Book: Ключ. Возвращение странницы (сборник)



Ключ. Возвращение странницы (сборник)

Патриция Вентворт

Ключ. Возвращение странницы (сборник)

Купить книгу "Ключ. Возвращение странницы (сборник)" Вентворт Патриция

Patricia Wentworth

THE KEY

THE TRAVELLER RETURNS


Перевод с английского В. С. Сергеевой («Ключ») и Н. А. Кудашевой («Возвращение странницы»)


Печатается с разрешения наследников автора и литературного агентства Andrew Nurnberg.


© Patricia Wentworth, 1946, 1948

© Перевод. Н.А. Кудашева, 2014

© Перевод. В.С. Сергеева, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Ключ

Глава 1

В центре Марбери, где пересекаются две главные улицы, стоит светофор. Майкл Харш подошел к краю тротуара и увидел, как зажегся желтый свет. Человек, проведший большую часть жизни в Германии, не станет предпринимать попыток проскочить на красный. Харш стоял на месте и терпеливо ждал, когда загорится зеленый.

Одна из двух главных улиц Марбери – прямая, словно прочерченная по линейке, вдоль которой высятся великолепные строения Викторианской эпохи. Вторая улица круто поворачивает, демонстрируя пеструю смесь домов, магазинов, контор, а для разнообразия – церковь и автозаправку. Одни дома стояли здесь еще во времена «армады»[1]. Другие обзавелись новыми претенциозными фасадами. Третьи, с точки зрения дешевого подрядчика, ничего особенного не представляют. В целом Ремфорд-стрит присуще несомненное очарование и индивидуальность, которых недостает Главной улице.

Майкл Харш, ожидая зеленого сигнала светофора, лениво рассматривал неровную линию домов. Вон стоит высокое и узкое здание, вздымающееся вверх на четыре этажа, со слуховым окошком в крыше; вон квадратный фасад убогого отеля с бараном на полинявшей вывеске, которая раскачивается прямо над головами прохожих. Дальше – маленький приземистый двухэтажный домик с деревянными рамами и косяками, выкрашенными в изумрудно-зеленый цвет, а над дверью – надпись золотыми двухфутовыми буквами: «Чай».

Харш повернулся обратно к светофору и увидел, как загорелся зеленый свет. Если бы он тогда перешел дорогу, возможно, многое случилось бы иначе. Но мгновение мелькнуло и прошло, неотличимое от остальных.

В голове Харша боролись решимость, которая влекла его на ту сторону, и чувство усталости с жаждой. Мужчина считал, что чашка чаю ему бы не повредила. Перейдя дорогу немедленно, он сел бы на поезд без четверти пять до Перрис-Холта, а потом на автобус до Борна. Если бы Харш отправился выпить чаю, то пропустил бы и поезд и автобус и опоздал бы к ужину, поскольку пришлось бы идти пешком по полям от Холта. Он помедлил – и тут снова загорелся красный. Тогда Харш повернулся спиной к перекрестку и зашагал вниз по Ремфорд-стрит.

Не ведая о том, он принял самое важное решение в своей жизни. Зеленый свет сменился оранжевым, и теперь три человека должны были умереть, а жизням четырех других предстояло коренным образом измениться. Однако ничто в сознании Харша не предостерегло его. И возможно – бог весть, – предупреждение все равно не произвело бы никакого эффекта.

Спустившись по улице, он перешел на другую сторону. Здесь снова предстояло принять решение, но на сей раз Харш даже не задумался. Он поднялся на три ступеньки, пересек выложенную мозаикой террасу и вошел в узкую темную прихожую «Барана». Мир еще не видывал такого неуютного места. Харш окинул взглядом лестницу и кассу, два барометра, три чучела рыб и ухмыляющуюся лисью морду, гулко тикающие старинные часы с мрачным циферблатом, стол, похожий на умывальник, с мраморной столешницей и позолоченными ножками, на котором стояла увядающая аспидистра в ярко-розовом горшке. Была здесь и огромная стойка для зонтов, и маленький дубовый шкаф. Свет не горел, свежего воздуха катастрофически недоставало. Неистребимо пахло пивом, сырыми макинтошами и плесенью.

В прихожую выходило шесть дверей. Над одной из них виднелась надпись «Столовая». Внезапно дверь распахнулась. В столовой оказалось светлее, чем в коридоре. Свет, косо падая на ухо незнакомца, появившегося в проеме, на его скулу, на плечо, обтянутое твидом, бил прямо в лицо Майкла Харша. Прежде чем Харш успел глазом моргнуть, незнакомец прошел мимо и растаял в темноте.

Майкл Харш стоял неподвижно и гадал, не встретил ли привидение. Чтобы заявлять о подобных вещах, нужно быть очень уверенным. Он не верил своим глазам. Харш заглянул в столовую, но ничего не увидел, затем повернулся и вышел на Ремфорд-стрит. Оказавшись на улице, он остановился и посмотрел по сторонам, но не заметил ни одного знакомого лица. Привидения не появляются днем. Харш сказал себе, что ошибся, нервы сыграли с ним дурную шутку. Он перетрудился, психика подвела, ну или произошел обман зрения – падающий полосами свет порой дает странные эффекты. В сознании и памяти Майкла Харша хранилось слишком много воспоминаний, ожидающих подходящей возможности, чтобы проявиться.

Убедив себя, что никого поблизости нет, Харш двинулся обратно к светофору. Он уже позабыл об усталости и жажде, позабыл, зачем зашел в «Баран», и думал лишь о том, чтобы поскорее убраться из Марбери. Но Харш потерял слишком много времени – когда доехал до станции, поезд уже ушел. Предстояло ждать полтора часа, а потом еще долго идти по полям. Ужин давно закончится, когда он доберется до дома. Но добрая мисс Мэдок позаботится, чтобы для него оставили что-нибудь горячее. Харш забивал голову подобными бытовыми мелочами, пытаясь успокоиться.

Когда он пересек дорогу и отошел на безопасное расстояние, человек в твидовом пальто и серых фланелевых брюках вышел из маленького табачного магазинчика по соседству с «Бараном». Он выглядел точь-в-точь как десятки других провинциалов среднего возраста.

Он вернулся в отель с вечерней газетой в руке. С точки зрения постороннего наблюдателя, мужчина просто вышел на минутку за газетой. Он вернулся в столовую и закрыл дверь. Единственный сидевший там посетитель взглянул на него поверх газеты и спросил:

– Он вас узнал?

– Понятия не имею. Кажется, узнал, но потом засомневался. Я зашел к табачнику и последил через окно. Он посмотрел по сторонам, никого не увидел и передумал, это у него на лице было написано. А вас он не заметил?

– Вряд ли… я заслонил лицо газетой.

Человек в твидовом пальто сказал:

– Подождите минутку! Когда вернетесь, то, возможно, узнаете, что он задумал. Харш в шоке, в сомнении, но вы должны выяснить, к каким выводам он придет. Если он опасен, надлежит немедленно предпринять меры. В любом случае уже почти все готово, однако мы позволим ему завершить опыты, если это не доставит нам проблем. Поручаю вам контроль за развитием событий.


Майкл Харш сидел на скамейке на вокзале и ждал поезда. Он был не в состоянии думать. Он слишком устал.

Глава 2

Майкл Харш вышел из сарая, в котором работал, и постоял, глядя вниз по склону, на дом в Прайерз-Энд. Поскольку он занимался опасной работой и всегда имелась вероятность вмиг исчезнуть в клубах дыма, сарайчик стоял примерно в четверти мили от дома – длинный и низкий, кое-как пропитанный креозотом, чтобы противостоять непогоде. Зато дверь, через которую вышел Харш, была прочной, а окна не только забраны решетками, но и защищены изнутри прочными тяжелыми ставнями.

Он запер дверь, спрятал ключ в карман и снова замер, глядя вдаль, на тропинку, которая бежала по склону, на вереницу ив, окаймлявших извилистое русло Борна. Саму деревню видно не было, не считая макушки квадратной церковной колокольни. В ясную погоду флюгер блестел на солнце, но сегодня солнце скрывали темные тучи. Ветер дул высоко и потому не ощущался. Странно было наблюдать, как несутся облака, в то время как на живой изгороди и на ветвях ив не шевелилось ни листочка.

«Незримые силы движут людьми – эта мысль мелькнула в голове Харша, окрашенная чем-то более серьезным, нежели меланхолия, и более суровым, нежели сарказм. – Силы, управляющие людьми, незримые, неощутимые, непредсказуемые… пока во мраке, среди общего замешательства, не разразится буря».

Харш обратил лицо к небу и понаблюдал за летящими облаками. Он старался не наваливаться на ногу, искалеченную в концентрационном лагере. Привычная сутулость стала чуть менее заметна, когда он смотрел вверх. В волосах, довольно длинных и еще совсем черных, виднелась седая прядь. Мало кто мог назвать типично еврейскими черты лица Майкла Харша – тонкие, изящные. Глаза – спокойные, карие, много повидавшие и хорошего и дурного, – смотрели на небо и на бегущие облака. Вдруг Харш выпрямился. На мгновение десять лет как рукой сняло, он снова стал молодым. В мире была разлита сила, и он подобрал к ней ключ.

Харш зашагал к дому.

Дженис Мид сидела в маленькой гостиной, которую пристроили лет сто двадцать или даже сто пятьдесят назад. Гостиная выходила в сад. Остальная часть дома была построена намного раньше. Вероятно, он стоял здесь еще до того, как аббатство развалилось или было разрушено. Дом сохранил название с тех самых пор. Он всегда назывался Прайерз-Энд. Дорожка, бегущая к нему, не вела больше никуда, заканчивалась здесь, прямо у калитки.

Майкл Харш зашагал вперед, наклоняя голову всякий раз, когда потолок кривого коридора пересекала низкая балка, повернул ручку двери гостиной и вошел в гостиную. Дженис сидела у окна, свернувшись клубочком и поднеся книгу поближе к стеклу, к свету. Она напоминала Харшу мышку, маленького бурого зверька с ясными глазками. Дженис вскочила, когда увидела его.

– А, мистер Харш… сейчас приготовлю чай.

Он откинулся на спинку кушетки и стал наблюдать за девушкой. Дженис двигалась легко, быстро и решительно. Вода в чайнике была горячая, поэтому потребовалось не много времени, чтобы она вновь закипела на синем широком пламени спиртовки. Харш взял бисквит и отхлебнул из чашки. Дженис заварила чай именно так, как он предпочитал – очень крепкий, с большим количеством молока. Подняв глаза, он увидел, что Дженис смотрит на него. В ее глазах светились вопросы. Харш знал, что она не станет его расспрашивать, но даже ради спасения собственной жизни Дженис не смогла бы выбросить их из головы. Он ответил улыбкой и тут же стал моложе.

– Да, все прошло успешно. Ты ведь это хочешь знать, не так ли?

Его голос звучал низко и приятно, с отчетливым иностранным акцентом. Харш подался вперед и поставил чашку.

– Все прошло так хорошо, дорогая моя, что, кажется, моя работа завершена.

– О, мистер Харш!..

Улыбка вновь пропала. Он серьезно кивнул.

– Да, я думаю, она закончена. Конечно, я не имею в виду «совсем». Наверное, это как будто вырастить ребенка. Вот мой ребенок, зачатый мной, без меня бы его вообще не было… Плоть от плоти моей, ну или, в данном случае, мысль от мысли моей. Между зачатием и рождением может пройти не один год. Что касается моего детища, оно в течение пяти лет днем и ночью не покидало моих мыслей. Пять лет я что есть сил работал ради той минуты, в которую произнесу: «Вот мой труд, он окончен, он безупречен. Посмотрите на него!» Дитя, когда вырастет, выполнит миссию, с которой направлено в мир. А пока ребенок нуждается в няньках. Он должен расти и набираться сил. Ему нужны учителя и наставники…

Он снова потянулся за чашкой и продолжил:

– Завтра приедет человек из военного министерства. Я допью чай и позвоню ему. Я скажу: «Ну, сэр Джордж, я закончил. Можете приехать и сами убедиться. Привозите экспертов. Пусть посмотрят и проверят. Я передам вам формулу и свои записи. Я отдам вам все. Берите харшит и пускайте в дело. Моя задача выполнена».

Дженис быстро ответила:

– Вы грустите от того, что пора отпустить «ребенка»?

Харш снова улыбнулся.

– Наверное… немного.

– Разрешите, я налью еще чаю.

– Ты очень любезна.

Он ласково смотрел на девушку, пока та наполняла чашку. Она так хотела сказать что-нибудь, чтобы Харш перестал грустить. Дженис терялась, не могла подобрать правильные слова – брякнуть что-нибудь не то было бы нестерпимо. Она могла только принести ему чай. Она не знала, что ее мысли отражаются в глазах и на губах, в румянце на щеках, в движениях умелых рук.

Харш заметил:

– Ты очень добра.

– Нет-нет…

– А вот и да. И поэтому мне очень приятно.

Он помедлил и добавил, не изменившись в голосе:

– Моя дочь сейчас была бы твоей ровесницей… может быть, чуть старше… даже не знаю.

– Мне двадцать два.

– Да… ей исполнилось бы двадцать три. Ты на нее похожа. Она тоже была худенькой и смуглой… и очень смелой. – Харш вдруг пристально взглянул на Дженис. – Только не жалей меня, иначе я не смогу о ней говорить, а сегодня очень хочется. Понятия не имею почему… – Он помолчал, потом продолжил: – Знаешь, когда случается так называемая трагедия… когда ты кого-нибудь теряешь, причем не естественным образом, а каким-нибудь способом, который вселяет в душу страх… становится очень трудно рассказывать о том, кого ты лишился. Слишком много сострадания… поэтому неловко. Говорить тяжело, потому что собеседник боится слушать. Он не знает, что сказать, и ничего не может сделать, ни он, ни кто-нибудь другой. И в конце концов вообще перестаешь говорить. И иногда мне из-за этого очень одиноко. Сегодня я очень хочу поговорить.

Дженис почувствовала, что глаза щиплет, но сдержала и слезы и дрожь в голосе.

– Вы всегда можете поговорить со мной, мистер Харш.

Он дружелюбно кивнул.

– Это счастье для меня, потому что я хочу рассказать о приятных вещах. Моей дочери досталась счастливая жизнь. Мать, я, молодой человек, за которого она собиралась замуж, и много друзей. Ей дарили столько любви, и пусть даже в конце была боль, я сомневаюсь, что страдания перевесили счастье, что сейчас для нее они – нечто большее, нежели дурной сон, приснившийся год назад. Поэтому я приучил себя думать только о хорошем.

Дженис спросила вовсе не то, что собиралась:

– И у вас получается?

Харш помедлил, прежде чем ответить.

– Не всегда, но я пытаюсь. Сначала не получалось. Понимаешь, они обе погибли: жена и дочь. Мне не для кого стало жить. Когда рядом есть человек, которого нужно поддерживать, становишься очень сильным… но у меня такого человека не было. Ненависть и желание отомстить – страшный яд. Я не буду об этом говорить. Я работал как проклятый, потому что увидел способ осуществить страшную месть. Но сейчас все изменилось. Даже когда я в последний раз встречался с сэром Джорджем, яд еще не выветрился. Он оставался внутри очень долго, и хотя некоторые вещи его вытесняли, в темных уголках сидела та, другая тьма. Очень примитивная штука – а мы еще не вполне цивилизованны. Получив удар, мы стремимся дать сдачи. Если нас ранят, мы не думаем о том, насколько нам больно, мы хотим причинить боль тому, кто нанес рану… – Он медленно покачал головой. – Люди далеки от цивилизации и полны той самой глупости, которая отравляет мир.

В голосе Харша зазвучали доверительные нотки.

– Ты знаешь, что там, в кабинете сэра Джорджа, я предавался гневу, как дикарь, и наслаждался этим? Но позже мне стало очень стыдно, потому что такие вещи… это как напиться, только, конечно, намного хуже, поэтому я имел полное право стыдиться. Но теперь все иначе. Не знаю – то ли потому что я устыдился, то ли потому что мой труд окончен и я больше не могу прятаться в темных уголках. Мне нужен свет, чтобы увидеть, что такое я делаю… потому что сам не знаю. Знаю лишь, что больше не желаю мести. Я хочу дать свободу тем, кого обратили в рабство. Чтобы этого добиться, надо взломать двери тюрьмы. Поэтому я передаю харшит в руки правительства. Когда тюрьмы будут сломаны и люди снова смогут жить, я буду радоваться, сознавая, что способствовал тому. Тот, кто отравлен ненавистью, никому не поможет.

Ласково и поспешно Дженис заговорила:

– Я очень рада, что вы высказались. Вы просто чудо. Но… мистер Харш, неужели вы уедете?

Он, казалось, испугался.

– С чего ты взяла?

– Не знаю… показалось… вы как будто попрощались.

Девушке предстояло запомнить эти слова и не раз пожалеть, что она произнесла их.

– Возможно, дорогая. Я простился со своей работой.

– Но не с нами! Вы ведь не уедете отсюда? Я не останусь здесь без вас.

– Даже чтобы помочь моему доброму другу Мэдоку?

Дженис слегка поморщилась и качнула головой.

– Или мне, если я останусь и буду с ним работать?

– А вы останетесь? – пылко спросила она.

– Не знаю. Я дошел до конца. Где-то я читал, что каждый конец – это очередное начало. В данный момент я уперся в стену. Если по другую сторону и есть новое начало, я не вижу, каково оно. Возможно, я останусь работать с Мэдоком… – В улыбке Харша скользнула легкая ирония. – Как благостно будет производить синтетическое молоко и синтетические яйца или концентрат говядины без всякого участия кур и коров. Бывали времена, когда я завидовал Мэдоку – и какое же удовольствие он испытает, когда поймет, что обратил меня в свою веру. Наш дорогой Мэдок – фанатик.

Дженис вскочила и сказала:

– Он очень вспыльчивый и надоедливый человек.

Харш рассмеялся.

– Что, у тебя неприятности?

– Не больше, чем обычно. Три раза он назвал меня дурой, два раза идиоткой и один раз пигмейкой несчастной – это он недавно придумал, и ему явно очень понравилось. Знаете, я постоянно удивлялась, отчего он попросил в помощники девушку, а не мужчину, и остановился именно на мне, в то время как вокруг полно женщин с подходящей научной степенью. Я случайно узнала, что к нему просилась Этель Гарднер, но он отказал. А ведь в колледже ее считали чертовски способной. Она получила диплом с отличием, а я вообще никакого, потому что пришлось ехать домой и ухаживать за отцом. Я поняла, что ни один мужчина не выдержал бы с Мэдоком и полминуты, и ни одна женщина с дипломом – тоже. А я пигмейка без диплома, поэтому он думает, будто вправе вытирать об меня ноги. Я ни минуты не останусь, если вы уедете.



Харш похлопал Дженис по плечу.

– Он просто так выражается и ничего плохого не имеет в виду. На самом деле Мэдок так не думает.

– Зато говорит. – Дженис вздернула подбородок. – Будь я чуть повыше и сложена как королева, он бы не посмел! Потому-то он меня и выбрал – чтобы было кого попирать. Честное слово, я терплю лишь потому, что вы порой позволяете вам помогать. Если вы уедете…

Рука Харша упала с плеча девушки. Он порывисто отошел к дальнему окну и взял стоявший там телефон.

– Я не говорил, что уезжаю. А теперь мне нужно позвонить сэру Джорджу.

Глава 3

Сэр Джордж Рэндал подался вперед.

– Это ведь ваши края, если не ошибаюсь?

Майор Гарт Олбени ответил:

– Да, сэр, я всегда ездил туда на каникулы к дедушке – приходскому священнику. Он уже умер… он и тогда был очень стар.

Сэр Джордж кивнул.

– Одна из его дочерей еще живет в Борне? Значит, она ваша тетка?

– Не родная. Старик трижды женился, и два раза – на вдовах. Тетя Софи мне не кровная родственница, она дочь одной из этих вдов от первого брака. Ее фамилия Фелл, Софи Фелл. Мой отец был самым младшим в семье… – Майор помолчал, засмеялся и продолжил: – Я, честно говоря, не очень твердо знаю семейную историю… но, так или иначе, я проводил каникулы в Борне, пока дедушка не умер.

Сэр Джордж вновь кивнул.

– Вы, наверное, хорошо знакомы с теми, кто живет в деревне и в окрестностях.

– Да, когда-то я их знал. Но, наверное, сейчас многое изменилось.

– Когда вы были там в последний раз?

– Дедушка умер, когда мне исполнилось двадцать два. То есть пять лет назад. Я изредка навещал тетю Софи, но с начала войны – только раз.

– Деревни меняются медленно, – заметил сэр Джордж. – Парни и девушки сейчас в армии либо на заводах, но остались старики. Они помнят вас – и потому не откажутся поговорить. С посторонними они болтать не станут.

Он откинулся на спинку стула и пристально взглянул на собеседника, сидевшего по ту сторону массивного стола. Сэру Джорджу было за пятьдесят – умный, хорошо сложенный, с сединой на висках. Между пальцами правой руки он крутил карандаш.

Гарт Олбени быстро спросил:

– О чем я должен с ними поговорить?

Пристальный взгляд не сходил с него.

– Слышали когда-нибудь про человека по имени Майкл Харш?

– Кажется, нет… – Майор нахмурился. – Не знаю… возможно, где-то видел это имя…

Сэр Джордж покрутил карандаш.

– Завтра в Борне состоится дознание по поводу его смерти.

– Да… помню. Я видел фамилию в газетах, но понятия не имел, что он жил в Борне. Иначе я бы читал внимательнее. Кем он был?

– Изобретателем харшита.

– Харшит… вот почему я даже не подумал про Борн. Я и не знал, что Майкл Харш умер. Недели две назад я читал статью про эту штуку, про харшит. Да-да, харшит, какое-то взрывчатое вещество…

Сэр Джордж кивнул.

– Будь у нас немного здравого смысла или логики, мы бы арестовали автора статьи и редактора, который ее пропустил, и расстреляли. Мы, черт возьми, ходим на цыпочках и всячески умалчиваем о проклятом харшите, и вдруг появляется дурацкая статья по пенни за строчку и выдает секрет с головой.

– Статья была довольно туманная, сэр. Трудно сказать, что я оттуда много почерпнул.

– Потому что вы знали недостаточно, чтобы сложить два и два. Но кто-то сложил – и вот теперь ведется дознание. Мы некоторое время общались с Майклом Харшем. Он беженец… немец австро-еврейского происхождения. Не знаю, сколько в нем было еврейской крови, но, видимо, достаточно, чтобы поставить крест на карьере в Германии. Он уехал оттуда лет пять назад. А вот жене и дочери Харша повезло меньше. Дочь умерла в концентрационном лагере. Жену выгнали из дома посреди ночи, зимой, и она так и не оправилась. Харш привез сюда свое единственное имущество – мозги. Я виделся с ним, потому что он показал рекомендательное письмо от старого Баэра. Харш поговорил со мной об этой своей штуке. Он клялся, будто его изобретение даст фору всему остальному, что нам известно. Честно говоря, я решил, что он фантазирует, но Харш мне понравился и я хотел оказать услугу старому Баэру, а потому велел ему наведаться снова. Это было четыре года назад. Он приезжал примерно раз в год и отчитывался в успехах. Я начал верить в его задумку. Потом я приехал, и он показал, как она работает. С ума сойти! Не считая одного недостатка. Вещество оказалось нестойкое, на него чересчур влияли погодные условия. Ни хранить, ни перевозить – ни в каком количестве. Потом Харш приехал еще раз. Сказал, что поборол нестойкость. Он расхаживал туда-сюда по этой самой комнате, в сильнейшем возбуждении, и твердил: «Харшит – вот как оно называется. Мое послание, которое я отправлю тем, кто выпустил на свободу дьявола. Послание, которое он услышит и отправится обратно в ад, где ему и место!» Затем Харш немного успокоился и сказал: «Остался один шажок – маленький-маленький шажок, – который будет предпринят со дня на день. Последний эксперимент. И он непременно удастся. Я настолько уверен, что могу дать слово. Через неделю я позвоню и скажу, что все в порядке – опыт удался». И он действительно позвонил и сказал именно это. Во вторник. Я собирался в Борн на следующий день, но утром в среду мне позвонили и сообщили, что Харш мертв.

– Что случилось?

– Его нашли убитым – и, вообразите только, в церкви. Говорят, он частенько туда заглядывал, чтобы поиграть на органе. У него был ключ, и он приходил когда вздумается. Харш жил в доме под названием «Прайерз-Энд» вместе с Мэдоком, специалистом по концентратам. Мэдок и позвонил с новостями. Он сказал, что Харш с ними поужинал – в доме живут еще мисс Мэдок, его сестра, и секретарша, – а потом вышел. Харш якобы всегда так делал, если только погода позволяла. Он любил гулять по вечерам. Странная привычка, но, наверное, без этого бедняга не мог заснуть. К половине одиннадцатого он не вернулся, но искать они не пошли. Конечно, легко теперь упрекать, но… так или иначе, они ничего не предприняли. Мэдок с сестрой легли спать. У Харша был свой ключ, и им даже в голову не пришло, что случилась беда.

– И вам, сэр, не так ли?

– О да. В общем, они легли спать. Но девушке-секретарше не спалось. В половине двенадцатого она всерьез перепугалась, взяла фонарик и пошла в деревню. Нигде не найдя Харша, она постучала к церковному сторожу и заставила отправиться вместе с ней в церковь. Она подумала, что Харшу стало плохо. Они нашли тело рядом с органом, с пулей в голове. Пистолет лежал так, как будто вывалился из руки. Все уверены, что Харш покончил с собой. А я так не считаю.

Гарт Олбени спросил:

– Почему?

Сэр Джордж перестал крутить карандаш и положил его на стол.

– Вряд ли он бы на такое пошел. Он ведь договорился со мной о встрече. Харш всегда был очень пунктуален в том, что касалось дела. Он собирался передать мне формулу и свои записи. Вдобавок я планировал приехать с Берлтоном и Уингом. Он бы не стал так нас подводить.

Гарт Олбени кивнул.

– Возможно, на него что-то нашло. Знаете, такое бывает.

– «Самоубийство в состоянии помраченного рассудка», – с иронией процитировал сэр Джордж. – Вот каков будет вердикт после дознания.

Он вдруг стукнул кулаком по столу.

– Весьма вероятно, почти неопровержимо и, черт возьми, абсолютно не соответствует истине! Харша убили. Я хочу разыскать преступника и позаботиться, чтобы он получил по заслугам. И это не просто естественная реакция на убийство. Дело гораздо серьезнее. Если Харша убили, то именно потому, что кто-то решил теперь убрать его с дороги. Не полгода назад, когда харшит был в стадии разработки, не месяц назад, когда Харш уже надеялся, что преодолел нестойкость вещества, но еще не подкрепил свои надежды доказательствами. Ученого убили спустя несколько часов после того, как он получил доказательства. И за несколько часов до назначенного времени, когда он намеревался продемонстрировать харшит мне. Станет ли самоубийца выбирать такое время? Разве не похоже, что выбор сделал преступник? Кто-то очень заинтересован в том, чтобы воспрепятствовать передаче харшита в руки правительства.

Майор Олбени поднял глаза.

– Не знаю. Он долго над ним работал. Наверное, это и придавало Харшу сил. Возможно, когда он закончил, то почувствовал, что больше незачем жить. И даже если его убили, чтобы помешать вам получить формулу… процесс ведь не остановить, не правда ли?

Сэр Джордж снова взял карандаш.

– Увы, мой дорогой Гарт, именно так и произойдет. Потому что три года назад Майкл Харш оставил завещание, в котором назначил Мэдока единственным душеприказчиком и наследником. Ему было нечего завещать, кроме заметок, бумаг, результатов открытий и изобретений. Довольно серьезное «кроме», сами понимаете.

– Но, разумеется, Мэдок…

Сэр Джордж невесело засмеялся.

– Сразу видно, что вы не знаете Мэдока. Этот псих способен пойти на костер за свои убеждения. Иной судьбы он и не желает. Если ему не обеспечат аутодафе, он все устроит сам – сложит хворост и сунет правую руку в огонь, в лучших традициях мученичества. Мэдок – один из самых ярых пацифистов в Англии. Я сам не отказался бы его поддержать. Но он, разумеется, не хочет иметь никакого отношения к военной экономике и занимается исключительно собственными ценными исследованиями в области пищевых концентратов, потому что считает нужным подготовиться к неизбежному послевоенному голоду на континенте. И вы думаете, он кому-нибудь отдаст формулу харшита?

– Хотите сказать, что нет?

– Он просто-напросто пошлет нас всех к черту.

Глава 4

Гарт Олбени вернулся в отель и позвонил мисс Софи Фелл. Однако ему ответило чье-то контральто:

– Мисс Браун слушает. Я компаньонка мисс Фелл.

Он не помнил никакой мисс Браун. Прежнюю компаньонку звали иначе, и она щебетала, тогда как голос мисс Браун наводил на мысль о мраморном зале с катафалком и венками. Не хватало только мрачной музыки. Вряд ли это поднимало настроение тете Софи. Олбени спросил:

– Я могу поговорить с мисс Фелл?

– Она отдыхает. Что-нибудь передать?

– Если она не спит, не могли бы вы меня переключить? Я ее племянник, Гарт Олбени. Я хочу приехать.

Наступила пауза – судя по всему, неодобрительная. Послышался тихий щелчок, и тетя Софи отозвалась:

– Кто говорит?

– Гарт. Как поживаете? Мне дали отпуск, вот я и подумал: отчего бы не заглянуть к вам. Вы ведь не станете возражать?

– Конечно, нет, мой дорогой мальчик. Когда же ты приедешь?

– Отпуск, к сожалению, ненадолго, поэтому чем скорее, тем лучше. Могу добраться как раз к обеду – или к ужину?

– Ну, мы зовем его обедом, хотя едим только суп и что-нибудь экономичное, например яичницу без яиц или суррогатную рыбу…

– Господи помилуй, что такое «суррогатная рыба»?

– Если не ошибаюсь, рис и немножко анчоусового соуса. Флоренс такая умница.

– Просто чудо. Я привезу бекон и что-нибудь еще. Заодно можете пользоваться моим мясным пайком, когда я приеду, мне и так хватает. До встречи, тетя Софи.

В Борне не было станции. Пассажиры выходили в Перрис-Холте и шли две с половиной мили по дороге, если не знали короткого пути, либо милю с четвертью по полям, если знали. Единственным новшеством со времен детства Гарта стали появившиеся на поле высокие опоры с электрическими кабелями, уродливые, но, несомненно, полезные. Сам по себе Борн ничуть не изменился. По-прежнему по обочине деревенской улицы бежал ручеек, через который жители переходили по плоским камням, принесенным с развалин аббатства. Домики с низкими крышами и маленькими окошками были, как всегда, неудобны и живописны. В садиках теснились георгины, настурции, флоксы, подсолнухи, алтей, на задних дворах виднелись аккуратные грядки с морковью, луком, репой, свеклой и капустой, в тени старых фруктовых деревьев, которые сгибались под тяжестью яблок, груш и слив. «Урожайный год», – отметил Гарт.

Было малолюдно – кто-то посмотрел и улыбнулся, кто-то кивнул и поздоровался. Ну и старый Эзра Пинкотт, позор огромной семьи Пинкотт, вразвалку вышел из Церковного проулка, направляясь в паб «Черный бык», где намеревался провести остаток вечера. Гарт подумал, что по крайней мере Эзра не изменился ни на волосок. Впрочем, в худшую сторону меняться было уже некуда, а о лучшей, как все знали, Эзра не задумывался ни на мгновение. Он едва ли мог сделаться еще грязнее и отвратительнее – веселый мошенник, искренне довольный собственной жизнью и репутацией самого ловкого браконьера в целом графстве. Никто ни разу не поймал Эзру на браконьерстве, но он во всеуслышание говаривал, что мясной паек ничуть его не смущает. Лорд Марфилд, председатель суда, однажды высказал мнение, что Эзра уплетает на ужин фазана гораздо чаще, чем он сам.

Гарт окликнул:

– Привет, Эзра!

Тот в ответ закатил глаза и подмигнул, а затем, шаркая ногами, подошел и поздоровался.

– Скверные времена, мистер Гарт.

– Ну, не знаю.

– Скверное пиво, – с горечью продолжал Эзра. – Стоит вдвое дороже прежнего, и, чтобы захмелеть, выпить надо втрое больше. Вот что такое, на мой взгляд, скверные времена. Я сейчас, как ни бейся, не могу напиться.

Он зашаркал дальше, а Гарт собрался перейти на другую сторону. Но тут же Эзра обернулся, подмигнул опять и сказал:

– Как говорил старик священник, если долго мучиться, что-нибудь получится. Но, ей-богу, прямо из сил выбьешься.

Церковь стояла на противоположной стороне улицы, фасадом к домам. Квадратная серая башня, старые покосившиеся надгробия во дворе. Сразу за церковью начинался общественный выгон, по одну сторону которого тянулись деревенские дома, а по другую, за оградой, обитал священник. Там же, в маленьких коттеджах, в пору детства Гарта жили доктор Мид и несколько пожилых дам. Доктор Мид уже умер, и в Мидоукрофте наверняка поселился кто-то другой. Гарт задумался, что поделывает Дженис. Забавная маленькая девочка. Ходила за ним по пятам и сидела тихонько, как мышка, когда он ловил рыбу…

Он повернул направо у церкви и вошел во двор, подумав, в какой ужас пришел бы дедушка, увидев сорняки, поросший мхом гравий и не стриженную много лет поросль, заполонившую дорожку. Как нелепо со стороны тети Софи оставаться тут. Если этот дом слишком велик для нового священника, то, несомненно, велик и для нее… но Гарт не мог вообразить тетю Софи где-то в другом месте.

Он вошел с парадного крыльца, как делал всегда, поставил чемодан и бодро позвал:

– Тетя Софи! Я приехал!

Переваливаясь с боку на бок, из гостиной вышла мисс Софи Фелл – полная старая дама в сером платье с цветочным бело-лиловым узором. Несмотря на внушительные размеры, ее голова казалась непропорционально большой. Круглое лицо, похожее на луну, венчала масса белых кудрей, как будто сделанных из хлопка. У тети Софи были круглые розовые щеки, круглые синие глаза, смешной ротик, похожий на розовый бутон, и по меньшей мере три подбородка. Обнимая тетушку, Гарт почувствовал себя мальчиком, приехавшим из школы на каникулы. Они всегда встречались вот так – он целовал тетю Софи в прихожей. Все равно что поцеловать пуховый матрас, от которого пахло лавандой.

А потом вместо дедушкиного голоса из кабинета сквозь открытую дверь гостиной повеяло чужим присутствием мисс Браун, которую Гарт, по ощущениям, узнал бы где угодно. Он запомнил ее голос до мельчайших подробностей. Она появилась – нечто вроде испанского инквизитора в юбке, с впалыми щеками и глубоко сидящими глазами, высокая властная фигура, худая как скелет. Мисс Браун носила простое черное платье, но превосходного покроя. У нее были красивые руки и ноги, под дряблой кожей угадывались изящные черты. Он подумал: «Пожилая Медуза», – и принялся гадать, что вынудило тетю Софи выбрать мисс Браун.

Мисс Фелл немедленно ответила:

– Это моя компаньонка мисс Браун. В прошлом году мы познакомились в той чудесной водолечебнице. Ты знаешь, я вообще не хотела ехать, но милая, милая миссис Голфорд очень настаивала и мы так давно не виделись, потому я решилась. И была вознаграждена. Я не только прекрасно провела время, но и встретила мисс Браун и убедила переехать сюда и составить мне компанию.

Своим низким скорбным контральто мисс Браун отозвалась:

– Мисс Фелл слишком любезна.

Тем же тоном она произнесла, что ужин в половине восьмого, и намекнула, что Гарту, возможно, пора отправиться к себе.

Просто удивительно, как сильно его раздражала необходимость повиноваться постороннему человеку. Тетя Софи прощебетала:

– Займешь свою старую комнату.

Но раздражение осталось – достаточно долго, чтобы Гарт успел устыдиться.

Если бы мисс Фелл не омрачала ужин, Гарт почувствовал бы себя вернувшимся блудным сыном: подали очень вкусный суп, прекрасное рагу, зеленый горошек из собственного сада и кофейное мороженое. Потом тетя прогулялась с ним к цветнику, чтобы похвалиться поздними флоксами и ранними маргаритками. Гарт обрадовался, что тетя Софи наконец в его распоряжении.

– А я и не знал, что мисс Джонсон уехала. Как давно у вас живет мисс Браун?

Тетя просияла.

– С прошлого года, дорогой. А я думала, ты знаешь – ну конечно, я тебе писала. Я была в то время довольно рассеянна, но все обернулось к лучшему, как часто бывает. То есть, конечно, получилось очень грустно, потому что у мисс Джонсон умерла сестра и ей пришлось поехать к зятю вести хозяйство… У него трое детей-подростков, и он просто с ума сходил от горя. Но потом она за него вышла, вот и оказалось, что все к лучшему.



Она вновь заулыбалась.

– А мисс Браун?

– Дорогой мой мальчик, я ведь тебе уже сказала про водолечебницу и мисс Голфорд… там мы и познакомились. У мисс Браун была временная должность, а я убедила ее поехать сюда.

Тетя Софи положила руку на плечо Гарта и доверительно взглянула на него круглыми синими глазами.

– Знаешь, милый, что-то мною управляло. Я страшно скучала и раздумывала, кого бы пригласить к себе. Я предложила Дженис Мид, но, разумеется, молодой девушке это скучно, и я вполне понимаю, отчего она предпочла мистера Мэдока, хотя он и весьма неприятный тип.

Значит, именно Дженис была секретаршей Харша. Вот неожиданная удача. Гарт попытался представить, какой она выросла, но, прежде чем туман в голове успел рассеяться, тетя Софи вновь заговорила про мисс Браун:

– Понимаешь, это просто чудо. У миссис Голфорд есть подруга… ну, не то чтобы близкая, но они очень подружились… потому что провели целый месяц в водолечебнице, до того как я туда приехала. Ее зовут мисс Перри, и она знает всякие занятные штуки… предсказывать будущее на картах, вызывать духов… конечно, страшная чушь, то есть я раньше так считала, но, право же, очень занимательно. Вязать иногда надоедает, а в библиотеки как будто нарочно привозят такие книги, которые никто не станет читать, поэтому мисс Перри оказалась приятным разнообразием…

Гарт мысленно застонал. К чему клонит тетушка и во что она ввязалась?

Мисс Софи похлопала молодого человека по плечу.

– Дорогой мой мальчик, у тебя лицо точь-в-точь как у дедушки. Сомневаюсь, что он бы это одобрил, но все ведь обернулось к лучшему. Когда я познакомилась с мисс Перри, она гадала на кофейных зернах. Она сказала, что я только что пережила серьезную разлуку. Ничего удивительного: разумеется, миссис Голфорд знала, что мисс Джонсон пришлось уехать. Держу пари, она рассказала мисс Перри.

Гарт расхохотался (тетя Софи отличалась проницательностью, которая порой проявлялась весьма неожиданно) и ответил:

– Да уж не сомневаюсь. Ну и что же было потом?

– На следующий вечер мисс Перри достала карты и сказала миссис Голфорд, что вскоре ей предстоит тревога за родственника. Так оно и случилось, потому что у ее двоюродной сестры сын три недели пропадал без вести, но потом нашелся, слава богу.

– Что еще она вам сказала?

– Теперь будет самое чудесное. Она пообещала, что я встречу человека, который перевернет всю мою жизнь. И меньше чем через сутки я познакомилась с мисс Браун.

– Но каким образом? – спросил Гарт.

– Что?

– Каким образом вы познакомились?

– Если не ошибаюсь, мисс Перри нас и познакомила, – ответила мисс Фелл. – Мальчик мой дорогой, ты даже не представляешь, как она перевернула мою жизнь! Она такая сообразительная… прекрасная домоправительница. А какая музыкальная! Ты ведь знаешь, как я люблю музыку. Мисс Браун играет в церкви на органе. Еще она прекрасно поет.

– Вам не кажется, что она мрачновата?

Мисс Фелл испуганно взглянула на племянника.

– О, ничуть. Я понимаю, что ты имеешь в виду, но недавно мы пережили сильный шок. Ты, возможно, читал в газетах. Мистер Харш, такой приятный мужчина и тоже отличный музыкант, – так вот, его нашли мертвым в церкви не далее чем позавчера. Боюсь, он покончил с собой. Мы все так расстроены и взволнованы… – Она взяла Гарта под руку. – Такое несчастье… и, знаешь, твой приезд обрадовал меня сильнее обыкновенного, потому что завтра будет дознание. Твое присутствие послужит большой поддержкой.

– Вы хотите сказать, что обязаны туда идти?

Круглые синие глаза с тревогой обратились на него.

– Конечно, милый. Я ведь слышала выстрел.

Глава 5

Впоследствии Гарт вспоминал этот вечер и задумывался. Насколько он оказался недогадлив? Где совершил ошибку? Отчего не разглядел слабое подводное течение под спокойной поверхностью? До какой степени запутался? Трудно сказать. На некоторое время разговор о Майкле Харше прекратился. Мисс Браун разливала кофе. Затем она села к фортепиано и принялась играть классические пьесы, на которых выросла мисс Фелл. Она играла необыкновенно хорошо – Скарлатти, Гайдна, Моцарта, Бетховена. Ничего современного.

Тетя Софи неспешно беседовала, прерываясь, чтобы послушать любимый пассаж, и вновь возвращаясь к разговору. Она переоделась в плотное черное атласное платье, завязала бархатную ленточку бантиком под третьим подбородком и приколола бриллиантовую брошь к кружеву на объемистой груди. Сколько помнил Гарт, тетя Софи всегда одевалась именно так по вечерам, и в этом чувствовалось нечто жизнеутверждающее. Пускай Европа горела, пускай столпы мира сотрясались, но гостиная в доме священника, милые обычаи, тетя Софи и ее болтовня были постоянны. Окна стояли открытыми, впуская теплый вечерний воздух, и в комнату вливался аромат сада. Голос тети Софи звучал сквозь музыку.

– Как жаль, что мы потеряли доктора Мида. Доктор Эдвардс очень мил, но вряд ли способен относиться к делу с таким же интересом. Он живет в Оук-коттедж, и у него больная жена. Новый священник поселился в доме мисс Джонс. Кстати, ты, наверное, помнишь мисс Донкастер. Они по-прежнему живут в Пенникотт-коттедж, но мисс Энн совсем расхворалась и не выходит из дому. В Хейвене живет миссис Моттрам, вдова с пятилетней дочерью, очень симпатичная и приятная, но совсем не музыкальная. Если бы не это… но мы ведь не станем сплетничать, не так ли?

– Почему же? – со смехом спросил Гарт.

Мисс Софи нахмурилась.

– Ну, дорогой, знаешь, как распространяются слухи. Конечно, я не имею в виду ничего скандального… ни в коей мере. На самом деле, для них обоих получился бы идеальный союз. Было бы так приятно, если в Мидоукрофте вновь появилась хозяйка. А сосед всегда кажется чуточку ближе, чем остальные люди…

Гарт вспомнил, как сидел верхом на ограде, под развесистыми ветвями бука, и помогал маленькой и легкой Дженис Мид устроиться рядом, чтобы спрятаться от старших, когда приходили гости. Особенно мисс Донкастер. Как будто с тех пор минула целая жизнь. Гарт быстро переспросил:

– Кто, вы сказали, живет в Мидоукрофте?

– Мистер Ивертон. О нем-то и речь. По-моему, он обожает миссис Моттрам, хотя страшно жаль, что она совсем не музыкальна. У него такой очаровательный баритон, а жена должна при случае служить мужу аккомпаниаторшей… тебе так не кажется?

– Он не женат?

Тетя Софи подалась вперед и с упреком похлопала Гарта по плечу.

– Конечно, нет, мальчик мой. Я же говорю тебе, что он обожает миссис Моттрам. Я знаю наверняка: три воскресенья подряд они вместе пили чай. Для нее это была бы отличная партия – такой приятный мужчина и восхитительный сосед. Он частенько заглядывает ко мне, поет дуэтом с мисс Браун или просит, чтобы она ему аккомпанировала. У нас сложился настоящий музыкальный кружок. И в деревне у мистера Ивертона столько дел. Он пообещал приз за лучший огород. Все поля за речкой поделили на участки и сдали в аренду. А еще он настоящий специалист по домашней птице. Мы покупаем у него яйца. И священник тоже. Кажется, раньше у мистера Ивертона было собственное дело, но здоровье подвело, поэтому он и вынужден вести сельский образ жизни…

– А какая теперь стала Дженис Мид?

– Мой мальчик, ты должен с ней увидеться.

– Как она выглядит?

Мисс Софи задумалась.

– Я очень привязана к Дженис… трудно описать человека, которого любишь, тебе так не кажется? Вряд ли ты сочтешь ее красивой, но… – Она улыбнулась. – …но у нее очаровательные глаза.

Мисс Браун, неожиданно элегантная в черном кружеве, села за фортепиано и стремительно пробежала пальцами по клавишам.

Мисс Фелл одобрительно кивнула.

– Вот что я называю блистательной техникой, – сказала она и, слегка повысив голос, произнесла: – Пожалуйста, продолжайте, Медора.

Красивые руки на мгновение замерли над клавиатурой, прежде чем опуститься на клавиши. Раздались мощные и нежные аккорды шумановского «Ноктюрна». Комната наполнилась звуками – глубокими, загадочными, насыщенными. Ночь в глухом лесу, непроницаемая темнота, мрак, одиночество… Свет, исходящий от безжизненной луны, лишь подчеркивает темноту.

В следующее мгновение мисс Фелл вновь принялась болтать.

– Как она хорошо играет, правда? Причем без нот. Конечно, это современная школа. Нам-то не дозволялось отводить глаза от партитуры.

Гарт вдруг спросил:

– Как вы ее назвали?

– Медора. Такое чудесное редкое имя.

– Никогда раньше не встречал. Оно английское?

И тут же Гарт понял, что хотя и не слышал этого имени прежде, но, несомненно, где-то его видел. Давным-давно…

Тетя Софи, казалось, удивилась.

– Конечно, оно необычное, но мне нравится гораздо больше, чем Федора: по-моему, «Федора» звучит как-то чересчур театрально. Есть еще «Эдора»… в прелестной книжке мисс Янг «Столпы дома». Оно значит «приятный подарок». Не знаю, что означает «Медора», но для меня, несомненно, она оказалась сущим подарком судьбы.

Они сидели в дальнем углу гостиной, и их слова никоим образом не могли достичь ушей мисс Браун, но Гарт инстинктивно понизил голос:

– Она-то не выглядит особенно счастливой.

Мисс Софи кивнула:

– Да, дорогой. Но я же сказала: мы пережили страшный шок.

– Разве есть какие-либо особые причины, отчего это несчастье стало таким шоком для нее?

– Ох, милый, надеюсь, что нет. Но они с мистером Харшем были близкими друзьями, потому что любили музыку и оба вдобавок играли на органе. Он частенько забегал сюда на несколько минут по дороге в церковь, а иногда и на обратном пути.

– Вы видели его в тот вечер, когда он… умер?

Мисс Софи покачала головой.

– Нет-нет… мистер Харш отправился сразу в церковь. Но он часто так делал. Орган там очень хороший, а поскольку в деревне проведено электричество, нет необходимости качать мехи. Я всегда думала, что быть помощником органиста очень утомительно. Помню, Томми Энтуистл всякий раз корчил такие рожи, что в конце концов твой дедушка взял в помощницы Роз Стивенс. Все сочли это изрядным новшеством, но, разумеется, девочки намного усидчивее мальчиков.

Гарт засмеялся.

– О да. А кто теперь церковный сторож?

– Старый Буш умер года два назад, но ему, впрочем, еще задолго до того перестало хватать сил для работы. Обычно старику помогал Фредерик – разумеется, он и получил должность.

– Его разве не забрали в армию?

– Нет, Фредерику ведь уже под пятьдесят. Он воевал в прошлую войну, ты же помнишь. Я всегда гадала, что думал по этому поводу старый Буш. Конечно, дети у него родились здесь, но они-то с женой оба немцы и никогда даже не старались полностью слиться с нами – люди их положения обычно о таком не думают. Правда, они сразу же начали писать свою фамилию на английский лад.

Ладони Гарта закололо иголочками, словно от легкого разряда электрического тока.

– Я и забыл, – сказал он.

– Вряд ли ты знал, дорогой. По-настоящему старика звали Бош, Адольф Бош. Разумеется, имя Адольф сейчас звучит ужасно, но в прежние времена оно было ничуть не хуже любого другого немецкого имени. Тем не менее твой дедушка посоветовал ему писать фамилию на английский манер и окрестил всех его детей приличными английскими именами. Двое старших сыновей Буша погибли на прошлой войне. Фредерик был третьим; в семнадцать лет он служил младшим лакеем у сэра Джеймса Толбота в Рестингли. Незадолго до начала войны случилась одна любопытная история – к нему пытались подступиться немецкие агенты. Сам знаешь, кто только не приезжал в Рестингли – военные, политики, газетчики. Мальчика попросили внимательно слушать, когда он будет прислуживать за столом, и все записывать. Фредерику предложили крупную сумму денег, но, разумеется, он отказался. Он пришел и признался твоему дедушке. Помнится, сильнее всего дедушка удивился тому, что немецкое министерство иностранных дел следит даже за такими скромными семьями. Буши, должно быть, прожили в Англии уже лет двадцать пять, но на Вильгельмштрассе знали, где их искать. Они знали, что Фредерик служит в доме, где можно собрать полезные сведения. Помню, твой дедушка расхаживал туда-сюда по комнате и говорил, что это признак очень тревожного положения дел.

– И он, в общем, не ошибся. Так-так… Значит, Фредерик служит церковным сторожем. Я непременно его навещу. Если не ошибаюсь, он женился на одной из девиц Пинкотт?

Мисс Софи немедленно принялась рассказывать. Поскольку девиц Пинкотт была добрая дюжина, потребовалось некоторое время.

В десять часов они отправились спать. Мисс Браун сообщила Гарту, что он может принять ванну, но пусть постарается не набирать больше пяти дюймов воды. И вновь в нем вспыхнуло нелепое раздражение. Но все-таки он вымылся, добрался до постели, немедленно лег и, вопреки собственным ожиданиям, погрузился в сон без сновидений.

Среди ночи Гарт внезапно проснулся. На небе стояла луна. Два окна, за которыми царил мрак, когда он поднял шторы перед сном, теперь обрамляли серебристый пейзаж. Ночной воздух был теплым – казалось, его согревал лунный свет. Гарт встал, подошел к ближайшему окну и выглянул наружу. Не проносилось ни дуновения ветерка – лишь теплый воздух слегка гладил щеку. Лужайка и клумбы мисс Софи лежали внизу, залитые светом. Справа, за клумбами, поднималась серая церковная ограда и уходила вдаль, растворяясь в тени высоких деревьев – буков и каштанов. Слева сгущалась тень. Там росли деревья, отбрасывавшие черные тени на белую траву. Сирень, высокий красный терновник, кедр, почти такой же старый, как сама церковь, одинокий развесистый вяз – Гарт по-прежнему помнил их все, хотя виднелись лишь силуэты.

Он стоял у окна уже минут десять, когда вдруг увидел, как во мраке что-то шевелится – или кто-то. Неизвестное существо пробиралось там, где тень была гуще. Гарт заметил его лишь благодаря тому, что оно двигалось. Но тень нигде не подступала вплотную к дому. Приближался момент, когда ночному гостю пришлось бы выбирать между отступлением и необходимостью. Гарт с интересом выжидал, что предпочтет пришелец.

Мгновение наступило – и он увидел мисс Медору Браун, которая пересекла границу света и тени и оказалась на виду. В том же самом длинном черном платье, что и за ужином, закрывавшем тело от запястий до пят. Голову она повязала черным кружевным шарфом, обернув концы вокруг шеи и завязав под подбородком. Лишь руки светились белизной в лунном сиянии. Руки и лицо.

Гарт инстинктивно отшатнулся и застыл на месте, гадая, не выдал ли он себя движением, точь-в-точь как мисс Браун.

Она тоже некоторое время постояла, а потом быстро и бесшумно двинулась вперед и скрылась из виду. Теперь Гарт мог и не следить за ней. Он хорошо знал, что женщина – как он часто проделывал и сам – вошла через стеклянную дверь в бывший дедушкин кабинет. Но дверь там была с небольшим сюрпризом. Если руки у входившего хоть немного дрожали, если в ровном поступательном движении наступала хоть малейшая пауза, дверь издавала сердитый скрип. Гарт не сомневался, что руки у мисс Браун дрожали и его разбудил именно этот звук. Он прислушался – и вновь услышал скрип. Куда бы ни ходила мисс Браун, она управилась быстро, проведя вне дома не больше четверти часа. Что ж, спектакль закончился, она вернулась.

Гарт лег в постель. Едва коснувшись головой подушки, он немедленно вспомнил, где ему попадалось имя Медора.

В заглавии поэмы. Одной из тех длинных историй в стихах, которые были в моде на заре девятнадцатого века. Гарт понятия не имел, о чем и о ком шла речь в поэме, но сейчас видел заглавие совершенно отчетливо: «Конрад и Медора».

Он рывком приподнялся на локте и тихонько присвистнул. Он не знал, английское имя Медора или нет, но насчет Конрада сомневаться не приходилось: Конрад – немецкое имя.

Глава 6

В половине седьмого утра Гарт зевнул, потянулся и выпрыгнул из постели. Время пролетело незаметно. Он вспомнил про Конрада и Медору, посмотрел на часы и обнаружил, что уже половина первого ночи, потом заснул – и спал не просыпаясь, без сновидений, хотя порой его посещали совершенно безумные сны.

Гарт подумал, что пора вставать. Служанки в этом доме не отличались любовью к раннему подъему. Мейбл служила горничной еще при матери тети Софи – бог весть сколько лет прошло с тех пор, – а Флоренс готовила еду на протяжении тридцати лет. Мисс Софи пила чай в восемь, но вряд ли удалось бы разжиться чем-нибудь существенным до завтрака. Гарт подумал, что лучше побродить в саду, пока никто не встал. Ночная прогулка мисс Браун вселила в него любопытство, и он намеревался отправиться на разведку.

Он вышел из комнаты в коридор с занавешенными окнами и включил свет на лестничной площадке. Гарт не собирался будить весь дом и становиться причиной второго дознания, свалившись вниз головой на каменные плиты прихожей. Лампа зажглась, придав респектабельному жилищу слегка вызывающий вид. После яркого сияния утреннего солнца этот синтетический свет казался неуместным, поскольку придавал почтенной лестнице в доме священника потасканный вид полуночного гуляки.

Гарт почти достиг нижней ступеньки, когда что-то сверкнуло на ковре. Он наклонился и уколол палец о стекло. Бросив осколок в мусорное ведро в кабинете, Гарт мимоходом задумался, кто и что тут разбил. Мужчина вышел через стеклянную дверь, с удовольствием отметив, что его руки не утратили ни твердости, ни опыта. Петли не скрипнули. Он шагнул на мокрую от росы лужайку и окинул взглядом сад, точь-в-точь как ночью, из окна спальни. Картина была та же самая, но если ночью все вокруг дремало в лунном свете, то теперь природа оживилась волшебным образом: клумбы сверкали ярко, как драгоценные камни, старая замшелая стена грелась в утренних лучах. Слева на траве по-прежнему лежали тени, но теперь причиной их появления стало солнце, а деревья полнились цветом и светом, будь то кедр, увешанный шишками, похожими на стайку маленьких сов, рядами рассевшихся на огромных ветвях, или боярышник, покрытый ягодами. Именно здесь ночью Гарт заметил мисс Браун.

Он пересек сад, добрался до того места и застыл хмурясь. Возможно, мисс Браун не спалось или же она просто вышла подышать воздухом, но Гарт так не думал. Обитатели дома разошлись по комнатам в десять часов. Если бы мисс Браун пыталась заснуть, то не расхаживала бы в половине первого в черном кружевном платье, в котором сидела за столом.

В двух-трех метрах позади боярышника, в дальнем конце сада, серая стена заканчивалась аркой. В арке была дверь, сбитая из старых дубовых досок. Гарт поднял щеколду, толкнул калитку и оказался в узком проулке позади домов, выходивших на луг. С одной стороны проулка шла длинная сплошная ограда, которая через двадцать футов под прямым углом смыкалась с кладбищенской стеной, а с другой – высокая живая изгородь. В проулке оставалось достаточно места для двух человек, идущих бок о бок, или для мальчика на велосипеде. Этой тропкой в основном пользовались рассыльные, чтобы срезать путь. Справа тропа огибала церковный двор и выходила на главную улицу в центре деревни, слева – тянулась вдоль стены, пока та не заканчивалась, после чего сливалась с проселком, служившим границей выгона. За стеной стояло пять домов, и в проулок выходило пять калиток.

Возможно, мисс Браун вышла в одну дверь, а зашла в другую. Может быть, она решила навестить кого-нибудь из соседей. Благодаря разговорчивости мисс Фелл Гарт знал всех: мистер Ивертон, бывший бизнесмен и специалист по домашней птице, ныне живущий в Мидоукрофте; новый священник, поселившийся не у мисс Джонс, а в Лайлак-коттедж; мисс Донкастер по соседству, в Пенникотте; миссис Моттрам в Хейвене; доктор Эдвардс и его жена в Оук-коттедж. Вряд ли мисс Браун наведалась к кому-либо из них, не считая разве что мистера Ивертона, который, вполне возможно, имел привычку засиживаться за полночь и назначать тайные свидания дамам в вечерних платьях. Хотя какое же это свидание – длительностью десять минут, вряд ли больше, поскольку мисс Браун нужно было дважды пройти через сад. Гарт не сомневался, что минуло не более четверти часа между первым скрипом, который его разбудил, и вторым, ознаменовавшим возвращение компаньонки.

Он сделал несколько шагов, и во второй раз внимание молодого человека привлекло нечто сверкнувшее в солнечном луче. На сей раз Гарт мог и не нагибаться. Полоса света, косо лежавшая на живой изгороди, отражалась в кучке битого стекла. Видимо, мальчишка-молочник уронил бутылку. Донышко, еще влажное от молока, закатилось под изгородь.

Гарт посмотрел на осколки, вспомнил крошечное стеклышко на лестнице и решил, что мисс Браун подцепила его подолом черного кружевного платья и уронила по пути наверх.

В любом случае какая ему разница. Не было бы никакой, если бы не тетя Софи. Отчего-то случившееся вселило в Гарта чувство горечи. Он не пришел в восторг от того, каким образом тетушка познакомилась с мисс Медорой Браун. Кофейные зерна и карты вряд ли способны заменить рекомендации. Он задумался, до какой степени тетя Софи увлеклась и задумывалась ли она о рекомендациях в принципе.

Он медленно прошел мимо задней двери Мидоукрофта, гадая, не побывала ли мисс Браун там минувшей ночью. Добравшись до стены Лайлак-коттедж, Гарт повернул обратно.

В нескольких шагах от открытой калитки он остановился, чтобы еще раз взглянуть на битое стекло, как вдруг без предупреждения грянул чей-то голос:

– Ого, вот это она разлетелась!

Обернувшись, Гарт увидел длинноногого мальчишку лет двенадцати. Его серые фланелевые шорты заканчивались заметно выше коленей, а руки торчали из рукавов чуть ли не до локтей. То ли он не в меру вытянулся, то ли одежда села. Оставалось лишь гадать, долго ли еще она на нем продержится.

– Привет, – сказал Гарт. – Ты кто такой?

– Сирил Бонд. В эвакуацию приехал. Вон там живу. – Он ткнул локтем в сторону Мидоукрофта и добавил: – У нас там куры. Правда, плохо несутся. Мне дают яйцо на завтрак два раза в неделю.

– Не ты ли разбил здесь стекло?

– Не! – В пронзительном голосе зазвучала насмешка. – Это же молочная бутылка. Я молоко не развожу. Это Томми Пинкотт, чесслово. Он вчера ее расколол. Ему четырнадцать, и он бросил школу. Он работает у дяди. Небось ему влетело.

Гарт перешагнул через битое стекло и вошел в дом. Пронзительный голос несся следом:

– А вы тут живете, да? Ваша фамилия Олбени? Вы вчера вечером приехали?

– Ты, кажется, все про меня знаешь.

– А то!

Физиономия мальчишки засияла. Светловолосый, сероглазый, с румяными щеками, он имел обманчиво аккуратный вид.

Сирил Бонд ткнул пальцем в сторону церкви.

– Там пару дней назад застрелили какого-то типа. Прямо в церкви. Сегодня будет это, как его, дознание, а наших ребят туда не пускают. А я бы хотел побывать на дознании, чесслово.

– Зачем?

Мальчик зашаркал к нему по стеклу.

– Не знаю… Мисс Марсден, наша училка, говорит: если кто будет болтать про того джентльмена, кого застрелили, уж она ему задаст. Вот что бывает, когда командуют женщины. Моему папе это здорово не нравится. Он говорит, после войны они совсем обнаглеют. Как по-вашему?

– Вот уж не удивлюсь, – со смехом отозвался Гарт.

Он уже собирался закрыть дверь, но мальчишка привалился к косяку.

– А вы тоже думаете, что тот джентльмен сам застрелился? – спросил он.

– Не знаю.

– По-моему, как-то странно стреляться в церкви, чесслово.

Гарт кивнул.

Сирил поддел камушек мыском рваного ботинка и заговорил еще громче:

– Это же надо – прийти в церковь ночью и застрелиться, когда то же самое можно сделать дома, со всеми удобствами. Как-то необычно.

– Кто-нибудь еще так считает?

Сирил снова пнул камушек, и тот полетел в канаву.

– Не знаю… А вы что думаете, мистер?

– Ничего я не думаю, – ответил Гарт и добавил: – А ну-ка проваливай.

И захлопнул калитку.

Глава 7

После завтрака Гарт зашел на кладбище и обнаружил Буша, который копал могилу для Майкла Харша. Фредерик, как обычно, был добросовестен и мрачен – красивый широкоплечий мужчина, который, наверное, внушительно смотрелся в ливрее. Не многие когда-либо видели улыбку Фредерика Буша. Одни говорили, что это профессиональная гордость могильщика: «Никто не захочет, чтобы над его гробом отпускали шуточки». Другие утверждали, что всякий разучится улыбаться, живя с Сюзанной Пинкотт и питаясь ее стряпней.

– Здравствуйте, Буш.

Могильщик отозвался:

– Доброе утро, мистер Гарт, – и продолжил работать.

– Как поживаете?

– Не хуже, чем хотелось бы.

– Насколько я понимаю, это для мистера Харша? – Гарт указал на могилу.

На сей раз ответом был лишь кивок.

– Вы его знали? Думаю, да. Как по-вашему, мог он решиться на самоубийство? Церковь – странное место для того, чтобы покончить с собой.

Буш снова кивнул, бросил в сторону очередную порцию земли и рассудительно произнес:

– Сомневаюсь, что вообще есть люди, не способные на самоубийство. Кто угодно решится, если его хорошенько подтолкнуть.

– А с чего вы взяли, что мистера Харша подтолкнули?

Буш выпрямился.

– Прошу прощения, сэр, я ничего подобного не говорил. На любого может накатить так, что он перестанет владеть собой. Когда я был мальчишкой, то видел, как с Пенни-Хилл слетела машина – что-то у нее разладилось с тормозами – и она со всего маху врезалась в большой вяз. Наверное, так и бывает, когда человек лишает себя жизни: тормоза отказывают, и он, как машина, теряет управление.

Он снова принялся копать. Больше из Буша ничего выудить не удалось.


Дознание было назначено на половину двенадцатого в деревенском клубе. Гарт отправился туда вместе с мисс Софи и мисс Браун (обе надели черное). Мисс Браун хранила молчание, мисс Софи от страха болтала без умолку. Она держала племянника под руку – и крепко прижала ее к себе, когда вошла в клуб.

Ряды деревянных стульев, узкий проход в центре, сцена в дальнем конце, всепроникающий запах лака. Воспоминания о деревенских концертах, самодеятельных спектаклях и дешевых распродажах ожили в памяти Гарта. На этой самой сцене, справа, он когда-то сидел за фортепиано, подаренным мисс Донкастер, и впервые в жизни играл на публике пьеску под названием «Веселый крестьянин» – негнущимися пальцами, с растущим убеждением, что сейчас его стошнит. За этим самым столом, который занимал середину возвышения, некогда высилась внушительная фигура дедушки, который вручал награды самым добродетельным представителям деревенской молодежи. Там, где теперь тянулся узкий проход между стульями, во время рождественского школьного пира стояли столы, ломившиеся от угощения. Было нечто жуткое в том, что дознание назначили именно здесь. Прошлое с мрачным настоящим роднило лишь многолюдье. Только два первых ряда остались незанятыми, но их отодвинули дальше от сцены. По правую руку на освободившемся пространстве поставили стулья, занятые сейчас девятью смущенными мужчинами и тремя женщинами.

Коронер, сидевший за столом в одиночестве, вызвал присяжных – полдюжины фермеров, мясника мистера Симмондса, хозяина «Черного быка», миссис Криппс из универсального магазина, миссис Моттрам – красивую светловолосую женщину с круглыми голубыми глазами, а также старшую из двух мисс Донкастер – мисс Люси Эллен, очень худую, прямую, седую. Судя по выражению лица, соседство с простонародьем ее оскорбляло.

Слева поместились несколько журналистов и маленький энергичный пожилой мужчина, чье лицо казалось Гарту знакомым, но он никак не мог его припомнить, пока не сообразил, что видел этого человека в кабинете сэра Джорджа.

Мисс Софи заняла место во втором ряду, справа. В дальнем конце соответствующего ряда слева сидел немолодой джентльмен, который выглядел бы гораздо приятнее, не будь его твидовый костюм таким новым. В остальном он казался очень добродушным – не настолько полный, чтобы назвать толстяком, но достаточно плотный, чтобы служить живым свидетельством успешной работы лорда Вултона[2]. У него были румяные щеки, лысина на макушке и блуждающий взгляд. Глаза джентльмена в твиде остановились на мисс Софи, и он немедленно просиял и поклонился.

Мисс Софи еще сильнее стиснула руку Гарта. Она дрожащим шепотом произнесла: «Мистер Ивертон!» и ответила на поклон с ноткой сдержанного упрека. Раньше она никогда не присутствовала на дознании. Это оказалось очень похоже на визит в церковь: хотя и позволительно узнавать друзей, но вряд ли следует им улыбаться.

Вот, например, миссис Моттрам – совсем не следует так озираться по сторонам. Быть присяжным – ответственное и серьезное дело, а миссис Моттрам явилась в ярко-синем платье, которое купила после окончания траура. И надела бирюзовые серьги – очень, очень некстати, хотя, несомненно, они ей к лицу. Люси Эллен Донкастер выражала крайнее неодобрение, и не удивительно – она пришла в пальто и платье, которые всегда надевала на похороны. Ее шляпка то и дело съезжала набок, невзирая на две длинные булавки с гагатовыми головками, которыми была приколота. От шляпных булавок бывает польза, только если собственных волос в избытке, а Люси Эллен, которая никогда не отличалась пышной шевелюрой, с возрастом начала лысеть. Даже в этот торжественный момент мисс Софи испустила исполненный благодарности вздох при мысли о собственных густых снежно-белых локонах. «В конце концов, что может быть лучше, чем иметь красивые волосы», – подумала она.

Зал, не считая двух первых рядов, был переполнен. Наконец по центральному проходу зашагали трое – сердитый растрепанный мужчина, следом женщина и Дженис Мид.

Гарт узнал бы ее где угодно. Она совсем не изменилась и как будто ничуть не повзрослела – маленькое острое личико, очень яркие глаза. Она проследовала за Мэдоками во второй ряд слева. Мистер Мэдок отступил в сторону, мисс Мэдок, поколебавшись, прошла вперед и села рядом с мистером Ивертоном. Дженис последовала ее примеру. Профессор рывком отставил крайний стул как можно дальше от своих спутниц, быстро уселся, положил ногу на ногу, вытащил из кармана носовой платок и вытер лоб.

Все это врезалось в сознание Гарта. Он даже не смотрел на Мэдока. Молодой человек не сводил глаз с Дженис и думал, какая она красивая в белом теннисном платье и садовой шляпке с черной ленточкой. Мисс Мэдок колыхалась в тяжелом сером пальто, а платье на ней вздувалось и обвисало. Мистер Мэдок в старых фланелевых брюках, рубашке с открытым воротом и безобразном зеленом пиджаке выглядел так, как будто их силой натянули на него в гестапо.

Гарт принялся внимательно разглядывать Мэдока. Этот человек воплощал собой протест. Аура яростного негодования исходила от ученого самым обескураживающим образом. С точки зрения Гарта, Мэдок был одним из тех несчастных людей, для которых цивилизация одновременно отвратительна и необходима. Будучи ученым, он нуждался в ней. Будучи человеком, он бунтовал и ненавидел ее узы.

Явился коронер и занял свое место под аккомпанемент «да, да, да». Давний ритуал, неизменная рутина – и маленький седой человечек со взъерошенными волосами и нетвердой походкой. Но взгляд за стеклами очков в черепаховой оправе был острым и спокойным. Сначала коронер потребовал огласить медицинское заключение. Пожилой мужчина с запавшими щеками быстро и приглушенно прочел его. Гарт расслышал, что пуля попала в правый висок и смерть наступила мгновенно. Все указывало на то, что оружие находилось в непосредственном контакте с головой.

Дженис сплела руки на коленях, пытаясь не слушать. Она упорно твердила себе, что происходящее не имеет никакого отношения к мистеру Харшу. Он жил здесь, был ее другом, а потом исчез, и Дженис надеялась, что он воссоединился с женой и дочерью. Все эти слова о пулях и об оружии никоим образом не касались мистера Харша.

Полицейский врач сошел с возвышения, и его место занял инспектор. Его вызвали в борнскую церковь в двенадцать минут первого, в среду, девятого сентября. В полицию позвонил сторож Фредерик Буш. Инспектор обнаружил Буша и мисс Дженис Мид в церкви. Также он нашел тело мистера Харша, лежавшее на полу возле органа. Рядом с правой рукой покойного валялся пистолет. Судя по положению тела, выстрел был произведен, когда мистер Харш сидел за клавиатурой. Беспорядка не наблюдалось, как и следов борьбы, табурет органиста стоял на месте. Тело, казалось, просто сползло с него на пол.

Настал момент, которого так боялась Дженис. Она услышала: «Вызовите Дженис Мид!» Ей пришлось протиснуться мимо Эвана Мэдока, который сердито уставился на нее и слегка посторонился, продолжая сидеть положив нога на ногу. Девушка в очередной раз подумала, что он самый грубый человек на свете. Когда Дженис дала присягу, кто-то придвинул стул, и она села.

– Итак, мисс Мид, расскажите, что произошло во вторник вечером. Если не ошибаюсь, вы секретарша мистера Харша?

– Я секретарша мистера Мэдока. Но я с удовольствием помогала мистеру Харшу чем могла.

– Вы живете в том же доме? Как долго?

– Год.

– Вы находились в дружеских отношениях с мистером Харшем?

Дженис залилась румянцем, в глазах потемнело.

– Да… – тихо ответила она, прерывисто дыша.

– Итак, мисс Мид, что произошло во вторник вечером?

Гарт, наблюдая за девушкой, увидел, как Дженис крепко сжала пальцы. Когда она заговорила, ее голос звучал негромко и отчетливо:

– Мистер Харш вышел из лаборатории около шести. Он закончил работу, которой занимался на протяжении длительного времени. Я налила ему чаю. Мы некоторое время сидели и разговаривали. Затем он позвонил в Лондон, а потом мы еще поговорили.

– Звонок был как-то связан с работой, которую он закончил?

– Да. Он договорился с каким-то человеком о его приезде сюда на следующий день.

– Он назначил деловую встречу?

– Да.

– Что произошло потом?

– Мы разговаривали.

– Вы можете сказать, о чем?

– О работе… и о его дочери. У мистера Харша была дочь примерно моих лет. Она… погибла в Германии. Мы разговаривали почти до самого ужина. Потом он сказал, что пойдет погулять. Мистер Харш всегда ходил на прогулку по вечерам, если только не лил дождь.

– Он говорил, что пойдет в церковь?

– Да. Он сказал, что поиграет на органе, чтобы разогнать тучи.

– Что, по-вашему, он имел в виду?

Слегка запнувшись, Дженис ответила:

– Мы говорили о его дочери.

– Она погибла трагическим образом?

– Думаю, да. Но мистер Харш никогда не рассказывал об этом… Только о том, какая она была красивая, веселая, как все ее любили.

– Продолжайте, мисс Мид. Когда вы начали беспокоиться за мистера Харша?

– Обычно он возвращался к десяти, но иногда заходил навестить мисс Фелл или мистера Ивертона, поэтому я не переживала. Но к половине двенадцатого я не на шутку испугалась. Мистер и мисс Мэдок уже легли, поэтому я взяла фонарик и пошла в церковь. Она была заперта, внутри не горел свет. Я пошла за мистером Бушем. Он взял ключ и открыл дверь. Мы нашли мистера Харша… – Последние слова прозвучали чуть слышно. Дженис что есть сил сдерживалась.

Коронер произнес:

– Понятно. Вы пережили сильный шок, мисс Мид. Вы к чему-нибудь прикасались или что-нибудь двигали?

По-прежнему очень тихо она ответила:

– Я взяла мистера Харша за руку. Мистер Буш держал фонарик. Мы увидели, что он мертв.

– Рука была холодная?

– Да.

– Вы видели пистолет?

– Да.

– Где он лежал?

– Дюймах в шести от правой руки.

– Кто-нибудь из вас его трогал?

– Нет-нет.

– Мисс Мид, в самом начале вы сказали, что долго беседовали с мистером Харшем. Не казался ли он подавленным?

Дженис помедлила с ответом.

– Нет. Я так не думаю.

– Вы сказали, он только что закончил работу, на которую потратил много времени. Не говорил ли он что-нибудь в духе «мой труд окончен» – что-нибудь, что могло быть так истолковано?

– Нет, ничего подобного. Он сказал, что это похоже на воспитание ребенка: ты даешь ему жизнь и выпускаешь в мир, где им занимаются другие.

– Он так и выразился?

– Да.

– А потом вы беседовали о его дочери, которая погибла при трагических обстоятельствах?

Дженис подняла голову.

– Да. Но о грустном мистер Харш не говорил. Он сказал, что все прошло и больше он не будет вспоминать плохое.

– А вам не пришло в голову – в ту минуту или позже, – что мистер Харш намеревался покончить с собой?

Дженис вспыхнула и внятно ответила:

– Нет… он бы так не поступил!

– На каких основаниях вы можете это утверждать?

– Мистер Харш подумывал о работе с мистером Мэдоком. Он спрашивал, стану ли я ему помогать, если он решит остаться. Также он договорился о встрече с очень занятым человеком. Мистер Харш был крайне пунктуален, с уважением относился к делам… и чувствам других людей. Он ни за что не стал бы назначать встречу, если бы не собирался на ней присутствовать.

На мгновение коронер задержал на девушке взгляд, затем сказал:

– Пистолет, который нашли рядом с телом мистера Харша… вы видели его раньше?

– Нет.

– Вы знали, что у него был пистолет?

– Нет.

– Вы когда-нибудь видели пистолет у мистера Харша?

– Нет.

– Или где-нибудь в доме?

– Нет.

– Спасибо, мисс Мид.

Коронер откинулся на спинку и произнес:

– Вызовите мистера Мэдока.

Дженис вернулась на место. На сей раз ей не пришлось протискиваться мимо профессора, потому что он уже шагал по проходу. Она села в то мгновение, когда мистер Мэдок отказался давать присягу. Коронер смотрел на свидетеля слегка отстраненно, но с несомненным интересом, а деревенские и вовсе глазели разинув рот.

– Вы агностик?

Никакой другой вопрос не мог бы более сыграть на руку мистеру Мэдоку. Менторским тоном он произнес:

– Нет, конечно. Я читаю Библию. Если бы вы ее тоже читали, то знали бы, что клясться запрещено. «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». Матфей, глава пятая, стих тридцать седьмой.

Наступила тишина. Коронер кашлянул и сухо заметил:

– Можете ограничиться обещанием, если хотите.

Эван Мэдок вздернул подбородок.

– У меня нет никакого желания участвовать в совершенно бессмысленных процедурах. Вы думаете, они помешали бы мне лжесвидетельствовать, если бы я намеревался это сделать?

Коронер выпрямился.

– Правильно ли я понимаю, что вы по каким-то причинам не намерены правдиво отвечать на вопросы, которые будут вам заданы?

– Нет, разумеется. Я честный человек, мое «да» значит «да», а «нет» – «нет». И они не обретут большей или меньшей значимости в зависимости от того, повторю я вашу чушь или нет.

– Мистер Мэдок, я вынужден требовать уважения к суду.

– Я уважаю то, что достойно уважения. Я уважаю правосудие. Я почитаю то, что до́лжно почитать. Я выразил свой протест и теперь готов дать обещание.

Присутствующие слушали как зачарованные, пока мистер Мэдок обещал говорить правду. Гвен Мэдок вполголоса произнесла: «О господи».

Завершив «бессмысленную процедуру», мистер Мэдок резко опустился на стул, сунул руки в карманы и откинулся на спинку. Таким образом, он оказался в профиль к залу, предоставив собравшимся рассматривать черные волосы, красивый лоб, торчащий подбородок и недобрый серый глаз.

На вопрос о положении мистера Харша в доме Мэдок коротко отвечал, что тот провел в Прайерз-Энд четыре года. Он жил в доме как друг, хотя и платил за содержание. Мужчины встречались за столом и иногда вместе проводили вечер. Они работали над совершенно разными вещами, и у каждого была отдельная лаборатория.

Эти сведения мистер Мэдок выдавал короткими отрывистыми фразами, с видом полнейшего равнодушия. Затем спросили, не заметил ли он ли каких-нибудь перемен в поведении мистера Харша во вторник вечером. Мэдок ответил предельно кратко – «нет».

– Он вел себя как обычно?

– Разумеется.

– У него была привычка гулять после ужина?

– Да.

– Говорил ли он в вашем присутствии, что собирается в церковь, поиграть на органе?

– Кажется, мистер Харш об этом упоминал.

– У него была привычка играть на органе?

– Не знаю, что вы зовете привычкой. Он любил музыку. В свободное время он играл на органе.

Коронер взял одну из лежавших перед ним бумаг.

– У мистера Харша был пистолет?

Эван Мэдок вытащил правую руку из кармана и свесил через спинку стула. Сердито и с напором он ответил:

– Не имею ни малейшего понятия!

– Вы никогда не видели у него пистолет?

– Не видел.

– Мог ли он обзавестись им без вашего ведома?

В голосе Мэдока прозвучали оскорбительные нотки:

– Он мог обзавестись хоть десятком. У меня нет привычки рыться в чужих вещах.

Констебль положил на стол какой-то сверток.

– Вот этот пистолет, мистер Мэдок. Вы когда-нибудь раньше его видели?

– Нет.

– Вы знаете, чьего он производства?

– Немецкого, судя по всему.

– Вы разбираетесь в огнестрельном оружии?

– Я против оружия. Я пацифист. Но несколько лет назад я жил в Германии. Там я видел такие пистолеты.

– Мог ли он принадлежать мистеру Харшу?

– Как и любому, кто жил в Германии. Чей это пистолет, я знаю не больше вашего.

Профессора снова призвали к порядку, и мистер Мэдок, видимо, счел себя свободным. Он со скрипом отодвинул стул и встал. Коронер остановил его:

– Мы не закончили, мистер Мэдок. Какие отношения были у вас с мистером Харшем?

Любопытная искорка скользнула по искривленному лицу. Нервный тик – или же улыбка. Мистер Мэдок ответил отрывисто, но без гнева:

– Хозяин и гость… коллеги-ученые.

– То есть дружеские отношения?

Эван Мэдок выпрямился.

– «Дружба» – слишком серьезное слово. Я им не швыряюсь.

Коронер резко постучал по столу.

– Вы сами вынуждаете задать вам дополнительный вопрос, сэр. И я настаиваю на ответе. Не ссорились ли вы с мистером Харшем?

– Не ссорились.

Эти слова медленно, почти печально прозвучали в тишине.

– Значит, вы находились в дружеских отношениях?

Снова странная искорка, быстрая и едва заметная, как тень над водой, мелькнула – и пропала.

Эван Мэдок ответил:

– Он был моим другом.

Глава 8

Мистера Мэдока отпустили. Он широким шагом вернулся на место и резко опустился на сиденье, не обратив ни малейшего внимания на то, что стул отъехал назад и с силой стукнул миссис Томас Пинкотт по коленкам. Ее сдавленный возглас, полный обиды и боли, не возымел никакого эффекта. Мистер Мэдок нахмурился, сунул руки в карманы и снова положил ногу на ногу.

Услышав скрип стула, Гарт посмотрел вбок. Ему открылся превосходный вид на левую подметку мистера Мэдока. Она представляла собой изрядно истертую поверхность, к которой была приклеена резиновая набойка, тоже достаточно поношенная и местами порванная. На набойке, в лучике света, поблескивал довольно большой осколок стекла, который и привлек внимание Гарта Олбени. Он даже подскочил. Хорошо, что тетя Софи выпустила его руку, чтобы поднести к глазам платочек.

Олбени принялся рассуждать: «Битое стекло не такое редкое явление. Бессмысленно говорить, что ты не веришь в совпадения, раз они все равно случаются. С другой стороны, даже законченный скептик признал бы, что необязательно искать скрытый смысл, если кто-то прошел Церковным проулком и подцепил на подошву стекло. Но этому противоречил неопровержимый факт: проулок не связывал Прайерз-Энд с деревней. По какой такой причине мистеру Мэдоку понадобилось там ходить? Если, скажем, он намеревался нанести визит в какой-нибудь из домов, выходивших в Церковный проулок, гораздо естественнее было бы пойти туда дорогой вдоль выгона».

Гарт забрался довольно далеко в своих размышлениях, когда вдруг осознал, что показания дает Буш. Церковный сторож сидел очень прямо, положив руки на колени. Его природная меланхолия возросла еще больше.

Внимание Гарта привлекло имя Дженис.

– Мисс Дженис постучала. Я вышел, и она сказала: вдруг мистеру Гарту стало плохо в церкви – может, я возьму ключ и схожу проверить? Ну я и пошел. Там он и был, бедняга, лежал на полу мертвый, а пистолет валялся рядом, как будто мистер Харш выронил его после падения. Мисс Дженис крикнула: «Мистер Харш!» – и взяла покойника за руку. А я взял фонарик, поднял повыше и сказал: «Без толку, мисс, он умер».

– Вы не прикасались к пистолету и не сдвигали его с места?

– Мы ничего не трогали, сэр, только мисс Дженис взяла мистера Харша за руку, чтобы пощупать пульс.

– Вы уверены, что пистолет не двигали с места?

– Да, сэр.

Коронер пригладил волосы, затем посмотрел в свои записи.

– У вас хранится ключ от церкви?

– Да, сэр. Я церковный сторож и служитель.

– Какие еще ключи вы держите у себя?

– У старого священника их было три. А тот, что сейчас у меня, раньше хранился у моего отца.

– Это один из упомянутых трех ключей?

– Нет, сэр. Всего, значит, четыре ключа. Три лежали у священника – у прежнего священника, я имею в виду, – один взяла мисс Фелл: когда священник умер – она частенько заходила и ухаживала за цветами. Другой ключ у мисс Браун, которая живет у мисс Фелл и играет на органе во время службы. Ключ, который забрал мистер Харш, раньше был у нашего органиста, но когда того забрали в армию, священник одолжил его мистеру Харшу.

– Я хочу удостовериться, что понял все правильно. Есть четыре ключа от церкви. Один у священника, другой у вас, третий – у мисс Фелл, и им пользуется мисс Браун, четвертый был у мистера Харша. Так?

– Да, сэр.

– Других ключей нет?

– Нет, сэр.

Коронер записал. Потом снова поднял взгляд.

– Где вы храните ключ, мистер Буш?

– Он висит на комоде, сэр.

– Он находился там, когда мисс Мид пришла к вам?

– Да, сэр.

– Когда вы видели его в последний раз до тех пор?

– В четверть одиннадцатого, когда запирал дверь на ночь.

– И тогда вы видели ключ?

– Да, сэр.

– Церковь была заперта, когда вы пришли туда с мисс Мид?

– Да, сэр.

– У мистера Харша была привычка запираться изнутри?

– Нет, сэр, не было.

– Вы уверены?

– Да, сэр. Я часто заглядывал в церковь, когда он играл. Я стоял и слушал.

– Он когда-нибудь прежде запирался в церкви?

Буш задумался, прежде чем ответить:

– Да, сэр, пару раз, если засиживался допоздна. Но, пожалуй, привычкой это не назовешь.

Вызванный полицейский инспектор засвидетельствовал, что ключ мистера Харша нашли в левом кармане пиджака. На нем был сильно смазанный отпечаток, напоминавший отпечаток указательного пальца на пистолете, также полустертый. Отпечатки других пальцев практически полностью совпадали с отпечатками покойного.

– Вы хотите сказать, что на ключе только один смазанный отпечаток, а на пистолете – один смазанный и четыре отчетливых?

– Да, сэр, – ответил инспектор.

Затем на возвышении появилась худая аскетичная фигура священника.

– Я бы хотел задать вопрос о вашем ключе, мистер Кавендиш. Находился ли он у вас в тот вечер, когда погиб мистер Харш?

– Несомненно.

– Могу ли я поинтересоваться, где вы его держите?

Священник полез в карман брюк, достал связку ключей на цепочке, среди них выбрал ключ самого обычного вида и поднял вверх.

Коронер уставился на него.

– Это и есть тот самый ключ?

– Да. Как видите, он ни старинный, ни современный. Церковь старая, и прежние ключи были слишком велики, чтобы с удобством ими пользоваться. Мой предшественник установил на боковую дверь новый замок. Две главных двери запираются на засов изнутри. Старыми ключами больше не пользуются.

– Значит, попасть в церковь можно только с помощью одного из четырех ключей, о которых говорил сторож?

– Да.

– Вы сами были в церкви во вторник вечером?

– Нет.

– Бывали ли вы там в другие дни, когда мистер Харш играл на органе?

– Да, конечно. Он прекрасно играл. Я ходил послушать.

– Вы когда-нибудь обнаруживали, что дверь заперта?

Как и Буш, священник помедлил.

– Кажется, нет. Во всяком случае, не помню такого.

– Спасибо, мистер Кавендиш, вы свободны.

Когда священник вернулся на место, коронер вызвал мисс Фелл.

Гарт проводил тетю Софи до возвышения. Она с силой стискивала руку племянника и выглядела так, как будто поднималась на эшафот. К великому облегчению мисс Фелл, первые вопросы касались ключа. Коронер слышал ответы, поскольку записывал их, и Гарт во втором ряду тоже кое-что различал, как, вероятно, и присяжные, но до остальных присутствующих доносилось лишь бормотание.

В итоге коронер записал, что мисс Фелл хранила свой ключ в незапертом левом верхнем ящике бюро в гостиной, а мисс Браун, которая из любезности выполняла обязанности органиста, брала его всякий раз, когда возникала необходимость.

– Вы уверены, что ключ находился в ящике вечером во вторник?

Мисс Фелл подтвердила, что ключ всегда лежал на месте, если только не требовался мисс Браун.

– Когда вы в последний раз его там видели?

Мисс Фелл понятия не имела. Она вынужденно перестала ухаживать за цветами на кладбище и с тех пор больше не пользовалась ключом.

Женщина слегка успокоилась и вспомнила, как много лет назад впервые познакомилась с коронером. Тогда он еще был молодым адвокатом. Инглсайд… да, его фамилия Инглсайд.

Щеки у нее порозовели, голос зазвучал громче.

– Итак, мисс Фелл, вы заявили, что слышали выстрел во вторник вечером. Ваш дом находится рядом с церковью? Если не ошибаюсь, это прежний дом священника?

– Да.

– Где вы находились, когда услышали выстрел?

– В гостиной. Точнее, я открыла стеклянную дверь в сад и как раз спускалась по лестнице. Там три ступеньки…

– Зачем вы пошли в сад?

– Хотела понюхать ночные цветы. А заодно узнать, играет ли еще мистер Харш.

В зале послышался легкий шорох. Коронер продолжал расспросы:

– Вы знали, что мистер Харш в тот вечер играл на органе в церкви?

– Да. Вечер был теплый, окна стояли открытыми. Я всегда слышу орган, когда окно открыто, – разумеется, когда играют не тихо.

– Откуда вы знали, что играл именно мистер Харш?

Мисс Софи, казалось, удивилась.

– Мисс Браун – единственная, кто играет на органе, кроме мистера Харша, и она сидела в гостиной со мной.

– Она была с вами, когда вы услышали выстрел?

– Нет… кажется, нет… по-моему, она уже легла. Да-да, легла, потому что, помнится, я сама выключила свет в коридоре.

– Вы помните, в котором часу услышали выстрел?

– Прекрасно помню. Без четверти десять, потому что я как раз посмотрела на часы и подумала, что ложиться еще рано, но раз мисс Браун ушла к себе, я тоже решила пойти.

– Мисс Фелл, когда вы услышали выстрел, то не показалось ли вам, что он донесся из церкви?

– Нет. Конечно, нет.

– А что вы подумали?

Мисс Софи склонила голову набок, как делала всегда, когда задумывалась, и бодро ответила:

– Я решила, что это мистер Джайлс. Его поля начинаются прямо за церковью, по другую сторону Церковного проулка. Я знала, что он недосчитался нескольких кур – когда на лис перестали охотиться, от них просто спасения не стало.

Мистер Джайлс, на четвертом ряду слева, румяный пожилой фермер, энергично закивал и воскликнул:

– Это точно!

Мисс Фелл отпустили, а мистера Джайлса вызвали и спросили, выходил ли он на улицу с ружьем во вторник вечером. Фермер ответил, что до полуночи возился с больной коровой и был слишком занят, чтобы думать о лисицах.

В качестве последней свидетельницы выступала мисс Браун. Вся в черном, бледная, она походила на главную плакальщицу. Гарт вдруг задумался: «Может быть, так оно и есть? Если он когда-либо и видел подлинно трагическую фигуру, то именно теперь. А тетя Софи говорила о «подарке судьбы» и о том, как «дорогая мисс Браун» украсила ее жизнь! Где-то здесь крылся подвох. Что, если мисс Браун любила Харша?» Гарт был готов предположить, что люди в таком возрасте еще способны влюбляться. Но почему-то эта мысль не казалась ему убедительной.

Он прислушивался к низкому голосу, приносившему присягу. Затем коронер принялся расспрашивать о ключе.

– Вы часто им пользовались?

Мисс Браун шепотом ответила:

– Да.

В клубе были простые окна, расположенные довольно высоко по обе стороны. Сквозь окно проникали косые лучи света. Они касались шляпки мисс Браун, плеча, руки, висевшей вдоль тела. Гарт, пристально наблюдавший за женщиной, увидел, как ее пальцы сжались в кулак. Мисс Браун стояла без перчаток. Костяшки пальцев были белыми как мел. Мускулы на щеке, под тенью черной фетровой шляпки, напряглись, кровь отхлынула от лица. Между густыми черными волосами и изогнутой бровью блестел пот. Охваченный мрачным предчувствием, Гарт подумал: «Господи, она же сейчас упадет в обморок».

Коронер задал следующий вопрос:

– Вы пользовались этим ключом в день смерти мистера Харша?

Мисс Браун ответила:

– Я брала ключ утром. С одиннадцати до двенадцати упражнялась на органе, после чего положила ключ обратно в ящик. Больше я в церковь не ходила.

– Спасибо, мисс Браун.

Коронер отпустил ее. Гарт увидел, как напряженные мускулы расслабились, стиснутый кулак разжался. Мисс Браун встала, прошла сквозь полосу солнечного света к ступенькам и вернулась на место. Ей пришлось миновать Гарта, сидевшего с краю, и мисс Софи. В отличие от мистера Мэдока Гарт поднялся, чтобы пропустить женщину, и вышел в проход между рядами. Когда она проходила мимо, до него донесся чуть слышный вздох. Никаких сомнений – мисс Браун действительно испытывала сильное облегчение. Он подумал, что ее радость по поводу окончания допроса преувеличена. Много шума из ничего. Мисс Браун пришлось всего лишь ответить на несколько безобидных вопросов о ключе тети Софи, а она чуть не упала в обморок! Странно, ведь мисс Браун вовсе не казалась слабонервной.

Гарт начал осторожно обдумывать оба этих безобидных вопроса, которые касались ключа. «Вы часто им пользовались? Вы не пользовались этим ключом в день смерти мистера Харша?» Ничего такого в первом вопросе не крылось. Все в деревне знали, что мисс Браун брала у тети Софи ключ, но, едва услышав вопрос, она чуть не лишилась сознания. Несомненно, женщина перепугалась. Но почему? Очевидно, мисс Браун не знала, что будет дальше. Она ждала второго вопроса как выстрела в упор. Но смертельного удара не последовало, вылетела пустая гильза. Вместо того чтобы упасть в обморок, мисс Браун, услышав вопрос, выдала массу сведений, о которых никто не просил, и удалилась, вздохнув от облегчения. И все-таки второй вопрос, в той или иной форме, нужно было задать – неизбежно и неотвратимо. Гарт задумался над этими словами – «в той или иной форме». Мисс Браун знала – несомненно, знала, – что у нее спросят, пользовалась ли она ключом, поэтому и перепугалась. Иной причины быть не могло.

Предположим, коронер спросил бы: «Вы брали ключ из ящика мисс Фелл во вторник вечером?» Разжался бы ее кулак, расслабились ли мускулы? Но вопрос прозвучал так: «Вы не пользовались этим ключом в день смерти мистера Харша?» – и мисс Браун ответила: «Я брала ключ утром. С одиннадцати до двенадцати упражнялась на органе, после чего положила ключ обратно в ящик. Больше я в церковь не ходила». Исчерпывающий ответ для дамы, которая собиралась вот-вот упасть в обморок.

Гарт мысленно вернулся к минувшему дню. Мисс Браун за фортепиано, спиной к ним, грохочущий Бетховен, рассказ тети Софи о том, что Элайза Пинкотт, которая вышла за молодого Брейбери из Ледстоу, родила тройню. «Очень, очень затруднительно, но она ходит гордая как павлин. Впрочем, Пинкотты все такие – что бы ни случилось, это как будто так и надо, они как будто другого и не ждали, не считая того, что старый Эзра заявился на крестины пьяный, и, конечно, они не обрадовались. Элайза прислала мне карточку – она позади тебя, дорогой, в левом верхнем ящике бюро…» Да, снимок действительно лежал в ящике, но Гарт присягнул бы в любом суде, в любое время, что ключа там не было. Допустим, это случилось вечером в четверг. А мистера Харша нашли мертвым во вторник. Тетя Софи, наверное, убрала ключ в другое место. Мисс Браун сказала, что положила его обратно в ящик, после того как с одиннадцати до двенадцати утра во вторник играла на органе.

Гарт продолжал лихорадочно размышлять.

Глава 9

Сидя по другую сторону узкого прохода, Дженис Мид тоже размышляла, сложив руки на коленях и слегка нагнув голову. Стулья в ряду стояли так близко, что, не будь она такой стройной, с одной стороны ее бы касался грузный локоть мисс Мэдок, а с другой – костлявое плечо мистера Мэдока. Она сидела между ними, по-прежнему спокойная и отстраненная. После дачи показаний Дженис погрузилась в собственные мысли. Туда мало кто проникал. Дженис подпускала к себе только тех, кого по-настоящему любила. В их числе был ее отец. Не тот усталый слабый человек, за которым Дженис так преданно ухаживала, но отец времен ее детства, несокрушимо сильный и всезнающий. Он все мог, все знал. Когда Дженис вспоминала его таким, жизнь казалась не столь тоскливой. Она плохо помнила мать – прекрасная тень, скорее ощутимая, чем видимая, не старше изображения на миниатюре, которую написали, когда ей было двадцать. Несколько месяцев назад Дженис впустила в свой мирок и мистера Харша. Он пришел и ушел. Прежде мистер Харш грустил – но не теперь.

Был в мире Дженис и еще один человек – Гарт Олбени. Девушка еще не смотрела на него, не считая единственного взгляда при входе в зал. Разумеется, она знала, что он живет у мисс Софи. Томми Пинкотт принес новости вместе с молоком в восемь утра. Пока молочник и булочник не перестанут рассылать товар, новости будут распространяться по деревне. Дженис не видела Гарта уже давно – три года. Всякий раз, когда он приезжал с визитом, ее не оказывалось в деревне. Между девятнадцатью и двадцатью двумя годами зияла пропасть. В девятнадцать она еще не избавилась от детских манер. А как Дженис обожала Гарта в детстве! Любви в ней хватило бы на десяток братьев и сестер, но Дженис была одна в семье, поэтому все досталось Гарту. Поклонение и глупые романтические грезы непременно находят объект применения, когда девочка становится подростком. А теперь, разумеется, она изменилась. Ей исполнилось двадцать два, она повзрослела. Дженис считала, что старые романтические мечты не презирают, но держат в отведенном месте. Им нечего делать в практичной повседневной жизни, когда ты поднимаешь глаза и смотришь на Гарта Олбени, сидящего рядом с мисс Софи.

Сердце у девушки сжалось, потому что теперь он смотрел на нее. Взгляды встретились, и что-то случилось. Дженис не знала, что именно, потому что на мгновение перестала мыслить – могла лишь чувствовать.

Впоследствии она прекрасно поняла, что произошло. От Гарта невозможно было отказаться, как от прочей детской чепухи, или запереть его в секретное место, где обитали мечты. Он, во плоти, находился здесь – не чья-либо мечта, а настоящий Гарт. И если у нее хватило глупости влюбиться, то предстояло вкусить в полной мере от собственной неосмотрительности. У Дженис появилось мучительное предчувствие – сколько боли способен причинить ей Гарт? И некого винить, кроме себя самой.

В это мгновение Гарт улыбнулся девушке взглядом. Она принялась разглядывать руки, пока коронер подводил итог.

Прошло некоторое время, прежде чем она смогла прислушаться. Слова наплывали и уплывали. «Услуги, оказанные науке… постыдная травля… жестокие утраты…» Дженис покинула мир собственных мыслей, чтобы вникнуть в то, что говорил коронер.

– Мистер Харш только что закончил труд, которому много лет посвящал все время и силы. Есть некоторые свидетельства, указывающие на то, что мистер Харш испытывал вполне естественные в подобном случае чувства. В последний вечер жизни он сказал мисс Мид, что вывел в мир ребенка и теперь вынужден передать его другим. Конечно, он имел в виду свою работу, которая достигла той стадии, когда нужно было выпустить ее из рук ради принесения пользы другим. Также он рассказал о дочери, погибшей при трагических обстоятельствах. Мистер Харш, когда отправился на прогулку после ужина, обмолвился, что намерен разогнать тучи. Я не музыкант, но предполагаю, что музыка при определенных обстоятельствах оказывает смягчающий и утешающий эффект, но также и имеет свойство усиливать эмоции.

У нас нет прямых свидетельств, указывающих на состояние рассудка мистера Харша, когда он находился в церкви, но мы знаем, что он провел там долгое время. Он покинул Прайерз-Энд в восемь, а выстрел, по словам мисс Фелл, раздался без четверти десять. Даже если мистер Харш шел достаточно медленно, он достиг бы церкви не позже чем в двадцать минут девятого. Следовательно, почти полтора часа он провел в церкви, играя на органе.

Как объяснил церковный сторож, есть четыре ключа. Священник сказал, что это ключи от современного замка, который врезали в боковую дверь, тогда как две остальных двери закрываются на засов изнутри, а ключи от них более не используются. Из четырех упомянутых ключей по одному есть у священника и у сторожа, третий, которым пользуется мисс Браун, находится у мисс Фелл, и четвертый хранился у мистера Харша. Когда мисс Мид и сторож пришли в церковь, дверь была заперта. За запертой дверью лежал мистер Харш – мертвый. Ключ, которым он отпер дверь, был в левом кармане пиджака. Я столь подробно говорю о ключах, поскольку вам придется решить, правдоподобно ли, по-вашему, что мистер Харш заперся в церкви и покончил с собой или что некто посторонний проник в здание и застрелил его.

Сторож в своих показаниях утверждает, что мистер Харш не имел привычки запираться, но один или два раза он все-таки это проделал. Когда человек находится в подавленном состоянии или замышляет самоубийство, то, думаю, для него будет вполне естественным обезопасить себя от вмешательства. Относительно версии, будто кто-то вошел в церковь и застрелил мистера Харша, подумайте, как могло быть совершено преступление. Либо мистер Харш сам впустил убийцу, либо преступник использовал один из оставшихся трех ключей. Если мистер Харш был поглощен игрой на органе, весьма маловероятно, что кто-либо привлек его внимание и тем самым добился, чтобы дверь отворили. Даже если мы не исключаем такую возможность, без ответа остается вопрос, каким образом предполагаемый убийца покинул церковь, оставив дверь запертой, а ключ – в кармане мистера Харша.

Мы вынуждены задуматься, не воспользовался ли кто-то одним из оставшихся трех ключей. Перед вами – показания церковного сторожа Фредерика Буша, мисс Браун и священника. Буш говорит, что его ключ висел в шкафу, когда он запер дверь на ночь в четверть одиннадцатого. Второй ключ висел на цепочке у священника, и тот вообще не заходил в церковь. Мисс Браун говорит, что с утра воспользовалась ключом, после чего положила его в ящик, где он обыкновенно хранился, и в церковь более не возвращалась. Полицейский инспектор сказал, что на ключе мистера Харша обнаружен один смазанный отпечаток, похожий на отпечаток указательного пальца, найденный на пистолете. Отпечатки на оружии, несомненно, принадлежат мистеру Харшу. Отпечатки остальных четырех пальцев совершенно отчетливы.

Наличие на ключе нечеткого отпечатка, я думаю, связано с тем, что в кармане, в котором нашли ключ, также лежали носовой платок, спичечный коробок и прочие мелкие предметы. Они, несомненно, терлись о поверхность ключа во время игры на органе. Что касается пистолета, нет никаких свидетельств, кому он принадлежал. Он распространенной немецкой марки. Любой, кто жил в Германии, мог приобрести его и привезти сюда. У мистера Харша не было лицензии на данный пистолет и на огнестрельное оружие вообще. Тем не менее я со скорбью констатирую, что в нашей стране находится огромное количество нелицензированного огнестрельного оружия, большая часть которого – либо армейские револьверы, оставшиеся у ветеранов прошлой войны, либо иностранные «сувениры».

Коронер сделал паузу.

– Итак, леди и джентльмены, таковы факты. Теперь предлагаю удалиться для принятия решения. Я должен заметить, что медицинское заключение исключает возможность несчастного случая. Вам придется решить, покончил ли мистер Харш с собой или был убит.

Присяжные вышли и после недолгого отсутствия огласили вердикт: «Майкл Харш покончил с собой в помрачении ума».

Глава 10

Люди выходили из клуба как будто после похорон. Церемония окончилась, можно здороваться с друзьями и разговаривать, но сдержанно. К сожалению, даже не самые искренние друзья вряд ли назвали бы манеры миссис Моттрам сдержанными. Она явно была возбуждена, а ее ярко-синее платье отнюдь не обезоруживало критиков. Она помчалась – буквально помчалась, по выражению мисс Донкастер, – к мистеру Ивертону и принялась болтать с ним на ступеньках клуба. Все, что она говорила, прекрасно слышали окружающие.

Не удивительно, что мисс Донкастер пустилась в осуждения. Она присоединилась к компании мисс Фелл по пути домой и без малейших колебаний заявила, что считает поведение миссис Моттрам бесстыдным.

– Она преследует, буквально преследует мистера Ивертона! На всю улицу интересуется, «хорошо ли она справилась»! Как будто она сыграла роль в пьесе, а не выполнила серьезную и крайне неприятную обязанность! Я не в силах выразить, что думаю о ее поведении!

Мисс Софи возразила. Она питала слабость к молодежи. Ей нравилась миссис Моттрам, и она ничего не имела против ее флирта с мистером Ивертоном. К тому же тете Софи понравилось ярко-синее платье, пусть оно и не совсем соответствовало событию. Она приготовилась к стычке, которая неизбежно следовала, когда кто-то не соглашался с Люси Эллен.

– Дорогая моя, ты преувеличиваешь.

Мисс Донкастер обратила длинный тонкий нос в ее сторону.

– Если я высказала свое искреннее мнение…

Мисс Софи поспешила перебить:

– Дорогая, на твоем месте я бы воздержалась. Ты же знаешь, миссис Моттрам мне нравится. Она такая милая.

Мисс Донкастер фыркнула.

– У нее куриные мозги!

– Возможно, ты ошибаешься… и потом, в мире так много умных людей и так мало приятных.

Они добрались до калитки. Что бы ни собиралась ответить мисс Донкастер, ее слова пропали втуне, поскольку мисс Софи повернулась, чтобы протянуть руку Дженис, которая, как оказалось, шла позади с Гартом.

– Заходи на чай, милая, – сказала она. – Я бы пригласила тебя на ленч, но, боюсь, Флоренс потребует расчет. Я шучу, конечно, она прослужила у нас столько лет… но ее ворчание будет столь же неприятным. – Тетя Софи вновь повернулась к мисс Донкастер. – Говори, что хочешь, Люси Эллен, но миссис Моттрам – единственная, кто прямо объявил, что не прочь поселить у себя эвакуированных. Пусть даже ей так никого и не дали.

Раздражение переросло в холодную ярость. Мисс Донкастер побледнела и выпрямилась.

– Если ты воображаешь, Софи… – начала она, но мисс Софи поспешила помахать оливковой ветвью.

– Ну-ну, Люси Эллен, не будем ссориться. Никто и не ожидал, что ты поселишь у себя ребенка, когда Мэри Энн в таком состоянии. И я не стану утверждать, что не просила миссис Пратт никого не размещать у меня… я просила, и все это знают. Но к тому времени детей уже разместили. Так удачно сложилось, что никого больше не осталось, иначе, конечно, я сочла бы своим долгом… и, надеюсь, выполнила бы его, даже если бы Флоренс и Мейбл попросили расчет.

Гарт и Дженис шли бок о бок и почти не разговаривали. Обоим казалось, что они побывали на похоронах. В молчании они дошли до угла. Здесь улица разделялась на дорожку, которая вела к домам, выходившим на луг, и на едва заметную тропу, которая петляла среди разбросанных домиков и, наконец, упиралась в Прайерз-Энд. Молодые люди остановились и посмотрели друг на друга.

– Ты ведь придешь к чаю?

– Да.

– Слушай, приходи пораньше, погуляем. Я хочу с тобой поговорить… только не в гостиной у тети Софи. Я буду ждать у лаза на наше поле в половине третьего. Хорошо?

Она кивнула.

– Я возьму отгул на вечер.

Они постояли несколько секунд. Сказать хотелось и слишком много, и слишком мало, но уж точно не в пределах слышимости половины жителей деревни, расходившихся по домам. Дженис развернулась и быстро зашагала прочь по тропке.

Гарт последовал за мисс Софи и мисс Донкастер, которые теперь мирно обсуждали лучший способ хранения лука. Далеко впереди виднелась высокая черная фигура мисс Браун. Когда компаньонка зашла в калитку, мисс Софи заметила:

– Медора приняла смерть мистера Харша очень близко к сердцу.

Мисс Донкастер тут же преисполнилась высокомерия.

– Все мы приняли это близко к сердцу, Софи. Но некоторые из нас воспитаны должным образом и умеют владеть своими чувствами. На мой взгляд, мисс Браун выражает их чересчур явно.

В круглых голубых глазах тети Софи отразился упрек, который из осторожности она не стала облекать в слова. С легким холодком в голосе она продолжала разговор о луке.

Добравшись до дома и благополучно простившись с мисс Донкастер, которая отправилась к больной сестре, Гарт крепко взял мисс Софи за руку, отвел в гостиную и запер дверь.

– Послушайте, – сказал он, – вы помните вчерашний вечер?

– Мальчик мой…

Гарт слегка встряхнул ее руку.

– Вы говорили про тройню у одной из девиц Пинкотт… как ее… Минни?

– Нет, милый, Элайза. – Тетя Софи устремила на племянника взгляд изумленных, младенчески голубых глаз.

– Неважно. Дело вот в чем. Вы попросили меня достать фотографию детей из ящика бюро. Левого верхнего ящика.

– Не понимаю…

– Сейчас поймете. Не тот ли это ящик, где вы держите ключ от церкви?

– Тот самый.

– Вчера вечером ключа не было на месте.

Во взгляде мисс Софи не отразилось ни доли волнения.

– Дорогой мой, ему негде больше быть.

– Но его там не было.

– Но, милый… он лежит в бюро, если только мисс Браун не играет на органе, а вчера вечером…

– Она сидела за фортепиано спиной к нам, я помню. Но ключа в ящике не было. Ничего, кроме пачки счетов и фотографии.

Мисс Софи высвободила руку, подошла к бюро и выдвинула маленький ящичек. Внутри лежали счета и снимок, а сверху, прямо на изображениях Элайзы и тройняшек, – ключ от церкви. Гарт уставился на него через плечо тети.

– Вчера вечером его здесь не было, тетя Софи.

– Но как же… – отозвалась та, но уже встревоженно.

Гарт обнял ее.

– Тетя Софи, послушайте. Будь он на месте вчера, я бы непременно заметил. Сейчас он бы не лежал поверх фотографии – фотография бы лежала сверху. Я вынул ее и положил обратно. Ключа не было. Со вчерашнего вечера кто-то его вернул. Именно поэтому он оказался поверх снимка. Разве вы не понимаете?

В голубых глазах мисс Фелл отразился испуг. Тетя Софи протянула слегка дрожащую руку, закрыла ящик и сказала:

– Здесь какая-то ошибка, мой мальчик. Давай больше не будем об этом говорить.

Глава 11

Гарт, добравшись до условленного места, насвистывал «Три сестрички». Он сидел спиной к зарослям, через которые вилась зеленая петляющая тропа, известная среди местных как «Тропа влюбленных», и лицом к полю, где в живописном беспорядке лежали развалины старого Борнского монастыря. Еще остались арки крытых галерей, где некогда в косых лучах заходящего солнца прогуливались монахи, но большая часть построек – часовня, трапезная, дормиторий и кухня – превратилась в груды камней. Местные жители таскали старые плиты и делали из них ступеньки, колодцы и надгробия. За полем и за высокой изгородью, которая окружала его, шла тропка, ведущая в Прайерз-Энд. Среди нависающих деревьев виднелась крыша домика. Через ближайшую живую изгородь был устроен еще один перелаз. Дженис не пришлось бы далеко идти.

Гарт насвистывал, потому что не особенно хотел размышлять. Он намеревался поговорить с Дженис, прежде чем раздумывать о таких вещах, как осколки на лестнице и на подошве Эвана Мэдока, а также о странных перемещениях ключа тети Софи. Гораздо проще чем-либо занять голову, чем перестать думать. За глупыми словами и незатейливым мотивчиком, который он насвистывал, крылось множество смутных мыслей. Гарт испытал облегчение, когда что-то задвигалось за изгородью в дальнем конце поля, и через несколько мгновений у лаза появилась Дженис. Гарт спрыгнул и пошел навстречу.

Она спешила, ее щеки раскраснелись. На девушке было белое платье, в котором она ходила на дознание, но шляпка с черной ленточкой осталась дома. Солнце освещало золотистые пряди в коротких каштановых кудрях. Гарт снова подумал, как мало изменилась Дженис. Те же глаза – казались то серыми, то карими, то зелеными, – маленькое смуглое острое личико, короткие волосы и короткое белое платьице, которое вполне могло принадлежать как десятилетней, так и двадцатилетней Дженис.

Он рассмеялся и сказал:

– А ты ни капельки не выросла.

На смуглой коже вновь вспыхнул румянец. Девушка вздернула подбородок.

– А с какой стати я должна расти? В последний раз мы виделись, когда мне было девятнадцать. После девятнадцати уже не растут.

Гарт поддразнивал девушку взглядом.

– А я вырос на два дюйма.

– Вот это уже лишнее! Ты и без того тогда вымахал на шесть футов. Еще два дюйма – просто непозволительная роскошь. Во всяком случае, кому хочется быть таким долговязым.

Гарт рассмеялся. Он с трудом отделял нынешнюю Дженис от той маленькой девочки, которая страстно мечтала стать высокой и заливалась краской – точь-в-точь как сейчас, когда он ее дразнил. А потом вдруг прошлое отступило. Прежняя простая и безопасная жизнь с привычными правилами, идеалами и законами, завершилась. Жестокость, сотрясавшая мир, добралась и до Борна. Неважно, покончил ли Майкл Харш с собой или его убили, – он, несомненно, умер оттого, что некий австрийский маляр возмечтал об империи, превосходящей владения Цезаря. Гарт коротко произнес:

– Мне надо с тобой поговорить, Дженис. Куда пойдем, к холмам?

– Да, если хочешь.

– Или давай останемся здесь, если ты боишься, что будет жарко.

Румянец сошел, и Гарт внезапно заметил, какой усталой кажется Дженис.

– Тут много хороших мест, где можно посидеть. Если ты не против.

– Да… давай посидим.

Они нашли местечко за грудой камней, заслонявших их со стороны тропки. Гарт вновь почувствовал, как далеко отступило прошлое. В детстве Дженис целый день ходила за ним по пятам и ничуть не уставала. Гарт нахмурился и сказал:

– Ты едва стоишь на ногах. Что случилось? Это все из-за Харша?

– Да, – ответила она. – И не только потому, что он умер.

Дженис подалась вперед, сцепив пальцы на коленях.

– Гарт… он не застрелился. Я уверена.

Молодой человек пристально взглянул на девушку.

– Если тебе что-нибудь известно, нужно было сказать на дознании.

– Но я и так сказала…

– То есть тебе просто кажется, что он не застрелился. Ты ничего не знаешь наверняка.

Он заговорил как прежний Гарт, высокомерно глядевший на нее с высоты своего возраста. Дженис немедленно отреагировала.

– Не глупи. Знать можно не только факты. Можно знать человека… так хорошо, что уже не сомневаешься: он не сделал бы ничего подобного.

– Иными словами, совершить самоубийство не в характере Харша?

– Да, – энергично ответила Дженис.

– Но, Дженис, разве ты не понимаешь, что иногда человек как будто теряет равновесие и совершает странные поступки. Нам несвойственно стоять на голове или расхаживать на четвереньках, но если выбить опору из-под ног, это вполне может произойти. А если речь о душевном равновесии… разницы никакой, не правда ли? Обычные мотивы и ограничения перестают работать, и человек делает то, о чем бы даже не подумал, если бы находился в здравом уме.

Дженис устремила на молодого человека взгляд.

– Он этого не делал, Гарт.

– Ты просто упрямишься. У тебя нет доказательств.

– А вот и есть. Ты просто не слушаешь. А я хочу, чтобы ты послушал.

– Ну ладно, говори.

Она оперлась локтем на колено, положила подбородок на руку и взглянула на Гарта.

– Мистер Харш приехал сюда пять лет назад. То есть прошло больше пяти лет с тех пор, как погибли его жена и дочь. Достаточно времени, чтобы покончить с собой. Нацисты отняли у него все. У мистера Харша не осталось ничего, кроме разума, – тут-то они ничего не смогли поделать. Если он не лишился рассудка пять лет назад, почему вдруг сломался сейчас? Не знаю, насколько страшной была трагедия, но за пять лет боль наверняка утихла. Мистер Харш сказал в последний день, что первое время продолжал жить, потому что хотел возмездия. Он думал, что изобретение поможет ему отомстить.

– Харшит, да.

Лицо Дженис изменилось.

– Ты знаешь?

– Да. Потому-то я и приехал. Только никому не говори, Джен.

Она вновь густо покраснела, кивнула и продолжила рассказ:

– Мистер Харш сказал, что теперь все прошло. Он утверждал, что жажда мести несвойственна цивилизованному человеку. Мистер Харш лишь хотел прекратить те ужасы, которые сейчас происходят, и дать людям свободу. Он собирался сотрудничать с мистером Мэдоком и спросил, буду ли я ему помогать. Сам посуди, это не похоже на слова человека, который потерял опору. Ничего подобного, я прожила с ним в одном доме целый год. Мистер Харш был мягким, деликатным, очень терпеливым. Он всегда думал о других. Он не стал бы договариваться о встрече с… – Она вдруг замолчала.

Гарт произнес имя, которое опустила Дженис.

– С сэром Джорджем Рэндалом.

– Ты и это знаешь?

– Я здесь от его имени, но, пожалуйста, держи это в тайне. Продолжай.

– Я хотела сказать, что он не стал бы договариваться о встрече, если собирался нарушить слово. Я уверена.

Гарт откинулся назад и посмотрел на нее. Несомненно, девушка искренне верила в то, что говорила. Глаза, губы, румянец на щеках Дженис гласили об абсолютной убежденности. Сам Гарт если и не уверился, то впечатлился. Этого оказалось достаточно, чтобы придать чуть больше значения таким вещам, как два осколка стекла и ключ. Он сказал:

– Ну ладно, я тебя выслушал. Теперь моя очередь. Я хочу, чтобы ты ответила на несколько вопросов. Согласна?

– Если смогу.

– Ты считаешь, что Майкла Харша убили?

Она сцепила руки, точь-в-точь как в детстве. Краска сбежала с ее лица.

– Я этого не говорила.

Гарт по привычке нетерпеливо дернул плечом.

– А как же иначе? Если он не покончил с собой, значит, его убили, не так ли? Что еще ты могла иметь в виду, если не то, что Харша убили?

Рассматривая собственные руки, Дженис ответила:

– Да.

И добавила чуть слышно:

– Какой ужас…

Гарт, как ни странно, расчувствовался и произнес – мрачно, но лишь потому, что был растроган:

– Да, убийство – ужасная штука.

– Знаю… – отозвалась Дженис.

– И убийца – если все же произошло убийство – еще на свободе. Однако давай вернемся к вопросам. Я хочу знать кое-что, о чем не спрашивал коронер. Не подозреваешь ли ты кого-нибудь?

Дженис надолго задумалась, прежде чем ответить.

– Нет.

Гарт внимательно взглянул на девушку.

– Расскажи о тех, кто живет в доме. О Мэдоке. Этот спектакль, который он устроил на дознании… Мэдок был искренен или решил пустить пыль в глаза? Он все время так себя ведет?

– Да, он действительно такой. Он не притворяется.

– О господи.

Дженис снова посмотрела на него. Глаза за каштановыми ресницами блеснули.

– Еще и не то скажешь, если поработаешь с ним.

– А что он делает?

– Ругается… обзывает разными словами… например пигмейкой.

Гарт расхохотался.

– Бедная девочка! Подай на него в суд за клевету.

– Я бы ни за что не осталась, если бы не мистер Харш.

Гарт посерьезнел.

– Они ладили?

– С мистером Харшем невозможно было ссориться. С ним все ладили. Он никогда не переставал быть вежливым и всегда говорил, что мистер Мэдок не имел в виду ничего дурного.

– То есть они с Мэдоком не ссорились?

– Нет-нет.

– Джен, а что случилось во вторник вечером, после того как Харш вышел? Ты сидела с Мэдоками? Вы были вместе?

Она медленно ответила:

– Мы с мисс Мэдок сидели в гостиной.

– А мистер Мэдок?

– Он редко с нами остается.

– А где же он проводит время?

– В лаборатории. Она же – кабинет. Там у него письменный стол и все книги.

– Ты видела Мэдока во вторник вечером, после того как Харш вышел?

– Нет, пока он не пошел спать.

– В котором часу?

– Примерно в четверть одиннадцатого.

– То есть ты не можешь сказать наверняка, выходил он из дома или нет. Ты уверена, что он не выходил?

Ее взгляд изменился. Дженис снова потупилась. Гарт положил руку на плечо девушке.

– Джен, говори. Он выходил? Ты знаешь, что он выходил?

Шепотом, как будто ей не хватало дыхания, та ответила:

– Он часто выходит…

Рука на плече была сильной, теплой, властной. Дженис не знала, дрожит ли она сама или ее трясет Гарт. Молодой человек говорил негромко, но явно рассчитывал получить ответ.

– Он выходил из дома вечером во вторник?

– Да, – произнесла Дженис.

Рука разжалась, но девушка по-прежнему дрожала. Гарт продолжил:

– Откуда тебе известно?

– Я слышала, как открылась дверь.

– Это не мог быть кто-нибудь другой? Кто еще живет в доме?

– Экономка, миссис Уильямс, но она под страхом смерти не выйдет в сумерках. Она из Кардиффа. Живет здесь только потому, что обожает мистера Мэдока.

«Значит, Мэдок выходил из дома. Интересно зачем».

– Когда он ушел?

– Как только мы включили девятичасовые новости.

– И когда вернулся?

Дженис вновь понизила голос до шепота:

– Примерно в десять минут одиннадцатого.

Глава 12

Наступила тишина. Небо над головой было ярко-синим, сияло солнце, легкий ветерок с шелестом проносился меж деревьев. Гарт, склонив голову набок, наблюдал за маленьким белым облачком, которое медленно ползло там, где холмы сливались с небом. Земля поднималась до самого горизонта. Очень тихое и мирное место. Шорох легкого ветра среди летней листвы. Плеск речки Борн, неспешно текущей по камням. Шум ив на берегу. Речка пересекала поле и скрывалась в лесу всего в десятке метров от лаза.

Дженис смотрела на Гарта и гадала, о чем он думает. Она всегда любила смотреть на него в такие моменты. Мысли настолько овладевали Гартом, что он забывал о чьем-либо присутствии. Дженис решила, что он совсем не изменился. Высокая, изящно сложенная фигура, худое смуглое лицо, густые брови, слегка загнутые вверх, что придавало лицу нетерпеливое выражение, серые глаза, темные, почти черные волосы… его внешность была так же знакома девушке, как собственное отражение в зеркале.

Она хорошо знала, что сжатые губы Гарта могут растянуться в лукавой улыбке, и тогда его брови перестанут выражать нетерпение и оттенят смеющиеся, дразнящие глаза. Дженис сотню раз думала: «Гарт просто обязан влюбиться в какую-нибудь белокурую девушку, розовую и пухленькую, с очаровательными голубыми глазами и пугающе милым нравом, и они будут очень счастливы. А если у тебя хватит глупости возражать, получишь сполна, и никого тогда не вини, кроме самой себя».

Гарт перевел взгляд на Дженис и спросил:

– Что происходит между Мэдоком и мисс Медорой Браун?

Дженис залилась краской до корней коротких каштановых волос, отчасти потому что ее застигли врасплох, когда она смотрела на Гарта. Но ему было необязательно об этом знать. Девушка чуть слышно выдохнула:

– Мисс Браун?

– Мисс Медора Браун.

– А между ними что-то происходит?

– Я тебя спрашиваю.

Дженис совладала с собой.

– С чего ты взял?

– Просто подумал. Ты ничего не знаешь?

– Нет.

– Какие у них отношения?

– Не знаю… никогда не задумывалась. Конечно, они знакомы, но она не бывает у нас.

– Мэдок приходит к тете Софи?

– Да, когда там музицируют… иногда, если не занят. Он очень любит музыку.

– А Медора так музыкальна… – В голосе Гарта прозвучал сарказм.

Дженис встревожилась.

– Что ты имеешь в виду, Гарт? Она прекрасно играет, и у нее хороший голос. Что тут плохого, если они действительно нравятся друг другу? Я никогда об этом не задумывалась.

Он вдруг подался вперед и взял девушку за руку.

– Слушай, Джен. Вчера вечером тетя Софи попросила меня достать из левого верхнего ящика бюро фотографию одной из пинкоттовских девиц, которая родила тройню. В том же ящике она хранит ключ от церкви. Но ключа там не было. Я ничего не сказал, потому что не знал про ключ, а мисс Браун не заметила, поскольку сидела за фортепиано спиной к нам. Вскоре после полуночи я выглянул в окно и увидел в саду мисс Браун в черном кружевном платье, которое она надела к ужину. Может быть, она просто решила подышать воздухом… или выскользнула в Церковный проулок, чтобы с кем-то встретиться.

– Но, Гарт…

– Да-да, она действительно вышла в проулок. Вчера Томми Пинкотт разбил там бутылку с молоком, и мисс Браун подцепила осколок, который я нашел на ковре на лестнице, утром, прежде чем остальные проснулись. Тогда я задумался, с кем она встречалась. Сомневаюсь, что обычный человек пойдет в полночь в Церковный проулок, чтобы насладиться уединением. В середине дознания я обо всем догадался, потому что, когда мистер Мэдок закинул ногу на ногу, я увидел подошву его ботинка, и на ней тоже было стеклышко…

– Гарт…

– Минуту. Когда мы вернулись после дознания, я подвел тетю Софи к бюро, чтобы показать, что ключа нет, хотя мисс Браун поклялась, будто положила его на место. Он лежал в ящике поверх фотографии. Очень неосторожный поступок со стороны Медоры, но, видимо, она переволновалась. Если бы у нее хватило здравого смысла положить ключ под фотографию, никто не усомнился бы, что он все время там лежал, но оказаться сверху он мог лишь одним-единственным способом. Она положила ключ в ящик в промежутке между той минутой, когда отправилась спать, и сегодняшним ленчем. Я подозреваю, что со вторника ключ побывал у кого-то еще, и Медора страшно нервничала из-за этого, поэтому вчера ночью она отправилась за ним. Я слышал, как скрипнула дверь кабинета, когда она выходила, и видел, как она вернулась. Мисс Браун пробыла снаружи не более четверти часа – значит, ходила недалеко. Увидев осколок стекла на подошве Мэдока, я догадался, с кем встречалась Медора, а обнаружив ключ в ящике, понял зачем…

Кровь отхлынула от лица Дженис. Гарт подумал: «Она похожа на маленькое смуглое привидение». В нем мгновенно пробудились удивление и угрызения совести. Девушка уставилась на Гарта круглыми от ужаса глазами и воскликнула:

– О нет! Только не он… он не стал бы! Да и зачем?

Гарт дернул плечом.

– Тому множество причин. Выбирай любую. Он втайне влюбился в Медору и ревновал к Харшу. Совсем как в книжке, но ведь и так бывает. И потом, есть неопровержимый факт: Мэдок – единственный душеприказчик и наследник Харша.

– Гарт, деньги тут ни при чем. Мистер Харш ничего не оставил.

– А кто говорит о деньгах? Он оставил записки, бумаги, формулы. То есть харшит. Харш завещал его Мэдоку. Совесть не позволит Мэдоку выпустить в «измученный мир» «посланца дьявола». Если оставить в стороне денежный вопрос – а убийства совершались и из-за двух пенсов наличными, – тебе не кажется, что возможности удержать в клетке несомненного «посланца дьявола», то есть харшит, для Мэдока вполне достаточно?

Дженис покачала головой.

– Он не мог… не мог!

– Дорогая моя, псих способен на все. Я с легкостью представляю, как Мэдок держит правую руку над огнем и наслаждается болью. У него на лбу написано «фанатик» – ты сама сказала, что он чистейший образец фанатизма. Он сгорит за свои убеждения – а отсюда не так уж далеко до того, чтобы отправить на костер ближнего. Не забывай, что век, породивший мучеников, породил и великих инквизиторов. Сомневаюсь, что между Савонаролой и Торквемадой так уж велика разница…

– Нет… не надо! Какой ужас…

– Конечно. Но это не мое дело. Я здесь, чтобы выяснить правду. Речь не только о поимке убийцы, Джен. Харша убили, как только он завершил последний эксперимент, незадолго до предполагаемой передачи результатов правительству. Преступление совершилось в очень небольшой промежуток времени. Во вторник Харш пришел домой около шести часов. Он позвонил сэру Джорджу, который ждал вестей, и договорился о встрече в среду утром. Меньше чем через шесть часов Харш погиб. Кто знает, насколько его работа была близка к завершению? В нескольких газетах появилась краткая заметка. Никто, кажется, не в курсе, как она туда попала, – обычная невнятная болтовня, никакой дельной информации. О том, как близок Харш к успеху, знали только сэр Джордж и эксперты, которых он сюда привозил, но и они понятия не имели, что последний опыт удался, пока в половине седьмого Харш сам не позвонил. Если знал кто-то еще – то только человек, который находился непосредственно в контакте с Харшем и пользовался его доверием. Все ведет к Мэдоку – коллеге-ученому, живущему в том же доме, доверенному другу…

– Нет, нет!

– А кто еще мог знать?

Она сцепила руки.

– Ты забыл про телефон.

– Хочешь сказать, что кто-то подслушал разговор? Кто находился в доме? Домоправительница, мисс Мэдок, сам Мэдок и ты. Кстати, что представляет собой сестра Мэдока? Она кажется довольно безобидной.

– Так и есть. Добрая, рассеянная, преданная брату… она страшно боится его обидеть.

– А домоправительница?

– Исключено. Сущий агнец.

– Значим, возвращаемся к Мэдоку – если только разговор не подслушала ты. Больше некому, не так ли?

И тут вдруг у Гарта отвисла челюсть.

– Господи, я и забыл.

Дженис с гневным упрямством вздернула подбородок, глаза у нее сверкнули.

– Вот именно. В Борне телефонная линия общего пользования. Любой из абонентов мог взять трубку и услышать, что́ мистер Харш говорил сэру Джорджу Рэндалу.

– Черт возьми! То есть в деревне только одна линия связи, и всякому, у кого есть телефон, ничего не стоит подслушать чужой разговор?

Дженис кивнула.

– Мисс Мэри Энн Донкастер постоянно этим развлекается, как будто слушает радио. Она всегда была страшно любопытной, а когда у нее отнялись ноги, телефон стал единственной радостью. Сейчас ты, наверное, скажешь, что она и убила мистера Харша?

Гарт быстро ответил:

– Она не выходит из дома, но к ней приходят гости?

– Да. Что ты имеешь в виду?

Он медленно произнес:

– Хотел бы я знать, кто побывал у мисс Донкастер между половиной седьмого и без четверти десять.

Глава 13

Когда они с Дженис вошли в прихожую ровно в половине пятого, гул голосов, доносившихся из гостиной, дал понять, что у мисс Софи собрались гости. Она созвала соседей на чай, прежде чем пригласила Дженис.

Чай пили рано. На столе, застеленном вышитой скатертью, стоял массивный поднос и лежал полный набор столового серебра. Справа, на трехъярусной металлической подставке для пирога, на тарелках вустерского фарфора, лежали микроскопические сандвичи с рыбным паштетом, латуком и листьями настурции, а слева, в плетеной корзинке для выпечки, – имбирное печенье, бисквиты «Мари» и печенье с сухофруктами – сладости военного времени, приготовленные из яичного порошка. Мисс Софи, сидя на стуле с прямой спинкой, с улыбкой смотрела на гостей и разливала великое множество чашек слабо заваренного чая. Гарта и Дженис она встретила с энтузиазмом.

– Вот и вы, дорогие мои! И как раз к чаю – он такой слабый, что ничего страшного, даже если он постоит подольше. Флоренс говорит, мы расходуем гораздо больше нормы, но ведь чай всегда можно разбавить водой, чтобы хватило надолго. Жаль, что так нельзя с яйцами, – было бы очень удобно. Гарт, ты, кажется, незнаком с мистером Ивертоном. У него потрясающие куры – несутся буквально без остановки.

Мистер Ивертон, круглолицый и румяный, поклонился в ответ и заметил:

– Потому что я знаю, как с ними управляться.

Миссис Моттрам, сидя по другую руку от мистера Ивертона, умоляюще произнесла:

– Вот бы вы рассказали, как это делается.

Прежде чем тот успел ответить, вмешалась мисс Софи:

– Миссис Моттрам – мой племянник, майор Олбени.

Она обратила на молодого человека голубые глаза.

– Я так много о вас слышала! Вы, наверное, решили, что мы здесь такие глупые, говорим только о еде, но ведь сейчас так трудно живется… У меня шесть кур, и дай бог одно яйцо в две недели. А мистер Ивертон…

Тот просиял.

– Просто у вас нет системы. Вы думаете, что с курами не нужна система, а потом удивляетесь, отчего куры так беспорядочно несутся. Я скажу: сами виноваты. Курица беспечна, потому что беспечны вы. Подайте ей хороший пример. Горячие отруби не позднее чем в восемь утра… вы это делаете?

Миссис Моттрам взволнованно взглянула на него.

– Нет.

– А почему?

– А нужно?

– Конечно, нужно. Вот что, я запишу вам режим питания. Придерживайтесь его. Через две недели скажете, по-прежнему ли нет яиц.

Они вместе отошли в сторонку. Гарт взял чашку чаю и порцию пирога и перебрался к мисс Донкастер, которая угощалась сандвичем с настурцией, утверждая, что не одобряет подобные вечеринки в военное время. Он присел рядом.

– Очень жаль, что мисс Мэри Энн так сильно больна.

Мисс Люси Эллен взяла следующий сандвич и парировала:

– Она окружена вниманием. Лично я думаю, что это меня нужно пожалеть. Я бегаю вверх-вниз по пять раз в час. Мы превратили ближнюю спальню в гостиную, и сестру привозят туда в кресле из ее комнаты. Она видит всех, кто проходит мимо окон. У нас много гостей – на мой взгляд, слишком много, – и они болтаются туда-сюда по лестнице и тащат в дом уйму грязи. Поскольку у нас только одна служанка, именно мне приходится за ними убирать. Я не присаживаюсь ни на минуту. Кстати, вы приехали надолго? А я и не думала, что вас могут отпустить. Лично я считаю, что сейчас чересчур долгие отпуска. Взять хоть Фредерика Буша – его сын провел дома всю прошлую неделю.

– …а теперь приехал я. Знаю, знаю, мы должны работать день и ночь, обвязав голову мокрым полотенцем. Иногда так и бывает.

– Что-то не верится. Если бы вы работали, дела бы шли на лад. А вы, по-моему, только бездельничаете и попусту болтаете.

Разговор отошел от мисс Мэри Энн, став бессмысленным. Гарт предпринял решительную попытку вернуться к нужной теме.

– Вы говорите, у вашей сестры много гостей? Наверное, она знала и мистера Харша?

Мисс Донкастер фыркнула.

– Если можно так выразиться. Он ведь был поглощен своими экспериментами. Я всегда говорила, что однажды Харш взорвется.

Гарт позволил себе небольшую толику сарказма.

– Вы зря волновались.

Мисс Донкастер взглянула на молодого человека с неприязнью, которую столь красноречиво выражали ее черты – длинный острый нос, красноватые глазки хорька и такие тонкие губы, каких Гарт в жизни не видел. Мисс Донкастер никогда не открывала рот настолько, чтобы были видны зубы, и в деревне ходила легенда, несколько омрачившая Гарту детство. Возможно, борнская молодежь до сих пор в это верила. Легенда гласила, что у мисс Донкастер зубы хорька, и если она застигнет человека в одиночку в сумерках, может случиться что угодно.

– Я не вижу большой разницы между тем, чтобы взлететь на воздух или получить пулю, – ядовито заметила она.

Гарт пытался выяснить, не прослушивала ли мисс Мэри Энн общую линию в половине седьмого во вторник и кто навещал ее в тот вечер, но разговор шел так туго, что он ничего не добился. Мисс Донкастер, судя по всему, питала к Гарту еще большую нелюбовь, чем в пору его юности. Гарт сдался; не имея возможности оставить собеседницу и отойти, он обнаружил, что она решительно не одобряет все население Борна. Единственным человеком, для которого у мисс Донкастер нашлось доброе слово, был мистер Ивертон. Она признала его добродушным, хоть и немедленно оговорилась, что черта между добротой и глупостью весьма тонка. «Если мужчины понимают, как глупо выглядят, когда позволяют молодой дурочке вить из них веревки, то, во всяком случае, они не станут выставлять себя на посмешище». Эта фраза завершилась донельзя выразительным фырканьем.

– Я думаю, ты заметил, как постарела Софи, – продолжила мисс Донкастер.

Гарт удивлялся силе собственного гнева. Отчасти ярость коренилась в тех временах, когда Гарт был испуганным маленьким мальчиком, а тетя Софи – одним из оплотов его мира. Он осторожно и вежливо возразил:

– Честно говоря, на мой взгляд, она ничуть не меняется на протяжении всего времени, что я ее знаю.

Острый носик дернулся. Мисс Донкастер вновь фыркнула.

– Ты не слишком-то наблюдателен. Софи превратилась в развалину…

После чего она немедленно перешла от недопустимо крайних взглядов борнского священника к некомпетентности доктора Эдвардса («Его собственная жена – инвалид, и вряд ли это можно счесть хорошей рекомендацией»), к упадку нравов среди современной молодежи, недвусмысленно приводя в пример миссис Моттрам, а затем к общему неудовлетворительному состоянию всего и вся. Гарт вновь услышал про тройняшек – «верх непредусмотрительности». И про предосудительное поведение юного Подлингтона, который женился на Люси Пинкотт и получил военную медаль, за что – мисс Донкастер не знала, но награда, несомненно, оказала на молодого человека разрушительное воздействие. Приехав домой на побывку, он приветствовал ее на церковном дворе самым неподобающим образом: «Хей, мисс Донкастер, как делишки?» А Люси, повиснув у мужа на руке, так и таращилась, как будто никто на свете раньше не получал медаль. «А теперь, не угодно ли, его вот-вот повысят! Просто ума не приложу, куда катится мир!»

В это мгновение мисс Софи спасла Гарта – она подозвала племянника, чтобы представить доктору Эдвардсу. Краем глаза он увидел, как Дженис протягивает бисквиты мисс Донкастер и немедленно попадает в плен.

Когда чаепитие окончилось, Гарт решил проводить Дженис.

– Я и забыл, какая она мегера, – признался молодой человек. – Интересно, что она теперь говорит о нас?

Дженис, которой строго-настрого велели не приписывать серьезных намерений праздным молодым людям, думающим лишь о развлечениях, прекрасно себе это представляла. Она слегка – и очень мило – покраснела, когда ответила:

– Что я деревенская дурочка, которой вскружили голову, а ты – ловкий обманщик.

Что-то в словах девушки позабавило Гарта – притворно суховатая интонация или нарочито сдержанная искорка. Он расхохотался и сказал:

– Неужели она тебя предупредила?

– Предупредила.

Он продолжал смеяться.

– Мисс Донкастер – настоящий музейный экспонат.

Дженис, к его удивлению, вспыхнула.

– Тогда жаль, что ее не запрут в музее!

Пристукивая ногой по земле, она смотрела Гарту в глаза.

– Тебе легко смеяться! Здесь живешь не ты, а я!

Прежде чем он успел заговорить, она продолжила:

– Ты что-нибудь узнал насчет вторника? Ты целую вечность с ней говорил.

– Это она со мной говорила. И я ничего не узнал. А ты?

Дженис как будто засомневалась.

– Я не хотела задавать вопросы, потому что могла случайно спросить то же, что и ты. Тогда она решила бы, будто мы что-то затеяли, и оповестила весь Борн. Но я узнала, кто был у них во вторник вечером, хотя…

– Кто?

– Буш.

– Фредерик Буш?

Дженис кивнула.

– Он пришел, чтобы снять полки с чердака и повесить в гостиной, – он берется за всякую мелкую работу. Мисс Мэри Энн хотела, чтобы ее фарфоровый сервиз стоял на виду, а не в шкафу в столовой. Мисс Донкастер вволю наговорилась, потому что страшно злится на Пинкоттов из-за Эрнста Подлингтона. А поскольку миссис Буш – урожденная Пинкотт, то, разумеется, у Буша руки не тем концом прилажены. Мисс Донкастер сказала, он провозился с полками вдвое дольше необходимого и закончил только в половине восьмого, что было очень неудобно, поскольку они собирались ужинать. А мисс Мэри Энн болтала не умолкая – чертовски эгоистично и неблагоразумно с ее стороны, она ведь прекрасно знает, что из-за этого плохо спит, а раз она плохо спит, то и Люси Эллен не высыпается. А виноват, конечно, Буш.

– О господи, – произнес Гарт.

Глава 14

Гарт медленно шел обратно. Добравшись до деревни, он предпочел короткий путь по Церковному проулку.

Битое стекло убрали. Как только Гарт задумался, кто бы это мог быть, из Мидоукрофта показался Сирил Бонд.

– Я тут хорошо поработал. Я скаут, вот и подумал: ну а вдруг кто-нибудь порежется? Тогда я собрал стекло и бросил в канаву. Так что я совершил хороший поступок.

Гарт засмеялся. В мальчишке было нечто безыскусное.

– О да.

Сирил подошел ближе.

– Вы были на дознании?

Гарт кивнул.

– Ну и чего?

Сирил говорил как настоящий уроженец лондонского Степни[3].

– Решили, что мистер Харш покончил с собой.

– Почему?

– Потому что его нашли в церкви запертым, а ключ лежал в кармане.

Сирил презрительно усмехнулся.

– Наверное, у кого-то был другой ключ, мистер.

– Да, целых три. Один у священника, второй у церковного сторожа, мистера Буша, и третий у мисс Браун, которая играет на органе. Все учтено.

– Да ну, – сказал Сирил. – Ничего они не понимают, эти на дознании. Я бы им много чего сказал, если бы захотел. Только разве они послушают? Черта с два, я ведь не священник, не церковный сторож и не мисс Браун.

Гарт прислонился к стене, сунув руки в карманы и поинтересовался:

– А что бы ты им сказал?

Сирил подошел ближе.

– Кое-что про ключ.

– То есть?

– Ей-богу, я не вру. Скауты не врут. Иногда, конечно, это неудобно, но вообще хорошо, потому что люди тебе верят. Понимаете?

Гарт кивнул.

– Так что насчет ключа?

Мальчик переступил с ноги на ногу.

– Может, не стоит говорить…

– Если ты действительно что-то знаешь…

– Не сомневайтесь, знаю.

– Тогда, полагаю, ты должен рассказать.

Сирил задумался. За полтора счастливых часа, прошедших после чаепития, он, судя по всему, постарался максимально вывозиться в грязи. Колени у него были в глине, руки по локти сплошь в пятнах, лицо измазано. Тем не менее стоял он с серьезным и вполне заслуживающим доверия видом.

– Если я скажу, то потом не смогу взять слова обратно?

– Не сможешь.

– А если у кого-нибудь будут неприятности из-за того, что я скажу? А если будет суд, мне придется повторить это перед судьей?

– Да.

– И моя фотография попадет в газеты? Ого. Будет о чем написать домой. – Его лицо засветилось от предвкушения и тут же вновь помрачнело. – Только, наверное, у меня самого будут неприятности.

– Почему?

Сирил подошел еще на полфута.

– Потому что мне велят быть дома в полвосьмого. Надо поужинать и вымыться, а в восемь я вроде как должен лежать в постели.

Он многозначительно подчеркнул «вроде как».

– Но так бывает не всегда, правда?

– Ну да… Я моюсь и иду к себе…

– Но не обязательно ложишься спать?

Сирил опять заерзал. Гарт рассмеялся.

– Ладно, ладно, я понимаю. То есть во вторник ты не лег спать?

Упрек на лице Сирила сменился чем-то необычайно похожим на ухмылку.

– И что же ты делал? – поинтересовался Гарт.

Сирил пнул землю так сильно, что чуть не разорвал ботинок.

– У меня будут неприятности, – напомнил он.

– Возможно. Но лучше признавайся. Так что же ты сделал?

Сирил снова взглянул на него искоса и ответил:

– Я вылез из окна.

– Как?

Мальчик необыкновенно оживился.

– Видите вон то окно сбоку? Это моя комната. Если вылезти на подоконник и повиснуть на руках, можно спрыгнуть на крышу над библиотекой. Там недалеко толстая ветка. Надо как следует ухватиться, а потом переставлять руки и сползти наземь. Я сто раз вылезал, и меня ни разу не застукали.

Гарт подумал: «Непростое предприятие». Он сомневался, что сумел бы проделать нечто подобное в возрасте Сирила, но кивнул:

– Итак, ты слез по дереву. Что же было потом?

– Ну, я немного поиграл в индейцев. Подполз к дому, как будто это форт, и окружил его со всех сторон. Неплохо придумал, а?

– Сколько было времени?

– Почти без четверти девять. Отсюда слышен бой церковных часов.

– Хорошо. Дальше.

– Ну а потом стало светлее, потому что вышла луна и нельзя уже было играть в индейцев возле дома – родители могли меня заметить. Тогда я решил пойти в проулок и устроить засаду, а если кто-нибудь пройдет мимо, снять с него скальп.

– И что, кто-нибудь прошел?

– А то! Сначала какая-то дама – вышла как раз отсюда. – Он положил руку на косяк, на который опирался Гарт.

– Какая дама? – Молодой человек старался говорить не слишком быстро.

– Дама, которая живет с вашей старушкой – мисс Браун. Ну та, которая играет на органе в церкви. Я тихо-тихо лежал в канаве напротив калитки. Будь у меня лук и стрелы, я мог бы ее застрелить. Она приоткрыла дверь и постояла немного – вот тогда я и подумал, что мог бы ее застрелить, – а потом уж вышла. Тут подошел какой-то джентльмен и спросил: «Куда вы идете?» Он еще к ней по имени обратился. Очень смешное имя, звучит как «нутряное сало».

– Что?!

Сирил кивнул.

– Знаете, такое, в пакетике. Называется «Атора». Я за ним к бакалейщику бегал, для тетки.

Гарт совладал с собой.

– Медора?

– Точно! Правда, смешное имя? «Куда вы идете, Медора?» – вот как он спросил. Я подумал, что его тоже мог бы застрелить.

– Так-так, продолжай. Что же сказала мисс Браун?

– Сказала, чтобы он не лез не в свое дело, а он: «Это и мое дело», – и спросил, что у нее такое в руке. Она: «Ничего». А он: «Неправда, отдайте мне. Сегодня вы не станете отпирать ключом дверь и заходить в церковь. Если вы собрались послушать орган, можете постоять снаружи, а если хотите поговорить с ним, придется ждать до утра. Давайте сюда ключ».

– И она отдала?

– А то! Он схватил ее за руку, вот так повернул, и ключ упал. Она вскрикнула «ой», как будто собиралась заплакать, вырвалась, забежала обратно в сад и закрыла калитку, а тот джентльмен подобрал ключ, сунул в карман и ушел.

– Куда?

Невероятно грязный палец ткнул в сторону церкви.

– Уверен?

– А то.

– Кто это был? – спросил Гарт. – Ты его знаешь?

Сирил удивленно взглянул на собеседника.

– Знаю, конечно.

– Кто?

– Тот тип, которого здесь зовут «профессор».

Вот вам и месть. Гарт повторил:

– Ты уверен?

Сирил энергично закивал.

– А то. Стал бы я говорить, не будь уверен. Я его узнал. Он такой злющий всегда – прямо как Борис Бэнкс из «Убийства в полночь». Вот это потрясный фильм, он там такое творит. Он убил одну леди…

Гарт резко перебил мальчика:

– Достаточно, давай лучше про тот вечер. Почему ты думаешь, что не ошибся?

Мальчик упрямо, но в то же время с легким смущением взглянул на него.

– Так я же видел, мистер. Говорю же, луна вышла – яркая, как я не знаю что. Это точно был он. Он живет в конце той улочки, за которой поле с этими… с руинами. И джентльмен, которого убили, тоже там жил.

Гарт присвистнул.

– Ну, раз ты уверен… Но имей в виду, что дело очень серьезное.

Сирил вновь кивнул.

– А то. Я знаю. Я не ошибся. Мэдок его зовут.

Гарт постоял мгновение неподвижно, затем положил руку на плечо Сирила.

– Пока он был здесь… пока говорил с мисс Браун… ты больше ничего не слышал? Никаких звуков из церкви?

– Только как другой джентльмен играл на органе.

– То есть ты слышал музыку?

– Да.

– Хорошо. И что же случилось дальше?

Сирил уставился на молодого человека.

– Ничего. Я пошел домой.

– Как же ты вернулся?

– По дереву, мистер, только надо залезть чуть повыше – сначала немного проползти, потом хватаешься за ветку, свешиваешься с нее, раскачиваешься и прыгаешь прямо на подоконник.

Гарт подумал о чувствах тети Софи. Он вспомнил собственные выходки – в том числе невольный спуск по скату крыши, завершившийся в водосточном желобе. И все-таки человеческий детеныш выжил. Гарт рассмеялся и сказал:

– Звучит неплохо. Ну и наконец ты пошел спать?

– Да.

– И больше ничего не слышал?

Сирил с сожалением покачал головой.

– Я лег спать. Если бы не лег, то, может, услышал выстрел. Прямо зло берет, как подумаешь. Я ни черта не слышал. Страшно жаль!

Глава 15

Следующие несколько часов группа людей развила бурную деятельность. Гарт дошел до Перрис-Холта, а оттуда доехал на поезде до Марбери, решив, что из этого довольно-таки большого города можно позвонить сэру Джорджу Рэндалу, не опасаясь чужой бестактности. После звонка сэру Джорджу, начальнику полиции, деликатно намекнули, что дело Харша надлежит перенести в Скотленд-Ярд.

Гарт, закончив разговор, заказал несъедобный и непомерно дорогой ужин в привокзальном отеле, после чего отправился обратно в Борн местным поездом, размышляя, каким образом гостиничные жулики делают еду столь отвратительной.

Шагая по темным полям от Перрис-Холта, он думал о Мэдоке. С какой стати ему убивать Харша? Ревность? Типичный, избитый мелодраматический ход. И весьма неправдоподобный. Но люди то и дело совершают весьма неправдоподобные поступки. Каждый день газеты приносят все более безумные рассказы о человеческом поведении. Пускай Медора и не в его вкусе, но, возможно, вполне во вкусе Мэдока. Или даже Майкла Харша. По-своему она довольно красива. Мисс Браун могла бы сыграть роль какой-нибудь зловещей героини в греческой трагедии. Для Кассандры, допустим, старовата, зато в самый раз для Электры, которая, возможно, никогда и не была молода. Очень убедительная Клитемнестра. Или Медуза. Да, Медуза – самое оно. Медуза, которая увидела нечто превратившее ее в камень. Легенда наоборот.

Мэдока следует арестовать, если только у него не найдется вразумительного объяснения относительно ключа, который он отобрал в проулке. Гарт задумался, как Мэдок воспримет свой арест. Люди, которые сердятся по пустякам, иногда проявляют хладнокровие в опасной ситуации. Он вновь и вновь пытался понять, отчего Мэдок мог застрелить Майкла Харша. Во-первых, несомненный мелодраматический мотив – ревность. Во-вторых, не такое уж невозможное, хотя и извращенное, стремление пацифиста спасти мир от новейшего научного изобретения. Либо так, либо иначе, либо и то и другое вместе. Гарт подумал, что полиции придется поломать голову, чтобы установить мотив убийцы. Никакой присяжный не вынесет смертный приговор человеку, против которого имеются лишь ничем не подтвержденные показания двенадцатилетнего мальчика. Во всяком случае, Гарт радовался, что бремя сняли с его плеч. Он отчитался как должно, и полагал, что поставил точку.

Было не больше одиннадцати, когда он добрался до дома, где его ждала мисс Софи в шерстяном халате. Она встретила племянника с горячим шоколадом и сандвичами и немедленно разговорилась, хотя и самым приятным образом воздерживалась от вопросов. Женщины ее поколения считали нормой, что мужчины приходят и уходят; ей бы даже в голову не пришло спросить, где был Гарт. Таков порядок.

Вместо этого она заговорила о мисс Браун:

– Боюсь, из-за смерти мистера Харша бедняжка пережила страшный шок. Я не позволила Медоре засиживаться допоздна – она просто сама не своя, – но, надеюсь, теперь, когда дознание уже позади, ей станет легче.

Гарт сомневался. Он был встревожен и обеспокоен, поэтому решил поскорее заговорить о мисс Донкастер. Раньше тетя Софи оживлялась, когда разговор касался ворчливой соседки, но на сей раз со вздохом сказала:

– Знаешь, дорогой, мне ее жалко. Они с Мэри Энн пережили очень тяжелые времена в молодости. Их отец был человеком со странностями, очень замкнутым. Он не любил гостей, и его дочери ни с кем не виделись, даже когда ездили за границу. Наверняка они хотели выйти замуж, но так ни с кем и не сумели познакомиться. Мистер Донкастер умер, когда обеим перевалило за сорок. А теперь еще у Мэри Энн отнялись ноги, так что я соболезную Люси Эллен, хотя иногда она и выводит из терпения.

Гарт пожелал тете Софи спокойной ночи, питая к ней самые теплые чувства.

В начале одиннадцатого, на следующее утро, пустой поезд привез в Перрис-Холт двух сотрудников Скотленд-Ярда – главного инспектора сыскной полиции Лэма, массивного и невозмутимого мужчину сангвинического темперамента, с густыми черными волосами, редеющими на темени, и сержанта Эббота. Они представляли собой разительный контраст и могли бы послужить материалом для карикатуры под названием «Офицер полиции: молодость и зрелость». Эббот был элегантным юношей, поступившим в Скотленд-Ярд после частной школы и полицейского колледжа. Светлые волосы он гладко зачесывал назад, одежду носил лучшего покроя.

На лице Эббота, сидевшего напротив коллеги, отражалась скука, граничившая с унынием. Только что его просьбу о вступлении в авиацию отклонили в четвертый раз, причем с откровенной насмешкой. Когда инспектор из самых благих побуждений посоветовал Эбботу взглянуть на это с другой стороны, юноша с горечью ответил, что ничего хорошего не видит.

Лэм с упреком взглянул на собеседника.

– Не говори так, Фрэнк. Я прекрасно тебя понимаю, потому что сам не попал в авиацию в тысяча девятьсот пятнадцатом. Я страшно расстроился, но потом научился смотреть на вещи с другой стороны. И ты тоже научишься.

В бледно-голубых глазах сержанта Эббота мелькнул непокорный блеск, когда он окинул взглядом широкие плечи и брюшко своего начальника. Тот посмотрел на молодого человека с еще большим укором.

– Послушай-ка меня. Держу пари – вообще-то я не любитель держать пари, это просто фигура речи, – так вот: я держу пари, что сейчас ты думаешь: «Какая разница, убили какого-то чудака профессора или нет, ведь сейчас по всему миру тысячи людей вышибают друг другу мозги».

Губы Эббота неслышно шевельнулись, выговаривая: «Арчибальд Всегда-Прав»[4], но до начальника донеслось:

– Вы всегда правы, сэр. Именно так я и подумал.

– Тогда прекрати ныть и послушай. Что лежит в основе этой, да и всякой другой войны, которая когда-либо начиналась? Презрение к закону. Как в любом преступлении. Кто-то что-то хочет – и старается ухватить. Если кто-нибудь попадется на пути, то пострадает, но преступнику плевать. Особенно жаль, если на пути попадаются государства, которые недостаточно сильны, чтобы его остановить. Но когда дело касается так называемых частных преступлений, есть закон и есть мы. Всякий раз, когда мы хватаем преступника, люди видят, что закон их защищает и требует уважения. Таким образом воспитывают законопослушных граждан. Когда ты этого добьешься, то получишь людей, уважающих и законы других государств, – то, что называется международным правом. Нельзя жить по справедливости и не хотеть того же для других – по крайней мере, когда речь идет о законе. Вот в чем заключается проблема с немцами. Они перестали уважать законы, сначала чужие, а потом свои собственные. У нас такого не произойдет. Но закон нужно поддерживать. Слуги закона – ты и я, и неважно, летаем мы, или сидим в танке, или выслеживаем убийцу – слуги закона должны исполнять долг. Однако мы приехали. Вон на платформе стоит какой-то местный – надеюсь, у него есть машина.

Машина была. Прибывших отвезли в полицейский участок в Борне, где они допросили самоуверенного и бодрого Сирила Бонда и записали его показания. Мальчик дал точные и очень ясные ответы и отправился домой с наказом держать рот на замке. Затем Лэм заявил, что они прогуляются до бывшего дома священника, если кто-нибудь их проводит, но сначала наведаются в церковь.

Глава 16

Мисс Браун, сидя за столом в бывшем кабинете священника, взглянула на вошедших. Ее бледность наводила на мысль, что сейчас она быстро положит конец разговору, упав в обморок. На женщине было черное платье. Сидела она очень прямо и неподвижно, не сводя с лица инспектора встревоженного взгляда.

Сержант Эббот пристроился с краю с записной книжкой. Во время исполнения профессиональных обязанностей он повидал немало перепуганных людей, но решил, что мисс Браун превзошла всех.

Выдержав внушительную паузу, старый Лэм начал:

– Вы мисс Медора Браун?

– Да.

– Вчера на дознании вы дали показания, что, воспользовавшись ключом от церкви утром во вторник, положили его в верхний левый ящика бюро мисс Фелл и больше в церковь не ходили?

– Да.

– Не хотите ли вы изменить свои показания или что-нибудь добавить?

Губы мисс Браун едва заметно шевельнулись:

– Нет.

Лэм драматическим жестом развернул бумагу. Он не спешил.

– Здесь у меня заявление свидетеля, который утверждает, что находился в так называемом Церковном проулке между девятью и без четверти десять в тот вечер, когда погиб мистер Харш. Он утверждает: вы вышли в проулок через садовую калитку, где вас встретил профессор Мэдок, с которым у вас произошел неприятный разговор. Свидетель утверждает, что мистер Мэдок выкрутил вам руку, подобрал выпавший ключ и зашагал в сторону церкви, а вы вернулись в сад, закрыв калитку. Не хотите ли как-нибудь это пояснить?

Мисс Браун продолжала испуганно смотреть на инспектора. Облизнув бледные губы, она повторила:

– Нет.

Лэм подался вперед.

– Я должен предупредить вас, что, по словам майора Олбени, ключ мисс Фелл не лежал в ящике вечером в четверг. Но в пятницу утром, когда вы вернулись после дознания, он оказался на прежнем месте. Есть и дополнительное свидетельство того, что вы выходили из дома в полночь в четверг на четверть часа и были в проулке. Вы случайно принесли домой осколок стекла на подоле платья. Мистер Мэдок тоже подцепил кусочек. Отсюда мы делаем вывод, что вы встречались еще раз ночью в четверг и он вернул ключ, который забрал во вторник.

Пауза затянулась. Подняв глаза от записной книжки, сержант Эббот взглянул на мисс Браун. Она смотрела не на него, а на инспектора. Он немедленно заметил, что взгляд у женщины изменился. Как будто мисс Браун набиралась смелости. По крайней мере, так показалось Эбботу. Но, несомненно, что-то случилось, с тех пор как он смотрел на нее в последний раз. Кажется, она слегка расслабилась, смертельная бледность пропала. Трудно было сказать, что на лицо мисс Браун вернулись краски – возможно, ее толстая гладкая кожа никогда не знала румянца, но теперь, не будучи парализована страхом, она выглядела как обычно.

Пока Эббот размышлял, мисс Браун шевельнулась и спросила быстро и негромко:

– Вы позволите мне объяснить?

Лэм ответил:

– Разумеется. Я охотно выслушаю все, что вы хотите сказать.

Она придвинулась чуть ближе.

– Конечно, я не знаю, кто ваш свидетель, но он неверно истолковал увиденное. Я расскажу, что случилось. Я услышала, как мистер Харш играет на органе в церкви. Он прекрасно играет… – Мисс Браун замолчала и поправилась: –…играл. Я часто ходила в церковь, чтобы послушать, и собиралась сделать то же самое вечером во вторник. Я взяла ключ, потому что иногда мистер Харш запирал дверь. Пройдя через сад, я открыла калитку в проулок. Чуть дальше находится похожая калитка, ведущая на церковный двор.

– Да, мы видели.

– Значит, вы понимаете. Я только-только вышла в проулок, когда услышала шаги и увидела, как кто-то идет со стороны деревни. Какой-то мужчина, незнакомый. Точно не мистер Мэдок. Мужчина что-то крикнул, и я, как и сказал ваш свидетель, вернулась в сад и закрыла калитку. Я решила, что незнакомец пьян, и передумала идти в церковь. Потом, поднявшись в комнату, я обнаружила потерю ключа.

Лэм смотрел на женщину пристально и серьезно.

– Вы возвращались за ним?

Мисс Браун покачала головой.

– Нет.

– Почему?

– Уже стемнело, и этот человек меня напугал… я подумала, что мисс Фелл сейчас пойдет наверх… мне не хотелось объясняться… и решила поискать утром.

Фрэнк Эббот подумал: «Одной причины было бы достаточно, а она назвала пять. Пять причин – что-то и впрямь нуждается в многочисленных объяснениях. Женщины вечно перегибают палку. Иными словами – по-моему, леди слишком много обещает».

Он записал слова мисс Браун и услышал вопрос Лэма:

– Откуда вы знаете, что в проулке появился не мистер Мэдок?

– Тот человек был не настолько высоким.

– Вы видели лицо?

– Нет.

– Почему? Ярко светила луна, если не ошибаюсь.

– Над стеной нависают деревья. Тень падала на лицо.

– Вы уверены, что не узнали его?

Мисс Браун окончательно расслабилась, ее руки спокойно лежали на коленях и ответила:

– Да, уверена.

– Тогда как вы объясните, что он обратился к вам «Медора»? Вас ведь так зовут?

Мисс Браун ухватилась одной рукой за другую. Фрэнк наблюдал за ней. Ее пальцы напряглись.

– Я же сказала: он что-то крикнул. Я не расслышала, что именно. Может быть, он с кем-то меня перепутал. Кухарку из соседнего дома зовут Дора.

Снова склонившись над записной книжкой, Фрэнк Эббот позволил себе легкую саркастическую улыбку. Лэм спросил:

– Вы отрицаете, что разговаривали с этим человеком? В показаниях, о которых я говорил, сказано: вы обменялись несколькими фразами насчет мистера Харша.

– Никакого разговора не было. Я вернулась в сад.

– Да, потеряв ключ. Когда вы его подобрали, мисс Браун?

Казалось, вопрос ничуть не смутил женщину. Она легко ответила:

– Я выходила за ним утром в среду, но, боюсь, искала не слишком тщательно. Мы получили известие о смерти мистера Харша, и я страшно расстроилась и не могла сосредоточиться. Я даже не думала, будто ключ настолько важен, пока кто-то – кажется, мисс Донкастер – не сказал, что полиция, конечно, станет дознаваться по поводу остальных ключей от церкви. Это случилось в четверг. Поэтому вечером я дождалась восхода луны и снова отправилась в проулок искать ключ.

– Зачем ждать луны? Разве не было бы намного проще при дневном свете?

Мисс Браун устремила на инспектора взгляд, полный протеста.

– Я не могла выйти. Я компаньонка мисс Фелл, мне некогда. Вдобавок приехал в гости майор Олбени… сами понимаете, столько дел…

Снова избыток объяснений.

Лэм сказал:

– Я понимаю. Продолжайте, мисс Браун.

Протест во взгляде сменился чем-то вроде вызова.

– Все. Я нашла ключ. На земле действительно валялось битое стекло, как вы и сказали. Видимо, я случайно занесла осколок в дом. Разумеется, я даже не подозревала, что кто-то за мной шпионит.

Крошечная вспышка гнева, оставшаяся незамеченной.

Лэм продолжал:

– Где вы нашли ключ?

Мисс Браун немедленно расслабилась. Ответ прозвучал бесстрастно:

– Он лежал у стены, среди одуванчиков.

– С какой стороны калитки?

– Справа. Вплотную к стене.

Лэм встал, подошел к окну и выглянул. Он видел и стену и дверной проем.

– Ручка находится слева. Калитка открывается внутрь, если не ошибаюсь?

– Да.

Он вернулся на место, и мисс Браун продолжила:

– Когда тот человек меня напугал, я, должно быть, уронила ключ. Он лежал у самой стены, рядом с калиткой, освещенный луной, иначе бы я его не заметила.

– И мистер Мэдок подошел, чтобы помочь вам в поисках?

Она отшатнулась и как будто вздрогнула.

– Как он мог помочь? Мистера Мэдока там не было. Никто мне не помогал.

– Вы отрицаете, что встретили мистера Мэдока в проулке ночью в четверг?

– Конечно, отрицаю. Он не приходил. Я нашла ключ и положила обратно в ящик.

Лэм, нахмурившись, взглянул в бумаги, которые лежали на столе, поднял глаза и внезапно спросил:

– Как хорошо вы знали мистера Харша?

Мисс Браун ничуть не встревожилась.

– Мы были знакомы… мы дружили. Мисс Фелл любит музыку, она часто приглашала его.

– Вы дружили? – повторил Лэм.

– Да.

– Может быть, и более того?

Мисс Браун подняла брови и холодно ответила:

– Нет.

– А мистер Мэдок?

Она ответила не сразу.

– Я… не понимаю, о чем вы говорите.

Голос звучал по-прежнему холодно, но Фрэнку Эбботу показалось, что интонация изменилась. Он сделал вывод: мисс Браун испугалась.

Лэм уточнил:

– Я хотел узнать, насколько хорошо вы знали мистера Мэдока.

Она поспешно заговорила:

– Ну, мы здесь все хорошо друг друга знаем… деревня маленькая. Что тут странного?

– Он зовет вас просто по имени?

– Нет, конечно! С какой стати?

– Не мне судить, мисс Браун.

Инспектор встал, отодвинув стул.

Глава 17

Когда мисс Браун вышла из комнаты, Фрэнк Эббот встретился взглядом с инспектором и чуть заметно улыбнулся.

– Ну? – спросил Лэм.

– Она врет. Иногда получается легко, иногда с трудом. Как говорят во Франции, чую крысу.

Лэм с подозрением взглянул на молодого человека.

– Мы не во Франции. Лучше думай о работе. Если уж речь зашла о поговорках, вот тебе старое доброе английское присловье: «Разговорами сыт не будешь». Сейчас прогуляемся в Прайерз-Энд и посмотрим, что скажет Мэдок. Возможно, они с мисс Браун условились говорить одно и то же. После дознания, которое прошло как по маслу, они не рискнут встречаться или звонить друг другу, пока шум немного не уляжется.

– Но кто помешает ей позвонить сейчас же?

Лэм рассмеялся.

– У мистера Мэдока, поверь, не работает телефон. Просто на всякий случай – вдруг кто-нибудь захочет ему позвонить, прежде чем мы доберемся до Прайерз-Энд. Хотя сомневаюсь, что Медора бы рискнула. Это же общая линия, где любой может подслушать. Нет, она не станет полагаться на удачу. И потом, с телефонной станции сообщат нам, если мисс Браун попытается сделать звонок.

Фрэнк Эббот перетянул записную книжку резинкой и сунул в карман. Мрачное настроение покинуло молодого человека, светло-голубые глаза оживились.

– Она умна, – заметил он. – И неплохо держалась. Но мы ее ошеломили, предъявив показания свидетелей.

Лэм кивнул.

– Мисс Браун придумала неплохую историю. Адвокат защиты воспользуется ею, если до этого дойдет. Кстати, проверь, как зовут кухарку из соседнего дома. Я скажу пару слов майору Олбени, и пойдем к Мэдоку.

Он поговорил с Олбени и зашагал к калитке. Фрэнк следовал за ним.

– Кухарку зовут Дорис, сэр. Почти в яблочко. Но попытка неплохая.

Было уже почти двенадцать, когда тропка привела их к Прайерз-Энд. Миссис Уильямс, пожилая дама с собранными в пучок седыми волосами, открыла дверь. От ее влажных рук поднимался пар.

– Разумеется, как только сунешь руки в муку или в воду, кто-нибудь постучит, – проворчала она через несколько минут. – Два незнакомых человека хотели видеть мистера Мэдока, но я сказала, что его нельзя беспокоить, и проводила их к мисс Мэдок.

Мисс Мэдок очень удивилась. Она занималась таким прозаичным делом, как штопка носков. Полная, в просторном неопрятном платье – саржевом, цвета вареного шпината, с пятнами вышивки, – в зеленой накидке в тон к платью и в еще одной, цвета ржавчины, наброшенной в приступе рассеянности, с корзинкой для рукоделия и грудой носков, она почти полностью занимала старомодную кушетку. Поднявшись и сняв очки, необходимые для шитья, она опрокинула корзинку и растерялась – то ли поднять ее, то ли поприветствовать нежданных гостей. Узнав, что это полицейские из Скотленд-Ярда, женщина тяжело опустилась обратно на кушетку и позабыла обо всем остальном.

– А, вы пришли из-за бедного мистера Харша. Но, боюсь, вы не сможете повидать брата – мы никогда не беспокоим его во время работы. Он выполняет важное правительственное задание – по крайней мере, говорят, что оно очень важное. Пожалуйста, не публикуйте этого в газете, но он говорит, будто мы слишком много едим, и…

Лэм прервал ее:

– Боюсь, нам непременно нужно повидать мистера Мэдока. Пожалуйста, сообщите ему о нашем визите.

Фрэнк Эббот подумал, что даже в самых безумных снах никогда не надеялся увидеть существо, столь похожее на Белую Королеву. Седеющие, песочного цвета волосы, собранные в спутанный узел на уровне шеи, бледное морщинистое лицо, тусклые навыкате глаза, весьма смутное представление о том, где что находится и что с этим делать… оставалось лишь представить мисс Мэдок в кринолине и нахлобучить на голову корону. Она с легкостью могла бы пройти сквозь зеркало и гораздо лучше чувствовать себя по ту сторону, нежели здесь.

Она покачала головой и сказала:

– О боже… я просто не понимаю… даже не знаю… он так легко огорчается… если я чем-нибудь могу помочь…

– Отличная идея! – искренне воскликнул Лэм, придвинул стул и сел. – Мы непременно увидимся с вашим братом, но на некоторые вопросы вы сможете ответить не хуже, чем он.

Под накидкой у мисс Мэдок виднелась огромная мозаичная брошь с изображением Колизея и три нитки бус – одна короткая, из серебристо-синего венецианского стекла, и две длинные, из коралла и маленьких золотистых бусин. Каждый раз, когда мисс Мэдок шевелилась, бусины звякали.

Лэм порылся в кармане и достал ключ.

– Итак, мисс Мэдок, скажите, не видели ли вы когда-нибудь вот такой ключ?

Она неуверенно уставилась на него и вдруг просияла.

– Да, да… точно такой же был у мистера Харша. Ключ от церкви. Помнится, что-то говорили на дознании, но я, признаться, не поняла… знаете, это все очень запутанно…

– Вот мы и пытаемся прояснить дело. Надеюсь, вы нам поможете. Когда вы в последний раз видели похожий ключ?

Мисс Мэдок, видимо, задумалась, но наконец заговорила. Ее высокий блеющий голос, по мнению Эббота, был точь-в-точь как у Белой Королевы.

– Сейчас скажу… Мистер Харш держал ключ на туалетном столике… но во вторник вечером, когда я застилала постель, его там не было. Миссис Уильямс нездоровилось, и я сама застелила постель, только, конечно, мистер Харш так и не лег спать, бедняга, но откуда же я знала… Потом, кажется, я снова его увидела – по крайней мере, не раньше, – то есть если я его видела, то позже, ну, вы понимаете…

Лэм сохранял невозмутимость.

– Вы говорите про ключ?

Мисс Мэдок поправила накидку. Все бусы забренчали.

– Разве? Кажется, я забыла… Я так расстроилась из-за мистера Харша…

– Да. Вы сказали, что застелили ему постель во вторник вечером. Ключ вы увидели позже, не так ли?

– Да-да, конечно… я припоминаю. Он взял его, чтобы отпереть церковь. Но на следующий день, когда я чистила брату одежду, ключ выпал из кармана… – Она испуганно замолчала. – Но, разумеется, это не мог быть ключ мистера Харша! Знаете, я даже не подумала…

Лэм немедленно задал прямой вопрос:

– Одежда, которую вы чистили, была той самой, которую мистер Мэдок надевал накануне вечером?

– Да.

– То есть вечером во вторник?

– Да.

– И ключ, который выпал, был вот таким? – Он протянул на ладони ключ Буша.

– Да, да! – воскликнула мисс Мэдок.

– И что вы с ним сделали?

– Положила обратно, – испуганно ответила мисс Мэдок. – Брат запрещает трогать его вещи.

Лэм встал.

– Спасибо, мисс Мэдок. А теперь мы побеседуем с мистером Мэдоком.

Она поднялась, в тревоге уронив носки.

– Нельзя… он работает… я никак не могу… я никого к нему не пускаю, если он занят…

Инспектор умел убеждать. Поэтому мисс Мэдок покорно отправилась в лабораторию – постучала, шагнула за порог и с дрожью произнесла несколько слов, после чего в спешке удалилась, благодаря Бога за то, что послышался звук закрывшейся двери.

Эван Мэдок, выпрямившись с пробиркой в руке, высокомерно взглянул на незваных гостей. Вежливости по отношению к незнакомцам и почтения к закону проявлено не было: его потревожили, потревожили во время работы. Пускай задают свои вопросы и убираются. Мистер Мэдок самым недвусмысленным образом выразил это, если не словами, то тоном и поведением.

«Какой нахал, – отметил Фрэнк Эббот. – Иногда блеф помогает, если карты плохи».

Старый Лэм держался по-деловому вежливо.

– Нас прислали навести кое-какие справки в связи со смертью мистера Майкла Харша. Думаю, вы можете помочь следствию, мистер Мэдок.

Поднялись густые черные брови, сверкнули глаза, послышался ледяной голос:

– А я полагаю, что это маловероятно. Чего вы хотите?

Лэм объяснил:

– Я хочу знать, что вы делали в Церковном проулке незадолго до смерти мистера Харша.

Черные косые брови вновь опустились и сердито сомкнулись, превратившись в сплошную линию. Рука, державшая пробирку, с силой сжалась и расслабилась. Осколки стекла посыпались на пол. Эван Мэдок даже не взглянул на них.

– Кто сказал, что я там был?

Лэм вытащил из кармана бумагу и неспешно развернул.

– Вас видели и слышали, мистер Мэдок. Здесь у меня показания, где говорится: «Мистер Мэдок шел по проулку в сторону церкви. Я отчетливо разглядел его в лунном свете. Мисс Браун стояла у садовой калитки. Мистер Мэдок спросил: “Куда вы идете, Медора?” – и она ответила: “Не ваше дело”». Вы можете как-нибудь прокомментировать это? Свидетель также утверждает, что вы запретили мисс Браун идти в церковь, отобрали ключ, который она держала в руке, и ушли. Кстати, мисс Браун признала, что выходила в проулок.

Эван Мэдок зло рассмеялся.

– Да неужели? Она говорит, что выходила в проулок? Что еще?

– Я здесь не за тем, чтобы пересказывать чужие показания. Мне необходимы объяснения. У нас есть доказательство того, что во время убийства мистера Харша у вас находился один из ключей от церкви. Есть также свидетельство, что вы поссорились из-за него с мисс Браун. Вам есть что сказать?

Мэдок выпрямился.

– Если вы собрали столько показаний, что же еще нужно?

– Вы признаете, что были в Церковном проулке примерно в половине десятого вечера во вторник?

– Почему бы и не признать?

– Вы не хотите сообщить нам, что там произошло?

Мэдок вновь рассмеялся.

– Чтобы вы сравнили мои слова с показаниями вашего свидетеля и уличили во лжи? Вот что бы вам хотелось, да? Но ничего не получится, потому что я не лгу. Этого-то вы и не учитываете в подозреваемом – он может говорить правду. Тут вы оказываетесь обезоруженными. Запишите то, что сейчас услышите, – вот мои показания, и каждое слово – правда!

Лэм, оглянувшись, кивнул. Фрэнк Эббот достал из кармана записную книжку и сел, пристроив ее на колене.

Мэдок принялся ходить туда-сюда, бросая короткие, яростные фразы, – руки глубоко засунуты в карманы, каждый порывистый шаг и резкий поворот полны гнева и энергии.

– Итак, вечер вторника. Я вышел прогуляться, на часы не смотрел. Добравшись до Церковного проулка, я увидел мисс Браун. Я догадался, что она идет в церковь, и посчитал это глупым. Она что-то держала в руке. Харш как раз играл в церкви на органе. Я сказал, что она может послушать и стоя на улице, и велел отдать ключ. Она отказалась, поэтому мне пришлось вывернуть ей руку. Ключ упал. Я забрал его и ушел. Вот и все. Убирайтесь отсюда, я занят!

Никто не спешил, кроме мистера Мэдока. Сержант Эббот писал. Лэм сохранял прежнее спокойствие. «Точь-в-точь призовой бык на травке», – подумал непочтительный подчиненный.

– Минуту, мистер Мэдок. Это крайне важно не только для нас. Спешить не надо. Я прошу: тщательно думайте, прежде чем отвечать. Мой долг – предупредить, что все сказанное вами будет записано и может быть истолковано против вас.

Эван Мэдок замер как вкопанный посреди комнаты, быстро развернулся и спросил:

– На что вы намекаете?

– Я не намекаю. Я предупреждаю. Мы исполняем свой долг, и для обеих сторон будет гораздо лучше, если вы спокойно сядете и подумаете, прежде чем что-нибудь сказать. Я предупредил. Мне необходимо знать, пользовались ли вы ключом, который отобрали у мисс Браун. Ходили ли вы в церковь и виделись ли с мистером Харшем вечером во вторник?

Во время речи инспектора Мэдок уже сделал энергичный отрицательный жест. Когда Лэм замолк, он вновь затряс головой с такой силой, что все его тело задрожало. После этого Мэдок застыл, сунув руки в карманы. Прядь черных волос встала дыбом, подчеркивая вертикальный излом бровей.

– Вы отрицаете, что ходили в церковь?

Мэдок с невероятной горечью ответил:

– Если я скажу «нет», вы решите, что я соврал. Если «да», вы спросите, не я ли застрелил Майкла Харша. И если я опять-таки отвечу «да», вы охотно поверите. Но если я скажу, что любил Харша как брата и отдал бы правую руку, лишь бы вернуть его, вы заподозрите меня во лжи. Потому что не в вашей натуре верить в лучшее – вы верите только в худшее.

Лэм кашлянул.

– Я бы хотел, чтобы вы пояснили свои слова, мистер Мэдок. Нам не нужна путаница. Я не вполне понимаю сути ваших утверждений – ходили вы в церковь или нет?

Мэдок заговорил тише, хотя и с прежней долей яда:

– Я не ходил в церковь. И не убивал Майкла Харша. Теперь достаточно ясно?

– Да, вполне. Вы вернулись домой, забрав с собой ключ. Когда вы вернули его мисс Браун?

Мэдок резко рассмеялся.

– А она не сказала? Ну надо же. Я вернул ключ в четверг вечером. Он ей зачем-то понадобился.

– Спасибо, мистер Мэдок. Вы не откажетесь подписать показания, которые только что дали?

– Ничуть не возражаю. Мне нечего скрывать.

Наступила тишина. Фрэнк Эббот дописал и прочел вслух записанное. В отличие от большинства показаний, зафиксированных полицейскими, стиль был отчетливо мэдоковский. Профессор выслушал, нахмурив черные брови, затем схватил бумагу, взял со стола перо, глубоко обмакнул в чернила и размашисто вывел поперек страницы: «Эван Мэдок».

Глава 18

В четыре часа Дженис спешно шагала по тропинке, ведущей от Прайерз-Энд. Она даже не осознавала, что торопится. Девушка вообще едва ощущала собственное тело – ничего, кроме ощущения грядущей беды и необходимости разыскать Гарта. Она вышла без шляпки, белое платье было слишком тонким для дня, который, как это случается в сентябре, выдался неожиданно холодным.

Добравшись до главной улицы Борна, Дженис встретила множество детей и вспомнила с легким ужасом, что сегодня суббота. Когда что-то жестокое, непривычное выбивает тебя из привычной колеи, трудно поверить, что другие люди продолжают вести самую обыкновенную жизнь.

Переходя улицу, девушка чуть не столкнулась с миссис Моттрам, которая немедленно вцепилась в нее:

– Дорогая, какой ужас! Только не говори, что это правда! Я услышала от булочника, но просто поверить не могу. Неужели мистера Мэдока действительно арестовали?

– Да.

Миссис Моттрам закатила голубые глаза.

– Милая моя! Кошмар! Разумеется, ты не останешься там ни минуты. Перебирайся ко мне. К сожалению, у меня только неудобная раскладушка, а на полу нет ковра, потому что я до сих пор так и не обставила комнату, но ты должна немедленно переехать.

– Очень любезно с вашей стороны, но я не брошу мисс Мэдок.

– Милая, перестань! Тебе никак нельзя там жить. Знаешь, я всегда думала, что в мистере Мэдоке есть что-то странное. Даже не думай о том, чтобы остаться!

Дженис покачала головой.

– Я не имею права ее бросить, Ида. Вы бы и сами поступили точно так же, поэтому не уговаривайте. И, ради бога, не твердите, что в мистере Мэдоке есть что-то странное, потому что он ни в чем не виноват.

– Ты так считаешь?

Дженис топнула ногой.

– Я знаю! Зачем ему убивать мистера Харша? Мистер Харш – единственный человек на свете, с которым мистер Мэдок никогда не ссорился. Он любил его… и по-настоящему о нем заботился! Я жила с ними в одном доме – и не могу ошибаться!

Ида Моттрам всегда верила тому, что ей говорили. Потому-то она и пользовалась такой популярностью у мужчин. Она доверчиво взглянула на Дженис.

– Да, наверное. Но, дорогая моя, как же это ужасно, если он невиновен… бедная мисс Мэдок! Ты уверена, что он ничего такого не делал?

– Уверена.

– Милая, я изо всех сил надеюсь, что ты права – было бы очень неприятно узнать, что мы жили бок о бок с убийцей, – но если он не убивал мистера Харша, тогда кто? Полиция не арестовала бы мистера Мэдока, если бы не считала его преступником, и – о, как будет ужасно, если его повесят, а он не виноват! Помню, Билли говорил, что невиновных иногда вешают, ну или что-то такое. Билли Блейк – близкий друг Робина, и мой тоже… он был барристером, пока не пошел служить в авиацию, так что, конечно, он знает наверняка. Он однажды приезжал сюда – вы не виделись? Я очень хочу вас познакомить. Он скоро приедет еще разок, и ты обязательно должна… Конечно, он всегда твердит, что просто хочет навестить меня, но, клянусь, ты будешь очарована… о чем это я? Ах да, я задумалась, что бы такое сделать, чтобы мистера Мэдока не повесили. Ты абсолютно уверена, что он не виноват? Потому что, ей-богу, мне очень нравился мистер Харш. Такой печальный благородный облик, совсем как в кино, ну и, разумеется, если человек так выглядит, не сомневаешься, что он скоро умрет, поэтому я держала носовой платок наготове…

Она вдруг замолчала и вцепилась в Дженис. Мечтательный, устремленный в небеса взгляд сменился неподдельным оживлением.

– Дорогая, я знаю… Мисс Сильвер!

– Вы меня щиплете! – воскликнула Дженис. – Кто такая мисс Сильвер?

– Дорогуша, она просто чудо! Невозможно описать, как она мне помогла. Ты, наверное, скажешь, что это пустяки, но моя свекровь такая подозрительная… Долгая история… В общем, мисс Сильвер все самым чудесным образом распутала. Ты, конечно, подумаешь: какая мелочь, – но, разумеется, только не для меня…

Я услышала про мисс Сильвер от одной девушки, которая оказалась замешана в совершенно жутком деле об убийстве. Мисс Сильвер выяснила, кто на самом деле виноват, поэтому, сама понимаешь, нужно немедленно ей позвонить и вызволить бедного мистера Мэдока из тюрьмы. Хорошо, что я об этом вспомнила: я охотно повидаюсь с мисс Сильвер.

Прости, дорогая, я побегу, меня пригласил на чай мистер Ивертон, и он страшно обидится, если я опоздаю… Не забудь – мисс Мод Сильвер, Монтегю-Мэншнс, пятнадцать, Лондон, разумеется… правда, не помню, какой округ – юго-восточный или юго-западный. Но на почте, конечно, разберутся – когда я прошу, они там всегда разбираются.

Глава 19

Дженис позвонила в дверь и тут же сообразила, что глупо думать: «Я должна пойти к Гарту, я должна увидеть Гарта», – потому что, разумеется, придется разговаривать с мисс Софи. Но тут дверь открылась и на пороге оказался Гарт. Дженис тут же забыла обо всем, кроме того, что до жути рада его видеть. Прежде чем он договорил: «Я заметил тебя в окно», – Дженис положила руку ему на плечо и быстро сказала:

– Гарт, Мэдока арестовали.

Он увлек девушку в кабинет и закрыл дверь.

– Тетя Софи пошла навестить мисс Мэри Энн, но мисс Браун где-то здесь. Полагаю, мы не хотим ее оповещать.

Дженис села, жалобно посмотрела на молодого человека и произнесла:

– Гарт, он не виноват… я знаю, что не виноват… но полицейские его арестовали.

Гарт присел на край стола рядом и наклонился к девушке.

– Им больше ничего не оставалось. У Мэдока был ключ мисс Браун.

– Ох, Гарт!

– Боюсь, это правда. Слушай, я сейчас расскажу. Между ними что-то происходит. Мальчишка из эвакуированных, который живет по соседству, видел, как они встретились в проулке. Мэдок устроил сцену из-за того, что мисс Браун пошла в церковь повидаться с Харшем. Он отнял ключ и ушел, и меньше чем через четверть часа тетя Софи услышала выстрел. Вот почему ключа не оказалось в ящике в четверг вечером. И вот зачем мисс Браун вышла ночью – чтобы снова встретиться с Мэдоком и забрать ключ. Полиции ничего не оставалось, кроме как арестовать его.

– Но он не виноват, – повторила Дженис.

– Неужели?

– Да.

Гарт странно усмехнулся.

– Вот маленькая упрямица. Ты всегда такой была. Не желаешь ли объяснить, отчего ты так уверена в невиновности Мэдока?

Она покраснела и повторила то же, что сказала Иде Моттрам:

– Я жила с ними в одном доме. Он дружил с мистером Харшем.

– Он любил Медору и ревновал к Харшу. Я считаю, что он его и застрелил. Проще простого, если есть ключ.

– Нет – если только он не спланировал убийство заранее. Разве ты не понимаешь? Если Мэдок пошел на преступление, значит, он все продумал заранее. Не будешь же вот так носить с собой наготове заряженный пистолет. Лично я поверить не в силах, что мистер Мэдок на такое способен, – у него бешеный нрав, он взрывается как бомба и говорит грубости, но вряд ли станет замышлять, планировать, заряжать пистолет, а потом разыскивать человека, к которому привязался душой, и спускать курок. Гарт, ты же прекрасно знаешь, что есть вещи, которые человек просто не может сделать. Так вот, мистер Мэдок не мог убить мистера Харша.

Гарт вдруг улыбнулся.

– Ну ладно, адвокат, в следующий раз, когда я совершу преступление, я к тебе обращусь.

Дженис покраснела еще сильнее.

– Ты смеешься! Я могу представить, как мистер Мэдок швырнет в кого-нибудь стулом или цветочным горшком – он недавно выбросил из окна полную тарелку подгорелой овсянки, – но в жизни не поверю, что станет красться за кем-то с пистолетом!

Гарт сдвинул брови, продолжая улыбаться.

– А я и не знал, что овсянка такое мощное оружие. Знаешь, на твоем месте я бы заканчивал…

Тут дверь распахнулась и в комнату заглянула мисс Браун. Гарт обернулся. Несколько секунд мисс Браун молчала – просто стояла на пороге, ее темные глаза горели на бесцветном лице. Наконец она вошла и закрыла за собой дверь.

Гарт и Дженис встали. Никто не знал, что сказать. Первой заговорила мисс Браун:

– Что случилось? Отвечайте!

– Мистера Мэдока арестовали.

Мисс Браун охнула и схватилась за спинку стула.

– Не может быть!

– Тем не менее, – сказал Гарт.

– Они не докажут… они ничего не докажут! Я им ничего не сказала… только о том, что выходила в проулок! От меня больше ничего не добьются! Мистера Мэдока там не было, клянусь, не было!

Гарт произнес:

– Его там видели.

Она обернулась к молодому человеку почти с яростью.

– Кто видел? Мне не сказали! Но в любом случае он лжет! Клянусь, мистер Мэдок не выходил в проулок, я встретила кого-то незнакомого и выронила ключ. Это был не Эван! Меня не заставят сказать, что это был он!

Дженис, смотревшая на мисс Браун со страхом и сожалением, наконец, тихо произнесла:

– Что толку… он сам признался.

– Нет!..

Дженис продолжала:

– Мистер Мэдок сказал, что отнял у вас ключ. Незачем отрицать. Я знаю, он не убивал мистера Харша, но полиция считает его виновным. Потому что он забрал ключ.

Мисс Браун выпустила стул и обошла вокруг стола. Оказавшись вплотную к Дженис, она тихо спросила:

– Откуда вы знаете, что он не убийца?

Глава 20

– Все это весьма необычно, – заметила мисс Софи.

Она сидела на кушетке в гостиной, между Гартом и Дженис, держала обоих за руки и колыхалась от волнения. Наконец выпустив руку Гарта, тетя вытерла глаза тонким полотняным платочком с огромной, вышитой в уголке буквой С, состоявшей из переплетенных незабудок, тюльпанов и клевера. Затем она любовно похлопала Дженис по плечу и сложила руки на коленях, держа платочек наготове.

– Бедная, бедная Медора! Она ведь мне ничего не скажет, ни слова. Она даже не плачет. А иногда очень полезно бывает хорошенько поплакать, если тебе грустно. – Тетя Софи поворачивалась туда-сюда, пока говорила. Ее густые белые кудри привычно выдерживали внушительный вес лучшей шляпки, отделанной четырьмя ярдами черной бархатной ленты, тремя массивными страусовыми перьями и букетиком фиалок. Глаза у почтенной дамы были совсем круглые, ярко-синие и крайне изумленные.

– Я сказала: «Медора, если вы не в состоянии объяснить, в чем дело, то ради бога, пожалуйста, поплачьте в свое удовольствие». Я принесла ей чистый носовой платок. Но она просто лежала и смотрела на меня. Я сказала: «Ну хорошо, Медора, я не могу принудить вас к откровенности и даже не буду пытаться, но если вы не выпьете чаю, я пошлю за доктором Эдвардсом», – и ушла.

– Надеюсь, она выпила, – произнесла Дженис.

Мисс Софи снова вытерла глаза и с трепетом спросила:

– И что же дальше? Нам так уютно жилось, все было очень приятно – ну, разумеется, не считая войны. Бедный мистер Харш, отличный музыкант… и мистер Ивертон, и Мэдоки… наш музыкальный кружок. – Она повернулась к Гарту. – Мисс Мэдок хорошо аккомпанирует, а когда мистер Мэдок не сердится, у него очень приятный тенор – правда, он поет, только если хочет, и непременно сам выбирает музыку, иногда что-нибудь эксцентричное… Но я даже вообразить не могла, что между ним и Медорой что-то есть. Я, напротив, думала, что они друг друга недолюбливают.

– Наверное, в том-то и беда, тетя Софи, что они недолюбливали друг друга и вдруг влюбились. Именно такие случаи и чреваты неприятностями, не правда ли?

Мисс Софи невероятно удивилась.

– Не знаю, дорогой… В молодости мне просто не в кого было влюбиться, вот я и не влюбилась… хотя мистер Хозли просил у папы моей руки, но папа решил, что он неподходящая партия, и немедленно отказал.

– Даже не дав вам возможности высказаться?

Мисс Софи вспыхнула.

– Дорогой мой, я почти не знала мистера Хозли. Он служил ветеринарным врачом. Помнится, у него были красивые кудрявые волосы… Кажется, впоследствии он обзавелся приличной практикой в Брайтоне. Но, конечно, это не имеет никакого отношения к нашим неприятностям. Бедная Медора! И мисс Мэдок… просто страшно подумать – такая милая дама, такая любящая сестра. И вдруг мистера Мэдока сажают в тюрьму! Знаете, дорогие мои, я решительно не верю, что он совершил нечто настолько ужасное. Да, мистер Мэдок не отличался кротостью – все знают, какой он вспыльчивый, – но лично я всегда думала, что он любил мистера Харша. Если мистер Мэдок невиновен, то как же ужасно быть обвиненным в убийстве друга! Наверное, он страшно расстроен. Знаете, дело выглядит совсем по-другому, когда читаешь в газете, но если речь о тех, кого ты знаешь, то кажется, что так вообще не бывает. И самое страшное, что ничем нельзя помочь…

Внутренний голос напомнил Дженис: «Мисс Сильвер». Она начала пересказывать разговор с Идой Моттрам, но не успела дойти и до середины, когда ее перебили:

– Мисс Мод Сильвер? Дорогая моя, какое необычайное стечение обстоятельств!

– Почему, мисс Софи? Вы знакомы?

Три черных пера затрепетали – тетушка кивнула. Она извлекла две огромные булавки, сняла шляпу и приколола к спинке дивана.

– Красивая, но тяжелая, – заметила она и со вздохом облегчения продолжила: – Мамин двоюродный брат, Освальд Эверетт, привез эти перья из Южной Африки. Они отлично сохранились, хотя и вышли из моды. Но Мэри Энн Донкастер оскорбится, если я зайду в гости не в самой лучшей шляпке… О чем мы говорили? Ах да, мисс Сильвер.

– Ида сказала…

Мисс Софи отмахнулась.

– Она никому не желает зла, дорогая, но, между нами говоря, глупа как гусыня. А я знаю о мисс Сильвер все.

– Тетя Софи!

– Мисс Софи!

Гарт и Дженис уставились на пожилую даму, а та похлопала обоих по руке с самым самодовольным видом.

– Софи Феррарс – моя дальняя родственница, через мамочку, разумеется. Ее тетка Софронизба Феррарс, в честь которой назвали меня и Софи Феррарс, вышла за брата моего дедушки. Вы вряд ли когда-нибудь слышали о Софи Феррарс, но ее кузина Лора Фейн, очаровательная девушка, примерно полтора года назад попала в ужасное положение. В газетах об этом не писали, но кое-что просочилось… Другую кузину Софи, Танис Лайл, убили…

– Убийство в Прайерз-Холт! – воскликнул Гарт.

Мисс Софи удовлетворенно кивнула.

– Да, милый. И сама Лора тоже чуть не погибла. Софи Феррарс рассказала мне обо всем в письме. Если бы мисс Сильвер не оказалась в том же доме, случиться могло что угодно. Мисс Сильвер просто приехала в гости…

Тетя Софи вдруг замолчала. Круглый рот остался удивленно приоткрытым, тройной подбородок подрагивал. Наконец она сделала глубокий вдох и произнесла:

– Так почему бы ей не приехать и не погостить у меня?

Глава 21

Настало воскресенье. Гарт отправился вместе с мисс Софи в церковь. Он слушал строгий менторский голос нового священника со странным ощущением нереальности происходящего. Там, где раньше метал громы и молнии дедушка – дородный, с орлиным взором, способным заметить дремлющего прихожанина на самой дальней скамье, – теперь стоял ученый аскет, который шептал молитвы и что-то монотонно объяснял.

Должно быть, мысли племянника передались тете Софи. Она повернулась и шепнула на ухо:

– Как непохоже на бедного папу…

Когда они встали, чтобы пропеть псалом, Гарт заметил фальшивившего Сирила Бонда. Окинув взглядом церковь, Гарт остановился на миссис Моттрам в легкомысленной шляпке в тон ярко-синему платью. С одной стороны рядом с ней стояла пятилетняя девочка с пушистыми светлыми волосами и в розовом платьице с оборками, а с другой – мистер Ивертон, которому, казалось, пение хора причиняло физическую боль. Гарт убедился, что Дженис в церкви нет.

Во время сухой и почти беззвучной проповеди молодой человек старательно размышлял, отчего его это тревожит, и пришел к выводу, что никаких причин нет, после чего продолжил думать о Дженис, пока не закончилась служба.


Дженис сидела – уже довольно долгое время – на кушетке рядом с мисс Мэдок, которая то упрекала себя, то твердила о высокодуховности и полнейшей невиновности своего брата, то переходила к отчаянному заключению, что все против Эвана, которого, разумеется, повесят.

– Если бы только я не сказала про ключ…

– Но, милая мисс Мэдок, он сам признался. То, что сказали вы, не сыграло никакой роли.

Две огромных слезы стекли по лицу мисс Мэдок и капнули на пестрый шарф, который ужасно смотрелся с ярко-лиловым воскресным платьем. Пусть рушатся небеса, пусть Эван в тюрьме, пусть она сама слишком разбита, чтобы думать о походе в церковь, но мисс Мэдок с детства приучили надевать в воскресенье нарядное платье. Она почувствовала бы себя безбожницей, если бы вышла к Дженис в повседневном саржевом.

– Это ты так говоришь, дорогая моя, что, конечно, очень мило с твоей стороны. Очень неприятно сознавать, что я не пускаю тебя в церковь, но, честное слово, как подумаешь, что всего лишь неделю назад бедный мистер Харш был с нами и ежевичный пирог удался на славу! Не всякий станет есть холодную выпечку, но Эван ни за что не позволит готовить в воскресенье, поэтому ничего не поделаешь. Но в прошлое воскресенье пирог получился легким как перышко и бедному мистеру Харшу очень понравилось, он даже взял второй кусок… – По щекам стекли еще две слезы. – Ох, милая… ты веришь в предчувствия?

– Не знаю, – ответила Дженис.

– Я тоже, – всхлипнув, произнесла мисс Мэдок. – Но, может быть, у мистера Харша было именно оно? В понедельник вечером он сказал мне кое-что любопытное. Он, ты помнишь, ездил в Марбери, чтобы достать что-то необходимое для последнего эксперимента, и вернулся поздно, потому что опоздал на автобус и добирался пешком от Холта. Когда он вошел, мне показалось, что он плохо выглядит, вот я и спросила: «Вы сильно устали, мистер Харш?» – и он ответил: «Да, наверное. Я только что видел привидение».

– Что? – воскликнула Дженис.

Мисс Мэдок кивнула.

– Именно так, милая. Я воскликнула: «О господи, мистер Харш!» Тогда он улыбнулся: «Вы испугались? Я не хотел. Вам нечего бояться». Думаешь, он действительно что-то видел?

– Бог весть…

Мисс Мэдок вытерла глаза грубым платком с неровным узором из желтых и зеленых нитей и продолжила:

– Интересно, что же он увидел. Мой дедушка знал человека, который повстречал самого себя. Он делал что-то такое, чего не должен был – правда, не скажу, что именно, – и встретил самого себя, лицом к лицу, при ярком лунном свете. Дедушка сказал, это все равно что Валаамова ослица, – правда, не пойму почему, ведь Валаам ехал на ослице, а тот человек шел пешком. Луна светила очень ярко, он хорошо себя разглядел. Его охватил невероятный ужас, он развернулся и бежал не останавливаясь, пока не добрался до дома священника, и всю дорогу слышал за спиной собственные шаги. Дедушка говорил, что с того дня совершенно изменился: раньше пил и путался с женщинами, но с тех пор сделался трезвым и богобоязненным. Может быть, мистер Харш увидел что-нибудь подобное?

Дженис повторила:

– Не знаю…

Мисс Мэдок вспомнила, что сказал ей мистер Харш, закрыла лицо грубым платком и разрыдалась.

– Какая я жестокая – рассказываю тут разные истории, а Эван сидит в тюрьме и ждет смерти! Если бы только я не проболталась…

Так оно и шло по кругу целое утро. Когда Гарт пришел после ленча, чтобы пригласить Дженис на прогулку, девушка чувствовала себя так, словно ее пропустили через бельевой каток. Безутешную мисс Мэдок уговорили прилечь, и с ней осталась миссис Уильямс.

Как только молодые люди отошли подальше, Гарт сказал:

– Я все устроил. Завтра в девять утра мы сядем на автобус и поедем в город. Я встречусь с сэром Джорджем, а ты договорись с мисс Сильвер. Чем раньше она прибудет, тем лучше – след уже остыл. Лучше, если она приедет вместе с нами и сразу же примется за дело. Кстати, после службы ко мне подошла миссис Моттрам и слегка охладила наш пыл – по крайней мере, я подумал, что она на это рассчитывала.

– Что же она сказала?

Гарт рассмеялся.

– Что, наверное, полиции не понравится, если сюда приедет мисс Сильвер, и вообще она, скорее всего, занята чем-нибудь другим, и, конечно, она просто чудо, но только если мистер Мэдок действительно виноват, никто ничего тут не поделает. Жаль, что миссис Моттрам вообще ввязалась в эту историю, потому что теперь весь Борн будет знать, зачем появилась мисс Сильвер.

– Думаю, местные так и так узнали бы. В деревне нельзя сохранить секрет.

На ходу Гарт взял девушку под руку.

– А что они скажут, когда увидят, как мы вместе садимся утром в автобус?

Гарт с радостью увидел, как щеки девушки розовеют.

– Наверное, что мы решили удрать и тайком пожениться. Какое будет разочарование, когда вечером мы вернемся с мисс Сильвер.

– Удрать – отличная идея. Рискнем?

Дженис встретила смеющийся, поддразнивающий взгляд Гарта и ответила:

– Пока не закончится война, удирать все равно некуда.

В глубине души она обрадовалась вопросу, но внутренний голос в отчаянии ответил: «Что толку? Я безумно люблю его, всегда любила, и ничего не могу с этим поделать». Дженис чувствовала себя застигнутой подводным течением, слишком сильным, чтобы с ним бороться, которое отрывает ноги ото дна и тащит в море. Дженис и не хотела бороться. Краска, залившая щеки девушки, поблекла и, наконец, полностью пропала. На Гарта вновь смотрело маленькое бледное личико с яркими глазами неопределенного цвета.

Молодые люди стояли на краю поля. Ничего, кроме неба, ветра и поросшего травой косогора. Гарт обвил рукой плечи девушки и взволнованно спросил:

– Что случилось, Джен?

– Ничего.

– С тобой все в порядке?

Она кивнула и наконец отвела глаза.

– Я провела кошмарное утро с мисс Мэдок.

– У нее нет каких-нибудь родственников, которые могли бы приехать?

– Кажется, нет. Будет легче, если мы сумеем внушить бедняжке, что дело не стоит на месте. Она вбила себе в голову, будто мистера Мэдока обязательно повесят, и твердит это не умолкая.

Он крепче обнял Дженис.

– Бедная моя девочка.

– Я тут ни при чем. Страшно видеть, как человек, который намного старше, вот так убивается…

Они минуту или две шли молча. Гарт, не убирая руку, наконец спросил:

– А с чего она взяла, что Мэдока повесят?

Дженис взглянула на него. В глазах девушки мелькнула тень, и она потупилась.

– Не знаю…

– Джен… мисс Мэдок думает, что он убийца?

Гарт почувствовал, как она дрожит. Дженис начала:

– Не знаю… – Голос оборвался на полуслове. Лицо у нее исказилось, и она заплакала – очень тихо, но не пытаясь скрыть слезы, точь-в-точь как в десять лет.

Гарт обвил ее второй рукой.

– Джен! Джен, милая. Не плачь… пожалуйста, не надо!

Он принялся целовать девушку – лоб, изгиб щеки, мокрые плачущие глаза.

– Джен, не надо, я просто видеть не могу… Все будет в порядке, мы постараемся… Мы привезем мисс Сильвер. Джен, не плачь больше, вот платок, наверняка своего у тебя нет…

Она перестала плакать. Скольким девушкам он осушал слезы? Дженис взяла платок и вытерла глаза, а потом сказала:

– Пожалуйста, пусти.

Гарт продолжал держать ее в объятиях. Смешная маленькая девочка – милая маленькая девочка. Он хотел поцеловать Дженис еще раз, но не смог. В ее взгляде скользнула грусть.

– Прости, что расплакалась, мужчины этого терпеть не могут. Ничего серьезного… просто мисс Мэдок и…

Он на мгновение прижался к ее щеке и произнес слова, которые крутились в голове:

– Смешная маленькая девочка… милая девочка…

На сей раз Дженис решительно отступила.

– Спасибо за доброту. Давай лучше пойдем дальше.

– Мне больше не хочется гулять.

Она серьезно спросила:

– А что же ты хочешь?

Он покраснел.

– Например, поухаживать за тобой.

Дженис ощутила в сердце холодок и покачала головой.

– Нет… неправда.

Гарт не удержался от смеха.

– То есть?

Она взглянула на него спокойно и грустно.

– Я же сказала – «неправда». Я плакала, и ты меня пожалел, а еще я тебе нравилась, когда была маленькой. Незачем портить приятные воспоминания. Давай лучше останемся друзьями.

Что-то изменилось, когда она это произнесла. Гарт не знал, что именно. Их отношения изменились. Как будто кто-то причинил им боль, нестерпимую, мучительную боль, но ощущала ли ее Дженис или он сам, Гарт понятия не имел. Лишь на одно мгновение они стали так близки… Он обеспокоенно взглянул на девушку и спросил:

– Что случилось?

Она удивленно посмотрела в ответ.

– Джен… что-то случилось, но я не понимаю что.

Прогулка закончилась. Молодые люди почти не разговаривали, а сказанное едва ли имело отношение к тому, о чем они думали. Во время прощания Гарт положил руку на плечо Дженис и сказал:

– Автобус в девять. Не опоздай.

Девушка вернулась к мисс Мэдок.

Прошло как будто сто лет, прежде чем Дженис добралась в тот вечер до постели. Она так устала, что надеялась немедленно заснуть, но не тут-то было. Едва Дженис легла и выключила свет, в памяти закружилось все, что она сказала Гарту и что он сказал ей. Слова носились кругами, как граммофонная запись. «Удрать – отличная идея?». «Некуда». «Я хочу за тобой поухаживать». «Нет… неправда». Снова и снова – отчетливое, ясное прикосновение его щеки, не поцелуй, только прикосновение, сильное и немного грубое. Об этом она вспомнила напоследок, прежде чем провалиться в темноту.

Во сне Дженис шла пешком от Перрис-Холта, потому что опоздала на автобус. Стоял мрак, и где-то справа, в поле, часы отбивали полночь. Когда замер последний удар, девушка услышала за спиной шаги. Она вдруг подумала, что мистер Харш видел привидение, когда возвращался домой в темноте. Дженис побежала, а потом проснулась и увидела косые полосы лунного света на полу.

Глава 22

Мисс Сильвер отправилась в гости. Она часто ходила на чай по воскресеньям, и хотя никакого особого торжества не намечалось, предстояла приятная встреча. В Патни недавно переехала подруга племянницы Этель. Мисс Сильвер сочла ее очень милой особой и решила нанести ответный визит. Поскольку день выдался необычайно теплый, она предпочла летнее платье из темно-синего искусственного шелка, по которому, наводя на мысль об азбуке Морзе, были разбросаны многочисленные, не сочетающиеся друг с другом яркие пятна. В соответствии с представлениями мисс Сильвер о приличиях из-под подола выглядывало не более трех дюймов серого чулка и черные оксфордские ботинки на шнурках. На тот случай, если вдруг похолодает прежде, чем она вернется домой, мисс Сильвер надела сверху старое, но все еще приличное пальто из черной альпаки, а аккуратные седоватые волосы увенчала черной соломенной шляпкой с блестящим бантиком и вереницей фиолетовых анютиных глазок. Вырез платья закрывала кремовая ажурная шемизетка с высоким воротом, надежно застегнутая волосяной брошкой с массивным золотым ободком. Черные нитяные перчатки, довольно потрепанная сумочка и аккуратный зонтик довершали наряд.

Мисс Сильвер окинула комнату одобрительным взглядом. Дом был такой уютный и удобный. Ярко-синие занавески отлично смотрелись, а ковер вовсе не казался протертым, даже если на него падали солнечные лучи. Мисс Сильвер искренне возблагодарила свою судьбу. Занавески, ковер, витые желтые кленовые стулья, обитые тканью того же яркого оттенка, письменный стол с многочисленными ящичками, гравюры с любимых картин – «Пробуждение души», «Брауншвейгский гусар», «Мыльные пузыри», «Властелин Глена», – фотографии в серебряных рамках на каминной полке – все говорило о приятной независимости, которую она обрела по воле Провидения и благодаря собственным разумным поступкам.

Мисс Сильвер спустилась на лифте и прошла четверть мили до метро. В очереди за билетами стояло человек пять; пристроившись в конце, мисс Сильвер принялась ждать, пока дама с крашеными волосами, видавшими лучшие дни, долго выясняла у изнуренного пожилого мужчины в окошечке, можно ли добраться с пересадкой до некоей станции, название которой она, вот досада, позабыла. Маленький седой старичок перед мисс Сильвер прикрыл рот ладонью и громким сценическим шепотом произнес: «Ну и дуреха». Две женщины позади обсуждали какую-то девушку по имени Дженис. Одна говорила с высоким щебечущим мейфэрским акцентом, вторая казалась немолодой и сердитой.

Мисс Сильвер слушала, потому что заняться больше было нечем и вдобавок ее внимание привлекло странное имя. Вероятно, она ослышалась и на самом деле они сказали «Дженет». Нет, вот оно повторилось, и на сей раз вместе с фамилией – Дженис Мид.

Сердитая женщина заявила:

– Я всегда считала, что ей ни в чем нельзя доверять!

Другая отозвалась:

– Но она такая милая!

– Да, конечно, милая, если угодно. Но, разумеется, весь колледж знал, что не стоит верить ни одному ее слову.

Послышался высокий щебечущий смех.

– Боже мой, какая досада. Бедная Дженис, она ведь очень неплохая девочка. Слишком богатое воображение, и ничего более. Вы не знаете, где она сейчас?

– Наверное, по-прежнему в Борне. Мы давно не виделись.

Очередь двинулась вперед. Женщины заговорили о другом. Мисс Сильвер запомнила новое и довольно красивое имя и отправилась дальше – в гости к подруге Этель.

Глава 23

Дженис позвонила в дверь дома номер пятнадцать на Монтегю-Мэншнс. Открыла коренастая пожилая женщина – воплощение респектабельной кухарки. Она улыбнулась и с приятным деревенским акцентом заметила, какое нынче приятное утро.

– Вы, наверное, леди, которую ожидает мисс Сильвер – та, что прислала телеграмму, – мисс Мид. Заходите.

Одна дверь закрылась, другая открылась. Красота кленовой мебели, ярко-синих занавесок, обоев, цветастого ковра, гравюр и фотографий в серебристых рамках в полной мере предстала перед Дженис. Сначала девушка увидела всю эту роскошь, а затем заметила и мисс Сильвер в опрятном, хоть и совершенно ее не красившем, платье тускло-серого цвета, с деревянной брошкой, с густыми седоватыми волосами, спереди уложенными в сеточку, а сзади заплетенными безукоризненным образом. Она поднялась из-за письменного стола, за которым сидела, протянула Дженис руку и указала на стул с гнутыми ножками, круглой спинкой и очень твердым сиденьем, обитым той же вездесущей ярко-синей тканью.

Дженис села и обнаружила, что маленькие глазки неопределенного цвета внимательно изучают ее, невольно воскрешая в памяти школьные годы. Не то чтобы директриса Дженис хотя бы отдаленно напоминала мисс Сильвер, но в глазах женщины-детектива было то же сочетание доброты и авторитета, знакомое ожидание, что сейчас собеседник перейдет прямо к делу и не станет тратить ценное время даром. Сидя прямо, насколько позволял гнутый стул, Дженис и перешла к делу.

Наблюдая за гостьей, мисс Сильвер видела девушку двадцати – двадцати двух лет, в темно-синем пальто и платье, которое не было ни новым, ни безупречно скроенным. Простая маленькая шляпка сидела чуть набекрень, очень мило, на коротких золотисто-каштановых кудряшках. Миловидное лицо не отличалось правильностью черт и блеском красок. Очень яркие глаза с неожиданно темными ресницами, ушки красивой формы, идеально подчеркивающие изгиб скул, криво очерченные губы, кожа хоть и бледная, но гладкая и чистая… Мисс Сильвер задумалась о причине этой бледности, перевела взгляд на руки девушки в изрядно поношенных перчатках и, увидев, что они крепко стиснуты, с улыбкой сказала:

– Пожалуйста, не надо нервничать, вам нечего бояться. И не спешите. Такие вещи не рассказывают за одну минуту. Я полностью в вашем распоряжении.

Улыбка проникла в сознание Дженис и растопила лед. До сих пор девушке было холодно и неловко, она чувствовала огромную ответственность из-за того, что именно ей выпал жребий поведать о случившемся и добиться спасения Эвана Мэдока. Она заговорила с ощущением, что с нее сняли тяжкое бремя. Теперь казалось неважным, насколько ужасно то, о чем шла речь, потому что мисс Сильвер все понимала.

Когда Дженис закончила, мисс Сильвер извлекла из ящика школьную тетрадку в ярко-зеленой обложке, открыла на первой странице и вывела заголовок: «Дело Харша». Затем она вытащила наполовину связанный синий носок и принялась вязать – на европейский манер, с нитью в левой руке. Спицы пощелкивали, глаза неотрывно смотрели на Дженис, которая что-то доставала из сумочки. Это «что-то» оказалось длинным конвертом, в котором лежали исписанные на машинке листы.

– Вот показания, полученные во время дознания. Их застенографировали для правительственного департамента, который интересовался работой мистера Харша… но, пожалуйста, учтите, что они конфиденциальны.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Разумеется. Любое профессиональное общение я считаю строго конфиденциальным. Я с интересом прочитаю показания. А пока…

Дженис слегка покраснела.

– Вы займетесь этим делом? – горячо спросила она.

Мисс Сильвер добродушно взглянула на девушку.

– А почему вы так хотите, чтобы я им занялась, мисс Мид?

Ледяное замешательство вернулось. Дженис решила, что все испортила, мисс Сильвер ничего не поняла и сейчас откажется. Дженис жалобно произнесла:

– Мисс Мэдок так переживает. У нее больше никого нет. А мистер Мэдок не виноват…

Мисс Сильвер не сводила с девушки ласкового взгляда, который как будто проникал внутрь.

– Вы хотите, чтобы я доказала невиновность мистера Мэдока?

– Да, да… конечно, хочу.

Мисс Сильвер быстро вязала, носок крутился на спице.

– Я не берусь за дело при таком условии. Не в моей компетенции изыскивать доказательства невиновности либо вины. Я обязана прояснить этот пункт с самого начала. Я могу приняться за расследование лишь с целью обнаружить правду. Иногда правда не соответствует надеждам и упованиям клиента. Прекрасно сказано у лорда Теннисона: «Как тяжело, когда любовь и долг – враги!» Если я соглашаюсь, то руководствуюсь только долгом, который неизменно один и тот же – установление фактов. Они бывают неожиданны или неприятны, порой они усугубляют трагическую ситуацию, вместо того чтобы принести облегчение. Я предупреждаю каждого.

Дженис покраснела еще сильнее.

– Он не виноват… честное слово, не виноват!

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Вы верный друг, мисс Мид. Вы привязаны к мистеру Мэдоку, поэтому вы верите ему и считаете, что он не способен совершить преступление.

– Нет-нет, не поэтому, вовсе нет. Я год проработала с ним, и если бы вы спросили меня чуть раньше, я бы сказала, что терпеть не могу мистера Мэдока. Он самый грубый человек на свете, он говорит ужасные вещи, у него кошмарный характер… но он не убивал мистера Харша. Пожалуйста, найдите преступника. Я прошу вас поехать со мной сегодня же вечером и поселиться у мисс Фелл. Она говорит, вы помогли кузине Лоре Фейн, когда убили Танис Лайл. Фейны и Феррарсы ей родня. Мисс Фелл – очень добрая пожилая дама. Ее племянник, майор Олбени, следит за ходом расследования. Он и предоставил копию показаний. Мисс Фелл хочет, чтобы вы приехали под видом давней подруги, которая решила у нее погостить, но, боюсь, ничего не выйдет, потому что Ида Моттрам…

– Миссис Моттрам? Господи помилуй! – Мисс Сильвер кашлянула. – Она страшная болтушка. Боюсь, она всему Борну расскажет, какая вы умница…

Мисс Сильвер, некоторое время вязавшая молча, произнесла:

– Благодарность – несомненная добродетель, но временами она причиняет неудобства. На какой поезд вы рассчитываете сесть, мисс Мид?

Глава 24

К половине девятого, в тот же вечер, возникло ощущение, что мисс Сильвер живет в домике священника уже много лет. Она понравилась Мейбл, которая считала гостей в военное время излишеством, она научила мисс Софи новому вязальному узору и убедила Гарта, что способна держаться осмотрительно и тактично. Какое впечатление она произвела на последнего члена маленького кружка, было трудно сказать. Мисс Браун хоть и вышла к ужину и время от времени принимала участие в разговоре, выглядела очень подавленно и отвечала механически, так что ее присутствие совсем не ощущалось. Она удалилась, как только все встали из-за стола. Гарт, вышедший в коридор последним, увидел, как она медленно поднималась по лестнице, держась обеими руками за перила и глядя в одну точку, как лунатик.

Он достиг гостиной, где мисс Софи как раз рассказывала мисс Сильвер, что племянник при появлении на свет весил десять с половиной фунтов. Лишь когда кофе принесли, выпили и убрали, тетушка оторвалась от повествования о детских годах Гарта. Мисс Фелл была в своем репертуаре. Истории она подкрепляла документальными свидетельствами. Из рук в руки переходили фотографии Гарта в рубашечке, Гарта в купальном костюме, Гарта au naturel[5]. Он спасся, укрывшись за «Таймс», и возблагодарил Бога за то, что здесь нет Дженис.

Однако когда Мейбл унесла поднос и закрыла дверь, фотографии вернулись обратно в ящик и разговор почти сразу пошел о деле. Но, несомненно, с согласия обеих леди – если мисс Сильвер желала слушать, то мисс Софи ничуть не менее желала говорить.

Гарт отложил газету и прислушался. Оказалось, что мисс Сильвер внимательно ознакомилась со свидетельствами, полученными в ходе дознания. Она то и дело ссылалась на них, обращаясь к Гарту и к мисс Софи за подробностями, касавшимися голоса, манеры, интонаций свидетелей. Он обратил внимание, что женщина обладает проницательным и ясным умом. Чопорные манеры старой девы, служившие прикрытием, поначалу забавляли Гарта, но вскоре сарказм сменился чем-то похожим на робость. Он чувствовал себя так, как будто открыл сумочку старой дамы и обнаружил внутри бомбу.

Тетя Софи, напротив, была абсолютно счастлива. Уже много лет ей не доставалось такой внимательной слушательницы. Она не умолкая говорила обо всем и обо всех – о Майкле Харше, о Мэдоках, о соседях, чьи дома выходили на луг, о деревне, о Пинкоттах, о священнике, о церковном стороже, о церкви и об органе, о бедной дорогой Медоре и о том, какой ужасный шок она пережила, об общей телефонной линии и о том, как это страшно неудобно…

– …да-да, очень неудобно. Вдруг бы я захотела сказать по телефону что-нибудь такое, что не нужно знать остальным? Мэри Энн Донкастер – младшая из двух мисс Донкастер, которые живут в Пенникотте, совсем не ходит, бедняжка, – так вот, часами сидит и слушает, если больше нечем заняться. И другие наверняка тоже, хотя и не скажу, кто именно. Но, боюсь, единственный человек в Борне, который говорит по телефону о чем-то интересном, это миссис Моттрам. Она вдова, очень хорошенькая, и, разумеется, ей звонят молодые люди. В основном друзья ее мужа, но, конечно, Мэри Энн и Люси Эллен извлекают максимум…

Мисс Сильвер кашлянула и заметила, что сплетни обычно злы и, как правило, ложны. Она подобрала клубок шерсти, свалившийся с колен на пол, и заговорила о вечере вторника, когда мистер Харш встретил свою смерть.

– Вы сидели здесь при открытом окне, мисс Фелл?

Мисс Софи кивнула. Она радовалась, чувствуя себя важной персоной. Будь она кошкой, мурлыкала бы.

– Да, за занавеской. Стоял такой теплый вечер.

– Вы слышали орган?

– О да. Мистер Харш играл «Соло для трубы» Перселла; правда, сейчас говорят, что это сочинил вовсе не Перселл, а кто-то другой – кажется, Кларк. Очень красиво.

– Который был час?

– Не помню точно, но, наверное, раньше половины десятого, потому что Медора еще не ушла из гостиной. Примерно в половине десятого она отправилась наверх.

– Вы отчетливо слышали музыку?

– Да, вполне.

Мисс Сильвер перестала вязать на мгновение и подалась вперед.

– А когда вы перестали ее слышать?

Голубые глаза тети Софи округлились от удивления. Локоны, похожие на сосиски, задрожали, подбородки тоже.

– Не знаю… а разве я перестала?

Мисс Сильвер улыбнулась и продолжила вязать.

– Думаю, да. До половины десятого мисс Браун находилась с вами в гостиной. Вероятнее всего, вы беседовали.

– Да.

– Но при этом отчетливо слышали музыку – вы даже узнали «Соло для трубы». Без четверти десяти вы открыли стеклянную дверь и спустились по ступенькам в сад, потому что – я цитирую ваши показания – «захотели понюхать ночные цветы и послушать, по-прежнему ли мистер Харш играет на органе».

Мисс Софи вновь кивнула.

– Да, я так и сделала.

Спицы щелкали.

– Не припомните ли вы, когда затихла музыка? Вы слышали что-нибудь после того, как закончилось «Соло для трубы»?

– Да, слышала. Не знаю, что это было такое. Я решила, что мистер Харш импровизирует.

– Мисс Браун уже покинула комнату?

Мисс Софи ненадолго задумалась.

– Да-да, несомненно, потому что, помнится, я пожалела, что она не слышит. Но вдруг музыка прекратилась.

– За сколько времени до того, как вы вышли в сад?

Мисс Софи помедлила.

– Не знаю. Наверное, минут за десять, потому что я немного подождала, потом отложила пасьянс, нашла письмо от моей кузины Софи Феррарс, которое сунули не в тот ящик по ошибке, перечитала его и решила ответить на следующий день, только так и не ответила из-за ужасного несчастья с мистером Харшем. Да, наверное, прошло десять минут. А потом я решила выйти в сад и понюхать ночные цветы, а заодно узнать, играет ли еще мистер Харш.

– Вы слышали орган, когда открыли стеклянную дверь?

Мисс Софи покачала головой. Кудряшки – и подбородки – снова задрожали.

– Нет. Только этот ужасный выстрел.

– Значит, между тем временем, когда орган замолк, и той минутой, когда вы услышали выстрел, прошло примерно десять минут.

– Да, – подтвердила мисс Софи.

Гарт впервые заговорил:

– Десять минут, в течение которых он, возможно, принял решение покончить с собой?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Или разговаривал с убийцей, майор Олбени.

– Подобные аргументы не очень-то помогут Мэдоку, не так ли?

Мисс Сильвер взглянула на молодого человека.

– Если мистер Мэдок невиновен, то каждый факт, который мы обнаружим, ему поможет, если же виновен – не поможет никто. Факты всегда поддержат невиновного. Я объяснила это мисс Мид.

Гарту не понравилось, что его журят.

– Нет никаких доказательств, что Харш находился в церкви не один, но если кто-нибудь и разговаривал там с ним, то скорее всего мистер Мэдок, а не кто-то еще. Он отличается вспыльчивым нравом, у него был ключ, он злился и ревновал – иными словами, против Мэдока серьезные обвинения. С другой стороны, если он действительно застрелил Харша, значит, спланировал убийство заранее. По Борну не расхаживают с револьверами. Я не знаю этого человека, а потому не могу строить теорию, исходя из его характера. Дженис утверждает, что может. Она клянется в своей невиновности. Также она клянется, что Харш не покончил с собой, хотя, честно говоря, на мой взгляд, альтернативы нет.

Мисс Сильвер довязала носок до пятки, положила вязанье на колени и внимательно посмотрела на майора Олбени.

– Как долго вы знаете мисс Мид?

Гарт нахмурился, сам не зная почему.

– Сколько себя помню. Ее отец был местным врачом. Они жили в соседнем доме.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Пожалуйста, не обижайтесь, если я задам несколько вопросов о мисс Мид. Я объясню, зачем это нужно, и надеюсь, вы согласитесь, что причина веская.

Ее голос и манеры обезоруживали: властность отступила, мисс Сильвер просила, а не требовала. Гарт перестал хмуриться, взглянул на собеседницу столь же прямо и спросил:

– Что вы хотите знать?

Она вновь посерьезнела.

– Мисс Мид молода и, не сомневаюсь, энергична и преданна. Но я хотела бы знать ваше мнение. Насколько вероятно, что на суждения мисс Мид могут повлиять неуместные чувства?

– Маловероятно. Трудно сказать, что я согласен с ней, но все-таки это аргументы, они представляют точку зрения. Она была привязана к Харшу. Мисс Мид не особенно любит Мэдока, он весьма неприятный тип, но девушка уверена, что он не убийца. Что еще вы хотели услышать? Сомневаюсь, что тут в дело замешаны чувства – во всяком случае, неуместные.

– Вы подтверждаете, мисс Фелл?

Мисс Софи слегка испугалась.

– Да, да… вполне. Бедный мистер Мэдок, он действительно бывает очень неприятен.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Вернемся к мисс Мид. Можно ли считать ее рассказ достоверным?

Гарт уточнил:

– Что вы имеете в виду?

Мисс Сильвер снова кашлянула.

– Скоро объясню, но сейчас я хотела бы, чтобы вы просто ответили на вопрос.

– В таком случае мой ответ – «да». Я считаю, что рассказ мисс Мид исчерпывающе точен.

– Она такая милая девушка, – заметила мисс Софи. – И примерная дочь. Ее отец тяжело болел, и она только о нем и думала. Очень, очень верная и бескорыстная.

– И честная? – подсказала мисс Сильвер.

Мисс Софи вспыхнула.

– Да, вполне!

– Что вы хотите сказать, мисс Сильвер? – негромко и гневно спросил Гарт.

Та вновь взялась за вязанье.

– Вы считаете, что мисс Мид в высшей степени правдива и точна?

– Конечно!

– Тогда почему, интересно, два совершенно посторонних человека что есть сил пытались внушить мне противоположное мнение.

– Что?

Мисс Софи и Гарт пришли в ужас.

– Впервые я услышала имя мисс Мид в воскресенье вечером. Две дамы позади меня, в очереди у кассы метро, говорили о ней. Я оказалась невольной слушательницей, и вдобавок мое внимание привлекло имя, которое я раньше не встречала. Эти женщины говорили так, будто хорошо знали мисс Мид. Одна упомянула, что они вместе учились в колледже. Обе утверждали, что она очаровательна, но не достойна доверия – мол, нельзя верить ни одному ее слову и так далее. Разыграно было неплохо, и сначала я даже не задумалась, но утром получила телеграмму мисс Мид, а потом мы встретились и я задалась вопросом, зачем понадобилось устраивать спектакль…

– Какое странное совпадение… – озадаченно произнесла мисс Софи.

Спицы резко защелкали. Мисс Сильвер произнесла тоном опытной гувернантки:

– Честно говоря, я не в силах поверить, что это было совпадение, мисс Фелл.

Глава 25

Миссис Буш, урожденная Сюзанна Пинкотт, была из тех неугомонных женщин, чья энергия не в состоянии найти себе исчерпывающее применение в рамках домашней рутины. Как только дети подросли и отправились в школу, она вступила в борьбу с ленивым супругом и одержала блестящую победу, в результате которой в гостиной появился стеклянный эркер, ныне заваленный видовыми открытками, бутылками с лимонадом и прочими напитками, китайскими безделушками, сигаретами и дешевыми сладостями. Сидя там, миссис Буш могла обозревать окрестности, наслаждаться неограниченными возможностями для распространения сплетен и гарантировать себе контроль по крайней мере над частью семейных финансов.

Когда мисс Сильвер в одиннадцать часов вошла в магазинчик, миссис Буш увлеченно беседовала с какой-то маленькой пожилой особой – обладательницей длинного носа, бесцветных глаз и черной фетровой шляпки, набекрень сидевшей на редких седых волосах. Сама миссис Буш возвышалась, как гора, за прилавком. Волосы у нее оставались почти такими же темными, как в юности, щеки румяными и упругими, массивная фигура держалась прямо и незыблемо, невзирая на соблазны господствовавшей в Борне моды. Как и все местные женщины, миссис Буш носила просторное цветастое платье, но под ним скрывался устрашающий корсет эпохи короля Эдуарда.

В самой язвительной манере мисс Сильвер поинтересовалась, можно ли взглянуть на открытки.

– Я не спешу, ничуть не спешу. Пожалуйста, не беспокойтесь. У меня много времени, чтобы посмотреть и выбрать.

Она погрузилась в разноцветные картинки, изображавшие разрушенное аббатство, виды Борна с ручейком, бегущим по обочине главной улицы, церковь со старой приземистой башней, новую среднюю школу в Марбери и водопроводную станцию. Рассматривая их, мисс Сильвер услышала два женских голоса, пониженных до свистящего шепота, и не в первый раз порадовалась остроте своего слуха.

– Как ему не стыдно, – сказала маленькая пожилая дама.

Миссис Буш придвинулась ближе и заговорила совсем тихо:

– У Эзры никогда не было стыда и не будет. От него семье одни неприятности, от начала до конца, и даже смысла нет ждать чего-то другого. Он, наверное, напился, как обычно.

Краем глаза мисс Сильвер заметила, как черная фетровая шляпка затряслась.

– Том говорит – не особенно… сейчас столько не достанешь, сколько нужно, чтобы напоить Эзру Пинкотта. По словам Тома – чуть больше обычной нормы, если ты меня понимаешь. И твердит во всеуслышание: он разузнал кое-что такое, отчего ему в карман враз посыпались бы денежки, если бы один человек, которого он не станет называть, знал, с какой стороны у бутерброда масло.

– Господи помилуй, – откликнулась миссис Буш.

– Все смеялись, но больше он ничего не сказал, хотя, конечно, люди поняли, что он имел в виду…

– Ш-ш, Энни!

Одна дама подтолкнула вторую, две пары глаз обратились на мисс Сильвер, которая сосредоточенно рассматривала открытку с изображением средней школы, ярко-желтой на фоне синего неба. Обе еще понизили голос. Слов было больше не разобрать, пока Энни не выпрямилась и не объявила, что ей пора.

– Я приду к тебе с купонами на сладкое, как обычно, Сюзанна. Смотри не забудь про меня, когда появится первая же партия мятных леденцов. Том на редкость неравнодушен к мятным леденцам.

Она удалилась, и миссис Буш подошла к мисс Сильвер.

– Красивые виды, – заметила та. – Я остановилась у мисс Фелл. Она сказала, что у вас есть фотографии самых интересных мест в окрестностях. Я считаю, очень мило послать интересную открытку друзьям, когда ты где-нибудь гостишь.

Лед был сломан, начался разговор. Последовали воспоминания о прежнем священнике и о мисс Софи времен Первой мировой.

– Мы постоянно собирались у них дома, чтобы шить для солдат, и я каждый раз кроила на всех. Мисс Софи совсем не умела управляться с ножницами. И не думала я, что однажды придется снова этим заниматься, и даже более того. Вот церковь, очень хорошо вышла – сами убедитесь, если посмотрите в окно. Последний экземпляр. Вы просто не поверите, какой на них спрос на неделе, и все из-за того, что бедный мистер Харш застрелился за органом. Говорят, он прекрасно играл, хотя я и не большая любительница. Мистер Буш, тот пойдет куда угодно, чтобы послушать хорошую музыку, и лично я скажу: всему свое время. Немного музыки никому не повредит, но вот вам бедный мистер Харш – в конечном счете его-то она точно до добра не довела!

– Ужасная судьба, – сказала мисс Сильвер.

– Просто кошмар, – поддакнула миссис Буш. – Приятный тихий джентльмен, в кои-то веки, хоть и иностранец. Я уверена, что он застрелился, как и постановили после дознания. По-моему, зря они пытаются обвинить мистера Мэдока. Совершенно в духе нашей полиции. У меня самой племянник констебль – Джим Пинкотт, сын старшего брата, – и я не далее как вчера вечером сказала ему: «Скажи на милость, какой прок от дознания, если вы зацепились только за это – из всего, что говорили присяжные? Разве они не выслушали свидетелей? Разве коронер плохо высказался? Разве они не постановили, что мистер Харш покончил с собой в помрачении рассудка, как написано в газетах? И зачем привозить сюда лондонскую полицию?» Пусть себе сидят в Лондоне и занимаются своими убийствами, вот что, вместо того чтобы вынюхивать и докучать людям там, где их никто видеть не желает.

Мисс Сильвер в робком восхищении смотрела на собеседницу.

– Отлично сказано!

Миссис Буш самодовольно улыбнулась.

– Да уж, я в самую точку попаду, когда надо. Джим слов не нашел, правда, он-то тут ни при чем…

– Значит, это лондонская полиция арестовала мистера Мэдока?

– Да, двое приехали, – ответила миссис Буш. – А ведь как почитаешь газеты, так можно подумать, что у них и в Лондоне забот полон рот. Они пришли поговорить с мистером Бушем – главный инспектор Лэм и сержант Эббот. Конечно, раз мистер Буш вместе с мисс Дженис Мид нашел тело, они и шага не могли сделать без его показаний. Но только мистера Мэдока арестовали не потому, что мистер Буш что-то такое сказал. Им что-то наболтал один мальчишка из эвакуированных, и будь он моим, уж я бы ему всыпала – ишь ты, приехал и испортил человеку репутацию! Миссис Брюер была здесь в субботу вечером, в тот самый день, когда арестовали бедного мистера Мэдока: она приходит два раза в неделю, чтобы помочь по дому, – так вот, она сказала: «Мистер Буш никогда бы такого не сделал. Он, конечно, человек вспыльчивый, но ведь словцо-другое – сущие пустяки, если привыкнуть. Одно дело ругаться, а другое – выстрелить».

– Да уж, – заметила мисс Сильвер.

Миссис Буш подалась ближе.

– Конечно, говорят, было что-то такое между ним и мисс Браун.

Она вдруг замолчала и отстранилась.

– Ну… не следовало бы мне говорить, раз вы там гостите. Надеюсь, вы не станете передавать мисс Софи.

Мисс Сильвер заверила:

– Нет, конечно. Это же вполне естественно. Я совсем не знаю мисс Браун, но слышала, что о ней и мистере Мэдоке многое говорят. У нее, кажется, сильнейший шок.

Миссис Буш чопорно поджала губы: даже по собственным – весьма широким – меркам она разболталась, – но зато какой шанс разузнать ситуацию изнутри! Служанки мисс Фелл молчали как рыбы, из них невозможно было вытянуть ни слова. Миссис Буш ослабила оборону – и поддалась соблазну.

– По слухам, она совсем ничего не ест.

Мисс Сильвер вздохнула.

– Она очень расстроена.

Миссис Буш оперлась о прилавок.

– Говорят, она вышла в проулок, чтобы встретиться с мистером Мэдоком, но в деревне столько сплетен, что и не знаешь, чему верить. Мистер Буш ничего никогда не замечает, особенно по этой части. Я-то не стану болтать, как другие, но, ей-богу, не знаю, куда катятся наши девушки. Взять хоть Глэдис Брюер: ей недавно стукнуло шестнадцать, и мистер Буш уже не раз ее отчитывал, – знай себе торчит по ночам на церковном дворе с парнями, которым, на мой взгляд, не помешала бы хорошая порка. Я, конечно, от всего сердца жалею миссис Брюер – вот вам честное слово, дождется она больших забот, – но ведь она сама, бедняжка, виновата, потому что избаловала девчонку. Мистер Буш с Глэдис очень строго говорил, да ведь она не одна такая. Но что касается мистера Мэдока и мисс Браун, он ничего не видел. А вроде бы кому и увидеть, как не ему? Вот как я думаю. Он, сколько себя помнит, каждую ночь обходит церковь, точно как часы, и если что-нибудь случится, обязательно заметит первым.

– Если только они не положились на аккуратность мистера Буша и не дождались, когда он уйдет. Люди, как ни прискорбно, бывают крайне изобретательны, когда замышляют что-то дурное.

Миссис Буш снисходительно кивнула и записала мисс Сильвер в разряд скромных приживалок – ни то ни се, ни рыба ни мясо, гувернантка или компаньонка, которую мисс Софи пригласила погостить по доброте душевной. Такие люди обычно в курсе происходящего, но деликатничать с ними не обязательно.

– О да, – сказала она. – Мистер Буш и на пять минут не запоздает. Как только бьет десять – снимает ключ с гвоздя и идет обходом, дождь или нет.

Мисс Сильвер неодобрительно кашлянула и спросила:

– А зачем ему ключ?

Миссис Буш приосанилась.

– Потому что он отвечает не только за кладбище, но и за церковь. Он сторож и привратник, как и старый мистер Буш до него. Если где-нибудь оставили открытым окно, он зайдет и закроет. Конечно, окна слишком высоко, чтобы залезть внутрь, но если задует ветер, в церковь нанесет воды, а если разразится гроза, будут еще и разбитые стекла. Между нами говоря, это священник открывает окна – мол, в церкви сыро. Он из тех ученых, которые носа не суют дальше того, что написано в книжке, хотя дураку понятно, что, если оставить окна в дождь открытыми, сухо не будет. Но он продолжает их открывать, а мистер Буш только ходи и запирай. Он волнуется, но я говорю: если ты не виноват, то и волноваться нечего. Сами знаете, каковы мужчины – что толку говорить, они все делают по-своему.

Мисс Сильвер пристально взглянула на собеседницу.

– Он обходит церковь каждый вечер в десять?

– Хоть часы сверяй, – подтвердила миссис Буш.

Глава 26

Мисс Сильвер вышла из магазина с шестью открытками в сумочке. Сотней метров дальше по улице ее перехватил сержант Эббот. Он так хотел с ней поговорить, что теперь смотрел на мисс Сильвер с удивлением, нежностью и благоговением.

– Мисс Сильвер!

Она очаровательно улыбнулась.

– Дорогой, какая приятная встреча.

Они пожали друг другу руки.

Выражение лица сержанта Эббота изменилось, на нем появилось нечто вроде сардонической усмешки. Он уже прежде встречался с мисс Сильвер во время расследования и стал ее преданным поклонником. Он задумался, зачем она появилась и расскажет ли ему – или придется выяснять самому.

Она любезно и с удовольствием сообщила, что гостит в домике священника. Эббот ответил, что как раз туда направляется, чтобы повидать мисс Браун. После небольшой паузы мисс Сильвер кашлянула и перешла к делу.

В тот же день сержант Эббот отчитался инспектору Лэму. Впрочем, «отчет» – слишком официальное выражение. Сержант Эббот порой бывал неофициален до дерзости. Войдя в комнату, он изогнул бровь и добродушно сказал:

– Моди приехала, сэр.

Лэм воскликнул:

– Что?!

– Мисс Мод Сильвер, сэр. Везучая Моди.

Лэм был религиозен, поэтому не выругался, но побагровел.

– Мод в Борне? Что она на сей раз затеяла?

Сержант Эббот мелодично продекламировал:

– «Вей, зимний ветер, вей! Ты все-таки добрей предательства людского…»

– Перестань валять дурака, и давай поразмыслим, Фрэнк! Вот наше дело, вот наш преступник – так? Мы бы не отказались еще от парочки улик, но, к сожалению, убийства редко совершают в присутствии свидетелей. По-моему, обвинение достаточно серьезное. У Мэдока был и мотив и возможность. И он узнал оружие во время дознания, это ясно, поскольку сказал, что ему знакомы пистолеты такого типа. Так вот, я считаю, что можно ставить точку. Никто не заставит меня поверить, что якобы он сунул ключ в карман и пошел домой. Он отобрал ключ, потому что хотел расправиться с Харшем немедленно. И он его убил. Вот как я думаю, и присяжные, не сомневаюсь, скажут то же самое. Так чего хочет мисс Сильвер? Кто ее вызвал?

– Мисс Фелл.

Лэм яростно уставился на подчиненного.

– Чтоб тебя… Слушай, Фрэнк, что за ерунда? Мисс Фелл славная пожилая дама, какое отношение она имеет к Мэдоку, если только не старается ради мисс Браун? Ты ее видел?

– Да, видел. И с тем же успехом мог бы остаться дома. Она отказалась что-либо добавить к показаниям и никак не стала комментировать то, что сказал мистер Мэдок. Настоящее ископаемое, просто камень, ледник какой-то – да и с какой стати ей откровенничать с полисменом? Как сказала бы наша Моди, «совершенство ледяное, безупречное, немое», цитируя покойного лорда Теннисона.

Лэм проворчал:

– Хватит валять дурака! – и постучал костяшками пальцев по столу.

– Что она еще тебе сказала? Мисс Сильвер, не мисс Браун. Что она задумала?

– Не знаю, она молчит. Ясно, что ее пригласили друзья Мэдока. Не стану утверждать, что в его интересах, поскольку она сама всегда недвусмысленно заявляет, что ищет правду, только правду и ничего, кроме правды. Но она хочет увидеть Мэдока.

– Да неужели?

– Наедине, – с ударением добавил Эббот.

– Послушай-ка, Фрэнк…

У Эббота дернулся рот.

– Я сказал, что должен доложить вам, сэр.

Лэм подозрительно взглянул на молодого человека.

– Правильно, правильно… когда ты начинаешь говорить «сэр» каждые полминуты, я гадаю, в чем подвох. И необязательно лезть из шкуры вон, чтобы намекнуть на мою неблагодарность, потому что я не отрицаю и не собираюсь отрицать, что мисс Сильвер здорово нам помогла, когда мы расследовали убийства в доме Ванделеров. Я сам охотно признаю, что мы пошли по ложному следу, а она наставила нас на путь истинный, и мы оба не остались без награды. И я признаю, что она не станет поднимать шум вокруг собственной особы или лезть в газеты.

Фрэнк Эббот по-прежнему сардонически улыбался.

– Странно, да? – беззаботно произнес он. – Мисс Сильвер известна полиции, но не прессе, и всякий раз, когда она берется за дело, мы выходим победителями. А Моди тихонько исчезает, цитируя Теннисона и приговаривая: «Да благословит вас Бог, дети мои». Так как насчет свидания с Мэдоком, сэр?

Лэм расслабился.

– Пусть повидаются, если уж она так решила. Но хотел бы я знать, что она задумала.

Фрэнк Эббот подошел и присел на край стола.

– Она мне кое-что сказала. Насчет Буша, церковного сторожа… на дознании никто не упомянул, что он каждый вечер в десять часов обходит церковь, потому что священник упорно оставляет окна открытыми, а Бушу это не по нраву.

Лэм уставился на него.

– Ну да, никто ни слова не сказал. Интересно почему? Местный констебль должен был знать… да и вся деревня!

Эббот рассмеялся.

– Сельские жители не горят желанием информировать полицию. Миссис Буш – урожденная Пинкотт, и, насколько я понимаю, Борн населяют либо Пинкотты, либо породнившиеся с ними в браке. Очень плодовитое семейство. Местный констебль – племянник миссис Буш, Джим Пинкотт. Он, как и любой, наверное, ответил бы, если бы его спросили. Но никто не спросил, обходит ли Буш церковь по вечерам, поэтому деревенские держали языки за зубами в лучших английских традициях. Моди намекает, чтобы мы допросили Буша.

Лицо Лэма медленно побагровело. Глаза старика, всегда почти бесцветные из-за старомодных выпуклых очков, полезли на лоб. Он хлопнул по столу ладонью.

– Что ты несешь? Мисс Сильвер не пробыла здесь и пяти минут – как она все это узнала? Когда она приехала?

Фрэнк скромно ответил:

– Поездом в шесть пятьдесят восемь вчера вечером, вместе с Олбени и Дженис Мид. Я так понял, сегодня утром, покупая почтовые открытки, она вошла в доверие к миссис Буш, и та поделилась с ней сплетнями.

Лэм искренне произнес:

– Слава богу, она не родилась двести лет назад, иначе бы ее искупали в пруду за колдовство, если не хуже.

Фрэнк рассмеялся.

– И всякий так подумает, да, сэр? Кстати, есть еще кое-что. В Борне живет старый пьяница по имени Эзра Пинкотт – король местных браконьеров, рьяный завсегдатай местного паба. Моди сказала, он во всеуслышание трепался в «Быке», будто знает кое-что такое, отчего бы враз разбогател, если бы только один человек сообразил, что к чему. Видимо, ему что-то известно об убийстве Харша. Моди думает, что надо присматривать за Эзрой – на тот случай если кто-нибудь решит, что проще убрать свидетеля, чем платить отступные.

Лэм фыркнул.

– Это все? Больше ей ничего не нужно? Несомненно, скоро узнаем. Ладно-ладно – завтра разберемся.

Глава 27

Мисс Сильвер пережила непростой вечер. Ленч получился не из приятных. Флоренс изо всех сил постаралась, и вышло очень мило – вкусные деревенские овощи, сливовый пирог, лучшее, что удалось приготовить из мясного пайка. Но, как бы ты ни был хладнокровен, трудно наслаждаться едой, когда напротив сидит человек, который как будто только что услышал свой смертный приговор и приготовился к немедленной казни.

Мисс Браун больше, чем когда-либо, напоминала Медузу. Она не сводила глаз с тарелки, но ничего не ела, порывистыми механическими движениями ковыряя еду вилкой. Мисс Софи поняла, что больше не выдержит, и умоляюще произнесла:

– Медора…

Лицо мисс Браун осталось бесстрастным – глаза опущены, тяжелые черные волосы заслоняют мраморный лоб, густые черные ресницы отбрасывают тень на щеки. Это и впрямь было до высшей степени мучительно. Вдруг мисс Софи потеряла терпение. Ее голос, хоть и негромкий, задрожал от досады:

– Медора, ты заболеешь. Кроме того, Флоренс страшно огорчается, если оставляют недоеденным то, что она приготовила. Подумай о моряках, которые вынуждены везти еду за сотни тысяч миль! Не знаю, что толку, если заморишь себя голодом, но ты меня расстраиваешь, очень расстраиваешь! – Она закрыла глаза, и из-под век показались две яркие слезинки.

Черные ресницы мисс Браун поднялись, обнажив мрачные глаза. Она прошептала:

– Простите… лучше я выйду.

Она отодвинула стул и неспешно вышла из комнаты, словно брела во сне.

Мисс Софи разрыдалась.

Когда добрую старушку успокоили и ленч завершился, мисс Сильвер отправилась наверх. Постучав в дверь мисс Браун, она так быстро вошла, что та и не успела заметить появление гостьи. Мисс Браун удивилась настолько сильно, что ледяное самообладание поколебалось.

Мисс Сильвер неодобрительно кашлянула.

– Я пришла, чтобы немного побеседовать с вами. Может быть, присядем?

Мисс Браун покачала головой.

– Вы детектив. Мне нечего вам сказать.

Мисс Сильвер с сочувствием взглянула на компаньонку.

– Вы очень несчастны…

Мисс Браун быстро отвернулась и подошла к окну. Она стояла там, глядя во двор, но ничего не видя. Ее ослепили слезы. Она не двигалась и не вытирала их. Они напоминали кристаллы, при взгляде сквозь которые окружающий мир утрачивал форму и смысл.

Мисс Сильвер произнесла:

– Будет гораздо удобнее, если вы сядете. Нет ничего страшного в том, что вы плачете. Но давайте все-таки поговорим.

Мисс Браун сделала медленный отрицательный жест. Мисс Сильвер бодро продолжила:

– Рассудим практически. Если что-то случилось, нет смысла задерживаться в прошлом или отвергать требования настоящего. Я вижу, мистер Харш был вашим другом. Но он мертв и его нельзя воскресить. Мистер Мэдок жив – пока. Он жив, но в очень опасном положении. Почему-то вы решили, что он убил мистера Харша. Пожалуйста, объясните, почему вы так считаете.

Не двигаясь, мисс Браун повторила слова, которые уже всем набили оскомину:

– Мне нечего сказать.

Мисс Сильвер вздохнула.

– Боюсь, вы поступаете неразумно. Если мистер Мэдок виновен, ваше молчание не докажет обратного. Против него серьезные улики. Если он невиновен, ему поможет любой факт. Мало кто способен судить о том, как будет лучше для человека, к которому он неравнодушен. Пожалуйста, дайте мне шанс раскрыть правду. Многое в этом деле невозможно объяснить, если исходить из того, что мистер Мэдок виновен. Будьте откровенны со мной, и вы вряд ли пожалеете.

Мисс Браун продолжала рассматривать бесформенный мир сквозь кристалл непролитых слез. Она вновь слабо качнула головой, как бы говоря: «Нет».

Мисс Сильвер сказала негромко и ласково:

– Вы совершаете большую ошибку. Вы не приняли во внимание, что сторона обвинения вызовет вас в качестве свидетельницы, и тогда вы будете вынуждены говорить. Даже если вы готовы отказаться и понести наказание за неуважение к суду, ваше молчание самым ужасным образом отразится на судьбе мистера Мэдока. Адвокат обвинения задаст вопросы, которые, в отсутствие ответов, лишь укрепят подозрения. Вы никоим образом этого не избежите.

Мисс Браун резко повернулась. Слезы, которые ослепляли женщину, текли беспрепятственно, а глаза сверкали. Она произнесла:

– Меня нельзя вызвать в качестве свидетельницы. Я жена мистера Мэдока.

Мисс Сильвер отозвалась:

– Надо же… Пожалуйста, сядьте, прошу вас. Так будет гораздо удобнее нам обеим. Я уже заметила, что, если хотя бы мало-мальски значительный разговор ведется стоя, он непременно тяготеет к излишнему драматизму. Настоятельно прошу, сядьте.

Мисс Браун подошла к креслу и села, вдруг обрадовавшись этой возможности. Избавившись от напряжения, она почувствовала вялость и слабость и поняла, что очень мало ела в последние дни. Мисс Браун откинулась на спинку и закрыла глаза. Она услышала, как мисс Сильвер вышла из комнаты и вскоре вернулась. К губам Медоры поднесли чашку с супом. Когда она выпила, ее ласково и спокойно попросили поесть разогретого мяса и овощей, после чего мисс Браун обнаружила, что гостья дружелюбно смотрит на нее.

– Почему же вы не открыли сержанту Эбботу то, что сейчас сказали мне?

– Не знаю.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Вы поступили не очень благоразумно. Если слишком долго хранить тайну, это войдет в привычку.

– Да, – подтвердила мисс Браун.

– Не расскажете ли, когда и где вы поженились? Нужно заручиться доказательствами, иначе вам не уклониться от вызова в суд.

– Пять лет назад, в Лондоне, семнадцатого июня, брак зарегистрирован в мэрилбоунском бюро. Мы молчали, потому что Эван ждал назначения. Строго говоря, мы не могли позволить себе брак, но очень любили друг друга. Это не касалось никого, кроме нас. Он должен был поддерживать сестру. Я продолжала заниматься своими делами, а он своими. Мы встречались, когда находили время. Иногда проводили вместе выходные… – Мисс Браун бросала короткие разрозненные фразы, ее голос звучал бесстрастно, как будто женщина оглядывалась на пять лет назад и постепенно припоминала. И никто не знал, сколько облегчения дала ей возможность вспоминать и говорить.

Она откинула назад тяжелые волосы и уронила руки на колени.

– Конечно, мы ссорились. Мы не настолько молоды, чтобы жить подобным образом. Люди средних лет мечтают о доме и о родственной душе – о самых естественных вещах, которые для нас были недоступны. Работа, на которую надеялся Эван, досталась другому. Чтобы содержать меня, он должен был перестать содержать сестру, но не мог этого сделать. Ссоры стали серьезнее. У Эвана очень скверный характер, но я бы справилась, если бы мы жили нормальной жизнью. Но у нас не было возможности… и расстались три года назад. Он даже не написал. Потом я услышала, что он получил правительственное назначение. Я подумала – вдруг мы снова встретимся. Но я не могла уехать – не могла себе этого позволить. Потом старая дама, у которой я жила, умерла, завещав мне некоторую сумму, – денег хватило бы, чтобы нас спасти, если бы я получила их раньше. Я задумалась о том, чтобы переехать в Борн. Одна знакомая свела меня с мисс Фелл, и почти год назад я приехала. Сначала я думала, что все будет хорошо. Потом мы опять поссорились. Он начал устраивать сцены из-за мистера Харша… – Она вновь отбросила волосы с лица и с мукой взглянула на мисс Сильвер. – Никакой причины не было, ровным счетом никакой. Мы говорили о музыке, а иногда об Эване, которого оба любили. Но у него такой тяжелый характер. Наверное, он ревновал к нам обоим. Тем вечером он знал, что мистер Харш отправился играть на органе. Эван вышел на улицу, нашел меня и отобрал ключ – именно так, как и сказал мальчик. И я не знаю… не знаю, что случилось потом.

– Значит, нужно выяснить, – бодро и оживленно подытожила мисс Сильвер.

Глава 28

– Кто такой Эзра Пинкотт? – спросила мисс Сильвер со спокойным выжидающим выражением учительницы, которая обращается к классу.

Класс состоял из мисс Фелл, майора Олбени и мисс Дженис Мид. Мисс Браун убедили лечь. Ее отсутствие скорее порадовало собравшихся.

Все трое переспросили:

– Эзра Пинкотт?

– Ну надо же, – сказала мисс Сильвер, – видимо, в Борне огромное количество Пинкоттов.

Ничто в поведении гостьи не выдавало того, что она уже собрала внушительное количество сведений о Пинкоттах в целом и об Эзре в частности.

Мисс Софи перестала разливать чай, хотя и держала чайник на весу.

– О да, – ответила она. – У старого Иеремии Пинкотта родилось восемнадцать детей, в том числе Сюзанна – миссис Буш. И почти у всех огромные семьи. У Сюзанны, правда, всего двое, не считая близнецов, которые умерли в детстве. Иеремия был богатым фермером. Эзра – сын его брата Иезекии, который сбежал из дома и поступил во флот.

– Местный смутьян, – закончил Гарт.

Мисс Сильвер взяла чашку чаю, достала собственный пузырек с сахарином, извлекла одну таблетку и сказала:

– Понятно. Я бы очень хотела с ним побеседовать.

Гарт рассмеялся.

– Тогда лучше я поймаю Эзру завтра, до того как откроются пабы.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Он пьет?

– Сколько влезет. Зачем он вам нужен?

Гарт думал, что сейчас его снисходительно осадят, но «учительница» неожиданно ответила на вопрос:

– Говорят, вчера вечером он хвастал в «Черном быке», будто знает что-то способное его обогатить. Имен он не называл, но у меня сложилось впечатление, что он намекал на гибель мистера Харша. Значит, по-вашему, невозможно, чтобы мы встретились ранее завтрашнего дня?

– Сомневаюсь. Видите ли, он работает у Джайлса, который держит ферму по ту сторону Церковного проулка. Окончив работу, Эзра идет в «Бык» и сидит до закрытия. Раздобыть его для вас я смогу только во время перерыва на обед, если он нужен трезвым.

Мисс Сильвер серьезно взглянула на молодого человека.

– Да, пожалуй. Я бы предпочла увидеть Эзру сегодня, но раз уж ничего не поделаешь… – Она кашлянула и продолжила: – Также я не отказалась бы почерпнуть какую-нибудь информацию о Глэдис Брюер.

Мисс Софи, казалось, была слегка шокирована. Она взяла булочку и произнесла негромко и взволнованно:

– Боюсь, приличной девушкой ее не назовешь. Она работает у Джайлса, и мать почти совсем за ней не следит.

Дженис с умоляющим видом подалась вперед.

– Честно говоря, не думаю, что она такая уж плохая, как говорят. – Она повернулась к мисс Сильвер. – Глэдис из тех смешливых и бойких девушек, которые заставляют о себе говорить. Ей нравятся парни, и ради развлечений она на все пойдет, но Глэдис совсем не плохая.

– Я бы очень хотела ее увидеть, – сказала мисс Сильвер. – Как бы это устроить? Во сколько она освободится – в шесть?

– Думаю, что так.

– Она живет с матерью? Тогда, может быть, прогуляемся в ту сторону и заглянем?

– Да, но… – Дженис помедлила. – Я не хотела бы доставлять Глэдис неприятности.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Есть старая поговорка: «Кто чист, тому бояться нечего».

Гарт Олбени пристально взглянул на нее.

– То есть?

Она улыбнулась.

– У Глэдис не будет неприятностей – по крайней мере, со стороны закона, – если она его не нарушала. Я ни на минуту не сомневаюсь, что она ничего такого не делала, но если она была на кладбище вечером во вторник, то могла что-нибудь видеть или слышать. Я бы хотела это выяснить.

Дженис, по-прежнему с сомнением в голосе, произнесла:

– Я отведу вас к миссис Брюер. Я ее хорошо знаю.

В шесть часов мисс Сильвер и Дженис свернули с главной улицы в узкий проулок, где плесневело с полдесятка старых домиков – из тех, что называют живописными, – с черепичными крышами и крохотными окошками. Домик миссис Брюер был самым маленьким и самым ветхим. В саду росли подсолнухи и алтей, торчало несколько ободранных кустов крыжовника и смородины. Порог недавно побелили.

Когда миссис Брюер отворила дверь, мисс Сильвер подумала, что хозяйка похожа на свой дом – потрепанная и как будто согнувшаяся под бременем лет. Ей недоставало большинства передних зубов – покорный мистер Брюер вышиб их, находясь «под воздействием». Миссис Брюер изливала душу Дженис, когда приходила на поденную работу в Прайерз-Энд. Казалось, она испытывала нечто вроде угрюмой гордости перед удалью супруга. «Он всегда был душой компании, и совсем смирный, пока не напьется. Глэдис прямо вылитый папаша, только с ней намаешься, сами понимаете, мисс».

Миссис Брюер пригласила гостей внутрь. Входная дверь открывалась в безупречно чистую кухоньку. Мисс Сильвер увидела старые неровные каменные плиты пола и древние просевшие балки над самой головой. В углу узкая лестница, похожая на трап, вела в спальню. Не считая пристройки позади дома, для хранения топлива и овощей, комнат было только две. Когда строились эти домики, никому и в голову не пришло подумать о ванной и канализации. Незыблемая мудрость предков гласила: что годилось в прошлом, сгодится и в настоящем.

Миссис Брюер придвинула два стула и предложила гостям садиться.

– Я нужна в Прайерз-Энд, мисс? Если что-нибудь сверх обычного, я буду только рада…

Но пока она говорила, женщину вдруг охватил дикий страх, что мисс Мэдок, возможно, больше не нуждается в ее услугах, а значит, у нее два дня не будет никакой работы, разве что идти к мисс Донкастер, которая вечно стоит над душой, разъясняя, что делать и чего не делать, так что совсем запутаешься. А все потому, что она бьет посуду. В последний раз это была фарфоровая чашка с синим ободком и букетиками цветов, и мисс Донкастер страшно расстроилась.

Но мисс Дженис ничего подобного не сказала:

– Мисс Сильвер гостит у мисс Софи, и я показывала ей деревню. Она предположила, что ваш домик, наверное, очень старый.

Миссис Брюер испытала явное облегчение.

– Здесь жил дедушка мистера Брюера, – сказала она, как будто не в силах представить более отдаленное прошлое, и повернулась к Дженис. – Ох, мисс, какой ужас насчет мистера Мэдока! Я глаз не сомкнула, с тех пор как узнала. Он же не виноват, мисс!

Дженис ответила:

– Мы и не думаем, что виноват.

Тут дверь с шумом распахнулась и в комнату влетела Глэдис Брюер – рослая пухлая девица с румяными щеками и густой копной каштановых волос, высоко поднятых спереди и свисающих сзади. У нее были ярко-синие глаза и отличные зубы, она прямо-таки лучилась здоровьем и весельем.

Она крикнула: «Привет, ма», – заметила гостей и засмеялась – тоже в полный голос.

– Здравствуйте, мисс Дженис.

Глэдис снова хихикнула.

Мисс Сильвер поинтересовалась:

– Как поживаете? – и продолжила разговор с миссис Брюер о домике.

– Такой живописный… но, к сожалению, очень неудобный.

Глэдис опять разразилась громким смехом.

– Да уж, особенно если ударяешься головой всякий раз, когда идешь наверх. Ладно, ма, я сбегаю переоденусь. Я иду гулять, когда вернусь, не знаю. Мы едем в Марбери, смотреть кино.

Мисс Сильвер обратилась к девушке.

– Наверное, вам в Борне довольно-таки тоскливо живется. А чем вы занимаетесь по вечерам, когда не ходите в кино?

Глэдис захихикала вдвое громче прежнего.

– Ну а чем занимается девушка, если повезет?

Мисс Сильвер приветливо улыбнулась.

– Я так понимаю, у вас есть кавалер и, наверное, не один – как это прекрасно в молодости. Люди остепеняются, лишь когда делаются старше… и, наверное, в Борне много ребят вашего возраста, с которыми можно провести время?

Миссис Брюер как будто не знала, куда девать руки.

– Ох, мисс, в том, что касается парней, ее и учить не нужно.

Глэдис, казалось, приняла слова матери как комплимент.

– Да ладно, ма.

Мисс Сильвер продолжала благосклонно улыбаться.

– Боюсь, вы избаловали девочку, миссис Брюер.

Глэдис пришла в превосходное настроение. Она чувствовала себя центром внимания и была весьма польщена. Она решила, что мисс Сильвер очень милая старушка. Большинство старых дам требуют, чтобы девушки вели себя как монашки. Взять хоть мисс Донкастер. Как заладит: «А твоя мать знает, где ты, Глэдис?» Сразу понятно, что мисс Донкастер в жизни ни с кем не гуляла, – вид такой, как будто ее с детства поили уксусом и она до сих пор не отплевалась.

В мысли Глэдис ворвался голос мисс Сильвер. Он звучал негромко, но тем не менее требовал внимания.

– Когда ты была на кладбище во вторник, Глэдис…

– Кто сказал, что я там была?

Глэдис ответила немедленно, что выказывало изрядный опыт.

– Ничего страшного, даже если и была, честное слово. Ты ведь не из таких, правда? Просто ты иногда ходишь туда с приятелями, если погода хорошая, правда? Наверняка на церковном дворе есть местечки, где можно посидеть и поболтать.

Глэдис хихикнула.

– Я думаю, что ты все-таки была там во вторник вечером. Так?

Миссис Брюер заломила руки.

– Нет-нет, мисс… она ни за что туда не пойдет, она хорошая девочка.

– Не сомневаюсь, – ответила мисс Сильвер. – Я уверена, что ничего дурного они не затевали. Скажи, Глэдис… ты была на кладбище или нет?

Синие глаза встретили взгляд мисс Сильвер, и девушка поняла, что не в силах отвернуться. Она вновь почувствовала себя маленькой девочкой, которую поставили перед классом, и молчать никак нельзя, как бы тебе ни хотелось и о чем бы ни спросили.

– А если и была? – наполовину с вызовом, наполовину со страхом откликнулась она.

Мисс Сильвер спокойно произнесла:

– Тогда, дорогая моя, я попрошу рассказать, что ты видела и слышала.

– Ничего я не слышала.

– Но ты что-то видела, не так ли?

– Кто сказал, что видела? Нечего там было видеть.

Улыбка мисс Сильвер пропала, взгляд стал серьезным и твердым.

– Ты когда-нибудь складывала головоломки, Глэдис?

Девушка дернула плечом. Она стояла у лестницы, держась за старый столб, темный и гладкий.

– Конечно, складывала! Моя тетя на них прямо помешана.

– Значит, ты знаешь, как из маленьких кусочков получается картинка. Бывают фрагменты, которые на первый взгляд совсем не важны, но если положить их в нужное место, тут же видишь, что делать дальше.

Глэдис уставилась на собеседницу и вдруг просияла.

– Мы собирали как раз такую штуку, когда я в последний раз у нее гостила. Маленький красный квадратик… и стоило его пристроить, как сразу стало понятно!

Мисс Сильвер склонила голову набок.

– Отлично сказано. Так вот, то, что ты видела на церковном дворе во вторник, – своего рода кусочек головоломки. Возможно, очень маленький кусочек, и ты, наверное, думаешь, что он не имеет никакого значения, но не исключено, что именно этого фрагмента недостает для спасения чьей-то жизни. Как ты будешь себя чувствовать, если невиновного человека повесят, потому что ты предпочла промолчать?

Глэдис смотрела на мисс Сильвер во все глаза.

– В кино ты видела картины, в которых ни в чем неповинные люди попадают под подозрение. Как ты отнеслась бы к героине, которая промолчала, в то время как могла спасти подозреваемого?

Девушка переступила с ноги на ногу.

– Да там ничего такого не было…

– Возможно, ты просто не поняла.

– Точно не было. Ничего не было. Это все ма. Как будто она никогда с парнями не гуляла.

– Глэд!.. – воскликнула миссис Брюер.

Глэдис выпустила столб и уселась на третью ступеньку.

– Ладно, ладно, но там правда не было ничего такого, из-за чего стоило бы поднимать шум. – Она сердито взглянула на мать. – Я зашла к миссис Боулби, как и собиралась, и мы немножко послушали радио, а потом пошли с Сэмом гулять.

– Ох, Глэд…

– Прекрати, ма. Нельзя же девушке все время сидеть дома, да и парню тоже. Что толку твердить: «Ох, Глэд!»? Была такая чудная ночь, вот мы и пошли гулять. А когда возвращались, то немножко посидели на церковном дворе, но никого не видели, кроме мистера Буша, только он нас не заметил. Обычно он караулит, а в этот раз торопился и быстро ушел. Ну и из-за чего тут шуметь?

Дженис до сих пор сидела неподвижно, но тут заерзала. Буш. Ну конечно, Буш совершал свой обычный обход во вторник вечером. Почему она раньше не подумала? Да и никто не подумал. Буш, обходивший дозором церковный двор в десять часов вечера, был такой же частью повседневной деревенской жизни, как восход и закат. Разумеется, местные не обращали внимания. Мисс Сильвер сказала:

– Значит, вы видели мистера Буша. Что он делал?

Глэдис уставилась на нее.

– Обходил двор.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Да-да. Но чем конкретно он занимался, когда вы его заметили?

– Выходил из церкви.

Дженис почувствовала, что задыхается. Воздуха не хватало. Она сделала быстрый неглубокий вдох. Ровный голос мисс Сильвер звучал как прежде:

– Так. Если не ошибаюсь, светила яркая луна?

– Да, очень яркая.

– Где именно вы сидели с вашим приятелем?

Глэдис хихикнула.

– Прямо под стеной, где дом священника. Там нависает дерево. Мы сидели на могиле мистера Донкастера. На ней удобный плоский камень.

– Значит, вы отчетливо видели дверь церкви, но мистер Буш не мог заметить вас?

– Да.

– Мистер Буш вышел из церкви?

– Да. Вышел, запер дверь и быстро ушел. Не стал бродить вокруг, как обычно.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Сколько было времени?

– Не знаю.

– Но церковные часы ведь отбивают время. Они, случайно, не били, пока вы сидели на кладбище?

Глэдис кивнула.

– Точно. Они пробили десять.

– До того как мистер Буш вышел или после?

– После.

– Спустя сколько времени?

– Минуту или две. Он вышел из церкви, и тут же часы стали бить.

– Если не ошибаюсь, в кладбищенской стене три калитки – одна выходит на луг, другая в Церковный проулок, третья на главную улицу. Каким путем пошел мистер Буш?

– Прямо на улицу, он всегда так ходит домой.

Глэдис встала.

– Я опоздаю в кино. Пойду переоденусь.

Мисс Сильвер тоже поднялась.

– Секунду, Глэдис. Где вы гуляли?

– Просто вокруг луга.

– И сколько вы просидели на церковном дворе, пока не увидели мистера Буша?

– Не знаю… минут пять.

– Вы слышали выстрел, когда гуляли?

– Не знаю. Мистер Джайлс палит по лисицам, так что мы часто слышим выстрелы… я не обратила внимания.

Она поднялась на две ступеньки и обернулась.

– Я же сказала, ничего такого не было. И я не хочу опоздать в кино.

Глэдис хихикнула, вновь придя в хорошее расположение духа.

– Сэму, конечно, не вредно подождать, но мне-то зачем пропускать картину.

Глава 29

Следующим утром Гарт Олбени постучал к мисс Сильвер прежде, чем она успела одеться. Она отворила в теплом красном фланелевом халате, отделанном кружевом ручной вязки. Волосы у нее лежали безупречно, несмотря на отсутствие сеточки. Гарт скользнул в комнату, закрыл за собой дверь и сказал:

– Эзру Пинкотта нашли мертвым. Новость принес мальчишка-молочник – а мне только что сказала Мейбл. Я подумал, что надо сразу вас предупредить.

– Да-да, вы правы… – Несколько секунд мисс Сильвер стояла неподвижно. – Я не зря тревожилась. Я ведь попросила полицейских обеспечить ему защиту.

– Что ж, – сказал Гарт, – во всяком случае, никто не сможет сказать, будто это сделал Мэдок.

Мисс Сильвер рассеянно ответила:

– Да… Пожалуйста, расскажите все, что вам известно.

– Лично я не видел мальчишку. Ему лет шестнадцать – Томми Пинкотт, двоюродный брат Эзры, смышленый парень. По словам Мейбл, он сказал, что Эзра лежал ничком в ручье неподалеку от крайнего дома. Там не глубоко, не больше фута, но если он пьяный свалился в воду, этого вполне хватило бы, чтобы утонуть.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Думаете, произошел несчастный случай?

Гарт напрямик ответил:

– Нет, не думаю. Пьяный или трезвый, Эзра всегда добирался до дома. Он слишком хорошо знал дорогу, чтобы утонуть, отклонившись на четверть мили от привычного маршрута. Думаю, кто-то прикончил беднягу и понадеялся, что это примут за несчастный случай. Если Эзра действительно пытался кого-то шантажировать, вот и мотив.

Женщина согласно кивнула и добавила:

– Мне нужно одеться. Инспектор Лэм должен узнать обо всем как можно скорее. Он немедленно придет.

Но лишь в половине четвертого инспектор и сержант Эббот позвонили в колокольчик у двери. Мисс Сильвер приняла их в кабинете. Даже в подобную минуту она не могла обойтись без традиционных изъявлений дружбы. Она каждому с улыбкой пожала руку и поименно осведомилась о трех дочерях Лэма – гордости его сердца.

– Ту, что служит в техническом департамента, повысили? Просто замечательно. Такая симпатичная молодая особа – я помню, вы показывали фотографию. Лили, отличное имя, очень подходит для красивой девушки. А Вайолет, если не ошибаюсь, при ВМС? Она обручена с моряком? Надо же, как интересно. А ваша младшая дочь – Миртл, кажется, – во вспомогательной службе авиации? Очень важное занятие. Не сомневаюсь, она работает с удовольствием. Надеюсь, миссис Лэм здорова и не слишком скучает по дочерям.

Фрэнк Эббот удержался от улыбки. Некогда он подозревал, что мисс Сильвер любезничает из вежливости, но она была так же серьезна, как и старый Лэм. Она действительно хотела знать, как дела у его дочерей и здорова ли супруга. Эббот воспользовался возможностью, чтобы поточить карандаш, в ожидании, пока оба отвлекутся от домашних дел.

Первым это сделал Лэм.

– Ну давайте займемся делами. Я слышал, вы хотели увидеть мистера Мэдока.

– И весьма, если вы будете так любезны дать мне эту возможность.

Он кивнул.

– Завтра в одиннадцать часов. Он в тюрьме в Марбери – наверное, вы знаете. Не так уж много осталось, чего вы не знаете… Раз уж вы здесь, посмотрим, не разговорится ли он. Не о преступлении, разумеется, не стоит об этом теперь, когда он обвинен. Военное министерство не дает нам покоя насчет изобретения мистера Харша, которым они так интересовались. Харш написал завещание, оставив все Мэдоку, в том числе заметки об опытах и свое изобретение, что бы он там ни придумал. Они утверждают, что Харш практически закончил, и им очень нужна эта штука. Мэдок не соглашается, потому что он пацифист. В министерстве не знают, сумеют ли они добиться аннулирования завещания, а тем временем просто с ума сходят из-за бумаг Харша, которые, разумеется, нельзя бросить просто так, если Харш погиб из-за них. Учтите, я ничего не утверждаю. Раньше обвинение выдвигали против Мэдока и мотивом называли ревность, но сэр Джордж Рэндал настаивает, что убийство – дело рук вражеского агента, и из-за проклятых бумаг он как на иголках. Мэдок не соглашается: твердит, что документы завещаны ему и что он сам будет ими заниматься.

– Так я поняла и со слов майора Олбени.

– Значит, попытайтесь выяснить у Мэдока, что он сделал с бумагами. Между нами говоря, мы отрядили двух человек из специальной службы проверить, не было ли, «случайно», ограбления в Прайерз-Энд.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Вы только что сказали, что раньше обвинение выдвигали против мистера Мэдока. Вы намеренно употребили прошедшее время?

Лэм уселся в старое кресло священника, которое в самый раз подходило для человека его роста и веса, и с некоторым колебанием взглянул на мисс Сильвер, которая деловито вязала зеленый носок для сына своей кузины Элен Браунли, ныне солдата Королевского восточнокентского полка. Законченная пара, предназначенная для родственника из военно-воздушных сил, лежала в левом верхнем ящике комода гостевой спальни мисс Фелл в ожидании адреса, который мисс Сильвер попросила племянницу Этель прислать как можно скорее. Спицы щелкали, крутился клубок зеленой шерсти. Мисс Сильвер встретила сомневающийся взгляд Лэма любезной упрекающей улыбкой.

Лэм прочистил горло.

– Смерть этого человека, Эзры Пинкотта… несомненно, усложняет дело. Я расскажу, что нам известно. Если вы и понимаете, каким образом все складывается, то я – нет.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Иными словами, инспектор, она не вписывается в обвинение, выдвинутое против Мэдока?

Фрэнк Эббот, сидя за столом с записной книжкой наготове, немедленно оперся о локоть и заслонил ладонью рот. Заручившись прикрытием, он позволил себе благодарно улыбнуться. Лэм невозмутимо продолжил:

– Я никоим образом этого не утверждаю. Я излагаю факты.

– «Сомненье в малом – значит, веры нет. Пусть трещинка не толще, чем струна, но все ж мешает музыке она, и вскоре песни пропадет и след», – бодро произнесла мисс Сильвер, затем кашлянула и добавила: – Великий лорд Теннисон – и как справедливо!

Сержант Эббот благоговейно наслаждался. Инспектор ответил именно так, как он и надеялся.

– А, стихи – ну, в них я не особенно разбираюсь. И, честно говоря, на мой вкус, это все равно что выбросить яблоко только потому, что на нем пятнышко.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Какое отличное сравнение. Но, боюсь, я вас перебила. Вы собирались рассказать про Эзру Пинкотта. Пожалуйста, продолжайте.

– Полицейский врач произвел вскрытие. Эзра умер от утопления.

Мисс Сильвер вязала.

– А я думаю, здесь кроется нечто большее.

Лэм фыркнул.

– Эзра лежал вниз лицом в ручье глубиной в фут. Он утонул. Что еще вы хотите?

– Ужасная смерть. Но все не так просто, иначе вы бы не волновались.

Лэм поерзал в кресле.

– Ну, если желаете знать, у Эзры нашли синяк за ухом. Вряд ли он заработал его, свалившись носом в ручей.

– Вот как, – отозвалась мисс Сильвер.

– Он упал в воду живым, но сначала получил удар по голове. И он изрядно накачался – в том числе выпил бренди, которое уж точно раздобыл не в «Быке». Там он пил пиво. По словам местных, Эзре нужно было принять немало, чтобы опьянеть. Типичный хронический пьяница. Но никто не помнит, чтобы он, пьяный, не добрался домой или где-то заплутал. И Эзра не пил бренди в «Быке».

– Где же он его достал?

– Хотел бы я знать. И вот что. Вчера вы прислали записку и предупредили, что он хвастал, будто располагает какими-то ценными сведениями. Вы просили за ним присмотреть. Жаль, я не принял ваши слова всерьез и не приставил к Эзре человека. Я не думал, что дело настолько спешное. С утра я ждал Эббота и всё отложил до тех пор. Несомненно, я совершил ошибку, но что толку плакать над пролитым молоком. Эзра погиб, и я намерен выяснить, каким образом, даже если в результате развалится обвинение против Мэдока.

Мисс Сильвер одобрительно взглянула на собеседника.

– Другого я и не ожидала, инспектор.

Он ворчливо ответил:

– Похоже, Эзра хотел кого-то пошантажировать. Я побеседовал с хозяином «Быка». Тот говорит, Эзра всегда распускал язык после нескольких кружечек, но в тот вечер разболтался больше обычного. Я спросил, не упоминалось ли имя мистера Харша, и он ответил утвердительно. Эзра помянул мистера Харша и намекнул, что кое-что знает и мог бы разбогатеть, если только кое-кто сообразит, с какой стороны у бутерброда масло. Хозяин сказал, что не принял слов пьянчужки всерьез. Но вот в чем загвоздка – Эзра хвастал тем, что знал, после чего кто-то налил ему бренди, потом ударил, и тот утонул в луже. Непонятно, каким образом он туда попал, но, возможно, его принесли. Эзру нашли не там, где он обычно ходил домой. Есть и еще кое-что – может, пустяк, а может, и нет. У меня не было времени поразмыслить. Сейчас Фрэнк вам расскажет, это он разведал.

Эббот отвел руку от лица и сел прямо.

– Я просто посмотрел на сапоги Эзры. На подошвах кое-где прилип сухой гравий.

Мисс Сильвер с интересом взглянула на молодого человека.

– Ну надо же!

Небезосновательно сочтя это данью уважения, Эббот продолжил:

– Сами знаете, какая грязная в деревне улица. Даже в теплую сухую погоду там сыро, а между «Быком» и тем местом, где нашли Эзру, – ложбина, в которой настоящее болото. Гравий лежит только на подъездных дорожках у домов, стоящих вокруг луга, и на церковном дворе. Если бы Эзра притащил на сапогах гравий издалека, он не остался бы сухим и чистым к тому времени, когда тот добрался до ручья, где утонул – если он действительно туда пошел.

– Очень интересно, – заметила мисс Сильвер.

– Сапоги были грязные, поэтому гравий и прилип. Но, прилипнув, он остался чистым, как будто Эзра никуда больше не ходил и уж тем более не лазил в ту трясину, где его нашли. Я так думаю, ему дали бренди и оглушили, после чего бросили в воду, возможно отвезя к ручью на тачке или тележке. К сожалению, вокруг так натоптано, что ничего не поймешь. Наверное, вся деревня там побывала, чтобы посмотреть. И в любом случае по этой дороге ездит деревенский транспорт, поэтому невозможно выделить один какой-то след.

– Церковный двор… – медленно повторила мисс Сильвер. – Очень интересно. Да, конечно, на кладбище есть гравийные дорожки. Кстати, я вспомнила, что хотела поделиться с вами кое-какими сведениями. Придется немного отвлечься от темы разговора. Но это так важно, что я должна рассказать не откладывая. Боюсь, вы не сможете вызвать мисс Браун в качестве свидетельницы, как бы ни повернулось дело против мистера Мэдока.

Лэм уставился на нее.

– Почему?

Спицы щелкали, носок крутился.

– Она сообщила, что вышла замуж за мистера Мэдока семнадцатого июня, пять лет назад. Брак заключен в регистрационном бюро в Мэрилбоуне.

– Черт возьми! – выпалил Фрэнк Эббот.

Инспектор густо побагровел и раздраженно произнес:

– Ну, это просто невероятно!

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я решила, что нужно немедленно поставить вас в известность. Но давайте вернемся к Эзре Пинкотту. Хоть и без намерения связать то, что я вам сейчас расскажу, со смертью Эзры, я тем не менее чувствую, что обнаружила нечто важное – особенно в свете того факта, что дорожки на кладбище посыпаны гравием. Я нашла свидетельницу, молодую девушку по имени Глэдис Брюер, которая в день смерти мистера Харша находилась на кладбище примерно в десять часов в обществе парня по имени Сэм Боулби. Его я не допрашивала, но, по словам Глэдис, они оба видели, как Буш, церковный сторож, вышел из церкви около десяти.

У инспектора глаза полезли на лоб.

– Они видели, как он выходил?!

Мисс Сильвер кивнула.

– Глэдис говорит – Буш вышел, запер за собой дверь и поспешно обошел церковь вокруг, направляясь к калитке, которая выходит на деревенскую улицу.

– Мисс Сильвер!

Она вновь склонила голову набок.

– Да, я понимаю. Это существенно меняет дело, не так ли?

– Буш вышел из церкви около десяти?

– За несколько минут. Прибавьте время на то, чтобы запереть дверь, обойти церковь и удалиться до того, как часы начали бить. Глэдис и ее приятель сидели на могиле мистера Донкастера, прямо под стеной домика священника. То есть напротив боковой двери церкви, ярко освещенной луной. Они все прекрасно видели, а сами были скрыты ветвями бука, которые свешивались через стену.

Лэм подался вперед своим массивным телом, по-бычьи выпучив глаза.

– Думаете, этой девушке можно доверять? Она нас не обманывает, не мстит Бушу? Если Глэдис ничего не стоило прийти ночью на кладбище с кавалером, то, наверное, она из тех, кто за словом в карман не полезет.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я так не думаю. Я считаю, она сказала правду. Я подошла к главному вопросу косвенным образом и узнала некие факты, лишь когда потребовала подробного рассказа о том, что Глэдис видела вечером во вторник. Ей не терпелось отправиться в кино с Сэмом Боулби, и, судя по всему, она так и не поняла, что рассказала нечто важное. В конце она заявила: «Я же сказала, что ничего такого не было», – и ушла, ни о чем не думая, кроме своего приятеля и фильма, который они собирались смотреть.

Лэм сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Ладно, поверю на слово. Но какая же неразбериха. Буш выходит из церкви около десяти. Значит, он был внутри вскоре после того, как раздался выстрел. Если у него нет алиби, трудно будет доказать, что стрелял не он сам. Видели, как он вышел. Если не видели, как зашел… хм. И вот еще. Если девушка сказала правду и видела, как Буш запирал дверь, то вопрос насчет ключа отпадает – не докажешь, что дверь была заперта, прежде чем ее запер Буш. То, что Мэдок раздобыл ключ, оказывается, не так уж важно.

Мисс Сильвер подтвердила:

– Вот именно. Версия о самоубийстве мистера Харша основывалась на том, что труп нашли за запертой дверью с ключом в кармане. Обвинение против мистера Мэдока выдвинули, зная, что он забрал у мисс Браун ключ после сцены ревности – за четверть часа до того, как прозвучал выстрел. Но теперь получается, что дверь, за которой обнаружили тело мистера Харша, была заперта не его ключом и не ключом, который находился у мистера Мэдока, а ключом Буша. По-моему, подозрения должны ослабеть. Если принять во внимание тот факт, что вчера ночью убили Эзру Пинкотта, то обвинение окончательно рушится, поскольку мистер Мэдок уж точно в этом не виноват.

Мистер Лэм поднялся со словами:

– Так, я не стану говорить ни «да», ни «нет». Но Бушу придется объясниться. Мы встретимся с ним и расспросим.

На полпути к двери он обернулся.

– Я так понимаю, вы не можете назвать нам мотив? Респектабельные церковные привратники не каждый божий день убивают органистов. Нужен мотив. Присяжные отличаются странной щепетильностью…

Мисс Сильвер подобралась. Это было едва заметное движение, но оно, несомненно, дало понять сержанту Эбботу, если и не Лэму, что инспектор позволил вполне естественной досаде взять верх над вежливостью, с которой надлежит обращаться с дамой. С легким холодком в голосе мисс Сильвер произнесла:

– Есть возможный мотив, с которым я считаю себя обязанной вас ознакомить. Буш, хотя и родился в Британии, по происхождению немец. Его родители поселились здесь. Свою фамилию – Бош – они сменили во время предыдущей войны. Мисс Фелл говорит, некоторое время назад Фредериком Бушем, которому тогда было семнадцать, заинтересовались вражеские агенты, которые убеждали юношу снабжать их информацией. Тогда он служил младшим лакеем в доме, где за обеденным столом велись разговоры, представлявшие серьезный интерес. Поспешу добавить, что он немедленно отказался и ознакомил отчима мисс Фелл, тогдашнего борнского священника, со всеми подробностями.

Лэм выпятил губы и свистнул.

– Ого.

Порывистым движением он вновь повернулся к двери.

– Идем, Фрэнк. Идем, пока мисс Сильвер не сказала еще что-нибудь. На сегодня нам уже хватит работы.

Глава 30

Пока шел этот разговор, мисс Софи погрузилась в легкий освежающий сон в гостиной. Хотя она и не признавалась, что дремлет днем, и ни за что на свете не согласилась бы прилечь, тетушка не возражала против того, чтобы поставить ноги на скамеечку или откинуться на многочисленные уютные подушки и закрыть глаза. Гарт Олбени, сидевший с одной стороны, и Дженис, с другой, поняли, что тетя Софи не обращает на них внимания. Густые белые локоны красиво покоились на синей шелковой подушке, ровное дыхание беззвучно вырывалось меж слегка приоткрытых губ, пухлые руки лежали на обтянутых фиолетовым подолом коленях. Гарт и Дженис могли говорить о чем угодно.

Дженис была бы рада оказаться в любом другом месте. Или нет? Девушка не знала. Со времен той воскресной прогулки она сама не понимала, чего хочет. Глубоко в потайном уголке души что-то плакало и не принимало никаких утешений. Потому что Гарт собирался за ней поухаживать, а она отказалась, и теперь не о чем будет даже вспомнить. Он уедет, и, вероятно, пройдет много лет, прежде чем вернется. А вдруг он уедет за море и погибнет, а ей даже нечего будет вспомнить. Может быть, он сказал бы: «Я люблю тебя», – и уж точно поцеловал бы. Даже если бы это ничего не значило для Гарта, Дженис хранила бы драгоценное воспоминание, пока он в отъезде. Но она предпочла быть гордой – и теперь сознавала, что гордость плохой утешитель.

Она посмотрела на Гарта через пухлое плечо мисс Софи, туго обтянутое сливовым кашемиром, и подумала, что он невероятно красив. Линия волос, очертания губ и подбородка, лучики в уголках глаз, когда он улыбался…

Они виднелись и теперь. Смеясь, Гарт сказал:

– Классическая фарсовая ситуация. Дуэнья заснула. Что будем делать?

Сердце у Дженис слегка дрогнуло, на губах задрожала улыбка.

– Ш-ш!

Гарт снова засмеялся.

– Ну нет. Моя ремарка гласит: «Пересекает комнату».

Поднявшись, он обогнул кушетку и устроился на подлокотнике кресла Дженис.

– Не беспокойся, тетушка не проснется. Крепкий сон – наша фамильная черта. Если я усну, из пушки не разбудишь.

– Но вы ведь не кровные родственники… нельзя унаследовать какую-либо черту от падчерицы твоего дедушки.

Его рука лениво скользнула по спинке кресла.

– Я и не говорю, что она наследственная. Бывают же приобретенные свойства. В любом случае она проспит самое малое полчаса. Если впустую потратим время, потом пожалеем. Я так понимаю, ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Гарт увидел, как щеки Дженис вспыхнули и тут же побледнели. Она была так бледна, что Гарт испугался. Бесцветные губы шевельнулись, произнеся: «Хочу». Но вместо этого он положил руку Дженис на плечо.

– Что случилось?

– Ничего.

Гарт слегка встряхнул ее.

– Дитя мое, началось как фарс, а сейчас ты разыгрываешь трагедию. «Руки прочь, мерзавец, я выпила яд». В чем дело?

– Не мой жанр.

Он посмотрел на Дженис смеющимися глазами.

– Не то чтобы я твердо настроен играть фарс. Давай разыграем сцену из классической комедии – торжественное предложение. Я сын богатых, но честных родителей. Я знаю о тебе все, а ты обо мне, – в любом случае больше, чем какая-либо другая девушка. Жизнь для нас в высшей степени полна неопределенности. Как кто-то сказал, «спешите розы рвать, покуда есть они». Что думаешь?

Дженис заставила себя улыбнуться.

– Я не знаю своих реплик, Гарт.

Рука молодого человека прокралась издали, взяла Дженис за локоть и слегка развернула.

– Всегда есть суфлер. Если пьеса самая современная, надо небрежно ответить: «Ну ладно, я не против», – но если мы играем романтическое произведение, скажи: «О, Гарт, это так неожиданно!»

Дженис продолжала улыбаться.

– Да уж…

– Не сомневаюсь. Забавно все складывается. Ты мне всегда нравилась. Ты была такая необычная девочка, я очень к тебе привязался. Потом я уехал и совсем тебя забыл, а когда мы увиделись на дознании, то как будто я никуда и не уезжал. Трудно объяснить, но стало приятно – необыкновенно приятно. Я… Джен, я правда пытаюсь сказать кое-что важное.

– Да…

– Как будто ты была частью меня – частью того, прежнего, мальчика. Ты никогда не сумеешь полностью оторваться от прошлого – ты действительно его часть. Я понял это, когда вернулся, и теперь то и дело убеждаюсь, что ты по-прежнему часть моей души. И корни уходят невероятно глубоко. Если ничего не изменилось за столько лет, не думаешь ли ты, что скорее всего так будет и дальше? Знаешь, когда ты сказала, что не хочешь моих ухаживаний, потому что они несерьезные… я задумался. И вот о чем. У нас ведь было что-то настоящее, оно здесь, и никуда не денется, оно такое же неподдельное, как свадебный пирог, но почему бы не украсить его заодно миндалем и сахарной глазурью?

На сей раз Дженис не ответила, в ярких глазах отразился испуг. Гарт обвил шею девушки, заставив слегка запрокинуть голову.

– Ты меня ненавидишь?

– Не сказать, что до глубины души.

– Уже что-то. Я тебе нравлюсь?

– Иногда.

– Страстное создание! Ты хотя бы немножко меня любишь?

– Нет.

– Уверена?

Испуг покинул глаза Дженис. В них мелькнула искра, и они засветились ярче прежнего.

– А я от тебя еще этого не слышала. Ты любишь меня?

– Да, Джен, очень.

Она серьезно повторила:

– Да, очень.

И тут мисс Софи приоткрыла глаз. Сонному взгляду открылось приятное зрелище двух молодых людей, которые сидели обнявшись. Глаз вновь закрылся. Мисс Софи была не из тех, кто портит удовольствие другим. Только когда нежное бормотание стало достаточно отчетливым, чтобы вселить в нее ощущение, что она подслушивает, тетя Софи с сожалением зашевелилась на подушках, демонстративно зевнула и села. Объятия, увы, прервались. Душка Дженис залилась румянцем, который ей весьма шел. Душка Гарт тоже слегка покраснел. Мисс Софи лучезарно улыбнулась.

– Милые мои, как прекрасно.

У Гарта хватило смелости спросить:

– Что именно, тетя Софи?

Мисс Софи пригладила седые кудряшки.

– Кажется, я немного вздремнула, – сказала она и вновь просияла. – Очень, очень приятно. Мне приснился отличный сон… если это был сон.

Прежде чем она успела выслушать ответ, в комнату вошел главный инспектор Лэм – солидно, но в то же время поспешно.

– Прошу прощения, мисс Фелл.

Он закрыл за собой дверь.

– Я думаю, вам известно почти все, что творится в деревне. Не могли бы вы сказать, кто держит дома бренди?

– Бренди? – переспросила мисс Софи с удивлением. – Кажется, у нас есть…

Лэм взглянул на остальных.

Дженис быстро сказала:

– У миссис Буш… у ее тети спазмы. Она живет с ними… бедняжка совсем не встает. Они держат бренди на случай, если…

– Кто-то заболел? – с тревогой спросила мисс Софи.

Лэм с сердитым видом фыркнул и раздраженно ответил:

– Не заболел, а помер, – и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

– И зачем ему понадобился бренди? – поинтересовалась она.

Глава 31

Фредерик Буш стоял, глядя с высоты своего роста на двух лондонских полицейских, которые вызвали его для разговора. Когда церковному сторожу предложили стул, он сел, держась все так же прямо, с неизменным выражением величавой меланхолии. В руке, лежащей на правом колене, он сжимал снятую кепку.

Лэм внимательно взглянул на него и сказал:

– Спасибо, что пришли, мистер Буш. Мы собираем информацию о событиях вечера вторника, и я подумал: возможно, вы сумеете нам помочь.

Он потянулся с бумагой через стол.

– Вот запись показаний, которые вы дали на дознании. Пожалуйста, просмотрите их и скажите, все ли правильно.

Буш взял бумагу и пристроил на левом колене. Затем положил кепку на пол, извлек из внутреннего кармана кожаный очечник, раскрыл и надел очки – весьма неторопливо. Он неспешно прочел показания и положил обратно на стол.

Лэм наблюдал за ним.

– Все правильно?

Буш снял очки и, убрав очечник в карман, произнес:

– Да.

Сержант Эббот, записав это единственное слово, мысленно отметил, что разговор сильно смахивает на замедленное кино, поэтому стенография в данном случае – пустая трата сил.

– Вы ничего не хотите добавить к своим показаниям? – продолжил Лэм.

Буш не спеша ответил:

– Нет.

– Вы уверены?

– Да.

– Мистер Буш, вы имеете обыкновение каждый вечер обходить церковь и кладбище, не так ли?

Так же неторопливо, но без особых колебаний, Буш снова сказал:

– Да.

– В котором часу?

Фрэнк Эббот подумал: «Наконец-то я услышу что-то кроме “да”. А то мне уже надоело писать одно и то же».

Ответ прозвучал тем же тоном, что и предыдущие:

– В десять часов.

– Вы обходили церковь во вторник вечером?

– Да.

– Почему вы умолчали об этом на дознании?

– Меня не спрашивали.

– Вам не пришло в голову сделать самостоятельное заявление?

– Нет.

– Вы отвечали, только когда вас спрашивали. То есть, если бы коронер спросил, вы сказали бы, что обходили церковь?

– Да.

Фрэнк горестно подумал: «Снова пусто» и попытался придумать вопросы, на которые нельзя было ответить односложно.

Лэм сказал:

– Тогда вернемся к тому обходу, который вы совершили во вторник вечером. Когда вы вышли из дома?

– Чуть раньше, чем обычно.

– Почему?

– Я не обязан выходить в определенное время. Я делаю как мне удобнее.

– А почему было удобнее выйти вечером во вторник пораньше?

На сей раз Буш помедлил, прежде чем ответить.

– Не знаю, право. Не у каждого поступка есть причина.

– Вы говорите, что вышли раньше обычного. Насколько раньше?

– Не могу в точности сказать. Минут на десять, наверное.

– Вы слышали выстрел?

– Нет.

– Вы вышли раньше обычного времени не потому, что услышали выстрел?

– Нет.

Лэм пристально взглянул на сторожа, который сохранял спокойствие. Буш поднял кепку и положил ее на колено, как прежде, но крепче стиснул пальцы. Костяшки, туго обтянутые кожей, казались бескровными.

Лэм добродушно произнес:

– Итак, вы пошли в привычный обход. А теперь расскажите, куда вы ходили и что делали. И ничего не упускайте – якобы потому, что вас не спрашивают, – я хочу знать все от начала до конца.

Буш сунул левую руку в карман, извлек огромный красный носовой платок и торжественно высморкался. Он никуда не спешил, столь же неторопливо убрал платок и заговорил:

– Я вышел из дома через переднюю дверь, добрался до церковной калитки и зашел во двор.

– Это та самая калитка, которая выходит на главную улицу?

– Да. Потом я пошел по дорожке направо, вокруг церкви, и вышел через ту же калитку.

– Вы кого-нибудь видели?

– Нет.

– И все?

– Я вошел, обогнул церковь и вышел. Я никого не видел.

Лэм резко спросил:

– Вам больше нечего добавить?

– Нет.

Лэм вдруг сделал внезапное движение – подался вперед и хлопнул ладонью по столу.

– Слушайте, Буш, у нас есть свидетели. Вы никого не заметили, но вас видели двое, парень и девушка, которые сидели в тени дерева, под стеной пасторского домика. Ну? Что скажете?

Костяшки на руке, сжимавшей кепку, побелели как снег. Меланхоличное лицо оставалось спокойным. Буш медленно произнес:

– Я не знаю, что они видели. Я совершал обход.

– Они видели, как вы вышли из церкви.

– Они, возможно, видели, как я сошел с паперти.

– Они видели, как вы закрыли за собой дверь и заперли ее.

Долгая пауза. Наконец Буш сказал:

– Я выполнял свою работу.

– Она обязывает всякий раз заходить в церковь?

– Иногда.

– Вы зашли туда во вторник вечером?

– Не стану отрицать.

Лэм убрал руку и откинулся на спинку кресла.

– Слушайте, Буш, выкладывайте лучше начистоту. Если вы побывали в церкви, то знали, что мистер Харш мертв. Вы это видели примерно за два с половиной часа до того, как пришли с мисс Мид и обнаружили труп. Сами видите, возникает вопрос, на который вам придется ответить. Если вы невиновны, то охотно объяснитесь. Если виноваты, имеете право держать язык за зубами. Но я предупреждаю, что все сказанное вами может быть записано и использовано против вас. Итак, вы будете говорить?

Пауза затянулась. Когда прошла целая вечность, Буш произнес тем же тоном, что и до сих пор:

– Лучше я скажу.

Лэм кивнул.

– Вот и славно. Итак, вы вошли в церковь…

– Да, вошел, чтобы проверить. Священник вечно оставляет окна открытыми.

– Вы видели труп мистера Харша?

– Да.

– Опишите, что вы делали с того момента, как вошли в церковь. Расскажите всё.

Буш поднял свободную руку и потер подбородок.

– Я вошел, а когда завернул за угол, откуда видно орган, то заметил, что занавеска отдернута, а мистер Харш лежит на полу у табурета.

– Свет горел?

– Только над органом. Пистолет лежал рядом с телом. Когда я понял, что мистер Харш мертв, то растерялся. Я ничем не мог ему помочь, поэтому решил, что лучше позаботиться о себе. Я подумал: «Плохо, что именно я на него наткнулся – в одиночку и в такой час». Я решил, что мистера Харша обязательно хватятся дома и кто-нибудь пойдет искать, – так будет лучше. Не хочется связываться с полицией.

– Продолжайте, – велел Лэм. – Что же вы сделали?

Буш, казалось, задумался.

– Я ничего не трогал. Я знал, что нельзя. Я только переложил ключ.

Лэм издал резкий возглас. Буш продолжил:

– Ключ всегда лежал на табурете рядом с ним.

– На табурете?!

– Ну да. Мистер Харш отпирал церковь, садился за орган и клал ключ рядом на табурет. Я однажды увидел и сказал: «Вы когда-нибудь потеряете ключ, мистер Харш», – а он покачал головой, сказал «нет» и убрал его в жилетный карман. Поэтому, увидев, что ключ лежит на табурете, я сунул его мистеру Харшу в карман.

Лэм быстро вмешался:

– Тогда почему на нем нет ваших отпечатков?

Буш явно слегка удивился.

– Я держал ключ носовым платком.

Оба уставились на сторожа.

– Зачем?!

– Я решил, что так будет правильно.

– Почему?

Вопрос прозвучал как пистолетный выстрел.

Буш снова потер подбородок.

– Чтобы не оставлять свои отпечатки.

– Вы и об этом подумали?

– Да, я сообразил.

Лэм сказал:

– Ладно, давайте дальше. Что случилось потом?

– Я выключил свет, вышел, запер дверь и пошел вокруг церкви, как уже говорил.

– Который был час?

– Пробило десять, как только я вернулся к калитке.

– Дверь церкви была заперта или открыта, когда вы к ней подошли?

Инспектор смотрел проницательно, пронизывающе, но Буш невозмутимо ответил:

– Открыта. Мистер Харш крайне редко не запирал ее.

Сержант Эббот подумал: «Обвинение против Мэдока идет к черту» и записал ответ Буша.

Лэм подался вперед, выпятив тяжелую челюсть.

– Почему вы не заговорили раньше? Умолчав об этом, вы бросили тень подозрения на других. Когда вы в последний раз видели Эзру Пинкотта?

Буш, непоколебимо спокойный, ненадолго задумался и ответил:

– Вчера вечером в «Быке».

– Вы ушли вместе?

– Нет.

– Во сколько вы покинули паб?

– Без семи десять.

– И что вы делали потом?

– Обошел церковь.

– Вы заходили внутрь?

– Да.

– Вы точно не брали с собой Эзру?

Буш впервые показался встревоженным:

– А зачем?

– Вам известно, что он хвастал, будто располагает какими-то сведениями о смерти мистера Харша, которые помогут ему разбогатеть.

– Это знали все. Эзра сидел в «Быке» и болтал не сдерживаясь.

Следующий вопрос прозвучал внезапно:

– Вы держите дома бренди?

Буш двинулся вместе со стулом. На лбу показалась неглубокая складка.

– Ничего плохого тут нет. У тетушки миссис Браун спазмы.

– Да, мне так и сказали. Вы давали Эзре бренди в тот вечер?

Складка разгладилась, губы разошлись в улыбке.

– Эзра никогда не нуждался в угощении. С чего вы решили, что я стану поить его хорошим бренди?

Лэм стукнул по столу кулаком.

– Кто-то угостил Эзру бренди, а потом оглушил и бросил в лужу, где он и утонул.

Буш уставился на инспектора.

– Быть того не может!

– Может.

Буш продолжал смотреть на него.

– Но зачем?

Лэм ответил сторожу столь же пристальным взглядом.

– Чтобы он перестал болтать о смерти мистера Харша.

Буш уронил кепку на пол, как будто она просто выскользнула из пальцев, и нагнулся за ней.

– Да у кого же рука поднимется? – спросил он.

Глава 32

– Они ни за что не простят, если я не нанесу ответного визита, – сказала мисс Софи. – Я знаю их всю жизнь, и потом, Мэри Энн, бедняжка, тяжело больна.

Мисс Сильвер улыбнулась и с полной искренностью ответила:

– Я буду очень рада навестить обеих мисс Донкастер.

– Тогда я допишу письмо кузине Софи Феррарс. Это не займет много времени, а мисс Донкастер как раз успеют допить чай.

День стоял теплый и ясный. Мисс Сильвер надела шляпку, перчатки и легкое летнее пальто и принялась прогуливаться по саду, среди деревьев, отбрасывавших узорную тень на лужайку. Было очень хорошо – право, очень. Если бы не тревожные мысли, мисс Сильвер искренне наслаждалась бы визитом. Но мозг у нее отнюдь не пребывал в покое, о нет. Она ходила туда-сюда по лужайке и обдумывала нюансы дела Харша.

Откуда-то слева послышался необыкновенно пронзительный голос, который окликал женщину по имени. Его не мог ни с чем спутать никто, если слышал хоть раз. С утра мисс Сильвер задалась целью повстречаться с Сирилом Бондом.

Она повернулась и увидела, что мальчик сидит верхом на стене, разделяющей домик священника и Мидоукрофт. Одной рукой он держался за нависающую ветку, в другой воинственно сжимал палку, видимо воображая, что это копье.

– Что случилось, Сирил?

– А вы, случайно, не знаете, что такое «шприкен зе дойч»?

Мисс Сильвер добродушно улыбнулась.

– Ты неправильно произносишь. Надо говорить «шпрехен зи дойч». Это значит «вы говорите по-немецки?».

Сирил помахал копьем.

– Я спросил мистера Ивертона, и он сказал, что не знает. А у нас в школе есть один парень, его отец – беженец, еврей. Вот он хорошо знает немецкий, так и шпарит на нем.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– А ты отлично лазаешь. Надеюсь, сидишь надежно. Из которого окна ты вылез?

Сирил слегка приуныл.

– У меня будут неприятности, если мистер Ивертон узнает.

Мисс Сильвер продолжала улыбаться.

– Я ему не скажу. Так из какого окна?

Сирил понизил пронзительный голос до свистящего шепота и указал копьем:

– Из того. Над библиотекой. Вон там я спустился.

– И ты не боялся, что мистер Ивертон услышит?

Маленький кокни пренебрежительно взглянул на нее.

– Не-е, – протянул он. – И потом, я ж не лазаю, когда он дома.

– Значит, во вторник вечером мистера Ивертона не было дома?

– А то. Пошел к миссис Моттрам чего-то там починить. Она сама ничего сделать не может.

– Откуда ты знаешь, где он был?

– Потому что слышал, как он сказал в коридоре: «Я пойду к миссис Моттрам чинить радио». Кухарка со служанкой так и покатились, когда он ушел.

– И когда он вернулся?

– Не знаю, я заснул. О господи! Заснул и не услышал выстрел!

– Откуда ты знаешь, что мистера Ивертона еще не было дома, когда ты вернулся?

Сирил понизил голос:

– В кабинете затемнение так себе. Не скажу, что совсем плохое, но в щелку видно, горит там свет или нет.

– Может быть, он поднялся к себе.

В голосе мальчика вновь зазвучало презрение.

– Не-е! Он всегда засиживается допоздна.

Он воровато посмотрел по сторонам.

– Ну нельзя же знать наверняка, – добродушно, но твердо возразила мисс Сильвер.

– А я знаю! – Сирил вдруг швырнул копье в сад и спрыгнул со стены.

Шагая вместе с мисс Фелл в Пенникотт-коттедж, расположенный через два дома, мисс Сильвер преимущественно молчала. Мисс Софи находила гостью идеальной слушательницей. Почти не переводя дыхания, она за короткий срок поделилась почти всеми сведениями об обеих мисс Донкастер, начиная со школьных дней. В рассказе было немало подробностей, которые весьма заинтересовали мисс Сильвер.

– Но, конечно, во время войны – предыдущей войны – разговоры изрядно поутихли на несколько лет. И мы надеялись, что больше ничего такого не будет…

– И как? – вежливо поинтересовалась мисс Сильвер.

Мисс Софи остановилась напротив Лайлак-коттедж и ответила:

– О, вы себе не представляете. – Она склонилась к мисс Сильвер и прошелестела: – А когда появился такой неумеренный интерес к какому-то маляру…

Через несколько минут они продолжили прерванный путь.

Их впустила пожилая служанка и проводила наверх, в лучшую комнату, превращенную в гостиную ради удобства мисс Мэри Энн (она спала за стенкой, и ее можно было с легкостью перевозить туда и обратно). Когда появились гости, мисс Мэри Энн сидела там, опираясь на подушки, в кресле с резиновыми шинами.

Мисс Софи представила свою спутницу.

– Моя подруга мисс Сильвер. Мисс Донкастер. Мисс Мэри Энн.

Мисс Сильвер присела рядом с креслом больной и заметила, что Борн – очень живописная деревня, а погода просто восхитительная. Одновременно она изучала сестер и интерьер – тесную комнату, стены, увешанные темными масляными картинами в тяжелых золоченых рамах давно минувших дней, обилие уродливой, бесполезной мебели, которая, вероятно, стоила уйму денег лет сто назад. Занавески малинового бархата не впускали в комнату солнечный свет. Под стульями, шкафами и столами виднелся старинный серо-коричневый ковер, всюду теснились безделушки – семейство игрушечных медведей из Берна, резные деревянные рамки с узором в виде эдельвейсов и потускневшие серебряные с выцветшими фотографиями, миниатюрное швейцарское шале, покрытое пылью, маленькие фарфоровые и филигранные шкатулки, стеклянное пресс-папье в виде шара, в котором крутились снежинки, индийский кинжал в потемневших ножнах. Семейная история свелась к сувенирам.

Безобразный чайный сервиз с обилием позолоты занимал каминную полку, над ним висело гигантское, доходившее до самого потолка, настенное украшение с врезанным зеркалом, в котором виднелось с десяток искаженных отражений комнаты.

Самый подходящий фон для мисс Донкастер. Мисс Сильвер не пробыла в их обществе и пяти минут, как поняла, отчего добрейшая мисс Софи не в состоянии подобрать более теплых слов, нежели «бедная Люси Эллен» и «бедная Мэри Энн». Сестры, несомненно, очень походили друг на друга, но, в то время как Люси Энн больше напоминала хорька, Мэри Энн расплылась и погрузнела. У обеих были редкие седые волосы и глубокие морщины.

Без всяких усилий со стороны мисс Сильвер разговор перешел на мистера Харша. Разумеется, ничего более драматического не происходило в Борне с тех пор, как Джедедия Пинкотт сбежал с невестой своего двоюродного брата Иезекииля за сутки до свадьбы, и оба погибли в железнодорожной катастрофе. В деревне решили, что парочка понесла заслуженную кару. Именно мисс Мэри Энн первой заговорила о мистере Харше, к великому облегчению мисс Софи, поскольку Люси Эллен устроила ей, мягко выражаясь, суровый перекрестный допрос касательно мисс Браун. Мисс Софи поспешила присоединиться к беседе.

– Давайте надеяться, что это дело распутают!

Мисс Донкастер высказала твердое мнение, что мистер Харш покончил с собой.

– Я так говорила с самого начала. И так решили присяжные на дознании. Никто даже не сомневался, какой будет вердикт. Поскольку я находилась в составе присяжных, то предположительно знаю…

Мисс Сильвер, слегка кашлянув, почтительно склонила голову в сторону мисс Мэри Энн:

– Какое горе для всех друзей мистера Харша. Правда ли, что он работал над каким-то ценным изобретением? Вдвое печально, что он не успел закончить.

– Он закончил!

– Правда? Как интересно.

Голос Мэри Энн не походил на голос сестры. Он звучал невнятно и приторно. Она горячо заговорила:

– Он завершил работу в тот самый день – провел последний эксперимент и добился успеха. Он позвонил сэру Джорджу Рэндалу в военное министерство в половине седьмого во вторник и попросил приехать на следующий день. Я слышала собственными ушами…

Мисс Сильвер слегка удивилась:

– Слышали?

Мисс Донкастер быстро ответила:

– В Борне общая телефонная линия. Слышно буквально каждое слово. Очень неудобно.

Мисс Мэри Энн продолжила, как будто не слыша слов сестры:

– Вы удивитесь, но порой узнаешь такое… люди бывают крайне неосмотрительны. Я случайно взяла трубку и услышала все, что сказал мистер Харш. Помнится, я повернулась к Фредерику Бушу, который вешал полки в углу – он помогает нам по мелочам, – и сказала: «Ну вот, мистер Харш закончил работу, разве это не замечательно? Сэр Джордж Рэндал из военного министерства приедет к нему завтра». Буш ответил: «Тогда, наверное, мистер Харш сегодня пойдет играть на органе. Когда я его видел в последний раз, он сказал, что непременно пойдет, как только закончит».

– Ну надо же! – воскликнула мисс Сильвер.

Мисс Донкастер решительно перебила:

– Вот и доказательство, что он намеревался лишить себя жизни. Самоубийство! Я с самого начала так говорила.

– Если только здесь не замешан мистер Мэдок, – заметила мисс Мэри Энн. – Знаете, Софи, говорят, что они с мистером Харшем поссорились из-за вашей мисс Браун.

Мисс Софи, в тени своей лучшей шляпки, вспыхнула:

– Мало ли что говорят. Незачем повторять, Мэри Энн.

И тут дверь отворилась и вошла миссис Моттрам в ярко-красных вельветовых брюках и ярко-синем джемпере. Ее светлые волосы были повязаны оранжево-зеленой лентой. Она выглядела необыкновенно мило, а, увидев мисс Сильвер, издала радостный взвизг и бросилась к ней со словами: «Ангел мой!»

– Она ангел, сущий ангел! – пояснила миссис Моттрам остальным. – Знаете, я однажды потеряла… наверное, лучше умолчать, что именно, но она принадлежала моей свекрови, а вы же знаете, что такое свекровь… она ни за что не поверила бы, что я не продала эту штуку, и у меня были бы огромные неприятности. А душка мисс Сильвер вернула пропажу и практически спасла жизнь!

Она закатила синие глаза и села рядом с мисс Сильвер, которая похлопала молодую женщину по руке и сказала добродушно, но решительно:

– Хватит, дорогая, больше не будем об этом говорить.

К счастью, все взгляды были устремлены на брюки миссис Моттрам. Мисс Донкастер напоминала хорька, который следит за неосторожным крольчонком. Она ядовито произнесла:

– Я вижу, вы сняли траур.

Синие глаза широко распахнулись.

– Я носила его только ради свекрови, и прошло уже столько времени…

– Когда я была молода, – заметила мисс Донкастер, – вдовы обязательно носили траур и креп в течение года, еще год одевались в черное, полгода носили серое, черное и белое и полгода – серое, белое, лиловое и темно-синее.

Ида Моттрам хихикнула.

– А еще, кажется, в те времена носили кринолины и другие странные штуки.

Последовало гробовое молчание. Наконец мисс Донкастер сквозь зубы произнесла, что кринолин носила ее бабушка.

Миссис Моттрам любовно взглянула на свои ярко-алые брюки.

– Ну, когда какая-нибудь мода умирает, тут уж ничего не поделаешь, – объявила она. – Оживлять ее ни к чему, иначе мы бы до сих пор ходили в платьях, крашенных вайдой.

Она с подчеркнутым добродушием обратилась к мисс Сильвер:

– Кажется, я прервала какой-то крайне важный разговор, когда вошла, – у вас был такой серьезный вид. Пожалуйста, продолжайте, иначе я подумаю, что вы говорили обо мне.

– По-вашему, это крайне важная тема? – поинтересовалась мисс Донкастер.

Миссис Моттрам вновь закатила глаза.

– Для меня – да.

Мисс Сильвер сдержанно произнесла:

– Мы говорили о бедном мистере Харше и о том, как прискорбно, что он умер именно тогда, когда его работа увенчалась успехом. Мисс Мэри Энн рассказывала такие интересные вещи. Оказывается, она случайно сняла телефонную трубку и услышала, как мистер Харш поделился новостью с кем-то из военного министерства…

– Он говорил с сэром Джорджем Рэндалом, – уточнила мисс Мэри Энн. – «Полный успех» – вот как выразился мистер Харш, имея в виду свой последний эксперимент.

– Да-да, вы уже рассказывали. – Ида Моттрам явно не слишком заинтересовалась. – Помните, мистер Ивертон принес вам яиц – просто чудо, как у него несутся куры, – и мы с ним зашли вместе. Вы тогда и рассказали.

Ее тон намекал, что она не намерена слушать еще раз.

– И, конечно, никто не думал, что бедняжка вот так нас покинет. Но что толку все время говорить о плохом? В тот вечер я сказала мистеру Ивертону: «Какая жуткая история», – и он со мной согласился. Но ведь мистера Харша разговорами не вернешь.

– Иными словами, вы предлагаете идти по жизни, не обращая внимания на неприятные вещи, – заметила мисс Донкастер. – Лично я воспитана в том духе, что беды нужно принимать смело и не прятать голову в песок. Вы, кажется, часто видитесь с мистером Ивертоном.

– Он страшно добрый, – ответила Ида Моттрам. – Он построил мне курятник из каких-то старых ящиков и прочего барахла, кроме того, отлично разбирается в технике, так как сразу понял, что моему радио нужна новая лампа, и купил ее, когда ездил в понедельник в Марбери, а вечером пришел и все починил. Он самый добрый человек на свете. Забавно, что Банти его невзлюбила. Страшно неловко…

– Многие дети не желают отчима, – заметила мисс Донкастер с огромной долей яда в голосе.

Ида Моттрам разразилась детским смехом.

– Значит, вот о чем болтают в деревне? Ну надо же. Разумеется, когда в округе есть только один стоящий мужчина, соседи уж постараются извлечь максимум. Не сплетничать же о священнике, в самом деле. Пожалуй, я подумаю, не пустить ли насчет святого отца небольшой слушок, просто чтобы вы ненадолго позабыли о мистере Ивертоне. Например, в церкви в воскресенье мне попадет в глаз соринка, и я попрошу святого отца ее вынуть – старый безотказный трюк. Что скажете?

Мисс Софи улыбнулась.

– По-моему, вы болтаете чушь, милая моя.

Ида захихикала.

– Конечно, есть еще ваш племянник, но это добыча Дженис. Я не охочусь в чужих угодьях…

Она встала и лучезарно улыбнулась.

– На самом деле, я зашла занести малину. У нас ее много, а я знаю, что мисс Мэри Энн любит ягоды. Я оставила малину внизу, у Агнесс. Ангел мой… – Она быстро подошла к мисс Сильвер. – Когда же мы увидимся?

– Я зайду на обратном пути, – пообещала та.

Глава 33

Проведя полчаса в гостях у миссис Моттрам, мисс Сильвер отправилась домой. Она восхитилась Банти, малиной, курятником, построенным мистером Ивертоном, и фотографиями молодых людей в форме ВВС, которые нежно переписывались с миссис Моттрам и всячески развлекали ее, когда приезжали в увольнение и та могла выбраться в город. Банти, как оказалось, мать оставляла под присмотром мисс Фелл («Мисс Софи просто ангел, и вся прислуга тоже»).

Некий безобразный молодой человек с ухмылкой, по словам мисс Моттрам, проявлял особое старание.

Оставшись наедине с мисс Сильвер, Ида перестала хихикать и запросто сказала:

– Надеюсь, мы поженимся. Он страшно мне нравится, и Банти тоже. Я не очень-то хорошо умею жить одна – а он был лучшим другом Робина.

Мисс Сильвер проявила сочувствие и здравый смысл:

– Я рада, что вы не задумываетесь о браке с человеком намного старше вас: я говорю о мистере Ивертоне, – но будьте осторожны и не пробуждайте ложных надежд. Вы очень привлекательная молодая женщина.

Вновь послышался смешок.

– Он просто такой добрый и хозяйственный.

– Возможно, – продолжила мисс Сильвер, – было бы благоразумней не приглашать мистера Ивертона сюда по вечерам. Это скорее всего вызовет толки.

– Даже если жить запершись в подвале, в Борне все равно будут болтать, – возразила миссис Моттрам.

Мисс Сильвер снисходительно улыбнулась.

– Кто мешал мистеру Ивертону починить вам радио днем, дорогая моя? Кстати, когда он приходил – вечером в понедельник или во вторник?

– Во вторник. В понедельник он купил лампу, но вернулся домой поздно и я вполне обошлась, ничего страшного.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Во вторник вечером… ну надо же. Он был здесь, когда погиб мистер Харш? Кто-нибудь из вас что-то слышал?

– Да… по крайней мере, мистер Ивертон слышал. Он решил, что это Джайлс выстрелил в лисицу, – они таскают кур.

– В котором часу?

– Наверное, без четверти десять, потому что так сказала мисс Софи на дознании. Знаете, я ведь была присяжной – такая жуть. Да-да, а мистер Ивертон как раз посмотрел на часы, и было без четверти десять. Он сказал, что ждет междугороднего звонка и ему пора домой.

Мисс Сильвер у калитки дома священника встретила сержанта Эббота и пригласила в кабинет. Оставшись наедине, он отбросил всякие формальности.

– Сядьте и послушайте. Это просто нечто.

Он извлек свои стенографические записи и предоставил мисс Сильвер полную и подробную запись разговора с Фредериком Бушем.

Закончив, Эббот посмотрел на женщину с полуулыбкой и спросил:

– Ну и как вам?

Он небрежно присел на край стола. Безусловно элегантный молодой человек. Мисс Сильвер благосклонно взглянула на него.

– Сначала я бы хотела услышать ваше мнение – и, разумеется, мнение старшего инспектора.

– Инспектор… хм, не знаю… он мало что говорит. Он не в восторге от положения вещей. Лично я подумал, что Буш сказал правду. Не возьмусь утверждать, поскольку не уверен. Я просто слегка склоняюсь к тому, что он, возможно, сказал правду, – и не более того. Дело слишком серьезное.

– Здесь есть некоторые сложные моменты, – заметила она. – И я буду рада узнать ваше мнение.

– Ну, на мой взгляд, самое худшее – то, что, во-первых, никто не видел, как он заходил в церковь. Буш говорит, что обычно совершает обход в десять, но во вторник вечером вышел «немного раньше обычного», а когда на него нажали, уточнил, что на десять минут раньше. Притом он клянется, будто не слышал выстрел. Харша застрелили без четверти десять. Буш находился недалеко от калитки, которая выходит на деревенскую улицу, но настаивает, что ничего не слышал. По-моему, он чересчур усердствует.

– Я поговорила с мисс Фелл, которая слышала выстрел. Она говорит, что в момент выстрела как раз били церковные часы. Мисс Фелл утверждает, что позабыла об этом сказать, когда давала показания. Когда ее спросили насчет времени, она вспомнила, что посмотрела на часы в гостиной, прежде чем выйти.

– Церковные часы действительно били, когда раздался выстрел?

– Да. Они отбивают каждую четверть часа. Выстрел совпал со вторым ударом. Бой часов, вероятно, приглушил звук.

– Да… точно! Но, сами видите, первая – и самая важная – часть истории Буша абсолютно ничем не подтверждена. Он говорит, что вышел из дома – его жена сидела наверху с теткой – и никого не встретил по дороге к церкви. Нет никаких доказательств того, что Буша не было там в половине десятого или в любое другое время до того, как раздался выстрел. Разумеется, нет и доказательств того, что он ожидал увидеть там мистера Харша.

– Орган замолк в половине девятого, – сказала мисс Сильвер. – А теперь я должна поделиться с вами тем, что узнала сегодня. Во вторник вечером, примерно в половине седьмого, Буш чинил полки у мисс Донкастер. Мисс Мэри Энн, у которой есть привычка прослушивать общую телефонную линию, подслушала разговор мистера Харша с сэром Джорджем Рэндалом, во время которого мистер Харш сообщил о несомненном успехе последнего эксперимента. Мисс Донкастер рассказала Бушу, а потом миссис Моттрам и мистеру Ивертону. По ее словам, Буш немедленно заметил, что мистер Харш в таком случае будет играть вечером на органе, поскольку пообещал прийти в церковь, как только закончит работу.

Фрэнк свистнул.

– Скверное положение. Буш знал, что опыты завершены – знал, что на следующий день приедет Рэндал, – знал, что Харш будет в церкви. Нехорошо винить человека за происхождение, но Буш немец по крови и незадолго до войны его пытались завербовать, хотя он и отказался. Предположим, недавно состоялась еще одна попытка, и вознаграждение предложили побольше, и на сей раз он не устоял… тогда все становится ясно, не правда ли?

– Да, это объяснение. Пожалуйста, продолжайте – что еще вы хотели сказать по поводу показаний Буша?

– На мой взгляд, самое слабое место заключается в том, что он, по его словам, вышел и оставил тело в церкви. Очень маловероятно, по-моему.

Мисс Сильвер покачала головой.

– Видимо, вы никогда не жили в деревне. Деревенские жители крайне не любят иметь дело с полицией. Я считаю вполне естественным, что Буш предпочел обзавестись вторым свидетелем, притом того же социального положения, что и мистер Харш.

– Ну, если вы так думаете… – Он явно уступил.

Мисс Сильвер поощрила молодого человека улыбкой.

– Больше всего в пользу Буша говорит тот факт, на который вы, кажется, не обратили внимания. Я имею в виду ключ.

Фрэнк поднял брови.

– То есть, что он положил ключ обратно в карман Харша? Лично я считаю это весьма подозрительным.

– О нет, – твердо заявила мисс Сильвер. – Все случилось именно так, как описал Буш. Поступок с ключом не та подробность, которую можно сочинить, и уж точно не та, в которой стал бы сознаваться виновный. Это одна из малозначительных, но инстинктивных мелочей, которые люди совершают в состоянии шока. У Буша не было поводов ни придумывать ее, ни сознаваться. Я почти не сомневаюсь, что он не солгал.

– Иными словами, вы полагаете, что он невиновен. Просто удивительно. Косвенных улик полно, и они продолжают накапливаться. Вчера вечером Буш покинул паб на несколько минут раньше Эзры; миссис Буш держит в доме бренди; в сарае, в дальнем конце кладбища, стоит большая удобная тачка; серый гравий на сапогах Эзры точно такой же, как и кладбищенских дорожках. Буш вполне мог зазвать пьяницу в церковь, угостить бренди, оглушить и отвезти через луг на тачке на то самое место, где Эзру нашли мертвым. Вчера было облачно, а в Борне рано ложатся спать. Фрагменты складываются, не так ли?

– Человек невиновен перед лицом закона, пока его вина не признана присяжными, – напомнила мисс Сильвер.

Глава 34

Когда сержант Эббот ушел, мисс Сильвер взглянула на часы. Без четверти семь! Она боялась, что мисс Дженис Мид – такая очаровательная девушка! – уже вернулась в Прайерз-Энд. Мисс Мэдок, разумеется, нельзя оставлять одну надолго. Бедняжка в тяжелом положении, крайне тяжелом, но, возможно, тучи скоро рассеются.

Продолжая раздумывать, она открыла стеклянную дверь в сад. Прелестный вечер, очень теплый, хотя и предвещающий наступление холода. Калитка в садовой стене открылась, вошли Гарт и Дженис.

Приятно удивленная, мисс Сильвер двинулась им навстречу и обратилась к Дженис:

– Я боялась, что мы разминемся. Если сейчас не слишком поздно, я бы хотела сказать вам несколько слов.

Она немедленно почувствовала, что между молодыми людьми что-то, несомненно, произошло. Было очевидно, они гуляли на свежем воздухе. Дженис как будто спустилась с облаков, чтобы ответить на вопрос. Покраснев, она пробормотала, что остается на ужин.

– С мисс Мэдок побудет ее подруга. Она останется на ночь, так что я, в общем, не нужна. Вы, кажется, сказали, что хотели меня видеть?

– Если вы можете уделить мне немного времени, – сказала мисс Сильвер и увела девушку.

Когда они оказались в кабинете, за закрытой дверью, она произнесла:

– Боюсь, минута не самая подходящая, но нельзя тратить время. Пожалуйста, постарайтесь – хорошенько постарайтесь, дорогая моя, – вспомнить, что именно сказал вам мистер Харш во вторник вечером. Может быть, мы что-то упустили. Может быть, что-то показалось нам неважным, но в свете произошедшего оно окажется значительным. Поворошите свою память и расскажите все, что сумеете припомнить.

Дженис испуганно взглянула на женщину. Этот разговор был страшно далек от того, о чем они беседовали с Гартом. Так же далек, как жизнь от смерти. Она слегка растерялась, и возможно, именно поэтому не сумела дать ответа. Девушка произнесла запинаясь:

– Я… не знаю. Мисс Мэдок сказала… но не про вторник…

– А что случилось не во вторник?

– Мистер Харш кое-что сказал мисс Мэдок… но в понедельник, после того как поздно вернулся из Марбери. Кажется, я вам не говорила…

– Что именно, мисс Дженис?

– Так глупо звучит… не знаю, почему я именно сейчас вспомнила. Мисс Мэдок сказала мне – и сегодня снова об этом заговорила, так как рассказывала подруге. Она решила, что мистер Харш получил предупреждение. Он вернулся очень поздно, поскольку не успел на поезд и, следовательно, пропустил автобус, поэтому ему пришлось идти пешком от Холта. Мисс Мэдок заметила, что он жутко выглядит, и мистер Харш признался, что встретил привидение.

– Ну надо же, – негромко отозвалась мисс Сильвер. – И что же он такое увидел?

– Не знаю. Она не решилась расспрашивать. Наверное, мистеру Харшу что-то померещилось по дороге через поле и мисс Мэдок расценила это как знак.

– И он скрыл от вас?

Дженис покачала головой.

– Я работала с мистером Мэдоком. Мы с мистером Харшем не виделись до вечера вторника – во всяком случае, не могли поговорить.

– Но во вторник вечером, когда вы беседовали… он и тогда ничего не сказал?

Дженис выпрямилась.

– Не знаю… я как-то не подумала… О!..

– Вы что-то вспомнили?

– Может быть… Мистер Харш сказал… что приехал сюда начать новую жизнь, после того как погибла старая. Он сказал: «Иногда думаешь, будто прошлое умерло, погребено и дверь закрыта, – ты надеешься, что она больше никогда не откроется. Но однажды обнаруживаешь ее распахнутой, и кто-то стоит перед тобой как привидение». Потом он добавил: «Но мы не станем говорить о таких вещах, это нехорошо. Тогда человек начинает воображать то, чего нет, и видеть собственные мысли. Так нельзя».

– Как по-вашему, что он имел в виду?

Дженис взглянула на собеседницу.

– Я решила – что-то напомнило мистеру Харшу о том, что он не хотел вспоминать. Я сказала: «Не думайте больше о плохом», – и он ответил: «Да-да, это неразумно, и потом, я сам не уверен».

Она всплеснула руками и подалась вперед.

– Вы полагаете, что-то случилось, пока он был в Марбери? Что-то напомнило ему о прошлом?

– В Марбери… да. – Мисс Сильвер сделала паузу и повторила: – В Марбери.

И наконец быстро спросила:

– Он ничего не говорил про Марбери? Хоть что-нибудь?

– После того разговора – нет. Но раньше – кажется, когда мы пили чай, – я поинтересовалась, как он добрался, и мистер Харш ответил: «Я опоздал на поезд и пропустил автобус». Я спросила: «Почему?» – и он сказал: «Никак не мог решить, чего хочу. Я устал и хотел пить, поэтому зашел в скверный отель под названием “Баран”, но сразу же вышел. Я совершенно позабыл про чай и вдобавок опоздал на поезд». Нет, не когда мы пили чай, а после разговора по телефону с сэром Джорджем. Потом он стал рассказывать, как уехал из Германии. Мистер Харш заметил, будто захлопнулась дверь, и выразил надежду, что она больше никогда не откроется. Он повторил: «Никогда нельзя быть уверенным».

Мисс Сильвер несколько мгновений сидела молча, затем спросила:

– Он не упоминал, что встретил в Марбери знакомого?

– Он видел Буша, я точно знаю, хотя и не от мистера Харша, а от миссис Буш. Она сказала, что Буш поехал навестить сестру, которая замужем за хозяином скобяного магазина на Ремфорд-стрит. Мистер Буш видел мистера Харша, так что, наверное, мистер Харш его тоже видел.

– Ну надо же, – отозвалась мисс Сильвер. – А «Баран», случайно, не на Ремфорд-стрит?

– Да, прямо напротив магазина. Но тем вечером очень много кто из Борна ездил в Марбери. Например мисс Донкастер, потому что кто-то сказал, будто там можно купить нутряное сало. Правда, она ничего не нашла и вернулась страшно сердитая. И мистер Ивертон ездил. Он вообще довольно часто там бывает. В Марбери показывают все самые лучшие фильмы, а он большой поклонник кино. Я знаю, что он был в городе в понедельник, поскольку Ида Моттрам сказала мне, что он купил ей новую лампу для радио.

– Да, я тоже слышала. А мистер Мэдок был в Марбери?

Дженис как будто испугалась.

– Не знаю.

– То есть дома его не было?

Испуганное выражение не сходило с лица девушки.

– Нет. После ленча он уехал на велосипеде и вернулся только после семи.

– Расстояние до Марбери, если не ошибаюсь, не более двадцати миль по шоссе? Он вполне мог обернуться?

– Да, наверное, – ответила Дженис и добавила: – Но, мисс Сильвер, никто из них не имеет никакого отношения к прошлому мистера Харша. То есть он не стал бы называть кого-нибудь из жителей Борна привидением, ведь так? Он вряд ли имел в виду кого-то из местных, когда говорил про закрытую дверь.

Мисс Сильвер заметила:

– Конечно, вряд ли. Но, возможно, дверь, о которой шла речь, открылась в «Баране», и не исключено, что кто-то из них там был…

Глава 35

На следующее утро сержант Эббот сопроводил мисс Сильвер в Марбери, переночевав в «Черном быке» на постели, матрас которой был как будто набит булыжниками. Чтобы вознаградить себя, он заказал на завтрак свежее яйцо. Фрэнк и мисс Сильвер добрались на автобусе до Холта и без двадцати десять сели на невероятно медленный поезд, который пыхтел и останавливался не только там, где предполагалась хоть какая-то станция, но и в чистом поле. Вагон оказался в их распоряжении. Мисс Сильвер трижды процитировала Теннисона. Две цитаты Фрэнку были незнакомы. Особенно ему понравилась вот эта:

Акт первый – мир, покрытый скорбной мглой.

От смены сцен в глазах уже рябит.

Но подожди! И будет нам с тобой

В последнем акте замысел открыт.

Молодой человек уважительно выслушал панегирик поэту. Затем мисс Сильвер открыла потрепанную сумочку и достала конверт с пачкой моментальных снимков.

– У мисс Браун прекрасный фотоаппарат. Я очень обрадовалась, узнав, что у мисс Фелл есть эти фотографии. Очень красивые и отчетливые, правда? Первые две сделаны в саду дома священника, за «матушкиным клубничным чаем». Ежегодная традиция последние пятьдесят лет. Но с начала войны они просто пьют чай с булочками, а клубнику собирают и сдают в местное благотворительное общество, на джем. Буш очень хорошо получился на первой фотографии, а его жена отвернулась. Мисс Донкастер отлично вышла на обеих. А вот два прекрасных снимка мистера Мэдока. На одном он прогуливается с мистером Харшем. Очень достоверное изображение обоих, как мне сказали. Я еще не имела удовольствия встретиться с мистером Мэдоком, но мисс Софи говорит…

– Да, очень похоже.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– И мистер Ивертон тоже. Прекрасный хара́ктерный снимок. – Она взяла две последние фотографии. – Жюри конкурса на лучший огород: мисс Фелл, Буш, мистер Ивертон и доктор Эдвардс – все отменные садовники. Весьма полезное для здоровья увлечение. Вот две фотографии, очень красивые и четкие.

Фрэнк разложил карточки веером, взглянул на мисс Сильвер поверх них и изогнул бровь.

– К чему вы клоните, госпожа учительница?

– Пока я буду разговаривать с мистером Мэдоком, было бы неплохо, если бы вы показали эти фотографии в «Баране» и спросили, не посещал ли кто-нибудь их заведение вечером в понедельник на прошлой неделе.

– В «Баране»?

– На Ремфорд-стрит. Сестра Буша замужем за человеком, который держит скобяной магазин через дорогу. Буш побывал там в понедельник. Фамилия женщины – Грей. Мисс Донкастер и мистер Ивертон тоже ездили в тот день в Марбери. Мистер Мэдок уехал из Борна на велосипеде и отсутствовал несколько часов, но его местонахождение неизвестно.

Фрэнк поинтересовался:

– Я знаю, что не далек, но, может быть, вы объясните, что случилось? Почему Марбери и «Баран»?

Мисс Сильвер сказала:

– Мистер Харш также был в понедельник в Марбери. Он зашел в «Баран», чтобы выпить чаю, но отказался от своего намерения, едва переступив порог. Он вернулся домой поздно, и мисс Мэдок, очевидно, ужаснулась его виду. Мистер Харш сказал, что видел привидение. Наедине с мисс Мид они остались только вечером во вторник – тогда-то он и обмолвился ей, что зашел в «Баран» и немедленно оттуда вышел. Он не сказал, что видел привидение, но сделал несколько интересных замечаний, которые, пожалуйста, прочтите сами. Я их записала и попросила мисс Мид проверить.

Она достала тетрадь из сумочки, вручила Фрэнку, сложила руки на коленях и принялась наблюдать за пейзажем за окном, пока молодой человек читал указанные страницы.

– Ну? – спросил он закончив. – Что думаете по этому поводу?

Мисс Сильвер молчала, как будто задумавшись над вопросом, но наконец произнесла тихо и серьезно:

– Он зашел, потому что устал и хотел пить, но тут же вышел, ничего не заказав. Затем мистер Харш намекнул одному человеку, что видел привидение, а с другим заговорил об открывающейся двери. Я задумалась, не открылась ли эта дверь, когда он заглянул в «Баран». Может быть, мистер Харш узнал – или подумал, что узнал – кого-то связанного с его прошлой жизнью в Германии. Я подумала: а вдруг там был кто-то еще, кто-то связанный не с прежней, но с настоящей жизнью Харша в Борне. Для обоих опознание означало сильнейшую опасность. Они не могли позволить себе сомнения по такому важному вопросу. Полагаю, вполне вероятно, что один из них последовал за мистером Харшем, чтобы удостовериться, не пойдет ли тот в полицию. До станции они пришли к выводу, что немедленная опасность им не грозит, и разошлись. Но точку ставить рано. Возможно, смерть мистера Харша уже была спланирована. Возможно, то, что он опознал вражеского агента, приблизило конец – но не факт. Сэр Джордж Рэндал полагает, что Харш предпринял весьма решительную попытку либо защитить формулу харшита от врагов, либо скрыть наши намерения использовать вещество в военных целях.

Фрэнк свистнул.

– Если Харш открыл дверь и узнал вражеского агента, почему немедленно не обратился в полицию?

Мисс Сильвер ответила:

– Вы прочли мои записи невнимательно. Если взглянете еще раз, увидите, что он сказал: «Но мы не станем говорить о таких вещах, это нехорошо. Тогда человек начинает воображать то, чего нет, и видеть собственные мысли. Так нельзя». Сами видите, Харш сомневался. Видимо, он пережил сильный шок. Когда мистер Харш задумался, что такое он видел, шок лишил его ясности мысли, он начал колебаться и облек свои впечатления в слова, сказав мисс Мэдок: «Я видел привидение».

– Слушайте, – сказал Фрэнк, – инспектор умом тронется, если вы и дальше вот так будете вытаскивать кроликов из шляпы. Мы имели превосходное обвинение против Мэдока, пока вы не появились и не подсунули нам Буша. А теперь, когда мы наконец начинаем распутываться и собирать улики против Буша, вы извлекаете на свет божий нашего старого приятеля – зловещего вражеского агента.

– Но вражеские агенты вполне существуют, – серьезно заметила мисс Сильвер. – Мне, конечно, следовало бы извиниться перед старшим инспектором за причиняемые неудобства, но было бы несправедливо предполагать, что он имеет какие-либо иные намерения помимо поиска правды. Итак, могу ли я попросить вас проверить, не опознает ли кто-нибудь в «Баране» эти фотографии?

Эббот расхохотался.

– Вы сами прекрасно знаете, что можете положиться на меня. Но инспектор на стенку полезет, если что-нибудь получится. И не говорите тогда, что я не предупреждал! И хотел бы я знать, не последний ли это акт пьесы, насчет которого вы цитировали, или, простите за смешение жанров, вы припасли еще прорву белых кроликов.

Мисс Сильвер добродушно улыбнулась и произнесла:

– Увидим.

Глава 36

Мисс Сильвер сидела на одном конце длинного пустого стола, а Эван Мэдок – на другом, в маленькой комнате с линолеумом на полу. Никакой мебели, кроме желтого лакированного стола и нескольких стульев с деревянными сиденьями, не было. Воздух – примерно такой же, как в почтовых отделениях и вокзальных залах ожидания, – холодный, сырой, обильно насыщенный запахом дезинфекции. Сквозь стеклянную панель в восемнадцать дюймов стоявший снаружи охранник мог наблюдать за тем, что происходило внутри. Мисс Сильвер, впрочем, заверили, что полисмен стоит вне пределов слышимости.

Она пробыла в комнате несколько минут, прежде чем привели мистера Мэдока. У мисс Сильвер немедленно сложилось впечатление, что вне зависимости от того, убил он мистера Харша или нет, Мэдок уж точно не отказался бы порешить ее саму. Он яростно запротестовал, но охранник похлопал арестованного по плечу:

– Эй, спокойней, спокойней, – после чего вернулся на свой наблюдательный пост.

Мэдок, гневно поглядев вслед полицейскому, услышал, как чей-то сдержанный приятный голос зовет его по имени. Он вызывал в памяти тетушку Бронвен Эванс, изрядно украсившую детские годы Мэдока сказками и лакомствами. Мэдок быстро повернулся и увидел маленькую, старомодно одетую женщину в черном жакете и с букетиком фиолетовых анютиных глазок на шляпке.

Она произнесла:

– Садитесь, мистер Мэдок. Я хочу с вами поговорить.

Он встретился с незнакомкой взглядом и обнаружил в них именно то, что всегда уважал, – ум, поэтому опустился на стул и ответил:

– Я не знаю, кто вы такая, и мне нечего сказать.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– А я пока ни о чем и не спрашиваю. Меня зовут Мод Сильвер – мисс Мод Сильвер, – и я частный следователь. Ваши друзья, которые не верят, что вы убили мистера Харша, прибегли к моим услугам, и старший инспектор Лэм любезно позволил нам побеседовать.

Эван Мэдок откинул назад небрежную черную прядь, которая щекотала нос, и крайне грубо поинтересовался:

– Зачем?

Мисс Сильвер с упреком взглянула на собеседника, намекая, что невежливость умственно и морально низводит человека на уровень либо ребенка, либо обитателя трущобы. Легкий румянец показал, что удар попал в цель. Мистер Мэдок повторил – менее грубо, но со всеми признаками сдерживаемого гнева:

– Мне нечего сказать. Вы упомянули о моих друзьях, но я даже вообразить не в силах…

Мисс Сильвер взглянула на мистера Мэдока иначе. Ее взгляд по-прежнему был назидателен, но сулил прощение – совсем как у тетушки Бронвен, когда та заканчивала отповедь и извлекала из кармана ириску.

– У вас хорошие друзья, мистер Мэдок. Мисс Фелл, у которой я гощу… мисс Мид, поспособствовавшая тому, что я получила приглашение…

Мэдок хлопнул ладонью по столу.

– Ну, я в жизни не поверю, что Дженис Мид выплакивает глаза из-за меня! Она однажды заявила мне, будто я самый неприятный человек на свете и что она не осталась бы и недели, если бы не Майкл Харш!

Мисс Сильвер кашлянула.

– Да. Но она не верит в вашу причастность к убийству. Как ученый вы должны бы понять, что существует такое понятие, как «стремление к абстрактному правосудию».

Он горько рассмеялся.

– И вы утверждаете, что ради этого она пошевелит хоть пальцем?

Мисс Сильвер предпочла избежать неприятной темы, проницательно взглянула на Мэдока и сказала:

– Вера мисс Дженис в вашу невиновность основана на том, что вы любили мистера Харша.

Его глаза на мгновение сверкнули, мышцы лица дернулись. Мэдок спросил:

– А при чем тут она – да и вы?

– Ни при чем, мистер Мэдок. Я всего лишь упомянула факт, лежащий в основе убеждений мисс Мид. К слову, о друзьях. Разумеется, ваша сестра в глубоком горе, и жена тоже…

Мэдок так резко отодвинул стул, что поцарапал государственный линолеум. Охранник, наблюдавший за ними через стеклянную панель, уже взялся за дверную ручку, но Эван Мэдок, напрягший мускулы словно для прыжка, вдруг, казалось, передумал. Вспышка прошла. Он придвинул стул обратно и подался вперед, навалившись локтями на стол. Подперев руками подбородок и прикрыв рот беспокойно шевелящимися пальцами, Мэдок сдавленно произнес:

– Я не женат.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Доверие – лучшая политика для клиента. Как верно заметил лорд Теннисон, «вы мне поверьте все – иль обо всем молчите». Я понимаю, мы почти незнакомы и я не могу рассчитывать на вашу искренность, но все-таки прошу не усложнять ситуацию и не уклоняться от ответов. Вы женились на мисс Медоре Браун семнадцатого июня, пять лет назад, в Мэрилбоуне.

Мэдок опустил лицо на руки, черная прядь упала на подергивающиеся пальцы, а потом внезапно он отбросил волосы и сел прямо, искривив рот в усмешке.

– Похоже, на Медору что-то нашло, раз она признала меня своим мужем. Я так понимаю, вы не сами до этого докопались?

– Миссис Мэдок сильно подавлена. Она сообщила о вашем браке, поскольку боялась, что ее вынудят давать показания против вас.

– И теперь, я полагаю, все газеты в курсе!

– Знают только старший инспектор, сержант Эббот и я. Гласность в столь сложной ситуации в высшей степени нежелательна.

Эван Мэдок злобно рассмеялся.

– Согласен! Для Медоры было бы в высшей степени нежелательно прославиться в качестве жены убийцы! Она ведь думает, что я виновен.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Мистер Мэдок, у нас нет времени для мелодрам. Вы в серьезном, даже опасном положении. Если вы будете со мной откровенны, я думаю, что сумею помочь вам. – Она улыбнулась. – Знаете, я практически уверена, что вы не убивали мистера Харша.

Он вытянул руки, как будто что-то отталкивая прочь, и спросил:

– Почему?

– Потому что у вас скверный характер.

– Что вы хотите сказать?

Мисс Сильвер помедлила, рассматривая собеседника.

– Мистера Харша застрелил человек, который все спланировал заранее. Оружие принесли на место преступления именно с этой целью. После убийства пистолет тщательно вытерли и нанесли на него отпечатки пальцев мистера Харша. Я думаю, вы могли бы совершить жестокость в приступе гнева, но вряд ли вы склонны к убийству с заранее обдуманным намерением или к хладнокровным размышлениям. Если бы вы убили лучшего друга в пылу ссоры, то, полагаю, ответили бы за свой поступок и не позволили бы подозрению пасть на другого.

Мэдок пораженно произнес:

– Откуда вы знаете?

И, словно пробудившись ото сна, добавил:

– Что значит – «на другого»? Обвинили кого-то еще?

– Под подозрением Фредерик Буш. Свидетели видели, как он вышел из церкви около десяти часов вечера и запер за собой дверь. Он признает, что был внутри, но утверждает: дверь была открыта, а мистер Харш – мертв. Буш испугался, что его втянут в разбирательство, а потому запер дверь и ушел. Он клянется, будто не притрагивался к пистолету. Если мистер Харш не запирался в церкви, показания Буша обесценивают самую серьезную улику против вас. При таком раскладе кто угодно мог зайти и застрелить мистера Харша.

Мэдок стукнул по столу.

– Бога ради, перестаньте болтать! Буш не виноват!

Мисс Сильвер выпрямилась.

– Надеюсь, вы не откажетесь развить свою мысль, мистер Мэдок?

Он запустил длинные нервные пальцы в волосы.

– Я утверждаю, что он ни при чем, – он не мог убить Харша! Я должен сделать заявление! Буша не за что арестовывать. Найдите старшего инспектора! Он так мечтал, чтобы я заговорил, когда мне того не хотелось! Теперь, надеюсь, кто-нибудь сумеет его разыскать и принести сюда что-нибудь, на чем можно писать?

Мисс Сильвер успокаивающе заверила, что, несомненно, это сейчас устроят. Она подошла к двери и обратилась к охраннику. Если в душе она и торжествовала, то ее лицо и поведение никоим образом не отразили внутреннего триумфа. Мисс Сильвер вернулась на место, потребовала негромким привычным кашлем внимания и сказала:

– Пожалуйста, мистер Мэдок, продолжайте. Я с огромным интересом выслушаю.

Он уставился на женщину.

– Вы за кого меня принимаете? Я собирался держать язык за зубами – никому не хочется лезть в петлю. Лично я бы хотел завершить свои дела. Но Буша не за что арестовывать. Послушайте, вот как все было. Заполучив ключ, я пошел домой. Через пять-шесть минут я сообразил, что лучше вернуться. Мне вовсе не был нужен ключ. Если я собирался расставить точки над «и», то свалял дурака. Получается, я доставил Медоре удовольствие, внушив ей, что мне не наплевать, пойдет ли она в церковь говорить с Харшем или нет. Трудно сказать, что я не задумывался, не происходит ли между ними чего-нибудь странного, но Медоре нравилось с ним болтать, а когда мы встречались, то всегда ссорились. Я подумал, что накажу ее, оставив ключ на пороге кабинета, чтобы поутру его нашли служанки… – У Мэдока дернулся рот. – Несомненно, моя супруга с огромным удовольствием объяснила бы, каким образом он туда попал…

Мисс Сильвер молча сидела, скрестив руки на груди. Эван Мэдок подался к ней.

– Теперь слушайте внимательно. Я вернулся по деревенской улице и вошел в проулок. Когда я поравнялся с церковью, часы начали отбивать третью четверть. Три раза. Одновременно со вторым ударом я услышал выстрел, но не понял, откуда он донесся: в проулке сильное эхо – от церкви и от стены. Трудно вспомнить свои чувства. Наверное, подсознательно испугался, что это не Джайлс выстрелил в лисицу, а потому постарался, безопасности ради, убедить себя, будто ничего не произошло. Все случилось очень быстро. Сразу после выстрела кто-то впереди меня в проулке бросился бежать. Раньше я никого не замечал, деревья не пропускали лунный свет – вы сами видели, какие там густые тисы и остролист, – но все-таки разглядел, как человек открыл калитку на кладбище – сразу стало светло – и вбежал. Когда я добрался до калитки, она стояла открытой на ширину ладони, заглянув, увидел вот что. Человек, который вбежал на кладбище, преодолел уже полпути до второй калитки, ведущей на луг. Кто-то как раз в ту секунду из нее выходил. Я не видел, кто именно, и не могу сказать, мужчина это был или женщина. Я только успел заметить, как кто-то вышел и захлопнул калитку. Другой последовал за ним и тоже скрылся.

– Пожалуйста, продолжайте, – сказала мисс Сильвер.

Мэдок мрачно нахмурился.

– Я снова передумал и решил пойти домой, устав злиться и придумывать наказание для Медоры. Наверное, я и вправду догадался, что что-то случилось, но не желал этого признавать. Я просто хотел пойти домой и, в спешке миновав Церковный проулок, увидел Буша, подходившего к главным кладбищенским воротам слева. Он меня не видел, я стоял в тени. Следовательно, он не мог застрелить Майкла.

– Он бы не успел добраться до того места, где вы его заметили?

Мэдок стал чертить пальцем по столу.

– Смотрите. Церковный проулок – самая короткая сторона неровного прямоугольника. Я пробежал по нему довольно быстро. Если Буш и был тем человеком, который на моих глазах покинул кладбище, то не успел бы дойти до нужной точки, поскольку ему предстояло преодолеть вдвое большее расстояние. Можете сами измерить. От калитки, выходящей на луг, до того места почти вдвое дальше, чем по проулку, и еще отрезок по улице до главных ворот. И потом, Буш шел довольно медленно и с противоположной стороны. И наконец, если он действительно убил Майкла, то, по-вашему, неужели он настолько глуп, чтобы вернуться в церковь и остаться там почти до десяти?

Мисс Сильвер внимательно наблюдала за ним.

– Вы верно рассуждаете. Итак, мистер Мэдок, вы уверяете, что не узнали человека, который покинул кладбище первым. А как насчет того, кто бежал следом? Вы его узнали?

– Да.

– Кто это был?

– Старый браконьер по имени Эзра Пинкотт. Никакой ошибки. Пусть полиция им займется. Он, уж наверное, знает, за кем гнался.

Мисс Сильвер спокойно взглянула на профессора.

– Боюсь, это невозможно, мистер Мэдок. Эзру Пинкотта убили вечером во вторник.

Глава 37

В кабинете коменданта Эван Мэдок поставил твердую черную подпись под своими показаниями.

– Ну вот, – сказал он без толики уважения. – А теперь, полагаю, вы уж постараетесь меня вздернуть.

Мисс Сильвер предупредительно кашлянула и встала с видом учительницы, распускающей класс. Искорка мрачного юмора мелькнула в глазах Мэдока. Мисс Сильвер улыбнулась ему, подошла и протянула руку.

– Надеюсь, мы скоро увидимся, – сказала она и почувствовала, что длинные нервные пальцы дернулись.

Она вышла, и следом – сержант Эббот, который продел руку ей под локоть и повел обедать в «Король Георг» – самый мрачный и наиболее респектабельный отель в Марбери, с фасадом эпохи Регентства. В задней части здания, на всех этажах, крылся лабиринт старинных комнат с низкими потолками и неровными полами, тогда как интерьер отражал стиль великой Викторианской эпохи. В обширной столовой, где до войны традиционно проходили охотничьи ужины, лишь полдесятка столов были заняты. Сидя возле одного из окон с тяжелыми шторами, за тарелкой водянистого, чуть теплого супа, Эббот и мисс Сильвер могли не бояться посторонних глаз и ушей, как если бы находились посреди пустыни Сахары.

Мисс Сильвер расстегнула пальто, под которым оказалась деревянная брошка в форме розы с жемчужиной в середине. Сержант Эббот восхищенно смотрел на собеседницу.

– Моди, вы просто чудо!

Аккуратные строгие черты старались сохранить подобающую суровость, но тщетно. С улыбкой, которой она одарила бы любимого племянника, мисс Сильвер попыталась упрекнуть Эббота:

– Мой дорогой Фрэнк, когда я давала тебе разрешение звать меня по имени?

– Никогда. Но если бы я иногда этого не делал, то пал бы жертвой самопожирающей страсти или какого-нибудь комплекса, ну или что там случается с человеком, когда ему что-то запрещают. Я всегда чувствовал, что мне особенно вредны запреты.

– Ты говоришь ерунду, – снисходительно заметила мисс Сильвер.

Сознавая, впрочем, что молодые люди не говорят ерунды старшим, если только не любят их, она ничуть не старалась обескуражить Фрэнка. Поэтому тот продолжал болтать, пока официант не унес суповые тарелки и не поставил перед каждым маленькую порцию вялой белой рыбы, частично прикрытой веточкой петрушки, в добавлении чайной ложки какого-то ненатурально розового соуса, на вкус еще хуже, чем на вид. Фрэнк извинился.

– В «Баране» кормят гораздо лучше, но в данных обстоятельствах нам туда нельзя. Местный инспектор говорит, миссис Симпкинс своей стряпней заставляет позабыть о том, что Гитлер вообще родился на свет. Такое ощущение, что ты ешь настоящую довоенную пищу. Симпкинс – хозяин «Барана».

Мисс Сильвер кивнула.

– Да. Мисс Фелл сказала, что миссис Симпкинс служила кухаркой у старого мистера Донкастера. В те дни семья была очень состоятельна, но, когда мистер Донкастер умер, обнаружилось, что его доход преимущественно состоял из ренты.

Фрэнк внимательно взглянул на собеседницу.

– Вы что-то скрываете. Как всегда.

Мисс Сильвер ответила:

– Я не хотела ставить под сомнение ваше расследование в «Баране». Пожалуйста, расскажите, дало ли оно какие-нибудь результаты.

Фрэнк подался вперед.

– Полагаю, что так. Но не возьмусь судить, продвигаемся ли мы вперед и к чему вообще идем. Буша в «Баране» узнали, его там хорошо знают. Знают и его сестру, миссис Грей. Говорят, Буш всегда заходит выпить в «Баран», когда приезжает в Марбери. Никто не поручится, что он действительно побывал там в прошлый понедельник, но все говорят, что, разумеется, да, если навещал Греев. Теперь насчет мисс Донкастер. Ее также узнали и назвали по имени. Она пьет в «Баране» чай, когда приезжает за покупками.

– Да, так сказала и мисс Фелл. Там даже теперь подают отличный чай. В «Баране» отлично кормят, хотя на вид место такое непрезентабельное.

Фрэнк тряхнул головой.

– Да-да, но давайте не будем останавливаться, а лучше продолжим. Речь шла о мисс Донкастер. Она точно была в «Баране» в прошлый понедельник и разговаривала с миссис Симпкинс до тех пор, пока та не опоздала на автобус, чему, разумеется, не обрадовалась, поскольку собиралась навестить сестру в Марфилде. Она сказала мне, что это весьма в духе мисс Донкастер. Что касается мистера Ивертона, здесь мы зашли в тупик. Неизвестно, был ли он в «Баране». Его не узнали, он не постоянный клиент. Как заметил портье, «в нашем зале все джентльмены кажутся на одно лицо». И он прав – зал у них узкий, грязный и темный. Портье сказал, к вечеру там полно посетителей. Джентльмены обычно собираются в буфетной, особенно если желают что-нибудь посущественнее чая. Миссис Симпкинс подает им сосиски и жареные овощи. Но кто и когда заходил туда в начале прошлой недели, портье не смог ответить. Да и никто не смог. Когда я намекнул, что меня интересует тот самый день, когда миссис Симпсон поехала навестить сестру, они немного оживились и припомнили джентльмена, которого приняли за коммивояжера. Новая служанка принесла ему яичницу на тосте, и миссис Симпсон отчитала девушку, когда вернулась, потому что, по ее словам, с яичным порошком нужно уметь обращаться, а у «Барана» хорошая репутация. Но ни один не сумел описать этого джентльмена или сказать, с кем он был. И никто не опознал на фотографии мистера Ивертона. В общем, положение вещей здорово смахивает на местные отвратительные сосиски – вяло, бессмысленно и неопределенно.

Мисс Сильвер постаралась подбодрить молодого человека.

– По-моему, вы отлично справились.

Фрэнк Эббот покачал головой.

– Есть еще два пункта – я приберег их напоследок. Во-первых, никто в «Баране» не вспомнил и Харша, хотя мы знаем, что он зашел и вышел. Даже в середине дня их прихожая похожа на склеп. Но, во-вторых, стоит открыть дверь буфетной, как оттуда льется яркий свет. Там два больших окна прямо напротив входа. Предположим, что Харш подошел к двери буфетной и увидел ее открытой. Значит, он стоял лицом к свету – лицом к тому, кто в эту минуту выходил, и к тем, кто еще находился в комнате. Но что мог видеть он сам? Я проделал опыт с портье. Свет бьет в глаза внезапно. Любой, кто появляется из буфетной, кажется силуэтом, у которого освещена правая сторона лица и тела. Если под открытой дверью, о которой Харш говорил Дженис Мид, он подразумевал настоящую дверь в «Баране», то вот что он увидел – силуэт на пороге и свет, озаряющий щеку, скулу, плечо. Не так уж много, сами понимаете – и маловато для полиции, – но достаточно, чтобы получить сильнейший шок, если ты такое уже видел раньше, и, возможно, не раз, когда сидел в темной камере в концентрационном лагере и дверь в освещенный коридор открывалась, впуская твоих мучителей… – Эббот прервался и внимательно взглянул на мисс Сильвер. – Знаете, из-за вас я погублю свою карьеру. Вы небезопасны… вы заразны! Вы вселяете в меня энтузиазм и заставляете фантазировать, так что я уже не уверен, кто я – полицейский или персонаж пропагандистского фильма. Искренне надеюсь никогда не узнать, что сказал бы шеф, если бы сейчас услышал мои слова. Давайте лучше поговорим о Мэдоке. Как там насчет бумаг и записей Харша – вы чего-нибудь добились?

Мисс Сильвер кивнула.

– Конечно.

– Быть того не может! Отчего вы не стали укротительницей тигров? И ни единой царапинки? Вы понятия не имеете, как Мэдок взвивался в воздух и клацал зубами, когда с ним разговаривал инспектор. Мы отступили измученные и в крови, но так ничего и не узнали.

Мисс Сильвер серьезно смотрела на него.

– Характер мистера Мэдока достоин сожаления, и у него весьма дурные манеры, но по сути своей, насколько я понимаю, он крайне чувствительный человек, который очень боится обиды. Вспыльчивость и грубость – некоторым образом защитная броня.

– И вы извлекли Мэдока из брони, как моллюска из раковины? Так что насчет бумаг? Где они?

– Должна заметить, что мистер Мэдок выказал изрядный здравый смысл. Когда его разум не затуманен страстями, мыслительные способности мистера Мэдока превосходны. Как и Дженис Мид, он отказывался поверить, что мистер Харш покончил с собой. Мотивом убийства, который немедленно пришел в голову мистеру Мэдоку, было обладание записями ученого и формулой харшита. Мистер Мэдок собрал все, что смог найти, и поехал поездом в Марбери ранним утром в среду. Он искренне признает, что отчасти им двигало желание спрятать бумаги мистера Харша подальше, пока не явился сэр Джордж Рэндал. Он не знал наверняка, какой властью обладает военное министерство. Мистер Мэдок хотел встретиться с адвокатом, а заодно осмыслить свое положение – в качестве пацифиста, государственного служащего и душеприказчика мистера Харша.

Фрэнк Эббот слушал с интересом.

– И что же он сделал?

– Посетил местного солиситора, мистера Мереваля, после чего направился в отделение банка Ллойда, где оставил на хранение большой запечатанный конверт.

– То есть бумаги у Ллойда?

Мисс Сильвер улыбнулась.

– В конверте не оказалось ничего, кроме чистого листа бумаги. Но по пути домой мистер Мэдок зашел на Главный почтамт и оставил второй конверт, адресованный в лондонское отделение банка, – очень умный ход. Бумаги в Лондоне.

Фрэнк поднял бровь.

– Вам никто не говорил, что ночью в субботу отделение Ллойда в Марбери пытались ограбить?

– Ну надо же, – заметила мисс Сильвер и добавила: – Я не удивлена. Как предусмотрительно было со стороны мистера Мэдока отправить бумаги в Лондон.

Фрэнк благодарно взглянул на нее.

– Вы его просто очаровали! Он, как и все мы, скоро будет есть из ваших рук. Кстати, я так понимаю, Мэдок не передумал и не намерен уступить харшит правительству?

Мисс Сильвер лучезарно улыбнулась.

– Как странно, что вы об этом спрашиваете. Мы долго беседовали, пока ждали вас, и мистер Мэдок пришел к следующему выводу: будучи агентом мистера Харша, он обязан поступать так, как поступил бы мистер Харш, вне зависимости от собственных убеждений, которые, как он старательно заверил, остались неизменными.

– И вы тут, конечно, ни при чем! Тема крайне увлекательная, но тратить время нельзя. Я хочу поговорить о показаниях Мэдока. Не знаю, к каким хитростям вы прибегли, чтобы добиться от него толку, но, сами знаете, инспектор не сомневается, что однажды вы вылетите из окна на метле. Давайте вернемся к показаниям – по-моему, мы узнали нечто непредвиденное. Я еще не успел хорошенько их обдумать, но если Мэдок не ошибся насчет расстояний, то Буша можно сбросить со счетов. А поскольку Мэдок гнался за Эзрой Пинкоттом, остается найти человека, который покинул кладбище и выбежал на луг, в то время как Эзра буквально хватал его за пятки. Мэдок не знает, кто это был, мужчина или женщина, и один лишь Эзра оказался достаточно близко, чтобы разглядеть. Неизбежно приходим к выводу, что старик видел намного больше и пытался шантажировать, поэтому беднягу убрали.

– Именно так.

– Ну и куда же двигаться дальше?

– С одобрения старшего инспектора, я бы предложила еще раз допросить Глэдис и Сэма. Они отправились погулять на луг и вошли на кладбище примерно без десяти десять. Глэдис говорит, что не знает, раздался в это время выстрел или нет, следовательно, в момент убийства они находились на некотором расстоянии от церкви. Она говорит, что они пробыли на кладбище минут десять, прежде чем появился Буш и часы начали бить. Они пришли позже Буша, поскольку не видели, как он вошел в церковь. Хотела бы я знать, начали ли они свою прогулку с дороги, которая ведет вдоль домов, или же направились в обратную сторону. Если так, то, возможно, они встретили человека, которого не узнал мистер Мэдок, – человека, который покинул церковный двор почти немедленно вслед за тем, как раздался выстрел.

– Разве они не сказали?

Мисс Сильвер кашлянула.

– На знакомые вещи порой не обращают внимания. Например, церковные часы в Борне отбивают четверти часа. Много ли жителей домов, выходящих на луг, это слышат? Практически все говорят, что почти не замечают боя часов. Не исключено, что Глэдис и Сэм встретили человека, которого вполне логично было встретить именно там и в ту минуту, а потому не обратили на него внимания. Напротив калитки дома священника висит почтовый ящик. Если, допустим, миссис Моттрам, или доктор Эдвардс, или мисс Донкастер, или мистер Ивертон, или священник попались бы нашим молодым людям на глаза по пути от своего дома к ящику или обратно, каким был бы самый естественный вывод? Разумеется, они сочли бы подобную встречу не имеющей ровным счетом никакого значения.

Фрэнк явно сомневался.

– И все-таки я бы предположил, что они бы о ней упомянули.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Вы не заметили, что деревенские жители не склонны делиться информацией? И это не только мои наблюдения. Они могут ответить – или не ответить – на прямой вопрос, но редко откровенничают добровольно. Провинциалы обладают инстинктивной сдержанностью. Есть случаи, когда общеизвестные факты доходили до сведения властей лишь спустя пару поколений. В данном случае, впрочем, нам придется иметь дело с добродушными и бесхитростными молодыми людьми, и я думаю, что один-два прямых вопроса откроют правду.

Фрэнк кивнул.

– Так и сделаем. Теперь посмотрите-ка сюда. Время расписано довольно подробно. Я бы хотел все проверить с вами.

Он подождал, пока унесут тарелки, и достал записную книжку. Когда сутулый пожилой официант отошел в другую часть длинного зала, Фрэнк потянулся к мисс Сильвер.

– Я составил черновой список на основе показаний. Некоторые второстепенные точки – просто догадка.

20:50. Сирил вылезает в окно.

21:20 (примерно). Сирил выходит в Церковный проулок.

21:30. Медора Браун в проулке.

21:31. Мэдок в проулке. Они ссорятся. Орган все еще играет. Никаких свидетельств, что музыка слышалась потом.

21:34. Медора уходит в дом, ключ у Мэдока.

21:35. Сирил идет спать.

Тут у нас появляются показания Мэдока.

Фрэнк записал что-то на другой странице и сказал:

– Девять тридцать четыре приблизительно. Мэдок возвращается в проулок. Эзра уже там. Без пятнадцати десять, когда слышится второй удар часов, отбивающих четверть, Харш убит.

Молодой человек поднял глаза.

– Мэдок говорит, что стоял на месте, пока не послышался третий удар. Он якобы увидел Эзру лишь после этого. Видимо, они оба выжидали, прежде чем двинуться. Тогда Мэдок заметил, как Эзра побежал, добрался до калитки и открыл ее. Сколько времени ему понадобилось? Мэдок как раз поравнялся с церковью, то есть находился примерно за сто ярдов, а Эзра, возможно, за восемьдесят. Каждый удар часов длится пять секунд – итого двадцать секунд, прежде чем кто-либо тронулся с места, и еще двадцать, прежде чем Эзра достиг калитки. Вот он стоит и заглядывает внутрь – спустя сорок секунд после выстрела. Что делает убийца тем временем? Он убивает Харша. Теперь нужно вытереть пистолет, нанести на него отпечатки пальцев покойного, бросить оружие и убраться тем же путем, каким он пришел. Потребуется не больше сорока секунд, не так ли? Эзра, должно быть, увидел, как убийца вышел из церкви. Придется прикинуть время и место. Итак, Эзра видит преступника, но тот не видит Эзру – он бы не вышел из церкви, если бы заметил свидетеля. Он бежит к калитке, ведущей на луг. Это самая опасная часть всего предприятия, но ничего не остается, кроме как рискнуть. От двери церкви к калитке ведет по диагонали тропинка, по ней бежать недалеко. Эзре придется догонять через кладбище или в обход. Преступник слышит, как Эзра бежит за ним. Он успевает добраться до калитки и захлопнуть ее. Но Эзра его узнал. Впоследствии он пытается шантажировать убийцу и гибнет. Таким образом, мы не знаем, кто преступник. Сомневаюсь, что Мэдок, потому что, во-первых, он не стал бы столь нелепо компрометировать себя, говоря, что вернулся, раз уж солгал обо всем остальном. И, во-вторых, он уж точно не убивал Эзру, потому что сидел под замком в тюрьме в Марбери.

Фрэнк поднял взгляд и ухмыльнулся.

– Так приятно быть хоть в чем-то уверенным, да?

Мисс Сильвер внимательнейшим образом слушала.

– Пожалуйста, продолжай.

– И я не думаю, что убийца – Буш. Исключено, если показания Мэдока правдивы. И с какой бы стати Мэдоку брать вину на себя, признавая, что он вернулся, если только и впрямь не сумел удержать язык за зубами? И тут мы снова возвращаемся к нашему расписанию. «21:46 (приблизительно). Мэдок заглядывает на кладбище». У него есть три минуты на то, чтобы вернуться по Церковному проулку и увидеть, как Буш заходит во двор через главные ворота. А у Буша есть одна минута, чтобы обойти церковь и зайти в боковую дверь.

21:50. Буш находит труп.

21:52 (приблизительно). Глэдис и Сэм на кладбище.

21:58. Буш выходит из церкви и запирает дверь.

Как вам это?

– Превосходно, – ответила мисс Сильвер.

Глава 38

Фрэнк Эббот разразился хохотом.

– И все-таки мы ничего не достигли! Выходит Мэдок. Выходит Буш. Входит незримый убийца неизвестного пола. Никто его не видел, кроме Эзры, которого больше нет на свете. Пожалуйста, госпожа учительница, скажите, кто убил Харша?

Мисс Сильвер произнесла:

Фрэнк изогнул бровь и продолжил:

– Не для записи и строго между нами.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Мало на что можно опереться… лишь несколько соломинок. Ничего такого, что я назвала бы уликами.

Он испытующе уставился на нее.

– Строго между нами, госпожа учительница.

Мисс Сильвер серьезно произнесла:

– Думаю, преступник – один из тех, кто побывал в «Баране» днем в понедельник.

Фрэнк просветлел.

– Включая Буша?

– Я сомневаюсь, что виноват Буш.

Фрэнк свистнул.

– А кто остается? Мисс Донкастер и, возможно, Ивертон, но не докажешь, что он вообще появлялся в окрестностях «Барана». Кстати, инспектор кое-что разузнал – все точно как в аптеке. Биржевой маклер. Душа-парень. Часто говорил, что хочет поселиться в деревне. Был контужен при налете авиации, получил серьезный нервный срыв и перебрался в провинцию. Друзья о нем сразу позабыли – знаете, как бывает в Лондоне, когда человек уходит на покой. Кажется, никаких зацепок.

– Мистеру Ивертону не к кому ездить, – сказала мисс Сильвер. – Говорят, однажды, не так давно, он отправился навестить кузена в Марбери, но это единственное свидетельство контакта с друзьями либо родственниками. Для дружелюбного общительного человека как-то странно.

– После нервного срыва станешь странным. И, знаете, так легко выпасть из жизни.

– Ты совершенно прав.

– И потом – хотя за точность не поручусь, – миссис Моттрам обеспечивает Ивертону алиби. Она говорит, что он просидел у нее до без четверти десять во вторник вечером, а выстрел раздался, когда он уходил.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Типичный пример недостоверных показаний. Миссис Моттрам сказала мне почти то же самое, но с некоторой разницей. Она заявила, что мистер Ивертон услышал выстрел и решил, что это Джайлс выстрелил в лисицу. Он как раз посмотрел на часы и сказал, что ему пора, поскольку было без четверти десять и он ждал какого-то междугороднего звонка.

Фрэнк Эббот прищурился.

– Да уж, не вполне то же самое.

– О да. Миссис Моттрам из тех людей, которых я имела в виду, когда сказала, что обитатели домов, выходящих на луг, настолько привыкли слышать бой часов, что перестали его замечать. Незадолго до ухода я спросила у миссис Моттрам, не слышала ли она часы, когда мистер Ивертон прощался, и она ответила, что вполне возможно, но она не уверена, потому что никогда не обращает на них внимания, если только не прислушивается нарочно. Миссис Моттрам сказала, что, кажется, услышала что-то в ту минуту, когда гость вышел.

Фрэнк Эббот нахмурился.

– Вы не замечаете ничего странного? Ивертон смотрит на часы и говорит, что уже без четверти десять и ему пора домой, потому что он ждет междугороднего звонка. Затем он обращает внимание на выстрел: «Ого! Джайлс выстрелил в лисицу!» – ну или что-нибудь этакое. А потом прощается, и миссис Моттрам слышит нечто, что, на ее взгляд, вполне могло быть боем часов. Честно говоря, если все произошло именно так, то не хватило бы времени…

Он повернул запястье, чтобы обоим было видно секундную стрелку наручных часов.

– Посмотрите: тик-так, тик-так, – пять секунд прошло. Выстрел совпал со вторым ударом часов – еще две секунды. У Ивертона осталось всего три секунды, чтобы услышать выстрел, произнести реплику про Джайлса, который выстрелил в лисицу, попрощаться и уйти. Невозможно уложиться таким образом, чтобы миссис Моттрам успела услышать последний удар часов. Единственная проблема – она ни в чем не уверена. Что толку создавать теорию, основываясь на том, что она то ли слышала, то ли нет. Я так понимаю, она говорит правду?

– Конечно – в той мере, в какой сама знает. Из миссис Моттрам очень плохая свидетельница. Мышление у нее в высшей степени непоследовательное, она с легкостью путается. Лучше проверить еще раз все, что касается ее, и посмотреть, нет ли расхождений с тем, что услышала я.

Фрэнк кивнул.

– Хорошо. Закончим с Ивертоном. Как насчет мисс Донкастер? Вы говорите – по-вашему, Харша застрелил один из тех людей, которые побывали в «Баране» в понедельник. Насколько я понимаю, вы до этого додумались своим волшебным способом, иначе и не скажешь, и инспектору, несомненно, будет очень неуютно. Знаете, я начинаю подозревать, что под грудой мышц скрывается настоящая средневековая жилка, и порой от вас его продирает дрожь. Может быть, однажды я застукаю старика за тем, как он скрещивает пальцы или прячет в карман веточку рябины.

Мисс Сильвер упрекнула юношу за несерьезность. Фрэнк извинился.

– Ладно, вернемся к делу. Мы наверняка знаем, что мисс Донкастер была в «Баране». У нас нет никаких свидетельств того, что и Ивертон там был, и сейчас мы не принимаем в расчет Буша. Таким образом, главным подозреваемым становится мисс Донкастер, и я готов согласиться, что она хорошо вписывается в образ убийцы – старушка до краев полна зависти, злобы и прочих неблагих качеств, – но полиции нужно что-нибудь посущественнее. Что скажете?

– Немногое, – ответила мисс Сильвер. – Они с сестрой два года учились в пансионе в Германии и вернулись, питая страстную любовь ко всему немецкому. Пока их отец был жив, они каждый год ездили на какой-нибудь немецкий курорт. Это прекратилось в 1912 году, когда он умер. В 1930 году сестры возобновили заграничные путешествия – в Швейцарию, Тироль, Германию. Мисс Донкастер страстно обожала Гитлера – мисс Софи говорит, что та больше ни о чем не могла говорить. Но в 1938 году мисс Мэри Энн парализовало, и поездки вынужденно закончились. С тех пор как началась война, мисс Донкастер, кажется, полностью изменила свое мнение. Она ведет себя самым патриотичным образом и больше не упоминает Гитлера. Мисс Софи говорит, что испытала огромное облегчение.

Фрэнк Эббот присвистнул.

– Мисс Донкастер умеет обращаться с револьвером?

– Думаю, да. Мистер Донкастер любил стрелять в мишень. Мисс Софи говорит, он превратил жизнь дочерей в мучение, а соседей изводил шумом и прочими неудобствами.

– И тем не менее это не доказательства, – мрачно подхватил Фрэнк Эббот. – Послушайте, мы проверили жителей домов, выходящих на луг. Что делала мисс Донкастер вечером во вторник? – Он перелистал записную книжку. – Вот. Пенникотт, Донкастеры. Служанка на кухне – ничего не слышала, не выходила из дому. Больная сестра наверху, в задней комнате – радио включено, – ничего не слышала. Мисс Донкастер – сидела с сестрой, не считая пяти минут где-то между половиной десятого и десятью, когда она пошла к почтовому ящику напротив домика священника, опустить письмо – точное время установить невозможно, она утверждает, что около десяти, – никого не видела, ничего не слышала. И все. Что касается возможности, таковая имелась. А мотив? Вполне возможно, тоже. Страстное обожание Гитлера могло внушить мисс Донкастер желание сотрудничать с нацистами. Вроде бы не очень-то вероятно, но мисс Донкастер не одна такая. Не знаю, чем они подкупают людей, но факт остается фактом. Не было ли еще чего-нибудь? Личной вражды с Харшем? Не наступал ли он ей на любимую мозоль?

– Я ничего такого не слышала. Впрочем, не так уж трудно оскорбить мисс Донкастер.

Фрэнк рассмеялся.

– Еще мягко сказано!

Глава 39

Миссис Моттрам позвонила в дверь Пенникотт-коттедж. В домике священника она бы просто открыла дверь и громко позвала, но обе мисс Донкастер твердо придерживались так называемых «норм цивилизованного общества». И потом, зачем их раздражать? Они настолько легко обижались, притом зачастую помимо воли окружающих, что даже не было удовольствия дразниться. И потом, бедные старушки, ну и жизнь они вели! Год за годом, без всяких событий – просто сохнешь и киснешь. Сердце миссис Моттрам, мягкое как масло, искренне жалело Мэри Энн и Люси Эллис. Какими бы грубыми и ядовитыми ни были мисс Донкастер, она неизменно навещала соседок, принося то свежее яйцо, то капустный лист, полный малины, то яркий и совершенно неуместный журнал из числа тех, которыми заваливали ее знакомые летчики. Сейчас Ида держала под мышкой именно такой журнал, с цветной фотографией на обложке. Там красовалась девица в крохотном пунцовом купальнике, которая собиралась нырнуть вниз головой в ярко-синее море.

Когда пожилая служанка открыла дверь, миссис Моттрам весело побежала наверх, с особым удовольствием ощущая себя молодой и полной сил. Мисс Мэри Энн сидела одна, в тусклой комнате, заваленной всяким барахлом. Воздух был мертвый, застоявшийся. Обрадовавшись перспективе иметь дело только с одной мисс Донкастер, миссис Моттрам пожала руку мисс Мэри Энн, почувствовала, как выскользнули из ее ладони холодные вялые пальцы, и увидела, как бесцветный взгляд неодобрительно скользнул по желтому джемперу, ярко-синим просторным брюкам и фотографии девушки в купальнике.

– Люси Эллен вышла, – ворчливо произнесла мисс Мэри Энн. – И, честное слово, я не понимаю, куда она ходит – утром, днем, вечером, пока не измучится. А главное, понятии не имею, что она делает. Говорит, что ходит за покупками, но где в Борне ходить за покупками? Разве что за открытками к миссис Буш, наверное. Она ездит в Марбери каждую неделю. Что она там делает, хотела бы я знать. Наверное, просто бродит по городу и рассматривает витрины, а потом пьет чай в «Баране» и возвращается домой.

Хриплый жалобный голос наводил на мысль о прокисшей патоке.

Ида Моттрам решила, что это слишком печально, чтобы выразить словами, поэтому села на коврик перед гаснущим огнем в камине и принялась ворошить его палочкой.

– Не удивительно, что вы замерзли, – сказала она. – Сейчас я все приведу в порядок. В некоторых вещах я такая глупая, но с огнем умею управляться здорово. Вы только подождите.

– Люси Эллен не любит, чтобы кто-то другой возился с камином.

– Но ведь она не может помочь, когда ее нет дома, не правда ли? Смотрите, как хорошо получилось!

Она подвинула одно полено вперед, наклонила другое, подула на рдеющие угли, и пламя с шумом взвилось. Озаренная отблесками огня, миссис Моттрам принялась рассказывать мисс Мэри Энн, как Банти встретилась со шмелем.

– Она принесла его на руке, чтобы я погладила!

– Боже, какая глупая! Конечно, он ее ужалил?

Ида хихикнула.

– А вот и нет, она ему понравилась. Но я заставила Банти посадить шмеля обратно на розу. Она страшно расстроилась, потому что хотела взять его с собой в постельку. Какая прелесть, правда?

Мисс Мэри Энн фыркнула. Она ни в малейшей степени не интересовалась шмелями и Банти Моттрам. Больше всего ей хотелось знать, действительно ли Гарт Олбени и Дженис Мид обручились, причем выяснить это раньше Люси Эллен. Вот в какую игру, молчаливо и с обидой, она всегда играла против сестры. Пускай она была прикована к кушетке, а Люси Эллен расхаживала повсюду и собирала новости – даже ездила в Марбери и пила чай в «Баране»! – но иногда именно Мэри Энн одерживала верх. И если она разузнает первой про Гарта и Дженис, Люси Эллен придется проглотить пилюлю. Ида Моттрам, возможно, что-нибудь знает…

Она начала задавать вопросы, постепенно подводя к теме, медленно сужая круг, подбираясь ближе и ближе. В этом искусстве мисс Мэри Энн достигла совершенства, и Ида не могла с ней тягаться. Поскольку той, по сути, было нечего скрывать, она говорила совершенно откровенно. Да-да, она думает, что молодые люди любят друг друга, почему бы и нет? Разве это не замечательно?

– И мисс Софи обрадовалась бы… как вы считаете, мисс Мэри Энн?

– Если у молодого человека серьезные намерения, – отозвалась та мрачно.

Ида захихикала.

– Сейчас ни у кого нет намерений… времена меняются. Люди просто идут и женятся.

Она оглянулась в поисках чего-нибудь, чтобы прикрыть лицо от жара. Огонь прямо-таки пылал, а кожа у Иды была нежная. Чувствуя, как горит левая щека, она потянулась к маленькому столику рядом с кушеткой мисс Мэри Эн и наугад взяла листок бумаги из кучи, лежавшей на нижней полке. Перевернув его, миссис Моттрам обнаружила садовый каталог. На обложке красовались изображения яблок, груш, слив, малины, крыжовника и черной смородины, по меньшей мере вдвое крупнее и намного ярче, чем в жизни. Она уже собиралась спросить: «О, вы собираетесь посадить фруктовые деревья?» – когда мисс Мэри Энн заметила, что молодые люди, которые служат в армии, известны склонностью к флирту и что, несомненно, мать Гарта Олбени в юности отличалась «поспешностью».

Подходящий момент прошел. Ида, с каталогом в руке, заслонила лицо и стала слушать скандальное повествование о том, как покойная миссис Олбени поцеловала отца Гарта под омелой на рождественской вечеринке в домике священника – «а тогда они еще даже не обручились, так что сами судите, какая она была».

Ида, сидя на пятках, перелистывала каталог. Она слушала мисс Мэри Энн, как слушают нечто уже неоднократно слышанное и неважное. Она переворачивала страницы: красная смородина размером с шестипенсовик, бобы длиной в фут, страница с надорванным краем и список яблоневых сортов. Яблоневые сорта…

Она перестала прислушиваться. В надорванной странице было что-то странное. Там, где бумага нагрелась, выступили тусклые коричневые буквы – и становились все отчетливей, пока Ида смотрела. Сверху и снизу списка яблоневых сортов появились слова, очень странные слова. Она уже могла их прочитать. Два наверху – «Am Widder»[6], а внизу еще три – «Montag halb fünf»[7].

Она смотрела на слова, и сердце у нее вдруг странно заколотилось. Миссис Моттрам сама не знала почему. Она не успела задуматься, что значат эти надписи, но они ее напугали, ни с того ни с сего возникнув из пустоты на странице садового каталога мисс Донкастер.

Они напугали миссис Моттрам, потому что появились из ниоткуда – и потому что были на немецком. Секретного послания на языке врага достаточно, чтобы потрясти кого угодно. Внезапно заставленная мебелью комната с несвежим воздухом стала подобна кошмару, после которого просыпаешься дрожа. Почти не думая, что делает, Ида сложила каталог пополам и сунула под джемпер. Она сидела спиной к кушетке, ее заслонял заваленный всяким хламом стол. Руки двигались быстро и ловко – гораздо быстрее мыслей, путаных и несвязных.

Мисс Мэри Энн произнесла приторным голосом:

– Вот так и понимаешь, что никому нельзя доверять…

Ида Моттрам встала, испытывая странное ощущение, что ноги вывихнуты в суставах, послала мисс Мэри Энн воздушный поцелуй и сказала, что ей пора.

– Банти сейчас пьет чай с Мэри Джайлс, и миссис Джайлс скоро приведет ее обратно. Она проводит девочку до изгороди с их стороны проулка и постоит там, пока она не войдет в нашу калитку. В изгороди есть дырка, через которую Банти может пролезть. Очень удобно.

Мисс Мэри Энн обиделась. Она рассчитывала, что гостья останется на несколько часов. Ида с облегчением закрыла за собой дверь, быстро сбежала по ступенькам и выскочила из дому.

Оказавшись на улице, она замерла и задумалась, куда теперь идти. Случившееся казалось таким жутким, что она не знала, как быть. Ида поняла: нужно рассказать кому-нибудь, кто знает, как поступить. Мисс Сильвер, например, знает. Скорее к мисс Сильвер.

Ида бежала всю дорогу до домика священника. Но Мейбл сказала, что мисс Сильвер уехала в Марбери и неизвестно, когда вернется, а мисс Софи и мистер Гарт пошли в Прайерз-Энд пить чай с мисс Мэдок, но скоро придут и с ними мисс Дженис.

Впоследствии, рассказывая об этом Дженис и Гарту, Мейбл заметила, что миссис Моттрам казалась очень встревоженной. «Не как обычно, мистер Гарт. У нее было такое лицо, словно она вот-вот заплачет. Надеюсь, она не получила какие-нибудь дурные новости, бедняжка».

И тогда Дженис сказала:

– Я лучше зайду к ней и проверю.

Ида Моттрам ушла крайне обескураженная. Она вернулась к себе, в домик по соседству с Пенникоттом, и позвонила мистеру Ивертону. Ей не хотелось стоять на чужом пороге и выслушивать, что никого нет дома, поэтому она позвонила, и почти сразу же добрый и веселый голос отозвался:

– Дорогая леди, чем могу служить?

– Я точно не мешаю?

Иде немедленно полегчало. Мужчины приносят утешение – они всегда знают, что делать. Мистер Ивертон ей поможет. Он такой вежливый, в своем старомодном учтивом стиле.

– Если бы все помехи были столь приятными…

Он придет сию же минуту. Именно так мистер Ивертон и сказал, как только Ида призналась, что страшно встревожена.

Она повесила трубку, извлекла каталог из-под джемпера и развернула. Тусклая коричневая надпись стала едва заметна. Миссис Моттрам задумалась, что она могла значить. За два года, проведенных в швейцарском пансионе, она приобрела некоторые познания во французском и немецком. Женщина наклонила глянцевую страницу к свету и уставилась на слова. «Am Widder». Ида ненадолго озадачилась, а потом, словно картинка на экране, в памяти возникла Полли Пейн, которая ежилась и переступала с ноги на ногу, перечисляя животных под сардоническим взглядом фрейлейн Лесснер: «Der Schaf – овца, die Kuh – корова, der Widder – баран».

Да, это оно. «Widder» значит «баран». «Am Widder» – «в “Баране”». «Montag halb fünf» – «понедельник, половина пятого». Откуда у мисс Донкастер каталог с тайной надписью, которая гласит: «В “Баране”, в половине пятого»?

Мистер Ивертон вошел в комнату в ту самую минуту, когда миссис Моттрам вспомнила, что бывшая кухарка мисс Донкастер и ее муж держат в Марбери гостиницу «Баран» и что мисс Донкастер всегда пьет там чай, когда ездит за покупками.

Глава 40

Он немедленно заметил, какая она бледная и встревоженная. Синие глаза, которыми так восхищался мистер Ивертон, полнились волнением. Миссис Моттрам, несомненно, была очень красива. И тут его взгляд упал на каталог, который она протягивала гостю, держа обеими руками.

– Мистер Ивертон, я так рада вас видеть! Я страшно испугалась. Какой ужас, с каждой минутой я все больше пугаюсь… но вы-то скажете, что делать!

– Что случилось, дорогая? Я просто видеть не могу, как вы страдаете.

– Вы так добры! Какое облегчение с кем-то поделиться, потому что я не знаю, что делать… – Миссис Моттрам сунула хозяину каталог. – Посмотрите!

Мистер Ивертон поправил очки.

– Так-так… сейчас… список яблоневых сортов. Вы хотите посадить яблони?

– Нет! Смотрите! Ну разве вы не видите – здесь надпись! Здесь… и вон там, – указала она пунцовым ногтем. – Она уже потускнела, но была очень отчетливой. Она появилась, когда я поднесла листок к огню, дома у мисс Донкастер. Я хотела чем-нибудь заслонить лицо, и вдруг на бумаге появилась надпись на немецком. «Am Widder – Montag halb fünf».

– Я не знаю немецкого, – признал мистер Ивертон. – И вы, наверное, тоже.

– Знаю! Мы учили его в школе у мисс Браун. И я делала успехи! Это значит «В “Баране”, в понедельник, в половине пятого». Мисс Донкастер всегда пьет чай в «Баране», когда ездит в Марбери за покупками! Разве не ужасно?

Мистер Ивертон уставился на гостью – добродушно, но ошеломленно.

– Боюсь, я не вполне понимаю… Вы уверены, что не ошиблись? На этой странице, по-моему, нет ничего, кроме самого обычного перечня яблоневых сортов.

Ида ощутила внезапный прилив упрямства.

– Она здесь была, просто выцвела! Если поднести листок к огню, возможно, она снова появится.

Мистер Ивертон успокаивающе произнес:

– Хорошо-хорошо, давайте попробуем.

Миссис Моттрам подошла и включила маленький электрический камин, стоявший перед пустым очагом.

Никто не угадал бы, какие отчаянные мысли носились и гремели, скрытые добродушным озадаченным обличьем мистера Ивертона. Один шанс из миллиона – и он вот-вот угодит в ловушку. Проклятая карга Донкастер забрала каталог и ушла с ним! Он сообразил, что это случилось в тот день, когда она заглянула в сад и он позволил ей в одиночку пройти через дом. Маленькая оплошность – и все потеряно. Видимо, она из любопытства сунула нос в кабинет и захватила каталог. Нужно было уничтожить его, прочитав сообщение. Ну да, чтобы слуги гадали, отчего он жжет бумагу, в то время как им с утра до ночи твердят, что нужно экономить каждый клочок. Отчего он не сдал каталог в утиль? Ну да, чтобы кто-нибудь принялся разводить им огонь. Нет, он поступил правильно и благоразумно: оставил его лежать на столе, среди прочих, как будто тот ничем от них не отличался. Он поступил правильно – и всегда будет это утверждать. Потому что до сих пор и план, и общая безопасность дела зависели от того, чтобы жить именно так, как ожидали окружающие. Случись нечто, хотя бы на йоту отклоняющееся от нормы, нечто, что назвали бы странным, и план оказался бы под угрозой. Нет, он все сделал правильно. На провал был один шанс из миллиона.

Мысли то шептали, то гремели в мозгу мистера Ивертона. И среди них таилась подозрительная и сдержанная внутренняя сущность. Он очень хотел выжить, достичь безопасности и избежать поражения.

Мистер Ивертон наблюдал, как накаляется батарея. Внутреннему зрению предстала маленькая яркая картинка: страницу подносят к огню, и она сворачивается в пламени, рассыпается, превращается в безвредный пепел. Он мог бы сжечь каталог, но это его не спасет. Ида Моттрам под присягой расскажет то, что видела, и, уничтожив страницу, он подпишет себе смертный приговор.

Впрочем, он и так уже приговорен. Он сомневался, уничтожить страницу или нет. Но уничтожить надо было не страницу, а Иду Моттрам. Если он застрелит ее теперь, то спрячет труп в чулане под лестницей и, таким образом, получит час-другой, чтобы убраться. Машина, стоящая в гараже, через четверть часа будет уже на ходу. Если он успеет добраться до Марбери, то спасется. Но нужно доехать до города раньше, чем Иду найдут.

Мистер Ивертон сунул руку в карман и нащупал маленький пистолет, завернутый в платок. Крошечная смертоносная вещица, ничуть не похожая на громоздкое старое оружие, из которого он убил Харша. От маленького пистолета мало шума, никто в округе даже ухом не поведет, когда услышит выстрел. На это он и ставил, стреляя в Харша, и все прошло благополучно.

Почти одновременно щелкнул выключатель, батарея накалилась, и Ида Моттрам, обернувшись, сказала:

– По-моему, она уже достаточно горячая.

Никогда, до последнего дня своей жизни, она не была так близка к смерти, как в ту минуту. Мистер Ивертон развернул платок, окутывавший пистолет. Рука в кармане шевельнулась, и тут в комнату вошла Дженис Мид.

Никто из них не слышал ни звука, пока девушка не оказалась на пороге. Ида Моттрам сказала: «Привет!» – мистер Ивертон вытащил из кармана руку, но пистолета в ней не было.

И что теперь? Ждать и смотреть. Если миссис Моттрам не проболтается… но нет, она никогда не умела держать язык за зубами. Пока она считает, что надпись в каталоге адресована мисс Донкастер, шанс есть, но как только мисс Донкастер узнает, она заговорит. Он живо представил, с каким смаком старуха его обличит.

Он с приятной улыбкой повернулся к девушке:

– Как поживаете, мисс Дженис? Я выключу камин, миссис Моттрам? Наш маленький эксперимент может немного подождать. Честное слово, так действительно будет лучше, дорогая.

Но Ида Моттрам уже открыла каталог.

– У меня нет секретов от Дженис. Слушай, Джен, это просто невероятно!

И она выболтала все – про визит к мисс Мэри Энн, про каталог, которым заслонила лицо от жара, про строчки, которые выступили на полях и вновь пропали.

– А мистер Ивертон не верит! Но там написано по-немецки: «В “Баране”, в понедельник, в половине пятого». Какой ужас… мисс Донкастер!

Дженис остановилась у складного столика, за которым Ида играла в бридж. Сейчас он был сложен, на нем стояла старая миска литого стекла, полная сентябрьских роз. От цветов поднимался аромат. Дженис знала, что они там, но смотрела не на них, а на Иду, сидевшую на каминном коврике с каталогом в руке. Девушка не могла отвести взгляд, потому что уже видела его раньше, не в руках Иды, а у мисс Донкастер. Мисс Донкастер сказала: «Я никогда не выписываю их, а беру у соседей. Это каталог мистера Ивертона. Думаю, он не хватится – я нигде не видела такого беспорядка, как у него на столе. Я просто взяла каталог и унесла к себе».

Мистер Ивертон неторопливо подошел к двери и закрыл ее. Потом встал у выхода в сад, глядя на обеих. Позиция была отличная – он видел ту и другую, и свет падал нужным образом.

Ида Моттрам взглянула через плечо и воскликнула:

– Они проявляются!

Мистер Ивертон произнес:

– Мисс Мид…

Дженис обернулась. Он увидел что-то в лице девушки и негромко спросил:

– Что случилось, мисс Мид? В чем дело?

Она поднесла руку ко лбу и ответила слабо, но твердо:

– Здесь так жарко. Пожалуйста, выключите камин. Думаю, гораздо приятнее будет в саду.

Ида выронила каталог.

– Джен! Тебе нехорошо?

– Да… мне нужен… воздух… – Она больше ничего не сумела придумать, но что толку?

Мистер Ивертон не двигался.

И тут, пока Ида Моттрам смотрела на подругу круглыми удивленными глазами, что-то шевельнулось в саду, за спиной мистера Ивертона. Из куста сирени показалась голова Сирила Бонда. Он держал маленький лук и стрелу и не сводил взгляда с воображаемых индейцев.

Дженис ощутила прилив тепла. Она солгала, что ей душно, – на самом деле она страшно замерзла. Она не сознавала насколько, пока не почувствовала тепло. Девушка поняла: это надежда и принялась молиться от всей души. Мысль о том, что есть вероятность больше никогда не увидеть Гарта, леденила ее. Но страх начал уходить.

Сирил Бонд, яростно глядя на врага, который намеревался снять с него скальп, вдруг понял, что оказался ближе к окнам гостиной миссис Моттрам, чем хотелось бы. Он вообще не собирался сюда приходить, но когда выслеживаешь врага, нужно упорно идти по пятам. Так или иначе, он подобрался слишком близко к окну и – черт возьми! – мистер Ивертон стоял всего в ярде. К счастью, он не смотрел в сторону сада, но мог и обернуться. Сирил приготовился к бегству.

И вдруг что-то остановило мальчика. Он видел спину мистера Ивертона, и мисс Мид, стоявшую в середине комнаты, и миссис Моттрам у камина. Мисс Мид отчего-то выглядела странно. Мистер Ивертон держал руку в кармане – и вдруг вынул ее уже с пистолетом. Ого! Лишь на секунду Сирил ощутил радостное волнение, но потом услышал, как мистер Ивертон, нацелив пистолет на мисс Мид, сказал, негромко, но очень отчетливо:

– Вы, обе, не двигаться!

Сирил выполз из сирени, хотя и не помнил как. Он бежал и всхлипывал на бегу. Сирилу казалось, что сейчас его стошнит, но он все-таки бежал. Он столкнулся с майором Олбени и выдохнул, стуча зубами:

– Он их хочет убить! Мистер Ивертон грозит им пистолетом! В гостиной миссис Моттрам!

Гарт Олбени выпустил Сирила и пустился бегом.

Мистер Ивертон стоял, нацелив пистолет, и обдумывал план. Если выстрелить в одну, другая закричит. Женщине нельзя помешать закричать, если только не заткнуть ей рот. Он не мог рисковать.

Он произнес довольно любезно:

– Моя дорогая леди, никто не причинит вам вреда, но мне нужно немного времени, чтобы скрыться.

Ида ошеломленно моргала голубыми глазами.

– Мисс Мид, у вас есть голова на плечах. Я не хочу, чтобы вы пострадали, но вы ведь понимаете, что я не стану рисковать и дожидаться, когда вы поднимете тревогу. Сделайте то, что я скажу, и все будет в порядке. Сомневаюсь, что миссис Моттрам владеет собой, поэтому, пожалуйста, заткните ей рот. В ее рабочей корзинке есть очень красивый розовый шелк, который вполне сгодится. Прошу, поторопитесь.

Поторопиться… Она видела перепуганное лицо Сирила. Видела, как мальчик уполз. Поторопиться… он не будет ползти всю дорогу, а побежит. Поторопиться… сколько нужно времени, чтобы найти Гарта? И сколько ему потребуется, чтобы прийти сюда? Надо тянуть. Но у мистера Ивертона пистолет. Нельзя, чтобы он выстрелил в Гарта.

Запах роз поднимался из массивной стеклянной миски.

– Поживей! – В голосе мистера Ивертона зазвучала опасная настойчивость.

У Дженис как будто онемела шея. Она слегка повернулась и увидела Иду Моттрам, которая стояла на коленях на каминном коврике и тупо смотрела на пистолет.

– Я не понимаю…

Мистер Ивертон перебил:

– Боюсь, придется заткнуть вам рот. Но ничего страшного не произойдет.

Он лгал. Дженис вновь взглянула на него. На мгновение, которое не имело никакого отношения к ходу времени, девушке показалось, что она заглянула в мысли мистера Ивертона словно сквозь окошко. Он заставит ее заткнуть Иде рот, а потом убьет обеих – сначала Дженис, прежде чем она успеет поднять шум, а потом Иду, которая не сможет закричать из-за кляпа.

Что-то в глубине души сказало: «Нет!» – и сознание сделалось холодным и ясным. Дженис медленно и осторожно произнесла:

– Пожалуйста, повторите еще раз. Что я должна сделать?

Он принялся объяснять сначала, но не успел произнести и десятка слов, как Дженис увидела Гарта, который появился из-за угла дома. Он бежал. Тогда Дженис схватила тяжелую стеклянную миску и что есть сил швырнула в мистера Ивертона. В детстве Гарт не впустую учил ее бросать. Миска угодила мистеру Ивертону прямо в лицо, розы и вода полетели в разные стороны, стекло разбилось, очки тоже, и он издал ужасающий звериный вопль боли. Ида Моттрам оглушительно завизжала, и Дженис на секунду испугалась, что стеклянная дверь в сад заперта. Если так, мистер Ивертон их убьет. А потом, прежде чем девушка успела вспомнить, что Ида никогда не запирает двери днем, Гарт беззвучно повернул ручку и вошел в комнату.

Он потянулся через мокрое плечо мистера Ивертона, схватил его за запястье и вздернул правую руку кверху. Пистолет выпал, стукнув по столику, на котором раньше стояла миска.

В следующее мгновение Дженис уже держала телефонную трубку и звонила в полицию. Мистер Ивертон лежал на полу, Гарт сидел на нем, а Ида лепетала в промежутках между рыданиями:

– Вы разбили мою миску! Он порезал лицо! Сколько крови! Бедный мистер Ивертон!

Глава 41

Через несколько дней в домике священника, чтобы проводить мисс Сильвер, собралось изрядное общество – мисс Софи, Гарт, Дженис, сержант Эббот, Ида Моттрам и мисс Медора Браун, которая на самом деле оказалась миссис Мэдок. Это открытие так повлияло на обеих мисс Донкастер, что они, позабыв давнюю неприязнь, в один голос заявили, будто всегда подозревали в ней что-то странное, а что касается мистера Ивертона, то, если бы хоть кто-нибудь удосужился спросить их мнения, они сразу бы сказали, что форма черепа у него чисто немецкая.

Фрэнк Эббот, временно свободный от обязанностей, почтительно сидел на мягкой викторианской скамеечке у ног мисс Сильвер. Он вкрадчиво сказал:

– Ну же, рассказывайте. Вы с самого начала заподозрили Ивертона, не так ли? Почему?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Мой милый Фрэнк, ты такой несдержанный. Я не подозревала мистера Ивертона до среды – пока мы не побывали в Марбери.

Фрэнк навострил уши.

– А что же случилось в среду?

Мисс Сильвер самодовольно взглянула на молодого человека.

– Немногое… весьма немногое. Если бы я об этом упомянула, ты бы подумал, что я придаю чересчур большое значение пустякам. Когда я ожидала в саду мисс Фелл, которая любезно согласилась взять меня в гости к мисс Донкастер, на садовой стене сидел мальчик из эвакуированных, Сирил Бонд. Как ты, возможно, уже заметил, у юного Сирила сильная тяга к знаниям. Он внезапно появился среди нависших ветвей и спросил: «Что значит “Sprechen sie Deutsch”?», причем его произношение было ниже всякой критики. Так или иначе, смысл остался ясен, и я ответила, что это значит: «Вы говорите по-немецки?» Он, видимо, подхватил фразу у своего приятеля, беженца австро-еврейского происхождения.

Ида Моттрам удивленно произнесла:

– И что?

Мисс Сильвер улыбнулась, похлопала ее по руке и продолжила:

– Сирил сказал, что подходил к мистеру Ивертону, прежде чем спросить у меня, но мистер Ивертон заявил, что не знает немецкого. Мне показалось невероятным, что образованному человеку, знающему, о каком языке идет речь, неизвестна такая расхожая фраза. Я задумалась, зачем мистер Ивертон так старательно это внушает. Вскоре круг начал сужаться. Я никогда не верила в виновность мистера Мэдока, а его показания очистили Буша. Мистер Мэдок не убивал Эзру Пинкотта, поскольку находился в тюрьме в Марбери. А Буш не мог убить мистера Харша, если показания мистера Мэдока были правдивы.

Фрэнк Эббот кивнул.

– Да, мы проверили – он никак не мог оказаться на том месте, где попался на глаза Мэдоку.

– Стало совершенно ясно, – продолжила мисс Сильвер, – что Эзра погиб, поскольку пытался шантажировать убийцу. Гравий, обнаруженный у него на сапогах, точно такого же типа, что и на церковном дворе и на подъездных дорожках домов, выходящих на луг. То, что гравий был сухим и чистым, доказывает, что Эзра не сам дошел до лужи, где утонул. Как только мисс Дженис сообщила о разговоре, в котором мистер Харш упомянул про «открытую дверь из прошлого», у меня возникло сильнейшее убеждение, что эта дверь открылась в «Баране». Мистер Харш зашел туда выпить чаю, но поспешно ушел, так и не выпив. Почему? Он опоздал на поезд, а вернувшись домой, сказал мисс Мэдок, что видел привидение. Где? Я не усомнилась, что он получил сильный шок от какой-то внезапной встречи, которая была связана с его прошлой жизнью и он сам не знал до конца, не сыграло ли сознание с ним дурной шутки. Разумеется, мистера Харша напугал не кто-то из жителей Борна, но я сообразила, что там, возможно, присутствовали двое и один из них, вероятно, местный. Если все случилось именно так, у обоих имелись причины чувствовать себя весьма неуютно и страх оказаться узнанными, видимо, толкнул их на преступление.

Гарт Олбени сказал:

– Вряд ли. Сэр Джордж собирался приехать на следующий день – предстояло убрать Харша, прежде чем он успеет передать правительству результаты. Послушайте, Ида, мисс Мэри Энн сказала вам, что подслушала телефонный разговор Харша с сэром Джорджем. Вы поделились с мистером Ивертоном?

Ида Моттрам широко распахнула глаза.

– Нет-нет… но он был там… мы пришли вместе. Он всегда так интересовался мистером Харшем.

– Не удивительно, – заметил Гарт. – И, разумеется, он прибрал бы к рукам бумаги, если бы Мэдок не отправил их в банк. Он не стал рисковать и забирать документы в ночь убийства, поскольку знал, что Мэдок не горит желанием сотрудничать с сэром Джорджем. Простите, миссис Мэдок, но всякий, кто знал вашего мужа, мог на это положиться.

Когда к ней обратились совершенно законным образом, Медора Мэдок покраснела. Мисс Сильвер склонила голову набок.

– Думаю, вы правы, майор Олбени. Вероятно, план был таким: позволить мистеру Харшу завершить опыты, а затем убить его, прежде чем он успеет передать результаты правительству. Преступники знали, что времени мало и нужно быть готовым к действию в любой момент. Встреча в «Баране», возможно, состоялась с целью передать тщательно выбранное оружие, способное навести на мысль о самоубийстве. Весьма поучительно оглянуться назад и осознать, что замысел почти удался. Если бы не тот факт, что поведение мистера Мэдока вселило в остальных подозрение, то почти наверняка вердикт о самоубийстве остался бы окончательным. И если бы не арест мистера Мэдока, я сильно сомневаюсь, что смерть Эзры Пинкотта привлекла бы к себе должное внимание. Весьма обнадеживает, что преступники часто сожалеют о мелочах, которые не сумели предусмотреть. В любом случае успех и безопасность мистера Ивертона зависели от того, что его никто не подозревал. Именно старания избежать подозрений убедили меня, что опасения небезосновательны. Когда миссис Моттрам сказала, что нужно написать мне, он, несомненно, постарался дискредитировать мисс Дженис. Я никогда не склонна была рассматривать разговор, который услышала у себя за спиной в метро, как случайный. Я совершенно уверена: сцену заранее спланировали. Известно, что в субботу вечером мистер Ивертон ездил в Марбери, и я не сомневаюсь, что оттуда он позвонил сообщнику в Лондон. К сожалению, звонок проследить невозможно. Как мы теперь знаем, фамилия мистера Ивертона вовсе не Ивертон, а Смит. Его родители-немцы носили фамилию Шмидт. Он родился и вырос здесь, но часто ездил в Германию и был убежденным нацистом. Но, – любезно повернулась она к Фрэнку, – сержант Эббот гораздо более компетентен, нежели я.

– Что ж, никакого секрета больше нет. Вчера он предстал перед полицейским судом. Настоящий Ивертон по-прежнему оправляется после нервного срыва где-то в Девоншире. Преступники сделали выбор умно. У мистера Ивертона нет никаких родных, а друзья – из тех, с кем знакомишься за выпивкой или деловым ленчем. Легко заводятся, легко теряются. «Бедного старину Ивертона» не долго жалели и вскоре совершенно позабыли. Он слишком плох, чтобы писать письма, и совершенно выпал из жизни. Насколько я понял, между ним и Шмидтом нет особого сходства, но приблизительное описание одного – рост, сложение, цвет волос – подойдет и для другого. В Борне Шмидт играл роль этакого бодрячка, любителя сельской жизни, который всюду сует нос.

Мисс Софи выпрямилась и сказала:

– Я не верю, что он притворялся. Наверное, именно таким он бы и стал, если бы не проклятый Гитлер. Как подумаешь, сколько людей погибло в последней войне, становится очень жаль, что Гитлера не было в их числе.

Фрэнк Эббот внимательно посмотрел на нее.

– Спасибо за добрые слова, мисс Фелл.

Мисс Сильвер продолжила:

– Как только я побеседовала с миссис Моттрам, то, разумеется, поняла, что алиби мистера Ивертона на вечер вторника вообще не назовешь таковым. Он привлек внимание миссис Моттрам к выстрелу, которого она не слышала, и, глядя на часы, заметил, что уже без четверти десять. На самом деле, полагаю, было половина десятого. Мистер Ивертон почти ничем не рисковал, поскольку у миссис Моттрам нет ни наручных часов, ни настенных в гостиной.

– Наручные часы на мне перестают идти, – ответила Ида, озираясь в поисках сочувствия. – Говорят, это из-за электричества, ну или что-то такое. И я ненавижу сидеть в комнате с большими часами, они меня нервируют. Но я почти уверена, что и впрямь услышала какой-то звук – и, конечно, подумала, что часы бьют без четверти десять, как он и сказал!

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Да, дорогая, думаю, он так и рассчитывал. Он покинул вас в половине десятого и через несколько минут вошел в церковь. Я с самого начала не сомневалась, что убийца находился в приятельских отношениях с мистером Харшем и выстрелу предшествовал разговор. Занавеска, которая заслоняет органиста, была отдернута, и несколько минут никто не слышал звуков органа. Но если только убийца не даст показаний, мы никогда не узнаем, что именно случилось. Поскольку преступники намеревались создать видимость самоубийства, предстояло застать мистера Харша врасплох и увлечь разговором, пока вновь не раздастся бой часов – как положено, без четверти десять. Шмидт, вероятно, следил за временем, стоя рядом с табуретом органиста. Чтобы преступление сошло за самоубийство, стрелять нужно было в упор. Часы начали бить, на втором ударе он выстрелил. Мистер Харш упал. Шмидту оставалось только вытереть пистолет, всунуть его в руку жертвы, после чего выпустить, чтобы оружие упало на пол. Если бы Эзра Пинкотт в тот вечер не заглянул в проулок по своим делам, несомненно, план бы удался.

Гарт рассмеялся:

– Эзра охотился за кроликами Джайлса. Он мог раздобыть кролика и еще где-нибудь, но ему приспичило непременно заглянуть к Джайлсу, как он проделывал это годами. Старого опытного браконьера не проведешь – он прекрасно понял, с какой стороны раздался выстрел. Эзра отлично разбирался в звуках. Он утверждал, что способен услышать уховертку, ползущую по листу, и я вполне верю.

– Очень интересно, майор Олбени. Но я продолжу. Услышав выстрел, Эзра подбежал к калитке в кладбищенской стене, увидел, как Шмидт вышел из церкви, и погнался за ним. Мы знаем, что он настиг его, поскольку Сэм и Глэдис теперь признают – хотя было бы гораздо полезнее для дела, признайся они сразу, – что, возвращаясь с прогулки по дороге, идущей мимо домов, они увидели, как мистер Ивертон и Эзра беседуют, стоя у калитки мистера Ивертона. Они услышали слова Эзры: «Пьяный я или трезвый, но утром будет о чем поговорить». После чего он, смеясь, ушел.

– Навстречу смерти, – подхватил Фрэнк Эббот. – Также Глэдис и Сэм говорят, что немногим позже увидели мисс Донкастер, которая вышла из дома и бросила письмо в почтовый ящик. Как только она вернулась в Пенникотт, они зашли на церковный двор. Когда я спросил, отчего они молчали тогда, когда от их показаний могла быть какая-то польза, они ответили, что видели всего-навсего старого Эзру и мистера Ивертона, а мисс Донкастер вечно кому-то отправляет письма. Глэдис захихикала и сказала: «Может, у нее есть хахаль?»

Фрэнк, сидя на скамеечке, повернулся к мисс Сильвер.

– Почтенная наставница, отчего вы не скажете: «Я же предупреждала»?

Ответом была добродушная улыбка, но, прежде чем мисс Сильвер успела заговорить, в коридоре послышались шаги и дверь распахнулась. Поспешно пройдя мимо негодующей Мейбл, мистер Мэдок захлопнул за собой дверь и поприветствовал собравшихся сердитым взглядом. Он слегка кивнул мисс Софи и мисс Сильвер, после чего мрачно уставился на жену, которая застыла как каменная. Мэдок буквально выпалил в нее вереницей отрывочных фраз:

– Если ты намерена ехать домой, то лучше ступай укладывать вещи! Пинкотт с фургоном будет здесь через полчаса!

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Снова хлопнули обе двери. Медора Браун встала. Мраморная бледность совершенно покинула женщину. Сильно покраснев, она подошла к кушетке и произнесла:

– Милая мисс Софи… можно?

И почти бегом покинула комнату.

– Господи! – воскликнул Гарт и добавил: – И сколько же продлится мир?

Мисс Сильвер взглянула на молодого человека и с легким упреком заметила:

– Они оба были так несчастны. Честно говоря, я сомневаюсь, что миссис Мэдок будет так уж трудно с супругом. Такт и любовь способны исцелить мистера Мэдока и сделать так, чтобы он перестал ждать худшего. Я сразу же увидела, в чем беда. Думаю, она справится.

Гарт молча смотрел на нее, пока мисс Сильвер не повернулась обратно к слушателям. Тогда он склонился к Дженис, на подлокотнике кресла которой сидел, и пробормотал – девушка надеялась, что неслышно для остальных:

– Дорогая… я клянусь быть тактичным и любвеобильным.

– Осталось сказать немногое. Думаю, Эзра таки получил некоторую сумму денег. Он, видимо, угощал выпивкой посетителей «Быка», что не входило в его привычки. Но, как и у любого шантажиста, аппетит Эзры вырос – он начал болтать и стал слишком опасен, чтобы с ним мириться. Полагаю, Шмидт зазвал старика к себе в довольно поздний час, встретил и провел – возможно – в гараж. Да, я почти уверена, что в гараж. Это перестроенный каретный сарай, где стоит удобная тачка. Эзре предложили бренди, от которого он не отказался. Затем его оглушили, положили на тачку и отвезли – скорее всего через луг, самым коротким и безопасным путем – туда, где бедолагу впоследствии нашли. Риск если и был, то небольшой – в Борне рано ложатся спать, и, помнится, погода стояла ненастная. Вернувшись домой незамеченным, Шмидт счел себя в безопасности. Обвинение против мистера Мэдока, несомненно, казалось ему очень сильным, и он с полной уверенностью ожидал, что смерть Эзры сочтут несчастным случаем. Трудно переоценить сообразительность сержанта Эббота, который заметил сухой гравий, прилипший к грязным подошвам, и сделал блистательный вывод, что Эзра не сам пришел к той луже, где утонул.

Единственный раз в жизни Фрэнк Эббот прилюдно покраснел. Румянец, хотя и слабый, был отчетливо различим, чему Гарт Олбени весьма обрадовался.

Мисс Софи поднялась с кушетки и объявила, что должна заглянуть к бедной Медоре. Ида Моттрам обняла мисс Сильвер, закатила глаза, взглянув на Фрэнка, ахнула и сказала, что ей пора бежать к Банти, но у двери обернулась.

– Мистер Эббот, как вы думаете, мистер Ивертон не стал бы возражать, если бы мы поделили его кур?

– Боюсь, что не могу предположить, миссис Моттрам.

– Ну и ладно. – Она послала собравшимся воздушный поцелуй и ушла.

Мисс Сильвер ласково взглянула Иде вслед, а затем повернулась к Гарту и Дженис.

– Я должна еще кое-что собрать, а такси прибудет через десять минут. Сержант Эббот доедет со мной до Марбери. Всегда немного грустно прощаться, после того как дело раскрыто, но если виновный обнаружен, а невиновный оправдан, я довольна и утешена. Нет ничего превыше правосудия, и я, хоть и скромными силами, стараюсь ему служить. Пожалуйста, примите мои наилучшие пожелания. Я искренне надеюсь, что вы будете счастливы.

Она вышла – маленькая неуклюжая фигурка в старомодном платье с деревянной розой у ворота. Волосы, аккуратно собранные в сеточку, лежали тугими завитками по моде, установленной королевой Александрой в девяностые годы и теперь вновь входящей в обиход. На ногах, обтянутых шерстяными чулками, красовались вышитые бисером туфли, в руке покачивался мешочек для рукоделия с ярким цветочным узором.

Когда женщина вышла, Фрэнк Эббот закрыл дверь и далеко не официальным тоном провозгласил:

– Правда, она чудо?

Возвращение странницы

Глава 1

В Продовольственном бюро было холодно и душно. Хорошо бы снова выйти на свежий воздух. Хорошо бы все поскорее закончилось. Не то чтобы она так уж долго ждала, но просто чувствовала сердитое нетерпение. Пережить все, что она пережила, восстать буквально из мертвых и вот теперь терять время в очереди за продовольственными карточками – это было по меньшей мере разочарованием. Она, Анна Джослин, воскресшая из мертвых, стоит в очереди за карточками, вместо того чтобы звонить Филиппу.

Очередь двигалась медленно. Она стала думать о Филиппе. Три с лишним года небытия – долгое время. Больше трех лет Филипп вдовствует, и вот примерно через полчаса кто-то подзовет его к телефону и некий голос – ее голос – сообщит ему радостную весть: Анна Джослин жива. Ей доставляло немалое удовольствие думать о том, как она скажет Филиппу, что он все-таки не вдовец.

А если он в отъезде?.. Странное возбуждение пронзило ее от головы до пят. Это было точь-в-точь такое чувство, какое могло бы охватить ее, если бы пол разверзся и нога зависла над пустотой. На миг у нее закружилась голова. Потом это чувство прошло. Она застанет Филиппа на месте. Если он и не имел о ней известий, то сведения о его передвижениях и местах пребывания тщательно выверенными окольными путями передавались тем людям, кто помогал ей на пути. Он был в Египте, в Тунисе, после ранения отправлен домой. В должное время, как только он почувствует себя в надлежащей форме, ему предстоит важная встреча в военном министерстве. Так что он, конечно же, окажется дома, в поместье Джослин-Холт – спит себе в башне, или прохаживается по террасе, или обходит конюшни, размышляя о том, как ему распорядиться деньгами покойной Анны Джослин. Разумеется, ему придется дождаться конца войны. Но никакая мировая война не в силах помешать Филиппу строить планы в отношении Джослин-Холта. О да, она застанет его на месте.

Анна продвинулась в очереди на одного человека, продолжая размышлять. А что, если он вторично женился?.. Она почувствовала болезненный укол, закусила губу. Нет – она бы услышала, ей бы сообщили, предупредили… Предупредили бы? Или нет? Она вскинула голову, губы разжались, дыхание участилось. Нет, ей нельзя на это полагаться, ей нельзя полагаться ни на что. Но все-таки почему-то ей казалось, что Филипп не стал бы жениться во второй раз. Она медленно покачала головой. Нет, у него есть деньги, есть поместье, и вряд ли он стал бы спешить связать себя снова узами брака. В конце концов, у них все шло не слишком гладко, а обжегшись на молоке, дуют на воду. Легкая усмешка тронула ее губы. Она подумала, что Филипп не особенно обрадуется тому, что по-прежнему является женатым человеком.

Перед ней в очереди стояли трое: очень полная женщина с корзиной покупок, маленькая, неряшливо накрашенная замухрышка с авоськой и сгорбленный старик. Полная женщина бесконечно долго объясняла, как случилось, что она потеряла свою продовольственную книжку.

– Я не из таких, с которыми это случается, мисс Марш, хотя, наверное, нет такого человека, который когда-нибудь что-нибудь не терял, а я вовсе не претендую быть лучше любого другого, хотя сколько раз мой муж говорил: «Отдай ее маме – у нее она будет как у Христа за пазухой». Так что не знаю, что на меня нашло, но должно быть, я где-то ее выложила, потому что, когда пришла домой, при мне были папины карточки, карточки Эрни, Кэрри и карточки моей невестки, которая гостит у нас, а мои как корова языком слизнула. Поэтому я вернулась и обошла все магазины, куда заходила, и оказалось, что никто их не видел…

Мисс Марш нырнула куда-то под конторку и вынырнула с продовольственной книжкой в руке.

– Вы обронили ее на главной улице, – спокойно сказала она. – Всего доброго.

Маленькая замухрышка продвинулась в очереди, наклонилась над конторкой и что-то зашептала.

Анна стояла, высокая, тонкая, красивая и смотрела поверх согбенных плеч стоящего впереди пожилого мужчины, слегка дрожа и кутаясь в меховое пальто. Голова ее была непокрыта, волосы свисали на воротник жесткой гривой. Они были светло-каштановыми, будто чуть тронутыми солнцем, может, чуть более светлого оттенка и потускневшими от небрежения. Несмотря на тусклый, запущенный вид, они были густыми и при небольшом уходе опять заблестят. Длинные прямые пряди обрамляли худое овальное лицо, прямой нос, бледные красивые губы, очень глубоко посаженные глаза и тонко очерченные брови, гораздо темнее волос.

Пальто, в которое куталась Анна, было очень красивым. Мягкий темный мех очень украсит ее, когда она приведет волосы и лицо в порядок. Это было следующим на очереди. Она тешила и поддерживала себя этой мыслью. Минут через десять дело с продовольственными карточками будет улажено, и она сможет подстричь и завить волосы и что-то сделать с лицом. Анна прекрасно отдавала себе отчет, что вид у нее ужасный и что Филиппу она в таком виде не покажется.

Теперь оставалось уже меньше десяти минут… меньше пяти… Шепчущая женщина ушла, и к конторке подошел старик. Анна передвинулась на освободившееся место и поставила сумку на конторку. Как и пальто, сумка была – или когда-то была – очень дорогой, но, в отличие от пальто, оказалась весьма потрепанной. Потертая темно-коричневая кожа была покрыта пятнами, кусок золотой буквы А отломился. Анна расстегнула застежку, вынула продовольственную книжку и положила перед женщиной за конторкой.

– Могу я получить другую книжку?

Мисс Марш взяла книжку, навела на нее бесцветный взгляд, приподняла брови и сказала:

– Это очень старая книжка – совсем устаревшая.

Анна наклонилась ниже.

– Да, это так. Видите ли, я только что прибыла из Франции.

– Из Франции?

– Да, я оказалась там заблокированной, когда пришли немцы. Мне только недавно удалось выбраться. Вы позволите мне получить новую книжку?

– Э… ну… не знаю, как бы мы смогли… – Она бросила беглый взгляд на обложку и прибавила: –…леди Джослин.

– Но мне ведь необходимо иметь продовольственную книжку.

– Вы остановились здесь?

– Нет, я здесь только проездом.

– Тогда я не понимаю, что мы можем сделать. Вам надо получить вашу продовольственную книжку там, где вы собираетесь остановиться на жительство… по крайней мере… я не знаю… у вас есть удостоверение личности?

– Да, вот оно. Мне повезло, подруга припрятала его для меня – и кое-какую одежду, а не то я осталась бы в лохмотьях, а из могилы в лохмотьях лучше не возвращаться.

Мисс Марш воззрилась на нее бесцветными глазами, потом нервно сказала:

– Я думаю, мне лучше спросить у мисс Клаттербек.

Мисс Марш соскользнула со стула и исчезла.

Минут через десять Анна вышла на улицу. Перед этим она заполнила анкету, ей выдали временную книжку на две недели и отдали старое удостоверение личности, которое надлежало держать при себе до того времени, когда будет выписано новое.

Она пересекла улицу и вошла в телефонную будку.

Глава 2

Миссис Армитедж подняла взгляд от пуловера образца ВВС, который вязала, и тут же упустила петлю. Женщина она была крупная, белокурая и в высшей степени добродушная. Она надела старый твидовый костюм, а потертую фетровую шляпку как всегда сдвинула на одно ухо. Свободная спица отвратительного ярко-розового цвета была воткнута в густую спутанную массу волос. Когда-то почти золотые, они находились ныне в переходном состоянии, перемежаясь прядями седины, что, пожалуй, больше даже подходило к ее веснушчатой коже, светлым глазам и большому мягкому рту. Твидовый костюм, очевидно, был когда-то грязно-горчичного цвета. Она бы первая признала, что он нарушает гармонию комнаты. Вполне в ее духе было бы сказать: «Но вы только представьте себе комнату, которая бы со мной гармонировала!»

Данная же комната была декорирована для Анны Джослин, когда та вышла замуж. Комната была по-шаблонному прелестной, со своим цветастым обивочным ситцем, голубыми занавесками и старинным фарфором – словом, в высшей степени подходящей для двадцатилетней новобрачной. На белой каминной полке застыли в грациозных позах фарфоровые фигурки, олицетворяющие времена года. Стоящий в угловом буфете яркий чайный сервиз своим тоном подхватывал и повторял оттенок штор. Грязно-горчичный твидовый костюм был здесь определенно не к месту, но его обладательницу это, так же определенно, не волновало.

Миссис Армитедж наклонилась к своей племяннице Линделл, которая сидела на коврике перед камином, подбрасывая в вялый огонь еловые шишки, и сказала в своей обычной манере, не в тему:

– Так или иначе, в войне есть один положительный момент – если бы нам пришлось сидеть в той ужасной кичливой гостиной, мне бы хотелось вопить, как тем девушкам, которые на днях написали в «Дейли миррор».

Лин наморщила носик и спросила:

– Каким девушкам?

Миссис Армитедж, вытянув из волос спицу, ответила:

– Тем трем. Им наскучила их работа, и они сказали, что им порой хочется вопить. Ну так я бы тоже вопила, если бы мне пришлось сидеть в комнате с семью люстрами и пятьюдесятью зеркалами.

Линделл послала ей воздушный поцелуй.

– Только с шестью, дорогая, – я вчера их считала, – и с тремя люстрами. Я совершенно согласна, но почему кичливой?

– Потому что сэр Амброз Джослин, который был дедом Анны и двоюродным дедом Филиппа, создал ее на деньги своей жены. Я полагаю, он сделал это, чтобы ее позлить, – они не ладили, ты ведь знаешь. Она его оставила, но он умудрился до этого соорудить гостиную и выстроить то ужасное северное крыло, и, полагаю, она почувствовала, что больше этого не вынесет и убралась вместе с деньгами, пока он все не истратил, а не то Анне бы ничего не досталось, а Филиппу пришлось бы продать Джослин-Холт. Так что все к лучшему. О боже, я упустила петлю!

Лин хихикнула – это была милая крошка, стройная, бледная, сероглазая, с густыми мягкими темными кудрями – и дотронулась рукой до пуловера.

– Две, дорогая. Вам лучше не отвлекаться. Лучше дайте мне.

– Нет, я подхвачу их сама – я смогу, если серьезно возьмусь за дело. Да, я считаю, Филиппу повезло, что и Анна, и деньги оказались под рукой. Конечно, сейчас прошла мода на браки между кузенами. Забавно, как меняется мода, потому что в викторианских романах это было сплошь да рядом – даже между двоюродными, что уже чересчур. Анна и Филипп только троюродные, и поскольку он унаследовал титул и имение, а у нее были деньги на их поддержание, все сказали, что лучше и не придумаешь… хотя не знаю, как бы они ладили, если бы брак продлился, потому что Анна, конечно… ну, Анна… – Голос миссис Армитедж замер, она ловила убежавшие петли.

Линделл порозовела и горячо сказала:

– Анна была славная.

Миссис Армитедж вернула петлю на розовую спицу и произнесла:

– О да. Анна была привлекательной.

Линделл еще больше порозовела.

– Очень славная!

– Да, моя дорогая. – Светлые глаза моргнули. – Конечно, у тебя было – как это у вас зовется – помешательство на ней в школьные годы, верно? Я и позабыла. Но ведь ты не часто видела ее с тех пор?

Линделл покачала головой.

– Только на свадьбе. Но я никогда не забуду те летние каникулы за год до войны, когда Анна гостила здесь со своей тетушкой. Я часто думала с тех пор, как легко было бы Анне досадовать на меня. Помните, тут были вы, миссис Кендал, Филипп и Анна. Анне было девятнадцать лет – уже вполне взрослая, – а мне только шестнадцать, я была просто соплячкой и, наверное, ужасно ей докучала, но Анна вела себя чудесно. Множество девушек раздражались бы на ее месте, третировали меня и не желали бы возиться с подростком, но Анна была просто чудесна. Она всюду брала меня с собой и позволяла во всем участвовать. Она была славная. И если Филипп не поладил с ней, после того как они поженились, то это, вероятно, его вина.

Милдред Армитедж посмотрела на нее поверх своего растерзанного вязанья.

– Они оба любили поступать по-своему. Оба были всего лишь детьми, а Анна была очень хорошенькой и с кучей денег, и она заранее не подумала, что это совсем не сахар – распоряжаться деньгами, когда ты замужем за таким гордым человеком, как Филипп.

Глаза Лин глянули на нее с испытующим выражением.

– А Филипп гордый?

– О, моя дорогая, конечно!

– Так ли уж?

– Ну… – Миссис Армитедж пожала плечами. – Как бы там ни было, за такой недолгий срок дела у них просто не успели разладиться. А может, они бы и вовсе не разладились. Или сначала бы пошли наперекосяк, а потом опять выровнялись. Ты можешь думать о ней вполне доброжелательно.

– Со мной она была чудесной, – в третий раз повторила Линделл. – Было так любезно с ее стороны пригласить меня в качестве подружки невесты.

Она встала и, пройдя до середины комнаты, подняла глаза на висящий над каминной полкой портрет женщины в полный рост. Это была знаменитое полотно работы Эмори «Девушка в меховом пальто», и оно было написано с Анны Джослин через несколько недель после свадьбы. Мягкий темный мех поверх тонкого голубого платья, нити жемчуга, светящееся овальное лицо с розовыми губами, в ореоле тронутых золотом небрежных завитков, нежное цветение юности и счастья. Анна Джослин смотрела с картины как живая. Молодая женщина в мехах, с непокрытой головой, быть может собирающаяся на вечеринку и улыбающаяся в предвкушении. А год спустя она погибла где-то на пляже в Бретани, под треск автоматных очередей.

Глаза Линделл расширились. Она продолжала смотреть на картину, сияющую в лучах электричества всеми красками. Комната Анны… портрет Анны… А сама Анна погибла двадцатиоднолетней! Девушка гневно повернулась к Милдред Армитедж:

– Почему она вам не нравилась?

Вязанье бесформенной грудой обмякло на обтянутых горчичной юбкой коленях.

– Мое дорогое дитя, я едва ее знала. Мать Анны не очень-то ладила с Джослинами. Ты должна помнить, что Мариан была дочерью старого Амброза, и ее воспитали, приучив смотреть на него как на чудовище. Он взял себе другую женщину, и у них был сын – можешь представить, как это было воспринято. Поэтому Мариан выросла в ненависти к Джослинам и в том же духе воспитала Анну. Только после ее смерти золовка Мариан миссис Кендал – вполне здравомыслящая женщина – позволила Анне встретиться с нами. Я сама, конечно, не из Джослинов, но когда моя сестра вышла за отца Филиппа, мы просто смешались с ними. Так что я не видела Анну, пока ей не исполнилось девятнадцать.

Но Линделл продолжала с осуждением смотреть на нее.

– Почему она вам не нравилась?

Она говорила «почему не нравилась», но подразумевала «почему не любили». Как мог человек, знавший Анну, ее не любить? На это у нее не было ответа.

Милдред Армитедж издала негромкий раздосадованный возглас:

– Откуда я знаю? Человек не проникается любовью к кому-то вот так, наспех – не в моем возрасте, во всяком случае. Она была молода, красива, у нее была куча денег, и миссис Кендал явно планировала выдать ее за Филиппа. Что ж, Анна за него вышла, и все это произошло слишком быстро, чтобы понять, чем оно обернется.

– Но вам она не нравилась!

В ответ на сердито дрожащий голос девушки Милли Армитедж широко обезоруживающе улыбнулась.

– Не надо впадать в ярость. Наши склонности от нас не зависят. Джейн Кендал хотела, чтобы она вышла за Филиппа, а я – нет.

– Почему вы не хотели?

– Во-первых, потому, что они были кузенами. Я не считала, что два конкурента придут к согласию. У всех Джослинов есть в характере абсолютно фатальные черты – гордость и упрямство.

– У Анны не было!

– Разве? Она хотела выйти за Филиппа, и она за него вышла.

– Почему бы и нет?

– Никаких причин, кроме разве что той, что ее мать скорее бы умерла, чем позволила ей это сделать. Я не виню Анну за это – я не виню их обеих. Не было причины, почему бы им не пожениться, но если бы даже и была, это бы ни на йоту ничего не изменило. Таковы уж Джослины. Посмотри на Терезу Джослин, которая сбежала и живет в бретонском шато. А почему? Потому что связалась с незаконной внучкой старого Амброза и рассорилась из-за нее с семьей. Девочку звали Джойс – Энни Джойс. Амброз дал своей женщине имя миссис Джойс – настолько близко к «Джослин», насколько мог себе позволить, – и их сын Роджер унаследовал это имя. Энни была его дочерью и не имела за душой ни гроша, потому что старик Амброз так и не подписал свое завещание. Поэтому, когда Тереза, которая была лишь седьмой водой на киселе, явилась и потребовала, чтобы семья приняла Энни в свое лоно и назначила ей доход, желающих не оказалось. Тогда она со всеми разругалась, ринулась во Францию и сняла там замок. У нее было довольно много денег, и все думали, что она оставит их Энни. Но нет, она завещала их Анне, у которой и так денег хватало. Послала за ней и объявила, что Анна унаследует все и должна быть добра к Энни, потому что бедная девочка сирота и оказалась лишена своих прав. Филипп сказал, что это неприлично, и, безусловно, так оно и было. После всей этой суеты, которую Тереза подняла вокруг девчонки!

Глаза Линделл метали молнии. Она ненавидела несправедливость и любила Анну. Эти два чувства боролись в ней.

– Почему она так поступила?

– Тереза? Потому что она из Джослинов. Потому что ей так захотелось. Потому что ее бредовая привязанность к Энни Джойс прошла и появилась новая – к Анне. Она приехала на свадьбу и бросилась им на шею. Чрезвычайно утомительная женщина, экзальтированная. Честно говоря, я удивлена, что она умудрилась так долго держаться в стороне от семейных дел. Свадьба стала превосходным предлогом, и она за него ухватилась. Видно, что она была сыта по горло своей драгоценной Энни Джойс и настроена на другое помешательство. Я уверена: она собиралась вернуться в Англию навсегда, но заболела. К тому времени как она послала за Анной, было уже слишком поздно ее перевозить, и страсти стали разгораться во Франции. Вот когда у молодых начались раздоры. Филипп твердо стоял на своем, Анна тоже закусила удила. Он запретил ей ехать, она поехала. Ну и разозлился же он – никогда я не видела, чтобы кто-нибудь так злился.

– Он не имел права!

– Ангел мой, когда люди в браке начинают толковать о своих правах, это означает, что между ними что-то пошло вкось.

– Они потом помирились?

– Я не знаю.

– Было бы ужасно, если нет.

Милли Армитедж имела на этот счет свои собственные соображения. Филипп определенно не имел ни малейшего желания улаживать разногласия, когда покидал Англию. В жизни не видела она человека более разгневанного.

Ей было бы лучше держать эти мысли при себе, но она была просто не в состоянии этого сделать. Она сказала:

– Он был в страшнейшей ярости… И, бога ради, зачем мы говорим об этом? События были чрезвычайно трагичными, но они прошли. Не лучше ли оставить их в покое, вместо того чтобы свинчивать себе головы, оглядываясь, как жена Лота? Неприятные, бесполезные воспоминания, соляные столбы… И я уже упустила штук пятьдесят петель, потому что ты, как ястреб, сверкаешь на меня глазами.

– Ястребы не сверкают глазами – у них на глазах отвратительные маленькие мешочки.

Милли Армитедж расхохоталась.

– Иди поймай мои петли, и поговорим спокойно и с приятностью на темы естествознания.

Глава 3

В восемь часов позвонил Филипп Джослин.

– Кто это?.. Лин?.. Хорошо, скажи тете Милли, что я приеду завтра к ленчу… а может быть, после ленча. Это внесет дезорганизацию в распределение продовольственных норм?

Лин прыснула.

– Полагаю, да.

– Что ж, я буду знать точно только в последний момент. В любом случае сегодня у меня не получится.

– Хорошо. Да, постой… кто-то звонил тебе сегодня утром.

– Кто?

– Я не знаю. Она не назвалась – только спросила, дома ли ты, и когда я сказала, что ты в Лондоне, она захотела знать, когда ты вернешься. Я сказала, что, возможно, сегодня, но вероятнее всего только завтра, и она повесила трубку. Это был междугородний звонок, и голос был очень тихим.

Она услышала, как он засмеялся.

– «Голос по телефону»… наш захватывающий радиосериал… продолжение в следующем выпуске! Не огорчайся – думаю, она перезвонит. Передай привет тете Милли. Целую твои ручки и ножки.

– Вот уж нет!

– Да, ты права – мы живем в печально лишенный колоритности век. До свидания, дитя мое. Будь умницей. – Он дал отбой.

Линделл положила трубку и вернулась к камину. Она уже переоделась в теплый зеленый халат, а миссис Армитедж – в бесформенное одеяние из коричневого плюша с довольно потрепанным меховым воротником.

– Это был Филипп, – сказала Линделл.

– Я так и поняла.

– Он не знает, успеет ли завтра к ленчу.

Подобные вещи никогда не беспокоили миссис Армитедж. Она кивнула и сказала, как будто без всякой связи:

– Как хорошо, что вы с Филиппом не настоящие кузены.

Линделл наклонилась, чтобы подложить полено в огонь, и длинная пышная юбка качнулась колоколом, подчеркнув по-детски тоненькую талию. Жар от горячих угольев обдал девушке щеки.

– Почему? – пробормотала она.

– Ну, просто я подумала, что это хорошо. Джослины – прекрасные люди, и бедная Луи была очень счастлива с отцом Филиппа. Он был очаровательный мужчина. Таковы уж Джослины – они очаровательны. Но только от них можно устать – их надо разбавлять.

Именно в этот момент в дверь позвонили.

Анна Джослин стояла на темном пороге и ждала, пока кто-нибудь выйдет. Такси, привезшее ее из Клейфорда, шумно развернулось за ее спиной на посыпанной гравием подъездной дорожке и уехало. Звук постепенно затих. Подождав, она позвонила еще раз, и почти тотчас в двери повернулся ключ. Дверь немного приоткрылась, и из-за нее выглянула молодая девушка. Увидев стоящую на пороге женщину, она отступила на шаг, открывая дверь шире.

Анна вошла в дом.

– Сэр Филипп вернулся?

Айви Фоссетт несколько стушевалась. Посетители не входят в дом вот так, после наступления темноты, не то сейчас время, подумала она. Но женщина была настоящая леди и в таком красивом меховом пальто. Не отрывая от него глаз, девушка сказала:

– Нет, мэм, его нету.

– Тогда кто дома? – резко спросила дама. – Кто говорил со мной по телефону сегодня утром?

– Миссис Армитедж и мисс Линделл… мисс Линделл Армитедж. Это, верно, она снимала трубку.

– Где они?.. В салоне? Не нужно меня объявлять – я пройду прямо туда.

Айви, разинув рот, смотрела, как дама удаляется.

– Прошла мимо, будто меня и не было, – рассказывала она потом на кухне и получила упрек от миссис Ремидж, весьма пожилой кухарки:

– Ты должна была спросить ее имя.

Айви вскинула голову.

– Она не дала мне и слова вымолвить!

Анна пересекла холл. Салон выходил на террасу в задней части дома. Название, вместе с белой панельной обшивкой, досталось по наследству от времен царствования доброй королевы Анны. Первая Анна Джослин была ее крестницей.

Она положила руку на дверную ручку и приостановилась на минутку, расстегивая и сдвигая с плеч пальто, под которым обнаружилось голубое платье. Сердце ее сильно билось. Не каждый день человек возвращается из мертвых. Пожалуй, она была рада, что Филиппа нет дома. Открыла дверь и остановилась на пороге, устремляя взгляд в комнату.

Свет над головой, задернутые голубые занавеси на окне, жарко полыхающие дрова в камине, а над камином – белая полка с глядящими вниз фигурками «Времен года», а еще выше, над «Временами года», – картина «Девушка в меховом пальто». Анна смотрела на портрет неотрывным, критическим взглядом, как могла бы смотреть в собственное отражение, и подумала, что портрет вполне мог бы сойти за зеркало.

В комнате находились двое. Направо от камина – Милли Армитедж, с газетой на коленях и другой газетой, раскинувшейся у ее ног на голубом ковре. Неряшливая скучная женщина. Отнюдь не друг. Конечно же, она должна была оказаться тут, прочно окопавшаяся. Nous allons changer tout cela.[8] Внизу, на коврике перед камином, притулилась с книжкой эта соплячка, надоедливый ребенок Линделл.

Хрустнула бумага, внезапно смятая рукой Милли Армитедж, книжка Линделл уткнулась в белый меховой коврик. Линделл вскочила на ноги, наступая на подол своей длинной зеленой робы, хватаясь за подлокотник пустого кресла, на котором сидела. Глаза ее расширились и потемнели, кровь отхлынула от лица. Она смотрела на открытую дверь и на сошедшую с портрета Анну Джослин – Анну Джослин с ее золотыми кудрями и искусно подгримированным овальным лицом, с нитью жемчуга, свисающей на виднеющееся под расстегнутым пальто тонкое голубое платье.

В тот же миг Анна услышала, как охнула, словно задохнувшись, Милли Армитедж. Она безмолвно уставилась на Анну, и все вокруг будто застыло. Затем мозг Милли молнией пронзила несообразная мысль: «У Эмори она выглядит лучше». Когда позднее ей это вспомнилось, то ужасно ее подивило. После трех лет лишений, страданий и тревог кто бы выглядел иначе? Волна чувств смыла все, кроме осознания того, что это Анна и что она жива. Милли ринулась вперед с непонятным возгласом, и Анна раскрыла ей объятия. Через секунду Лин тоже обнимала ее, вновь и вновь повторяя ее имя, и по лицу у нее текли слезы.

– Анна… Анна… Анна! Мы думали, ты погибла.

– Я и сама почти что так думала.

Все вместе они сделали несколько шагов по комнате.

– Тетя Милли! Как я рада вас видеть! Ах, до чего хорошо снова быть дома.

Анна обнимала Милли Армитедж. Та, борясь с наплывом чувств, поцеловала ее в щеку, которая оказалась накрашена сильнее, чем три года назад. Она не помнила, чтобы когда-нибудь раньше обнимала Анну. Холодный поцелуй в щеку – это было все, что они себе позволяли или хотели позволить. Милли отступила с мимолетным чувством облегчения, силясь найти слова. Не то чтобы мало было новостей, но даже в этот момент потрясения у нее было ощущение, что лучше говорить поменьше. Филипп… Она не имеет права сказать или сделать что-то, способное причинить боль Филиппу. Нависло ощущение безмерной катастрофы. Три с половиной года числиться мертвой – слишком долгое время. Анна вернулась… Ужасно вернуться и почувствовать, что тебя больше не ждут. Кто это сказал: «Живые смыкают ряды»? Верно – приходится смыкать. Под этой выспренной мыслью мелькнула другая, совсем домашняя и обыденная: «Боже! И угораздило же ее вернуться!»

– Анна, дорогая, – твердила Линделл. – Ах, Анна! Как чудесно, что ты жива!

Миссис Армитедж вспомнила, что получила благородное воспитание. С мрачной решимостью она постановила вести себя соответственно.

Глава 4

Когда на следующий день Филипп вернулся домой, время приближалось уже к четырем. В холле его перехватила Милли Армитедж.

– Филипп… поди сюда… мне нужно с тобой поговорить.

– В чем дело?

Она держала его под руку, увлекая через холл к кабинету, расположенному симметрично, напротив Салона, по счастью, на довольно большом расстоянии. Как и большинство комнат под названием «кабинет», он редко посвящался ученым занятиям, но стены его были уставлены книгами и там царил приятный жилой дух, чему способствовали ржаво-красные шторы и глубокие кожаные кресла.

Когда дверь была закрыта, Филипп с любопытством посмотрел на свою тетю Милли. Он очень ее любил, но лучше бы она поскорее приступала к делу. Что-то определенно произошло, но вместо того чтобы приступить прямо к делу и выложить суть, она ходила вокруг да около.

– Мы пытались связаться с тобой, но нам сказали, что ты уже ушел из клуба.

– Да, Блэккетт попросил меня зайти к нему домой. В чем дело? Где Лин? Это ведь не имеет отношения к Лин?

– Нет.

Мысленно Милли Армитедж смятенно сказала сама себе: «Видишь, он сразу же подумал о ней. Он ее любит – он влюбляется с каждым днем сильнее. Какой теперь толк? Я злая женщина… О боже, что за неразбериха». Дрожащей рукой она потерла подбородок.

– Тетя Милли, что случилось? Кто-то умер?

Миссис Армитедж еле удержалась от того, чтобы сказать: «Хуже». С громадным усилием ей удалось только отчаянно покачать головой.

– Тогда что? – уже с некоторым нетерпением спросил он.

– Анна вернулась, – рубанула сплеча Милли Армитедж.

Они стояли возле письменного стола, близко друг к другу. У Филиппа через руку было перекинуто пальто, в руке – шляпа. Белокурый и высокий, как все Джослины, он отличался от типажа разве что более резкими чертами более вытянутого лица. Такие же темно-серые, как у Анны глаза с четко очерченными, как и у нее, бровями – хотя там, где ее выгибались дугой, его были искривлены. Волосы же выжжены тунисским солнцем до льняного цвета. Через секунду он повернулся, бросил шляпу в кресло, перекинул пальто через спинку и мягко произнес:

– Ты не против повторить еще раз?

Милли Армитедж почувствовала, что вот-вот взорвется. Она повторила, разделяя слова, словно втолковывая ребенку:

– Анна – вернулась.

– Именно это я и услышал в первый раз, просто хотел удостовериться. Не откажешь ли в любезности сказать мне, что это значит?

– Филипп… перестань! Я не могу тебе рассказывать, когда ты так себя ведешь.

Его искривленные брови поползли вверх.

– Как?

– Бесчувственно. Она жива – она вернулась – она здесь.

Его голос впервые заскрежетал:

– Ты что, сошла с ума?

– Еще нет, но, наверное, скоро сойду.

– Анна мертва, – мягко произнес он. – Что заставляет тебя думать иначе?

– Анна! Она заявилась вчера вечером. Она здесь – она в салоне, с Линделл.

– Бред!

– Филипп, если ты будешь продолжать так разговаривать, я завизжу! Говорю тебе: она жива; говорю тебе: она в салоне, с Линделл.

– А я говорю тебе, что видел, как она умерла, и видел, как ее похоронили.

Милли Армитедж сдержала непроизвольную дрожь и сердито бросила:

– Что толку это говорить?

– Хочешь сказать, что я лгу?

– Она в салоне, с Линделл.

Филипп прошел к двери.

– Тогда, может, пойдем к ним?

– Подожди! Нет смысла так это воспринимать. Это произошло. Лучше дай мне сказать. Кто-то позвонил утром… вчера утром. Лин сказала тебе по телефону.

– И что?

– Это была Анна. Она тогда только что высадилась с рыболовецкого судна. Она не назвалась – только спросила, дома ли ты. Вчера вечером, примерно в половине девятого, она явилась. Это был страшный шок. Не удивляюсь, что ты отказываешься верить. Лин как раз перед этим смотрела на ее портрет кисти Эмори, и когда дверь открылась и она предстала перед нами, словно сошла с полотна – голубое платье, жемчуг, шуба, – это был страшнейший шок.

Он отвернулся от нее и открыл дверь.

– Анна мертва, тетя Милли. Пожалуй, мне бы хотелось взглянуть, кто там в салоне, с Лин.

Пересекая холл, оба молчали. Филипп открыл дверь и вошел в комнату. Сначала он увидел Лин, сидевшую на подлокотнике одного из больших кресел по левую сторону от камина. Она вскочила, и позади нее в кресле оказались голубое платье с портрета Эмори – платье с медового месяца Анны Джослин, а также украшающие это платье жемчуга Анны Джослин, кудрявые золотые локоны Анны Джослин, ее овальное лицо, темно-серые глаза, выгнутые дугой брови. Он стоял, глядя на все это бесконечно долго: никто из присутствующих не знал, сколько прошло времени, – затем приблизился, тихо и неторопливо.

– Прекрасная постановка, – произнес он. – Разрешите поздравить вас с вашим гримом и с вашим самообладанием, мисс Джойс.

Глава 5

Она поднялась со своего кресла и стояла, открыто глядя ему прямо в глаза.

– Филипп!

Он коротко кивнул.

– Филипп. Но вы не Анна – или, по крайней мере, не Анна Джослин. Я полагаю, Энни Джойс была тоже крещена как Анна.

– Филипп!

– Это нас ни к чему не приведет, не так ли? Могу я спросить, как вы надеялись, что вам сойдет с рук такое мошенничество? Очень изобретательно с вашей стороны, но, возможно, вы думали, что я буду находиться за границей или, еще лучше, все еще в госпитале, и тогда, полагаю, вы могли бы успешно осуществить ваш план. Похоже, он удался с Лин и тетей Милли, но со мной не пройдет, и я скажу почему. Когда Анна была ранена, я подхватил ее и перенес в лодку. Там она и умерла. Ее тело я привез домой.

Она неотрывно смотрела на него.

– Ты привез домой Энни Джойс и похоронил Энни Джойс.

– Зачем же, скажите на милость, я это сделал?

Она ответила:

– Думаю, ты ошибся. Это Энни была ранена, а я закричала. Она держалась за мою руку. Ты ушел вперед, к лодке. Энни отпустила мою руку и упала. Я вскрикнула. Тогда ты вернулся и подхватил ее. Возможно, ты думал, что это я. Возможно, в темноте ты ошибся – я не знаю, не хочу утверждать. Было темно, и нас обстреливали – ты мог ошибиться. Я думала, что ты вернешься за мной, но ты не вернулся.

– Значит, – мягко произнес Филипп, – такова ваша версия: я оставил вас на берегу?

– Я думаю – нет, я уверена, – ты просто подумал, что оставляешь Энни Джойс.

– То, что вы говорите, отвратительно… – Он осадил себя. – Вот как было дело. Я отнес Анну на судно. Там еще были другие люди, Реддинги. – Он посмотрел на Линделл. Продолжая свой рассказ, он обращался к ней: – Мы с Мердоком отправились к побережью Бретани на его моторном катере. Когда мы туда добрались, Тереза Джослин была мертва и похоронена, в деревне стояли немцы. Я пошел в замок, а Мердок оставался при лодке. Я дал Анне и мисс Джойс полчаса на сборы, и Анна сказала, что на ферме прячутся еще какие-то англичане, не мог бы я забрать их тоже? Она сказала, что Пьер пойдет и скажет им. Я спросил, сколько их, и она точно не могла сказать – полагала, что там было двое детей. Она послала за Пьером – это был дворецкий и доверенное лицо Терезы, – и он сказал, что там есть месье и мадам и их несовершеннолетние сын и дочь. Ферма принадлежала его кузену, и он, похоже, все о них знал. Я сказал, хорошо, они могут прийти, но на берегу должны быть в течение часа. Что ж, они опоздали, поскольку были из тех, кто всюду опаздывает. Мы ждали, и к тому времени как они показались, боши нас засекли. Я был чуть впереди, когда Анна вскрикнула. Я вернулся и сумел перенести ее на борт. Было темно, хоть глаз выколи, и кругом стреляли. Я позвал Энни Джойс, но не получил ответа. Мы с Мердоком пошли ее искать. К тому времени Реддинги уже вовсю нам кричали. Мердок прошел мимо меня, неся кого-то в руках, – я решил, что это мисс Джойс. Когда мы все собрались, то сосчитали присутствующих. Там были Мердок, я, мужчина, мальчик и четыре женщины. И это соответствовало числу людей. Мы оттолкнулись от берега. Анна так и не пришла в сознание. Пуля попала ей в голову. Мы прошли уже половину пути, когда я обнаружил, что мисс Джойс отсутствует. В лодке было, как и положено, шесть пассажиров, но дело в том, что Реддингсы взяли с собой свою французскую гувернантку. Она была ранена пулей в грудь и находилась в тяжелом состоянии. Все, кто остался на берегу, должны были уже давно быть захвачены бошами – те действуют обстоятельно. Ну вот, теперь ты все знаешь. – Он опять повернулся к Анне. – Вот как было дело, мисс Джойс.

Она стояла, прислонясь к каминной полке, небрежно положив на нее левую руку и свесив кисть. На ее безымянном пальце виднелось платиновое обручальное кольцо и перекрывающий его большой сапфир в обрамлении бриллиантов – кольцо невесты, подаренное ей при помолвке. Она искренне произнесла:

– Я очень рада, что это узнала. Все это время было мучительно сознавать, что ты меня оставил. Я не понимала, как это могло произойти. Потому что там осталась не Энни Джойс – это была я. Можешь себе представить, что я почувствовала, когда ты за мной не вернулся. Но теперь я вижу, что это могло быть так, как ты рассказываешь, – ты мог в темноте по ошибке принять Энни за меня. Я верю, когда ты говоришь, что подумал, будто перенес в лодку меня. Не знаю, сколько времени ты продолжал это думать. Наверное, в темноте ты мог так думать довольно долго. Очевидно… – Она осеклась и, понизив голос, с болью произнесла: – Она… была сильно обезображена?

– Нет.

– И утром ты все равно ее не узнал? Я полагаю… что ж, полагаю, такое возможно. Между нами было сильное сходство. Вероятно, такое было возможно, ведь именно это и случилось. Я не стану думать и не позволю никому думать о какой-то другой возможности.

– А знаете, вы очень меня заинтересовали, – проговорил Филипп. – Не могли бы вы высказаться чуть более определенно? Мне, право же, очень хотелось бы узнать об этой другой возможности.

– Я бы предпочла не говорить об этом.

– Боюсь, вам придется.

Все это время Милли Армитедж стояла в дверях. Сейчас она прошла вперед и села на подлокотник своего излюбленного кресла, чувствуя, что ноги у нее по-настоящему подкашиваются. В голове гудело, и мебель начала плыть перед глазами. Линделл приросла к месту, крепко сцепив руки. В лице ее не было ни кровинки, в глазах застыло выражение ужаса.

– Очень хорошо, – сказала Анна. – Я не хотела этого говорить – я не хочу даже об этом думать, Филипп, – но другая возможность состоит в том, что ты похоронил Энни Джойс как Анну Джослин, потому что был совершенно уверен, что я, убитая, лежу на берегу. Если бы тебе пришлось признаться, что ты оставил меня там, это выглядело бы не слишком красиво, да и смерть было бы нелегко доказать. Могли пройти годы, прежде чем уладился бы правовой вопрос. У тебя могло возникнуть весьма сильное искушение пойти кратчайшим путем – не так ли?

Лицо Филиппа, несмотря на загар, стало пепельным. Его черты заострилось, в глазах стояло холодное бешенство. Милли Армитедж почувствовала, что хочет, чтобы он выругался или закричал. Ее отец и муж всегда гремели, когда гневались. В этом было что-то домашнее. Ей бы хотелось, чтобы Филипп закричал.

Вместо этого он очень спокойно произнес:

– Значит, вот какую линию вы избрали. В темноте я принял Энни Джойс за Анну, а когда увидел, что натворил, то стал держаться своей ошибки, чтобы иметь возможность наложить лапы на деньги Анны. Так?

Она отвернулась. Его ледяной взгляд было трудно выдержать.

– Филипп… перестань! Я не хотела этого говорить – ты знаешь, что не хотела, – ты меня вынудил. Но именно это скажут люди, если ты будешь настаивать на столь невообразимой истории. О, разве ты не видишь, что я стараюсь тебе помочь? Разве ты не видишь, что ради нас обоих мы должны придать этой истории какой-то приемлемый вид? Она должна выглядеть как доподлинная ошибка. Ты думаешь, я хочу верить, что это было не так? Очевидно, это так и было, и именно в это должны поверить люди. Ты тогда не видел меня три месяца, от всех треволнений я похудела – сходство с Энни сбивало с толку, а мертвый человек… – Она непроизвольно содрогнулась. – …мертвый человек выглядит не так, как живой. Филипп, прошу тебя, не воспринимай все в штыки! Мы говорим друг другу то, чего говорить не следует. Я говорю это… просто потому, что все это очень важно… просто потому, что хочу сказать важные вещи. Филипп!

Он отступил на шаг.

– Вы не моя жена.

Милли Армитедж не могла больше молчать. Было удивительно, что она вообще так долго сдерживалась. Не сводя глаз с сапфирового кольца, она сказала:

– У Анны на обручальном кольце была внутри надпись, не так ли? Я помню, ты мне говорил.

– «А. Дж.» и дата, – кивнул Филипп.

Анна сняла кольцо с сапфиром, сняла скрытое под ним платиновое кольцо, подошла к Милли Армитедж, протянула ей кольцо на ладони и сказала:

– «А. Дж.» и дата.

Воцарилось молчание. Никто даже не шевельнулся. Линделл почувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется. Трое людей, которых она любила больше всех на свете, стояли здесь, скованные этим молчанием. Это было не просто молчание. В нем был холод, подозрение и недоверие. Ей хотелось убежать и спрятаться. Но невозможно спрятаться от того, что находится в твоем собственном мозгу. Оно будет оставаться с тобой. Лин, продолжая стоять, услышала, как Филипп сказал:

– Анна сняла свое обручальное кольцо, отправляясь во Францию. Мы поссорились по поводу ее отъезда, и она его сняла.

Анна шагнула назад.

– Позже я его надела.

– Не сомневаюсь – когда задумали это перевоплощение. Теперь, вероятно, вы изложите нам свою историю. Полагаю, она у вас наготове. Думаю, нам лучше ее выслушать.

– Филипп… – Ее голос чуть надломился. Она надела кольцо обратно на палец и выпрямилась. – Я с радостью расскажу тебе мою историю. Тетя Милли и Лин ее уже слышали. Пьер помог мне выбраться с пляжа. Там была пещера, в которой мы прятались, пока стрельба не стихла. Я очень сильно подвернула лодыжку. Пришли немцы и обыскали берег, но нас не нашли. Когда они ушли, мы вернулись в шато. Я была вся мокрая и замерзшая, и у меня начинался жар. К тому времени как явились немцы, у меня уже была сильная лихорадка. Пьер сказал им, что я Энни Джойс, что я живу здесь десять лет со своей престарелой кузиной, которая только что умерла. Он сказал, что тут была и другая англичанка, но что та бежала, когда услышала о приближении солдат. Они прислали врача осмотреть меня, и он сказал, что у меня двусторонняя пневмония и меня нельзя перемещать. Долгое время я болела. Они оставили меня в покое. Когда я поправилась, они отправили меня в концентрационный лагерь, но там я опять заболела и мне позволили вернуться назад. Вот и все. Я просто жила там с Пьером и его женой. К счастью, кузина Тереза всегда держала в доме большую сумму денег. Мы постоянно находили их в разных местах – в мешочках с лавандой, подушечках для булавок, между страницами книг, свернутыми трубочкой и засунутыми в ее шлепанцы. Когда они стали подходить к концу, я почувствовала отчаяние.

– Почему вы ни разу не написали?

– Я боялась. Они оставили меня в покое, и я не хотела делать ничего, что могло бы их насторожить. Но я все-таки написала – дважды, – когда Пьер сказал, что есть шанс переправить письмо контрабандой.

– Вас очень удивляет, что эти… письма не дошли?

– О нет… я знала, что это был только шанс. Затем, неделю назад, мне предложили возможность переправиться самой. Мне пришлось отдать все оставшиеся деньги кузины Терезы, но я решила, что дело того стоит. Я высадилась в Англии с пустым кошельком, если не считать пятифунтовой банкноты, которую взяла с собой. Сейчас от нее осталось лишь небольшое количество мелочи, так что если ты хочешь меня выдворить, боюсь, тебе придется снабдить меня средствами, пока мистер Кодрингтон не вручит мне мои собственные деньги.

Филипп обдумывал это с холодной яростью. Он не мог выгнать ее без гроша, и она это знала. Но каждый час, что она проведет под его крышей, будет укреплять ее притязания. Если же он сам съедет… Будь он проклят, если покинет Джослин-Холт ради Энни Джойс.

– Деньги Анны, – поспешно сказал он.

И немедленно прозвучал ее ответ:

– Мои деньги, Филипп.

Глава 6

– Весьма необычная ситуация, – сказал мистер Кодрингтон. – Щекотливая… очень щекотливая. Знаете, было бы лучше, если бы вы покинули дом.

Филипп Джослин улыбнулся.

– Оставить его во владении Энни Джойс? Боюсь, это невозможно.

Мистер Кодрингтон нахмурился. Они с отцом знали четыре поколения Джослинов. Это была трудная, несговорчивая семья. Сам он присутствовал при крещении Филиппа и знал его с тех самых пор. Он неплохо к нему относился, но порой подозревал, что он самый несговорчивый из всех. Юристам хорошо знакома человеческая натура.

– Судебные дела по установлению личности всегда деликатны и привлекают нежелательно большой интерес, – сказал адвокат.

– Пожалуй, это еще мягко сказано.

У мистера Кодрингтона был серьезный вид.

– Если она предъявит судебный иск… – сказал он и тут же осекся. – Знаете, я не смог бы сам занять свидетельское место и поклясться, что она не Анна Джослин.

– Не смогли бы?

– Нет.

– Вы считаете, что она выиграет дело?

– Я этого не говорю. Возможно, она сломается при перекрестном допросе. Если не… – Он пожал плечами. – Знаете, Филипп, сходство поразительное, и беда в том, что мы не можем выйти на людей, которые знают Энни Джойс, а к тому времени как мы сумеем на них выйти – если кто-то остался в живых, – воспоминание будет стерто. С пятнадцати лет она находилась во Франции, при мисс Джослин, а значит, срок приближается уже к одиннадцати годам. Я видел ее как раз перед отъездом – мисс Джослин приводила ее ко мне в контору. Она была на год или на два старше Анны и худее лицом, но имелось изрядное сходство – у вас у всех одинаковые глаза и цвет лица. Но на этом сходство кончается. Ее волосы были темнее и совершенно прямые – не волнистые, как у Анны.

– Волосы можно подкрасить и завить.

– Это, я думаю, легко поддается проверке.

Филипп покачал головой.

– Тетя Милли уже затронула этот вопрос вчера вечером. У мисс Джойс был наготове ответ. Три года лишений обезобразили ее волосы. Как только она высадилась в Англии, ей пришлось сделать перманентную завивку. Говорит, что нашла очень хорошего парикмахера в Уэст-Хейвене – потратила на прическу последние деньги. А что касается цвета, вы же знаете, все эти белокурые девушки пользуются осветляющим ополаскивателем. Анна сама им пользовалась, так что отсюда мы ничего не извлечем.

Мистер Кодрингтон повернулся в кресле и сказал:

– Филипп, не могли бы вы объяснить мне свою уверенность в том, что она не Анна? Когда я вошел в комнату и увидел ее стоящей под тем портретом… понимаете…

Филипп Джослин рассмеялся.

– Она очень любит стоять под портретом Анны. Какая жалость, что не может постоянно находиться в шубе. Она весьма эффектно в ней появилась, как я понимаю, но не может продолжать разгуливать в ней по дому. Все остальное: волосы, платье, жемчуг – весьма тщательно передает сходство с Анной во времена написания этого портрета. Но разве вы не видите, как это ее выдает? Зачем Анне подделываться под свой портрет четырехлетней давности? По-вашему, правдоподобно, чтобы она убирала волосы, точь-в-точь как четыре года назад? По-моему, нет, – усмехнулся он. – Зачем ей воспроизводить портрет кисти Эмори или останавливаться в Уэст-Хейвене и проделывать манипуляции со своими волосами? Будь она Анной, ей бы не пришлось об этом беспокоиться. Она могла бы прийти домой в любой старой тряпке, замотав голову шарфом, как делает половина девушек, и ей бы даже в голову не пришло, что ее могут принять за кого-то другого. Это женщина, которая ломает комедию, должна наряжаться для своей роли и тщательно наносить грим. С чего бы Анна решила, что ее личность может быть подвергнута сомнению? Сама такая возможность попросту никогда не пришла бы ей в голову.

Мистер Кодрингтон медленно кивнул.

– Это еще вопрос. Но я не знаю, что решит жюри присяжных. Присяжные любят факты. Боюсь, их не занимает психология.

– Что ж, это одна из причин, почему я уверен, что она не Анна. Вот вам и другая… но, боюсь, вы и ее назовете психологией. Она поразительно похожа на Анну – какой Анна могла бы быть четыре года спустя, – поразительно похожа внешне. Но она не Анна, потому что Анна вспылила бы в тот же миг, как я устроил ей взбучку. Я не деликатничал, знаете ли, а она подставила другую щеку. Не вижу Анну в этой роли.

– Три с половиной года в немецкой оккупации могли научить ее самообладанию.

Филипп нетерпеливо встал с кресла.

– Не Анну – и не в общении со мной. – Он принялся шагать по комнате взад и вперед. – Вы должны принять во внимание то, как эти две девушки воспитывались. Анна была очаровательным, избалованным единственным ребенком наследницы. В восемнадцать лет она стала наследницей сама. В ней было столько очарования, что вы бы не догадались, что она избалована, пока не начали бы ей перечить. Я узнал об этом, когда запретил ей принимать завещательный дар Терезы Джослин. У нас произошла очень крупная ссора по этому поводу, и она уехала во Францию. Будь эта женщина Анной, она попросту бы вскипела, когда я сказал, что она Энни Джойс. А эта особа старше, упорнее, осторожнее.

– Почти четыре года под немцами, Филипп.

– Потребовалось бы намного больше четырех лет, чтобы создать эту женщину, которая притворяется Анной. Только взгляните на то, что ее создало. Ее отцом был незаконный сын старого Амброза, едва не ставший законным. Если бы бабка Анны умерла на месяц раньше, нет сомнения, что дядя Амброз женился бы на своей миссис Джойс и молодой Роджер был бы сэром Роджером. Как бы то ни было, старик даже не озаботился подписать свое завещание, и Энни не унаследовала ничего, кроме повода для недовольства. Когда ей исполнилось шестнадцать, Тереза попыталась навязать ее семье. Полагаю, весьма естественная реакция членов семьи не способствовала ослаблению этого недовольства. Следующие семь лет она состояла на побегушках у Терезы. Очень переменчивая особа моя кузина Тереза – несчастная девчонка никогда толком не знала своих перспектив. Сегодня с ней тетешкаются, а назавтра – третируют; ей всегда приходилось действовать осмотрительно, всегда приходилось следить за тем, что она говорит, – она просто не могла позволить себе утратить самообладание. Она семь лет прослужила ради денег Терезы, а Тереза оставила ее с носом. Разве вам не кажется, что первоначальное недовольство несколько возросло к тому времени? Разве вам не кажется, что такая женщина как раз могла бы измыслить некий план возвращения себе того, чего ее лишили?

– Весьма убедительно. Но выдавать себя за другого человека – нелегкое дело. Конечно, такое проделывалось и будет проделываться впредь, но имеется множество подводных камней. В данном случае Энни Джойс, конечно же, хорошо знакома со всей историей семьи и со всеми семейными фотографиями. Мисс Джослин была неутомимой сплетницей. Она, вероятно, знала все семейные сплетни, а то, что знала она, неизбежно должна была знать и Энни. Они ведь и в этом доме гостили, не так ли?

– Да, неделю. Тереза настояла на том, чтобы привезти ее с собой. Я отбывал свой последний семестр в школе, так что не был свидетелем скандала, но насколько я знаю, Тереза превзошла самое себя. Мой отец был в ярости, а моя мачеха только тем и занималась, что ходила и подбирала обломки. В сущности, это было приятное время для всех.

– Именно так – что довольно тяжело для ребенка.

Филипп не слишком любезно улыбнулся.

– В том-то и дело. У нее была неделя, чтобы все запомнить, – это был первый большой дом, который она посетила, первый раз, когда была за городом. Помню, как мачеха рассказывала мне об этом. Что ж, вы думаете, девчонке это не запомнилось? Такого рода впечатления сильны, и они длятся долго. Мисс Джойс с превосходной легкостью ориентируется в доме и в саду.

– О, в самом деле?

– Вас это впечатляет? Меня – нет. В пятнадцать лет я гостил у Макларенов в охотничьем домике в Шотландских горах – мне было ровно столько же лет, сколько и Энни Джойс, когда она приезжала сюда. Я бы сейчас нашел там все с завязанными глазами, а у меня, в отличие от Энни Джойс, не было преимущества повторения изученного. Ведь Анна провела в замке три месяца. Я не говорю, что все это замышлялось еще тогда, но если вы помните Терезу, то можете представить, как она выпытывает у Анны все подробности.

Мистер Кодрингтон кивнул.

– Я согласен, что Энни Джойс имела преимущество перед большинством классических самозванцев. Мы видим, что она завладела меховым пальто и выходным платьем Анны, жемчугом, обручальным кольцом и кольцом невесты, а также паспортом и удостоверением личности. Как вы это объясняете?

Филипп продолжал мерить шагами комнату.

– Я велел им собрать все ценности. Анна приехала во Францию с дамской сумкой, которая сейчас у этой женщины, – это был один из свадебных подарков. Документы и украшения, очевидно, были в ней. Одна из девушек несла меховое пальто – мне следовало бы помнить, которая именно, но я не помню.

– К несчастью, – сухо заметил мистер Кодрингтон.

Филипп резко повернулся к нему.

– Послушайте, если бы я лгал, то сказал бы, что оно было у Анны, не так ли? Я просто не могу припомнить. Когда я переносил Анну в лодку, пальто у нее не было. Если оно осталось у Пьера или у Энни, они могли отнести его обратно в шато. Если Энни так замерзла, как она говорит, вероятно, оно было на ней. У Пьера была пара чемоданов. Их судьба мне неизвестна. Стояла непроглядная тьма, и боши в нас стреляли. Анну сразу же сразила пуля. Энни могла подхватить ее сумку или же она могла быть у нее все время – я не могу сказать.

– Понимаю. И впрямь нет никаких доказательств. Это палка о двух концах. Что с почерком?

– У нее было три с половиной года, чтобы напрактиковаться в подражании почерку Анны, – угрюмо сказал Филипп. – По мне, почерк выглядит вполне похожим. Не знаю, что скажет эксперт.

– Присяжные не любят экспертов.

Филипп кивнул.

– Я и сам всегда думал, что они изрядно лжесвидетельствуют.

– Присяжные не доверяют техническим деталям.

Филипп подошел к письменному столу и присел на его угол.

– Бога ради перестаньте говорить о присяжных! Эта женщина не Анна, и мы должны заставить ее это признать. Она Энни Джойс, и я хочу, чтобы вы сказали ей следующее: как Энни Джойс ей, по моему мнению, причитается тридцать тысяч Терезы Джослин. Я заявил Анне, что не позволю ей взять эти деньги, и я говорил вам после смерти Анны, что сам тоже не намерен их у себя держать, разве что у меня появится уверенность, что Энни Джойс мертва. Ну так она не мертва – она в салоне, вместе с Линделл. Они, вероятно, осматривают коллекцию любительских фотоснимков тети Милли. Да, они приступили к ней вчера вечером. Это было сделано весьма тактично. «Дорогая тетя Милли, ты по-прежнему продолжаешь заниматься фотографией? О, позволь мне взглянуть! Ты не представляешь, как я изголодалась по знакомым лицам!» И если они не были знакомы ей прежде, можете держать пари, что теперь она запомнит их наизусть.

– Почему вы это позволили? – живо спросил мистер Кодрингтон. – Этого нельзя было допускать.

Филипп пожал плечами.

– Это началось задолго до моего прихода. Лин ходит за ней по пятам как собачонка. Думает, что я… – Голос его изменился, понизился почти до невнятности: – Не знаю, что она думает.

Мистер Кодрингтон барабанил пальцами по колену.

– Миссис Армитедж должна была проявить больше здравого смысла.

Филипп встал и отошел прочь.

– О, не стоит винить тетю Милли. У них с Лин не возникло и тени сомнения – пока я не пришел. Тетя Милли сейчас потрясена – по крайней мере, я надеюсь, что это так. Но Лин… – Он развернулся и вновь подошел к столу. – Мы отклонились от темы. Я хочу, чтобы вы прошли в салон и сказали Энни, что она может немедленно забрать Терезины тридцать тысяч в обмен на юридически заверенную расписку за подписью Энни Джойс.

Глава 7

Линделл вышла из салона и закрыла за собой дверь. На миг наступило облегчение, иллюзорное ощущение избавления. А затем к ней подскочил сердито расхаживавший взад и вперед Филипп, взял под руку и повлек за собой. Втащив ее в кабинет и шумом захлопнув дверь, он привалился к двери спиной и сказал:

– Так, попалась! Что ты из себя изображаешь?

– Ничего.

– Ты ведешь себя как набитая дура!

Слова едва не сорвались с ее губ, но она их вовремя сдержала. Они так ее ужаснули, что она сделалась еще бледнее, чем была, потому что с губ едва не сорвалось: «Но что я могу сделать?» Филипп сказал, что она строит из себя дуру, и она едва не сказала: «Но что я могу сделать?» А это бы означало, что она сожалеет о том, что Анна вернулась и внесла в их жизнь столько волнения. Она не могла об этом сожалеть – она бы никогда так не подумала.

Филипп смотрел на нее, как ей показалось, с презрением.

– Ты маленькая дуреха! – сказал он. – Ты понимаешь, что сделала все возможное, чтобы подложить мне свинью? Зачем ты это делаешь?

Она стояла перед ним как напроказивший ребенок.

– Что я сделала?

Он усмехнулся.

– Скорее надо спросить, чего ты не сделала. Если было что-нибудь, чего она не знала, ты, преклонив колени, покорнейше поднесла ей это на блюдечке. Разве не так?

– Ты имеешь в виду фотографии? – медленно, с волнением в голосе спросила она.

Филипп взял ее за запястья.

– Посмотри на меня! Она не Анна. Анна умерла. Нет, не смей отворачиваться! Почему ты думаешь, что она Анна? – Он сильнее стиснул ей руки. – Ты правда так думаешь?

Она продолжала смотреть на него, но слов у нее не было. Он отпустил ее и, отступив на шаг, рассмеялся.

– Ты ведь не уверена, правда? Стоишь и не говоришь ни слова. Куда подевались все твои слова? Ты бы нашла, что ответить, если бы была по-настоящему уверена. Хочешь, я скажу то, чего ты сама сказать не можешь? – Он сунул руки в карманы и прислонился к двери. – Поначалу ты была уверена, у тебя не было и тени сомнения. Ты думала: «О какая радость! Анна жива – она вовсе не умерла!»

Лин, не отводя взгляда, отозвалась:

– Да…

– А затем радость пошла на убыль, не так ли? – Он смотрел на нее прищуренными глазами. – Радость пошла на убыль. Тебе пришлось слегка себя распалить. Это означало лезть из кожи вон, стараясь выполнить любую ее просьбу.

– Да… – На сей раз ее бледные губы не шевельнулись. Она произнесла это глазами, вздрогнув, как от боли, и пряча взгляд.

– Если бы я так отчаянно не любил тебя, я бы оторвал тебе голову!

Девушка еще больше побледнела, хотя, казалось бы, куда уж больше. В лице и так не было ни кровинки, а теперь оно еще окаменело. Руки ее были судорожно сцеплены.

– Ты не смеешь…

Лишь очень острый слух мог бы уловить эти едва слышные слова. У Филиппа слух был острым.

– Что именно? – спросил он, а когда она опять, с выражением трагического укора, посмотрела ему в лицо, прибавил: – Не смею любить тебя или не смею оторвать тебе голову?

– Ты знаешь…

На мгновение губы Филиппа тронула улыбка. Однако этого мгновения было достаточно, чтобы понять, как улыбка может согреть и смягчить это типично джослиновское лицо. На краткий миг жесткие складки у рта смягчились, а вспышка юмора изменила выражение глаз. Но перемена была слишком мимолетной. Прежде чем Линделл успела чуть успокоиться, он уже сказал:

– Ты совершенно права – я знаю. Я не должен тебя любить из-за Энни Джойс, которая разыгрывает спектакль, выдавая себя за Анну. Ты это хотела сказать?

– Это из-за Анны… потому что Анна – твоя жена. – На сей раз девушка говорила чуть громче, но губы почти не шевелились.

– Эта женщина не Анна, и она определенно не моя жена! – с холодным раздражением проговорил Филипп. – Неужели ты думаешь, что я бы не разобрался? Невозможно быть женатым в течение года и не узнать свою жену. Мы с Анной знали друг друга очень хорошо. Всякий раз, как мы ссорились, мы узнавали друг друга чуточку лучше. Эта женщина знает меня не лучше, чем я ее. Ничто в нас не отзывается друг другу – она мне абсолютно чужая.

До этого в глазах Линделл стояла лишь тупая боль. Теперь в них что-то промелькнуло – какая-то мысль, какое-то осознание. Но все опять потонуло в боли.

– Ты хочешь быть маленькой мученицей, да? – резко сказал Филипп. – Раз я люблю тебя, значит, Анна жива. Раз Энни Джойс собирается встать между нами, значит, она должна быть Анной. Раз это причиняет чертовскую боль, ты из кожи вон лезешь, чтобы поставить ее между нами. И ты, наверно, думаешь, что я намерен тебя поддерживать. Ну так ничего подобного. – Он протянул руку. – Подойди сюда!

Она медленно двинулась к нему, пока его рука не оказалась у нее на плече.

– Ты думала, я не знаю ход твоих мыслей? Вначале ты была уверена, что она Анна. Затем, когда эта уверенность поколебалась, ты подумала: как это дурно с твоей стороны, что у тебя появились какие-то сомнения. А затем ты пришла к мысли, что эти сомнения у тебя оттого, что ты на самом деле не хочешь, чтобы Анна была жива, и после этого, конечно, ничего не оставалось, как изо всех сил демонстрировать ей и всем остальным, как ты рада. Я не знаю, что ты натворила, но думаю, достаточно. И, надеюсь, ты вынесешь отсюда урок: не надо пытаться ничего скрывать, потому что лгать ты не умеешь, я всегда сумею вывести тебя на чистую воду. – Он притянул ее к себе и обнял за плечи.

– Я сделала что-то не так?

– Думаю, да.

– Прости… я не хотела.

– Дитя мое, путь в ад вымощен благими намерениями.

– Ты говоришь жестокие вещи.

– Так и было задумано.

– Филипп… какой вред я причинила?

– Это нам еще предстоит выяснить – или qui vivra verra[9], если тебе угодно услышать это по-французски. Вероятно, ты наговорила ей множество вещей, которые ей полагалось бы знать, но она их не знала и не узнала бы, если бы услужливо не подвернулась ты.

– Каких вещей?

– Сведений о семейных делах – впрочем, большую часть она уже слышала от Терезы. Сведений о соседях и прочем окружении – вот где она, вероятнее всего, споткнулась бы, и тут ты пришлась ей как нельзя кстати.

Линделл рванулась в его объятиях.

– Филипп, это несправедливо. Если Анна отсутствовала столько времени, а потом вернулась, разве не естественно было для нее расспрашивать обо всех знакомых – как они, где они и все такое прочее?

– Зависит от того, как это было сказано. Я бы хотел, чтобы ты рассказала мне, как она это выведала. Не сомневаюсь, что это было проделано умно. Она гораздо умнее Анны. Анна вовсе не была умна. Она знала, чего хочет, и, как правило, она это получала – если нет, то происходила ссора. Все совершенно честно и открыто. Ей никогда не приходилось вести себя как-то иначе. В то время как если Энни Джойс хотела добиться своего, ей приходилось действовать тонко. Уверен, у нее была огромная практика. А теперь, надеюсь, ты расскажешь мне, насколько тонко она выведывала о соседях.

Линделл закусила губу.

– Филипп, это отвратительно, когда ты вот так говоришь об этом. Все было совершенно естественно – правда. Она хотела знать, какие из поместий вокруг пустуют. Разве Анне не захотелось бы про это узнать? И кто кого потерял на войне, и кто чем занимается – ведь Анне хотелось бы узнать про все это.

– А потом вы перешли на альбомы с фотографиями?

– Филипп, это тоже было вполне естественно. Она спросила, почему меня не призвали, и я ответила, что была в женской вспомогательной службе ВМС, но заболела и мне дали отпуск по болезни, а она сказала, что ей бы хотелось увидеть мою фотографию в форме, и спросила, увлекается ли тетя Милли по-прежнему фотографией. Я ответила, что да, увлекается, когда удается достать пленку. И… ну ты понимаешь…

Филипп понимал. Сделанного не воротишь. Теперь ничего не попишешь.

Она подняла на него глаза.

– Филипп…

– Что?

– Филипп…

– Что еще ты сделала?

– Ничего. Я хочу сказать: не думай, что я с тобой согласна. По-моему, она не могла бы знать всего того, что знает, не будь она Анной.

Его брови иронически приподнялись.

– Но с другой стороны, ты не имела счастья знать мою кузину Терезу. Та считала своим кровным делом знать все, а ведь Энни Джойс прожила с ней по меньшей мере лет семь.

Линделл покачала головой, будто стряхивала с себя что-то.

– Ты уже все наперед решил. Филипп, ты не должен этого делать. Это побуждает меня поступать вопреки тебе, потому что кто-то должен быть справедливым. Я не могу не думать об Анне. Я очень ее любила. Я подумала, что она вернулась. Если это не так, то это отвратительно жестокий розыгрыш. Но если это действительно Анна, то подумай: что мы делаем? Как мы к ней относимся? Я все время об этом думаю. Вернуться домой и обнаружить, что ты никому не нужна, – это… это просто ужасно. Я беспрестанно об этом думаю.

Филипп отошел от двери и отпустил Линделл.

– Перестань себя терзать. Это не Анна.

Глава 8

Беседа мистера Кодрингтона шла не по плану – во всяком случае, не по плану Филиппа. Предложение о передаче тридцати тысяч покойной мисс Терезы Джослин в обмен на расписку за подписью Энни Джойс было отвергнуто с такой небрежной улыбчивой легкостью, словно это был бутерброд.

– Дорогой мистер Кодрингтон, как бы я посмела! Это было бы незаконно… я хочу сказать, я не могу подписаться именем бедной Энни.

– Филипп никогда не намеревался оставлять у себя эти деньги… – Адвокат прикусил губу. Ему следовало сказать «сэр Филипп». Если бы он говорил с Энни Джойс, то непременно бы так сказал. Он обнаружил для себя невозможным поверить, что говорит не с Анной Джослин.

Она сидела от него по другую сторону камина, вытянув длинные стройные ноги к огню, откинув светлую кудрявую голову на подушку того же голубого тона, что и платье, – весьма приятная картинка, смягченная легкой дымкой от ее сигареты. Рука с сигаретой покоилась на подлокотнике кресла. На лице Анны играла улыбка.

– Нет, – улыбнулась Анна, – Филипп не собирался их оставлять. Именно из-за этого у нас вспыхнула ссора. Знаете, я уверена, что он до сих пор после нее не остыл. Вот почему он ведет себя так отвратительно. Мы тогда оба утратили самообладание – наговорили много лишнего, сказали, что лучше бы нам было не вступать в брак… – Она взмахнула в воздухе сигаретой. – …в таком духе. Конечно, он был прав: кузина Тереза совершенно напрасно завещала мне деньги после того, как практически удочерила Энни. И я бы все равно не стала их брать, мистер Кодрингтон, в самом деле не стала бы, но Филипп слишком решительно воспротивился, сказал, чтобы я не смела, и прочее, и, естественно, я не могла этого снести. – Она усмехнулась. – Филипп был очень, очень бестактен, и, конечно же, я не собиралась уступать, поэтому мы сильно поскандалили и я умчалась во Францию. А сейчас… сейчас я уже с этим справилась и больше не злюсь, но думаю, что он еще не остыл. Я не верю, что он может всерьез считать меня Энни Джойс. Это глупо. Он просто встал в позу. Вы же знаете, каковы Джослины.

Мистер Кодрингтон чувствовал, что с каждой минутой все больше утверждается в своем впечатлении. Замеченные им изменения в Анне были естественны лишь в данных обстоятельствах. Она повзрослела, похудела, выглядела так, будто долго болела. У нее появились чуть более изысканные манеры, какие приобретаешь, живя среди иностранцев. Ну так она ведь и жила среди иностранцев, не так ли? Тут нет ничего странного.

– Чего вы хотите? – спросил он.

Анна поднесла к губам сигарету и неспешно затянулась. Облачко дыма между собеседниками сгустилось. Затем, глядя в сторону, на огонь, она ответила:

– Я хочу примирения.

– Боюсь, это будет нелегко.

– Да. Но именно этого я хочу. Я не думаю, что мне следует позволить нашему браку распасться, не попытавшись его спасти. Филипп любил меня настолько, чтобы на мне жениться, и у нас бывали счастливые времена. Я многому научилась с тех пор – прежде всего сдерживаться. Думаю, это одна из выложенных им перед вами причин, почему он считает меня Энни Джойс. Что ж, если бы я не научилась смирять себя там, в оккупации, меня, право же, сейчас не было бы в живых. Можете так и передать Филиппу. – Она наклонилась в его сторону. – Мистер Кодрингтон, помогите нам. Филипп злится, потому что я вернулась. Он вообразил, будто влюблен в Линделл, и потому не хочет меня знать. Я хочу спасти наш брак, если получится. Вы нам поможете?

Он ничего не сказал, только поднял руку и снова уронил на колено. Он действительно был изрядно тронут.

Через некоторое время Анна сказала, уже другим тоном:

– Мистер Кодрингтон, как мне быть? У меня нет денег. Я не могу подписать эту расписку, но не могли бы вы позволить взять из этих денег какую-то сумму? Видите ли, деньги действительно мои, с какой стороны ни посмотри.

– Боюсь, это не так.

– Хорошо. Что будет дальше? Все это так странно. Я никогда не думала ни о чем подобном и не знаю, что делать. Что я могу сделать в рамках закона?

– Вы могли бы возбудить тяжбу против Филиппа в отношении имущества Анны Джослин.

На лице ее появилось страдальческое выражение.

– О, я ни за что не стану этого делать.

Он внимательно наблюдал за ней.

– Либо Филипп может возбудить тяжбу против вас в отношении этого жемчуга, что на вас, и всех прочих драгоценностей, принадлежавших его жене. В обоих случаях вердикт будет зависеть от того, сможете ли вы доказать, что являетесь Анной Джослин.

Выражение страдания на ее лице усилилось. Она затянулась сигаретой.

– Филипп может пойти на такое?

– Возможно.

– Это было бы отвратительно. Это попало бы в газеты. О, мы не можем сделать ничего подобного! Я думала…

– Да? Что вы думали?

– Я думала… о, мистер Кодрингтон, разве нельзя уладить все это без огласки? Вот что пришло мне в голову. Не могли бы мы собрать вместе всю семью и позволить им решать? Что-то вроде conseil de famille[10] во Франции?

– В таком решении не было бы юридической значимости.

На щеках ее выступил румянец. К красоте лица добавилось оживление.

– Но если все мы придем к соглашению, не потребуется никакого решения суда. Вам же не надо идти в суд, чтобы доказать, что вы мистер Кодрингтон. Ведь речь о судебном иске заходит только потому, что Филипп утверждает, будто я не его жена.

Мистер Кодрингтон остановил ее жестом руки.

– Погодите, погодите. Анна Джослин официально мертва. Даже если Филипп вас признает, потребуются определенные формальности…

Она горячо его прервала:

– Но вы могли бы позаботиться обо всем этим. Ведь в этом случае не возникнет судебного разбирательства и большой огласки. Просто будет так, что я вернулась домой, после того как все считали меня погибшей.

– Что-то вроде этого. Если бы Филипп признал вас и никто другой не поднимал этот вопрос.

– А кто еще мог бы его поднять? – быстро спросила она.

– Ближайшие родственники Филиппа – следующий наследник титула и состояния.

– То есть Перри Джослин. Какова вероятность, что он это сделает?

– Я не могу сказать, насколько это вероятно. Все будет зависеть от того, поверят ли они в подлинность вашей личности. – Сам-то адвокат не представлял, чтобы Перри стал чинить кому-нибудь какие-нибудь неприятности, но, разумеется, не стал высказывать это вслух.

– А где он? – спросила она с некоторой тревогой. – Можете вы с ним связаться? Он не за границей?

– Нет… кажется, он где-то недалеко от Лондона. Он женат, знаете ли, – женился два года назад на американской девушке. Так что, как видите, он весьма заинтересованное лицо.

Она кивнула.

– Я понимаю: в его интересах, чтобы Филипп развелся с женой.

– Право же, не могу себе представить, чтобы Перри пришла в голову такая мысль, – сухо промолвил мистер Кодрингтон.

– О, разумеется… – Последовал грациозный взмах сигаретой. Анна рассмеялась. – Я думала, мы рассуждаем с юридической точки зрения. Вы не должны считать это вопросом личного характера. Давайте вернемся к семейному совету. Соберите вместе всех членов семьи – Перри с женой и всех других, с кем сможете связаться, и пусть они скажут, признают ли меня. Если да, мне кажется, это положит конец распре и Филипп должен оставить свою неуступчивость, потому что тогда он пойдет наперекор мнению остальных членов семьи. Но если они будут на стороне Филиппа, что ж, тогда я уйду и назовусь каким-то другим именем. Но я не стану называться Энни Джойс, потому что я Анна Джослин и никто у меня этого не отнимет! – В ее прекрасных глазах вспыхнула гордость.

Мистер Кодрингтон восхищался и одобрял. Он был сейчас более, чем когда-либо, уверен, что перед ним Анна, которая из очаровательной импульсивной девушки превратилась в не менее очаровательную разумную женщину.

После минутной паузы она продолжала уже смягчившимся голосом:

– Мистер Кодрингтон, прошу вас мне помочь. Я всего лишь прошу о шансе спасти мой брак. Если возникнет судебное дело, для нас с Филиппом все будет кончено. И не важно, каким будет вердикт, – мы уже никогда не сможем воссоединиться. Он слишком горд… – Она умолкла и прикусила губу.

Мистер Кодрингтон был с ней согласен. Все Джослины были горды. Он подумал о сенсационных газетных заголовках и их влиянии на самолюбие Филиппа Джослина. Он ничего не сказал, лишь слегка наклонил голову.

Она продолжала:

– Последствия будут фатальными. Вот почему я никогда не затею против него тяжбу, даже если он выставит меня вон без гроша. Пожалуйста, скажите ему это. Я не хочу, чтобы он думал, будто я приставляю ему к виску пистолет или делаю что-то подобное. Я хочу, чтобы вы дали ему знать: ни при каких мыслимых обстоятельствах я не стану с ним судиться. В свою очередь, я верю, что и он не станет затевать против меня тяжбу. Но семейный совет – это нечто совсем другое: в этом случае не будет шумихи, не будет посторонних. Я сделаю все, что в моих силах, дабы рассеять сомнения Филиппа. Я не понимаю, как он может всерьез думать, что я – это не я, а кто-то другой, но если он так думает, я сделаю все возможное, чтобы его разубедить. Если семья останется удовлетворена, я хочу, чтобы Филипп позволил мне остаться. Я не прошу его жить со мной, но хочу, чтобы мы оставались под одной крышей, – точно так же как он хотел бы этого в моей ситуации. Если ему нужно жить в городе, я бы хотела тоже жить там. Я просто прошу дать возможность уладить наши отношения. Знаю, это будет нелегко, но думаю, следует предоставить мне такой шанс. Если через полгода я не справлюсь со своей задачей, то устранюсь и дам ему свободу. Если дело дойдет до этого, я предоставлю вам добиваться урегулирования денежных вопросов так, как вы сочтете справедливым. В то же время я должна иметь какие-то средства, чтобы начать новую жизнь, не так ли? Уладьте это с Филиппом, будьте добры. – Она неожиданно засмеялась. – Это так глупо, но я абсолютно нищая – не могу купить даже пачки сигарет.

Глава 9

– Я не выразил своего мнения, – сказал мистер Кодрингтон.

– Вы имеете в виду, что не высказали никакого мнения ей. – Тон Филиппа был предельно сух. – Вы совершенно ясно даете понять, что мне крыть нечем.

– Я этого не сказал. Я хочу донести до вас, что частное конфиденциальное урегулирование имеет неоспоримые преимущества. Судебные дела такого рода из-за огласки навлекают максимум неприятностей на людей, которые в них вовлечены. Я не знаю ни одной семьи в Англии, которой бы это понравилось.

– Я не намерен принять Энни Джойс в качестве жены лишь ради того, чтобы избежать появления моего имени в газетах.

– Несомненно. Но я бы хотел отметить, что альтернатива не в этом. Я никак не отреагировал на ее предложение созвать семейный совет, но думаю, вы бы поступили хорошо, если бы его рассмотрели. Помимо того что этот план позволяет избежать стирки семейного белья на публике, но имеет и другие преимущества. Частное расследование такого рода может быть проведено немедленно – недобросовестный заявитель, таким образом, будет лишен возможности собрать информацию. Кроме того, при частном расследовании заявитель не будет защищен, как в суде, строгим применением правил и норм доказательного права. Каждый сможет задать ей любые вопросы, и тот факт, что Анна не просто хочет, но горячо желает подвергнуться этому испытанию…

– Анна? – Голос Филиппа был холоден и суров.

– Мой дорогой Филипп, как мне ее называть? Уж коли на то пошло, обеих девочек нарекли при крещении именем Анна. – Это прозвучало немного теплее, чем бы ему хотелось. Юрист спохватился: – Вы не должны думать, что я не сочувствую вашей позиции. Я сочувствую ей настолько, что обязан держать в узде мои собственные чувства. Я бы хотел получить ваше разрешение обсудить это дело с Трентом. Вы с ним не знакомы? Он стал моим партнером в фирме прямо перед войной. Состоит в родстве со старым Сазерлендом, который был старшим партнером во времена моего отца. Родство довольно отдаленное, но приятно поддерживать старые связи. – Отчасти для того, чтобы ослабить напряжение, Кодрингтон продолжал говорить о Пеламе Тренте: – Очень способный парень. Мне повезло, что он у меня работает. Ему нет еще сорока, но он не был призван в армию, поскольку состоит в противопожарной службе. Конечно, он имеет возможность мне помогать только через два дня на третий – они отрабатывают двое суток, потом имеют сутки отдыха, – но это гораздо лучше, чем ничего. Я был бы очень рад, если бы вы позволили мне обговорить вопрос с ним. У него очень хорошие мозги и много здравого смысла. Кроме того, он приятный парень. Миссис Армитедж и Линделл часто виделись с ним, когда бывали в городе, как раз перед вашим приездом. Линделл получила несколько сотен фунтов от кузена со стороны Армитеджей, и он занимался юридическим сопровождением этого дела.

– Обговорите с ним все, что угодно, – устало сказал Филипп. – Нам очень повезет, если дело ограничится только этим.

Мистер Кодрингтон взглянул на него серьезно и оценивающе.

– Я как раз собирался привлечь ваше внимание к этому аспекту дела. Если проблему можно будет уладить внутри семьи, мы избежим огромного количества весьма нежелательной шумихи. Помимо всего прочего в данный момент вы просто не можете себе позволить быть втянутым в громкий судебный процесс. Ведь вы как раз получаете новое важное назначение в военном министерстве. Будет ли там приемлема подобная шумная известность?

В ответ его собеседник нетерпеливо тряхнул головой. Юрист же, в спокойной, уравновешенной манере, продолжал:

– Думаю, это можно выразить следующим образом. Члены семьи окажутся гораздо компетентнее, чем любое жюри присяжных, когда речь зайдет о таких вещах, которые неизбежно придется рассматривать в подобном деле. Родственники в курсе всех дел, и если истица совершит ошибку, они ее не пропустят. Если она выдержит испытание перед родственниками, будьте уверены, что она выдержит его перед любыми присяжными в мире.

Филипп в молчании мерил шагами комнату. Через некоторое время он остановился у письменного стола и сказал:

– Я согласен на семейный совет. Затронуты интересы Перри – любое сомнение в отношении того, имею я законную жену или нет, будет влиять и на него. Он один из тех людей, чьи интересы должны быть соблюдены. Он и его жена должны прийти. Потом, еще есть тетя Милли, а также Инес, сестра Терезы… И что это взбрело в голову кузине Мод дать двум этим невыносимым женщинам испанские имена?..

Мистер Кодрингтон кивнул.

– Это раздражало и вашего отца.

– Из почтения к библейским персонажам, вероятно, – они всегда являлись источником помех в нашей семье. Но, я полагаю, Инес лучше прийти.

– Она наверняка причинит гораздо больше неприятностей, если ее не пригласить.

– Затем, конечно, дядя Томас… и, вероятно, тетя Эммелина.

Мистер Кодрингтон опустил взгляд.

– Миссис Джослин, безусловно, пожелает присутствовать.

Филипп издал короткий смешок.

– Ее и дикими лошадьми не удержишь! Что ж, это все. Арчи и Джим где-то в Италии, но они довольно отдаленные родственники и, учитывая, что Перри женат, а у дяди Томаса четверо ребят, которые много моложе призывного возраста, им ни к чему принимать участие.

– Да. Вряд ли нам нужно брать их во внимание. У Анны же нет родственников со стороны отца.

– И никаких Джойсов?

Мистер Кодрингтон покачал головой.

– Там был только один сын. Жена Роджера Джойса умерла, когда Энни было пять лет от роду. Других детей не было, и больше он не женился. Ваш отец назначил миссис Джойс содержание, но отказался распространить его на Роджера. Тот был слабым безобидным существом, склонным рассказывать небылицы о своих благородных родственниках.

– Чем он занимался?

– Мы устроили его клерком в морскую транспортную контору. Он был из тех, кто не выходит из привычной колеи, – ни инициативы, ни амбиций.

– А его жена?

– Была учительницей в начальной школе – единственный ребенок в семье и сирота. Так что, как видите, со стороны Джойсов приглашать некого.

Филипп выпрямился.

– Что ж, тогда решено. Попрошу вас собрать всех вместе как можно скорее. Но, имейте в виду, я даю согласие только потому, что это наилучшая возможность вынудить ее допустить промах. Если она возбудит судебную тяжбу, то у нее будет в запасе несколько месяцев, чтобы выяснить все, чего она еще не знает, – вы сами это признали.

– Погодите! Она не станет с вами судиться. Она просила меня сказать вам об этом.

– Вздор! Она хочет наложить лапы на деньги Анны. В глазах закона Анна мертва. Она будет вынуждена сделать все необходимое, чтобы узаконить себя. Вы ведь сказали ей об этом?

– Если она не встретит противодействия с вашей стороны, то это будет просто формальная процедура.

– А я буду обязан этому противодействовать.

– Если только рассмотрение дела перед семейным советом вас не убедит.

Филипп покачал головой.

– Этого не произойдет. Но если она провалится, делу будет положен конец.

– А если нет? Что вы собираетесь делать тогда? Я изложил вам ее условия – полгода под одной крышей.

– Зачем?

– Она хочет получить шанс убедить вас. Она сказала мне совершенно откровенно, что хочет попытаться спасти ваш брак.

– Брак кончился со смертью Анны.

Мистер Кодрингтон сделал рукой нетерпеливое движение.

– Я излагаю вам ее условия. Если по истечении полугода не произойдет примирения, она желает с вами развестись.

Филипп рассмеялся.

Мистер Кодрингтон серьезно сказал:

– Подумайте над этим. Вы можете оказаться в очень трудном положении, если ее официально признают Анной Джослин, а вы не примиритесь с ней и не разведетесь. Предположим, вы захотите жениться вторично, тогда она может препятствовать вам в этом… – Он помолчал и прибавил: –…бесконечно долго.

Они были одни в комнате, за задернутыми темно-красными шторами. От камина исходило красное свечение, единственная висящая над головой лампа освещала письменный стол с разбросанными бумагами. На миг оба увидели рядом с собой незримо присутствующее третье лицо: Линделл, маленькую и хрупкую, с темно-пепельными волосами и пасмурным взглядом серых глаз – серых, но не совсем таких, как у Джослинов. Глаза Линделл были испестрены оттенками коричневого и зеленого, нежными и похожими на глаза ребенка. Они не умели что-либо скрывать. Если она испытывала боль, в глазах это отражалось. Если она кого-то любила, глаза выдавали и это. Если она печалилась, глаза сверкали подступившими слезами. Перенесенная болезнь сделала бледным ее лицо. Но румянец, едва начавший возвращаться, теперь снова исчез. Филипп подошел к камину и уставился на огонь.

Глава 10

Первые броские газетные заголовки появились на следующий день. Газета «Дейли вайр» выплеснула их на половину первой страницы, несколько оттеснив сообщения о последней победе русских.

ЧИСЛИВШАЯСЯ ПОГИБШЕЙ ТРИ С ПОЛОВИНОЙ ГОДА ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ СВОЮ МОГИЛУ

Под заголовком было изображение белого мраморного креста на церковном дворе в Холте. Ясно различима была надпись:

Анна

Жена Филиппа Джослина

Возраст 21 год

Погибла в результате действий противника

26 июня 1940 г.

Газетный текст содержал интервью с миссис Ремидж, кухаркой и домоправительницей в Джослин-Холте.

Миссис Армитедж спустилась в кухню с газетой в руке.

– О, миссис Ремидж, как вы могли?

Миссис Ремидж разразилась слезами, которые состояли на три четверти из возбуждения и на одну – из раскаяния. Ее большое бледное лицо блестело, и голова тряслась как бланманже.

– Он не говорил, что станет помещать это в газету. Слез с велосипеда у задней двери, когда девочки были в столовой, и спросил меня довольно культурно, не могу ли я проводить его на церковный двор. Я сказала, что он легко его найдет, если постарается, потому что церковный двор начинается за парком. Ну и показала ему колокольню со ступенек заднего крыльца, и любой бы так поступил, даже вы. Что ж, ведь вот она, во всей красе, никуда не денешься.

– Похоже, вы сказали ему гораздо больше этого, миссис Ремидж.

Миссис Ремидж вытащила носовой платок, больше походивший на небольшую простыню, и прижала к лицу.

– Он спросил меня, как ему найти могилу леди Джослин, и я сказала…

– Что вы сказали?

Миссис Ремидж шумно заглотала слезы.

– Я сказала: «Зачем нам думать о могилах или о чем-то подобном, когда ее светлость вернулась домой».

Миссис Армитедж покорно глядела на первую страницу «Вайр», потом стала зачитывать вслух:

– «Миссис Ремидж сказала мне, что ее словно громом поразило…» Жаль, что не по-настоящему! «“Ох, я помню, как леди Джослин приехала сюда новобрачной… Такие красивые жемчуга – те самые, что нарисованы на картине, которая висела в Королевской академии. И в них же она сейчас вернулась домой, и в своей чудесной шубе”… Мисс Айви Фоссет, горничная из Джослин-Холта, сказала: “Конечно, я не знала, кто это, когда открывала дверь, но как только я на нее взглянула, то увидела, что она одета точно так же, как на картине в салоне”…»

Миссис Ремидж продолжала давиться слезами и утирать лицо. Милли Армитедж как-то неожиданно расслабилась. Какой теперь толк, в самом деле? И она добродушно промолвила:

– Ох, да перестаньте плакать. Теперь уже какой толк? Не думаю, что вы могли противостоять ему – он был просто обязан все из вас вытянуть, – только не могу понять, как они узнали, что здесь есть какая-то сенсация.

Миссис Ремидж в последний раз всхлипнула и огляделась. Большая кухня была пуста. Айви и Фло заправляли наверху постели, но она все равно понизила голос до хриплого шепота:

– Тут все дело в Айви… Из девушек нелегко что-либо выудить… Но я вытянула из нее вчера вечером. Ее тетке газета однажды заплатила целую гинею за то, что она прислала заметку о кошке, воспитывающей крольчонка вместе со своими котятами, и это-то и навело девчонку на мысль. Она взяла и послала открытку в «Вайр» и сказала, что ее светлость вернулась домой, когда все думали, что ее нет в живых, а на кладбище стоит крест и все такое прочее. А я точно не допустила бы этого ни за что на свете, тем более что это так огорчает сэра Филиппа.

– Я и не думаю, что это была ваша вина, миссис Ремидж. Полагаю, газеты были обязаны за это ухватиться.

Миссис Ремидж убрала платок в обширный карман фартука.

– Красивый крест, – сказала она.

Милли Армитедж уставилась на снимок в газете.

Анна

Жена Филиппа Джослина

Возраст 21 год

Придется, конечно, изменить надпись. Филипп должен об этом распорядиться. Потому что если наверху, в салоне, с Лин находится Анна, тогда под белым мраморным крестом покоится чье-то другое тело. Невозможно быть в двух местах одновременно. Она бы от всего сердца желала, чтобы надпись на кресте была правдива. Вероятно, это очень дурно с ее стороны, но ей бы куда больше хотелось, чтобы Анна находилась на церковном погосте, а не наверху, в салоне. Беда в том, что полной уверенности у нее не было. Иногда ее убеждал Филипп, а иногда – Анна. Милли старалась быть честной, насколько могла. Собственно, не имело значения, хочет ли она, чтобы Анна была жива или чтобы была мертва. Главное, чтобы они знали точно. Было просто страшно подумать, что Энни Джойс захватит деньги Анны и безнаказанно заберет себе Филиппа и Джослин-Холт. Но еще ужаснее было думать, что Анна, вернувшись из мертвых, столкнулась с тем, что никому не нужна.

Ее взгляд был прикован к газетной странице.

Энни

Дочь Роджера Джойса

Вот что там должно быть написано, если Анна жива… Какое чудовищное дело!

Она подняла глаза, встретилась с сочувствующим взглядом миссис Ремидж и сказала с откровенностью, которая время от времени шокировала ее семью:

– Ну и передряга, верно?

– Порядком огорчительно, если можно так выразиться.

Миссис Армитедж кивнула. В конце концов, миссис Ремидж прослужила в Джослин-Холте двенадцать лет. Она видела, как Филипп женился. Невозможно скрыть правду от людей в своем собственном доме, так что какой смысл пытаться – все равно что строить хорошую мину при плохой игре.

– Вы узнали ее… сразу? – спросила она.

– Вы имеете в виду ее светлость, мэм?

Миссис Армитедж кивнула.

– А вы нет, мэм?

– Конечно, узнала. Я не подумала ничего другого.

– Вот и я также.

Они смотрели друг на друга. Миссис Ремидж промолвила неуверенным шепотом:

– Дело в сэре Филиппе, да? Это он не уверен…

– Он настолько уверен, что она умерла… ему трудно поверить, что он мог совершить ошибку. Мы-то не видели ее мертвой, а он видел. Потому ему так трудно.

Миссис Ремидж поразмыслила и медленно произнесла:

– Я повидала много мертвецов на своем веку. Некоторые выглядят как живые, будто просто заснули, но некоторые так меняются, что их с трудом узнаешь. А если представить ее светлость, когда все краски из нее ушли, а волосы намокли и распрямились от морской воды, которая хлещет через борт, как, по вашим словам, рассказывал сэр Филипп… что ж, тут разница будет большой, верно? А если та, вторая леди была так на нее похожа…

– Я не говорила ничего о другой леди, миссис Ремидж.

– Разве, мэм? Ходят слухи, да и как им не ходить, ведь ясное дело: если сейчас наверху ее светлость, тогда кто-то другой был похоронен вместо нее по ошибке. И идет молва, что это была мисс Энни Джойс, которую мы все видели, когда она приезжала сюда с мисс Терезой лет десять или одиннадцать назад. Гостила тут неделю, и каждому было видно, как она схожа видом с семьей.

– Вы ее помните – как она выглядела?

Миссис Ремидж кивнула.

– Высокая, худая, не девушка, а жердь, – выглядела так, что хотелось ее подкачать. Но все равно было семейное сходство – могла бы сойти за сестру сэра Филиппа. А если она пополнела, научилась держаться и набрала малость красок в лице, то мое мнение такое: она могла достаточно походить на ее светлость, чтобы сэр Филипп совершил ту ошибку… учитывая, какая бывает разница между живым человеком и мертвым. Так и случилось, можете быть уверены.

Милли Армитедж открыла рот, опять закрыла и затем поспешно промолвила:

– Вы думаете там, в доме, ее светлость?

Миссис Ремидж пристально посмотрела на нее.

– Так ведь от этого никуда не денешься, мэм. Выглядит немного старше, конечно, но разве все мы не постарели?

– Вы уверены?

– Уверена? Она входит вон в ту дверь, идет прямо ко мне и говорит: «Я так надеюсь, что вы рады вновь меня видеть, миссис Ремидж».

Слезы навернулись на глаза Милли Армитедж. Анна вернулась, и никто не рад ее видеть… Она резко одернула себя. Лин очень обрадовалась… но теперь она похожа на тень, она тоже не уверена…

Миссис Ремидж подвела итог:

– Тяжеловато, мэм, вернуться домой и узнать, что никто тебе не рад.

Глава 11

Туман, лежавший на церковном дворе весь день, к половине четвертого пополудни распространился в парк, и теперь медленно наползал по длинному склону в направлении дома. Краткий час бледного солнца не смог рассеять висящую над головой дымку. Милли Армитедж начала подсчитывать спальни и продовольствие, потому что, если туман сохранится, ни Инес, ни Эммелина не заходят возвращаться в город, а если они останутся – и, конечно же, Томас, – будет гораздо лучше, если и Перри с женой останутся тоже. Три спальни… и рыбные котлеты – трески в этом виде хватает на дольше, чем когда ее варят или жарят… А если Эммелина думает, что может в военное время придерживаться диеты, ей придется остаться голодной, потому что на второе придется подать сосиски. А на десерт можно запечь яблоки… Мистер Кодрингтон, вероятно, предпочтет вернуться в город, если только туман совсем уж не сгустится. Что ж, если он останется, надо дать ему синюю спальню… И Флоренс должна положить большие грелки во все постели… Вопрос в том: если мистер Кодрингтон останется, означает ли это, что его помощника тоже придется размещать? Она предположила, что тогда ему придется отдать гардеробную на верхнем этаже. Безобидный, пожилой, умеющий хранить тайны человек, которому предстояло делать стенографические записи всего, что будет сказано. Очень неприятно, но, конечно, мистер Кодрингтон совершенно прав: будет справедливо по отношению ко всем, если будет вестись точная запись.

Ее мысли опять вернулись к съестным припасам. Если будут еще две персоны, миссис Ремидж придется положить в рыбные котлеты побольше риса, и, пожалуй, лучше тогда сварить картофель в мундире… Или все-таки туман рассеется?.. Беглый взгляд за окно развеял эту довольно оптимистичную надежду.

Первыми прибыли мистер и миссис Томас Джослин. Встретив их в холле, Милли проводила гостей в столовую, где семью дожидался отполированный до блеска стол с прилагающимися к нему стульями.

Никто не мог бы сказать, что место действия было жизнерадостным. Стены покрывали потертые, грязные и исключительно ценные китайские обои – один из тех передаваемых из рода в род атрибутов, крайне мало приспособленных для комфортного проживания, но слишком дорогих, чтобы с ними расстаться. Превалирующим тоном на обоях был цвет долго варившейся зелени. Ковер, прежде игравший ярким викторианским узором, ныне превратился в нечто угрюмое, тускло-коричневое. Мебель традиционного красного дерева существовала в виде массивных буфетов и сервировочных столиков. Если в столовой обедало менее двадцати четырех человек, то комната выглядела пустынно. Большой дровяной камин тщетно старался смягчить промозглый холод длительного запустения.

Миссис Томас Джослин осмотрелась вокруг и сказала:

– Прекрасная комната, я всегда так считала, – и снова застегнула верхнюю пуговицу своей шубы.

Мистер Кодрингтон вошел вслед за ней и включил свет висящей над столом люстры. Тени отодвинулись в дальние концы комнаты, оставляя стол и то, что его окружало, в круге теплого золотого свечения. Следовавший за мистером Кодрингтоном служащий вступил в этот круг света, положил блокнот и карандаш на один конец стола и поставил небольшой атташе-кейс на другой его конец, после чего отошел к огню и встал там, греясь.

Мистер Кодрингтон кивнул в направлении чемоданчика.

– Я сяду там. Филипп желает, чтобы я, как прежде, занял место председателя. Все это для него крайне мучительно, но я надеюсь, мы придем к какому-то определенному выводу. Если не возражаете, мы не станем обсуждать дело заранее. Так трудно оставаться совершенно непредвзятым. – Он стал распределять по местам участников. – Итак, Филипп сядет от меня направо, а… э… полагаю, мне лучше назвать ее истицей, – от меня налево. Далее, рядом с ней, – мистер Томас и вы сами, а мистер и миссис Перри Джослин – рядом с Филиппом. Мисс Инес Джослин – рядом с ними, а миссис Армитедж и Линделл – по другую сторону стола. Мой помощник мистер Элвери сядет в дальнем конце стола и будет вести стенографический протокол процедуры. – Он выдвинул третий стул слева, посмотрел на стол и сказал: – Пожалуй, можно садиться. Кажется, Перри Джослин с супругой только что приехали. Мисс Джослин должна была их сопровождать, так что мы сможем начать немедленно.

Миссис Джослин уселась. Когда она придвигала стул, с ее пышных рыжих волос каскадом обрушился свет. В ее сорок лет волосы оставались такими же яркими и блестящими, какими были в двадцать два года, под ее свадебной фатой, но, как и фигура, они требовали теперь более жесткого присмотра. Цвет лица у нее до сих пор сохранился очень хороший и вряд ли хоть сколько-нибудь был обязан этим искусству макияжа. Если бы ее глаза были несколько шире расставлены, а по цвету – несколько более синими, она была бы красавицей, но никакое подкрашивание ресниц, изначально песочного цвета, не могло замаскировать их простецкий молочный оттенок. Всякий раз, как Милли Армитедж ее видела, ей на ум приходила персидская кошка, которая была в детстве у нее с Луизой. Луиза умерла, и персидской кошки тоже больше нет, но вот они, ее глаза, на лице у Эммелины – точь-в-точь пара блюдец снятого молока. Что же до остального, миссис Томас Джослин была властной, энергичной особой, всегда нарядно одетой – от маленькой черной меховой шапочки на ухоженных волнистых волосах и гармонирующей с ней дорогой шубы до изысканных шелковых чулок и элегантных туфель.

Рядом с ней Томас Джослин выглядел серым и незначительным. У него были фамильные черты, но как будто ссохшиеся, уменьшившиеся в размерах. Ему было немногим за пятьдесят – на пять лет меньше, чем было бы отцу Филиппа, – но он выглядел на все шестьдесят пять. Возможно, замкнутость офисной жизни, а быть может, буйная энергия его жены были тому причиной.

Вошел Перри Джослин с женой. Перри перед этим смеялся, и Лилла щипала его за руку, чтобы он вел себя прилично. Когда они бывали вместе, это приводило их обоих в такое приподнятое настроение, что им было трудно вести себя чинно. Перри был белокурым, как все Джослины, но не таким высоким, как Филипп, и лицо у него было более квадратным, а рот более подвижным, чем у брата. Лилла была маленькой, пухлой и румяной, с широко раскрытыми карими глазами, большим красным ртом и обворожительно вздернутым носиком. Они были так влюблены друг в друга, что несли с собой счастье. Оно исходило от них в виде тепла и света даже в этой угрюмой комнате.

Вслед за ними, не слишком довольная тем, что замыкает шествие, и многословно болтая, по своему обыкновению, вошла мисс Инес Джослин. Когда Милли Армитедж повернулась, чтобы поприветствовать ее, после того как обнялась с Перри и Лиллой, ей пришлось проявить значительное самообладание, чтобы не показать своего замешательства.

Даже на фоне остальных появление Инес Джослин приковывало к себе внимание. Ее волосы, изначально светло-мышиные, были сейчас агрессивного платинового цвета. Забыв про свои пятьдесят лет, она носила их ниспадающими по плечам, они струились из-под маленькой черной шляпки, размером и формой напоминающей крышечку от банки с джемом. Все остальное с неизбежностью соответствовало этому: короткая юбка-клеш, сильно приталенное пальто, тонкие черные чулки и туфли на высоких каблуках. Противовесом этим крайностям молодежной моды служило неприятное лицо Инес – очень длинное, очень худое, очень старообразное, несмотря на обильный, но не слишком умело наложенный макияж. Каждый нашел бы в ней типичную представительницу рода Джослинов, но она была Джослин в карикатуре.

Она чмокнула Милли в щеку, непрерывно тараторя пронзительным голосом:

– Моя дорогая, я никогда не слыхала ни о чем столь из ряда вон выходящем! Невероятно, вот как я это называю. Как поживаешь, Томас? Как поживаешь, Эммелина? Где Филипп? Определенно он должен быть здесь! Как поживаете, мистер Кодрингтон? Определенно Филипп должен быть здесь! Весьма удивительно, если его не будет, но, с другой стороны, все это дело крайне удивительно. Что до меня, то я не могу понять, какие тут вообще могут быть сомнения. Либо Анна мертва, либо жива. Это совершенно неоспоримо.

– Разумеется, мисс Джослин. Быть может, вы присядете? Филипп будет здесь через минуту. Перри, вы с женой сюда, пожалуйста, а мисс Джослин – рядом с вами. А теперь, прежде чем мы двинемся дальше, я хочу сказать следующее. Вас попросили приехать для того, чтобы вы высказали свое мнение касательно подлинности той, которая называет себя Анной Джослин. Она прибыла сюда во вторник вечером, одетая в послесвадебное платье Анны, в ее меховое пальто, украшенная ее жемчугом, ее обручальным кольцом и кольцом невесты и имея при себе сумочку Анны, где лежали ее паспорт и удостоверение личности. Ее без колебаний признали за Анну миссис Армитедж, Линделл и кухарка миссис Ремидж, единственная, кто остался от прежнего персонала. Филипп отсутствовал. Когда на следующий день он вернулся, то наотрез отказался признать эту женщину за свою жену. Он заявил тогда – и продолжает утверждать сейчас, – что настоящее имя истицы Энни Джойс.

– Энни Джойс, моей сестрицы? – визгливо переспросила Инес Джослин.

– Да.

Эммелина Джослин твердо сказала:

– В этом вопросе определенно не может быть большой сложности. Мы все знали Анну – я полагаю, мы все должны бы ее узнать. Вся история выглядит весьма странной.

Мистер Кодрингтон с некоторым облегчением повернулся к ней.

– Да, это так, но я думаю, нам лучше не обсуждать это сейчас. А вот и Филипп!

Филипп Джослин на какое-то время задержался в дверях. Он протянул руку к электрическим выключателям возле дверной коробки. Зажглись все остальные лампы в комнате: по одной над каждым из двух больших буфетов, по одной по обеим сторонам камина, одна над сервировочным столиком, одна над самой дверью. Комната продолжала оставаться мрачной, но перестала быть темной. Каждый предмет в ней, каждый человек, каждый оттенок выражения был беспощадно высвечен. Три больших окна, завешанных туманом, отступили в тень и потеряли свое значение. Меркнущий свет за окнами больше не мог конкурировать с электрическим и уже не принимался в расчет.

Филипп приблизился к столу и обменялся рукопожатиями с дядей и тетей, с Инес и Лиллой. Он тронул за плечо Перри и опустился в кресло между ним и мистером Кодрингтоном, который сразу же обратил взгляд на своего доверенного клерка мистера Элвери и сделал ему знак, после чего тот вышел из комнаты.

«Это точь-в-точь как похороны, только хуже, – подумала Милли Армитедж. – Лин упряма, но я не уверена, что хочу, чтобы она была другой. Она солидарна с Анной и дожидается, когда можно будет войти вместе с ней. Это ужасно заденет Филиппа. Она принимает противоположную сторону. Нет, не то. Она лояльна, поскольку любит Анну, и если есть хоть малейший шанс, что это Анна, она ее не подведет».

Мистер Элвери вернулся и, сев на дальнем конце стола, наклонился над блокнотом с карандашом в руке. Он оставил дверь открытой, и почти тотчас в нее вместе вошли Линделл и Анна.

Лин задержалась, чтобы закрыть дверь, но Анна прошла прямо к столу. На ней оказалось то самое голубое платье, в котором ее изобразили на картине, и тот самый жемчуг. Она была умело и со вкусом накрашена – темнели ресницы; кожа была хорошо увлажнена кремом и напудрена, но почти не было румян; губы тронуты помадой кораллового тона, ногти накрашены им в тон. Без колебаний она прошла справа от мистера Элвери и приблизилась к Томасу Джослину и его жене, подавая руку каждому из них.

– Дядя Томас! Тетя Эммелина!

Было ясно, что оба ошеломлены, но, не давая им времени заговорить, она прошла дальше и заняла стул слева от мистера Кодрингтона. Оттуда она кивнула через стол.

– О, Перри, как приятно тебя видеть! Как давно мы не встречались, не правда ли? И я не была знакома с Лиллой, но рада видеть и ее. – Ее взгляд скользнул дальше. – Как поживаете, кузина Инес?

Филипп откинулся на спинку стула. Если это был первый тест, она выдержала его с честью. Но, с другой стороны, Энни Джойс тоже была достаточно осведомлена, чтобы его выдержать. Тереза знала всю семейную историю, и у нее было много семейных фотографий. Эта женщина, конечно, не могла знать о Лилле, но это уж, как Филипп себе представлял, заслуга Лин. Он бросил на девушку осуждающий взгляд. Та заняла стул рядом с Милли Армитедж. На Линделл было темно-зеленое платье с отложным воротничком из муслина. Цвет придавал ей особую бледность. Быть может, дело вовсе не в цвете. Ее кожа была гладкой и бледной как молоко. За черными ресницами темнели причудливые, в крапинку, глаза. Она на него не смотрела. Он тоже не должен на нее смотреть. Филипп нахмурился и с усилием отвел взгляд. Линделл подумала: «Он злится… он меня ненавидит… Уж лучше так… Что будет с нами со всеми?.. Я не могла бросить ее одну».

Мистер Кодрингтон посмотрел на стол и сказал:

– Кто-нибудь хочет задать какие-то вопросы?.. Да, миссис Джослин.

Эммелина подалась вперед над столом.

– Вы только что узнали моего мужа – быть может, вы расскажете нам о его месте на семейном древе?

Томас Джослин откинулся назад и опустил глаза. Ему все это чрезвычайно не нравилось. Лучше бы Эммелина не приходила или, если уж пришла, сидела бы тихо и предоставила говорить кому-то другому. После почти двадцати лет брака ни одна из этих двух вещей не представлялась ему возможной. Тем не менее он все равно о них мечтал.

Сидящая по другую сторону от него Анна с улыбкой ответила:

– Ну конечно. Отец Филиппа имел двух братьев. Дядя Томас – младший. Отец Перри был средним братом.

Эммелина продолжала:

– А какие у нас дети?

– Четыре мальчика. Полагаю, старшему около шестнадцати. Его зовут Том, а других – Амброз, Роджер и Джеймс.

– Мы называем его Джимом, – сказала Эммелина, и Анна засмеялась.

– Вы знаете, я думаю, подобного рода вещи нас никуда не приведут. Я имею в виду, если кто-то спросит меня, кто такая кузина Инес, и я отвечу, что она сестра кузины Терезы, а их отец был двоюродным братом моего дедушки, – что ж, это попросту ничего нам не даст, потому что Филипп, судя по всему, думает, что я Энни Джойс, а Энни все это было бы известно так же хорошо, как и мне.

Все посмотрели на нее. Филипп – тоже. Казалось, она являла собой воплощенную откровенность: щеки ее чуть порозовели, губы освещала улыбка, левая рука с сапфиром принадлежавшего Анне кольца невесты, перекрывающего платиновое обручальное кольцо, небрежно лежала – или же, напротив, это было тщательно выверено? – на темной отполированной столешнице. Глаза женщин были устремлены на кольца.

– Совершенно верно, – сказала Инес, – все это никуда не годится, сплошная трата времени. – Ее светлые глаза злобно сверкнули на Эммелину. – Что нам требуется, так это здравый смысл. Почему Филипп считает, что она не Анна? Почему думает, что она Энни Джойс? Вот с чего мы должны начать.

Здравый смысл на сей раз облекся в крайне раздражающую форму. Голос Инес, ее стремительные взгляды, бросаемые на Эммелину, на Линделл, на Филиппа, были весьма враждебного свойства.

Мистер Кодрингтон принял безропотный вид.

– Быть может, Филипп ответит на это?

Филипп смотрел прямо перед собой, через голову Анны, на элегантный портрет Филиппа Джослина, который был пажом при дворе Вильгельма и Марии. Узкие белые бриджи и лимонного цвета плащ, небрежно спадающие на лоб очень светлые волосы. На портрете ему восемь лет. В двадцать восемь он погиб на дуэли из-за неверной жены. Ее портрет висел, сосланный, в углу, на втором этаже – множество красно-розовых оборок и темных, спускающихся на лоб локонов.

Филипп изложил свою историю, как излагал ее в салоне: падение Франции – Дюнкерк – отчаянная попытка вызволить Анну – ее смерть в ходе этой попытки. На всем протяжении рассказа его голос был крайне спокоен и лишен экспрессии. Он был очень бледен.

Когда он закончил, у Эммелины был наготове вопрос:

– Ты поехал, чтобы забрать Анну, и видел ее и Энни Джойс вместе. Насколько я знаю, никто никогда не видел Энни после того, как ей было пятнадцать лет… разве только Инес?

Мисс Джослин затрясла платиновой головой в несообразной легкомысленной шляпке.

– Я считала каприз Терезы смехотворным! Я говорила ей об этом, и ей это не нравилось. Людям очень редко нравится правда, но я положила за правило говорить то, что думаю. Я говорила это Терезе, и она со мной ссорилась. Никто не может сказать, что это моя вина. Мы встретились на свадьбы Анны, но не разговаривали. У Терезы был очень злопамятный характер. Что до Энни Джойс, я видела ее только раз, примерно лет десять назад. Весьма неуклюжий, непривлекательный ребенок. Не было в ней ничего, что бы объясняло такую прихоть Терезы. Но если вы меня спросите, она делала это лишь за тем, чтобы досадить семье.

Поскольку все за столом разделяли это мнение, ответных реплик не последовало.

Эммелина торопливо сказала:

– Пусть Филипп ответит на мой вопрос, Инес. Он видел Анну и Энни Джойс вместе – не так ли, Филипп?

– Да.

– В таком случае, насколько они были похожи? Вот что мы все хотим знать.

Филипп посмотрел на нее. Милли Армитедж подумала: «Он страшно напряжен. Это хуже, чем любые похороны, и это собирается продлиться не один час».

Затем прозвучал его лишенный эмоций голос:

– Боюсь, я не думал о сходстве. Было за полночь. Мне пришлось войти с тыльной стороны дома. Пьер проснулся и сходил за девушками. Вы говорите, я видел их вместе – мы находились в кухне при единственной свече. Я отослал их собираться. Послал Пьера за другими людьми. Девушки вернулись, и мы тут же тронулись в путь.

– Но ты все же видел их вместе, – настаивала Эммелина, – и должен был заметить сходство.

– Конечно, сходство было.

– Волосы Энни были темнее, чем у Анны, – сказала Инес Джослин. – Даже в пятнадцать лет, я уверена, они были темнее.

Эммелина бросила на нее выразительный взгляд.

– Волосы не всегда остаются одного цвета – не правда ли, Инес?

Лилла сдержала смешок, и слава богу! Эти ужасные платиновые локоны! Почему люди не могут позволить своим волосам седеть, когда приходит время? А потом вдруг ей расхотелось смеяться, и она подумала: «Это ужасно… они злые».

Филипп отвечал тетке Эммелине:

– У Энни Джойс на голове был повязан платок. Я не видел ее волос.

– Значит, ты не знаешь, насколько она походила на Анну с волосами до плеч – если именно так Анна тогда причесывалась.

Впервые подал голос Томас Джослин:

– Все это очень мучительно, но дело должно быть прояснено. Ты говоришь, что Анна умерла в лодке. Я так понимаю, что тебе потом пришлось формально ее опознать. А кто-нибудь еще ее опознал?

– Больше никого не просили.

– И ты был совершенно уверен, что женщина, которая умерла в лодке, – Анна?

– Совершенно уверен.

– Чтобы ввести тебя в заблуждение, потребовалось бы весьма примечательное сходство. Но, судя по первому впечатлению, это сходство, очевидно, существовало. Если это вернулась не Анна, то некто настолько на нее похожий, что Милли, Линделл и миссис Ремидж немедленно ее признали. Я должен сказать тебе, что и сам признал бы ее. Возможно, мы ошибаемся. Я не высказываю мнения, что это Анна, пока еще нет. Но разве ты по крайней мере не допускаешь возможности, что ошибся и что в лодке умерла Энни Джойс?

– То была Анна.

– Ты определенно думаешь, что Анна. Мне кажется, в отношении мертвого человека гораздо легче сделать ошибку, чем в отношении живого. На сходство сильно влияет прическа. Голова Энни Джойс была повязана платком. Если этот платок был снят, что весьма вероятно, не могло ли семейное сходство настолько возрасти, что ты принял Энни за Анну – особенно после смерти, когда индивидуальность и выражение лица исчезли и остались только общие черты?

Двое Джослинов смотрели друг на друга. Филипп всегда уважал рассудительность своего дяди.

– Я согласен, что это могло произойти, – задумчиво проговорил он. – Я не согласен, что это произошло.

Глава 12

Анна сделала быстрое спонтанное движение. Рука с кольцом легла на руку Томаса Джослина. Другую свою ладонь она выставила вперед в сторону Филиппа.

– Дядя Томас, я должна немедленно вас поблагодарить, потому что вы все мне прояснили. Теперь я вижу, как это могло случиться и почему Филипп не знал. Вы показали мне не только, что это действительно произошло, но и как именно. – Рука упала, глаза устремились к Филиппу. – Боюсь, я наговорила ужасных вещей, когда мы обсуждали это, и теперь сожалею. Я хочу попросить у тебя прощения. Видишь ли, я не понимала, каким образом это могло случиться. Я не могла отделаться от чувства, что меня бросили… – Ее голос замер. Она отвела взор от Филиппа, который не смотрел на нее, откинулась на стуле и на мгновение закрыла глаза.

Сидящий неподвижно Филипп прекрасно понимал все, что она делает. За внешней непроницаемостью его мысли беспокойно скакали. Как умно, как чертовски умно! Этот непроизвольный жест, этот угасающий голос. Анна не была так умна. Она любила жизнь, любила добиваться своего и в течение какого-то недолгого времени любила его, Филиппа. Затем холодной струей Филиппа обдала мысль: «А что, если эта женщина вовсе не умна… что, если все это правда… что, если это Анна?»

Все за столом испытали минутное замешательство. Лилла чуть ближе придвинулась к Перри и стиснула его руку. У нее был вид маленькой яркой птички, ищущей укрытия. Из-под расстегнутой у шеи шубки виднелся розовый джемпер, нитка молочно-белого жемчуга, бриллиантовая брошка. Все у нее было теплым, мягким и добрым. Она прижалась к Перри, который был смущен и растерян больше всех. Скандалы – это ужасно, а семейные скандалы – вдвойне. Он был очень высокого мнения о Филиппе и хотел, чтобы тот и вообще каждый были так же счастливы, как они с Лиллой.

Молчание нарушила Эммелина. Высказывание супруга очень ее удивило. Это было совсем не похоже на Томаса – вот так брать на себя инициативу. И он замолчал как раз в тот момент, когда она собиралась эту инициативу перехватить, будучи гораздо лучше подготовлена к этому, чем Томас. Теперь она решительно промолвила:

– Я как раз собиралась высказать несколько моментов, когда твой дядя меня перебил. Мы должны подходить к делу практически. Прежде всего – почерк. Как обстоит с этим?

На сей раз ответил мистер Кодрингтон:

– Безусловно, миссис Джослин. Конечно же, это был пункт, о котором сразу все вспомнили. Ни Филипп, ни я сам, ни миссис Армитедж не могут выявить никакой разницы между старыми образцами почерка Анны и теми, которые мы видели написанными в последние несколько дней. – Говоря это, он раскрыл лежащий перед ним атташе-кейс, вынул оттуда несколько сложенных листков и передал Томасу Джослину. – Я думаю, всем следует взглянуть на это. Некоторые из образцов новые, а некоторые старые. Новые были нарочно замяты и потерты. Если кто-то может их отличить, то он или она прозорливее меня.

Мистер Джослин не торопясь рассмотрел образцы, наконец покачал головой и передал бумаги жене.

– Я мог бы высказать предположение относительно цвета чернил, но определенно не относительно почерка.

Эммелина тоже не торопилась. Было одно письмо целиком, которое начиналось словами: «Дорогой мистер Кодрингтон» – и заканчивалось: «Искренне ваша Анна Джослин». В промежутке между этими фразами письмо содержало несколько строк, в которых она благодарила его за быстроту подготовки каких-то неведомых документов.

Эммелина взяла в руки следующую бумагу. Три или четыре строки, завершавшие какое-то другое письмо… Речь о погоде… погода очень сырая… она надеется, что скоро прояснится… и вновь заверения в искренности.

Было еще два письма: одно – где она просила копию своего завещания, и другое – с благодарностью за то, что он эту копию прислал.

– Я полагаю… – начала Эммелина, затем оборвала себя и передала письма Милли Армитедж, которая уже видела их прежде и потому подвинула дальше, к Инес Джослин. Та долго шуршала ими, выхватывая из пачки одно за другим, отбросила одно, снова подхватила и, наконец, расположила все четыре листка на манер игральных карт.

– Конечно, два письма о завещании, судя по всему, написаны до ее отъезда во Францию. Не очень хороший выбор, должна заметить. Вряд ли она могла составлять завещание после своего возвращения, не так ли? – Она неприятно рассмеялась. – Я сразу об этом подумала. Вы не можете ожидать от нас, чтобы мы не думали ни о чем, кроме почерка, знаете ли. Предмет письма – это тоже улика, мистер Кодрингтон. – Тряхнув платиновыми кудрями, она уступила письма Перри, который покачал над ними головой и сказал, что все они выглядят для него одинаково.

Письмами вновь завладел мистер Кодрингтон.

– Те два письма, где речь идет о завещании, были написаны под мою диктовку два дня назад.

Миссис Томас Джослин позволила себе улыбку, затем обратилась к Филиппу:

– Что ж, мы обязаны были исключить эту улику. Что я хочу у тебя спросить, так это о той ночи, когда ты приехал во Францию. Я хочу знать, как обе девушки были одеты. Потому что если их одежда не была похожа, я не понимаю, как ты мог принять одну из них за другую.

– Боюсь, я не очень это заметил. Было темно. На них была обычная одежда, какую носят женщины, такая, на которую не обращаешь внимания: твидовая юбка и джемпер. Позже на них, кажется, были пальто.

– На Анне была ее шуба?

– Не знаю… я не заметил.

Анна поспешно, но негромко произнесла:

– Да, я была в ней. Она и сейчас у меня – я приехала в ней.

– О, – промолвила Эммелина и затем прибавила: – Это была очень дорогая шуба – норковая, насколько я помню. Милли должна знать, та ли это, что принадлежала Анне. Это она, Милли?

– В этом нет никакого сомнения, – сказала Милли Армитедж.

– О, – опять обронила Эммелина и продолжила свои расспросы: – Мы должны прояснить вопрос с одеждой, потому что он очень важен. Девушка, которая умерла в лодке – та, которая, как ты думал, была Анной, – как она была одета? Ты производил опознание, так что, очевидно, видел ее на следующий день.

Перри почувствовал, как Лилла вздрогнула. Томас Джослин был уверен, что она еле сдерживала холодный гнев. Линделл посмотрела на свои стиснутые на коленях руки.

– Да, я ее видел, – сказал Филипп. – Но, боюсь, я не помню насчет ее одежды, кроме того разве, что она была мокрой и сильно запачканной, – нас все время заливало волнами. Боюсь, это бесполезно, тетя Эммелина. Мы уже обсуждали этот вопрос об одежде, он нас никуда не ведет.

– Где были драгоценности Анны – эти кольца и жемчуг? Жемчуг был подлинный.

И вновь ответ последовал от Анны:

– Они все были в моей сумке. Я ее несла. – Она на миг замялась. – Я сняла обручальное кольцо, когда поссорилась с Филиппом по поводу поездки во Францию. Когда я узнала, что он приехал меня забрать, то снова его надела.

– Ты знал, что она его сняла, Филипп?

– Да.

– Если вы позволите мне задать вопрос… – нервным, нетерпеливым голосов проговорила Инес Джослин. – Конечно, если Эммелина закончила. Я думаю, нам следует знать, о чем была та ссора. Анна могла бы нам рассказать, но Энни Джойс, очевидно, нет.

На лице Анны появилась нерешительная улыбка.

– Конечно, я могу вам рассказать. Все это было очень глупо – все ссоры обычно таковы. Кузина Тереза написала и попросила меня приехать во Францию. Она сказала, что сделала завещание в мою пользу, когда приезжала на свадьбу, и хочет поговорить со мной о памятных подарках для семьи. Филипп очень рассердился. Он сказал, что она не имеет морального права завещать деньги в обход Энни, и сказал, что я не поеду. Конечно же, он был совершенно прав в отношении денег и я бы их не приняла – хотя ему я этого не сказала, потому что тоже была зла и не люблю, когда мне указывают. Поэтому мы поссорились, я сняла обручальное кольцо и уехала во Францию без примирения.

Инес Джослин обратила свои бледные глаза на Филиппа и выставила вперед бледный подбородок.

– Это правда?

– Совершенная правда. – Он вдруг посмотрел на Анну. – Где у нас произошла эта ссора?

Глаза их встретились: его – очень холодные, ее – сияющие. Что-то в их выражении ускользало от него.

– Где? – переспросила она.

– Да, где? В каком месте и в какое время дня?

Очень медленно и так, словно ей доставляло удовольствие произносить эти слова, она промолвила:

– В салоне. Днем. После ленча.

Его холодный пристальный взгляд задержался на ее торжествующем взгляде. Она отвела глаза.

– Абсолютно правильно, – сказал он.

Последовало молчание. Мистер Эвери писал в своем блокноте.

– Вряд ли Энни Джойс знала об этом! – нарушила молчание Инес Джослин. – Хотя Анна могла ей рассказать. Это, конечно, маловероятно, но девчонки судачат. Только, как мне кажется, существует граница. Конечно, никогда нельзя быть уверенным… Почему бы тебе не спросить ее, где ты сделал ей предложение и что сказал? Я не предполагаю, что они с Энни были такими закадычными подругами, что она могла рассказать ей об этом.

Филипп бросил взгляд через стол.

– Вы слышали, что сказала кузина Инес? Расположены ли вы ей ответить?

Она бросила на него ответный взгляд, более мягкий, чем до этого.

– Мы ведь не имеем права ни на какие секреты, верно?

– Вы намерены об этом ходатайствовать?

Она покачала головой.

– О нет. Это, в сущности, не столь уж важно, не правда ли? – Затем, обращаясь к Инес: – Он сделал мне предложение в розарии семнадцатого июля тысяча девятьсот тридцать девятого. Обстановка была романтической, но, боюсь, сами мы не были настроены столь же романтично. Мы разговаривали о преобразованиях, которые Филипп хотел бы провести в доме, если бы имел достаточно денег. Он сказал, что хочет снести то, что понастроил мой дедушка. Он назвал эти постройки дорогостоящими безобразиями, а я сказала, что я того же мнения. Затем я сказала, что хочу кое-что переделать в саду, и он спросил: «Что именно?» Тогда я заметила, что хотела бы устроить пруд с лилиями и избавиться от ползучих растений вокруг розария – что-то в таком роде. И он сказал: «Хорошо, можешь сделать, если хочешь». Я спросила: «Что ты имеешь в виду?» – а он обнял меня и сказал: «Я прошу тебя выйти за меня замуж, глупая. Как насчет этого?» И я ответила: «О, вот здорово!» – и он меня поцеловал.

– Это верно? – прозвучал пронзительный голос Инес Джослин.

– О да, – ответил Филипп.

Произнеся эти два слова, он снова крепко сжал губы.

Инес наклонилась вперед, тесня Лиллу.

– Что ж, существует масса всего другого, что ты можешь у нее спросить, – такого, о чем можете знать только ты и она. В конце концов, у вас был медовый месяц, не так ли?

Томас Джослин резко обернулся в ее сторону. Мистер Кодрингтон предостерегающе поднял руку. Но прежде чем кто-либо успел заговорить, Анна отодвинула свой стул, по-прежнему улыбаясь, медленно обошла край стола и положила руку Филиппу на плечо. Когда она заговорила, в ее голосе звучала нота нежной радости:

– Кузина Инес хочет, чтобы ты почувствовал полную уверенность, что я провела с тобой медовый месяц. Тебе не кажется, что родственники были бы тут лишними? Я хочу сказать, что даже присутствие добрейшей кузины не совсем желательно во время медового месяца. Не лучше ли, чтобы мы вышли и выяснили это наедине?

Не дожидаясь ответа, она двинулась к двери. Филипп встал и последовал за ней. Они вышли из комнаты вместе. Дверь за ними закрылась.

Все, кроме Инес, испытали чувство облегчения. Все также почувствовали, что Анна проявила немало такта и хорошего воспитания – качеств, в которых мисс Джослин испытывала недостаток.

Эммелина подняла тонко очерченные брови и сказала:

– Ну, знаешь!

– Знаю что, Эммелина? Тебе известно так же хорошо, как и мне, что единственным отчетливым доказательством было бы нечто абсолютно личное между ними. Какой смысл говорить мне: «Ну, знаешь!» – только потому, что тебе недостает моей смелости? В конце концов, мы здесь для того, чтобы выяснить правду. И я бы хотела знать, каким еще способом, по-твоему, мы можем это сделать. Что толку ходить вокруг да около? Если она способна рассказать Филиппу то, что может знать только жена, – значит, она Анна. А если нет – значит, нет.

Инес все еще продолжала говорить, когда Лилла встала и, обойдя стол, села рядом с Линделл. Она положила свою маленькую теплую руку на ее стиснутые на коленях руки и обнаружила, что они холодны как лед.

– Лин… я так хочу, чтобы ты приехала у нас погостить. Перри завтра опять уезжает. Не могла бы ты поехать с нами прямо сегодня?

– В ваш последний вечер? О нет, – не глядя на нее, сказала Линделл.

– Тогда завтра? Будь ангелом и выручи меня. Кузина Инес положила глаз на нашу пустующую комнату. Ей не хочется эвакуироваться в Литл-Клейбери. Она думает, что бомбардировок больше не будет, и хочет вернуться обратно в город, а я, ей-богу, думаю, что этого не вынесу.

Они беседовали под прикрытием гула голосов. Все, за исключением Перри и мистера Элвери, говорили.

– Хорошо, я приеду, – быстро и тихо ответила Линделл.

– Мне бы очень хотелось тебя принять.

Родичи все еще разговаривали, когда дверь отворилась и вошла Анна, а за ней – Филипп. Анна улыбалась, а Филипп был мертвенно-бледен. Она вернулась на свое место и села, но он остался стоять. Когда все посмотрели на них, он сказал:

– Я совершил ошибку, должно быть, еще три года назад. Я должен попросить у нее прощения. Это Анна.

Глава 13

В конце концов никто не остался на ночь. Единственным человеком, проявившим желание это сделать, была Инес, но не получив поощрения, она отбыла, как и приехала, вместе с Перри и Лиллой.

Приступ совести побудил Милли Армитедж отозвать Лиллу в сторону.

– Послушай, я ее не хочу… у нас и без Инес забот довольно. Но если это означает, что она собирается заночевать у вас и испортить последний вечер перед отъездом Перри, что ж, тогда я ее приму. Вообще-то, если на то пошло, не мое дело распоряжаться. Раз Анна вернулась, то это ее дом, а я всего лишь гостья.

Лилла посмотрела на нее с теплой признательностью.

– Всякий был бы рад иметь вас в качестве гостьи. И не надо беспокоиться о кузине Инес, потому что она заночует у своей подруги Роберты Лоум, с которой еще не поссорилась, хотя я думаю, что они на грани. Лин говорит, что приедет ко мне завтра, так что все улажено. Что вы собираетесь делать?

Милли Армитедж состроила гримаску.

– Филипп хочет, чтобы я продолжала тут жить. Как я могу… по крайней мере, не вижу, как я могла бы… если только Анна тоже этого не захочет. Она говорит, что хочет, поэтому, видимо, мне придется попробовать какое-то время. Все это нелегко, не правда ли?

– Да, – ответила Лилла, потом пожала ей руки и очень сердечно поцеловала.

Проводив гостей, Филипп вернулся и заметил, что его кузина Инес, бесспорно, самая неприятная женщина, какую он когда-либо встречал. Уезжая, она была с ним игрива, трясла своими отвратительными кудрями и пронзительно выкрикивала из окна отъезжающего такси прощальные шутки насчет второго медового месяца.

– Тереза была достаточно неприятна. Она хвастала, ссорилась и вмешивалась, но это в ней бурлила извращенная радость бытия. И она не была мстительна и не красила волосы – по крайней мере в последнее время, потому что, помнится, они были похожи на большое серое птичье гнездо.

– На нашей свадьбе, – прибавила Анна легким приятным голосом, словно с того самого дня между ними никогда не было ни облачка.

Затем, прежде чем молчание Филиппа успели бы заметить, она обворожительно обратилась к мистеру и миссис Томас Джослин и мистеру Кодрингтону. Она больше уже не была истицей на процессе, а стала полноправной Анной Джослин, желающей счастливого пути разъезжающимся из Джослин-Холта гостям.

Несколько часов спустя, перед ужином, Филипп нашел Линделл одну в салоне. Она переоделась в свободное домашнее платье темно-красного цвета, мягкие бархатные складки которого выгодно отражали теплый свет очага. У дальнего окна горела единственная лампа под абажуром. Ее свет обрисовывал фигуру Линделл в этом красном платье, сидящую у огня, с руками, протянутыми к пламени. В течение какого-то времени Филипп не двигался и молча смотрел на нее, затем подошел и встал у камина.

– Я хочу поговорить с тобой.

Она не шевельнулась, но руки ее слегка дрожали.

– Да.

Он смотрел не на нее, а вниз, на огонь.

– Разум говорит мне, что это Анна. Это же поддерживает и логика, и доказательства. И вместе с тем все мое нутро продолжает кричать: «Она чужая». Что с этим делать?

– Я не могу тебе сказать, – слабым голосом, точно усталое дитя, произнесла Линделл.

– Не можешь. Очевидно, причина в том, что мы с ней чужие друг другу. Точка нашего соприкосновения лежит далеко в прошлом. Наши пути разошлись. Я не могу представить себе какой-то точки пересечения впереди. Она думает, что такая точка может быть и что наш долг друг перед другом попытаться снова сблизиться. По ее мнению, я много ей должен. Как-никак я ее подвел – оставил в опасности, а сам благополучно спасся.

– Филипп! – Девушка обернулась к нему, заклиная взглядом.

– Лин, разве ты не видишь, как это выглядит с ее стороны – как это может выглядеть в глазах любого постороннего? Я оставил ее, опознал мертвое тело другой женщины и вступил во владение всеми ее деньгами, до последнего пенни. Когда же она возвращается домой, ты ее признаешь, тетя Милли ее признает… миссис Ремидж, мистер Кодрингтон, вся семья ее признает. Лишь я один упорствую, продолжаю твердить, что она не Анна, пока не уступаю под грузом доказательств. Мне незачем тебе объяснять. Ты же сама видишь, как это выглядит: я покинул ее, я лгал о ней, я отвергал ее.

– Филипп… прошу тебя…

Быстрый горький поток слов прервался, но лишь на мгновение. Он не отрываясь смотрел на нее, как если бы видел в ней какую-то фантастическую бездну, чей зыбкий край может обломиться и он полетит головой вниз.

– Разве ты не видишь? Если нет, то видит мистер Кодрингтон. Он многословно убеждал меня, каким благодарным мне следует быть за то, как она себя ведет. Если бы она предпочла возбудить тяжбу, если бы она проявила негодование и обиду, если бы не продемонстрировала поразительное самообладание, мое имя было бы втоптано в грязь. Она хочет все загладить, хочет, чтобы мы стали друзьями, чтобы дали друг другу шанс. Она не предлагает, чтобы мы сейчас жили вместе. Она только просит, чтобы мы жили под одной крышей – показывались вместе на публике, – пока все толки и сплетни не утихнут. Что я могу поделать? Я ведь не могу от этого отказаться, правда?

– Не можешь, – промолвила Линделл. Она поднялась с места, двигаясь медленно и немного скованно, потому что боялась, что у нее подкосятся колени. Ей пришлось следить, чтобы они не дрожали, но это усилие заставляло ее чувствовать себя чем-то вроде шарнирной куклы.

– Ты должен делать то, чего хочет она. Ты же любил ее. Это вернется снова.

– Вернется ли? Старая любовь не ржавеет. Я всегда считал, что это полнейшая чушь. Я уже сказал, что наши пути разошлись. Лин, даже теперь, с теми доказательствами, которые я обязан принять, говорю тебе: для меня она не Анна.

– Кто же она?

– Чужая женщина. Я не могу заставить себя почувствовать, что у нас когда-то было хоть что-то совместное. Я не верю даже тогда, когда она говорит мне такие вещи, которые только Анна могла знать. – Он встрепенулся. – Ты уезжаешь?

– Да.

– Когда?

– Завтра.

Последовало долгое, тяжелое молчание. Оно повисло в комнате, оно давило на их сердца. Завтра ее здесь не будет. Им было нечего больше сказать друг другу, потому что этим было все сказано. Если бы он протянул руку, то коснулся бы ее. Но он не мог этого сделать. Они уже расстались, и с каждым мгновением этого молчания каждый мог видеть, как другой отрекается, в то время как рвутся и разбиваются связывавшие их мысли и чувства.

Когда вошла Милли Армитедж, оба оставались на своих местах, и тем не менее каждый прошел долгий путь.

Глава 14

Сенсация в прессе вскоре затихла. В целом она была сдержанной. Связь Энни Джойс с семьей, сходство, которое сделало возможной ошибку в установлении личности, освещались тактично, и постепенно шумиха сошла на нет. Через неделю после возвращения Анны телефон перестал надрываться, а репортеры – шумно требовать интервью.

Анна получила новую продовольственную книжку, которая также содержала талоны на одежду, и поехала в город за покупками с чековой книжкой в сумочке и с сознанием, что на ее счету в банке имеется кругленькая сумма. Она наметила себе очень напряженный день. Проблема заключалась в одежде. У нее было двадцать собственных талонов – и оказалось досадно сознавать, что она не может потратить больше этого до конца января. Кроме этого имелось пятьдесят талонов, отданных ей миссис Ремидж, которая предпочитала копить деньги для покупки того, что она называла «предметами первой необходимости». И маячила перспектива квоты от министерства торговли, когда ее дело рассмотрят, что, конечно, потребует времени. Восемнадцать талонов за пальто, столько же за юбку с жакетом, одиннадцать за платье, семь за туфли, а затем еще белье – талонам предстояло утекать словно воде сквозь сито. Невозможно было винить тетю Милли за то, что она отдала весь гардероб покойной Анны Джослин тем, кто остался гол и бос в результате бомбежек, но все равно это было крайне досадно.

Затем она должна будет снова завить и уложить волосы, провести косметические процедуры и сделать маникюр. В самом деле, день намечался очень насыщенный, но она бы все равно ждала его с нетерпением, если бы не письмо в ее сумочке. Она старалась уговаривать себя, что дело всего лишь вызывает досаду, не более того.

С этим делом, скорее всего, просто управиться. Она бы могла сделать это сама. Будет не трудно написать – пожалуй, лучше в третьем лице – что-нибудь вроде: «Леди Джослин, в сущности, ничего не может прибавить к тому, что появлялось в газетах касательно смерти Энни Джойс. Она не считает…» Нет, так не пойдет – слишком сухо, слишком свысока. Не годится задевать чувства людей. Совсем простое письмо будет лучше. «Дорогая мисс Коллинз, думаю, что не смогу рассказать вам что-либо, чего вы уже не знаете о смерти бедной Энни Джойс. Газетная вырезка, которую вы вложили в конверт, содержит ту же самую информацию, которой обладаю и я. Я бы встретилась с вами, если бы чувствовала, что это принесет какую-то пользу, но, право же, думаю, что встреча будет горестной для нас обеих». Да, так подойдет.

Она испытала мимолетное сожаление, что не написала и не отправила такого письма. В конце концов, кто будет знать, что Нелли Коллинз вообще писала ей либо она писала Нелли Коллинз? И все же, несмотря на такую мысль, она понимала, что не имеет права скрыть это или что-либо другое и что ответ, который она напишет, если напишет вообще, будет частью чьего-то чужого сценария, а не ее собственного – очень четкого сценария, которого она будет четко придерживаться. На краткий миг она испытала что-то вроде затмения. То было очень странное чувство: в течение одной секунды – шок подобный шоку от контузии, вызвавшей оцепенение и заторможенность. Это мгновение прошло, и впоследствии ей было бы страшно, если бы она позволила себе подумать об этом.

К счастью, существовало много того, о чем стоило подумать. По-прежнему можно было достать превосходную одежду, но ее необходимо искать и продавалась она по ошеломительным ценам. Она отдала двадцать пять фунтов за юбку с жакетом из хорошего шотландского твида песочно-бежевого цвета в коричневую полоску и крапинку – весьма подобающий костюм. Восемнадцати купонов как не бывало. Пара коричневых уличных туфель и пара туфель для дома – еще четырнадцать. Шесть пар чулок – еще восемнадцать. Она поймала себя на том, что меньше думает о цене одежды, чем о количестве талонов, которые надо за нее отдать.

Прежде чем она успела подумать, что боится, было уже три часа дня. Она стояла, испытывая сомнение между двумя довольно узкими окнами, одно из которых демонстрировало улыбающуюся восковую модель с искусно уложенными золотыми волосами, а другое – белоснежную кисть руки с накрашенными ногтями, лежащую на бархатной подушечке. Задняя часть окон была занавешена очень ярким экраном цвета bleu deroi[11]. Подушечка под кистью руки и драпировка на златокудрой леди были одинакового ярко-розового цвета. На золотом завитке над дверью значилось название парикмахерской – «Фелис». Анна Джослин нажала дверную ручку и вошла.

Если бы она промедлила в нерешительности чуть дольше или если бы не колебалась вовсе, кое-что могло бы пойти по-другому, а кое-что могло бы и совсем не случиться. Если бы она вошла сразу, Линделл не увидела бы ее перед дверью. Если бы она прождала чуть дольше, Линделл повстречалась бы с ней прежде, чем она вошла в магазин, в таком случае Анна не попала бы на назначенную встречу с мистером Феликсом и могла бы – только могла бы! – сама ответить на письмо Нелли Коллинз.

Лин же, на другой стороне улицы, вздрогнув от неожиданности, на миг остановилась, но не успела убедиться, что в магазин входит именно Анна. Происшествие это не имело бы значения, но девушка подозревала, что Анна ее заметила, потому что верхняя половинка двери между двумя окнами была зеркальной. Вопрос состоял в том, что именно увидела Анна, прежде чем толкнула дверь и вошла. Если это была Анна, которая видела, как Лин на нее смотрит, то она подумает… что же она подумает? Что Лин не станет переходить дорогу, чтобы перекинуться с ней словом? Что у Лин есть какая-то причина ее избегать? Было бы совершенно ужасно, если бы ей пришло в голову что-то подобное. Такого не должно случиться. Такого не будет, если Лин сможет этому помешать.

Ей пришлось прождать, пока пройдет бесконечный, как ей показалось, поток машин. К тому моменту как ей удалось пересечь улицу, храбрости у нее поубавилось, но еще немного оставалось. Она еще не была уверена, что видела именно Анну, но намеревалась убедиться. Она видела, как меховое пальто с выглядывавшим из-под него чем-то голубым, скрылось за дверью парикмахерского салона. Если меховое пальто и голубое платье по ту сторону зеркальной двери, не займет и секунды выяснить, надеты ли они на Анне.

Она вошла в маленький холл и увидела двух женщин, стоящих у прилавка, и пышногрудую продавщицу, достающую что-то с верхней полки. Ни одна из двух покупательниц не была Анной Джослин, но ни одна из них не была также одета в шубу, а Линделл совершенно определенно видела, как кто-то в меховом пальто вошел в зеркальную дверь.

Она стояла, ожидая, пока продавщица обернется, но та все не оборачивалась. Одна из посетительниц объясняла, какой именно тип жидкости для укладки ей нужен, и всякий раз, когда была возможность вставить какое-то слово, пышногрудая девушка говорила, что у них такой нет, но что какой-то другой вид тоже подойдет, в сущности, даже еще лучше. Линделл поняла, что это может длиться вечность. Под мгновенным воздействием она прошла через помещение и миновала занавешенную арку, за которой находились кабинки для причесывания и маникюра. Если Анне делают прическу, то она должна находиться именно здесь. Найти ее будет секундным делом. Лин всегда может сказать, что ищет подругу.

Пройдя арку, она услышала журчание льющейся воды. Кабинки отделялись от зала не дверьми, а занавесками, поэтому было очень легко заглядывать внутрь. Толстая женщина с красной шеей… худая женщина с головой в раковине… маленькая темноволосая девушка, которой делают маникюр… завивка перманент… еще один маникюр. Никаких признаков Анны, никаких признаков мехового пальто. В конце концов, где-то же оно должно быть.

В конце зала, между кабинками, была еще одна зеркальная дверь. Девушка увидела свое собственное отражение, идущее ей навстречу, словно двойник – испуганная Лин Армитедж в сером твидовом костюме и темно-красной шляпке. Если собираешься сделать что-то мешающее тебе чувствовать себя уверенной, тогда самое время вздернуть подбородок и принять такой вид, будто ты купила весь мир и заплатила за него наличными.

Она толкнула дверь, как перед этим толкнула другую, и вошла в маленькое квадратное помещение, где слева была круто уходящая вверх деревянная лестница, справа – дверь, а прямо – еще одна дверь. После ярко освещенного салона здесь казалось темно, а после тепла и духоты зала с кабинками – холодно. Стоял запах сырости и плесени. Совершенно очевидно, что здесь были задние помещения, лишенные завлекалочек для клиентов. Анны тут быть не должно. И когда мысль эта возникла у нее в голове, она услышала голос Анны Джослин.

Он ее испугал, непонятно почему. Это был всего лишь голос, слов не разобрать, но она была не уверена… нет, не уверена, что это голос Анны. Если бы она только что не думала об Анне, пожалуй, она бы никогда не приняла этот голос за ее. Лин нерешительно шагнула вперед. Теперь, когда ее глаза привыкли к полумраку, она увидела, что дверь, находящаяся впереди, не вполне закрыта. Не то чтобы она была открыта – просто не защелкнулась, когда ее закрывали. Некоторые двери ведут себя так раздражающе – они вроде бы защелкиваются, а потом отщелкиваются самопроизвольно.

Линделл положила руку на дверную панель. У нее не было сознательного намерения это делать, это действие вовсе не планировалось. Она просто увидела, как ее рука поднялась и тронула дверь. Та поддалась очень легко. По всему периметру двери, словно тонкая золотая проволока, пролегла узкая полоска света. Она услышала, как голос, похожий на голос Анны, произнес: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз. Она совершенно безобидна». Анне громким шепотом ответил мужской голос: «Не вам судить об этом».

Линделл убрала руку с двери и повернулась. Сердце ее начало биться с удушающей силой. Она почувствовала стыд, необъяснимый испуг и желание поскорее уйти оттуда, но не могла сделать ни шага.

Тепло и наполненный ароматами пар встретили ее в зале между кабинками. Она миновала занавешенную арку и обнаружила в магазине все ту же сценку: две женщины перед прилавком, жужжание голосов, продавщица все так же стояла спиной и перебирала бутылочки. Лин выскользнула на улицу и закрыла за собой дверь. Никто не видел ни как она вошла, ни как вышла.

Глава 15

Пелам Трент действительно был, как назвал его мистер Кодрингтон, приятным парнем. Линделл Армитедж определенно находила его таким. Он заходил на квартиру Лиллы так часто, как только мог, и Лилла была очень рада его видеть. Как сказала она Милли Армитедж: «Они просто друзья. По крайней мере в том, что касается ее отношения, насчет его я не уверена. Но он именно тот, кто ей сейчас нужен, – человек, который водил бы ее куда-нибудь и давал почувствовать, что она для него значима».

Лин выходила в свет в обществе Пелама Трента, поскольку находила его весьма приятным компаньоном и человеком, отлично умеющим развлекать. Бывать с ним на людях было лучше, чем сидеть дома и чувствовать, что твой мир обрушился. Когда испытываешь что-либо подобное, нужно как можно быстрее погрузиться в чей-то еще мир. Ее мир обрушился – ее и Филиппа. Возможно, мир Анны – тоже. Но мир Пелама Трента твердо держался своей орбиты. Это был безопасный, бодрый мир, в котором можно было смеяться и хорошо проводить время – танцевать, ходить на фильмы, спектакли или в кабаре и оттягивать насколько возможно возвращение в холодное, распавшееся на куски место, туда, где раньше был твой собственный теплый мир.

Они не всегда выходили из дому. Иногда они оставались в очаровательной гостиной Лиллы и разговаривали. Иногда он для них играл. Его несколько квадратные руки с сильными, грубоватыми пальцами удивительно проворно бегали по клавишам кабинетного «Стейнвея». Он имел обыкновение играть одну вещь за другой, в то время как две дамы слушали. Когда наставала пора прощаться, он всегда задерживал в своей руке руку Линделл и говорил: «Вам понравилось?» Иногда она отвечала «да», а иногда только смотрела, потому что, когда она глубоко чувствовала, ей всегда было нелегко облечь свои чувства в слова. Только с Филиппом, который почти всегда знал, о чем она думает, и, таким образом, не нуждался в словах, они как раз легко понимали друг друга.

Музыка впускала ее в мир, который не был ни ее миром, ни миром Пелама Трента, хотя его игра была калиткой, через которую она в этот мир вступала. Это был мир, где чувства и эмоции сублимировались, пока не оставалось ничего, кроме красоты, где печаль растрачивалась в музыке и чувство утраты облегчалось. Она возвращалась из этого мира отдохнувшей и обновленной.

Милли Армитедж, в конце концов, покинула Джослин-Холт. Не в ее характере было отказывать Филиппу в просьбе, но никогда еще она с такой готовностью не откликалась на довольно частые призывы своей свояченицы Котти Армитедж. Котти была слаба здоровьем. Уже лет двадцать пять или около того она испытывала периодически повторяющиеся приступы, которым ни один врач не способен был дать название. Они причиняли максимум хлопот семье при минимальном дискомфорте для нее самой. Она довела мужа до могилы, двух дочерей – до замужества, а третью – до грани нервного срыва. И вот когда Олив едва не перешла эту грань, Котти взяла ручку и бумагу и пригласила свою дражайшую Милли их навестить. И добросердечная Милли, как всегда, согласилась.

– Конечно, на самом деле ей нужно, чтобы кто-нибудь вылил на нее бочку холодной воды.

– Тогда почему вы не выльете? – спросила Лилла, с которой та обедала по пути через Лондон.

– Не смогу ее поднять, моя дорогая. Но кто-то должен это сделать. Всякий раз как я туда еду, то обещаю себе высказать ей, что она эгоистичный деспот и что Олив просто зря пропадает, но я этого не делаю.

– Почему?

– Во-первых, Олив меня не поблагодарит. Это ужасная сторона деспотизма такого рода – в худших случаях жертва даже не хочет быть свободной. Вот такова и Олив. Знаешь, Линделл в свое вовремя спаслась. Она ведь два года жила у Котти после смерти родителей. Они погибли вместе в дорожной аварии, когда ей было девять лет, и это на нее очень подействовало. Для таких, как она, жизнь совсем не легка. Ты ангел, Лилла, что взяла ее к себе.

– Мне с ней очень хорошо, тетя Милли.

Милли Армитедж расточительно крошила хлеб. Лорд Вултон[12] этого бы не одобрил, не одобрила бы и сама Милли, если бы заметила, что делает, но она не замечала. Она хотела сказать что-то Лилле, но не знала, как подступиться. Она могла быть сердечной, щедрой и бесконечно доброй, но не умела быть тактичной. Она сидела, в своем мешковатом твидовом костюме горчичного цвета, с изрядно растрепанными волосами, в бесшабашно сдвинутой шляпке, и крошила хлеб.

Лилла, в желтом джемпере и короткой коричневой юбке, имела вид чистенькой, аккуратной и всегда одетой с иголочки дамы, что, похоже, от рождения является отличительным признаком американки. Ее темные кудри отливали блеском. Все в ней прекрасно соответствовало и ей самой, и конкретному случаю. В ней имелась идеальная, упорядоченная элегантность, казавшаяся столь же естественной, как у колибри на цветке. От всего этого, как аромат от цветка и песня от птицы, исходила дружелюбная теплота – уже полностью ее собственная. Сейчас она тихонько засмеялась.

– Почему бы вам просто не выложить все, тетя Милли, не беспокоясь о том как?

Морщины на лбу Милли Армитедж разгладились. Широкая озабоченная улыбка обнажила прекрасные зубы.

– И в самом деле, почему бы нет? Я сама не вижу пользы в том, чтобы ходить вокруг да около, но люди, похоже, ждут именно этого. Моя мать всегда говорила, что я все вываливаю без обиняков, и это правда. Если новость приятная, что толку в изящной упаковке? А если нет – то лучше уж поскорее все выложить, да и с плеч долой. Так вот… Филипп с Анной переезжает в город. Ему трудно каждый день ездить за город и обратно. Так он однажды сказал за ужином, и Анна на следующий день поехала в город и сняла квартиру. Если ты спросишь моего мнения – совсем не это он имел в виду, но ему было не с руки противоречить. Она, конечно, сделала это в самой тактичной форме. Поскольку сама я не такова, то не так уж сильно восхищаюсь тактичным поведением – есть в нем что-то прилизанное. Ну, ты знаешь… голос мягкий, приглушенный, неуверенный. Она, мол, надеется, что он будет доволен. Подумала: какая это докука, ездить туда-сюда зимой, – и когда услышала об этой квартире, ей показалось, что такой шанс нельзя упускать. Квартира, мол, не вечно будет сдаваться… кто-нибудь ее снимет… все в таком роде. – Милли скорчила извиняющуюся гримасу. – Не мое дело говорить о ней в таком тоне, да? Но я никогда ее не любила и никогда не полюблю.

Лилла сидела, подперев подбородок рукой и глядя через стол, ее удивленные карие глаза чуть тронула усмешка.

– Почему ты ее не любишь, тетя Милли?

– Не знаю… Не знаю, и все. Она несчастье для Филиппа – всегда была несчастьем, – однако они могли бы приспособиться жить вместе, не будь этого перерыва. Но когда человек только начал осознавать, что женился неудачно, а затем в течение трех с половиной лет считал, что стал свободен, что, по-твоему, он будет чувствовать, когда обнаружит, что опять увяз в этом по шейку? Даже оставляя в стороне то, что он так любит Лин.

– А он любит Лин? – Карие глаза наполнились глубокой тревогой.

Милли Армитедж кивнула.

– Полагаю, мне этого не следует говорить. Но это правда. И в этом не было ничего плохого, пока Анна не вернулась. Лин очень ему подходит, а он очень подходит ей. Как, по-твоему, он сейчас себя чувствует? Говорю тебе, я рада что еду к Котти, и не могу выразить это сильнее. Видишь ли, хуже всего, что они оба отчаянно стараются, – никогда не видела, чтобы люди так усердно старались. Анна старается вернуть его, делая такие вещи, которых никогда от нее не требовалось. У меня душа болит, когда я наблюдаю, какую она проявляет мягкость, обходительность и такт, а Филипп – сама сдержанность и учтивость. Он чувствует, что должен загладить то, что не признал ее поначалу, но все это ему против шерсти. Если бы они срывались друг на друга или хорошенько поссорились, им стало бы легче, но они продолжают стараться.

– Звучит ужасно, – сокрушенно сказала Лилла.

Милли Армитедж состроила гримасу, которую ей запретили корчить еще в десятилетнем возрасте. Гримаса эта делала ее необычайно похожей на жабу и лучше всяких слов передавала ощущение дискомфорта от домашнего уклада Джослинов. Затем она сказала:

– Для Лин будет очень тяжело, если они переедут в город. Она преданна Анне – по крайней мере, была. Я не знаю, насколько эта преданность сохранилось, но она считает, что должна быть ей преданной, и это будет рвать ее на части. Рано или поздно они неминуемо встретятся. Я не думаю, что Анна что-нибудь знает, – не думаю, что это пришло бы ей в голову. Она видит Лин такой, какой та была до войны – просто маленькой школьницей, помешанной на ней. А Лин, со своей стороны, ничего не выдаст. Она будет заставлять себя навещать Анну и дружить с ней, потому что считает, что так правильно, а если она считает что-то правильным, то будет это делать. У нее нет защитной брони – ей будет очень больно. А я не могу видеть, когда ей больно, – вот почему говорю все это.

– И что?

Милли Армитедж порывисто выбросила вперед руку.

– Вот почему я так рада насчет Пелама Трента. Не то чтобы я ожидаю чего-то серьезного – он немного староват для нее.

– Он не кажется старым.

– Лет тридцать семь, я бы сказала. Но это не имеет значения. Это настоящая Божья благодать, что есть кто-то, кто ее обожает, водит в разные места, развлекает, занимает ее свободное время. Я не предполагаю, что из этого что-то получится, но он ей нравится и он поможет ей преодолеть тяжелые времена.

Разговор завершился, как и начался, Пеламом Трентом.

Глава 16

Мисс Нелли Коллинз уселась в углу пустого купе третьего класса. Она надеялась, что кто-нибудь еще сюда войдет – кто-нибудь приятный. Ей никогда не нравилось путешествовать в пустом купе, потому что, конечно, всегда был шанс, что появится кто-нибудь не очень приятный. В детстве она слышала историю о сумасшедшей, которая села в купе, где ехала подруга ее тети Крисси, и всю дорогу от Суиндона до Бристоля заставляла эту женщину есть морковь и репу. Подруга тети Крисси получила после этого очень тяжелое нервное расстройство, и хотя это случилось по меньшей мере пятьдесят лет назад, а данный местный поезд от Блэкхита до вокзала Ватерлоо останавливался слишком часто, чтобы дать какому-нибудь злоумышленнику достаточную свободу действий, мисс Нелли все же опасалась. Она сидела очень прямо, в своем лучшем костюме, выходной шляпке и меховом шарфе, который берегла для особых случаев, потому что он начинал немного линять и было неизвестно, как долго он еще протянет, тем более при нынешних ужасных ценах на мех. Костюм ее был довольно яркого голубого оттенка, потому что, когда Нелли Коллинз была молодой, кто-то сказал ей, что она должна подбирать одежду в тон своим глазам. Этот человек женился на другой, но она осталась неизменно приверженной этому цвету. Шляпа ее действительно была черной. С детства мисс Коллинз внушали, что черная шляпка – это признак настоящей леди, однако эта могла похвастаться еще голубой лентой, не вполне в цвет костюма, и букетиком цветочков – в тон. Из-под довольно широких полей торчали поблекшие кудряшки, которые некогда были цвета спелой пшеницы, однако теперь стали такими же потрепанными и пыльными, как августовское жнивье. В молодости кожа у нее была как яблоневый цвет, но все осталось в прошлом. Только глаза были все такими же поразительно голубыми.

Когда она уже начала думать, что никто не войдет, с полдюжины каких-то людей прошли мимо кондуктора, проверявшего билеты. Двое мужчин прошли в соседнее купе. Мисс Коллинз вздохнула с облегчением. Ей показалось, что у них чересчур жизнерадостный вид и что один из них не вполне твердо стоит на ногах. Оставались коренастая матрона с двумя детьми и женщина с маленькой стройной фигуркой в черном матерчатом жакете с меховым воротником, знававшим лучшие времена.

Семейство проследовало вслед за двумя мужчинами, а маленькая женщина в немодном жакете прошла дальше. Мисс Коллинз очень надеялась, что она подсядет к ней. Она даже приоткрыла дверь и позволила себе что-то вроде улыбки. И вот, одновременно с тем как поезд тронулся, дверь открылась и леди в черном вошла в купе и села в противоположном углу[13], после чего встретилась глазами с приветливым взглядом мисс Коллинз и услышала, как та сказала:

– О боже, вы едва не опоздали.

Вошедшей женщиной была мисс Мод Сильвер. По первой профессии она была гувернанткой и до сих пор походила на гувернантку, но вот уже немало лет в уголке ее аккуратного профессионального удостоверения значились слова «Частные расследования». Частью ее профессии являлась общительность. Своим профессиональным успехом она в немалой степени была обязана тому, что людям было удивительно легко с ней говорить. Она не отталкивала чопорностью, не настораживала многословными излияниями. Если существовала золотая середина между этими двумя крайностями, то можно было сказать, что она устойчиво ее придерживалась. Сейчас, мягко и дружелюбно, она заметила, что всегда очень досадно опоздать на поезд («но мои часы не в порядке, поэтому пришлось понадеяться на настенные часы в столовой племянницы, которые, боюсь, не вполне надежны, как она дала мне понять»).

Именно такое начало разговора мисс Коллинз, безусловно, не могла оставить без внимания.

– Вы гостили у племянницы? До чего приятно.

Мисс Сильвер покачала головой. На ней была довоенного образца черная фетровая шляпа, но с обновленной лентой, а букетик фиалок пережил только одну зиму.

– Не гостила. Я приезжала на ленч, и мне было бы очень жаль пропустить этот поезд, потому что я приглашена на чай в Лондоне.

Мисс Коллинз смотрела на нее с завистью. Ленч с племянницей, а затем приглашение на чай – как весело это звучало.

– До чего приятно, – повторила она. – Я часто думала, как хорошо иметь племянниц, которых можно навещать, но у нас в семье были только мы с сестрой и ни одна не вышла замуж.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Брак может быть очень счастливым, но может быть также очень несчастным.

– Но, должно быть, так приятно иметь племянниц. Не так ответственно, как иметь детей, если вы понимаете, что я хочу сказать, но достаточно, чтобы почувствовать, что у вас кто-то есть.

Улыбка мисс Сильвер была сдержанной. Если бы она навещала свою племянницу Этель Буркетт, то отреагировала бы гораздо сердечнее, но племянницу Глэдис она всегда была склонна считать избалованной и этот сегодняшний визит никак не изменил ее мнения. Более молодая, чем Этель, и гораздо более хорошенькая, Глэдис оказалась также значительно состоятельней, будучи замужем за вдовцом вдвое старше ее, с изрядной практикой в качестве адвоката. Мисс Сильвер не могла, конечно, сказать это постороннему человеку, но в глубине души она считала Глэдис не намного надежнее, чем часы в ее столовой. И Глэдис также позволяла себе относиться покровительственно к Этель и ее мужу, который был всего лишь банковским служащим, и к ее детям, к которым мисс Сильвер глубоко привязалась. Вместо объяснений она открыла свою сумку и вынула оттуда толстый серый чулок, который вязала для Джонни Буркетта.

– Конечно, – сказала мисс Коллинз, – растить детей – это большая ответственность; неважно, родственники они тебе или нет. Мы с сестрой воспитывали одну маленькую девочку, и, будь она жива, я могла бы ездить ее навещать – почти как если бы она была моей племянницей.

Мисс Сильвер выказала сдержанное сочувствие.

– Она умерла?

– Думаю, что да. – В тоне мисс Коллинз сквозила неуверенность. Скулы ее немного порозовели. – Видите ли, у нас с сестрой был очень изысканный маленький бизнес. Я до сих пор им владею – магазин для рукоделия, а также игрушки и календари на Рождество. У нас был свой дом, и когда наша мать умерла, мы стали сдавать первый этаж – очень милым тихим людям с маленькой девочкой лет трех-четырех, никаких хлопот с ними. Мы полюбили этого ребенка – знаете, как это бывает. И когда миссис Джойс умерла – ну что нам было делать? Мы не могли выставить бедного мистера Джойса вон – он был совсем сломлен горем. И дошло до того, что мы, можно сказать, стали растить Энни. Я полагаю, люди, конечно, толковали, но Кэрри была изрядно старше меня и, в конце концов, ну надо же быть человечными, не так ли? Ведь никто из его благородных родственников не побеспокоился о нем, когда он остался в таком положении.

Спицы мисс Сильвер звякали друг о дружку, чулок быстро крутился туда-сюда. Взгляд ее выражал внимание. Когда мисс Коллинз умолкла, то получила сочувственно-поощрительное:

– В самом деле?

– Ни разу его не навестили, – с чувством произнесла Нелли Коллинз. – Он вечно говорил о них, потому что, видите ли, если бы его отец честно поступил с его матерью, мистер Джойс был бы баронетом с прекрасным состоянием, а не клерком в транспортной конторе, и, казалось бы, те, кто занял его место, должны были бы проявить хоть каплю участия – но нет, только не они. Двенадцать лет он занимал наш первый этаж, и – хотите, верьте, хотите – нет, – никто ни разу к нему не приехал: родственники, я имею в виду – до самого его последнего вздоха.

– А после его смерти кто-то приехал?

Мисс Коллинз утвердительно тряхнула головой.

– Она назвалась двоюродной сестрой.

Мисс Сильвер опять слегка кашлянула.

– Мисс Тереза Джослин, я полагаю.

– О! – воскликнула мисс Коллинз несколько растерянно. – О! Я ничего не сказала… я уверена, что даже не помышляла…

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Вы упомянули имя Джойс и назвали имя Энни. Вы должны меня простить, если я не смогла удержаться и сложила два и два. Газеты много писали о возвращении леди Джослин, после того как ее оплакивали в течение трех с половиной лет, и о том факте, что особа, похороненная под ее именем, была незаконной родственницей семьи по имени Энни Джойс, удочеренной Терезой Джослин.

Мисс Коллинз была совершенно ошеломлена.

– Я уверена, что никогда бы не сказала ни слова, если бы только думала… Имя, должно быть, просто вырвалось у меня непроизвольно. Я бы ни за что не раскрыла тайну – после того как дала слово и все такое!

– После того как дали слово?

Мисс Коллинз кивнула.

– Джентльмену, который позвонил мне и назначил встречу с леди Джослин. Он не назвался, и я спрашивала себя, не был ли это сэр Филипп – потому что, конечно, мы читаем о баронетах, но я никогда ни с одним из них не разговаривала, если только сейчас это был не он.

Мисс Сильвер слушала с большим вниманием.

– Прошу вас, что он сказал?

– Понимаете, я написала леди Джослин… надеюсь, это не кажется вам навязчивым с моей стороны…

– Я уверена, что вы никогда бы не позволили себе быть навязчивой.

Мисс Коллинз благодарно кивнула.

– Ну, я подумала, что имею право. После того как вырастила Энни.

– Что он сказал?

– Я написала ей, сказала, кто я такая, и попросила разрешения приехать и повидаться с ней, чтобы услышать что-нибудь о бедной Энни, и, конечно, я ждала ответа и гадала, что она ответит. А потом позвонил тот джентльмен. Когда моя сестра болела, я поставила в доме телефон, и та леди, что живет теперь на первом этаже, платит за него половину, так что это не так уж дорого, и с тех пор как умерла Кэрри, я не была так уж одинока, зная, что можно позвонить друзьям, если захочется. Поэтому я написала вверху письма телефонный номер, и он позвонил мне, как я уже сказала. Но он не называл никаких имен – только сказал, что леди Джослин со мной увидится и не могу ли я приехать на вокзал Ватерлоо без четверти четыре и держать в левой руке газету, чтобы он меня узнал.

Газета лежала аккуратно сложенная рядом с ней. Глаза мисс Сильвер на миг обратились к ней, а затем вернулись к мисс Коллинз. В них было написано самое благодарное внимание.

– Конечно, как я ему сказала, это совершенно излишне, потому что если леди Джослин настолько похожа на бедную Энни, что сэр Филипп не мог отличить одну от другой, то я узнаю ее в первый же момент, как только увижу. А он сказал: «О, в самом деле?» – а я ответила: «Разумеется, узнаю, потому что в одной из газет был портрет леди Джослин и я бы узнала ее где угодно». Из-за схожести с Энни, понимаете ли, – те же самые черты лица, а это такая вещь, которая не меняется. С того самого времени, как я стала о ней заботиться, когда ей было пять лет, у Энни были эти самые черты. Вы знаете, некоторые маленькие девочки сильно меняются: в один год они толстенькие, на другой – похудеют, так что их с трудом можно узнать, – но не Энни – у нее были характерные черты лица, а черты не меняются. И у леди Джослин такие же. Поэтому я сказала тому джентльмену: «Хорошо, я буду держать газету, хотя в этом нет необходимости, потому что я узнаю ее повсюду».

Мисс Сильвер продолжала смотреть все так же заинтересованно.

– Что он сказал на это?

Нелли Коллинз подалась вперед. Она наслаждалась. Ее жизнь была уединенной и замкнутой. Она очень скучала по Кэрри. Миссис Смитерс, которая занимала комнаты у нее на первом этаже, любила поговорить, но она никогда не хотела слушать. У нее восемь детей, все были замужем или женаты и проживали в разных частях света, так что поток семейных новостей никогда не иссякал: рождения, болезни, помолвки, несчастные случаи, повышения, крестины, похороны, удачные и неудачные происшествия, школьные призы, крушение бизнеса, пагубное увлечение зятя стриптизершей – всему этому не было конца, и Нелли порой находила это несколько устрашающим. Чистым бальзамом на душу был рассказ своей собственной истории этой спокойной заинтересованной леди, которая, похоже, не хотела ничего другого, кроме как слушать.

Поезд уже не раз останавливался, но никто не входил в их купе. Мисс Коллинз доверительно наклонилась вперед и сказала:

– Ну и он спросил меня, сильно ли тот портрет похож на Энни, и я сказала – да, похож. А он спросил, как, на мой взгляд, могла бы я отличить одну от другой – ну то есть леди Джослин от Энни, вы понимаете. И я сказала, что по портрету – нет, не смогу, но если бы мне пришлось увидеть их обеих, я бы довольно быстро отличила. Он спросил: «Как?» – и я сказала: «Ну, это очень просто!» И тогда он засмеялся и сказал: «Что ж, вы сможете отличить леди Джослин, когда ее увидите». Очень приятный джентльмен, по голосу, и я подумала, может, это сэр Филипп. Как вы думаете, это мог быть он?

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я, право, затрудняюсь сказать.

Нелли Коллинз явно порадовало бы, если бы ее поддержали в мысли, что она говорила с баронетом. Она почувствовала легкое разочарование и продолжила, чтобы заглушить его:

– Я бы подумала, что это он. Возможно, я смогу спросить леди Джослин, когда увижу. Как вы думаете, удастся мне это сделать?

– О да.

– Я думаю, это действительно мог быть он, судя по тому, что он спросил меня, рассказывала ли я кому-нибудь о том, что ей написала, и попросил никому не говорить, что я поеду с ней встретиться. Он сказал, что они пережили ужасные времена со всеми этими репортерами. Так звучит, что это мог быть сэр Филипп, не правда ли?

Серый чулок проворно завертелся. Мисс Сильвер промолвила:

– Да.

– Так что, конечно, я пообещала, что не скажу никому ни слова, и не сказала – даже миссис Смитерс. Это та леди, которая занимает у меня первый этаж – тот, который раньше занимали Джойсы. Она неплохая женщина, но нельзя не признать, что она болтушка, а сплетни так легко распространяются.

– Вы совершенно правы. Я думаю, вы поступили очень мудро, что не стали говорить с ней об этом. – Мисс Сильвер кашлянула. – Вы только что сказали, что могли бы всегда уверенно отличить Энни Джойс от леди Джослин. Скажите, вы имели в виду какую-то особую примету – нечто, что может безошибочно идентифицировать мисс Джойс?

Нелли Коллинз сделала неопределенное движение головой. Как бы там ни было, она осадила себя, крепко сжала губы и откинулась на сиденье. Через некоторое время она сказала:

– Я ничего такого не говорила.

– О нет – конечно, нет. Я только думала о том, каким трудным может быть достоверное опознание. Газеты были очень сдержанны, но мне кажется, что членов семьи не сразу удалось убедить в том, что возвратившаяся женщина именно леди Джослин. В этом случае всякое особое знание, которым вы обладаете, могло бы быть очень ценным.

Впервые за много лет Нелли Коллинз почувствовала, что ее считают важной персоной. От этого у нее немного закружилась голова и щеки явно зарделись.

– Именно это я ему, в сущности, и сказала. «Меня не обмануть, – говорю я, – ни за что на свете». Он рассмеялся, очень приятно, должна заметить, и сказал: «Вы очень категоричны, мисс Коллинз», – это меня так зовут, Нелли Коллинз. А я ответила: «Конечно», – но не сказала ему почему. Только это само собой разумеется, когда ты растишь ребенка с пяти лет, и моешь его, и одеваешь, и все делаешь. Так что если есть что-то, что надо знать, то ты это знаешь, – не так ли?

Мисс Сильвер уже собралась сказать: «Да, конечно», – когда поезд еще раз затормозил. Но на сей раз платформа была переполнена людьми. Не успел он остановиться, как дверь рывком открылась и несколько человек втиснулись в купе, не только занимая свободные сидячие места, но и все остальное пространство.

Мисс Сильвер убрала свое вязанье, а Нелли Коллинз подхватила свою газету. Дальнейший разговор стал невозможен.

Но когда они прибыли на вокзал Ватерлоо, мисс Коллинз, уже на платформе, обернулась, чтобы учтиво попрощаться с мисс Сильвер.

– Всегда так приятно иметь хорошего собеседника в путешествии. Быть может, мы еще встретимся, если вы поедете навестить свою племянницу.

Мелкие, аккуратные черты мисс Сильвер выразили вежливый отклик. Было крайне маловероятно, что она повторит свой визит к Глэдис – по крайней мере, в обозримом будущем, – но она не считала необходимым об этом говорить.

– Я живу совсем недалеко от станции. Любой вам укажет: магазин «Дамское рукоделие», лавандовые и синие занавески. А меня зовут Коллинз – Нелли Коллинз.

Мисс Сильвер ничего не оставалось, как отплатить ответной любезностью, а Нелли Коллинз тут же открыла сумку и нашла карандаш с бумагой.

– Пожалуйста, запишите ваши координаты. Я так плохо запоминаю имена.

Мисс Сильвер написала свое имя четким, разборчивым почерком. После секундного размышления она прибавила и адрес – Монтегю-Мэншнс, 15, Вест-Лиам-стрит.

Мисс Коллинз засунула клочок бумаги за маленькое зеркало в кармашке сумки и несколько бурно пожала спутнице руку.

– Я так надеюсь, что мы еще встретимся!

Мисс Сильвер ничего не ответила. Немного хмурясь, она зашагала по платформе. Впереди, в толпе маячил букетик ярко-синих цветов на шляпке Нелли Коллинз. Он появлялся, исчезал и вновь появлялся, как нечто подпрыгивающее на волнах в зыбком море. Вскоре она потеряла его из виду. В самом деле, на платформе было очень людно, много американских и канадских солдат. Французских моряков в их очень привлекательных шапочках, больше походящих на шотландские береты, с красным помпоном на макушке. И поляков – забавно было видеть их довольно смуглые лица на фоне очень светлых волос. Все было весьма интересно и совершенно космополитично. Мисс Сильвер бросила взгляд на большие часы и увидела, что уже без десяти четыре. Опуская взгляд, она в последний раз мельком увидела в толпе букетик цветов на шляпке Нелли Коллинз. А может, это был не он. Точно было не разобрать.

Глава 17

Мисс Сильвер продолжила свой путь. К ее приятному предвкушению грядущего чаепития примешивалось то, чему она с трудом могла бы подобрать название. Ее заинтересовала Нелли Коллинз, очень заинтересовала. Ей бы хотелось присутствовать при ее встрече с леди Джослин. Что самое неприятное в маленьком росте – твой обзор в толпе ограничен, печально ограничен. Только себе мисс Сильвер призналась бы, что ее недобор в дюймах может быть помехой. В сущности, толпа была единственным местом, где она этот недостаток ощущала. В остальных обстоятельствах она всегда держалась с большим достоинством и находила в нем вполне адекватную поддержку.

Она вошла в комнату, в которой беседовали трое или четверо людей, и была тепло принята хозяйкой, Дженис Олбени, носившей до недавнего времени фамилию Мид.

– Гарт не поспеет к чаю, но просит передать от него привет, и он так сожалеет, что с вами не встретится… Мистер и миссис Мергатройд… А это Линделл Армитедж – она наша кузина.

Мергатройды были оба громадны. Веселый и жизнерадостный мистер Мергатройд засмеялся и сказал:

– Что за кузина, миссис Олбени?

Дженис тоже рассмеялась. Ее головка с коротко подстриженными кудрями сияла в электрическом свете. Глаза блестели под стать прическе.

– Лин – очень близкая родственница.

Мисс Сильвер обменялась с ней рукопожатиями и начала вежливые расспросы о полковнике Олбени, о шестимесячном младенце, которого крестили Майклом в честь изобретателя харшита[14], и о тетушке полковника Олбени мисс Софи Фелл. Похоже, Гарт был на хорошем счету и очень занят в военном министерстве – «Конечно, он приходит домой очень поздно», – а Майкл находился в Борне с мисс Софи. «Для него это лучше, чем быть в Лондоне. А я езжу туда-сюда. Мне посчастливилось заполучить мою собственную старую няню, так что я работаю здесь неполный день и ухаживаю за Гартом».

Зашли еще двое или трое гостей. Мисс Сильвер очень скоро узнала, что мисс Армитедж служит в женской вспомогательной службе военно-морских сил Великобритании, что она болела и сейчас находится в отпуске по болезни, но очень хочет вернуться к службе.

Мисс Сильвер доброжелательно посмотрела на Линделл и сказала:

– Вы должны извлечь максимум из своего отпуска. Приятно проводимое время пролетает на удивление быстро, не правда ли?

– О да…

Мисс Сильвер поняла, что для Линделл Армитедж время не пролетает ни быстро, ни приятно. Она была бледна, под глазами лежали тени. Конечно, она болела, но никакая болезнь не придает девичьим глазам такого страдальческого выражения. Мисс Сильвер было грустно это видеть.

– Вы гостите у друзей? – спросила она.

– У кузины. Вообще-то она мне не совсем кузина. Просто тетя, которая меня вырастила, является также и ее тетей, потому что Лилла замужем за ее племянником Перри Джослином. – Дойдя до этих слов, она оборвала себя, улыбнулась немного застенчиво и сказала:

– Звучит ужасно запутанно, не так ли?

Мисс Сильвер бодро ответила:

– Семейные связи всегда трудно объяснить постороннему. Вы сказали, что фамилия вашей кузины Джослин?

– Да.

– Боже милостивый, вот это совпадение. Так случилось, что я возвращалась сегодня в город с некоей мисс Коллинз, которая собиралась встретиться с леди Джослин.

Линделл, без сомнения, удивилась и даже немного испугалась.

– С леди Джослин?

Мисс Сильвер неодобрительно кашлянула.

– А что, она тоже родственница?

– Да… она жена моего кузена Филиппа.

Это было сказано очень просто, и только когда слова были произнесены, Линделл поняла, что это неправда. Филипп был ее кузеном не больше, чем Перри, но при том что было очень просто объяснить, кто такой Перри, она затруднилась определить Филиппа. Между ней и Филиппом не было двоюродного родства, но убери это определение – и останется слишком много других уз. Она не могла произносить его имя, чтобы не чувствовать, как эти узы тянут ее за душу.

Мисс Сильвер, внимательно наблюдая за ней, почувствовала, что задела за что-то живое и причинила девушке боль. Человек менее наблюдательный и менее чувствительный вообще бы этого не заметил. Это было нечто легчайшее, мимолетнейшее – не по своей сути, а потому, что в этом девушка не признавалась даже себе.

Почти без паузы Линделл вдруг сказала:

– Но Анна не может сегодня ни с кем встретиться – по крайней мере, мне так кажется. Они как раз переезжают в новую квартиру на Тентерден-гарденс. Она сегодня днем перевезла вещи из Джослин-Холта и переехала сама. Лилла Джослин, та кузина у которой я гощу, уехала помогать ей распаковывать вещи. Я не понимаю, как может она поехать на встречу с мисс Коллинз.

– Мисс Коллинз определенно рассчитывала встретиться с мисс Джослин… – Мисс Сильвер помолчала и прибавила: –…под часами на вокзале Ватерлоо.

Линделл посмотрела на нее в некотором замешательстве. Она была сбита с толку и удивлена. Мысленным взором она видела узкую полоску света, золотой проволокой пробивающуюся из-за полуприкрытой двери. Она слышала, как чей-то голос сказал: «Вы могли бы с тем же успехом позволить мне самой написать Нелли Коллинз». Это мог быть голос Анны, но она не была уверена. И какой-то человек ответил: «Не вам судить об этом». Необъяснимое чувство страха и стыда, которое накатило на нее в том коридорчике позади парикмахерского зала, возникло снова. Ее пронизал легкий озноб. Она сказала:

– Не хотите ли еще чаю? Позвольте вашу чашку.

После этого вошел кто-то еще. Девушке уже не пришлось сесть рядом с мисс Сильвер. Когда она проходила мимо, ею завладела миссис Мергатройд, которой требовалось, чтобы кто-нибудь слушал, что она говорила о своей дочери Эдит и ее поистине необыкновенном малыше. И все это продолжалось, и продолжалось, и продолжалось – плавным бесконечным потоком, и единственное, что требовалось делать в ответ, – это кивать с понимающим видом и время от времени говорить: «Как чудесно!» У Линделл была в этом большая практика. Она, собственно говоря, не могла вспомнить времени, когда бы не знала Мергатройдов. Менялось лишь то, что мистер и миссис Мергатройд с каждым годом делались все толще и толще, несмотря на военное время, и так же постоянно возрастали достоинства Эдит.

Линделл сидела, внимательно глядя на лицо миссис Мергатройд, большое, круглое и белое, порой слишком напоминавшее ей сдобную лепешку.

Миссис Мергатройд считала ее очень хорошей слушательницей. Она была признательна Линделл и в добрейшей манере похлопывала ее рукой, когда наконец не появился Пелам Трент и не увел Линделл на мюзикл «Танцующие годы».

Глава 18

Квартира, которую сняли Джослины, была меблированной. Они расположились в ней почти с такой же легкостью, как если бы она была их собственной и они просто возвратились после краткого отсутствия. Филипп, глубоко несчастный и настроенный мыслями только на свою новую, требующую особого внимания работу, все еще находил невероятным, что три с половиной года во французской деревне развили в Анне организаторский талант, которого он определенно в ней не предполагал. Девушка, которая просто бросала свою шляпку, свое пальто, свой шарф там, где находила для себя удобным, превратилась в женщину, которая при минимальной помощи слуг содержала их квартиру в сияющей чистоте. Девушка, которая могла, вероятно, вскипятить чайник и, может быть, сварить яйцо или картофель, превратилась в женщину, которая готовила восхитительные обеды из продуктов военного времени. Когда он предложил привезти в город миссис Ремидж, она не пожелала об этом и слышать:

– Она будет здесь ужасно несчастна. Да в этом и нет нужды – я умею готовить.

– С каких пор? – спросил Филипп и получил в ответ ясный, твердый взгляд серых глаз.

– С тех пор как я пожила во Франции, милый. Прекрасное место для того, чтобы многому научиться, ты не находишь?

Эта маленькая сцена оставила после себя такой привкус, который сам по себе почти