

И действительно – страх истаял, ушел. Не было его. И будь что будет.

Наконец тоннель кончился, расширившись до пределов большого, наполненного нежно-серым сумраком зала. В середине этого зала под светом низкой люстры, висящей на огромной длинной цепи, в кругу сидели люди.

В центре круга находилось возвышение, забранное решеткой, и на этом-то возвышении, скрестив руки на груди, стоял Ариолан Бэйл. Напротив него в высоких креслах расположились трое во всем белом – в плащах с капюшонами и с повязками, перехватывающими все лицо и оставляющими место лишь для рта.

Судьи.

Чуть пониже их по другую сторону возвышения с Ариоланом Бэйлом расположились и другие люди. Бледный свет ложился на их лица так, что искажал черты. Вступивший в зал Себастьян не сразу узнал каждого из них.

Повара Жи-Ру. Аюпа Бородача. Ржигу. Таниту и Майю. Олеварна. Инигора Мара.

Всех, кто вернулся из рокового плавания «Летучего» живым.

Чуть в стороне от них сидел высокий широкоплечий мужчина, чье лицо было Себастьяну не знакомо вовсе. Но он все-таки нашел в этих строгих чертах определенное сходство с владетелем Корнельским.

Конечно, это был Каспиус Бреннан-младший, руководитель Школы Пятого окна, в которой училось столько присутствующих.

Сам лорд-наместник, его отец, вне всякого сомнения, был одним из троих судей. Никакое одеяние не могло скрыть истинного размера его колоссальной фигуры, никакие повязки не могли укрыть лица, известного всей стране. Он сидел в центре. И именно он, лорд Каспиус Бреннан-старший, поднял руку, молча указывая Себастьяну его место на возвышении. Рядом с Ариоланом Бэйлом.

– Ты не поверишь, но я рад тебя видеть, – донесся до Себастьяна тихий голос бывшего жениха Аннабели, как только он занял указанное место. – Все-таки я надеюсь на справедливый суд…

– Да. И место к тому располагающее, не так ли?

У Себастьяна пылали глаза и жарко горели ладони. Он сам не до конца понимал, что происходит вокруг него, он запрокинул голову и увидел громадную черную люстру со множеством свечей – и это наполняло его каким-то беспричинным, почти кощунственным ликованием. И он даже не мог противиться ему. «Чему радуешься? Ты под толщей древнего сооружения, где, верно, еще в незапамятные времена судили убийц, клятвопреступников и черных злодеев… Ты потерял самых близких людей. На тебе лежит тяжкое и несправедливое обвинение в том, что именно ты приложил руку к гибели одного и исчезновению другой… Так отчего же так сияют твои глаза, Себастьян?»

– Себастьян Мельмот Эйри из Угурта, воспитанник барона Армина-Эола Мартелла, землевладельца, – между тем вычитывал низкий голос одного из судей, того, что сидел по правую руку от владетеля Корнельского, – ты обвиняешься в том, что, будучи в полном осознании содеянного, выпустил на свободу пришельца из Черной Токопильи, прозванного Магром Чужаком. Ты обвиняешься и в том, что злоумыслил против здоровья и самой жизни пассажиров королевского брига «Летучий», добавив в кушанья и напитки снодейственного порошка белой альтреи. Обвинения составлены на основании того, что показал мастер Ариолан Бэйл, магистр Школы Пятого окна в Сейморе, и товарищи его Инигор Мар и Олеварн. Высокий суд разберет тебя, Себастьян Мельмот Эйри, и тебя, Ариолан Бэйл, честно, беспристрастно и лицом к лицу.

– Слово тебе, Ариолан Бэйл! – провозгласил владетель Корнельский.

Тот заговорил. Сначала горячо и сбивчиво. Потом он постепенно успокоился, освоился, и его речь полилась так же гладко и свободно, как тогда, у моста в лагере Трудовой армии. И теперь было видно, что мастер Ариолан Бэйл действительно отличный оратор и привык иметь дело с большой аудиторией.

Бороться с ним его же оружием – один за другим опровергать красноречивые, грамотно выстроенные обвинительные доводы – Себастьяну едва ли стоило. Он сразу это понял, еще до того, как из уст человека, способного зажечь энтузиазмом целый лагерь Трудармии, полились обороты типа: «…розовый лед – не самое страшное оружие в руках чужеземца, ибо оно куется магией, которая куда слабее предательства».

Как только мастер Ариолан Бэйл умолк, сделав величественный жест и поклонившись судебной троице, Себастьян произнес:

– Я могу отвечать?

– Говори.

– Буду откровенен. Если вы пожелаете, то сумеете сделать меня виновным в любом преступлении. Все в вашей власти. Я прекрасно осознаю, что одно слово Ариолана Бэйла в ваших глазах, господа судьи, весит больше, чем добрая сотня моих. Поэтому я не стану ими швыряться – подберу только самые важные слова. Если вы действительно полагаете, что я мог предать и убить своего опекуна, человека, которого я уважал и чтил… если вы действительно думаете, что я собственными руками отдал чужеземцу, вверг в бездну девушку, которую знал с детских лет… которую… которая… – Себастьян преодолел секундное замешательство и договорил голосом уверенным, громким и твердым: – Тогда я могу только ввериться вашей мудрости и проницательности, господа судьи. Но прежде чем вы вынесете свой приговор, я хотел бы сказать две вещи. Во-первых, я отрицаю право Ариолана Бэйла обвинять меня, ибо он не беспристрастен! Уверен, что вы видели письмо, которое каким-то чудом успела написать и бросить в море Аннабель. В нем она просит спасти ее. Просит меня, а не мастера Бэйла! Если вы по каким-то причинам с этим письмом не ознакомились, то еще не поздно взглянуть на него. И второе. Еще можно все исправить. Я говорил его светлости владетелю Корнельскому о том, что нужно снарядить спасательную экспедицию и расплатиться по нашим чудовищным счетам. Я повторю: нужно сделать это, потому что герцогу как никому известно: это возможно.

Себастьян тряхнул головой и медленным, тягучим голосом, ставя паузы, промолвил:

– Двадцать лет тому назад «Кубок бурь», которым командовал капитан Гай Каспиус Бреннан-старший, вернулся из дальнего похода…

Свидетели окаменели. Себастьян говорил и говорил. Судей хватило ненадолго. Как только прозвучали роковые слова «Дары Омута» и был упомянут таинственный груз, на ткани которого проступили узоры инея, тот, что сидел в центре воскликнул:

– У тебя хватает наглости говорить об этом прилюдно? Кто тебе сказал? И догадываешься ли ты, что может статься с негодяями, которые раскрывают государственные тайны?

– Значит, вы все признаете?

– Я не понял: тут кто кого судит, мальчишка? – отчеканил владетель Корнельский. – Допустим, что не все сказанное тобой – вздор. Кто тебе это сообщил?

– Мне легко назвать имена. Они сами уполномочили меня сделать это. Ну что ж… Это Ялинек, сын покойного Пшистанека из Угурта, умершего прямо там, на пристани Старой бухты. Вы его знали, господин герцог. И это Жи-Ру, повар барона Армина. Он был коком у вас на «Кубке бурь», когда вы ходили в Омут. Тем более что оба они присутствуют здесь. Вот ваш сын, сэр Каспиус Бреннан-младший, директор Школы Пятого окна, не даст мне соврать: я вижу, он уже узнал Жи-Ру.

Тишина припала к каменным плитам. Было слышно, как потрескивали на люстре фитили свечей.

Судьи переглянулись. Обменялись негромкими репликами. Возвысив голос, лорд-наместник Сеймора выговорил:

– Я вижу, что Альзигорн не прибавил тебе осмотрительности, юный Себастьян. Ну что ж, не стану отрицать: этот поход действительно состоялся. Но если Жи-Ру рассказал тебе о нем, то, верно, он не утаил и отдельных деталей. Того, сколько людей вернулось назад. Того, в каком состоянии они были. Собираясь в путь два десятилетия назад, мы знали, что вернется в лучшем случае каждый десятый. А скорее всего – никто. После этого ты рискнешь повторить свое предложение? У тебя нет опыта дальних переходов. Ты даже не юнга! А те, что были со мной, – о, это были бывалые моряки! И все равно, ни отвага, ни опыт, ни выносливость и умение переносить тяготы дальнего плавания – ничто не помогло…

Себастьян передернул плечами:

– Поэтому я и говорю об этом именно вам, ваша светлость. Хуже мне уже не будет. По лицу мастера Ариолана Бэйла вижу, что и ему тоже… Я так чувствую, что из Альзигорна у меня есть только один путь – на палубу корабля, уходящего за Столпы Мелькуинна, в Черную Токопилью. Я понимаю, что я молод и у меня нет опыта. Здесь присутствуют люди, у которых этого опыта более чем достаточно. И, быть может, кто-нибудь из них сочтет возможным этим опытом поделиться. Я сказал, господин герцог. А теперь прошу меня судить.

Было что-то особенное в словах, в выражении лица, в интонациях этого юноши, почти мальчика. Что-то магнетическое и завораживающее. Даже владетель Корнельский вдруг поймал себя на том, что вслушивается в его речь, всматривается в его лицо без намека на то, что можно прервать, оглушить окриком, силой принудить Себастьяна к молчанию. К покорности. К удушливому бормотанию и позорным попыткам оправдаться.

Мастер Ариолан Бэйл смерил Себастьяна долгим взглядом и наконец произнес:

– Господа судьи. Я присоединяюсь к словам мастера Мельмота. Позвольте нам отправиться в плавание. Я не беден. Если нужно, я изыщу любые средства. Если нужно, я отдам все, что есть у меня и моих верных друзей.

– Я бы тоже не прочь прошвырнуться по ужасным местам моей молодости, – отозвался Жи-Ру.

– И я! – дерзко воскликнул Олеварн, который хорошо если родился в год возвращения «Кубка бурь». – Не люблю, когда меня травят и выбрасывают за борт! У этого кемметери удивительно наглая рожа! Хотелось бы в нее плюнуть, прежде чем перерезать глотку…

– Тихо! Слово дает только суд! – произнес второй судья, до поры до времени молчаливо сидевший по левую руку от владетеля Корнельского. – Не стоит валить все в кучу. Какие вы все тут записные удальцы… Кгрррм! Море – это серьезно. Иерархия знаний тайных и явных, налагающая непререкаемые запреты, – тем более. А вы – мальчишки. Которые к тому же не очень хорошо воспитаны…

– Ваша честь! – прогремел голос.

Судья выдержал паузу и, с некоторым удивлением смерив взглядом фигуру высокого мужчины, поднявшегося в полный рост, проронил:

– Директор Бреннан? Что вы хотели сказать?

– Я выслушал то, что говорили тут эти молодые люди, – начал Гай Каспиус Бреннан-младший. – Более того, я видел то отчаянное письмо, что было написано похищенной девушкой. Конечно, этот Себастьян Мельмот будет рваться за ней. Конечно, мой ученик Ариолан Бэйл не может отказать себе в этом опасном наслаждении – бросить все и устремиться в океанские пустоши за любимой, чтобы наверняка сложить там голову. Они не успокоятся. Нет. Я знаю этот сорт людей. Я сам такой.

– Что же вы предлагаете, директор Бреннан? – спросил судья слева, в то время как отец говорившего, владетель Корнельский, молчал.

Каспиус Бреннан-младший скрестил руки на груди и с достоинством ответил:

– Мои ученики попали в сложное положение. Ситуация еще более чудовищна, чем мы можем предположить. Многим из сидящих тут это отлично известно. И потому я, как наставник этих юношей и человек, который хорошо знал покойного барона Армина, могу сказать только одно. Снаряжайте экспедицию. Немедленно. Я возглавлю ее.

– Ох… – только и смог произнести кто-то.

Глава 8

Дети надежды

Медленно, с напряжением вставал с судейского кресла Гай Каспиус Бреннан-старший, владетель Корнельский. У него дрогнули губы, когда он наконец произнес:

– Что вы такое говорите, директор? Вы в самом деле полагаете, что это возможно?

Он старался не смотреть на сына.

– А что я должен сказать, отец? – отбросив сдержанность, воскликнул младший Бреннан. – Мы находимся в таком месте, где нет смысла осторожно подбирать слова. Можно говорить так, как есть. Мы знаем, что на державу надвигается тьма. Мы знаем, что приход Предрассветных братьев, много столетий не объявлявшихся в здешних водах, неслучаен. Я не буду говорить о всякой бесовщине: трупах чудовищ, а также живых тварях, о которых сообщали и рыбаки, и наши морские дозоры. И еще многое, многое другое… Вести из Северного Альгама… Собственно, нет смысла перечислять все то, что тревожит. Это грозные, безошибочные признаки. И вам, отец, как одному из высших должностных лиц государства, это прекрасно известно.

Герцог молчал.

– Господин директор! – вдруг воскликнул Ариолан Бэйл, и в его голосе прорвалась одна звенящая, ликующая нота. – Господин директор, сэр Каспиус, я знал, что вы не сможете поступить по-иному! Я думал, что вы… Но вы – сами!

– Когда мы вернулись из того похода, мне самому было немногим больше лет, чем этим, как вы сказали, невоспитанным ученикам… – обронил Бреннан-младший.

Судья Бреннан-старший, герцог Корнельский, между тем тихо опустился назад в кресло и произнес:

– Мне кажется, есть, что сказать Себастьяну Мельмоту Эйри. Начинай.

Себастьян, вытянутый, как струна, обливающийся холодным потом, стоял в центре возвышения. И как-то сразу стало видно, что Ариолан Бэйл сместился на периферию, на край, что он уже аккуратно пробует ногой, чтобы не упасть.

Себастьян произнес:

– Вы совершенно правы, ваша светлость. Раз уж мы начали говорить о государственных тайнах, так коснемся их всех. Несколько лет назад произошло одно событие. Оно имеет прямое отношение к тому, о чем мы говорим здесь, господин герцог, господа судьи. Я, мой друг детства брешкху Ржига, здесь присутствующий, и наша Аннабель, которой тут нет по известным вам причинам, пришли в одно место. Мы называли его Языком Оборотня.

Себастьян не повернул головы, но он уже точно знал, почти видел, как срывает с лица мягкие повязки побледневший владетель Корнельский.

– В этом месте четверо людей, которые вершат судьбы державы, говорили о потаенном. Как минимум один человек из этой четверки тут присутствует. Ваша светлость, господин герцог, вы позволите мне продолжать?

– Да, – скрипнув зубами, произнесло первое лицо провинции Сеймор. – Только очень коротко…

– Об этом месте, Языке Оборотня, издавна идет дурная молва. Во-первых, его просто не существует – если следовать параграфу Иерархии. Во-вторых, там якобы выращивают, применяя запрещенное искусство, чудовищ-суррикенов. Молва полагает, любой проникший за древнюю каменную стену – неминуемо погибнет. И надо же было так тому случиться, господа судьи, что именно здесь, в этом гнилом, проклятом месте собрались четверо. Они говорили о странных и страшных вещах. Ставили опыты с применением так называемых Котлов лжи. Произносили непонятные слова: Покров, Столпы Мелькуинна, а также Дары Омута.

Себастьян закрыл глаза, и в ушах его зазвучали слова мага Астуана V так явственно, словно он слышал их еще сегодня: «Венец времен ближе, чем мы думаем. На этот раз нас ожидает не прямое противостояние, не война с открытым забралом. Мы даже не знаем, в глаза каких исчадий Омута нам нужно будет взглянуть, чтобы не допустить катастрофы…»

Черная Токопилья. Война. Катастрофа. Одно за другим повторял эти слова вслух Себастьян.

– Мне досказывать, чем кончилась та встреча? – произнес он. – Мне называть имена?

Председательствующий поднял руку, и Себастьян смолк.

– Не надо. Я сам. Это чудо, что вы вышли оттуда живыми. Да и мы… Дары Омута не приносят счастья. Сэр Милькхэм Малюддо исчез, и, наверно, не стоит надеяться, что он жив. Астуан Пятый погиб. Королю Руфу и мне небеса пока отпускают здравие – но только потому, что мы храним свои тайны при себе. И не тебе, мальчишка, говорить об этом вслух, – хрипло выговорил владетель Корнельский. – И вообще, мне бы не хотелось, чтобы из уст кого бы то ни было так часто звучало это слово «омут».

Он провел снятыми повязками по взмокшему лбу и отозвался:

– Не вижу смысла продолжать. Суд вынесет свой приговор. Хотя скажу тебе, Себастьян Мельмот Эйри, ты сделал все мыслимое и даже немыслимое, чтобы не остаться на этой земле.

– Отец, помни… – звучно вымолвил со своего места Бреннан-младший.

– Я и так помню слишком много. Очень хотелось бы выжечь иную память каленым железом. Но довольно отступлений. Суд удаляется на совещание.

Ариолан Бэйл повернулся к Себастьяну и провел ребром ладони по горлу.

– Не думаю, – отозвался тот.

Глаза его сияли. Сейчас Себастьян готов был поставить на кон свою жизнь – так велика была его уверенность в том, что он будет оправдан и что экспедиция состоится. Об истинных причинах этой уверенности он тогда еще и не мог помыслить…

Но его уверенность только умножилась бы, когда б он слышал, о чем говорили члены суда в тайной комнате, куда удалились для вынесения приговора.

– Конечно, все они, начиная с Себастьяна, почти дети. Они неопытны, юны и самонадеянны.

– Они многого не знают, – подсказал второй.

– В том числе и самого главного!

– Но где мужать, набираться опыта, обрастать мясом, получать шрамы, если не в таких походах? Тем более у них будет лучший наставник, которого только можно пожелать: ваш сын, герцог.

– И все-таки они еще дети…

– Они дети надежды! Дети надежды, понимаете? Нашей единственной надежды, быть может… – задумчиво проговорил тот, кто сидел по левую руку от владетеля Корнельского.

Да, Себастьян был уверен в том, что все будет хорошо. И эта уверенность возросла бы многократно, когда б он узнал, кто скромно сидел по левую руку от лорда-наместника провинции. Кто почел за необходимость прибыть на суд лично, пусть и инкогнито. Кто назвал их детьми надежды.

Тем более его имя уже звучало под угрюмыми сводами Старого Альзигорна.

Это был король Руф.

Разумеется, он так и не счел нужным объявить свое имя, когда судейская коллегия вышла в большой зал объявить приговор.

– Мы рассмотрели это дело со всех сторон и решили, что все из присутствующих здесь слышали слишком много, чтобы и впредь оставаться на земле вольного королевства Альгам и Кесаврия. Все-таки законов Иерархии никто не отменял. Мы сочли, что справедливым будет нечто среднее между полным оправданием и смертной казнью. Вы отправитесь в то самое плавание, о котором просил Себастьян. Как человек, который однажды уже предпринял подобную авантюру, могу сказать: выживут не все. Более того, сама вероятность того, что вы вообще вернетесь, – очень мала. Мне жаль, что все сказанное распространяется не только на вас, молодые и не в меру любопытные люди. Но и на моего сына.

– Ваша светлость… – негромко проронил тот, о ком шла сейчас речь. – Я отвечаю не только за себя, но и за учеников, за их судьбу. А Ариолан Бэйл, осмелюсь напомнить, – лучший мой ученик. Самый сильный за всю историю школы. И вам прекрасно это известно.

– Да, конечно. Известно. Плохая это практика – вести на убой лучших… Итак! – Голос лорда-наместника зазвенел тяжело, низко, как тревожный вечерний колокол. – Суд королевства Альгам и Кесаврия признает Себастьяна Мельмота Эйри невиновным в участии в убийстве барона Армина и подготовке захвата брига «Летучий» за отсутствием состава преступления. Суд королевства Альгам и Кесаврия признает Ариолана Бэйла невиновным в преступной халатности, повлекшей за собой убийство барона Армина и захват брига «Летучий», а также гибель всего экипажа. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Воцарилась тишина. Себастьян поднял голову и увидел совсем близко над собой огромную, низко подвешенную люстру. Неподвижно стояли огни свечей. Себастьяну показалось, будто не люстра это вовсе, а плывет над его головой черный корабль, вознесший горы темных парусов. Разметавший клубы дыма и огненно-золотые хоботки залпового огня.

Воспитанник барона Армина глубоко вздохнул и затылком почувствовал теплое дыхание мастера Ариолана Бэйла:

– Все еще только начинается, ублюдок. Клянусь самыми черными исчадиями Илу-Марта! Ты не оправдан и не оправдаешься никогда, – доверительно шепнул тот.

Не все те, кто присутствовал в зале Старого Альзигорна в качестве свидетелей, попали в состав будущей экспедиции. Подбором экипажа занимался лично Каспиус Бреннан-младший. Он наотрез отказался взять на борт всех представителей пушистого народца – Ржигу, Аюпа Бородача и Ялинека, чьи показания сыграли такую роль в судебном заседании. И если Ржигу все-таки взяли по настоятельной просьбе Себастьяна, то его дядюшка был признан непригодным для морского перехода.

Что касается Аюпа Бородача, то, честно говоря, решение Бреннана в отношении несносного брешака разделял и сам Себастьян. Сомнительные штучки и шуточки вездесущего коротышки едва ли были уместны в путешествии за край света.

Были сомнения относительно девушек. Однако Танита и Майя так решительно заявили о своем праве участвовать в плавании, что директор, а ныне капитан Бреннан без особых колебаний внес их имена в корабельный журнал. Не оспорил он и место в составе экспедиции повара Жи-Ру, здоровяка Олеварна и Инигора Мара.

По мере того как в обстановке строжайшей тайны шла подготовка к плаванию, менялись планы тех, кто ее курировал. Владетель Корнельский был человек увлекающийся. Он счел возможным включить в состав экспедиции не одно, а два судна.

Причем сложно было сказать, какое из них было главным.

Конечно, фрегат королевского флота «Громобой» был хорош. Очень хорош. Сошедший со стапеля корабельной верфи в Сейморе лишь пару лет назад, высокий, роскошно блистающий металлом пушечных портов, он являлся надежным и крепким судном с большим запасом хода. У него было шестнадцать больших корабельных орудий на пушечной палубе и еще шесть вспомогательных морских «серпантинов» на носу и корме.

По сравнению с «Громобоем» второе судно было не столь благородно и изящно, не столь богато пушечным огнем (лишь восемь орудий против двадцати двух громобоевских). Не выбрасывало вверх такую груду белоснежных парусов – располагало лишь двумя мачтами против трех у фрегата. Водоизмещением второй корабль самое малое вдвое уступал своему молодому собрату.

Зато это был «Кубок бурь».

Тот самый.

Вернувшийся из Омута двадцать лет тому назад.

Когда повар Жи-Ру увидел корабль своей молодости, он покачал головой и произнес:

– Зачем тащить его снова? Он и два десятилетия назад, кажется, был не первой свежести.

– Если хочешь, можешь плыть на «Громобое», повар. Там команда будет побольше, да и желудки у них, наверно, побойчее, – мрачно отозвался Каспиус Бреннан-младший.

Жи-Ру покачал головой.

При распределении на суда он указал, что поплывет именно на «Кубке бурь». Вместе с Себастьяном, Ржигой и самим руководителем экспедиции, капитаном Бреннаном.

Это выяснилось в самый последний момент. Когда в особняке герцога Корнельского мастер Ариолан Бэйл, уже оправившийся от последних ударов судьбы, величавый, уверенный, заявил, что рад наконец ступить на одну палубу со своим директором, – Бреннан-младший ответил:

– Одну? Так ты ж будешь на «Громобое». А я поплыву на «Кубке бурь».

У Ариолана Бэйла качнулась голова, словно от плотного тычка в лоб. Недоуменным взглядом он посмотрел на капитана Бреннана и проговорил:

– Отчего же так, сэр Каспиус?

– Так надо.

– Но ведь «Громобой» по всем характеристикам существенно и безоговорочно превосходит «Кубок бурь»!

Младший Бреннан сощурился на своего ученика и вдруг рявкнул, доказывая, что мощь его глотки ничуть не уступит отцовской:

– Когда ж, Илу-Март тебя забери, научишься ты, мастер Ариолан Бэйл, беспрекословно повиноваться приказам?! Если я сказал, что нужно сделать именно так, а не иначе – значит, так оно надо! Не первый раз позволяешь себе подобные вольности! Помнится, на днях ты обсуждал состав подобранного мной экипажа и назвал его пестрым, как шутовская рубаха! Так вот поставь отметину на своем высоком лбу: в том, что намерены предпринять мы, нужны особые люди. Только кадровыми моряками тут не обойтись.

– Думаю, что ясность в этом вопросе настанет в первые же дни плавания, – глухо кашлянув, отозвался владетель Корнельский. – Для мастера Бэйла и иных, кто сомневается…

Справедливости ради надо сказать, что Ариолан Бэйл был прав. Экипажи обоих судов действительно можно было назвать, самое мягкое, – пестрыми. Помимо настоящих, кадровых, офицеров и боцманов с матросами, здесь были люди, имевшие весьма отдаленное отношение к военно-морскому делу.

На борт «Громобоя» ступили несколько бородатых альгамцев, чьи черепа были гладко выбриты по обычаю одной из народностей с севера королевства. Из Трудовой армии пришли мастера кузнечного и строительного дела. Среди тех, кто составил экипаж «Кубка бурь», замелькали огромные фигуры двух глухонемых братьев-близнецов, которых, как болтали длинные языки, доставили откуда-то из западных провинций, где те работали то ли на строительстве судоходного канала, то ли на корабельной верфи.

– Это самые приятные люди их тех, кого дьявол дернул плыть с нами! – объявил Жи-Ру, узнав, что здоровяки глухонемые.

Было много и других… Всех так сразу и не перечислишь. Впрочем, Себастьяна ни на секунду не покидала убежденность в том, что неулыбчивый, сдержанный, бывалый капитан Бреннан кого попало не берет. Значит, надо.

Отправление было назначено на раннее утро. Еще не истаяла короткая летняя ночь, еще полз, все остывая, ясный предутренний сумрак – а на стоявшем в Старой бухте Сеймора бриге «Кубок бурь» уже кипела жизнь. Звенели цепи, стояли в ушах свистки боцмана, сновали по трапам люди с поклажей. В центре этого хорошо организованного хаоса находился капитан Бреннан.

– А где же «Громобой»? – быстро спросил Себастьян.

– Мы соединимся с ним уже в открытом море. А что ты тут торчишь? Или нет никакой работы? Так я тебе раздам…

– Так точно, господин капитан! – вытянулся Себастьян, выслушав последующие распоряжения Каспиуса Бреннана-младшего.

На него подозрительно косились глухонемые близнецы-гиганты. Их, по понятным причинам, капитан личными распоряжениями не удостаивал.

Наконец корабль вышел в море, и Себастьян, изрядно впечатлившись быстрой и утомительной работой со снастями, присел отдохнуть у борта. Рядом развалился мокрый, как новорожденный мышонок, Ржига.

– Доволен? – ни с того ни с сего спросил он у Себастьяна.

– Ты о чем? – не поворачивая головы, отозвался тот.

– Ну как же… Мы живы… Не в Альзигорне… Плывем… Ты все равно не смог бы жить спокойно, не доискиваясь до всех этих тайн. Даже если бы ничего не произошло с Аннабель…

– Если бы ничего не произошло с Аннабель, то она стала бы женой мастера Ариолана Бэйла, – негромко, но очень внятно выговорил Себастьян.

– Вот видишь! Опять не было бы тебе покоя!

– Ты что, выпил?

Ржига в замешательстве шевельнул ушами:

– Нет… Какое там… Ты боцмана нашего видел? Он за глоток эля утопит… А что ты так решил?

– Неважно, – махнул рукой Себастьян. – Как бы дальше ни сложилось, это лучше, чем сидеть одному в пустом доме дядюшки Армина и гнить от тоски. И пусть сожрут меня демоны пучин, если я не горю желанием взглянуть в глаза этому Магру Чужаку!

– А лучше – в глаза Аннабели, – опрометчиво пробормотал Ржига. – Ладно… не буду!.. Молчу, – поспешил он увести друга от опасной темы. – Ты вот лучше мне скажи: ты хочешь увидеть Столпы Мелькуинна?

– Мы и так увидим их вне зависимости от моего желания.

– А ведь это запрещено.

– Что запрещено? – не понял Себастьян.

– Ну… Иерархия знаний тайных и явных… э-э-э… запрещает нам с тобой даже рассуждать о Столпах Мелькуинна, не говоря уж о том, чтобы гадать, как они выглядят. Или вообще увидеть их воочию! Мы, конечно, хм… плевали на эти запреты частенько. Но вот только старина Жи-Ру, который наверняка видал Столпы, так и не сподобился объяснить, что это такое и как они выглядят.

Себастьян передернул плечами:

– Мы сами скоро все узнаем. Что же касается Иерархии… По ней считается, что Столпы Мелькуинна – это предел обитаемого мира, за которыми нет дороги. Только тут такое дело… Сдается мне, Ржига, что Иерархия знаний действует только в землях вольного королевства Альгам и Кесаврия и в территориальных водах… А дальше закон не распространяется. Об этом я слышал, кстати, от Ариолана Бэйла. А этот горлопан знает, что к чему в этой теме.

– Да, этот парень все четко раскладывает, – поспешил согласиться Ржига. – Он хоть и много болтает, но, по крайней мере, все по делу. А вот Аюп Бородач способен полдня рассказывать о том, как он, например, сморкался в канаву и случайно обнаружил там труп жены мясника…

Себастьян приложил палец к губам:

– Тихо ты! Еще накликаешь! У меня в последнее время создается впечатление, будто этот тип присутствует сразу повсюду. По крайней мере, тащится за мной, как хвостик.

– Это он может.

– И знаешь, Ржига… Я вот сейчас подумал, и даже стало грустно…

– Из-за Аюпа Бородача? Да ты перегрелся, Басти!

– Погода пасмурная… Так что нет, не перегрелся. Да, грустно из-за Аюпа. Я так думаю, что мы его больше никогда не увидим. Никогда.

Ржига сокрушенно развел руками:

– И этот человек говорит, что я якобы выпил! Это я должен подозревать, что ты выпил! Мы, брешаки, вообще очень подозрительные… Жалеть Аюпа! Ну-у!

– Все-таки он был один из четырех, кто помнит Язык Оборотня… – пробормотал Себастьян. – Девочки уже нет с нами, теперь и несносный бородач-брешак остался там, за горизонтом…

– Кхе-кхе!.. Кгррррм! – оглушительно прокашлялся прямо над ухом Себастьяна кто-то.

И не надо было поднимать головы, чтобы понять, кто это.

– Я подумал, что вам не нужно никуда плыть без меня, – сказал Аюп Бородач, появляясь. – Спрятался на корабле… есть еще укромные места, – таинственно протянул он. – Какого черта я буду торчать там, в Сейморе? Пока доберусь назад до Угурта, меня пять раз заберут в Трудармию. Или утопят. Ух, ух! А зачем тонуть одному, если можно утонуть вместе со всеми вами? Вы ж сами знаете, что ни до чего это гнилое корыто не доплывет – перевернется да потонет во время первой же бури. Ух! А если нам повезет, если мы успеем пересесть на «Громобой» и протащиться через десяток таких бурь – все равно нас сожрут демоны Омута. Говорят, они со вкусом…

– Ты умеешь говорить убедительно! – решительно сказал Себастьян. – Мне уже хочется скормить тебя акулам.

– Или хотя бы попросту выкинуть его за борт, – с чувством поддержал Ржига.

Аюп Бородач отскочил к мачте и воскликнул:

– Если вы хотите меня намочить, так необязательно сбрасывать с корабля. Посмотрите на небо.

Себастьян и его друг детства задрали головы. Тяжелые облака уже проглотили солнце. Под налетевшим порывом ветра сухо защелкали паруса. Совсем близко раздался протяжный вопль боцмана, призывавшего команду к снастям: «Рррифы у марселей!»

– Кажется, небо скоро прохудится, – философски вздохнул Аюп Бородач. – Непогода…

Два человека пришли в Старую гавань уже после того, как «Кубок бурь» ушел в свое невозвратное плавание. Пожилой брешак в длинном рваном плаще, по которому текли дождь и слезы. И высокий статный мужчина, чья дешевая широкополая шляпа не могла скрыть его седых волос. Он сильно прихрамывал, припадая на левую ногу и кривя губы.

Так получилось, что они сошлись на одном пятачке пристани и, не сговариваясь, разом взглянули друг другу в лицо.

– Я вас знаю, – всхлипывая, сказал Ялинек, а это был он. – У нас, у брешаков, очень острое зрение. Я видел вас на этом же месте ровно двадцать лет назад, сэр Милькхэм.

Он еще не успел договорить, как возле его морщинистого горла оказалось лезвие клинка. Ялинек, дыша парами дешевого альтеррского пойла, пробормотал:

– Мне кажется, что вам не надо меня убивать, сэр Милькхэм. Мы, брешаки, живые куда полезнее, чем мертвые…

– Ты кто такой?

– Я такой… Я Ялинек, сын Пшистанека из Угурта, который двадцать лет назад умер как раз на этом месте. И как раз в тот момент, когда вы, сэр Милькхэм, встречали вернувшийся из плавания «Кубок бурь». Я знал, я чувствовал, что вы придете сюда. Мы, брешаки, вообще очень чувствительны… Я вам пригожусь. Непременно пригожусь…

Седовласый мужчина вжал узкую полоску клинка в дряблую кожу брешака, и металл окрасился кровью. Ялинек задушенно трепыхался и смотрел на своего почти что убийцу печальными воловьими глазами, в которых не было ни страха, ни злобы.

Тот, кого Ялинек назвал сэром Милькхэмом, скрипнул зубами и отнял кинжал от шеи болтливого брешака.

– Назови мне хоть одну причину, из-за которой я не должен тебя прирезать, Ялинек, сын Пшистанека из Угурта. Тем более у вас складывается добрая семейная традиция помирать как раз на этом месте, – произнес он.

– Вы думаете, я не могу?.. Я знаю причину, я назову, я догадался. Мы, брешаки, вообще очень догадливый народ… Вы ищете отгадку на один-единственный вопрос, правда? Вы хотите до конца узнать, что же такое Дары Омута и почему все случилось так, как случилось. Почему вы, еще недавно один из первых людей славного королевства Альгам и Кесаврия, вот сейчас стоите под дождем, причем в крайне сомнительном обществе…

Вздрогнул, отваливаясь назад и запрокидывая голову, седовласый сэр Милькхэм. С шипением убрался в ножны тонкий кинжал.

– Откуда тебе известно такое, брешак? – оторопело спросил экс-глава Охранного корпуса.

– Ну… Потому что я ищу ответ на тот же вопрос. Потому что я подозреваю, сколь чудовищны могут оказаться ответы… Но я ищу. Мы, брешаки, очень любопытный народ.

Сэр Милькхэм Малюддо надвинул свою дрянную шляпу еще глубже. Поля головного убора намокли и тяжело обвисли, словно уши диковинного зверя. Ялинек между тем продолжал подвергать свою жизнь прямой и самой отчаянной угрозе, говоря:

– А между прочим, вы мертвы, сэр Милькхэм. Сам владетель Корнельский, ваш старый знакомый, недавно об этом сказал. Он заседал по одному крошечному делу в Альзигорне и сказал буквально следующее: «Дары Омута не приносят счастья. Сэр Милькхэм Малюддо исчез, и, наверно, не стоит надеяться, что он жив…» Да, да, именно это он и сказал. У нас, брешаков, отличная память.

– Довольно! – прервал его сэр Милькхэм. – Я жив! Меня сейчас действительно так легко узнать? Все-таки в свое время…

– Нет, нет… нелегко! – со свойственной всем представителям пушистого народца горячностью перебил его Ялинек и даже подпрыгнул от усердия. Бывший глава Охранного корпуса с досадой хлопнул его рукой по спине, умеряя пыл и красноречие вертлявого брешака, и произнес:

– Вот что… Если ты хочешь жить, то не называй меня прямо по имени.

– А как вы хотите, чтобы я называл вас, сэр Милькхэм?

– Тьфу ты… Как-нибудь коротенько и почтительно. Мастер Хэм, например.

– Мастер Хэм… Хм… Хы-хы… мм… Хорошо, хорошо, буду называть вас мастер Хэм, так даже удобнее. Вы хромаете, мастер Хэм? Позвольте предложить вам опереться на мою руку, мастер Хэм. Мы непременно поймем друг друга, мастер Хэм. Если вы думаете иначе, то вам сейчас проще вынуть свой кинжал и осуществить свой первоначальный замысел – перерезать мне глотку.

Сэр Милькхэм сделал короткое, едва уловимое движение рукой – и легковесный болтун-брешак оказался лицом к лицу с наклонившимся вперед лордом Малюддо. Тот крепко прихватил Ялинека за подбородок и произнес:

– Надеюсь, что ты сказал это с полным осознанием?

– Да, сэр… мас-тер Хэм. Вы, конечно, можете все-таки плюнуть на чрезмерно говорливого брешака и перерезать глотку. Только в таком случае кто вам расскажет, что буквально несколько часов назад из этого порта ушел «Кубок бурь»…

– Мне это известно.

– …с капитаном Гаем Каспиусом Бреннаном, на этот раз младшим…

– И это я знаю.

– …который снова направляется за Столпы Мелькуинна, в Омут, в Черную Токопилью или какие там еще имена носят те проклятые места…

– В Омут? За Столпы Мелькуинна? – после паузы выговорил сэр Милькхэм. – Ты что тут брешешь? Такие вещи делаются лишь с ведома наместника и самого короля…

– Ну да.

– И по высшей государственной необходимости!

Ялинек высвободил свой подбородок из ослабевших пальцев мастера Хэма, неторопливо, с достоинством, откашлялся.

– Я думаю, что такая необходимость есть, – произнес он. – Мастер Хэм, все-таки обопритесь на меня, чтобы не упасть. Грядет война. Та самая, о которой вы говорили четыре года назад в башне на Языке Оборотня.

Новоиспеченный мастер Хэм закусил нижнюю губу. Кровь, не смешиваясь с дождем, тяжело текла по подбородку и, падая, выплетала прихотливый узор на светлой блузе.

Похищенный бриг «Летучий»

Аннабели доводилось бывать на судах и раньше, но она никогда не видела такого пустынного корабля. Таких чистых от матросов мачт. А ведь девушка выросла на берегу моря. Она прекрасно знала, что для полноценного управления даже небольшим рыбацким судном нужно четверо-пятеро крепких мужчин, а для корабля с таким рангоутом и такелажем, как бриг «Летучий», требовался хороший экипаж. Человек восемнадцать – двадцать плюс боцман с мощной глоткой, дирижирующий матросами. И отличный шкипер, способный прокладывать курс и отдавать команды боцману, руководящему матросами.

На палубе «Летучего» не было ни единого человека, кроме самой Аннабели. Она лежала в парусиновом шезлонге все в том же светлом платье, в котором она пришла не так давно в кают-компанию на веселый ужин. Неужели то, что сейчас угрожающе заворочалось в голове, было лишь жутким сном? Эти черные воспоминания, которые сейчас неумолимо возвращала ей память? Неужели они – видение, жалкая блажь отравленного вином рассудка?

Она поднялась и сделала несколько шагов по палубе. Корабль шел под всеми парусами, но все звуки, кроме редкого хлопанья разворачивающейся по ветру шкаторины, кроме скрипа блоков, словно отсекло. Ни голоса. Ни свиста и ругани боцмана. Ни гомона веселых голосов, непрерывно доносящихся из кормовой каюты в течение всего времени плавания.

Ей не дали долго находиться в неведении. Аннабель скорее почуяла, чем услышала движение за своей спиной и, выхватив из рукава платья всегда бывший при ней маленький кинжал, развернулась…

И взглянула в изжелта-серые глаза Магра Чужака. Его руки, снова перехваченные повязками, были свободны.

– Я не стал тебя будить, – медленно выговорил он. – Мне показалось, что тебе нужно восстановить силы. Они тебе еще понадобятся.

Она не сразу сумела ответить:

– Ты?.. Но… Или это правда… и…

– Это было не видение, – не вдаваясь ни в какие подробности и уточнения, безжалостно проговорил он. – Все именно так, как тебе приснилось. Твоих друзей больше нет на борту этого корабля. Некоторых больше нет вообще, но я не думаю, что это принципиально для той, кто никогда больше не увидит берега вольного королевства Альгам и Кесаврия.

Аннабель обнажила крепко стиснутые зубы. Магр Чужак небрежно указал мизинцем на зажатый в ее руке маленький кинжал:

– Не нужно этого. У бывшего экипажа этого корабля было настоящее оружие, много оружия, и все оно было обращено против меня. И что же? Ничего не вышло. Тебе я предназначил совсем другую участь, чем всем этим глупым матросам и самонадеянным юнцам. Брось кинжал в море.

Даже не задумываясь, что делает, девушка швырнула свою единственную (как она сама думала несколько мгновений назад) надежду за борт…

Длинная, не открывающая зубов улыбка растянула тонкие губы Магра Чужака. Он кивнул:

– Рад, что мы начинаем находить взаимопонимание. У нас впереди долгий путь и, если дадут высшие силы, долгая жизнь… Зачем ставить все это под сомнение глупыми поступками?

Его слова были длинные, липкие и тянущиеся, как свежая паутина. Они обволакивали сознание Аннабель, они нежно целовали ее виски. Но она все-таки попробовала хотя бы обозначить попытку сопротивления:

– Ты вырвался на свободу и перебил экипаж? Ты похитил меня и направляешься в свою страну, в Черную Токопилью? Но как это возможно?!

По его высокому лбу проскользнуло облачко. Магр Чужак переплел перед собой длинные пальцы обеих рук, выгнул их с силой, до хруста, и бросил:

– Как я могу в два счета объяснить тебе то, что много веков не могут уразуметь ваши мудрецы? Я же сказал: у тебя много времени, путь длинный. Успеешь…

Аннабель закрыла глаза. У нее закружилась голова, и она мягко упала на палубу, словно ее отбросило на песок ласково набежавшей волной. Магр Чужак не стал препятствовать ее падению. Он стоял и смотрел куда-то в сторону, а над его головой едва заметно поворачивался по ветру огромный грот-рей.

– Ты действительно можешь управлять этим кораблем только с помощью двух своих спутников? Способен довести его до суши?

За широкой спиной безмолвного кемметери появились два его бородатых сородича. У них были мертвые черные глаза и плавные, раскачивающиеся движения хищников.

– Я способен сделать это даже без их помощи, – отозвался Магр Чужак. – У этих двоих разума не больше, чем у медузы. Поверь, девочка, есть много вещей, которые тебе даже и не снились. И уж конечно тебе не рассказывал о них твой дружок Ариолан Бэйл. Потому что он сам ничего не знает, хоть и Пятого окна.

Аннабель закусила губу. Это была последняя попытка отогнать видение, которое оказалось самой что ни на есть жуткой реальностью.

– Кто вы? Откуда вы все это знаете? Зачем я вам? – пробормотала она.

– Из всего этого я вижу смысл отвечать только на последний вопрос. Зачем ты мне? Знаешь, есть вопросы, на которые мужчина предпочитает отвечать не словами, а делом. В Кеммет не принято похищать женщин, но кто же узнает, что ты кесаврийка? Ты настолько красива, настолько не похожа на ваших толстомясых коротконогих веснушчатых девиц, что легко сойдешь за уроженку одного из самых благородных племен нашей земли. Тем более ты не сумеешь объяснить, что это не так: ты не владеешь нашим языком, а перенять его за время плавания у тебя не будет возможности.

– Значит, я пленница, – выговорила Аннабель и встала на ноги. – Ясно. И какую же участь ты мне уготовил, Магр Чужак? Или ты бы предпочел, чтобы я называла тебя твоим полным именем, этим длинным, извивающимся, как змея…

– Довольно! – Голос Магра Чужака прогремел, как выстрел из корабельной пушки. – Ты можешь называть меня, как и прежде, кратко, это больше подходит вашему бедному языку. И я, в свою очередь, буду любезен. Внимателен. Не прикоснусь к тебе и пальцем без твоего позволения…

Тонкие ноздри Аннабели раздулись и побелели от гнева:

– Это что же… ты… ты, тварь, вылезшая невесть из какой пучины… думаешь, что я когда-нибудь позволю?

Магр Чужак выбросил вперед руку, и его длинные пальцы сомкнулись на запястье девушки. Она захлебнулась от боли. Ей показалось, что затрещала лучевая кость.

Кемметери произнес тихо и очень внятно:

– Ты когда-нибудь видела тварей из пучины? Я не советую тебе говорить о них здесь, на палубе «Летучего». По твоим глазам вижу, что если бы ты сейчас вырвалась, то наверняка попыталась бы прыгнуть за борт. Очень гордо и очень глупо. Так я скажу тебе, чтоб ты даже и не пыталась. Тем более что если ты мечтаешь о мести, о моей смерти, о том, чтобы уничтожить меня, – для тебя еще не все потеряно. Твои друзья бросятся в погоню. Они попытаются спасти тебя. Я знаю.

Он медленно разжал пальцы. Аннабель, ошеломленная, бледная, растирала побелевшую на месте захвата кожу. Она ждала, что он скажет дальше. Магр Чужак не стал долго испытывать ее терпение:

– Твои друзья уже получили письмо о помощи, написанное твоей рукой. О, действительно, писала ты, Аннабель, просто ты не помнишь об этом. Я позаботился о том, чтобы оно попало в нужные руки. – Он сощурил глаза и добавил: – Конечно, не сам лично, у меня есть помощники. Везде. В море, в воздухе, здесь, на палубе. Везде! Даже на мачтах и снастях этого замечательного корабля, который доставит нас в Кеммет. Страну, которую вы худосочно и оскорбительно именуете Черной Токопильей…

– Зачем тебе это нужно, Магр Чужак? Я о письме…

Он передернул широкими плечами:

– Вам, людям с пыльной равнины, сложно понять мои мотивы. Ступай в каюту, Аннабель. Тебе нужно перекусить.

– Я не хочу…

– Чушь. Но даже если ты действительно намерена отказываться от пищи – все равно уходи с палубы. Погода переменяется. Нужно убрать паруса. К нам идет шторм…

И, не дожидаясь, пока она исполнит его приказ, Магр Чужак повернулся к ней спиной и высоко поднял обе руки, уже свободные от повязок. И Аннабель, замирая, снова увидела на его предплечьях стигматы ордена Рамоникейя: серебристые ленты, заканчивающиеся головой твари с темно-красными глазами и золотыми, как серп молодой луны, зрачками.

Но это было не все, отчего ей суждено было похолодеть.

Она увидела, как на снастях бегучего такелажа зашевелился какой-то невзрачный серый налет, пушистый, похожий на плесень. Ближний к Аннабели бык-гордень сначала выправился, изогнувшись змеей, а потом вдруг натянулся без видимого воздействия на него. И – сам – пошел, пошел, подтягивая нижний край паруса к рее! Только взъерошился облепивший снасть серый пух…

Пришли в движение почти все снасти бегучего такелажа, с помощью которых убирались тяжелые нижние паруса и марсели. Но если на обычном корабле эта процедура проходила под топот десятков ног, хриплые крики и свистки боцманов, если на обычном корабле кипела оживленная возня – то здесь только скрипели блоки и такелаж, только мучительно вытягивались гитовы и гордени. Только сморщивались, вжимаясь в реи, безмолвные паруса.

Аннабель пролепетала:

– Магия… Разрыв в причинно-следственной связи… Но ведь ее не существует… Ведь Иерархия знаний тайных и явных…

Она говорила очень тихо, но он услышал. Не поворачиваясь к девушке лицом, он крикнул:

– Ваша Иерархия знаний – жалкая попытка обмануть самих себя! Что молчишь? Или ты думала, что я заставлю работать со снастями каких-нибудь мерзких многоруких чудовищ, похожих на осьминогов? Это, конечно, можно устроить, но этих безмозглых тварей еще нужно обучить, а зачем, если у меня и так есть два безмозглых скота?

Бородатые кемметери, находящиеся в нескольких шагах от него, даже не пошевелились. Они стояли как влитые, широко расставив ноги. В этой неподвижности было что-то от холоднокровной морской твари, замершей на дне лагуны, в камнях, и часами ожидающей добычу…

Друзья Аннабели, о которых так убедительно говорил чужеземец, уже начинали обещанную Магром Чужаком погоню. Не из захудалой Старой, а из самой что ни на есть первой гавани Сеймора и всего королевства, Золотой бухты, отправлялся в путь фрегат «Громобой».

На шканцах вокруг своего вожака собрались бывшие ученики Школы Пятого окна.

– Вам, конечно, может не понравиться, что я сейчас скажу. Некоторые посчитают это вызовом и недопустимыми словами – притом что нам сейчас нужно быть единым целым. Командой, – вымолвил Ариолан Бэйл. – Но я все-таки скажу. Так вот, помните, что где-то среди нас – тут, на «Громобое», или там, на «Кубке бурь», – есть предатель…

Звон корабельного колокола заглушил эти негромкие, недопустимые слова. Великое путешествие началось.

Часть вторая

Отцы погибели

«Были гиганты, были великие. Но вы поверили и возвеличили того, кто стал самым презренным из них. Вы боготворите труса и подлеца. Того, что улыбался и ждал, а потом, когда пришла жаркая, багровая смерть, ударил в спину своим, когда они гибли. А когда они ушли, он отрекся от погибели и плюнул на смертные холмы ушедших, объявив себя величайшим из них…»

Надпись на табличке, найденной на мертвом судне, затонувшем близ одного из Столпов Мелькуинна

Глава 1

Корабль, полный смертников

Ржига упал и больно стукнулся башкой о палубу. Его глаза разбежались в разные стороны, как вспугнутые зайцы.

Этот мир куда интереснее, больше и страшнее, чем мы о нем знаем, подумал Себастьян, наблюдавший за очередным злоключением несносного брешака. «Я всегда это подозревал, – проговорил он про себя. – С первых часов этого плавания я буду воплощать свои подозрения в жизнь…»

Это подтвердил и капитан. Каспиус Бреннан-младший, сутулясь, зашел в кубрик и проговорил:

– Себастьян! Встать, когда говоришь с капитаном! Так… Я должен сказать тебе важную вещь. Мы вышли из пределов территориальных вод вольного королевства Альгам и Кесаврия.

– И? – после паузы выронил воспитанник покойного барона Армина и выпрыгнул из гамака.

– Здесь уже не действует великий закон. Иерархия знаний тайных и явных…

Себастьян был удручающе однообразен. Он снова сказал:

– И?

– Ну что ты бубнишь! Чтобы хотя бы выжить, ты обязан теперь быть более богат мыслями.

– Я не от непочтения к вам, господин капитан, просто вы долго переходите к делу. Тем более я уже понял: вы хотите преподать мне многое. То, что было под запретом там, на земле, – заявил Себастьян.

– Вот это уже лучше, – выговорил капитан Бреннан. – Зайди через час в мою каюту. Есть что обсудить, парень.

У него был торжественный вид служителя культа, который имеет право первой ночи с невестой.

Откуда-то вынырнул Ржига. Он уже успел оправиться от удара о палубу и теперь излучал готовность получить новые тумаки.

– Что он говорил, Басти? Про Столпы Мелькуинна, нет?

– С чего ты взял? – буркнул Себастьян.

– Дык мы ж про них недавно говорили. Предел мира…

Себастьян пожал плечами:

– Ты набросай все свои вопросы на листке и подай капитану Бреннану в письменном виде. А то зачем через мое посредничество?

Ржига передернул плечами и гордо удалился. Кажется, играть в кости с Аюпом Бородачом и одним из двух гигантов – глухонемых братьев-близнецов.

Каспиус Бреннан-младший ожидал Себастьяна, привалившись спиной к громадному, в рост приземистого человека, пыльному сундуку с серебряной инкрустацией. Правой рукой капитан взвешивал пухлый том, левой смахивал с него при помощи кисточки кусочки растрескавшегося коричневого слоя.

– Зайди, – приказал он. – Сядь. Я не буду долго переходить к делу. Сам понимаешь, что после того, что ты сообщил на суде, ты никогда не вернешься домой, Себастьян Мельмот Эйри.

Начало разговора в самом деле выдалось весьма впечатляющим. Себастьян кротко склонил голову к плечу и выжидающе смотрел на Бреннана. Капитан хлопнул ладонью по сундуку и воскликнул:

– Клянусь кишками Илу-Марта и всеми демонами Омута! Ты мне нравишься! И глазом не моргнул. Я имел в виду то, что ты никогда не вернешься домой прежним. Коль скоро ты попал в такой переплет, тебе нужна совершенно другая подготовка. У тебя есть плюсы, но с точки зрения предстоящих нам испытаний ты соткан из одних минусов. Перечислить?

– Будьте так любезны…

– Ты не выдержан и импульсивен. Это раз. Ты не сдержан на язык и можешь ляпнуть все, что тебе вздумается. Это два. Ты самонадеян! Это три. Ты чрезмерно любопытен, и лично я удивлен, как это до сих пор не стоило тебе жизни. Один инцидент на Языке Оборотня чего стоит! – Капитан Бреннан с кривой усмешкой загибал пальцы. – Но это ладно. У тебя плохая подготовка. Ты абсолютно не готов к встрече с тем, что от тебя уже никуда не денется. Оружие в руках держал?

– И неплохо держал, – сказал Себастьян.

– Ну, о твоей самонадеянности я уже говорил… В нашей стране мало кто умеет по-настоящему хорошо владеть оружием. Альгам и Кесаврия ни с кем не воюют и не воевали давно, а внутренние распри… о, они требуют лишь незначительных усилий бойцов из особых полков Охранного корпуса. А тебе, да не услышит меня Илу Серый, эти навыки потребуются!

– Я и сам понимаю.

– За твоей спиной на стене развешано холодное оружие. Выбери любое по своему усмотрению.

Себастьян всегда полагал, что он недурно разбирается во всем колющем и режущем. Он с удовольствием прошелся взглядом по коллекции холодного оружия, висевшей на ковре. Здесь было никак не меньше четырех десятков единиц боевого оружия. Себастьян скользнул взглядом по роскошному чекану, прикоснулся кончиками пальцев к рукояти сабли с навершием, отдаленно напоминающим орла в короне. Помедлив, он взял в руки сначала массивный альгамский тесак с грубо сработанным рубчатым эфесом, а потом переменил его на палаш с великолепной гардой в виде раковины, отлично защищающей руку.

Капитан Бреннан кивнул со сдержанным одобрением:

– Недурной выбор. Тем более я уверен, ты хорошо с ним знаком. Это разновидность сейморского кламара, едва ли не самое любимое оружие королевских каперов. Незаменим при лобовой атаке. Хотя альгамские пираты предпочитают вот это… – Он приблизился к ковру и снял с него небольшую саблю с однолезвийным вогнутым клинком. – Это фальгар. Он полегче выбранного тобой палаша, более эффективен в плотной схватке. Когда нужно наносить удары во всех направлениях. Думаю, с ним мы и будем заниматься.

– А огненное оружие?

– Ты о «серпантинах»? Всему свой черед. – Капитан Бреннан отобрал у Себастьяна палаш и, всучив ему вогнутый легкий фальгар, сам вооружился совсем уж небольшим кинжалом. У него была крестовидная гарда, а клинок был украшен травлением и золотой насечкой. – Встань в центр каюты. Так. Смотри сюда. А теперь попробуй достать меня клинком своего фальгара. Ударом на твое усмотрение, в любой плоскости – колющим, режущим, комбинированным, скрытым. Ну!

– Я должен нападать на вас, сэр?

– Да!

– А вы будете защищаться вот этим коротеньким огрызком? – настаивал Себастьян.

– Несомненно.

– Тогда защищайтесь, капитан!

Справедливости ради нужно было сказать, что Себастьян владел холодным оружием довольно недурно. Причем разным. С детства ему доводилось орудовать рыбачьими ножами; при подготовке в Трудовую армию он отрабатывал владение чеканом, боевым топором и даже настоящей абордажной саблей, которая хранилась у Жи-Ру. В доме барона Армина всегда хватало тех, кто взялся бы преподать его воспитаннику искусство, достойное мужчины. Другое дело, что толку от большинства этих уроков, вдохновленных буйным хвастовством и буйным же хмелем «учителей», было немного.

Конечно, сейчас напротив Себастьяна стоял боец совершенно иного уровня. И воспитанник барона Армина ни капли не сомневался, когда с локтевого замаха нанес четкий, быстрый, самый настоящий боевой разрубающий удар, направленный в корпус Каспиуса Бреннана. Тот мгновенно сместился вправо, выбросил вперед руку с кинжалом, лязгнула сталь, и клинок фальгара прошел вскользь.

Себастьян постарался вывалить на капитана все навыки, которыми он овладел, как ему самому всегда казалось, довольно недурно. Он бил попеременно с обеих рук, нанося продольные удары сверху вниз в шею, под подбородок. Он наносил плотные вертикальные удары от левого плеча наискосок к правому боку через грудь – этому приему научил его заезжий капер. Он делал серии обманных движений с переводом в темп, чтобы заставить соперника раскрыться, и пытался достать Бреннана длинным, с падением на колено, выпадом. Он скрипел зубами от напряжения и не находил мига, чтобы смахнуть льющийся за ворот пот. Под занавес этого позорного ковыряния с фальгаром он отвесил капитану Бреннану не дававшийся, казалось бы, вертикальный удар от левого бока – повернул клинок острием вверх и полоснул к правому плечу наискосок через грудь…

До поры до времени Каспиус Бреннан отбивался молча, изредка хмыкая и даже не переводя дыхание. Когда же Себастьян, горячась и раскрываясь, полез в лобовую атаку, он отшвырнул кинжал и, скользнув под рубящий выпад соперника, голыми руками вырвал у того саблю.

Себастьян даже не успел понять, как это ему удалось. Как возможно браться за отточенное лезвие, оставаясь без единой царапины…

– Все понятно, – резюмировал капитан Бреннан. – Так я и думал. Подзаборная техника. Рисовка и широкий размах. Так, друг мой, и овцу не с первого раза зарежешь.

– А Бэйл с первого раза зарежет? – запальчиво выдохнул Себастьян.

– Ариолан Бэйл? Да, зарежет. Целое стадо легко перережет, если надо. Конечно, если оно будет укомплектовано овечками типа тебя. Тихо, тихо! Экий ты… – повысил голос Бреннан, увидев, как у Себастьяна заходили ноздри. – А вот если на настоящего бойца нарвется наш Ариолан Бэйл, то ничего не выйдет. Тут, понимаешь, нужна постоянная практика. А откуда ей взяться в мирных городах и селениях Кесаврии?

Было не совсем понятно, шутит ли капитан Каспиус Бреннан или же говорит серьезно. У него было непроницаемое лицо, но в глазах играли грустные и насмешливые огоньки.

Себастьян скрипнул зубами и подобрал с пола каюты фальгар, отобранный у него Бреннаном:

– И где ж нарваться на этого настоящего бойца? Уж не там ли, куда мы плывем? А этот Магр Чужак… уж не он ли – настоящий?..

Капитан поднял руку с раскрытой ладонью и вымолвил:

– Спокойнее! Спокойнее… О твоей ненужной импульсивности я тоже упоминал. Магр Чужак, говоришь? Ну… К этому мы вернемся позже. Заканчивай скрежетать зубами. Если это польстит твоему самолюбию, ты только что атаковал фехтовальщика, уж точно входящего в десять лучших на всем протяжении вольного королевства Альгам и Кесаврия!

Себастьян кивнул. Прилив веселой, ядреной юной злости миновал. Глаза воспитанника покойного барона Армина блестели.

С нескрываемым любопытством смотрел на него Каспиус Бреннан-младший.

– Но это ладно, – наконец произнес он. – Боевую подготовку можно форсировать. К тому же у тебя есть определенные задатки, которые не мешают это сделать. Важно другое. Твои знания. Твоя картина мира.

– Ну как же, – с сарказмом отозвался Себастьян, – на каждый мой вопрос, выходящий за рамки, меня потчевали вот этим знаменитым: «Знание – огромный гнет. Готов ли ты взять на себя сверх того, что можешь снести?» Тяжеловесы… Либо вовсе пытались колотить. Однажды даже дубинкой потчевали.

– Потчевали… Да, скудный выбор блюд, – отозвался Бреннан-младший. – Несерьезный. Теперь все изменится. К тому же у тебя перед глазами будет чрезвычайно богатый иллюстративный материал. Вживую… Так что ты должен быть готов.

– Иллюстративный материал – это хорошо сказано, господин капитан. Вы говорите о Столпах Мелькуинна, сэр? Ведь именно их мы должны встретить, когда преодолеем полосу вод Великого океана и упремся в предел мира, положенный Высшими?

Капитан Бреннан выпрямился и, выдержав паузу, отозвался:

– Не все так сразу. Столпы Мелькуинна… Да, я говорил и о них тоже. Тебе рано еще видеть их – чтобы не сойти с ума. Молчи! – задавил он в корне попытку заговорить Себастьяна, уже открывшего было рот. – Молчи. Ты должен уразуметь, что истинная картина мира серьезно отличается от той, что преподносили вам в Школе Второго окна. Ну, ты и сам всегда об этом догадывался.

– О! География – это мой конек. В центре мироздания простираются земли вольного королевства Альгам и Кесаврия, – непередаваемым тоном вымолвил Себастьян. – Они окружены водами Великого океана, которыми от нас отделены…

– Ну ладно, понятно, – с досадливой иронией прервал его капитан Бреннан. – Уж мне-то не излагай программу низших классов обучения. Столпы Мелькуинна стоят на границах плоского мира, и за ними вода ниспадает в бездну, где обитают демоны, из которой нет возврата… Бу-бу-бу. Тому подобный бред можешь выкинуть из своей головы.

– Давно выкинул, – скромненько вставил Себастьян, пряча дерзкие глаза.

– Это к лучшему. Тем более что, согласно преподносимой вам концепции, никакой Черной Токопильи вовсе и не существует. А ты уже успел убедиться в том, что это не так. – Да… Как тебе этот Магр Чужак? Ты ведь уже спрашивал о том, относится ли он к числу настоящих бойцов.

– Он представился как Эльмагриб-Эускеро оар Аруабаррена, Дайна-кемметери, один из Трехсоттысячных. Магром Чужаком его нарекли уже ваши ученики, которые плывут сейчас на «Громобое». Мм… Как он мне? – Себастьян сделал коротенькую паузу, подбирая наиболее удачное, как ему казалось, определение для ненавистного кемметери. – Быстрый. Дьявольски быстрый и опасный. Он не держал в руках оружия, но я и без этого сразу почувствовал, что ему никто из экипажа «Летучего» не ровня. А там были опытные матросы…

– Ариолан Бэйл тоже недурно владеет «серпантином» и клинком, – отозвался Каспиус Бреннан-младший. – Но и он вряд ли что-то смог бы сделать с Чужаком. Даже если бы руки того были чисты от оружия. Самое опасное оружие Предрассветных братьев – это они сами. Да, Магр Чужак – это настоящий боец. Думаю, что даже десять Ариоланов Бэйлов с ним ничего бы не сделали. Даже его руки быстрее, чем мысли моих бедных учеников. Один из Трехсоттысячных? Это очень высокий ранг. Мы не до конца расшифровали иерархию Предрассветных братьев, но Трехсоттысячные – это уровень высших офицеров нашего Охранного корпуса. Совладать с боевым терциарием ордена Рамоникейя мало кому под силу. И уж точно – не таким юнцам, как вы.

Себастьян подался вперед и с живым огоньком в глазах спросил:

– Вам доводилось встречаться с ними раньше, сэр?

– Да. Дьявольски быстрые и опасные твари. Ты правильно их охарактеризовал, – глядя куда-то в сторону, ответил капитан. – Орден Рамоникейя древний, с огромными, недоступными обычному разуму традициями. Тебе еще предстоит увидеть кое-какие из этих милых обычаев… Но и они только последыши.

Себастьян аккуратно уложил на пол фальгар, который он все это время продолжал держать в руке.

– А вот сейчас вы говорите о Маннитах, сэр. О великой древней расе. Согласно Иерархии знаний, о них нельзя даже говорить. И многие наши люди ничего о них не слышали или считают, что Манниты никогда не существовали. Ведь я прав?

– Совершенно верно, – сухо сказал капитан Бреннан. – На самом деле живописать истинную картину мира, не упоминая об Отцах Катастрофы, – бессмысленно. О той черной погибели, которую, согласно сакральным писаниям, они принесли в мир… У тебя очень живые и любопытные глаза, юный Себастьян. Я уверен, что ты слышал уже много толков и перетолков о том, кто такие Манниты, – в обход Иерархии, в обход закона. Уверяю тебя, в тех слухах была лишь ничтожная крупица правды. Даже Жи-Ру, который действительно был с нами тогда, двадцать лет назад… Даже он ничего не понимает.

– Тогда я хотел бы услышать от вас.

– Тебе очень много придется услышать от меня. Я хочу, чтобы ты начал путевой дневник и аккуратно вел его. Чтобы ни одно слово, ни один факт не ускользнули от тебя. Чтобы ты вытверживал все сказанное мной наизусть. Чтобы ты накрепко помнил все, что тебе предстоит увидеть, – сдержанно проговорил экс-директор Сейморской Школы Пятого окна. – Конечно, я не сомневаюсь, что ты запомнишь и без записи. Но бумага держит крепче человеческой памяти. Тем более нам предстоит миновать такие места, в которых не сразу вспомнишь и собственное имя…

Из путевого дневника Себастьяна,

заведенного им на борту «Кубка бурь»

«Третий день пути. Доблестный сэр Каспиус Бреннан не особенно спешит раскрывать мне обещанные тайны бытия. У него, так сказать, масса уважительных причин. Сначала он больше чем на сутки запирается в своей каюте и никого не принимает, передав все бразды правления капитану «Громобоя». Потом он вызывает к себе Аюпа Бородача – последнего человека, который, как я думал, потребуется Бреннану! – и заставляет того выпить дьявольское количество вайскеббо, после чего Аюп еще сутки блюет. Бородач до сих пор лежит в лежку, так, даже Ржиге, который постоянно подтрунивает над несносностью соплеменничка, стало его жалко. Для чего все это было нужно?

Впрочем, мне нашлось чем заняться. На «Кубке бурь» предостаточно интересных вещей и без выходок капитана Бреннана.

Мы повстречали береговую охрану. Побережье Кесаврии, как теперь известно, поделено на участки, которые патрулируются каботажным флотом. Собственно, другого и нет: выход в море больше чем на семьдесят лиг от материка карается смертью. На то она и Мертвая линия, граница разрешенных для плавания вод, чтобы ее ни при каких обстоятельствах нельзя было пересекать. Никогда. Ни за что.

Морские пограничники так удивились тому, что мы хотим выйти за пределы разрешенных вод, что даже поднялись на борт «Кубка бурь» и «Громобоя». Только тут капитан Бреннан соблаговолил выйти из своей каюты. Он сунул под нос офицеру какое-то разрешение, при виде которого у того даже глаза на лоб полезли.

Капитан неторопливо представился. У морского волка, который имел наглость взойти на борт нашего судна, даже челюсть запрыгала. Да уж конечно: Гай Каспиус Бреннан, что старший, что младший, – имя в морских кругах известное. Пограничник изогнулся:

– Вы действительно хотите, сэр, пересечь Мертвую линию, сэр, и углубиться, сэр?

Эта подобострастная речь напоминала булочку, пересыпанную тмином.

– Если ты считаешь меня идиотом, парень, то так и скажи, – грубовато ответил капитан. – В документе, который я тебе предъявил, все ясно сказано: выпустить. А дальше уже наша забота. Все понятно?

– Если вы хотите, сэр, то тут неподалеку на подводной гряде заякорен наш опорный пункт, сэр… огромная плавучая платформа, на которой находятся наши люди, опытные люди и снаряжение, сэр. Особое снаряжение, а также и специально обученные животные, которые…

Капитан прервал его с ледяным высокомерием:

– Если ты считаешь, дружище, что мы вышли на прогулку к Столпам Мелькуинна, скажем, с грузом кож и плохого вина в трюме, то ты ошибаешься. У нас наличествует все необходимое снаряжение. И даже сверх того.

– Вот об этом я тоже хотел сказать, сэр. Я должен заглянуть в ваши каюты и трюмы, сэр. Каюты и трюмы, – повторил этот тип.

Капитан Каспиус Бреннан широко раскинул руки, как будто хотел обнять морского пограничника:

– Пррошу!

Тот перегнулся через фальшборт «Кубка бурь» и махнул своим людям, дожидающимся на низкой палубе сторожевого корабля:

– Давай!

На наш корабль взошел какой-то низенький пузатый тип с плетеной корзиной в руках. На моряка он не походил совершенно. Капитан Бреннан смотрел на эту корзину так, словно толстяк держал в руках гниющую медузу, облепленную вонючей слизью. Или лошадиное дерьмо.

Оказалось, что это не столь далеко от истины. Толстяк энергично прошелся по шкафуту. Остановился около большого палубного люка. С него лил пот. Он выпустил из корзины нечто напоминающее коротконогую собаку с длинным туловищем и сплющенной головой.

Нет, не собака. Пузатая ящерица с небольшим гребнем. Она напомнила мне то страшилище, что нашли мы в проломе стены на Языке Оборотня, близ Малой Астуанской башни… Конечно, эта тварь, что шустро выстукивала сейчас лапками по палубе «Кубка бурь», была меньше в несколько раз.

Ящерица пробежала по шкафуту и бодро свалилась в люк.

– М-да… Вряд ли моим матросам может понравиться, что к ним является такое пугало, – неодобрительно сказал капитан Бреннан. – Хотя дело ваше.

Толстячок сбежал по трапу на нижнюю палубу вслед за ящерицей. Его не было около двух минут, а потом раздался истошный поросячий визг, и из глубин корабля исторгло толстяка-проверяющего.

– Опа! – сказал выглянувший из-за моей спины Ржига.

Ящерка, сомкнув челюсти, висела у него на щиколотке. Толстяк пытался сбить ее ударами второй, неповрежденной, ноги. Плескал ладонями по бедной пупырчатой шкуре, по которой плыли радужные волны. Вопил так, что закладывало уши. Ничего не помогало. Казалось даже, что тварь еще плотнее сомкнула челюсти.

– Какой у вашего животного аппетит необузданный. Кормить надо основательнее, – сказал Жи-Ру, выглянувший из камбуза на крики бедняги.

Пограничный офицер нервно теребил ухо. Было видно, что в его практике это первый такой случай.

Между тем тварь, вцепившаяся в ногу толстяка, пошла разноцветными пятнами. Если на тот момент, когда ее выпустили из корзины, ящерица-поисковик была зеленовато-бурой с серыми вкраплениями, то теперь она напоминала палитру пьяного художника. Наползая друг на друга, вылезали синий, грязно-оранжевый, светло-зеленый, аляповато-красный. Впрочем, белого и светло-серого тона становилось все больше. И в тот момент, когда на ее шкуре истаяли последние цветные пятна и осталась лишь вот эта мертвенная матовая белизна цвета надгробного камня, она разжала челюсти и упала на палубу.

Рядом рухнул воющий толстяк. Из глубоко распоротой зубами ноги хлестала кровь.

– Что это все значит? – громко сказал я. – Сэр Каспиус?

– Я бы хотел адресовать тот же вопрос нашему гостю.

Как мне показалось по тону, капитан несколько лукавил… Все-то он понимал. Просто не хотел говорить сам.

Морской пограничник прокашлялся, угрюмо наблюдая за тем, как двое его людей стаскивают по трапу бесчувственного толстяка и вот эту белую, гипсом застывшую тварь.

– Хорошо, сэр. Пусть будет по-вашему. С королевским патентом я спорить не могу и не стану, вы вольны взять на борт все, что разрешено законом. Только вот что я вам скажу от всей души, сэр: наши зверюшки обучены находить любую контрабанду растительного и животного происхождения. Так вот, в вашем случае нашла она что-то экстраординарное. Небывалое. За двадцать лет ничего подобного я не видел. Даже когда к нам по ночам на платформу взбирались светящиеся придонные твари, и эта ящерица предупреждала нас об этом посещении. Белый – это цвет страха, – с хрипотцой выговорил он. – Да, сэр. Панического, чудовищного ужаса. Этот ужас заставил ее вцепиться в ногу собственному напарнику. Честь имею, сэр. Удачи. Счастливого пути!

– Угу…

Офицер пошел по трапу, перекинутому со шкафута «Кубка бурь» к кормовой надстройке патрульного судна. Но в последний момент он повернулся к Каспиусу Бреннану-младшему и тихо сказал:

– Вот я пожелал вам удачи и счастливого пути. Не стану лукавить такому человеку, как вы, сэр: я мало верю, что мои слова вам помогут. Вы везете что-то такое, сэр, чему не могу подобрать слов. В любом случае – я рад, что схожу с борта вашего корабля, – донеслись до меня слова офицера.

О чем он говорил?

О ком?..

Четвертый день пути.

Это было забавно. Я встал с пола, осмотрел неглубокий порез на предплечье и произнес:

– Так что все-таки у нас на борту, сэр Каспиус?

– Ты воспринял слова этого любопытного флотского буквально? – усмехнулся капитан Бреннан и убрал саблю в ножны. – Ты что, все полтора часа практики думал об этой дохлой ящерице?

– И о ее визжащем хозяине.

– Зря. Работа с холодным оружием – это не только руки, это прежде всего голова. Ты должен быть сосредоточен на тех приемах, которые оттачиваешь. А ты отвлекаешься. Думаешь непонятно о чем… о ком. – Бреннан сдвинул брови и смотрел на меня откровенно неодобрительно. – Тебе доводилось видеть таких тварей? Это поисковая ящерица пограничников. Чутье у этой твари неимоверное, раз в десять лучше, чем нюх у самой хорошей собаки. Она почти безголосая, но результаты ее работы сразу видны на ее шкуре. Спроси у своего друга Жи-Ру, не везет ли он в своих запасниках каких-нибудь особенно ядреных приправ?

– Ящерица и на них реагирует?

– Она реагирует на все. Когда я служил во флоте, то видел, как подобные поисковики находили ма-аленький комочек запрещенных специй, завернутый в несколько слоев упаковки, обложенный сбивающими с толку зловонными медузами, накрытый сверху несколькими слоями свежедубленых кож, которые, сам понимаешь, тоже крепко смердят. И все равно не помогало… Ладно! – Капитан распахнул дверь каюты и глянул на море. – Кстати, Себастьян! Мы вышли за Мертвую линию. Видишь вон то нелепое сооружение? Мы миновали ту самую пограничную платформу, о которой говорил офицер. Ладно, все, свободен, Себастьян. Бэйл, заходи!

В дверях я в самом деле столкнулся с Ариоланом Бэйлом, который также пришел на урок фехтования. Я думал, он на «Громобое». Наверно, воспользовался тем, что корабли ложились в дрейф для пограничной проверки, и перешел на борт «Кубка бурь».

– Что, попрыгал от капитана по углам… боец? – бросил он мне с кривой своей высокомерной усмешкой.

Пограничная платформа, конечно, – внушительное сооружение. Хаотичное на первый взгляд нагромождение деревянных конструкций, металла и даже камня. Издали было сложно оценить ее истинные размеры, однако потом выяснилось, что платформа как минимум втрое длиннее, чем «Громобой». Интересно даже не то, как ее сделали и отбуксировали сюда, к Мертвой линии территориальных вод. Интересно другое: как именно ее поставили на прикол здесь, в открытом море. Да еще так, что никакой шторм не срывает и не уносит прочь. А ведь она тут не один год и, думаю, не одно десятилетие. У спецподразделений Трудовой армии, которые некогда строили пограничную платформу, видно, свои секреты…

Пятый день пути.

Стараюсь не думать о том, что может происходить с Аннабель прямо сейчас. Звериные рожи бородатых прислужников Магра Чужака и его хищные движения так и стоят перед глазами. Отмахиваюсь, как от назойливых насекомых. Но что-то много стало в моей жизни такого, от чего надо отмахиваться. Безуспешно. Аюп Бородач, очухавшись после нежданного угощения капитана Бреннана, дал умный совет, причем, как мне кажется, неожиданно даже для самого себя: мастер Басти, говорит, а ты все время занимай голову чем-то новым.

Аюп Бородач:

– Капитан Бреннан, я как посмотрю, к тебе очень даже благоволит.

Я:

– Конечно. Пообещал, что я назад не вернусь.

– Да, я тоже так думаю.

Судя по серьезному лицу Аюпа Бородача и его вдумчивому взгляду, он так и думает. Я заговорил совсем о другом:

– Я сейчас читаю книгу, которую передал мне капитан Бреннан. Интересная, знаешь ли, вещь. Там в ней несколько закладок было…

Аюп Бородач прищурился:

– И что?

Я рассказал ему о том, что странная пограничная платформа, торчащая посреди моря, не одинока. В нескольких десятках лиг от побережья – почти параллельно ему тянется большой подводный хребет, местами выходящий на поверхности моря. Острова Аспиликуэта входят в гребень этого хребта. Вдоль него установлено семнадцать платформ. Это опорные пункты для патрульных судов, которые барражируют по всей протяженности подводного хребта.

– Здорово, – сказал Аюп Бородач. – Это что же, они видят, что творится под водой? Ух, ух!

– Вряд ли, – сказал я. – Но я еще не все прочитал.

Он сказал очень серьезно:

– Это точно…»

Себастьян обратил внимание на одну примечательную деталь: матросы экипажа, набранного капитаном Бреннаном, практически не разговаривали друг с другом. А если случалось перекинуться парой фраз, они касались исключительно работы со снастями, такелажем или же обязанностей по кораблю, которые должен выполнять каждый рядовой член экипажа. После отбоя в кубрике царила тишина. Редко-редко кто рисковал разорвать покой жилой палубы.

В один не самый прекрасный день все это прекратилось.

И разговор затеял тот, кому и положено было это сделать, – судовой повар Жи-Ру. Он поставил посреди кубрика бочонок из-под эля, присел на него и, жестом подозвав к себе Ржигу и вертевшегося тут же Аюпа Бородача, коротко произнес, обращаясь ко всем присутствующим:

– Есть разговор, ребята. Отставить жевать! Если нужно, я дам свеженькой добавки, кому надо, прямо с камбуза. В котле еще довольно. А вот видите ли этот бочонок? Он до половины полон элем, а тут сбоку есть краник. Подходите со своей посудой. Каждому нацежу.

На него покосились. Посмотрели… У Жи-Ру был внушающий невольное уважение голос густого тембра и яркие глаза, что сияли сейчас веселой злостью. Первым подошел альгамец, не прекращающий при этом скрести лезвием бритвенного ножа по своей гладкой, как шар, голове. Подсели еще трое. Протянули свои стаканы и чашки. Жи-Ру налил каждому доверху.

– Вот что. Нам нужно научиться понимать друг друга, – назидательно говорил он, щедро отпуская напиток. – А то, знаете, это не дело – чуждаться…

Дело спорилось. Матросы время от времени кивали головами, но в диалог не вступали. Жи-Ру продолжал ораторствовать, не замечая, что кое-кто воспринимает его слова отнюдь не так дружелюбно или хотя бы сдержанно, как это было сначала. Он заговорил о том, что море требует общности интересов. Братства. Умения держаться друг за друга. Подставлять плечо. Делить воду на глотки, если застигнет беда. Умения подавлять голод, страх, ненависть.

Способности терпеть.

Дождавшись, пока кружок разросся до двух десятков человек – почти всех обитателей кубрика, Жи-Ру повторил:

– Это не дело, ребята. Если вы думаете, что нам и впредь разрешат вот так вот жаться по углам и болтаться каждый в своем гамаке… так нет. Да вы сами это отлично понимаете. Иначе не были бы здесь. Капитан Бреннан кого попало не берет.

– А раз мы проверенные, чего тогда ты нас учить вздумал? – нелюбезно отозвался альгамец.

Повар Жи-Ру хлопнул в ладоши:

– Извольте! Объясню. Вы люди тертые, закаленные. – Он обвел взглядом угрюмые лица собравшихся вокруг него матросов, натолкнулся взглядом на чьи-то задрожавшие губы, на чьи-то мрачно сведенные брови. – Но… но предстоит стать еще более тертыми. Еще более закаленными. Подходите еще, берите выпивку, ребята.

– Это что же? – хрипло начал альгамец, что подошел первым.

Жи-Ру его не услышал:

– Нас ждут испытания, которые не всякий выдержит. И потому мы должны хорошо узнать друг друга, чтобы понимать, кому прикрываем спину в бою и в лишениях…

И вот тут мрачного альгамца прорвало. Это было удивительно, потому что именно уроженцы горных земель славились своей замкнутостью и сдержанностью – и если уж нутро сына далекого Альгама взорвалось от гнева, то не просто так. Наверно, Жи-Ру несколько переусердствовал с поучительными нотками и с укором в голосе. Или он нарочно провоцировал людей на откровение…

Так или иначе, но круглоголовый хватил кулаком по клепкам бочки, на которой восседал Жи-Ру, и воскликнул:

– Испытания? Лишения? Что ты понимаешь в испытаниях и лишениях, ты, колбаса со шпиком? Ты, жирная требуха?! Тебе когда-нибудь доводилось видеть, как твои близкие ни с того ни с сего вдруг начинают убивать друг друга? Доводилось, ну, ты, подлива для свиного бока? А может, ты видел, как милая женщина вдруг на твоих глазах начинает превращаться в мерзкое чудовище?

– Ну почему же… для этого достаточно лишь жениться… – еле слышно пробормотал Жи-Ру, однако же озадаченный напором альгамца.

– Или ты видел, как седовласый старик вдруг становится безумен и начинает рубить топором руки собственных дочери и внука? – не слыша оскорбительной ремарки судового повара, выговорил тот. – Все это случилось с нами. Зашевелилась нежить. Та, которой будто бы не существует… Наши селения опустели. Мы с ужасом бежали на Срединный перешеек. Мы, те, кто уцелел, стояли на Срединном перешейке и предлагали, просили, умоляли пропустить нас. Но нас отказались пропустить к спасению.

К гневному монологу уроженца Северного Альгама присоединился еще один матрос:

– Там был особый полк Трудовой армии и люди из Охранного корпуса. Я сам преграждал дорогу беженцам, я сам из Трудармии! Я не верил собственным ушам, когда офицеры запрещали оказывать нам помощь этим людям!

– А потом нас загнали в узкий лог и оставили там без еды, без пищи, без нормальной одежды… как они говорили сами – на карантин! – добавил альгамец. – Я смутно помню, что было… Знаю только, что все мои остались там, в селении. Знаю только, что нет никакой, ни малейшей надежды их увидеть. Наваждение какое-то… морок… Я совершенно точно знаю, что обязательно увижу тех, кто сотворил все это, – и выпущу им кишки.

Себастьян и мастер Ариолан Бэйл стояли в разных концах жилой палубы и слушали эти возмутительные, эти недопустимые речи. Выпускник Школы Пятого окна вступил в разговор первым:

– Вы хотите сказать, что в Северный Альгам вторглись токопильцы? Что орден Рамоникейя организовал нападение каких-то небывалых тварей, чудовищ… на поселения горцев? И что власти вольного королевства Альгам и Кесаврия отказались помочь собственным подданным… не стали оказывать помощь, закрыли в карантинной зоне и оставили умирать? Но этого не может быть!

– Конечно, не может. Я тоже не верил, – сказал альгамец по имени Пайшо. – Я всегда полагал, что моя страна и мои соплеменники защитят меня. Но нет!

– У нас был приказ, – сказал второй альгамец, по имени Райзо, тот, что являлся бывшим солдатом Трудармии. – И этот приказ был предельно ясен: никого не выпускать. Из поселений, граничащих с горой Сухотл, бежало несколько тысяч местных… В основном это были мужчины: женщины, дети, старики в большинстве своем погибли.

– Никто толком не может объяснить, что там произошло! – выступил третий. – Говорили о том, чего никак не может быть: о демонах из недр горы Ужаса, о цепных тварях Предрассветных братьев, о неких дурманных снадобьях, которые превращают обычных людей в чудовищ…

Матросы заволновались, заметались по палубе. Каждый давился словами, жуткими воспоминаниями, каждый спешил сообщить что-то свое, дикое, потаенное. Выхватилось из водоворота лиц еще одно, болезненно-желтое, запрыгали слова:

– И если бы только в одном Северном Альгаме! Видите вон тех глухонемых братьев-близнецов? Они работали на корабельных верфях в дальних западных провинциях. Однажды испытывали судно, заказанное местным интендантством Трудармии. В море на этом судне ушло семнадцать человек. Вернулись живыми только двое – вот они. Корабль потерял управление и был выброшен на берег. На его борту нашли пятнадцать трупов: с перекошенными от ужаса лицами, с воткнутыми в уши кинжалами, корабельными нагелями, с вогнанными в голову гарпунными принадлежностями. Кто-то лежал ничком на палубе, прикрыв голову руками… Отчего погибли те моряки? Никто, решительно никто не знает, – закончил свою речь человек с желтым лицом.

– Ну а вы кто? – выговорил мастер Ариолан Бэйл.

– Меня зовут Эск. Я тоже работал на верфи. Конструировал корпусные наборы судов… Кили, шпангоуты, пиллерсы… Потом все сразу кончилось. И вот пошел простым матросом, – отозвался желтолицый. – Так было надо. Потому что нельзя иначе.

– Значит, все вы утверждаете, что на дальних границах страны, в самых крайних ее точках… происходит нечто непонятное и ужасное? – пробормотал мастер Ариолан Бэйл.

– Да.

– И что власти скрывают это?

– Да.

– Ведь если бросить клич, многие из кесаврийцев захотели бы помочь тем, кто терпит бедствие! – патетически воскликнул мастер Бэйл.

– Ну да. И пополнили бы коллекцию трупов! – в голос воскликнули матросы-альгамцы Пайшо, Райзо и желтолицый Эск.

– А король об этом знает? – приблизился к матросам Себастьян. – Не может же такого быть, чтобы…

– Знает!!

– По крайней мере, и капитан Бреннан, нанимавший нас в экипаж, и его отец, владетель Корнельский… они точно знают, – подтвердили альгамцы.

«Проглоти меня Илу-Март! Теперь понятно, почему у нас такой странный, такой пестрый экипаж, – проговорил про себя Себастьян. – Раньше не могли уяснить, по каким же соображениям Бреннан берет этих людей. А теперь все ясно… Он взял смертников. Людей, которые не дорожат жизнью. Тех, кто не ставит свою жизнь и в грош. Которым ничего не надо, лишь бы отомстить Черной Токопилье. Лишь бы взять с собой на тот свет хоть одного кемметери… Он набрал вот этот разрозненный сброд, рассказывающий всякие небылицы. И самое страшное в этих небылицах то, что в них воткана настоящая правда».

Он не заметил, как произнес последнюю фразу вслух. Люди в матросских робах настороженно присматривались к нему. Потом один из альгамцев сказал, глядя в упор на Себастьяна:

– А, ну да, это же у тебя увезли девушку? (Лицо Ариолана Бэйла при этих словах исказилось.) Это же ты тот упорный парень, что уговорил самого лорда-наместника Сеймора дать добро на это плавание?

– Это он, он, – непонятно зачем подтвердил ошивавшийся неподалеку Ржига.

– Он, – высунулся и Аюп Бородач. – Ух!.. Он – молодец. А вообще это большое горе.

– Горе? – переспросил охмелевший от пойла судового повара Пайшо. – Горе… э-э… это то, что нельзя исправить. Ну… А похищенная девушка – это еще не горе. Ее можно вернуть. По крайней мере, это проще, чем воскресить мертвых.

Он смотрел на Себастьяна, и тот читал в его чуть помутневших глазах: «Горе, брат? Ну что ты! Или ты думаешь, что похищение какой-то девушки – это все, жизнь потеряна для тебя? Вот когда твое поселение стирают с лица земли и от него остается несколько трясущихся седых юнцов, от ужаса потерявших дар речи, – это горе, это конец. Когда на твоих глазах люди, которых ты знал всю жизнь, вдруг превращаются в каких-то чудовищных тварей и начинают рубить друг друга на куски – вот это да… А тут? Ну, Магр Чужак, ну, непобедимый боец ордена Рамоникейя… Успокойся и выпей. А то может так случиться, что потом не будет времени…»

– Непременно, – пробормотал Себастьян, – непременно выпью…

Ближе к вечеру шестого дня плавания на туманном горизонте стали вырисовываться контуры какой-то белой горы. Капитан Бреннан, расположившийся на шканцах, с задумчивым видом разглядывал ее сначала невооруженным глазом, а потом в подзорную трубу.

– Что это, сэр Каспиус? – спросил его Ариолан Бэйл. – Нас ждут новые откровения?

При слове «откровения» капитан Бреннан смерил его быстрым оценивающим взглядом, но от комментария воздержался.

Жених Аннабели все еще оставался на борту «Кубка бурь», о котором он прежде высказывался в уничижительных тонах. Более того, не было похоже, что он собирается переходить на куда более комфортабельный и надежный «Громобой», где находились его однокашники по Сейморской Школе Пятого окна. Впрочем, нет, не все – вслед за своим предводителем перешел на «Кубок бурь» и Олеварн, поселившийся в одной каюте с мастером Бэйлом… Ржига заявил, что это неслучайно: дескать, Ариолан Бэйл все еще не отошел от того памятного вечернего разговора с матросами и хотел иметь под рукой надежного товарища. Версия болтливого брешкху была нелепа, но даже в ней неожиданно нашлось зерно здравого смысла. Да, в самом деле, мастер Ариолан Бэйл чувствовал себя не в своей тарелке. Ему, привыкшему очень внимательно прислушиваться к своим душевным состояниям, теперь казалось, будто что-то стронулось, сломалось в его безупречном психологическом механизме.

То, что уже не поставить на место.

И вот сейчас он вел тревожный разговор с Каспиусом Бреннаном-младшим.

Себастьян находился внизу, на шкафуте, в обществе Ржиги, но ему отлично было слышно каждое слово.

– Не похоже… – наконец выговорил капитан. – Нет, едва ли…

– Не похоже на что? – уточнял Ариолан Бэйл. Под взглядом повернувшегося к нему наставника он несколько умерил пыл и прыть, однако же продолжал стоять на своем. – Вы сами еще в школе говорили, сэр Каспиус, чтобы мы сообщали вам обо всем, что непонятно…

– В соответствии с Иерархией знаний!

– Вы же сами говорили, сэр Каспиус, что здесь, за Мертвой линией, юрисдикция кесаврийского закона не действует, – не отступал тот. Хватка у мастера Ариолана Бэйла была не хуже, чем у твари, что пропорола щиколотку проверяющему на морской границе. – Вы же сами говорили!

– Я говорил тебе?

– Какая разница, кому, господин капитан! Нет, не мне. Вы говорили это Себастьяну, воспитаннику убитого барона Армина. Вы очень откровенны с ним. Чрезвычайно откровенны. Чересчур.

– Я и впредь с ним буду откровенным, не сомневайся. От тебя мне тоже, впрочем, не придется ничего особенно скрывать, – недобро усмехнулся капитан. – Видишь ту белую гору, что все растет на горизонте? Она никак не может быть островом, а обнаружить так рано один из Столпов Мелькуинна – нет, не думаю. Да и не похоже… Вот что, Ариолан Бэйл. Тебе когда-нибудь доводилось видеть ледяные горы, громадные массивы из чистого снега и льда?

– Лично мне – нет. Я слишком молод, чтобы увидеть все уголки нашей громадной державы, простирающейся от заката солнца до его восхода, – напыщенно ответил тот. – Но были люди… из штрафных частей Трудовой армии, которые работали во фьордах Северного Альгама и даже еще севернее, на Белых островах. Вот они рассказывали о… о многом. Например, о гигантских ледниках, от которых откалываются и падают в море громадные куски льда. Некоторые – до лиги в диаметре.

– Вот это и есть такая гора.

– Но что же она тут делает? Мне кажется, что температура воды за бортом такая, что даже самая большая гора изо льда растает за неделю.

– Вот и я думаю – что она тут делает… – пробормотал капитан Бреннан. – В любом случае я бы держался от этого айсберга подальше. Он способен принести беды даже в том случае, если там никого нет.

Мастер Ариолан Бэйл медленно повернулся к своему наставнику и произнес:

– Подождите… а кто там должен быть?

– Я же сказал, никого нет.

– Не совсем так вы сказали… – пробормотал Ариолан Бэйл.

Капитан Бреннан взял его за подбородок двумя твердыми пальцами и повернул к себе. Молодой человек заморгал. Его наставник рассматривал бледное лицо Бэйла, желваки на высоких скулах и крепко сжатые губы.

– Неважно выглядишь, – констатировал Каспиус Бреннан. – Дергаешься, глаз дурной, косящий. Я бы советовал взять себя в руки. На борту «Громобоя» ты смотрелся как-то спокойнее и уверенней. Может, на время отправишься туда вместе со своим другом Олеварном? Хотя он-то как раз поспокойнее.

Здоровяк из Школы Пятого окна выглядел действительно неплохо – как раз в этот момент он сосредоточенно драил палубу, ничуть не гнушаясь своим текущим статусом.

Ариолан Бэйл раздраженно пожал плечами:

– Наверно, у «Кубка бурь» такая аура… На нем сложно оставаться спокойным. По крайней мере, мне! Говорят, что корабль впитывает частицу души и крови тех, кто на нем плавал или вообще когда бы то ни было ступал на его борт. А кто знает, кто поднимался на этот корабль?.. – неопределенно обронил мастер Бэйл. – Ведь правда, сэр Каспиус?

Капитан Бреннан не стал продолжать этот разговор и ушел в свою каюту.

К ночи начало стремительно холодать. Вахтенные и марсовые в легких матросских робах ежились на своих постах. Штурман у рулевого колеса накинул на мощные плечи колючий плед и украдкой, пока не видел капитан, сделал нисколько внушительных глотков ядреного вайскеббо. Низкое небо было подоткнуто ровным серым пологом облаков. Суда медленно шли под ветром, подняв все паруса и ловя последнее дыхание уходящего дня. Тем не менее скорость кораблей ощутимо падала. Ночь, густая, неподвижная, неожиданно холодная, тяжело навалилась на палубы и ждала новых жестоких чудес.

Дождалась.

Глава 2

Багровый лед

Айсберг вынырнул из тьмы так неожиданно, словно сам до поры был матово-черным. И начисто сливался с ночным океаном… Штурман «Кубка бурь», мастер Кромо, к тому времени имевший в своем послужном списке не один десяток глотков любимого вечернего напитка, увидел, как из ночи вываливается – прямо на него и на ведомый им корабль – громадный, изрытый провалами и гротами бок ледяной горы. В свете носового фонаря тускло блеснули искры на гранях льда… Кромо разинул глотку и заорал так, что марсовый, дремавший на фок-мачте, грянулся о палубу и сломал себе шею.

При этом он еще мог считать себя везунчиком…

На палубу, на бегу накидывая рубаху, вылетел капитан Бреннан. Штурман Кромо отчаянно накручивал штурвал, стараясь избежать прямого столкновения с ледяной горой. Однако это привело лишь к тому, что бриг рыскнул на курсе, и его развернуло левым бортом к отвесной ледяной стене, казалось бы, облепленной белесым туманом.

Послышался треск ломающегося рангоута. Бриг, наскочивший на ледяную стену, отбросило от айсберга встречным движением воды. С треском вылетел внушительный кусок фальшборта.

Из люков высыпали сонные, растрепанные матросы. «Кубок бурь» по инерции продолжал двигаться левым бортом вдоль колючей белой стены, уродуя обшивку и оставляя на ледяных выступах длинные полосы смолы. На головы экипажа валились сверху сломанные оконечности реев, обломки мелкого рангоута, ошметки вырванных с мясом из полотнищ парусов.

Как выяснилось позже, повреждения судна были не такими значительными, как это показалось с первого взгляда. Но сейчас многие решили, что от удара о ледяную гору судно потеряло остойчивость, приняло на борт огромное количество воды и тонет.

Впрочем, капитан Бреннан сумел быстро оценить ситуацию. Он оттолкнул от штурвала Кромо с такой силой, что тот отлетел на шкафут, а потом и вовсе нырнул в люк. Отрывистым, злым голосом сэр Каспиус принялся отдавать одну за другой четкие команды, которые должны были спасти положение.

Этот зычный голос окончательно сбил сон и оцепенелость с экипажа. Люди бросились к снастям, к трюмовым помпам, к аварийному инвентарю. Себастьян вооружился топором и, замерев на несколько мгновений, смотрел, как движется вдоль корабля ледовая громада, изрытая провалами, ощетинившаяся острыми гранями, пиками и выступами.

Отсюда, с палубы «Кубка бурь», конечно, не было возможности оценить реальные возможности ледяной горы. Куда удобнее это было сделать с «Громобоя», шедшего в кильватере брига. Рулевой «Громобоя» успел оценить ситуацию и, положив руля к ветру, лег в дрейф на безопасном расстоянии от ледяной горы. Экипаж корабля спешно спускал шлюпки, чтобы направиться на помощь терпящим бедствие товарищам.

Канонир «Громобоя» выпустил пару осветительных ракет, и над айсбергом и прилепившимся к нему темным силуэтом «Кубка бурь» один за другим расцвели два мощных фейерверка. При их свете стала видна колоссальная гора льда; она искрилась остро и холодно, а в любом из зияющих в ее боках провалов и гротов мог уместиться корабль втрое больше «Громобоя». Не говоря уж о стареньком «Кубке бурь»…

Удивительно было и еще одно обстоятельство, подмеченное при свете осветительных снарядов. На уровне ватерлинии айсберга не было вымоин и карнизов, которые непременно образовались бы из-за теплых вод, подтачивающих лед. Не растаяли даже отдельные льдины, лежащие на воде и прочно примерзшие к ледяной горе…

Айсберг источал изнуряющий холод. Из провалов, словно пар из уродливых ноздрей чудовища, сочился белесый дым.

«Кубок бурь» остановился. Воцарилась глубокая, ничем не нарушаемая тишина. Замер ветер, замерли паруса, застыли развернутые или развороченные столкновением реи. Только потрескивали борта корабля, на которых проступали морозные узоры. Да с нижней палубы доносились какие-то шорохи, неясный гул голосов, и звенела в виске Себастьяна тонкая жилка.

И разом все обрушилось.

Борт корабля содрогнулся под мощнейшим ударом. «Кубок бурь» заколебался от киля до клотиков мачт. С жилой палубы донесся неистовый, низкий, полный ужаса вопль. Это не мог кричать один человек: вопль разом вырвался из нескольких глоток. А потом большой корабельный люк вдруг взлетел вверх, выбитый какой-то чудовищной силой, и рухнул на ростры – решетчатый настил, где хранились запасные реи и стеньги для мачт.

Сидящий на палубе на корточках Аюп Бородач приоткрыл один глаз, для чего-то с шумом потянул воздух носом и произнес:

– Да что же это такое?

Из развала люка повалил морозный белый дым. Корабль еще несколько раз дернулся и замер.

Капитан Бреннан, Ариолан Бэйл, Себастьян и все-все, кто на этой проклятой посудине еще мог шевелить ногами, опрометью ринулись на нижнюю палубу.

Посреди нее полулежал штурман Кромо. С первого взгляда было ясно, что если он и сможет когда-нибудь вернуться к морской профессии, то ни к фалу, ни тем паче к штурвалу его больше не допустят. Обе руки штурмана были оторваны чуть ниже локтя. Он подставлял к глазам то одну, то другую изуродованную конечность и что-то бормотал… Судя по движениям губ – одно и то же. Характерно, что из рваных обрубков не текла кровь. Хотя она должна была хлестать фонтаном. Больше всего изуродованные руки Кромо навевали чудовищные сравнения с товаром нерадивого мясника: подмороженные, криво рубленные волоконца мяса, излом костей и костяное же крошево в схваченной льдом ране…

Когда штурмана Кромо увидел капитан Бреннан, он заскрежетал белыми своими зубами и, подняв фонарь, задал, казалось бы, дурацкий вопрос:

– Тебе больно?

Бедолага Кромо трясся всем телом. Свет фонаря неподвижно лежал на его лице, выхватывая искры инея, засевшего в усах и бороде.

– Тебе больно?! – возвысив голос, повторил капитан Бреннан.

– Мне не больно… – пробормотал Кромо, и Себастьян, стоявший за спиной Каспиуса Бреннана-старшего, увидел глаза незадачливого Кромо, не успевшего разойтись в море с ледяной горой. Взгляд этот был пуст и обессмыслен ужасом. В левом глазу полопались сосудики, и глазное яблоко выкатилось и побагровело.

В борту «Кубка бурь» зиял пролом размером в рост человека. На его белых иззубренных краях, обитых все тем же инеем, виднелись густые натеки.

Это была остановившаяся, прихваченная чудовищным холодом человеческая кровь.

А за проломом легла тусклая белесая тьма.

– Они тащили двоих или троих наших, – прозвучал глуховатый голос, и на пятачок палубы, освещенный фонарем капитана Бреннана, шагнул тот желтолицый, что называл себя Эском. – Я не успел ничего разглядеть толком: когда борт корабля разошелся, как гнилой бурдюк, оба фонаря на жилой палубе задуло. Дальше все происходило почти в полной тьме и слишком быстро, чтобы кто-то из нас успел понять, с кем мы имеем дело.

– В кубрике оставались только те, кто не успел выполнить команду капитана и подняться наверх, – откликнулся один из альгамцев, держащий в руке тесак. – Их-то и прихватили…

– Та-ак, – мрачно протянул капитан Бреннан и снова глянул на трясущегося штурмана Кромо, – но ты должен был успеть разглядеть, кто изуродовал тебе руки.

– Кромо! – воскликнул и Ариолан Бэйл. – Скажи нам, что ты видел!

– Тем более что они в любой момент могут вернуться, – выговорил Себастьян, не отрывавший глаз от пролома.

Кромо попытался приподняться, но вместо этого упал на спину и беспомощно выставил перед собой обрубки рук, из которых, превозмогая холод, начала просачиваться живая кровь. У него шевельнулись губы. Раз, другой, третий.

– Я видел. Светящиеся глаза… Блеск… Алые веточки… Красота… Одним движением – и все…

– Все, – спокойно констатировал капитан Бреннан, когда стало понятно, что ни слова, ни даже единого движения от штурмана Кромо больше не дождаться. – Собираемся наверху, проводим перекличку и выявляем тех, кого сейчас нет на борту. И побыстрее – если уж гибнуть, ребята, то никак не от простуды! Тем более что я примерно знаю, с кем мы имеем дело.

– Но, сэр…

– Быстрее!

Наверно, только сейчас Себастьян, Ариолан Бэйл, Аюп Бородач и все очевидцы этой сцены почувствовали, какой холод царит в развороченном нутре корабля. Он царапал крючьями лицо, будто свинцом схватывал ноги и руки и грозил отнюдь не простудой…

Гибелью.

Через считаные минуты на борту «Кубка бурь», накрепко примерзшего бортом к громаде ледяной горы, остались лишь двое. Оба мертвы. Это были штурман Кромо и тот марсовый матрос, что сломал себе шею в момент столкновения с айсбергом. Все остальные на двух шлюпках переправились на «Громобой», легший в дрейф на безопасном расстоянии от ледовой громады.

Перекличка показала, что недостает шести человек. Судьба двоих была известна. Еще четверо пропали без вести.

Двое из них были те самые уроженцы севера страны, что недавно рассказывали об ужасах Северного Альгама: Пайшо и Райзо.

Помимо этих матросов, перекличка выявила отсутствие Олеварна.

И – Ржиги.

Капитан Бреннан решил провести совет не за закрытыми дверями и в присутствии избранных, а прямо на палубе «Громобоя». Сразу, лишь забрезжил рассвет. При всех. Так, что даже вахтенные и дежурные канониры могли слышать те жуткие вещи, о которых повел речь капитан Бреннан.

На совете присутствовали даже Танита и Майя, после известия об исчезновении любимого школьного друга державшиеся очень достойно. Они стояли у борта, облаченные в мешковатые штаны и длинные, почти до колен, матросские блузы. И хотя здесь неестественное ледяное дыхание айсберга не ощущалось совершенно, обе девушки зябко ежились. Таните расторопный повар Жи-Ру даже сунул украдкой согревающий отвар на основе все того же старого доброго вайскеббо…

Капитан Бреннан, стоявший на шканцах, поднял руку, приковывая к себе общее внимание.

– Все уже знают, что произошло на «Кубке бурь», – произнес он. – Штурман брига Кромо не сумел в темноте разойтись с айсбергом, хотя я сам давал ему указания… Быть может, он был пьян. Может, у него существовали какие-то иные причины, но ничто не может его оправдать. Кроме смерти. Но Кромо мертв, о нем нет смысла говорить.

Собравшиеся на палубе люди загудели:

– Капитан, скажи, кто были те твари?!

– Мы слышали, что наших товарищей похитили… Утащили в глубины этой чертовой горы.

– Что это за морок? Здесь не Северный Альгам.

– Штурман видел… он же успел сообщить!

– Он сказал!

Стоящий за левым плечом руководителя экспедиции Себастьян видел, как по толпе на вытянутых руках передавали какую-то изорванную рубаху. Как выяснилось, это была одежда, снятая с убитого на «Кубке бурь» штурмана. Ткань трепетала, как флаг, снятый со шпиля павшей крепости.

– Тихо! – повысил голос капитан Бреннан. – Тихо, я вам всем говорю! Не сметь распространять панику. Иначе, клянусь Илу-Мартом и всеми его исчадьями, я вздерну на рею любого, кто будет сеять нелепые слухи. Я сделаю это, даже несмотря на недостаток в людях… Я сейчас сам расскажу все, что нам нужно знать.

– Тем более что за исчадиями Илу-Марта, ежели что, далеко ходить не придется… – отчетливо произнес кто-то.

Под порывом налетевшего ветра загудели снасти. Посыпались вопросы:

– Кто на нас напал?

– Что это за дьявольский айсберг? Я ходил достаточно и что-то не видел, чтобы лед не таял в таких низких широтах!

Сын владетеля Корнельского на сей раз спокойно ждал, пока утихнут голоса.

– Я тут подумал, проанализировал, прикинул. Все сходится. Все, к большому сожалению, сходится. Это ледниковые эльмы, – наконец сказал он, – очень скверные холоднокровные твари, одно прикосновение которых способно если не убить, то парализовать и надолго сделать совершенно беспомощным.

– Вам уже приходилось сталкиваться с ними, капитан? Не так ли? – быстро спросил мастер Ариолан Бэйл, чьи ноздри были такими же белыми, как дыхание гибельной ледяной горы.

– Да.

– В Омуте?

– И там тоже… – Каспиус Бреннан-младший провел ладонью по лбу, вдруг покрывшемуся крупными каплями холодного пота, и договорил: – Только в этот раз мы встретили их совсем уж рано… Ведь мы даже еще не вышли за Столпы Мелькуинна.

– Это что-то значит? Или случайность, трагическое стечение обстоятельств?

– Неверно излагаешь, Ариолан. Каждая случайность что-то да и значит. А еще бывает в жизни так, что случайное, нежданное, нелепое становится непреодолимой преградой. Приобретает первостепенное значение, – задумчиво произнес капитан Бреннан.

Ариолан Бэйл стал в позу, отработанную еще у строящегося Тертейского моста, и громким голосом проговорил:

– И чему же вы придаете первостепенное значение теперь, господин капитан?

Бреннан многозначительно молчал. Однако всем тем, кто стоял поблизости, было заметно, каким усилием дается капитану это молчание. Первым не вытерпел Себастьян. Оправдывая все не самые лестные характеристики, данные ему капитаном Бреннаном, он шагнул к ограждению шканцев и выпалил:

– А вот лично я придаю первостепенное значение тому, как вытащить наших товарищей!

Стоявшие внизу матросы встретили эти слова глухим шумом, похожим на гул отступающего с отливом моря.

– Я не верю, что они мертвы, и не сомневаюсь: нужно предпринять хотя бы одну попытку спасти их, – с жаром продолжал воспитанник барона Армина. – Олеварн, Ржига, альгамцы… Или же мы будет пасовать перед каждой встретившейся нам на пути трудностью и бездарно платить за свою несостоятельность жизнями наших товарищей?

– Это звучит очень благородно. И очень глупо, – прозвучал холодный голос Ариолана Бэйла.

– Почему же? – донесся голос Жи-Ру. – Я совершенно согласен с тем, что нужно предпринять вылазку. Мне доводилось видеть таких тварей. С ними очень непросто совладать и нужно быть предельно осторожным. Но кое-какие подходы нам известны. Не правда ли, капитан?

– Я не давал тебе слова, кок, – сухо откликнулся тот. – Говори далее, Ариолан.

– Они же смертники, – прозвучали безжалостные слова Ариолана Бэйла. – Многие из них шли сюда, чтобы умереть, и, если уж говорить откровенно, именно для этой конечной цели они были подобраны капитаном Бреннаном! Ты слышал, что они говорили там, в кубрике… Хуже им не будет! Понимаешь? Ты – понимаешь? И большинство присутствующих будет со мной согласно! С огромной долей вероятности они уже давно и прочно мертвы. Шансы ничтожны. И что же, мы бросим на верную смерть других, новых людей? Так ведь, ребята?

– Правильно! – крикнул какой-то тощий матрос. – И парней не спасем, и сами головы сложим!

– Мастер Бэйл правильно все говорит! Сейчас мы потеряли шестерых, но мы сунемся на этот проклятый лед и можем сгинуть все! – поддержал его еще кто-то.

– А я не хочу сложить башку раньше чем надо… У меня мечта увидеть Черную Токопилью. И если уж подыхать, то там. Взяв с собой побольше этих… кемметери!

– Верно! – закричали моряки. – Вперед, в Токопилью!

– Ну, слышишь, что они говорят? – надвинулся на Себастьяна мастер Ариолан Бэйл. – Потери могут быть гораздо, гораздо большими. А мы только в самом начале пути. И что жалеть альгамцев и тех, кого сейчас нет с нами? Они шли сюда ради высокой цели отомстить. А если ты сейчас будешь размениваться на всяких ледяных тварей…

– То что?! – крикнул Себастьян.

– То мы безнадежно потеряем время.

И тут Себастьян выдвинул последний довод:

– Я не стану говорить про Ржигу, тебе все равно, что произойдет с каким-то там брешаком, да еще другом моего детства. Ладно… А вот как же Олеварн? Как же твой однокашник, которого ты так ценишь, что взял с собой в поход, из которого нет возврата? Как же хваленое братство Школы Пятого окна, вот эти узы, которые не разорвать?

– Любые узы разрывает смерть, – сжав челюсти, с некоторым усилием отозвался мастер Ариолан Бэйл. Он крутил в пальцах монету с королевским гербом Альгама и Кесаврии, и только поэтому можно было предположить, что он не так спокоен, как хочет казаться. Но все равно: выдержке мастера Бэйла можно было позавидовать. – Кроме того, любые узы разрывает колоссальное расстояние, – продолжал он. – Пока мы тут стоим в дрейфе и разговариваем, расстояние между нами и Аннабель, между нами и Магром Чужаком растет. И оно может увеличиться настолько, что и будет равно смерти…

– Но какая разница, если мы все равно не знаем, где именно находится «Летучий»! Если мы все равно можем только надеяться напасть хоть на какие-то следы?

Ариолан Бэйл отрицательно покачал головой, и Себастьян тотчас осекся.

– Тут-то ты ошибаешься, – отчеканил он. – По канонам Иерархии знаний ты осведомлен о малом, очень малом. Существуют технологии… Капитан Бреннан не даст соврать. Так вот, нам не надо надеяться и гадать. Мы точно знаем, в каком именно месте находится сейчас бриг «Летучий» с Аннабелью на борту.

Себастьян онемел.

– И сейчас, пока мы спорим, они уходят все дальше. Кто знает, сколько продлится твоя спасательная операция, кто знает, сумеем ли мы вообще продолжать это плавание. – Ариолан Бэйл подкинул на руке монету, и она хищно сверкнула в свете кормового фонаря. – Ты будешь продолжать настаивать на том, чтобы высадиться на чудовищный айсберг, который не тает?

Себастьян колебался. Себастьян слабел. Все-таки мастер Ариолан Бэйл был блестящим оратором: он знал, как выдержать паузу, знал, как поставить точку одним-единственным веским словом.

Себастьян обводил глазами собравшихся внизу, на шкафуте, матросов, и в его сознании скользили беспощадные слова, словно привнесенные извне: «Ты потерял самых близких людей. Сегодня – последнего из тех, кого ты считал настоящим другом. Едва ли его удастся вырвать из этих ледяных тисков. А истина такова, что он, Ржига, скорее всего, уже мертв. Может, это знак остановиться? Может, этот Ариолан Бэйл говорит тебе дело? Ты даже не подозревал о существовании этих эльмов, и эта неведомая сила поднялась и расправилась с вами с неодолимой легкостью. Что же еще ожидает там, дальше, уже за Столпами? О чем еще ты не знаешь? Неужели тебе не хватало чудовищных призраков детства, которые в последнее время стали обрастать плотью, входить в твою жизнь зримо и безжалостно? Неужели ты будешь множить кошмары? Ведь ты толком еще не видел тварей с айсберга, а они уже забрали у вас шестерых! Хочешь стать седьмым?»

Как показало ближайшее будущее, седьмым стать Себастьяну суждено не было.

Тот тощий матрос, что уже баламутил собравшихся на палубе выкриками, заполучил рубаху погибшего Кромо и, протиснувшись к лестнице, ведущей на шканцы, преодолел две ступеньки. Три. Четыре. При этом он говорил:

– На ткани до сих пор остались разводы этого дьявольского инея, она холодна, как… сам штурман! И вот туда-то, в ледяные пещеры этой проклятой плавучей горы, хочет бросить нас этот молокосос? (Его маленькие глазки злобно буравили Себастьяна.) Так, что ли, капитан?

– Спустись к остальным! – приказал Каспиус Бреннан.

– Я только хотел показать тебе, капитан, что мы не согласные вот так вот, как штурман Кромо, подставиться под убой! Если этому выкормышу нужно совать башку в эти ледяные дыры – пусть идет! Мы не пойдем! Правильно, ребята?

– Пра-а-а-а! – нестройно поддержали оратора несколько голосов, а капитан Бреннан выразительно похлопал по поясу, за которым торчала пара пистолетов. Однако тощий не унялся и, запрыгнув еще на три ступеньки, попытался было поднести рваную морскую блузу Кромо прямо под нос капитану:

– Разве мы можем допустить, чтобы еще на кого-то вот так? Ты же видел дыры в борту, капитан? Только исчадие Омута способно на такое!

– Вниз, сойди вниз! – крикнул вслед за капитаном и Ариолан Бэйл, но уже в следующее мгновение Каспиус Бреннан выхватил пистолет и выстрелил в лицо тощему.

Тот грянулся всем телом о лестницу и замер.

Танита и Майя испуганно вскинули руки к лицу. По толпе матросов прокатился негромкий затихающий вздох, похожий на зевок.

– Я сделал это из уважения к вам, друзья, – спокойно сказал капитан Бреннан и оттолкнул труп, растянувшийся на ступеньках лестницы, ногой. – Мне не хотелось, чтобы среди вас был человек, который сеет панику. Мне нет нужды напоминать, что в судовом договоре каждого из вас жирно прописан пункт: безоговорочное подчинение. Нарушение этого пункта в походных условиях карается арестом, в чрезвычайных – виселицей. Но, думаю, никто не станет сетовать, что я заменил виселицу, которую честно заслужил этот малый, пистолетной пулей?

У капитана Бреннана был превосходный дар убеждения. Возражающих не нашлось.

Неудивительно, что после этого милого инцидента дальнейшее обсуждение «ледяной операции» перенеслось в каюту капитана Бреннана, а сборный экипаж «Громобоя» и «Кубка бурь», выполняя приказ, отправился в кубрик.

В капитанской каюте собрались все те, кому разрешалось возражать Каспиусу Бреннану-младшему. Здесь были все из представителей Школы Пятого окна; присутствовали двое корабельных офицеров; на правах участника первого похода за Столпы Мелькуинна присутствовал повар Жи-Ру, непривычно мрачный, сосредоточенно покусывающий пальцы на левой руке. И, разумеется, был Себастьян, устроившийся на большом сундуке, и вездесущий Аюп Бородач, облюбовавший себе место за сундуком. О его присутствии на совете многие из собравшихся, кажется, не подозревали.

Никто не решался нарушить молчание прежде, чем заговорит Каспиус Бреннан-младший. У последнего был скорее печальный, чем суровый вид. Он сел во главе стола и произнес:

– Это была вынужденная мера, но вы же видели, что она подействовала. И покончим на этом. У кого есть что сказать? Ты, Себастьян.

Темные глаза воспитанника барона Армина заблестели. Он встал и проговорил громким, четким голосом:

– У меня два вопроса к капитану. Первый: мы в самом деле можем знать курс брига «Летучий» благодаря каким-то тайным методикам слежения? Второй: если мы действительно можем знать о маршруте «Летучего», то не может ли так статься, что и Магр Чужак, который… э-э-э… вовсе не чужак в магических штучках Предрассветных братьев… Может ли он точно так же отслеживать наше местонахождение? И отсюда вывод: а замешан ли он каким-то образом в том, что мы попали в такое незавидное положение? Ведь вы сами не так давно говорили, сэр Каспиус: каждая случайность что-то да и значит, и бывает так, что как раз вот это случайное и нелепое становится непреодолимой преградой!

Капитан Бреннан одобрительно кивнул головой:

– А вот это разумно. Отвечу по порядку. Про тайную технологию слежения я бы и сам теперь сказал, не влезь в этот вопрос раньше меня этот чертов выскочка, просвещенный мастер Ариолан Бэйл. Это – правда. Чуть позже я покажу, как это делается… О причастности Магра Чужака судить сложно, хотя…

– Хотя эти Предрассветные братья очень любят всякие смертельные фокусы со льдом, так и говорите, капитан Бреннан! – вмешался мрачный толстяк Жи-Ру. – И противоядие к нескольким таким штучкам нам известно еще со старых времен.

– Все это верно, – не глядя на того, отозвался Каспиус Бреннан. – Кое-что есть. Наработки, методики, доставшиеся большой кровью и большим страхом… Только до того нужно решить главный вопрос: предпримем ли мы попытку отбить тех, кто пропал или примем как данность, что их нет? Что они погибли?

– Я уже высказал свое мнение, – отозвался Себастьян.

– Я вроде бы тоже, – откликнулся и Жи-Ру. – Но сдается мне, ребята, что все равно решающим будет не наше с Басти мнение и даже не позиция сладкоголосого мастера Ариолана Бэйла, а то, что скажет капитан. А в прошлом походе он своих не бросал.

– Господин директор… то есть капитан. Сэр Каспиус! – раздался звонкий, взволнованный голос Таниты. Она, похожая на мальчишку в своей матросской блузе, подошла к бывшему руководителю своей школы и, сложив руки на груди, произнесла:

– Я многого не понимаю. Но бросить людей тут, если есть надежда, это подло. Тем более вы сами говорите, что существуют способы как-то совладать с этими холоднокровными эльмами… Спасти Олеварна и остальных. И если мужчины не хотят или не находят в себе сил, может, и мы с Майей на что сгодимся? Все-таки вы знаете по Школе Пятого окна – мы далеко не беспомощны…

Вскочил, заиграл желваками Ариолан Бэйл. Наверно, это был первый раз, когда его школьные друзья, всегда признававшие главенство, ум и силу мастера Бэйла, в открытую пошли против него. Он поймал на себе несколько не слишком добрых взглядов и… сел обратно. Махнул рукой.

– Хорошо, – сказал капитан Бреннан. – Будь по-вашему. Ты снова отстоял свою точку зрения, заметь, Себастьян. Но вот только посмотрим, как ты перейдешь от слов к делу.

Себастьян встал:

– То есть?

– То есть мы отправимся на айсберг. Тем более что нам и не потребуются силы всего экипажа. Много народу в гротах ледяной горы будет только мешать.

Ариолан Бэйл смотрел на капитана, широко раскрыв глаза:

– Вы… в самом деле, сэр Каспиус? Вы действительно?..

– Я говорю вполне серьезно, – отозвался глава экспедиции. – И вам, Бэйл, я тоже рекомендовал бы принять участие в этой спасательной партии. У вас вполне достойная подготовка. Ну а те недостающие ее звенья, без которых эта затея кажется вам опасной и попросту гибельной… Это я преподнесу сейчас всем вам.

Капитан Бреннан прошелся по каюте и, круто повернувшись на каблуках, произнес:

– Все настолько же просто, как и страшно.

Из путевого дневника Себастьяна

«Начинаю терять счет дням, которые мы находимся в море. Даже не в пути, нет. Хронологию можно восстановить, но есть ли смысл? Сейчас я оглядываюсь на это первое серьезное испытание с недоумением. Оно, это чувство, двойственно. Я не понимаю, как мои товарищи могли испытывать такой отвратительный, животный страх – все-таки они с самого начала знали, что шли в неведомое. Сейчас первая встреча с эльмами рисуется в совершенно ином свете. Но даже теперь берет оторопь, как мы вообще выжили в гротах и провалах этой проклятой горы…

Согласно тайным преданиям, эльмы – первые творения Маннитов, Отцов Катастрофы. Это существа, в жилах которых течет не кровь, не лимфа, а жуткая тягучая жидкость, которая холоднее февральского снега в горах Альгама. Тем не менее она красная… Точно так же, как человеческое тело является источником тепла и горсть снега, взятая в пальцы, начинает таять, – полупрозрачная плоть эльмов источает холод. Считается, что они живут в чистых ледниках, редко соприкасаясь с настоящей землей. Пусть даже самой промерзлой и твердой, как камень. Хотя я хорошо помню: рядом с эльмами промерзает все. И человеческое тело – тоже.

Но вот чтобы удерживать от таяния огромный айсберг в теплых субтропических водах и намораживать новые пласты льда – холодильной мощи обычных эльмов не хватает. Чтобы боевой корабль накрепко примерз к ледовой стене, как это случилось с нашим «Кубком бурь», – тут нужно кое-что поосновательнее, чем даже эти ледяные твари вдвое больше взрослого мужчины.

Но капитан Бреннан научил нас бороться даже с этим…»

– Им хватило нескольких мгновений, чтобы проломить борт «Кубка бурь» и расправиться с нашими, – вымолвил сэр Каспиус. – Верткие, очень быстрые и хищные твари, которые движутся во льду с той же легкостью, что мы ныряем в воду. Обычное оружие против них малодейственно. Разве что если попадешь острием фальгара или пулей из «серпантина» точно в глаз… Мы использовали против них огонь.

– Факелом в морду, что ли? – насмешливо поинтересовался Ариолан Бэйл. Он уже смирился с необходимостью идти на ледяную гору: отказаться не позволило бы самолюбие признанного вожака. И вот теперь иронией он маскировал волнение и тревогу. – Невежливо как-то… Творения самих Отцов погибели все-таки.

– Можно и факелом. Эльму это тоже не понравится, будь уверен, – усмехнулся капитан Бреннан. – Но я говорю о другом, так называемом эррерском, или водяном, огне.

– Водяной огонь? Как это? – спросил Аюп Бородач.

– Это особая горючая смесь, которая загорается при соприкосновении с водой, снегом, льдом, – вместо капитана Бреннана объяснил мастер Бэйл. – Правда, названия «эррерский» я что-то не слышал.

– И что же входит в водяной огонь? – спросил капитан Бреннан, терпеливо выслушав сентенцию Ариолана Бэйла. – Я давал вам этот материал еще в прошлом году.

– Сейморское бледное масло, сера, тягучка, раствор белой альтреи, а ко всему этому порошок летучего железа. А также белая горючая смола номер три по Морскому аптекарскому реестру, – без запинки отчеканил мастер Ариолан Бэйл.

– Совершенно верно. В нашем случае мы будем использовать особую разновидность эррерского огня, – вымолвил капитан Бреннан. – К тому, что тут называл мастер Бэйл, мы добавим небольшой, но весьма важный ингредиент.

– Какой? Или я что-то выпустил из виду?

– Нет, Ариолан, ты все перечислил верно. Но нам потребуется примешать к базовому составу эррерского огня еще и кровь.

– Чью кровь?

– Каждого, кто пойдет, – быстро ответил капитан.

– Мне кажется, что та жидкость, что у нас в жилах, не очень поспособствует горючести смеси, – важно заметил Ариолан Бэйл.

Вот тут он (и давно пора!) нарвался на такой испепеляющий взгляд своего наставника, что иным сторонним наблюдателям подумалось: кое-каким ледяным тварям хватило бы и взгляда капитана Бреннана.

– Я думаю, твою шутку оценил бы Олеварн, – наконец процедил капитан Бреннан. – Действенность этого огня мы уже испытали двадцать лет назад.

– И как?

– С переменным успехом, – тотчас же ответил на вопрос Себастьяна глава экспедиции.

– И конечно же у вас на борту есть все нужные ингредиенты?

– Да.

– Я уверен, что на борту есть не только ингредиенты, но и особое оружие – сифоны, которые извергают этот огонь, – выразительно дополнил ответ капитана повар Жи-Ру.

Решать больше было нечего. Все высказались, все стало понятно. Собственно, сразу же после окончания этого короткого закрытого совета приступили к подготовке. Себастьяну и раньше приходилось слышать о пресловутом водяном огне, свирепой смеси, пожиравшей даже камни и бесплодную соленую землю. Болтали все те же длинные языки из рыболовных артелей, среди которых прошло детство воспитанника барона Армина. Но, разумеется, никогда мальчику из рыбацкого поселка не доводилось видеть эррерский огонь в действии. Или тем паче стать свидетелем его приготовления с обнародованием каждого из ингредиентов.

Готовил огневое зелье ну конечно же бравый повар Жи-Ру. Он расхаживал вокруг установленного прямо на верхней палубе чана в длинных, до локтя, перчатках из особым образом пропитанной кожи. В его быстрых руках сменялись фляги, маленькие бочонки, кувшины и баклаги, невесело похлюпывающие толстощекие бурдюки и мешочки. Смешиваясь в чане, содержимое этих посудин и кожаных мешков шипело, шло пузырями и порой даже испускало тоскливые звуки, подобно тому, как ухает болотная трясина.

Матросы, собравшиеся кружком, наблюдали, как льется в чан тягучая стальная струя драгоценного бледного масла Сеймора. Белая смола, источающая восхитительные острые ароматы распускающегося весеннего леса. Как хлопья снега, сыплется белый порошок. Сначала по капле, а потом щедрой струей уходит насыщенный водный раствор порошка белой альтреи – сильнейшего яда, того самого, что был повинен в трагедии на «Летучем». Но даже самые стойкие зажали нос, когда повар Жи-Ру открыл толстокожий бурдюк с так называемой тягучкой – сырой нефтью особого сорта, к которой были примешаны секреты желез гигантских медуз. Последние, согласно рецепту, придавали пахучей жидкости нужную вязкость.

Жи-Ру, прищелкивая языком, застыл у чана и, словно над обеденным варевом, занес поварешку над поверхностью зеленовато-желтой опалесцирующей жидкости. Матросы затаили дыхание. Судовой повар, явно работая на публику, щедрым жестом зачерпнул эррерский огонь и поднес к лицу.

– Снимешь пробу? – живо поинтересовался Аюп Бородач.

– Непременно. Только сначала тебе дам попробовать!

Он сунул наполненную вязкой жидкостью поварешку к нахальной бородатой физиономии брешака.

Тот плюнул.

Узкий, хищный сноп пламени взвился вверх на добрых три локтя. Незадачливый Аюп испуганно отпрянул. От его пегой кудлатой бороды шел дым.

Матросы одобрительно заворчали. Повар Жи-Ру кивнул:

– Удалось. Самое то! Теперь можно приступать…

А потом началось самое главное. Подручный Жи-Ру, коим выступал все тот же Аюп Бородач, принес продолговатое белое блюдо, чистое настолько, насколько этого вообще можно было добиться в корабельных условиях. Неся это блюдо, рачительный Аюп мерил каждый свой шаг и время от времени посматривал на гигантскую ледяную гору, позлащенную первыми лучами восходящего солнца. Айсберг, громадный, неподвижный, покоился в полулиге от «Громобоя», величественно принимая свет солнца и тускло поблескивая своими гибельными гранями, пиками, гротами и провалами. Он, этот белый колосс с засевшими в нем порождениями проклятых Маннитов, словно показывал всем своим видом: я не боюсь ни штурма, ни эррерского огня, ни всех этих людишек, копошащихся на палубе.

Ни самой страшной бури.

И на его белом фоне виднелась одна маленькая забавная клякса. Это был опустевший «Кубок бурь», столь странно и нелепо затянутый в ледяной плен.

– Ладно, – пробормотал Аюп Бородач, – еще посмотрим…

На палубу вышел капитан Бреннан. Вслед за ним здоровенные глухонемые близнецы несли целую гору легких кожаных доспехов, в их числе кожаные кирасы, армированные металлическими компонентами. От кожи исходил тяжелый прогорклый запах.

Неисправимый Ариолан Бэйл окинул эту процессию критическим взглядом и спросил:

– Зачем кожаные? Это ж пережиток черт знает каких времен! Откуда они вообще на корабле?

– Да, и что это за вонь? – добавила Танита.

– От прямого удара ледникового эльма не спасет никакая даже самая хорошо сработанная металлическая кираса, – терпеливо ответил их наставник. – Нам нужно защищаться не столько от врага, сколько от жара пламени и холода льда. Кожаный доспех здесь очень кстати. Впрочем, сейчас сами все увидите… Но прежде чем мы должным образом экипируемся, каждому из тех, кто идет на айсберг, нужно дать по ложке крови. Аюп, бездельник, ну-ка иди сюда!

Брешак подскочил и стал угодливо совать капитану продолговатое белое блюдо. Капитан принял и кивнул судовому повару:

– Жи-Ру! Действуй!

Тот пошарил взглядом по палубе и, выхватив первым Себастьяна, крепко зажал в своей ручище его худую руку и, хитро прищурившись, полоснул кончиком ножа по предплечью. Приблизился капитан Бреннан, и в белую посуду потянулась струя крови. Сразу же после этого Танита и Майя, выступившие в роли двух судовых врачей, наложили Себастьяну маленькую предохранительную повязку.

– Следующий! – внушительно сказал Жи-Ру, помахивая длинным и узким ножом, и выразительно взглянул на мастера Ариолана Бэйла.

Пока повар свершал этот в высшей степени своеобразный сбор крови, на палубу вынесли те самые огнеметные сифоны, о которых уже упоминал капитан Бреннан. На первый взгляд это были облегченные тонкостенные копии корабельных кулеврин. Взрослый сильный мужчина мог с легкостью поднять и перенести такой сифон на достаточно большое расстояние. Отличие состояло, пожалуй, лишь в том, что в нижней части трубы располагались крепления для особого резервуара с эррерским огнем. Как объяснил позже капитан Бреннан, для удобства этот резервуар, сработанный из кожи и обшитый металлическими обручами, мог быть заброшен за спину, а огневая смесь поступала в сифон по гибкой трубке.

Себастьян зафиксировал в памяти технические подробности, сообщенные капитаном Бреннаном. Но что-то настойчиво подсказывало ему, что не они станут решающими.

Перед самым отплытием капитан собрал в каюте всех, кто отправлялся в поход. Мастера Бэйла, Жи-Ру, Себастьяна, Аюпа Бородача, Инигора Мара, а также двух добровольцев из числа матросов – тех самых глухонемых здоровяков-братьев, которые вытаскивали из трюма на палубу экипировку и вооружение для маленького похода. (Аюп Бородач уже успел съязвить на тему: дескать, как же это глухонемые сами вызвались идти на ледяную гору? Но шутки никто не оценил.)

Капитан внимательно оглядел собравшихся и извлек из сундука свернутый в трубку манускрипт. Чихнув, развернул его и показал всем.

Кто-то выразительно закашлялся. Мастер Ариолан Бэйл поднял бровь и проговорил:

– Ну, где-то так я себе и представлял этого… ледникового эльма.

– Страшен черт… – выговорил Себастьян.

– А зачем сейчас показывать? – вылез Аюп Бородач. – Ух! Я вот, может, мечтал о личной встрече с этим милым существом… и …

– Существами, – резко поправил его капитан. – Ледниковые эльмы не живут поодиночке, и в этой ледяной горе, по моим оценкам, может быть от трех до десяти – пятнадцати таких тварей. Причем для вас всех может вполне хватить и одной-единственной. Если, конечно, будете лезть на рожон.

– Отличные перспективы, – прошептал мастер Ариолан Бэйл и покосился на бледного, недвижного Себастьяна. Тот внимательно слушал…

– И последнее. У эльмов есть особая железа, – продолжал Каспиус Бреннан-младший. – Она расположена под языком. В стрекательной капсуле находится чудовищный яд, против которого пока нет противоядия. Если вы увидите, что эльм начинает закатывать глаза и далеко высовывать язык, как будто у него припадок, – будьте настороже, а лучше бегите со всех ног!

– Такое впечатление, что вы нас нарочно пугаете, сэр Каспиус! – сказал еще один школяр Пятого окна, Инигор Мар. – Чтобы мы подумали и все-таки отказались от этой вылазки.

– Я не пугаю, я предупреждаю. А если бы я полагал, что после всех сообщенных подробностей у вас могут подогнуться ноги, я бы никого не взял не то что сейчас, а и тогда, когда отбирал экипажи в Сейморе. Так вот, о тайной железе. Тварь может использовать ее только один раз в жизни, но зато действие яда, который содержится в этой железе, становится гибельным для всех. И для самого охотника-эльма, и для его жертвы. Эти существа используют железу только в самом крайнем случае, когда понимают, что никаких шансов нет. Но что я вам тут рассказываю?.. – рассмеялся капитан Бреннан. – Пока что особых шансов нет у нас. Шучу! Спокойно… У смелых и, главное, подготовленных людей шансы есть всегда.

Со стороны, наверно, это было удивительное зрелище. От высокого борта «Громобоя» медленно отвалила тяжело груженная корабельная шлюпка. Ярко светило солнце, теплые волны нежно оглаживали борта. Тем нелепее и мрачнее был внешний вид тех, кто сидел в шлюпке. Толком не было видно даже лиц. Поверх теплой одежды были натянуты кожаные доспехи. На головах – поверх уродливых войлочных подшлемников – сидели старомодные шлемы.

На корме шлюпки лежали два огнеметных сифона и резервуары к ним, уже заполненные эррерским огнем. На них восседал Жи-Ру.

Все остальные, кроме находящегося на носу капитана Бреннана и почему-то Ариолана Бэйла, сели на весла. Аюп Бородач, чьи короткие руки были не особенно приспособлены к гребле, неодобрительно косился на этого лентяя. Мастер Бэйл крутил в руках нечто вроде тубуса от подзорной трубы. Поймав на себе, верно, уже пятый или десятый взгляд маленьких нахальных глазок брешака, спрятал его куда-то за спину.

Над фальшбортом «Громобоя» виднелись лица Таниты и Майи. Бывших учениц Школы Пятого окна все-таки не взяли в разведку боем, но лица девушек уж конечно были бледны и тревожны не из-за этого.

Холодно стало сразу. Будто шлюпка пересекла какую-то невидимую границу, и на капитана Бреннана, Себастьяна и их спутников лег кряжистый паковый холод. Они вошли в тень горы и спустя какую-то четверть часа после отправления с «Громобоя» оказались прямо у айсберга. Буквально на расстоянии протянутой руки от них покоился «Кубок бурь», безмолвный, с частично обломанными реями, тяжело накренившийся к горе и накрепко вмерзший в лед. По бортам судна ползли ледяные наросты. На мгновение Себастьяну показалось, что корабельное дерево трещало от жгучего холода.

– Н-да, – вполголоса констатировал Аюп Бородач, – зима пришла нежданно…

Борт шлюпки ткнулся в задубевшую корабельную обшивку «Кубка бурь» – именно в том месте, где, как и утром, свисал трап. Всего несколько часов назад экипаж атакованного судна использовал его, чтобы спешно оставить корабль. Теперь приходилось возвращаться той же дорогой.

Первым пошел капитан Бреннан с ледорубом в левой руке. Оказавшись на наклонной палубе, он тотчас же высмотрел: прямо за левым, пробитым бортом судна начиналась ледовая площадка с рваными краями, и зияла над ней черная дыра тоннеля.

– Они… – пробормотал сэр Каспиус. – Вот и посмотрим, кого нам послали демоны моря… Вот и посмотрим, насколько крепко нутро у наших…

За его спиной скрипнуло палубное покрытие. Это Ариолан Бэйл разгибался после прыжка. Его глаза под шлемом возбужденно блестели.

Вскоре весь маленький отряд стоял перед входом в тоннель, ведущий в глубь проклятой ледяной горы. На площадке было холодно, но этот морозец казался несильным и ненавязчивым в сравнении с той матерой стужей, которая почти зримо выдавливалась из глубин ледниковой толщи.

Капитан Бреннан махнул рукой. Вперед выступил глухонемой здоровяк с огнеметным сифоном. Непосредственно за ним встал сам сэр Каспиус, освещающий путь фонарем, а далее по цепочке – Жи-Ру и Себастьян с ледорубами, Ариолан Бэйл, сжимавший в руке что-то вроде серого жезла. Инигор Мар и Аюп Бородач с ледорубами же. Замыкал процессию второй глухонемой гигант с точно таким же сифоном.

Первые два десятка шагов потолок тоннеля был так низок, что оба брата цеплялись за него головами. Мало-помалу он расширялся и наконец вывалился в большую каверну, в которой поместился бы, верно, даже «Громобой». Ее дно было усеяно крупными обломками льда. Верно, они нападали сюда с темного свода каверны, ощетинившегося хищными иглами льда и целыми друзами, похожими на соцветия гигантских растений.

В тот момент, когда последний из братьев с сифоном вступил в пространство подледной полости, обломки белых глыб прямо по ходу следования людей зашевелились. Вверх взвилось колючее крошево из множества мельчайших льдинок. Глухонемой гигант поднял раструб сифона и положил ладонь на выпуклую кожаную подушечку в основании огнеметного оружия. Это был механизм для подачи огневой смеси в канал ствола.

И в этот момент две огромные, почти в рост человека, глыбы разлетелись в разные стороны…

И в открывшемся пространстве возникла чудовищная харя, которая могла привидеться только в самом затейливом и изощренном кошмаре. Да! Люди капитана Бреннана уже видели ледникового эльма. Точнее, рисунок на свитке… Реальное чудовище так же отличалось от нарисованного, как разведенный водой ягодный сок от настоящей, сырой, остро пахнущей железом и болью крови.

Больше половины жуткой полусобачьей-полузмеиной башки занимала круглая пасть, наполненная сплошным частоколом неряшливых треугольных зубов. Природа-мать (или кто там создавал эту тварь?) понатыкала их в спешке, торопясь отделаться от своего чудовищного творения: кривые эти зубы торчали наружу и загибались внутрь, натыкались друг на друга, образовывали причудливые сочетания. В пасти извивался длинный и узкий голубоватый язык. Кожа у чудовища была бледно-серая и ядовито-белая, с голубыми разводами, местами – с сизым накрапом. Под кожей веретенообразного туловища ходили громадные мускулы. Грудная клетка тяжело вздымалась и опадала. У твари было четыре конечности, но по тому, как они располагались на теле, – они напоминали скорее две пары рук. В полупрозрачных длинных пальцах виднелись красные сеточки кровеносных сосудов.

Нижних конечностей как таковых не было.

По массивному хвосту пробегали тяжелые складки, похожие на судороги. Размером чудовище превышало даже самого крупного человека как минимум вдвое.

Но самыми страшными были не чудовищные рычаги лап и не кривые зубы. Нет. На морде, прикрытые сверху полупрозрачной пленкой век, горели маленькие, свирепые глаза. Ясные. Почти по-человечески осмысленный взгляд.

Увидев эльма, Себастьян тихо вскрикнул. Тварь не походила на ту, с золотыми зрачками-серпами… вытатуированную на предплечьях Магра Чужака. Но определенно (непонятно, отчего) вызывала живые воспоминания о нем. Эльм взвился на дыбы, покачиваясь на развернувшемся, как пружина, хвосте – и в то же мгновение глухонемой близнец выстрелил.

Узкая струя пламени угодила прямо в разверстую пасть. Тварь испустила дикий вопль, от которого у людей стали подкашиваться ноги. Один, и другой крик, и третий. Но здоровяк, который был совершенно лишен слуха, хладнокровно полоснул эльма клинком эррерского огня, и чудовище стало заваливаться назад. Тем не менее тварь страшно била хвостом, и под этими ударами глыбы льда крошились, как деревенский творог…

– Надо добить! – выкрикнул Ариолан Бэйл. – Надо добить его! Мы не пройдем, пока оно вот так…

– Ты что, забыл, что я говорил о ядовитой железе под языком? – отозвался капитан Бреннан. – Не двигайтесь с места! Довольно! – повернулся он к глухонемому и с силой хлопнул того по плечу, а потом знаком показал обернувшемуся здоровяку, что тратить драгоценную огненную смесь на добивание врага – недопустимо. – Стойте все у стены. Я сам… – выговорил он и, отдав Себастьяну фонарь, выхватил фальгар. Он сделал несколько шагов по направлению к издыхающей твари, и та, замерев, стала поворачивать голову, следя за движением человека…

Все затаили дыхание. Только слышен был скрип ледовой крошки под ногами капитана Бреннана. Только доносился мучительный хрип из изуродованной глотки эльма. Сейчас он лежал на боку, загребая белый ломаный лед огромными лапами.

Из пасти шел дым…

Блики от единственного источника света – капитанского фонаря в нетвердой руке Себастьяна – прихотливо ложились на стены и свод каверны. Было видно, как сэр Каспиус, придерживаясь левой рукой за стену, пробирается вперед. Его замысел был прост и очевиден: обойти лежащего эльма и атаковать в голову.

Но тот не стал ждать, пока его добьют. Чудовище одним рывком поджало под себя хвост, растопырило лапы и, проследив, когда капитан Бреннан занесет ногу для очередного аккуратного шажка, прыгнуло.

Мелькнули в полумраке дико сверкающие глаза, раскинутые лапы и вытянутый в струнку мощный хвост. В разинутой пасти что-то хлюпнуло. Гибельная железа под высунутым языком твари выстрелила в сэра Каспиуса струей зеленовато-серой жидкости.

По каверне распространился острый запах тухлых яиц.

Глава 3

Рецепт гибели

Капитан Бреннан вовсе не собирался умирать.

Наверное, он ждал, что эльм поступит именно так, а не иначе. И просто выманивал чудовище, провоцировал его на атаку, которая будет стоить ледниковой твари жизни. Если бы он был недвижим в тот момент, когда эльм плюнул в него тем самым, последним для себя, ядом, то он просто не успел бы уклониться. Настолько все было быстро!

Но когда взорвалась под языком эльма капсула со смертью, капитан Бреннан уже выстелился в длинном прыжке. Несколько капель, правда, попали на шлем и на кирасу, мгновенно проев толстую пропитанную кожу. Однако это было не смертельно.

Эльм вонзился мордой в ледяную стену и стал с удивительной быстротой выедать в ней дыру. Он уходил в толщу, как нож в масло. Больше трети огромного тела уже скрылось в массиве льда, когда капитан Бреннан взлетел на широкую спину твари и вонзил фальгар в позвоночник.

Эльм содрогнулся. Сэр Каспиус всаживал клинок все глубже. Нижние конечности чудовища врезались в лед, выбив оттуда снопы колючего, как иглы, крошева. Запрыгал конвульсивно хвост, силясь дотянуться до обидчика.

Подскочивший судовой повар Жи-Ру одним ловким, хорошо просчитанным движением сабли пришпилил хвост твари ко льду, как тельце бабочки.

– Ох!.. – только и выговорил наблюдавший за этой сценой Аюп Бородач. Все происходившее уложилось бы в пять биений спокойного человеческого сердца.

Эльм был мертв.

Подошедший мастер Ариолан Бэйл спросил у Бреннана-младшего:

– Зачем нужно было еще раз рисковать жизнью, сэр Каспиус? Ведь он и так плюнул в вас этим самым ядом, а значит, должен был издохнуть и без вашего клинка, так?

Капитан Бреннан стирал с клинка кровь эльма. Она обесцвечивалась и густела буквально на глазах, превращаясь в комки зловонной желтоватой слизи.

– Все очень просто, мастер Бэйл, – ответил он. – Я говорил, что после применения яда эльм умирает. Гарантированно. Я сам не раз это видел. Но я не сказал, сколько он умирает. Это я, случись этой мерзости коснуться моей кожи, вероятно, подох бы мгновенно. А эта тварь еще успела бы уйти. А может, уйти, а потом вернуться и забрать еще чью-то жизнь. Например, твою.

Все те, кто слышал эти слова капитана и видел чудовищную мертвую тушу, содрогнулись.

– Сколько их еще тут? – быстро спросил Себастьян.

– Я же говорил… От трех особей до полутора десятков. Я сужу по размеру айсберга, конечно. Но довольно болтовни. Нам нужно идти дальше.

Путешественники миновали каверну и очутились на перепутье: в глубь ледяной горы уходили сразу два тоннеля.

– Разделимся? – опрометчиво произнес Инигор Мар.

– Нет! Ни в коем случае! Лучше сразу ляжем и помрем! – жестко откликнулся Жи-Ру. – Разделиться? Да ни за что. Раздробить наши силы – это, пользуясь моим кухонным языком, самый верный рецепт гибели.

– Что же делать?

– Точнее, куда идем? – извернулся Аюп Бородач.

Им не потребовалось отвечать на последний вопрос. Из правого тоннеля протянулся глухой дробный шум. Он нарастал. Капитан Бреннан поднял руку, и глухонемой приготовил раструб сифона, а Себастьян, шагнувший к самому входу в тоннель, – фонарь.

Он первым увидел того, кто производил этот шум.

Это был человек.

Он шел, механически приволакивая ногу и низко опустив голову, но Себастьян тотчас узнал его. Почувствовал.

Это был Олеварн.

Это был, без сомнения, однокашник мастера Ариолана Бэйла по Сейморской Школе Пятого окна, но как же он изменился! Нет, никаких явственных уродств, никаких оторванных конечностей и изуродованного тела… Волосы свешивались на лицо, из-под будто бы давно не мытых, слипшихся прядей проступало белое плоское лицо и красные глаза.

Пробыв лишь одну короткую ночь в проклятой ледовой горе, здоровяк Олеварн и сам сделался в чем-то похожим на ее чудовищных обитателей.

– Олеварн! – проговорил Ариолан Бэйл, и в кои-то веки прорвалась в его голосе теплая человеческая нотка. – Дружище Олеварн, как ты? Ты меня слышишь? Ты чувствуешь?

– Вот некстати вы затеяли обмен этими дружескими приветствиями, мастер Бэйл! – неодобрительно прервал его капитан Бреннан, продолжая зорко вглядываться в тоннель. – Абсолютно не исключено, что его используют как приманку. Лучше выполняйте то, что от вас требуется.

– Я все отлично помню, благородный сэр Каспиус! – скороговоркой произнес Ариолан Бэйл. – Я держу! – быстро добавил он, вознеся над собой, как факел, тот самый серый жезл, над которым сейчас кружилось несколько светящихся шариков размером с ноготок младенца.

И Себастьян вспомнил слова Бэйла:

«Через выстроенную таким образом защиту не пробьется незамеченным ни один ксеноморф…»

Себастьян вспомнил и снег, падающий на пол шатра – там, в лагере у нового моста. И бабочек, вопреки всем законам природы превращающихся в гусениц.

– Серый жерлан! – пробормотал он. – Милая шутка Отцов Катастрофы!..

– Что? – подступил к нему капитан Бреннан. – Ты что-то сказал?

Себастьян сжал губы и упрямо покачал головой. Качнулся и фонарь в его руке, выхватывая из стылого полумрака изменившиеся черты лица Олеварна. Сэр Каспиус махнул рукой:

– Оставьте его в этой каверне! Он все равно никуда не денется и с ним точно ничего не случится! А вот для нас я такой гарантии дать не могу… А Олеварна все равно придется серьезно лечить…

– Да, лучше мы заберем его на обратном пути, – поддержал подошедший Жи-Ру, который уже выдернул саблю из хвоста мертвого эльма и теперь мрачно рассматривал зловонные натеки на ее лезвии.

– Если, конечно, этот обратный путь вообще состоится, – влез под локоть Жи-Ру Аюп Бородач. – Ух, ух!..

– Ты, как всегда, очень к месту, скотина, – беззлобно проговорил повар. – Ладно, командуй выход, капитан…

«Олеварн, – проговорил про себя Себастьян, – пока один Олеварн. Значит, где-то здесь еще те двое альгамцев и Ржига».

Олеварна действительно оставили в подледной пещере с мертвым эльмом. Углубляясь в тоннель, Себастьян бросил на него последний взгляд – и нельзя было сказать, что, оказавшись в одиночестве, тот сильно опечалился. Олеварн сел на обломок ледяной глыбы ближе к центру каверны и стал равнодушно рассматривать труп чудовища, который издали нельзя было отличить от общего массива льда.

Шаг за шагом структура тоннеля, приобретающего все больший уклон вниз, менялась. Если еще недавно это был обычный ход в толще льда, то теперь он то и дело расступался, изобиловал пустотами и расщелинами, двоился, дробясь о встречную ледовую колонну и словно обтекая ее. Время от времени в массиве льда попадались фрагменты иного происхождения: то внушительная гранитная глыба, то промерзший до состояния камня ствол дерева; то сколы огромных костей. Себастьян затруднялся даже предположить, сколь внушительным существам они могли принадлежать.

Ариолан Бэйл издал негромкий звук и высоко поднял правую руку с зажатым в ней жезлом серого жерлана. Зависшие над ним искры затрепетали, становясь ярче и беспокойнее. Сэр Каспиус бросил быстрый взгляд в направлении мастера Бэйла и проговорил:

– Безусловно, мы движемся в верном направлении.

– А-ах!.. Куда уж вернее! – послышался отчаянный задавленный писк, кажется, принадлежавший Аюпу Бородачу.

Надо сказать, что несносный брешкху умудрялся суетиться и отбегать в сторону даже теперь, когда требовалась максимально четкая структура движения. Сунувшись в одну из глубоких ледовых ниш, которую миновала основная группа, он и издал тот самый писк.

Себастьян шагнул к Аюпу Бородачу. Фонарь дрогнул в его руке.

– Капитан, – выговорил воспитанник покойного барона Армина, – вы только взгляните…

Глазам Каспиуса Бреннана и его спутников открылась груда костей, которые, вне всякого сомнения, принадлежали человеку. Кости грудные, бедренные, берцовые, целые позвонки и их осколки. Поверху валялись фрагменты двух черепов с остатками волос. Черепа недружелюбно скалились на непрошеных гостей. В ледяные обломки, усеивающие дно ниши, обильно вмерзла кровь.

– Это наши матросы, – присев на корточки и свободно взяв в руки один из черепов, сказал Жи-Ру. – Это Пайшо и Райзо.

– Почему ты так уверен? – спросил капитан. – От лиц ничего не осталось.

– Очень просто. По зубам. Кому, как не повару, знать зубы тех, кто у него столуется? Получая пищу, они очень громко радовались и разевали рты. Вот этот череп, с передними зубами набекрень и недостающим левым клыком – это Пайшо. А вот у этого…

– Ладно, – прервал его капитан Бреннан. – Мы тебе верим. – Он сощурил глаза, присматриваясь к груде костей. – Да, ты прав. Это они.

– Словом, второй – это Райзо, – подвел печальный итог Жи-Ру.

– Остался только один.

– Только один.

– Ржига…

– Совершенно верно.

– И что-то мне подсказывает, что он еще жив, – вдруг медленно выговорил Себастьян. – Идем дальше, сэр Каспиус. Раз мы оставили там, в пещере эльма, живого Олеварна, то ничто не мешает точно так же оставить в покое и этих несчастных.

Далеко идти не пришлось. Тоннель разом кончился, и путники вошли в огромных размеров пещеру, которую наполнял мертвенный серый свет. Явного источника этого света не было видно: пустота внутри айсберга подсвечивалась будто бы отовсюду. Словно по ледовым сводам был раскинут мутный, сливающийся в единые волны и поля планктон.

Дно этой огромной подледной каверны было довольно ровным и уж, по крайней мере, не содержало игольчатых ледяных гребней, гротов и вмерзших глыб. Лишь в самом центре пещеры зиял провал. Этот вертикальный колодец колоссальных размеров, словно балюстрадой, был обведен полупрозрачными ледяными столбами. Они шли где в один, где в два ряда.

И они не пустовали.

У каждого из ледяных столбов, словно у огромных, самой природой созданных колб, было свое содержимое. Застыли во льду чьи-то растопыренные когтистые лапы, обладателя которых не было видно из-за замутнения в ледяном массиве. Замерла удивленно разинутая пасть здоровенной акулы. Пошел на взлет не способный летать мертвый пингвин. Навсегда встала дыбом грубая шерсть клыкастого животного. Затянуло в ледяной омут мертвые челюсти рептилии.

Замерли, как подмерзшее мутное болото, круглые человеческие глаза.

Себастьяну даже не потребовалось приближаться к рядам этих страшных столбов, чтобы понять, кто именно заключен в их сердцевине.

Ржига.

Это был он.

И после того, как было явление бредущего в никуда Олеварна, потерянного, с белым лицом и красными глазами, после кровавых костей в тоннеле – после всего этого Себастьян не поручился бы, жив или мертв заключенный в ледяной столб полубрешак.

«Все равно! Он должен быть жив! – мелькнула подобная молнии мысль. И гулкое, головокружительное чувство, которое подтверждало этот факт, наполнило Себастьяна. – Он должен быть жив… хотя бы так, как Олеварн!»

– Они здесь! – услышал он совсем рядом звенящий голос Ариолана Бэйла. – Они здесь, они где-то совсем близко… Но где они, капитан Бреннан?

Задрожал лед под ногами путешественников. Сразу три твари, все в белых брызгах мелко раскрошенных льдинок, бросились на людей Каспиуса Бреннана. Их встретили клинки эррерского пламени. Одно из чудовищ испустило тот самый вопль, который студил человеческую кровь. Узкий клинок пламени распорол ему грудную клетку вернее всякого ножа, в сторону отлетела одна из верхних конечностей твари.

Эльм замер, балансируя на одном хвосте в нестойком, хрупком равновесии.

С диким воплем Аюп Бородач подхватил довольно внушительную ледяную глыбу и что было сил запустил в страшилище. Никто не ожидал от него такой прыти и такой мощи.

Наверно, не ожидал и этот представитель племени ледниковых эльмов (которые, как то начал понимать Себастьян, были довольно-таки разумными существами). В его светящихся багровых глазах появилось почти человеческое удивление и – страх. Глыба угодила ему в шею и опрокинула назад, прямо на шеренгу ледяных столбов.

Выворотив колбу с заточенным в ней пингвином, едва не сбив второй столб с Ржигой, чудовище рухнуло вниз.

В черный зев провала.

Две другие твари, вырвавшиеся из-подо льда на отряд капитана Бреннана, оказались счастливее и смертоносней.

Одна ловко увернулась от эррерского огня, пущенного вторым близнецом. С неимоверной быстротой орудуя обеими парами рук и пружинисто выстреливая хвостом, она прыгнула на глухонемого сверху и придавила того ко льду. Бедняга еще успел выпустить вторую огневую струю, но пламя, как отточенной сталью, лишь только снесло несколько длинных бледных пальцев на одной из нижних конечностей твари. Пустяк.

Она широко растянула круглый рот, и замелькали в пасти кривые клыки, похожие на зубья огромной, ходящей туда-сюда пилы. Неимоверным усилием глухонемому удалось приподнять огромную тушу, но уже в следующее мгновение его голова, правая рука, плечо и часть грудной клетки оказались в пасти ледникового эльма.

Одним неуловимым движением челюстей чудовище перекусило близнеца надвое.

К откатившемуся сифону с эррерским огнем ринулись разом трое: капитан Бреннан, мастер Ариолан Бэйл и повар Жи-Ру. Несмотря на тучность и внешнюю неповоротливость, последний опередил и быстрого сэра Каспиуса, и молодого и резкого мастера Бэйла.

Он вскинул сифон и стал заливать пламя прямо в разинутую от уже бессильной ярости окровавленную пасть твари.

Эльм начал отползать, оставив после себя обезображенные останки глухонемого здоровяка. Брат-близнец убитого уже поравнялся с чудовищем с другого фланга и всадил в бледный пульсирующий бок эльма мощный заряд эррерского огня.

Эльм дико заревел, замотал обезображенной дымящейся башкой и судорожно забил хвостом. Он пятился к границе провала посередине пещеры… Три из четырех лап оказались перебиты, а по ледовой поверхности, словно кегли, раскидало оторванные пальцы. Длинные, полупрозрачные, с яркой сеточкой алых вен.

– Добрый огонь вышел, – пробормотал капитан Бреннан, извлекая длинный метательный кинжал. – Ну просто парализует этих тварей… Верно, работает кровь…

Пляшущая в его руках сталь на мгновение замерла, а потом полетела в голову эльма. Кинжал вошел точно в глаз чудовища. Снаружи остался торчать только серебристый шарик, венчавший рукоять оружия.

Эльм вздрогнул всем телом и стал заваливаться на спину, но подоспевший Ариолан Бэйл со всего размаху вогнал клинок прямо в разинутую пасть. Он пронзил язык и заблокировал страшную железу с ядом.

– Отлично! – вырвалось у Инигора Мара, наблюдавшего за действиями своего однокашника.

Так вышло, что последний, третий, эльм, вылезший из ледниковой толщи чуть поодаль от основной группы моряков, оказался с глазу на глаз с Себастьяном.

Воспитанник барона Армина поднял ледоруб. Свое единственное оружие. Время затопталось на месте и съежилось, как от холода. Словно в замедленном действии Себастьян наблюдал, как выворачиваются наружу пласты тяжелого, старого льда, как лезет оттуда уродливая башка с разинутым круглым ртом. И в нее, в эту пасть, легко войдет не то что человеческая голова – а чуть ли не опора нового Тертейского моста. Нет, опорой он все-таки подавится…

Но разве только ей.

Наконец на поверхности ледового плато оказался весь эльм. Этот был покрупнее остальных: чудовище размером с акулу-людоеда, только способное передвигаться по твердой поверхности… Тварь замерла в каких-то полутора десятках шагов от Себастьяна, и тот мог видеть, как течет из пасти зеленоватая слюна и в неподвижных длинных пальцах всех четырех рук, пока что сложенных на груди, пульсирует кровь. То бледнея и становясь желтовато-розовой, то сгущаясь до самых темных оттенков алого.

Такого же алого, как почти человеческие глаза твари.

Ледниковый эльм был недвижен, верно, какие-то три-четыре секунды – но они показались Себастьяну очень долгими. Его спутники скучились вокруг второго чудовища, поливая его огнем, жаля сталью и просто испепеляя взглядами. А вот с Себастьяном так случилось, что он – один – привлек на себя внимание целой особи.

Нетронутой.

Полной сил.

Себастьян поднял глаза и ледоруб – и эльм прыгнул.

Юноша даже не думал о том, что он предпримет в следующие доли мгновения, которые ему оставались. Ноги сами пружинисто отбросили его в сторону, и эльм, разминувшись с ним совсем чуть-чуть, зловонной горой пронесся мимо. Еще катясь по льду, он притормозил верхними конечностями – так, что его мгновенно развернуло в сторону еще не поднявшегося после прыжка Себастьяна. Зверь прыгнул снова, разинув круглую кривозубую пасть…

И Себастьян не стал уклоняться от прямого столкновения.

Конечно, силы были несоизмеримы. Конечно, хватило бы одного взмаха вот этих узловатых белесых лап, одного движения чудовищных челюстей, чтобы превратить тело человека в бессмысленный кровавый комок. Но Себастьяну, как когда-то на Языке Оборотня, просто надоело бояться.

Он встретил тварь прямым ударом ледоруба в лобовую кость. Вцепившись в рукоять оружия, прочно застрявшего в лобовой кости, одним непостижимым, одним затяжным прыжком Себастьян перемахнул на костистую холку твари. На мгновение ему показалось, что не удастся ускользнуть от этой разинутой бледной пасти. Что вот сейчас, через доли секунды, он сольется с этим леденящим зловонным дыханием. Но нет!

Чудовище заметалось. Оно попыталось достать Себастьяна растопыренными лапами. Совсем близко скользнули отвратительные полупрозрачные пальцы, источавшие запах сырого подвала с мокрицами… Не достав врага, эльм сменил тактику: он развернулся к стене ледовой пещеры с явным намерением вонзиться в нее черепом…

Как его собрат – там, в пещере Олеварна.

Конечно, этот маневр мог стоить Себастьяну жизни. И неизвестно, что было бы дальше, не приди на помощь к Себастьяну Жи-Ру и Аюп Бородач. Повар отвлекся от ожесточенного поливания второго эльма эррерским огнем и, бросившись на выручку к воспитаннику своего покойного хозяина, угостил чудовище доброй порцией своего горячего лакомства.

Еще отважнее и еще глупее поступил Аюп. Он швырнул в эльма метательным ножом, который отскочил от дубовой шкуры твари, и заорал:

– Ну ты, тварь, иди сюда!

Его дрянненький сиплый голосок возымел неожиданный эффект. Себастьян почувствовал, как чудовище под ним вздрогнуло всем телом. Захрипело. Яростно мотнуло головой – так, что Себастьяна в очередной раз чуть не снесло на сторону.

И повернулось к Аюпу Бородачу и Жи-Ру.

– Ну! – крикнул несносный брешак и притопнул ногой.

К тому времени капитан Бреннан и его люди окончательно расправились со вторым эльмом и по методу Аюпа Бородача спихнули его в колодец посередине пещеры. Умирающая тварь еще цеплялась лапами за выступы в наклонной горловине провала, но не удержалась и рухнула вниз.

Звука падения тяжеленного тела почему-то никто не услышал.

Вместо этого из глубины колодца вытянулся тонкий противный свист. Примерно таким свистом Себастьян и Ржига, выточив свистульки, в детстве приманивали птиц в силки.

Теперь приманивали их самих.

Эльм, стоявший против Жи-Ру и Аюпа Бородача, эльм, на которого так молодецки сел верхом Себастьян, колебался. В его лютых глазах возникло сомнение. В них вот-вот могла вспыхнуть искра ужаса… «Огнедышащий» Жи-Ру, которому доводилось видеть ледниковых эльмов в бою, даже хмыкнул от недоверия.

Чудовище медлило. А ведь любое промедление, как потом рассказывал капитан Бреннан, было крайне нехарактерно для тварей этой дьявольской породы… Оно позволило людям капитана Бреннана перегруппироваться, сомкнувшись полукругом, прижать его к стене пещеры.

Люди не торопились пускать в ход сифоны с губительным эррерским огнем, ожидая приказа капитана Бреннана. А тот также не спешил. Эту размеренность сэра Каспиуса можно было понять. Прямо над чудовищной полусобачьей, полузмеиной башкой твари, на которой стал проступать чахлый синеватый узор, виднелось неподвижное лицо Себастьяна.

И выстрел из огнеметного сифона мог затронуть и его.

Взгляды всех участников этой немой сцены перекрестились. И стало явственно слышно, как где-то там, далеко, в наклонных тоннелях и штреках, звенит безмолвие.

И вот тут где-то за спинами людей капитана Бреннана возникло и мгновенно разрослось странное, тоскливое хлюпанье. Оно походило на те звуки, что издает разверзающаяся болотная топь. На хлюпанье наложилось низкое гудение, все нараставшее и прорвавшееся наконец высоким режущим свистом.

Из жерла колодца посреди пещеры вдруг выметнуло целую россыпь костей. Фрагменты скелета. Их разбросало по окружности провала близко к его краю. Люди обернулись… У капитана Бреннана, Ариолана Бэйла и многих других было достаточно острое зрение, чтобы разглядеть, кому принадлежат эти кости.

– Кто-то… обглодал и сожрал убитых нами эльмов? – холодея, пробормотал мастер Бэйл. – Но… как же?..

– Я думал, что этой встречи удастся избежать, но… – начал было капитан Бреннан. Но его прервали самым возмутительным образом.

И сделал это последний из ледниковых эльмов.

Он заревел так, будто ему снова вонзили в бок сноп эррерского огня. Одним мощным движением хвоста, на который эльм перенес всю свою массу, он разогнал свою огромную тушу так, что перемахнул через людскую цепь и устремился к провалу в центре пещеры!

От того места, где недавно находилось чудовище, до горловины колодца было не меньше сотни шагов.

Но оно преодолело его за время, в которое не уложились бы, верно, и пять ударов спокойного человеческого сердца.

– Ба-а-асти! – грянул вслед умчавшейся твари крик сразу нескольких глоток.

Басти не расслышал. У него страшно зазвенело в ушах, а от взорвавшегося под черепом приступа головокружения буквально выворотило наизнанку. Болтающийся на спине ледникового эльма юноша попросту задохнулся от этой скорости, от этой колоссальной взрывной мощи.

Лишь в последний момент, когда эльм поравнялся с шеренгой ледяных столбов, в которые были заключены рыбы, птицы, Ржига, – он сделал то, что следовало. Он выпустил рукоять ледоруба, крепко засевшего в мощном черепе эльма. Рискуя попасть под удар хвоста и отлететь с переломанным позвоночником, Себастьян оттолкнулся обеими ногами от широченной спины твари и – полетел.

Ему повезло.

Уже в следующую секунду эльм перемахнул через край гигантского колодца и провалился туда, откуда несколькими мгновениями ранее были выброшены обглоданные кости его собратьев. Себастьян же приземлился на волнистом ледяном спуске, в двух шагах от пропасти.

И вот сейчас было впору жалеть о том, что его ледоруб, это отличное изделие из прочной сейморской стали, остался в лобовой кости эльма, канувшего в бездну. Ибо, несмотря на то, что Себастьян старался не шевелиться и нащупывал пальцами любой бугорок, любую неровность во льду – он медленно, дюйм за дюймом, сползал вниз.

Из пропасти тянуло чудовищным холодом. Тот мороз, что хозяйничал в недрах гигантской ледяной горы, не мог сравниться с этой матерой вековой стужей. Даже не верилось, что в паре сотен шагов отсюда простираются теплые воды океана, разогретого молодым летним солнцем.

Хватило и полминуты, чтобы у Себастьяна совершенно одеревенели пальцы. Чтобы он перестал чувствовать ступни ног. Хорошо, что именно в этот момент над зубчатой ледяной грядой, окаймлявшей провал, показалось сразу несколько озабоченных лиц, и к нему полетела веревка с привязанным к ней крюком:

– Цепляй!

Себастьян едва успел перехватить этот спасительный конец, как его окоченевшие пальцы проскользнули раз и другой, и он, поехав вниз, сорвался с края пропасти. Качнулись перед глазами неровные стены гигантского колодца. Диаметр его горловины, наверно, даже превышал длину «Громобоя».

Снизу, ломая дыхание, тянуло чудовищным холодом.

Себастьяну не очень кстати подумалось, что если и существует на свете ад, то это не гигантская огненная печь, а пещера, наполненная пустотой абсолютного холода. В которой не может существовать ничто живое, в которой даже сталь лопается и осыпается, как хрупкая глина. Не говоря уже о нежной человеческой плоти.

И вот только тут Себастьян увидел, что он висит у края провала не один.

Эльм с ледорубом в черепе замер на небольшом выступе, обняв его всеми четырьмя руками и упираясь мощным хвостом в узкий ледовый карниз, проходящий прямо под ним. Между головой чудовища и ногами Себастьяна было расстояние примерно футов в пятнадцать.

– Он здесь! – крикнул воспитанник барона Армина. – Он никуда не сорвался!

– Мы видим! – прозвучал с противоположной стороны провала голос капитана Бреннана. С того места, где стоял сэр Каспиус, стенка гигантского колодца открывалась как на ладони. – Вытаскивайте его! Осторожнее!

Эти слова касались вовсе не Себастьяна, а Ржиги, которого высвобождали из ледяного столба. Из-под ледорубов, которыми орудовали сразу трое, так и летели снопы белых брызг. Собственно, полубрешак сам мало чем отличался от льда в тот момент, когда его наконец извлекли наружу. Только по нитевидному пульсу можно было определить, что он еще жив.

– Очень странно, – пробормотал мастер Ариолан Бэйл, – вообще очень это странно. По всему он должен был задохнуться или замерзнуть, этот ваш Ржига. А скорее – и то и другое сразу.

– Может, эти ледяные столбы устроены так, чтобы жертвы до поры до времени оставались живыми? – отозвался Инигор Мар.

– Кем устроены? – парировал мастер Бэйл. – Или… ты все-таки полагаешь, что эти ледниковые эльмы разумны?

В то же самое время Жи-Ру и Аюп Бородач тянули трос, на конце которого висел Себастьян. И нельзя было сказать, что дело спорилось. Складывалось впечатление, будто волокна троса мгновенно прихватило морозом. Аюп суетился, помогал, пыхтел, но особого толку от этих телодвижений видно не было.

– Ты тяни, тяни! – басом командовал ему судовой повар.

– Да я тяну… тяну! Ух!

– Если ты и дальше так будешь тянуть, то он там так и останется висеть и станет сосулькой! А тогда я повешу тебя самого.

– Ух! Холодно! – огрызался брешак. – Пальцы сводит, что я сделаю! Мы, брешаки, вообще очень чувствительны к морозу…

– Ну вы, двое! – донесся снизу голос Себастьяна. – Я вам не помешал? Тяните, чтоб вас!

Он хотел сказать еще что-то, но тотчас осекся. Медленно, медленно он опускал глаза вниз.

Туда, где по почти вертикальной стене подползал к нему эльм.

Он уже преодолел добрую половину расстояния, разделявшего их. Себастьян открыл рот и, хватанув жесткого и сухого мороза, просто не сумел попросить о помощи. Защемило горло. Себастьян несколько раз дернул за веревку. Но это только привело к тому, что он просел еще ниже.

До раскрывающейся пасти эльма оставалось немного.

Себастьян нащупал левой ногой выступ во льду и, развернувшись вокруг собственной оси, стал спиной к стене ледового колодца. Он опустил глаза и встретил прямой взгляд подбирающегося к нему чудовища.

Себастьян глянул в эти алые глаза. И с этой самой секунды все остальное, что окружало его: громадные ледовые скалы, голоса друзей, ломающиеся блики и гулкие отзвуки – все это перестало существовать. Под синеющей кожей ледникового эльма заиграли огромные шарообразные мускулы, когда он повис на одной лапе и почти дотянулся до ног Себастьяна.

Капитан Бреннан на противоположном краю провала выстрелил из «серпантина». Он знал, куда метил: пуля перебила эльму позвонок и застряла в грудной клетке.

Но металл, пущенный сэром Каспиусом, только-только попал в цель, когда эльм уже распустил свои длинные пальцы…

И начал падать в пропасть. Он падал, еще не чувствуя боли. Он широко раскрыл пасть и, далеко вывалив язык, выпустил яд в Себастьяна.

А тот не мог оторваться от глаз твари, падающей в колодец. Не было в них ни боли, ни тупой ярости, ни желания любой ценой уничтожить врага. Себастьяну даже показалось, что мерцает в них что-то похожее на сожаление.

Себастьян поднес к глазам руку, облепленную зеленоватым ядом. Тем самым. Несколько его капель попали и на лицо. На коже возникло приятное жжение, оно шло вглубь и захватывало все большие участки плоти.

«Яд из подъязычной железы эльма… Той, о которой говорил нам капитан Бреннан… Это конец. Ну что ж… по крайней мере, мы достигли своей цели. Чем я лучше этого глухонемого, перекушенного пополам? Он не поскупился, заплатив жизнью…»

Эльм скрылся во тьме провала. Пьянящее чувство наполнило Себастьяна. У него запылали глаза и ладони, к нему вдруг вернулось ощущение собственных рук и ног, которые он уже перестал было чувствовать. Он поднял голову и беззвучно засмеялся. Сейчас он чувствовал каждую клеточку своего тела. Каждую мышцу, каждое нервное волокно.

Беспричинное, жаркое, почти кощунственное ликование заполнило Себастьяна, и не было сил противиться этому чувству. Все равно он скоро умрет.

Его душа горела сейчас во сто крат ярче и жарче, чем его возвратившееся тело.

– Эй, Басти!

Себастьян вздрогнул и, повернув голову, увидел Аюпа Бородача, который спускался к нему на двух тросах.

– Как ты, Басти? Холод тут дьявольский, ух-ух!

– Я сам поднимусь, – произнес Себастьян.

– Да не, мы тебя вытащим… Эта поганая тварь, которая скаканула в эту дырку… Где она?

– Скаканула в дырку. Как ты правильно и заметил.

– Ты в порядке, Себастьян? – крикнул капитан Бреннан, обходя провал по окружности. – Сейчас отправляемся назад. Как ты?

– Отлично! – совершенно не кривя душой, ответил тот. И вдруг вспомнил, где он уже оказывался во власти вот этого беспричинного темного ликования. Чувства оскорбительного и, мягко говоря, точно так же неуместного на тот момент.

Да! Это было в зале суда в Старом Альзигорне. Под угрюмыми древними сводами, которые, по назойливым преданиям, были возведены самими Маннитами. Отцами Катастрофы.

Себастьян хотел сказать еще что-то, но тут лицо Аюпа Бородача болезненно искривилось. Из глубин провала поднялось все то же странное, тоскливое хлюпанье, похожее на голос болотной топи. Люди капитана Бреннана слышали его совсем недавно, и вот – снова. Себастьян почувствовал, как задрожали стены колоссального колодца, ведущего в подводную часть ледовой горы. Хлюпанье сменилось низким гудением, которое еще не воспринималось, но угадывалось, давило на барабанные перепонки, угнетало мозг. Кое-кто из людей сэра Каспиуса, находившихся у провала, упал на колени из-за чудовищной ватной слабости в ногах. Мастер Ариолан Бэйл едва не выронил из задрожавших пальцев фальгар, которым он рубил ледяной столб бедного Ржиги.

– Это еще что… за чертовщина?

Капитан Бреннан между тем замкнул круг и поравнялся с мастером Бэйлом.

– Что это, сэр Каспиус?

– А, это?.. – небрежно бросил тот. – Ну что мне рассказывать? Сейчас сам все увидишь. У нас мало времени. Отцепи от сифона резервуар с эррерским огнем.

– Зачем? – искренне поразился жених Аннабели. – Это наше единственное по-настоящему действенное оружие против этих тварей.

– Делай, как я сказал.

– Но…

– Выполняй! – раздув побелевшие ноздри, взревел капитан Бреннан, и у них из носа пошла кровь. Глухой, тяжелый гул наполнил череп.

Мастер Ариолан Бэйл опрометью бросился к глухонемому здоровяку и, отстранив его, принялся отсоединять резервуар от огнеметной трубы. Верзила оторопело следил за действиями Бэйла, но вмешиваться не рисковал.

Впрочем, еще более диковинное и непонятное зрелище открывалось сейчас Себастьяну и Аюпу Бородачу.

В мутно-сером полумраке провала появилось неясное свечение. Оно поднималось наверх, подобно планктону в океанских глубинах. Оно поднималось, и бежали от него волны хрустального холода.

Наконец Себастьян увидел в глубине провала какую-то тусклую зыблющуюся массу, которая медленно, словно приливная волна, приближалась к нему. На поверхности этой массы громоздилась жирная желеобразная слизь, сверху напоминающая болотный ил. Этот ил собирался в большие комки, скатывался в бугры, из которых время от времени выстреливали вверх сполохи вещества, похожие на щупальца.

Когда масса поднялась выше, стало ясно, что она живая. По поверхности слизи бежали тугие волны. Откуда-то из нутра и шло то самое гудение, которое так сильно воздействовало на людей капитана Бреннана.

Однако самому Себастьяну оно не вредило. Быть может, уже начал действовать яд, выпущенный ледниковым эльмом, – и тело и рассудок, готовясь к небытию и смерти, уже ничего не боялись. Может, и что-то иное. Однако Себастьян без малейшего трепета рассматривал то, что находилось уже в каких-то двухстах футах под ним.

Слизистая масса задрожала. По ней прошло несколько складок, сминающих ил в целые холмы, и в самом центре этой круглой громады вдруг появилось небольшое отверстие, из которого поднялся столб чудовищного холода. Отверстие, обведенное подрагивающей розоватой бахромой, все ширилось – и вдруг из него со страшной силой взлетели вверх кости, кости, кости! Фрагмент черепа ледникового эльма вонзился в выступ ледовой стены рядом с Себастьяном. Тот некоторое время созерцал, как извергается фонтан из пасти гигантской твари, и, задрав голову, крикнул своим:

– Эй! А поднимать меня никто не собирается! У этой твари очень дурные манеры, рыгает прямо за обеденным столом! Эй! Никто не собирается меня поднимать?

– Да уж! – вторил ему болтавшийся рядом Аюп Бородач. – Ух, ух! Я промерз, прошу прощения, до костей! А их тут столько летает… Тащите нас! Тащите нас! А то эта холодная тварь размером с три кашалота нас переварит!

Капитан Бреннан вытер с лица кровь ребром задубевшей ладони и подошел к краю провала, предварительно обвязавшись страховочным тросом вокруг талии. В его руках были два предмета: резервуар с эррерским огнем и серый жерлан Ариолана Бэйла. Он приблизил светло-серый столбик к хранилищу огня, и тот, шевельнувшись, плотно припал к промасленному кожаному боку.

– Пора заканчивать… – устало пробормотал капитан Бреннан, обвязывая еще одним концом резервуар с прикрепленным к нему серым жерланом. – Это уже слишком… пора заканчивать.

Гигантская тварь между тем продолжала подниматься. Уже не с такой скоростью. Но расстояние между зыблющейся слизистой массой, в центре которой зиял провал гигантской пасти, и ногами Себастьяна и Аюпа Бородача, застывших у ледяной стены, неуклонно уменьшалось.

– Себастьян, – громко проговорил капитан Бреннан. – Прими груз.

– Вот этот резервуар эррерского огня с серым жерланом?

– Да, резервуар с серым жерланом. Ты должен забросить его в пасть эльму.

– Ах, это тоже эльм? Наверно, дальний родственник тех, кого мы убили, а он скушал? – насмешливо поинтересовался Себастьян. Его голова, руки и все тело ликующе пылали.

– Да, родственник. Близкий. Твоя задача – бросить заряд в пасть, а уж дальше я или Ариолан Бэйл сделаем то, что нужно…

– Я так понимаю, в данной ситуации серый жерлан выступает в роли взрывателя? – очень ко времени поинтересовался любознательный юноша. – Вы отдаете приказ, а уж он… как тогда со снегом…

– Да! Принимай!

Резервуар перекочевал в руки Себастьяна. «А почему нельзя было сбросить эту штуку сверху? – подумал он. – Почему нужно передавать мне? А-а… Просто у доброго капитана Бреннана задубели руки и ноги, а это гудение вытрясло всю душу и остатки храбрости. А мне все равно терять нечего. Я все равно – труп. Ну что же, отчего ж напоследок не послужить моим спутникам? Может, Ариолан Бэйл благодаря мне выживет и дойдет до тех пределов, за которыми находится сейчас Аннабель. Анна-бель… бессмысленно звучит ее имя здесь, в пропасти, лицом к лицу с древней тварью, сидящей в этой ледяной горе бездну времени!

Щупальце выстрелило прямо у ног Себастьяна. Оно было трепещущим, бледно-розовым, почти белым, как самое нежное мясо самого ласкового теленка в руках повара Жи-Ру. Себастьян не сомневался, что даже небольших усилий этого нежного щупальца хватит, чтобы превратить его тело в кровавый фарш…

Вцепившись в свой страховочный фал с крюком на конце, он наклонился вперед, в колодец – и бросил резервуар в разверстую пасть чудовища…

А там, наверху, капитан Бреннан закрыл глаза и, вытянув перед собой руки со сжатыми кулаками, отдал беззвучную команду.

Его действия повторил мастер Ариолан Бэйл.

И сигнал прошел.

В пасти твари полыхнула вспышка. Наружу вырвалось от силы два или три клуба пожирающего огня; вся основная мощь взрыва ушла вглубь, во внутренности гигантского эльма. Слизистая масса вздрогнула, заколебалась и стала распарываться изнутри, словно прохудившийся бурдюк с гнилыми нитками. Струя невообразимо яркого радужного пламени ударила из внутренностей загудевшего, затрясшегося чудовища, и оно стало проваливаться в колодец.

– А-а! – торжествующе закричал Аюп Бородач и стал приплясывать на краю ледяного карниза. – Не суйся с такой рожей к приличным людям!

Себастьян устало закрыл глаза. Гигантский эльм исчез, лишь откуда-то снизу выбрасывались отблески убившего его пламени. Ну а сверху что-то кричал капитан Бреннан, мастер Ариолан Бэйл и повар Жи-Ру хлопотали, готовясь тянуть своих друзей наверх. Себастьян не слышал… Липкая, гулкая тишина нежно прихватила его за виски так, словно это были ручки ребенка, испачканные в приторном варенье. И все поплыло. Все слиплось и истаяло. И ворочался на языке горько-сладкий привкус переспелой вишни.

Наверно, именно таков и есть вкус смерти, подумал Себастьян.

Он открыл глаза и пробормотал:

– Где я?

Он произнес эти слова, не будучи уверенным, слышит ли его хоть кто-нибудь. Он сказал это, не будучи уверенным даже в том, что он находится в таком месте, где вообще может быть хоть кто-то живой. Собственно, уже приоткрыв глаза, он ничего не видел. Только туго натянутую белую пелену. И проглядывали через нее какие-то неясные силуэты, смутно знакомые кошмарные очертания… Чудились сеточки алых вен на вытянутых полупрозрачных пальцах убитых эльмов.

Но помалу пелена рассеивалась. Белесые призраки уходили за край сознания. К Себастьяну возвращалась ясность восприятия.

Над ним стоял капитан Бреннан.

– Как же так? Вас тоже убили, сэр Каспиус? – пробормотал Себастьян. Губ он не чувствовал вовсе, язык повиновался с трудом.

– Молчи. Мы оба живы, – грустно ответил тот.

– Вы… уверены?

– Вполне.

– Что… Что это было?

– Ты об этой громадной пасти в сердцевине ледника?

– Д-да…

– Это так называемый корневой эльм. У этих тварей нет пола, они размножаются совершенно иначе, чем мы. Очередной милый эксперимент Отцов Маннитов… Они были великие шутники.

– Да и сам этот ваш главный, корневой эльм тоже был не дурак пошутить, – пробормотал Себастьян, – вон как у него изо рта летели кости его невезучих детишек… Обхохочешься… Гм… Но почему я не умер? Ведь меня задел яд из подъязычной железы эльма?

– У тебя сильный организм. Мы еще поборемся, – ответил капитан.

– Сэр Каспиус, может, окончим беседу? – произнесла белокурая Танита. Она взяла на себя обязанности судового врача и теперь старательно морщила лоб. – Он еще очень слаб, и не надо…

– Подожди, – остановил ее Себастьян. – Сэр Каспиус… Э-э… Что с нашими? Расскажите.

– Живы. Почти все…

– Олеварн?

– Лечим, – за капитана ответила Танита.

– Ржига?

– А этот плут и вовсе очухался! Старина Жи-Ру отпоил его ядреным вайскеббо, подогретым со специями, и теперь тот хорохорится больше прежнего, – с усмешкой отвечал капитан Бреннан.

– Где он?

– На «Кубке бурь»…

Себастьян медленно привстал на локте. Его бледное лицо вытянулось:

– То есть… как это – на «Кубке бурь»?

– Да успокойся ты, что вскочил! За те два дня, что ты валялся без сознания, многое переменилось. Мы до сих пор не вышли из дрейфа и стоим около айсберга, но, повторюсь, многое переменилось. В том числе и сама ледяная гора эльмов. Девочки, не нервничайте! Он только глянет в иллюминатор, и все. Я думаю, сразу же после того, что он увидит, ему станет существенно легче.

– А что там такое? – пробормотал Себастьян. – Что… там…

Капитан Бреннан протянул ему руку и помог встать с кровати. Только сейчас Себастьян понял, что находится в кают-компании, самом большом и комфортабельном помещении корабля. Капитан подвел его к широченному кормовому иллюминатору. Отсюда открывался вид на айсберг, возле которого уже не было видно «Кубка бурь». Себастьян скосил глаза: пострадавший от ледниковых эльмов корабль лежал в дрейфе на траверзе «Громобоя».

Даже отсюда было отлично видно, что на нем кипела работа. Люди сновали, как муравьи. Кто-то заменял поврежденные фрагменты рангоута свеженькими, хранящимися на рострах. Кто-то протягивал через блоки и шкивы новые снасти. Отдельная бригада занималась подведением пластыря на поврежденный фрагмент обшивки ниже верхней палубы.

Тот, что был пробит одним из эльмов.

– Практически все люди сейчас работают на «Кубке бурь», – сообщил капитан Бреннан. – На «Громобое» остались только вахтенные, вот еще девушки, да мы с тобой и Олеварн в моей каюте. Вот и весь экипаж, Себастьян.

– А как же Ариолан Бэйл?

– А что Ариолан Бэйл? – откликнулся капитан.

– Ну он же говорил о том, что мы понапрасну теряем время, а вот теперь – снова простаиваем, а Магр Чужак все дальше…

– Это правда.

Себастьян облизнул сухие губы и произнес:

– Вы обещали рассказать о том, как мы можем следить за передвижением «Летучего». Сейчас он, наверно, еще дальше от нас.

– И это правда. Но доверься мне, Себастьян. Такого, как ты, грешно обманывать. Мы не упустим «Летучий» с твоей Аннабелью…

Себастьян скрипнул зубами. Сухой, колючий комок застрял в горле. Но даже не Аннабель, не ее точеное лицо и плечи стояли у него перед глазами, а горящие глаза белого чудовища, летящего в пропасть; разорванный рот маленького Аюпа Бородача, который кричал на гигантскую тварь, выманивая ее на себя, белое плоское лицо Олеварна. И – где-то там, далеко, забросом из детства – громадная голова и лунные зрачки Зверя.

Он не мог отдать себе отчет в том, почему схватка с эльмами пробудила именно эти воспоминания. Но ему казалось, что ответы на все эти вопросы непременно находятся здесь. В двух шагах. Совсем рядом.

В голове Каспиуса Бреннана-младшего.

– Сэр Каспиус! – настойчиво позвала Танита, и ей вторила Майя. – Сэр Каспиус, вы же говорили, что он только встанет и одним глазком глянет на бриг, а он уже две минуты на ногах! Это вредно! Себастьян, немедленно возвратись в постель!

Тот машинально кивнул. Сейчас он смотрел вовсе не на «Кубок бурь». Его внимание привлекала ледяная гора, сильно переменившая свой облик и утратившая большую часть своего непоколебимого величия. Зачарованный айсберг эльмов, потеряв чудовищных обитателей своих недр, сильно просел; его надводная часть уменьшилась почти втрое, она потемнела и съежилась, как грудь старухи.

– Он скоро исчезнет, – выговорил Себастьян. – Правда, сэр Каспиус?

– Он уже давно бы исчез, когда б не та тварь, которую ты уничтожил.

– Мы… Мы уничтожили. Ведь серый жерлан сработал как взрыватель? Как вы это сделали?

– Я расскажу и это.

– Мне так много предстоит узнать… – пробормотал Себастьян и упал на руки удачно подхватившего его капитана Бреннана.

Глава 4

Смерть близ столпа Мелькуинна

Три дня спустя

– Я чувствую себя гораздо лучше, сэр Каспиус.

– Это же прекрасно.

– Ну я же должен был умереть.

– Не торопись отдавать эти долги. Подождут… Уж они-то точно подождут.

– Сразу предупреждаю, сэр Каспиус, я очень любознателен, и у меня огромное количество вопросов. Берегитесь.

– Постараюсь, – усмехнулся капитан.

– И как же, благородный сэр Каспиус, вы устанавливаете местонахождение судна, захваченного Магром Чужаком?

– Следить за бригом «Летучий» на самом деле не так уж и сложно. Способов слежения на большом расстоянии более чем достаточно. Конечно, они известны только ланзаатам. Не скрою, лицензия королевского мага имеется и у меня.

– Не сомневаюсь.

– В данном случае мы используем древнюю методику «Глаз Илу-Марта». Ментальную практику, при которой достаточно оставить на объекте слежения нечто, что будет помечено особым знаком. Помнишь зеркало, которое вернул тебе Аюп Бородач?

Себастьян закашлялся. Капитан Бреннан терпеливо ждал, пока тот восстановит дыхание. Наконец воспитанник покойного барона Армина произнес:

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Это зеркало с амальгамой и знаком многорукого чудовища, на каждом щупальце которого изображен глаз. Это – один из священных знаков Илу-Марта. С помощью такого зеркала можно выследить кого угодно. Оно будет чем-то вроде маячка, благо находится сейчас на борту «Летучего».

– Но это зеркало… подарила мне Аннабель. Откуда у нее амулет с Отцом погибели, с самим Илу-Мартом?

– Да она, скорее всего, и не подозревала об истинном смысле этого знака. Даже наверняка. Главное не в этом. Не скрою, что ланзааты Альгама и Кесаврии издавна используют методики, которые были разработаны еще Маннитами. Конечно, по сравнению с тем объемом знаний, что был у них, мы владеем лишь ничтожно малой частью. Это тебе и так давно понятно. Но мы унаследовали главное. Мы унаследовали систему координат, благодаря которой то, что официально, широко и повсеместно считается невозможным, работает. Я говорю о Столпах Мелькуинна. Их много. Они разбросаны по всему миру. Именно благодаря им…

– Столпы Мелькуинна! – вдруг прогремел густой крик марсового матроса, в роли которого довольно неожиданно выступил судовой повар Жи-Ру. И тогда капитан Бреннан, резко прервавшись на полуслове, вскочил и выметнулся из каюты, где шел этот занимательный разговор.

Себастьян хотел последовать за ним, но вдруг к собственному изумлению почувствовал, что ноги отказываются повиноваться ему. Ступни и икры наливаются предательским свинцом. Он попытался приподняться, но тут голова закружилась так, что Себастьяна едва не швырнуло о палубу. Так, как при сильной килевой качке. Он судорожно сглотнул и, переборов приступ этой дурноты, оставил каюту.

Его ждал Столп Мелькуинна.

Один из многих.

На горизонте виднелось колоссальное образование, размеры и природу которого невозможно определить с первого взгляда. И со второго. И с третьего… Ни у кого не было ясного представления о том, на что похожи легендарные Столпы Мелькуинна, эти невообразимые объемы чужой материи, вознесенные на огромную высоту. Кому-то казалось, что Столп напоминает высокую гору, колоссальный пик с крутыми склонами и зыблющимися контурами. По склонам текут струи белого тумана, а верхняя часть горы утоплена в густое неподвижное облако с красноватыми прожилками, стоящее над Столпом даже в самый ясный день.

Кто-то находил в нем сходство с гигантским деревом, в сотню-другую раз крупнее самых высоких королевских буков в столичном парке. Действительно, тяжелое облако, висящее в двух лигах над поверхностью океана, походило на седую зимнюю крону; узловатые кольца, перехватывающие тело Столпа, напоминали бугристые наросты коры. В нижней части этого творения, вырастающего на горизонте и в буквальном смысле подпирающего небо, виднелись прихотливые натеки. Они неуловимо меняли свои контуры и расползались от основания громады, как огромные змеи. Над поверхностью океана там, у Столпа, плыли мутные темно-серые и сизые хлопья, натыкающиеся друг на друга, сжирающие друг друга, расплющивающие друг друга, вживляющиеся друг в друга выступами и провалами.

Поверхность самого Столпа Мелькуинна не была однородной. По мере того, как корабли капитана Бреннана шли к Столпу, на коре гигантского массива раскрылись две или три полости, похожие на саркастически искривленный язвительный рот. В этом рту легко поместился бы родной рыбацкий городок Себастьяна… И этот зрительный эффект нельзя было объяснить одним движением туманностей близ Столпа.

– Вижу это то ли в третий, то ли в четвертый раз в жизни, – проронил Жи-Ру, – но никак не могу привыкнуть…

– Утопи меня Илу-Март!.. – пробормотал мастер Ариолан Бэйл. – Это еще более поразительно, чем я ожидал! Это ж какие размеры?

– Когда идешь к Столпу Мелькуинна, нельзя надеяться на то, что твои ожидания оправдаются, – веско возразил капитан Бреннан. – Уж я-то знаю. Поверь мне.

Люди выстроились у бортов в одну живую цепь и смотрели, как движутся вокруг Столпа Мелькуинна эти серые хлопья, в любом из которых легко затерялся бы и утонул весь королевский флот.

– Какова же его полная высота? – спросил Себастьян, возникая за спиной сэра Каспиуса.

– Высота… Это же тебе не гора, чтобы можно было вычислить точные размеры. Считается, что Столп Мелькуинна меняется.

– Меняется? Он живой?

Капитан Бреннан покачал головой:

– Что такое «живой» в твоем представлении? Тот, кто дышит, тот, кто берет из окружающей среды воду, пищу, кто оставляет в земле часть себя? Я к тому, что нельзя мерить Столпы Мелькуинна нашими, человеческими, понятиями. Это совсем другое. Невообразимое. Чужое.

– Их создали Манниты?

– Глупый вопрос… Если бы было иначе, зачем вообще его задавать? Конечно да.

– Очередное создание Отцов Катастрофы… – прозвучал над головами капитана Бреннана и Себастьяна голос высоченного Олеварна. Никто не услышал, как он подошел. Даже несмотря на то, что он ходил, приволакивая ногу, и до сих пор плохо ориентировался в пространстве: натыкался на людей, на лестницы и двери. – Непонятно, зачем это было нужно, – бормотал он. – Если ледниковые эльмы, само собой, были сотворены для того, чтобы убивать неугодных, то зачем нужно было громоздить этот Столп до небес? Выше гор, выше облаков, выше моего представления о том, на что все это было нужно… Ведь Манниты ничего не создавали просто так. Такие гнусные и всемогущие твари, как они…

– Олеварн не в себе! – резко и гнусаво, в нос, прервал его Ариолан Бэйл. – Дружище, ступай к себе в каюту. Ты болен!

– Может быть, он и не в себе, но он совершенно прав, – строго сказал капитан Бреннан, окидывая взглядом сначала бледное, в каких-то синеватых подтеках, лицо Олеварна, затем вспыхнувшую гневным румянцем физиономию мастера Бэйла. – Манниты ничего не делали просто так. А Столпы Мелькуинна – это, конечно, уникальная вещь. Требующая колоссальных затрат. Я много раз пытался представить себя на месте Отцов Катастрофы, воздвигающих Столпы, и всякий раз мой разум этого вместить не может. Нет! Для того чтобы понять, нужно родиться Маннитом. А это невозможно. Последний из них сгинул много веков тому назад.

– Это да, – неопределенно подтвердил кто-то. Кажется, Аюп Бородач.

После этого ни у кого не нашлось сил дополнить этот разговор какими-то собственными суждениями. Корабль шел в обход Столпа, и колоссальное порождение чуждого, давно отжившего разума осталось на левом траверзе и помалу начало отдаляться.

По расчетам капитана Бреннана, «Громобой» и «Кубок бурь» не приближались к Столпу Мелькуинна ближе чем на десять лиг.

Вечером Себастьян и сэр Каспиус продолжили разговор, прерванный криком вахтенного матроса о появлении Столпа.

– Вы говорили о системе координат, – напомнил Себастьян.

– Да. Они создают среду, не видимую глазом и не ощутимую нашими органами чувств, которая тем не менее позволяет нам использовать некоторые древние методики, о которых я упоминал несколько часов назад.

– Нам – это Алой сотне кесаврийских ланзаатов, которую возглавлял Астуан Пятый, – уточнил Себастьян.

– Совершенно верно. «Глаз Илу-Марта» – одна из них. Пустячок, не более того, но я сейчас тебе продемонстрирую.

Капитан Бреннан извлек из своего безразмерного сундука внушительное плоское блюдо, все широченное дно которого было исчерчено беспорядочными линиями, рисунками, значками. Эта гравировка казалась совершенно бессмысленной. Впрочем, стоило присмотреться, как в хаотичных нагромождениях черточек начала проступать кое-какая логика. Ощущения были непривычными, но назвать их совсем неожиданными Себастьян не мог. Ему потребовалось около пяти минут, чтобы его глаза, как к темноте, привыкли к гравировке и выхватили из нее то, что было нужно.

– Карта…

– Да, карта кесаврийского побережья и вод, которые его омывают. Тот фрагмент карты мироздания, который нам сейчас и нужен. Присмотрись. Видишь эту цепь огоньков. Сосредоточься, присмотрись…

Капитан Бреннан налил в блюдо воды, в которой поблескивали радужные полосы маслянистой жидкости.

– Опусти лицо в воду!

Себастьян повиновался. В ноздри на мгновение вошел резкий, свежий запах и тотчас же исчез. Звучал голос капитана Бреннана:

– Ты должен унять головокружение и навести резкость! Надеюсь, тебя не выворотит наизнанку, как многих из тех, кто впервые познал, что такое «Глаз Илу-Марта»!

Себастьяну показалось, что тоненький слой воды, размазанный по гравированному дну блюда, вдруг завертелся, затянул воспитанника покойного барона Армина. Голова налилась свинцовой тяжестью, появилась неприятная резь в глазных яблоках, прикрытых неподъемными веками… На несколько мгновений Себастьян, возможно, даже потерял сознание. В себя его вернул низкий голос капитана Бреннана:

– Открой глаза! Открой и смотри!

Тот снова повиновался. Ему не сразу удалось навести резкость так, как того требовал сэр Каспиус. Перед глазами ходили какие-то мутные волны, они казались тошнотворными и душными.

Но потом ощущение ушло. Оно сменилось необыкновенной легкостью во всех членах. Сердце, разогнанное, растревоженное, трепыхалось, как захваченная в силки птица. Там, внизу, под разбросанными ногами и руками Себастьяна, в неизмеримой глубине виднелась поверхность моря. Кое-где морскую гладь загораживали мутные массы облаков. На горизонте – темная береговая линия, подбитая желтой кромкой песчаных пляжей. На глади моря – несколько светящихся темно-алых огоньков.

– Это картинка, которую ты видел бы, находясь на высоте в десять кесаврийских лиг, – донесся голос капитана Бреннана. – Однако «Глаз Илу-Марта» позволяет тебе видеть акваторию моря с огромной высоты, прямо не выходя из моей каюты. Сейчас мы укрупним вид…

Алая дурнота застелила взор Себастьяна, когда лоно моря вдруг разом, в одно мгновение, приблизилось. Сначала он увидел Столп, отсюда, с неизмеримой высоты, казавшийся размером… да-да, с серого жерлана. Там, в шатре, на земле у ног Ариолана Бэйла. Только вместо серой почвы была теперь тускло поблескивающая серебристая равнина моря. Да! Серый жерлан, именно! Такой же столбик, над которым клубилось неясное свечение, сгущающееся в световые шарики. Неоспоримое сходство. Отличался только масштаб.

Картинка начала стремительно укрупняться, голубая гладь моря разъехалась за пределы поля зрения Себастьяна…

И он увидел, как мимо него проплывает колоссальный массив Столпа Мелькуинна – близко, совсем рядом. Струи какого-то бледного огня, текущие по глубоким бороздам в теле Столпа. Себастьян увидел несколько плато серой искрошившейся породы в самом его основании. Бледные иззубренные пики, многоглавые утесы, похожие на чьи-то больные узкие ладони, тянущиеся к небу. Он увидел разбитые корабли, истлевшие паруса и, кажется, крошечные белые пятнышки черепов.

– Опасное это дело – приближаться к Столпам Мелькуинна, – прозвучал голос сэра Каспиуса. – Не бойся, Магру Чужаку это известно не хуже, чем мне. Бриг «Летучий» избегнул участи кораблей, которые ты сейчас, должно быть, видишь. Они тут давно. Какие десять, какие пятьдесят, некоторые двести лет. Наверно, есть и такие, что лежат здесь и целое тысячелетие. Ну да ладно. Я обещал тебе показать бриг и Аннабель.

В голове Себастьяна разорвался беззвучный сноп пламени. Разом все чувства отказались служить ему. Давя друг друга, полезли смятенные клинки пламени, дикие краски, безумные, буйно-визгливые звуки. Все это буйство хаоса, распавшегося на множество составляющих, не могло уместиться в одной-единственной голове.

Умирая, забываясь и седея, Себастьян вонзился в складки тьмы, раскрывающейся ему все новыми и новыми красками.

– Сейчас! – донесся откуда-то издали клекочущий, как у птицы, голос сэра Каспиуса. Да, кажется, это он. Голос был неузнаваем, но кто, если не он?..

Себастьян чувствовал себя камнем, выпущенным из пращи. Остывающей клячей с выгрызенным боком. Волной эррерского огня. Видения и чувства менялись, как в калейдоскопе, но наконец многоцветная пелена перед глазами разодралась с легким плеском…

И он увидел ту, которую искал.

Себастьяну открылся вид на палубу «Летучего», который шел прямо под ним. Он слышал, как щелкали паруса. Он видел, как двое угрюмых кемметери, те, смуглые, бородатые, безмолвные, тянули фал.

Он видел белое платье, веющее по ветру.

Он ощутил тонкий, сладковатый запах с едва ощутимой ноткой миндальной горечи. Аннабель находилась на самом носу брига, а в трех шагах за ее спиной, скрестив могучие татуированные руки, стоял Магр Чужак.

«Не может быть, чтобы это было видение, – произнес Себастьян про себя. – Я точно знаю, что нас разделяет большое расстояние, но… вот же она, только протяни руку».

Совсем рядом плыли верхушки мачт. Себастьян поддался невольному порыву и хотел дотянуться до флагштока одной из них, но просто не увидел собственной руки. Прозвучал голос сэра Каспиуса:

– Ты можешь услышать их, но помни, что тебя там нет. Пока ты находишься над бортом «Летучего», я обновлю их текущие координаты. У тебя есть немного времени…

Себастьян стал с жадностью вслушиваться в каждое слово, произносимое за сотни лиг от него.

Это был короткий разговор, но он накрепко врезался в память. Ему стало нестерпимо горько от того, что он не может вмешаться.

Впрочем, это было к лучшему. Далекий уроженец страны Кеммет был Себастьяну просто не по зубам.

– Это ложь, – бросила она.

– Если бы они не владели подобными знаниями, то просто не рискнули бы идти за нами.

– А вы не думали, что они пошли, повинуясь чувству долга и…

– Ну-ну?

– …и любви, – выдохнула она.

– Х-ха! Значит, ты не веришь?

– Поверить в то, что наши, кесаврийские, моряки используют черные уловки ордена Рамоникейя? Да еще для того, чтобы выследить нас?

Себастьян холодел, вращаясь где-то над бушпритом…

Чужестранец обнажил белоснежные зубы в длинной усмешке.

Аннабель ждала.

– И ты думаешь, что они безупречны? Наши преследователи, вот эти твои благородные рыцари, твои долгожданные спасители? – усмехнулся Магр Чужак. – Ну так вот что я тебе скажу. Отцы Катастрофы, Манниты, были великими насмешниками. И люди, использующие древние магические штучки и шуточки этих существ, ну никак не могут быть невинными и безупречными. Ты думаешь, все те, кто бросился за нами в погоню, одушевлены одной-единственной целью? Как бы не так.

– Но Себастьян и Ариолан…

– Речь даже не о них. Не только о них. Там достаточно людей опытных, много повидавших Людей страшных. Один капитан Бреннан чего стоит. Человек, который узнал некоторые из тайн Омута…

Аннабель побледнела. По ее лбу прокатилась капля пота.

– К-какой капитан Бреннан?

– Тот, что преследует нас на двух кораблях. Тот, что уже отдал несколько жизней лишь за то, чтобы подтвердить некоторые свои догадки! О-о, это замечательный человек!

– Тебе доводилось сталкиваться с сэром Каспиусом Бреннаном?

– И со старшим и с младшим. С обоими. Стойкие, мужественные ребята. Хорошо разбирающиеся в людях. Вот только может так статься, что тут они до конца не разобрались. И на корабле может оказаться не тот…

– Что ты хочешь сказать? – Аннабель вскинула голову и подалась в сторону Магра Чужака. – Или… Ты намекаешь на то, что на их судне есть предатель?

Аннабель никак не могла слышать, как перед самым отправлением экспедиции, возглавляемой капитаном Бреннаном, мастер Ариолан Бэйл проронил: «Так вот, помните, что где-то среди нас – тут, на «Громобое», или там, на «Кубке бурь», – есть предатель…» Не был при этом и Себастьян. Слово «предатель» обожгло его. Подняло откуда-то с придонных слоев памяти мутный осадок.

И тут случилось это.

Высокий, грациозный Магр Чужак мгновенно развернулся на месте и, вскинув голову к пустому небу, почти попал взглядом в далекие глаза Себастьяна:

– Ты ведь видишь меня, не правда ли, воспитанник покойного барона Армина?

Себастьяна вырвало.

С его лица стекали капли воды, в которой тягуче светились масляные разводы. Каспиус Бреннан только что вернул его из далекого магического путешествия, закрыв «Глаз Илу-Марта». Себастьян лежал ничком на полу, подтянув колени к подбородку, и из него выходил недавний ужин.

Над ним склонился сэр Каспиус. Он не пытался поднять своего юного ученика, а только терпеливо ждал, пока тот придет в себя.

– Что ты видел?

– Им… ему все известно! – прохрипел Себастьян, садясь на полу. – Он знал, что мы следили за «Летучим» с помощью… Это действительно методика, которую используют Предрассветные братья? Орден Рамоникейя?

– Да, – тотчас же ответил капитан Бреннан.

– Вы привезли ее из Омута?

– Не совсем так, не совсем я, но пусть будет так. Почему им позволено использовать сохранившееся наследие Маннитов, а нам нет? – отозвался капитан Бреннан.

– Им дозволено убивать мирных людей в Северном Альгаме, травить их чудовищами. Похищать девушек. Бросать в воду людей с перерезанными глотками, как то они сделали на «Летучем». Может, уподобимся и в этом? – промолвил Себастьян.

– Вот ты о чем… Ты знаешь, если доведется, я без колебания сделаю то, что сотворили эти кемметери. Конечно, на чужой земле, там, в Черной Токопилье. И довольно об этом. Поговорим, когда доберемся. Меня больше интересуют твои впечатления не об услышанном, а об увиденном тобой. Ты видел Столпы Мелькуинна с большой высоты. Что они тебе напомнили?

– Они казались игрушечными.

– И?

– Я говорю о любимой игрушке вашего Ариолана Бэйла. Об этих серых жерланах. Мне показалось, будто Столп Мелькуинна издали похож на них… на эти серые.

Глаза капитана Бреннана мрачно засияли:

– Вот это и есть то, ради чего я применил «Глаз Илу-Марта». Чтобы ты понял…

Себастьян приподнялся с пола. На языке пылал отвратительный горький вкус собственной желчи. Юноша выговорил:

– Вы хотите сказать, сэр Каспиус, что, если уменьшить Столп Мелькуинна, скажем, в тысячу раз, мы получим… серый жерлан? Суррикен?

– Совершенно верно.

Капитан Бреннан выпрямился и, глядя прямо в глаза Себастьяну (как недавно Магр Чужак!) заговорил почти вдохновенно:

– Даже маленькие серые жерланы есть ключи ко многим тайнам. В свое время первый серый жерлан был выращен из кусочка плоти Столпа, добытого неведомым ухищрением – ибо мы и ныне не можем подобраться к ним близко! Умение вступить с ними в контакт, подчинить своей воле – дорогого стоит. Ведь это особая форма материи, способная претворять твою волю в реальность. А Манниты вырастили и подчинили своей воле то, что ныне мы называем Столпами Мелькуинна, – звенящим голосом выговорил капитан Бреннан. – И когда я думаю, какая мощь была им подконтрольна, у меня начинает кружиться голова и идет носом кровь.

– А человек, даже сильный маг? Очень сильный ланзаат?

Младший Бреннан слегка пожал плечами:

– Боюсь, что гораздо более вероятным будет другой исход: не человек подчинит Столп, а, напротив, Столп станет повелевать человеком. А, повелевая, разрушать изнутри, доводить до безумия и смерти. Мы, люди, вообще очень беззащитны. Нас может убить даже ручная игрушка Отцов погибели, вот эти злополучные ледниковые эльмы. Ну, ты сам видел…

Пот катился по шее Себастьяна, затекая за воротник, неприятно бороздя спину.

– А Манниты? – выдохнул он.

– О! Манниты были практически неуязвимы. Как плоть, так и разум. Они заботились о своей безопасности. Я не стану говорить о личной мощи Проклятых Отцов. Тут другое. У каждого из них был личный страж, с которым Маннит был соединен тонкими нитями с самого рождения. Его именовали золотой эйгард. Сохранились несколько изображений стражей Маннитов: для Отцов Катастрофы они были чем-то вроде домашних и охотничьих псов, а для нас это, боюсь, было бы колоссальных размеров чудовище с багровыми глазами и золотыми зрачками в виде лунного серпа. Изображение золотого эйгарда любят вытатуировывать на своих предплечьях высшие братья ордена Рамоникейя. Ну, ты знаешь.

У Себастьяна забилось сердце. Сначала зашлось, запрыгало, как накрытая шляпой птица, а потом, как показалось Себастьяну, стало проваливаться куда-то во внутренности.

– Лунного серпа? – пробормотал он.

– Да. Лунного серпа, – повторил сэр Каспиус. – А шутники Манниты так его и называли: лунный зверь. Хотя не исключено, что это приписывали им позднейшие доброжелатели. Подожди… А что у тебя с лицом?

– С лицом? – машинально повторил Себастьян.

– Ты бы видел свою гримасу. Ну говори. Ты уже неоднократно удивлял меня, переживу и еще один раз. Я слушаю.

– Я видел золотого эйгарда…

– На предплечьях Магра Чужака?

– И там тоже. Но…

У капитана Бреннана заблестели глаза. Он подался вперед и бросил:

– Где ты видел золотого эйгарда?

– На Языке Оборотня, – выговорил Себастьян. – И не я один.

– Кто еще?

– Аннабель, Ржига и…

– И?

– …и Аюп Бородач.

– Вот как, – мрачно проронил капитан Бреннан.

– Но почему вы спрашиваете имена?

– Потому что это очень важно. И это очень плохо и опасно. Ты уверен, что это было на самом деле?

– Уверен. Один раз еще могло померещиться, но я видел его точно так же, как сейчас вижу вас, сэр Каспиус, не один раз. Он действительно существует. Вы сказали, что для Отцов Катастрофы эти лунные звери были чем-то вроде домашних псов. Но тогда… какими же были сами Манниты?

– Манниты были великанами, – тихо сказал капитан Бреннан. – В одном из засекреченных хранилищ нашей школы до сих пор лежит фрагмент плечевой кости и нижняя челюсть одного из тех, кто под предводительством Илу-Марта захотел управлять всем. Мы рассчитали: если у них были наши пропорции, то Манниты были в десять раз выше нынешнего человека. Как минимум… Есть и другие останки. Впрочем, согласно Иерархии, их все равно не существует. Все. Иди спать. Ты выжат, как тряпка для мытья палуб. Вот, выпей это. Э-э, не морщиться – это чудное снадобье! Сон будет глубоким и целебным, как у младенца. А иначе ты не заснешь и будешь ворочаться с боку на бок до самого утра, пытаясь составить свои впечатления в единую картину. Ступай!

Сон действительно оказался целебным. Он привел Себастьяна в чувство так быстро, что тот пробудился раньше всех на корабле. Вышел на пустынную палубу. Солнце вытягивалось из-за горизонта, и перед глазами еще не стряхнувшего сон молодого человека текли розовые тени.

События вчерашнего дня и вечера держали крепко.

Себастьян был потрясен.

В последнее время его вообще впечатляло то, как стремительно разрастался доступный ему мир. Еще недавно он, этот мир, был сужен до размеров маленького рыбацкого городка, спокойного, тихого, где самым большим событием было возвращение артели с уловом, а самым большим скандалом – пьянка той же артели после того, как рыба была удачно сбыта. Еще недавно он полагал, что самый недосягаемый предел – попасть в Сеймор, в Школу Пятого окна, к вот этим гордым и всячески себе на уме молодым людям, неприступным девушкам. К мудрым наставникам, которые научат. Картина мира юного Себастьяна была гладкой, неяркой, вставленной в тесную, грубо оструганную рамку.

И единственным вспухшим рубцом, незаживающим, ярко-алым, горел на этом полотне детский поход на Язык Оборотня.

Но вот мир стал меняться. Сначала лагерь Трудовой армии и новые, не похожие ни на кого из старого окружения Себастьяна, люди. Молодые, алчные до работы и знаний. Чудеса в шатре с серыми жерланами, надменный голос мастера Бэйла… Потом – груда зданий древнего Сеймора, этот великолепный дворец владетеля Корнельского и ясные глаза Аннабели, глядящие на него, как на ребенка: «Ты ничуть не переменился. Такой же мальчишка».

Катастрофа на островах Аспиликуэта, мертвое лицо барона Армина и (во второй раз в жизни) серповидные зрачки древней твари… Тюрьма. Суд. Это непонятное, постыдное ликование, пронизавшее Себастьяна в гулком зале Старого Альзигорна.

И в путь.

«Сначала они говорили, что путешествие за Столпы, в Черную Токопилью невозможно, – твердил себе Себастьян. – Потом все они делали серьезное лицо, вторили, что все тайны надо раскрывать медленно, одну за другой, чтобы не наступило потрясение. Пограничные платформы, не тающий айсберг, эльмы… А теперь вдруг, словно по мановению волшебного жезла, распахнулась бездна».

Такая, по сравнению с которой даже чудовищный корневой эльм, держащий в щупальцах холода огромную ледяную гору, казался пустячком.

Все это не укладывалось в голове.

Может быть, они и правы, и мне не втолкуешь сразу, говорил себе Себастьян. Все зависит от того, как смотреть. С какого угла зрения. В конце концов, птице, летящей по небу, огромная льдина на водной глади может показаться маленькой тучкой. А рыба, проплывшая под маленькой льдинкой, вдруг примет ее за далекое облако…

Кто-то кашлянул за спиной Себастьяна.

Ему даже не потребовалось оглядываться, чтобы понять, кто это:

– Тоже не спится?

– Почему тоже? – ответил Ариолан Бэйл, передергивая плечами, на которые был наброшен широкий шерстяной плед. – Я привык вставать рано. Чтобы успеть изучить, понять, достичь… о, все это требует времени. Жалко тратить его на сон.

– И что тебе нужно?

– Я смотрю, ты стал любимым собеседником сэра Каспиуса. Притом что я считался лучшим и самым талантливым учеником Сейморской Школы Пятого окна.

– Тебе завидно?

– Да. Особенно потому, что я никак не могу понять причины такого внимания капитана Бреннана. Уже давно.

Он обошел Себастьяна справа и, крепко взяв того за рукав матросской блузы, потянул настойчиво, упорно:

– Говорят, ты интересуешься природой серых жерланов? Сопоставляешь со Столпом Мелькуинна, который мы недавно миновали? Скоро будем проплывать еще один, если не врет «Глаз Илу-Марта»! А он, как тебе теперь известно, не врет.

– Чего тебе надо? – резко спросил Себастьян, вырывая рукав из цепких пальцев Ариолана Бэйла. – Ты… ты подслушивал?

– И подглядывал, – нагло ответил мастер Ариолан Бэйл. – Дело в том, что я давно занимаюсь серыми жерланами. Немногое из того, что я достиг, занимаясь ими, ты видел у моста в Кесаврии. Чуть больше – в гостях у ледниковых эльмов. Так вот ты знаешь, что бывает, когда серые проходят свой жизненный цикл? Знаешь? Конечно же нет! Они начинают умирать. И, умирая, отравляют ареал своего обитания. И если не задать им новый цикл, не вернуть на круги своя – последствия могут быть непредсказуемыми и жуткими.

– К чему ты все это говоришь?

– Всего лишь к тому, что мы проплываем не просто мимо Столпов Мелькуинна. Мы проплываем мимо больных и старых Столпов, которые давно вышли за пределы того времени, что было им отпущено Маннитами. Подумай об этом.

Теперь настала пора Себастьяна хватать мастера Бэйла за рукав.

– К чему ты это говоришь?

– А ты подумай. Тебе ведь есть чем думать и, главное, есть зачем думать.

И мастер Ариолан Бэйл, нетерпимый, гордый и не особенно мудрый, зашагал по пустынной палубе, широко развернув плечи. Себастьян крикнул ему вслед:

– Ну что ты как баба, в самом деле? Как ревнивая рыхлая баба, трясущаяся над тем, как бы кто не занял ее теплый уголок в доме богача? Ну! Вспомни, мы же с тобой убили ту тварь! У нас есть общая гордость. У нас есть общая тревога, наконец! Мастер Бэйл, ведь ты гораздо лучше того, кем хочешь казаться!

– Откуда ты знаешь, кем я хочу казаться? – бросил через плечо Бэйл, но шаг замедлил, а потом и вовсе остановился.

Себастьян нагнал его:

– Подожди! Мы вместе прошли сквозь страшную опасность. Мне кажется, что это налагает какие-то обязательства. Даже несмотря на то, что ты предлагал бросить наших людей там, в эльмовой горе.

Ариолан Бэйл криво усмехнулся:

– Если ты хочешь втереться ко мне в доверие, то выбрал не лучший способ. Зачем напоминать мне о моем позоре?

– Извини… Я хотел поговорить про серых жерланов.

– Капитану Бреннану, директору нашего учебного учреждения, известно про них куда больше моего!

– Я понимаю. Я хотел спросить вот что, тогда, в ночном лагере у Тертейского моста, в шатре…

– Отлично помню.

– Ты и в тот момент уже знал, что серые жерланы – это суррикены, колоссальным образом уменьшенные копии Столпов Мелькуинна?

– Вот ты о чем. Да, знал.

– Ты умеешь приказывать серым жерланам. Ты можешь при помощи их проделывать разные фокусы. На пятачке земли, ограниченном столбиками серых жерланов, ты заставлял идти снег. Ты раскручивал маховик превращения гусеницы в бабочку в обратную сторону, причем со страшной быстротой. Когда ты делал это над маленькими серыми, тебе приходило в голову, что можно сделать, обладай ты властью над большими?

Лицо Ариолана Бэйла выразило тревогу. Он почему-то сел на корточки и, подперев кулаком подбородок, произнес:

– Конечно, думать опасно. Об этом, правда, даже думать опасно. Ну вот сам смотри.

Ариолан Бэйл вытащил из кармана маленький кожаный футляр, набитый меловыми камешками. Их использовали для письма на учебных досках. Он высыпал целую их горсть на палубу и, взяв один, энергичными движениями начертил что-то похожее на массивный силуэт диковинной хищной птицы с нахохленной головой, приподнятыми крыльями и длинным раздвоенным хвостом. С птицы слетали пух, перья и кружились в воздухе. Более всего перьев и особенно пуха (Бэйл интенсивно наставил маленьких белых точек) было вдоль выпуклой линии брюшка и около головы.

– Это карта архипелага, на котором стоит наша вольная держава, – отрывисто сообщил Ариолан Бэйл. – Вот здесь, – ткнул он в грудь пернатого хищника, – находится Сеймор. Вот здесь, – указал на маленькую голову и клюв, – Северный Альгам.

– А что на кончике клюва? – проникшись этим сходством, спросил Себастьян.

– Клю… Ах да. Ты сразу точно подметил. Страна действительно похожа на птицу, которая хочет взлететь. На кончике клюва – гора Сухотл, которую ныне называют горой Ужаса. Впрочем, это не имеет отношения к делу, – поправился он. – Вот этот пух и перья, пользуясь твоими птичьими аналогиями – это острова Аспиликуэта. А это, – он прочертил волнистую линию вдоль корпуса птицы, почти параллельно ее переднему контуру, и резко полоснул мелом к своим ногам, – наш примерный маршрут. Мы прошли несколько сотен лиг почти параллельно кесаврийскому побережью на расстоянии пятидесяти – семидесяти лиг от материка. И только сейчас начинаем отворачивать на юг и углубляться в океан… И вот теперь о главном. Смотри.

Он стал разбрасывать меловые камешки. Сначала казалось, что он делает это беспорядочно и в этом действии нет никакой системы. Впрочем, было несложно обнаружить, что они выстроены в цепочку примерно на одинаковом расстоянии друг от друга и не удаляются далеко от береговой линии.

Цепь охватывала весь колоссальный массив кесаврийского материка. И замыкалась.

Себастьян сосчитал камни. Их было семнадцать.

– Возможно, их больше, – кивнул мастер Бэйл. – Я сказал только о тех, что известны наиболее посвященным. Как ты, наверно, уже понял, каждый камешек на этой карте обозначает Столп Мелькуинна. Гору чужой материи, в которой еще дремлет чудовищная жизнь. Карта с обозначением Столпов, которую я тебе нарисовал, издавна известна как «Птица Фаска».

– Фаска?

– Фаск Аутанам, великий ученый и путешественник, единственный, кому несколько веков назад удалось получить образец плоти старых Столпов. Из этого образца и вырастили серые жерланы и поставили их на какую-никакую, но службу нашему познанию мира. С тех пор умение обращаться с серыми – последняя ступень обучения в Школе Пятого окна. Мало кому это дается.

– Тебе удалось.

– Это да. Но каждый раз, когда мне удается заставить эти серые столбики материализовать мою волю, облечь плотью мой приказ…

– Что? Что?

– Я испытываю ужас. Беспричинный, глубинный. Первородный. Ужас дикаря перед громом, суеверного рыбака перед пучиной. Я ругаю себя за этот страх: все-таки я человек умный и обученный. Смелый, чего уж там… И все равно – никуда не деться.

– То есть… – медленно начал Себастьян, – если Столпы Мелькуинна сделают то, что ты делал на пятачке земли в шатре, в размерах целого материка… Это что же произойдет? Все что угодно? Может измениться климат, горы обрушатся, реки обратятся вспять, да что реки – сам ток жизни в наших телах…

– Ток жизни? Недурно… Это называется обмен веществ, – подсказал мастер Ариолан Бэйл. – По предположениям того же Фаска Аутанама, которые разделяют наши мудрейшие ученые-ланзааты, – среди них и покойный Астуан Пятый, и старший Бреннан, да, больные и старые Столпы Мелькуинна могут влиять на мир не только снаружи, но и внутри нас.

– Подожди! – крикнул Себастьян. – Те, из Северного Альгама, говорили, что чудовища, в которых превращались их родственники и односельчане… Эх! А в наших краях… следы…

– Довольно! – остановил его лучший студент Школы Пятого окна. – Я этого не говорил.

– А как же орден Рамоникейя? Ведь наши люди считают, что это именно они, кемметери, Предрассветные братья – источники их бедствий?

– Не кричи. И не делай слишком поспешных выводов. Вот именно потому, что ты хватаешься за краешек только что открывшегося тебе знания и начинаешь судорожно разматывать этот свиток и попутно давать волю фантазии, – именно поэтому тебе сообщают понемногу. Порциями. Как кормят человека, который долго голодал. Если его накормить вдруг и сразу, он попросту умрет в муках, – помалу успокаиваясь, сообщил мастер Ариолан Бэйл. Говоря это, он рисовал на палубном настиле какую-то жуткую оскаленную морду, в которой сложно было не узнать недавних знакомцев – ледниковых эльмов.

Пока они вели этот занимательный разговор, время от времени перемежаемый экспансивными выкриками, появился Ржига. Он возник незаметно. Босиком, в длинной белой ночной рубахе, он прошелся на цыпочках и поравнялся с беспокойными товарищами по плаванию. Ржига просунул свою хитрую мордочку между головами Бэйла и Себастьяна, сидящих на корточках, и деловито осведомился:

– Че это вы тут рисуете?

– А-а, Ржига… – без особого энтузиазма протянул мастер Ариолан Бэйл. – Брешак нам очень кстати. А ну марш мыть палубу!

– Да уж конечно! – взвился Ржига. – Я, между прочим, каждое утро ну просто мечтаю в рань-раньскую намывать палубу, как же, добрый мастер Бэйл! Просто вы как начали тут орать, так я и проснулся. Я ж в каюте для раненых, отдельно, и меня, как жертву ледяных тварей, нельзя вот так запросто беспокоить. А тем более тыкать носом в какие-то полы, на которых Мелькуинн знает что нарисовано и разбросаны камешки! Мы, брешаки, вообще…

– Ну, знаешь, – вступил в эту милую беседу Себастьян, – ты, Ржига, конечно, пострадал, но ты тоже за языком следи. А он у тебя как помело. Как и у всего вашего брата-брешкху.

Словно подтверждая мнение Себастьяна, появился Аюп Бородач. Этот не вышел из каюты, а спрыгнул откуда-то с мачты, из сплетения реев и снастей.

– Спал на марсовой площадке, – сообщил он, как будто решительно все интересовались его времяпрепровождением, – а тут вы шумите…

И он зевнул так, что стали видны все его разноцветные зубы – от серых и желтых передних до коричневатых коренных.

Мастер Ариолан Бэйл встал с палубы и произнес:

– Ладно. Разговор окончен…

– Ну почему же сразу вдруг – окончен? – приветливо выговорил Аюп Бородач и затеребил кусок волосяного покрова, послуживший источником его прозвища. – Мне вот только стало интересно. Ух, ух!

И он несколько раз подпрыгнул на одной ноге, очевидно, демонстрируя таким манером свою любознательность.

– Тем более что желающих послушать все больше и больше, – добавил Ржига, с иронией наблюдавший за скачками соплеменника.

– Кто же?

– А вон!

Из каюты медленно выходил Олеварн. Он передвигался тяжело, с усилием, и по-прежнему приволакивал ногу. Правда, его лицо уже не поражало той мертвенной бледностью и полупрозрачной кожей, через которую проступала синеватая сеточка сосудов, – как это было совсем недавно.

На ходу он нюхал бодрящее снадобье, которым снабдил его все тот же судовой повар Жи-Ру.

– Ага! – закричал Аюп Бородач. – Дружище Олеварн! Ну-ка, дай мне по морде! Я не в том смысле, а чтобы узнать: стала ли твоя рука так же крепка, как бывало раньше?

Олеварн улыбнулся через силу:

– Пару дней потерпишь, чучело? А то вполсилы бить не хочу, а полная еще не вернулась.

Ариолан Бэйл подступил к своему товарищу по школе и стал рассматривать его пристально, внимательно, словно после вызволения из ледяной горы видел Олеварна впервые.

– Вроде получше, – наконец констатировал он. – Как ты, дружище?

– Ну как сказать… Пока бодрствую, ничего, а как засну, сразу тяжело становится: сны паршивые, – пожаловался здоровяк.

– Сны? Ух, ух! Да ты и наяву не ахти смотришься!

– Аюп! – разом заорали все присутствующие, а кулак Себастьяна настиг-таки несносного брешака, и тот отполз к фальшборту.

– Крепко ты его… – улыбнулся Олеварн. – Смотри, не зашиби совсем, а то кто будет нас смешить до конца…

– Что?

– Я хотел сказать, до конца пути.

– Ну, положим, мне выходки этого хохмача совсем не смешны, – с усилием проговорил Ариолан Бэйл. – Тем более его идиотская манера появляться в самое неподходящее время не в том месте…

Аюп Бородач кротко сложил руки на груди, словно собирался помереть прямо сейчас. Его хитрая морда выражала печаль и вселенское терпение.

– Очень жаль, – сказал он со вздохом. – Не каждому же дано рассмешить ближнего… Вот мистер Ариолан Бэйл шутит очень смешно! А что? Раздери меня старина Илу-Март в компании с самим Мелькуинном! Когда я перед вылазкой на тот нехороший айсберг сидел в кают-компании за сундуком, я едва не лопнул от смеха. Ух, ух! Очень смешно шутил мастер Бэйл!

– Что ты мелешь?

– Не надо скромничать, веселый мастер Бэйл, – влез Ржига. – Аюп рассказал мне, как смешно вы шутили. Я тоже обхохотался. Шутка про то, что кораблям следует идти дальше, а нас всех нужно оставить в горе на съедение этим тварям, мне очень понравилась!

– Думаю, если бы Олеварн не болтался, как полоумный, по тоннелям, а Ржига не торчал бы в том ледяном столбе, мы бы охотно посмеялись вместе! Ух, ух! Ведь вы умеете насмешить, мастер Бэйл!

Наступила тишина. Ее нарушил Олеварн:

– Ариолан… дружище. Ты что, хотел оставить нас в айсберге? Без… безо всякой надежды выжить? Ты только скажи, что эти два шута несут чушь. Я сразу тебе поверю.

Кривая усмешка осыпалась с лица мастера Бэйла, как засохшая грязь с сапог. В его темно-синих глазах засветилась тревога. Он поднял взгляд на своего товарища и медленно проговорил:

– Когда идешь на такой риск, как мы, принято выбирать то, что важнее… В нашем случае важнее добраться до конечной точки нашего пути. Мы и так потеряли на айсберге достаточно наших людей, чтобы рисковать остальными… и…

– Мастер Бэйл пересказывает краткое содержание своих шуток, которые он отпускал на совете в кают-компании, – отозвался Аюп Бородач. И на этот раз в его словах была не здоровая доля насмешки, а серьезная, тяжелая, упорная злость.

Олеварна качнуло назад. Себастьян успел подхватить сотоварища по несчастью:

– Э-э… Тяжелый ты!

– Сейчас стану еще тяжелее, – отозвался тот. – Это… это как же так, Ариолан?

Мастер Ариолан Бэйл выпрямился и глянул в широкое бледное лицо Олеварна, на которое свесились растрепанные волосы:

– Да! Я говорил это. Бородатое недоразумение совершенно право, я говорил это! Но ведь всегда приходится выбирать. И свой выбор я делал с тяжелым сердцем. Я на самом деле думал, что у нас есть главная цель, ради которой приходится жертвовать. Если бы в этой чертовой горе оставался я, а корабль проследовал по главному маршруту, я бы понял. Мы должны посчитаться за нанесенное нам страшное оскорбление. Мы должны вернуть Аннабель. Мы должны уничтожить этого токопильского ублюдка, чего бы нам это ни стоило! – воскликнул Ариолан Бэйл. И по его прерывистому дыханию, горящим глазам и порывистым жестам было видно, что он искренне убежден в том, что говорит. – И еще… – вдруг изменившимся, тихим голосом добавил он. – Раз я пошел на откровенность, дружище Олеварн, буду откровенен до конца. Мы всегда, с детства, с ранней юности, мечтали о дальних странах. Мы с самого начала знали, что есть земли и помимо Альгама и Кесаврии. А Черная Токопилья… Признайтесь, кто из нас не мечтал ну хоть одним глазком увидеть страну Проклятого Владыки Илу-Марта? Кто из нас, проводя долгие годы за учением, не грезил ну хоть раз обратить полученные знания и навыки против главного врага? А тут?.. Тут такая возможность наконец-то добраться, увидеть, понять, победить – а потом уже можно и умирать! Ну разве не так? Я могу погибнуть в смертельном бою с Магром Чужаком на скалистом побережье Токопильи, но уж никак не околеть, как пес, в мерзлых недрах этой проклятой горы с ее мерзкими обитателями!

Да, мастер Ариолан Бэйл действительно был превосходным оратором. Умел произвести впечатление.

Олеварн уронил на него быстрый, искоса, взгляд, и вдруг вскинул кулак и ударил прямо в лоб. Сверху вниз. У Ариолана Бэйла была превосходная реакция и он успел частично уклониться, но и от этого большей частью погашенного удара его бросило в сторону. На этой-то стороне до него долетел и второй кулак здоровяка Олеварна.

– Значит, дружище Ариолан, ты решил променять всех нас на Аннабель и на мечту? – дошел до растянувшегося на палубе мастера Бэйла тихий голос однокашника по Школе Пятого окна. – Я понимаю, ты всегда был пытлив, ты всегда тянулся к знаниям. Ты был лучше и умнее нас всех. Ты и сейчас лучшее и умнее. Я не обижаюсь, что ты хотел оставить всех нас в этой горе. Тем более что ты, в конечном итоге, все равно помог спасти и меня, и Ржигу, и собственную шкуру.

Он замолчал, тяжело дыша. И было видно: он сказал не все, что хотел сказать.

– Н-ну вот, – выговорил Ариолан Бэйл разбитыми губами и приподнялся на локте, – а говорил, что полная сила к тебе не вернулась…

– Специально для тебя, друг, – пробормотал Олеварн. – Ты у нас самый лучший, вот я и расстарался. Спасибо, что передумал.

– Довольно, Олеварн, – вступил в разговор Себастьян. – Если бы не мастер Бэйл, мы все остались бы в этой ледяной горе. И уже неважно, что он говорил там на совете. Тем более было бы кому говорить. Аюп Бородач!

– Это уж точно, – проворчал Ржига, не особенно жаловавший сородича, – он всегда рядом и идет на выручку, ежели что. Вот, помнится, однажды сидел я в «Баламуте» у нас в Угурте, допивал шестую кружку. И вдруг сделался я так задумчив, что упал под стол и не смог уже оттуда дотянуться до еще двух кружек, которые уже заказал. Тут-то Аюп и пришел на подмогу! Пришел на выручку… к моему дядюшке Ялинеку, который было уже пристраивался к моему же пойлу!

Себастьян сдержанно усмехнулся. Ариолан Бэйл молчал.

Аюп Бородач подступил к Ржиге и, не глядя на последнего, а то и дело оборачиваясь на стоящих рядышком Себастьяна и Бэйла, заговорил.

– Уж я-то хорошо понимаю, что такое – всегда быть рядом и идти на выручку, как бы безнадежно ни казалось дело! – воскликнул брешак, и на этот раз он не казался ни смешным, ни забавным. Напротив, было в его словах что-то грозное.

По крайней мере, так показалось Себастьяну.

Олеварн подошел вплотную к Ариолану Бэйлу, медленно поднимавшемуся с палубы.

– А скажи мне, дружище, – кротко проговорил он, – если бы привелось тебе еще раз принимать решение и знать, что ты все ставишь на карту… приговорил бы ты меня еще раз? А? На одной чаше весов – мечта, великое знание, тайна Столпов Мелькуинна и, быть может, великая слава…

– Скорее мучительная жажда познания, – проскользнуло меж губ Бэйла.

– …а с другой стороны – какие-то полумертвецы, люди, которые не способны сражаться с Магром Чужаком. Хотя бы потому, что нет ни единого шанса победить. Так вот, приговорил бы ты меня еще раз?

Мастер Ариолан Бэйл сплюнул.

– Не стану тебе врать. Приговорил бы, – сказал он с отчаянием.

После этих слов, закрывших разговор, как тяжелая дверь затворяет гнилой тюремный подвал, все стали расходиться. Олеварна вел под руку Себастьян.

Пронзительно, темно смотрел им в спину мастер Ариолан Бэйл.

Из путевого дневника Себастьяна

«Когда-то точно так же, как я сегодня, Манниты смотрели на наш тогда еще совсем молодой мир с несоизмеримой высоты. Только это была реальность, реальность давно сгинувшего мира, а не та волшебная и достоверная иллюзия, созданная «Глазом Илу-Марта», в которую я погрузился вчера вечером.

Манниты, Манниты! Древняя раса мудрецов, демиургов, созидателей, Великих шутников. Во главе их стоял тот, чьим именем ныне сдабривают проклятия и скрепляют самые черные и самые мерзкие клятвы. Илу-Март, владыка Маннитов. Ближе всех к нему стояли его братья, старший Эвин-Аруна, и младший – Мелль-Гуин. Мы знаем его под именем пророка Мелькуинна, Перерожденного. И где-то там, неподалеку от Илу-Марта, всегда присутствовала женщина. Она мало говорила, ее слова были редкими и яркими, как полнолуния, но именно ее больше остальных слушал Илу-Март. Эта женщина не знала ни страха, ни сомнения, ни жалости к миру, и ее звали Эса-Гилль, что на древнем языке означает: не преклоняющая головы. Именно так, Эса-Гилль, зовется сейчас столица Черной Токопильи, проклятой страны Кеммет…

Я листаю страницы древних книг, подсунутых мне мрачным Бреннаном, и под моими пальцами оживают самые страшные и самые небывалые сказки.

Одна из них гласит: «Золотой эйгард не может вернуться в наш мир в одиночестве. Где-то рядом должен быть один из его хозяев».

Кажется, об этом позабыл упомянуть капитан Бреннан, всеведущий сэр Каспиус, когда говорил со мной о ручной твари сгинувших гигантов…

Впрочем, я сказал ему об этом. Он кивнул и проговорил:

– Помнишь, как маленький серый жерлан, этот ничтожный суррикен, по приказу Ариолана Бэйла взорвал бурдюк с эррерским огнем? Там, в пещере ледниковых эльмов?

– Как такое забыть? – ответил я. Утренний разговор на палубе с Ариоланом Бэйлом еще звучал в моих ушах.

– Большие серые жерланы, известные нам под именем Столпов Мелькуинна, – это такие же взрыватели. И они могут взорвать весь наш мир. В переносном, а может, и в самом что ни на есть прямом смысле. Просто нужно уметь отдать им приказ. Повлиять. Показать, кто тут властвует.

– А кто умеет? Кто способен на такое?

Когда я говорил это, перед моими глазами, перед моим мысленным взором ползла поверхность Столпа Мелькуинна. Постоянно меняющаяся. Не поддающаяся всеохватному наблюдению. Покрытая шарообразными наростами, испещренная глубокими складками, то схлопывающимися, то снова разверзающимися. Тонкими, как перепонка, и угрожающе-массивными, как горный кряж… По истерто-бурому слою колоссального массива сочился коричневый туман, который вдруг совершенно заглатывался светло-зеленой, желтой и даже алой хищной пеной. Пузырьки ее раздувались, поглощая друг друга, и лопались…

– Кто способен на такое? – повторил я.

Он пожал плечами:

– Как – кто? Манниты.

– И они же… могут остановить гибельное действие Столпов Мелькуинна? – Пот лился с моего лба. Я снова и снова перебирал в памяти детали разговора с Ариоланом Бэйлом.

– Да.

– Но… Они сгинули. Прошла бездна времени.

У капитана Бреннана были серые ноздри, словно обсыпанные пеплом. Он шевельнул ими и сказал хриплым каркающим голосом, который словно разрывал ему гортань:

– Все это так. Да, Манниты. Они могли. Ну или…

– Или?

– Или их прямые потомки. Существа с кровью Отцов Катастрофы в жилах. Я верю, что они могут вернуться. Ведь не зря же на нашей земле, свободной от свирепых чудес, появился лунный зверь. Жуткая тварь из давно сгинувших миров. Когда ты сказал о том, что видел его, я понял, что непоправимое все же произошло.

– Но…

– Я напоминаю! – тотчас перебил сэр Каспиус, и на его скулах заходили желваки. – Я напоминаю, что это личный страж Маннитов, Отцов погибели. Эти чудовищные твари связаны с Маннитами с самого появления на свет. Помни! И это значит… Это значит, что кто-то из них вернулся в наш мир, – тихо проговорил капитан Бреннан».

Олеварн медленно брел по ночной палубе. День кончился, так и не начавшись. Он не мог думать ни о чем, кроме тех утренних слов Ариолана Бэйла… В его голове шумело, словно он напился вот этого крепчайшего вайскеббо, сдобренного пряностями старины Жи-Ру. Его трясло не столько от слабости, сколько от гнева. Вспоминая лицо мастера Бэйла и его наглые слова, он в бешенстве сжимал огромные кулаки. «Как же он так мог? – бормотал Олеварн. – Ведь мы дружим много лет… Как же так? Ведь мы клялись отдать жизнь друг за друга, и он спокойно сказал мне в лицо, что все это не имеет силы».

Олеварн никак не мог заснуть. В голове бродил туман, под приспущенными веками вспыхивали белесые пятна, обжигавшие глазные яблоки. Сон не брал Олеварна. Он смутно ощущал, что это как-то связано с тем уроном, что он понес в ледяной горе; что этот ущерб еще долго не избыть, что, возможно, на всю жизнь он останется с тревожным сердцем и кошмарами, прячущимися в нижних мутных слоях памяти.

И жгла обида на Ариолана.

Он побродил вдоль борта, поднялся на бак, посидел на палубе, неподвижно глядя на ярко высыпавшие на небе звезды, – сон не шел. Он стал считать эти чертовы звезды, стараясь не пропустить ни одной и разделяя небо на секторы, – сон упорно обходил его стороной. Он прошел на корму, поднялся на ахтердек и остановился у низкого гакаборта. Над его головой уныло брезжил большой судовой фонарь. Его свет был утомительным и сонным, но даже он не навевал покоя. Под ногами Олеварна была капитанская каюта.

Олеварн насторожился. Внизу, прямо под ним, из огромных квадратных окон выбивались отсветы растрепанного лимонно-желтого огня. Это был отнюдь не неподвижный источник света: блики прыгали в пенной струе за кормой «Громобоя», они то становились ярче и приобретали ядовито-оранжевый оттенок, то унимались до уныло-серого свечения. Некоторые из окон были открыты. И бедняге Олеварну, вдруг съежившемуся у гакаборта, стали явственно слышны слова, произносимые там, внизу. Слова откровенные и страшные.

– Очень тяжело удерживать оболочку. Вот-вот, и рассыплется, и что будет тогда…

– Терпи.

– Пока он близко, он стабилизирует, и все нормально. Но мы входим в очень непростые широты, и будет зависеть от него, как пойдет дальше. Здесь мы вне зоны действия Покрова. Это гибельные волны. Мы в любой момент можем выдать себя, и тогда неизвестно, что будет. Я же не могу не подчиняться ему, даже при том, что он не подозревает обо всем этом. Все-таки это Дитя!

– Терпи!

Звучный баритон, призывавший к терпению, вне всякого сомнения, принадлежал капитану Бреннану. Второй же голос был странный: то гулкий, то хрипловатый, на отдельных словах он подпрыгивал и дробился. Как будто его обладателя трясли и подбрасывали… Пережимали горло.

Стиснуло горло и у Олеварна. Он слушал, слушал, впитывая по капле эту нелицеприятную правду. Он был несколько более подкован в Иерархии знаний тайных и явных, нежели тот же Себастьян, – и потому после нескольких фраз чудовищная догадка начала медленно вызревать в его затемненном мозгу.

– Осталось совсем немного.

– Да, до порта Эса-Гилль три – три с половиной недели ходу. Скорее бы.

– Скоро все кончится, – прозвучал голос капитана Бреннана.

– Двадцать лет, двадцать лет! А ведь я помню, как все начиналось, как будто это было вчера. Я воплотился в трюме, я хорошо слышал, как твой отец швырнул тебя о доски.

– А потом ты покинул корабль, и его осадка разом уменьшилась на пару локтей. Как будто из трюма выгрузили пару тысяч стормов балласта…

– Неужели все это может окончиться?

– Боюсь, Текультиапал, это только начало пути, – прозвучал безжалостный голос капитана Бреннана. – Ему еще очень многому надо научиться. Он еще не готов приблизиться к Столпу. И даже ты не спасешь.

Глубокий и гулкий голос выговорил:

– Тебя трясет, сэр Каспиус… Не оттого ли, что назвал меня по имени?

– Будет тут трясти… Не каждый день приходится встречаться со старыми слугами Отцов Катастрофы… Сначала – эльмы, а вот теперь ты.

– Теперь нам никуда не деться друг от друга!

– Не кричи… Мы не одни на корабле…

Олеварна затрясло.

– Все спят крепким сном, – отозвался таинственный собеседник капитана Бреннана, – чтобы удерживаться в своей оболочке и ночью, мне приходится делать огромные усилия. У них есть побочный эффект: все, кто рядом, впадают в глубокое забытье и не могут проснуться.

– Да, помню… Когда мы везли Дары Омута домой, в Сеймор, некоторые из нашей команды так и не смогли проснуться.

Ученик Школы Пятого окна все слушал и слушал. Разговор все тек и тек… Проскальзывали знакомые слова: «Столп», «Великие шутники», «золотой эйгард». «Дары». «Кровь Маннитов». Дары, Дары Омута! Чудовищная истина во всей своей красе вкатывалась в уши Олеварна. Он скорчился у борта и цепенел. Где-то на краю сознания у него возникала мысль о том, что вот сейчас нужно сорваться с ахтердека, подбежать к входу в капитанскую каюту и мощным пинком ноги выбить дверь. Ворваться внутрь и потребовать объяснений. И все равно, кого он там может встретить!

Но она, эта мысль, тотчас же была постыдно изгнана. Вытеснена другими, куда более насущными желаниями.

Между тем там, внизу, вдруг наступила гробовая тишина.

И погасли окна.

Олеварн, шатаясь, поднялся с палубы. Ноги не слушались.

«Текультиапал», – повторил он про себя звучное древнее имя.

Воздух над головой Олеварна задрожал, подергиваясь складками тьмы. Соткался в темное облако, подсвеченное изнутри тем самым лимонно-желтым огнем. Оно почти мгновенно заполнило всю корму, полностью поглотив пространство юта, бизань-мачту со всей оснасткой и кормовой фонарь, показавшийся слезливым и жалким… У Олеварна затряслась нижняя челюсть; под сердцем что-то оборвалось; и он еще не верил своему взору, когда из распоровшегося облака вывалилась на него гигантская голова с дымящейся алой пастью и красными глазными яблоками, рассеченными узкими золотистыми зрачками…

Дневная оболочка таинственного собеседника капитана все-таки осыпалась, как старая штукатурка.

Впрочем, золотой эйгард не тронул Олеварна. Тот умер куда более милосердной смертью – от сильного удара сзади под левую лопатку.

Труп обнаружил вестовой матрос, натиравший утром палубу. В роли этого матроса выступал Ржига. Он осмотрел глубокую рану на спине Олеварна и, с силой втянув ноздрями воздух, пробормотал:

– Резеда…

Глава 5

Главный Дар Омута

То же самое время, окрестности Угурта

Ялинек отбросил целую охапку истертых свитков. Даже тусклый жестяной фонарь над его головой источал недовольство. Что уж говорить о самом брешаке и его спутнике, предпочитавшем называть себя мастером Хэмом?

– И что? – буркнул последний.

– Да ничего.

– Это очень плохо.

– А я говорил, что тут мы ничего не высидим.

Они сидели на верхнем этаже узкой башенки. Пространство, которое заполняли собой тощий брешак Ялинек и его более полнотелый спутник, некогда называвшийся сэром Милькхэмом Малюддо, было душным и убогим. С высоченных полок, карабкавшихся вверх по стенам, непрерывным потоком сочилась пыль. Стоило лишь прикоснуться к этим рассохшимся доскам, как в воздух взмывали целые ее снопы.

Это было книгохранилище в старом доме покойного барона Армина, что в Угурте. Тут свято хранили старинные рецепты соусов, воспоминания вечно нетрезвых предков барона, неверно начерканные на свитках. На полках помещались оленьи рога, чей-то проломленный череп, гнутые жестяные коробочки, растрепанные тома бухгалтерских книг, давно списанных за ненадобностью, и тому подобные пустяковины.

– Нужно искать Язык Оборотня, – сказал мастер Хэм. – Дары Омута были доставлены именно туда.

– Ты же там был…

– Там был не я, а глава Охранного корпуса. Человек, знавший секретные пароли и заклятия ланзаатов Алой сотни! – горячо возразил тот. – А это совсем другое дело. И другая память под моей черепной коробкой.

– Ну да, наверно. Но легко сказать… Про Язык Оборотня много болтают, но реально там мало кто бывал… Ты один из немногих счастливчиков, мастер Хэм. Что будем делать? Что ты помнишь о Языке Оборотня?

– Честно говоря, немногое. Помню, как я сунул руку в Котел лжи и затрещали кости, когда рука начала вытягиваться и менять очертания. Боли не чувствовал. Или – не помню, что она была… Равно как не помню и того, зачем нужно было совать руку в этот проклятый котел на глазах короля, Астуана и владетеля Корнельского, – пробормотал бывший лорд-протектор Охранного корпуса Альгама и Кесаврии. – Впрочем, это не имеет отношения к делу.

Ялинек энергично прошелся по маленькому кругу, образованному нижними полками. В его руках появилась бутылка вина. Он сделал пару очень внушительных глотков и, усевшись прямо на полу, приложил палец ко лбу. Зашевелил серыми ушами. Наверно, таким манером он инициировал мыслительное усилие.

Мастер Хэм насмешливо наблюдал за телодвижениями несносного брешака.

– Ладно, – наконец сказал он. – Пока ты бегал за своим пойлом, в горе этого старого дерьма мне удалось найти один интересный текст. Вот посмотри… Это дневник одной девушки, пропавшей без вести семнадцать лет назад. Это я уже узнал. Конечно, если верна датировка. Непонятно, зачем он, этот дневник, хранится в башне и как сюда попал, но у меня есть четкое ощущение: он будет нам полезен.

Мастер Хэм выудил из-под одежды тонкую тетрадочку и выразительно потряс ею в воздухе.

Ялинек с интересом наблюдал за его телодвижениями. Потом приблизился к бывшему главе Охранного корпуса и проговорил:

– Ну… зачитайте, что ли.

Мастер Хэм торжественно открыл рот. За окном – узким, похожим на бойницу окном старинной башни, – загремел могучий бас:

– Рррраз! Взял – рраз-два! А ну! И как же ты, дубина, думаешь приносить пользу вольной державе Альгам и Кесаврия, если даже беременная корова по сравнению с тобой – ювелир?!

– Слушаю, господин интендант!

– Как ты держишь саблю? Это тебе не дубина… Дубина – это ты… Кажется, я уже говорил об этом. – Голос интенданта Трудовой армии, кажется, несколько смягчился. – А что с хранилищем? Кому поручено произвести инвентаризацию содержимого башни?

Тут нужно сказать несколько слов. В связи со смертью барона Армина, законного владельца дома и всех прилегающих строений, и исчезновением его дочери, которая наследовала все имущество, в дело вступили полномочные представители его величества короля Руфа. В Угурте это, как несложно догадаться, был местный интендант Трудовой армии, господин Азар. Это был человек чрезвычайно честный, полезный, но несколько, гм, громкоголосый. К работе в доме он привлек домочадцев барона Угурта, а также тех, кто этими домочадцами (за отсутствием множества настоящих) себя объявил.

Так брешак Ялинек и бывший сэр Милькхэм получили прямой и, главное, законный доступ к барахлу барона Армина.

Никакого толку от всего этого не было вот уже третий день. Если не считать той самой тетрадочки, найденной мастером Хэмом. В дневнике девицы, сгинувшей много лет назад, говорилось о том, что в Угурте и его окрестностях исчезло шесть девушек. Все – примерно одного возраста. Все отменного здоровья и без странностей, свойственных юным: «Я поняла бы, когда б пропала рябая полубрешачка Клепка, которая попыталась утопиться в винной бочке. Ее потом вытаскивал оттуда папаша и тут же отдал замуж за молодого рыбака Буббу, который воспитывал ее веслом. Но когда, шестой по счету за последние полтора года, исчезла Эли, добрая, милая, аккуратная Эли… Этого я не могу понять».

– Я тоже не могу понять, какое отношение все это имеет к нашему делу, – с некоторым раздражением сказал Ялинек. – Что мы имеем? Ничего, кроме желания попасть на Язык Оборотня и вот этой вашей тетрадки, мастер Хэм. А что нам необходимо?

Мастер Хэм захлопнул тетрадочку. В тоне и хитром выражении лица Ялинека что-то показалось ему подозрительным.

– Что необходимо? Ты куда клонишь?

– Я говорю о том, что надо выпить. Есть отличная настойка на ягодах рябины. Есть альтеррская вишневка. Наконец есть старина вайскеббо! Все это – лучшие судьи в непростых вопросах! Верное решение приходит, так сказать, буднично и незаметно.

Мастер Хэм усмехнулся:

– Да ты что? А тебе известно, что интендант Азар вчера под крики: «Так его!» – велел повесить солдата Трудармии, который напился, украл деньги из общего котла и… снова напился? Воровство и пьянство в вольном государстве Альгам и Кесаврия не имеют права на существование.

– Я же не предлагаю пойти в «Баламут»! – активно запротестовал Ялинек. – Вот там действительно создается ситуация, когда не решишь ни одного вопроса! Честно говоря, я очень удивлен, что интендант Азар до сих пор не дал указания закрыть «Баламут»! Или хотя бы сменить название и устроить там пекарню, что ли…

– Бубба… – пробормотал мастер Хэм. – Какое дурацкое имя.

– Это еще не дурацкое. У нас есть бакалейщица Бабба, которая хвастается сожительством с тем самым интендантом Азаром. Вот у нее – дурацкое. Погоди! – вдруг спохватился Ялинек. – В дневнике этой девицы упомянут Бубба? Так что же мы сидим и перебираем пыльные манускрипты? Можно обратиться к вполне себе живому первоисточнику!

– А ты знаешь этого Буббу?

– Его знают все! – торжественно объявил брешак.

Вор Бубба сидел на пороге своего дома и никак не обнаруживал своей противозаконной сущности: он мирно штопал штаны. За этим предосудительным для мужчины занятием и застали его мастер Хэм и Ялинек. Последний уже успел хорошо подготовить себя к встрече и потому, наповал дыша вишневкой, с ходу принялся распускать язык:

– А бабы окрест не нашлось, чтобы она тебе дыру на заднице зашила?

– Я сейчас сам тебе зашью дыру. И на заднице и на роже. Будешь самодостаточной личностью: никакого обмена со средой, – ответил подкованный в словоблудии Бубба.

Ялинек нисколько не смутился подобным поворотом беседы и предложил:

– Может, пройдем в дом? А то как-то ветрено…

– Мне запрещено.

– Кем?

– Интендантом Трудармии Азаром. Я до вечера должен сидеть на пороге и смотреть вон туда, – бесстрастно отозвался Бубба. – Я позорю наш городок. Старожилы говорят, что еще пару десятков лет назад можно было не запирать дверь и класть шкатулку с ценностями на подоконник распахнутого окна, и никто не возьмет. А теперь благодаря таким, как я, окно приходится иногда запирать. Такое положение дел надо изживать. – Рябая морда плута была совершенно серьезной. – Вы только не подумайте, что это я сам так думаю. Я пересказываю, что вещал мне господин Азар. А уж такой уважаемый человек, конечно, знает, что говорит. Просто так и абы что не ляпнет. В общем, я наказан.

– А в чем суть наказания-то? Сидишь себе на свежем воздухе…

– Ты же сам говорил, что тут ветрено, Ялинек.

– …и в ус не дуешь.

Бубба ухмыльнулся:

– Видишь вон тот кувшин? Вон тот, в десяти шагах от нас, прямо посреди улочки?

– Ну… Вижу.

– Так вот интендант Азар налил его до краев отменным винцом, а в то вино бросил несколько серебряных монет. Понимаешь? И вот теперь я сижу напротив этого добра и не могу выпить вино и взять деньги! Понимаешь сейчас, в чем суть наказания?

И он скрипнул зубами.

Теперь уже ухмыльнулся Ялинек.

– Что ты лыбишься? – наконец прорвало Буббу. – Ты понял, что сделал этот скотина-интендант? Считается, что два десятка лет назад в Угурте можно было спокойно оставлять посреди улицы бутыль с вайскеббо – и никто не отхлебнет, не говоря уж о том, чтобы украсть. Вот он и решил потыкать меня носом в старинные вольности!

– Ага! Так о событиях былого мы и хотели поговорить. И надо же так тому случиться, что как раз о делах двадцатилетней давности. Ну, или чуть меньше.

Бубба насторожился:

– Это ты о чем? И кто это с тобой? – Он, кажется, лишь впервые взглянул на мастера Хэма, который доселе не проронил ни слова. – Что-то я его раньше не видал.

– Неудивительно, – отозвался Ялинек. – Туда, где бывал мой товарищ, тебя не пустят ни пьяного, ни трезвого.

– Да ты что? – отозвался тот и отложил не доштопанные до конца штаны. – Король он, что ли? Или – бери выше – глава Охранного корпуса, который, ежели что, вытрясет душу из этого самого короля?

Ялинек переменился в лице и едва не протрезвел. Впрочем, сэр Милькхэм не стал оправдывать его тревоги. Он широко улыбнулся вору Буббе и сказал:

– Если бы ты только знал, как ты прав! Давай все-таки пройдем в дом. С интендантом Азаром я, если что, договорюсь.

Бубба глянул в светящиеся иронией глаза мастера Хэма и проговорил:

– Ну, раз вы так настаиваете… Ну и знакомые у тебя, Ялинек! – вырвалось у него.

Оказавшись в скромном домике Буббы, мастер Хэм без церемоний уселся на хозяйский стул и спросил:

– Ты был женат на Клепке, полубрешачке?

– Было такое.

– Говорят, она топилась в бочке с вином?

– Если бы вы знали ее славный характер, то сами ежедневно и ежевечерне топили бы себя в бочке с вином, – отозвался тот.

– Говорят, ты воспитывал ее веслом?

– Это только в ту пору, когда я ходил на промысел. Потом меня выставили из артели, и пришлось перейти к свободным занятиям. – Бубба сощурился и добавил: – А что это вы так живо интересуетесь? И откуда знаете такие подробности из моей личной жизни? Тем более что каждую фразу начинаете этим милым словечком: «Говорят». Кто говорит?

– Вот и нам бы узнать: кто говорит… – вздохнул Ялинек.

Без дальнейших околичностей мастер Хэм протянул Буббе дневник девушки, найденный в башенке барона Армина. Тот быстро пробежал глазами несколько строчек и сказал:

– Ну, понятно… Это Дарина писала.

– Кто такая Дарина? И почему ты так в этом уверен?

– Как будто двадцать лет назад в нашем поселке было так уж много грамотных девиц! – пожал плечами Бубба.

– Она тебя упоминает.

– Надеюсь, без подробностей? – насторожился тот.

– Подробностей хватает, но они тебя не касаются. Тут среди прочего сказано, что ты задерживался по подозрению в причастности к похищениям девушек в Угурте и его окрестностях. Было такое?

Вор Бубба сощурился. В его пальцах сверкнул металл. Мастер Хэм спокойно следил за манипуляциями хозяина дома, а потом сказал:

– Убери нож. Тут тебе не «Баламут». Предупреждаю первый и последний раз.

– А иначе – что?

Мастер Хэм приподнял полу длинного плаща, показывая ножны небольшого абордажного фальгара. Он взял со стола яблоко, подбросил его в воздух…

А потом все происходило так быстро, что даже опытный глаз Буббы не зафиксировал всех подробностей. Полы плаща разлетелись в разные стороны, острым веером разрезав воздух. Показавшийся белым клинок полыхнул, пав сверху вниз, а потом мгновенно провернулся в руке мастера Хэма и прошел в горизонтальной плоскости.

На пол упали две совершенно одинаковые четвертинки яблока, разрезанного крест-накрест.

С легким шипением фальгар вернулся в ножны.

Бубба неподвижно стоял на своем месте и наконец произнес:

– Только не говорите, что этому вы научились где-нибудь в Трудармии. Ладно. Я все понял. Готов отвечать на ваши вопросы. Не хотелось бы оказаться на месте этого яблока. Да, меня задержали, и я просидел два месяца в местной тюрьме. Доказательств моей вины найдено не было, и меня отпустили. Правда, с условием, что я уеду из Угурта хотя бы на время.

– Уехал?

– Да. Все-таки я в самом деле ни в чем таком не виноват! Да и вообще, как мне кажется… по округе шли слухи… В общем, думали, что во всем этом замешан пресловутый Язык Оборотня. Дескать, умыкнули девок в Малую Астуанскую башню, и с концами. Понятно, что вслух такие вещи никто не произносил.

– Да я и сейчас советовал бы тебе говорить потише, – отозвался Ялинек.

– Тебе известно, где оно, это место – Язык Оборотня? – спросил бывший глава личной охраны короля. – Насколько мне известно, это маленький полуостровок на побережье.

– Ну и вопросики у вас… Как будто вы этот… гражданский эмиссар Охранного корпуса.

– Ты недалек от истины.

– Не сомневаюсь… На Языке Оборотня мне быть доводилось. Помню только серую стену, за которой начинался сад. Я не сунулся внутрь… Сомневаюсь, что я ушел бы оттуда живым. Я подумал, что лучше лежать вот на этом драном топчане, но живым, чем в золотом гробу.

– Как ты туда попал?

– Не помню… Давно это было.

– Интересно было бы послушать.

– Пожалуйста. У меня, честно говоря, такой богатый жизненный опыт, что иногда думается: как я до сих пор жив? Так вот, про Язык. Что такое Иерархия знаний тайных и явных, вы, конечно, отлично знаете. Как и про Алую сотню магов-ланзаатов. Так вот, думаю, что в деле с Языком Оборотня не обошлось без их штучек. Башня действительно находится где-то на побережье, в окрестностях, но доступ к ней сродни шифру тайного замка. Только когда открываешь дверцу тайника, нужно набрать несколько цифр, а в нашем случае – нужно знать время, место и последовательность неких действий.

– Очень даже дельно… Ты полагаешь, что мы имеем место с обычным «карманом»?

– Простите?..

– По Иерархии таких штук, понятно, не существует, но ланзааты Алой сотни используют этот метод довольно часто, – продолжал бывший глава королевского Охранного корпуса. – Речь идет о замкнутом пространстве, внутрь которого можно попасть, только зная место и время входа. «Карман» совсем рядом, но мы не ощущаем его… Судя по всему, Язык Оборотня относится как раз к таким местам. И мы должны его найти, потому что я чувствую, сколько ответов на проклятые вопросы мы разом получим!

– А меня вы что, хотите взять с собой? – откликнулся Бубба. – Или… прошу прощения, меня того… фьюить? – Он провел ребром ладони по своему горлу.

– Думаю, ты был бы полезен. Даже несмотря на то, что ты откровенно хитришь и недоговариваешь.

– Ну… Тогда назовите цену. Я человек немолодой, чувствительный, мне лишние встряски ни к чему, – сказал тот. – Тем более если они бесплатные…

– Понятно. Сумма будет зависеть от того, что ты можешь предложить. Одно – если ты будешь рассказывать нам байки про хитрых ланзаатов и серую стену. Совсем другое – если ты проведешь нас к Астуанской башне.

Бубба явно колебался. Он переводил взгляд со спокойного, сосредоточенного лица мастера Хэма на четвертинки яблока, по-прежнему валявшиеся на полу. Потом облизнул пересохшие губы и хрипло произнес:

– Я не могу сказать доподлинно, получится ли… «Ключ» от входа на Язык Оборотня дал мне баронский повар Жи-Ру. Зачем?.. Не знаю. Выпил лишнего, может быть. Давно это было.

– Ты получишь десять таких же серебряных монет, как те, что интендант Азар бросил в кувшин с вином. И еще втрое больше, если нам удастся попасть к Астуанской башне, – отчеканил мастер Хэм. – Вот обещанный задаток.

В слегка подрагивающие пальцы Буббы перекочевал кожаный мешочек, перехваченный металлическим ободком. Мастер Хэм пристально наблюдал за выражением лица своего будущего провожатого. Наконец тот сказал:

– Ялинек, от тебя разит, как от винной бочки. Наверняка у тебя есть с собой. Плесни для храбрости… У нас есть время до вечера. Выйдем с заходом солнца.

– Ты же понимаешь, что дело серьезное, – вымолвил мастер Хэм. – Речь идет не только о смертельном риске и наших жизнях. Если ляпнешь лишнее, не доживешь даже до Языка Оборотня: помрешь не в лапах чудовищ, а вполне банально.

– Да понял. Наливай. Все равно не возьмет. Даже вайскеббо.

– Что так?

– Страшно…

Вор Бубба оказался совершенно прав. Несмотря на то что вновь образованное трио выпило едва ли не ведро ядреной настойки (Ялинек два раза бегал за добавкой в «Баламут»), никто толком не опьянел. Стоило подумать о грядущей ночной вылазке, хмель предательски улетучивался. Мастер Хэм не препятствовал Ялинеку и Буббе осушать стакан за стаканом, хотя, казалось бы, именно он должен был ратовать за ясную голову и проворные ноги тех, кто согласился его сопровождать. Сам он выпил лошадиную дозу, но даже не переменился в лице: оно лишь немного отяжелело и стало более задумчивым.

Пили молча. Лишь время от времени Ялинек пытался шутить, но его шутки выходили тяжелыми и кособокими, как рассыпающийся старый сарай.

Подумать было о чем.

Бывший сэр Милькхэм доподлинно помнил, что бывал в Малой Астуанской башне какие-то четыре года назад. Он помнил, что в зал, где они сидели, проникли какие-то посторонние. Помнил, как упала люстра; как опрокинулся Котел лжи и повалили из него клубы нежного, мягко опалесцирующего жемчужного дыма. Потом воспоминания затянуло туманом, и сейчас, когда он силился припомнить ну хоть что-то из последующих событий четырехлетней давности, память отказывала.

Время от времени в голове проскальзывали какие-то растрепанные, разрозненные обрывки воспоминаний. Какой-то подвал. Какие-то огромные чаны, вкопанные в грунт. Страшный холод. Переплетенные руки и ноги и затем чьи-то насмешливые слова, которые поставили крест на прежнем сэре Милькхэме.

«Наверно, я увидел нечто такое, что поразило даже меня, – размышлял он. – Что это могло быть? Я точно знаю, что двадцать лет назад доставил Дары Омута – наверно, как раз ту дьявольски холодную капсулу с письменами – в эту башню. С большой долей вероятности эта капсула хранилась там, на Языке Оборотня, все эти годы. Что же сделали с этим заморским товаром Астуан и его подручные?»

Думал о своем и вор Бубба. Эти двое, пришедшие к нему так неожиданно и некстати, разбередили старые воспоминания. Крепкая настойка, обжигающая язык, помогла ему вырваться из тесной, наполненной запахами спиртного комнаты. И – ну хоть ненадолго – вернуть то свирепое приключение, что произошло с ним восемнадцать лет назад.

«Меня выпустили из тюрьмы. Я никого не похищал, это брехня… Меня очень удобно и просто было обвинить… И обвинили. Странно даже, что я вышел. Особенно если учесть, что я догадывался, кто за этим стоит. Точнее, причастен к этому, – повторял про себя Бубба. – И Жи-Ру не напрасно сказал мне, как проникнуть туда. Они думали, что я не вернусь. А я вернулся… Просто потому, что не хватило духа перемахнуть через стену. Хоть и поклялся, что разберусь, кто меня так подставил, кто на самом деле утащил этих несчастных девчонок. Но это не мое дело… Да… Кишка тонка… Утащили Дарину, Эли, других… Да! Только потому, что струсил, я остался жив…»

Перебирал свои невеселые воспоминания и Ялинек. Этот-то точно знал, кто может ответить на большинство вопросов.

Но он не знал, радоваться ему или ликовать оттого, что этот человек сейчас находится далеко.

«Сегодня многое прояснится… – бормотал про себя Ялинек. – Сегодня много станет на свои места… Вот только переживем ли мы этот момент истины?»

Он вспоминал, как про поход на Язык Оборотня шепотом рассказывал его племянник Ржига. Сначала, конечно, Ялинек не поверил. Что не сбрехнут эти мальчишки? Откуда они узнали, как пройти туда? Но потом, вслушавшись в сбивчивые слова Ржиги, он понял, что тот не врет.

«Если двое юнцов и девчонка смогли выжить, не испугаться, вернуться оттуда живыми, то почему это не удастся нам, трем взрослым мужчинам? Один из которых к тому же блистательно владеет любым оружием, а другой ловок и хитер? Да и я, наверно, не самый последний трус… Нужно, нужно смочь! Все равно эта тайна уже не отпустит меня. Пшистанеку она стоила жизни. А мне – двадцатилетнего непокоя и постоянной боли в груди. Я должен!»

Заходящее солнце уже скрылось за низкими крышами домов. Кроваво расцветило тяжелую груду облаков, повисших над Угуртом. Мастер Хэм, вставая, вымолвил:

– Пора.

Тропинка вилась среди острых камней. Взмывала вверх, по склону холма, и снова заваливалась вниз.

Когда-то по этой тропинке прошли Ржига, Себастьян и Аннабель. Она выскальзывала из-под ног тех, кто пошел по их следу.

– Здесь должно быть дерево… – тихо сказал Бубба. – Большое старое дерево. Мы вряд ли его пропустим.

– Что за дерево?

– Это ключ. С его помощью мы попадем на Язык Оборотня. Так рассказывал мне много лет назад Жи-Ру.

– Этот повар на самом деле много знает, – встрял Ялинек, лязгнув зубами. – Все-таки он ходил за Столпы Мелькуинна вместе с обоими Бреннанами. Наверно, сейчас он где-то там же… – не подумав, добавил он.

Наконец они увидели то, что искали: старый, частично засохший вяз с морщинистой корой и огромной, скошенной налево кроной. В его ветвях запутались багровые остатки отгоревшего дня.

Темнело на глазах. Мастер Хэм хладнокровно извлек из-под плаща фонарь и зажег. Он выжидательно посмотрел на вора Буббу:

– Ну? Что делать дальше? Ведь должна быть последовательность действий, как при открытии тайника.

– Нужно трижды обойти дерево против хода солнца, – сказал Бубба. – Все.

Не дожидаясь, пока его спутники выстроятся за его спиной, мастер Хэм решительно шагнул к древнему стволу.

Через четверть часа все трое стояли у древней серой стены, у тяжелых кованых ворот, на которые наползали зеленые волны плюща.

– Что-то заперто. Нас не ждут, даже невежливо как-то, – по извечной брешаковской привычке попытался сострить Ялинек.

– Куда хуже, если нас ждут, – тотчас отозвался мастер Хэм, освещая тусклый металл ворот и выщербленные камни, из которых была сложена стена.

У несчастного Буббы подогнулись ноги. Он сел на маленький лысый бугорок, облепленный чахлой травкой, и взялся за голову. Его лицо выражало отчаяние.

– Я не пойду, – пробормотал он. – Не пойду, отдайте мне деньги, и я вернусь в Угурт! Вы обещали…

– Ты никуда не пойдешь, – сказал мастер Хэм. – Если не хочешь идти с нами к башне, останешься здесь, у стены. Подождешь, пока мы вернемся… – понизив голос, добавил он. – Даже если придется ждать целую вечность.

Бубба заскрежетал зубами, но бывший лорд-протектор королевского Охранного корпуса остался непреклонен.

Аллея рододендронов и акаций – та самая, с высоким старинным фонтаном – встретила их звенящей тишиной. Из-за облаков показалась уже луна, залившая аллею неясным мучным светом.

Сэр Милькхэм вытащил из ножен фальгар. Вооружился длинным кинжалом Ялинек. Бубба сделал огромный глоток вайскеббо из кожаной фляги и, уняв бьющую его крупную дрожь, вытянул из рукава нож.

Донжон Малой Астуанской башни высился в полутора сотнях шагов от них. В воздухе растекались волны нестерпимой вони, и когда они вторгались в ноздри, становилось жарко и мерзко до тошноты. Но запахи отступали, и только после этого можно было определиться в пространстве и увидеть под ногами древний мостовой камень, уложенный один к одному.

Откуда-то сыпалась бурая пыль, пятнающая одежду. Основательный слой этой пыли на земле, на камнях, на растениях давал понять, что уже длительное время никто живой не посещал это место.

Они шли по одной линии, и чем дальше, тем больше это напоминало путь по узкому горному карнизу, круто обрывающемуся в пропасть.

Сходство с высокогорьем усугублялось тем, что с каждым шагом становилось все холоднее. Воздух, еще недавно удушливо-теплый и влажный, теперь был колючим и щипал кожу. К тому моменту, как троица поравнялась со старым фонтаном посередине аллеи, у Ялинека, одетого в одну легкую блузу и болтающиеся на худых ногах широкие штаны, зуб на зуб не попадал.

Впрочем, не только от холода.

Тут в бассейне забурлила вода. Зашипела, свиваясь тугими кольцами. Прямо на мастера Хэма и его сопровождающих выпрыгнула тварь, похожая на огромного удава. Однако, в отличие от змеи, у существа было несколько пар конечностей, сочлененных таким образом, что они могли удлиняться на манер подзорной трубы.

Если бы Ржига был здесь, а не на палубе далекого «Громобоя», он рассказал бы своему дяде, что этот монстр также удостаивал их своим вниманием четыре года назад. Правда, разглядев незваных гостей, в тот раз суррикен убрался восвояси, в черные воды.

Мастеру Хэму, Ялинеку и Буббе повезло несколько меньше.

Впрочем, двое последних даже не успели толком испугаться: Ялинека зацепило длинным гладким хвостом твари, и брешак отлетел в близлежащие кусты, а Бубба пополз туда же уже по собственной инициативе. Мастер Хэм ловко уклонился от выпада твари и, сделав широкий шаг, ударом фальгара снес суррикену полчерепа.

Из кустов послышался тоскливый вой Буббы: не успев залезть в кусты, он был вынужден позорно ретироваться оттуда. Ему в руки вцепилось несколько колючих побегов, выпускающих липкие шевелящиеся усики. Ощущения были примерно такими же, как если бы к руке приложили разогретую тонкую проволоку.

Вереща, Бубба взмахнул рукой с зажатым в ней ножом и отсек назойливые побеги. Мощная рука мастера Хэма вытащила его из хищного куста и встряхнула.

– Соберись! Это сущая безделица.

– Ничего себе безделица, – донесся тихий растерянный голос Ялинека. Тот стоял над изуродованным черепом твари и завороженно наблюдал, как с клыков мертвого суррикена стекает густеющая желтая слюна.

– А ты что думал? Это страшилище можно хотя бы убить холодным оружием. Не думаю, что в этой башне все такие… – отозвался мастер Хэм.

– Вы очень удачно выбрали время, чтобы сообщить нам эти успокоительные сведения, – пробормотал Ялинек, еле шевеля костенеющим то ли от холода, то ли от чудовищных предчувствий языком.

Они двинулись дальше. Вор Бубба и брешак Ялинек старались не смотреть никуда, кроме как в широкую спину идущего первым мастера Хэма. Отовсюду слетались к ним неясные звуки: и тихий шепот, и прерывистый тихий стон, и шершавый шорох. Пару раз что-то крякнуло, словно под огромной тяжестью сломалась сухая ветвь. Стена плюща, оплетавшего донжон Малой Астуанской башни прямо по ходу следования, вздымалась и снова опадала, словно кузнечные мехи. Трио обошло башню вдоль стены с севера и оказалось у входа в просторный двор.

Внутренние ворота – в отличие от тех, внешних, что у входа в сад, были распахнуты настежь. В замкнутом пространстве кувыркался ветер, поднимал с земли обрывки бумаги, ткани, ворохи прошлогодних листьев. «А снаружи ведь ни ветерка, – подумал сэр Милькхэм. – Это вам не какая-то многоножка-переросток. Это уже серьезно…»

Его слова подтвердились мгновенно. Двор наполнился красными светящимися точками, расставленными попарно. Медленно-медленно, словно смакуя момент, из тьмы в основании башни вытягивались твари. Их было много, никак не меньше двух десятков.

От стаи тугими волнами расходился холод. Обжигающий. Острый, как розовый лед в руках Предрассветного брата.

Если бы тварей видел Себастьян, он отметил бы, что те представляют из себя выродившуюся породу ледниковых эльмов – правда, существенно более мелкую, чем в заклятом айсберге. Размером примерно с крупного пса, но отвратительнее и злее. Мордой, грудью и передними лапами эти твари действительно смахивали на уродливых псин, но дальше сходство улетучивалось: вместо задних лап имелся тот самый мощный пружинистый хвост. Он вздувался круглыми выпуклостями и снова опадал, словно под бледно-серой кожей ходили мощные шары.

Заканчивать изучение анатомии врага мастеру Хэму пришлось уже в движении: две твари с чудовищной силой оттолкнулись от земли; тотчас развили огромную скорость…

И мгновенно оказались на расстоянии протянутой руки от него.

Бывший глава Охранного корпуса даже не раздумывал над последовательностью действий. Он выставил фальгар, и одно из чудовищ само насадилось на клинок. Совсем близко от лица мастера Хэма метнулась разверстая пасть и дико выкаченные яростью глаза – и тварь стекла на землю.

Тяжелым сапогом с подкованной подошвой мастер Хэм встретил второго. Зажатым в левой руке ножом он, почти не глядя, полоснул тварь по глазам. Судя по дикому реву, тотчас скатившемуся в слабое повизгивание – попал.

Его компаньоны были не так счастливы, как он.

Ялинеку охранная тварь Малой Астуанской башни вцепилась в щиколотку. Брешак стегал зверя по морде подхваченным где-то тут же, на дворе, металлическим прутом, прыгал на одной ноге и отчаянно пытался стряхнуть с себя тяжелого, лишь вполовину меньше его самого, хищника. Второй прыгнул на плечи, но Ялинеку удалось извернуться и так хватить фонарем по башке гнусного создания, что горящее масло залило всю морду зверя. С воем он покатился по земле, напарываясь на острые камни, усеивающие двор, и оставляя на них окровавленные клочки шкуры.

Изловчившись, Ялинек полоснул повисшую на ноге тварь кинжалом и наконец-то почувствовал, что челюсти разжались.

Впрочем, это ничего не меняло. Тут же, в нескольких шагах, балансируя на свернутых тугой спиралью хвостах, готовились к броску еще пятеро. Не меньше. Ялинек попятился и краем глаза выхватил темный проем приоткрытой двери, ведущей в башню. Хромая, бедолага Ялинек сделал три отчаянных, три великолепных прыжка, на которые не сподобился до сих пор еще ни один брешак. Он прошмыгнул в приоткрытую дверь и захлопнул ее изнутри. Тотчас же в массив двери, перехваченной полосами потемневшего от времени металла, впечаталась оскаленная морда твари.

И треснула, как гнилая тыква.

Между тем трое других тварей рвали на куски вора Буббу. Он успел издать только один-единственный отчаянный крик. Он кричал бы еще, но монстр взмахнул бледной когтистой лапой – и так и не рожденные крики кровавыми пузырями шипящим клекотом выдавились из разорванного горла Буббы. И полопались.

Зверь располосовал все горло, деловито сорвал голову вора с плеч. Урча, начал выдирать трубку гортани и бахрому вяло болтающихся жил, добираясь до мозга. Двое остальных с удивительной быстротой и легкостью разорвали на клочки обезглавленное тело. На несколько мгновений практически все уцелевшие твари сгрудились вокруг останков Буббы и выпустили из виду мастера Хэма.

Тот очень хотел жить. Он бросился к башенной двери, за которой минуту назад исчез Ялинек. Ударил кулаком раз и другой.

– Ялинек… чертов брешак! Открывай!

Молчание.

– Ялинек! Это я, Хэм!

Ответа не последовало.

Монстры доели Буббу и один за другим стали поворачиваться к последней потенциальной жертве.

Уже не надеясь, мастер Хэм стукнул в дверь последний раз и, повернувшись к ней спиной, стал готовиться к обороне.

И тут за ним заскрежетал металл.

Дверь стала открываться…

Медленно, медленно, бочком, приставными шажками вытащился оттуда Ялинек. Он был похож на сломанную детскую игрушку-попрыгуна.

– Там… Там…

У него были совершенно мертвые, белые глаза, когда он дважды произнес это коротенькое слово.

«Что же такое он увидел, что заставило его выбежать обратно на растерзание этим скотам?» – как всплеск, взлетела мысль в голове мастера Хэма.

– Что? Что?!

Ялинек сделал еще один шаг, наклонился вперед и упал лицом вниз, словно голову залили свинцом и она, отяжелев, перевесила… На него тотчас кинулся один из зверей и вцепился в плечо. Ялинек даже не вздрогнул. Мастер Хэм широко размахнулся и, чуть не зацепив брешака, снес чудовищному зверю весь купол черепа. Потом, рискуя оказаться открытым для нападения, обеими руками рванул на себя холодный, как промерзшая январская земля, труп твари.

Она подалась вместе с куском плеча Ялинека. Неприметно белел обломок ключичной кости. Удивительно, что кровь не шла из огромной разверстой раны, подбитой по краям светло-серым инеем.

Мастер Хэм не выпустил Ялинека. В нем поселилось несгибаемое, упрямое ощущение того, что тот жив. И – мучительно не хотелось оставаться один на один с тем, что ждет его в башне…

Твари почему-то медлили.

Не нападали.

Мастер Хэм не стал доискиваться причин этого странного поведения, а вошел в башню и захлопнул дверь.

Удивительно, но тут не было темно, хотя на глаза не попадалось ни одного явственного источника света. Пространство было наполнено хрупким серым сумраком. Мастер Хэм огляделся: он находился в небольшом зале, посреди которого стоял огромный дубовый стол. Из пустого камина тянуло жутким холодом. Наверно, этот камень много лет не знал, что такое огонь.

На рассохшемся паркете рядом со столом лежала огромная кованая люстра, похожая на многорукое чудовище; на каждом бронзовом щупальце был вычеканен глаз.

Мастер Хэм скрипнул зубами, увидев этот символ. Перед глазами колыхнулось видение: эта самая люстра слетает с цепи и летит ему на голову.

«Да, несомненно, это тот самый зал, где четыре года назад… где четыре года назад!» – повторял про себя бывший глава Охранного корпуса.

Черепки Котла лжи также валялись нетронутые. Их покрывала какая-то желтая пушистая плесень, при одном взгляде на которую у мастера Хэма заныли от стылого ужаса зубы и суставы. Кое-где на полу виднелись странные студенистые натеки, вздрагивающие, будто кто-то беззвучно, но с силой бил в перекрытие снизу.

Жаркое тошнотворное чувство обожгло мастеру Хэму гортань и пищевод, и его выворотило наизнанку.

– Дальше будет хуже… – вдруг прозвучал рядом голос Ялинека. Он пришел в себя и незаметно поднялся, пока мастера Хэма рвало. Брешак остолбенело смотрел на свою чудовищную рану. Его рука висела обездвиженная.

– Как ты?

– Мне не больно.

– Ты можешь идти?

– Мне не больно. Я могу. Я сам… Ее нет… Внизу.

– Что сам? Кто она? – вырвалось у мастера Хэма, все с большей тревогой глядящего на своего спутника.

– Сам покажу… Это здесь.

Мастер Хэм медленно спрятал фальгар в ножны. Чутье проверенного, опытного воина подсказало ему, что оружие не пригодится. Бессильно.

Путь лежал в подвал. Они спустились по спиралевидной лестнице, состоящей из сотни земляных ступенек, накрепко схваченных чудовищным холодом. За какую-то пару минут мастер Хэм промерз до костей, и к последней ступеньке он уже не чувствовал пальцев ног.

Шагнув на ту самую сотую ступеньку, он оказался на пороге сводчатого зала. Его стены были сложены из огромных ледяных блоков. Вдоль них стояли трех-, четырехугольные, крестообразные, ромбовидные рамы всех размеров, с которых свисали ремни, разноцветные полые трубки, едва видимые глазу серебряные нити, кое-где собирающиеся в пучки и испускающие неяркое сияние. Прямо в стене, во льду были вырублены ниши сложных очертаний, в которых помещалось огромное количество колб, сосудов, стеклянных пробирок и металлических форм. Прямо изо льда торчало оружие самых разных видов и назначений – от широкого мясницкого ножа, с полосой для кровостока и тяжелого двузубца до парящих бабочек-бритв, крошечных полусфер с заточенными краями и узкой серебряной полосы хирургического скальпеля.

Из ледяной стены смотрело несколько перекошенных морд. Когда-то, наверно, все это принадлежало живым существам. Может, даже людям. Но сейчас выражение застывших лиц, остановленное мгновенной смертью, было одинаковым у всех: выпученные стеклянные глаза, оскаленные рты с вываленными и частью обкусанными языками.

И все это было усажено тяжелыми кристаллами льда.

На изучение стен и их достопримечательностей любознательный мастер Хэм затратил, наверно, одно не самое длинное мгновение. Его взгляд безошибочно притянуло то, что находилось в центре зала.

Это было несколько тяжеленных котлов, глубоко врытых в мерзлый грунт. Тот, что тверже бетона. Кажется, их было шесть или семь. Между двумя центральныями котлами на ледяном столбе лежала капсула. На ней виднелись блеклые письмена, похожие на измученных, изувеченных, подползших совсем близко к смерти паучков.

Та самая капсула, переданная двадцать лет назад в руки сэра Милькхэма.

Конечно, он узнал ее.

– Дар Омута, – низко и хрипло выговорил он.

Откуда-то сбоку, слева от входа в подвал, просочилось сдавленное шипение. Будто прокололи туго накачанные кузнечные мехи. Мастер Хэм еще до того, как повернул голову, знал, что увидит нечто чудовищное.

Он смотрел даже не на источник этих звуков, а на своего провожатого в это холодное, странное место.

Ялинек жадно схватился за сердце и прошептал мелко подергивающимися, синеющими губами:

– Это она… Это Дарина, мать… Ма-ма! – Он прервался и затрясся всем телом, запрокидывая голову, мучительно закатывая глаза. – А-а-а… Ы-ы-ых! Они… они все-таки добрались до сердца! – испустил он последний вопль и ничком упал на пол.

В чудовищной ране на плече таял иней.

Брешак был мертв.

И вот тогда мастер Хэм, отбросив страх и вспомнив, что когда-то он был сэром Милькхэмом Малюддо, – повернул голову налево.

Там стояла прекрасная женщина. Точнее, она, безусловно, была когда-то таковой, но теперь черты ее лица застыли, обессмыслились; из разорванного горла торчало какое-то длинное шевелящееся образование, похожее на хищный побег растения. С побега текла тягучая серая жидкость. Но страшнее всего было не это. И не глаза, накачанные свинцовой тяжестью. И не сжатые холодом губы, превратившиеся в две вытянутые серые полоски, растрескавшиеся, пронизанные кристаллами льда.

Живот.

Живот женщины напоминал створки насильственно раскрытой устрицы, и сэр Милькхэм мог бы поклясться, будто что-то там вращалось, как остывающий и снова разогревающийся радужный шар; будто было что-то живое, испускающее сгустки тяжелого темно-оранжевого света.

Свисавшие наружу кишки напоминали гроздья винограда, уничтоженные не вовремя нагрянувшим морозом. Женщина была полностью обнажена, и выступали на ее безупречной светлой коже синие сплетения вен. На внутренней стороне бедер, на разорванном животе, на белых руках, оплетенных этой чудовищной сеткой…

Мастер Хэм захотел что-то сказать, но у него не шевелился язык. «Ее нет, – повторял он про себя. – Она давно умерла, и так нельзя!»

Между тем Дарина, не выказывая знаков внимания к Хэму, сделала несколько порывистых шагов и бросилась в котел. Мастер не сразу заметил, как перед прыжком она придерживала голову. Череп был соединен с телом одним позвоночным столбом, разболтанным и зыбким.

Сэр Милькхэм пошатнулся. Он начал вспоминать…

Память щедро и жутко возвращала ему то, что происходило здесь, в этой же башне, в этом же подвале четыре года назад. То, из-за чего он был уничтожен. Выброшен из числа сильных мира сего.

Мастер Хэм на негнущихся ногах подошел к котлам и глянул вниз…

Он увидел, как в тисках льда, обводящего стенки этих котлов, в кипящей вопреки всему тягучей маслянистой жидкости плавают тела молодых женщин. Любой из них было не больше двадцати лет… Они были стройные и полные, светловолосые, брюнетки или совсем с голым черепом; здесь были уроженки здешних мест, девушка из Альгама и даже одна брешачка.

Но у всех была одна и та же чудовищная подробность.

Живот каждой из женщин был разворочен так, словно там разорвалась сигнальная ракета, напичканная взрывчатым веществом. Ребра торчали наружу, изувеченная печень и другие органы болтались на тоненьких ниточках нервов и кровеносных сосудов, но не отходили окончательно от тела. Такая же, как у Дарины, синяя сетка вен проступала на руках, на шее, на груди, на бедрах. В чреве женщин почудилось мастеру Хэму какое-то слабое и суетливое, как дыхание воробья, лиловое сияние, но он тотчас же отпрянул от котлов.

Не стал подтверждать зловещую догадку, вызревающую в мозгу.

Только сейчас он заметил, что один из зверей, поджидавших их во внутреннем дворе, все-таки успел укусить его. Все левое предплечье мастера Хэма было исполосовано и разворочено клыками. Но из устрашающей раны не текла кровь, напротив – курился какой-то морозный дымок, и не было боли. Никакой.

– Мерзкие твари… – пробормотал бывший лорд-протектор.

– О да! Это особое племя! – прозвучал за его спиной чей-то звучный хрипловатый голос, и уж конечно, он не мог принадлежать никому из тех, кто пошел с ним в Малую Астуанскую башню. – У эльмов, даже самых последних их выродков, особая слюна и особый укус. Сначала он доставляет дикую боль, а потом почти мгновенно замораживает ее. Но потом боль возвращается и все растет, и единственное противоядие от нее – снова клыки и слюна эльма. Говорят, в прежние времена вокруг этого места, прокляни его Илу-Март, слонялись целые орды безруких. Ползали целые стада безногих. Бродили калеки со сломанными и выкорчеванными ребрами, с вырванными боками. Падали и снова поднимались. И просили только одного: чтобы их снова укусил эльм.

Мастер Хэм обернулся и увидел огромную фигуру и словно вырезанное из слоновой кости лицо владетеля Корнельского. Ноздри второго человека в государстве тонко трепетали и раздувались.

– Каспиус? – уронил сэр Милькхэм.

– Я доподлинно знал, что ты придешь сюда, – тихо сказал Каспиус Бреннан-старший. – Придешь с самыми благородными намерениями, достойными мужчины и воина. Но это все равно никого не спасет. По крайней мере, тебя. И от этого уже ничего не изменится. Для тебя, сэр Милькхэм, уж точно. Не стану рассказывать о том, как мне удалось узнать время твоего прихода. Как и то, почему все окружающее нас сейчас не причиняет мне вреда. Ты уже видел этот подвал. Четыре года назад. Ты не принял эту работу… Ты отверг ее, сказал, что ты воин и не издеваешься над женщинами. А ведь ты столько сделал для того, чтобы живая плоть Маннитов была воссоздана!

– Значит, вот что было в этой капсуле? – пробормотал тот.

– Да. Семя Маннитов! – уронил владетель Корнельский. – Великих шутников, Отцов погибели. Их семя – это всепожирающая субстанция, которую может на время укротить только очень сильный холод. Это – очень мощная вещь, способная на самые ужасающие, на самые свирепые чудеса. Из него-то мы и должны были вырастить настоящее Дитя Отцов Катастрофы. Потому что существо с кровью Маннитов в жилах способно уберечь нас от большой беды. От новой погибели. От Катастрофы. От полного, всепожирающего конца. Только – оно. Нужна кровь Великих шутников…

Сэр Милькхэм не слышал последних фраз владетеля Корнельского. Он снова подошел к котлам и не отрывал глаз от изуродованных женских тел, плавающих в кипящей маслянистой жидкости, окруженной льдом.

– Астуан вживлял семя живым женщинам, похищенным тут же, в окрестностях Угурта? Но они же, Манниты… они были гигантами… и… невозможно было угадать, как будет развиваться ситуация… – наконец выдавил он.

– А кто сказал, что можно вырастить настоящего Маннита с первого раза? – тронул огромными плечами Бреннан-старший. – Даже мудрейший ланзаат Астуан сказал, что потребуется три-четыре бесплодные попытки… Семя Великих шутников разрывает, словно гнилую тряпку, не только хрупкую человеческую плоть, но даже вековые деревья и тяжелые камни. Но камень Дитя выносить не способен. Тем более такое Дитя! И вот поэтому…

– И вот поэтому вы и взяли нескольких девушек, чтобы в их чреве выращивать уменьшенную вдесятеро копию Отца Катастрофы, суррикена. Существо, неотличимое от обычного человека.

– Ну почему же – мы? Девушек отбирал покойный барон Армин. Он все знал. Он все знал! И нисколько не брезговал тем, что ему было поручено.

– Но теперь, когда все уже сделано… почему они здесь? Почему не похоронить их по-человечески? – отчаянно подбирал слова мастер Хэм.

Бреннан окинул взглядом ряд котлов, подбитых этим дьявольским синим льдом, и ответил:

– Нельзя. Ни в коем случае нельзя выпускать биологический материал Маннитов во внешнюю среду. Это может привести к чудовищным последствиям. Которые нельзя предугадать. Нет. Их тела будут храниться здесь в особой жидкости под контролем корневого эльма. Вечно.

Мастер Хэм сжался и на одном дыхании вытолкнул из себя главный вопрос:

– Я так понимаю, что вам удался этот опыт. Кто же?

– Ты хочешь спросить, кто из живущих ныне является прямым наследником Илу-Марта?

– Да.

– Четыре года назад трое детей пробрались в эту башню. Мое доверенное лицо как бы ненароком сообщило им, как можно проникнуть сюда. О, это прекрасное детское любопытство, когда не надо объяснять, зачем и почему… Мы проверяли, как твари башни отреагируют на потомка Отцов. О, их тут собрано немало из всех самых страшных уголков Омута, и ты видел лишь малую их часть! Но проверка удалась: ни один страж Языка Оборотня не рискнул тронуть Дитя. Просто не посмел. Нельзя. Никак нельзя. Тысячелетний инстинкт.

– Ты хочешь сказать, что… Аннабель…

– Да.

– …Себастьян…

– Именно.

– …или Ржига – кто-то из них и есть тот самый плод вашего дикого эксперимента с Дарами Омута? Но кто? Кто?

– А вот ты подумай.

– У Аннабели нет матери, ее отец барон Армин говорил, что она умерла… при родах. У Ржиги… он полубрешак, а среди этих женщин есть одна из племени брешкху.

– Да. Кстати, это родная сестра Ялинека, который теперь лежит здесь. Но это вовсе не означает, что племянник Ялинека и есть тот самый…

Кажется, владетель Корнельский получал удовольствие от того, что нарочито запутывал мастера Хэма и говорил загадками.

У того бегали глаза. Он отчаянно бормотал, хрипя, задыхаясь, давясь нечеловеческим холодом, царящим здесь:

– Нет матери. Нет матери. Не-э-эт! Подходят все трое. Ржига – наполовину… Аннабель нечеловечески прекрасна, подобно сохранившимся ликам Манниток. А может. Или это все-таки она? И ее увезли только потому, что она прямой потомок Маннитов? И именно поэтому твой сын бросился за ней в погоню?

– Все не совсем так, – отозвался герцог Корнельский. – Точнее, совсем не так. Но тебе уже нет смысла узнавать истину.

– Если вдруг не она, то… Себастьян вообще непонятно откуда взялся, – продолжал свои жалкие размышления вслух гость башни. – Ладно… Это неважно. Это совсем уже неважно! Важно другое. Мне даже представить жутко, зачем вам понадобился представитель расы, сгинувшей два тысячелетия назад… – пробормотал окончательно сникший сэр Милькхэм.

– А я бы объяснил. И ведь это очень высокая цель! Да! Не преследующая никакой личной корысти. Да только бесполезно. Ты уже отказался работать с нами четыре года назад, ты сказал, что ты не изувер и не можешь такой ценой… В тот раз Астуан ограничился тем, что отобрал у тебя лицензию ланзаата. Вырвал с мясом. Сам понимаешь, что это влечет за собой не только утрату статуса, но и значительные провалы в пластах памяти. Отсюда и все твои беды, сэр Милькхэм. Ты отказался выполнять свой долг, ты оказался слаб и мягкосердечен. И ладно бы тебе забыть, успокоиться, забиться в какую-нибудь пыльную складку бытия… Но ты не успокоился. Ты проявил нелепое упорство. Ты послал мне идиотское письмо с угрозами. Я хранил его и до сих пор ношу с собой. Вот.

Он извлек из кармана вчетверо сложенный лист бумаги. Развернул, пригладил ладонью и прочитал:

– «Я отлично понимаю, что, написав тебе, страшно рискую и могу раскрыться. Но одна мысль о том, что все вы, лишь проглядев эти строки, потемнели и стали лихорадочно перебирать в памяти то, что пытаюсь вспомнить я, наполняет меня молодой верой в себя. Кто бы мог подумать, что та наша встреча в Старой бухте, где были явлены Дары Омута, будет столь незабываема?» Красивый слог, благородные мысли! Все четко и откровенно, как и полагается воину твоего звания. Так что получай свою награду и за благородство и за откровенность.

Он поднял ствол «серпантина» и выстрелил во взмокший лоб мастера Хэма.

Глава 6

Стопа бога

Прибрежные воды Черной Токопильи.

Три недели спустя

– Завтра к полудню мы должны быть в Эса-Гилль. Тут совсем недалеко, – сказал Магр Чужак и швырнул остатки своей скудной вечерней трапезы двум кемметери, безмолвно застывшим у дверей каюты. Те опустились на колени и стали подбирать остатки солонины, сухари и подсушенный сыр.

Эту ночь Аннабель не спала совсем. Ей вспоминался Себастьян, тот, прежний, из самых юных пластов ее памяти.

Она знала его с ранних лет. На ее глазах проходила юность Себастьяна. Угловатый, неловкий, насмешливый. Ранимый. Ни на кого не похожий. Над ним смеялись и называли Утенком. Словно оправдывая это прозвище, он с детства тянулся к воде и уже годам к десяти выучился плавать так, что перегонял даже опытных рыбаков.

А потом он стал взрослеть. Медленно, куда медленнее, чем окружающие его подростки приморского поселка Угурт, многие из которых уже к четырнадцати-пятнадцати годам, разбившись по парочкам, залезали в лодки, на сеновалы, в бурную зелень, обступавшую городок каждую весну.

Себастьян не смел даже поцеловать ее, Аннабель. Даже прикоснуться губами к ее руке, шее, лицу. Он просто смотрел. Он так смотрел…

Идиотские выходки и шуточки, на которые подбивал Себастьяна Ржига, только усиливали впечатление мучительной неловкости, которую чувствовал юноша, находясь в обществе подруги детства. Однажды они посадили ее в бочку с промысловыми медузами, из которых делали клей, красители и кучу других непонятных гадостей. Платье пришлось выкинуть. Она смотрела на двух этих дураков полными гнева и слез глазами, кривила губы и выкрикивала: «Тупицы! Остолопы! Я скажу, и вам так всекут! Это было любимое… это было мое лю-би-мое платье! Я вас ненавижу! Ненавижу!»

Почему эти воспоминания детства так обильно, так всепоглощающе возвращала ей память? Может, потому, что уже завтра покажутся мрачные башни Эса-Гилль, столицы проклятой Черной Токопильи, и все прошлое завертится штопором и канет на самое дно памяти, как в Омут? И она никогда не увидит Себастьяна?

Почему она думает о нем? Именно о нем? Ведь точно так же она никогда не увидит ни Ржигу, ни отца, ни человека, с которым она хотела связать жизнь, – великолепного и гордого Ариолана Бэйла. Почему Себастьян? Плывут, плывут перед мысленным взором его темные глаза под высоким лбом, сверкают тесно посаженные белые зубы, взлетают вверх худые загорелые руки, когда он машет ей, Аннабели, зовя на побережье…

Нет смысла травить душу этими воспоминаниями, твердо решила она. Завтра ее ждет новая жизнь, которая разрушит все, что было доныне. И она забудет, забудет все.

И может, даже будет лучше. Магр Чужак – явно не последний человек в своем мире, он храбр и умен, он решителен. Он превосходно владеет собой: если не считать того раза, когда он схватил ее за запястье в самом начале плавания, то за все время этого путешествия он не прикоснулся к пленнице и пальцем. Он знатен и хорош собой, наконец. И эти татуировки на мускулистых предплечьях – свидетельство той силы, которая поможет ей, Аннабели, переродиться и никогда не вспоминать о себе прежней…

Девушка ударила ладонью по собственной щеке, ужаснувшись этим мыслям. Откуда они? Стыдно! Как – предать всех, предать землю своих предков… предать Себастьяна? Немыслимо, невозможно! И если не хватает сил убить себя, если она думает жить малодушной надеждой на избавлен