Book: Самая долгая ночь



Самая долгая ночь

Грег Кайзер

САМАЯ ДОЛГАЯ НОЧЬ

Великим спасителям, немногим спасшимся посвящается в память о тех многих, кому спастись не удалось.

Тот, кто сохранит одну жизнь, как будто бы сохранил целый мир.

Талмуд: Синедрион 37А

Пролог

Вторник, 27 апреля 1943 года.


Вайс стоял возле пустого поезда и слушал, как постукивает огромный черный локомотив. Это охлаждалась топка. Из ее приоткрытой дверцы ему в нос ударил резкий запах угольной гари.

Те, кого он подхватил, кому помог выбраться наружу из вагона, — мать с маленькой дочкой, сердитый мужчина в очках, старуха и все другие — давно растворились в темноте за спиной Пауля Кагена. Чертов мамзер все еще полагал, будто руководит этим безумным предприятием. Остальные, освобожденные из тюрьмы на колесах, последовали за ними, все до единого направив стопы к берегам Ваддензее. Вайс бросил взгляд вперед, мимо чернеющей громады локомотива. Света сброшенной на парашюте осветительной бомбы, оказалось достаточно, чтобы увидеть, как за дорожной насыпью исчезают последние тени. Разумнее всего было не ждать, а пойти вслед за ними. Всего месяц назад он, ни секунды не раздумывая, так бы и поступил.

Он потрогал желтую матерчатую звезду у себя на груди.

Даже с этой звездой, пришитой к плащу, он прежний Маус Вайс, ликвидатор, работавший на Мейера Лански, сын Руфи Вайс из Бруклинского Браунсвилля, всегда им был — независимо от того, пришита к его груди желтая звезда или нет. Однако теперь он стал вдобавок и кем-то еще.

Маус поднял взгляд к небу. Похожий на палку немецкий самолет пролетел над составом, рокоча двигателями, и взял курс на юг, туда, откуда они прибыли по железнодорожной ветке из Эйтхейзена. Самолет сбросил еще одну осветительную бомбу, и в следующий миг с негромким хлопком, похожим на далекий выстрел, под шелком парашютного купола разлился свет. Шум двигателей стих, и теперь было слышно лишь шипение осветительной бомбы. В ее беспощадном свете все они до одного стали видны как на ладони.

Вайс сделал глубокий вдох, и в нос ему ударил смрад паровозного дыма, однако порыв ветра тотчас принес новый запах — запах соленой воды, совсем, как где-нибудь на Кони-Айленде. Теперь близко. Совсем близко.

— Леонард, что нам делать? — спросила стоявшая за его спиной женщина. Он обернулся и посмотрел на Реку и остальных людей, чьи неясные силуэты маячили во тьме возле локомотива. В ее голосе не было ни гнева, ни раздражения, как он того ожидал. Дождь прекратился, но ее длинные мокрые волосы по-прежнему свисали похожими на сосульки прядями, прилипая к щекам и лбу. Маусу хотелось увидеть выражение ее глаз, но в ночной темноте они казались лишь черными колодцами. Он мысленно наполнил их любовью, которую надеялся в них прочитать.

Он сосчитал стоявших за ней людей. Восемнадцать. Восемнадцать молчаливых фигур, ожидающих, что он им скажет.

Маус пожалел, что не приказал им бежать вслед за основной группой к берегу, куда скоро прибудут лодки. Так было бы лучше для них. Вместо этого он поднес часы ближе к глазам. Света бомбы хватило, чтобы определить время. Половина десятого вечера. Лодки будут у берега через час. За этот час можно успеть пройти последний километр до цели, но для того, чтобы погрузить всех на лодки, времени потребуется раза в два, если не в три, больше. Немцы же где-то совсем рядом, скрытые темнотой, они упрямо идут следом за ними.

Нужно выиграть время.

— Леонард, что нам делать? — повторила вопрос Река. Почти никто из мужчин и подростков, стоявших позади нее, не знал английского. Однако когда он посмотрел на их плохо различимые в темноте лица, то понял, что именно увидел бы, будь в эту минуту немного светлее. Так же как и в грязном, вонючем товарном вагоне, когда он заорал на них, чтобы унять панику, они ждали объяснений. Эти люди были уверены, что у него есть ответы на их вопросы.

Они выполнят все, что он им скажет. Но была одна проблема.

С самого начала превыше всего были для него лишь его собственные интересы. Вот и сейчас у него появилась очередная возможность позаботиться о себе — броситься к берегу и попытаться поскорее унести отсюда ноги. Или же, впервые в жизни рискнуть и сделать что-то для других. И он, к своему удивлению, принял решение, которое одновременно нисколько не удивило его, поскольку он понял, что давно был к нему готов.

— Нужно помещать эсэсовцам преследовать тех, кто уже ушел вперед, — сказал он, когда тени за спиной Реки придвинулись ближе, как будто малое расстояние помогло бы им лучше понять английский. Река перевела его слова. — Мы должны остаться здесь и дать им возможность дойти до берега, — добавил он. Река снова перевела сказанное.

Осветительная бомба как раз проплывала вдоль поезда, и Маус смог посмотреть в лицо каждому. Лица некоторых были напряжены и искажены злобой, другие отвернулись, как будто ничего не услышали. Река кивнула первой, правда, медленно, — даже ей не хотелось оставаться здесь.

— Мы можем укрыться за поездом, — осторожно продолжил Маус. — Они пойдут вдоль насыпи, потому что другого пути нет. Если мы сможем удержать их хотя бы… — Он на мгновение задумался. — Хотя бы на два часа, то остальные успеют скрыться.

Река снова заговорила по-голландски. Еще один кивнул, затем кивнули еще два. Кивнули с пониманием, потому что он объяснил все предельно ясно. Встать на этот путь его подтолкнуло одно неудачное дело. Мейер Лански, или, если быть точным, деньги Мейера Лански, заставили его пойти по нему дальше. И евреи, тысячи евреев, бредущих сейчас в ночи к берегу моря, вынудили его проделать этот путь до конца.

— Ты прав, мы должны это сделать, — произнесла Река решительным тоном и шагнула к нему так близко, что он почувствовал запах ее мокрых волос. Она прикоснулась к его щеке.

— Mijn lijf, — сказала она по-голландски, и он понял смысл ее слов. Моя любовь.

«Черт побери, как же меня угораздило ввязаться в это дело?» — мысленно задался он вопросом и положил руку на ее ладонь.

Часть 1

МАУС

Те, которые освящают и очищают себя в рощах, едят свиное мясо и мерзость и мышей, — все погибнут, говорит Господь.

Исаия, 66:17

Глава 1

Четверг, 1 апреля 1943 года.


Маус Вайс, слегка пригнувшись, притаился в дверном проеме. Покуривая «честерфилд», он не сводил глаз с крупного мужчины в парикмахерской на другой стороне Канал-стрит. Что было в принципе не сложно. Человек с трудом помещался в кресле рядом с входной дверью, дверное же стекло было чистым и прозрачным. Тутлс всегда поддерживал идеальную чистоту в своем заведении, и Маус неизменно это ценил. Вот только после этого дня ему придется искать себе нового брадобрея.

Он повернулся спиной к улице и, чтобы укрыться от ветра, поднял воротник пальто. В Нью-Йорке даже в апреле ветер пробирал до костей. Взгляд его был прикован к отражению в витрине напротив, — это была лавка Баумана, в которой продавались дешевые ювелирные украшения, — чтобы быть в курсе каждого движения толстяка в кресле в парикмахерской Тутлса.

Глядя в отражение, Маус поправил шляпу — сдвинул ее примерно на дюйм набок. Затем разгладил лацканы плаща и окинул себя взглядом с головы до ног. Рост пять футов одиннадцать дюймов, можно сказать, великан. Вес сто шестьдесят пять фунтов, неплохо, хотя он прошлым вечером наелся до отвала дома у матери, и теперь плащ слегка обтягивал живот. Небольшой нос, широкие плечи, темно-серые глаза, сильный волевой подбородок, не то, что у какого-нибудь раввина или дешевого шантажиста. И еще кожа. Маус следил за своей кожей. Вот почему он ценил Тутлса, который брил очень хорошо, не нанося порезов. Настоящий виртуоз. Маус похлопал себя сначала по одной щеке, потом по другой. Ему скоро исполнится тридцать один, а у него еще нет и намека на морщины.

Кстати, женщинам его внешность нравилась именно из-за кожи. Никаких бородавок, никаких оспин, — не то, что у большинства его знакомых. Приятное лицо, к которому любой женщине приятно прикоснуться. Маус улыбнулся и увидел в отражении витринного стекла собственную улыбку, а затем дородного мужчину — тот как раз вставал из парикмахерского кресла. Здоровяк пригладил виски, после чего, взяв у Тутлса полотенце, вытер с пальцев масло, которое парикмахер втер ему в волосы.

Маус не знал имени этого человека, даже не удосужился спросить, как его звать. Это не его метод в отличие от Лански, который умеет разговаривать так, что его собеседник, сам того не подозревая, выкладывает ему как на блюдечке всю свою жизнь до самой последней подробности. Маусу не нужно было знать имени этой туши, чтобы его прихлопнуть. Достаточно было иметь причину. Лански велел ему это сделать, и причина появилась. Лански сказал, Маус сделал. Таким вот образом совершались дела.

Здоровяк что-то сказал Тутлсу, и тот рассмеялся нарочито деланным смехом. Маус знал, что парикмахер никогда так не смеялся, — откидывая назад голову и открывая рот. Ни дать ни взять цирковой тюлень в ожидании рыбешки. Он помог своему клиенту влезть в пальто и протянул ему шляпу, которую тот надел, затем открыл дверь. Это сразу подсказало Маусу, что этот тип — важная птица. Лично с ним Тутлс никогда себя так не вел.

Бросив недокуренную сигарету на тротуар, он не стал затаптывать окурок каблуком, зато принялся ждать. Толстяк раздумывал, в какую сторону пойти на восток в Ладлоу или на запад в Орчард. Куда же он все-таки направится?

Впрочем, это неважно. Маус поставил Дьюки ждать на углу, там, где можно пойти в сторону Ладлоу, а Малыш Фарвел будет подстерегать его на пути в Орчард. Если у него случится осечка, то один из них пришьет этого великана.

Пойдет на запад, подумал Маус, и толстяк действительно повернул в сторону Орчарда. Маус крутанулся на каблуках, и уже было сделал шаг, решив, что в витринном стекле направления поменялись местами, однако оказалось, что толстяк все-таки движется на восток, в сторону Ладлоу. Иногда он искренне удивлялся собственной глупости. Что делать? Пришлось развернуться и поспешить в противоположном направлении.

Именно поэтому толстяк и заметил его, или, во всяком случае, ему так позднее показалось. Тот, должно быть, заметил его странное поведение и остановился на секунду, после чего посмотрел на другую сторону улицы. Маус точно не знал, понял ли толстяк, кто он такой, однако он видел удивление в его широко раскрытых глазах. Его будущая жертва развернулась и бросилась наутек.

Это потом он не мог рассказывать об этом без хохота, как, например, Малышу Фарвелу и Дьюки, однако в те мгновения бегство толстяка вызвало у него не столько улыбку, сколько презрительную гримасу. Дородный мужчина был не в состоянии быстро бегать и когда попытался это сделать, бросившись со всех ног в сторону Ладлоу, было видно, как трясутся складки жира у него на затылке.

Маус ни за что бы не позволил, чтобы вместо него беглеца пришил Дьюки, и поэтому бросился следом. Ему не без труда удалось вытащить из кармана пальто револьвер; полы пальто развевались словно на ветру во время прогулки на пароме на Стейтен-Айленде, однако он все-таки выхватил оружие и на бегу сумел взвести курок. Он бежал со всех ног, и расстояние между ним и толстяком с каждой секундой стремительно сокращалось.

— Погоди! — крикнул Маус, в надежде, что беглец обернется, решив, что понял не так и никто не гонится за ним с пистолетом. Маус хотел застрелить его спереди, в лицо, а не в спину. Именно так Лански велел ему пришить этого красавца — выстрелить ему в лицо. Чем бы толстяк ни провинился, дело явно было серьезное — возможно, он обманул Лански или отказался от важной сделки, — но так же, как и имя, причина «заказа» была Маусу совершенно безразлична.

— Погоди! — снова крикнул он, однако толстяк и на этот раз не поддался на уловку и продолжал неуклюже бежать вдоль улицы.

Маус остановился сам, вскинул револьвер — массивный «смит-и-вессон» 38-го калибра со стволом длиной четыре дюйма — и выстрелил бегущему в спину. Раз, два, три. Три пули вонзились в левую часть спины на полпути к лопатке — один выстрел в легкое, Маус знал это — второй на дюйм выше и последний, произведенный в то мгновение, когда толстяк уже падал, вытянув вперед руки, в локоть. На пару секунд он перешел с бега на ходьбу и затем упал на тротуар примерно в футе от поребрика и сточной канавы.

Маус, тяжело дыша, остановился прямо над внушительным телом своей жертвы. Прохожие испуганно замерли или даже присели еще при звуке первого выстрела. Ближе всего к нему находилась какая-то вертлявая девица лет восемнадцати, типичная жительница Нижнего Ист-Сайда, довольно симпатичная, но с избыточным количеством косметики на лице. На мгновение их взгляды пересеклись. Маус улыбнулся ей, и, как ему показалось, она машинально улыбнулась в ответ. Вы только подумайте, ведь у него в руке «смит-и-вессон»!

Дьюки устремился к нему, но не бегом, а быстрым шагом, чтобы прикрыть на тот случай, если что-то случится. Маус хотел сам прикончить жертву, однако на то, чтобы перевернуть эту тушу, у него ушло бы чертова уйма времени. Толстяк весил никак не меньше двухсот восьмидесяти фунтов.

Однако Маус поднапрягся и перекатил толстяка на спину и увидел, что тот все еще жив. На его белой накрахмаленной рубашке не было видно крови, ею был перепачкан лишь рукав на локте. Пули 38 калибра, несмотря на огромную массу жертвы, прошили ее навылет. Зато губы были в крови, которая стекала по обеим сторонам подбородка. Но в глазах толстяка еще теплилась жизнь, и они пристально смотрели на Мауса.

Маус нагнулся над ним, не обращая внимания ни на шум окружавших его прохожих, ни на шарканье подошв Дьюки о мостовую, когда тот подошел к нему ближе. Он наклонился к жертве, чтобы толстяк разглядел его лицо.

— Мейер Лански посылает тебе привет, жирный мудак! — произнес Маус тихо, чтобы девушка, застывшая в дверном проеме в нескольких футах от него, не расслышала его слов. Затем он выпрямился и, нацелив «смит-и-вессон» толстяку прямо в нос, нажал на спусковой крючок. Раз, два. Во второй раз чуть выше первого. Прямо в лоб.

Каждый раз, когда в него впивались пули, тело толстяка дергалось. Маус знал, что уже первая пуля сделала свое дело. «Черт побери, — подумал он, убедившись, что толстяк испустил дух, — такое гладкое бритье и пошло насмарку!»

Вытащив из кармана сложенную пополам пятидолларовую банкноту, он засунул ее в рот мертвецу. Это означало, что убитый имел несчастье перейти дорожку Мейеру Лански.

— Леонард! — раздался у него за спиной голос — негромкий, усталый или просто испуганный. Маус понял, кому он принадлежит еще до того, как обернулся. Тутлс. Старик выскочил из парикмахерской, услышав первые три выстрела.

Ах, Тутлс, подумал Маус, глядя в слезящиеся глаза старого парикмахера, тебе следовало бы промыть ножницы в марганцовке или править бритву на ремне.

Маус поднял «смит-вессон» и навел его на старого парикмахера. Поскольку тот стоял всего в нескольких футах от него, выстрел был бы смертельным. Маус понимал, что это свидетель, — он был предельно осторожен в том, что касалось его ремесла, — и что Тутлса нужно пристрелить прямо сейчас. Ведь парикмахер знал его не только как Мауса, но и как Леонарда Вайса. Под этим именем его больше не знал никто, кроме матери и Мейера Лански.

Но пришить старика у него не поднялась бы рука. Тутлс был настоящий «менш», и хотя Маус знал, что, получив эту работенку, он будет вынужден какое-то время не показывать носа в заведения Тутлса, но такого поворота событий он не ожидал. Откуда ему было знать, что толстяк побежит, заставит броситься за ним в погоню и в результате прикончить его придется рядом с парикмахерской, и Тутлс выбежит, чтобы посмотреть, что случилось.

Маус не выстрелил в Тутлса. Просто не смог, и все. Причиной тому, что толстяк лежал сейчас бездыханной тушей на мостовой, был приказ Лански, и старик-парикмахер здесь ни при чем. То, что он выбежал на улицу, — чистой воды случайность. Смерть Тутлса никак не вписывалась в сегодняшнюю работу, хотя в патроннике и оставался последний патрон, который при желании еще можно было пустить в дело. Но у Мауса не поднималась рука застрелить человека, который умел так ловко и чисто брить.

Вместо того чтобы выстрелить, Маус улыбнулся Тутлсу, хотя и знал, что ничего хорошего из всего этого не выйдет, однако поступить по-другому он не мог. Все, больше никаких выстрелов. На сегодня с него хватит.

Он засунул «смит-и-вессон» в карман пальто и, услышав рядом с собой шаги Дьюки, выпрямился и побежал по северной стороне Канала, туда, где в машине с включенным мотором его поджидал Малыш Фарвел.


— Ты «поц», Леонард, — произнес Мейер Лански, сидевший, точнее, утопавший, среди подушек такого огромного кресла, что он, и без того невысокий, пяти футов роста, казался в нем малолетним ребенком. — Ты это понимаешь?



Маленький Человечек был прав, а когда он прав, то возразить на это нечего.

— Знаю, знаю, но этот Тутлс, он так замечательно бреет. Ты понимаешь, о чем я? Давай вернемся чуть назад. Я просто не смог. Будь у меня побольше времени, чтобы все правильно оценить, — солгал Маус, зная, что чего-чего, а времени у него было более чем достаточно, чтобы принять нужное решение, но пусть уж лучше Лански сочтет его тупым, чем мягкотелым.

Маус старался не встречаться с собеседником взглядом. А ведь никуда не денешься, хочешь не хочешь, а придется заглянуть ему в глаза. А глаза Мейера Лански похожи на затянутые льдом озера.

— Леонард, Леонард, — тихо произнес Лански. — Ты поставил меня в неловкое положение. Этот Тутлс все разболтает полиции, тогда копы возьмут тебя за задницу, и если у тебя случайно развяжется язык… — С этими словами Лански вытянул перед собой руки. — Я знаю, Леонард, знаю, что ты никогда этого не сделаешь. Но я должен учесть все возможные обстоятельства, все варианты. Что, если ты все-таки проговоришься, и в связи с этим делом всплывет мое имя?

Маус поднял голову и осмелился наконец взглянуть Мейеру Лански в лицо.

— Ты же не пришьешь его, верно?

Лански сложил маленькие ручки на брюшке и улыбнулся жутковатой улыбкой. Маус понимал, что искренности в его улыбке ни на грош, не больше, чем в улыбке лицедея.

— Тебе нужно на какое-то время скрыться, залечь на дно, ты ведь и сам это прекрасно понимаешь. По меньшей мере до тех пор, пока я не поручу кому-нибудь поговорить с этим Тутлсом.

Черт! Залечь на дно означало, что кто-то обязательно будет присматривать за ним, чтобы он держал рот на замке. Что касается Тутлса, то его можно считать покойником, потому что Мейер Лански всегда любил зачищать концы.

Лански замолчал и поправил бело-голубой галстук. В просторной комнате с низким потолком стало тихо. Она находилась в дальней части кошерного ресторана «Ратнерс» на Деланси-стрит. Это была специальная комната, выделенная Мейеру Лански для деловых встреч. По личному указанию Лански ее обставили темной мебелью, книжными шкафами, и даже повесили на несуществующих окнах шторы. И это притом, что в комнате не было ни одного окна. Лански с гордостью продемонстрировал ему свой кабинет несколько лет назад, когда Маус в первый раз оказался здесь. Так безопаснее, пояснил Лански.

— Я что-нибудь придумаю, — наконец произнес Лански. — Я никогда не оставляю в беде вас, парней из Браунсвилля, ты же знаешь.

Маус кивнул. Он был одним из немногих оставшихся в живых ребят из старой банды. Он работал с бруклинскими с восемнадцати лет, когда еще не представлял себе, что может быть иная жизнь и иные занятия, кроме ограблений магазинчиков в Куинсе. Он был крут, уже тогда крут, хитер, как лис, как сказал ему Лепке-Бухгалтер прежде, чем привести его к Лански. Так он стал ликвидатором в синдикате Мейера Лански и Лаки Лучано — кем-то вроде жандарма — за что ему полагалось вознаграждение в двенадцать сотен «зеленых» в год.

Газеты окрестили их «Корпорацией убийц», словно их делишки были сродни коммерческой деятельности. Впрочем, так оно и есть. Для Лански криминал был его личным бизнесом, и тем, кто отказывался играть по правилам этого бизнеса, приходилось дорого за это расплачиваться. Тогда Лански вводил в дело «Браунсвилльскую команду», — лично Маус терпеть не мог, когда их называли «Корпорацией убийц», — которая успешно разрешала подобные щекотливые ситуации. Маус гордился тем, что выполняет для Маленького Человечка столь ответственные задания.

Но теперь от старой банды почти никого не осталось. Лепке сейчас в Левенуорте и старается держаться подальше от Нью-Йорка и Синг-Синга, где прокурор штата обязательно отправит его на электрический стул, если заставит федералов его сдать. Был еще такой парень по имени Кид Твист Рилс, который оказался стукачом, за что был выброшен из окна шестого этажа отеля «Хаф Мун», что на Кони-Айленде — причем, на глазах у доброй полдюжины нью-йоркских сыщиков. Были и другие — например, Багси Гольдштейн, которого благодаря «стараниям» Кида Твиста зажарили на электрическом стуле, Менди, которого засадили за решетку, где он не видит белого света… Маус мог бы до наступления темноты вспоминать имена тех, кого уж нет, а те далече, и все равно не успел бы перечислить всех. И, главное, ему было понятно, чем это рано или поздно кончается. Двенадцать лет — целая вечность для ликвидатора. Он уже не молод для такого ремесла, и, как не силился, не смог припомнить «стариков», которые все еще занимаются этим делом. И пусть ему до сих пор везло, рано или поздно удача ему изменит. Неудивительно, что в последнее время он все чаще и чаще стал задумываться о том, что ему делать дальше в жизни.

Но об этом он ничего не скажет Мейеру Лански. Маленький Человечек его не поймет и лишь сделается еще подозрительнее. А вот чего не стоило делать, так это вызывать подозрения у Мейера Лански.

Глава 2

Пятница, 2 апреля 1943 года.


— Значит, это тот самый человек? — спросил Лански, усевшись в дешевое кресло дешевого офиса. Для того чтобы попасть сюда, им пришлось подняться наверх на четыре лестничных пролета.

Маус прислонился спиной к стене и заглянул Лански через плечо. Через полуоткрытое окно рядом с ним снизу доносился гул Бродвея.

— Да, мистер Лански, — проговорил темноглазый мужчина. Должно быть, тот самый Питер Бергсон, о приходе которого Лански сообщил Маусу. — А это Пауль Каген, мистер Лански, — произнес Бергсон. — Пауль, я хочу, чтобы ты познакомился с мистером Мейером Лански.

Каген встал и, перегнувшись через обшарпанный стол, пожал Мейеру Лански руку. На левом глазу у него была черная кожаная повязка. Он был молод, лет двадцати пяти. Маус задался мысленным вопросом, так ли крут этот Каген, как выглядит. Квадратное лицо его было загорелым, как будто всю свою жизнь он прожил под ярким солнцем. Он был жилист и невысок, хотя и был на добрых четыре дюйма выше Мейера Лански. Одет Каген был в костюм, явно взятый напрокат, потому что тот сидел на нем крайне неловко.

Маус заметил, что Каген единственным глазом разглядывал его с головы до ног. Что-то в этом парне вызвало в нем раздражение. Маус улыбнулся, надеясь в душе, что улыбка получилась такая же, как и у Лански, — еле заметная, но зловещая.

Бергсон подтолкнул лежавшую на столе газету.

— Прочитайте вот это, мистер Лански.

Маус заметил лишь, что это «Дейли Ньюс». Имя у Бергсона вполне американское, а вот акцент был явно европейский. Может, поляк, подумал Маус, однако никогда бы не осмелился озвучить это свое предположение, потому что у Лански тоже были польские корни.

Лански слегка писклявым голосом принялся читать газетную статью.

— «Американо-британский план спасения евреев», — произнес он, затем поднял глаза, ожидая объяснений. Лански всегда ожидал объяснений. — Боюсь, я не вполне понимаю вас, Питер. — Он отложил газету и, судя по выражению его лица, Маус решил, что его босс недоволен.

— Нацисты всегда ненавидели евреев, — ответил Бергсон, сразу переходя к сути дела, что Маленькому Человечку явно понравилось. — Но до ноября минувшего года мы не имели представления о масштабах этой ненависти. Евреев не переселяют на Восток, как мы думали, мистер Лански.

Лански слушал его, не проронив ни единого слова.

Бергсон на секунду отвел взгляд в сторону, затем снова посмотрел на собеседника.

— Теперь у нас есть доказательства. В прошлом году Гитлер и его подручные приняли решение об эвакуации евреев.

— Но… — начал было Лански. Бергсон поднял руку, и Маленький Человечек замолчал. Маус еще никогда не видел ничего подобного.

— Для нацистов, мистер Лански, слово «эвакуировать» имеет совершенно иной смысл. Для них оно означает уничтожение. Когда они говорят об эвакуации евреев на Восток, это значит, что они их там уничтожают. Нацисты поклялись эвакуировать всех до единого европейских евреев, мистер Лански, то есть их уничтожить. Уничтожить… Евреев, — произнес Бергсон, и два последних слова прозвучали для Мауса почти как два выстрела из «смит-и-вессона» в того толстяка на Канале.

— Мистер Лански, они устроят облавы, отловят всех евреев до последнего, посадят их в поезда и отправят в специальные лагеря в Польше. Нам известны названия этих лагерей. Собибор. Треблинка. Бельжец. Освенцим. В этих лагерях немцы загоняют евреев в газовые камеры, травят их, как крыс или тараканов. Затем трупы сжигают, чтобы замести следы преступлений. — Бергсон потянулся за лежавшей на столе пачкой «лаки страйк», вытащил сигарету и чиркнул спичкой. Ее запах был одновременно сладковатым и тошнотворным. Нет, спичку Бергсон зажег не просто так. Он знал, что делает. — Они даже придумали для этого нейтральное определение, Sonderbehandlung, особые методы.

В Европе уже давно жестоко обходились с евреями, Маус это знал. Но поезда, лагеря, газовые камеры и сжигание трупов в печах — это были слова, способные изменить буквально все. Поезда, лагеря, газовые камеры, печи. И это немецкое слово, Sonderbehandlung. Длинное слово, как вытянувшаяся на солнце змея.

Похоже, на Лански слова Бергсона тоже произвели впечатление, потому что лицо его приняло каменное выражение. Маус видел такое выражение на лице Маленького Человечка один только раз, когда Лански приказал ему найти Кида Твиста, выдавшего легавым Бухгалтера-Лепке.

— Вы уверены в этом? — спросил Лански. Маус все еще не мог прийти в себя после рассказа Бергсона и даже попытался в точности вспомнить слова этого человека с европейским акцентом.

Питер Бергсон кивнул.

— Да, мистер Лански.

Он положил на стол две фотографии и придвинул их ближе к Маленькому Человечку. На первой был изображен эшелон товарных вагонов и вереница людей в потрепанной одежде, женщин с косынками на головах, мужчин в ермолках, какие Маус часто видел на стариках в Нижнем Ист-Сайде. Две женщины залезали в вагон. Рядом с ними стоял немецкий солдат с винтовкой и улыбался прямо в объектив. На втором снимке был запечатлен еще один эшелон в каком-то другом месте. Вдали виден лес. Возле состава длинная вереница из сотен людей, бредущих от вагонов куда-то вдаль. На заднем фоне, поднимаясь в небо над вершинами деревьев, столб дыма.

— Внимательно посмотрите на вторую фотографию, — посоветовал Бергсон. — Это Треблинка, один из таких лагерей. Видите там, вдали, столб дыма? Он поднимается из печей крематория, в которых немцы сжигают мертвых евреев. Они укладывают трупы штабелями, обливают бензином и поджигают. Этот черный столб, мистер Лански, дым, в который превратились евреи.

Маленький Человечек снова взял в руки вторую фотографию, посмотрел на нее и положил обратно на стол.

— Вы уверены? — повторил он свой вопрос.

Бергсон кивнул.

— Эти снимки были переданы польскому правительству в изгнании. Наши друзья из числа поляков передали их нам. Мы получили их в понедельник.

И опять Лански взял в руки второе фото.

— Сколько? — коротко поинтересовался он, не отрывая глаз от снимка.

— Два миллиона. Возможно, больше. Намного больше.

— Два миллиона… — задумчиво повторил Лански. Маус задумался над этой цифрой. Это столько же, сколько евреев во всем Бруклине. Включая его мать, Малыша Фарвела, старую миссис Бирнбаум, любого из соседей, любого обитателя их района.

— Сначала мы ничего не знали, — продолжил Бергсон. — Затем, в ноябре, до нас стали доходить слухи об эвакуации. О массовом уничтожении евреев. Мы собрали примерно полмиллиона долларов, чтобы рассказать об этом всему миру, напечатать статьи в газетах и провести митинги протеста. Наш последний митинг, устроенный в Мэдисон-сквер-гарден, собрал сорок тысяч человек, мистер Лански. Присутствовали миссис Рузвельт, судьи Верховного суда, более трехсот конгрессменов. Они все обратились с призывом к общественности помочь в деле спасения евреев. Но теперь… — он кивнул на лежащие на столе фотографии, — время митингов прошло. — Бергсон взял в руки «Дейли Ньюс». — Вот в чем будет наше спасение.

— Не понимаю вас, — отозвался Лански. Маус тоже ничего не понимал.

Бергсон отбросил газету.

— Государственный департамент США и дипломатическая служба Великобритании проводят на Бермудских островах двенадцатидневный раунд переговоров, которые начнутся девятнадцатого. В числе других на конференции будет обсуждаться вопрос о том, как защитить евреев стран Европы от Гитлера. Во всяком случае, так было обещано. Впрочем, ни к чему хорошему это не приведет. Конференция обречена на неудачу. Начнутся неизбежные задержки и бюрократические проволочки. Они боятся ввязываться в войну ради спасения евреев, мистер Лански. Будут обещать помощь, однако в конечном итоге не сделают ничего. А с каждый часом в небо поднимается все больше дыма из печей лагерных крематориев.

Маус был ошеломлен и растерян. Он хотел, чтобы Маленький Человечек сказал ему, что последует за этим разговором. Скорее всего, и сам Лански еще ничего толком не понимал.

— Кроме того, они отстранят евреев от участия в конференции, — продолжил Бергсон. — Госдеп заявляет, что никакая еврейская организация, будь то раввины или Еврейский конгресс, не может посылать свою делегацию. От нас готовы принять лишь список предложений, который, — в чем я нисколько не сомневаюсь, — оставят без малейшего внимания. — Бергсон сделал паузу и посмотрел в ледяные глаза Мейера Лански. — В Государственном департаменте США антисемитизм укоренился очень глубоко.

— Я не знаю, чем могу быть вам полезен, — произнес Лански. — Вы же знаете, что я не политик. — С этими словами из серебряного портсигара, который всегда был при нем, он вытащил сигарету. Сигареты, Маус это точно знал, изготавливались вручную по его личному заказу. — Вы попросили меня о помощи, Питер, и я вам помогу. Но я не тот человек, который вам нужен. — Лански щелкнул зажигалкой, закурил и, захлопнув ее, поставил на стол рядом с портсигаром.

Бергсон кивнул.

— Нет, мистер Лански, вы как раз и есть тот человек, который нам нужен. — Маус попытался вспомнить, где находятся эти самые Бермудские острова, кажется, где-то неподалеку от Кубы, однако слова Бергсона и принесенные им фотографии помешали ему припомнить точнее.

— Но как я помогу вам отсюда?.. — начал Лански.

— Есть люди, уверенные, что жизни евреев можно купить, — не дал ему договорить Бергсон. — Нацисты торговаться не станут, но другие правительства вполне на это пойдут. Румыния заявила, что выпустит евреев, если ей за это заплатят.

— Выкуп? — спросил Лански. — Вот уж от чего не жди ничего хорошего…

Бергсон снова перебил его.

— Другие страны хотят убедить американцев и англичан в необходимости бомбардировок концлагерей и железных дорог, по которым наших соплеменников отвозят прямиком в газовые камеры. Возможно, на ряд государств вроде Венгрии можно оказать давление, и они отпустят своих евреев на свободу. Если война обратится против нацистов, особенно в России, кое-кто, возможно, пересмотрит отношение к евреям. Это вероятно, но… — Бергсон пожал плечами.

— Но ни Рузвельт, ни Черчилль не станут нас слушать, — проговорил он. — Поэтому мы должны заставить их выслушать нас. Нужно показать им, что евреев можно спасти. Не умолять и не заниматься сбором подписей под воззваниями, не платить никаких выкупов. Можно сделать и кое-что другое. Нечто такое, что вынудит их оказать реальную помощь.

— Что вы задумали? — спросил Лански.

— Мы должны спасать евреев, только и всего. И должны сделать это сами. Евреи должны спасать евреев, — ответил Бергсон. Маус подумал, что этот парень начинает ему нравиться. Слушая Бергсона, кажется, что его слова исходят от самого Бога, как будто он был раввином.

— Это должно быть нечто внушительное. Грандиозное, я бы сказал, чтобы мир это непременно заметил. Не где-то здесь или там. Не что-то единичное…

— У вас есть идеи на этот счет, — произнес Лански. Бергсон кивнул. — И для этих идей необходимы некие ресурсы. — Бергсон снова кивнул. В следующее мгновение Маленький Человечек потянулся за потертым кожаным портфелем с латунными замками, который он захватил с собой, когда вышел из автомобиля. Даже Маусу было запрещено прикасаться к нему.

Поставив портфель на стол, Лански принялся вынимать из него пачки новеньких хрустящих стодолларовых банкнот. Каждая пачка была запечатана широкой бумажной лентой. И в каждой пачке были стодолларовые банкноты, Маус это сразу понял. Сто сотенных в каждой. Пачек было десять. Лански выложил на стол последнюю, десятую. Маус быстро подсчитал. Десять пачек. В каждой по десять тысяч. Всего сто тысяч. Этого хватит, чтобы кардинально изменить жизнь любого человека, подумал Маус.

Похоже, что Бергсон и Каген были того же мнения. Оба буквально поедали деньги глазами, — так голодный смотрит на тарелку с бифштексом и горкой жареной картошки.



— Когда мы разговаривали по телефону, вы попросили меня о финансовой помощи, пожертвовании, — произнес Маленький Человечек и придвинул одну пачку Бергсону, а другую Кагену. Человек с повязкой на глазу прикоснулся к своей и приподнял уголки банкнот.

— Я даже не знаю, что сказать, — признался Бергсон.

— У вас ведь есть какие-то идеи, — напомнил ему Лански. Маус понял: босс оценивает обоих, наблюдая, как те отнесутся к предложенным им деньгам.

Бергсон оторвал взгляд от пачек и кивнул.

— Да, мистер Лански, у нас с Паулем есть кое-какие идеи. Как я сказал, это должно быть нечто грандиозное. И произойти как можно раньше, до окончания конференции на Бермудах, то есть до тридцатого числа. — Маус мысленно произвел подсчет. Ровно четыре недели. — Мы должны показать миру, что евреев можно спасти, и сделать это, пока весь мир будет следить за работой конференции. И тогда дипломаты, хотят они того или нет, будут вынуждены что-то предпринять. Народ потребует от них действий.

Лански посмотрел на Кагена.

— Питер говорил мне, что вы родом из Германии.

«Интересно, куда он клонит», — подумал Маус.

Каген оттянул повязку на глазу.

— С тридцать четвертого я уже не немец. Моя семья эмигрировала в Палестину.

Маус услышал его акцент и почему-то вспомнил собственную мать, у которой был точно такой же.

— И где же вы находились с тех пор? — поинтересовался Лански.

— То здесь, то там, — уклончиво ответил Каген. По всей видимости, он не в курсе, кто такой Мейер Лански, сделал вывод Маус, иначе вел бы себя по-другому.

— Пауль воевал в Северной Африке, в британской армии, — вмешался в разговор Бергсон. — В составе специальной группы дальнего действия. Они совершали диверсионно-разведывательные рейды в тылу у Роммеля. После того как его ранили, врачи запретили ему находиться на передовой. Это означало, что он больше не сможет убивать немцев. Поэтому он и уволился. — Бергсон улыбнулся. — Я правильно все изложил, Пауль?

Каген ничего не ответил.

— Питер также сказал мне, что вы состояли в «Иргуне», — продолжил Лански. — Вы производили в Палестине бомбы для «Иргуна», верно? — Теперь Маус понял, почему Маленький Человечек позволил Кагену такие вольности. Палестина была его уязвимым местом. Мейер Лански был любитель порассуждать о том, что евреям следует переселиться в Палестину и какие негодяи англичане, которые не отдают им Землю обетованную, и что когда-нибудь у евреев будет свое собственное государство.

За Кагена ответил Бергсон.

— Да, мистер Лански. Мы с Паулем состояли в «Иргуне». Пауль был… — он на мгновение запнулся, как будто решая, что сказать дальше. — Как это лучше сказать? Превосходным знатоком своего дела.

Лански кивнул.

— Питер сказал мне, что вы любите убивать немцев. Это верно? То есть вам это доставляет удовольствие? — спросил он, понизив голос. Этот вопрос чрезвычайно удивил Мауса. Насколько он помнил, босс всегда избегал разговоров об убийствах. Маленький Человечек никогда не говорил напрямую о такой работе. Ему очень не понравилось, когда Счастливчик Майоне распространялся о том, кого и как он пришил.

Каген вытащил из серебряного портсигара Лански сигарету, щелкнул зажигалкой, закурил и ничего не ответил.

— Пауль, мистер Лански спросил… — начал Бергсон, но Лански жестом остановил его и, приподнявшись, подался немного вперед.

— Вы не знаете, кто я такой? Впрочем, я и не ждал, что вы что-то слышали обо мне, — улыбнулся Лански своей коронной ехидной улыбочкой. — Я бизнесмен. Но мой бизнес иногда сторонится закона. Вы понимаете, что я хочу этим сказать? Обхожу закон, только и всего.

Лицо Кагена приняло выражение легкой задумчивости.

— Так вы вор? — спросил он и затянулся сигаретой, взятой из серебряного портсигара. Маус с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Лански называли многими словами, но сказать про него, что он просто вор, ганеф? Никогда. Это все равно, что сказать про Рокфеллеров, что они обычные карманники.

Лански рассмеялся высоким, писклявым смехом.

— Это не совсем верно. Теперь у меня игорный бизнес. Раньше я занимался нелегальной торговлей спиртным, которое мне доставляли из Канады. Но сегодня мое основное занятие — игорный бизнес.

— Гангстер, — произнес Каген, продолжая курить. До Мауса дошло, что Каген отлично отдает отчет своим словам. Он специально пытается поддеть Лански. — Я видел кинофильмы про гангстеров, в них играл Эдвард Робинсон, — добавил Каген, таким тоном, как будто этим было все сказано. — Вы — гангстер.

Лицо Мейера Лански приняло прежнее каменное выражение. Маус подумал, что стоит запомнить этот примечательный день, когда он дважды увидел у Маленького Человечка такое лицо.

— Меня так больше никто не называет, — заявил Лански.

— Мистер Лански очень важный человек в Нью-Йорке, Пауль, и он заслуживает нашего уважения, — произнес, повысив голос, Бергсон, который явно был недоволен поведением своего спутника.

— Питер попросил меня встретиться с ним и вами и по возможности сделать пожертвование, — сказал Лански, закуривая вторую сигарету. На этот раз он убрал в карман портсигар и «зиппо». — Я пошел ему навстречу, но должен сказать, что по натуре я не слишком щедрый человек. Как я уже упомянул, я — бизнесмен. И я очень осторожен в выборе деловых партнеров. Я знаю Питера и доверяю ему, но не знаю вас. Вы улавливаете мою мысль?

Каген утвердительно кивнул, однако Маус решил, что собеседник все-таки не до конца понял Маленького Человечка.

Лански перевел взгляд на Бергсона.

— У вас есть какие-то идеи, — в третий раз повторил он. Теперь это уже точно не был вопрос. И Маус понял: в интересах собеседника его босса предложить нечто действительное крупное и серьезное.

Бергсон снова кивнул.

— Да, мистер Лански. Кое-что большое, очень большое.

Маус навострил уши, ожидая услышать, что это за большое-большое дело.

— Мы отобьем у нацистов поезд, на котором они повезут евреев в концлагерь, — сказал Бергсон. — Мы захватим поезд и отправим его по другому пути. Мы спасем всех, кто в нем находится, и переправим их в безопасное место. В Англию.

Маус решил, что ослышался.

— Вы действительно сумеете это сделать? — спросил после короткой паузы Маленький Человечек. Бергсон в очередной раз кивнул.

— Да, мистер Лански, сумеем. У нас имеются друзья в Лондоне, у которых есть план, очень хороший план. Они утверждают, что прямо к побережью подходит железнодорожная ветка, неподалеку от города… — Бергсон сделал паузу, как будто припоминая название города. — Эйтхейзен, да, он так называется. Это на севере Голландии. Там их будут ждать лодки. — Снова возникла короткая пауза. — Да, мы сумеем сделать это, мистер Лански, но нам понадобится ваша помощь, — добавил он, кивнув на лежащие на столе пачки денег.

Предложенная идея показалась Маусу безумной.

Казалось, он слышит, как вращаются в миниатюрной головке Маленького Человечка крошечные колесики. Он был уверен, что Лански сейчас скажет, что вся эта затея — «мешуге», чистой воды безумие. Однако вместо этого босс поерзал в кресле и, смерив лично его странным взглядом, посмотрел на Бергсона.

— С вами поедет мистер Вайс. Он проследит за тем, чтобы мое пожертвование было использовано по назначению.

«Неужели я ослышался», — подумал Маус.

— Я не хочу, чтобы мои деньги были истрачены неподобающим образом, — заявил Лански, побарабанив пальцами по ближайшей к нему пачке денег. — Поэтому все решения, связанные с моими деньгами, будет принимать мистер Вайс.

По всей видимости, от Маленького Человечка не скрылось, какие алчные взгляды бросили на пачки сотенных Бергсон и Каген.

Кстати, последний, не тратя времени даром, поспешил вступить в разговор.

— Нет. Мы не преступники, — он указал сначала на себя, затем на Бергсона. — Мы сионисты, мистер Лански, но не преступники.

Маусу было понятно, почему Каген поддразнивал Лански. Одноглазый стремился доказать свое превосходство. Маус тотчас испытал желание перегнуться через стол и показать этому типу, кто на самом деле лучше.

— К тому же он не солдат. Он будет лишь путаться у нас под ногами, — заявил Каген.

Впрочем, Маленького Человечка его слова, похоже, совершенно не обескуражили, хотя Каген держал себя все также нагло. Возможно, из-за все той же Палестины и «Иргуна».

— Это не обсуждается. Не будет мистера Вайса, не будет денег, — сказал Лански, обращаясь к Кагену. — Не беспокойтесь, мистер Вайс сумеет о себе позаботиться. Кроме того, он говорит по-немецки, это тоже может пригодиться.

В комнате стало тихо. Были слышны лишь гудки автомобильных клаксонов, доносившиеся с Бродвея. Маус, как и его босс ждал, что последует дальше.

Каген снова поправил повязку.

— Нет, — возразил он, взглянув единственным здоровым глазом на своего спутника. Далее он заговорил таким тоном, будто никакого Мейера Лански в комнате не было. — Это неправильно. И без того плохо, что мы берем у них деньги, но это… это отравит, испортит нам все. Неужели мы хотим, чтобы весь мир думал, что евреи — преступники? А ведь именно так о нас сейчас и говорят, Питер, во всяком случае, англичане. Неужели ты считаешь, что они позволят нам создать наш Эрец Израиль, если узнают, что мы имели дело с гангстерами? Даже политики перестанут нам доверять. Нет.

— Я уверен, что мистер Вайс справится, — попытался смягчить его Бергсон. Он вопросительно посмотрел на Лански, затем перевел взгляд на Кагена. И Маус понял: они уже обсуждали этот вопрос, причем явно не один раз.

— Нет, Питер, это наш план. Не их, а наш. Взять у них деньги — это одно, но брать с собой их человека? — упирался Каген. — Нет. Я не согласен. Это все погубит.

Маус с трудом сдерживался. Еще никто не осмеливался так разговаривать с Мейером Лански. Он наклонился над плечом Маленького Человечка и в упор посмотрел на Кагена.

— Да кто ты такой, «хохем»? Как ты смеешь разговаривать с мистером Лански, будто он?..

Лански поднял руку, не давая ему договорить. При этом он не стал оборачиваться к Маусу, а продолжал смотреть Кагену в лицо.

— Мы все здесь евреи, верно? Мы все хотим одного и того же.

— Пауль, прошу тебя, — проговорил Бергсон. — Так надо.

Возникшая пауза показалась Маусу бесконечной.

Наконец Каген кивнул и, первым нарушив молчание, заговорил.

— Верно, — произнес он и бросил взгляд на Мейера Лански. — Мы хотим одного и того же, мистер Лански. Да, конечно, я сделаю так, как просит Питер. Потому что он убедил меня, что это лучший способ сотворить чудо.

Из его слов Маус сделал вывод, что это только начало. Каген был «хохем», «визенгеймер», то есть тот, кто себе на уме.

Каген считал, что он слишком хорош для нас, но не слишком хорош для наших денег. Маус уже обратил внимание на то, как жадно он смотрел на лежащие на столе деньги своим единственным глазом. Да, за этим типом придется приглядывать. Уж если кто-то и получит эти денежки, то только не этот «Хаим», посмевший оскорбить самого Мейера Лански.


Лански сидел, утопая в огромном кресле, в своей комнате в глубине «Ратнерса» и разглядывал большую книгу, которую он снял с полки почти сразу, как только вернулся из убогого бродвейского офиса Бергсона. Маус разглядел надпись на корешке книги — «Атлас мира».

Лански перехватил его взгляд.

— Мне понадобилось пять минут, чтобы отыскать город, который упомянул Питер. Эйтхейзен.

— Да, мистер Лански, — отозвался Маус.

— Леонард, я хочу все предельно упростить, — сказал Лански, положив атлас на небольшой столик рядом с креслом. Он никогда не называл его Маус, что было довольно странно, потому что других Маленький Человечек называл только по кличкам — Дьюки, Малыша Фарвела, Лонги и всех остальных. — Мне нужен отчет по всем твоим расходам. — Возможно, Маус кивнул с еле заметным опозданием, потому что Лански продолжил свою мысль. — Я потребую объяснений за каждый потраченный доллар, Леонард.

— Я буду все записывать, не беспокойтесь.

Лански покачал головой.

— Нет, не только это. Ты мой представитель, Леонард, в этой… экспедиции. Иными словами, ты будешь действовать от моего имени, ты понимаешь меня? И я хочу, чтобы я — то есть ты — принимал каждое решение, связанное с деньгами. Ты понял?

Слова «я и ты» сбивали Мауса с толку, но, похоже, смысл сказанного все-таки до него дошел, и он решил проверить свою догадку.

— Если этот Каген захочет потратить деньги на оружие, а я думаю, что такого количества нам не нужно, я говорю «нет». Да, я вас понял.

Лански кивнул:

— Именно. Я сомневаюсь, что Питер или его друг понимают, какую щедрость я проявил.

Маус задумался. Лански опасался, что они растранжирят все его денежки, на которые, как им кажется, они имеют право, хотя сами и называют их бандитскими деньгами. Маус отвел взгляд в сторону. А нет ли в этом подвоха?

— Не думаю, что я подхожу для этого дела, мистер Лански. Возможно, Каген прав.

Лански покачал головой.

— Ты идеальная кандидатура, Леонард.

Интонация, с которой Лански произнес слово «идеальная», расставила все по своим местам. Похоже, этот вариант Лански продумал сразу после случая с Тутлсом. Он знал, что Бергсону нужны деньги, однако не ведал, для чего именно. Он знал, что Мауса нужно на время отправить из города, знал, что нужен кто-то, кто мог бы проследить, на что тратятся деньги. Как всегда, Лански все просчитал на много ходов вперед.

— Вы уже давно решили, что с Кагеном поеду я.

— А еще говорят, что ты туго соображаешь, — улыбнулся Лански. — Давно, хотя и не раньше этой глупой истории с Тутлсом. Но ты действительно идеальная кандидатура, Леонард. Ты говоришь по-немецки. И я верю тебе. — Лански развел руки в стороны, затем снова сложил ладони домиком.

Маус попытался зайти с другой стороны.

— Дело в том, что… может, мне лучше отправиться в Саратога-Спрингс, залечь там на дно и провернуть для вас кое-какие дела на севере? — Маус имел в виду казино, принадлежавшие Лански в северной части штата, вроде местечка Пайпинг-Рок. Он был бы не против несколько недель выполнять непыльную работенку, даже обслуживать игорные столы, пока история с Тутлсом не забудется. — Я хочу сказать, мистер Лански, я делаю неплохие деньги. Что, если меня кокнут при попытке спасти эту жидовню…

Маус был отнюдь не уверен в том, что ему хочется спасать чьи-то жизни. С другой стороны, к этому его подталкивали обстоятельства, а теперь на него еще давили деньги в портфеле у ног Лански. Причем, большие деньги, и ему наверняка кое-что из них причитается, коль ему ради них придется рисковать собственной жизнью. А уж чего, а сообразительности ему не занимать, чтобы понять, чем все это может для него закончиться. Ему нужно заботиться о матери. Его двенадцать тысяч в год — разумеется, немалые деньги — растают как дым, если какой-нибудь нацист пустит пулю ему в голову. И что тогда будет с его старенькой «муттер»?

Лански был человеком неглупым. Он прекрасно понимал, к чему клонит Маус.

— Я тебе вот что скажу, Леонард. Ты получишь премию, если все сложится удачно.

— Премию, мистер Лански?

Лански посмотрел на него из-за сложенных домиком ладоней. Маус на мгновение заглянул в его глаза, похожие на замерзшие озера.

— Три тысячи, если ты справишься и спасешь наших людей, — пообещал Лански. Маус услышал некий намек в словах «наши люди» и напомнил себе, что в присутствии Маленького Человечка не стоит употреблять словечки типа «жидовня». Мейеру оно пришлось не по вкусу, хотя сам Маус не видел в нем ничего оскорбительного, особенно, если ты сам таковым и являешься. Совсем другое дело, если тебя так называет какой-нибудь гой. Еврейчиком, жидком или пархатым. — Это жалование за три месяца. Леонард. Если ты захочешь, то сможешь купить домик для матери. — Мейер Лански, похоже, был в курсе всего на свете, но откуда ему известно о том, что Руфь Вайс мечтает о домике с собственным садиком?

Три тысячи. Черт побери. Совать шею под нож ради каких-то паршивых трех тысяч? Но есть ли у него выбор? Он ведь ликвидатор Мейера Лански и делает все, что ему прикажут. Иначе он закончит жизнь, как Кид Твист, вылетевший из окна гостиничного номера с высоты шестого этажа.

И тогда Маус зашел с последнего козыря, все еще надеясь остаться в стороне.

— Этот Каген. Я ему не доверяю, — сказал он. — Я думаю, что при первой же удобной возможности он пустит мне пулю между глаз и прихватит все денежки. — Это была не совсем ложь, во всяком случае, он не слишком покривил душой, говоря о своем подозрительном отношении к одноглазому. Он провел всего несколько минут в обществе этого человека, и моментально почувствовал к нему неприязнь.

— Именно поэтому тебе и придется проявлять максимальную осторожность, Леонард, — улыбнулся Лански. — Тут уж ничего не поделаешь. Ты же слышал Питера. Дело нужно закончить к концу месяца. Каген — солдат. У него есть боевой опыт. Он знает, что нужно делать.

Маус позволил себе усомниться в последних словах босса. Ведь еще никто не осмеливался браться за операции подобного рода. Каген отвечает за все, сказал Лански, по всей видимости, решив, что вопрос закрыт, хотя, по правде говоря, это было не совсем так.

— Слушайся его, но не спускай с него глаз. Будь осторожен, понимаешь? — Мауса чрезвычайно утомляла манера Мейера Лански разговаривать с ним, как с неразумным ребенком, но он неизменно подыгрывал Маленькому Человечку.

— Я все понял, не волнуйтесь, мистер Лански. Он будет отдавать приказы, но деньги будут у меня. Я буду постоянно следить за ним. Глаз с него не спущу. Ни на секунду.

— Сначала вы отправитесь в Лондон, ты и Каген. Затем оттуда переберетесь в Голландию. В Лондоне свяжешься со мной. Сразу как приедешь — отправишь мне телеграмму. Не забывай, что англичане следят за всеми телеграфными отправлениями, так что будь осторожен, подбирая слова. Ты меня понял? Никто не должен ничего понять, кроме меня. — Маус кивнул, и Лански потянулся за телефонной трубкой. Разговор был окончен. Маус встал и направился к двери. Однако, как только он взялся за дверную ручку, Лански позвал его по имени. Маус обернулся.

— Когда вернешься, получишь новое задание. Тебе все ясно? — Маус кивнул. — Надеюсь, ты понял мой намек, а, Маус? — обратился к нему Лански, причем, впервые по кличке. — Даже не пытайся наложить лапу на эти денежки. И не вздумай никуда исчезать, Маус. — С этими словами Лански улыбнулся своей коронной, еле заметной улыбочкой.

Маус снова кивнул. Не иначе как Лански умел читать чужие мысли. Потому что, положа руку на сердце, он уже успел продумать и такой вариант.


Хорст Пройсс стоял посередине амстердамской улицы Плантаге Мидденлаан и слышал, как в здании «Еврейского театра» завывают и причитают евреи. Их загнали сюда примерно час назад, и они все равно продолжали выть и причитать, причем так громко, что их было слышно даже на улице.

День уже с раннего утра обещал быть хорошим, теплым и безоблачным. Пройсс посмотрел на небо, пытаясь не обращать внимания на долетавшие до него еврейские стенания. Интересно, подумал он, какая сейчас погода в Вене? А что сейчас делает Марта? Он посмотрел на часы. Наверное, одевается и собирается на работу.

— Мы здесь закончили, как я понимаю? — спросил стоявший рядом с ним голландский полицейский. Его вопрос вернул Пройсса из австрийских грез на землю. Он обернулся и посмотрел на человека, следовавшего за ним по пятам как тень. Пит де Гроот, детектив, переданный Службе безопасности в качестве связующего звена для координации действий с полицией Амстердама. Де Гроот был в тесном для его габаритов темно-синем костюме. Шляпу он держал в руке. Тридцать пять лет. Светлые, стремительно редеющие волосы. Одутловатое лицо и уже порядком расплывшаяся фигура. Что-то не видно, чтобы нормирование продуктов питания на нем сказалось, подумал Пройсс.

Кстати, по-немецки толстый голландец говорил вполне прилично.

— Все сходится. Триста пятьдесят девять человек. Точно. Все соответствует вашему списку. — Де Гроот помахал в воздухе стопкой листов. Это были списки тех, кто сегодня подлежал аресту.

Пройсс посмотрел на де Гроота. Лицо детектива сохраняло обычное кислое выражение. Впрочем, неважно. За акцию отвечает он, Пройсс, и если де Грооту не нравится его работа, то это уже его собственные проблемы.

Пройсс перешел на голландский, гордый тем, что говорит на этом языке лучше, чем толстяк-полицейский — по-немецки. Точно так же он не так давно гордился своим знанием русского.

— Ваши люди как всегда оказались надежными помощниками, — сказал он де Грооту. — Передайте мою благодарность вашему молодому капралу. — Он указал на амстердамского жандарма в синем мундире и высокой фуражке, стоявшего вместе с несколькими другими полицейскими у входа в театр. Они с де Гроотом лишь руководили операцией, ее непосредственными исполнителями были полицейские.

— Разумеется, — отозвался де Гроот, уже на родном языке. Было ясно, что ему не терпится поскорее отсюда уйти.

— Можете идти, — разрешил Пройсс. — Я немного задержусь. Сегодня такой прекрасный день. Пожалуй, немного пройдусь пешком. Пусть машина отправится на Ойтерпестраат и остается там.

— Как пожелаете, — ответил де Гроот и, нахлобучив шляпу, дурашливо отсалютовал прижатым к ее полям пальцем, после чего зашагал к черному БМВ. Сев машину, он повернул ключ зажигания и тронулся с места. Рокот мотора неприятно резанул Пройссу слух, совсем как причитания запертых в театре евреев.

Сегодняшняя акция прошла удачно. Евреи давно перестали, получив повестку, являться на место сбора, — теперь они все отлично понимали, — хотя по-прежнему не создавали особых проблем. Никакого сопротивления с их стороны, во всяком случае, в отношении полицейских. Полицейский капрал — молодой и в отличие от де Гроота ретивый — на рассвете вытаскивал евреев из их домов и выталкивал на улицу еще до того, как большинство жителей Амстердама успевали проснуться. Затем капрал и его подчиненные как всегда пригнали их в театр и заперли. В понедельник их погонят к железнодорожному вокзалу, до которого отсюда два километра, загрузят в поезд и отправят в Вестерборк. Пройсс избавит город от трехсот сорока девяти евреев и запишет их на свой счет.

Он зашагал по Плантаге Мидденлаан на запад. До его слуха доносились звуки утреннего города. Амстердамцы шли пешком или, то и дело нажимая на звонки, ехали на велосипедах, и производимый ими шум заглушал крики и вой, доносившиеся из здания театра. По рельсам, проходившим по широкому бульвару, прогрохотал трамвай.

Большинство людей, мимо которых он проходил, отворачивались, заметив его серую форму с рунами на петлицах и фуражку с мертвой головой на тулье, что указывало на его принадлежность к СС. Впрочем, когда Пройсс сел за столик залитого утренним солнцем уличного кафе и заказал официанту кофе, он не стал придавать этому особое значение. Официант, заметив на его левом рукаве нашивку офицера СД — черный ромб с серебром, еле заметно улыбнулся и поспешил выполнить заказ. Даже официанты уважали и опасались людей из Sicherheitsdienst, зловещего полицейского подразделения СС. Так что за столиком кафе он мог чувствовать себя в такой же безопасности, что и в Вене. Но только не в России. В России у партизан имелись автоматы, и они с великим удовольствием стреляли в тех, у кого на рукаве мундира красовалась нашивка СД.

Как же далеко меня занесло, подумал Пройсс, попивая эрзац-кофе со вкусом жженого ячменя. Далеко от Вены, далеко от унылой и бесперспективной работы почтмейстера. Марта по праву гордится им. И действительно, разве он не стал гауптштурмфюрером СС? Как только война завершится и его служба подойдет к концу, они поженятся и поселятся в Вене. Возможно, он станет чиновником НСДАП. Или, не исключено, останется в рядах СД. Он пока еще не решил.

Это напомнило ему о бумаге, которую ему вручил унтершарфюрер СС, когда он уходил из здания старой школы на Ойтерпестраат, где располагался аппарат гестапо и СД. Он быстро пробежал ее глазами и произвел в уме нужные подсчеты.

«Бригадефюреру СС Э. Науманну

Оберштурмбаннфюреру СС В. Геммекеру

Штурмбаннфюреру СС В. Цёпфу

Гауптштурмфюреру СС Х. Пройссу

На сегодняшний день группенфюрером СС Мюллером, 4-е управление РСХА, санкционированы следующие депортационные отправки для специальных акций.

Дата Пункт отправки/назначения Количество

6.4.43 Вестерборк/Собибор 2020

13.4.43 Вестерборк/Собибор 1204

20.4.43 Вестерборк/Собибор 1166

27.4.43 Вестерборк/Собибор 1904

27.4.43 Вестерборк/Терезиенштадт 196

Франц Новак, гауптштурмфюрер СС, 4-е управление РСХА, B-4-a, 1.4.43».

Пройсс задумался. В этом месяце шесть тысяч евреев должны покинуть транзитный лагерь в Вестерборке и быть вывезены на Восток. Ему поручается заменить их новой группой. Март был для него неудачным месяцем — он не выполнил квоты, установленные Эйхманом в Берлине и Цёпфом в Гааге. Ему лично сообщили их: Цёпф — по телефону, а Эйхман — по телетайпу. Так что триста сорок девять человек — хорошая цифра для начала апреля.

Где-то неподалеку грохнул приглушенный взрыв, не слишком громкий, тем не менее он вспугнул стаю галок в Вертхеймспарке на другой стороне улицы. Пройсс пригнулся и, оттолкнув стул, потянулся за пистолетом. Однако последовавшие за взрывом выстрелы прекратились столь же внезапно, как и начались. Перехватив устремленные на него взгляды голландцев, он неожиданно понял, какую дурацкую картину представлял собой в эти секунды. Он быстро ощупал карманы мундира, положил на столик несколько монет и, поставив на место стул, зашагал по улице, старясь держаться как можно более прямо и молодцевато, в сторону моста Мейдерстраат, перекинутого через канал Херенграхт.

Пройсс еще издали увидел горящую автомашину. Сжимая в руке пистолет, он прибавил шагу, не обращая внимания на голландцев, застывших рядом со своими велосипедами. Он тотчас заметил три тела: два лежали на мостовой возле «рено», третье безжизненно вывалилось наружу из открытой дверцы пассажирского сиденья. Его черный мундир был охвачен пламенем. Капот «рено» был искорежен и смят, как консервная банка. Витрина ближнего магазинчика превратилась в груду щепок и битого стекла.

Один из убитых, лежавших на тротуаре, был также во всем черном. НСБ, голландские нацисты. Бросив взгляд на передний буфер «рено», Пройсс заметил флажок с желтой руной на черном фоне. Двое в черном — высокопоставленные функционеры НСБ. Третий убитый — обычный парень в застиранной и заплатанной одежде. Он лежал рядом со взорванной витриной магазина. Вокруг его головы собралась лужа крови, в мертвой руке — допотопного вида револьвер. Мальчишка был мертв, человек из НСБ все еще подавал признаки жизни.

— Вы что-нибудь видели? — крикнул Пройсс, обращаясь к ближнему голландцу, мужчине средних лет, который, похоже, был готов упасть в обморок от этого вопроса. Тот тупо кивнул головой. — Позвоните по телефону! — приказал ему Пройсс. — Вызывайте полицию! — Голландец наконец развернулся и быстро зашагал прочь. Пройсс усомнился в том, что в данном направлении где-то поблизости есть телефонная будка. Чертовы голландцы!

Пройсс опустился на колени и наклонился над убитым человеком из НСБ. Из ран на груди и шее, стекая прямо в канаву, струилась кровь.

— Вы что-нибудь видели? — спросил он, понизив голос и перейдя на голландский. — Кто это сделал?

— Гранату кинули, — прошептал умирающий голландец и тут же затих, уставившись незрячим взглядом в безоблачное небо. Пройсс встал и, посмотрев на разбитый, охваченный пламенем «рено», в метрах десяти от себя увидел молодую женщину в желтом ситцевом платье, на вид лет двадцати с небольшим. Темные волосы, зачесанные назад, некрасивое лицо. Но было в ее внешности нечто необычное…

Женщина не сводила глаз с горящей машины. Затем ее взгляд скользнул по мертвому мальчишке, лежавшему возле магазина, после этого она посмотрела на Пройсса. Он тотчас заметил на ее лице царапину, из которой сочилась ниточка крови, начинаясь чуть выше уголка левого глаза и затем через весь висок до уха. Девушка быстро повернула голову, чтобы спрятать ссадину.

— Подойди сюда, девушка! — громко позвал Пройсс на голландском. Незнакомка попятилась и, развернувшись, зашагала прочь. — Стой! Иди сюда! Быстро! — крикнул он, вспомнив, что по-прежнему сжимает в руке пистолет.

Теперь их разделяло около пятнадцати метров, и расстояние с каждым ее шагом увеличивалось.

— Стой! — снова крикнул Пройсс и вскинул пистолет. Он видел лишь ее спину и не мог разглядеть крови на ее лице. Пройсс был уверен, что гранату бросила она, и та взорвалась слишком близко. Решив больше не окликать злоумышленницу, он выстрелил.

Пройсс знал, что стрелок из него неважнецкий. Даже в дни военной кампании в России он нередко попадал мимо цели, расстреливая евреев, стоявших на краю глубоких ям.

Первая пуля попала в стену здания рядом с юной женщиной, которая уже перешла на бег. Затем он выстрелил еще три раза. Когда беглянка свернула за угол, он выпустил из пистолета пятую пулю. Заметив, что девушка споткнулась, Пройсс решил, что все-таки попал в нее.

Где-то сзади взвыли полицейские сирены. Пройсс бросился бегом за угол, рассчитывая найти там мертвое тело подстреленной беглянки. Однако там ее не оказалось. Лишь капельки крови на кирпичной стене. Пройсс посмотрел на узкую улочку, на канал, тянувшийся слева от него, на пятиэтажное здание справа. Девушки нигде не было видно. Она бесследно исчезла.

Партизаны, подумал он и спрятал пистолет в кобуру. Гестапо найдет ее. Это не его забота — ловить террористку. Пройсс в очередной раз пожалел, что стреляет неважно.

Он дождался прибытия полицейских и гестаповцев и рассказал о том, что видел и что умирающий человек из НСБ успел сообщить ему. После чего заторопился — ему нужно было поскорее попасть к себе в кабинет на Ойтерпестраат. Он знал, что гестапо расстреляет в отместку десятки заложников, но хотелось надеяться, что они не тронут его бесценных евреев, подлежащих обязательной отправке на восток.

Вытащив из пачки «Нила» сигарету, Пройсс закурил, Превосходный турецкий табак, он очень ему нравился. Посмотрев на часы, снова задумался над тем, что сейчас может делать Марта.

Глава 3

Понедельник, 5 апреля 1943 года.


Маус посмотрел вниз, на воду, надеясь, что большой самолет и дальше будет оставаться в воздухе.

Он никогда еще не видел так много воды, даже когда в детстве глядел вниз с самого высокого колеса обозрения на Кони-Айленде. Вода, одна лишь вода и только вода. Сейчас под ними весь Атлантический океан, потому и кажется, что воды так много. А ведь он не умеет плавать.

Каген заерзал на соседнем сиденье рядом с иллюминатором. Маус знал, что он лишь притворяется, будто спит. Взгляд Мауса скользнул мимо него вверх, на расположенные в крыле самолета двигатели и пропеллеры, чьи лопасти сливались в сплошной круг. Внизу все так же во все стороны простиралась бескрайняя водная гладь.

Самолет слегка тряхнуло, и Маус испуганно вцепился в подлокотник кресла.

— Нервничаешь? — спросил Каген, не открывая единственного глаза. Огромный самолет снова встряхнуло. Крылатую машину повело вверх, вниз, а затем в бок, прежде чем она снова обрела устойчивость.

Они находились на борту четырехмоторной летающей лодки авиакомпании «Пан Ам». Вчера утром она вылетела из Нью-Йорка и на рассвете совершила посадку в бухте острова, выраставшего из океана подобно исполинской горе. Азорские острова, пояснил Каген. Здесь они снова поднялись в воздух. Пока самолет взлетал, в брюхо ему плескались лазурные волны. Они взяли курс на Лиссабон, сообщил Каген. Оттуда они вылетят в Лондон. Половина пассажиров была в военной форме, половина в штатском, как и они с Кагеном. Бергсон потянул, так сказать, за нужные ниточки и подготовил вылет, пояснил Лански, когда Маус встретился с ним в той же комнате в глубине «Ратнерса», чтобы получить портфель со ста тысячами. Теперь этот портфель стоял на полу салона между ног Мауса. У Бергсона имеются друзья в самых высоких сферах, пояснил Лански. Даже мне не удалось бы попасть на этот самолет. Маус не поверил ему. Маленькому Человечку открыт путь куда угодно.

— Сколько еще лететь? — полюбопытствовал Маус.

Они находились в полете уже двадцать пять часов.

— До Лиссабона лететь еще два часа, — отозвался Каген, по-прежнему не открывая единственного глаза. — Там мы пересядем на другой самолет. В Лондоне будем завтра в полдень.

Немец выпрямился и наконец открыл глаз. Затем вытащил сигареты, — он, как и Бергсон, курил «лаки страйк», — и щелкнул зажигалкой, похожей на патрончик губной помады. На ней была изображена пальма и нацарапанная сбоку свастика. Каген перехватил взгляд Мауса.

— Сувенир, — произнес он и показал ему зажигалку. — Память о моих днях в Африке.

Маус смерил его неприязненным взглядом. Он возненавидел Кагена с первой же минуты их знакомства — тот слишком много воображал о себе и неуважительно разговаривал с Лански. Однако давать волю чувствам не следовало. Лански поручил ему присматриваться к тому и ловить каждое его слово.

— Забрал эту штучку у какого-нибудь мертвого парня? — спросил он, чтобы поддержать разговор. Каген кивнул.

— Мы совершали рейды в тыл частям Роммеля, взрывали аэродромы и атаковали их обозы. И еще мы убивали немцев. Эту штуку я забрал у убитого немца.

Маусу вспомнились кадры кинохроники: по пустыне, взрывая вихри песка, мчались танки, а в бой шли люди в шортах и плоских касках. Так вот откуда у Кагена такой загар!

— Ты шлепнул его? — спросил Маус.

— Не понял?

— Застрелил его? Или это был пленный?

— Никаких пленных мы не брали, — ответил Каген и выпустил струю дыма. — Никаких пленных. Никогда. — Он снова затянулся. — Британская армия… — начал Каген, продолжая курить, — они хотели посадить меня в кабинет, чтобы я перебирал разные бумажки. После этого. — Он прикоснулся к повязке. — Это означало бы, что я навсегда лишался возможности и дальше убивать немцев. Поэтому я и ушел из армии.

— Просто взял и ушел?

— Просто взял и ушел.

— Понятно. А тебя не ищут?

— Они могут искать Пауля Кагена, — ответил собеседник Мауса, понизив голос, хотя Маус был готов поспорить, что никто в самолете их не подслушивает. Он и сам с трудом разбирал слова Кагена из-за шума двигателей. — Но только не Дэвида Такера, гражданина США. — Каген провел рукой по пиджаку. На таможне он показал синий паспорт гражданина Соединенных Штатов. Не иначе как Бергсон и его друзья снабдили того документами.

Маус вытащил сигарету из пачки «честерфилда» и сжал ее зубами. Однако прежде чем он успел достать свою зажигалку, перед ним вспыхнул огонек зажигалки соседа. На мгновение их взгляды встретились.

— Может, расскажешь о себе? — напрямую, без обиняков поинтересовался Маус.

Еврей ответил не сразу, сначала снова потянул повязку на глазу.

— Мои родители — сионисты. Я тоже сионист. Знаешь, кто такие сионисты? — Маус кивнул. — Это безумные еврейчики, которые упрямо талдычат о том, что все их соплеменники должны непременно уехать в Палестину и заняться там сельским хозяйством. Ведут те же речи, что и Маленький Человечек. Вот кто такие сионисты.

— Я борюсь с врагами Эрец Израэля, — добавил Каген. — Сначала боролся с англичанами и арабами, а теперь с нацистами. Сегодня я убиваю нацистов, завтра снова займусь англичанами и арабами. Чем мне еще заниматься? — Каген пожал плечами.

— Нет, я хотел спросить, почему именно ты? Почему ты отправился в это путешествие?

Каген снова потянул повязку.

— Питер говорил, что лучше убивать их не по одному, а сразу, скопом. Питер говорил, что если мы заставим их бояться евреев, то они, возможно, перестанут нас убивать в таких количествах и так безнаказанно. — Он снова пожал плечами. — Нужно быть практичным. Если нацисты нас полностью истребят, то Израиль никогда не появится на карте мира.

Каген снова затянулся сигаретой.

— А ты?

— Лански мне доверяет, — уклончиво ответил Маус и подумал: «А тебе — нет».

— Да, — коротко ответил одноглазый и замолчал. Отвернувшись, он выглянул в иллюминатор. Затем, не сводя взгляда со стеклянного круга, похожего на корабельные иллюминаторы, заговорил снова. — В то утро, когда мы встретились, в газетах написали о человеке, убитом каким-то гангстером. На Канал-стрит. Интересно, там действительно есть какой-то канал?

— Не знаю, — секунду помолчав, ответил Маус. Он тоже видел эту газету. В «Дейли Ньюс» придумали заголовок, который набрали крупным шрифтом: «Убит предприниматель, связанный с преступным миром». Ниже была помещена фотография мертвого толстяка — тот лежал на тротуаре вверх лицом, вернее тем, что Маус оставил от его лица. Газеты просто обожают такие материалы, это дает возможность значительно увеличивать тиражи.

Каген отвернулся от иллюминатора и посмотрел на Мауса единственным глазом.

— В газете не написали, кто убил его.

Маус промолчал. Каген пытается вывести его из равновесия, провоцирует, как недавно провоцировал Мейера Лански. Но Маус нисколько не стыдится того, что является ликвидатором. Просто ему не хочется закончить жизнь, как Лепке, — провести лучшие годы за тюремной решеткой. Его также нисколько не прельщает судьба Кида Твиста, выброшенного из окна и сломавшего себе шею.

— Сколько человек ты застрелил, гангстер? — поинтересовался Каген. Маус не сразу понял, что тот обратился к нему по-немецки. — Wieviele hast du erschossen, du Gangster? — спросил Каген. Чтобы уколоть Мауса, он снова не преминул произнести слово «гангстер».

— Не твое дело, — по-английски ответил Маус и затянулся сигаретой, чувствуя, как дым глубоко проникает в легкие. Он не стыдился числа своих жертв, которое равнялось восьми, но и не собрался никому его называть.

— Кто-то из них стрелял в ответ? — снова по-немецки спросил Каген.

Маус понял, что одноглазому неймется и он нарочно его подначивает. Большинство людей считают, что все происходит легко и просто — пиф-паф! — как в кино. Иногда это было так, но иногда и по-другому.

— Конечно, — ответил он, снова по-английски. — Однажды один шварцер шарахнул в меня из дробовика. Да и еще пару раз было.

Похоже, что Каген посчитал, что таких случаев было гораздо больше.

— А как ты думаешь, гангстер, скольких убил я? — усмехнулся Каген. — Ну, сколько? Попробуй угадать.

Единственный известный ему парень из Браунсвилля, который был не прочь прихвастнуть о таких делах, — Счастливчик Майоне. Тот самый, которого сдал легавым Кид Твист, а в прошлом году поджарили на электрическом стуле за убийства. Счастливчику нравилась его работа, но свое прозвище он получил не за это — его назвали Счастливчиком как раз за то, что он вечно ныл и жаловался на жизнь. Он был большой любитель подолгу нудно рассказывать дружкам-приятелям, каким образом разделался с той или иной жертвой, кого придушил проволокой, а кого зарубил топором. И еще он вел точный подсчет, в память о каждом убийстве откладывал серебряный доллар. Маус слышал о том, что будто бы, когда Счастливчика зажарили на электрическом стуле, в кармане у него лежали двадцать семь долларов.

Счастливчик Майоне был самым чокнутым из всех, кого Маус когда-либо знал. Помимо Кида Твиста это был единственный ликвидатор, который работал, так сказать, «из любви к искусству».

— Попробуй угадать, гангстер, — повторил Каген.

— Нет, ты лучше сам мне скажи, — ответил Маус, глядя на свою дымящуюся сигарету.

— Я произвел подсчет после того, как Питер сказал мне, что нацисты убили два миллиона евреев. — Маус заметил мелькнувшую на губах Кагена усмешку. — Четырнадцать. Четырнадцать и никаких пленных, — ответил одноглазый и затушил сигарету в пепельнице, вмонтированную в подлокотник кресла. — Ты ведь у нас не такой крутой, а, гангстер?

— Называй меня Маус, — произнес Маус, понизив голос. — Меня все так называют.

Каген покачал головой.

— Не похоже.

Маусу показалось, будто воздух между нами сгустился, как в августовскую жару. Ненависть — она подобна густому летнему воздуху.

Их взгляды снова пересеклись, и Маус вспомнил слова, сказанные Мейером Лански в том офисе на Бродвее.

— В Палестине вы делали бомбы. Вы взрывали арабских женщин? А сколько детей вы взорвали? Разве бомбы не убивают детей? Ты их тоже пересчитывал, виксер? — спросил Маус по-английски, произнеся лишь последнее слово по-немецки. Единственный глаз Кагена как будто прожег его ненавистью, когда он назвал его засранцем.

— По крайней мере я делал это не за деньги, — ответил Каген по-немецки, оставив без внимания вопрос Мауса. — Я не такая потаскуха, как ты и твой поляк, — произнес он, употребив немецкое слово Hure, потаскуха. Однако Мауса куда больше оскорбило то, что Каген назвал Лански поляком. Лански непременно приказал бы вышибить Кагену мозги, если бы тот посмел сказать ему это в лицо, не посмотрел бы даже на «Иргун» и все прочее.

— Ты худший из евреев, — Каген перешел на английский. — Именно из-за таких, как ты, неевреи считают всех нас такими, как ты. Тебе нужны лишь деньги, остальное тебя не интересует.

— Я не из тех, кто убивает женщин, — парировал Маус, не отводя взгляда.

— Хватит, кому сказано, — бросил ему одноглазый, угрожающе понизив голос. — Я за это отвечаю… за все это… я тут старший… и ты должен относиться ко мне с уважением. Даже твой окаянный поляк сказал, что ты должен делать то, что я говорю…

— Leek mich am Arsch, — парировал Маус и, нажав локтем на подлокотник кресла, сбросил содержимое пепельницы на колени Кагену. — Ты самый обычный головорез и ничуть не главнее меня, понял? Значит, я гангстер? — Маус сделал акцент на последнем слове. — Так что можешь поцеловать меня в зад. — На этот раз первым отвел взгляд Каген. Он стряхнул с брюк окурки и пепел и, не сказав ни слова, повернулся к иллюминатору.

Путешествие будет долгим, очень долгим, подумал Маус. Летающую лодку снова тряхнуло, и он вцепился в подлокотник кресла и сжал ногами стоящий на полу портфель.


Река вздохнула с облегчением. Шаги у нее над головой стихли, переместившись в дальний конец магазина.

— Пронесло, — еле слышно произнес Иоганнес. — На этот раз пронесло.

Они не ожидали услышать, как звякнет подвешенный над входной дверью магазина колокольчик, и лишь благодаря Хенрику еле успели вернуться обратно в подвал.

В тусклом свете единственной электрической лампочки, освещавшей подвал с низким потолком, Река посмотрела на Иоганнеса и двух других людей. Это были Аннье и ее слабоумный брат Мартин. Аннье стояла, опустив голову, тогда как Мартин, после того как убрали лестницу, что-то то ли бормотал, то ли напевал себе под нос. Неожиданно он перестал бубнить и спросил:

— Еврейка?

Он задавал этот вопрос так часто, что она даже перестала на него сердиться.

— Да, Мартин, Река — еврейка, — терпеливо ответила Аннье.

Мартин, как обычно, скорчил дурацкую физиономию.

— Евреи, евреи, я чую еврейский дух, — произнес он, растягивая слова. Что здесь можно учуять, подумала Река, кроме вони экскрементов из стоявшего в углу ведра, кое-как прикрытого тряпкой. Аннье сердито шикнула на брата.

Вскоре сверху донесся скрежет отодвигаемого в сторону бюро, а затем скрип и стук. Кто-то открыл крышку люка.

— Все в порядке! — сообщил им Хенрик. — Обычный запоздалый покупатель.

Иоганнес приставил лестницу, и через мгновение они уже стояли в задней комнате магазина подержанной одежды. Хенрик закрыл люк и задвинул на него бюро. Старик, который вечно нервничал, вытер со лба пот.

— Я больше не могу, — честно признался он. — Вам нужно найти новое место.

— Никто не знает о нас, — ответил ему Иоганнес. — Мы прячемся здесь вот уже несколько недель, но никто ничего не заподозрил.

Хенрик покачал головой.

— Это не имеет никакого значения. Мои нервы на пределе. Я этого больше не вынесу. Вы должны уйти, — сказал он.

Его слова не удивили Реку. Со вчерашнего дня, когда она вернулась с залитым кровью лицом, оцарапанным осколком брошенной Герритом гранаты, Хенрик от злости не находил себе места. Просто поразительно, что ему хватило мужества сообщить им, что он больше не намерен прятать их у себя.

Однако Иоганнес, услышав слова Хенрика, нахмурился. Владелец магазина из товарища по движению Сопротивления, превратился в испуганного старика. Иоганнес был мастер попугать Хенрика.

— У тебя записка для меня? — спросил Иоганнес, указывая на клочок бумаги в руке старика. Как глупо он поступил, записав все на листке бумаги, подумала Река. И пусть старик поступил так лишь потому, что боялся забыть, все равно это было непростительно глупо. Схвати его полиция или гестапо, старикану не сносить головы.

Иоганнес забрал у Хенрика бумажку, прочитал ее и, разорвав на мелкие клочки, положил в пепельницу и поджег. Клочки превратились в хлопья пепла.

После запугивания людей, второй страстью Иоганнеса была склонность к драматическим эффектам.

— Они хотят, чтобы мы встретились с каким-то стариком, — произнес Иоганнес. — Его следует привезти в город и прятать до тех пор, пока за ним не приедут.

— А кто он? — спросила Аннье. Иоганнес пожал плечами. Река, которая была в рядах Сопротивления с тех пор, как пять месяцев назад сбежала с фермы мефрау Ван Мипс, знала, что все должно быть именно так. Чем меньше знаешь, тем меньше шансов выдать товарищей.

— Его нужно встретить на Димен-Норд, — продолжал Иоганнес. — Кто-то довезет его туда. Будет лучше, если ты и ты встретите его, — добавил он и посмотрел сначала на Аннье, затем на Реку. — Вдвоем вы вызовете меньше подозрений.

Река поняла истинную причину: третья любовь Иоганнеса — он сам. Их товарищ, как огня, боялся полиции, поскольку та имела привычку хватать молодых голландцев прямо на улице и отправлять туда, где они будут отбывать трудовую повинность.

— Мартин? — спросила Аннье.

— Он останется со мной, — ответил Иоганнес.

— Когда? — задала вопрос Река.

— В семь вечера. Сегодня. Высокий худой старик. В записке сказано, что он будет в коричневой кепке. Ищите мужчину пятидесяти лет, стоящего в стороне от других, — добавил Иоганнес. — Спросите, не из Гронингена ли он. Он должен ответить вам, что нет. Он приехал из Леувардена повидаться с сестрой.

Река понимающе кивнула. Железнодорожный вокзал находился в шести километрах отсюда, и в их распоряжении оставался всего один час. Выходить нужно было прямо сейчас.

— Я скоро вернусь, — сказала Аннье брату и легонько похлопала по руке. — Слушайся Иоганнеса.

Мартин кивнул, как будто понял ее.

Река и Аннье вышли из магазина Хенрика на Линденстраат и зашагали к трамвайной остановке на углу. На трамвае они доедут до Спортпарка, оттуда им придется дальше идти пешком.

В трамвае они ехали молча. Им не о чем было говорить в присутствии других людей, тем более что, единственное, что их объединяло кроме подвала, это их возраст. Обеим было по двадцать лет. Река чувствовала, как трамвай чуть подскакивает на рельсах, и еще ей казалось, будто ее руки касается невидимая материнская ладонь. Трамвай как будто заставил ее перенестись на пять месяцев назад, в тот день, когда она стояла на плацу лагеря Вестерборк и ждала, когда охранник прочитает имена тех, кто заполнит состав, который отвезет их в последний путь.

В тот день дул холодный ветер, вспомнила Река. Впрочем, воспоминания главным образом сводились к ощущению материнской руки, которая сначала сжимала ее пальцы, а затем задрожала, когда узкоплечий охранник зачитал их имена, ее и родителей.

— Деккер Якоб. Деккер Мейра, — и, наконец, — Деккер Река.

Это была вся их семья, за исключением Давида.

— Пришел наш конец, — это все, что сказал папа и отвел маму в барак № 65, их жилище в Вестерборке. Утром они пройдут пешком пять километров до Хоогхалена и сядут в поезд, который повезет их на Восток. Откуда им уже никогда не вернуться.

Тогда она в первый и последний раз поругалась с Давидом, и тот сказал ей, чтобы она не бросала маму. Река возразила, сказав, что если окажется в поезде вместе с родителями, то погибнет так же, как и они. В качестве доказательства она кивнула на рельсы за лагерными воротами, прокладкой которых заключенные занимались на минувшей неделе.

— Скоро они подведут железную дорогу к лагерю. Зачем им это делать, если мнение голландцев их не беспокоит? И чего им лишние хлопоты, если нас будут отвозить на поездах в трудовые лагеря? На востоке они будут нас убивать, я знаю это. Я не хочу умереть там, где они хотят. Или когда они хотят. Это все, что нам остается.

Давид наотрез отказался бежать вместе с ней из лагеря. Он считал, что находится в безопасности, потому что был помощником главного электрика лагеря, так же как и их родители были уверены в своей безопасности, веря в рассказы немцев о том, что их переселяют на Восток в трудовые лагеря.

Поэтому в ту ночь она в одиночку выбралась из барака, каким-то чудом добралась до того места в ограждении из колючей проволоки, где Давид испортил прожектор, — это была его единственная уступка ее побегу — и кусачками, которые он вынес для нее из мастерских, перерезала проволоку. Сторожевые вышки по обеим сторонам ограждения остались безмолвными, а по ту сторону колючей проволоки было по-прежнему темно. Оказавшись среди деревьев в пятидесяти метрах от лагеря, она услышала паровозный гудок. Он прозвучал со стороны Хоогхалена и железной дороги, по которой завтра пойдут их родители. Вот поэтому Река так ненавидела поезда и трамваи.

Она подняла голову и посмотрела на мужчину, стоявшего в проходе. Тот не сводил глаз с ее дрожащей руки. Когда же он отвернулся, Река машинально коснулась того места на пальто, где следовало быть желтой звезде. Возможно, он все понял. Не исключено, что он знал, что она еврейка и лишь выдает себя за голландку.

Мефрау Ван Мипс тоже это знала или догадывалась. Однако, посмотрев на нее, старая вдова спрятала ее в сарае, куда Река забрела после долгой ночи своего бегства из Вестерборка. Это было настоящее чудо, а благодаря горсти гульденов, которыми ее снабдила мефрау Ван Мипс, Реке удалось добраться до Амстердама. Судьба дважды проявила к ней благосклонность: в городе она нашла голландца, работавшего в фирме отца, у которой теперь появился новый хозяин, ариец, и юношу, который свел ее с людьми из Сопротивления. Ей сделали фальшивые документы и отвели к Иоганнесу, который спрятал ее в подвале у Хенрика.

Трамвай сбавил ход, качнулся в последний раз и застыл на месте.

Они с Аннье вышли и зашагали к вокзалу. Они опоздали на десять минут. Стоявший у платформы локомотив со зловеще черными лоснящимися боками выпускал пар. Возможно, именно он тянул за собой состав, в одном из вагонов которого ее родителей отправили на Восток. Река прижала руку к груди, как будто надеялась, что тем самым заставит сердце биться чуть медленнее.

Аннье заметила нужного им человека, седоволосого пожилого мужчину в коричневой кепке, и указала на него. Он одиноко стоял возле окошек билетных касс. У него было вытянутое лицо и тонкие губы. Река шагнула было в его сторону, — он ждал далеко от платформы и локомотива, в безопасном, по ее мнению, месте, — но Аннье схватила ее за руку.

— Я сама, — сказала она. — Жди нас здесь.

Река согласно кивнула, и ее спутница направилась к человеку в коричневой кепке. Затем Река бросила еще один взгляд на толпу. Полиции или вообще людей в форме нигде не было видно, во всяком случае, никто не обратил внимания на Аннье, прокладывавшую путь среди массы людей. Река прислонилась к колонне и сделала вид, будто изучает расписание поездов. Аннье приблизилась к незнакомцу в кепке. Она что-то сказала ему, и тот ответил ей. Река отвернулась на мгновение, чтобы снова посмотреть на платформу и краем глаза успела заметить какое-то движение. Расталкивая людей на своем пути, к Аннье устремилось несколько мужчин в штатском, возникших непонятно откуда. Они тут же схватили Аннье за руки.

Река быстро спряталась за колонну, чувствуя, что сердце готово выскочить из груди. Затем, набравшись смелости, осторожно выглянула и увидела, что двое ведут Аннье, держа ее за руки выше локтей, а третий шагает впереди, прокладывая путь в толпе. Река поискала глазами человека в коричневой кепке, но тот как будто испарился. Она прижалась спиной к колонне, слушая, как бешено колотится сердце. К ней так никто и не подошел. Минут через пять, после того как пульс вернулся в норму, она бросилась в бегство, в сторону Димен-Норд. Нужно поскорее вернуться обратно в магазин Хенрика и предупредить остальных об аресте Аннье. Рано или поздно Аннье непременно заговорит и сообщит немцам, где они прячутся. В гестапо языки развязываются у всех.


— Гауптштурмфюрер! — раздался чей-то голос, и Пройсс поднял голову от письменного стола. В дверях его кабинета стоял высокий, как и большинство голландцев, мужчина в поношенном пальто. В руке он сжимал коричневую кепку.

— Да, — отозвался Пройсс, раздраженный тем, что охрана пропустила к нему этого человека. Никто не мог по своей собственной воле беспрепятственно пройти в это здание на Ойтерпестраат. Охрана еще поплатится за свое разгильдяйство.

— Что вы хотите? — спросил Пройсс, закрывая свой гроссбух, в котором содержались данные о числе евреев, под конвоем отправленных утром по его приказу из здания еврейского театра на станцию Мейдерпоорт для последующей транспортировки в Вестерборк. Тысяча двести девятнадцать человек.

Незнакомец протянул Пройссу солдатскую книжку и удостоверение личности, какие носят с собой все солдаты. Значит, это все-таки немец, а не голландец, понял Пройсс. Открыв удостоверение, он увидел фотографию незнакомца, а на противоположной странице его имя и звание. Герман Гискес. Подполковник абвера, военной разведки.

— Я не в форме, — пояснил Гискес слегка виноватым тоном. Судя по всему, ему около пятидесяти, решил Пройсс.

Пройсс не удосужился встать, но взмахом руки пригласил абверовца сесть. Этот Гискес старше его по званию, но он из военной разведки вермахта, а не из РСХА, СС или СД. Гискес, похоже, не счел такую реакцию оскорбительной и спокойно сел.

— Я привел одну женщину, — сообщил он. — Я только что схватил ее на железнодорожной станции. Подумал, что вам, возможно, захочется пообщаться с ней.

А вот это уже нечто необычное. Еще не было случая, чтобы офицер абвера приводил кого-то из задержанных в этот кабинет на Ойтерпестраат. Пройссу это показалось одновременно и подозрительным, и любопытным.

— А зачем нужно с ней разговаривать?

— Она утверждает, что в момент ареста вместе с ней была еще и некая еврейка. К сожалению, этой самой еврейке удалось скрыться.

Пройсс презрительно фыркнул. Подобное вполне в духе абвера. Эти болваны не способны отличить еврейку от цыганки.

— Чего вы хотите? — спросил он, доставая пачку «Нила» и закуривая. Гискесу он сигарету не предложил. Для абверовцев эта марка сигарет слишком хороша. Офицеры СС и СД всегда путешествовали с комфортом и не чурались роскоши. Что касается абвера, то… Пройсс не знал об условиях их жизни на войне, но предполагал, что те далеки от первоклассных.

Гискес, нимало не смущаясь, улыбнулся.

— Поскольку она упомянула о еврейке, то я решил, что она может пролить свет на прячущихся евреев. Вы ведь специалист по данному вопросу, верно?

Пройсс кивнул.

Он возглавлял амстердамское отделение 4-го управления РСХА (В-4), занимавшегося евреями. В сферу его компетенции входили все вопросы, связанные с амстердамскими евреями.

— Ну что же, давайте поговорим с вашей подопечной, — сказал он. Раздавив окурок в пепельнице, он спрятал сигареты в карман мундира и, выйдя вслед за Гискесом из кабинета, спустился по лестнице в подвал бывшего школьного здания. В подвале был низкий потолок, что тотчас вызвало у Пройсса приступ клаустрофобии.

Гискес открыл дверь и отступил в сторону. Помедлив какое-то мгновение, Пройсс вошел в крошечную клетушку. На стуле в углу сидела молодая женщина. Примерно час назад она вполне могла выглядеть очень даже хорошенькой: круглое лицо, голубые глаза, светлые волосы. Сейчас у нее покрытые синяками руки. Под глазами тоже синяки. Из лопнувшей губы и одной ноздри сочится кровь. А еще ее бьет дрожь, отчего расшатанный стул, на котором она сидит, скрипит, как старая расстроенная скрипка.

— Вы уже допросили ее, — произнес Пройсс с интонацией утвердительного предложения.

— Ничего серьезного, — ответил абверовец. — Мы с ней побеседовали в машине, пока везли сюда. Она довольно быстро призналась, что участвует в движении Сопротивления. — Пройсс обратил внимание, что на руках Гискеса нет крови. — Когда она упомянула про свою спутницу-еврейку, я приказал своему водителю ехать сюда, к вам.

— Знаешь, кто я такой? — по-голландски обратился к пленнице Пройсс. — Та отрицательно мотнула головой. Глаза у нее были шальные. — Но ты же понимаешь, что все это означает, — он указал на эмблему СД на своем рукаве. Девушка кивнула, и он продолжил. — Мой друг сказал мне, что ты что-то знаешь о евреях, это так?

Похоже, она ухватилась за эти слова, как моряк с терпящего бедствие корабля цепляется за обломки мачты, взлетающие на волнах.

— Отпустите меня, — взмолилась она, с трудом шевеля разбитыми губами. — Я скажу вам, где прячутся евреи.

Пройсс с интересом посмотрел на девушку. В эти минуты у нее конечно же имеются все основания, чтобы соврать.

— Сколько? — поинтересовался он. — Десять? Сто? О чем ты говоришь? Назови точную цифру!

Молодая женщина явно пребывала в нерешительности.

— Больше, чем один человек, — наконец произнесла она. Ее глаза сделались еще более безумными. Она, несомненно, лгала. Ему нужно делать дела, а не тратить свое драгоценное время из-за пары евреев. Ему нужно отлавливать их по несколько десятков каждый день, сотни в неделю и тысячи каждый месяц. Выслушивать признания этой девицы — напрасная трата времени.

Женщина как будто угадала его мысли.

— Я могу найти больше, — заявила она и торопливо добавила: — Сотни и даже тысячи евреев прячутся в тайных местах. Они как мыши, они повсюду. Мы помогаем им прятаться и защищаем их. Я помогу вам отыскать их и переловить всех до единого. — Она посмотрела на Пройсса, затем на Гискеса, а затем снова на Пройсса.

Пройсс ничего не сказал. Он многозначительно посмотрел на Гискеса и, кивком указав на дверь, вышел из подвала. Абверовец последовал за ним и, оказавшись в коридоре, плотно закрыл за собой дверь.

— Она довольно быстро сдалась, — заметил Пройсс.

— Не все из них храбрецы, — улыбнулся Гискес. Его собеседник уловил в его речи отчетливый берлинский акцент.

— Где вы ее нашли? — поинтересовался Пройсс.

Гискес продолжал улыбаться.

— Это была моя операция, — ответил он, не став, однако, вдаваться в подробности.

— Чего вы хотите? — спросил напрямик Пройсс. На этот раз он ожидал иной ответ на свой вопрос, чуть более честный.

— Моя задача — поиск участников местного Сопротивления. Ваша — поимка евреев. Я предлагаю сотрудничество. Если я при выполнении моих заданий нахожу евреев, то тут же звоню вам. Если вы обнаруживаете причастность евреев к деятельности Сопротивления, то сразу сообщаете мне об этом. Простой обмен информацией, не более того. Взаимовыгодное сотрудничество. Я отдаю вам девчонку и евреев, о местонахождении которых ей известно. Можно сказать, оставляю ее вам в залог нашей договоренности.

— Она вам не нужна? — удивился Пройсс.

Улыбка Гискеса сделалась еще шире.

— Вы напрасно тратите время, служа в СД. Вам, подобно мне, следует заниматься работой детектива. — Улыбка абверовца исчезла. — Она — пустышка. Я думал, что ее группа приведет меня к более крупной группе подпольщиков. Но, похоже, что я ошибался. Это тупик. Ее группка занимается пустяками, клеит на фонарных столбах листовки или нападает на коллаборационистов. Меня интересуют более серьезные противники. — Гискес сунул руку в карман плаща и вытащил удостоверение личности. — Это ее документы. Она живет на Ван Бреестраат, дом № 97. По ее словам, с матерью и братом.

Пройсс прочитал имя задержанной:

— Виссер Аннье.

Затем перевернул карточку и посмотрел на адрес. Это недалеко от Вондельпарка, южнее канала Зингельграхт. Красивый район города.

Пройсс кивнул. Ему понравилось предложение Гискеса. Когда абвер ловит партизан, они обязательно находят прячущихся в Амстердаме евреев. Поскольку ему самому приходится постоянно прочесывать город в поисках этих недочеловеков, то ему никак не обойтись без подобной помощи.

— Согласен, — произнес Пройсс и обменялся с абверовцем рукопожатием. Рукопожатие Гискеса было крепким, но Пройсс сжал ему руку еще сильнее.

Потянув на себя дверь, Пройсс вошел в тесную камеру. Затем приблизился к Аннье Виссер, которая сидела на шатком, скрипучем стуле. В ее глазах все еще горело прежнее безумие. Он показал, точнее, сунул ей под нос удостоверение личности.

— Ты должна сдавать мне евреев каждую неделю, — сказал он. — Каждую неделю несколько евреев. Ты поняла меня? Или я приду в твой дом номер девяносто семь на Ван Бреестраат. Ты поняла? — Она отвернулась от своей собственной фотографии, которая теперь показалась ей удивительно маленькой.

— Да, поняла, — еле слышно прошептала Аннье. — Евреи каждую неделю.

— Надеюсь, твоя мать в добром здравии. Я угадал? — спросил Пройсс и рассмеялся. Затем бросил ей на колени удостоверение. Ответом ему стал еще более громкий скрип стула.


Река стояла в тени напротив магазина Хенрика и думала о том, не опасно ли туда заходить. Даже простояв пару часов возле дома, она все еще терзалась подозрениями и не могла унять расшалившиеся нервы. Полицейские вполне могут прятаться где-то рядом в темноте. Они способны в любую секунду наброситься на нее и арестовать.

От станции она бегом бросилась к Спортпарку и бежала до тех пор, пока не почувствовала, что ноги перестали ее слушаться. Последнюю часть пути она могла бы проделать на трамвае, но немцы остановили их движение. Иногда они без всякого предупреждения останавливали трамваи и устраивали облавы. Ей оставалось всего три часа, чтобы успеть добраться до Амстердама до наступления комендантского часа. Аннье может проговориться и привести полицию к их тайнику.

Но пока она стояла, опасаясь возвращаться в магазин на Линденстраат, откуда-то из тени на другой стороне улицы вышла Аннье. Оглянувшись по сторонам, она вставила ключ в замок, открыла дверь и вошла внутрь.

Река подождала несколько минут. Интересно, как это Аннье удалось выскользнуть из лап полиции? Где она провела последние несколько часов? Река понимала: единственный способ получить ответ на эти вопросы — войти в дом и расспросить обо всем саму Аннье. Она оглядела пустынную Линденстраат. Было бы куда проще, если бы она заметила где-нибудь неподалеку фигуру полицейского. Тогда она просто развернулась бы и убежала прочь. Вместо этого она вышла из тени и направилась к дому.


Аннье была в слезах. Ее голова лежала на плече Иоганнеса, который осторожно поглаживал ее по волосам. То, как он прижимал ее к себе, давало ей нечто большее, чем простое утешение.

В тусклом свете масляной лампы в задней части магазина Аннье выглядела ужасно. Ее лицо было мокрым от слез, плечи подрагивали. Лицо все в синяках, губы разбиты и опухли.

— Ну, успокойся, — пробормотал Иоганнес, продолжал поглаживать Аннье по голове. Река перехватила его взгляд.

— Ее допрашивали, — понизив голос, пояснил он. Река плохо слышала его из-за сдавленных рыданий Аннье. — Ее документы оказались в порядке и ее отпустили.

— Не понимаю… Полиция… — начала Река, вспомнив, как стремительно полицейские в штатском — гестаповцы или амстердамские жандармы, впрочем, это неважно — набросились на Аннье и куда-то потащили за собой.

— Они… они сказали… сказали… что ищут… ищут кого-то другого, — вымолвила Аннье между всхлипами и рыданиями. — Они… они сказали… сказали… что ищут евреев. — Она посмотрела на Реку и поспешно отвела взгляд. — И этот… этот человек… старик, которого мы должны были встретить… они… они подумали, что он еврей, но он не был евреем… нет… и они подумали, что еврейка это я и… они поговорили с ним… но… — голос Аннье сорвался и она замолчала.

Река вспомнила человека в коричневой кепке и удивилась, как ему удалось скрыться. Почему это полицейские не обратили на него внимания, зато набросились на Аннье? Река не поверила ни единому ее слову.

— Ты говоришь, что полиция приняла его за еврея, — произнесла она, глядя Аннье прямо в глаза. — Но его почему-то не стали арестовывать.

В подвале стало тихо. Лишь Мартин, стоявший рядом с сестрой, продолжал что-то бубнить себе под нос. Было в этом нечто зловещее.

— Евреи, евреи, евреи, — без конца бубнил он себе под нос. Река заметила, что ее слова посеяли сомнения в голове Иоганнеса.

— Ты считаешь, что она лжет? — наконец спросил он. — Если кто и мог нас предать, то только Хенрик. Не она, а Хенрик. Ведь это он отправил вас на Димен-Норд. Он, а не она.

Он еще крепче сжал руку Аннье. Теперь, когда Йооп уехал, было ясно, что настала его очередь лезть Аннье под юбку.

Река посмотрела на Аннье, но та ответила ей туманным взглядом заплаканных глаз.

Глава 4

Вторник, 6 апреля 1943 года.


Маус настолько устал, что у него даже не было сил ненавидеть сидевшего рядом с ним одноглазого. Зато он был готов убить кого угодно, лишь бы только вновь оказаться в кресле у Тутлса.

Пока они летели из Лиссабона до Британских островов, их самолет нещадно трясло. Тем не менее они успешно добрались до места назначения, и, когда приблизились к побережью Англии, для их сопровождения был выслан британский истребитель. Приземлившись в Пуле, они пересели в поезд и через три часа оказалась в Лондоне. Маус попытался уснуть, но, увы, это ему не удалось — ребенок в их купе плакал всю дорогу. Затем они ехали в поезде метрополитена, построенного, как показалось Маусу, еще в дни его розового детства. Они вышли на станции «Кингс-Кросс» с ее огромными рекламными щитами, а оттуда — на шумную лондонскую улицу.

В левой руке Маус крепко сжимал ручку портфеля, который вручил ему Мейер Лански, в правой — свой собственный чемоданчик. Ему не нравилось, что заняты обе руки, так как это лишало его возможности в нужный момент воспользоваться «смит-и-вессоном». Но тут уж ничего не поделаешь. Кагену нет доверия, так что чемоданчик понесет он сам.

Маус огляделся по сторонам.

— Куда мы идем? Где остановимся на ночь? — спросил он. Никаких отелей поблизости не было видно. Ему сейчас хотелось одного: получить гостиничный номер, запереть за собой дверь, бросить на пол портфель с деньгами и забраться в горячую ванну, после чего перебраться в чистую постель. Может быть, выпить немного шотландского виски.

Каген поставил на землю рюкзак и вытащил небольшой блокнот в черной обложке. Полистав его, он нашел нужную запись.

— Вот. Аргайл-стрит, дом номер сорок семь.

Это был узкий дом с высокими крыльцом и высокими узкими окнами. Ничем не примечательный двухэтажный дом из красного кирпича, такой же, как и остальные на этой улице. Пожелай кто-нибудь спрятаться от посторонних глаз, о лучшем пристанище не стоило даже мечтать. Но это, разумеется, отнюдь не отель «Ритц». Каген взял рюкзак, и они прошагали остаток улицы до нужного дома. Подойдя к нему, они поднялись по ступенькам крыльца, и одноглазый постучал в дверь. Маус поставил чемодан и сжал рукоятку спрятанного за ремнем пистолета 38 калибра.

— Разговаривать буду я, — сказал Каген и повернулся к двери. Маус не сразу понял, что имелись в виду обитатели дома. — А ты держи свой гангстерский язык на замке, не то…

Маус не дал ему закончить.

— Поцелуй меня… — начал он, но не договорил.

Дверь открыла женщина. Нет, не просто женщина, а хорошенькая женщина. Светлые волосы до плеч, тонкий изящный носик, пухлые губки. Цвет глаз определить было трудно. Глядя на нее из-за плеча Кагена, Маус сначала подумал, что они голубые, потом — зеленые, затем снова голубые. На ней было сине-зеленое платье, перехваченное в талии пояском, туго обтягивавшее бедра. Перехватив ее взгляд, Маус понял, что она смотрит не на него, а на Кагена.

— Питер Бергсон сказал, что я могу заглянуть к вам и передать от него привет, — произнес Каген. — Меня зовут Давид Такер.

— Мы ждали вас, — ответила женщина с легким акцентом, точно угадать который Маусу не удалось. Явно не британский, — в поезде он послушал, как говорят англичане и, похоже, не немецкий. Женщина отступила в сторону, держа дверь открытой.

Первая комната оказалась гостиной. Здесь они поставили вещи в угол. Портфель с деньгами Маус так и не выпустил из рук.

Женщина стояла посередине комнаты, и в свете падавших в окно лучей ее волосы казались золотистыми. Она протянула Кагену руку.

— Рашель Схаап, — представилась она и пожала руку гостя.

— Пауль Каген, — в свою очередь назвал свое имя тот и задержал ее руку в своей на мгновение дольше, чем следовало бы.

Маус шагнул вперед, протянул руку и сказал:

— Меня зовут Маус. Все друзья называют меня так.

Женщина выпустила руку Кагена и повернулась к нему.

— Странное имя, мистер?..

— Вайс. То же самое, что и Уайт.

— Маус Вайс, — улыбнулась блондинка. Неужели она смеется над ним? — Должно быть, вы тот самый американец, о котором Питер телеграфировал нам. — Она бросила взгляд на его портфель. — Скоро здесь соберутся остальные. Приготовить вам что-нибудь поесть? — спросила она у Кагена. Тут согласно кивнул.

— Где я могу умыться? — спросил Маус. Он не принимал ванну уже… Он поймал себя на том, что не может вспомнить, когда это было в последний раз. Они выехали в воскресенье, а сегодня уже вторник.

— В дальнем конце комнаты лестница. Туалет наверху слева.

Через несколько минут Маус спустился по лестнице вниз, чувствуя себя посвежевшим и чистым после того, как ополоснул лицо. Из гостиной доносился смех. Хозяйка дома сидела в кресле, Каген устроился во втором кресле напротив нее. Они почти соприкасались коленями. Каген что-то говорил, но Маус не разобрал слов. Его собеседница вновь рассмеялась и на этот раз положила руку на колено одноглазому. Как только Маус постучал в дверь, она встала. Войдя, он сел в ее кресло и возле ног поставил портфель.

Рукой с зажатым в ней куском сыра Каген указал на портфель. Чтобы они могли подкрепиться, Рашель принесла для них тарелку с сыром и хлебом, которую поставила на крошечный столик у окна.

— С этим нужно что-то сделать, — заявил он.

— Например, охранять его вместо меня? — язвительно уточнил Маус.

— Если мы потеряем деньги, то потеряем все, — ответил Каген, смерив Мауса тяжелым взглядом.

Маус понял, что именно не дает тому покоя. Каген оказался сообразительнее, чем казался с первого взгляда. Возможно, от того не скрылось, каким взглядом он посмотрел на деньги там, в офисе Бергсона. Что неудивительно. Ведь заметил же он, как жадно они с Бергсоном смотрели на пачки стодолларовых купюр.

— Ты не доверяешь мне, я правильно тебя понял? — спросил он.

— Разве я сказал… — начал Каген, но его собеседник не дал ему возможности закончить фразу.

— Это деньги Мейера Лански, а не твои, так что не забывай об этом! — заявил Маус.

— Это наши деньги, гангстер! — огрызнулся Каген.

— Да пошел ты, козел!

Каген подался вперед, явно собираясь встать, однако в следующее мгновение дверь открылась, и послышались чьи-то голоса. Это Рашель вернулась в обществе двух незнакомых мужчин. Один из них был высоким блондином в коричневой форме британской армии. В руке зеленый берет. Второй — пониже, ростом примерно с Кагена, темноволосый, на переносице круглые очки. Одет он был в лоснящиеся вельветовые брюки и мешковатый свитер. У него были руки человека, зарабатывающего на жизнь физическим трудом.

Рашель встала между ними.

— Пауль, — обратилась она к Кагену по имени. — Познакомься, это мой брат, Кристиан Схаап. — Высокий кивнул в сторону Кагена. — А это Йооп ван дер Верф. Друг моего брата. Он только что прибыл из Голландии, — пояснила она, дотронувшись до плеча темноволосого, после чего представила прибывших из-за океана гостей. — Это Пауль Каген, друг Питера Бергсона. А это мистер Маус Вайс из Америки. — Каген встал и за руку поздоровался с обоими мужчинами. Маус последовал его примеру.

— Маус? — переспросил высокий. У него был такой же легкий акцент, как и у его сестры, однако все равно в чем-то другой. Маус кивнул. На Схаапе была простая военная форма — коричневый китель и такого же цвета брюки. Правда, на обоих плечах нашивки другого цвета. Верхняя была красной и потоньше нижней. На ней было вышито «10 Commando». На нижней, чуть пошире и круглой, была изображена пара крылышек, а под ними красный автомат Томпсона. Так что блондин был военным, а ван дер Верф — штатским, по всей видимости, рабочим.

Все пятеро неожиданно замолчали, и возникла неловкая пауза, которую нарушила Рашель, попросив гостей следовать за ней. Поднявшись по лестнице, они вскоре оказались на кухне, расположенной в задней части дома. Здесь стоял узкий стол и достаточное количество стульев для всех. Все пятеро сели. Рашель сняла с плиты кофейник и разлила по чашкам крепкий дымящийся кофе.

— Мы рассказали Питеру о нашем замысле, — начала Рашель, — но для его выполнения нам нужны деньги. — Она посмотрела на Мауса. Тот прикоснулся ногой к портфелю, как бы напоминая себе о том, что тот по-прежнему с ним. В следующее мгновение он обратил внимание на золотой крестик на шее у хозяйки дома. Выходит, она не еврейка, решил Маус. А он было подумал, что здесь все евреи. Получается, что Схаап не еврей. А ван дер Верф? Неожиданно Маусу показалось очень важным узнать, кто тут еврей, а кто нет.

Рашель разложила на столе карту. Это была карта Голландии. Рядом с желтым пятном крупным шрифтом было напечатано слово «Амстердам».

— Каждый понедельник евреев вывозят поездом из Амстердама, — продолжила она, указав пальцем на город. — Затем их отправляют сюда, в Вестерборк. Это севернее. Из Вестерборка по вторникам железнодорожные составы увозят их на Восток. В каждом составе — сотни евреев, порой их число доходит до тысячи. — Сегодня как раз был вторник. А значит, сегодня, может, даже именно в эту минуту, поезд с тысячей евреев отправится на Восток, увозя их в лагеря уничтожения. Маус вспомнил фотографии людей возле железнодорожных вагонов. — Это все, что мы знаем. Мы не знаем точный маршрут поезда или график его следования.

— Мы должны сделать это до конца месяца, — заявил Каген. Рашель кивнула, как будто зная, о чем идет речь.

— Тогда пусть это будет поезд из Вестерборка, который отправится на Восток ровно через три недели, двадцать седьмого числа. У нас будет время для подготовки. Затем мы переправимся в Голландию и к нужному сроку успеем совершить задуманное.

Они говорят об этом так, как будто это простое дело, подумал Маус. Как будто стоит лишь захотеть, и все случится в самом лучшем виде.

— Йооп — машинист, — продолжила тем временем Рашель. — Он работал на «Недерландсе Споорвег», голландской железной дороге. Он поведет поезд из Вестерборка, после того как мы захватим его. — Услышав ее слова, ван дер Верф кивнул, но ничего не сказал.

— Куда он его поведет? — уточнил Маус. Как можно рассуждать о захвате поезда силами одноглазого дезертира, женщины и единственного солдата в лице Схаапа. Да они здесь все спятили, все до одного!

Ответ Рашель привел его в еще большее замешательство.

— Это хороший вопрос, мистер Вайс. В данный момент у нас есть лишь некоторые соображения, кое-какие идеи…

— Вы даже не знаете… — попытался возразить Маус.

— Мы все окончательно уточним, лишь когда окажемся в Голландии, — вмешался в разговор Каген. — Мы не можем строить точные планы, находясь здесь, совершенно не зная тамошней обстановки. Нам придется действовать по ходу дела, импровизировать. Или ты еще не понял?

Таким тоном Маус позволял разговаривать с собой только Мейеру Лански. Даже нарочно притворялся недалеким, туповатым парнем. Но только с Лански. Здесь такой номер не пройдет.

— Никаких планов? Вы же фонтанировали планами в Нью-Йорке, ты и Бергсон. Вспомни, как вы распинались о каких-то серьезных замыслах, которые якобы у вас есть. А сейчас, судя по тому, что я услышал, у вас в руках нет ничего, кроме собственного путца.

Маус и Каген смерили друг на друга ненавидящим взглядом, совсем как во время перелета через Атлантику.

В разговор встрял Схаап.

— Пауль говорит дело. Пока мы не разведаем обстановку…

— Но у нас есть идеи, мистер Вайс, — быстро проговорила Рашель и кивнула на Йоопа, машиниста-железнодорожника в круглых очках и с натруженными руками.

— Чтобы вывезти евреев из Вестерборка, немцы воспользуются ближайшей железнодорожной веткой. Вот здесь, в Хоогхалене, — медленно произнес тот, как будто напряженно обдумывал и взвешивал каждое слово. Его английский был понятен, однако говорил он с еще более густым акцентом, чем Схаап. — Из Хоогхалена на север, в Германию, путь идет до Гронингена. — Он ткнул толстым пальцем с каймой грязи под ногтем в другую желтую точку на карте. — Из Гронингена поезд отправится по Бременской линии через Хоогезанд и Винсхотен. Далее он въедет на территорию Германии в Ниевесхансе. Это самый удобный маршрут, а немцы всегда поступают предельно практично. — Маусу показалось, что коротышка-механик на мгновение задержал взгляд на Кагене.

— Но от Гронингена отходит и другая ветка, идущая на север, к Ваддензее. Я ее отлично знаю, — продолжил ван дер Верф и показал на точку рядом с побережьем чуть выше города под названием Гронинген. — Если мы захватим поезд до того, как тот окажется возле Гронингена, я смогу провести его через сортировочную станцию и отправлю на эту ветку. Ветка проходит рядом с Ваддензее, километрах в пяти-шести, и ближе всего подходит к морю вот в этом местечке, Эйтхейзене. — Он прижал большой палец к зеленому пятну, обозначавшему сушу.

— Возле Эйтхейзена, по словам Йоопа, — сообщила Рашель, — есть заброшенная железнодорожная ветка, которая упирается прямо в побережье. В этом месте раньше швартовались рыбачьи лодки, чтобы разгрузить улов и отправить его на переработку. Здесь нас будут ждать лодки, которые переправят нас в Англию. Если нам хватит денег, то мы найдем голландских рыбаков, которые согласятся забрать всех людей с захваченного нами поезда.

— Вы хотите гнать поезд с евреями через половину Голландии? — спросил Маус, который еле сдерживался, чтобы не расхохотаться абсурдности предлагаемого плана. — А когда закончится колея, то все ринутся в ритме вальса к морю. Послушайте, мадам, это чистое безумие.

— Я понимаю, это звучит как фантастика, — ответила Рашель, — но мы полагаем, что такой план сработает.

— Патрульные катера подходят там к берегу? — невозмутимо осведомился Каген и потянул себя за повязку, как будто Маус не назвал только что весь их план полной чушью.

Схаап пожал плечами.

— Воды Ваддензее очень мелкие. Во время отлива там практически невозможно плавать. Думаю, что даже в часы прилива немецкие катера обходят Ваддензее стороной. — Схаап ткнул пальцем в карту, указав на цепочку островов, протянувшуюся неподалеку от берега. — По сведениям Йоопа, ближайшая база кригсмарине находится в Ден Хельдере в ста двадцати километрах от этого места. Даже немецким катерам нужен не один час для того, чтобы добраться до этого места.

— А помощь? — спросил Каген. — На какую помощь мы можем рассчитывать в Голландии?

На его вопрос ответил Йооп. Коротышка-голландец говорил все так же медленно и весомо.

— Я прибыл из Амстердама. Три недели назад. Мне пришлось бежать… — Он немного помолчал, как будто обдумывая каждое слово. — Я был в подполье. Вы, кажется, называете его Сопротивлением. Мои друзья помогут вам, если Кристиан их попросит. — Ван дер Верф посмотрел на Схаапа. — В моей группе пять человек. Есть одна женщина-еврейка. Ее выслали из Амстердама, но она сбежала из Вестерборка. Это она рассказала мне о том, что каждый вторник из Вестерборка уходит поезд на Восток. Она нам поможет. Остальные тоже.

— Как же из Амстердама можно добраться до лагеря? — спросил Каген. — В комнате стало тихо. Рашель посмотрела сначала на брата, затем на Йоопа. Плохи дела, решил Маус.

— Чтобы захватить поезд из Вестерборка, мы сначала должны попасть в лагерь, — произнесла Рашель. — Мы должны быть в поезде с той самой минуты, когда он выедет из ворот Вестерборка, если мы надеемся еще до Гронингена отбить его у немцев. Йооп считает, что для нас это единственная возможность остановить его и направить туда, куда нужно. — Рашель посмотрела на Мауса и улыбнулась. — Захват настоящего поезда — это не то, что ваши истории про ковбоев и индейцев Дикого Запада, мистер Вайс.

Черт побери! Он, кажется, догадался, к чему она клонит. Каген оказался не столь сообразителен.

— Да? — только и смог он выдавить из себя.

Следующим заговорил Схаап.

— Единственный способ попасть в лагерь — стать евреями. — Он немигающим взглядом посмотрел прямо в единственный глаз Кагена. — На один день мы все станем евреями и тайком проберемся на поезд, следующий из Амстердама в Вестерборк в понедельник, за день до отправки. Мы поедем вместе с остальными в лагерь. На следующее утро состав отправится из Вестерборка на Восток.

— Вы что, шутите? — наконец обрел дар слова Маус. Он уже решил для себя, что не намерен делать того, что велел ему Лански. План, который предлагают эти люди, — да он курам на смех.

— Нам понадобится оружие, — продолжила Рашель, не обращая внимания на его слова. — И еще нам пятерым нужно переправиться в Голландию. Скорее всего, морем, на лодке. Нам нужно время, чтобы устроиться в Амстердаме. Примерно неделя. Она уйдет на подготовку. Мы должны выехать восемнадцатого или девятнадцатого. — Она легонько прикоснулась к руке Мауса. — На деньги, которые вы привезли, мы купим оружие и сможем добраться до Голландии. Когда мы там окажемся, нам понадобятся лодки. Их еще предстоит найти. Но если денег много, то никаких проблем не возникнет. Вы согласны со мной, мистер Вайс?

Она была права. Хуже того, Маус понимал, где он сможет найти все необходимое. Клочок бумаги в кармане его пиджака, испещренный записями, которые он сделал в кабинете Маленького Человечка в «Ратнерсе», поможет обзавестись всем необходимым. План, созревший в его голове, предусматривал использование части денег в личных целях, однако приступить к его осуществлению он пока еще не мог. Какое-то время ему придется играть по их правилам, во всяком случае, до тех пор, пока не оформится до конца его собственный план.

— Да, вы правы, — вынужден был согласиться он. — Вы абсолютно правы.


— Ведь вы не еврейка, — сказал Маус, обращаясь к Рашели. Остальные, ван дер Верф, Каген и ее брат находились в гостиной. Он же остался в кухне, лишь бы только не находиться в одной компании с одноглазым. Рашель налила ему еще кофе.

— А вас это удивляет? — спросила она. — Удивляет то, чем я занимаюсь?

Маус пожал плечами.

— В принципе, да. Мне это кажется странным. — Он посмотрел на Рашель через завесу сигаретного дыма.

— Жена моего брата — еврейка, — призналась Рашель, помолчав немного. — Ее звали Вресье, она была моей лучшей подругой. Наша дружба началась еще до войны. Это я познакомила Вресье и Кристиана, и они поженились. Она мне сестра.

— Золовка, — поправил ее Маус и выпустил еще одно облачко дыма.

— Нет, она мне как сестра. Я знаю английский, мистер Вайс. И понимаю разницу.

Он не понял ее, но лишь пожал плечами — мол, что с нее взять, она голландка и знает английский не так хорошо, как сама считает.

— Где же она? Где-то здесь, в другой комнате?

Рашель отрицательно покачала головой.

— Когда пришли немцы, Кристиан служил в голландской армии. — Она сделала глоток кофе. — Он хотел продолжить борьбу с немцами, и когда Голландия капитулировала, бежал вместе с несколькими товарищами в Англию. Теперь он служит в подразделении британских коммандос вместе с другими голландцами. Но взять с собой ее он не смог. Она… — голос Рашель предательски дрогнул. Маус все понял. Возможно, эта самая Вресье еще жива. Хотя, может, и нет. Не исключено, что ее схватили немцы, запихнули в поезд и отправили в концлагерь. Может быть, она уже превратилась в дым.

— Но вы, мистер Вайс, вы ведь еврей, — добавила она.

— Да. Я йид. — Заметив, что Рашель удивленно подняла брови, он пояснил. — Йид значит еврей. Я еврей, как и Каген.

Рашель жестом попросила сигарету, и он подал ей пачку «честерфилда». Чиркнув спичкой о коробок, она закурила.

— Он так любит ее, — сообщила она, глядя не на Мауса, а в сторону гостиной.

— Ее, скорее всего, уже нет в живых, вы ведь понимаете это? — спросил Маус. — Но даже если и жива, то как можно отыскать одного человека в целой стране?

Рашель посмотрела на него глазами, которые из голубых сделались сначала зелеными, а затем снова голубыми. Если бы не крестик у нее на шее, он, пожалуй, привел бы ее домой, чтобы познакомить со своей «муттер».

— Мы знаем, где находится моя Вресье. Йооп говорит, что он и ее родные исчезли из дома, что их там нет вот уже почти два месяца. Облавы на евреев, мистер Вайс… — она замолчала и затянулась сигаретой. Ее рука дрожала, и она второй рукой провела по щеке. — Она находится в Вестерборке. Вы слышали, что сказал Йооп. Именно туда отправляют всех евреев.

Она посмотрела на горящий кончик сигареты.

— Кристиан уехал, и я осталась одна, мистер Вайс. Мои родители погибли при бомбардировке Роттердама. — Рашель снова вытерла щеку, едва не коснувшись сигаретой белокурых волос. — Вресье приютила меня в доме своих родителей на Вейттенбахстраат. Они не убежали и не стали прятаться, хотя могли бы. У них было достаточно денег, чтобы спрятаться у кого-нибудь или купить фальшивые документы. Но ее отец был слишком гордый человек, чтобы сидеть, дрожа, на каком-нибудь чердаке, а ее мать не верила никаким слухам. — Она снова вытерла лицо. — Примерно год назад Вресье заплатила одному человеку, который на лодке переправил меня в Англию. Я умоляла ее поехать вместе со мной, но она наотрез отказалась бросать мать. — По щеке Рашель скользнула еще одна слезинка.

— Значит, вы считаете, что обязаны ей… — начал Маус, думая о том, какая она наивная. Лучше бы она помнила о том, что ей здорово повезло, ведь она вырвалась из захваченной врагом страны, только и всего. Впрочем, вскоре до него, похоже, дошло, зачем она рассказала ему эту историю.

— Вы хотите сказать, что мы собираемся провернуть это дело лишь ради спасения одной-единственной женщины? — недоуменно спросил он. — Вы затеваете это для того, чтобы вдвоем с братом проникнуть в концлагерь?

— Я должна хотя бы попытаться, мистер Вайс.

— Но ведь это безумие, — Маус подумал, что сказал бы Лански, если бы услышал этот бред. Или Бергсон.

Рашель медленно покачала головой.

— Нет, теперь наш план не сводится к спасению одной лишь Вресье, — произнесла она, делая последнюю затяжку. — Сначала, когда мы нашли Питера Бергсона, дело касалось только ее одной. Но он был готов помочь только при условии, что можно спасти как можно больше человеческих жизней. Теперь мы избавим от смерти сотни людей.

— Но вы сами? — спросил он. Она смерила его решительным взглядом, и в солнечном свете, заливавшем кухню, ее глаза снова поменяли цвет.

— Я знаю только одну еврейку, мистер Вайс.

— Нет, теперь вы знаете троих евреев.

Рашель кивнула.

— Да, видимо, так. Но ваши деньги, мистер Вайс, смогут купить для меня жизнь лишь одного человека.

Маус посмотрел на портфель у своих ног, наполовину задвинутый под стол. Ее мотив не имел никакого смысла, а вот упоминание денег окончательно убедило в том, что его мотив — самый что ни на есть разумный. Такое количество «зеленых» способно очень многое изменить. Он бросит ремесло ликвидатора, так как неизбежно рискует рано или поздно получить пулю в лоб или надолго угодить за решетку. Возможно, он переберется в Калифорнию. Он слышал, что Калифорния открывает для людей массу прекрасных возможностей. Он перевезет туда свою «муттер» и начнет какое-нибудь свое дело. Возможно, ему даже повезет разбогатеть.

Да, но не может же он взять и исчезнуть с деньгами. Станет ясно, что он просто-напросто их украл. Это было понятно даже ему самому. Лански его обязательно выследит, и тогда он закончит жизнь так же, как и Кид Твист, не по своей воле вылетевший из окна шестого этажа, чтобы мокрым пятном приземлиться на мостовой. Нет, такой вариант не подойдет.

И Маус в очередной раз пожалел о том, что когда-то зашел в парикмахерскую Тутлса.


Маус позволил брадобрею самому взять с его ладони монеты. В этих пенсах и фунтах черт ногу сломит. Он потер подбородок, прикоснулся сначала к одной щеке, а затем к другой, глядя в зеркало, которое брадобрей поднес к его лицу. Англичанин все-таки его порезал, чуть-чуть, под носом, и, мерзавец, даже не извинился.

Маус прикоснулся к груди и почувствовал под рубашкой металлический ключик. Он нашел банк в трех кварталах от Аргайл-стрит. Банк «Барклайс». Это название ему как-то встретилось на Манхэттене. Он сказал педику, стоявшему за высокой деревянной стойкой, что хочет абонировать банковскую ячейку. Тот, хотя и посмотрел на него свысока, однако одобрительно кивнул. Маусу пришлось показать свой паспорт, который был безупречно чист — его никто ни за что не разыскивал — и педик отвел его в комнату с металлическими ячейками, встроенными в стену. Вставив ключ в небольшую дверцу, он вытащил ящик и поставил его на стол. Маусу показалось, что педик не прочь остаться, но он смерил его выразительным взглядом — он очень жалел, что не может показать ему свой «смит-и-вессон», что было бы глупо делать в банке — и тот смутился и вышел.

Маус положил в ящик пачки долларов, мысленно поблагодарив Кагена за подсказку. Одноглазый намекнул, что, мол, не доверяет ему. Здесь же было самое безопасное место для хранения денег.

Он оставил себе лишь две тысячи, которые положил в карман брюк, подумав, что сейчас ему пригодился бы специальный зажим для банкнот. Затем поставил ящик на место, замкнул дверцу и забрал ключ.

Он поменял сто долларов на английские деньги и получил двадцать пять фунтов. Банкноты были слишком большого размера и какие-то ненастоящие, похожие на конфетные фантики. Даже монеты показались ему странными — одни слишком большие, другие слишком маленькие. Они и звякали как-то непривычно в кармане.

Маус заплатил педику за пользование ячейкой — пять фунтов за год — и вышел из банка. Портфель он выкинул в первый подвернувшийся мусорный бак. Зайдя в ближайший обувной магазин, купил ботиночные шнурки. Один привязал к ключу от ячейки и повесил себе на шею. Другим перевязал скатанные в рулон доллары — девятнадцать сотенных, которые снова спрятал в карман. После чего отправился на поиски парикмахерской.

После бритья Маус снова почувствовал себя человеком. Вытащив из кармана клочок бумаги, он посмотрел на запись, сделанную его собственной рукой большими корявыми буквами.

— Дом номер два, Уайтчерч-лейн, Степни, — сказал он пожилому таксисту.

Сидя в машине, Маус снова бросил взгляд на бумажку. На ней значились еще два слова «Джек Спарк».

— Загляни к Джеку, если тебе что-нибудь понадобится, — посоветовал Лански, когда они находились в его кабинете в «Ратнерсе». — За ним имеется должок. Он должен отплатить мне услугой за услугу. Даже не одной. Ибо задолжал мне сразу несколько.


Запах Ист-Энда Маус ощутил еще до того, как такси подъехало к нужному месту. Воняло рыбой, совсем как с Ист-ривер, но можно было уловить и другие запахи — дерьма и прокисшего пива. Потом его нос учуял смрадный запах гари — горелой резины, тряпок, дерева, масла и чего-то еще.

Ист-Энд выглядел так, будто Гитлер присел здесь на корточки и навалил огромную кучу. У большинства домов отсутствовала крыша. В отдельных местах, глядя пустыми глазницами окон, стояли лишь обломки стен. Прямо посреди улицы высились груды битого кирпича, на которых успели прорасти сорняки. Здесь же копошились детишки, чьи лица не ведали мыла еще с той поры, когда человечество его придумало. Что за место, подумал Маус, для большого человека, проворачивающего большие дела. Но ведь раньше и «Ратнерс» был захудалым, отстойным заведением.

Таксист взял монеты с ладони Мауса и уехал. Дом номер два на Уайтчерч-лейн оказался лавкой мясника. На вывеске, приколоченной над засаленной витриной, красовалась надпись: «Джон Марли и сын. Мясо». Маус с первого же взгляда усомнился в том, что кто-то когда-либо покупал здесь мясо. По обе стороны от входной двери на стульях сидели два парня в дешевых костюмах. У обоих были красные мясистые лица. Типичные ганефы.

Маус не стал подходить к двери и немного задержался перед этой парочкой. К таким типам ему не привыкать. Это вам не поезда захватывать.

— Я пришел увидеться с Джеком Спарком, — обратился он к сидевшему слева громиле, чья физиономия показалась ему более сообразительной. — Он дома?

— Давай, вали отсюда, фрайер, — процедил охранник.

Маус хорошо знал, как обходиться с такими типами. Существовали особые правила.

— Скажи Джеку Спарку, что с ним хочет поговорить Маус. Скажи, что Маус — хороший друг мистера Мейера Лански из Нью-Йорка, который сказал, что непременно сюда заглянет, если, конечно, выберется в эту навозную кучу, — улыбнулся Маус.

— Что за Мейер? — спросил ганеф-мордоворт, который не соизволил встать, что начало уже порядком раздражать Мауса.

— Мейер Лански. Понял, придурок?

Второй громила, на вид еще более тупой, чем его товарищ, пошевелился на стуле, как будто намеревался принять более устрашающий вид, однако в следующее мгновение пророкотал чей-то голос, и Маус тотчас поднял голову.

— Мейер? Я не ослышался? — В дверях застыл третий человек, коренастый и приземистый. На вид лет около пятидесяти. У него была круглая, похожая на шар голова. Волосы подстрижены настолько коротко, что он казался совершенно лысым. Маус сразу же понял, что перед ним опасный, безжалостный негодяй. Это было видно по его еле заметной ехидной улыбочке и маленьким поросячьим глазкам.

— Да, Мейер Лански. Я именно так и сказал. А ты, черт побери, кто такой?

Громила, казавшийся более тупым, чем его напарник, поднялся со стула, явно намереваясь наброситься на Мауса с кулаками. Маус подумал, что с этим ганефом он справится легко, одна беда — второй налетит на него прежде, чем он отделает первого. Вот потому они и сидят здесь вдвоем.

— Сядь, Ричи, — пророкотал третий с громовым голосом и пристально посмотрел на Мауса. — Я — Джек Спарк, вот кто я такой. И если ты не Мейер Лански, а ты точно не он, то тебе следует научиться правильно вести себя с теми, кто не ровня тебе.

— Мейер не сказал мне, как ты выглядишь, — ответил Маус и попытался улыбнуться, чтобы собеседник понял, что в его намерения не входило никого оскорблять.

Верзила с лысой головой издал похожий на собачий лай смешок.

— Да все нормально, ты только не базлай попусту и следи за манерами, сынок. — Маус кивнул, правда, вопреки желанию. Это тоже была часть игра. Таковы правила. — Ну, давай, рассказывай мне про Маленького Человечка.

Маус оказался прав в своем подозрении: здесь никто никогда не покупал мясо. Здесь не было даже прилавка и разделочной колоды. Вместо этого в комнате возле грязного окна стоял лишь маленький столик и два стула. Казалось, всю мебель сюда принесли из какого-нибудь музея — настолько она казалась старой.

— Ты опоздал на чай, но все равно садись. Я скажу Ричи принести нам чего-нибудь выпить. — Спарк сел, и хлипкий стул затрещал под его внушительным весом. — Принеси нам выпивку, Ричи! — крикнул он. — Чего-нибудь покрепче, понял?

— Конечно, Джек. — С этими словами тупой ганеф вышел и поспешил куда-то в глубь дома.

— Так тебя послал Лански, верно я говорю? — спросил Спарк и, не дожидаясь ответа, добавил: — Как там поживает этот твой лилипут-еврейчик?

В иных обстоятельствах Маус наверняка оскорбился, но в данный момент на рожон лезть не стоит. В любом случае этот тип прав, Лански — действительно почти лилипут.

— Он сказал, что я должен зайти к вам, если мне понадобится помощь. Он сказал, что вы будете рады оказать мне услугу, потому что вы ему сильно обязаны и за вами должок.

Ричи вернулся с двумя стаканами. Пахнуло шотландским виски. Громила поставил один стакан перед Спарком, другой перед Маусом.

— За лилипутов! — произнес Спарк и поднял свой стакан.

Маус никак не отреагировал на его тост, понимая, что Спарк нарочно его подначивает. Он выпил виски одним долгим глотком, после чего вытащил пачку «честерфилда» и, закурив, стряхнул с рукава пепел. Пора переходить к делу.

— Мистер Лански сказал, что за вами долг. Я здесь нахожусь по делам мистера Лански, и мне нужна помощь, одна услуга с вашей стороны. Или две. Так что не будем ходить вокруг да около, Джек, и поговорим начистоту.

Спарк буравил его своими немигающими поросячьими глазками. Маус решил, что с этим громилой еще никто не говорил таким тоном. Впрочем, имя Лански должно служить ему надежной защитой.

— Да, я задолжал Мейеру пару услуг. Но я точно скажу ему о тебе, когда увижусь с ним лично.

Как хочешь, подумал Маус, но ничего не сказал об этом вслух.

— Мне нужны стволы, — произнес он.

Спарк кивнул, как будто это была самая обычная просьба.

— Какие именно? — уточнил он.

— Пистолет или револьвер. Я предпочел бы револьвер. С глушителем.

Крошечные глазки-бусинки его собеседника слегка расширились. А в остальном его толстая физиономия осталась непроницаемой.

— Значит, не один ствол, а несколько, я правильно понял?

Маус кивнул.

— Да. И еще несколько «томпсонов».

— Сколько? — спросил Спарк и откинулся на спинку скрипучего стула. Маус удивился: как тот выдерживает такую массу?

— Десять.

— Серьезно? — переспросил Спарк и закурил сигарету. На пачке можно было прочесть названии марки — «Плейерс». Затем снова подозвал Ричи. Громила отправился за новой порцией виски. Маус был вынужден вдыхать мерзкий дым дешевой сигареты своего собеседника. Ричи вернулся с бутылкой «Блэк Лэбел» и снова вернулся на улицу, на свой пост. Когда охранник удалился на почтительное расстояние, Спарк произнес:

— Замышляете штурмом взять Крепость Европу, мистер… э-э-э?

— Маус. Называйте меня Маус.

— Я задал тебе вопрос.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Мистер Лански тоже. Скажем так, я здесь проездом.

— Это много стволов, сынок. Очень много. Что ты собрался с ними делать? Что хочешь замутить?

Позднее, сидя в такси, Маус задумался о том, что бы он стал делать, если бы Спарк огрел его своим пудовым кулачищем. Затем задал себя другой вопрос: а как повел бы себя в подобной ситуации Лански, потому что это был самый безопасный из всех известных ему способов не дать сморозить какую-нибудь глупость. Маус был уверен, что у Лански бы нашлось, что сказать Спарку. Дела Лански, как бы то ни было, это его дела. Только его. И конечно же не этого говенного гоя-англичанишки. Поэтому Маус промолчал, выдержав взгляд Спарка, и попытался не думать слишком много о гнусной улыбочке этого отвратительного типа. Он паскудный тип, этот Джек Спарк, это единственное, что мог сказать о нем Маус.

— Я могу достать пять, — наконец проговорил Спарк. — Десять? Не знаю насчет десяти. И не «томпсоны», а «стэны». Но они не из дешевых, парень. Ты меня понял?

— Тогда мне понадобятся и револьверы. Автоматы это хорошо, но револьверы даже лучше.

Спарк кивнул.

— Сколько это будет стоить? — спросил его Маус.

Спарк несколько секунд крутил сигарету.

— Две сотни фунтов за каждый «стэн», сотня за револьвер. Сколько будет стоить револьвер с глушителем, я не знаю. Никогда ими не пользовался. Но я постараюсь найти, идет?

— Сотня? — уточнил Маус.

— Сотня. Сто, сынок.

Маус быстро произвел в уме подсчеты, надеясь, что «стэны» шли по той же цене, что и «томпсон».

— Три тысячи. Долларов?

— Фунтов, сынок, я имел в виду фунты, — произнес Спарк, в голосе которого читалось нетерпение. Маус подсчитал все снова. Двенадцать тысяч долларов за двадцать стволов. В Штатах это стоило бы раза в четыре, если не в пять дешевле. Но он не дома, он в Англии.

— Добавим патроны и запасные магазины для «стэнов» и сойдемся на девяти тысячах долларов.

— Одиннадцать, — без колебаний заявил Спарк. Он хорошо знал цену долларам.

— Десять с половиной, — предложил Маус и протянул руку. Спарк еле заметно улыбнулся и пожал ее.

— Надо обмыть нашу сделку, — предложил Спарк и плеснул в стаканы на палец виски.

— Мне нужно кое-что другое, — отозвался Маус, поднося к губам свой стакан.

— Только не говори мне, что тебе еще понадобились танки и подводная лодка, хорошо? — сказал Спарк и разразился похожим на лай смехом.

Маус качнул головой.

— Лодка или самолет. Мне нужно имя человека, у которого есть лодка или самолет. За его имя я заплачу еще пять сотен. Пять сотен фунтов, — сказал он и со стуком поставил стакан на стол. Это две тысячи долларов. Спарк будет доволен, потому что получит столько, сколько просил за оружие с самого начала и даже чуть больше. Джек Спарк подался вперед, и стул под ним неестественно громко скрипнул. На какое-то короткое мгновение Маусу показалось, будто его собеседник вот-вот набросится на него. Он спешно сунул руку под стол и нащупал рукоятку «смит-и-вессона», засунутого за ремень брюк.

Однако Спарк снова сел ровно и заговорил:

— Не советую тебе ничего такого замышлять. Это вы зря, ты и твой лилипут-босс. Лодка тебе нужна? Самолет? Похоже, Маус, тебе нужно что-то от местных жителей. Я тоже местный. Выкладывай, что ты затеял.

— Мне нужно лишь имя, Джек, только и всего. Или вы мне его называете, или нет.

В ответ Спарк выпустил струю дыма прямо ему в лицо. Ну и гадость! Мауса едва не вывернуло наизнанку.

Впрочем, он понимал, что Спарк наверняка заинтересовался и теперь пытается шевелить мозгами. Интересно, что он замышляет? И что для него важнее — сыграть по собственным правилам или постараться ненароком не навлечь на себя гнева Мейера Лански.

Наконец Джек Спарк кивнул и сказал:

— Я, пожалуй, смогу дать тебе кое-какие имена. Я знаю тут одного парня, который летает. И еще был случай, когда мне понадобилась лодка. Тебе ведь нужен быстроходный катер, верно? У моих друзей есть такой. На нем даже установлен пулемет «Виккерс», если он тебе понадобится.

Маус медленно встал и, чтобы не вызвать у Спарка подозрений, осторожно засунул руку в карман и вытащил рулончик сотенных, перевязанный шнурком. Отсчитал десять бумажек, а остальное снова завязал и спрятал обратно в карман.

— Вот тысяча — залог моих добрых намерений. Я предпочел бы самолет, — сказал он. Его не слишком привлекало путешествие до берегов Голландии на катере. — Я дам еще две тысячи долларов за имя летчика, когда приду сюда в пятницу за стволами.

Огромная голова Спарка дернулась.

— В пятницу. Я не успею…

— Тогда только имя. Оружие буду искать сам, — ответил Маус. Если за три дня Спарк не раздобудет оружия, его придется искать самим.

Спарк покачал головой, но ничего не сказал. Его физиономия неожиданно налилась кровью.

— Пятница. Пять вечера. Здесь. Ни минутой раньше.

— И еще имя…

— Приходи завтра. Когда все здесь пьют чай. Если я что-нибудь узнаю, то скажу тебе.

Спарк протянул ему руку, и они вновь обменялись рукопожатиями.

На это раз улыбка круглоголового англичанина показалась Маусу еще более зловещей, чем прежде, а глазки — еще уже.

— С вами приятно вести дела, Джек, — сказал Маус и, повернувшись, шагнул к выходу.

— Скажи Лански… — произнес Спарк, и Маус обернулся. — Скажи Лански, что мы в расчете. Ты понял?

Маус кивнул.

— Обязательно скажу ему при встрече, Джек.

С этими словами он вышел на улицу, навстречу скудному вечернему свету, прошел мимо охранников, а затем свернул направо, чтобы на более оживленной улице поймать такси, которое отвезет его к дому № 47 на Аргайл-стрит. Он наделся принять там ванну, чтобы смыть с себя вонь омерзительного места, в котором только что побывал, в том числе и вонь дешевого табака Джека Спарка.

Глава 5

Среда, 7 апреля 1943 года.


Чем ближе Иоганнес подступал к Хенрику, тем страшнее становилось старику.

— Клянусь вам, — произнес Хенрик, промокая носовым платком капельки пота над верхней губой. — Я просто отнес записку. Вы видели ее. Я не имею никакого отношения к тому, что произошло на вокзале, клянусь вам! — Старик перенес тяжесть с тела на одну ногу, затем на другую, как будто его мочевой пузырь был переполнен и требовал облегчения.

— А, по-моему, это был ты, — произнес Иоганнес. Его лицо теперь находилось всего в нескольких сантиметрах от лица Хенрика. Однако старик упорно стоял на своем. Похоже, он говорит правду, решила Река. Если он не поддался на провокации Иоганнеса, значит, не лжет. При всех своих недостатках характера Иоганнес не был глуп. Он все понимал. Результат его удовлетворил, и он не стал нажимать дальше на старика.

Чего никак нельзя было сказать о хозяине дома.

— Прошу вас, — попросил он, — уходите сегодня вечером. Я больше не могу. У меня жена.

Иоганнес отрицательно покачал головой.

— Нам некуда идти.

— Нет, вы должны уйти. Сегодня вечером. Я помогу найти вам новое надежное место, но…

— Хенрик, — оборвал его Иоганнес, — тебе не о чем беспокоиться. Мы в полной безопасности. Нас здесь никто никогда не найдет.

Его слова, похоже, нисколько не убедили старика, подумала Река. Но Хенрик не стал возражать. Иоганнес снова одержал верх.

Иоганнес еще раз посмотрел на бумажку, которую передал ему Хенрик.

— Интересно, — коротко произнес он.

— Что? — наконец не выдержала Река. Остальные молчали. Мартин был умственно отсталым, а Аннье… Похоже, что Аннье до сих пор так и не оправилась от недавнего потрясения. Или все-таки оправилась? Синяки на ее лице сделались желтыми и лиловыми. Губы распухли еще больше. Да, ее избили. Но Река по-прежнему пребывала в уверенности, что за синяками и кровоподтеками таится ложь.

— Новая записка о том, что нужно встретить еще кого-то. Но из нее мало что понятно.

— Еще одна ловушка, — мрачно прокомментировала Река.

— Непохоже. Здесь упомянуто имя Йоопа, — отозвался Иоганнес.

Йооп. Река не могла поверить собственным ушам.

— Что в ней говорится?

Прежде чем ответить, Иоганнес выдержал намеренно долгую паузу.

— Йооп прибывает восемнадцатого или девятнадцатого. Судя по всему, вместе с ним будет еще кто-то. Но тут не сказано, куда. Или с какой целью.

Маленький Йооп. Четыре недели назад он помог им уничтожить ручное переключающее устройство энергосистемы на железнодорожной станции близ Амерсфоорта. Но на следующую явку он так и не пришел. Через два дня они узнали, что его выдал кто-то из железнодорожников. Но только это, никаких подробностей. Все были убеждены, что его вряд ли арестовали, но все-таки были вынуждены спрятаться в подвале у Хенрика. В этом месте Йооп никогда не был. Иоганнес бросил работу в типографии, где был учеником печатника. Аннье и Мартин ушли из дома своей матери. Река все время оставалась в этом подвале. Теперь у евреев не было ни работы, ни дома, лишь потайные места и укрытия.

— Где он? — спросила Река, мысленно представив себе невысокого темноволосого мужчину в очках, тщательно взвешивающего каждое слово. Ей понравился маленький Йооп. Он был единственным, кто не боялся, что в их группе появилась еврейка.

— Здесь ничего об этом не сказано, — ответил Иоганнес, снова взглянув на записку и протянув ее Реке.

ВЫБРАННАЯ ПАРТИЯ ПРИБЫВАЕТ 18 ИЛИ 19 ПОДРОБНОСТИ ПОЗДНЕЕ ЙООП.

Выбранная партия. Что это означает?

— Йооп возвращается? — неожиданно спросил Мартин, стоявший рядом с сестрой. Ему никто не ответил.

— Скорее всего, он уверен в полной безопасности возвращения, — произнес Иоганнес, пожимая плечами. — Они не говорили, куда прибудут или каким образом? — спросил он, поворачиваясь к Хенрику. Старик лишь молча мотнул головой.

Река посмотрела на Аннье. Странно, что она как-то затихла в эти минуты. Это на нее не похоже, подумала Река. Уж не любовники ли они, Аннье и Йооп? Скорее всего. Мартин как-то раз обмолвился, правда, не вполне внятно, что Йооп частенько оставался на ночь в доме их матери. Аннье должно обрадовать это известие.

— Йооп возвращается? — повторил Мартин. Аннье повернулась к нему и похлопала его по руке.


Маус едва не опоздал в мясную лавку к оговоренному часу. А все потому, что проспал. Сказывалась усталость, вызванная долгим перелетом. Ему пришлось пешком дойти до банка «Барклайс» и какое-то время ждать, когда тот же служащий-педик отведет его в комнату с банковскими ячейками.

На этот раз он забрал десять тысяч, а цифры занес в маленькую коричневую записную книжку, которую купил в газетном киоске неподалеку от банка. Скатал двадцать сотен в тугой рулончик и перевязал их шнурком. Остальные деньги, остаток пачки, перехваченной банковской бумажной лентой, легли в карман пиджака. Ему понравилась затея с ботиночными шнурками. Что-то в этом есть, подумал он.

После банка Маус зашел на телеграф, адрес которого ему подсказала Рашель. Печатными буквами он вывел на бланке телеграммы имя Лански и адрес «Ратнерса». Затем в течение десяти минут обдумывал текст.

ЗДЕСЬ БЕЗОПАСНО ТЧК ВЧЕРА ВСТРЕТИЛСЯ ДЖЕКОМ ТЧК ОН ХОЧЕТ УЧАСТВОВАТЬ НАШЕЙ СДЕЛКЕ ТЧК ВЫЕЗЖАЮ ВОСЕМНАДЦАТОГО ВОЗВРАЩАЮСЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОГО ТЫСЯЧЬЮ ТЮКОВ МИСТЕРА ЭЙТХЕЙЗЕНА

Девятнадцать слов. Он протянул нетерпеливому служащему фунтовую банкноту и несколько монет. Хочется думать, что написал все точно, и никто ничего не заподозрит.

Сегодня ему попалось другое такси. За рулем сидел пожилой шофер, но от него исходил такой же запах, как и от вчерашнего. Маус велел отвезти его до Уайтчепел-роуд. Затем прошел примерно пятьдесят ярдов по Уайтчерч-лейн к дому номер два. По пути он внимательно разглядывал переулки, чтобы знать, как в случае опасности быстро выбраться отсюда. Спарку доверия нет, этот бандит может придумать любую гадость.

Спарк встретил его в дверях мясной лавки, где по обе стороны от входа сидели те же охранники. Тупоголовый Ричи справа, его дружок — слева. У обоих был такой вид, будто они жаждут вышибить Маусу мозги. Впрочем, при его появлении оба даже не шелохнулись.

— Ты пришел как раз к чаю, сынок, — заметил Джек Спарк своим рокочущим басом, слышным, наверное, на всей улице, и жестом предложил Маусу войти. На допотопном столике стояли чашки, чайник и щербатая тарелка, на которой было горкой насыпано печенье. Джек сел, и, как и в прошлый раз, стул под ним угрожающе скрипнул.

— Садись, выпей чаю, — предложил он гостю и засунул печенье целиком в рот. Крошки снежинками обсыпали его костюм. Он по-прежнему зловеще улыбался, даже продолжая жевать. Маус сел, налил себя чая в чашку и сделал глоток. «Гадость», — подумал он. Жаль, что Спарк не предложил кофе или виски.

— Назовешь мне нужное имя, Джек? — спросил он и, поставив чашку на стол, закурил, чтобы «честерфильдом» отбить отвратительный вкус чая.

— Конечно, сынок, — ответил Спарк и стряхнул с внушительного брюха крошки. «Ну и шмок», — подумал Маус.

Спарк сунул руку во внутренний карман пиджака. Наблюдая по привычке за его движениями, Маус почувствовал холодок прижатого к телу «смит-и-вессона» за поясом брюк. Интересно, успеет ли он вовремя выхватить его, если потребуется?

Однако из кармана Спарк вытащил всего лишь листок бумаги, который бросил на стол и подтолкнул к нему ближе.

ГАРРИ

«ЗОЛОТОЙ ФАЗАН», БИГГЛСВЕЙД, БЕДФОРД

— Гарри? Кто это?

— Гарри О'Брайен. Ты же сказал, что хочешь лететь на самолете. Он тот, кто тебе нужен, — ответил Спарк, засовывая в рот очередное печенье. — Ирландец. Летал в 161-й эскадрилье Королевских ВВС особого назначения. Забирал агентов в Голландии и Бельгии. В прошлом году выполнял кое-какую работенку для меня. Знаток своего дела. Умеет обращаться с самолетами и все такое прочее. Готов встретиться с тобой сегодня вечером в «Золотом фазане». В девять. Знаешь, где находится Бигглсвейд? Нужно ехать по трассе А-1 в направление Питерсборо. На машине ты доберешься туда за полтора часа. На поезде…

— Я найду, где это, — прервал его Маус и, вытащив деньги, отсчитал две тысячи и положил их на стол. — Две штуки за имя Гарри, как я и обещал. Остальные деньги за стволы отдам в пятницу. Ведь к пятнице, Джек, ты их достанешь для меня, верно я говорю?

Его собеседник кивнул и с верхом налил чаю в чашку гостя.

— Я перетер с кем надо. Возможно, десять «стэнов» не получится, но все равно стволов тебе хватит. С револьверами проблемы не будет.

— А глушитель?

Спарк снова сунул руку в карман и на этот раз извлек оружие. Маус удивился. Спарк небрежно прицелился из пистолета. Нажимать на спусковой крючок он не стал, лишь улыбнулся своей прежней жутковатой улыбкой.

Пистолет был необычным на вид. Большую его часть составляла черная металлическая трубка длиной дюймов в двенадцать с короткой рукояткой на конце. Толстый ствол, очевидно, и служил глушителем. Это был автоматический пистолет, очень похожий на приспособление, которым механики впрыскивают смазку.

— Называется «вельрод», — пояснил Спарк, небрежно целясь в Мауса. Затем открутил какой-то плоский рычажок на рукоятке и прикрутил снова. Маус услышал легкий щелчок. Оставалось надеяться, что эта штука не заряжена.

— Ими пользуются парни из УСО, Управления специальных операций, — усмехнулся Спарк. — Именно их О'Брайен и возил в Европу. Он как раз и раздобыл мне парочку таких «пушек».

Маус вспомнил, что Спарк сказал, что не пользуется глушителями. В том, что англичанин солгал, не было ничего удивительного. Странно другое, что Спарк вообще не пытался скрывать, что он лжец.

Джек Спарк держал пистолет обеими руками — одной за рукоятку, второй придерживал массивный ствол. Затем нажал на спусковой крючок, чем вынудил Мауса тотчас вскочить с места, и ухмыльнулся. Происходящее доставляло ему явное удовольствие. Он снова отвел затвор и снова раздался щелчок.

— Тридцать второй калибр, отлично бьет с сорока-пятидесяти футов. С большого расстояния выстрел вообще не слышен.

С этими словами Спарк положил пистолет на стол.

— Сколько? — поинтересовался Маус с равнодушным видом, стараясь не выдать волнения в голосе. «Чертов ублюдок», — подумал он.

Спарк оперся обеими ладонями на столешницу.

— Бесплатно, сынок.

— При условии… — начал было Маус. Понятное дело, ничего бесплатного от таких типов ждать не стоит.

— При условии, что ты скажешь мне, что задумал твой лилипут. Тогда пушкарь твой. Что он там решил замутить, а? Ему что, миллионов своих мало? — спросил Спарк и, вытащив пачку сигарет, закурил. Комнату наполнил вонючий дым скверного табака. Маус покачал головой, вспомнив данное себе обещание всегда задаваться вопросом о том, как поступил бы в таком случае Лански.

Лански посмотрел бы на этого клоуна из Ист-Энда и посоветовал бы отправиться к такой-то матери. Но, разумеется, не тогда, когда это путц целится в тебя из пистолета, заряженного или нет. Тогда все кардинально изменилось бы. Тогда Лански на какой-то миг изобразил бы из себя простака, но потом поступил бы по-своему, непременно отыгрался бы на этом придурке. И Маус решил закосить под простачка.

— Мне пора идти, Джек, — произнес он, слава богу, ровным, спокойным голосом.

— Все, что мне нужно, Маус, это кусочек пирога, — сказал Спарк. — Совсем небольшой кусочек. Я не жадный. — С этим словами он пустил в сторону гостя струю мерзкого сигаретного дыма.

Маус засунул бумажку с адресом паба в карман и встал, не в силах больше вдыхать вонючий дым.

— Я уже сказал, Джек, это не имеет к тебе никакого отношения. — Он продолжал смотреть на руки Спарка. Те все еще опирались о столешницу, но уже не прикасались к «вельроду».

Спарк не поверил ему, это было видно с первого взгляда.

— Гляжу, вы затеяли какое-то хитрое дельце, — произнес Спарк, указывая пальцем на пистолет. — Что-то такое, к кому вы никого не желаете даже близко подпускать, не говоря уже про стукачовку-мелочовку.

Стукачовку-мелочовку? Что это он имеет в виду?

— Что бы это ни было, я тоже хочу в нем поучаствовать. Вы тут задумали играть в свои игры на моей земле, так что обходить меня не следует. Таковы правила. Ты меня понял?

— Я обойдусь без пистолета, — ответил Маус. — Увидимся послезавтра. — Он развернулся и вышел вон. Спокойствие, приказал он себе.

Он прошел мимо охранников, как будто приклеенных к стульям по обе стороны входной двери. Как и накануне, Маус повернул направо и двинулся в направлении Уайтчепела. Перейдя на другую сторону улицы, он зашагал дальше.

Не успел он оказаться на расстоянии шага от Уайтчепел-роуд, как ему стало ясно, что один из ганефов Джека Спарка увязался за ним по пятам. Маус заметил его отражение в витрине магазина, мимо которого проходил.

Это был Ричи, тот ганеф, что поглупее. Маус прислушался и уловил звук его шагов, тяжелых и неуклюжих.

Не доходя до угла, Маус остановился и, сделав вид, будто задумался — пусть Ричи решит, будто он не знает, куда ему свернуть, — а сам, воспользовавшись моментом, расстегнул пиджак, чтобы при случае можно было свободно выхватить из-за пояса «смит-и-вессон». Он свернул за левый угол и вновь услышал за спиной торопливые шаги Ричи.

Маус стремительно юркнул во второй обнаруженный им переулок. Во второй, а не в первый.

Ричи оказался безнадежно туп. Маусу было слышно, как его преследователь остановился перед первым переулком. Поскольку Ричи не мог его видеть, то, по всей видимости, по собственной тупости посчитал, что Маус бросился со всех ног наутек за соседний угол и был таков. Вот только где это видано, чтобы человек бегал так быстро. Разве что этот негр, как его, Джесси Оуэнс.

Ричи не увидел, что Маус спрятался в дверном проеме какого-то магазинчика. А когда он все-таки заметил, было слишком поздно. Маус с силой лягнул его в левую ногу немного ниже колена. Ричи взвыл от боли и начал медленно оседать на землю.

Схватив Ричи за рукав дешевого костюма на уровне плеча, Маус нанес сильный удар коленом в лицо. Судя по сдавленному вскрику и крови, Маус попал ганефу в нос. Ричи издал звук, напоминающий шипение воздушного шара, из которого выходит воздух, и начал мешком заваливаться на бетонное покрытие мостовой.

Маус не стал терять времени даром и толкнул Ричи. Тот пошатнулся и ударился затылком о кирпичную стену дома. Теперь охранник Спарка сидел, вытянув ноги, и стонал. Маус с размаха врезал ему по носу и в скулу. Кровь еще больше залила лицо и грудь громилы. Опускаясь на колено, Маус заметил за стеклянной дверью пару человек. Пускай смотрят, подумал он. Все равно через несколько секунд меня здесь не будет. Отведя в сторону борт пиджака Ричи, он обнаружил под мышкой пистолетную кобуру и, вытащив револьвер, отбросил его как можно дальше.

— Не вздумай больше следить за мной! — предупредил он Ричи, который все еще был в сознании. Правда, не настолько, чтобы понять сказанное. Ричи ничего не ответил, во всяком случае, он не произнес ни единого слова, кроме хрипов и стонов. Маус еще раз стукнул ему кулаком в нос. — Ты меня понял? Если я еще раз увижу, что ты следишь за мной, Ричи, то получишь так, что мало не покажется. И обязательно передай Джеку, вот что. Мои дела — это мои дела и ничьи больше. Никому не советую, черт побери, лезть в них.

Какой-то старик попытался открыть дверь магазина, но у него на пути тут же возник Маус, и старик застыл на месте. Маус развернулся и зашагал по Уайтчепел-роуд, оставив Ричи сидеть на прежнем месте. Увидев такси, взмахнул рукой. Машина остановилась, и он залез внутрь.

Жаль, что при этом не было Кагена, подумал Маус, уезжая из Ист-Энда. Очень жаль. Если бы он видел то, что только что произошло, тотчас бы заткнулся и перестал бы нести всякую ерунду о неправильных евреях.


В машине было темно, на улице тоже. Дорога вообще еле видна. Фары небольшого автомобиля — Рашель сказала, что это «моррис» — с трудом освещали окружающее пространство. Время от времени из темноты как призраки возникали редкие дорожные указатели или камни на обочине дороги. По словам Рашель, они были выкрашены особой светящейся краской, чтобы водители ночью не сбивались с пути. И все равно она вела машину медленно, со скоростью не более тридцати миль в час.

Мелькнул последний указатель — Стотфолд — и Рашель сообщила, что до места назначения остается минут десять. Маус щелкнул зажигалкой и посмотрел на часы. Без четверти девять.

Когда он вернулся в дом номер сорок семь, то застал там одну Рашель. Она сказала, что у Кагена якобы закончились сигареты. Маус заявил, что не может ждать. Ему нужно в девять вечера быть в Бигглсвейде, чтобы встретиться там с летчиком, который переправит их в Голландию. Если честно признаться, он был даже рад, что одноглазого не оказалось дома. Ему меньше всего хотелось ехать куда-то в одной машине с Кагеном.

Ему показалось, что Рашель хочет дождаться Кагена. Он понял это по взгляду, брошенному на его правую руку, на сбитые костяшки пальцев, на которых оставались капельки крови Ричи. Он вытер кровь, сидя в салоне такси, но, видимо, не всю. Возражать Рашель не стала, и, оставив на кухонном столе записку, пошла за пальто и сумочкой.

«Моррис» стоял в маленьком гараже напротив переулка. Рашель сказала, что это машина ее брата. Бензин он получает по карточкам, положенным военнослужащим офицерского звания. Он оставил «моррис» ей, а сам отправился к месту службы на поезде.

Водитель из нее никакой, как и из большинства женщин, подумал Маус. Она слишком крепко сжимала руль и слишком быстро отпускала сцепление, однако по крайней мере не глушила двигатель. Поскольку в темноте вести машину и ориентироваться на дороге ей было нелегко, то они ехали молча. Маус курил и думал о своем, время от времени потирая правую руку. Отношения со Спарком принимают скверный оборот. Расскажи он этому клоуну, зачем они приехали в Англию и зачем ему понадобилось оружие и самолет, все могло бы пройти достаточно гладко. Но теперь уже поздно что-то менять. Уж слишком далеко все зашло — тут и кривляние Спарка с пистолетом, и столкновение с Ричи. Короче говоря, дело паршивое.

«Моррис» тем временем катил дальше. Маусу хотелось перегнуться, податься вперед и, наступив на ногу Рашель, сильнее нажать на газ. Разумеется, он этого не сделал.

— Что сегодня случилось? — наконец спросила Рашель, явно имея в виду разбитую руку спутника и кровь на его костюме.

— Ничего особенного, — ответил Маус и щелчком выбросил окурок через щель полуоткрытого оконного стекла.

Рашель молчала примерно милю.

— Вы кого-то застрелили?

Маус рассмеялся.

— Нет, не сегодня. — Он хотел перевести все в шутку, однако Рашель его не поддержала. — Мне пришлось ограничиться другими вещами.

Снова в салоне машины стало тихо. Маус разглядел указатель. Бигглсвейд. 1 миля.

— Пауль говорит, что вы гангстер.

Маус не собирался ей возражать. В американских газетах его так и называли, те три раза, когда в них упоминалось его имя, но само по себе это не плохое слово. Он привык считать себя тем, кто заставляет других следовать определенным правилам, и если таких, как он, называют гангстерами, то пускай, как хотят. Во всяком случае, он не такой, как Каген, который взрывал в Палестине бомбы, от которых гибли случайные люди.

— Пауль убежден, что вы втянете нас в беду еще до того, как мы покинем Англию.

Какое это имеет значение, подумал Маус, до или после? Беды все равно не избежать, как ни крути.

— Он говорит, что мы не можем доверять вам, мистер Вайс.

Тоже мне новость, подумал Маус. Каген уже не раз давал это понять, пусть не прямо, а намеками. Несмотря на великое искушение, Маус велел себе промолчать, зная, что ее ни за что не переубедить, поскольку она спит с Кагеном. Он слышал это через стену, разве не так?

— Здесь, — сказал он, указывая рукой. Рашель вряд ли могла разглядеть направление, потому что в салоне машины было по-прежнему темно. — Сворачивайте здесь.

И они поехали по темной улице, видя лишь узкие полоски света, просачивавшиеся наружу через неплотно задернутые занавески, и вскоре оказались в центре деревни. Даже в темноте Маус отыскал взглядом паб с деревянной птицей, укрепленной на кронштейне над дверью. Рашель тоже заметила деревянного фазана.

Маус уже вылез из машины и приблизился к входной двери питейного заведения, когда услышал, как хлопнула дверца «морриса». Рашель подошла к нему, и он уловил аромат ее духов.

— Подождите в машине, — попросил он, пытаясь избежать резкого тона, хотя резкий тон явно не помешал бы.

— Я хочу посмотреть на этого летчика.

— Будет лучше, если вы подождете меня в машине.

— А что, если он спросит, куда нас нужно отвезти? Что вы ему на это скажете, мистер Вайс? Пусть Голландия небольшая страна, но не такая уж и маленькая.

Она права. Маус открыл дверь, на которой было написано «приводить собак в обеденное время запрещено» и, войдя внутрь, оглядел паб. Низкий потолок. Барная стойка в дальнем конце зала. За стойкой — во всю стену полка. Внизу бутылки, над ними — рюмки. Между стойкой и бутылками бармен, лысеющий человек лет пятидесяти. Возле стойки стояло два посетителя. Маус насчитал пять столиков. За одним сидели мужчина и женщина пожилого возраста. За вторым — одинокий мужчина. Других посетителей не было. Ноздри Мауса вновь уловили аромат духов. Он был отчетливо различим даже на фоне кислого запаха разлитого пива и вони сигаретного дыма. Это Рашель подошла и встала у него за спиной.

Маус подошел к столику, за которым сидел мужчина и постоял, пока тот не поднял на него глаза. Широкое лицо, рыжие волосы, коротко стриженные на висках. Формы на нем не было, лишь выцветшая парусиновая куртка. Маус обратил внимание на перебитый нос и небрежно выбритые щеки, на которых были видны несколько порезов.

— О'Брайен? — произнес Маус без вопросительной интонации. Человек ничего не ответил и даже не кивнул, а лишь ногой отодвинул стул. Маус сел.

— А это что за пташка? — поинтересовался О'Брайен. Маус услышал скрип придвигаемого стула, взятого у другого столика. В следующее мгновение Рашель уже сидела напротив рыжеволосого летчика.

Пташка. Это слово Маусу понравилось.

— Что-то не так? — спросила Рашель. Черт, подумал Маус, лучше бы она заткнулась.

Ирландец покачал головой.

— Нет, все так. Но хотя ты и очень хорошенькая штучка, я ждал встречи с одним, а не с двумя. Только и всего.

Маус не стал пожимать руку О'Брайену. Это можно сделать и позже. Чувствуя тяжесть «смит-и-вессона» у себя за поясом, он подался вперед.

— Джек Спарк. Ты что о нем думаешь? — начал О'Брайен. — Ему бы еще одну извилину, и у него будет пол-извилины. С этими кроликами-кокни всегда так. Рифмовать он, видите ли, любитель, вместо легавых у него стукачовка-мелочовка и все такое прочее. Голову сломаешь, пока догадаешься, что он хочет сказать. — Теперь ирландец в упор смотрел на Мауса, правда, каждые несколько секунд бросал взгляд и на Рашель.

— Он сказал, что у тебя есть самолет, — сказал Маус, не обращая внимания на урок лингвистики. — Хочу нанять его на одну ночь.

О'Брайен смерил его пристальным взглядом.

— Да, я выполняю разовые заказы, — сообщил он, понизив голос. Они сидели примерно в десяти футах от пожилой пары. Маусу было слышно, что мужчины у стойки о чем-то разговаривают, однако слов разобрать не смог.

— Для Спарка, — уточнил Маус.

— Иногда для него. Иногда для себя.

— А чем вы занимаетесь, мистер О'Брайен? — поинтересовалась Рашель. Маус попробовал толкнуть ее в колено, но не достал. — Откуда у вас самолет? Я слышала, что вообще-то сейчас идет война.

О'Брайен осклабился, продемонстрировав отсутствие переднего зуба слева на нижней челюсти.

— Я тоже слышал.

Маус заметил, что Рашель готова вспыхнуть в любую секунду. Она вся напряглась и колючим взглядом посмотрела на собеседника.

— Прошу вас не разговаривать со мной таким тоном, мистер О'Брайен.

— Тогда и вы не говорите со мной в таком тоне! — отрезал О'Брайен и бросил взгляд на Мауса. — С кем мы будем говорить, с тобой или твоей пташкой?

— Со мной. Деньги у меня, и поэтому говорить будешь со мной.

— Рад это слышать.

— Откуда у тебя самолет? — полюбопытствовал Маус, закуривая. К их столику подошел бармен и спросил, что они будут заказывать. Рашель пожелала бренди, Маус — виски, а О'Брайен поднял пустой бокал и нараспев произнес с нарочито густым ирландским акцентом:

— А мне еще одну кружечку твоего лучшего пивка, добрый трактирщик.

Когда бармен ушел, он пояснил:

— Это «лайсендер». — Название не говорило Маусу ровным счетом ничего. — Я перевожу на нем тех, кому нужно попасть в какое-нибудь место, не привлекая к себе внимания.

Спарк упомянул в разговоре Бельгию и Голландию. По его словам, это были агенты разведки.

— Значит, вы военный… — произнесла Рашель. На этот раз Маусу было все равно, что она подумает, и он легонько лягнул ее под столом.

О'Брайен заметил это и улыбнулся.

— Королевские ВВС не любят, когда гражданские летают на военных самолетах, что верно, то верно.

Бармен принес заказ, поставил на стол и взял у Мауса фунтовую банкноту. Когда он вернулся к стойке, Маус сделал глоток виски, прикурил новую сигарету от старой и заговорил.

— Я хочу, что ты отвез меня и моих друзей в Голландию. Хочу, чтобы ты высадил нас целыми и невредимыми там, где я тебе скажу.

О'Брайен молча пил свое пиво, и на какой-то миг Маус решил, что очень скоро их разговор закончится. Однако ирландец отставил бокал в сторону и покачал головой.

— Никогда не делал ничего такого, — сказал он. — Я выполнял заказы для этого придурка-кокни, делал кое-что для самого себя, но исключительно на территории Соединенного Королевства. — Он снова отпил пива и снова качнул головой. — Полеты над морем — это не дело. Идет война. Я делаю это ради нашей страны и короля, а не ради денег.

Что за идиот, подумал Маус.

О'Брайен поерзал на стуле.

— Скажи мне об этом Джек, я бы не думая послал его подальше.

— Спарк ничего не знает. По большому счету, ему вообще лучше ничего не знать.

— Какого черта тебе понадобилось в эту окаянную Голландию? — спросил О'Брайен. — Я слышал, что там немцы. — Он посмотрел на Рашель, которая была готова испепелить его взглядом. Она напрасно тратит время.

— Это наше дело, — ответил Маус и медленно засунул руку в карман пиджака. Вытащив пачку денег, он положил ее на стол перед летчиком и накрыл рукой, чтобы ее не видели другие посетители паба.

— Четыре тысячи долларов, — пояснил Маус. — Тысяча фунтов. Еще одну тысячу фунтов получишь, когда высадишь нас в Голландии. — Он предлагал ирландцу целое состояние.

О'Брайен посмотрел на деньги под ладонью Мауса. Он явно боролся с самим собой, пытаясь принять верное решение. Маус приподнял руку, чтобы летчик мог лучше разглядеть предлагаемое ему вознаграждение. Деньги, и немалые. И О'Брайену они, несомненно, нужны. Маус заметил, как ирландец пожевал нижнюю губу. Наконец-то.

— Еще одну тысячу авансом, — понизив голос, сказал О'Брайен. «Черт бы тебя побрал, ирландская морда», — подумал Маус. Стопка пачек в банковской ячейке стремительно таяла.

— Четыре сотни, — предложил Маус. — Когда ты доставишь нас на место.

О'Брайен снова задумался, правда, ненадолго и кивнул.

— Куда и во сколько? — спросил он.

Маус подождал, когда ответит Рашель, но та не проронила ни слова. Тогда он вопросительно посмотрел на нее, и она поняла, что ответа ждут от нее.

— Недалеко от Амстердама. В каком-нибудь месте, откуда мы на рассвете могли бы пешком дойти до окраины города. Допустим, где-нибудь южнее Амстельвеена. Там ходит трамвай, и мы на нем доберемся до города. Пусть это будет восемнадцатого апреля или ранее утро девятнадцатого апреля, — сказала она.

Летчик снова задумался.

— В эту ночь будет полнолуние. Отлично. Мне понадобится полная луна, чтобы отыскать нужное место, — улыбнулся он. — Причем такое, которое легко обнаружить с воздуха. Лучше всего где-нибудь возле реки. И не очень близко к городу. Там ведь немцы. Верно я говорю? Немцы с автоматами.

— Вестейндерплассен, — предложила Рашель. — Большое озеро, к югу от Амстердама. Его нельзя не заметить. Это километрах в десяти от Амстельвеена. На восточном и южном берегу там ничего нет.

— Насколько я понимаю, на земле вас должен кто-то встретить, — уточнил О'Брайен.

Рашель утвердительно кивнула.

— Скажите им, чтобы захватили факелы. Нужно обозначить место посадки. Факелов должно быть не меньше трех. Пусть разместят их в форме буквы L. Только так мы сможем обнаружить место посадки. — Летчик замолчал и снова задумался. — Вылетим ровно в девять вечера. Как только стемнеет. Тогда мы долетим до Амстердама к полуночи. Скажите вашим людям, чтобы они встречали нас в полночь в определенном месте. Надеюсь, вы потом уточните, где именно?

— Да, — ответила Рашель. — Но только после вылета.

— А вы, как я понимаю, желаете вернуться обратно. Или остаетесь там? — спросил О'Брайен, обращаясь к Маусу.

— Останемся, — ответил Маус. Стоило ему произнести это слово, как в голове его возник план. Черт, да у него же есть прекрасная возможность оставить себе денежки и не навлечь на себя гнев Мейера Лански!

— Сколько человек полетит? — уточнил летчик. — Вы двое?

— Нет, мы вдвоем и еще три человека. Итого пять. И кое-какое снаряжение, — ответил Маус.

— Пятеро…

— В чем проблема, мистер О'Брайен? — спросила Рашель.

Ирландец посмотрел на нее, затем на Мауса и снова на нее.

— «Лайсендер» маленькая машина, мисс. Я не никогда не брал на борт больше трех человек. Я не знаю, выдержит ли самолет такой вес. Кроме того, вы же понимаете, что взлетать придется не с обычного аэродрома.

— Давайте все-таки попробуем, — предложил Маус, чувствуя, как в его голове начинает вызревать новый план. Странно, как он не подумал об этом раньше. Такой простой план.

Маус оглянулся через плечо и, убедившись, что на них никто не смотрит, придвинул к летчику деньги. О'Брайен накрыл пачку обеими руками и, оттащив их к себе, сбросил на колени.

Маус протянул ему руку, и О'Брайен ее пожал. Физиономия у ирландца была довольной, как у кота, проглотившего канарейку.

— Было приятно иметь с вами дело, мистер?..

— Маус. Называйте меня Маус.

Бровь ирландца удивленно поднялась, однако он удержался от усмешки.

— Маус, — повторил он. — Отлично, мистер Маус. Встречаемся здесь восемнадцатого. В двадцать ноль-ноль. То есть в восемь вечера, идет? Просьба не опаздывать.

Маус кивнул и подался вперед, чтобы летчик мог расслышать его шепот.

— Только никому об этом ни слова. Особенно Спарку. Договорились?

О'Брайен прищурился и кивнул.

— Насколько мне известно, у Джека Спарка нет никаких дел в Голландии. С чего ему совать нос в ваши дела?

Маус встал и помог Рашель подняться со стула. Он пропустил ее вперед, к двери, затем обернулся и тихо сказал О'Брайену.

— Мы с тобой понимаем, что к чему, Гарри. Мне бы не хотелось никаких неприятностей, — сказал Маус и последовал за Рашель к выходу.

Наверно, это были самые правильные в данный момент слова. Лански, пожалуй, сказал бы то же самое, доведись ему познакомиться с ирландцем. Маленький Человечек сразу бы понял, что это за птица.

Они проехали несколько миль и уже приближались к Стотфолду, когда Рашель наконец спросила.

— Вы доверяете ему?

Ему не нужно было объяснять, что она имеет в виду. Она знала, где он раздобыл имя О'Брайена, и заметила кровь на его руке.

— Это большие деньги, — ответил Маус и, щелкнув зажигалкой, закурил. На мгновение ему удалось разглядеть ее профиль. — За деньги он сделает все, что от него требуется.

Прокручивая в голове новый план, Маус больше думал о Рашели, чем об ирландце.

Она замолчала и заговорила лишь после того, как они проехали еще одну милю.

— Он служит в Королевских ВВС, но в то же время имеет дела с гангстерами. Я не доверяю ему.

— Но ведь и вы сейчас имеете дела с гангстерами, разве не так? — ответил он ей вопросом на вопрос. — Вы же сами меня так недавно назвали?

Его так и подмывало сказать ей, что и она спит с тем, кого тоже никак нельзя назвать ангелом, однако не стал этого делать.

Хотя оконное стекло машины было немного опущено, он все равно ощущал запах ее духов. Маус задумался о том, смог бы он убить женщину, вот ее, например? Он еще никогда не убивал женщин. Женщины еще ни разу не становились объектами ликвидации. Однако, похоже, из этого правила придется сделать исключение, если он хочет воплотить в жизнь замысел, который последние несколько минут не давал ему покоя.

«Забавно, но такая идея вполне в духе Мейера Лански, окажись тот на моем месте», — подумал Маус.

Глава 6

Пятница, 9 апреля 1943 года.


Маус лежал на кровати, свесив через край руку с дымящейся сигаретой, и слушал, что делают за стенкой Каген и Рашель. Перегородки в старом доме были слишком тонкими, и ему было прекрасно слышно, что происходило в соседней комнате. Рашель раз за разом что-то повторяла. Разобрать слова было невозможно. Наверно, это был голландский язык.

Маус опустил окурок в полупустую чашку, и тот, зашипев, потух. Он не мог думать, пока в соседней комнате под этими двумя скрипит кровать.

Он оделся и, подняв с пола ботинки, в одних носках прошел в кухню. Зажег газовую конфорку и поставил на нее кофейник. Ожидая, когда вода в нем закипит, сел за стол. Это было более подходящее место для раздумий. В кухне было тихо. Сюда, в заднюю часть дома, доносился лишь приглушенный шум уличного движения.

— Вы хотите вернуться обратно? — позавчера вечером поинтересовался у него О'Брайен. — Или остаетесь там?

Слова ирландца подсказали ему интересный план.

Да, в Голландию мы полетим, думал он. Я, во всяком случае, полечу. Но я не дам О'Брайену улететь обратно без меня. Я вылезу из самолета и заставлю ирландца меня подождать. Шлепну Кагена, обоих Схаапов и коротышку Йоопа. Не в Лондоне, как он поначалу решил, — собственно, только ради этого ему и понадобился пистолет с глушителем, а там, на месте. А что потом? Потом он на самолете вернется в Лондон, на неделю заляжет на дно. Заберет деньги из банковской ячейки и придумает способ, как возвратится в Нью-Йорк. Это на редкость надежный план. Как говорится, комар носу не подточит.

С ним не идут ни в какое сравнение его прежние замыслы. Исчезнуть прежде, чем остальные вылетят в Голландию, он не может. Каген оправит телеграмму Бергсону, и тот сообщит Мейеру Лански, что Маус бесследно исчез. Разумнее всего устранить этих типов не в Лондоне, а в Голландии. Он совершенно не знает Лондона и понятия не имеет, где устроить ликвидацию. Копы могут найти их тела, опознать, это дело просочится в газеты, и Мейеру Лански рано или поздно станет известно о случившемся. В Голландии они просто исчезнут, и никто не узнает, где именно и при каких обстоятельствах.

Так что, хочешь не хочешь, а ему придется их ликвидировать. Если этого не сделать, а они каким-то чудом вернутся в Англию, то Лански все-таки узнает правду. Оставлять свидетелей в живых нельзя. Если, конечно, ему не хочется до конца жизни ходить крадучись и вечно оглядываться через плечо.

Когда этих четверых не станет, — Маус старался при этом не думать о Рашель, но ее лицо упорно возникало перед ним в прицеле его «смит-и-вессона», — ему ничто не помешает придумать любую историю про то, как это случилось. Например, сказать, что они попали в западню, устроенную немцами, немцы схватили их всех, кроме него. Что ж, звучит вполне правдоподобно. «Нам почти все удалось, мистер Лански, но нацисты сцапали их, а мне лишь чудом удалось сбежать». Нужно придумать историю, хорошую историю, убедительную, чтобы Лански ничего не заподозрил. Впрочем, у него будет время, чтобы все хорошенько продумать. Самое главное, сейчас он решил для себя, — как только они ступят на землю Голландии, он шлепнет всех четверых.

Беспокоило его лишь одно. Он никогда не убивал женщин и не знал, как это бывает. Однако ничего другого ему не оставалось. Если он хочет заполучить эти денежки, устранить придется всех.

Вода закипела. Маус заварил кофе — такой же крепкий, что и Рашель вчера утром. Налил себе чашку, снова сел и закурил.

Придется заплатить Джеку Спарку за стволы, от этого никуда не денешься. Иначе можно вызвать подозрения у Кагена. С учетом тех денег, которые он уже дал Спарку, за пистолеты придется выложить более двенадцати тысяч. Еще четыре тысячи он отдал О'Брайену. Еще почти шесть тысяч придется отдать ирландцу, когда они приземлятся в Голландии. Выходило — Маус мысленно произвел подсчеты — почти двадцать две тысячи. Допустим, что еще пять тысяч уйдут на непредвиденные расходы и те траты, на которые он будет вынужден пойти в то время, когда заляжет на дно в Лондоне, и на то, чтобы добраться обратно в Нью-Йорк. Таким образом, остается семьдесят три тысячи. Чтобы заработать такие деньги, выполняя задания Лански, ему пришлось бы вкалывать целых шесть лет.

Хороший, надежный план. Он точно должен сработать.

Маус вытащил из кармана брюк телеграмму, полученную накануне от Мейера Лански. Ее принес мальчишка-рассыльный.

ОХОТНО ПОЛУЧУ ТЫСЯЧУ ТЮКОВ МИСТЕРА ЭЙТХЕЙЗЕНА ТЧК СДЕЛКУ ДЖЕКОМ ПРЕКРАТИТЬ ЗПТ НЕ ЕГО ДЕЛО

Двенадцать слов. Лански никогда цента лишнего не потратит. Правда, не совсем понятно место, в котором упоминается Джек Спарк. Может, отшить Спарка, показав ему телеграмму? Или это просто напоминание о чем-то таком, что Маус и без того знал?

В кухню вошла Рашель.

— Мне показалось, будто запахло кофе, — сказала она и потянулась за кофейником и чашкой. Маус торопливо спрятал телеграмму под невысокую стопку бумаг, лежавших тут же на столе. Это были нужные им географические и морские карты, таблицы приливов, какие-то списки.

— Где Каген? — спросил Маус. Рашель молча села за стол. Ее волосы были зачесаны назад.

— Спит, — коротко ответила она, беря чашку и не поднимая на него глаз.

Маус понял: ему срочно требуется причина ее возненавидеть. Тогда будет легче сделать то, что он задумал. И он не стал терять времени даром.

— Почему вы с ним спите? — спросил он.

Рашель подула на горячий кофе. Отвечать она явно не собиралась.

— Поймите, из этого ничего не выйдет, — продолжил Маус. — Ведь он еврей, а вы не еврейка, верно? Он вам говорил, сколько немцев убил? Если не говорил, то еще скажет, готов на что угодно спорить.

— Там, откуда я родом, мистер Вайс, люди не задают таких вопросов.

— Вы обманываете себя, если считаете, что он в здравом уме, — продолжил Маус. Он попытался разозлиться, накрутить себя, внушить себе, что она — глупая шикса, жаждущая еврейского члена, как какой-нибудь диковинки, или что она спала с отбросами вроде Кагена, потому что она сама такая, но, как ни старался, у него не получалось. Начать с того, что ему еще ни разу не доводилось видеть, чтобы кто-то так убивался из-за какой-то там еврейки.

— Кроме того, он еврей, на тот случай говорю это, если вы забыли. И еще он… — добавил Маус, собираясь сказать, что Каген когда-то убивал невинных женщин и детей, однако неожиданно замолчал. Ведь он готов сделать то же самое. Разве в его планы не входит убить и ее?

— Вы странный человек, — отозвалась Рашель, глядя на него из-за края чашки. — Зачем вы мне это говорите? Какое лично вам до этого дело?

Маусу было нечего ответить на ее слова.

— Я люблю Пауля, потому что он простой человек, мистер Вайс, — наконец проговорила она. — Для него мир представляется черно-белым. — Она поставила чашку и посмотрела Маусу прямо в глаза. Ее собственные глаза снова изменили цвет. — Когда я с ним, мне тоже все кажется черно-белым.

Маус закурил сигарету, прикурил от нее еще одну и протянул ее Рашель. Она, не спуская с него глаз, тоже сделала затяжку.

— Черно-белый мир. Мне, пожалуй, он тоже нравится, — произнес он.

Рашель покачала головой.

— Забавный вы человек, мистер Вайс. Мне кажется, что вам все представляется гораздо более сложным, чем есть на самом деле.

«Неужели она читает мои мысли?» — подумал он.

Рашель тыльной стороной ладони вытерла глаз.

— Я здесь потому, мистер Вайс, что моя подруга Вресье — в другом месте, понимаете? И я хотела бы знать причину, почему это так. И будь окружающий нас мир черно-белым, в нем было бы гораздо проще разобраться.

Рашель встала и со стуком отодвинула стул. При этом она уронила недокуренную сигарету в чашку, и та с шипением погасла.

Маусу было слышно, как она поднимается по лестнице. Затем дверь спальни открылась и захлопнулась снова.


Затаившись под покровом сгущающихся сумерек в дверном проеме, Река наблюдала за Аннье. Та шагала, прокладывая себе дорогу в толпе людей, — мимо цветочных рядов и торговцев овощами, мимо женщин с детьми, мимо немногочисленных полицейских или шаркающих стариков, направляясь на восток вдоль канала Херенграхт. Потерять ее из вида было невозможно, и Река не сводила взгляда с ее голубой косынки.

Она вышла из переулка и тотчас на кого-то наткнулась. На мостовую полетел бумажный сверток. Река тоже потеряла равновесие и упала.

— Извините, — прозвучал над ней чей-то голос, когда она попыталась подняться на четвереньки. — Давайте я вам помогу.

И Река увидела протянутую руку. Это к ней наклонилась пожилая женщина. Реке тотчас бросилась в глаза шестиконечная звезда из желтой материи, пришитая к пальто незнакомки. Седовласая пожилая женщина с пергаментно-морщинистым лицом улыбнулась, покачала головой и извинилась. Подняв с земли сверток, она поспешила прижать его к груди. Все понятно, именно так она и прятала свою шестиконечную звезду.

Река бросила взгляд за плечо пожилой женщины и снова заметила косынку Аннье. Та по-прежнему шагала в восточном направлении. Времени на обмен любезностями не было.

— Нет, это я сама виновата, — сказала Река, стараясь не смотреть в глаза пожилой женщины. Согласно ее фальшивым документам она сама была арийкой, хорошей голландской девушкой из приличной семьи, а вовсе не еврейкой. На какое-то мгновение ей стало стыдно за эту ложь перед женщиной одной с нею крови.

— Хотите, чтобы вас поймали, oma? — сказала Река, понизив голос, чтобы ее не слышали прохожие. Старуха растерянно вытаращила глаза. — Не бойтесь, — прошептала Река. — Я вас не выдам, бабушка. Уходите. Поскорее уходите домой, в безопасное место. Barukh atah Ha-shem, Elokaynu, melekh ha-olam, — добавила она, медленно произнося слова на иврите.

Старуха удивленно посмотрела на нее и кивнула.

— Barukh atah Ha-shem, Elokaynu, melekh ha-olam, — тихо повторила она и ушла прочь, прижимая к груди сверток. Река укоризненно покачала головой. Эта глупая старушка точно накличет на себя беду.

Выбросив ее из головы, Река снова отыскала глазами в толпе голубую косынку Аннье. Та уже успела повернуть туда, где Херенграхт пересекается с Регулирсграхт, а затем налево на Утрехтзедварсстраат. Река двинулась следом за ней и увидела, что Аннье перешла улицу и постучала в дверь трехэтажного дома. Нырнув в соседний переулок, Река задумалась над тем, что же Аннье будет делать дальше, но вскоре все прояснилось само собой.

Дверь открылась, и на пороге возник Хенрик. Это был его дом.

Хенрик что-то сказал — Река видела, как шевелятся его губы, но не разобрала слов — и открыл дверь шире. Затем огляделся по сторонам, и когда Аннье вошла, захлопнул за ней дверь.

Аннье и этот старик? Аннье Виссер тайком встречается с ним?

Река решила немного подождать. Через несколько минут ей стало ясно, что Аннье из дома не выйдет. Занавески на втором этаже колыхнулись, и в окне возник Хенрик. Даже с того места, где она стояла, несмотря на полумрак в комнате, Река разглядела, что рядом с ним стоит голая Аннье. Прежде чем хозяин дома задернул занавески, она обняла Хенрика за шею и крепко прижалась к нему.

Йооп все еще жив, подумала Река, и скоро вернется. Вряд ли он обрадуется, узнав, что его возлюбленная милуется со стариком. О чем Аннье только думает? Что происходит?


— Нет уж, — произнес Маус. — Это моя работа. Ты только все испортишь.

Он стоял на тротуаре возле такси. Пожилой таксист ждал его решения и не выключал мотор.

Каген не купился на провокацию. Слегка оттянув повязку на глазу, он покачал головой.

— Рашель сказала мне, что в последний раз, когда ты встретился с этим человеком, вы подрались.

— Он не сделал мне ничего плохого, — ответил Маус, но Каген снова покачал головой.

— Ты сказал, что договорился об оружии и потратил наши деньги, — возразил Каген. От Мауса не скрылось, что он, одноглазый, употребил слово «наши». — Но кроме встречи с пилотом это все были разговоры. Я пойду с тобой.

Каген не доверяет ему. Отлично. Он тоже не доверяет этому одноглазому немцу. Тем не менее Маус решил, что не стоит раскачивать лодку. Какое это будет иметь значение, пойдет с ним Каген или нет?

— Хорошо. Только ты держи рот на замке. Я не первый день встречаю типов вроде Спарка и знаю, как с ним разговаривать.

Маус залез в такси и подвинулся, давая возможность сесть Кагену. Затем назвал шоферу адрес.

— Угол Уайтчепел-роуд и Уайтчерч Степни.

Старый таксист кивнул и произнес.

— Понял, янки.

Машина медленно влилась в поток уличного движения.

Пока такси ехало в направлении Ист-Энда, Маус ничего не стал говорить Кагену. Лишь почувствовав знакомый запах — рыбы, пива и чего-то горелого, — он сказал, указывая на угол:

— Мы здесь выйдем.

Справа, на другой стороне улицы, начинался переулок, где Маус «вложил ума» громиле Ричи. На том месте было чисто, не осталось даже малого пятнышка крови.

Что бы он сам ни говорил Кагену, наивно даже рассчитывать на то, что Спарк не подложит им какую-нибудь свинью. Он огляделся по сторонам в поисках мордоворотов Джека, — вдруг кто-то из них затаился в дверном проеме, подкрадывается к ним по переулку или делает вид, будто рассматривает витрину, пока они с Кагеном шагают от Уайтчепел по противоположной стороне Уайтчерч. Но нет, вроде никого. Они перешли на нужную им сторону улицы и приблизились к дому номер два. Там было все, как и прежде.

— Ричи, — произнес Маус, шагнув к одному из охранников. — Как поживаешь?

Лицо Ричи сильно распухло, на левой стороне расплылись несколько синяков. Челюсть, однако, осталась цела. А вот на носу белеет полоска пластыря, значит, нос все-таки сломан.

Ричи с ненавистью посмотрел на недавнего обидчика.

— Мотай отсюда, засранец! — прогнусавил он.

— Ты только не напрягайся, когда жуешь, Ричи, — посоветовал Маус, готовый в любое мгновение врезать по носу громилы.

— Ричи, разве так разговаривают с гостями? — Маус поднял голову и увидел в дверях дома Джека Спарка. — Ты привел друга, сынок? Испугался, что один не найдешь дорогу назад?

— Привет, Джек, — произнес Маус, пропустив мимо ушей колкость.

— Входи, входи. Ты опоздал к чаю, но я думаю, мы найдем что-нибудь покрепче. Проходи. — Спарк жестом пригласил внутрь. В его руке дымилась все та же сигарета «плейерс». На древнем столике стояли бокалы и бутылка «Блэк Лэбел». Рядом с ним — два стула.

— Хью, принеси еще один стул и чистый бокал для друга мистера Мауса! — позвал Спарк. — Кто он, этот твой друг, сынок? Долговязый Джон Сильвер? — спросил он и рассмеялся собственной шутке. — Тебе, наверное, кошка язык вырвала, как и глаз?

— Его зовут… — начал было Маус, но так и не вспомнил фамилию Кагена по паспорту.

— Дэвид Такер, — после короткой паузы ответил Каген, не удостоив, однако, Спарка рукопожатием. В комнату вошел Хью со стулом в одной руке и с бокалом в другой, и, оставив и то и другое на место, вышел, чтобы снова занять пост рядом с входной дверью. Все сели. Маус и Каген рядом, Спарк напротив них. Маус расстегнул пиджак. Ему не хотелось, чтобы Джек Спарк застал его врасплох, как в прошлый раз с «вельродом». Когда Спарк снова затянулся сигаретой, он сунул руку под стол, вытащил «смит-и-вессон» из-за пояса и осторожно положил себе на правое бедро.

— Это ведь не твое настоящее имя, я угадал? — спросил Спарк и плеснул виски в три бокала. — Мне показалось, что ты бош. Небось давно уже не был в фатерлянде, верно? — Бросив окурок на пол, он раздавил его ногой.

— Давно, — ответил Каген. — Где оружие?

Спарк посмотрел на него, и на лице его появилась прежняя зловещая улыбка, а затем повернулся к Маусу.

— С Ричи на днях случилась одна неприятная история, сынок. Ты понимаешь, о чем я?

Вопрос не удивил Мауса.

— Я не люблю, когда за мной следят, Джек.

Спарк кивнул.

— Здесь большинство людей называют меня мистер Спарк, сынок. — Он снова улыбнулся. — Иногда я допускаю иное обращение, но только не сейчас. Может, я и не настолько крут, как твой лилипут, но я и не фрайер какой-нибудь дешевый. Заруби это на носу, сынок.

Каген вступил в разговор, не давая Маусу времени ляпнуть сгоряча какую-нибудь глупость.

— Оружие, мистер Спарк. Вы принесли нам оружие?

— Переходим к делу? Согласен, оставим напрасный обмен любезностями.

— Пусть будет так, — согласился Каген.

Спарк снова позвал Хью и добавил:

— Будь добр, принеси мне вещи для мистера Мауса.

Хью удалился в заднюю часть дома. Маус не сводил глаз с той двери, за которой исчез этот ганеф.

— Отлично, отлично, — произнес Спарк. — Жид по веревочке бежит, и бош. Замечательно. Герр Гитлер будет не рад, верно?

— По веревочке бежит? — недоуменно переспросил Каген.

Спарк рассмеялся.

— Люблю рифмовать. Страстишка у меня такая. Сами так на язык и просятся слова в рифму. Никаких обид, договорились?

К ним подошел Хью, неся за наплечные ремни два рюкзака армейского образца, и поставил их возле стула Спарка.

— Давай, Хью, покажи нашим друзьям их замечательные игрушки.

Хью развязал горловину одного из рюкзаков и вытащил из него автомат. Короткий, с простым металлическим корпусом. Явная дешевка. Хью пошарил в рюкзаке и извлек длинный магазин, который затем вставил в автомат с левой стороны. Маус сжал рукоятку своего «смит-и-вессона», но Хью всего лишь положил автомат на стол. Каген взял его, вытащил магазин, вставил его обратно и оттянул затвор. Затем, нацелив «стэн» в пол, щелкнул спусковым крючком и еле заметно улыбнулся довольной улыбкой.

— «Стэны», как я и говорил. «Томпсоны» достать не удалось, — пояснил Спарк. — У нас этих штучек пока не так много. Может, что и достану, если заглянешь ко мне через несколько месяцев.

— Эти подойдут, — коротко прокомментировал Каген.

— Сколько штук? — спросил Маус, глядя на своего спутника, который продолжал рассматривать автомат, а не Спарка.

— Семь. Я не смог найти десять за такое короткое время. Во втором рюкзаке десять пистолетов. Вместе с обоймами и магазинами для «стэнов».

Спарк просил по двести фунтов за каждый автомат, но это было до того, как Маус сбил цену. Он попытался подсчитать, сколько денег нужно отдать за весь заказ, однако времени на подсчеты не было.

— Хью! — позвал Спарк и кивнул на второй рюкзак. Хью снова развязал горловину и вытащил один за другим десять револьверов, разных видов: три «смит-и-вессона» армейского образца 38 калибра с пятидюймовым стволом, остальных Маус раньше не видел. — Тут «смит-и-вессоны» и «веблеи». У «веблеев» такой же калибр, что и у «вессонов».

Маус обратил внимание, что некоторые пистолеты были в густой смазке. Спарк явно раздобыл их на каком-то армейском оружейном складе.

Хью отошел от стола и шагнул к двери. На этот раз он не вызвал у Мауса беспокойства. Здесь Спарк не посмеет ничего предпринять против них, даже если и зол на него за то, что он разукрасил физиономию Ричи. Зачем ему это, особенно если принять во внимание причитающиеся за оружие деньжата, и тот факт, что Маус — посланец Мейера Лански. Маленький Человечек в некотором смысле приглядывает за англичанином из-за его спины.

Маус сунул руку в карман и положил на стол пачку долларов в банковской упаковке. До этого он вытащил из пачки пять сотенных банкнот.

— Вот обещанное. Девять тысяч пятьсот долларов, — сказал он, обращаясь к Спарку. — Пересчитайте. Это то, что я должен за револьверы и десять «стэнов». Здесь только семь автоматов. Добавьте к ним «вельрод», и мы в расчете.

Это были большие деньги, цена трех «стэнов» больше двух тысяч долларов. Но ему нужен пистолет с глушителем. Особенно сейчас.

Спарк как будто задумался на пару секунд, затем покачал головой.

— Все будет, как прежде, сынок. Это моя кошка и мышка, мой домик, то есть Лондон, а у твоего Лански есть свой. За кого ты меня принимаешь? Отдай мне мой законный кусочек пирога, который ты собрался испечь, и тогда «вельрод» твой. Вот и все мои условия. Иначе никакого варенья. — Спарк улыбнулся. — Я хотел сказать, что никакой сделки не будет. — С этими словами он закурил новую сигарету.

— Нет. Я уже сказал, — отозвался Маус, щуря глаза от вонючего сигаретного дыма. — Так дело не пойдет. Никакого варенья, как вы говорите, Джек, — ответил он и улыбнулся.

Его собеседник тут же ощетинился.

— Ты сам не знаешь, в какие игры играешь, сынок. Я не какой-нибудь дешевый фрайер из Ист-Энда. Я Джек Спарк, и я заправляю делами в этой части Лондона. Я пытался вести себя как джентльмен. — Он ткнул рукой с сигаретой в сторону Мауса, как будто целился ему прямо в глаз из пистолета. — Но ты испытываешь мое терпение, ты и твой друг-бош. — Эй, Хью!

Завидев в дверном проеме фигуру Хью, Маус сжал под столом рукоятку «смит-и-вессона». Подручный Спарка шагнул к нему, и он, вытащив из-под стола руку, вскинул пистолет и нацелил четырехдюймовый ствол прямо в лицо Спарку, поднеся едва ли не к самому носу. И может, он и не проворнее Хью, но то, как Спарк ткнул в его сторону сигаретой, однозначно говорило о том, что дело принимает нешуточный оборот.

— Значит, жид по веревочке бежит? — спросил Маус. — Что делать, придется все-таки вышибить тебе мозги, Джек, чтобы ты понял, что есть вещи, с которыми не шутят.

Спарк злобно зыркнул на него, но ничего не сказал.

— Похоже, мы с тобой в расчете, Джек, — понизив голос, продолжил Маус, вставая из-за стола и по-прежнему сжимая в руке «смит-и-вессон», нацеленный прямо в нос Джеку Спарку. — Ты целишься в меня, теперь я целюсь в тебя. Вот только не знаю: нажимать мне на курок или нет?

Глаза Спарка злобно полезли из орбит, рот открылся и захлопнулся снова.

— Положи пистолет на пол, Хью, и оттолкни ногой! — наконец приказал своему подручному Спарк. Хью послушно положил пистолет и ногой подтолкнул к столу. Маус кивнул Кагену. Тот схватил со стола незаряженный «веблей», встал и подошел к выходу. Там он стукнул по дверному косяку стволом револьвера и, когда в дверь заглянул вставший со своего стула Ричи, жестом велел ему войти.

Когда Ричи шагнул мимо Мауса, тот сунул ганефу руку под пиджак и, как и в прошлый раз, выхватил из кобуры револьвер.

— Да ты, я смотрю, такой же тупой, Ричи, как и выглядишь. Ты сам хоть в курсе? — презрительно бросил Маус.

— Ты даже не представляешь себе, в какое дерьмо вляпался, — с угрозой в голосе произнес Спарк.

— Знаешь что, Джек? Иди ты в зад! — отозвался Маус. Затем нагнулся, поднял с пола револьвер Хью, откинул барабан и вылущил из него патроны. Те со звоном упали на пол. Незаряженную пушку он отбросил в дальний угол. Револьвер Ричи он какое-то мгновение подержал в руке, но, подумав, отдал Кагену.

— То, что мы делаем в Англии, не ваша забота, мистер Спарк, — произнес немец. — Мы не все… гангстеры… здесь.

— Можно подумать, это имеет значение? — спросил Спарк, кивнув на револьвер в руке у Кагена.

Маус прикинул шансы. У него с Кагеном их было больше, у Спарка — почти никаких.

— Так как с этим «вельродом», Джек? — спросил он. — Я плачу кучу «зелени» за один пистолет, — сказал он, указав на пачку сотенных. — Шесть сотен фунтов по моим прикидкам. По-моему, это хорошая сделка. Славное варенье, а, Джек?

Спарк недовольно мотнул головой.

— Вали отсюда! — прошипел он и скрестил на груди руки.

Маусу неожиданно пришла в голову ценная мысль. Все так же целясь в голову Ричи, он взвел курок.

— Может, ты знаешь, где лежит «вельрод»? — для большей ясности он прикоснулся дулом револьвера к белой полоске пластыря на носу Ричи. — Джеку это все равно, но ведь тебе, Ричи, нет, я правильно говорю?

— Мистер Спарк? — Ричи вопрошающе посмотрел на своего босса.

— Выбирай, Джек, — предложил Маус. — Или Ричи, или «вельрод». Или одно, или другое. Говори, что выбираешь.

Спарк ничего не сказал, лишь кивнул головой, и Ричи направился к полке в глубине магазина. Маус двинулся вслед за ним. Ричи отодвинул стопку старых пожелтевших газет и вытащил «вельрод». Маус взял пистолет и жестом приказал Ричи отойти туда, где стоял Хью, после чего сунул пистолет с глушителем в рюкзак с револьверами. Туда же последовал и лежавший на столе «стэн». Один рюкзак Маус закинул себе за плечо, второй подтолкнул ногой в сторону Кагена.

— Спасибо, Джек, — поблагодарил он. Каген уже направился к выходу.

— Ты еще пожалеешь, что встретился со мной, сынок, — угрожающим тоном процедил Спарк.

Маус кивнул.

— Я уже раскаиваюсь, Джек. Но мы в расчете, верно? — Он неожиданно подался вперед и выхвати из руки Спарка сигарету. — Мой совет, Джек. Относительно использования денег. — Маус кивнул на пачку стодолларовых банкнот на столе. — Покупай себе сигареты поприличнее. Те, которые ты сейчас куришь, когда-нибудь сведут тебя в могилу. — Последнюю фразу он попытался произнести с интонацией кокни, что, впрочем, получилось у него не слишком удачно.

— Вали отсюда, козел! — прошипел он. Но уже через секунду его голос окреп и прозвучал громко. — Знал бы, какие неприятности ждут твою задницу, еврейчик! А так и будет, помяни мое слово.

В ответ Маус лишь покачал головой и бросил сигарету Спарка на пол. Затем, пятясь, вышел из лавки на улицу и поспешил вслед за Кагеном. Перейдя на другую сторону, он быстро зашагал в направлении Уайтчепел. Каген шел впереди, Маус на шаг позади него, то и дело оглядываясь на вход в логово Джека Спарка.

Однако из магазина так никто и не вышел. Ступив на мостовую Уайтчепела, Маус остановил такси, и сначала забросил в салон рюкзаки, а затем сел сам. Каген последовал его примеру. Такси было старое, можно сказать, настоящая развалюха. Маус велел водителю ехать до Кингс-Кросс.

Они какое-то время ехали молча, однако когда приблизились к Тауэру — место теперь знакомое Маусу, ибо это было его третье путешествие в Ист-Энд, — Каген отвернулся от окна и сказал.

— Я знал, что привлекать тебя к делу — ошибка. Я говорил Питеру, к чему это может привести. И вот что ты наделал!

Хотя его душила злость, усилием воли Маус заставил себя промолчать. Нет смысла спорить с будущим мертвецом.

— Чего хотел Спарк? — спросил Каген.

На этот вопрос я отвечу, решил Маус.

— Он считает, будто я приехал сюда, чтобы провернуть сделку для Лански и хочет в ней поучаствовать.

— Ты вывел его из себя, — заметил Каген. — В таком состоянии люди часто совершают глупости.

— Я разберусь со Спарком.

— Воры ссорятся. Вот во что ты втянул нас, в воровские разборки.

— Послушай меня, — парировал Маус. — Я не какой-нибудь позорный ганеф, я ликвидатор. Я устраняю болванов вроде тебя, но с тридцать первого года я не украл ни цента. Если обзываешься, то тогда уж по делу. Так что выбирай выражения.

Каген смерил его тяжелым взглядом единственного глаза.

— Мы не любим друг друга, мистер Вайс. Но нам нужно держаться вместе.

Маус промолчал. До конца пути они не обменялись ни единым словом.

Такси остановилось перед домом номер сорок семь. Каген вылез из машины и вытащил свой рюкзак. Маус последовал за ним. Стоя на крыльце, ожидая, когда откроют дверь, он неожиданно почувствовал нечто вроде покалывания в затылке. Маус не обладал шестым чувством, — он вообще в него не верил, — но когда такое подозрительное чувство возникало, знал, что его нельзя оставлять без внимания.

Поставив рюкзак на крыльцо, он медленно обернулся и огляделся по сторонам. Его взгляд скользнул по улице, сначала в одну сторону, затем в другую, затем по цветочному магазину в доме напротив.

Так, вот оно что. Черная машина. Черная, как и все машины в Лондоне. Она стояла в половине квартала от дома Рашель, ближе к станции метро. Мотор работает на холостом ходу. Из выхлопной трубы вьется сизый дымок. На переднем сиденье Маус заметил двух человек. Разглядеть лица он не смог, было слишком далеко. Но это точно мужчины, потому что на головах у обоих шляпы.

Полиция? Вряд ли, почему-то решил Маус. Скорее люди Спарка. Черт, этот мерзавец Джек Спарк оказался сообразительнее, чем он о нем думал. У этого типа из Ист-Энда, похоже, имелся запасной план, и его люди, судя по всему, сели им с Кагеном на хвост еще на Уайтчепел.

Каген уже вошел в дом. Маус пока не знал, как ему поступить дальше. Теперь Спарку известно, где они живут. Ничего хорошего. Что же делать? Как поступил бы в таком случае Лански?

Никак. Парни в машине за кем-то наблюдают, и это их личное дело, только и всего. Спарк не осмелится предпринять что-то серьезное против них. Во всяком случае, пока их надежно, словно щитом, прикрывает имя Мейера Лански. Да и вообще лично он сам пока не сделал Спарку ничего такого, за что бы тот решил ему отомстить.

— Ты заходишь или будешь ночевать на улице? — раздался голос Кагена. Немец уже шагнул в дом.

— Я иду, — отозвался Маус, беря в руки рюкзак.

Глава 7

Понедельник, 12 апреля 1943 года.


Затея ему не нравилась, но Маус решил не спорить с Кагеном.

— Кто-нибудь наверняка услышит, — попытался предостеречь немца Йооп. То же самое всю дорогу повторял и Маус.

Они стояли посредине просторной, поросшей травой поляны, окруженной деревьями, на которых уже показалась молодая листва. Сюда, подальше от Лондона, они прикатили на «моррисе» — все вчетвером. Рашель сидела за рулем, Каген на пассажирском сиденье слева от нее. Маус и Йооп устроились на заднем сиденье. Каген сказал, что им нужно научиться стрелять из «стэна». Маус заявил, что это идиотская затея.

— Нет, так нужно, — упорствовал Каген. — Нас никто не услышит. Ближайшая деревня примерно в километре отсюда.

Маус вопросительно посмотрел на Йоопа, но тот в ответ лишь пожал плечами. Этот коротышка, как и я, считает, что это идиотская затея, решил Маус. Идиотская, если не сказать, опасная.

Каген вытащил из рюкзака белую простыню и, подойдя к дереву на дальнем краю поляны, обмотал ее вокруг ствола. Затем взял рюкзак, вернулся к остальным и указал на импровизированную мишень.

Судя по тому, как Каген держал «стэн», Маус понял, что с автоматическим оружием немец обращаться умеет не хуже, чем он сам — со «смит-и-вессоном».

«Стэн» был короче автомата Томпсона, которым ему как-то раз пришлось воспользоваться. Его длина дюймов тридцать. Примерно половину ее составлял простой металлический приклад в форме буквы «Т», с перекладиной на конце.

— Автомат «стэн» очень прост, даже примитивен, — объяснил Каген. — Весит примерно три килограмма, магазин рассчитан на тридцать два патрона.

Он вытащил магазин из гнезда в боковой части «стэна» и протянул его Йоопу.

— Вставляешь его и фиксируешь вот этой защелкой.

Затем на глазах у Мауса немец отвел назад затвор на правом боку автомата. Затвор со щелчком встал на место.

— Нажимаешь на спусковой крючок, — продолжил Каген, — «стэн» будет вести огонь до тех пор, пока не опустеет магазин. Отпускаешь, и затвор возвращается на место. Чтобы поставить его на предохранитель, ты просто поднимаешь затвор вверх, вот так. — Он оттянул назад затвор, но на это раз сделал так, чтобы тот попал в щель над затворной коробкой.

— Береги пальцы, — добавил Каген, указывая на небольшое отверстие справа, напротив магазина. — Отсюда вылетают гильзы. Я видел, как люди по неосторожности лишались фаланги пальца.

Каген подтащил к себе рюкзак и опустился на колени.

— Самое лучшее в «стэне» — это то, что его можно разобрать за считанные секунды и спрятать. — Он снял металлический приклад, отвернул колпачок на рукоятке. На рюкзак упали пружина и пара металлических деталей. Еще несколько движений, и в руках у него оказался ствол, разъятый на две части. Каген засунул их в рюкзак.

Затем он показал им, как нужно собирать автомат. Каждый из них по разу повторил за ним, как это делается. Наконец он приставил приклад «стэна» к плечу и нажал на спусковой крючок. Раздался треск выстрелов, пусть не такой громкий, как из пистолета 38 калибра, но все равно звучный, подумал Маус. Каждый выстрел прозвучал отчетливо, медленно, по отдельности. Оставалось лишь надеяться на то, что их не слышно за стеной деревьев, окружавших поляну. Пули прошили простыню на уровне плеча. Неплохой результат для человека с одним глазом, мелькнуло в голове у Мауса.

— При выстреле ствол немного дергается вверх, так что нужно брать прицел чуть ниже — сказал Каген и протянул автомата Маусу.

— Попробуй, гангстер, — с улыбкой предложил он.

Маус взял у него «стэн», и, вместо того чтобы прижать приклад к плечу, он, держа оружие на уровне бедра, наставил его на обернутое простыней дерево и нажал на спусковой крючок.

Автомат дернулся и больно стукнул по бедру. И хотя он не спускал пальца с крючка несколько секунд, все пули «улетели в молоко».

— Не бойся, он не стреляет в обратную сторону, — съехидничал Каген. Маус едва не испепелил его взглядом. Тем не менее, прижав автомат к плечу, он прицелился и выпустил короткую очередь. На этот раз в дерево он попал. Нужно брать прицел ниже и молиться об удаче. Впрочем, не это главное. В его планы не входит оставаться в Голландии надолго, и ему вряд ли пригодится умение обращаться с автоматом.

Йооп был следующим. Он стрелял не лучше и первую очередь выпустил мимо цели. Во время второй попытки в ствол он не попал, а лишь задел нижние ветви дерева. Затем настала очередь Рашель. Ее белокурые волосы красиво развевались на ветру. Прижав автомат к плечу, она нажала на спусковой крючок и прошила простыню пулями. Довольная собой, она опустила «стэн» и рассмеялась. Каген подошел к ней и, обняв ее за талию, спросил, стреляла ли она раньше.

— Нет, никогда, — ответила Рашель, и, вновь прижав автомат к плечу, выстрелила столь же удачно.

Когда же она протянула «стэн» Кагену, где рядом, за деревьями, раздался собачий лай.

Каген его тоже услышал.

— Нужно сваливать отсюда, да побыстрее! — заявил Маус. У них и так хватает проблем, а тут кто-нибудь, услышав выстрелы в лесу, не дай бог, вызовет полицию. — Пошли! — Опытный ликвидатор, Маус хорошо знал, когда нужно наносить удар и когда уносить ноги. Он всю свою жизнь убегал от полиции, а вот Каген, судя по всему, растерялся. Если он солдат, как утверждает, то должен знать, что делать. Однако Каген стоял столбом, с каким-то странным выражением на лице. Маус понял, куда он смотрит. Из леска на дальнем краю поляны, ярдах в пятидесяти от них показался какой-то старик. В коричневых брюках и пальто. На голове широкополая шляпа. На полусогнутом локте дробовик. Рядом с ним Маус увидел огромную собаку. Породу он не узнал, но отметил, что псина действительно огромная.

— Рашель, хватай рюкзак! — приказал Маус, беря на себя роль командира. В следующую секунду Каген схватил автомат и направил его на старика. Сейчас он застрелит старикана. Почему-то у Мауса по этому поводу не возникло никаких сомнений, как будто ничего другого от Кагена нельзя было даже ожидать. Каген отвел назад затвор. Мауса от него отделяло примерно десять ярдов, и он понимал, что не успеет остановить немца.

— Не надо, Пауль! — крикнула Рашель и поступила так, как Маус даже не предполагал, — положила руку на ствол «стэна» и отвела его в сторону. — В этом нет необходимости.

— Эй, ты с оружием, стой! — крикнул старик-фермер.

На лице Кагена читалось напряжение, а когда он взглянул на Рашель, оно вообще превратилось в каменную маску. Было похоже, что, несмотря на предупреждение, он готов спустить курок. Впрочем, подходящий момент, судя по всему, был упущен, потому что в следующее мгновение каменная маска исчезла. Каген засунул автомат в рюкзак, вскинул его на плечо и зашагал к дороге, к тому месту, где они оставили автомобиль.

— Я сказал, стой! — снова крикнул старик. Каген и Рашель нырнули в лесок. Йооп последовал их примеру. Маус на секунду замешкался. Затем, схватив второй рюкзак, бросился вдогонку за ними.

Старик в очередной раз что-то крикнул, но Маус, опасаясь отстать от Йоопа, не стал замедлять шаг, чтобы разобрать слова. Собака лаяла где-то уже совсем рядом. Нога Мауса угодила в яму. Более того, в топкое место, в грязь, которая тотчас засосала его туфель. Черт побери! Он выпустил из рук рюкзак, вытащил мокрую туфлю и сунул в него ногу. До его слуха донеслось близкое дыхание собаки — ломая кустарник, огромная зверюга мчалась за ним следом. Еще секунда, и она набросится на него.

Маус потянулся к рюкзаку и, сунув в него руку, вытащил «вельрод», благо тот лежал поверх груды оружия. На бегу, едва ли не трясущимися руками, он крутанул колпачок на рукоятке против часовой стрелки и оттянул затвор, затем снова сунул его на место, повернул колпачок по часовой стрелки, дослал патрон из магазина в патронник. В следующее мгновение пес выскочил из кустов и, застыв от него в нескольких футах, зарычал и оскалился.

Выстрелить он не успел. Широко раскрыв пасть, — совсем как крокодил из зоопарка в Бронксе, — пес набросил на Мауса, и собачьи челюсти сомкнулись на его левой руке. К счастью, Маус не выронил пистолета. Едва не задохнувшись от густого запаха псины, он попытался выдернуть руку, но пес до крови впился в нее зубами. Запаниковав, Маус принялся бить собаку по голове стволом пистолета, и та в конце концов была вынуждена его отпустить и с рычанием отскочила в сторону.

— Кромвель! Кромвель! Сюда! — позвал голос откуда-то из подлеска, и Маус вскинул пистолет. Удерживать тяжелый «вельрод» в одной руке было трудно, и его начали одолевать сомнения. Это всего лишь собака. Старик еще раз позвал пса, и тот снова набросился на Мауса.

Что делать? И он нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал как приглушенный хлопок. Никто ничего не услышит, вспомнилось ему обещание Джека Спарка. Пуля остановила Кромвеля в прыжке, и пес, визжа, полетел на землю.

— Кромвель! — снова позвал четвероного друга старый фермер. Маус подхватил рюкзак и, ломая ветки, бросился прочь. Через минуту он уже выбежал из леса на дорогу, шагах в двадцати от «морриса». Там его ждал Йооп.

— Быстрее! — крикнул он, и Маус, забросив рюкзак в открытый багажник, нырнул в салон машины. Йооп захлопнул крышку багажника и скользнул на сиденье с ним рядом.

— Вы ранены! — произнесла Рашель, обернувшись и посмотрев на его руку. Маус тоже взглянул на пострадавшую от собачьих зубов кисть и едва не потерял сознание. Рука была липкой от крови, та, стекая, капала на пол салона.

— Поехали! — негромко произнес он каким-то неестественным, чужим голосом. «Вельрод» он положил на колени, чтобы поддержать здоровой рукой раненую конечность.

Рашель нажала на газ, и в тот момент, когда «моррис» выехал с обочины на середину дороги, впереди из леса выбежал старик-фермер и, вскинув дробовик, прижал ствол к плечу. Рашель нажала на акселератор; машина с ревом устремилась вперед мимо старика. Не успели они отъехать ярдов на тридцать, как грохнул выстрел. Было слышно, как по машине забарабанила дробь, одна дробинка пробила заднее окно. Взревев мотором, «моррис» рванул вперед. Рашель с трудом удерживала его на узкой дороге, не давая слететь в кювет.

— Давай я перевяжу тебя, — предложил Йооп Маусу, который сидел с закрытыми глазами, лишь бы не смотреть на кровь. Кстати, это также помогало немного уменьшить боль. Открыв глаза, он увидел, что коротышка держит наготове носовой платок. Еще секунда, и Йооп прижал его к ране и сказал:

— Тебе нужен доктор.

— Что случилось? — поинтересовался Каген. Маус ничего не ответил, и немец повторил вопрос. — Что там случилось?

— Что случилось? Не ты ли, болван, говорил нам, что никто нас здесь не услышит…

Каген резко повернулся к нему.

— Попридержи язык, гангстер!

— Я застрелил там собаку. А ты был готов прихлопнуть старика. Вот сядут нам на хвост легавые, и твой замечательный план полетит ко всем чертям! Что тогда будем делать? — Маус поднял руку, перевязанную платком Йоопа. Кстати, платок уже успел пропитаться кровью. — Вот так ты собираешься руководить этим делом? Каких еще глупостей ты натворишь? Из-за тебя мы когда-нибудь все погибнем!

В нем буквально клокотала ярость, и он уже решил, что если сейчас не потеряет сознание, то и совершит что-нибудь идиотское. Например, перегнется через спинку сиденья и вцепится Кагену в горло. Или, если хватит сил, выбьет ему мозги «вельродом».

— Подожди…

— Нет, — оборвал его Йооп. — Маус прав. Это было глупо, то, что мы делали. И рискованно. — Теперь коротышка говорил быстро, не то, что раньше, не делая пауз между словами. Каген собрался было что-то сказать, но Рашель отняла руку от руля и прикоснулась к его ладони. Каген пробормотал что-то по-немецки и, отвернувшись, уставился перед собой.

— Тебе нужен врач, — повторил Йооп.

— Нет, обойдемся без врача, — возразил Маус. — Со мной все в порядке. Никаких врачей. — Он оттянул платок и посмотрел на рану. Из двух укусов на расстоянии пары дюймов друг от друга обильно сочилась кровь. Раны оказались глубокими. Он пошевелил пальцами. Двигаются, но даже малейшее движение сопровождается острой болью. Больно было до помутнения в глазах. Маус снова затянул платок.

Вскоре Рашель привезла их в Лондон, и зелень пригородов уступила место красным кирпичным домам. Маус откинулся на спинку сиденья и принялся смотреть в окно. В эти минуты он мечтал об одном: поскорее забраться в самолет О'Брайена, а потом пристрелить Кагена.

Рашель свернула на Аргайл-стрит, и в этот момент Маус увидел на углу того самого ганефа.


Пройсс отошел в сторону. Никто не ответил на стук в дверь, когда он ударил по ней ладонью.

— Ломайте! — приказал он двум эсэсовцам, унтершарфюреру и роттенфюреру, одетым в такую же серую форму, как и он сам. На плечах у обоих висели автоматы. У Пройсса был «вальтер» в кобуре.

Шагнув к двери, роттенфюрер, коренастый прыщавый парень, кувалдой ударил в дверной косяк. Полетели щепки. После второго удара дверь распахнулась. Роттенфюрер бросил кувалду и ворвался внутрь. За ним последовал и унтершарфюрер.

Пройсс остался на прежнем месте. Сунув руку в карман плаща, он вытащил жестяный портсигар с сигаретами «Нил» и, закурив, посмотрел на часы. Скоро полдень. Марта сейчас, по всей видимости, пьет кофе с пирожными. Сидит в кафе напротив здания Министерства экономики, в котором работает.

Де Гроот застыл на улице в нескольких шагах от Пройсса вместе с кучкой полицейских. Голландец стоял, засунув пальцы за подтяжки и выпятив живот. На лице недовольная гримаса, которую он тщетно пытался скрыть.

Изнутри дома до слуха Пройсса смутно долетали звуки: сдавленные крики, стук перевертываемой мебели. Он вопросительно посмотрел на белокурого полицейского.

— Вы чем-то недовольны? Мне кажется, вы что-то хотите сказать?

Де Гроот, ответил вопросом на вопрос, чем немало удивил Пройсса.

— Вы уверены, что здесь есть евреи?

— Да, детектив-сержант, — ответил Пройсс и снова затянулся сигаретой. — Не исключено, однако, что здесь же находятся и ваши соотечественники, которые этих евреев укрывают. — Он улыбнулся голландцу, отметив про себя, что физиономия толстяка сделалась еще более недовольной.

Предательница Аннье Виссер назвала им адрес сегодня утром. Как ей велел Гискес, она выбросила в мусорницу на Стадтхоудерскаде сегодняшнюю газету «Де Телеграаф», предварительно написав на полях этот адрес. Пройсс заплатил какому-то мальчишке, и тот принес ему эту газету. Все это время он ждал в черном БМВ на соседней улице. Такие уловки были не в его вкусе, но Гискес убедил его, что без конспирации никак не обойтись. Нужно, чтобы завербованная ими женщина осталась вне подозрений у своих товарищей.

Из дома донеслись новые звуки, похоже, там внутри идет борьба, и пока Пройсс раздумывал, не послать ли в помощь эсэсовцам де Гроота и его полицейских, к дому подъехала небольшая машина, выкрашенная серой армейской краской. Из нее вылез Гискес в сопровождении двух подручных. Все трое были в штатском.

— Почему вы так задержались? — не слишком любезно поинтересовался Пройсс.

Гискес пожал плечами. На этот раз он был в хорошо скроенном костюме, а не в коричневом мешковатом пальто, как тогда на вокзале.

— Нашли евреев? А «моих» людей? Вы сказали, что тут есть кое-кто для меня. — Из дома донеслись крики и какой-то шум. — Сколько их здесь? — спросил Гискес и кивнул в сторону дома.

— Не знаю. Сейчас там два моих человека. — Раздались новые крики. Окно на третьем этаже распахнулось, после чего грохнул выстрел. Затем, прямо на глазах у Пройсса, размахивая руками, словно мельница крыльями, из окна вылетела человеческая фигура и с глухим стуком упала на мостовую рядом с немцами. На сапоги Пройсса брызнула кровь.

— Черт! — выругался он и поспешно отскочил в сторону. Правда, при этом он выронил из рук сигарету и обсыпал себя горячим пеплом. На земле лежала пожилая женщина. При падении о бетонный тротуар голова ее треснула, словно гнилой орех.

— Похоже, двух оказалось недостаточно, — спокойным тоном прокомментировал Гискес. Он сделал знак своим спутникам, и те вошли в дом. Было слышно, как по лестнице застучали каблуки. Пройсс повернулся к де Грооту.

— Отправьте туда ваших людей, — произнес он, но его голос заглушил еще один выстрел, долетевший из открытого окна. Пройсс невольно вздрогнул, испугавшись, что из окна вылетит еще один труп.

Де Гроот как будто застыл на месте. Ни он, ни его подчиненные не сделали и шага в сторону дома. Пройсс посмотрел на мертвую старуху. Ее седые волосы были забрызганы кровью. На удар бутылкой по черепу не похоже. Скорее всего, в нее попала пуля.

— Она не еврейка, — заметил один из полицейских.

— Мне наплевать, пусть это даже сама королева Вильгельмина тайно пожаловала в Голландию. Ступайте и выведите их из дома! — рявкнул Пройсс. На него незряче уставились глаза мертвой старухи. Де Гроот прав. На ее одежде нет желтой шестиконечной звезды. За спиной голландца начала собираться толпа.

Де Гроот так и не сдвинулся с места.

— Сержант! — снова рявкнул Пройсс.

Наконец де Гроот приказал своим подчиненным идти в дом и, осторожно обойдя тело погибшей, последовал за ними. Прежняя гримаса исчезла с его лица, сменившись новым выражением. Это была не ненависть, а скорее отвращение.

— Пошевеливайтесь! — раздраженно приказал Пройсс и подтолкнул толстого голландца к двери.

Однако в следующее мгновение из дома вышли люди Гискеса. За ними шли трое голландцев. Мальчик лет двенадцати и две девочки, помладше. По всей видимости, сестры. К пальтишкам пришиты желтые звезды. Одна была в слезах. Вторая молчала и смотрела исподлобья.

Мальчик, не отрываясь, смотрел на тело погибшей женщины. Сзади, наставив на детей автоматы, шли два эсэсовца.

Гискес подошел к мальчику и спросил:

— Bent jij joods?[1]

Мальчик непонимающим взглядом посмотрел сначала на него, а затем снова на мертвую женщину и снова на абверовца. Один глаз у него сильно распух, на лбу кровавые ссадины.

— Bent jij joods? Begrip je me?[2] — снова спросил его Гискес.

— Nee, — ответил мальчик.

— Эти двое мои, — заявил Пройсс, указывая на девочек. Он только сейчас понял, что сжимает в руке выхваченный из кобуры «вальтер».

— Всего две? — спросил Гискес. — Столько шума всего из-за двоих?

Пройсс ответил ему колючим взглядом. Этот подонок прав. Пройсс подошел к той из девочек, что продолжала исподлобья смотреть на немцев, и пистолетом ударил ее по щеке. Девочка пошатнулась и упала на мостовую. Пройсс нагнулся и еще раз ударил ее по голове.

В следующую секунду между ним и еврейскими детьми протиснулся де Гроот.

— Прошу вас, позвольте я займусь ею, — сказал он. Сквозь застилавшую его сознание пелену ярости. Пройсс услышал ропот толпы у себя за спиной. Дело того гляди примет скверный оборот. Сейчас с ним слишком мало людей, чтобы в случае чего сдержать натиск толпы, возмущенной гибелью старой женщины. Де Гроот помог девочке встать, взял ее за руку, подвел к БМВ Пройсса — машина с поднятым брезентовым верхом стояла на углу — и посадил ее на заднее сиденье. Слишком уж нежно он ведет себя с ними, подумал Пройсс. Вторая девочка, держа полицейского за руку, последовала за сестрой. Остальные полицейские оттеснили толпу назад, приказав по-голландски заниматься своими делами и не скапливаться в этом месте.

Гискес повернулся к Пройссу.

— Я заберу этого, — сказал он, кивнув на мальчишку.

Один из его сотрудников в штатском взял мальчика за ухо и, потянув второй за рукав, затолкал в серый «кюбельваген».

— В следующий раз, когда будете мне звонить, — произнес Гискес, обращаясь к Пройссу, — попрошу вас не мешать мне. — Он указал на тело мертвой старухи. — Ваши люди перестарались. Мальчишка сказал, что она знала связника. Только она представляла для нас ценность.

Пройсс смерил его ледяным взглядом. Да как он смеет?

— У меня больше опыта обращения с евреями, чем вы себе можете представить… — начал он, но Гискес уже зашагал к своей машине.

Стоя у дверцы, он обернулся и снял шляпу. Ветерок взъерошил его седые волосы.

— Остаться без работы нам не грозит, верно? — неожиданно спросил он. — С таким темпами мы скорее состаримся, прежде чем окончательно вычистим наш Амстердам.

Он усмехнулся, сел в машину и захлопнул дверцу. Зарокотал мотор, и машина взяла с места.

Этот наглец Гискес опять прав. Пройсс почувствовал, что ненавидит абверовца еще больше, чем раньше. Каждый день ему нужно депортировать десятки евреев, сотни — каждую неделю. Взять, к примеру, тысячу четыреста двадцать два человека, которых он этим утром отправил со станции Мейдерпоорт в Вестерборк. И вот теперь он потратил больше часа на поимку всего двоих.

Всего двоих. Образ гроссбуха с пустой страницей возник в его воображении с куда большей яркостью, нежели вылетевшая из окна на мостовую старуха. Он обошел мертвое тело и, обогнув толпу голландцев, расступившихся, чтобы дать ему пройти, направился к своему БМВ.


— Поезжайте дальше и не останавливайтесь, — произнес Маус, подавшись вперед и схватившись окровавленной рукой за спинку водительского сиденья.

— Что? Почему? — удивилась Рашель, и «моррис» сбавил скорость.

— Возле дома стоит человек, который выслеживает нас.

Громила, стоявший на углу, был не единственным соглядатаем. Маус увидел еще одного на той же стороне улицы, где располагался дом номер сорок семь, но несколькими домами дальше. Обоих было нетрудно заметить, да они и не старались спрятаться. Они были одеты так же, как Ричи и Хью, в скверно пошитые костюмы и крепкие ботинки. Оба застыли в одинаковых неуклюжих позах напряженного ожидания. Оба были глупы, как и Ричи. Тот, что стоял на углу, даже не пытался сделать вид, что чем-то занят, тогда как второй, стоявший в тени дверного проема, держал в руках газету.

Рашель пустила «моррис» накатом.

— Не останавливайтесь! — повторил Маус. — Дайте газу и езжайте вперед!

— Делай, что он говорит! — приказал Каген.

Рашель послушно нажала на акселератор. «Моррис» проехал мимо дома номер сорок семь и покатил дальше. Когда они приблизились к углу, где обычно сворачивали в переулок позади их дома, Рашель спросила.

— Куда теперь?

— Куда угодно, — ответил Каген. — Не имеет значения.

Рашель проехала еще три кварталами свернула направо.

— Что происходит? — спросил Йооп. — Откуда этот фермер мог узнать наш адрес?

— Это не фермер, — ответил Каген.

— Верно, — согласился Маус.

— Твой мистер Спарк.

Немец прав. Однако куда важнее было то, что эти подонки теперь не следили за ними, сидя в машине, а, не таясь, поджидали прямо на улице. Это могло означать лишь одно. Спарк собрался его прикончить. По крайней мере, точно его. Но не исключено, что и всех остальных.

— Да, это Спарк, — был вынужден признать Маус.

Рашель поехала дальше. Маус выглянул в окно и заметил табличку с названием улицы. Грей-Инн-роуд.

— Куда же нам деваться? — спросила Рашель. — У нас все осталось в доме. Одежда, все наши вещи. Нам нужно вернуться.

— У нас есть оружие, — отозвался Йооп. Прижав платок крепче к раненой руке, которую пронзала пульсирующая боль, Маус откинулся на спинку сиденья.

— Наши карты. В доме остались карты, — напомнила Рашель. — Карты Ваддензее, Пауль, таблицы приливов. И еще планы. И записи, которые мы делали. — Маус вспомнил стопку бумаг на кухонном столе. — Что, если они уже в доме? — спросила она.

— Они не в доме, — ответил Маус, закрыв глаза, чтобы немного успокоить боль. — Если бы они пробрались в дом, то не стали бы караулить нас на улице.

— А деньги? Что с ними? — задал вопрос Каген. Маус по-прежнему сидел с закрытыми глазами, что, однако, не помешало ему почувствовать, что «моррис» сбросил скорость и сейчас остановится. — Что ты сделал с деньгами? Куда ты их дел? — В голосе Кагена слышалась нескрываемая тревога. Маус улыбнулся, но глаза открывать не стал.

— Не беспокойся, деньги в надежном месте.

Он услышал, как Каген поерзал на переднем сиденье, возможно, снова повернувшись вперед.

— Тогда ты сможешь компенсировать то, что мы потеряли, — сказал он.

— Но там ведь карты, Пауль. Мы отметили на них наш маршрут, сделали кое-какие записи. Они найдут их и все поймут… — начала Рашель, но Маус перебил ее.

— Нам нужно где-нибудь отлежаться до воскресенья, — произнес он, чувствуя огромную усталость. Спарк утратит интерес к их делам, если поймет, что их планы не касаются Лондона.

— Нужен отель, — заявила Рашель после короткой паузы. — Мы могли бы пожить в нем несколько дней.

— Замечательная идея, — отозвался Маус. Ощущение было такое, будто автомобиль летит вперед. Впрочем, он нисколько не сомневался в том, что Рашель ведет машину по прямой. Наверно, это он просто вот-вот потеряет сознание. — Нужен отель побогаче. Спарк вряд ли додумается искать нас там, где за номера нужно платить кучу денег.

Какое-то мгновение все молчали.

— Я знаю такое место, — первой заговорила Рашель. — Отель «Честерфилд». Это в Мэйфере. На другой от дворца стороне Грин-парка. Я как-то раз пила там чай. Шикарное место.

— Отлично, — произнес Маус. Отель имел то же название, что и его любимые сигареты. Какое приятное совпадение!

— «Честерфилд» — дорогой отель. Очень дорогой, — заметила Рашель, снова заводя мотор.

— Деньги не имеют значения, — отозвался Маус. Он чертовски устал. Хорошо бы сейчас заснуть. Последнее, что уловил его слух, — это шорох колес машины, снова свернувшей направо.


— По-моему, мне больнее, чем вам, — произнес Маус. Рашель посмотрела на него и улыбнулась. От нее пахло чистой кожей и мылом. Над пламенем спички она держала иглу.

Маус закрыл глаза и услышал, как она сказала:

— Да, будет больно.

В следующий миг он почувствовал ее пальцы на своей левой руке. Рашель легонько сжала края раны. Затем он почувствовал иглу — та еще даже не успела остыть.

— Черт! — не смог удержаться от стона Маус. Проклятье, действительно больно. Рашель продела сквозь кожу иголку с ниткой и потянула. Ощущение было сродни прикосновению наждака.

Маус снова чертыхнулся.

— Мне нужно еще выпить, — заявил он. Он открыл глаза и, старясь не смотреть на Рашель и ее работу, перевел взгляд на Йоопа, сидевшего на другой стороне кровати. Коротышка встал и плеснул в его стакан виски.

— Льда нет, — пояснил он. Маус кивнул, взял стакан и залпом осушил. Спиртное обожгло гортань и желудок, но все равно это не шло ни в какое сравнение с болью от иглы.

Рашель попросила, чтобы с кухни отеля им принесли горячей воды — для чая, как она объяснила — и окунула в нее белую нить и иглу, купленные в аптеке на соседней улице. Это было самое большее, что удалось достать, не обращаясь к врачу, от встречи с которым Маус категорически отказался.

Через десять минут, после двух порций выпитого раненым виски, Рашель заявила.

— Ну вот, больше ничем не могу помочь.

С этими словами она обработала зашитую рану йодом, после чего перевязала ее чистым бинтом. И хотя голова Мауса была затуманена алкогольными парами, даже они были бессильны смягчить жжение йода. Черт, как же больно!

Рашель встала и пригладила на бедрах платье.

— Вы очень милая, — отпустил ей комплимент Маус. Он уже давно не получал такого удовольствия от выпивки, пожалуй, с тех пор, как уехал из Нью-Йорка, держа на коленях портфель Мейера Лански. Рашель улыбнулась.

— Спасибо, мистер Вайс.

— Называйте меня Маус, — произнес он, допивая виски.

Каген резко встал со стоящего в углу кресла. Он не проронил ни слова с той минуты, как они пришли в отель. Он шагнул к кровати и остановился напротив Мауса.

— Где деньги? Куда ты дел деньги? Если ты оставил их в доме…

— Они в банке, — ответил Маус. — В полной безопасности.

И, сфокусировав взгляд на черной повязке, посмотрел на Кагена. Как хорошо, что ему не видно то, что под ней. Кагену неведомо, что такое предосторожность. Он никогда не раздумывал, это было не его дело. Все вопросы у этого психа решало оружие, подумал Маус сквозь пелену алкогольных паров.

— Не беспокойся о деньгах, — добавил он. — Было бы куда хуже, если бы эта псина отгрызла мне руку.

— Твои царапины волнуют нас в самую последнюю очередь, — отрезал Каген.

— Пауль, прошу тебя, не надо! — взмолилась Рашель.

— Нет надо, еще как надо! Он втянул нас в грязную историю с гангстерами. Это твоя вина! — заявил Каген, обращаясь к Маусу. — Какой же я был идиот, когда спутался с вами!

Маус слишком устал и слишком опьянел от выпитого виски, чтобы вступать с ним в спор. Но если бы все-таки вступил, то, пожалуй, сказал бы этому одноглазому, что с пистолетом все затеял не он, а Джек Спарк и его прихлебатель Хью. Что ему оставалось делать, спокойно сидеть и ждать, чтобы у него отобрали деньги? Маус не стал ничего говорить. Ему было приятно от мысли, что он все-таки шлепнет Кагена, дайте только срок. С Рашель другое дело, с ней все гораздо сложнее, а вот с Кагеном все уже решено.

— Если из-за тебя наш план сорвется… — начал Каген, но закончить фразу ему не дали. В разговор вмешался Йооп.

— Рашель права. Что толку спорить? — спросил он. — Как иначе нам было добыть оружие?

— Это мог бы сделать ее брат, — упрямо доказывал Каген. Верно, подумал Маус, мог, но почему-то все-таки не сделал. — Наше дело под угрозой из-за того, во что он ввязался.

Деньги. Кагену в первую очередь важны деньги. Из-за них он меня точно пристрелит, мелькнула мысль в голове Мауса. Пристрелит, и даже рука не дрогнет. Рашель прикоснулась к плечу Кагена и, нагнувшись, что-то шепнула ему на ухо. Немец кивнул, пару секунд пристально смотрел на Мауса, затем направился к двери.

— Я полагаю, что всем нужно отдохнуть, — заявила Рашель. — Мы пойдем в свой номер, а вы оставайтесь здесь и поспите. — Она снова улыбнулась Маусу, и они с Кагеном вышли.

В комнате стало тихо. Маусу хотелось еще выпить, — в бутылке еще оставалось на пять пальцев виски, — но он был не в силах подняться и подойти к столу. Поэтому он остался лежать на кровати, опустив ноги на пол.

Первым молчанием нарушил Йооп.

— Он просто хочет, чтобы наш план сработал, — произнес он и поправил на переносице сползшие вниз круглые очки.

— И все равно он мудак и засранец.

— Мудак и засранец? — переспросил Йооп. — Ах, да, понял. Точно. — Он рассмеялся. — Но не только это. Он вдобавок еще и Duitser.

Маус изо всех сил старался держать глаза открытыми.

— Ты хочешь сказать — еврей?

Голландец снова рассмеялся, на этот раз даже громче.

— Нет, нет, нет. Не Jood. Немец. Duitser. Каген — немец. Я не доверяю ни одному немцу, будь он еврей или нет.

Йооп взял бутылку и налил виски в стакан, который Маус все еще держал в руке. Маус сделал большой глоток. Спиртное тотчас скользнуло в горло, приятно согревая и его, и желудок, и даже лицо до самых ушей.

Йооп придвинулся ближе, как будто хотел сказать нечто такое, что могут подслушать посторонние.

— Я хотел спросить тебя кое о чем… Маус, — произнес он едва ли не шепотом. — Еще с первой нашей встречи.

Маус внимательно посмотрел на коротышку. На глаза голландцу упала прядь черных волос, и он поспешил ее убрать.

— Конечно. Валяй, — произнес он заплетающимся языком. Впрочем, наплевать.

— Валяй, — повторил Йооп, не вполне понимая смысл этого слова.

— Ну, говори. Спрашивай.

Голландец какое-то мгновение помолчал.

— Ты гангстер? Настоящий гангстер? Скажи, да?

Маус улыбнулся. Йооп произнес это слово совсем не так, как Каген. Все-таки этот коротышка — неплохой парень. Маус испытал к нему нечто вроде симпатии.

— Конечно.

— Я несколько раз смотрел фильм «Общественный враг», — признался Йооп. — Там играет мистер Джеймс Кэгни. Он про гангстеров.

«Враг общества». По всей видимости, Йооп имеет в виду именно этот фильм.

— И что дальше? — спросил Маус. Кэгни хороший актер, и он любил фильмы с его участием. Кэгни напоминал ему Малыша Фарвела.

Судя по всему, Йооп хотел задать еще какой-то вопрос, потому что сглотнул и посмотрел на Мауса.

— Ты знаешь мистера Джеймса Кэгни? Как ты думаешь, можно получить… как это называется? — Йооп сделал жест, будто что-то пишет на бумаге.

Маус пьяно рассмеялся. Голова кружилась от выпитого виски и боли в руке, но все равно он не смог удержаться.

— Автограф, что ли?

Йооп с серьезным видом кивнул. Маус поймал себя на том, что этот коротышка-голландец нравится ему все больше и больше. Жаль, что придется его шлепнуть. Но дело есть дело. Вот с Рашель все будет гораздо сложнее.

Глава 8

Среда, 14 апреля 1943 года.


Маус попытался поднять чашку с кофе. И хотя рука была туго перебинтована, швы тут же дали о себе знать. Он сморщился от боли и поставил чашку обратно.

— Все еще больно? — поинтересовался Йооп, сидевший в кресле у окна, из которого открывался вид на зеленое море деревьев.

— Гайд-парк, — объяснила Рашель.

Маус кивнул и осторожно пошевелил пальцами.

— Боль адская.

— Сможешь держать оружие? — спросил коротышка и, сняв очки, принялся протирать стекла грязным платком, после чего снова водрузил их на переносицу.

Маус понял, что он имеет в виду.

— Не волнуйся, я по-прежнему в деле.

Нет, его посещала мысль о том, а не заявить ли им, что он-де не сможет сесть в самолет О'Брайена, поскольку у него ранена рука, но тогда бы ему пришлось отдать деньги Кагену — тот наверняка бы потребовал с него деньги на оплату лодок в Голландии. Нет, хочешь не хочешь, а придется придерживаться первоначального плана, однако чем больше Маус о нем думал, тем меньше он ему нравился.

— Я однажды повредил руку на работе. На сортировочной станции, — признался Йооп, отпив кофе. От пара стекла его очков запотели. Голландец вытянул левую руку. Маус впервые заметил, что на среднем пальце у него отсутствует фаланга.

— Ее зажало между двумя грузовыми вагонами, — протянул Йооп. Он снова начал говорить медленно, подыскивая слова, — когда я их сцеплял. — Невысокий голландец на мгновение замолчал, затем заговорил снова. — Иногда мне хочется вернуться на железную дорогу, даже несмотря на то, что она со мной сделала, — сказал он и опустил руку. Затем посмотрел на Мауса. — Но тогда я бы никогда не встретил американского гангстера, который знает Джеймса Кэгни. — Йооп улыбнулся. Это была их общая шутка. Маус был вынужден объяснить коротышке, что не сможет заполучить для него автограф Кэгни. Йооп снова отпил кофе и устремил взгляд в пространство.

— Йооп! — окликнул его Маус, которому стало любопытно, о чем сейчас думает его собеседник. — О чем ты сейчас думаешь?

— Об одной женщине. О чем же еще можно думать?

Для Мауса ответ на этот вопрос покоился в депозитной ячейке банка «Барклайс».

— Ее зовут Аннье, — сообщил Йооп. — Аннье Виссер.

— Она будет ждать нашего прилета?

Голландец пожал плечами.

— Возможно. Хотя она вполне могла подумать что я… ее бросил. После того как мы испортили реле, и мой приятель Дирк… как это, по-вашему? Настучал на меня, — сказал он.

— Верно, настучал, — повторил Маус, с гордостью отметив, что научил голландца кое-каким выражениям.

— Да, настучал на меня. Я не мог там оставаться. Но не успел предупредить Аннье о том, что я отправляюсь в Англию.

— Ты не виноват.

— Я хочу снова ее увидеть, — задумчиво произнес Йооп.

— Только и всего? — отозвался Маус и, сунув рот сигарету, щелкнул зажигалкой.

Йооп был не глуп, он уловил смысл.

— Ты имеешь в виду евреев? — уточнил он и вернул очки на место, переносицу. Те постоянно соскальзывали с его носа. — Вресье, да? Я знаю Кристиана с детства. Я попытался увидеться с Вресье, когда он уехал из Голландии, но… — коротышка снова отпил кофе. — Одну неделю они были на месте, на следующей их там уже не было. Я сказал Рашель, когда приехал в Англию, но я не думал, что дело дойдет до такого.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нравится хорошая идея. — Маус произнес эту фразу с утвердительной интонацией.

Йооп пожал плечами и снова поправил очки.

— Я хорошо отношусь к Вресье. Но в первую очередь делаю это потому, что хочу отомстить немцам. Если мы покажем голландцам, что немцев можно победить, люди, возможно, поднимутся на борьбу с врагом. — Слова Йоопа имели смысл. Маусу они показались куда более правильными и разумными, чем слова и мотивы Рашель. Действие рождает противодействие. Если кто-то толкнет Мейера Лански, Малыш Фарвел толкнет его в ответ.

Маус затянулся сигаретой, ожидая услышать нечто более интересное, и не был разочарован.

— Больше всего я тоскую по моей Аннье. — Коротышка встал и улыбнулся. — Если я вернусь и сделаю то, что мы хотим сделать, то потом заберу ее с собой в Англию. Это глупо, да?

Маус не знал, что сказать. Рисковать собственной задницей из-за какой-то девчонки? Да, он считал, что это глупо, но не стал говорить об этом Йоопу — не хотел обижать.

— Ты знаешь людей, которые встретят нас в Голландии? — вместо этого спросил он.

— Кристиан считает, что должен послать им сообщение, — ответил Йооп, явно довольный тем, что они сменили тему. Коротышка не курил и, чтобы проветрить комнату, открыл окно. С улицы к ним на четвертый этаж тотчас ворвался шум уличного движения. Маусу почему-то вспомнился убогий офис Бергсона на Бродвее.

Позавчера Рашель позвонила брату в казарму, расположенную к югу от Лондона, и велела ему не показываться в доме на Аргайл-стрит. Кристиан рассказал ей, что по армейскому радиопередатчику отправил сообщение на той частоте, которую по идее должны прослушивать члены подпольной группы голландского Сопротивления. О ней условились еще до того, как в 1940 году немцы с важным видом вошли в Амстердам. Остается только надеяться, что подпольщики его получили.

— Их пятеро, — пояснил Йооп. — Трое мужчин и две женщины. Но один из мужчин achterlijk… как это по-английски… глупый? — Маус не понял, что имел в виду его собеседник — умственно отсталого, или просто не слишком умного, вроде Малыша Фарвела. — Брат моей Аннье — глупый. Но вторая женщина, она даже поумнее моей Аннье. Река. Река Деккер. — Йооп поставил свою чашку на стол рядом с креслом Мауса. — Она единственная jood, еврейка, среди нас. У нее в сердце много ненависти, Маус. Duitsers отправили ее vader и moeder, родителей, на Восток. Но она очень смелая, бесстрашная. Я думаю, она тебе понравится.

Маус был уверен, что никогда не встретится с этой самой Рекой Деккер. Он вылезет из самолета, сделает несколько выстрелов из «вельрода» и вернется обратно в Англию.

Маус повернулся к Йоопу и, старясь не смотреть маленькому голландцу в глаза, кивнул.


— Чем обязан удовольствию видеть вас, герр бригадефюрер? — поинтересовался Пройсс. — Вы проделали большой путь, от Гааги до Амстердама.

Эрих Науманн возглавлял в Голландии силы внутренней безопасности — гестапо, крипо и СД — а также курировал концлагеря, включая Вестерборк. Высокий начальник еле заметно улыбнулся своему подчиненному.

— Нет, Хорст. Я был в Берлине. Бесконечные совещания, встречи с Гиммлером и его лизоблюдами. — Науманн испытующе посмотрел на Пройсса. У бригадефюрера было лицо немолодого человека, правда, довольно гладкое. Серые глаза цепко разглядывали собеседника из-под кустистых бровей. Пройссу всегда было нелегко выдерживать тяжелый взгляд начальника. — Хорошо, что хотя бы Гейдриха уже больше нет. Это единственное благое дело, которое сделали для нас чехи, когда в прошлом году застрелили его в Праге. Они хотя бы нас с вами избавили от этого безумца Гейдриха.

Подобные разговоры и замечания о рейхсфюрере СС и его протеже Гейдрихе были делом рискованным. Пройсс испытал неловкость.

— В Берлине обеспокоены высадкой союзников в Европе, представляешь себе? Считается, что это произойдет уже в текущем году. — Науманн покачал головой. — Но я все-таки выкроил немного времени, чтобы выпить рюмку-другую с моим любимым учеником.

— Простите меня, — Пройсс уловил намек. Он откинулся на спинке стула и вытащил из нижнего ящика шкафа у себя за спиной бутылку коньяка «Пьер Ферран» и пару бокалов. — Боюсь, что это одна из последних моих бутылок. Да, друзья из французов никакие, если они не в состоянии снабжать нас вот этим. — Он разлил золотистый коньяк по бокалам и вручил один Науманну. После чего начальник и подчиненный звонко чокнулись.

— Прозит! — пожелал Науманн. Пройсс хотел было откликнуться пожеланием здоровья фюреру, однако решил этого не делать и лишь повторил жест своего шефа.

— Я хотел поговорить с тобой, Хорст. Это главная причина, почему я по пути в Гаагу заехал в Амстердам. Хочу поделиться кое-какими новостями. — Науманн опустился в кресло и вытащил из портсигара русскую папиросу. Защемив в двух местах картонный мундштук, закурил. Грубый табак затрещал, рассыпаясь искрами, и на серый мундир Науманна светлыми хлопьями посыпался пепел. Науманн поспешно его отряхнул, а сам подался вперед, как будто собирался раскрыть какой-то секрет.

— Гиммлер планирует к концу июля полностью очистить Голландию от евреев, сделать ее Judenfrei. Еще до того, как здесь высадятся вражеские войска. Ailes ausrotten, — прошептал он. Уничтожить все следы.

Пройсс поймал себя на том, что у него отвалилась челюсть. Но ведь это же невозможно!

— Вы шутите.

— Отнюдь, — возразил Науманн. — Гиммлер лично сказал мне, что хочет не позднее конца июля срыть до основания Вестерборк, чтобы от него не осталось и следа. — Науманн пожал плечами. — Я спросил его, куда отправят евреев, и он ответил, что никаких евреев не останется. — Над письменным столом Пройсса повисло облачко мерзкого папиросного дыма и поплыло к двери. В кабинетах офицеров гестапо, с которыми соседствовал отдел СД, обязательно почувствуют эту вонь. Пройсс знал: Науманн нарочно курит эту гадость, чтобы напоминать окружающим о том, что в старые добрые дни он служил в России.

— Мы ведь давно с тобой друг друга знаем, Хорст, верно?

Пройсс кивнул. Верно. Науманн присматривал за ним и оберегал его в 1941 и 1942 годах, когда сам он командовал зондеркомандой в составе Einsatzgruppe B, начальником которой был Науманн. Это Науманн учил его выискивать и отлавливать евреев в советской России. Там же Пройсс приобрел опыт ликвидации этих недочеловеков, которых они ловили в лесах и, подогнав к свежевырытым ямам, расстреливали, расстреливали и расстреливали. Передышку делали лишь тогда, когда кончались патроны, а голова начинала кружиться от обильной выпивки. Это была жуткая работа, ужасная. Но необходимая. Науманн был в числе тех, кто помог ему понять эту необходимость. Более того, Науманн посодействовал его переводу в Голландию. Здесь Пройссу уже не нужно было расстреливать евреев, в его обязанности входила лишь их депортация. Он очень многим был обязан бригадефюреру.

Из внутреннего кармана своего безупречно скроенного и отутюженного мундира Науманн вытащил какую-то бумагу и, держа двумя пальцами, протянул ее Пройссу.

— Почитай это!

Обергруппенфюреру СС Х. Раутеру

Бригадефюреру СС доктору Э. Шенгарту

Бригадефюреру СС Э. Науманну

Штурмбаннфюреру СС В. Цёпфу

В данный момент, как и прежде, самым важным для меня является контроль за количеством евреев, которых возможно депортировать на Восток. В кратких ежемесячных отчетах РСХА я хочу получать лишь сведения о количестве депортированных и количестве евреев, все еще остающихся в лагерях.

Генрих Гиммлер, 9.4.43

Интонация послания была бесстрастной и сдержанной, как и все циркуляры из Берлина, однако Пройсс давно уже научился читать между строк. То, что читалось между строк данного документа, вызвало у него неприятное ощущение холодка, быстро пробежавшего по затылку.

— Рейхсфюрер недоволен, — произнес он.

Папироса Науманна вновь затрещала и заискрила, а сам он кивнул и спросил:

— Когда ты в последний раз разговаривал с Цёпфом?

Пройсс задумался.

— Примерно неделю назад. Он позвонил мне и поблагодарил за коньяк, который я ему передал. Вот за такой. — Он поднял свой бокал. — А почему вы спрашиваете?

— Он не говорил тебе, что его вызывали в Берлин? Мы уехали туда вместе, он и я, четыре дня назад. Но он через день сразу же вернулся в Гаагу.

— Нет, он ни словом не обмолвился о Берлине.

— Цёпфа вызвали в Берлин для встречи с Эйхманом.

Ничего удивительного. Пройсс был подотчетен Цёпфу, а Цёпф, который руководил в Голландии делами с евреями, в свою очередь подчинялся непосредственно 4-му Управлению РСХА В-4, которое занималось евреями. Начальником же управления был Эйхман. Все директивы о депортации евреев исходили из Берлина, прямо из аппарата Эйхмана. Поэтому, если у Эйхмана возникли проблемы, то он вызвал к себе Цёпфа.

— С каждым месяцем работать становится гораздо сложнее, чем прежде, — признался Пройсс, решив высказать свое видение встречи Эйхмана и Цёпфа. — Видимо, штурмбаннфюрер Цёпф потому и ездил в Берлин, чтобы рассказать о возникших сложностях своему начальнику. Первого числа этого месяца я приказал двум тысячам евреев прибыть на сборный пункт, но явились менее ста человек. Мне пришлось послать моих людей по домам, но удалось набрать всего восемьсот для первой отправки в этом месяце.

Науманн откинулся на спинку скрипучего стула и снова стряхнул с кителя пепел. По образованию он был юрист и до сих пор не избавился от присущей правоведам педантичности. То, как он держал голову, слегка наклонив ее набок, — как будто ни на йоту не верил в алиби ответчика, — эта привычка у него сохранилась с тех прежних, довоенных лет.

— Нет, дело не в этом. Это я уже слышал, Хорст. Эйхман потребовал у Цёпфа, чтобы тот ускорил отправку евреев. И Цёпф согласился. Он пообещал, что в мае отправит девять тысяч евреев и семнадцать тысяч в июне. Это огромные цифры, мой друг.

Девять тысяч. Семнадцать тысяч. Уму непостижимо. Смехотворно. В марте ему удалось с великим трудом наскрести три тысячи человек, и если график отправки не будет пересмотрен, то в апреле он должен набрать более шести тысяч человек. На май назначено число в два раза большее и еще в два раза большее — в июне.

— Причем это должны быть евреи только из Амстердама. Это единственное место, где все еще остаются эти пейсатые, — сказал Науманн.

Пройсс кивнул, думая лишь о том, как они завывали, когда он согнал их в театр на Плантаге Мидделаан. Девять тысяч. Семнадцать тысяч? Это безумие! Чистой воды безумие!

— Я подумал, что тебе не помешало бы об этом знать, — сказал Науманн. Пройсс тем временем представил себе, как старое здание надувается словно воздушный шар, когда он втискивает в него евреев через все двери и окна.

— Если квота не будет выполнена, Цёпф всю вину возложит на меня, — произнес Пройсс.

Настала очередь Науманна утвердительно кивнуть.

— Верно, как и то, что евреев отправляют на Восток. — Он снова стряхнул с кителя пепел, когда папироса в очередной раз с треском осыпала его серыми хлопьями. — Он до сих пор не смирился с тем, что ты занимаешь это кресло. Думается, он был бы не прочь посадить в него кого-нибудь из своих друзей, — сообщил Науманн. — Он ненавидит меня за то, что я устроил на этот пост тебя, но поскольку не посмеет ничего сделать со мной лично, то вынужден переносить свою ненависть на тебя, Хорст. Но кроме этого есть и нечто другое.

Науманн замолчал и сделал глоток коньяка.

— Он никогда не служил на Востоке, в России. И поэтому опасается, что ты займешь его место, потому что он не делал того, что делали мы. Не стоял там, где стояли мы с тобой, — сказал Науманн, держа перед собой папиросу с таким видом, будто она заменяла собой слово «Россия». — На краю ямы и… — голос Науманн дрогнул. — Он хочет избавиться от тебя и, как только у тебя что-то не заладится, тотчас взвалит на тебя всю вину. Боюсь, ты угодил на раскаленную сковородку, друг мой.

Науманн абсолютно прав. Пройсс никогда не доверял Цёпфу, тот никогда не смотрел ему прямо в глаза. Если квоты не будут выполнены, Цёпф напомнит Эйхману о том, что во всем виноват гауптштурмфюрер Пройсс. Эйхман доложит Кальтенбруннеру или Гиммлеру, кто виноват в невыполнении приказа: не Цёпф, сидящий в Гааге, а Пройсс в Амстердаме, который проигнорировал директиву рейхсфюрера СС.

И тогда Пройсс бесславно закончит карьеру в каком-нибудь малоприятном и опасном месте вроде Югославии, воюя с партизанами, вместо того, чтобы загонять в товарные вагоны покорных, как овечки, евреев. У партизан есть оружие. И они из этого оружия стреляют.

— Может, вы снова замолвите за меня словечко?.. — наконец вымолвил Пройсс и посмотрел на Науманна.

— Я бы с удовольствием помог тебе, Хорст, — ответил Науманн и покачал головой. — Но делами евреев в Голландии занимается Эйхман. Вся власть над ними в его руках. Это тебе не Россия. У меня нет власти над евреями.

Что ж, с этим не поспоришь. Хотя Науманн и руководит полицией безопасности, но в том, что касается вопросов депортации евреев, он на самом деле бессилен. Этим вопросом руководят из Берлина. Гиммлер, Кальтенбруннер, Мюллер, Эйхман, Цёпф. Такая вот цепочка. Помимо лагеря временного пребывания евреев в Вестерборке и отправки их на Восток, Науманн не имел никакой власти в решении еврейского вопроса.

— Дайте мне хотя бы людей. Я не слишком доверяю голландской полиции. Выделите мне хотя бы несколько человек, и я попытаюсь выполнить квоту.

— У меня вообще-то…

— Прошу вас, герр бригадефюрер, хотя бы несколько человек, — заискивающе произнес Пройсс, ненавидя в этот момент самого себя. Впрочем, какая разница, сейчас не до гордости.

Прием сработал, и Науманн снова кивнул.

— Может, несколько человек я тебе дам. Во имя нашего общего прошлого и наших давних добрых отношений. Человек десять-двадцать я тебе пришлю. Кого-то из крипо, кого-то из СС. Но они останутся в твоем распоряжении всего несколько недель, учти это.

— Спасибо, герр Науманн, — поблагодарил Пройсс, чувствуя, что в любую секунду к нему вернется мигрень.

Науманн сделал еще одну затяжку.

— Сможешь отплатить мне услугой за услугу, — неожиданно спросил он.

— Да, бригадефюрер.

— Кальтенбруннер что-то говорил об операции, которую проводит здесь абвер.

Пройсс тотчас мысленно представил себе группенфюрера Эрнста Кальтенбруннера — верзилу-австрийца, законченного алкоголика, который после смерти Гейдриха занял пост главы РСХА.

— Если не ошибаюсь, она называется «Нахтигаль», — продолжил Науманн. — Абверу удалось внедрить своих людей в ряды черчиллевского УСО, Управления специальных операций.

Пройсс понятие не имел, куда клонит его покровитель, и тот, по всей видимости, это заметил.

— Черчиллевское УСО — это банда головорезов, которые выполняют задания этого толстяка с сигарой, — пояснил Науманн. — Шпионы и диверсанты. Вот что такое УСО. Они прилетают из Англии на самолетах или их сбрасывают с парашютом. Оказавшись здесь, в континентальной Европе, они творят свои подлые дела. По словам Кальтенбруннера, абверу удалось выявить несколько шпионов. Кроме того, ведомство Канариса занимается борьбой с местным движением Сопротивления. Для этого им и понадобилась операция «Нахтигаль». Абвер распространяет ложные призывы к подрывной деятельности, поступающие как будто из Англии, чтобы с их помощью заманить партизан в ловушки, засады и тому подобное.

Науманн махнул рукой. Он как будто находится в зале суда, подумал Пройсс.

— Занимается этим делом некто Гискес, оберлейтенант абвера. Кальтенбруннер хочет, чтобы мы за ним приглядывали. Ты мне сообщишь, если вдруг что-нибудь узнаешь об этом Гискесе, договорились, Хорст?

Науманн пытливо посмотрел на своего протеже, как будто ему было что-то известно. Пройсс тотчас решил, что будет лучше, если он скажет правду.

— Я уже встречался с Гискесом, герр бригадефюрер, — признался он и рассказал, как они с Гискесом договорились обмениваться информацией, как Гискес выдал ему своего информатора Аннье Виссер, — абверовец наверняка заманил ее в свой силок «соловьиными трелями», только сейчас понял Пройсс — и поведал о последней облаве. Правда, он не упомянул о старухе, вылетевшей из окна третьего этажа.

Науманн снова затянулся папиросой, и она громко зашипела в тихом кабинете.

— Официально мы сотрудничаем с абвером, но я, Хорст… — Науманн приложил к губам палец, как будто собрался выдать какой-то секрет. — Я слышал опасные вещи. Попахивает предательством. Ведомство Канариса буквально кишит изменниками. Поговаривают о зреющем заговоре против фюрера. Настанет день, и они горько пожалеют о своих гнусных замыслах. И тогда мы займемся ими. Присматривай за этим Гискесом, постоянно держи его в поле зрения, чтобы в случае необходимости мы сразу могли забрать все нити «Нахтигаля» у абвера. Сообщай мне про каждый его шаг, договорились?

— Разумеется, — машинально ответил Пройсс, чувствуя, что от напряжения у него начинает трещать голова. Гиммлер желает видеть Голландию Judenfrei, свободной от евреев. Цёпф строит планы на его счет. И вот теперь ему придется следить за Гискесом, опять-таки из-за скверных отношений между СД и абвером.

— Превосходно, Хорст. Превосходно. Спасибо. Если у тебя еще остался коньяк, давай выпьем. Тебе не нужно отдавать «Ферран» Цёпфу. — Науманн улыбнулся. Пройсс наполнил бокал начальника почти до краев.

Науманн вытащил из кармана и протянул Пройссу портсигар — поцарапанный и погнутый, сохранившийся со времен их славного пребывания в России. Внутри, похожие на толстые бревна возле какой-нибудь деревенской лесопилки, лежали папиросы. При взгляде на них в голове у Пройсса тотчас возникла иная картина: тела мертвых евреев, рядами лежащие в яме.

Пройсс взял папиросу, защемил несколько раз картонную гильзу, чтобы в рот не попадали крошки табака, и прикурил от зажигалки бригадефюрера. Затем откинулся на спинку стула и попытался затянуться.

Он подумал, что оставил Россию в далеком прошлом, и там же те жуткие вещи, что напоминали ему о первых, победных, днях. И вот теперь он сидит вдали от этой страны, в Голландии, держа в руке вещественное напоминание о том времени.

Папироса зашипела и затрещала, рассыпая искры.


— У нас проблема, — сообщил Маус. Каген, сидевший за столом напротив, смерил его неприязненным взглядом. Они находились в пабе под названием «Дельфин» в паре кварталов от дома номер сорок семь на Аргайл-стрит. В помещении было темно — на улице шел сильный дождь. Крупные капли барабанили в окно, возле которого они сидели. Бармен принес им теплое пиво и вернулся к стойке.

— И ты тот, кто нам ее создал, — парировал Каген. Маус напряг руку — наложенные Рашелью швы тотчас дали о себе знать.

— Спарк не уймется, — продолжил тем временем немец. — Его подручные все еще там, продолжают следить за домом, а это значит, что Спарк все еще охотится за нами. — Полчаса назад они осторожно заглянули на Аргайл-стрит, и Маус указал на ганефа-соглядатая. Тот стоял в цветочном магазине напротив их дома, прижавшись носом к оконному стеклу. И хотя Маус не был на все сто процентов уверен, ему показалось, что это был Хью.

— Он охотится за тобой, гангстер.

Каждый раз, когда Каген открывал рот, Маусу было все труднее сдерживаться, однако на этот раз он промолчал.

— Даже если ему нужен я, то это светит неприятностями всем нам, верно я говорю? Тебе, Рашель, ее брату, Йоопу. — Маус предпочел не говорить Кагену, что неприятности светят их четверке в любом случае, даже если им удастся живыми и невредимыми уйти от Спарка и его громил. Он машинально потрогал рукоятку «смит-вессона», засунутого за пояс.

Каген отпил пива и посмотрел на залитое струями дождя окно, на людей, спешивших по улице с зонтами в руках. Впервые за долгое время он согласно кивнул.

— Да, — произнес он, понизив голос, и посмотрел Маусу в глаза, однако тотчас поспешил отвести взгляд. — Какое это имеет значение? Он нас не найдет, во всяком случае, пока мы живем в этом отеле.

Маус вытащил из пачки сигарету. Вчера он думал об этом весь день, да и сегодня тоже.

— Есть одно место, в котором он нас наверняка найдет, — произнес он. — И даже знает время, когда мы там будем. Я имею в виду летчика, О'Брайена. Спарку ничего не стоит нажать на него, и тот обязательно признается ему, когда и с какого места мы вылетаем. Спарк приставит пистолет к его голове. О'Брайен все ему скажет, как пить дать. — Маус знал, что прав в своих предположениях. Спарк уже наверняка в курсе, что у них на воскресенье в Бигглсвейде назначена встреча с О'Брайеном.

Он должен сделать все, что в его силах, чтобы остальные долетели до Голландии. Если этого не будет, то весь его план полетит псу под хвост. Когда же он ликвидирует своих спутников и вернется в Лондон, то спрячется от Спарка и его головорезов. Заляжет на какое-то время на дно, а затем найдет способ вернуться обратно в Штаты. Но сейчас самое главное — переправить эту четверку в Голландию.

— Когда мы приедем в паб в Бигглсвейде, Джек Спарк уже будет нас там поджидать, — сказал Маус. — Ему непременно захочется отплатить нам за то, что мы ему сделали. Меня он точно пристрелит. Тебя тоже, за компанию. Других — для того, чтобы избавиться от свидетелей. Вот такие дела. — Маусу вспомнился Мейер Лански, который был любитель прятать концы в воду. Интересно, жив ли еще Тутлс? Или беднягу-брадобрея уже сбросили в Ист-ривер, или отвезли на Лонг-Айленд и зарыли в какой-нибудь яме?

Каген покачал головой и поднял взгляд на Мауса. Его единственный здоровый глаз пылал ненавистью.

— Все ты! — выдавил он всего два слова.

А вот это уже слишком!

— Ты тоже хорош! Ты состоял в «Иргуне», — парировал Маус. — Отсидел в тюрьме. Только не говори, что за тобой никто никогда не охотился. Так что ты ничем не лучше меня.

— Ничего подобного, — с жаром возразил Каген. — Ничего подобного. Я сражался за свою родину, а не за деньги.

Маус расхохотался, и бармен посмотрел в его сторону.

— Выходит, ты у нас великий герой, так что ли? Сколько же арабов ты убил своими бомбами? Женщин, детей? Скажи, Рашель в курсе твоих подвигов? Ты хвастался перед ней, сколько людей ты убил, а, Wichser?

Каген встал и толкнул стол. Из двух высоких бокалов на столешницу выплеснулось немного пива. Пальцы немца сжались в кулаки.

— Сядь! — произнес Маус. — Сядь.

Немец сел, и наблюдавший за ними бармен снова принялся протирать тряпкой стойку. Маус понизил голос, чтобы никто, кроме Кагена, не смог услышать его слов.

— Нам нужно работать вместе, ты сам это сказал, иначе нам просто не выбраться отсюда живыми. Согласен?

Свои дела он решит сам. В удобное время и не здесь, а в другом месте.

Каген отпил пива и поставил бокал.

— Что ж, ты прав, — согласился он. — Ты единственный, у кого есть деньги, верно я говорю?

Кто про что, а немец, как всегда, про деньги.

— Нам придется шлепнуть Спарка, — заявил, секунду подумав, Маус.

— Шлепнуть? — переспросил Каген.

— Придется его убить.

— Только и всего? — язвительно переспросил Каген.

Маус пожал плечами.

— Причем еще до того, как мы покинем Лондон, иначе он подкараулит нас перед вылетом. Или он, или мы. Только так и никак иначе. Но мне одному не справиться. Во всяком случае… — и Маус поднял перебинтованную руку. Белая повязка была хорошо видна даже в полутьме скудно освещенного паба. — У Спарка есть два подручных, одного зовут Ричи, другого Хью. Возможно, кроме этих двоих у него есть еще кто-то.

— Тебе нужна моя помощь?

— Точно, ты догадливый, — подтвердил Маус. Каген ничего не сказал. — Ведь это твои собственные слова, что нам придется все решать на месте. Это как раз такой случай. По-другому тут поступить нельзя.

Каген задумался. Возможно, взвешивал все за и против. Однако Маус не сомневался в своей правоте. На его месте Мейер Лански поступил бы точно так же.

— Только при одном условии, — шепотом произнес Каген. Маусу пришлось податься вперед, чтобы расслышать его. — Ты приносишь деньги из банка, чтобы мы вдвоем могли присматривать за ними.

Маус отрицательно мотнул головой. Нет, черт побери! Но Каген продолжил:

— Если вдруг с тобой что-то случится, когда мы возьмемся… шлепнуть… этого Джека Спарка… Нельзя допустить, чтобы деньги пропали. Остальные должны закончить начатое дело. В ином случае…

Маус откинулся на скрипучем расшатанном стуле, вытащил новую сигарету, закурил и задумался.

Если вдруг с тобой что-то случится. Понятно, что немец имел в виду. Пуля в голову, вот что он хотел сказать. Причем необязательно пуля из пистолета лондонского бандюги. Однако идея Кагена начала ему нравиться, хотя и по другой причине. Ему не придется возвращаться в Лондон, чтобы забрать деньги из банка «Барклайс». Он просто возьмет их с собой в самолет, вылетающий в Голландию, а потом заставит О'Брайена улететь куда-нибудь подальше из этой навозной кучи Лондона и от Джека Спарка. Он может рвануть прямиком в какой-нибудь городок на побережье и взять билет на пароход до Нью-Йорка прежде, чем Спарк узнает, что он вернулся. Затем он отправится домой и расскажет свою байку о том, что, мол, все деньги были истрачены на оружие, самолет и лодки, но унести ноги из Голландии посчастливилось лишь ему одному.

— Хорошо, будь по-твоему. Я заберу деньги из банка. Но когда мы шлепнем Спарка, я не стану таскать их с собой. Поручу это дело Йоопу — пусть коротыш за ними присматривает. — Йооп был единственным, кому он мог доверять. Рашель по уши влюблена в Кагена или, наоборот, он в нее. При этой мысли Маус улыбнулся. Йооп назвал Кагена поцем и немчурой. Как это по-голландски? Duitser. Йооп не доверяет Кагену. Голландец не позволит немцу наложить лапы на его денежки.

Маус немного подался вперед и, чувствуя тяжесть «смит-и-вессона» за поясом, протянул Кагену руку. Каген в ответ протянул свою, и они обменялись рукопожатием. Маус обратил внимание, что одноглазый сжал его руку сильнее обычного и ответил тем же.

Он улыбнулся немцу широкой, простодушной улыбкой, притворившись, будто всем доволен, будто действительно верит в то, что они только что заключили полюбовную сделку. На самом деле он ни на мгновение не утратит бдительности и будет спать с деньгами в одной руке и «смит-и-вессоном» в другой.


Река стояла на крыльце дома амстердамской улицы Утрехтседварсстраат. Подняв руку, она постучала в дверь и на всякий случай оглянулась через плечо. Никого. Она постучала снова и услышала за дверью шаги. Дверь открылась, и на пороге возник Хенрик. От удивления старик разинул рот и выпучил глаза — те сделались такими огромными, что казалось, будто они вот-вот выскочат из орбит.

— Хенрик, — сказала она, пытаясь заглянуть ему за спину, но в коридоре было пусто. Старик закрыл рот, затем открыл и снова закрыл.

— Ты впустишь меня в дом? Или ты хочешь, чтобы гестапо схватило меня прямо на крыльце?

Хенрик, все еще не оправившись от изумления, посторонился, давая Реке войти. Затем закрыл дверь и, шаркая ногами, прошел в расположенную справа небольшую гостиную. Здесь стояла дорогая мебель, массивные кресла в чехлах, на полу толстый светло-зеленый ковер. Река вспомнила, что когда-то и у них в доме тоже были подобные вещи, — у нее, у Давида, у родителей.

— Что ты здесь делаешь? — спросил старик, отдышавшись. Река заметила, что его нога продолжает подрагивать. Хенрик неуклюже опустился в кресло. — Ты представляешь, что ты наделала, придя сюда?

Река подошла к старику и слегка нагнулась над ним. И пусть она не слишком сильна, ей не составит труда нагнать страху на человека, который вздрагивает при малейшем шорохе.

— Что я наделала? А кто как не ты отправил нас в Димен-Норд? Я думаю, что ты — осведомитель гестапо. — Если она сумеет взять его в оборот так, как это делал Иоганнес, ей удастся докопаться до истины.

Хенрик поднял голову и, испуганно выпучив глаза, посмотрел на нее. Затем несколько раз покачал головой вперед-назад, вперед-назад, словно тряпичная кукла в руках у ребенка.

— Нет, нет, это неправда! Ведь я прятал вас! Я рисковал собственной жизнью, когда прятал тебя, маленькая еврейка!

Река опустилась на колени и, голой кожей ощутив ворс ковра, положила ладонь на руку Хенрика.

— Что делает в твоем доме Аннье? — выпалила она, надеясь застать его врасплох своим вопросом.

— О чем ты? Эта девушка никогда не бывала здесь. Она ведь не сумасшедшая, чтобы приходить сюда. Она даже не знает, где я живу… — Его голос оборвался, а тело безвольно обмякло, как будто из него разом вынули все кости.

— Ты ведь понимаешь, о чем я? Хочешь знать, как я нашла тебя? — спросила Река, переходя на шепот. — Я выследила ее. Пять дней назад я увидела, как она входила в этот дом. Увидела в окне вас двоих. Увидела, как Аннье жмется к тебе, старику. На этой шлюхе не было одежды, она была совершенно голая.

Хенрик открыл рот, как будто собрался что-то сказать, однако предпочел закрыть. От Реки не скрылось, что его нога дрожит больше прежнего.

— Что Аннье от тебя нужно? — спросила Река.

Хенрик неожиданно заплакал, чем сильно удивил Реку. Она знала, что нервишки у старикана ни к черту не годные и его легко вывести из себя, но, честно говоря, такой реакции она не ожидала. Он же расплакался, как женщина. По старческим щекам текли слезы, плечи сотрясались от рыданий.

— Не говори моей жене! Прошу тебя, ничего не говори моей жене!

Река встала, подошла к другому креслу и села. Значит, Хенрик боится жены.

— Аннье спит с тобой, — сказала она, повышая голос. Старик, не поднимая на нее глаз, кивнул. — А почему эта потаскуха спит с тобой, а, Хенрик?

Старик наконец отважился посмотреть ей в глаза. На его залитом слезами лице читалось смущение.

— Почему? — переспросил он, как будто Река задала какой-то глупый вопрос.

— Да, почему она трахается со стариком вроде тебя? — повторила Река свой вопрос, употребив слово, которое раньше ни за что б не осмелилась бы произнести. Отбросив нерешительность, она заговорила громко, как будто гвоздями вбивая каждое слово. — Она — девушка Йоопа. Когда он вернется, то наверняка задаст куда более неудобные вопросы, чем я. Он захочет знать, почему ты трахал его девушку.

В глаза Хенрика вернулся страх. Старик явно не в курсе, что Йооп и Аннье любовники. Река заметила это и решила сильнее на него надавить.

— Аннье наверняка нужно кое-что другое помимо твоего члена, — сказала она. — Что же именно? Зачем она приходит к тебе?

— Зачем? — снова переспросил Хенрик. Впрочем, судя по выражению его лица, он явно по наивности полагал, что Аннье спит с ним, потому что любит. Река была готова расхохотаться. Этот старый козел обманывает себя и даже не понимает, насколько он смешон.

— Что ты ей говорил?

Река пока не могла сказать, в чем, собственно, подозревает Аннье, просто чувствовала, что в поведении девушки что-то не так. Она несколько дней следила за ней, и позавчера тоже, когда Аннье без видимой причины отправилась на долгую прогулку и всего лишь купила газету, которую прочитала, сидя в кафе на Стадтхоудерскаде, после чего выбросила в уличную урну. Придется постараться и выудить что-нибудь у старика.

Хенрика наконец перестал лить слезы. Старческие рыдания стихли.

— Я ничего ей не говорил.

— Ты наверняка разговаривал с ней в постели, — заявила Река и машинально коснулась шрама на виске. — О чем вы с ней говорите в постели? Или мне рассказать обо всем твоей жене? Я могу дождаться ее и рассказать ей. — Ее голос звучал безжалостно и монотонно, как заколачиваемые в доску гвозди.

— Мы с ней не разговариваем, — медленно выдавил Хенрик.

Река встала с кресла и снова опустилась на колени. Правда, на этот раз она замахнулась и влепила Хенрику звонкую пощечину.

— Лжешь! — крикнула она и поймала себя на том, что ее голос прозвучал точно так же, как голос мамы, когда та сердилась на нее. Одного раза ей показалось мало, и она влепила вторую пощечину — тыльной стороной ладони и по другой щеке. Удары отозвались громким эхом. Хенрик вытянул перед собой руки в попытке защититься. Через секунду он снова заплакал.

— Что ты говорил Аннье? — Река стукнула старика по уху, причем со всей силы.

Тот зарыдал и ничего не ответил. Лишь втянул голову в плечи, чтобы Река не могла дотянуться до его лица. Река подняла руку, чтобы дать ему еще одну затрещину, когда послышался негромкий стук в дверь. Ее рука застыла в воздухе. Это не полиция. Полицейские так не стучат. Слишком тихо, слишком осторожно. Хенрик поднял на нее залитое слезами лицо.

— Кто это? Твоя жена?

Хенрик отрицательно покачал головой.

— Аннье, — ответил он. Река подошла к окну, не отодвигая занавески, осторожно выглянула наружу и увидела Аннье. Та стояла на крыльце, положив руку на бедро. А не потребовать ли у Аннье ответа прямо здесь, подумала Река, но нет, лучше не стоит. Ей нечего предъявить этой особе. Хенрик явно что-то разболтал этой шлюхе, но для того, чтобы убедить Иоганнеса, требуются реальные доказательства. Без доказательств он ни за что ей не поверит. Особенно если Иоганнес, как подозревала Река, тоже не прочь забраться Аннье под юбку.

— Задняя дверь в доме есть? Где она? Хенрик, отвечай быстро! Задняя дверь есть?

— На кухне, — прошептал Хенрик. — Там дверь выходит в сад.

— Держи себя в руках, старик, — сказала Река, вставая, и снова нависла над Хенриком. — Ни слова о том, что я сюда приходила. — Она подождала, когда Хенрик поднимет на нее глаза. Стук в дверь повторился. Реке показалось, будто она слышит, как Аннье позвала Хенрика по имени. — Если скажешь хотя бы слово, я вернусь сюда, Хенрик, клянусь тебе. Я все расскажу твоей жене. — В глазах старика снова возник страх. Больше всего на свете этот блудливый козел боялся собственной жены. — Хотя бы одно слово, и я все ей расскажу.

Река прошла по коридору, нашла кухню и вышла через дверь наружу. К тому моменту, когда она, пройдя через небольшой сад к узкому переулку, оказалась на том углу, откуда ранее наблюдала за домом Хенрика, то на крыльце уже никого не было.

Жаль, что Йоопа сейчас здесь нет, подумала Река. Вот кто был несгибаем и тверд — как рельсы, с которыми он имел дело по долгу службы. Йооп точно бы поговорил с Хенриком как следует.

Река покачала головой. Она была совсем одна. Одна — с того самого холодного дня, когда, стоя на плацу Вестерборка, услышала, как охранник выкрикнул фамилию Деккер и увел ее родителей.

Она зашла за угол и зашагала в сторону Линденстраат, к магазинчику подержанной одежды.

Глава 9

Воскресенье, 18 апреля 1943 года.


Хенрик даже не посмотрел на нее. Он спустился в подвал и теперь стоял рядом с Иоганнесом, держа в дрожащей руке листок бумаги. Река посмотрела на Аннье, однако не увидела на ее лице доказательств того, что Хенрик сказал ей хотя бы слово об их недавней встрече.

— Еще одна записка от Йоопа, — пояснил Иоганнес, ознакомившись с листком, который передал ему Хенрик.

ИЗБРАННАЯ ПАРТИЯ ПРИБЫВАЕТ 0000 19 ВЕСТЕЙНДЕРПЛАССЕН ЮЖНЕЕ 1 КМ КАЛСЛАГЕН САМОЛЕТОМ СДЕЛАЙТЕ «L» ОГНЕМ ДЛЯ ПОСАДКИ

ЯШЕР КОАХ ЙООП

Яшер Коах. Этому выражению на иврите Йоопа научила она. Но сама эта фраза, — которая означала «мужайтесь!» — говорила и еще кое о чем. Реке стало ясно, почему Йооп употребил выражение «избранная партия». Он прибывает не один, а вместе с какими-то евреями, «избранная партия», избранный народ. Да-да, именно так.

— Йооп хочет, чтобы мы встретили его ровно в полночь, неподалеку от Вестейндерплассен, — произнес Иоганнес. — Он прилетит на самолете.

— На самолете? — переспросила Аннье. — Ты уверен в этом? Йооп на самолете?

— Нужно указать огнем место посадки в форме буквы «L», — добавил Иоганнес. — Нам понадобятся факелы или фонарики.

Река отказывалась верить собственным ушам. Она разволновалась настолько, что сердце было готово выскочить из груди. Евреи. Йооп прилетает в Голландию вместе с какими-то евреями.

— Ну, я не знаю, — произнесла она, покачав головой.

Нет, Йооп вряд ли прилетит откуда-то из Голландии. Может, из Франции? Но где он мог там найти самолет? Из Англии? Неужели Йоопу все же удалось перебраться в Англию?

— Что это значит, Река? — спросил Иоганнес, забирая у нее листок. — «Яшер коах», — повторил он. — Это по-немецки? Похоже на немецкий язык.

Йооп привезет евреев. Если Йооп летит вместе с евреями, то они прибывают по делам, связанным с евреями. Возможно, чтобы отомстить немцам. Убить кого-нибудь из СД или взорвать это проклятое место на Ойтерпестраат. Но самое главное не это. Самое главное, что она больше не будет одна.

Не в силах сдержать охватившее ее возбуждение, Река ответила:

— Это иврит.

Как только это слово сорвалось с ее губ, она поняла, что допустила ошибку. Глаза Иоганнеса сузились, и он снова посмотрел на листок. Он понял, что такое «избранная партия».

— Что это значит? — поинтересовалась Аннье.

— Ничего… — начала было Река, но Иоганнес прервал ее.

— Йооп прилетает вместе с евреями, правильно я понял? — спросил он, повернувшись к Реке. — Он ведь это имел в виду, написав про «избранную партию», да и слова «яшер коах» добавил не просто так. Я угадал?

— Не знаю, — ответила Река. — Да, скорее всего, это так, — поспешила поправиться она. Иоганнес понимающе кивнул. Река услышала, как стоявший в углу Мартин забормотал, повторяя одно и то же слово. Евреи. Евреи, Евреи, Евреи…

— Зачем нам еще евреи? — спросил Иоганнес.

В подвале стало тихо. Единственная электрическая лампочка отбрасывала резкие тени, и от этого помещение казалось еще меньше, а потолок еще ниже. Лишь Мартин продолжал бормотать, но Аннье тут же шикнула на него и заставила замолчать.

— Мы должны поторопиться, чтобы вовремя попасть в указанное место, — заявила Река и неожиданно поняла, что означает эта внезапная тишина. — Мы должны их встретить. Прибывает Йооп. Он — один из нас.

Хотя вместе с ним прибывают другие люди, евреи они или кто-то еще, добавила она про себя себе, наблюдая за выражением лица Иоганнеса.

Наконец через несколько секунд, — для Реки они показались едва ли не вечностью, что и те, когда она пробиралась сквозь колючую проволоку в Вестерборке, — Иоганнес кивнул.

— Конечно. Мы встретим Йоопа и его самолет, откуда бы он ни прилетел. И кто бы с ним ни был.

Нет, эти пафосные слова сказаны не просто так. Они понадобились Иоганнесу для того, чтобы отвлечь ее внимание. Но пусть даже не надеется. Она не забудет это долгое, неуклюжее молчание.

Иоганнес отдал распоряжение Хенрику и Аннье достать электрические фонарики или керосиновые лампы, если фонариков не окажется, а Реке приказал приготовить единственный имеющийся у них пистолет. Времени оставалось в обрез. Озеро Вестейндерплассен находилось в двадцати километрах к югу от города, так что дорога была каждая минута. Трамвай ходил только до Амстельвеена, оставшуюся часть пути придется проделать пешком.

Река хотела что-то добавить про свои подозрения, когда из подвала вверх по лесенке поднялся сначала Хенрик, а затем Аннье. Но что именно? Заявить Иоганнесу, что Аннье, по всей видимости, информатор гестапо? Но у нее нет никаких доказательств. Ведь полиция до сих пор так и не сунула сюда нос, верно?

Иоганнес передал ей старый автоматический пистолет «люгер» времен Первой мировой войны и велел почистить его и зарядить. Река развернула замотанный в тряпицу «люгер» и взяла в руки. Какой он холодный и тяжелый! Зато как приятно ощущать в руке его вес!

Машинально она поднесла дуло к шраму на виске.


Пройсс положил черную телефонную трубку на аппарат и посмотрел на лежавшую перед ним бумагу.

Высадка в районе Вестейндерплассен. В 1 км южнее Калслагена в 00:00. Диверсанты, самолет, евреи. Последнее слово он подчеркнул с таким нажимом, что кончиком пера прорвал бумагу. Невероятно, евреи и прилетают в Голландию на самолете!

Эта стерва Виссер уже однажды навела его на ложный след, к той старухе, что вылетела из окна. Кто поручится, что это не очередная ее фантазия. Он бросил взгляд на часы. Десять.

Когда Виссер позвонила ему, чтобы передать эти сведения, он услышал в трубке еще чей-то голос. Она тараторила так быстро, что у Пройсса возникло опасение, что он не сумеет разобрать все слова. Тот, другой, был мужской голос, это единственное, что Пройсс смог понять. Затем связь резко оборвалась.

Нужно срочно позвонить Гискесу. Виссер сказала, что это не просто евреи, а евреи-диверсанты, прилетающие на самолете. Это могло означать только одно. Англия. Самолеты и диверсанты на их борту прилетали только из Англии. У него не было ни людей, ни личного опыта для того, чтобы противостоять вооруженным до зубов головорезам с измазанными угольным карандашом лицами. Пройсс взял телефонную трубку и велел девушке-телефонистке на коммутаторе набрать номер, который ему дал Гискес. Невероятно. Евреи не бегут из страны, а наоборот, прибывают в нее. Это что-то новенькое.

Он должен непременно поймать этих евреев, если это действительно евреи, если эта Виссер сказала ему правду. Дело даже не в количестве — их явно будет всего лишь жалкая горстка. Просто если евреи вместе с диверсантами осмелились прилететь на голландскую землю, они явно затевают что-то необычное. Нечто связанное с его евреями. Да-да, похоже на то. Евреи всегда заботятся о своих соплеменниках и только о них.

Телефонная трубка ожила.

— Гискес у телефона, — донесся до него голос абверовца.

— Это Пройсс. Сегодня ночью из Англии прибывает одна важная партия товара. Думаю, что вам стоит встретиться со мной. — Евреи бегут из страны, а не возвращаются в нее, подумал Пройсс, ожидая ответа абверовца. Нет, это, конечно, абсурд, и тем не менее это так. Уму не постижимо.

— Я вас слушаю, — прозвучал старческий голос Гискеса.


Они затаились в переулке неподалеку от Уайтчерч-лейн, примерно в двадцати ярдах от мясной лавки, логова Джека Спарка, спрятавшись за контейнером для мусора. Воняло здесь отвратительно, гнилыми фруктами и яблоками. Каген сжимал в руках «стэн» так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он сглотнул, сплюнул и снова сглотнул. Его лицо было зеленым, как у тяжелобольного человека.

— Что случилось? Ты всадил четырнадцати своим жертвам пулю в спину? — спросил Маус, понизив голос. — Чтобы взглянуть в глаза человеку, которого ты собрался убить, боюсь, нужно побольше смелости.

Каген повернул к нему голову и единственным глазом посмотрел так, будто хотел испепелить на месте.

— Со мной все в порядке, гангстер, — ответил Каген. — Я часто заглядывал в глаза врагам.

Маус посмотрел на часы. Без нескольких минут пять.

— Пойду, посмотрю, — сказал он и боком, прижимаясь спиной к стене, выскользнул в переулок. Он был совершенно спокоен, ибо подобное делал уже много раз. Но он не мог не думать о Рашель и о том, что будет вынужден сделать через несколько часов.

О Рашель он переставал думать только тогда, когда ему вспоминался Лански. Маус вновь подумал о том, что ему, наверно, следовало отправить Лански телеграмму и попросить разрешения устранить Спарка. Три дня назад, зайдя на телеграф, он даже написал в блокноте печатными буквами такой текст.

ДЖЕК СОЗДАЕТ ПРОБЛЕМЫ ТЧК ХОЧЕТ СОРВАТЬ СДЕЛКУ МИСТЕРОМ ЭЙТХЕЙЗЕНОМ ТЧК МОГУ Я ВЫВЕСТИ ЕГО ИЗ СДЕЛКИ ТЧК ДА ИЛИ НЕТ

Однако он не стал переписывать его на бланк и передавать служащему телеграфа. По правде сказать, он боялся ответа Маленького Человечка. Поэтому принял решение самостоятельно. И теперь не находил себе места. Однако если он собирается вернуться в Нью-Йорк с деньгами Мейера Лански, это единственно правильный выход из создавшейся ситуации. Он был уверен, что если все получится и он успешно устранит Джека Спарка и расскажет об этом Маленькому Человечку, тот его поймет. В худшем случае Лански решит, как обычно, что он, Маус, безнадежно туп.

Маус высунул голову за угол, чтобы рассмотреть другую сторону улицы, где находилась мясная лавка «Джон Марли и сын». Стулья по обе стороны от входа были пусты.

В следующий миг мимо дома, слева направо, проехала черная машина с четырьмя дверцами. Маусу тотчас захотелось сжаться в комочек, сделаться меньше ростом. Водитель сидел в автомобиле с ближней к нему стороны, однако пассажир — Маус узнал в нем Ричи, — даже не посмотрел в его сторону. Машина, «форд» 1938 года выпуска, остановилась на мостовой перед входом в магазин.

— Пора, — бросил Маус Кагену и, сморщившись от боли, переложил «вельрод» в левую руку. Свободная от повязки, она все еще давала о себе знать резкой болью. Крутанув головку, он вставил патрон и вернул ее на прежнее место. Теперь пистолет был готов к бою.

Затем сделал Кагену знак выйти из засады и, выждав пару секунд, двинулся вслед за ним. Он никогда не подставит спину этому безумному жиду. Шагом, а отнюдь не бегом, — лучше идти, объяснил Кагену Маус — они прошли из переулка на другую сторону улицы и встали возле заднего крыла «форда». Каген присел на корточки возле колеса, а Маус повернулся к капоту автомобиля. Мотор «форда» работал на холостом ходу. Маус рассчитывал на то, что после двухдневной слежки за улицей, Ричи подъехал, тарахтя мотором, чтобы забрать Джека Спарка Ричи ни за что не услышит их, пока мотор работает.

Маус пригнулся и, сжимая рукоятку «вельрода» в правой руке и поддерживая ствол левой, которая по-прежнему болела, отошел на шаг от машины, чтобы остаться незамеченным из окна магазина, которое, кстати, было закрыто.

Джек Спарк вполне заслужил пулю за свое гнусное поведение, подумал Маус.

— Как поживаешь, Ричи? — спросил он довольно громко, чтобы ганеф услышал его, несмотря на шум работающего мотора.

— Вали отсюда, козел! — машинально отозвался Ричи, не поворачивая головы. Однако когда он все-таки посмотрел туда, откуда донесся голос и увидел Мауса, лицо его сделалось таким же белым, что и полоска пластыря на сломанном носу.

— Мейер Лански посылает тебе привет, тупой ты засранец! — произнес Маус ставшие уже привычными слова. Он выполнял волю Лански, который ответил на его запрос короткой телеграммой.

ПУСТЬ ДЖЕК НЕ ВМЕШИВАЕТСЯ СДЕЛКУ НЕ ЕГО ДЕЛО.

Маус засунул «вельрод» в окно машины и нажал на курок. Пистолет издал легкий хлопок — не громче человеческого кашля в тихой комнате. Пуля пробила аккуратную дырочку в правой брови Ричи и раскрасила кровью внутреннюю поверхность ветрового стекла, сделав ее похожей на пожарную машину, после чего вылетела наружу.

Ричи издал короткий невнятный звук и дернулся на сиденье, причем дернулся довольно резко, потому что машину качнуло. В ноздри Маусу ударил острый запах крови.

Маус пригнулся и максимально быстро передернул затвор «вельрода». Он практиковался в этом несколько дней подряд, придерживая ствол левой рукой и передергивая затвор правой.

В следующую секунду неожиданно взвыл клаксон автомобиля. Сначала издал короткий гудок, а потом загудел беспрестанно, на одной тягучей ноте.

Ричи уже не подавал признаков жизни. Он мертв, мертв, мертв, подумал Маус и, выпрямившись, поднял ствол «вельрода». Черт, оказывается, пока он опустился на корточки, чтобы перезарядить пистолет, мертвый Ричи неожиданно повалился вперед. Вперед, а не вбок. Его грудь была прижата к металлическому кружку внутри руля.

— Ричи, да выключи ты эту чертову сирену! — раздался чей-то голос со стороны входа в мясную лавку. Маус сунул руку в машину и оттолкнул тело Ричи в сторону. Клаксон замолчал.

Он надеялся на то, что у Кагена хватит благоразумия не торопить события. Однако все пошло не так, как Маус планировал. Впрочем, у них еще есть время, чтобы все переиграть, чтобы спасти создавшееся положение. У него все еще есть возможность прихлопнуть Хью — это ведь он только что подал голос из дверного проема магазина — с помощью бесшумного «вельрода». В таком случае они с Кагеном все еще успевают ворваться в магазин. Дальше они смогут действовать согласно плану. Они влетят в комнату, Каген со «стэном», а он со «смит-и-вессоном», все еще засунутым за пояс. Они уложат на месте и Спарка, и всех, кто с ним находится.

Маус выпрямился и попытался снова вскинуть «вельрод», но его левая рука затекла, и он сам немного утратил былую стремительность. Рот Хью приоткрылся, но с его губ слетел лишь какой-тот короткий невнятный звук. В это мгновение Каген не выдержал и выпустил в него очередь из «стэна». Стрекот автоматического пистолета прозвучал намного громче, чем он ожидал. Даже громче, чем вой клаксона. Пули прошили грудь Хью и отбросили его к стене дома. Ганеф полетел на землю и, раскинув ноги, упал. Грудь его была залита кровью.

Каген как безумный поливал все вокруг себя свинцовым дождем, и по всей Уайтчерч-лейн стоял треск автоматных очередей.

Грязная витрина мясной лавки «Джон Марли и сын» утратила слой многолетней грязи и копоти, рассыпавшись кучей битого стекла. Звон осколков был практически не слышен на фоне треска автоматной очереди.

Этот жид-придурок все испортил, подумал Маус, все еще надеясь, что ситуацию можно спасти. В дверях лавки появилась человеческая фигура, и Маус решил, что это Джек Спарк — такое же крупное тело и огромная круглая голова. Возможно, лондонский бандит слишком горд, чтобы прятаться от пуль. Чувствуя, как предательски дрожит левая рука, Маус снова поднял «вельрод» и нажал на курок. Верзила в дверях подался назад и скрылся из поля зрения. Может, он попал в него, а может, и нет. Маус был не вполне уверен. Он снова опустился на корточки, чтобы перезарядить пистолет.

Он не успел довести это дело до конца, когда окно машины взорвалось тысячью осколков. Они отстреливаются, понял Маус. Грохнули новые выстрелы. Засвистели пули, впиваясь в другой бок «форда». Маус снова почувствовал, как машина качнулась.

Каген прекратил огонь и метнулся к заднему колесу, чтобы укрыться от выстрелов противника. А вот Маус неожиданно впал в ступор. В него еще никто никогда так не стрелял. Ни разу в жизни он еще не был так напуган, — даже тогда, несколько лет назад тот шварцер отломал один ствол от своего «браунинга» и второй курок попал по неисправному капсюлю и в результате произошла осечка. Ему тогда крупно повезло. Впрочем, даже несмотря на испуг, Маус понимал: чем скорее они унесут отсюда ноги, тем лучше для них.

Он посмотрел на Кагена. Тот бросил на него ответный взгляд, безумно сверкнув единственным глазом. Да, этот парень точно чокнутый. Маус перехватил «вельрод» в левую руку, а правую вытянул вперед и показал сначала один палец, затем второй и третий. Судя по всему Каген его понял. На счет три немец бросился в переулок. Маус последовал его примеру и побежал, сгорбившись, словно под глыбой льда, старясь укрываться за машиной, чтобы не угодить под пули, которые вылетали из лишившегося витрины магазинного окна.

Теперь до его слуха доносились лишь звуки собственных торопливых шагов и свист пуль, высекавших осколки кирпича из стен дома, пока они с Кагеном двигались к другой стороне Уайтчерч-лейн. Добежав до угла, они бросились в переулок.

Маус бежал изо всех сил, с трудом удерживая «вельрод» в левой руке. Как бы ни было ему больно, пистолет он не выпустит.

Он слышал рядом с собой надрывное дыхание Кагена. Они вместе бежали по переулку в сторону Уайтчепел-Хай-стрит, где в «моррисе» их ждал Схаап.

Маусу почему-то вспомнилось то, что не так давно произошло с ним рядом с парикмахерской Тутлса на Канале. Правда, там все было по-другому.


«Моррис» взревел мотором и покатил по трассе А1 со скоростью пятьдесят миль в час. До слуха Мауса через открытое окно с его стороны и пробитое пулей отверстие в заднем окне доносился свист ветра. Солнце уже почти опустилось за линию горизонта, однако было еще довольно светло, и пока Схаап вел машину, Маус разглядывал проносившийся мимо пейзаж, который он не увидел в прошлый раз, когда они с Рашель ездили в Бигглсвейд в темноте.

Схаап почти все время молчал и лишь курил «честерфилд», которым его угостил Маус. Сегодня он был не в военной форме, а в штатском, в старой одежде, которую купила для них Рашель. Серый пиджак с дыркой на локте, коричневые брюки и потертая кепка, которая, судя по ее виду, лет двадцать пролежала в каком-то шкафу.

Маус отряхнул воротничок дешевой белой рубашки и одернул на себе толстый шерстяной плащ, от которого крепко шибало в нос нафталином. Рашель и коротышка Йооп купили все эти маскарадные костюмы в магазине подержанной одежды. Поклонник фильмов с Джеймсом Кэгни сказал, что примерно такую же одежду сейчас носят в Голландии.

Каген и Йооп устроились на заднем сиденье, Рашель втиснулась между ними. Сидеть втроем было тесно и неудобно. Все молчали. Мауса это даже устраивало.

В лежавшем на полу мешке находились деньги, точнее, их остатки. Пятнадцать тысяч фунтов стерлингов. Потертыми двадцатками. Маусу они казались чересчур крупными и слишком простоватыми на вид, несерьезными для денег. Он поменял доллары Мейера Лански на фунты сегодня утром. Рашель дала ему адрес и имя человека, который не задавал лишних вопросов. В банке непременно спросили бы о том, откуда взялась такая крупная сумма денег в иностранной валюте. Правда, этот человек взял процент за обмен. Маус получил по восемьдесят центов с каждого доллара, только и всего. Пятнадцать тысяч и комиссионные. Считай, что доллары пришлось слить в туалет.

Рашель сказала, что без этого нельзя. Голландские рыбаки за пользование лодками возьмут только фунтами, а не долларами. Когда же Маус ответил на это предложение отказом, желая оставить доллары, Каген смерил его тяжелым взглядом, ничего, правда, при этом не сказав. Этого взгляда оказалось достаточно. Маус не боялся одноглазого немца, — во всяком случае, когда тот оставался в поле его зрения, — но деньги все-таки обменял. Не хватало еще, чтобы Каген задумался о том, почему он так хочет оставить доллары, если те не в ходу у голландских рыбаков. Стоит Кагену что-то заподозрить, то как только они окажутся в Голландии, он первым лишится преимущества внезапности. А ведь она его главный козырь.

Но двадцать процентов — Маус все подсчитал — это просто беспардонная обдираловка! Даже если он больше не даст О'Брайену и лишнего цента, то все равно выходит чуть больше шестидесяти тысяч за вычетом тех денег, которые уйдут на обратную дорогу домой.

Каждый раз, когда Маус переставал разглядывать пролетавшие мимо деревни, леса и поля, он погружался в мысли о деньгах. Но каждые несколько секунд сидевшая позади него женщина отрывала его от этих мыслей. Он решил, что найди он повод возненавидеть ее, ему бы ничего не стоило ее убить. Но даже то, что она спит с одноглазым Кагеном, — уж слишком ничтожная причина. И хотя мотив, побудивший ее к участию в этой безумной затее, казался ему верхом глупости, — да-да, она была глупа, ибо думала не о себе, а о ком-то другом, — это тоже не было серьезным поводом для ненависти.

Чтобы не думать о Рашели, Маус стал думать о Кагене, зная, что ненависть не заставит себя долго ждать, и он сможет накачать в себя ярость. Нет, конечно, к чему кривить душой: придуманный им план далек от совершенства — ему нужно было дождаться, когда Спарк сядет в машину, и лишь потом изрешетить его из «стэна», — но он винил во всем Кагена. Немец впал в раж, и это стоило им эффекта внезапности, как в том случае с Дьюки, когда Маус попросил подстраховать его при двойном убийстве в Бронксе. Ошибка Кагена позволила парням Джека Спарка открыть ответный огонь. Черт, это даже более досадная история, чем случай с фермером и его собакой.

Сорвавшееся покушение на Спарка сильно подгадило им, если конечно, громила-кокни не лежит сейчас бездыханным трупом где-нибудь на столе. Если же он жив, то непременно попытается отомстить. Маус закурил новую сигарету, затянулся и впервые понял, что его план действий по образу и подобию Лански может не увенчаться успехом. Да, по части ума до Маленького Человечка ему далеко. Как ни напрягай он мозги, тягаться с Мейером Лански ему явно не под силу.

— Подъезжаем, — сообщил он Схаапу, ткнув пальцем в сторону дорожного указателя — «Бигглсвейд, 1 км». Голландец проворчал что-то невнятное. Через минуту «моррис» съехал с трассы А1 на узкую дорогу. Как только они въехали в городок, Схаап сбросил скорость и покатил следом за конной повозкой. Даже если Спарк успел добраться сюда раньше них, что было маловероятно, — ему нужно было избавиться от трупа Ричи или найти новый автомобиль, — он вряд ли осмелится устраивать перестрелку среди бела дня в присутствии множества свидетелей. И потом… Маус положил руку на «вельрод».

— Вон там, впереди, — подсказал он Схаапу и указал на деревянную птицу над входом в «Золотой фазан».

У входа стояли несколько пожилых мужчин в заляпанных грязью штанах, заправленных в такие же грязные сапоги. Маус посмотрел на часы.

— Только не останавливайся, — произнес он, обращаясь к Схаапу. Они объехали узкие улочки возле паба и, сделав круг, вернулись обратно ко входу в заведение. Никакого черного автомобиля они не увидели, как, впрочем, не увидели вообще никаких других машин. Они заметили лишь женщину возле маленького домика, которая мотыгой рыхлила грядки, и пару детишек. Один ребенок катался на заржавленном велосипеде, второй бегал за ним следом.

— Останови вот здесь, — велел он Схаапу, указав на заднюю стену паба. Проскрежетав тормозами, голландец остановил машину. Маус открыл дверцу, но выходить не спешил — не хотелось. Кагену он не доверял, голландец вообще не в курсе, что тут будет происходить. В глубине души он надеялся, что Рашель, как и в тот раз, пойдет вместе с ним, и он прикажет ей остаться в пабе и ему не придется ее убивать, но она даже не пошевелилась, продолжая сидеть на своем месте. Он вылез из «морриса» и захлопнул дверцу.

— Пойду, разведаю обстановку, — сказал он, наклонившись, в открытое окно.

Двух фермеров, до этого стоявших у входа, там больше не было. Впрочем, никакого черного автомобиля поблизости он тоже не заметил.

Маус вошел в паб. О'Брайена там не оказалось. Лишь три посетителя за барной стойкой и тот же самый лысый бармен. Все обернулись, чтобы посмотреть на вошедшего. Маус молча направился к тому же столику и сел лицом к двери. Под пальто у него был «вельрод», который он прижимал к боку рукой. Как только бармен принял заказ и отошел к стойке, он положил пистолет под столом себе на колени и незаметно взвел курок. Вскоре бармен принес пиво. Маус взял кружку в левую руку, а правую положил под столом на рукоятку пистолета. О'Брайен появился в пабе без десяти минут восемь. Увидев Мауса, он подсел к нему, опустившись на стул напротив него. Внешне ирландец был совершенно спокоен. Маус внимательно посмотрел на него и безуспешно попытался угадать по лицу летчика, что тот сейчас думает. Было невозможно понять, в сговоре этот тип с Джеком Спарком или нет. Если ирландец заодно с лондонским бандитом, то сюда его привела элементарная жадность, желание заграбастать еще денег в дополнение к той тысяче фунтов, которую он уже получил.

— Вижу, у тебя изрядная царапина, — произнес О'Брайен, кивнув на перевязанную руку Мауса, в которой тот держал бокал с пивом. Ирландец положил обе руки на стол, одну ладонь на другую, и осклабился, показав отсутствие зуба в нижней челюсти.

Маус оставил без внимания и слова ирландца, и его улыбку.

— Где самолет? — спросил он.

— Тут, неподалеку. А где деньги?

— Получишь, когда переправишь нас туда, куда надо, как и договаривались.

— Вот это нам как раз и нужно обсудить, — снова улыбнулся щербатый пилот.

— Неужели? — Даже сейчас Маус еще не был уверен в том, появится здесь Спарк или нет. Впрочем, он ожидал, что ирландец в самую последнюю минуту попробует надавить на него.

— Мы договорились на тысячу четыреста, — заявил О'Брайен. — Но я тут пораскинул малость мозгами на досуге. Это ведь сложная работенка, и ой какая опасная, верно я говорю? Долететь до Голландии и обратно. Это будет посложнее тех полетов, что я совершал для Спарка. Сдается мне, нам стоит обсудить новую сумму, которая причитается мне за работу, еще до того, как мы взлетим в воздух.

— Я вижу, ты много думал, — ответил Маус. Ирландец кивнул, продолжая сиять щербатой улыбкой.

— Еще бы, янки. — О'Брайен на мгновение умолк, как будто был не уверен в том, стоит ли продолжать этот разговор. — У меня в голове возникла новая сумма, — наконец произнес он. — И эта сумма — три тысячи фунтов. И ее неплохо бы заплатить сейчас, до того, как колеса «лайсендера» оторвутся от земли.

И Маус понял: Джек Спарк успел добраться до О'Брайена и сейчас притаился где-то неподалеку. Этому ирландскому ублюдку нужны деньги до их отъезда, до того, как сюда нагрянет Спарк и пустит Мауса в расход.

О'Брайен передвинул правую руку к краю стола, но еще до того, как ирландец убрал руку, Маус постучал по нижней поверхности столешницы стволом невидимого «вельрода».

— Слышишь? — спросил он. Рука О'Брайена застыла в паре сантиметров от края стола. — Это очень большой пистолет. Знаешь, куда он сейчас нацелен?

— Ты не посмеешь, — понизив голос, сказал ирландец. — Ты побоишься стрелять здесь.

— Ты так думаешь? Это же «вельрод», один из тех, что ты продал Джеку. Ты же знаешь, что это такое, а, Гарри? Я уже попользовался им, и знаешь что? Он стреляет не так, как обычный пистолет. Когда они поймут, что случилось, и ты свалишься со стула, я уже шагну за порог. — О'Брайен ничего не ответил и не убрал рук со стола. — Я тоже много думал, ирландец. Хочешь знать, о чем я думал?

— Нет, но ты скажи мне.

Маус кивнул.

— Когда тут должен появиться Спарк, ирландец? Это самое главное. Только не говори мне, что ты тут не при чем. Я все знаю. Ты попросил его прийти чуть позже, чтобы у тебя было время поторговаться со мной, да?

Летчик застыл на стуле. Он сидел, словно окаменев от страха, и тогда Маус снова постучал пистолетом по нижней поверхности столешницы.

— Да. Он может появиться в любую минуту, — наконец признался ирландец.

— Где самолет? Это вопрос номер два.

— В десяти минутах езды отсюда. Но нам придется дождаться наступления темноты, чтобы взлететь. Меня непременно упекут за решетку, если кто-нибудь увидит, как самолет взлетает с поля, на котором я его оставил.

— Нет. Я думаю, мы улетаем прямо сейчас.

— А мои деньги?

— Как договаривались. Тысяча четыреста, — ответил Маус и посмотрел на дверь.

— Прямо сейчас?

— Поехали, ирландец. Хватит торговаться.

— Если ты пристрелишь меня, другого пилота тебе не найти. — О'Брайен улыбнулся с таким видом, будто загнал собеседника в угол. Даже если ирландец и имел боевой опыт, в данную минуту он даже не подозревал, в какую авантюру ввязывается. Видимо, общение с Джеком Спарком так ничему его и не научило.

Маус отрицательно покачал головой.

— Я найду самолет. И летчика тоже найду, — солгал он. — Но ты все равно подумай хорошенько, ирландец, жизнь-то у тебя только одна. — С этими словами он снова стукнул по столу «вельродом», причем на этот раз с такой силой, что бокал чуть не свалился на пол.

Лицо О'Брайена приняло несчастное выражение. Тем не менее он встал. Опустив руку с пистолетом, Маус последовал его примеру. Летчик это заметил. Остальные посетители паба не обратили на это внимания.

Они вышли из «Золотого фазана» на улицу, где стало уже совсем темно. Каген стоял, прислонившись к углу дома возле стоявшего у стены мотоцикла, на рукоятке которого висел кожаный шлем.

— Твой? — спросил Маус у ирландца. Тот утвердительно кивнул. Каген выпрямился, и Маус увидел в руках у немца «стэн». Что вновь заставило его подумать о том, что немцу доверия нет.

— Умеешь ездить на таком? — спросил Маус у Кагена. Если ответ будет отрицательным, то придется втискиваться в машину вшестером. Однако Каген ответил утвердительным кивком.

— Тогда отправляемся. Ты поедешь за нами на мотоцикле, — заявил Маус.

Немец закинул «стэн» за плечо, сел на мотоцикл, пару раз ударил по стартеру. Взревел мотор. Каген натянул на голову шлем.

Ткнув в спину ирландца пистолетом, Маус подтолкнул его к «моррису» и велел распластаться на капоте. О'Брайен не стал сопротивляться. Маус быстро его обыскал и нашел засунутый за ремень револьвер. Убедившись, что другого оружия у летчика нет, велел сесть на переднее сиденье рядом с Схаапом. Сам Маус втиснулся на заднее сиденье, рядом с Рашель. Нельзя сказать, чтобы он был этому рад. Скорее наоборот, ему не слишком хотелось находиться рядом с ней, вдыхать аромат ее духов, но ему обязательно нужно было сесть позади ирландца.

— Покажешь нам, где стоит самолет! — приказал он О'Брайену. — И не вздумай финтить. Эта штука, которая у меня в руках, живо приведет тебя в чувство. — С этими словами он легонько постучал стволом «вельрода» по плечу летчика и лишь затем положил пистолет себе на колени. Рукоятку он продолжал сжимать правой рукой, а палец держал на спусковом крючке.

Схаап дал задний ход, развернулся и врубил первую передачу. «Моррис» покатил вперед по узкой темной улице.

— Где Пауль? — спросила Рашель. Маус обернулся, чтобы посмотреть, куда они приехали. Луна, что плыла над верхушками деревьев, была полной, но ее света все равно не хватало, чтобы разглядеть впереди Кагена и мотоцикл.

Они стояли вокруг «морриса». Схаап остановил машину под деревом на краю поля. Место напоминало большой, огороженный забором двор, окаймленный с трех сторон стеной леса.

Самолет О'Брайена показался Маусу большим, толстым и неповоротливым, как мозги Малыша Фарвела. Покрашенный черной краской «лайсендер» очертаниями напоминал биплан, у которого отсутствовали нижние крылья. Его единственные массивные крылья крепились к верху фюзеляжа. Имея в длину пятьдесят футов от радиального двигателя до хвоста, самолет стоял в траве, почти полностью скрывавшей массивные шасси. Под брюхом крылатой машины располагался продолговатый темный бак с горючим.

О'Брайен поспешно нырнул под обтекатель двигателя с другой стороны самолета.

— Проследи, чтобы он не улетел без нас, — сказал Маус Йоопу. Коротышка кивнул и отправился выполнять приказ. Через минуту из пилотской кабины раздался голос О'Брайена.

— Залезайте сюда по лесенке. Я попросил убрать топливный бак между мной и сиденьем стрелка. Вместо него мне установили другой, снаружи, чтобы внутри было больше свободного места. Устраивайтесь здесь.

Рашель поднялась по лесенке наверх, туда, где был открыт стеклянный фонарь. Она взяла два рюкзака и еще два мешка, который ей передал стоявший на земле брат.

— А где Каген?

В последний раз Маус видел свет мотоциклетной фары пару минуты назад, перед тем, как О'Брайен показал им поворот с узкой грунтовой дороги, упиравшейся в это поле.

Вместо ответа прозвучало долгое эхо автоматной очереди. А выпущена она была явно из «стэна», — Маус никогда не забудет, как свистят вылетающие из него пули. Через несколько секунд эхо улеглось, а потом грянула еще одна очередь. На фоне ее треска он различил и другие выстрелы, короткие, явно сделанные из пистолета.

О'Брайен, должно быть, тоже услышал стрельбу, потому высунулся из пилотской кабины над головой Мауса и крикнул:

— Похоже, что мистер Спарк не забыл про тебя, янки.

— Давай, заводи двигатель, ирландец! — ответил Маус. Летчик на мгновение замешкался, и Маус, повернув голову туда, где по идее должен был находиться Йооп, крикнул:

— Пристрели его! Если он не заведет двигатель на счет три, пристрели его!

В следующий миг к летчику метнулась темная тень и приставила что-то к его затылку.

— Твои похороны, янки, — отозвался О'Брайен и снова скрылся внутри кабины. Через пару секунд изнутри самолета донесся рокочущий гул, а еще через несколько, сливаясь лопастями в сплошной круг, закрутился пропеллер. От его бешеного вращения трава льнула к земле.

Где-то за деревьями снова прогрохотала автоматная очередь. Маус бегом бросился к «моррису», нащупал на заднем сиденье мешок с пятнадцатью тысячами фунтов и «вельрод». И то и другое он протянул Схаапу, стоявшему возле самолета прямо напротив лесенки.

— Быстро в самолет! — приказал он, стараясь перекричать рокот двигателя. — Оставь это там и сбрось мне «стэн»!

— Я сам, — ответил голландец, нагнувшись к уху Мауса. — Давай, залезай!

Маус отрицательно покачал головой. Услышав еще одну долгую автоматную очередь и в ответ ей два-три пистолетных выстрела, он испытал тот же страх, что и тогда на Уайтчерч-лейн, когда Спарк и его парни открыли огонь по нему, а он все отказывался поверить, что стреляют именно в него. Однако он постарался взять себя в руки и загнать страх в самый темный угол сознания. Спарк — его проблема. А свои проблемы Маус всегда решал сам.

Он подтолкнул Схаапа к лесенке. Тот забросил в самолет пистолет и мешок с деньгами и скинул вниз автомат. Вслед за «стэном» в темную траву возле ног Мауса полетела и пара магазинов. Он попытался вспомнить то, чему его учил Каген, однако руки предательски дрожали. Он дважды ронял магазин и был вынужден шарить в траве, чтобы снова его найти. Наконец ему все-таки удалось вставить магазин в корпус «стэна», и он мысленно приказал себе оттянуть затвор.

Когда Маус поднял голову, то увидел на дальнем краю летного поля свет мотоциклетной фары. По мере приближения мотоцикла ему показалось, будто он разглядел пригнувшегося над рулем Кагена. Наконец мотоцикл въехал на поле. Его трясло на ухабах и кочках, однако Каген удавалось держать равновесие, и он летел прямо на Мауса.

Маус поднял «стэн» и прижал палец к спусковому крючку. Он мог выстрелить в немца прямо сейчас и тем самым избавить себя от лишних хлопот в Голландии, однако не стал этого делать.

Ярдах в пятидесяти за Кагеном темноту пронзили более мощные автомобильные фары. В лунном свете Маус узнал «форд» — тот самый, в котором Ричи несколько дней назад встретил свой смертный час. Маус отступил, чтобы поточнее прицелиться. Как только мотоцикл, вильнув передним колесом, повалился на землю, так как немец окончательно потерял над ним контроль, Маус нажал на спусковой крючок. Автомат выпустил короткую очередь, а сам он почувствовал отдачу в плечо. Впрочем, он так и не понял, попал ли он в цель.

В магазине оставалось еще достаточно патронов. Каген не замедлил воспользоваться ситуацией. Под прикрытием автоматной очереди, он выбрался из-под мотоцикла и со всех ног бросился к самолету. Маус оглянулся. «Лайсендер» уже тронулся с места.

Нащупав в траве второй магазин, Маус вырвал из автомата пустой и быстро вставил на его место новый. Встав спиной к самолету, он нацелил «стэн» на черный автомобиль Джека Спарка.

«Форд» застыл примерно в тридцати ярдах от Мауса. Задняя дверь открылась, и из нее вылез Спарк. Никакой ошибки быть не могло. Даже в тусклом лунном свете Маус узнал огромную, похожую на шар голову. На этот раз он не стал приставлять приклад к плечу, а нацелил «стэн», держа его на уровне бедра. Как будто была какая-то разница. Как будто он может в кого-то попасть.

Джек Спарк поднял руку, и даже с расстояния в тридцать ярдов Маус увидел у него пистолет. Он мысленно представил себе, как откатывает назад затвор, как вылетает наружу пустая, отстрелянная гильза, как затвор возвращается на место и снова плавно отходит назад, и вслед за первой гильзой вылетает вторая. Спарк стрелял в него. В него.

Мысленный образ исчез, и Маус нажал на спусковой крючок «стэна». Стараясь держать автомат так, чтобы ствол не слишком задирался вверх, он принялся поливать противника огнем, дав себе слово, что будет стрелять до тех пор, пока в железных боках «форда» не появится столько же новых дыр, что и старых, полученных во время перестрелки на Уайтчерч. Он без передышки поливал автомобиль Спарка огнем, пока не опустел магазин.

Громила с круглой головой куда-то испарился — то ли упал, скошенный пулями, то ли нырнул в укрытие. Маус так и не понял, что стало со Спарком, но его противник скрылся. Неужели он его все-таки шлепнул? Разобрать в темноте было трудно.

— Эй, гангстер! — позвали его откуда-то сзади. Он обернулся и увидел, что «лайсендер» уже катится по травянистому полю. Маус в три прыжка бросился к самолету и вцепился в лесенку левой рукой. Его тотчас ослепила вспышка боли. Кто-то взял у него из правой руки «стэн», схватил за здоровую руку и рывком, через пару верхних перекладин, втащил в самолет.

Он свалился прямо на Кагена. Тот, словно тисками, продолжал сжимать ему руку, как будто хотел нарочно сделать больно.

Самолет быстро набирал скорость. Маус понял это потому, что вой двигателя сделался громче, а в открытый фонарь кабины врывался ветер. Не успел Маус подумать о том, куда Схаап мог бросить мешок с деньгами, как крылатая машина оторвалась от земли и устремилась в темное ночное небо.

Кто-то со стуком опустил стеклянный фонарь, и свист ветра прекратился. Из пилотской кабины донесся голос О'Брайена, но разобрать его слова Маусу не удалось.

Набрав высоту, самолет выровнялся. Маус посмотрел на Кагена. Тот наконец выпустил его руку и привалился к внутренней стенке фюзеляжа.

— Что? Что он сказал? — спросил Маус, пытаясь перекричать рокот двигателя.

— Он сказал, — крикнул в ответ Каген, — что дружки Спарка будут ждать твоего возвращения.

Сказав это, немец расхохотался.

— Что тут, на хрен, смешного? — крикнул Маус Кагену прямо в ухо, чтобы немец его услышал.

— Ты что, всерьез думаешь, что кто-то из нас вернется назад? — ответил тот и, откинув голову, снова разразился хохотом.

Часть 2

АМСТЕРДАМ

…укрой меня от врагов души моей, окружающих меня.

Псалтирь, 16:9

Глава 10

Понедельник, 19 апреля 1943 года.


— Смотри, Рашель! Родина! — крикнул Схаап и указал вниз. Маус прижался лицом к стеклянному фонарю. В ярком свете почти полной луны он без труда разглядел линию, отделявшую море от суши. Белые барашки прибоя, набегавшего на берег, простиралась далеко, куда хватало глаз.

Когда они пролетели над побережьем, им вдогонку ввысь взлетела нитка алых бусинок, однако самолет успел уйти в сторону, взяв левее. Нос крылатой машины устремился вниз.

— Трассирующие снаряды! — пояснил Схаап Маусу, повысив голос до крика. — Немцы открыли по нам огонь. Вот мазилы! — Он покачал головой. — Но твой ирландец вовремя сбросил высоту. У немцев нет времени для точной наводки.

Почему бы и нет, подумал Маус. Пусть себе стреляют, если им так нравится.

— Еще долго лететь? — крикнул он.

— Немного. Скоро прилетим. Точно не скажу, не уверен.

Маус тоже не был уверен. Вот потому Йооп и сидит, скорчившись, позади летчика и держит его на мушке «веблея». Остается только надеяться, Йооп сумеет узнать место посадки, — большое озеро, которое они сами выбрали, и сообщили о нем друзьям Йоопа в Амстердаме.

Из-за шума работающего двигателя разговаривать было практически невозможно, и Маус принялся молча наблюдать за тем, как самолет пошел на снижение. Вскоре они опустились так низко, что казалось, крыши домов находятся совсем близко, как будто видны из окна небоскреба на Манхэттене. Самолет тряхнуло, но он тут же выровнялся. Маус закрыл глаза. Самолеты он терпеть не мог.

— Эй, возьми это! — крикнул Каген. Маус открыл глаза, взял протянутый ему «стэн» и положил его на пол рядом с собой. Мешок с деньгами и «вельрод» лежали у него на коленях. Это было гораздо важнее, чем иметь под рукой автомат. Маус потрогал «вельрод», затем посмотрел на Кагена, Рашель и Схаапа. Склонившись друг к другу головами, те о чем-то негромко переговаривались рядом с ним. Один, два, три, четыре, подсчитал он и подумал о Кагене и его четырнадцати покойниках. Один, два, три, четыре, повторил он.

— Вон там! Вон там Вестейндерплассен! — крикнул Схаап. Но Йооп и без него уже увидел озеро, и «лайсендер» взял вправо. Маус выглянул через край стеклянного фонаря вниз, на землю Голландии. Лунный свет ярко отражался от водной глади длинного, узкого озера. Его так же легко было заметить, как днем табличку с названием улицы. Самолет сбросил скорость, снизился и пошел на круг.

Минута, вторая, третья. «Лайсендер» продолжать кружить над озером. Наконец О'Брайен заложил такой крутой вираж, что Маус испугался, что вывалится через край фонаря.

— Это они! — крикнул Йооп. Маус посмотрел, куда указывал голландец, и различил в темноте три огонька. Они помаргивали, но не гасли. Значит, сейчас самолет приземлится. Все так же держа «вельрод» и мешок с деньгами, Маус прополз мимо Рашели и Схаапа и, подобравшись сзади к Йоопу, похлопал его по плечу и указал на заднюю часть самолета.

Йооп, как всегда, послушный, поменялся с ним местами, и перебрался назад, где сел рядом с Кагеном.

Теперь Маус мог заглянуть ирландцу через плечо и посмотреть сквозь лобовое стекло. О'Брайен повел самолет дальше и вскоре оказался над тремя огоньками рядом со стеной леса, окружавшей поле. Двигатель зарокотал тише, и «лайсендер» пошел на снижение. В следующее мгновение самолет дернулся, подпрыгнул, затем снова коснулся колесами земли, на этот раз окончательно, и покатил по полю, где, описав небольшой полукруг, замер на месте.

Пропеллер еще продолжал крутиться, но пилот заглушил двигатель.

— Без сучка, без задоринки, как ты и просил, — произнес О'Брайен обычным голосом, поскольку кричать уже было незачем. — Мои деньги.

Маус посмотрел вниз, через покатый бок фюзеляжа. Каген уже открывал фонарь. Йооп, Рашель и Схаап подобрались к нему и приготовились к выходу. У каждого в руках было по «стэну». Прямо под ногами у немца лежали рюкзаки с оружием. Пора приступать к плану. Начать придется с женщины.

— Планы меняются, ирландец, — сказал Маус, понизив голос. — Сейчас я вылезу на пару минут, а потом ты отвезешь меня обратно. Я заплачу тебе еще тысячу фунтов.

О'Брайен обернулся на него от штурвала.

— Да ты, я гляжу, совсем спятил, янки. Живо гони мои деньги!

Маус снова посмотрел на своих спутников. Кагена в самолете уже не было, Схаапа тоже. Йооп уже занес ногу над бортом, собираясь спрыгнуть вниз. Рашель была занята тем, что швыряла вниз рюкзаки. Вряд ли она могла слышать их разговор, так как была слишком далеко, а двигатель, хотя и работал вхолостую, заглушал голоса. Но у Мауса почему-то было такое чувство, будто она вполне могла заподозрить, что он что-то замышляет. Может, в моменты опасности она подсознательно затылком ощущала, что происходит что-то недоброе.

Маус вытащил из кармана пальто пачку денег, — тысячу фунтов. Он приготовил ее заранее и по обыкновению перевязал шнурком. Взяв пачку за шнурок, он через плечо ирландца сбросил ее ему на колени.

— Тысяча фунтов прямо сейчас. Еще две получишь, когда мы вернемся обратно в Англию. Так что подожди меня. Я недолго. Пару минут, и мы с тобой взлетим, — сказал Маус и оставил мешок с деньгами на полу кабины, — внутри самолета было слишком темно, так что О'Брайен вряд ли его не увидит — а сам, держа в правой руке «вельрод», подобрался к выходу, перекинул через борт ногу и поставил ее на перекладину лестницы. Правда, в последний момент он на всякий случай оглянулся назад, чтобы поверить, что там делает О'Брайен. Голова летчика темнела в глубине кабины.

— Не бросай меня, ирландец! — крикнул он и, спустившись по короткой лесенке, ступил на траву, примятую потоком воздуха от вращающегося пропеллера.

Четыре его спутника уже бежали к ближайшему укрытию — зарослям кустарника, темневшим шагах в двадцати от самолета. Нужно было какое-то время отсидеться в кустах, а потом улизнуть отсюда прочь, как и те голландцы, что приготовили для них место посадки. В распоряжении Мауса были считанные секунды. Еще крепче сжав рукоятку «вельрода» и держа пистолет стволом вниз, он бросился вслед за четверыми.

Наконец он догнал их — все четверо притаились возле высоких кустов. Чтобы наверняка попасть в цель, Маус больной левой рукой поддержал тяжелый ствол. Открутить, оттянуть, надавить, повернуть, мысленно повторял он. Если сделать это быстро, то он сможет шлепнуть их на счет «один, два, три, четыре», прежде чем они поймут, что приглушенные хлопки — это выстрелы, и осознают, что, собственно, происходит.

И он навел дуло на Кагена. Немец станет первым. Среди них он самый опасный, и шлепнуть его будет проще всего. Пафф! — и никаких угрызений совести. Рашель он оставит напоследок, а, может, вообще не станет в нее стрелять. Во всяком случае, у него будет время прийти к окончательному решению, пока он займется ликвидацией трех других.

Но не успел Маус для большей устойчивости расставить ноги пошире и нацелить «вельрод» в голову Кагена, как из-за кустов метнулась какая-то тень, а в следующий миг на расстоянии вытянутой руки от него возникла незнакомая фигура. И все ему испортила.

Света полной луны хватило, чтобы он увидел, что это женщина — длинные волосы, округлые очертания женской фигуры, заметные даже через пальто. Еще одна женщина. Он тотчас перевел мушку «вельрода» с Кагена на незнакомку и увидел в лунном свете ее глаза. Женщина смотрела на нацеленный в ее сторону пистолет, на толстый, зловещий ствол.

А затем из-за спины незнакомой женщины и Кагена он услышал голос Рашель. Он тотчас поднял голову и увидел, что Рашель смотрит на него или на «вельрод». Сказать наверняка было трудно, потому как в эти мгновения глаза ее казались огромными темными колодцами.

— Опустите пистолет, мистер Вайс, мы в безопасности, — произнесла она. Ее голос звучал спокойно и ровно, в нем не слышалось даже намека на страх. И все же, несмотря на спокойствие, Маус был почему-то уверен, что она отлично знала, что у него на уме.

Его палец уже лежал на спусковом крючке, но нажимать на него он не стал. Вернее, не смог. Господи, как он готовил себя к этой минуте, как всеми правдами и неправдами старался разжечь в своем сердце ненависть, — ибо только она могла послужить оправданием для убийства Рашель. На это у него ушло несколько дней. Но найти в себе ненависть к этой незнакомой женщине, найти всего за считаные секунды — такое было ему не под силу. Точно так же, как в случае с Тутлсом, за исключением того, что тогда все было по-другому.

А уже в следующий миг началось сущее светопреставление.


Пройсс стоял, отгоняя от лица надоедливую мошкару, когда в вышине раздался гул авиационного двигателя над его головой и на фоне полной луны промелькнул черный крылатый силуэт. Увы, вместо того, чтобы приземлиться на поле перед ними, он исчез за стеной леса примерно в шестидесяти метрах от места засады.

Вот уже битый час они ждали его появления, стоя возле канавы со зловонной, стоячей водой, а до этого еще примерно столько же украдкой следовали за группой партизан. Не говоря уже о том, что еще один час ушел на то, чтобы обнаружить их в темноте бескрайних полей, поросших травой и клевером. И вот теперь чертовы англичане проскочили мимо обозначенного партизанами места посадки и испортили всю операцию.

Не успел самолет сесть, как партизаны мгновенно потушили свои факелы. Впрочем, лунного света хватило, чтобы увидеть, как четверо гостей с неба устремились бегом к дальнему краю поля.

Гискес, который еще несколько секунд назад чертыхался, проклиная надоедливых комаров, которыми кишмя кишело это гнилое место, первым оправился от недоумения и шепотом отдал приказ стоявшему рядом с ним солдату. Тот был из абвера, как и все остальные участники группы захвата, за исключением троих эсэсовцев, которых Пройсс прихватил с собой из управления на Ойтерпестраат.

— Предлагаю обойти их с тыла, двигаясь вдоль канавы. Мы с вами займем позицию впереди, среди деревьев, — прошептал Гискес. — Я отправлю четверых обойти поле вокруг. Мне нужны англичане, вам евреи. Мы возьмем их всем скопом.

С этими словами Гискес исчез в темноте. Пройсс сжал в руке «вальтер», чья бакелитовая рукоятка давно была отполирована до блеска его ладонью. Жестом приказав троим эсэсовцам идти за ним, Пройсс двинулся вслед за абверовцем.


— О господи! — воскликнул Иоганнес, откуда-то из-за ее спины, когда черный самолет, вместо того, чтобы сесть здесь, на польдере, задевая колесами шасси верхушки деревьев на его дальнем краю, пронесся мимо и перескочил на соседний участок осушенной земли. Река торопливо выключила фонарик, Аннье и Мартин тут же последовали ее примеру. Ей потребовалось какое-то время, чтобы глаза приспособились к темноте и тусклому лунному свету.

Поскольку она стояла ближе других к подлеску, то первой побежала вперед, путаясь на бегу в траве. Старый «люгер», который она сжимала в руке, казался ей тяжелым, как наковальня. Евреи, мысленно повторяла она. Евреи. Я больше не одна. От этой мысли у нее словно выросли крылья, и она побежала еще быстрее.

За те несколько минут, которые понадобились, чтобы добежать до леса, Пройсс дважды угодил ногами в канаву. Одна брючина промокла до колена. Попавшая в сапоги вода при беге громко хлюпала. Черт возьми, как он ненавидел голландцев и их пропитанную водой страну!

Тем не менее он старался не отставать от Гискеса. А все потому, что на местности он ориентировался не лучше, чем стрелял. И ему меньше всего хотелось попасть под чьи-то пули. Они пробежали через чахлую рощицу тополей и присели на колени в том месте, где заканчивались деревья и начиналась трава.

Английский моноплан застыл на дальнем краю поля в сотне метров от них и был похож на растолстевшую стрекозу. Рокот двигателя, который поначалу показался Пройссу таким оглушительным, что, наверно, был слышен в самом Амстердаме, теперь сделался тише.

— Это «лайсендер», — пояснил Гискес. — Значит, это точно дело рук УСО. Как же это я прохлопал его?

Четверо партизан не успели преодолеть и половину пути до самолета.

Пройсс плохо понял, что хотел сказать ему Гискес, однако вместо того, чтобы задавать вопросы, принялся молча наблюдать за происходящим. Возле «лайсендера» ему удалось разглядеть две фигуры, спасибо полнолунию. Затем из самолета вылез третий человек, а вслед за ним четвертый.

Двигатель, как ни странно, не зарокотал громче. Самолет как стоял, так и продолжал стоять на прежнем месте, и в лунном свете крутящийся пропеллер казался огромной серебряной монетой. В следующее мгновение из самолета выпрыгнул пятый человек и бросился вдогонку за остальными.

— Что будем делать? — спросил Гискеса Пройсс. Опыта в таких делах у него не было никакого. Не привык он выслеживать по ночам партизан и вооруженных вражеских диверсантов. Нет, уж лучше привычные списки евреев и квоты на их депортацию.

Гискес не удостоил его ответом. Зато вместо ответа где-то слева грохнул выстрел. Стоявшие по другую сторону от абверовца четверо его подчиненных дали по самолету несколько автоматных очередей. Три эсэсовца справа от Пройсса также решили, что их время пришло, и открыли огонь. Треск автоматных очередей слился в один нескончаемый звук, будто где-то рядом десяток невидимых рук рвал на части кусок ткани.

Пройсс сначала пригнулся, но когда партизаны и прилетевшие диверсанты открыли ответный огонь, вспарывая темноту похожими на мерцание светлячков в летней ночи вспышками, он бросился на поросшую травой землю и накрыл голову руками. Приподняв на миг голову, чтобы осмотреться, он почувствовал, что непроизвольно расслабил мочевой пузырь. Сухая брючина тоже сделалась мокрой.


Сначала Маусу показалось, будто он наступил на осиное гнездо, потому как в мгновение ока воздух наполнился звуками, похожими на жужжание рассерженных насекомых. «Это же пули», — наконец подсказал ему мозг.

Он, не раздумывая, метнулся назад к самолету. Там лежат его деньги, но, что самое главное, самолет — его единственная возможность вернуться домой.

Маус добежал до застывшего на краю поля «лайсендера» и, несмотря на боль в левой руке, проворно взобрался по лесенке наверх — гораздо быстрее, чем предполагал. Слыша, как пули звонко отскакивают от обшивки крыла, кубарем ввалился в фюзеляж. «Вельрод» с глухим стуком упал на пол.

Да, похоже, его чудный план полетел псу под хвост. События начали развиваться совершенно непредсказуемо, и как ко всему этому отнесется Мейер Лански, в данный момент его волновало меньше всего.

Главное, спасти собственную шкуру. Как можно скорее унести отсюда ноги.

Схватив с пола пистолет, Маус подполз к пилотской кабине и вскоре оказался за спиной у О'Брайена. Когда же он поднял голову, чтобы заглянуть ирландцу за плечо, то первым делом увидел крошечные красные огоньки, мигавшие на фоне черной стены леса на расстоянии примерно сотни ярдов от самолета. Он не сразу обратил внимание на три круглых отверстия в лобовом стекле, в каждое из которых можно было легко просунуть большой палец. Вокруг отверстий, напоминая паутину, во все стороны расходились трещины.

— Заводи мотор! Взлетаем! — крикнул Маус и ткнул О'Брайена в шею стволом «вельрода».

Увы, хотя двигатель «лайсендера» взревел громче прежнего, самолет так и не сдвинулся с места.

И тогда Маус почувствовал в кабине запах крови — точно такой же, что и в черном «форде» Джека Спарка. Он тотчас перевел взгляд ниже, ожидая увидеть кровь на собственной одежде, вернее, на маскарадном костюме, выданном Схаапом. Но нет, шерстяной плащ был чист, и Маус понял: это пахнет кровью пилота, в которого попали пули. О'Брайен ничего ему не ответил, но Маус заметил, что ирландец неловко шевельнул рукой, пытаясь ухватиться за штурвал самолета. «Лайсендер» медленно покатил вперед.

В следующий миг на плечо Маусу легла чьи-то рука. Он неожиданности он едва не выронил пистолет, ствол которого был по-прежнему прижат к затылку ирландца. Он обернулся и увидел женщину, ту самую, что шагнула им навстречу из темноты и порушила его план. Впрочем, разве тот не был обречен с самого начала на неудачу? Лицо незнакомки уродовал шрам, тянувшийся от глаза к уху. Маус заметил его потому, что она повернула голову — широкий и белесый и поэтому хорошо различимый в лунном свете.

— Вам нельзя оставаться здесь! — сказала она, пытаясь перекричать шум работающего двигателя, и дернула его за рукав. Вот и я того же мнения, подумал он, хотя и имел в виду совсем не то, что она. В следующий миг по крылу «лайсендера» забарабанила новая порция пуль. Самолет, продолжая медленно катиться по земле, слегка накренился влево. — Давайте быстрее! — крикнула незнакомка.

Маус посмотрел ей в лицо — сказать по правде, простое, некрасивое лицо. Зато глаза! Глаза ее были ледяным озерами, точь-в-точь, как и глаза Мейера Лански. Маус покорно убрал от спины О'Брайена руку с «вельродом».

— Времени нет! — сказала она и, вторично дернув Мауса за рукав, попятилась по фюзеляжу. Двигатель самолета кашлянул, кабину заволокло черным дымом. По лобовому стеклу растеклось машинное масло.

Да, это вам не Браунсвилль, подумал про себя Маус, и нехотя последовал за девушкой. Она подтолкнула его к краю и указала на приставную лестницу. В темноте Маус пошарил рукой по полу, пытаясь нащупать холщовую сумку, и когда самолет накренился еще раз, нашел ее. Сжимая в одной руке «вельрод», а в другой — сумку с деньгами, Маус перелез через борт и поставил ногу на верхнюю перекладину лестницы. Самолет дернулся вперед, и девушка, не сумев сохранить равновесие, налетела на него сзади. Маус оступился с лестницы и упал в траву. От удара о землю у него перехватило дыхание. Девушка упала на него, и своим падением выбила из легких последний воздух. Они остались лежать, а самолет неуклюже покатил дальше, навстречу красным искрам, что вылетали из лесополосы.

— На, возьми, пригодится! — крикнула девушка на ухо Маусу и сунула ему в руки «стэн». По всей видимости, автомат был подобран на металлическом полу кабины. Сама она, опустившись на одно колено, открыла огонь по деревьям из пистолета. Если бы ему в эти мгновения хватило воздуха, то он бы сказал ей, что это бесполезное занятие и она только зря тратит пули — уж слишком велико было расстояние.

— Давай, отстреливайся! — кивнула она ему. Жужжавшие в воздухе свинцовые осы были огромны, как капли дождя во время летней грозы.

Маусу отлично был виден самолет — в лунном свете черный нос крылатой машины отливал тусклым серебром. Толстая птица набирала скорость. Похоже, ирландец все-таки уйдет.

Впрочем, может, и нет. Потому что в следующий миг из лесополосы на самолет обрушился очередной залп огня. От кожуха мотора в разные стороны полетели искры, а сам мотор воспламенился. Крылатая машина дернулась и на какой-то миг оторвалась от земли, — Маус на секунду подумал, что, похоже, О'Брайену все-таки повезет уйти, — затем «лайсендер» подпрыгнул еще раз. Однако пламя уже лизало ему лобовое стекло, и самолет налетел на деревья.

Звук был таким же, что и при автомобильной аварии: сначала скрежет покореженного металла, затем последний, завершающий стук — судя по всему, самолет врезался во что-то твердое. Языки пламени подобрались к баку с горючим под брюхом самолета, и в следующее мгновение «лайсендер» расцвел огромным желто-оранжево-красным цветком, который, проложив себе среди деревьев путь вверх, огромным огненным шаром устремился к небу. На какой-то миг на польдере стало светло, как днем. Затем цветок увял, и вновь воцарилась темнота, и, все, что мог разглядеть Маус, — это желтые точки.

— Вставай, — поторопила его девушка. Жужжание свинцовых ос прекратилось, как будто все, кто держал в руках оружие, застыли на месте, глядя в благоговейном трепете на объятый пламенем самолет. Маус поднялся на одно колено. В легких было по-прежнему пусто, и от ощущения этой пустоты его едва не вырвало. Впрочем, вскоре ему удалось сделать глубокий вздох, и он снова пришел в себя. Вырвав холщовую сумку из его больной левой руки, незнакомка со всех ног бросилась в темноту.

Сжимая в правой руке «вельрод», левой он подобрал с земли «стэн». Девушка уже бежала к дальнему концу поля. Что ему оставалось? Да и каков был выбор? Броситься вдогонку за ней и деньгами или бесславно погибнуть посреди грязного поля, вдали от родного Браунсвилля и Бруклина.


К тому времени, когда они наконец добежали до неглубокой канавы на краю польдера, Река уже задыхалась от быстрого бега, и ей не хватало сил, чтобы перепрыгнуть полоску воды. Вместо этого она прошла прямо по воде и, оказавшись по другую сторону канавы, рухнула на траву, хотя и знала, что останавливаться нельзя, что нужно постоянно двигаться вперед. И все-таки ей хотя бы на пару минут требовалась передышка.

Как ни странно, с того момента, когда засада вынудила ее броситься бегом вслед за человеком, наставившим на нее пистолет, ею овладело удивительное спокойствие. Впрочем, голову она не утратила даже тогда, когда пробежала мимо Мартина, лежавшего бесформенной грудой на земле рядом с хвостом самолета.

После этого начался хаос. Мужчина вскарабкался по лестнице, и самолет неуклюже покатил по траве, в то время как обстрел с каждой минутой становился все яростнее и яростнее. Река точно знала, что с польдера самолету ни за что не взлететь. И, сунув в карман «люгер», она вскарабкалась за ним следом и заползла в нос самолета, чтобы спасти хотя бы этого человека.

Незнакомец, как и она, шлепая, прошел по воде и рухнул на землю рядом с ней. Было слышно, что он задыхается. В первый момент ей хотелось протянуть руку и потрогать его лицо, однако рассудок взял вверх. Ведь кто, как не он, нацелил на нее огромное черное дуло, такое толстое словно угорь, выловленный из вод Маркермеера. Интересно, какие мысли были у него в голове?

Она услышала, как он что-то сказал, но она не поняла, что именно. Ее английский оставлял желать лучшего. Затем незнакомец хрипло прошептал что-то на языке, который был ей знаком. Oysgeshpillt. Это был идиш. Он сказал, что выдохся, устал.

Значит, он еврей. Дни и ночи ее одиночества позади. И тогда Река решила, что он, по всей видимости, поначалу испугался и растерялся. Теперь ей понятно, почему он наставил на остальных пистолет, в том числе и на нее. Он был напуган точно так же, как всего несколько минут назад, в траве, когда отказался подобрать автомат и открыть по немцам ответный огонь.

— Нам нужно идти, — сказала она тихо. С другой стороны канавы до них донеслись обрывки немецкой речи. Она тотчас поднесла палец к его губам — мол, ни слова.

Однако затем смутилась и убрала палец от его губ. Вместо этого она потянула его за рукав плаща — мол, вставай, пора идти дальше, после чего сама, крадучись, начала пробираться сквозь траву. До Амстердама было еще целых восемь километров. Когда рассветет, они должны быть на трамвайной остановке, чтобы смешаться с толпой едущих на работу людей.

Река была в восторге от своего еврея и потому повела его за собой — в свою жизнь.


— Это ваша вина, — заявил Пройсс, пытаясь не выдать владевшего им раздражения. Он стоял примерно в ста шагах от горящего самолета. Пламя полыхало уже не так сильно, как в первые минуты, когда самолет только-только загорелся. Небо на востоке начинало розоветь. Скоро ему нужно будет вернуться в город. Сегодня еще одна колонна евреев прошествует от театра к вокзалу, где их будет поджидать поезд, который отвезет их всех — тысячу пятьдесят три человека — в Вестерборк.

— Неправда, — возразил Гискес.

— Это ваши люди позволили им уйти, — стоял на своем Пройсс.

— Успокойтесь. Разумеется, это были мои люди. Потому что ваших убили, разве не так?

— А это чья вина? — огрызнулся Пройсс.

— Зато за свои труды мы теперь имеем двоих, — произнес Гискес, как будто это что-то меняло.

— Да, но только мертвых, — парировал Пройсс, посмотрев на парня, лежавшего на земле в нескольких метрах от него. Его перевернули, чтобы удостовериться, что он мертв. Вот только никаких документов при нем не оказалось. Другой был прожарен до хрустящей корочки и застрял среди груды покореженного металла — останков застрявшего среди деревьев самолета. Скукоженный, почерневший труп, размером не больше ребенка.

— Четверых, если считать и моих людей, — уточнил Пройсс, пытаясь изобразить досаду и сожаление, однако не смог убедить даже себя самого. Потому что разве они его люди? Подумаешь, парочка унтершарфюреров, которых он в спешке схватил в дежурке управления на Ойтерпестраат. Он уже забыл, как их звали. Третий, молодой роттенфюрер, сумел избежать смерти, однако получил сильные ожоги рук и лица. Не иначе как Марта — мой ангел-хранитель, подумал Пройсс. Это она бережет меня от несчастий. Самолет врезался в деревья почти рядом с ним. На мгновение его даже обдало жаром, словно он снова оказался под палящим солнцем русских степей.

Три силуэта вышли на поле, проложив себе путь сквозь чахлый кустарник слева от них. Двое — люди Гискеса с автоматами через плечо, между ними — коротышка в очках. Те криво сидели у него на носу, грозя вот-вот соскользнуть с окровавленного лица. Двое, что вели его, отпустили руки пленника. Ноги тотчас согнулись под ним, словно у тряпичной куклы, и коротышка рухнул в траву.

Не обращая внимания на лежащего на траве человека, Гискес подошел к автоматчикам, и Пройсс услышал, как они что-то ему сказали. Затем абверовец вернулся к нему.

— Один из диверсантов, — пояснил он.

— Это скорее какой-то мужлан-крестьянин, — ответил Пройсс. Брюки невысокого человечка были в заплатках, на куртке недоставало кармана. Интересно, где зачерненное углем лицо и окровавленный нож?

— Неправда, — возразил Гискес. Он вновь отошел к своим автоматчикам и вернулся, неся британский «стэн», который затем вручил Пройссу. Однако тот совершенно не представлял себе, что с ним делать, и потому вернул назад. — И вот это, — Гискес протянул Пройссу бумажку. Бумажка оказалась английской банкнотой. Внизу слева виднелся знак серии — L20. Даже Пройсс знал, что это значит.

— Он из отдела спецопераций, в этом не приходится сомневаться, однако ему явно не хватает мозгов, раз он держал это в кармане. Ну что, пришел устроить нам сладкую жизнь, как приказал тебе твой Черчилль? — спросил Гискес, обращаясь к лежащему на земле человеку. На голландском он говорил плохо, но понять можно было. Лежащий на земле коротышка посмотрел на него и отрицательно покачал головой.

— А где другие? — спросил Пройсс. — Или он только один?

— Мои люди преследовали их до Кудельстраата, однако диверсантам удалось уйти. Предполагаю, что они сели в лодку, чтобы переплыть Вестейдерплассен, или же на велосипедах укатили в Аальсмеер, или в Эйтхоорн. Но ничего, мы их найдем. Он нам все скажет.

Пройсс вновь посмотрел на коротышку.

— Bent jij eenjood? — спросил он.

Человек медленно поднялся на ноги.

— Waroom ben je hier, jood? Wat doe je hier?[3] — спросил его тогда Пройсс.

Коротышка открыл рот, явно собираясь что-то сказать. Не иначе, как сейчас он расскажет им, зачем сюда на самолете пожаловали евреи.

Но голландец лишь еще шире открыл рот и сплюнул. Слюна попала Пройссу на щеку. Пройсс вытер лицо краем рукава, и с силой ударил коротышку по губам. Брызнула кровь. Голландец одарил его ненавидящим взглядом, и Пройсс замахнулся опять. С каким удовольствием он врезал бы этому жиду снова, но в этот момент до его руки дотронулся Гискес.

— Не тратьте ваше время напрасно. Мы выясним все, что ему известно в куда более цивилизованной обстановке. Если, конечно, в ваши планы не входит стащить с него штаны, чтобы проверить, еврей он или нет.

Гискес в очередной раз его подначивал. Внутри у Пройсса все кипело, однако он опустил руку.

— Он не еврей. Еврей ни за что бы не осмелился на такое, — сказал он. — Jij zal spoedig in der hel zijn, mijn vriend,[4] — добавил он по-голландски, обращаясь к пленнику. Тот покачнулся и закрыл глаза, словно тем самым мог уберечь себя от ада, которым ему только что пригрозил Пройсс.

Глава 11

Вторник, 20 апреля 1943 года.


— Называй меня Маус, — сказал он девушке, которая порушила его планы. Она вытащила из-за уха прядь волос и прикрыла уродливый шрам на виске.

— Маус, — неуверенно повторила она, словно пробуя это имя на вкус.

— Верно. Я привык, когда меня так называют. Маус.

Это была та самая Река, о которой ему в Лондоне рассказал Йооп — девушка, чье сердце исполнено ненавистью. Впрочем, на вид этого не скажешь.

Йооп. Интересно, где сейчас этот коротышка? Никто не видел его с того момента, когда их самолет взорвался. И еще один из их компании, который, по словам Йоопа, был малость туповат, тоже куда-то исчез. Река утверждала, будто видела, что он лежал на земле рядом с самолетом, но времени на то, чтобы проверить, мертв он или только ранен, у нее не было. Остальные добрались без приключений. Некоторые, например, Каген и голландка Аннье, уже были здесь, когда они с Рекой пришли в этот подвал. Схаап пришел чуть позднее, вместе с сестрой, Рашель. Их привел Иоганнес, как и эти двое, он был голландцем. Всего их набилось в подвал семеро. Помещение было тесным, с низким потолком, с которого на проводе свисала одна-единственная лампочка, а вонь стояла, как в общественной уборной.

— И что это за имя такое, Маус? — спросила Река и ехидно улыбнулась. Эта ее улыбочка ничуть не украсила ее довольно некрасивое лицо. Нос длинноват, губы слишком тонкие. Темно-каштановые волосы, почти черные, длинные, по плечи, обрамляя лицо. Но ее глаза… В свете лампы эти темные глаза еще больше напомнили ему Лански — нет, дело даже не в цвете, а в том, как они как будто прожигали вас насквозь. — Потому, что ты хитрый, как мышь? Или потому, что трусливый? — уточнила она.

Он пропустил мимо ушей ее колкость и отплатил той же монетой.

— Спасибо за вчерашний день, — сказал он. Однако, похоже, она не поняла, что это были отнюдь не слова благодарности.

Впрочем, какая разница, была она на том поле или нет. Он задумался об этом лишь, когда они добрались до подвала. И, немного поразмышляв, пришел к выводу, что даже не появись она там, и пристрели он тогда всех четверых, в том числе и Рашель, ему бы ни за что не добежать до самолета прежде, чем немцы открыли стрельбу. Если задуматься, весь его план полетел к чертовой матери еще до того, как самолет приземлился. Потому что кто-то настучал немцам, и те были в курсе их прибытия.

— Да? — спросила она. Нет, от этой девицы просто так не отвяжешься.

— Спасибо, что вытащила меня из самолета, — пояснил он, на этот раз без всяких иносказаний.

— Маус, — произнесла она, словно пробовала имя на вкус. — Мыши обычно прячутся в траве, верно я говорю?

Он заглянул в ее пронзительные глаза, — что было сделать ничуть не легче, чем посмотреть в глаза Лански. Он слышал, как утром, после того, как они проснулись, она читала шему, да и накануне вечером тоже, прежде чем лечь спать «Sh'ma Yisrael Adonai Elohaynu Adonai Echad» — с этих слов на иврите она начала оба раза. Впрочем, он узнал молитву уже по самому первому слову — «шема». Он знал, как это будет по-английски: «Слушай, Израиль, Господь есть наш Бог, Господь един». В свое время мать вбила в него эти слова, когда он был еще маленьким ребенком. Он попытался улыбнуться ей.

Река улыбнулась в ответ. На этот раз в ее улыбке уже было больше тепла, и она осветила ей лицо. И вообще, если дать ей привести себя в порядок, она будет даже очень ничего.

— А почему тебя так назвали? — похоже, вопрос был задан вполне серьезно.

— Moyz? Знаешь это слово? На идише оно означает «мышь». Ты ведь знаешь идиш?

— Да, немножко.

— А еще оно означает «ас». В Америке этим словом называют все самое лучшее. Люди, на которых я работаю в Америке, они сказали, что я прирожденный стрелок. Ас. Moyz. Отсюда Маус. Ну как, теперь понятно?

По растерянному выражению ее лица было видно, что нет. Продолжая смотреть в эти пронзительные глаза, он напомнил себе, что предательница не она. И потому спросил:

— Кто-то предупредил их о нашем прилете. Иначе, как они догадались, где нас искать? Я имею в виду немцев.

Накануне тот же самый вопрос задали Каген и Схаап, однако ответ, который он услышал от Иоганнеса, его не удовлетворил.

Она быстро стрельнула глазами куда-то в сторону, мимо него. Было видно, что она не умеет лгать, и тем самым себя выдала. Маус тоже покосился туда, куда только что посмотрела она — на Аннье и Иоганнеса, своих друзей. Хотя кто знает, друзья ли они ей?

— Не знаю, мистер Вайс, — ответила она. Похоже, она так и не смогла заставить себя назвать его Маус. Как и Лански, подумал он.

Впрочем, сегодня ему известно гораздо больше, чем вчера, когда Иоганнес сказал ему лишь то, что в ряды участников Сопротивления затесался предатель. Неприятности начались две недели назад, пояснил он, но уточнять не стал, ограничившись лишь тем, что какая-то явка провалилась и они заподозрили, что немцы каким-то образом в курсе той информации, которую Схаап передал для них из Англии в Амстердам.

Маус подумал, что она скажет что-то еще, но в следующее мгновение Каген с грохотом вытащил на середину подвала деревянный ящик. Затем развернул карту и положил сверху.

— Подойдите ко мне все, — скомандовал он.

Маус помог Реке подняться на ноги. Ему было приятно ощущать ее руку в своей. Это напомнило ему, как тогда, возле канавы, она прижала свои пальцы к его губам. Они перешли на середину пола и сели. Каген стоял к ним лицом, заложив руки за спину. Впрочем, взгляд его был устремлен главным образом на Иоганнеса и Аннье. Глаза у девушки были красны от слез — она все еще продолжала горевать по своему пропавшему брату.

— Мы все здесь для того, чтобы захватить состав с евреями. Мы захватим поезд, а спасенных нами людей на лодках переправим в Англию, — он на минуту умолк и вновь посмотрел на Иоганнеса и Аннье. — Нам понадобится ваша помощь.

Каген говорил по-английски, Схаап переводил на голландский.

Маус почувствовал, как Река положила ладонь ему на запястье — сначала легкое прикосновение, но затем ее пальцы сжали ему руку. Он посмотрел на нее, но глаза ее были устремлены на Кагена. В сторону парочки голландцев она даже не посмотрела.

Первым заговорил Иоганнес. В его голосе слышалась злость и что-то еще.

— Это невозможно, — заявил он по-английски.

Да, начало не слишком вдохновляющее. Но, с другой стороны, разве он не того же самого мнения, что и этот голландец?

На тыльной стороне ладони у него две свежие раны, края которых сшиты белой ниткой. Как это похоже на железнодорожные пути! Река прикоснулась к шраму на собственном виске. А вдруг это знак?

Увы, из Америки, чтобы составить ей компанию, прибыло лишь два еврея. А ведь она рассчитывала на большее количество! Впрочем, тот, который называл себя Маус, был хорош собой, и она быстро забыла о своем разочаровании. Он был высок, темноволос, и темные волосы эти прекрасно оттеняли его лицо — сильный, волевой подбородок и румяные щеки. Его глаза, серые, как дым, хотя сейчас они казались темнее, смотрели из-под тяжелых век. И все-таки, этот красавчик был напуган. Как он тогда выскочил из самолета и нацелил пистолет на другого еврея, немецкого, а потом на нее, но в последний миг дрогнул и не стал стрелять. На его лице читался страх. Он тогда бросился назад к самолету, в надежде спастись бегством, подумала Река.

Второй еврей был еврей немецкий, и его акцент неприятно резал слух. Этого еврея красавцем назвать было нельзя. Он был ниже ростом, а его единственный голубой глаз резко выделялся на темном, покрытом густым загаром лице. Но как только Пауль Каген заговорил, Река тотчас забыла про его глаз и стала внимательно слушать, что он скажет.

Каген сказал, что они захватят поезд, поезд, в котором немцы будут перевозить евреев. Река почувствовала, как от его слов ей сделалось жарко. Частично причиной тому радость, что она получит возможность хотя бы косвенно отомстить за родителей, и одновременно с радостью злость. Где ты был, Пауль Каген, полгода назад?

— …не скажешь нам, когда вы это сделаете? — спросил Иоганнес. Задумавшись, Река пропустила начало вопроса.

Каген покачал головой.

— Никаких подробностей. И тем более не сейчас. Если вы даете согласие, тогда да.

Высокий блондин-голландец, Кристиан, перевел для Аннье его слова.

— Вы нам не доверяете, — ответила ему Аннье. Кристиан перевел ее ответ для гостей из-за океана на английский.

— Нет, — честно признался Каген.

Отлично. Каген не должен им доверять. В особенности Аннье. Возможно, Иоганнес вчера был прав, сказав что Сопротивление — это решето, сквозь которое информация протекает словно вода, и нечему удивляться, что на польдере их уже поджидала полиция. Легавым уже было известно и про самолет, и про его пассажиров. Возможно, предатель где-то совсем рядом. Впрочем, доказательств у нее пока не было.

— Увести состав, набитый до отказа евреями? — уточнил Иоганнес. — Но с какой целью? Да ведь это чистой воды безумие!

И тогда Каген рассказал им, что на самом деле происходит на Востоке. Он нарочно говорил короткими предложениями, чтобы Кристиану было легче переводить. Его рассказ был еще даже более неправдоподобным, чем мамины сказки про Голема, которые та рассказывала ей в детстве на ночь.

Впрочем, Река верила каждому слову. Ничего другого ей не оставалось, кроме как верить, ибо она сама лишь чудом избежала этой участи. Ей тотчас вспомнилось, как в Вестерборке она впервые стала свидетельницей отбора. Ей вспомнился молодой немец в эсэсовской форме, чей голос звонким эхом разносился по плацу. Переселение, труд на благо рейха, эвакуация, безопасность, жизнь — вот что тогда он обещал им. Еще тогда она поняла, что он лжет — в конце концов она ведь амстердамская еврейка. И чем больше им обещали, тем понятнее было, что все это ложь. Правдой же было то, что впереди их ждала смерть, а отнюдь не обещанная жизнь.

Все остальные думали иначе. Люди отказывались верить в худшее, предпочитая надеяться на лучшее. Вот и ее брат, Давид, тоже.

Рассказ Кагена подтвердил ее самые худшие опасения. Впрочем, какая разница. Ведь родителей больше нет в живых. Каген сказал, что голландских евреев не просто переселяют на Восток, их не отправляют в трудовые лагеря делать для вермахта кастрюли или прокладывать дороги через поля Украины. На Востоке их мучили, убивали всех до одного, в местах, названия которых она могла с трудом выговорить, — Собибор, Треблинка, Бельжец. Их травили газом, а потом сжигали, и их мертвые тела превращались в пепел и дым.

Дым. Река с трудом представляла себе, что от человека может остаться лишь дым, и эта мысль ошеломила ее. Она посмотрела на свою руку и тотчас ощутила на ней призрак материнской руки. Они с мамой стояли на плацу, и материнская рука дрожала в ее ладони. Мать. Отец. Каждый вечер, каждое утро она говорила себе, что их больше нет, всякий раз после того, как читала «шему». Но дым. Дым.

Нет даже могилы, у которой их можно было бы оплакать. От этих мыслей на глаза навернулись слезы.


Маус от нее такого не ожидал. Она ведь вон какая храбрая — отстреливалась, пока он лежал, зарывшись лицом в траву. Так что, услышав, как она шмыгает носом, растерялся и не знал, что делать.

Рашель подошла к Реке и, сев с ней рядом, обхватила рукой за плечи. Обе принялись раскачиваться — Река — рыдая, Рашель — что-то негромко шепча ей на ухо по-голландски. И когда их взгляды встретились — его и Рашели, — та посмотрела на него так, как будто знала, что он замышлял тогда на поле рядом с самолетом. Маус сглотнул комок. Если ей это известно, то и Кагену тоже. По крайней мере скоро узнает и он.

Иоганнес что-то произнес на голландском. Маус не понял деталей — голландского в отличие от немецкого он не знал, однако про смысл в целом догадался. Красный от злости Иоганнес буквально выплюнул слова, и когда Схаап ответил ему на голландском, сделано это было на повышенных тонах. Уж что-что, а это было понятно. Иоганнес выслушал рассказ Кагена и их планы, однако считал захват поезда безумной затеей.

Впрочем, имелись у Мауса и собственные проблемы. Он до сих пор не пришел в себя от того, что он здесь. Все, что осталось от его чудного плана, — это четырнадцать тысяч фунтов плюс сдача. Иными словами, на тысячу фунтов меньше, чем было у него в Лондоне. Эта тысяча сгорела в самолете, на коленях у О'Брайена.

Англия теперь казалась чем-то далеким и нереальным. Бруклин еще дальше. И выход, насколько он мог судить, из всего этого был лишь один. Так что его замысел должен сработать. Его путь домой лежал через этот поезд, и он сделает все для того, чтобы ни один из этих идиотов не загубил его план.

— Это безумие, — повторил Иоганнес, на этот раз по-английски, и посмотрел на Кагена. — Лично мне жаль евреев, против них я ничего не имею. Но заявлять, что их всех убивают, это уж слишком. Нет, даже немцы не такие безумцы. Да, я патриот, но рисковать всем на свете, ради избавления евреев от работы? Извините меня.

Маус набрал полную грудь воздуха. Он уже было собрался что-то сказать, был готов даже вытащить из-за подкладки пачку английских денег и швырнуть Иоганнесу и Аннье, лишь бы только те согласились помочь ему, однако снова посмотрел на Реку.

Он тотчас закрыл рот, а деньги оставил при себе. Если эта парочка донесла немцам, если именно эти двое их выдали, то никакие уговоры и никакие деньги ничего не изменят. Предавший раз, навсегда останется предателем. Этот урок он усвоил еще от Мейера Лански. Именно поэтому Кид Твист закончил свою жизнь, вылетев из окна гостиницы.


Пройсс не сводил взгляда с корчившегося от боли голландца. Гестаповец, тот, что с маленькими ушами, закатал рукава выше локтя и дотронулся тонким стальным стержнем до руки коротышки. Это было легкое, как ласка, прикосновение, но голландец закричал снова, и крику, казалось, не будет конца.

Голландец сидел на стуле, плотно придвинутом к столу, на котором во всю длину лежали его руки. Кисти были перехвачены прибитыми к столешнице наручниками. Вокруг каждой кисти обвита роза, кровь еще не успела засохнуть и ярко блестит в свете лампы. Но какая-то часть, однако, слегка подсохла и сделалась бурой. Небольшие очки, от которых уже давно остались одни осколки, валяются в углу тесного закутка.

Гискес шагнул к голландцу, Пройсс остался стоять у двери, подальше от крови.

— И что теперь, Йооп ван дер Верф? — негромко спросил абверовец. Было слышно, как стальной стержень в руках гестаповца отбивает свой ритм по руке пленника. Он постучал по столу в сантиметре слева от правой руки голландца, на которой отсутствовала фаланга среднего пальца. Кисть была похожа на отбивную, которую оставили слишком долго лежать на солнце, а потом хорошенько прошлись по ней молотком. Голландец не ответил. Гискес взял его за волосы и поднял вверх лицо.

— Он?.. — испуганно спросил Пройсс.

— Нет, он спит, — ответил Гискес и отпустил волосы. Голова голландца безвольно упала на стол.

— Спит?

— Отрубился. Потерял сознание, — Гискес выпрямился и выразительно посмотрел на гестаповца. — Приведите его в чувство!

Гестаповец посмотрел на Пройсса. Тот кивнул — мол, выполняйте распоряжение. Гестаповец принес из угла ведро воды и окатил ею пленника. Тот встрепенулся, попытался оторвать от стола голову и издал стон, от которого волоски на теле Пройсса встали дыбом. Этот звук он не слышал с тех самых пор, как уехал из России, где служил в зондеркоманде.

— Малыш, — произнес Гискес, перешагивая через лужу на бетонном полу. — Расскажи мне про своих друзей из Англии. Их прислал сюда Черчилль? Что они здесь делают, а, Йооп? Скажи мне хотя бы что-нибудь, и я дам тебе поспать. Я скажу ему, чтобы он убрал свой стержень.

Гискес говорил на ломаном голландском языке, но смысл его слов был понятен.

Голландец что-то пробормотал, и Пройсс напряг слух. Увы, разобрать, что он говорит, было невозможно.

— Ты хочешь спать? Я дам тебе такую возможность, если ты скажешь мне, зачем вы сюда прилетели, — Гискес произнес эти слова едва ли не в самое ухо голландцу, нежно и вкрадчиво, склонившись над ним, словно возлюбленный.

— De Jood, — прошептал голландец. — We komen voor de jodin. We komen voor haar.[5]

Гискес посмотрел на Пройсса.

— За евреем, нет, — за еврейкой. Он сказал, что они прилетели ради нее. Неужели они здесь всего лишь из-за какой-то еврейки?

— Это мы и без тебя знаем, малыш. Мы о евреях знаем все. Скажи мне что-то такое, чего я не знаю, и тогда кто-нибудь займется твоими руками, — произнес Гискес.

Голландец вновь простонал. Пройсс поморщился, услышав этот ужасный звук, однако прошептал:

— Ga je moeder neuken.

Гискес вопросительно посмотрел на Пройсса.

— Он послал вас подальше, — пояснил тот и перевел. Пусть Гискес и знает голландский, однако далеко не в совершенстве.

Гискес усмехнулся — коротким, недобрым смешком.

— В следующий раз ты дважды подумаешь, прежде чем говорить такие слова, малыш, — произнес он, на этот раз по-немецки, и посмотрел на гестаповца со стальным стержнем. — Отведите его в камеру, но не давайте спать. И не кормите. А для начала еще пять раз вот этим. Да так, чтобы он пожалел, что появился на свет. Надеюсь, мне не нужно разъяснять вам, как это делается?

Вид у гестаповца был усталый.

— Да, да, я понимаю, что от меня требуется, герр оберст, — тем не менее поспешил ответить он.

Пройсс был больше не в силах выносить стоявшую в подвале вонь. Распахнув дверь, он вышел в коридор, чтобы глотнуть свежего воздуха. Он позволил Гискесу привести голландца в подвал, даже сумел выпросить у начальства гестаповца для допроса и отдал его в распоряжение Гискеса, что, строго говоря, было нарушением всех правил. Впрочем, был ли у него выбор? «Ведь в таких делах у меня нет опыта, — мысленно сказал он в свое оправдание. Я привык обращаться с евреями совершенно иными способами, без лишних разговоров».

Закурив свой любимый «Нил», он вернул голубой металлический портсигар назад в карман мундира. Интересно, что сейчас делает Марта, задался он мысленным вопросом. Впрочем, думать о ней ему мешали вопли голландца, чьи сломанные руки вновь испытывали на себе прикосновения металлического стержня. Гискес присоединился к нему секунду спустя, закрыв за собой толстую дверь, которая тотчас поглотила все звуки.

— Ему недолго осталось упираться. Скоро он нам что-нибудь скажет, — произнес он.

Пройсс не был так уверен. Невысокий голландец у них со вчерашнего дня, но пока что сказал лишь свое имя, а сейчас еще упомянул какую-то еврейку. Впрочем, они и без него знали, что все это как-то связано с евреями.

— Приведите эту блондинку, которую я перепоручил вам, — сказал Гискес. — Спросите у нее, что ей известно.

Абверовец повернул шею, и Пройссу было слышно, как она хрустнула.

— Наверно, спал в неудобной позе, — пояснил Гискес, потирая шею.

Пройсс рассеянно закурил от недокуренной сигареты новую.

— Пройсс, вы меня слышите? — окликнул его Гискес.

Пройсс перевел взгляд с кончика сигареты на абверовца и в упор посмотрел на него.

— Я не знаю, где она, — произнес он.

— Что? Вы не знаете?

— Именно это я вам только что и сказал, — огрызнулся Пройсс, не скрывая раздражения в голосе. — Она исчезла. Вчера вечером, сразу после того, как я закончил отбор партии евреев. У меня на понедельник запланирована отправка транспорта. Я пошел на Ван Бреетстраат, но ее там не оказалось. Только ее мать. Мамаша мне сказала, что понятия не имеет, куда подевалась ее дочь. По ее словам, эта девица не появлялась дома уже несколько недель.

— Она боится, после того, как на прошлой неделе выдала своих, а потом и этих английских диверсантов, — предположил Гискес. — Потому и прячется.

Пройсс кивнул. Похоже на то.

— А по-моему, она скоро объявится. Ведь она напугана. Она, как вы помните, выдала мне евреев.

— Да, да, ваша знаменитая акция, — улыбнулся Гискес. — Сразу двоих, если не ошибаюсь.

Пройсс пропустил колкость абверовца мимо ушей.

— Я хорошенько напугал старуху. Пригрозил ей, что приведу ее сюда, если ее дочь не оправдает моих надежд. — Гауптштурмфюрер затянулся сигаретным дымом. — Дам ей день или два.

Гискес лишь пожал плечами.

— Не вижу большой необходимости. Когда наше сокровище очухается, он сам расскажет нам все, — сказал он и для пущей выразительности указал большим пальцем на закрытую дверь. — Хотя лично у меня имеются сомнения на тот счет, имеет ли отношение к этой операции УСО. Не знаю почему, но у меня такое чувство, будто…

Гискес посмотрел на Пройсса. Тот вспомнил, что говорил ему Науманн. Черчиллевская банда головорезов, так отозвался шеф об английской службе спецопераций. Шпионы и диверсанты, вот кто это такие, сказал ему тогда Науманн.

Абверовец похлопал его по плечу.

— Ладно, как бы там ни было, я все узнаю. Докопаюсь до самого дна. Можете на меня положиться.

Пройсс слегка отодвинулся в сторону. Он уже начал терять интерес к истошно орущему голландцу. Потому что голландец — это не еврей. Как и тот парень, что получил пулю в голову и остался лежать на грязном польдере. Возможно, в том самолете вообще не было никаких евреев. Не исключено, что эта девица Виссер со страху все выдумала от начала и до конца. Наплела им про каких-то евреев, а сама тем временем скрылась. В конце концов маленький голландец, который сейчас орет благим матом за толстой дверью подвала, сказал, что они прилетели за какой-то еврейкой. Всего одной. Он ничего не сказал о том, что на прилетевшем из Англии самолете были евреи. Виссер либо ошибалась, либо намеренно ввела их в заблуждение.

Как бы там ни было, его ждут куда более важные дела. Пройсс сунул руку в карман и нащупал листок бумаги. Вчера вечером это сообщение поступило телетайпом из Гааги. Он несколько раз внимательно прочел его и потому успел выучить наизусть.

Гауптштурмфюреру Пройссу

Как часть процесса решения еврейского вопроса в Европе и действуя в соответствии с распоряжением главы отдела IVB-4, оберштурмбаннфюрера А. Эйхмана сегодня я приказываю из тех евреев, что все еще остаются в Амстердаме, в апреле должны быть депортированы на принудработы 5800 человек, в мае должны быть депортированы на принудработы 9250 человек, в июне должны быть депортированы на принудработы 17 600 человек в Аушвиц.

Организация дополнительных специальных транспортов возложена на отдел РСХА IV B-4-a в лице гауптштурмфюрера Ф. Новака. Два (2) еженедельно в мае, четыре (4) еженедельно в июне. Незамедлительно сообщите, в состоянии ли вы обеспечить выполнение квот, с тем, чтобы я мог проинформировать об этом главу отдела РСХА IV B-4 и рейхсфюрера СС Гиммлера.

Подписано:

штурмбаннфюрер Вильгельм Цёпф. 19.4.43.

Науманн прав. Квоты были непомерно раздуты. По большому счету, просто невыполнимы. Но тем не менее приказ есть приказ. Пройсс посмотрел на часы. Де Гроот и его амстердамские полицейские уже наверняка ждут его. Очередная «акция».

Тот, кого сейчас допрашивали за толстой дверью, не поможет ему разжиться очередной сотней евреев. Да и английские диверсанты, похоже, прилетели сюда вовсе не затем, чтобы лишить его тех, которые у него уже имелись. Ведь им нужна была всего одна еврейка.

Так что пусть этим делом занимается Гискес. К нему оно не имеет никакого отношения.

— Сообщите мне, что он вам скажет, — произнес он, обращаясь к Гискесу, после чего повернулся и направился к лестнице, довольный тем, что последнее слово осталось за ним.

— Желаю вам удачи с вашими евреями, гауптштурмфюрер! — крикнул ему в спину Гискес. И на какой-то миг Пройссу показалось, будто он уловил в голосе абверовца смешок.


Река посмотрела на тюльпаны, сотни тюльпанов, красных и желтых, в ящиках буквально на каждом окне домов на другой стороне Вейттенбахстраат.

Они вчетвером стояли напротив дома еврейской родни Кристиана со стороны жены. Кристиан от волнения комкал в руках шляпу. Рашель стояла рядом с братом, положив руку ему на рукав. С другой стороны от нее стоял мистер Вайс. Этот держался гораздо спокойнее. Похоже, он привык к тому, что ему приходится вечно за кем-то наблюдать и вечно кого-то ждать.

Ей было приятно ощущать на лице лучи весеннего солнца, а после вонючего подвала апрельский воздух поражал своей свежестью. Увы, и весенний ветерок, и ароматы, и солнечный весенний день были моментально забыты, стоило ей услышать перестук колес и паровозный гудок. Ее тут же охватила дрожь, пусть даже едва заметная, хотя ей и было прекрасно известно, что поезд этот отходит не в Вестерборк — составы на Вестерборк уходили только по понедельникам.

Через несколько улиц отсюда, к востоку, находится Мейдерпоорт, железнодорожный вокзал, где несколько месяцев назад она, ее родители и брат погрузились на поезд, который отходил в Вестерборк. Как странно, подумала Река, что евреи живут так близко к тому месту, откуда их уводили на смерть. Но откуда это было знать жене Кристиана и ее родным?

Река попыталась не обращать внимания на поезд.

— Ты хочешь сам постучать в дверь или это лучше сделать мне? — спросила она Кристиана. Он ее не услышал, лишь еще пристальнее посмотрел на дом. Тогда она задала этот же самый вопрос Рашели, однако у той было такое выражение лица, что Реке было больно на нее смотреть.

Двумя часами ранее, в подвале, Кристиан поругался с Кагеном. Оба говорили на таких повышенных тонах, что Река испугалась, как бы между ними не завязалась драка. Кристиан сказал, что должен отправиться на поиски жены, которая, судя по всему, сейчас находится в Вестерборке. Или хотя бы по меньше мере пойти проверить дом ее отца и переговорить с соседями. Вдруг кто-то что-нибудь знает. Каген ответил твердым «нет». Посмотрев на Рашель, немец признал, что раньше он дал на это согласие, но сейчас принялся одно за другим перечислять возражения. Во-первых, у них нет документов. Во-вторых, полиция, от которой им удалось уйти на польдере, теперь наверняка их разыскивает. В-третьих, они должны сосредоточиться на порученной им операции. Ни один из его доводов не убедил Кристиана. По его словам, он специально бросил все ради этого дела. Именно разработке этой операции он посвятил долгие недели, после того, как в дверь дома его сестры в Лондоне постучал Йооп. Именно поэтому он разыскал в Нью-Йорке кагеновского приятеля, который, в свою очередь, раздобыл деньги, которые привез потом мистер Вайс. Так что, если бы не он, не было бы никакой операции, орал Кристиан.

Каген смягчился лишь после того, как только Рашель наклонилась почти вплотную к его лицу и что-то прошептала со слезами на глазах. То, как они перешептывались, то, как ее губы почти касались уха немца, что он наверняка слышал ее дыхание — все это навело Реку на мысль о том, что эти двое любовники. И когда Каген в конце концов сдался, она прониклась убеждением, что так оно и есть.

И тогда она вызвалась пойти вместе с Кристианом и Рашель — поскольку знала нынешний Амстердам, и мистер Вайс сказал, что он тоже пойдет вместе с ними. Будет лучше, если они пойдут по Амстердаму парами, сказала она Кагену, тем самым у них гораздо меньше шансов, что их остановит полиция и потребует предъявить документы.

— Кристиан, ты слышал, что я сказала? — спросила Река. Ее мысли вновь вернулись к весенней улице и дому напротив. Он посмотрел на нее. В какой-то момент лицо его ничего не выражало, однако через секунду он кивнул, и жизнь снова вернулась в его глаза.

— Я знаю, что ее здесь нет, — выдавил он из себя.

— Иди, — сказала она, — и расспроси людей.

И она легонько подтолкнула его с тротуара. Он перешел улицу. Рашель шла за ним. Они поднялись по узким ступенькам крыльца к выкрашенной в зеленый цвет двери. Кристиан посмотрел на сестру и постучал. Однако в следующий момент дверь открылась, и он отвернулся.

Разумеется, дверь им открыла не Вресье. Река видела скрученную трубочкой фотографию, которую Кристиан вытащил вчера из кармана. Так что это точно была не она. Женщине, что застыла в дверном проеме, было за тридцать, а из-за ее юбки, когда она вышла к ним на крыльцо, выглядывали трое маленьких детей. Реке было видно, как она покачала головой.

Приехал трамвай. Голубой вагон проскрежетал по рельсам, пролегавшим посередине улицы, и к тому времени, когда он проехал мимо, Река уже дошагала до крыльца. Кристиан и Рашель уже спускались вниз по каменным ступенькам.

Его лицо было каменным. Было видно, что он старается не терять самообладания. Но по лицу Рашель она поняла все. Река не стала донимать их расспросами. Брат и сестра сначала направились к двери дома слева, затем к красной двери дома еще левее, и стучали в каждую. Она и мистер Вайс следовали за ними на небольшом расстоянии. В первом доме никто не ответил на их стук. Во втором Рашель поговорила пару минут с пожилым мужчиной, сутулым и седовласым, который сначала улыбнулся, а затем покачал головой.

— Какие новости? — шепотом поинтересовался у нее мистер Вайс, но она лишь сердито посмотрела на него и прижала палец к губам. На улице было полно народу, им же не следовало привлекать к себе лишнее внимание. Не дай бог, кто-нибудь обратит внимание, что они говорят по-английски, и начнет задаваться ненужными вопросами.

Кристиан стоял на нижней ступеньке крыльца перед домом старика. Дверь уже была снова закрыта. Рашель медленно опустилась и села на ступеньку.

— Рашель! — негромко окликнула ее Река. — Кристиан!

Он покачал головой. Рашель подняла глаза, и она увидела, что в них застыли слезы.

— Мистер Дейкстра сказал то же самое, что и Йооп, — негромко ответила Рашель. — Ее забрали в феврале, шестнадцатого числа или днем позже. Он точно не помнит, когда Вресье, ее младший брат Аутье, ее мать и отец… Им всем было предписано явиться в здание Голландского театра для депортации.

Никто не называл это место Голландским театром вот уже целый год. Теперь он назывался театром еврейским — в честь евреев, которых туда сгоняли.

— Возможно, ее еще не отправили на Восток, — попыталась приободрить их Река. Мол, ее собственные родители провели в Вестерборке долгие месяцы, прежде чем дошла их очередь. А Вресье и ее родных увезли туда всего два месяца назад. — Так что, скорее всего, она еще в лагере.

Рашель подняла на нее глаза. На какое-то мгновение их взгляды встретились, и она кивнула.

Ей хочется верить, подумала Река, и на миг пожалела о том, что подарила ей крошечную надежду. А вдруг она окажется неправа? Случалось, что людей отправляли на Восток гораздо быстрее. Рашель тем временем вытерла ладонью слезы.

— Я хочу взглянуть на это место, куда увели Вресье, — сказал Кристиан. Его голос дрожал. — На этот театр.

— Нет, — негромко возразила Рашель, вновь вытирая глаза. — Мы знаем, что ее здесь нет. Что нам это даст, если мы пойдем к театру?

— Я хочу запомнить это место.

И Река уступила. Но причиной тому не слезы Рашель, в эти дни слезами никого не удивить, просто у обоих был такой вид, будто они искренне не понимали, как такое могло произойти. Так что пусть уж лучше все увидят и все поймут.

— Это недалеко, — сказала она Кристиану, и голос ее дрогнул. — Я провожу вас.

Ей потребовалось несколько секунд на то, чтобы собраться с мужеством и заставить себя сдвинуться с места. Единственное, чего она страшилась даже больше, чем поездов, это собственных воспоминаний.


Амстердам был совсем не похож на Лондон, как Лондон не был похож на Бруклин. Здесь не было разрушений, как в лондонском Ист-Энде. Никаких руин, никаких груд обожженного кирпича. Вдоль каждой улицы протянулся канал, а через каждый канал были переброшены десятки крошечных мостов. Здесь также было чище, люди лишь казались чуть более худыми, а вот воздух — гораздо свежее. И цветы — куда ни посмотришь, цветы. Их продают с тележек, они выставлены в горшках и в ящиках на окнах. Они растут везде, где есть хотя бы клочок земли. Леонард набрал полную грудь апрельского воздуха.

Впрочем, эти радующие глаз картины были бессильны изменить случившееся. Жены Схаапа, золовки Рашель, в городе уже не было. Река разговаривала с обоими на голландском языке, стоя на крыльце дома с красной дверью, и прохожие поглядывали в их сторону. Впрочем, подробности их разговора были Маусу непонятны. В целом — да, он догадывался, о чем речь. То, какой несчастной выглядела Рашель, слезы в ее глазах и на лице, как в тот раз, на кухне в доме на Аргайл-стрит, все это говорило о многом.

Наконец они двинулись дальше. Он догнал их и зашагал рядом с Рекой. Брат с сестрой следовали за ними. На перекрестке с широкой улицей они свернули направо, перешли по узкому мостику широкий канал и спустя четверть часа подошли к парку. Здесь они и обнаружили евреев.

Он не стал спрашивать у Реки, что происходит, потому что знал, что она лишь цыкнет на него и укоризненно посмотрит пронзительным взглядом. Впрочем, он и сам все прекрасно видел.

Дорогу им перегородили двое полицейских — кто это еще мог быть кроме полицейских? Синие мундиры и странной формы головные уборы — высокие и жесткие. Справа по рельсам прогромыхал трамвай. За спиной у полицейских виднелась толпа народа, вернее, длинная колонна, протянувшаяся вперед как минимум на квартал. Старики и женщины с детьми, мужчины в шляпах, шагавшие рядом со своими семьями, юноши и мальчишки, девушки примерно того же возраста, что и Река. Стоило любому из них повернуться в их сторону, и он мог разглядеть пришитую к пальто или плащу желтую звезду.

Нагруженные чемоданами и саквояжами, мешками и тюками, скрученными в рулон и переброшенными через плечо тюфяками, с перевязанными веревками подушками и одеялами, они медленно брели по улице — несчастные, запуганные, подавленные, злые и обезумевшие. Почти все были хорошо одеты. Мужчины в пальто или плащах и при шляпах. Многие женщины шли на каблуках, в нарядных платьях и тонких чулках. Даже дети — и те были наряжены, как на праздник. Мальчики в коротких штанишках и шапочках, девочки в ярких расцветок платьях или не менее ярких пальто. Если убрать чемоданы и тюки, а также желтые звезды, то эти люди ничем не отличались от браунсвилльских евреев, шествующих в синагогу. Например, как в тот раз, который запомнился ему лучше всего, когда он сам шагал с отцом на свое бармицво, а мать шла на полшага позади. Все трое прифрантились и были одеты в свое самое лучшее платье, совсем как и эти евреи.

— Razzia, — еле слышно прошептала Река, когда они обошли полицейских в хвосте колонны, шагая в том же направлении, что и змеящаяся лента желтых звезд. Вскоре они остановились почти рядом с головой колонны, где, разинув рты, уже собралась толпа ротозеев. — Гонят, как скот, — прошептала она, на этот раз по-английски.

Но даже этот ее шепот был сродни крику. Единственными звуками было шарканье ног по булыжнику мостовой. Даже полицейские, и те притихли, как, впрочем, и толпа любопытных голландцев. Изредка до него долетали негромкие слова на голландском, когда дети окликали своих родителей.

Еще больше полицейских подгоняли евреев к видневшемуся слева зданию. Трехэтажное, белого цвета, фасад второго этажа украшен колоннами, оно было построено из такого же камня, что и дома на Пятой авеню.

Затем он услышал немецкую речь и весь напрягся. Сначала до его слуха долетело лишь одно слово — Los![6] — а затем, уже гораздо четче, целая фраза:

— Hoch mit dir, du alte Kuh, geh rein![7]

Он тотчас устремился вперед, увлекая за собой через толпу Реку. Брат и сестра остались позади. Взгляд Кристиана был устремлен куда-то в пространство, и на этот раз, как и у Рашели, в его глазах блестели слезы.

Маус и Река стояли почти рядом с евреями, от которых их отгораживал лишь всего один полицейский. Какая-то старая женщина упала, или ее сбили с ног, и теперь лежала на брусчатке мостовой. Немец в серой форме и серой фуражке бил ее прикладом. Пытаясь защитить себя, женщина прикрыла седую голову руками.

Те евреи, что оказались рядом, старались ее обойти. Кто-то споткнулся и теперь пытался сохранить равновесие. Кто-то закричал, и с каждой секундой шум нарастал, становясь все громче. Пространство между упавшей женщиной и колонной слегка увеличилось. Отцы подталкивали сыновей, чтобы те шли быстрей, матери подталкивали дочерей к дверям здания с белыми колоннами. Похоже, что немец с винтовкой устал, потому что теперь удары раздавались все реже и реже. Наконец он остановился и вытер со лба пот. Никто из евреев даже пальцем не пошевелил, никто не бросился на помощь несчастной старухе, когда немец зверски избивал ее прикладом.

Затем Маус заметил еще одного немца, тот был выше ростом и моложе, со слегка одутловатым лицом. Взгляд немца был устремлен на колонну евреев, правда, сам этот взгляд, как заметил Маус, был каким-то отсутствующим. Рядом с немцем стоял толстый голландец в темно-синем костюме. Легавый, решил Маус, переодетый в штатское легавый. Толстяк отвернулся в сторону, чтобы не видеть, как избивают старуху. На лице его застыла брезгливая гримаса, как будто он наблюдал эту сцену не в первый раз, и потому не желал снова становиться ее свидетелем.

Маус пожалел, что не захватил с собой «вельрод» или на худой конец «смит-и-вессон». С каким удовольствием он перестрелял бы этих гадов! Начал бы он с немца. Но, увы, оружия при нем не было. Река заставила его оставить «вельрод» в подвале, сказав, что если полицейские найдут у него пистолет, то сразу поймут, что он участник Сопротивления. И тогда ему прямая дорога в застенок гестапо. Без оружия, если их все же остановят, у него были шансы вернуться в подвал целым и невредимым.

После первого приступа паники колонна слегка замедлила движение и теперь неторопливо текла по улице в направлении здания с колоннами. Пустой пятачок, на котором без движения лежала старуха, остался позади. Маус пересчитал полицейских. Восемь голландцев в синей форме, вернее, девять, если считать толстяка в штатском, и трое немцев — в серой. И это притом, что евреев здесь, по всей видимости, несколько сот, если учесть, что колонна растянулась на целый квартал. И среди них как минимум сотня крепких, здоровых мужчин и юношей. Однако никто из них даже не попытался спасти несчастную женщину. Или себя. Но почему они не устроили мятеж? Почему не набросились на легавых?

От этих мыслей его крошечный завтрак — хлеб с джемом — тотчас попросился наружу, и Маус лишь усилием воли заставил его остаться в желудке. Нет, это не евреи. Евреи не такие. По крайней мере те, кого он знал. Настоящие евреи — это Малыш Фарвел и Дьюки, Мейер Лански и Лепке Бухгалтер, и даже его мать — короткая и пухлая Руфь Вайс.

Однако если верить желтым звездам, перед ним все же евреи. Ему тотчас сделалось стыдно за то, что он вынужден видеть их такими жалкими и беспомощными. И вместе с тем он ощутил что-то вроде тихой гордости за себя. Уж кто-кто, а он настоящий еврей, не то, что эти.

Неожиданно до него непонятно откуда долетели слова — может быть, причиной тому его недавние мысли про один давний шабат, когда он поднялся и процитировал по памяти на иврите строчки, которые переполнили гордостью его мать. Ve'atem teluktu le'achad echad b'nai Yisrael. Он до сих пор помнил их, еще со дня своего бармицво: «И вас соберут, одного за одним, вы, о сыны израилевы!»

Рука распростертой на мостовой женщины шевельнулась, нога дернулась, и Маус увидел на булыжниках кровь. Может, это женщина-невидимка? Он сделал полшага вперед, но в следующий миг Река впилась ногтями ему в руку и удержала на месте.

— Не вздумай! — процедила она сквозь зубы ему на ухо, придвинувшись вплотную.

Будь рядом с ним какой-нибудь еврей, он бы наверняка от души врезал ему или же крикнул что-нибудь. Но между ними стояли голландские полицейские. Маус стряхнул с себя ее руку и сделал два шага вперед, в направлении ближнего полицейского, стоявшего к ним спиной. Схватив стража порядка за воротник синего кителя, он резко развернул его к себе лицом и, сжав вторую руку в кулак, — бац! — врезал полицейскому в глаз. Первый в его жизни легавый, на которого он осмелился поднять руку, полетел на мостовую.

Нет, он покажет этим пугливым засранцам, что такое настоящий еврей!

Улица тотчас притихла, притихла, как его родной квартал в субботний вечер. Впрочем, скорее всего, это плод его фантазии. Но затем он услышал голос Реки, причем не шепот в ухо, а пронзительный крик. Ее рука вновь потянула его за плащ.

Он поймал на себе взгляд немца, того самого, с одутловатым лицом и одетого в безукоризненно отутюженную серую форму. Левый рукав на фоне черного ромба украшали две буквы — СД. Этот немец смотрел на него так, как будто он был первым евреем, которого тот увидел.


Река испугалась, что ее вот-вот вырвет, и тем самым она привлечет к себе внимание. Она видела, как эсэсовец избивал прикладом пожилую женщину, и ей почему-то показалось, что эту женщину она уже где-то видела. И тотчас вспомнила. Это была та самая оша, старушка, которую она сбила с ног на улице, когда спешила по пятам Аннье к дому Хенрика. Сейчас в руках у женщины не было ничего, чем она могла бы прикрыть желтую звезду на своей груди, а ее старенький, потертый саквояж валялся на мостовой рядом с ней.

Река попыталась отыскать глазами человека, который командовал движением колонны и убил эту женщину, и заметила его всего в десятке метров от себя, в серой форме и фуражке, которую украшал значок с изображением черепа. Круглое лицо, припухшее под глазами, отчего сами глаза казались темными дырочками, широкий рот. Это был тот самый немец, который стрелял в нее в тот самый день, когда умер Геррит. Рука машинально попыталась нащупать шрам на виске. Нет, ей не было страшно. Наверно, потому, что она по-прежнему сжимала в своей руке руку мистера Вайса.

Увы, в следующий момент мистер Вайс просто обезумел. Он ударил полицейского и сбил его с ног. Она крикнула ему, чтобы он не смел, — она не помнила даже, на каком языке, — то ли на голландском, то ли на английском. Краем глаза она заметила, как офицер СД повернулся, и на какой-то миг их взгляды встретились. И тогда она протянула руку и, мимо Кристиана и Рашель, которые остались стоять, открыв рот, быстро втащила мистера Вайса в толпу зевак.

Увлекая его за собой, она бросилась прочь, подальше от этого проклятого места.

Пройсс видел, как шарфюрер СС отошел от старухи и принялся прикладом подталкивать евреев к дверям театра. Сам он в эти минуты был погружен в мысли о Марте, затем мысленно перенесся в подвалы старого школьного здания на Ойтерпестраат, где он оставил Гискеса, затем снова подумал о Марте.

Сегодня после обеда еще двести девятнадцать. Нет уже не девятнадцать, а восемнадцать, подумал он, глядя на мертвую еврейку посреди улицы. Если прибавить это количество к ста восьмидесяти двум сегодня утром, то получается очень даже неплохо. День, можно сказать, выдался на редкость удачный.

Даже мертвая еврейская старуха на мостовой не слишком его расстроила. По идее он должен был выйти из себя из-за легкомыслия шарфюрера, который вошел в такой раж, что убил ее еще до того, как ее имя внесли в гроссбух. Но сегодня Пройссом владело благодушие.

— Еще одна успешная акция, детектив-сержант, — произнес Пройсс, обращаясь к толстяку де Грооту. Дородный голландец был одет в свой коронный синий костюм, пиджак которого едва сходился на его толстом брюхе. В ответ де Гроот лишь негромко фыркнул. Он демонстративно отвернулся от улицы, не желая смотреть на еврейскую старуху на мостовой. Пройсс давно уже намеревался поговорить с начальством де Гроота. Толстый голландец с каждым днем наглел все больше и больше. С тех пор как та старуха вылетела из окна, кишка у де Гроота стала тонка. Нет, не в прямом смысле, подумал Пройсс, глядя на внушительное брюхо детектива. Нет, кишки его при нем, а вот от былого рвения, кстати, и раньше не слишком-то великого, не осталось и следа.

Посмотрев в ту сторону, куда был устремлен взгляд голландца, Пройсс заметил в толпе зевак какое-то движение. Там, за редким оцеплением голландских полицейских, розовощекий мужчина с мощным подбородком таращился на мертвую жидовку на мостовой. Даже с расстояния в десять метров Пройсс разглядел в его глазах ярость — вещь довольно редкая. Даже если голландцам и не нравилось, как обращаются с евреями, они, как правило, не показывали вида. Затем этот мужчина сделал шаг вперед, к ближайшему из голландских полицейских, и на какую-то долю секунды Пройсс был почти уверен в том, что этот человек сейчас ударит полицейского.

Впрочем, так оно и случилось. Всего один-единственный удар кулака, и полицейский рухнул навзничь на мостовую. Затем он услышал крик, но не по-голландски. Всего одно короткое слово, произнесенное дважды. Из толпы высунулась женщина и схватила высокого голландца за руку.

В этот момент ее лицо было повернуто к нему в профиль, и он разглядел шрам.

Мейдерстраат, почти три недели назад. Человек из НСБ, в одежде объятой пламенем, вывалился наполовину из разбитого «рено». Мертвый мальчишка на тротуаре. И эта женщина со шрамом. Сегодня он показался ему белым, а тогда шрам был красный и свежий от осколков гранаты. Эта та самая женщина, в которую он стрелял, но она от него убежала.

Мужчина рядом с женщиной со шрамом поднял глаза, и их взгляды на мгновение встретились. Глаза у розовощекого мужчины были темны. Пройсс вздрогнул — столько ненависти читалось во взгляде незнакомца.

Он нащупал на ремне брюк кобуру и отстегнул клапан. Пальцы его легли на рукоятку «вальтера». В следующий момент он шагнул к полицейскому оцеплению и толпе за их спинами.

— Иди-ка сюда, девушка! — крикнул он. От его крика на мгновение стихло даже шарканье еврейских ног по булыжнику мостовой. Он уже вытащил пистолет из кобуры и нацелил на женщину, которая по-прежнему сжимала рукав плаща своего спутника, но она отвернулась. Увы, он забыл снять пистолет с предохранителя и когда нажал на спусковой крючок, выстрела не последовало.

Пройсс посмотрел на пистолет и сдвинул предохранитель «вальтера» влево. Когда же он поднял голову, мужчина и женщина исчезли, бесследно растворились в толпе.

Пройсс метнулся мимо полицейского и оттолкнул голландца, который перегораживал ему путь. Оба не спешили уступать ему дорогу, и к тому времени, когда он, растолкав толпу, выбрался наружу, женщина со шрамом и мужчина с темными глазами исчезли, словно их никогда и не было.

Глава 12

Среда, 21 апреля 1943 года.


— Я им не доверяю, — заявил Каген, имея в виду Иоганнеса и Аннье, тех двоих, кого они оставили запертыми в подвале. — Времени у нас в обрез, — добавил он, обращаясь к Реке. — Да и рук тоже не хватает. Но эти двое все равно не вызывают доверия. Так что попробуем обойтись без их помощи.

Маус впервые подумал, что на этот раз Каген прав. Он сам вчера обратил внимание на то, как Река посмотрела на этих двоих.

Каген объяснил Реке их план и показал ей нарисованную от руки карту. Схаап начертил ее по памяти, в подвале, после того, как Йооп пропал. Он подробно растолковал ей, каким образом в понедельник они должны пробраться на отходящий с амстердамского вокзала поезд, чтобы попасть в Вестерборк. По словам Йоопа поезда с евреями уходили из Амстердама в Вестерборк по понедельникам. Река кивнула, мол, да, это так. А для этого им понадобятся удостоверения, чтобы они смогли выдать себя за евреев, в том числе, Схаапу и Рашель.

На одну ночь они затаятся в лагере, что даст им возможность разведать, жива ли Вресье. Говоря эти слова, Каген посмотрел на подавленного Схаапа и его убитую горем сестру. На следующий день они должны найти способ погрузиться на отходящий из лагеря транспорт. Насколько ему известно, эти составы отходят из лагеря на Восток каждый вторник.

Река снова кивнула.

В поезде они при помощи оружия выберутся из вагона, до того, как состав подойдет к окраинам города под названием Ассен.

— Йооп говорил, будто в этом месте поезд должен замедлить ход. Мы выпрыгнем из вагона и успеем добежать до локомотива, — пояснил Каген. — С остальными охранниками мы разделаемся, когда остановим состав. Вот здесь.

И он ткнул пальцем в точку на карте, чуть южнее Гронингена, где по данным Йоопа, в сторону уходила второстепенная ветка. Здесь мы можем свернуть с основной колеи, сказал Йооп, и никто этого не увидит.

Но поскольку Йооп исчез, пояснил Каген, они будут вынуждены заставить машиниста провести поезд через Гронинген и дальше на север.

— Вторая ветка, та, что идет от Эйтхейзена прямо к морю, — продолжил Каген. — По словам Йоопа, там есть док. Его построили, когда там располагался консервный завод. Мы можем произвести погрузку из дока.

Каген также сообщил примерное время, которое рассчитали еще в Лондоне при помощи таблиц приливов и отливов: половина одиннадцатого, когда начнет прибывать вода.

— Значит, нам нужно быть на берегу около десяти.

Каген также объяснил ей, почему это должно произойти именно на следующей неделе. Они должны осуществить свою операцию до завершения одной важной политической конференции. Они идут на риск для того, чтобы весь мир наконец осознал, что евреи находятся в смертельной опасности. Они должны показать миру, что евреев можно спасти.

Когда Каген излагал свой план, тот показался ей вполне осуществимым. Река тотчас уловила его суть и даже улыбнулась. Эта улыбка сделала ее некрасивое лицо вполне привлекательным.

Затем Каген принялся ее расспрашивать: каким маршрутом евреев ведут к вокзалу для перевозки в Вестерборк, сколько человек обычно сажают в поезд, в какое время суток состав отходит из лагеря. Она ответила на все его вопросы, и он кивнул.

— Нам нужны лодки, — произнес он. — И удостоверения личности. Далее, мы должны изучить вокзал, чтобы выяснить, откуда мы могли бы пробраться на перрон и сесть в поезд. А если будет время, то изучить уходящую на север ветку. Но самое главное для нас — лодки. Без них вся операция теряет смысл.

— А какие лодки? — уточнила Река.

— Рыбацкие, — ответил Схаап. Голландец так и не пришел в себя после вчерашнего, подумал про себя Маус, глядя на страдальческую гримасу на его лице. — Йооп говорил, что именно так мы и поступим. Он сам перебрался в Англию на рыбацкой лодке, — добавил Схаап.

— И что я за них заплачу, — напомнил Маус. Эти слова вырвались у него машинально. Какая-то часть его «я» все еще рассчитывала вернуться домой с приличным наваром, и эти слова прозвучали едва ли не бессмысленно.

— Йооп сообщил нам название лодки, на которой он добрался до Англии, — сказал Схаап. — По его словам, она называлась «Нес» и была из Амстердама. Ее капитан помогает людям бежать из страны. Так нам сказал Йооп.

Улыбки Реки как не бывало.

— Вы кое-что забываете, — сказала она. — Где сейчас ваш Йооп? Вам известно, что с ним? Что, если он жив, но попал в лапы гестапо? Что, если он заговорил? Потому что рано или поздно там говорить начинают все.

Маус об этом как-то не подумал, и, судя по выражению лица Кагена, и тот тоже. В комнате воцарилось молчание. Первым его нарушил Маус.

— В таком случае нам всем, — он попытался придумать слово поприличней, потому что здесь была Река, и наконец нашел, — хана.

Каген холодно посмотрел на него.

— Мы не можем изменить дату. И должны провернуть наше дело на следующей неделе. Будем исходить из того, что Йооп… что его нет в живых, — произнес Каген. — Нам ничего другого не остается.

— А, по-моему, она лишь сказала, что нам не следует пользоваться той же лодкой, что и Йооп, — медленно произнес Маус, пытаясь осмыслить их положение. — На тот случай, если он все-таки жив и проговорился.

Река кивнула.

— Лодки следует искать где угодно, но только не в Амстердаме, — сказала она, и Маус понял: она умолкла лишь потому, что ей хочется надеяться, что Йооп мертв и она сама себя за это ненавидит. — Например, можно съездить в Эймейден. Там тоже много рыбацких лодок, тем более что это недалеко отсюда.

Каген посмотрел на нее.

— Лодки нам пообещал найти Йооп, но теперь… Теперь эти делом вынуждены будем заняться я и Вайс.

Он одарил Мауса многозначительным взглядом. Тот сделал то же самое.

— И что я, по-твоему, должен сделать? Куда мне бежать? — спросил он Кагена, полагая, что тот намекает, что нарочно отправится вместе с ним и проследит, чтобы он не сбежал.

Каген улыбнулся.

— В этом вся прелесть Голландии, верно я говорю? Здесь у тебя нет никого из твоих дружков-гангстеров, так что я могу быть спокоен. И я…

Река не дала ему договорить.

— Нужен кто-то такой, кто говорит по-голландски. Ни один из вас двоих этого языка не знает. С рыбаками буду разговаривать я. Кроме того, кто-то должен раздобыть удостоверения личности и придумать способ, как нам попасть на вокзал. Или я не права?

Каген задумался и в конечном итоге кивнул.

— Верно, нам с Схаапом, по всей видимости, придется остаться в городе и изучить маршрут до вокзала. Мы рассчитывали на них, думали, они помогут нам с удостоверениями, но… — Каген кивнул на люк в полу, под крышкой которого в подвале сидели Иоганнес и Аннье, и пожал плечами. — Но Рашель говорит, что знает одного человека, который, возможно, сумеет достать для нас документы.

С этими словами Каген повернулся к начерченной от руки карте и указал на Эйтхейзен, деревушку, которая, по словам Йоопа, была расположена ближе всего к морю. Лодки будут ждать их в этом месте, рядом с заброшенным рыбозаводом, в пяти или шести километрах севернее Эйтхейзена, 27 апреля после наступления темноты, когда начнется прилив.

— В половине одиннадцатого, — напомнил он.

Каген кончил говорить, и Река повернулась к Маусу.

— Я съезжу в Эймейден, раздобыть для нас лодки, но для этого мне нужны деньги, чтобы заплатить рыбакам.

Возможно, тем самым она хотела дать ему шанс выйти из игры. А может, наоборот, боялась предательства с его стороны, как тогда на поле, когда они приземлились. Или, что он потеряет голову, как тогда на улице. Вспоминать и то, и другое ему было неприятно.

Сначала он посмотрел на Рашель. Та стояла гораздо ближе к Кагену, чем обычно, едва ли не плечом к плечу. Затем на Реку. Будь у него выбор — сидеть в подвале вместе с Рашель, ощущая на себе взгляд пронзительных глаз, которые, казалось, просвечивали ему голову со всеми его мыслями, или идти по улице рядом с Рекой, этот выбор он сделал бы без труда.

— Нет, денежные вопросы я беру на себя. И лодки тоже, — сказал он, а про себя подумал: нет, в этой Реке явно что-то есть.


Река давала ему указания на пальцах. Ты идешь со мной, проговорили ее руки, и они действительно в течение пятнадцати минут прошагали рядом от магазина до вокзала. Садись в поезд, приказали ему ее руки, и он сел вместе с ней в купе, в котором кроме них находились еще четыре женщины. Поезд еще не сдвинулся с места, а Река уже положила ладонь поверх его руки, и он почувствовал, что ее рука дрожит. Тогда он крепко сжал ее в своей, и их пальцы переплелись.

Река негромко разговаривала с другими женщинами. Маус сделал вид, будто дремлет. Когда же в купе заглянул кондуктор, чтобы проверить билеты, Река протянула ему два билета, купленных в разных кассах, и на этом проверка закончилась. Слава богу, обошлось без проверки документов, которой они больше всего опасались.

Выходим, сказали ее руки, и она высвободила пальцы. Поезд замедлил ход и медленно вполз на станцию под названием Дрейхейс, написанным большими красными буквами. Река встала с места, и Маус последовал ее примеру, вслед за ней вышел из купе и сошел на перрон.

Лишь отойдя от станции на приличное расстояние и шагая по узким улочкам мимо кирпичных домов справа и песчаных дюн и заболоченной земли слева, они наконец смогли заговорить.

— Спасибо за вчерашний день, — сказал Маус. Мимо них прогромыхала телега с бидонами молока. — Спасибо еще раз.

— Этот немец меня узнал, — ответила Река, не поворачивая в его сторону головы. — Узнал вот по этому, — добавила она и убрала за ухо прядь, чтобы стал виден шрам на виске.

— Я бы его убил, — заявил Маус, — жаль, что у меня с собой не было пистолета.

Река остановилась, и он был вынужден сделать то же самое.

— Пойми же ты наконец. Здесь ты не можешь убивать направо и налево, тем более, немцев, без этого, как его… забыла английское слово. Безрезультатно? Нет, не так, но знаю, что такое слово есть.

— Без последствий? — тактично поправил ее Маус.

— Безнаказанно, — вспомнила она нужное слово и зашагала дальше. Маус был вынужден поспешить ей вдогонку. — Рашель рассказала мне, чем ты занимаешься в Америке, — вновь заговорила она спустя какое-то время, когда они прошли около полумили. Вскоре впереди появился указатель, на которым большими буквами было написано «Эймейден». — А также про то, что ты делал в Англии. По ее словам, там ты убивал людей.

Маус протянул руку и взял ее за рукав. Она снова остановилась.

— Я шлепаю людей лишь тогда, когда на то есть веская причина, — произнес он.

— Шлепаешь?

— Стреляю, — негромко пояснил он.

Она было вновь устремилась вперед, но Маус удержал ее.

— И еще я никогда не убиваю женщин, — добавил он, имея в виду не ту несчастную старую еврейку, забитую до смерти немецким прикладом, а ее и Рашель тогда на темном поле. — Никогда.

Река кивнула.

— Ты убиваешь только тех, кто, по-твоему, заслуживают смерти? Вообще-то немцы говорят то же самое, мистер Вайс.

— Называй меня Маус.

— Я не хочу сказать, будто ты неправ. Иногда люди, в том числе и женщины, действительно заслуживают… — она не договорила.

Он подождал, пока мимо них не прошли две голландские девочки лет двенадцати-тринадцати, которые, смеясь и держась за руки, шагали им навстречу.

— Если ты хочешь что-то мне сказать, давай, выкладывай.

— Выкладывай?

— Ну, говори. Потому что у меня такое чувство, что ты хочешь мне что-то сказать.

Они остановились посреди дороги, глядя друг другу в глаза. И когда он был уже больше не в силах сносить взгляд ее пронзительных глаз, она негромко сказала:

— Аннье.

— А что с ней такое?

— Думаю, тогда на поле нас выдала она, — сказала Река. Впрочем, на лице ее, насколько Маус мог судить, читалось сомнение. — Незадолго до того, как ты прилетел, Аннье арестовали, однако спустя несколько часов выпустили. По ее словам, полиция якобы ошиблась. Но я в этом не уверена, мистер Вайс. Возможно, она рассказала полиции о нас о том, что вы должны прилететь из Англии.

— Так, значит, она настучала? — спросил он, но ответа на свой вопрос не получил. — То есть она предательница? Ты уверена?

Река покачала головой.

— Нет, не уверена.

— Ты видела, как она пела немцам?

— Пела?

— Ну, рассказывала, — вновь был вынужден пояснить Маус, а про себя подумал: предательница. Стукачка. Совсем как Кид Твист. Жаль, здесь нет гостиницы, из которой можно было эту Аннье вышвырнуть.

Но Река покачала головой.

— Нет, хотя я проследила за ней.

Их нагнала ватага голландских детей, и Река вновь взяла его за руку, давая знак, мол, иди вперед. Дорога вскоре перешла в улицу, отдельно стоящие дома уступили место целому их ряду, магазинам, а редкая телега на сельской дороге — оживленной мостовой и велосипедам. Еще пятнадцать минут, — и им в ноздри ударил запах рыбы и моря, и после того, как Река уточнила у какого-то старика дорогу, они вступили в район прибрежных складов. Впереди замаячили краны, и они, обогнув последний угол, вышли к пристани. Рыбацкие лодки рядами качались на волнах, привязанные веревками к бетонному причалу словно припаркованные автомобили.

— Вот, — сказала Река, когда они прошли вдоль всего причала, а затем повернули и прошагали полпричала назад, и указала на лодку, на носу которой было написано «Рози», большие черные буквы на фоне выцветшей оранжевой краски. С мачты свисали потемневшие от времени сети, на корме — крошечная квадратная рубка. Лодка была небольшой, футов тридцать-тридцать пять в длину.

— Оранжевая краска. Видишь? — спросила Мауса Река. — Это знак. Оранжевый — это цвет Голландии. Владелец лодки — патриот или себя таковым считает. Скорее всего, он согласится взять твои деньги.

Перед лодкой на бетонной ограде сидел мужчина с седой бородой и курил сигарету. Он был высокий и крупный, что бросалось в глаза даже несмотря на то, что он сидел. Зеленая куртка с трудом сходилась на широкой груди и трещала в плечах. На коленях у него лежала сложенная сеть, починкой которой он, судя по всему, занимался.

Река подошла к краю причала и негромко обратилась к мужчине по-голландски. Тот поднял глаза, затем встал, хотя лицо его ничего не выражало. Река опять что-то сказала ровным, спокойным тоном. Маус сумел разобрать лишь одно слово «geld», которое, по всей видимости, означало то же, что и в немецком. Волшебное слово. Услышав его, крупный мужчина слегка улыбнулся в густую бороду. Бросив сигарету в воду, он шагнул на причал, взял в свою огромную лапу обе руки Реки, и они вдвоем, о чем-то быстро переговариваясь, поднялись на борт лодки. Маус последовал за ними к рубке на корме.

Внутри крошечного помещения, такого тесного, что он едва не задел бедром руль, Маус постарался «прощупать» глазами голландца. Тот был как минимум фунтов на пятьдесят тяжелее его, руки большие и загрубевшие, в уголках глаз залегла сеть глубоких морщин. А еще у него была дурацкая привычка моментально отворачиваться в сторону, стоило заглянуть ему в глаза, которая показалась Маусу подозрительной.

— En hoeveel gaan jullie mij kiervoor betalen?[8] — сказал великан-голландец. Маус расслышал слова, однако не понял их смысла. Но в следующий момент Река уже наклонилась к нему и шепнула на ухо по-английски:

— Я сказала ему, что ты английский летчик. Твой самолет был сбит, и ты спрыгнул на парашюте. Ты якобы хочешь вернуться домой. И еще я сказала, что в Англию хотят попасть и другие, причем, много, очень много людей. Что это голландцы, которые не хотят попасть на принудработы, и те, кто хотел бы вступить в британскую армию. Понимаю, звучит не слишком убедительно, но не могла же я ему сказать, что лодки нам нужны для… — она не договорила. — Не знаю, как бы он это воспринял. Он спрашивает, сколько ты готов заплатить. По-моему, за деньги он это сделает, если сумма его устроит. Что мне сказать ему?

— В одну лодку они все не поместятся. Ты сама говорила, что их будет около тысячи. Как ты рассчитываешь втиснуть тысячу человек в крошечную лодку?

— Под палубой, в трюме есть место, там можно стоять. У мистера Бурсмы есть еще одна лодка, но думаю, что нам понадобится как минимум три других. Возможно, он знает других капитанов, к которым можно обратиться. Но вы не ответили на мой вопрос, мистер Вайс. Сколько вы готовы ему заплатить?

— Он говорит по-английски? — спросил Маус.

Река перевела его вопрос капитану. Тот ответил на голландском.

— Немного. Совсем чуть-чуть, — вновь перевела она.

Маус сунул руку в карман своего коричневого плаща, чтобы достать одну или две пачки английских денег. К стене рубки был привинчен небольшой столик, и поверх разложенной на нем карты он положил пять стопок двадцатифунтовых купюр. В каждой стопке — по двадцать банкнот, иными словами, по четыреста фунтов. Итого восемь тысяч, если пересчитать на «зеленые».

Маус посмотрел великану в глаза, пытаясь понять, достаточно тому или нет, но лицо рыбака ничего не выражало.

— За каждую лодку. Лодки, ты меня понял? — Маус поднял руку вверх и показал все пять пальцев. — Половину сейчас, вторую половину — когда доберемся до Англии. Ты понял меня?

Рыбак покачал головой.

— Мало, — сказал он упрямо. Акцент у него был даже сильнее, чем у Йоопа. — Три лодки, надо больше.

— Нет, не три, — Маус показал три пальца и покачал головой. — Пять, — и он растопырил всю пятерню.

Бурсма пристально посмотрел на деньги. Было заметно, что он буквально поедает их глазами. Затем медленно поднял четыре пальца.

Четыре, пять, одна. Еще неделю назад это не имело значения. Тогда ему хватило бы всего одной лодки, которая доставила бы его назад. Но в глазах у него словно живописное полотно Бергсона стояла картина — мертвая женщина на булыжной мостовой. Река пристально смотрела на него, ожидая, что он скажет в ответ.

— Пять, — повторил Маус и снова показал все пять пальцев, а затем указал на пять стопок английских банкнот. — Здесь куча денег — geld — в этих пачках. Но лодок должно быть пять. Пять, — громко повторил он для пущей выразительности, чтобы голландец его понял.

Бурсма сначала пожал плечами, а затем кивнул. Пять, значит, пять.

— Не Англия, — сказал он, — Duitser, немцы, у них лодки, — и он издал губами звук, напоминающий фырканье. Маус понял. Моторные лодки. Морской патруль. Схаап упоминал про них тогда в Лондоне.

Маус положил в каждую стопку еще по пять двадцатифунтовых бумажек и посмотрел на Бурсму. Но голландец с горестным выражением на лице покачал головой.

— Дизель, — сказал он.

— Что?

— Дизель. Топливо. Для лодок.

Было заметно, что он потихоньку начинает терять терпение и что-то проговорил на голландском, обращаясь к Реке.

— Он говорит, что для лодок требуется топливо, — перевела она для Мауса. — Дизель придется покупать на черном рынке. Того количества, которое они приобретают по карточкам, не хватит, чтобы доплыть до Фризских островов, а оттуда до Англии. Не говоря уже о том, чтобы затем вернуться назад. И он прав.

Маус вздохнул, пересчитал оставшиеся банкноты в тощей пачке, добавил еще по пять в каждую стопку и вопросительно посмотрел на голландца. Пять стопок, по шестьсот фунтов в каждой. Маус произвел в уме кое-какие вычисления. На крошечном столике лежало двенадцать тысяч долларов. В итоге у него остается меньше пятидесяти. Деньги, которыми его снабдил Лански, казалось, утекали у него между пальцев, причем утекали с пугающей быстротой.

Вид у голландца по-прежнему был несчастный.

— Мало.

— Это целое состояние, — сказала Река, но не голландцу, а Маусу.

Тот понял намек и смерил Бурсму взглядом с головы до ног и даже на какой-то момент сумел заглянуть ему в глаза.

— Нет, это все, — произнес он твердо и показал пустые руки, ладонями вверх. Нет, конечно, за поясом у него была спрятана еще одна пачка, но тратить ее не входило в его планы.

— Что, если он откажется? — спросил он в полголоса на ухо Реке. — У причала есть и другие лодки, выкрашенные в оранжевый цвет.

— Не знаю, — шепнула она в ответ, не сводя глаз с Бурсмы. Тот подошел к столику и теперь в упор рассматривал сложенные стопками деньги. — Чем к большему числу народа мы обратимся, тем выше наши шансы, что кто-то пойдет и донесет немцам. Особенно, если им не заплатить за молчание.

— Идет, — произнес на корявом английском Бурсма и обернулся. Взяв со стола одну стопку, он быстро пересчитал купюры и, расплывшись в улыбке, обратился к Реке. Маусу показалось, что они заключили сделку, но Река почему-то не переводила, а лишь что-то отвечала рыбаку на голландском, указывая на пустые руки Мауса и качая головой. А затем сделала нечто такое, чего Маус от нее никак не ожидал. Потянувшись к купюрам в руке Бурсмы, она аккуратно вытащила одну двадцатифунтовую бумажку. Двадцать фунтов. Восемьдесят зеленых. Затем она вытащила еще по одной из каждой стопки, что лежали на столе. Сто фунтов. Четыреста американских долларов.

Она заговорила снова, на голландском, и к концу ее речи улыбки Бурсмы как не бывало. Зато между ними был уговор. Голландец протянул Маусу свою внушительную лапу. Маус протянул свою, и голландец с такой силой ее сжал, что она хрустнула, словно попав в железные клещи.

Наконец отпустив его руку, голландец сгреб деньги со стола и засунул их себе в карман. Вытащив из ящика морскую карту, он ткнул в нее пальцем и что-то протараторил на голландском. Затем извлек тонкую книжицу, пролистал ее, пробежал пальцем сверху вниз по строчкам каких-то цифр и снова что-то сказал. Река кивала и отвечала ему.

— Что он говорит? — поинтересовался Маус.

— Мы говорим про приливы. Обговариваем точное время. Не мешай, — сказала она. Бурсма протянул ей бумагу и карандаш. Она что-то записала, выслушала его в очередной раз, и снова что-то записала. Затем сложила бумагу и положила в нагрудный карман платья.

Похоже, они договорились. Словно в те дни, когда он сидел в Бруклине в комнате Лански, Маус понял, что разговор окончен.

— Что ты сказала ему в самом конце, когда забрала из каждой пачки по купюре? — поинтересовался он у Реки.

Она подняла глаза и машинально поправила волосы, чтобы спрятать шрам.

— В нашей семье есть поговорка, сказала я ему, никогда не плати человеку денег столько, чтобы он вам улыбался. — С этими словами она протянула Маусу изъятые у Бурсмы купюры. — На, бери назад свои деньги.

Похоже, эта барышня мастерица проворачивать сделки. Маусу это понравилось. Зато ему не понравилось то, как она произнесла фразу «бери назад свои деньги», как будто видела в них нечто грязное. И все-таки, чем ближе он узнавал эту девушку, тем больше она ему нравилась.

Бурсма попытался протиснуться мимо них к двери, но Маус положил ему на плечо руку. Голландец весь пропах рыбой и, стоя рядом с ним, казался сущим гигантом.

— Ты сделаешь так, как обещал? — спросил его Маус. Бурсма по-прежнему отказывался посмотреть ему в глаза, и это настораживало. — Смотри на меня, когда разговариваешь со мной, — сказал ему Маус и приставил палец ко второй пуговице зеленой рыбацкой куртки. Однако нажимать не стал, а лишь легонько прикоснулся. — Ты, главное, смотри, не потеряйся и не забудь про обещанное.

Река перевела голландцу его слова.

— Maak je geen zorgen, ik zal er zijn,[9] — ответил Бурсма.

— Он говорит, что будет в условленном месте, — перевела Река.

— Спроси, есть ли у него дети.

И вновь Река была вынуждена выступить в качестве посредника в их беседе. Голландец посмотрел на приставленный к нему палец и кивнул.

Маус убрал с пуговицы палец.

— Предупреждаю. Если ты вдруг пропадешь или забудешь о своем обещании, я приду к тебе и запихаю в глотку твоим детям всю твою рыбу. Не тебе самому, а им. Ты меня понял?

Судя по выражению лица Бурсмы, нет.

— Переведи, — приказал Реке Маус.

Та нехотя выполнила его распоряжение. Маус посмотрел на голландца.

— Я не британский летчик, как ты понимаешь.

Бурсма кивнул.

— Ты делаешь то, что я тебе скажу.

Река заговорила снова, но Маус решил, что голландец все понял без всякого перевода, потому что теперь смотрел ему прямо в глаза. Был ли он напуган или просто понял, этого Маус сказать не мог.

Они шагнули на палубу, а с нее на причал. Здесь Река остановилась и повернулась к нему лицом.

— Что вы за человек, мистер Вайс? — спросила она.

— Я, кажется, просил называть меня Маус, — уклонился он от ответа.

К станции они вернулись той же дорогой. И поскольку, если верить написанному мелом расписанию, до поезда оставался еще целый час, Река зашла в небольшое кафе рядом с перроном, где выбрала столик в дальнем углу. На редкость удачное место. Рядом никто не сидел, и им хорошо была видна входная дверь.

Вытирая грязные руки о еще более грязный фартук, к их столику подошел официант и, выслушав Реку, произнес:

— Twee koffie. Jahoor, mevrouw, het komt er gelijk aan.

Сказал и тотчас удалился. Маус вытащил «честерфильд» и закурил. С видимым наслаждением сделав глубокую затяжку, он выпустил дым через ноздри.

Река втянула носом воздух, и лицо ее приняло сердитое выражение. Маусу казалось, что глаза ее, как в свое время глаза Лански, буравят его насквозь.

— Живо погаси сигарету, идиот! — процедила она сквозь зубы. — Или ты хочешь, чтобы он догадался, кто ты такой?

Маус ее не понял.

— Табак. Это настоящий табак. Здесь его не курит никто, кроме немцев. Живо потуши сигарету.

Он бросил недокуренную сигарету на пол и затушил ботинком. Вскоре к ним уже подошел официант с двумя крошечными чашками кофе. Подойдя к их столику, он принюхался, и глаза его полезли на лоб. Пробормотав себе под нос «гестапо», он испуганно поспешил прочь.

Река бросила взгляд поверх чашки, и, когда опустила ее, Маус увидел, что она улыбается, хотя и слегка глуповатой улыбкой.

— Он унюхал твою сигарету, мистер Вайс, и подумал, что ты из гестапо. Немцы имеют в своем распоряжении все самое лучшее, а гестапо — все самое лучшее из самого лучшего, — пояснила она и негромко рассмеялась. — Думаю, он больше не подойдет к нам.

Они оба молчали, но это молчание им не мешало. Маус пил крепкий кофе, который по большому счету на вкус не имел с кофе ничего общего. Скорее какие-то жженые орехи, подумал он, и вопросительно посмотрел на Реку. Та сидела, слегка от него отвернувшись. Он уже заметил ее привычку отворачиваться, чтобы не был виден шрам.

Как непохожа она была на тех девушек, с которыми его постоянно знакомила муттер. Ей ничего не стоило назвать его идиотом, если не хуже. И, снедаемый любопытством, он решил ее расспросить.

Ее отец был книгоиздателем. Мать — просто матерью. Река говорила о них так, как будто обоих уже не было в живых. Когда страну захватили немцы, она еще училась в школе, хотя и помогала отцу в его издательских делах. Печатала, составляла бухгалтерскую отчетность — у нее были неплохие математические способности. Впрочем, это он уже и сам понял — по тому, как она произвела окончательный расчет с владельцем лодки.

Поначалу жизнь с приходом немцев почти не изменилась. Но время шло, и постепенно появлялись все новые и новые правила. В конце сорокового года отец был вынужден зарегистрировать свое издательство, а вскоре обязательную регистрацию прошла и вся их семья. У нее до сих пор свежи воспоминания о том, как морозным январским днем они всем семейством ходили ради этого в полицейский участок. К лету сорок первого года на их удостоверениях личности уже красовалась большая заглавная буква «J». По словам Реки, ее мать разрыдалась, говоря, что это конец. Дочь отмахнулась, сказав, что все это чушь. В этом месте своего рассказа Река умолкла и долго сидела, глядя в пространство. Маус не стал торопить ее. Он сидел и пил кофе со странным привкусом жженых орехов, который уже почти остыл. В одном Река оказалась права. Официант так больше и не подошел к их столику.

В августе ее брата исключили из последнего класса технического училища, а банковские счета ее отца были заблокированы. Ежемесячно им было разрешено снимать лишь по двести пятьдесят гульденов — жалкие крохи по сравнению с тем, на какие суммы они жили раньше. Двадцать фунтов, мистер Вайс, сказала она ему. Маус произвел в голове соответствующие арифметические вычисления. Он только что дал голландцу за каждую из пяти лодок сумму, на которую ее семья могла бы существовать два года. Так что она права. Это целое состояние.

На мгновение ее голос прозвучал громче. Он наклонился к ней. Она посмотрела на него и вновь перешла на шепот. Это было еще не самое худшее, продолжила она свой рассказ. Потому что вскоре последовала желтая звезда, на которой было написано Jood. Это произошло примерно год назад. Книжный бизнес отца прибрали к рукам немцы, которые уволили всех сотрудников-евреев. Затем последовал комендантский час, затем им было запрещено ездить в трамваях и поездах. Затем в дом нагрянула полиция, чтобы изъять телефон и радиоприемник, причем Маусу показалась, что в голосе ее прозвучало даже больше злости, нежели когда она рассказала про звезду. А спустя еще два месяца, в июле прошлого года, в дверь их дома на Боттичеллистраат кулаками постучал полицейский и сказал, что через час они должны явиться в Еврейский театр, тот самый, где вчера погибла та старая женщина. Каждому было разрешено взять с собой по сумке — всего одной. Река помогала матери упаковывать вещи. Она проследила за тем, чтобы та положила теплые вещи, но оставила то, без чего можно было обойтись, — например, портрет родителей, который она собственноручно нарисовала, когда была чуть младше. Они шагали по улицам точно так же, как и те люди вчера. И та женщина, которую убили, вполне могла быть моей матерью, добавила она.

Затем их на поезде отвезли в Вестерборк — место такое страшное, будто оно взялось из жутковатых немецких сказок с их злобными ведьмами, которые поедают детей. Четыре месяца в лагере, где их главной заботой было не умереть от голода и не утратить надежды. И, наконец, в ноябре прошлого года — дело было в понедельник по второй половине дня, накануне ее дня рождения, когда ей должно было исполниться двадцать лет — ее имя, а также имена ее родителей, были зачитаны в числе других в длинном списке.

Она проползла сквозь дыру в проволочном заборе, которую проделала своими руками. Затем нашла какую-то женщину, которая согласилась ее спрятать, и… Река подняла глаза, и Маус увидел, что в них застыли слезы.

— Когда я была маленькой, то мечтала стать художницей. Писать портреты. Я хотела заниматься живописью лет до тридцати, и потом встретить хорошего мужчину и создать семью.

Маус молчал. Он боялся, что скажет что-то не то, и тогда она перестанет говорить.

— Сколько вам лет, мистер Вайс? Уже есть тридцать?

— Тридцать один. В декабре.

Река на минуту задумалась.

— Вы ведь помните, как все было до прихода нацистов? А я не могу. Для меня это время превратилось в вечность. Еще до того, как нацисты пришли к власти в Германии, родители пугали меня ими, если я их не слушалась. А когда мне исполнилось пятнадцать, я прочла в газете, как они жгут в Германии синагоги. И тогда я решила, что стану художницей только тогда, когда нацистов больше не будет. Ведь как можно писать портреты улыбающихся людей, если Господь допускает такие вещи? А когда нацисты пришли в Голландию, они отправили моих родителей на Восток, где лишили их жизни.

Ее голос превратился в едва различимый шепот. К тому же рядом, буквально в тридцати ярдах от них, грохоча колесами и свистя паром, подходил к перрону поезд, и он с трудом разбирал слова. Маус был поражен. Слушать ее — это было примерно то же самое, что слушать Лански. И хотя слова, какие говорила она, мог произнести любой, их смысл был совсем иным.

Река наклонилась над столиком и взяла его левую руку в свою, точно так же, как когда они сели в поезд. Нет, не просто взяла, а сжала со всей силой и посмотрела на его руку.

— Согласитесь, что в мире и без меня хватает художников, — она смотрела на него в упор, твердым, как сталь, взглядом.

— Называй меня Маус и на ты, — произнес он, не убирая руки. Наоборот, ощущая тепло ее пальцев. Локомотив у перрона последний раз вздохнул паром, и он почувствовал, как ее рука вздрогнула.

Река покачала головой.

— А как твое voornaam? Твое имя? То, которое настоящее?

Этим именем его называли только муттер, Лански и Тутлс, но он произнес его без колебаний.

— Леонард. Мое имя Леонард.

— Тогда я буду называть тебя Леонард, — сказала она.

«В этом что-то есть», — подумал он. Ее улыбка напомнила ему улыбку матери на портрете, что стоял у них на камине. Снимок был сделан в те времена, когда муттер была молодая и хорошенькая.


Все пятеро шепотом переговаривались в углу, потому что Иоганнес и Аннье были с ними в одном крошечном помещении.

Маус и Река свою часть работы выполнили. Каген и Схаап сказали, что нашли место между театром и вокзалом, переулок, где можно спрятаться до того, как мимо пройдет колонна евреев, и потом незаметно нырнуть в нее. Рашель нашла одного старого знакомого, который сказал, что мог бы помочь им с удостоверениями личности, если ему, конечно, хорошо за это заплатят. Он не хочет, чтобы они приходили к нему домой, сказала она. Вместо этого он придет вместе с фотоаппаратом в магазин, чтобы их всех сфотографировать. Это нужно для того, чтобы заменить фотографии евреев на подлинных удостоверениях, которые имеются у него в запасе. Похоже, их замысел постепенно обретал реальные очертания, и Маус даже слегка приободрился.

Всякий раз, когда он бросал взгляд в сторону Аннье, та делала вид, будто не слушает. В какой-то миг их глаза встретились, но ее голубые глаза посмотрели на него пустым, отсутствующим взглядом словно глаза куклы. Доносчица, подумал про себя Маус, и перед его мысленным взором предстало лицо Кида Твиста.

Где-то у них над головами раздался шорох, как будто кто-то царапал потолок. Все как по команде притихли. Маус слышал рядом с собой учащенное дыхание Реки. Затем люк открылся. Маус тотчас скользнул в угол и, схватил лежавший там «вельрод», чтобы проверить, заряжен ли он.

Но это оказался всего лишь Хенрик, владелец магазина. Впрочем, ему Маус тоже не доверял. Старик спустился в подвал, ярко освещенный одной-единственной лампочкой, свисавшей с потолка. Глаза его забегали от Аннье к Реке и обратно. Он нервно облизал губы.

Затем он что-то сказал по-голландски Иоганнесу и вручил ему сумку. Иоганнес открыл ее и вытащил хлеб, небольшой кусок сыра, еще меньшего размера кусок масла и несколько яблок. Затем старик подошел к Аннье, и они какое-то время вполголоса разговаривали между собой. Хенрик обливался потом. Он вытер его со лба и снова посмотрел на Аннье. Старикан явно пытался приударить за девушкой. Это было столь же очевидно, как и его потное лицо. Хорошо, что здесь нет Йоопа, подумал Маус, вот кому это вряд ли бы пришлось по вкусу. Затем Хенрик повернулся к Иоганнесу, и эти двое еще немного поговорили на голландском.

— У Хенрика есть весточка от матери Аннье, — произнес Иоганнес. — Он позвонил ей, чтобы узнать, как она поживает. Он делает это раз в неделю, для моих братьев. Мать Аннье говорит, что хочет ее видеть.

Иоганнес посмотрел на Кагена, как будто тот был здесь главным и принимал все решения.

— Ее мать старая, — повторил он для пущей убедительности. — И просит, чтобы дочка ее навестила.

Маус повернулся и увидел, что Река смотрит на Аннье, — наверно, подсчитывает синяки, решил он. Река окинула Аннье пристальным взглядом с головы до ног. Хенрик явно решил не мытьем, так катаньем вытащить свою зазнобу из подвала, чтобы затащить к себе в постель. История с матерью явно высосана из пальца.

Каген посмотрел на Рашель, и та кивнула. Добрая душа, подумал Маус. Каген махнул рукой, словно давая Аннье и старику знак, мол, уходите. Ему явно недостает мозгов, коль он им доверяет. Хенрик ловко вскарабкался по лестнице. Аннье — вслед за ним. Последним из вида скрылся подол ее платья и ее ноги. Река тотчас направилась в свой уголок рядом со стеной, где на полу были разложены ее одеяла. Пошарив под ними, она затем потянулась за своей вместительной холщовой сумкой. Маус не представлял себе, что она искала под одеялами — она стояла к нему спиной и загораживала собой обзор, но, судя по ее движением, найденный предмет она положила в сумку. После чего направилась к лестнице, чтобы вылезти из подвала в магазин.

— Куда ты собралась? — спросил ее Каген, но Река ему не ответила, и вскоре ее ноги исчезли туда же, где только что исчезли ноги Аннье. Сунув «вельрод» за пояс брюк, Маус потянулся за своим коричневым плащом, чтобы прикрыть торчавшую наружу рукоятку.

— А ты, интересно, куда? — удивился Каген, когда он поставил ногу на первую ступеньку.

— Вместе с ней, — ответил Маус.

— Вайс, не натвори глупостей, — предостерег его Каген. — Или тебе мало, что вчера тебя чуть не схватили? Ты сам не понимаешь, что делаешь.

— Это ты о себе? Из нас двоих именно ты и есть тот самый, кто не знает, что делает, — произнес Маус и выбрался по лестнице вон из подвала. При этом он зацепил крышку, и та с оглушительным стуком, похожим на отдаленный раскат грома, упала на место. Не обращая внимания на стук, Маус поспешил вслед за Рекой в помещение магазина.

Река стояла рядом с входной дверью, глядя куда-то вправо вдоль улицы. Посмотрев в ту же сторону, он увидел в полуквартале от них Хенрика, а напротив него — Аннье. Старик яростно жестикулировал, но Аннье застыла перед ним руки в боки.

— Мне даже отсюда было слышно, как ты разговаривал по-английски, — сказала ему Река, когда он встал с ней рядом. — Не забывай, где ты.

На этот раз он не услышал раздражения в ее голосе, лишь констатацию факта.

— Что происходит? — спросил он, глядя на Хенрика и Аннье.

— Спорят о чем-то.

— Это я и сам вижу. Но из-за чего?

Он ждал, что она ему ответит, но Река молчала. Тем временем Хенрик принялся размахивать пальцем у Аннье перед самым лицом.

— Понятия не имею, — наконец призналась Река.

— Он хочет переспать с ней.

Она обернулась к нему, и он заметил, как она залилась краской. Неужели смутилась? С другой стороны, она ведь, в сущности, еще совсем юная. Сколько ей? Всего двадцать, хотя по ее разговорам этого не скажешь.

— Это было видно по тому, как он пялился на нее там, в подвале, — пояснил Маус.

Река ничего не ответила, лишь взяла его за руку, и он вновь бросил взгляд вдоль улицы. Аннье уже шагала прочь от старика. Хенрик же остался стоять словно побитый пес, который даже не успел заметить, когда, собственно, его пнули. Река двинулась в том же направлении, Маус — за ней следом.

Река даже не замедлила шага, когда они прошли мимо Хенрика. С несчастным видом тот стоял и глядел вслед удаляющейся Аннье. Маус успел разглядеть выражение его лица, когда Аннье послала его подальше. Как только они прошли мимо старика, он поймал Реку за руку и развернул к себе.

— Куда мы идем?

— Знала бы, сказала, — прозвучало в ответ.

Он бросил взгляд вдоль улицы, дабы удостовериться, что не упустил Аннье из вида. Преследовать кого-то — его работа.

— Нам ни в коем случае нельзя ее упустить, — тихо сказал он и двинулся вперед первым, стараясь держать в поле зрения голубой платок на голове Аннье. При этом он старался выдерживать дистанцию, шел примерно на квартал позади нее, останавливаясь, когда она останавливалась, толкая Реку в темные ниши входных дверей, если ему казалось, что они подошли к ней слишком близко.

Примерно полчаса они шли на юг, затем подождали, пока Аннье постучит в дверь дома. Ей открыла какая-то пожилая женщина, и девушка скрылась внутри. Женщине на вид было около пятидесяти, пухлые руки и почти полное отсутствие талии. Когда-то светлые волосы теперь были рыжеватыми с проседью. Наверно, с годами и Аннье станет точно такой же. Похоже, это дом ее матери, шепнула Река.

— Возможно, мать действительно хотела ее видеть, — предположил Маус, но Река взяла его за рукав и покачала головой. Какая-то женщина подозрительно покосилась в их сторону, словно услышала, что они говорят по-английски.

Аннье пробыла в доме минут сорок пять — Маус специально сверился с часами. Когда она вышла, лицо ее было бледным как полотно. Они были вынуждены поторопиться, чтобы не отстать от нее. На этот раз она шагала на северо-восток, через большой канал, направляясь в старый город. Она шла минут двадцать. Постепенно начало смеркаться. Наконец она зашла в кафе на углу улицы — Нордерстраат, судя по табличке. Маус увлек за собой Реку к витрине на другой стороне улицы. Отсюда они принялись наблюдать за входом в кафе.

Река тотчас что-то сказала на голландском. Вернее, прошипела — слова прозвучали, как пар, что вырывается из-под локомотива. Сквозь стекло входной двери — куда более чистое, чем в заведении Тутлса — Маусу было видно, что Аннье села за столик недалеко от входа. Впрочем, она была не одна. За столиком уже сидел дородный мужчина в синем костюме, чье лицо под полями шляпы показалось ему знакомым. Это был голландец-полицейский. Тот самый легавый в штатском, который вчера стоял и делал вид, будто не замечает, как гестаповец до смерти избивает старую женщину.

Он и Аннье о чем-то говорили. Затем в глубине зала возник еще один мужчина — высокий, в темном костюме — и, подойдя к их столику, сел между ними.

— Sicherheitdienst,[10] — прошептала Река. Слово было длинным и неприятным на слух. — Узнаешь его? Нет? Ты взгляни на его лицо!

Маус последовал ее совету. Обычный мужчина. Коротко стриженные темные волосы. Ничего особенного.

— А теперь представь его в серой форме и фуражке, — сказала Река, — и дай ему в руку пистолет.

Точно. Да это же не кто иной, как вчерашний немец, тот самый, что вытащил пистолет и нацелился на них, когда они юркнули в самую гущу толпы.

— Вот говно! — выругался он себе под нос, на мгновение забыв, что рядом с ним дама.

— Он самый, из СД, — подтвердила Река и, запустив руку в сумку, которую поддержала коленом, принялась к ней шарить. Еще до того, как она полностью вытащила руку из сумки, наружу показалась рукоятка пистолета и курок, на котором уже лежал ее палец, и наконец ствол. «Люгер» такой древний, что его сталь из вороненой давно стала просто черной.

— Нет, — сказал Маус и положил ладонь на ее руку, точно так же, как тогда, в поезде. Но только на этот раз дрожи в ее руке не было, она была тверда, как камень.

— Не делай глупостей. Живо убери пушку, поняла?

Она попыталась высвободить руку, но Маус сделал шаг и встал спиной к витрине так, чтобы загородить собой Реку и от этой сучки Аннье, и от голландского легавого, и немца из службы безопасности, которых он видел накануне у театра.

— Уйди с дороги, Леонард, — прошипела Река и заглянула в глаза, буравя его взглядом.

— Нет. Я сказал, убери пистолет. Не здесь и не сейчас.

— Она выдала нас, — заявила Река, не спуская с него глаз. — Или если еще не выдала, то сейчас выдаст.

Маус кивнул.

— Она получит по заслугам, Река. Но только не здесь. Кстати, нам нужно это хорошенько обдумать.

Он впервые произнес ее имя вслух, и оно прозвучало довольно непривычно. Непривычно, в хорошем смысле слова. Секунды шли за секундами, но в конце концов она все-таки сунула руку назад в сумку, а когда вытащила наружу, пистолета в ней уже не было.

— Мы ведь видели все, что нам нужно было увидеть, верно? — спросил он. Река кивнула. Однако она не спешила уходить. Он дотронулся до ее руки. — Надеюсь, ты не собираешься войти туда и собственными ушами услышать, что она скажет? Если нет, то нам пора. Нам надо успеть раньше нее вернуться в магазин. Нужно найти новое место, где можно было бы спрятаться.

Маус вновь бросил взгляд в сторону кафе. Официант указал на окна и задернул шторы.

— Верно, — согласилась Река пару секунд спустя и, перебросив ремешок сумки через плечо, вновь посмотрела ему в глаза и добавила: — Спасибо тебе, Леонард.

Впрочем, взгляд ее оставался холодным, и он не знал, что ему думать.


В поношенном коричневом костюме Пройсс почти не ощущал себя гауптштурмфюрером СС или СД, коим он являлся, а скорее почтмейстером, коим когда-то был. Впрочем, голос его по-прежнему принадлежал офицеру СС или СД.

— Где ты пропадала, Аннье? И где мои евреи? — спросил он, протискиваясь между девушкой и де Гроотом. Аннье Виссер, чьи волосы были не слишком длинны, чтобы скрыть ее синяки, испуганно сжалась.

Впрочем, она нашла в себе толику мужества, чтобы сказать в ответ следующее:

— Я скажу вам это только после того, как узнаю, что стало с моим братом. Мартин жив? Или вы убили его на Вестейндерплассен? — негромко спросила она.

Пройсс понятия не имел, о чем она его спрашивает.

— Мой брат Мартин. Он жив?

И тогда до него дошло: огромный детина, которого они, с пулей в голове, нашли на поле, где приземлился самолет, это ее брат.

— Ты тоже была там? — спросил Пройсс.

Девушка кивнула.

Боже, какой же он идиот! Он принял ее за обыкновенную доносчицу, которая выдерживает дистанцию между собой и теми, кого предает! Она же оказалась участницей этой драмы. Ему и в голову не приходило, что она тоже была на польдере той ночью.

Похоже, я привык к более простым методам, сказал он себе — четко организованные акции, адреса евреев, отпечатанные на бумаге, и время от времени — голландцы, готовые за пятьдесят гульденов и десять пачек сигарет предать своих соседей. Впрочем, Пройсс быстро собрался с мыслями.

— Твой брат жив, — солгал он. — Жив, хотя и ранен, но мы отвезли его в госпиталь. Обещаю, он будет жить. Если…

— Если? — спросила она, и лицо ее осветилось надеждой.

— Что замышляют эти диверсанты? Ты исчезаешь на два дня, затем звонишь, но лишь после того, как я наношу визит тебе домой, чтобы поговорить с твоей матерью, — Пройсс выразительно понизил голос и умолк. Аннье вздрогнула, примерно так же, как когда сидела на стуле в углу подвала на Ойтерпестраат. — Ты сказала, будто у тебя есть для меня что-то важное.

— Диверсанты? — негромко переспросила она, сбитая с толку. — Нет, они не солдаты.

— И что они здесь делают? — спросил Пройсс.

— Не знаю. Они нам ничего не говорят. Только Реке. Ей они все говорят. Потому что она еврейка. А евреи умеют хранить секреты, — сказала она, и по некогда смазливому личику скользнула хитроватая улыбка. — Да вы и сами знаете, какие они.

Не диверсанты? Но евреи, все до одного? Значит, они не так опасны, как он полагал. Мысли Пройсса пришли в движение.

— Твой брат, если ему все-таки станет хуже… — он не договорил, но угроза осталась висеть в воздухе. — Они ведь наверняка что-то ему говорили.

— Про поезда, — наконец призналась она, нервно сцепив лежащие на столе руки. — Они говорили, будто прилетели сюда для того, чтобы украсть поезд с евреями. — Девушка посмотрела на Пройсса, и по ее щеке сползла слеза. — Прошу вас, только не обижайте моего брата.

Пройсс был озадачен. Ее слова показались ему полной бессмыслицей. За все шесть лет его службы в СД евреи ни разу не подняли руки, чтобы заступиться за себя. Они шли в газовые камеры и к расстрельным ямам покорно словно агнцы на заклание.

— А еще им нужны лодки, — сказала Аннье Виссер. — Для того чтобы перевезти евреев в Англию, — она вопросительно посмотрела на него, затем перевела глаза на толстого голландца-полицейского.

— Лодки? — удивился Пройсс. Сначала поезда, затем лодки. Боже, что за фантастика! Он с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться ей в лицо, однако, похоже, девица говорила правду. Иначе разве стала бы она умолять его пощадить ее брата?

Внезапно все фрагменты мозаики встали на место в его голове. У него на понедельник следующей недели запланирован транспорт в Вестерборк. Эти евреи явились сюда ради его евреев. И если они захватят его поезд, ему придется компенсировать недостачу, а ведь, похоже, он и без того в этом месяце не выполнит спущенную ему Цёпфом квоту. Нет, все будет гораздо хуже, подумал Пройсс. Его мир рухнет, и невыполненная квота — еще не самое страшное, что может с ним произойти. До него дошли разговоры, что на этой неделе еврейское гетто в Варшаве должны стереть с лица земли, но евреи оказали сопротивление. Более того, они даже сумели отбить первый натиск бойцов СС. Скоро полетят головы — таково было всеобщее мнение в его отделе. Все были рады, что они сейчас в Голландии, а не в Варшаве. Пройсс понимал, что ему тоже не сносить головы, если он станет первым, у кого из-под самого носа уведут поезд с евреями.

Тогда на него обрушится гнев не только Цёпфа, но и Эйхмана, этого тонкошеего столоначальника в Берлине, с вечно поджатыми губами. Нет, не только Эйхмана. Если об этом станет известно, его дело пойдет выше, гораздо выше, к главе гестапо Мюллеру и главе РСХА Кальтербруннеру. Пройсс вспомнил циркуляр, который ему показал Науманн. Потеряй он поезд, скандал дойдет до самого рейхсфюрера Гиммлера.

И тогда и Марта, и Вена навсегда превратятся для него в воспоминания. Считай, ему крупно повезет, если его переведут в Югославию вылавливать в горах тамошних партизан. Но куда правдоподобнее представляется его визит в Берлин, в подвалы на Принцальбрехтштрассе, где люди Мюллера ежедневно оттачивают свое кровавое мастерство.

Пройсс пригнулся ближе к девушке и вкрадчиво, стараясь не выдать волнения в голосе, обратился к ней на голландском.

— Где это должно произойти? И когда? Ты должна сказать мне, когда они планируют это сделать.

Аннье покачала головой.

— Я уже сказала вам, что не знаю. Знает только Река.

Он схватил ее руку и крепко стиснул.

— Они ничего не сказали нам — ни про место, ни про время. Клянусь вам, — добавила она. — Вы делаете мне больно!

— Твой брат… — начал Пройсс.

— Клянусь вам, я ничего не знаю. Прошу вас, не мучайте его. Он achterleik, — взмолилась она, но Пройсс не знал такого слова. — Он и мухи не обидит. Неужели вы думаете, что если бы я знала, то я ничего не сказала бы вам?

Ее лицо, и без того опухшее от слез и старых синяков, было искажено страхом.

— По-моему, она говорит правду, — подал голос де Гроот на своем убогом немецком. Пройсс одарил голландца колючим взглядом.

— Скажи мне, — громко продолжил он, обращаясь к Виссер и по-прежнему сжимая ей руку. Он подался вперед и замахнулся. Девушка вскрикнула, ожидая, что он вот-вот ее ударит. В кафе стало тихо, как в бескрайнем русском лесу.

— Прошу вас, — умоляющим тоном произнес де Гроот.

— Клянусь вам жизнью моего брата, — прошептала Аннье, — я больше ничего не знаю. Честное слово. Им нужны удостоверения личности, вот все, что я слышала. Они говорили о том, где и как им достать документы.

— Зачем?

— Я же сказала, что не знаю.

Удостоверения личности нужны всем. Документы потребуются им даже в том случае, если они будут, ничего не делая, просиживать свои задницы.

— Сколько? — спросил он. — Сколько их, этих евреев?

В перерыве между рыданиями она сказала ему, что их пятеро. Двое голландцев, один американец, один немец и эта женщина, чье имя она уже называла — Река. Официант шагнул к их столику и встал между ними и окном, чтобы задернуть шторы. Пока он не ушел, Пройсс пытался переварить услышанное. Немец? Американец? Да, это похоже на евреев, которые, как известно, большие любители заговоров.

— Это всего-то? Их всего пятеро? И где же они теперь? — спросил он. — Где они прячутся?

Виссер убрала от лица руки. Всхлипы сделались реже и наконец прекратились совсем.

— Вы ведь оставите нас в покое, моего брата, мою мать и меня, если я вам скажу? Я отведу вас туда, но только потом вы оставьте меня в покое. Поклянитесь, что вы это сделаете!

Не будь картины поезда, лодок, Югославии и подвалов на Принцальбрехтштрассе столь живыми и яркими в его сознании, он точно бы расхохотался ей в лицо.

— Конечно же, — сказал он игривым тоном. — Скажи мне, и я дам тебе честное слово не причинять вам зла.

За его спиной де Гроот негромко хмыкнул, но Пройсс пропустил мимо ушей этот звук. Виссер выждала несколько секунд, затем едва заметно кивнула.

— Магазин одежды на Линденстраат. Дом номер 28 по Линденстраат. В Йордане. Там они прячутся.

Пройсс знал этот район, расположенный сразу за Принсенграхтом, к северо-западу от Дамбы. Всего в паре километров от этого кафе, не больше.

Теперь они у него в руках. Он устроит на них облаву, на этих пятерых евреев, и арестует их, как будто они значатся в его списках. Он напишет рапорт и отправит его Цёпфу в Гаагу и Эйхману в Берлин. И еще Науманну. В своем рапорте он живописует им, как раскрыл заговор и поймал заговорщиков, пытавшихся украсть у СД евреев. В замкнутом мирке Sicherheitsdienst он превратится в легенду. И тогда никто не сможет упрекнуть его в том, что он не выполнил квоты за этот месяц. Или за следующий, или даже спустя несколько месяцев после этой истории. Потому что он будет тем, кто не дал украсть евреев.

Пройсс посмотрел на часы. Почти восемь. Он постучится к ним в дверь на рассвете — как обычно. И он сделает это один, без Гискеса, и черт с ним, с обещанием. Заговорщиков всего пятеро, и никакие это не диверсанты с ножами и чумазыми от угля лицами. Возможно, тогда на польдере он перетрухнул, однако он отлично знает, как красиво провести Aktion. И тогда вся слава достанется ему и только ему.

Пройсс обернулся к де Грооту и перешел на немецкий.

— Отведи ее в магазин. Расставь людей, чтобы следили за домом, сзади и с фасада. Кстати, я хочу, чтобы ты сам оставался возле дома. Всю ночь. Я сейчас позвоню в управление, чтобы прислали еще одну машину.

— Хорошо, я прослежу, — ответил де Гроот. Было видно, что он отнюдь не в восторге от того, что ему придется провести бессонную ночь. Тем не менее он отдал честь, не слишком рьяно приложив к полям шляпы два пальца.

— Им ни слова, — добавил Пройсс, обращаясь к Виссер.

— Хорошо, — ответила та еле слышно. Де Гроот взял ее за руку и вывел из кафе.

Пройсс не торопился уходить. Он подозвал официанта и заказал себе еще одну чашку горького эрзац-кофе. Ему хотелось курить, причем одной сигареты ему явно не хватит, чтобы хорошенько обдумать то, что он напишет в рапорте. Он снова бросил взгляд на часы. Марта, должно быть, уже закончила ужинать.

Скоро они будут вместе. А пока он был рад тому, что ему никто не мешает и он может придумать, как ему смыть с себя пятно позора.

Глава 13

Четверг, 22 апреля 1943.


Никто не остановил его, когда он схватил Аннье за ворот платья. Никто в комнате не проронил ни слова. Даже Иоганнес, который сперва слегка подался вперед, но сразу же вернулся в исходное положение. Маус занес руку, намереваясь ударить мерзавку, целясь в самый большой синяк. Но, посмотрев в ее широко раскрытые печальные глаза, засомневался. Он никогда не ударит женщину, кем бы она ни была.

Аннье тихо заплакала.

Маус опустил руку, и это разозлило его еще больше. Он был зол и на себя — за то, что так и не смог ударить предательницу, и на нее — за то, что она сделала. Он толкнул ее, и Аннье упала и свернулась клубком на полу возле стены.

Он повернулся лицом к остальным. Каген смотрел на Аннье своим единственным глазом. Рядом с ним Схаап стоял весь красный от гнева, что резко контрастировало с его светлыми волосами. Даже Рашель, стоявшая плечом к плечу рядом с Кагеном, казалось, надела каменную маску. Все они помнили коротышку Йоопа, исчезнувшего после того, что эта девчонка настучала на них немцам.

Сложно было сказать, о чем думала Река, но ее глаза буквально буравили лежавшую на полу девушку.

Она так смотрела с той самой минуты, как они вернулись в магазин Хенрика и рассказали остальным про сцену в кафе, Река орала на Иоганнеса по-голландски, пока окончательно не вышла из себя и съездила ему по физиономии, как он того и заслуживал.

Потом они все ждали, спрятавшись в темноте на другой стороне улицы, а не в грязном, вонючем подвале, на тот случай если Аннье приведет с собой полицейских. Но в десять часов она вернулась одна. Каген и Маус проследовали с ней в магазин. Немец схватил ее за руки, а Маус засунул в рот кляп. Зажав Аннье между Кагеном и Схаапом, они прошествовали за Рекой к дому Хенрика. Прогулка была опасной, потому что уже наступил комендантский час и за это их могли расстрелять, но они добрались до цели незамеченными. Только один раз, когда они только вышли из магазина, Маусу показалось, что кто-то за ними наблюдает. Ему почудился силуэт в темном переулке. Но тень не пошевелилась, хотя он секунд десять смотрел на нее в упор; и он понял, что ошибся.

Маус посмотрел на Хенрика — тот сидел в кресле в дальнем конце столовой. Остальные четыре места вокруг большого стола были пусты. Он сидел, согнувшись, уронив голову на руки. Рядом сидела старая женщина. Хотя ее волосы были всклокочены и торчали в разные стороны, на ней было надето зеленое вечернее платье с высоким воротником. Она по очереди посмотрела на каждого из них немигающим взглядом. Если в этой комнате и был крепкий орешек, так это женушка Хенрика, а отнюдь не он сам. Дом старика был единственным убежищем, которое смогла придумать Река, и жена старика ненавидела их за это.

— Что насчет нее? — спросил Каген, кивнув в сторону Аннье. Никто не решился пройти в комнату, даже Иоганнес.

Река не сводила с нее глаз.

— Мы должны выяснить, что она сказала офицеру СД. Нам надо знать, что она рассказала про наш план.

Иоганнес повернулся к Аннье, как будто наконец-то набрался смелости. Река схватила его за руку, но он вывернулся, и она в очередной раз высказала ему все, что думает по этому поводу, как тогда, в магазине. Маус сумел разобрать лишь два слова «Йооп» и «Мартин», все остальное кроме этих двух имен он не понял. Голос ее звучал твердо, но на этот раз она не залепила голландцу пощечины. Иоганнес попятился. Да, мужик из него никакой, подумал Маус, коль он позволяет, чтобы с его любимой девушкой обращались так грубо.

— Отведи ее туда, где тихо, — сказала Река, глядя не на Кагена, а на Мауса. Тот моментально понял ее намек.

Пусть Каген считает, будто все в его руках и, по крайней мере деньги в руках Мауса, но в данный момент всем заправляла Река. Она вполне могла быть дочерью Мейера Лански, будь у того дочь, правда, дочери у Мейера не было. Но если бы была, то только Река.


Пройсс посмотрел на часы. Почти пять. Марта наверняка еще спит.

За окном было по-прежнему серо — солнце взойдет только через полчаса, однако даже тусклого света было достаточно. Он посмотрел направо, вдоль Линденстраат, в направлении Ноордеркеркстрааат и дальше. Маячивший впереди высокий силуэт принадлежал протестантской церкви Ноордеркерк, внушительному строению на углу. Дорогу перегораживал один из грузовиков, на которых он перевозил евреев, которые были слишком стары и дряхлы и потому не в состоянии сами добраться до театра или вокзала. Позади «опеля-блица», положив на высокий зеленый капот винтовки, застыли два роттенфюрера СС.

Пройсс бросил взгляд налево. Шагах в десяти дальше по улице виднелись синие мундиры полицейских де Гроота — темные силуэты на фоне сереющего рассвета. Сам толстый голландец стоял с ним рядом.

Он кивнул шарфюреру по имени Кремпель, и тот сделал знак остальным. Всего их было восемь, трое из уголовной полиции — крипо — и пятеро эсэсовцев. Все те, кого Науманн прислал ему из Гааги. Все они быстро перешли улицу, однако он остался стоять там, где стоял. Потому что отсюда ему хорошо была видна дверь.

Кремпель подбежал к двери магазина, сразу следом за ним еще двое. И пока они нацеливали на нее свои пистолеты, Кремпель ногой лягнул засов. Стекло верхней половины двери тотчас рассыпалось осколками, а сама дверь распахнулась. Все трое тотчас нырнули в дверной проем и скрылись из вида. Через пару секунд за ними последовали и остальные пятеро. Пройсс ждал, прислушиваясь к звукам. Было слышно, как восемь пар рук все крушат, сваливая вещи на пол, однако выстрелов не последовало.

— Гауптштурмфюрер! — крикнул кто-то их темного дверного проема на другой стороне улицы.

Пройсс подошел к магазину — де Гроот в паре шагов следом за ним, и вошел в разбитую дверь. Внутри оказались лишь его люди. Лучи фонариков играли в догонялки по стенам и полу. Сказать по правде, он был сбит с толку.

— Здесь, гауптштурмфюрер! — крикнул другой голос, на этот раз откуда-то из-за слепящего луча фонарика. Пройсс осторожно переступил через поваленные полки с одеждой и проследовал вдоль луча к двери и оттуда в небольшое помещение. Кто-то успел оттащить от стены бюро, отчего стал виден люк в полу. Он был открыт, и из него поднимался столб света.

— Там внизу, гауптштурмфюрер, — произнес третий голос, на этот раз откуда-то из подполья. Пройсс осторожно спустился вниз по приставной лестнице. Де Гроот последовал его примеру, едва не наступая ему на руки.

Оказавшись внизу, Пройсс огляделся по сторонам. Его взору предстало убогое помещение: бетонный пол, под потолком на проводе болтается одинокая лампочка. Сам потолок низкий, отчего ему тотчас вспомнились подвалы на Ойтерпестраат. В подполье царил полный хаос — повсюду валялась одежда, пустые жестянки из-под консервов в углу и грязные постельные принадлежности вдоль стен. А еще здесь стояла жуткая вонь, как в отхожем месте.

— Герр гауптштурмфюрер, — произнес чей-то голос, и Пройсс тотчас догадался: это Кремпель. Голос шарфюрера был единственный, который он узнавал. — Что вы скажете по этому поводу?

Кремпель указал на часть побеленной известью стены рядом с углом и посветил фонариком на сделанную на ней надпись:

«Мейер Лански шлет тебе свой привет, ублюдок!».

Это по-английски, сделал вывод Пройсс. Он не знал ни слова на этом языке.

Кремпель поднял с пола под надписью темную грязную тряпицу и, приблизив ее к носу, понюхал, после чего поднес ее к лицу Пройсса. Тот моментально уловил исходящее от нее зловоние и потому не стал к ней прикасаться, чтобы не марать рук. Ибо тряпица воняла дерьмом, с помощью которого, догадался он, и была сделана надпись на стене. Кремпель посветил лучом фонарика в дальний угол, где перекинутое через веревку одеяло было отдернуто в сторону. За этой импровизированной занавеской стояло помойное ведро.

— Кто-нибудь понимает по-английски? — спросил он у присутствовавших. Шаг вперед сделал толстый, с жирной шеей крипо.

— Я, герр гауптштурмфюрер.

Пройсс велел ему перевести надпись. Было видно, что сотрудник крипо слегка растерян и не решается выполнить его распоряжение.

— Я не стреляю в переводчиков, — успокоил его Пройсс.

Сотрудник крипо прокашлялся.

— По-моему, первое слово — это имя. Мейер Лански, гауптштурмфюрер.

— И?

— Похоже, он передает вам привет.

— Вот как? — Пройсс моментально понял, что человек из крипо что-то утаивает.

— И еще он говорит, что вы ублюдок, герр гауптштурмфюрер.

Было слышно, как стоявший рядом де Гроотом негромко фыркнул, а кто-то в дальнем углу подполья хихикнул.

— Живо заткнуться! — рявкнул Пройсс, так громко, что голос его словно в лесу несколько раз эхом отскочил от стен подвала. — Заткнитесь все, или же вы у меня собственным языком будете вылизывать это дерьмо! Все поняли?

Выкрикнул эту угрозу, он тотчас помассировал переносицу, чувствуя, как к нему подбирается мигрень.


— Это вы позволили им уйти, — процедил сквозь зубы Пройсс, обращаясь к детективу-сержанту де Грооту. Они вновь стояли на Линденстраат, вдали от вонючего подвала и послания, написанного экскрементами на белой стене. Головная боль громким молотом стучала ему в виски, однако он пытался не повышать голоса.

— Неправда, — возразил де Гроот, просунув одну руку под подтяжку. Его массивное брюхо выпирало вперед, и казалось, что подтяжка вот-вот не выдержит и лопнет.

— Я, кажется, сказал вам, чтобы вы приложили все усилия к тому, чтобы не дать им уйти. Вы же не выполнили моего распоряжения, — Пройсс шагнул почти вплотную к де Грооту. Ранее утреннее солнце отбрасывало на лицо голландца длинные тени.

— Неправда, я сделал все, что вы от меня требовали. Я провел здесь всю ночь. Я позволил девушке выйти из машины, я проследил за тем, как она вошла внутрь, затем отъехал к телефонной будке и позвонил к себе на работу. Мои люди были здесь уже через полчаса.

— И чем же вы тогда объясните, что здесь никого нет? — спросил Пройсс.

Де Гроот на мгновение улыбнулся.

— Может, они вышли через заднюю дверь?

— Нет здесь никакой задней двери! — произнес Пройсс, с трудом сдерживая рвущийся наружу гнев.

— Значит, в окно, — предположил де Гроот. Пройсс заметил, что четверо из шестерки голландских полицейских шагнули к ним ближе. Он бросил взгляд за спину. Кремпель и его подчиненные все еще находились в магазине, переворачивая там все вверх дном, в попытке выяснить имя его владельца. В данный момент он был единственным немцем на всей улице.

— Там нет никакого окна, — Пройсс на мгновение собрался с мыслями, а затем вновь посмотрел на толстого голландца. — Вы отвернулись… — начал он.

— И я пальцем не пошевелил ради еврея.

Кольцо полицейских в синих мундирах сомкнулось еще теснее. Или это ему только кажется, подумал Пройсс.

— Вы! — начал он, но де Гроот вновь не дал ему договорить.

— Да, к сожалению, им удалось бежать. И я приношу за это мои извинения. Но этот факт нетрудно объяснить. Возможно, они сделали это, пока мы говорили с вашей Виссер. Или же она играла и нашим, и вашим — предупредила их, чтобы они сбежали до того, как она придет на условленную встречу с нами. Насколько я понимаю, она и раньше от нас пряталась?

Черт, а ведь все это вполне правдоподобно, подумал про себя Пройсс. Кто знает, возможно, его «вальтер» помог бы ему докопаться до истины. Но четверо амстердамских полицейских были рядом, и все как один при оружии. Он же совершенно один — рядом нет никого из СС, никого из СД или крипо. Нигде поблизости нет даже одного солдата вермахта, который бы в случае чего обеспечил ему безопасность.


Маус курил «честерфильд», наблюдая за тем, как Река загнала Аннье в угол.

Река начала полчаса назад — мягко, едва ли не вкрадчиво. Разговор проходил тихо и мирно, правда, Маус не мог разобрать слов, но, судя по всему, он ни к чему не привел. Аннье продолжала лить крокодиловы слезы.

Но вот теперь Река решила, что немного давления не помешает. Она нагнулась над самым лицом Аннье, — та стояла перед ней на коленях, — и что-то сказала ей, а потом, указав на Мауса, добавила что-то еще. Он узнал игру, хотя сама Река об этом вряд ли догадывалась. Это означало одно: у нее прирожденный талант к таким вещам, решил он.

Река задала еще один вопрос, все еще полная терпения, и девушка расплакалась еще сильнее, посмотрела на Мауса и в конечном итоге кивнула. Затем последовал еще один вопрос и очередной кивок. Затем третий. Девушка вновь заплакала, хотя на этот раз тише, однако ничего не сказала.

И тогда Река с размаху ее ударила. Звук пощечины ужалил Мауса. Аннье растерялась. Река повторила вопрос. За вопросом последовала пощечина. Аннье вскрикнула и попыталась прикрыть лицо. Однако Река схватила обе ее руки одной своей и прижала их к груди своей жертвы. Вопрос. Пощечина. За ней другая.

Однако Аннье ничего не говорила, хотя из носа у нее уже струилась кровь. Возможно, нацисты избивали ее сильнее, когда выпытывали у нее то, что хотели услышать.

Лицо Реки пылало гневом. Громко топая, она вышла вон из маленькой комнаты и оставила дверь распахнутой настежь. Маус смотрел, как Аннье тихо плачет на полу. Вскоре Река вернулась. В одной руке у нее был «люгер». Впрочем, сама рука была опущена и подрагивала. Она что-то крикнула Аннье по-голландски, и, когда та не ответила, Маус подумал, что Река сейчас приставит ей к виску пистолет и нажмет курок, но этого не произошло. Вместо этого она подошла к Аннье, приставила дуло к лицу девушки и заставила заглянуть в него, для чего схватила ее за подбородок и повернула к себе лицом. Она вновь что-то крикнула, на этот раз Маус понял одно слово по-голландски, — moeder, — потому что оно было очень похоже на слово mutter. Река вновь что-то выкрикнула, и в ее крике он снова различил слово moeder, а Аннье издала истошный вопль.

Маус услышал у себя за спиной какой-то звук и обернулся. В дверном проеме застыл Иоганнес. Он стоял, вытаращив глаза. Они стали такими огромными, что казалось, в любой момент вылезут из орбит и сольются в один общий глаз. Маус ухватился за дверь и поспешил ее захлопнуть. Иоганнес что-то крикнул ему из-за двери. Но Маус лишь повернул ключ в замочной скважине.

Аннье заговорила, вернее, то что-то шептала, то лепетала сквозь слезы, и все это время взгляд ее был устремлен в пол, а не на дуло «люгера». Она все говорила, и говорила, и говорила. Река слушала, присев рядом с ней на корточки. Пистолет она опустила, чтобы Аннье его не видела. Впрочем, рука по-прежнему продолжала подрагивать.

Река была сильная девушка, такой, как она, он еще ни разу не встречал. А еще она была красавица. С другой стороны, если это было нужно, она могла быть коварной, как змея.

Река выпрямилась и подошла к Маусу. Она посмотрела вниз, на пистолет, как будто только что заметила его у себя в руке. Маус осторожно вынул его из ее пальцев.

Она говорила теперь по-английски, причем довольно громко, чтобы он мог слышать то, что она говорит, а не только плач и лепет сжавшейся на полу предательницы. По ее словам, Аннье не выдала места, в котором они прячутся, а также ничего не сказала про Хенрика, в этом Река была почти уверена. Кроме того, Аннье не раскрыла СД их планов, но лишь потому, что сама ничего не знала. По словам Реки, она сказала немцам, что они собираются угнать поезд, а потом бежать из страны на лодках. Однако не сказала, когда и откуда.

В ту ночь возле Вестейндерплассен их выдала Аннье. Это она сообщила СД имя по крайней мере одного участника группы Сопротивления. Хенрик сообщил его ей, после того, как они однажды переспали друг с другом, доложила Река. Аннье также поклялась, что Мартин жив. Она пошла на это ради него и ради своей матери.

Река подняла взгляд на Мауса.

— По-моему, здесь нам ничего не грозит, но зарекаться не стоит.

— Ты молодчина, — произнес Маус. Его так и подмывало притянуть ее и прижать к себе, но внутренний голос подсказал ему, что этого делать лучше не стоит.

— Ни за что в жизни, — ответила Река, глядя на пол, и когда Маус проследил за ее взглядом, то увидел кровь. Кровь Аннье попала на руку Реки и несколько капель упали на пол. Маус подумал, что Река хочет сказать, что больше никогда не сделает ничего подобного.

— Когда немцы забрали моего отца, он произнес несколько слов из Танаха. Я запомнила их, и я нашла их целиком в Ветхом Завете миссис Ван Мипс. «Они идут по нашему следу, чтобы мы не могли ходить нашими дорогами. Наш конец близок, наши дни сочтены, ибо пришел наш конец». Так сказал мой отец, — она набрала полную грудь воздуха. — Я не позволю им этого сделать.

Маус вновь посмотрел на ее перепачканную кровью руку.

Река повернула в замке ключ, открыла дверь и вышла из комнаты. Еще миг, и дверь с громким стуком захлопнулась за ней.


Река привалилась к оклеенной обоями стене коридора и закрыла глаза. Сердце гулко стучало в груди.

Она заглянула в обезумевшие глаза Аннье и увидела в них нечто такое, чего не ожидала увидеть, страх. Аннье ее боялась. Но она не стала придавать этому особого значения.

Родителей уже не было в живых. Возможно, и Давида тоже. Тысячи имен прозвучали во время переклички на плацу в Вестерборке, и всех до одного уже нет в живых. И если чтобы положить этому конец требуется жестокость, так тому и быть.

Но почему именно я? В конце концов профессиональный убийца среди нас — Леонард. Я же, по идее, должна заниматься живописью, я должна влюбляться и любить.

Ей хотелось быть сильной, главным образом, для себя самой, и еще ради родителей, а еще немного — ради Леонарда. Но в тот день на Мейденстраат она не смогла даже швырнуть гранату в машину НСБ. Вместо нее это сделал Геррит, за что и поплатился жизнью.

— Прошу тебя, мама, помоги мне, — прошептала Река, мечтая, чтобы кто-то подсказал ей, что делать дальше.

Глава 14

Пятница, 23 апреля 1943 года.


— Больше ничего, герр гауптштурмфюрер, но я не прекращаю поисков, — доложил сотрудник крипо Мункхарт.

Пройсс положил трубку и потер лоб. Кожа под кончиками пальцев казалась шершавой.

Он посмотрел на тонкую папку с бумагами — это все, что они нашли ценного в магазине на Линденстраат. Больше там брать было нечего. Владелец магазина явно предпринял меры предосторожности или просто испугался. Или и то и другое одновременно. Из бумаг было непонятно, кто он такой.

Пройсс велел своим людям вытащить мать Аннье Виссер из ее дома на Ван Бреетстраат, однако всю дорогу до Ойтерпестраат, где ее бросили в камеру, она кричала, что ничего не знает. Затем он дал задание своим людям стучать во все двери на Линденстраат, чтобы выяснить, кто владелец магазина, но его люди вернулись ни с чем. Тогда он послал их назад, но уже с другой установкой к действию, приказав проявить хорошие манеры и даже пообещать вознаграждение — двести гульденов и пять пачек сигарет тому, кто сообщит нужную им информацию. На этот раз его люди по крайней мере вернулись с именем владельца — Хенрик Кейнинг.

Однако никто не знал, где этот самый Кейнинг живет. В списках евреев гестапо такого имени тоже не оказалось, и когда Пройсс позвонил в управление крипо на Марниксстраат, чтобы дать полицейским задание просмотреть их картотеку, в ответ он услышал отговорку — мол, у них и без того не хватает людей, не говоря уже о том, чтобы кому-то копаться в картотеке. И Пройсс был вынужден отправить на Марниксстраат собственного подчиненного, откомандированного ему в помощь сотрудника крипо Мункхарта, того самого толстошеего полицейского, который перевел ему сделанную дерьмом надпись в подвале дома, чтобы он изучил содержимое личных дел.

Мункхарт сумел откопать данные по Хенрику Кейнингу, который якобы жил при магазине на Линденстраат, однако, судя по всему, больше о нем ничего не было известно. По всей видимости, Кейнинг пользуется фальшивым удостоверением личности, живет по поддельным документам. Члены движения Сопротивления изготавливали эти фальшивки целыми партиями. Пройсс насмотрелся на эти бумажки, в огромных количествах извлекаемые из карманов евреев.

Он вновь взял телефонную трубку, затем подумал и положил на место, но тотчас передумал и вновь потянулся к аппарату. В следующий миг в трубке раздался щелчок коммутатора.

— Соедините меня с штурмбаннфюрером Цёпфом, — приказал он телефонистке.

С того самого момента, когда евреи ускользнули из-под его носа в магазине на Линденстраат, он боролся с искушением. Ему хотелось позвонить Цёпфу и рассказать ему свой секрет. Да, рассказать, но как? Что он ему сообщит? Что, мол, я раскрыл заговор, что заговорщики намеревались угнать поезд с моими евреями, но, прошу меня извинить, штурмбаннфюрер, они как песок, утекли между моих пальцев. И поскольку я провел слишком много времени, выслеживая их, то теперь мне ни за что не выполнить квоту за этот месяц? Да и за следующий тоже? Пройсс покачал головой и сказал:

— Отмените соединение.

С этими словами он положил трубку на место.

Когда же он поднял взгляд, рядом уже стоял Гискес. От неожиданности Пройсс поежился. Офицер абвера был в форме. На сером мундире — продетая в петлицу ленточка Железного креста второго класса, на левом кармане — лента медали за Зимнюю кампанию. Пройсс потянулся за сигаретой, закурил, вдохнул дым и жестом пригласил Гискеса сесть на свободный стул.

Однако Гискес садиться не стал. Вместо этого снял фуражку, пригладил седые волосы, после чего бросил головной убор Пройссу на стол. Фуражка приземлилась на раскрытый скоросшиватель.

— У меня известия от нашего голландского друга, — произнес он, — Йоопа ван дер Верфа. Надеюсь, вы его помните?

Пройсс ответил не сразу, мысленно воспроизведя в уме звук стального прута.

— Он кое-что сказал. Похоже, что наши с вами диверсанты охотятся за поездом. За каким поездом они могут охотиться, Пройсс? — Гискес сложил на груди руки.

Он все знает, подумал Пройсс, просто хочет, чтобы я сказал это первым.

— И что еще сказал вам ван дер Верф?

Гискес пожал плечами.

— Больше ничего. Похоже, ему больше надеяться не на что. Или он расскажет нам все или… — Пройсс представил себе крики маленького голландца, доносящиеся из подполья. — Так что это за поезд? — тем временем повторил свой вопрос Гискес.

Пройсс посмотрел на часы — одиннадцать утра — и подумал о том, как в эти мгновения выглядит утренняя Вена. После чего загасил в пепельнице недокуренный «Нил».

— Товарняк. Вот что, по словам голландца, они намереваются угнать. Товарняк, полный моих евреев. Разве он не это вам сказал?

Гискес покачал головой.

— Нет, голландец ничего не сказал о том, что это товарняк. Просто упомянул поезд, вот и все. Я так решил лишь потому, что все это так или иначе связано с евреями, верно ведь? — на его губах заиграла легкая улыбка.

— Прекратите, — раздраженно бросил ему Пройсс. Было понятно, что Гискес нарочно его подзуживает.

Улыбки абверовца как не бывало.

— И где же теперь эта ваша девица, Пройсс? Ведь явно не в магазине на Линденстраат. Кто-то перевернул это место вверх дном.

— Линденстраат. Вы на что намекаете? — спросил Пройсс, пытаясь не выдать удивления.

— Мы ведь с вами договорились. Вы должны были позвонить мне, если что-то обнаружите. Насколько я понимаю, у нас с вами был именно такой уговор, — произнес Гискес и сделал каменное лицо.

Откуда ему известно про Линденстраат и про магазин? — подумал Пройсс и пожал плечами. В принципе объяснений могло быть сколько угодно. У абвера имеются свои источники, в этом нет никаких сомнений, точно так же, как у СД. Добрый десяток людей — будь то голландских полицейских или присланных из Гааги — мог рассказать Гискесу про устроенный ими обыск. Например, тот же де Гроот.

Пройсс в упор посмотрел на абверовца. Он не обязан ему ничего объяснять. Если только Гискес не вступил в тесные отношения с высшим руководством РСХА, он не обязан перед ним отчитываться.

— Знаете, Пройсс, нам обоим это может быть только на руку, — произнес Гискес уже мягче, хотя выражение его лица по-прежнему оставалось неприязненным. Пройсс закурил новую сигарету и сделался весь внимание.

— Вам принадлежит честь раскрытия заговора по вывозу ваших бесценных евреев. Оркестр играет туш, развеваются флаги, сам рейхсфюрер щиплет вас за щечку. Моя же заслуга в ином — я разоблачаю английских диверсантов, а это, скажу я вам, представители куда более опасной породы, нежели неотесанные голландцы, которым хватает духа лишь на то, чтобы раскидывать листовки или воровать хлебные карточки.

Пройсс не стал исправлять Гискеса. Никакие это не диверсанты.

Он глубоко затянулся, после чего выдохнул сигаретный дым почти в лицо своему собеседнику. Он ни разу не видел Гискеса с сигаретой и потому не доверял ему, как не доверял всем, кто не курит.

— Пройсс, мы с вами оба станем героями, — произнес Гискес. — Но для этого мы должны доверять друг другу. И сотрудничать. Потому что по одиночке нас ждет провал. Вместе же… мы с вами добьемся успеха.

Пройсс задумался. Сейчас он зашел в тупик. Картотека крипо, соседи на Линденстраат, плачущая мать предательницы, бумаги из магазина — и никаких результатов. Работать сообща — значит, делиться славой, но с другой стороны — половина лучше, чем ничего. И если евреи захватят поезд, то его ждут неприятности, и немалые.

— До того как она исчезла, эта Виссер сказала, что им нужны лодки, — произнес Пройсс. — Они хотят угнать мой поезд и переправить евреев на лодках в Англию.

Гискес ответил не сразу.

— Лодки. Это надо же какая изобретательность! Мне такое и в голову не пришло бы.

И он рассказал Пройссу историю о том, как три ночи назад, по другую сторону границы, в Бельгии, какие-то люди хитростью остановили транспорт и открыли дверь одного товарного вагона. Через пару минут в темноте бесследно растворились около сотни евреев. Судьба еще около четырех десятков до сих пор неизвестна.

— Сначала Варшавское гетто, — сказал Гискес. Ага, значит, абверу известно про гетто, подумал Пройсс. — Затем Бельгия. И вот теперь диверсанты в Голландии хотят похитить у вас ваших евреев. И все это в течение каких-то считанных дней. Не кажется ли вам, что это начало чего-то более крупномасштабного?

Челюсть Пройсса удивленно отвисла.

— Согласитесь, что все это слишком гладко, чтобы быть простым совпадением? Здесь прослеживается некая закономерность. Евреи начинают оказывать сопротивление в Варшаве, евреев освобождают в Бельгии, их пытаются выкрасть у нас в Голландии, — рассуждал тем временем Гискес, — украсть с поезда и вывезти на лодках — это надо же такое придумать! Вдруг всему этому имеются какие-то не ведомые нам глубокие причины?

— Мне кажется, вы тут слегка перегибаете палку, — произнес Пройсс.

— Это евреи ее перегибают, бросая вызов СС, — осклабился Гискес.

Заговор. Что ж, очень даже похоже на правду. И если это так, то его ждет еще большая награда. Может, действительно стоит поделиться секретом с Гискесом. И Пройсс рассказал абверовцу о неудачном обыске, когда им так и не удалось схватить Хенрика Кейнинга. О том, как девица Виссер утверждала, что их всего пятеро. Как он получил имена двоих — женщины по имени Река и мужчины по имени Мейер Лански.

— Никаких диверсантов? Вы уверены? — уточнил Гискес. Пройсс кивнул. — Подумать только!

Офицер абвера на мгновение задумался.

— Насколько я понимаю, вы планируете усилить охрану ваших поездов. А также железнодорожных станций?

— Я принимаю все необходимые меры, — ответил Пройсс. — Но как мне кажется, имеет смысл повременить с отправкой запланированного на понедельник поезда.

Гискес покачал головой.

— А вот это крайне нежелательно. Чем дольше затянется это дело, тем выше вероятность того, что о нашем секрете станет известно. Эти евреи совершат великую ошибку, если сунут нос в наши с вами дела. А ведь нам с вами это нужно меньше всего.

Пройсс кивнул. Гискес прав. Это был его шанс прославиться — своего рода страховка на тот случай, если в будущем он не сумеет выполнить предписанную ему квоту.

— Если мы их не найдем, они сами придут к нам, — сказал Гискес. — Поезд — это своего рода приманка. Отправьте состав, как и было запланировано в понедельник, и мы захватим их прямо здесь же, на вокзале в Амстердаме. Я приведу с собой одиннадцать человек нам в помощь.

— У меня имеется восемь, плюс еще полиция и королевская жандармерия. Всего наберется человек тридцать-сорок.

— Отлично, отлично. Я дам моим осведомителям задание расспросить народ про этого Кейнинга, вдруг заодно всплывет что-нибудь интересное. Кто знает, вдруг они допустят какую-нибудь оплошность и сами выдадут себя. Я похожу по докам, повожу носом, вдруг услышу разговор о том, что кто-то якобы хочет взять на прокат лодки. Может, выйду на них еще какими-нибудь путями, — Гискес подмигнул. Пройсс же, в свою очередь, вспомнил, что рассказывал ему бригадефюрер про операцию «Нахтигаль» — тайную операцию, в которой были задействованы предатели и перебежчики и которую Гискес проводил в Голландии. Это навело его на одну мысль.

Гискес подался вперед.

— Как вы понимаете, мы никому не должны ничего рассказывать. Договорились?

Пройсс кивнул — не столько в ответ на вопрос Гискеса, сколько своей собственной мысли, которая уже формировалась у него в голове. Да, почему бы ему не принять предложенную Гискесом помощь? Но когда они сделают свое дело, как только заговор будет раскрыт, он донесет на абверовца Науманну, объявит его предателем. Он густо выкрасит его черной краской, придумает для этого какую-нибудь историю. Науманн ему поверит, в этом нет никаких сомнений — разве он не сам говорил ему, что абвер в буквальном смысле кишит предателями.

Пройсс потянулся к шкафчику, где хранил бутылку «Пьер Ферран», достал ее и два стакана, в каждый из которых плеснул на палец коньяку. Для этого ему, правда, пришлось немного встряхнуть бутылку, чтобы извлечь из нее последние капли. Один стакан он протянул Гискесу.

— За взаимовыгодное сотрудничество, — произнес тот и, нагнувшись через стол, чокнулся с Пройссом. — За будущую славу.


— Нет, удостоверений личности у нас пока нет, — сказал Каген в ответ на вопрос Леонарда, и в голосе его прозвучали угрожающие нотки.

Река отвернулась от обоих мужчин. Как жаль, что с ними сейчас нет Рашели, вот кто живо бы успокоил немца. Но Рашель находилась в задней комнате, поскольку теперь была ее очередь следить за Аннье. Иоганнес тоже был там, а также Хенрик и его насупленная женушка, причем, ни к кому из них больше не было доверия. Но по крайней мере в мире еще оставалась некая справедливость, подумала Река: Хенрик был вынужден находиться в одной комнате не только со своей сварливой супругой, но и со своей любовницей.

— Насколько мне известно, когда поезда из Амстердама приходят в Вестерборк, там всегда устраивают проверку документов, — спросил Леонард. — Река, я верно говорю?

Ага, это он, оказывается, обращается к ней.

— Да-да, ты прав. Когда мы доехали до Вестерборка, у нас забрали наши регистрационные удостоверения и выдали новые, уже для лагеря.

— Вот видите? — спросил он, обращаясь ко всем присутствующим. В голосе его слышались раздраженные нотки. — И как вы планируете обойтись без удостоверений?

Леонард был прав. Предполагалось, что в магазин на Линденстраат придет друг Рашель, чтобы сделать фотографии, которые потом будут наклеены на удостоверения личности. Но это было вчера. Даже если его не схватила полиция, он наверняка постарался уйти в глубокое подполье, увидев, что магазин пуст. Им его больше никогда не найти, даже если бы они рискнули на час-другой выйти на улицу.

— Я не знаю, — произнес Каген, — но нам нужно как-то попасть на этот поезд.

— Стоит нам приехать в Вестерборк без всяких документов, как нас схватят прямо у стола регистрации, — возразил Леонард. — И тогда нам ни за что не попасть в лагерь.

— А что, разве лишние евреи им не нужны? — спросил Каген. — Насколько мне известно, их куда больше волнует, что евреев слишком мало, а не то, что их слишком много.

Река покачала головой. Боже, какой он порой бывает тупоголовый!

— Аннье сказала им, что в наши планы входит захватить их поезд, ты, безмозглый жид! — воскликнул Леонард, и немец поскреб пальцами свою повязку. — Они будут держать ухо востро. Они не такие идиоты, как ты думаешь.

— Тогда мы возьмем то, что нам нужно, — заявил Каген, уставившись своим здоровым глазом на Леонарда. — Когда мы здесь сядем в поезд, мы возьмем у пяти евреев пять еврейских удостоверений.

— Им за это не поздоровится, — негромко возразила Река, однако никто даже не посмотрел в ее сторону. — Нет, этих пятерых накажут за то, что они их потеряли.

— Ну, если, в этом все дело… — начал Каген, однако тут же умолк, как только поймал на себе ее взгляд.

— Нет, — твердо произнес Леонард, который уже начал терять терпение. — Они скажут немцам, что кто-то отнял у них их удостоверения, пока они ехали в поезде, и укажут в нас пальцем. Или же сообщат немцам свои имена, немцы всех построят и начнут проверку документов. И обнаружат нас.

— Сомневаюсь, что они пойдут на такие меры, — возразил Каген.

Леонард расхохотался. Река впервые услышала, как он смеется.

— Ты не знаешь, что такое полицейские ищейки. А эти немцы — настоящие ищейки, вот кто они такие. Они начнут задавать вопросы, пока не найдут нас, если решат, что мы в лагере.

Каген продолжал играть со своей повязкой.

— И что ты тогда предлагаешь, гангстер?

Впервые у Леонарда не нашлось ответа. Он промолчал.

— Я так и думал, — ухмыльнулся Каген.

Глава 15

Суббота, 24 апреля 1943 года.


Маус подтянул стул в коридор, чтобы было проще наблюдать за входной дверью. На коленях у него лежал «вельрод», рядом на полу — «стэн». Плащ на нем топорщился от шести распиханных под подкладкой пачек английских фунтов. Чуть раньше Маус нашел нитку с иголкой и аккуратно зашил в подкладку двенадцать тысяч фунтов — почти пятьдесят тысяч американских долларов.

Впрочем, мысли его были сосредоточены не столько на двери, оружии или деньгах, сколько на Реке. Он не мог заставить себя не думать о ней.

Его мать всегда пыталась выступать в роли сводницы, то и дело рассказывала ему то об одной девушке, то о другой, намекая, что, мол, не время ли ее сыну остепениться? Они хорошенькие, добавляла она, но эти девицы неизменно вгоняли его в тоску. Единственное, на что они были способны, — это без умолку трещать о своих подружках или жаловаться на то, что глупые властные отцы держат их в черном теле, в то время как они сами мечтают о развлечениях, но только с достойным человеком, если вы понимаете, о чем я.

Но Река — она совсем другая. Серьезная. Мужественная и сильная, а не слабая и плаксивая. Она умеет постоять за себя. Она тверда духом, потому что такой сделала ее жизнь. А как приятно было тогда в поезде чувствовать ее руку в своей. Он до сих пор помнит это удивительное ощущение.

Его слух уловил какой-то звук в дальней части дома. Но он даже не пошевелился, потому что там была она. Просто глухой стук, как будто кто-то задел коленом мебель. Затем кто-то вскрикнул, хотя и негромко, и Маус, схватив «вельрод», вскочил со стула. Еще один стук, уже громче, затем звуки шагов — шлеп-шлеп-шлеп — по полу в дальней части дома, а затем кто-то распахнул дверь. Вслед за этим послышался голос Реки — она кричала кому-то по-голландски.

Зажав в руке «вельрод», Маус бегом бросился по коридору.


— Аннье сбежала! — сказала Река, прислонившись к дверному проему. Маус положил руку ей на плечо, чтобы как-то ее успокоить. — Иоганнес сбил меня с ног, подкравшись сзади, — пояснила она. Голос ее звенел гневом. — Аннье заявила, что ей больше нечего мне сказать, и стоило мне повернуться к нему спиной… Я не думала. Прости, Леонард.

Стук подметок по ступенькам лестницы, а затем в коридоре, у них за спиной. Мгновение, и рядом выросли Схаап и Каген.

— Он взял «люгер», — сказала Река.

Маус проигнорировал гневный взгляд Кагена и, бросившись в кухню, плечом открыл сорванную с петель дверь. Оказавшись снаружи, он кинулся в сад, оттуда в проулок за домом. Здесь он остановился и прислушался — не донесутся ли до его слуха шаги.

— Я тоже с тобой, — заявила, выросшая с ним рядом Река. Пистолета у нее не было, но в принципе какая разница. Ведь у него с собой «вельрод».

— Нам их никогда не найти, — сказал Маус.

— Они не могли уйти далеко, — возразила Река. — Ноги будут плохо ее слушаться, пока не восстановится кровообращение.

По всей видимости, на лице его читалось непонимание, потому что Река сочла нужным пояснить:

— Она была связана несколько часов.

До них донесся звонок трамвая, и они переглянулась. Трамвайная линия проходила по улице, которая тянулась через весь квартал. Трамвайный звонок был ему хорошо знаком — он успел привыкнуть к этому звуку с тех пор, как попал сюда.

Маус бросился к концу проулка и едва не сбил с ног мать с двумя детьми. Река кинулась за ним следом, пытаясь догнать трамвай, от которого их отделяло около пятидесяти ярдов. В данную минуту трамвай был на остановке. Кто-то выходил, кто-то, наоборот, входил.

Не выпуская пистолета из правой руки, Маус прижал длинный ствол к ноге. У «вельрода» такая нелепая форма, что его непросто разглядеть с первого взгляда, особенно на ходу.

Они успели в самый последний момент добежать до выкрашенного в голубой цвет трамвая. Маус поставил ногу на нижнюю ступеньку и при помощи одной только левой руки подтянулся внутрь, когда трамвай снова звякнул звонком. Река успела вскочить вслед за ним. Они стояли посреди забитого до отказа прохода и пытались отдышаться. В трамвае была страшная давка, так что вряд ли кто заметит прижатый к его ноге «вельрод». Маус чувствовал, как по спине и бокам ручьями стекает пот. Он вытер лицо и бросил взгляд на набившихся в вагон людей. При этом он внимательно осмотрел каждую голову — и тех, кто сидел, и тех, кто стоял. Эти двое не обязательно находятся рядом. Они слишком предусмотрительны, чтобы допустить такую ошибку.

Но нет, Река обнаружила их на своей стороне. Она легонько подтолкнула его в бок локтем, повернула голову, мол, посмотри сюда, после чего подняла пять пальцев. Маус отсчитал пять рядов от того места, где они стояли, однако увидел лишь пожилую пару. Тогда он отсчитал пять рядов от передней подножки трамвая и тотчас их увидел. Сначала Аннье, затем рядом с ней Иоганнеса. В конце концов они оказались не так-то и умны.

Внезапно перед лицом Мауса вырос какой-то голландец. В руке у него были билеты, и он в очередной раз задал свой вопрос. Река спасла их при помощи пары монет, которые положила в руку кондуктору. Старик оторвал билеты и протянул их им.

Оставаться в трамвае было опасно. Кто-нибудь наверняка заметит его «вельрод», даже в такой давке.

Кондуктор проталкивался по вагону в другую сторону, собирая с пассажиров плату за проезд. Трамвай, скрипя тормозами, начал замедлять ход. Где-то за спиной кондуктора Маус увидел, как Иоганнес, затем Аннье поднялись со своих мест и начали проталкиваться к передней двери. Маус и Река вышли через заднюю. Иоганнес взял Аннье за руку, и они медленно побрели по улице. Аннье прихрамывала, значит, ноги ее все еще болели.

Пока они шли, Маус стряхнул с себя плащ, переложил пистолет в другую руку и накрыл его сверху плащом. После чего сжал рукоятку обеими руками. Они с Рекой двинули вслед за Иоганнесом и Аннье, стараясь не отставать — сорок, пятьдесят футов сзади, не больше. Вскоре они повернули налево и зашагали вдоль канала. Эта улица была довольно оживленной. Маус то и дело задевал плечами прохожих. По булыжной мостовой катил бесконечный поток велосипедистов.

Они шли десять минут, затем пятнадцать. Неожиданно Река шепнула:

— Полиция.

Маус тотчас ее понял, хотя она и произнесла это слово по-голландски. Впереди Иоганнеса и Аннье, на другой стороне улицы стоял полицейский, облаченный в такой же синий китель, как и те, что сопровождали евреев в здание театра. Иоганнес, поддерживая Аннье за руку, повел ее к полицейскому — шагнул на проезжую часть и остановился, дожидаясь, когда в потоке велосипедистов появится просвет. Беглецы явно намеревались рассказать полицейскому свою историю.

На то, чтобы принять решение, у Мауса было лишь одно мгновение. Река шепнула всего лишь одно слово «schiet». И хотя она произнесла его по-голландски, он отлично ее понял — стреляй, сказала она ему. Да, но в кого? Он ни разу в жизни не стрелял в полицейского, как впрочем, и не собирался нарушать это правило. Потому что прихлопнуть копа — это будет себе дороже. Затем он увидел, что тщедушный голландский полицейский безоружен, что моментально облегчило ему принятие решения.

Река взяла с его рук плащ. Шагнув с тротуара на проезжую часть, Маус вскинул пистолет. Правая рука крепко сжала рукоятку, левой он придержал ствол. Палец нажал на спусковой крючок. Едва слышный хлопок отозвался в его ушах раскатом грома, однако лишь несколько голландцев обернулись на этот звук. Пуля попала Иоганнесу в спину. Возможно, этот выстрел и не уложил его на месте, но не исключено, что через пару-тройку дней все-таки отправит его на тот свет. Силой удара его отбросило на чей-то велосипед. Велосипедист тотчас потерял равновесие и полетел на землю. Вслед за ним с грохотом на мостовую упал и велосипед.

Маус на ходу попытался перезарядить пистолет.

— Поторопись, — сказала Река по-английски.

Что, собственно, он и делал. Повернуть, потянуть, подтолкнуть, и отстрелянная гильза со звоном упала на мостовую. Аннье посмотрела на Иоганнеса. Тот лежал на мостовой, и на спине его расплывался красный влажный круг.

Затем она подняла глаза и увидела их. Их разделало всего двадцать футов, и они могли легко пристрелить и ее, однако на ее счастье между ней и ими возник велосипед, затем еще один, и еще, и Маусу ничего не оставалось, как стоять и смотреть на нее. Аннье тем временем наклонилась и что-то вытащила из рук Иоганнеса. Затем, прихрамывая, подошла к тротуару, открыла дверь магазина и исчезла внутри.

Маус опустил «вельрод» и, прижав пистолет к ноге, как можно быстрее, однако, не переходя на бег, тоже двинулся к тротуару. Там по-прежнему стоял молодой голландский полицейский, до сих пор не вполне уверенный в том, что произошло. Тем не менее он шагнул, перегораживая ему дорогу, и Маус был вынужден ударить его в висок стволом своей увесистой «пушки». Полицейский рухнул на тротуар. По лицу его струилась кровь, и кто-то из напуганных прохожих поднял истошный крик. Маус перешагнул через полицейского и толкнул дверь магазина. Река шагнула следом за ним. Было слышно, как звякнул колокольчик над входом.

Это был книжный магазин, судя по запаху, букинистический. Затхлый запах тотчас заставил его вспомнить логово Мейера Лански в задней части «Ратнерса». В магазине находилось четверо и пятеро посетителей, все женщины, но одна уставилась в его сторону.

— Waar is ze heen gegaan?[11] — спросила у них Река. Маус закрыл за ними дверь, и колокольчик звякнул снова.

Никто из женщин не ответил на ее вопрос. Тогда Маус направился в глубь магазина, мимо рядов книжных полок. Те высились на несколько футов над его головой, что тотчас заставило его вспомнить каньоны Манхэттена, темные и прохладные. Из темноты впереди него послышался звук упавших на пол томов, затем скрип дверных петель, которые давно не смазывали. Этот звук привел его к полуоткрытой двери. В комнате было довольно темно, единственное окно, маленькое и подслеповатое, располагалось почти под самым потолком. В дальнем углу мелькнула какая-то тень, и в следующее мгновение грохнул выстрел. Маус почувствовал, как у него тотчас заложило уши, а в притолоку за его спиной впилась пуля.

Он не стал пригибаться, не стал ждать, когда прогремит следующий выстрел. Он просто поднял свой «вельрод» и нацелил дуло туда, где только что, на мгновение ослепив его, мелькнула огненная вспышка. Пафф! — вздохнул его пистолет, и кто-то простонал, затем послышался стук, причем на этот раз на пол упали вовсе не книги.

Повернуть, потянуть, толкнуть. Выставив «вельрод» впереди себя, он двинулся дальше в глубь комнаты и увидел скорчившуюся у стены Аннье. Ее «люгер» валялся на полу. Маус поддал его ногой, и он отлетел в дальний угол.

— Она мертва? — спросила Река откуда-то у него из-за спины.

Маус наклонился к девушке. Непохоже. Выпущенная им пуля прошла через мягкие ткани плеча. Так что Аннье, пожалуй, жива. Она тяжело дышала, и в тусклом свете крошечного оконца Маус увидел ее глаза. Безумные. Горящие ненавистью. Черт ее побери, эту девку.

Он поднялся и вновь навел на нее пистолет. На этот раз он убьет Аннье, лишь бы только не слышать ее рыданий. Но в следующее мгновение Река положила руку на толстый ствол «вельрода».

— Нет, — твердо сказала она.

Маус уже было собрался возразить ей, хотя и услышал, как с улицы через весь магазин в их каморку донесся свист. Похоже, она решила оставить предательницу в живых. Однако когда она взяла у него из рук пистолет, то нацелила его на Аннье сама.

— Reka, nee, — проговорила Аннье и выставила ладонью вперед руку, словно пыталась себя защитить… — Reka, het spijt me.[12]

И хотя Маус и не понимал слов, он тем не менее понял, что Аннье умоляет ее пощадить. За свою жизнь он не раз слышал, как просят пощады.

Какая она хладнокровная, подумал Маус, глядя на Реку, а не на девушку, лежавшую на полу. Ее лицо оставалось каменным — лицо профессионального ликвидатора. Маус не увидел в нем и грана сострадания. Ни малейшего намека на жалость.

Тем не менее «вельрод» в ее руке дрогнул.

— Как это делается? — спросила Река, и впервые за все это время ее голос прозвучал, как и должен звучать голос юной девушки — звонко, на высоких, подрагивающих нотах. — Я не знаю, как мне это сделать, — повторила она и опустила «вельрод» дулом к полу.

— Дай мне пистолет, — сказал Маус и протянул руку.

— Нет, — возразила она и снова вскинула ствол, нацелив его на Аннье. — Ты главное скажи мне, как это делается. Ты ведь это сделал. Значит, ты знаешь, как надо.

— Het spijt me, Reka, het spijt me, — взмолилась Аннье.

— Леонард, прошу тебя, — сказала Река, так же, как ему показалось, умоляющим тоном. — Скажи мне. Иначе я не…

— Просто берешь и делаешь, — прошептал он. — Только не надо закрывать глаза. Просто берешь и делаешь.

Он встал с ней рядом, их плечи почти соприкасались.

— Леонард…

— У тебя еще будет время подумать об этом, Река. Так что ты не переживай. По крайней мере сейчас не время для этого.

Он услышал вздох, и «вельрод» издал очередной «пафф». Голова Аннье дернулась, а сама она тяжело повалилась на бок. И снова этот запах, как тогда в машине у Ричи. Река не выронила из рук пистолета, а только посмотрела на него так, как будто это была змея или паук, которого она по ошибке взяла в руки. Помнится, в первый раз он и сам сделал то же самое.

Но Река его удивила.

— А как можно выстрелить снова? — спросила она, совершенно спокойным деловитым тоном. Холодно и невозмутимо.

— Она мертва, — ответил он. Доказательством тому была кровавая клякса на стене каморки за спиной Аннье.

Маус засунул руку внутрь пальто, оторвал подкладку и вытащил оттуда двадцатифунтовую купюру. Аккуратно скрутив ее трубочкой, он присел на колени и сунул ее мертвой девушке в рот. Кончик остался торчать изо рта словно прилипшая к губе сигарета. Нащупав на полу «люгер», он, не раздумывая, сунул его в карман плаща.

После чего забрал у Реки «вельрод». Она не стала вступать с ним в пререкания по этому поводу. В следующий миг звякнул колокольчик входной двери. В темноте Маус разглядел еще одну дверь — в дальнем конце комнаты, позади мертвой девушки.

Маус дотронулся до плеча Реки, и она прильнула к нему. Он обнял ее за талию и повел к дальней двери.


Пройсс выключил зажигание, и его БМВ застыл на месте. Кремпель поднялся с пассажирского сиденья. Толстошеий сотрудник крипо Мункхарт выполз наружу с заднего.

Когда Гискес прислал к нему вестового, он присутствовал при проведении позорной акции рядом с Сарпхатипарком. Там его улов составил всего каких-то жалких восемьдесят семь евреев. Послание было зашифровано, однако он тотчас бросился в машину, оставив де Гроота довести это дело до конца.

Приезжайте немедленно. Дом номер 483 по улице Херенграхт.

Гискес.

Пройсс стоял рядом с машиной, глядя, как с полдюжины облаченных в синие мундиры полицейских растопыривали руки, стоило на улице показаться какому-то голландцу. На мостовой все еще оставалась лужа свежей крови, и когда он обернулся и бросил взгляд назад, то увидел еще одну, на бетонном тротуаре, правда, размером поменьше. Никаких тел уже не было.

Он припарковал машину позади серого автомобиля Гискеса — как раз напротив магазина, вывеска на двери которого гласила: «Книготорговец де Вриес». Перед входом в магазин застыл в неподвижности голландский полицейский. Пройсс прошел мимо него внутрь, и стоило ему открыть входную дверь, как тотчас звякнул колокольчик. Рядом с высокой книжной полкой стояли четверо голландцев, трое из них — женщины. С ними разговаривал полицейский и что-то записывал в блокнот.

Пройсс пошел на звуки, что доносились из дальней части магазина, и в конечном итоге обнаружил Гискеса. Тот находился в небольшой комнате в дальнем конце дома.

— Пройсс, — произнес он слащавым тоном, вставая с пола, где только что сидел, склонившись над мертвой девушкой у стены. Платье задралось ей выше колен. Гискес снова был в форме, однако двое его подручных были в штатском — костюмах и начищенных до зеркального блеска ботинках.

— Узнаешь ее? — спросил Гискес. Пройсс пригляделся к лицу убитой. Свет из открытой двери падал довольно яркий, однако узнал он ее не сразу, и все из-за крови.

— Виссер, — Пройсс не смог скрыть разочарование в голосе. Ну вот. Была доносчица, и нет доносчицы.

— Хорошие новости, — произнес Гискес.

— Хорошие? — Пройсс почувствовал, как сквозь виски к нему в мозг пробирается головная боль.

— Это значит, что наши с вами друзья по-прежнему в Амстердаме, — ответил Гискес. Он на мгновение умолк и, потирая руки, подошел ближе. — И я знаю, где их искать.

Пройсс перевел взгляд от мертвой девушки на Гискеса, пытаясь мыслить трезво и ясно, невзирая на пульсирующую в висках боль. Он явно что-то упустил.

— Они стреляли так же и в ее приятеля, — сообщил тем временем Гискес. — Полиция подобрала его на улице. У него тяжелое ранение. Но перед тем как парня увезли в больницу, я успел задать ему пару вопросов, — Гискес снова умолк, пущего эффекта ради.

— И где же они? — спросил Пройсс, в душе проклиная Гискеса за его склонность к позерству.

— Они в доме на Утрехтседварсстраат. Отсюда до него меньше километра.

— Откуда вам известно? — начал было Пройсс.

— Как я это узнал? У меня, как и у вас, Пройсс, свои люди в местной полиции. Стоит где-то прогреметь выстрелу, как мне тотчас становится об этом известно.

Пройсс кивнул.

— Разумеется.

— Свидетели сказали, что все произошло без лишнего шума. Что пистолет, которым был убит мужчина на улице, и, я готов спорить, и эта девушка, стрелял почти неслышно, — произнес Гискес. — То есть выстрел по звуку не был похож на выстрел. Скорее на шумный вздох или шорох. — Гискес попытался изобразить этот звук. — То есть пистолет был с глушителем. Такие пистолеты используют только агенты УСО. Так что это наши диверсанты, евреи они или кто там еще. В этом нет ни малейших сомнений. И они у нас в руках.

Гискес осклабился словно кот, в зубах у которого зажата жирная мышь.

— Но я подумал, что вы можете пролить свет на одну загадку, — продолжал тем временем Гискес. Он присел на корточки рядом с мертвой девушкой и указал на нее костлявым пальцем. — Видите, что у нее во рту?

Похоже на самокрутку. Странно. Гискес осторожно вытащил ее изо рта убитой, расправил и передал Пройссу. Оказалась, что это банкнота. Гискесу наверняка это известно. Он, по всей видимости, уже вытаскивал ее изо рта, чтобы посмотреть, что это такое, после чего сунул назад. Он любитель таких штучек.

— Это английские деньги, — произнес Гискес. Впрочем, Пройсс и сам это видел. Бело-голубая банкнота в двадцать фунтов. Номинал указан внизу слева, а поверху идет надпись «Англия».

— И что это может значить? — поинтересовался Гискес. — Помните, у Йоопа была точно такая. Убийца явно хотел этим что-то сказать. Но вот что? Возможно, это как-то связано с евреями. Вдруг это какая-то их традиция?

Пройсс покачал головой, и от этого она разболелась еще сильнее.

— Нет, никогда не слышал ничего подобного, — он вновь посмотрел на банкноту и пожал плечами. — Понятия не имею.

Тем не менее он положил ее себе в нагрудный карман.

Гискес поднялся с пола.

— Не велика беда. Потому что теперь они у нас в руках. Осталось только нанести им визит, — пошутил Гискес и расплылся в ухмылке от уха до уха.


Река шла впереди, Маус за ней. Каген и Рашель вслед на ними. Замыкал колонну Схаап. Все свои вещи они набили в четыре матерчатых саквояжа, какие нашлись в доме Хенрика. Оружие и патроны они поделили между собой, но даже так чемоданы были слишком тяжелы. Правое плечо Мауса ныло — он не мог нести чемодан в левой руке больше, чем пару секунд.

Хенрика и его жену они оставили в задней комнате — плотно завернутыми в полоски ткани, с кляпами во рту. Взять их с собой они не смогли — было еще слишком светло. До наступления сумерек оставалось еще около часа. А Река как назло никому не позволила прикончить этих двоих. Сказала, что они в долгу перед Хенриком за то, что он прятал ее в магазине все эти долгие месяцы. В любом случае, им неизвестно, куда мы идем, сказала она. К тому же гестапо сделает с ними то, чего мы никогда бы не смогли сделать. Этими своими словами она их убедила, хотя Маус подозревал, что Река и впрямь хотела сохранить старикам жизнь. Уж слишком мало времени прошло с того момента, как она прихлопнула Аннье.

Никто не остановил их, пока они шли по улице со странным названием — Вейтенбахстраат. Здесь Рашель подошла к той же самой красной двери, что и четыре дня назад, и поговорила с тем же самым стариком, который вышел на крыльцо. Рашель и этот старик стояли и разговаривали — минуту, две и, наконец, она сделал им рукой знак — мол, давайте сюда, и вскоре они уже были в узком коридоре по другую сторону входной двери.

Стоило Маусу шагнуть из яркого дня в полумрак коридора, как он тотчас высказал Рашель все, что думает по этому поводу. Она же сказала ему, что мистер Дейкстра, так звали старика, рад помочь своим друзьям Иккерсхеймам. Поразмыслив, Маус пришел к выводу, что Иккерсхейм — так звали лучшую подругу Рахили, Вресье, до того, как она вышла замуж за ее брата.

Старик жил один. Он показал им чердак на третьем этаже дома. Стеклянное окно в покатом потолке смотрело на мир под углом, и из него при желании можно было увидеть только крыши. Старик принес им сыра, вареных яиц, хлеба и пива, после чего показал ванную комнату, где не просто был водопровод, но и настоящая ванна.

Маус заявил, что залезет в ванну первым. Он помылся, побрился острым лезвием, которым снабдил его старик, а когда завершил бритье, то встал в полный рост перед зеркалом. Поверхность была матовой от пара, но в целом своим видом остался доволен, вид у него был вполне сносный. Он потер руками щеки, ощущая ладонями гладкую, свежевыбритую кожу. У него уже давно не было таких долгих промежутков между бритьем.

— Я оставила тебе сыру и яйцо, — сказала Река, когда он сел рядом с ней. Она протянула руку и потрогала его выбритую щеку. — Какая она розовая, — сказала она, и Маус смутился. — Наверно, именно поэтому тебя и называют Мышонком, — сказала она. — Потому что ты розовый, как уши мышонка.

Голос ее звучал нежно, прикосновение пальцев к его щеке было еще нежнее, но вот ее взгляд показался ему странным.

Однако не успел он найтись с ответом, как она встала, завела руки за спину, расстегнула верхнюю пуговицу платья и исчезла в коридоре. Судя по всему, зашагала в ванную. Маус пожевал толстый ломоть сыра и разбил скорлупу сваренного вкрутую яйца. Пиво было безвкусным и выдохшимся, но даже оно привело его в благостное состояние духа.

К тому времени как Река, сияя чистотой, вернулась из ванны и села рядом с ним, прислонившись, как и он, к стене, было уже темно, и в окошко на потолке глядела ночь. Ночь была и в другом окне — том, что выходило на улицу. Штор на чердаке не было, поэтому зажигать лампу было нельзя. Река сидела рядом с ним, окутанная темнотой. Единственное, что выдавало ее присутствие, — это запах, но не запах мыла, а ее, женский, запах. Точно так же пахла Рашель, сидя в «моррисе» по пути в Бигглсвейд, но запах Реки был приятнее.

— Ты хочешь об этом поговорить? — спросил он. Она ничего не ответила. Лишь только этот запах — и больше ничего.

Маус вспомнил, как первый раз убил человека. Это было двенадцать лет назад, в декабре. В тот день шел снег. А этот китаеза осмелился играть с ним в кошки-мышки. Маус отлично помнил, что чувствовал в тот первый раз. Такое не забывается, не забывается никогда. Второй раз, третий — их еще можно забыть, но только не первый. Тогда его стошнило, и он был вынужден слушать хохот Менди, который показал ему, как это делается. Слушать на протяжении нескольких дней, хотя позднее он узнал, что ничего необычного в этом не было — наоборот, так бывает почти со всеми. Но что сильнее всего врезалось ему в память — так это рот того китаезы, заставший в виде буквы О, когда он наставил на него ствол своего «тридцать восьмого». А еще ему запомнилось, как снег падал китайцу на ресницы и как секунды шли дальше, хотя ему казалось, что время должно было остановиться. Оно же, наоборот, пошло еще быстрее, и он сам толком не понял, как его палец нажал на спусковой крючок.

Река придвинулась к нему ближе и медленно положила голову ему на колени. Маус растерялся, не зная, что делать. Еще ни одна девушка не делала такого. Он неловко положил ей на плечо руку.

С расположенного неподалеку вокзала донесся паровозный гудок. Рука Реки дрогнула на его ноге, и он взял ее ладонь в свою левую руку, взял легко и нежно, потому что рука до сих пор болела. Паровозный гудок прозвучал снова, и рука Реки напряглась, причиняя ему боль, и чтобы ее превозмочь, он прикусил губу. Его правая рука почувствовала, как начало подрагивать ее плечо.

— Все будет хорошо, — негромко произнес он, а сам пальцем правой руки провел по ее темным волосам. — Не переживай, все будет хорошо.

Он поднял с пола плащ с зашитыми в подкладку английскими фунтами и прикрыл им Реку.

Однако его расстроил не ее сдавленный плач, не дрожащие плечи, не подрагивающая в его ладони рука. Нет, его выбило из колеи другое — она не произнесла слов шемы, молитвы, которую, насколько ему было известно, он читал каждую ночь. А ведь сегодня суббота, и этим все сказано.


— Ничего, — произнес Гискес, — ни малейшей зацепки, лишь эти двое. И оба мертвы. Вот же дерьмо.

Пройсс прислонился к капоту БМВ. Он стоял и курил свой излюбленный «Нил», и его сердце согревало лишь то обстоятельство, что Гискес тоже вышел из дома с пустыми руками, как и он сам две ночи назад. То есть он теперь не единственный, кого евреи обвели вокруг пальца.

Они ворвались в дом, имея в своем распоряжении десяток полицейских, но обнаружили внутри лишь старуху, которая истошно вопила по-голландски о том, как она собирается убить собственного мужа за то, что тот трахал эту hoer, и его самого, мертвого на полу. Судя по всему, старик задохнулся, потому что во рту у него был кляп. Хенрик Кейнинг, выяснили они его имя.

Пройсс взглянул на часы: почти половина восьмого. К этому времени в Вене уже темно, и Марта наверняка сейчас дома. Или нет, она еще не пришла. Потому что сегодня суббота. Черт, как у него вылетело из головы, как он забыл про субботу? В субботу она ходит в гости к друзьям.

— Они хитрые, — произнес Гискес. — Всегда на один шаг опережают нас. Насколько я понимаю, так происходит всегда? У них явно имеются мозги. Да и дерзости им тоже не занимать, — Гискес умолк, снял фуражку и пригладил рукой седые волосы.

Пройсс кивнул. То, что сказал Гискес, — сродни ереси, но не согласиться с ним нельзя.

Затем Пройссу вспомнились слышанные им истории про то, как югославские партизаны коллекционировали уши немцев, которые потом носили на шее как украшение. Или другие истории — о том, что крики на Принцальбрехтштрассе были слышны даже за пределами толстых, серых стен. К горлу тотчас подкатил комок тошноты, а в сердце проник леденящий ужас, отчего оно с такой силой заколотилось в груди, как будто кто-то стучал ладонью по крышке капота.

Ему стоило немалых усилий заставить боль отступить от висков и лба.

Глава 16

Воскресенье, 25 апреля 1943 года.


Они целый день чистили оружие, сидя на чердаке. Пистолеты по-прежнему были в смазке, и они вытирали ее смоченной в кипятке ветошью. Кастрюлю с кипятком они принесли из кухни. Река и Рашель заряжали магазины, Схаап и Каген разбирали автоматы на части, и каждую часть заворачивали в тряпицу. Маус лично занялся револьверами. Это была тупая, механическая работа, но она его устраивала. Каждую минуту он посматривал на часы, и каждая минута приближала его к полуночи. И тогда они пройдут к вокзалу и проникнут в поезд, который довезет их в Вестерборк.

Маус давно привык ждать, но это ожидание было для него в новинку. Это было долгое, изнурительное ожидание, как выстрел, у которого нет конца. Задания, которые он выполнял дома, день или два, три или четыре от силы, обычно требовали от него слежки за жертвой, чтобы вычислить ее следующий ход. Ожидание бывало для него именно таким.

Интересно, может, мне просто страшно, подумал он. Трудно сказать. Он ни разу по-настоящему не испытывал страх. Но сегодня, сегодня все было не так. Если все пойдет наперекосяк, а не так, как задумано, у него не будет возможности незаметно юркнуть в ждущий в переулке автомобиль. Он вспомнил фото Бергсона, черный дым над деревьями. Дым.

Единственное, что помогало выбросить из головы это фото, — взгляд через всю комнату на Реку. Он наблюдал за ней украдкой, чтобы не привлекать к себе ее внимание. На коленях у нее лежала бумага, в руке — карандаш. Что-то записывает. Она перехватила его взгляд и поспешила отвернуть голову на пол-оборота в сторону.

Всю ночь она спала, прижавшись к нему. Один раз, когда он сам задремал, ему приснилась кухня его матери, и Река говорила с пожилой женщиной через покрытый клеенкой стол, как будто они были знакомы всю жизнь, как будто она выросла в доме за углом, и Маус специально привел ее домой, чтобы она познакомилась с Руфью Вайс.

Он не мог заставить себя не думать о ней, о том, как ее рука лежала в его ладони, о том, как он прикасался к ее волосам, пока она спала, и как от ее тела исходил свежий запах человека, только что принявшего ванну. Он никак не мог выбросить из головы образ Реки в задней комнате книжного магазина, когда Аннье молила ее о пощаде.

— Леонард, — сказала Река, которая неожиданно оказалась стоящей на коленях перед ним. Нет, это какое-то наваждение. Этак он рискует поставить себя под удар.

В одной руке у нее был лист бумаги, в другой карандаш.

— Старик нашел их по моей просьбе, — сказала она. — Я… — начала она, но не договорила.

— Что ты там писала? — спросил он.

Она в упор посмотрела на него, затем отвела глаза и посмотрела снова.

— Я не писала. Я рисовала, — и она протянула ему коричневый карандаш.

Случалось, что некоторые вещи до него доходили не сразу — впрочем, он и сам это знал, — однако он все понял.

— Ты снова взялась за живопись, Река? — спросил он ее.

Она подняла глаза и на этот раз больше не стала отворачиваться.

— Нет, это не живопись. Видишь, это просто рисунок, — она повертела карандашом и улыбнулась своей неподражаемой улыбкой, которая делала ее такой хорошенькой, и даже негромко рассмеялась, чего он от нее раньше не слышал. Ее смех грел душу.

— Мне можно взглянуть? — он протянул руку.

Она дала ему лист бумаги, и на какой-то момент Маус подумал, что она сейчас встанет и уйдет, но нет, Река просто села на пол, подложив под себя ноги. Подол ее простенького платья накрыл ей колени.

Рисунок ему понравился. Маус знал, как он выглядит, — он провел немало часов перед зеркалом, — так что сходство было поразительным. Река изобразила его с волевым подбородком, причем запечатлела в тот самый момент, когда внимание его было сосредоточено на чем-то, что он держал в руках. Однако чем больше он вглядывался в рисунок, тем больше понимал, что она нарисовала его печальным. В глазах и уголках рта залегла печаль. Неужели он и впрямь так выглядит?

— Мне нравится, — произнес он, глядя ей в глаза поверх края листа. — Очень нравится. Спасибо.

— Не за что, — ответила она, стараясь не смотреть ему в глаза. Маус напомнил себе, что ей всего двадцать лет, что, в сущности, она еще юная девушка. — Можно мне его назад? — спросила она, избегая смотреть ему в глаза. — Он еще не закончен.

— Спасибо, Река, — произнес он, отдавая лист бумаги, и, наклонившись к ней, поцеловал в нежную девичью щеку. При этом он почувствовал запах мыла и на какой-то момент даже забыл про дым.

— Господин Вайс — сказала Рашель, поигрывая распятием, которое больше не висело у нее на шее, а почему-то оказалось в руках.

— Да? — переспросил Маус, откладывая в сторону «веблей» и патрон к нему, который он уже было собрался засунуть в патронник. Рашель села рядом с ним и расправила на коленях платье. Прислонившись спиной к стене, она вытянула ноги и скрестила их в лодыжках, а распятие положила на пол. Маус посмотрел на Реку, но она спала в углу, свернувшись калачиком и положив под голову руки.

— Дай мне твой плащ, — сказала Рашель, беря в руки иголку с ниткой, а из нагрудного кармана платья извлекла желтую шестиконечную звезду.

Маус потянулся за плащом — под подкладкой чувствовались увесистые пачки банкнот — и протянул ей. Рашель разложила плащ у себя на коленях и начала пришивать к нему шестиконечную звезду. Она изготовила эти звезды для каждого из них, всего числом пять, из желтой простыни, которую ей дал старик. Поверх чернилами и узкой кисточкой было выведено слово Jood.

— Как только мы окажемся в поезде, возможности поговорить у нас не будет, — сказала Рашель. Пальцы ее взялись за работу, и иголка с ниткой принялась нырять сквозь ткань плаща. Точно так же, как и тогда, когда она зашивала ему руку, только быстрее.

— Верно, — согласился Маус.

Она на минутку оторвала глаза от шитья.

— Я хотела поблагодарить тебя, — сказала она, — за все, что ты сделал.

Он ничего не ответил, потому что не знал, что сказать. Принимать слова благодарности за то, что он думал, когда выкарабкивался из самолета, — в этом было что-то неправильное.

Рашель смахнула со щеки прядь светлых волос, и он тотчас вспомнил, как в первый раз они ехали в Бигглсвейд. Ее глаза на мгновение задержались на желтой звезде, затем она перевела взгляд на него.

— В ту ночь, в польдере, позади самолета…

Что бы он ни сказал, любые слова оказались бы ложью, независимо от того, признался бы он ей в том, что, как она подозревала, он тогда намеревался сделать, или же солгал, и поэтому предпочел промолчать.

— У меня было такое чувство, что в ту ночь ты взял в руки пистолет не просто так, — сказала Рашель.

Ага. Теперь все понятно. Она знает. Он выдержал на себе ее пристальный взгляд.

— То, как ты тогда посмотрел на меня…

Живо заткни рот, Маус, велел он себе. Скажешь хоть слово, и все развалится к чертовой бабушке. Он это точно знал.

— Но я ошиблась, — сказала тем временем Рашель. Мимо них прошествовал Каген, по пути из ванной в коридор, и она на минуту умолкла. На шее у Кагена была видна кровь, в том месте, где он случайно порезался во время бритья. Рашель ничего ему не сказала, Маус был в этом уверен. Возможно, она была осторожна с ним, однако не настолько уверена, чтобы рассказать об этом своему мужчине.

— В ту ночь, я подумала, что ты сейчас застрелишь меня, но теперь мне понятно, что я была неправа. Ты столько для нас сделал. Для меня. Вресье будет жить благодаря тебе. Я точно знаю, что так будет.

Она сделала еще один стежок и снова посмотрела на него.

— Однако кое в чем я была права. Помнишь кухню в доме на Аргайл-стрит? Когда ты спросил меня, почему я люблю Пауля? — спросила она еле слышным шепотом. — Тогда я была права. Ты не такой уж и черно-белый, как сам думаешь, мистер Вайс. Или как думала я.

Ему в голову пришло лишь одно слово, которое, как только он его произнес, оказалось единственно правильным.

— Спасибо.

— Извините, мистер Вайс, — сказала она и вновь взялась за звезду и иголку с ниткой. — Я знаю, чем вы пожертвовали ради этого.

Она умолкла и вопросительно посмотрела на него, а он в очередной раз подумал, уж не проникает ли ее взгляд ему прямо в мозг, или по крайней мере сквозь подкладку плаща, что сейчас лежал у нее на коленях.

— Извините меня за те мысли, что я держала против вас. Будто вы гангстер, как сказал тогда Пауль. И что вам не следует доверять, — она в последний раз потянула нитку, перекусила ее рядом с тканью и похлопала ладонью звезду. — Ну вот, готово. — И она отдала ему плащ.

— Спасибо.

— Мы ведь здесь… все жиды, мистер Вайс? — спросила Рашель с улыбкой. — Теперь я знакома больше чем с одним евреем, верно? — и она вновь улыбнулась.

Рашель поднялась, и колени ее негромко хрустнули. Расправив платье на бедрах, она перешла в другой угол чердака к Кагену. Маус перевел взгляд вниз, и увидел, что распятие все еще лежит на полу. Примерно с минуту он раздумывал, подбирать его или нет, и не окликнуть ли ему Рашель, однако не стал этого делать. Может, он и не такой умный, как Лански, но и не законченный дурак.

Он потрогал распятие и, подняв голову, уперся затылком в стену. И тотчас заметил обращенный в его сторону взгляд Реки. Интересно, давно она проснулась, подумал он, и что успела услышать из его разговора с Рашель?


Пройсс посмотрел на вырванный тетрадный лист, чью белизну портили три крошечные точки — по всей видимости, брызги крови, решил он. Вооруженный стальным прутом гестаповец сегодня выудил написанные на нем имена у голландца по имени Йооп:

Аннье

Мартин Виссер

Каген

Груневег

Рашель

(К?) Схаап

Костер

Кейнинг

Деккер

Маус

Вресье.

Несколько часов назад Пройсс вычеркнул имена Аннье и Мартина Виссеров, доносчицы и ее брата, того самого, что с дырой в голове якобы положили на больничную койку, как он тогда солгал его сестре, а также Хенрика Кейнинга. Никого из троих уже нет в живых.

Пройсс взял в руку стопку карточек и быстро просмотрел. Раньше он даже понятия не имел о том, какое огромное количество евреев в Амстердаме когда-то носили фамилию Деккер, Схаап или Костер. Отдел «С» вытащил из картотеки все карточки на тех, чья фамилия совпадала с любой в этом списке. Увы, ни Кагена, ни Груневега, ни Мауса, ни Вресье в картотеке не оказалось.

Он посмотрел на одну карточку, затем на другую, на третью. На каждой синим по белому стоял штамп «Отправлен на работы», а ниже шла сделанная от руки приписка с датой. На первой карточке значилось 13.08.42, на второй — 19.11.42, на третьей — 28.01.43. Восток, восток и снова восток.

По крайней мере сегодняшняя акция принесла результаты. Двести восемьдесят два еврея удалось выловить сегодня в еврейском квартале на Йоденбреестраат. По воскресеньям голландская полиция евреев обычно не трогала — предпочитая предаваться безделью выходного дня, пусть даже на день позже еврейской субботы, но завтра у него отправлялся поезд, и он не мог позволить, чтобы тот ушел полупустым. Хорошо уже то, что ему в кои веки не пришлось вступать в препирательство с де Гроотом. После того вечера на Линденстраат поведение этого мужлана изменилось в лучшую сторону. Иногда бывает полезно поддать лентяю под задницу, удовлетворенно подумал Пройсс.

Раздался телефонный звонок, и он поднял тяжелую, черную трубку.

— Пройсс слушает.

— Ну, как, есть какой-нибудь результат? — прозвучал в трубке голос Гискеса.

— Пока нет, — ответил Пройсс, не сводя глаз со списка имен и переворачивая карточки. — Бесполезно. Мы ведь даже не знаем, настоящие ли это имена.

На том конце повода воцарилось гробовое молчание.

— Гискес, вы меня слышите? — не выдержал Пройсс и вытащил карточку, на которой значилось Деккер, Якоб. «Отправлен на работы», гласил проставленный на ней синий штамп. Пройсс положил ее на стол лицевой стороной вниз.

— Я просто думаю, — отозвался наконец Гискес.

— Ваши люди нашли кого-нибудь в доках? — поинтересовался Пройсс, зажал трубку между ухом и плечом, чтобы вытащить из пачки очередную сигарету и закурить, а сам тем временем продолжил перебирать картотеку.

— Нашли несколько сот лодок, — ответил Гискес. — Нам проще закрыть порт, чем искать в этой огромной флотилии одну-единственную лодку.

Пройсс промолчал. Такое не по силам даже Науманну.

— Человек, которого вы вчера нашли на улице, что с ним?

— Мертв. Умер еще по пути в больницу. Единственное, чего добился от него мой человек, это имя. Иоганнес Костер.

Пройсс посмотрел на лежащий перед ним список. Взяв карандаш, он вычеркнул из него фамилию «Костер».

— Итак, — произнес он.

— Итак, у нас ничего нет, — закончил за него Гискес.

Пройсс взял в руку очередную карточку, и в глаза ему тотчас бросилось имя: «Деккер, Река». Река, кажется, это имя упоминала его доносчица Виссер. «316, Боттичеллистраат, Оуд Зюйд, Амстердам». По верху карточки был проставлен знакомый синий штамп «Отправлен на работы», а ниже приписана дата 09.07.42. Впрочем, еще ниже, как на карточках почти всех депортированных евреев, значилась другая дата и пометка «13.07.42 г. Дулаг, Вестерборк». Пройсс отсчитал назад месяцы. Эту еврейку отправили в Вестерборк девять месяцев назад. Если только не случилось какого-то чуда, ее уже давно увезли на Восток, где она исчезла в какой-нибудь яме, или, если то, что он слышал, соответствовало истине, превратилась в дым и горстку пепла.

Но если Река Деккер мертва, то кто этот Деккер из списка? На всякий случай рядом с фамилией Деккер он подписал имя «Река», а в конце добавил букву J, чтобы было видно, что это еврейка.

— Хочу сказать вам одну вещь, — произнес он в трубку, обращаясь к Гискесу. — Похоже, я тут кое-что обнаружил.

И не обращая внимания на то, что Гискес продолжал что-то говорить, положил трубку на рычаг.


Было почти восемь, когда телефонный звонок пробудил Пройсса от грез о Марте и ярком венском солнце. Он оторвал затекшую шею от письменного стола и потянулся за трубкой. В ней сначала послышался треск, а затем громкий щелчок. Ага, междугородный.

— Герр гауптштурмфюрер, — произнес невидимый собеседник. — Говорит Брумм, адъютант оберштурмфюрера СС Геммекера. Из Вестерборка. По поводу вашего предыдущего звонка…

— Да? И какие у вас новости? — спросил Пройсс, потирая глаза, чтобы убрать с них последние липкие паутинки сна.

— По поводу этой еврейки, Деккер, — произнес голос в трубке. — Реки Деккер.

— Да-да, и где же она? До сих пор в лагере или ее уже отправили на Восток?

В трубке возникла пауза.

— Похоже, ни то ни другое, гауптштурмфюрер. Мы просмотрели все списки, и обнаружили ее имя в списке к отправке транспортом от 10 ноября прошлого года. А также имена ее отца и матери, Якоба и Мейры.

Деккер, Якоб. Такая карточка ему попадалась.

— И? — Пройсс потер шею. До него с трудом доходило, куда клонит Брумм.

— На транспорте ее не было, — произнес тот. Вернее, выпалил. — Она у нас значится, как пропавшая без вести. Побег имел место в ночь на девятое ноября. Согласно нашим записям мы на следующий день поставили в известность жандармерию и заполнили карточку, которую затем передали в службу безопасности и уголовную полицию Гааги. Разумеется, когда она сбежала, мы вместо нее депортировали еще десятерых…

До Пройсса наконец дошло. Значит, Река Деккер бежала из Вестерборка.

— Но что с ней стало потом? Почему не поставили в известность меня? Она ведь из Амстердама. Она ведь вполне могла вернуться сюда, разве не так?

Помехи на линии сделались сильнее, затем пропали.

— Вы должны сообщить об этом в Гаагу, гауптштурмфюрер.

— Но ведь она сбежала от вас, — заявил Пройсс в трубку. Он наконец окончательно стряхнул с себя сон и теперь вновь почувствовал, как на него надвигается головная боль. Какая вопиющая халатность. Если не сказать больше. Собеседник на том конце провода что-то невнятно забормотал. Не иначе, как пьян.

— Извините, гауптштурфюрер, но она в конце концов всего лишь одна…

Пройсс был готов заорать в трубку, но вместо этого лишь глубоко вздохнул. Какой толк ему от всего этого?

— Спасибо, Брумм. Поблагодарите также от моего имени оберштурмфюрера. Но мне необходимо ее удостоверение личности. Причем срочно. Пусть кто-то немедленно привезет его сюда ко мне.

— Простите, гауптштурмфюрер? — этот идиот, как видно, его не понял.

— Мне нужно ее фото, с карточки, которую вы завели на нее в Дулаге. На наших карточках нет фотографий, — пояснил он, пытаясь не сорваться на крик.

— А разве в Гааге нет таких карточек? Тем более что Гаага значительно ближе.

Пройсс не собирался спрашивать у Цёпфа фото этой женщины, равно как просить Науманна помочь ему получить это фото, хотя бы потому, что он сам утаил от них обоих такую уйму информации.

— Ваша фотография будет поновей.

— Да, пожалуй, вы правы, — согласился Брумм. — На мы здесь испытываем острый недостаток кадров. Я даже не знаю, сумеем ли мы…

— Унтерштурмфюрер, — произнес Пройсс, придав голосу ледяные нотки и даже поднялся с места, чтобы громче говорить в трубку. — Речь идет не просто об очередной еврейке. Если только вы, конечно, не собираетесь держать ответ перед самим бригадефюрером СС Науманном по поводу вашего отказа сотрудничать с отделом по делам евреев, я предлагаю вам…

— Да-да, герр гауптштурмфюрер, — поспешил согласиться Брумм. — Не пройдет и четверти часа, как я отошлю к вам моего вестового на мотоцикле. Прямо в ваш кабинет на…

— Ойтерпестраат, — подсказал Пройсс. — Благодарю вас за помощь.

И не дожидаясь, что ему ответят на том конце провода, — а ведь наверняка скажут что-то такое, от чего голова разболится лишь еще сильнее, — он с силой опустил трубку на рычаг.

Имея на руках фотографию, он сможет распространить листовки с обещанием награды за поимку. А когда эти листовки попадут в руки местных жителей, кто-нибудь наверняка захочет выдать Реку Деккер, ее товарищей и их планы по освобождению евреев.


На чердаке уже давно было темно, но Маус знал, что Река не спит, потому что она то и дело ворочалась на полу рядом с ним. Они с ней устроились в самом дальнем от окна углу.

— Когда все кончится, ты поедешь домой? — спросила она. В темноте ночной комнаты ее рот был едва ли не прижат к его уху. Да, такой вопрос может задать только женщина, подумал Маус, чтобы избежать разговоров о тех вещах, о которых они в принципе тоже могли поговорить: про Аннье, или то, что ждет их завтра, или о том, что он думал, когда наставил на нее пистолет тогда возле самолета.

И все-таки он ответил:

— Да, я вернусь домой. Мне нужно позаботиться о матери. Кроме того, у меня есть работа.

— Твоя гангстерская работа?

— Да, моя гангстерская работа, — он хотел сказать Реке, что он собирался сделать тогда на поле, в том случае, если она слышала, что Рашель прошептала ему чуть раньше. Но в темноте комнаты, учитывая то, что ожидало их завтра, он не смог заставить себя это сделать. Он был эгоистом и прекрасно это знал. И скажи он ей, как она тотчас обозлится на него, а он этого не хотел, тем более, сейчас.

— Давай, — прошептала Река, и он почувствовал, как ее ладонь легла ему на руку, затем на лицо. — Обними меня, пожалуйста.

Он заключил ее в объятия, и она положила голову ему на грудь. А в нескольких кварталах от них, ближе к вокзалу Мейдерпоорт, раздался негромкий, протяжный гудок.

Кремпель стоял в дверях кабинета — с пустыми руками.

— На Боттичеллистраат ничего нет, гауптштурмфюрер. Мы, как вы нам приказали, обыскали дом номер тридцать один, и два соседних, справа и слева. Никто в глаза не видел этих Деккеров вот уже несколько месяцев.

Пройсс кивнул и указал на фото, только что доставленное ему из Вестерборка вымокшим под дождем эсэсовцем на мотоцикле. Фотография оказалась знакомой.

Ему потребовался всего миг, чтобы извлечь из памяти ее лицо, возможно, потому, что на фото не был виден шрам. Но это точно была та самая женщина, которая смотрела на него поверх пылающих останков «рено» чуть больше трех недель назад. Та самая, которую он видел всего несколько дней назад с розовощеким статным мужчиной. Пройсс вновь посмотрел на фотографию — простое лицо, темные волосы, темные глаза, тонкий рот и типичный еврейский нос.

Времени на копирование снимка, чтобы потом поместить фото на листовки, у него не было, ведь состав отойдет уже завтра утром. Осталось меньше, чем одиннадцать часов.

— Что еще на сегодня, гауптштурмфюрер?

Пройсс взял пачки карточек из отдела «С» и бегло просмотрел. Где-то около трехсот. Он уже успел их изучить.

— Гауптштурмфюрер! — окликнул его Кремпель. Пройсс оторвал взгляд от картотеки. Под глазами шарфюрера залегли темно-синие тени.

— Найдите себе кофе и мне тоже принесите чашку, — Кремпель повернулся, чтобы выйти из кабинета. — И пусть ваши люди будут готовы. Они могут мне понадобиться, — распорядился Пройсс и вновь занялся карточками.

Спустя несколько часов, в третий раз просмотрев картотеку, он нашел то, что раньше ускользало от его внимания: Схаап, Вресье (урожденная Иккерсхейм). Получается, что Вресье в списке Йоопа это не фамилия, как он было решил. Согласно карточке, эта женщина была замужем, но только не за евреем, а за гоем, именно поэтому ее мужа и не было в его списках евреев. «Схаап, Кристиан», говорилось в карточке, голландский военнослужащий. Ее муж. Здесь же было сказано, что Схаап пропал в мае 1940 года. Или бежал, подумал Пройсс. Он снова взглянул на список и увидел рядом с фамилией Схаап букву «К» и знак вопроса. Некоторые голландцы бежали, чтобы продолжить войну из Англии.

Но эта Вресье Схаап/Иккерсхейм или как там она называет себя, была депортирована. Как и другие еврейки, она, если верить карточке, была направлена на работы. Рядом значилась дата — 17.02.43, а чуть ниже первой даты — вторая — 22.02.43. Дулаг. Вестерборк. Прошло всего два месяца. Она вполне еще может быть в лагере.

На карточке также значился адрес этой Схаап/Иккерсхейм: 365 Вейттенбахстраат, Ватеграаафсмеер, Амстердам. Это рядом с вокзалом, подумал Пройсс. Да что там, всего в двух шагах.

Фрагменты в его голове постепенно начали складываться в целостную картину. Близость дома к вокзалу, где он загружал свои составы. Муж, который вполне мог бежать в Англию. Англия, где находится штаб-квартира УСО. И если Гискес прав, именно оттуда прилетел самолет, который привез этих евреев. Эта самая Вресье вполне могла бежать из Вестерборка, так же как, и Деккер. Пройсс на всякий случай положил портрет Деккер в нагрудный карман мундира.

Звонить в Вестерборк, чтобы устроить Брумму выволочку, бесполезно, так как времени в обрез. Этот пьяница будет как минимум сутки выяснять, есть еще в лагере эта самая Вресье или нет.

— Соберите людей, — велел он Кремпелю, который сидел в кресле напротив него и время от времени клевал носом. — Я тоже с вами. Вы поведете мою машину.

Пройсс посмотрел на часы. Всего семь часов до того, как от вокзала отойдет следующий транспорт.


— Проснись, — говорил ей чей-то голос, и Река открыла глаза. Вокруг по-прежнему было темно. — Я что-то слышал, — произнес Леонард и сунул ей в руки револьвер. Река прислушалась. Сквозь оконное стекло в потолке долетел звук хлопнувшей двери и стук ботинок по булыжной мостовой тремя этажами ниже. Леонард поднялся на ноги и на цыпочках подошел к окну, которое выходило на Вейтенбахстраат. В его руке был зажат «вельрод», из которого они убили Аннье Виссер.

— Схаап, просыпайся, — прошипел его силуэт. Недовольно фыркнув, Кристиан скатился с одеяла и взял с пола свой пистолет. Река подошла к ним и встала рядом, вглядываясь в улицу.

Лунного света оказалось достаточно, чтобы разглядеть крытый брезентом грузовик, а рядом — легковой автомобиль. Рядом с автомобилем стояли двое, в то время как другие — судя по очертанию касок, немцы, — выскакивали из кузова грузовика.

— Они нас ищут, — шепнул Леонард.

— Нас? Вряд ли. Откуда им знать, что мы здесь, — возразил Кристиан.

— Где Пауль? — спросила стоявшая сзади Рашель. — Его здесь нет! — крикнула она с того места, где они с Кагеном спали на полу.

— Заткнись, — оборвал ее Леонард.

Река тоже это услышала. Стук кулаков в дверь. Интересно, немцы уже стоят на крыльце дома? Aufmachen, schnell! Открывайте, быстро! Ей тотчас вспомнилось, как пришедшие вместе с полицией немцы кричали эти же самые слова, требуя, чтобы им открыли дверь, в их доме на Боттичеллистраат.

— Тебе что-нибудь видно? — спросил Кристиан, хотя и стоял у окна.

Вместо ответа Река на цыпочках подошла двери, которая вела в коридор. По нему можно было выйти к лестнице, которая вела к входной двери. Она приоткрыла дверь буквально на щелочку, в надежде услышать грохот кулаков немецких солдат, но услышала лишь едва различимый скрип половиц в темноте.

Леонард легонько потянул ее за рукав и втащил назад. Она нащупала курок своего револьвера и вернула его на место. Нет, что-то здесь не так. Немцы никогда не вели себя так тихо. Им всегда было наплевать, разбудили они кого-нибудь своим стуком или нет. С улицы, однако, доносились новые голоса, на этот раз говорили по-голландски, и еще женский голос. Дверь открылась шире. Леонард вытянул руку и поднял пистолет с глушителем выше — ствол его «вельрода» был нацелен на показавшийся в дверях темный силуэт. В следующее мгновение Река узнала, кто перед ним.

— Леонард, не надо! — крикнула она. Следом раздался не выстрел, а грохот, как будто что-то обрушилось на дверь, затем звук шагов в темноте.

В следующую секунду кто-то чиркнул спичкой, и короткая вспышка осветила лицо Кристиана. В этом слабом свете она также различила Леонарда и Кагена — их тела сплелись в дверном проеме, и было почти невозможно понять, где чья рука или нога. Пистолет Леонарда отлетел в сторону и теперь лежал у стены. Леонард вывернулся первым, но в это мгновение спичка погасла. В наступившей темноте до Реки доносилось лишь чье-то надрывное дыхание. Однако Кристиан вскоре чиркнул еще одной спичкой, и она увидела лицо Кагена. Черная повязка, закрывающая пустую глазницу, отсутствовала, и теперь ей была видна черная впадина там, где полагалось быть глазу.

— Какого черта ты ходишь по дому посреди ночи? — набросился на него с криком Леонард, который уже успел подняться с пола. — Не крикни она, ты уже был бы покойник!

Вторая спичка погасла.

— Верно, что ты там делал? — спросил Кристиан и чиркнул третьей спичкой. Река увидела, что Рашель опустилась на колени рядом с Кагеном. Она нашла на полу повязку и вновь надела ему на голову, так, чтобы та встала на прежнее место.

Вместо ответа Каген полез в карман и вытащил оттуда небольшую стопку картонок, которые затем бросил на пол. Леонард щелкнул зажигалкой, и в темноте заплясало желтое пламя, но Река опередила его и первой протянула к ним руку. Где-то внизу за окном она услышала немецкую речь.

Она подняла с пола первую карточку. Это оказалось удостоверение личности, с большой буквой «J» в обоих углах.

— Откуда они у тебя? — шепотом поинтересовалась она. На фотографии была изображена молодая женщина еврейской внешности с темными волосами. Река перевернула карточку, чтобы прочесть имя: Хейманс, Клара.

— Если я правильно помню, нам всем нужны удостоверения личности, или нет? — спросил Каген. Он все еще сидел на полу, прислонившись спиной к неплотно закрытой двери. Река различила в коридоре смутный силуэт. Это мистер Дейкстра, в белой рубашке на выпуск.

— Они снаружи, у соседнего дома, — сказал старик. Голос его, однако, не дрогнул.

— Что нам делать? — Кристиан шагнул мимо Реки в коридор и зашагал вниз по лестнице. До нее снова донеслись голоса немцев, и она узнала слова: Aufmachen, Polizei![13] Их не способно было даже заглушить бешеное биение сердца.

Она взяла другую карточку и поднесла к пламени зажигалки. На фото был изображен мужчина средних лет, коротко стриженный и в очках. Когель, Рубен. Следующее удостоверение принадлежало человеку по имени Ван Ос, Абрахам, четвертое — по имени Роодвельт, Якоб. На последнем была изображена еще одна темноволосая женщина — Ван дер Сталь, Юдит. Все как один евреи.

— Нам ведь нужны удостоверения? — негромко спросил Каген, все еще сидя на полу.

— Откуда они у тебя, Пауль? — впервые за все это время подала голос Рахиль. — Признавайся, откуда они у тебя?

Река оторвала глаза от фотоснимков, которые не имели ничего общего ни с одним из них. Взгляды всех присутствующих были прикованы к Кагену, но в первую очередь — взгляд Рашель. Она плотно сжала губы и в упор смотрела на своего любовника.

— Я сделал то, что должен был сделать, — хрипло ответил он. — Йоденбреестраат. Мы прошли совсем рядом, когда изучали маршрут, как быстрее и незаметнее попасть на вокзал.

Еврейский квартал, в двух километрах западнее, недалеко от Еврейского театра. И вновь на лестнице послышались чьи-то шаги, однако это оказался лишь старик Дейкстра.

— Они уходят. Он сказал, что они уходят.

Река прислушалась на минутку, а затем, словно в награду за свое терпение, услышала стук сапог по брусчатке мостовой. Затем хлопнула дверь, за ней — вторая. Зафыркал и завелся мотор. Река глубоко втянула в себя воздух и шумно выдохнула. Пламя зажигалки дрогнуло и едва не погасло.

— Ничего не понимаю, — произнес Леонард. Река посмотрела на него. Неправда, он наверняка все понял, подумала она. В следующее мгновение еще один мотор сперва заскулил, затем заурчал — на этот раз чуть более басовито.

— Ты колотил в их двери и показывал свой пистолет? — спросила Река Кагена. — Ты кричал по-немецки? Ты сделал им больно?

Пламени зажигалки было недостаточно, чтобы разглядеть выражение его лица.

— Что теперь будет с ними? — негромко спросила Рашель и убрала руку от плеча Кагена.

Рашель наверняка знала, что он за человек.

— Если нет удостоверения личности — значит, нет карточек на продукты, — пояснила Река. — Когда у них кончатся продукты, им придется пойти в полицию и сказать, что они потеряли свои карточки. И тогда их депортируют следующим же поездом. Без удостоверения личности они не смогут даже выйти на улицу. Если их вдруг по какой-то причине остановят… их депортируют.

«Депортируют, депортируют, депортируют», — повторяла про себя Река, как Мартин в свое время повторял — еврей, еврей, еврей.

На чердаке воцарилось молчание. Первым его нарушил сам Каген.

— Их в любом случае депортируют, разве не так?

И тогда Река залепила ему звонкую пощечину. Каген не ожидал от нее такой прыти, и его голова звонко ударилась о дверь. Леонард закрыл крышку зажигалки. Пламя тотчас погасло, и на чердаке снова стало темно.

Часть 3

ПОЕЗД

…и он приготовил свою колесницу и взял с собой свой народ.

Исход, 14:6

Глава 17

Понедельник, 26 апреля 1943 года.


Маус посмотрел на желтую звезду на своем плаще. Интересно, где это Рашель раздобыла такую прочную нитку, чтобы накрепко пришить ее к ткани плаща? Звезда давила на него своим весом, словно чугунный люк на мостовой Бруклина.

Еще несколько минут назад он был Маус Вайс, и вот теперь он уже совершенно другой человек. Теперь он словно жалкий грош, один из сотен себе подобных, которые Маленький Человечек сложил на поцарапанном столе в кабинете Бергсона, крошечная частичка чего-то гораздо большего. Это чувство посещало его в жизни лишь дважды. Первый раз — в синагоге, когда он смотрел на отца, который всегда надевал в синагогу свой парадный костюм и шляпу с вытертыми полями. Он сам тогда читал перед всеми заученный наизусть древнееврейский текст. Второй раз — когда старик расстался с жизнью в больнице, весь в ожогах и утративший волю к жизни.

Если звезды помечали евреев, то ношение такой звезды превращало человека в еврея, подумал Маус. Он потрогал свою звезду, и это прикосновение тотчас вызвало воспоминание о матери — как та читали шему, точно так же, как и Река: «Послушай, Израиль, Господь — наш Бог, и Господь един». Он слышал голос матери, как будто сам перенесся на двадцать лет назад, и одновременно голос Реки.

Он бросил взгляд на переулок — и на евреев, на бесконечную реку желтых звезд. Мужчина в сером костюме в тонкую полоску, также со звездой, женщина в бело-зеленом платье, тоже со звездой, еще одна женщина, плоская, как доска и со звездой, держит за руку маленькую темноволосою девочку в синем пальто — точно такого же цвета, как мундиры голландских жандармов.

Маус кивнул Кагену. Тот взглянул на него своим единственным глазом, полным ненависти. Затем он кивнул Рашель и наконец Схаапу, и каждый быстро прошел по переулку и влился в колонну шагающих к вокзалу. Река схватила его за руку, хотя ее собственная уже не подрагивала, и ввела его вслед за собой в мир евреев.


— Еще разок, — произнес Пройсс. И гестаповец, тот, что с малюсенькими ушами, ударил стальным прутом по руке коротышку, по руке, протянутой через весь стол и привязанной веревками, потому что руки его так опухли, что не помещались в наручники. Йооп ван дер Верф даже не вскрикнул, словно до дна исчерпал способность кричать. Он лишь простонал, и голова тяжело опустилась на грудь.

— Разбуди его, — велел Пройсс.

— Гауптштурмфюрер… — начал было гестаповец, однако Пройсс не дал ему договорить.

— Делайте, что вам велено, — приказал он. Боже, как он ненавидел эту каморку, ее выбеленные стены, которые в отдельных местах блестели, как будто их когда-то облили водой, а потом дали им высохнуть.

— Он ничего не скажет, вот увидите, — произнес Гискес, который сидел в углу.

Пройсс посмотрел в его сторону. Даже Гискес, и тот считает, что дальше допрашивать бесполезно. Однако Пройсс не спешил с ним согласиться.

Его поезд на Вестерборк должен отойти в десять утра, а сейчас всего восемь. Он уже позвонил де Грооту и сказал, чтобы тот взял колонну, шагающую из еврейского квартала к вокзалу, под контроль, а также проследил за погрузкой в вагоны. Надо сказать, что такое ответственное задание детектив-сержант получил впервые. На вокзале колонну депортируемых поджидали люди Гискеса, а его собственные сотрудники крипо и эсэсовцы дежурили у театра, так сказать, для надежности, в придачу к тем, кто уже охранял колонну. Для этого он был вынужден прибегнуть к выкручиванию рук, и настоял на том, чтобы число охранников было удвоено в целях обеспечения порядка при погрузке на поезд. Так что теперь у него все на месте кроме последнего фрагмента мозаики, который был ему отчаянно нужен. Те евреи? Они хотят угнать сегодняшний поезд или поезд на следующей неделе? Или вообще через месяц?

Принятые им меры ни к чему не привели. Облава на Вейтенбахстраат, дом, в котором когда-то жила Вресье Схаап, она же Вресье Иккерсхейм, ничего не дала. Они лишь напрасно потратили время. Он наблюдал с улицы, как Кремпель молотил кулачищами по двери дома номер 365, однако шарфюрер сумел лишь до смерти перепугать голландку и ее троих малолетних детей. Затем он отправил Кремпеля, чтобы тот обыскал дом справа, номер 367, и слева, 363, однако эсэсовец так и не обнаружил там никакой еврейки по имени Вресье. Более того, в этом доме вообще не было никаких евреев.

Но этот коротышка-голландец наверняка что-то знает. Пройсс был готов спорить на что угодно.

— Еще раз, — сказал он гестаповцу, после того, как тот облил водой голову пленника. Скатерть тотчас намокла и стала темной от воды или крови. От чего именно, Пройсс не мог сказать, потому что и вода, и кровь перемешались.

Йооп простонал и что-то прошептал — но так тихо, что Пройсс не расслышал. Он подвинулся ближе к сидевшему за столом человеку.

— Что ты сказал, Йооп? Повтори, что ты сказал!

На этот раз голландец заплакал, и Пройсс разобрал слова:

— Mijne liefe, Annie.

Пройсс едва не пропустил имя. Моя любовь, Аннье, сказал голландец. Разумеется! Как же он раньше не догадался? Пройсс повернулся к Гискесу.

— Где эта девица, Виссер? Та, что из книжного магазина?

— Это, которую убили? Откуда мне знать? Ее забрали ваши голландские жандармы, если не ошибаюсь. В морг, наверно, а к сегодняшнему дню ее наверняка уже закопали.

Пройсс заметил, что лицо Гискеса при этом приняло выражение, какого он еще ни разу не видел: нечто вроде уважения.

— Пройсс, вы зря тратите свои таланты на евреев, — произнес Гискес и расплылся в ухмылке. — Мне такое даже в голову не могло прийти.

Пройсс повернулся к гестаповцу.

— Шарфюрер Кремпель наверху, в моем кабинете. Скажите ему, чтобы он привез сюда из полиции мертвую девушку, Аннье. Их морг расположен в здании на Марниксраат. Скажите ему.

— Мертвую девушку, гауптштурмфюрер?

— Если она в морге, то, разумеется, она мертвая, ты, идиот. Найдите Кремпеля и скажите ему то, что я сказал вам, слово в слово. Девушку из книжного магазина, он знает. И, главное, чтобы он поторопился.

Гестаповец, хотя и пребывал в легком замешательстве, однако кивнул и отправился выполнять поручение. Слава богу, он оставил дверь открытой, и в тесное помещение ворвался порыв свежего воздуха. Чтобы перебить вонь, Пройсс закурил сигарету и посмотрел на часы — 8.30.

— А если он ничего не знает? — спросил Гискес.

— Он все знает, — произнес Пройсс, глядя на невысокого мужчину, который вновь впал в забытье. — Он нарочно ведет себя так. Из-за нее, — он выкурил примерно сантиметр сигареты и повторил: — Он знает.

Оба ждали. Пройсс курил одну сигарету за другой. Однако Кремпель оказался расторопным. Пройсс успел выкурить лишь пять сигарет к тому моменту, как в помещение, пятясь спиной, вошел шарфюрер, держа ноги. Гестаповцу достались плечи. Между ними было завернутое в белую простыню тело.

— Посадите ее вон на тот стул, — велел он им, и оба с плохо скрытой ненавистью посмотрели на него — о, этот взгляд он хорошо знал! Еще с тех времен, когда пояснил новобранцам в России, что им предстоит делать возле ям. Кремпель и гестаповец сделали то, что им было велено, а именно, как могли, усадили мертвое тело на стул по другую сторону стола от маленького голландца.

— Откройте ей лицо, — приказал он, и Кремпель убрал в сторону край простыни.

В полицейском морге наверняка имеются холодильники или лед, подумал Пройсс. И хотя кожа мертвой девушки посерела, а от тела уже исходил едва уловимый трупный запах, все-таки ее можно было узнать. Пройсс расстегнул нагрудный карман и, вытащив британскую банкноту, скрутил из нее папиросу — на манер тех омерзительных штуковин, которые курил Науманн. Он приоткрыл трупу рот и засунул скрученную банкноту между зубов покойницы.

— А теперь развяжите его и разбудите, — произнес он и отступил назад, чтобы не быть забрызганным водой, которой гестаповец окатил голландца, а заодно, чтобы восхититься творением своих рук. На часах тем временем было 9.20.

Когда Йооп открыл глаза и увидел сидящую напротив него девушку — волосы зачесаны назад, глаза широко открыты, на какой-то миг лицо его осветилось радостью. Но уже в следующее мгновение радости этой как не бывало. Он успел разглядеть и серую кожу, и неподвижность позы, и засохшую кровь над глазом, и зажатую между зубов бумажную трубочку. Он сам тотчас сделался бледным как полотно. Его глаза, казалось, были готовы вылезти из орбит, из горла вырвались сдавленные рыдания, заполнившие собой все тесное помещение.

Ага, подумал Пройсс, я был прав. Эта Виссер и Йооп были любовниками.

И хотя Пройсс не имел опыта в ведении такого рода разговоров, он обнаружил, что слова даются ему куда легче, когда он сосредоточен на стрелке часов, а в голове явственно оживают образы Югославии или берлинских подвалов на Принцальбрехтштрассе.

— Вот что ваши друзья сделали с ней, — произнес он по-голландски и, бросив последнюю сигарету на бетонный пол, загасил ее подошвой сапога. Затем поднялся с места и встал рядом с мертвой Аннье Виссер, но не настолько близко, чтобы загородить ее собой от тщедушного голландца. — Это их рук дело. Застрелена из пистолета с глушителем. Так утверждают свидетели. Свидетели — голландцы.

Он дотронулся пальцем до виска мертвой девушки.

Будь у голландца нормальные руки, — а не эти ужасные конечности, раздувшиеся вдвое по сравнению со своим обычным размером, одно предплечье почернело от бесконечных ударов стальным прутом, — Пройсс был бы уверен: Йооп обязательно закрыл бы лицо ладонями.

— Посмотри на нее, — приказал ему Пройсс — посмотри на бумажку у нее во рту. Ты узнаешь, что это такое? — Йооп открыл глаза и впился взглядом в мертвую девушку. Дыхание его стало частым, но неглубоким, с губ сорвался очередной всхлип.

— Это английская двадцатифунтовая банкнота. И мы оба знаем, что она означает. Более того, я уверен, что тебе известно, от кого она.

Пройсс вытащил банкноту изо рта девушки, развернул и, наклонившись через стол, поднес ее к самым глазам Йоопа. Так, чтобы тому были видны только деньги и ничего больше.

— Аннье, — всхлипнул Йооп. — Боже, прости меня.

— Чей боже, Йооп? — поинтересовался Пройсс. Но голландец не ответил. — Ты ведь знаешь, чьих это рук дело, разве не так? — спросил он. Йооп продолжал смотреть на банкноту.

Затем кивнул и опустил голову на стол. На какой-то миг Пройсс подумал, что он в очередной раз потерял сознание, если не хуже. Но нет, спустя мгновение Йооп снова поднял голову. А в 9.35 — Пройсс специально посмотрел на часы — голландец вновь впился взглядом в мертвую девушку и начал говорить все, что знал.


Пока они шли по Дапперстраат, пока сворачивали к вокзалу, который виднелся в ста метрах впереди, Река держала Леонарда за руку. Этой дорогой она шла уже не в первый раз, но тогда она держала за руку мать. Впрочем, когда это было? Кажется, будто много годы назад.

Светило солнце — точно так же, как и в тот июльский день. Полицейские, конвоировавшие колонну, были те же самые, кирпичное здание вокзала было таким же, что и тогда, а вдоль платформы тянулся точно такой же состав. Она не знала, найдет ли в себе силы снова сесть в этот поезд.

Единственная разница заключалась в том, что на этот раз Леонард, а вовсе не мама, крепко держал ее за руку. И в его руке не было дрожи.


Евреи оказались не такими уж тихими и смирными, как в тот день, рядом с театром. Они разговаривали между собой, пусть даже полушепотом. Какая-то мамаша, шагавшая перед ними, держа за руки двух своих сыновей, на вид не старше лет шести, в полголоса увещевала шалунов, чтобы те не смели шагать прямо по лужам, потому что от этого в стороны летели брызги. Молодой муж, еще совсем юноша, о чем-то болтал со своей еще более юной женушкой. Старик, с жесткими седыми волосами слева от них, разговаривал сам с собой.

Было еще рано, но некоторые голландцы уже стояли на тротуарах или на краю улицы, наблюдая, как мимо них медленно движется колонна. Ощущая тяжесть пришитой к плащу желтой звезды, Маус заставил себя посмотреть в глаза кое-кому из этих голландцев. Лишь один нашел в себе мужество выдержать его взгляд. Другие таращились на колонну, однако стоило кому-то поймать на себе его взгляд, как они тотчас отводили глаза. Ведь он смотрел на них так же, как когда-то на нищих бродяг на Манхэттене.


С каждым шагом вокзал неуклонно делался все ближе и больше. Голландские жандармы в синих мундирах и несколько немцев в серой военной форме вплотную встали к голове колонны в пятидесяти ярдах впереди, чтобы продеть эту человеческую нить в игольное ушко вокзальной двери. Сумка в правой руке с каждым мгновением становилась вся тяжелее и тяжелее.

Стоило им вступить под своды вокзала, как рука Реки дрогнула. По обе стороны от прохода выстроились немецкие автоматчики.

— Леонард, — прошептала она. Звук шагов по плиткам пола заглушил ее голос. — Не знаю, хватит ли у меня смелости.

Она почти остановилась, и чтобы заставить ее не прерывать движения, он отпустил ее руку, зато схватил сумку.

— Хватит. Тебе ничего другого не остается.

Семь коричнево-зеленых пассажирских вагонов, стоявших возле платформы, показались ему ужасно старыми. Пока они шли к вагонам, полицейские, в таких же синих мундирах, но только с золотым шнуром на одном плече, делили колонну на группы — по одной в каждый вагон. Рахиль, Схаап и Каген попали во второй вагон. Маус и Река остановились рядом с третьим.

— Zer die koffer neer,[14] — сказал один жандарм, но Маус его не понял. — Zer er een neer, je hebt er teveel,[15] — повторил страж порядка, и на этот раз указал на сумки у него в обеих руках. — Je kunt er maar een meenemen, stomme jood,[16] — с этими словами он вырвал из рук Мауса сумку. Однако тотчас выпустил — поскольку явно не ожидал, что та окажется такой тяжелой. — Neen jij stenen шее naar her oosten of zo, jood?[17] — спросил он.

Маус посмотрел на Реку, но она молчала. Бело-голубой саквояж, что сейчас стоял на земле, принадлежал ему. Маус было потянулся, чтобы поднять его с земли, — ибо в нем лежала четвертая часть их оружия, — однако жандарм подтолкнул его к ступенькам. Река шла сразу следом за ним, почти вплотную.

— Только не оборачивайся, — еле слышно процедила она сквозь зубы.

Вагон был разделен на крошечные купе по обеим сторонам узкого коридора. Он сел в первое свободное с правой стороны — на деревянное сиденье, отполированное за долгие годы задницами не одной тысячи пассажиров. Река села с ним рядом, почти прижав его к окну, и пожала ему руку — мол, тсс! Молчи! Не говори ни слова! Это был дельный совет, поскольку в их отсек уже набилось шестеро других пассажиров — старик, юная супружеская пара и мать с двумя маленькими мальчиками. От ужаса глаза у матери были размером с блюдце, а вот мальчишки весело болтали, как будто им предстояло веселое путешествие.

Пистолеты. Леонарда неотступно преследовала эта мысль. Пистолеты, что остались в сумке на платформе. И дело не в том, что они лишились четвертой части оружия. Страшно подумать, что будет, когда голландские полицейские или немцы откроют сумку и примутся в ней копаться. Ведь стоит убрать лежащую сверху одежду, как их взорам предстанут три «веблея» тридцать восьмого калибра, из которого он убил того толстяка на Канале, и разобранный на части «стэн».

В купе было душно, однако окна были задраены наглухо и не открывались. Маус оттянул воротник белой рубашки. Все ждали отхода поезда. Сидели и ждали. И хотя ему не слишком нравилось то, куда направлялся состав, ему хотелось, чтобы поезд поскорее тронулся с места.


Вокзал как будто вздохнул вместе с евреями. Пройсс шагнул на перрон. Его взгляду предстал коричнево-зеленый состав, вытянувшийся вдоль ближайшей платформы. Судя по всему, основная часть пассажиров уже села в поезд. Лишь у предпоследнего вагона все еще стояла кучка евреев. Вздохи доносились из других вагонов, уже битком набитыми пассажирами.

— Похоже, мы их напугали, — произнес шагавший рядом с Пройссом Гискес.

Пройсс обвел взглядом вокзал. На этот раз он приказал освободить здание и перрон от обычных пассажиров. Кто знает, вдруг среди голландцев попробуют затесаться вооруженные евреи? По платформе вышагивали лишь голландские жандармы. Абверовцы Гискеса взяли под контроль вход, а люди из крипо и эсэсовцы охраняли локомотив, черный гигант, тяжело дышащий паром. Рядом стоял де Гроот, а с ним еще с десяток его людей. Де Гроота с его габаритами было трудно не заметить.

— Нет, они здесь. Так сказал этот коротышка, — произнес Пройсс. Вместе с Гискесом и едва поспевающим за ними Кремпелем он прошел через выложенное плиткой внутреннее пространство вокзала как раз в тот момент, когда голландские жандармы уже закрывали двери первых пяти вагонов. На часах было 9.55.

— Найди начальника станции и приведи его сюда, — велел он Кремпелю и указал в дальний конец вокзала. — Если понадобится, притащи его сюда за воротник. И, главное, поторопись.

Кремпель кивнул и бросился выполнять поручение.

— Они не посмеют захватить поезд, — произнес Гискес, помахав рукой в сторону вооруженных охранников. — Это чистой воды самоубийство. Они это увидели и отказались от своей затеи, говорю я вам.

— Они уже сели в поезд. Разве вы не слышали, что сказал этот голландец? — спросил Гискеса Пройсс, шагая к застывшему у перрона составу. Эти мерзавцы смешались с его евреями, пятеро или шестеро тараканов, которые пытаются спрятаться среди пяти сотен других. И пусть ему неизвестно, когда и куда придут лодки, чтобы спасти евреев, — на сей счет в памяти Йоопа зияли дыры, причиной которой был стальной стержень, — но то, что лодки придут, он знал точно.

Гискес по-прежнему шагал с ним рядом. Пройсс подошел к ближайшему жандарму — немолодому мужчине с задубевшей кожей и почерневшими от табака зубами, стоявшему у задних ступенек предпоследнего вагона. Окна вагона были плотно закрыты на тот случай, если кто-то из евреев попробует выпрыгнуть с поезда, однако он мог разглядеть пассажиров за стеклами. Вот, например, в ближайшем окне мужчина, сдвинул шляпу почти на затылок, смотрит куда-то вниз отсутствующим взглядом.

— Почти все пересчитаны, — доложил железнодорожник. — Если скажете, мы можем пересчитать их снова.

— Прикажите им покинуть вагоны, — приказал Пройсс.

— Что? — удивился жандарм.

Господи, они тут все глухие или просто тупые?

— Вы меня слышали. Прекратите погрузку, а тем, кто уже вошел, прикажите выйти из вагонов. Пусть выстроятся вдоль поезда.

— Извините, но я…

— Вытащите их наружу из этих чертовых вагонов, или вы не слышали, что я вам сказал?! — заорал на него Пройсс. — Всех до единого, вы меня поняли?

Крик тотчас отозвался болью в глубине глазных яблок, и Пройсс потер переносицу. Затем повернулся и в полную мощь легких крикнул — так, что эхо прокатилось по всему перрону, сначала по-голландски, затем, для своих, — по-немецки.

— Вытащите их всех наружу, всех до последнего, освободите состав!

Трое жандармов тотчас шагнули к вагону и крикнули, чтобы все выходили наружу. Остальные на другом конце перрона услышали их приказ и сделали то же самое. Было слышно, как открываются железные двери.

— Что вы делаете? — возмутился Гискес.

Пройсс прижал к виску большой палец.

— Я знаю одну из них, одну из тех евреев, которых назвал коротышка. По его словам, она должна быть в поезде. Я видел ее и могу узнать. Я посмотрю в каждую жидовскую морду в этом поезде, и я найду ее. А потом всажу ей пулю в затылок.

— Гауптштурмфюрер, — раздался позади него голос. Пройсс обернулся. За спиной у него стоял Кремпель, держа за рукав начальника станции по фамилии Кейпер.

— Я приказал всем покинуть вагоны. Отправление задерживается, — заявил Пройсс.

— Гауптштурмфюрер, — подал голос начальник станции, и его адамово яблоко запрыгало вверх-вниз. — Расписание движения…

— К черту расписание! — вспылил Пройсс. — В поезд проникли диверсанты и требую, чтобы состав освободили причем сию же минуту.

— Гауптштурмфюрер, расписание и без того едва соблюдается, а если мы сейчас выгрузим ваших евреев из вагонов и… вы же сказали, всего один час, — начальник станции сглотнул комок в очередной раз, как будто собираясь с храбростью. — Если этот поезд не отойдет прямо сейчас, я буду вынужден поставить его на запасной путь. Одному богу известно, когда я еще смогу выкроить промежуток в расписании, — Кейпер сглотнул снова. — Я должен позвонить в Гаагу и поставить в известность ваш департамент, чтобы они там затребовали новое расписание…

Пройсс не стал дослушивать его до конца. Если Цёпф узнает, то наверняка станет задавать ненужные вопросы. Почему вы задержали отправку поезда? И это при том, что вы не выполнили квоту на этот месяц? И тогда их с Гискесом секрет перестанет быть секретом.

— Пройсс, пусть они садятся, — произнес Гискес. Судя по всему, ему в голову пришли те же самые мысли.

— Замолчите! — рявкнул на него Пройсс.

— Послушайте, мое воинское звание…

— Да, да, я знаю, — перебил его Пройсс. — Но в этом деле эксперт я. Не мешайте мне делать мое дело, и займитесь своим.

На какой-то миг они посмотрели друг на друга, однако Гискес кивнул, хотя лицо его и приняло оскорбленное выражение. А затем, не говоря ни слова, он резко развернулся на каблуках и направился к входу в вокзал, где стояли его люди. Пройсс проводил его взглядом. Впрочем, судя по всему, ни Гискес, ни его подчиненные не собирались уходить. Все ясно, он рассчитывает на свою долю славы, подумал Пройсс, и пока что не намерен сдаваться.

Евреи начали выходить из пассажирских вагонов — сначала тонкий ручеек из ближайшего к нему. Потом еще несколько, из других.

— Мне нужно всего лишь несколько минут, — сказал Пройсс Кейперу. — Выстроить их на платформе, чтобы взглянуть на них, и загрузить снова. Много времени это не займет. Максимум пятнадцать минут. Думаю, вам не составит большого труда наверстать потом упущенное время и без звонка в Гаагу.

Кейпер задумался. Его кадык по-прежнему ходил ходуном.

— Пятнадцать минут, и не секундой больше. Или же я буду вынужден отменить этот поезд. Прошу меня извинить, герр гауптштурмфюрер, но я не имею права нарушать расписание…

— Пятнадцать минут, — повторил Пройсс и быстро зашагал к локомотиву, туда, где виднелся массивный силуэт де Гроота. Кремпель увязался за ним следом.

Пройсс на ходу вытащил из нагрудного кармана фотографию еврейки по фамилии Деккер, пару секунд ее ощупывал, а потом напоследок взглянул еще раз.

— Мне нужна вот эта, — сказал, подходя к де Грооту, и показал ему фотографию. — Она точно находится в этом поезде, вместе с другими.

Детектив-сержант посмотрел на фотографию и кивнул.

— Я ее уже где-то видел, — буркнул он.

— На Мидценхаане, шесть дней назад, перед еврейским театром, — пояснил Пройсс. — Она была там с мужчиной, который ударил одного из ваших жандармов. Вы видели их обоих.

Де Гроот снова кивнул.

— Та самая. Виссер рассказала о ней в тот вечер, перед тем как исчезнуть. Ее фамилия Деккер. Река Деккер. И она собралась увести у нас наш поезд.

— У нас, — хмыкнул де Гроот, продолжая рассматривать фотоснимок.

— Начните с первого вагона и двигайтесь от головы к хвосту. Я же начну с хвоста и пойду вперед, — произнес Пройсс. — Смотрите в лицо каждой еврейке, детектив-сержант. Она точно где-то здесь.

— Слушаюсь.

— Они вооружены и могут пустить в ход оружие, — счел нужным предупредить его Пройсс. — Но эти евреи нужны мне целыми и невредимыми. Вы меня поняли?

— Да, — подтвердил де Гроот и снова кивнул. Он оторвал глаза от фотоснимка, и на какой-то момент их взгляды встретились. — Разумеется, понял.

Пройсс посмотрел на часы. Три минуты, обещанных Кейперу, уже прошли. Он развернулся и зашагал к хвосту состава, мимо евреев, которые теперь толпами выходили из вагонов на перрон под крики и зуботычины жандармов.

Задействовав Кремпеля, сотрудника крипо и эсэсовца в роли личной охраны, Пройсс двинулся по перрону, заглядывая в лицо каждому еврею, что выстроились вдоль поезда.


Маус почти задремал в теплом купе, прижавшись одним плечом к окну, а другим — к Реке. Неожиданно через стекло донеслись крики и свистки, а в следующий момент в дверях вырос жандарм и тоже начал что-то орать. Лицо его было перекошено от злости. Схватив еврейку за полу жакета, он рывком вытащил ее из купе и поволок по коридору к ступенькам, которые вели назад на платформу. Вслед за матерью с ревом увязались оба ее сына.

— Они обнаружили сумку, — шепнул Реке Маус, но она засунула за спину руку, чтобы он мог ее взять, и, сжав в своей, велела ему молчать. Они вышли из купе в коридор. Кто-то толкнул их в спину, но уже через пару секунд они тоже спустились по ступенькам на перрон.

Маус увидел свою сумку, как только они вновь оказались на платформе. Их выстроили спиной к вагону. Они с Рекой попали во второй ряд. Полосатая ткань сумки была почти незаметна под грудой чемоданов, свертков, коробок и пары заплечных мешков. Река стояла позади старика, Маус — позади матери с мальчиками. Река держала его за левую руку, причем сжала с такой силой, что на глазах у него выступили слезы. Ни слова, ни звука, говорил этот жест.

А еще на перроне стоял толстый голландец в синем костюме. Шляпу он сдвинул на затылок, отчего была видна его светлая шевелюра. Волосы были на вид как будто мокрые, скорее всего, от пота. Он был рядом с театром, когда во вторник старухе разбили голову, он же разговаривал в среду с предательницей Аннье за стеклом кофе. И он искал конкретное лицо.

Маус посмотрел на Реку, и та ткнула его пальцами под ребра. Он перевел взгляд левее, всматриваясь в каждую деталь окружающего пространства. Всех пассажиров ссадили с поезда, и вдоль всей платформы выстроилась шеренга жандармов и немцев. Ага, понятно, на кого она ему хотела указать. В дальнем конце платформы, ближе к концу поезда, он увидел человека в военной форме. Высокий, впрочем, не очень. Он стоял слишком далеко от них, и разглядеть его лицо было едва ли возможно, однако Маус сумел рассмотреть небольшое черное пятно на сером сукне рукава. Офицер СД всматривался в каждое лицо в череде выстроенных вдоль поезда людей.

Впрочем, самое страшное для них сейчас — толстый сыщик. Черт, подумал Маус, только его здесь не хватало. Кстати, было видно, что толстяк что-то держит в руке — по всей видимости, фотокарточку. Он то и дело сверялся с ней, когда подходил к каждому новому человеку.

Маус сунул правую руку за борт плаща и нащупал «вельрод». В патроннике был всего один патрон, и прежде чем жандармы и немцы сообразят, что значило это едва слышное «паф!» или заметят, как кто-то из них повалился на землю, он успеет сделать от силы лишь еще пару выстрелов. После чего их с Рекой изрешетят немецкие пули.

Пузатый детектив посмотрел на фото, затем на шеренгу людей на платформе, и Маус понял, что взгляд его устремлен мимо старика на Реку. Выражение его лица не изменилось, но Маус тотчас догадался, что он ее узнал. Впрочем, Река тоже. Ее пальцы еще сильнее впились ему в руку.

Сжимая рукой «вельрод», он ждал, когда толстяк подойдет ближе и ткнет в нее пальцем. Но он этого не сделал, лишь посмотрел правее, вдоль шеренги.

— Nee, jij bent het niet, he meisje,[18] — произнес он, снова глядя на Реку. После чего двинулся дальше, к другому вагону. А еще через пять минут вновь раздались крики, поезд дал гудок, и их всех вновь запихали внутрь состава.


— Ее здесь нет, — сказал де Гроот, возвращая Пройссу фотографию.

Боль в висках и во лбу была подобна прикосновению раскаленного до красна железу. Кейпер негромко кашлянул.

— Пятнадцать минут давно прошли, гауптштурмфюрер. Либо поезд трогается сейчас, либо я буду вынужден позвонить в Гаагу и просить дальнейших инструкций, — произнес начальник вокзала. Пройсс отметил про себя, что кадык его наконец успокоился. Кейпер все-таки нашел в себе мужество и взял себя в руки.

Пройсс обернулся к де Грооту.

— Я намерен сопровождать состав до Вестерборка.

Кто знает, вдруг эти евреи планируют пробраться на поезд где-нибудь по пути следования, на каком-нибудь перегоне, где поезд замедляет ход? Нельзя исключать вероятности того, что после поимки коротышки Йоопа их планы изменились.

— Пусть ваши люди сядут в последний вагон, а потом найдите командира бригады охранников. Мне нужно, чтобы на подножке каждого вагона стояло по часовому. Так ему и передайте.

Затем настала очередь Кремпеля.

— Идите, приведите подполковника. Передайте ему, что мы отправляемся. Пусть он садится вместе со мной в локомотив. После чего садитесь в вагон с охраной. Вы лично и ваши люди.

Шарфюрер отсалютовал и поспешил по опустевшему перрону к зданию вокзала, у дверей которого одиноко стоял Гискес.

— Поезжайте на моей машине в Вестерборк! — рявкнул Пройсс де Грооту. — Надеюсь, вы знаете дорогу?

Лицо голландца осталось невозмутимым. Он утвердительно кивнул. Пройсс прошел по платформе, мимо груд брошенного евреями багажа. Дойдя до тяжело дышащего паром локомотива, он ухватился за перекладину короткой лестницы и поднялся в кабину, чем привел в замешательство машиниста в засаленном комбинезоне, покрытого слоем сажи кочегара, а также грязного парня, по всей видимости, тормозного механика.

— Еду с вами до Вестерборка, — сообщил он растерянному машинисту. — Ни в коем случае не замедляйте хода. Весь путь до Вестерборка идите на максимальной скорости, какая только возможна. Если только сбросите скорость, — будь то из-за телеги, состояния рельсов, полустанка, или даже если у какой-нибудь бабенки нога застрянет стрелке, — обещаю вам, что и вы сами, и ваши дети растворятся в утреннем тумане без следа.

Машинист едва заметно кивнул. Он был слишком напуган, чтобы спорить с немцем, и положил руку на регулятор. В локомотив вскарабкался Гискес, и состав сдвинулся с места и медленно пополз вдоль перрона. Пройсс вновь сунул фотографию в нагрудный карман. Локомотив тем временем тащил за собой вагоны из-под стеклянной крыши вокзала, навстречу легкому весеннему дождю.


Вагон нещадно качало и бросало из стороны в сторону на поворотах, сталь визжала, ударяясь о сталь. Река сидела, сжимая в своей руку Леонарда, ту, что с двумя плохо зажившими шрамами. Две красные полосы, параллельные, как железнодорожные рельсы.

Амерсфоорт, Хардервейк, Цволле, Меппель пронеслись за окном один за другим. Следующая станция, если судить по промелькнувшему в окне указателю, Хоогевеен. После него идет Хоогхален, затем Вестерборк. Еще полчаса при такой скорости.

Сердце по-прежнему паровым молотом стучало в груди, хотя и не так гулко, как тогда, на перроне, или даже после того, как локомотив дал гудок, и состав, дрогнув, пополз прочь от вокзала.

Детектив-голландец посмотрел ей в глаза, однако не вывел ее из строя. Он вообще не стал ничего делать. Никого не позвал, хотя вполне мог бы докричаться до того офицера СД с холодными, пронзительными глазами, который в тот момент проверял пассажиров хвостовых вагонов.

— Это ведь не ты, малышка? — вот и все, что он тогда сказал.

Локомотив снова прогудел — два коротких гудка, и они на всех парах пронеслись мимо переезда. Река чувствовала плечо Леонарда рядом со своим. Ее пальцы переплелись с его пальцами. Она чувствовала исходивший от его плаща легкий запах американских сигарет, и запах этот вселял в нее чувство безопасности.

Свободную руку Река положила на пальто и нащупала очертания листа бумаги, который она, аккуратно сложив, сунула во внутренний карман. Тогда, на чердаке, она еще не закончила свой набросок, однако и его было достаточно, чтобы увидеть ту печаль, что она вложила в глаза портрета. Его глаза. Просто удивительно, как они из молочно-серых порой становились почти черными. Достаточно того, подумала она, что ей в руки попал карандаш. Если учесть, что ни карандаша, ни тем более кисти, она не держала в руках с пятнадцати лет. Она закрыла глаза и постаралась вспомнить, как Леонард выглядит на ее портрете.

Затем открыла их и посмотрела на него. Такой мужчина, как он, ей в жизни встретился впервые. Может, все американцы такие? Сильный, мужественный, гордый? Какой свирепый у него был вид тогда, на польдере, когда ей казалось, что он вот-вот нажмет на спусковой крючок пистолета. Нет, ему наверняка было страшно, тогда всем было страшно, но он был готов воспользоваться им. Прости меня, папа, мысленно сказала себе Река, но Леонард никогда бы не сказал, что все, нам всем конец, после того, как выкрикнули его имя, чтобы отправить в расход. Он бы стоял за себя до самого конца.

А поскольку они сидели, тесно прижавшись друг к другу словно любовники, при этой мысли Река даже слегка покраснела, и в принципе нетрудно было представить, что другие пассажиры в их купе — обыкновенные путешественники, то она склонила голову ему на плечо. Этот поезд вполне мог идти в Брюссель или в Копенгаген, и она могла ехать туда провести выходные дни вместе со своим возлюбленным.

— Поцелуй меня, — прошептала она Леонарду, однако, не решаясь поднять головы, чтобы заглянуть ему в глаза.

Он положил ладонь ей на щеку, рядом со шрамом и повернул ее голову к себе. Река закрыла глаза. В эти мгновение Аннье исчезла из ее внутреннего взора, а сердце, хотя и продолжало биться бешено в груди, но теперь уже не от страха. Леонард поцеловал ее в губы, его рука погладила ее шрам. Затем он скользнул ладонью ей на шею, прижимая ее к себе, и по плечам тотчас пробежал холодок. Губы ее раскрылись навстречу ему, кончики их языков соприкоснулись раз, другой. Голова пошла кругом, а она все сильнее и сильнее отвечала на его поцелуй. Нога ее задрожала, но Леонард так и не оторвался от ее губ.

Словно в полусне она услышала, как кто-то в купе сказал:

— Mewrouw, dat is niet gepast, mewrouw?[19]

Ее назвали замужней женщиной, женой. Впрочем, она пропустила это замечание мимо ушей. Губы Леонарда все еще были прижаты к ее губам, и она вдыхала его американский аромат, ощущала тепло его тела, особенно, когда он положил вторую руку ей на грудь.

— Monser? Er zuten hier kinderen.[20]

Вновь раздался свисток паровоза, стальные колеса вновь проскрежетали по рельсам, состав, не сбавляя скорости, вписался в очередной поворот, и их еще сильнее прижало друг к другу.

Река в последний раз прикоснулась языком к губам Леонарда и мягко отстранилась от него.

Она не смела посмотреть ему в глаза. Вместо этого она посмотрела на его руку, которая, соскользнув с ее груди, теперь лежала у нее на коленях. Рука, по которой словно рельсы пролегли две параллельные линии. Она прикоснулась к его руке, и их пальцы сплелись снова.

— Ik ben zo bang, — сказала она, не решаясь посмотреть в его серые глаза, а затем добавила, уже по-английски. — Мне страшно.

Леонард ничего не ответил, лишь высвободил руку и, поднеся к подбородку, приложил палец к ее губам — мол, ничего не говори.


Весь путь до Хоогхалена они неслись со скоростью пятьдесят километров в час. Странно, но им навстречу не попалось никого, лишь горстка голландских детей, игравших рядом с железнодорожным полотном возле Цволле. Состав летел мимо, и дети махали руками. Не было слышно никакой стрельбы, ни один еврей не спрыгнул с поезда, никто не попытался вскочить в него на ходу.

Похоже, что коротышка-голландец все же ошибся насчет поезда. А может, и не только поезда, а вообще ошибся.

Состав медленно, задним ходом въехал на ветку, что тянулась последние пять километров до Вестерборка. Было слышно, как колеса ударяются о рельсы. Спустя пятнадцать минут, как только ворота Вестерборка распахнулись, Пройсс высунулся наружу, под дождь, чтобы бросить взгляд во всю длину поезда, пока локомотив втягивал вагоны на территорию лагеря.

— Ну что я вам говорил, ничего, — произнес Гискес, не скрывая своего раздражения. — Теперь сами видите, что они отказались от этой затеи. Мы переоценили этих людей. Они либо бежали, либо ушли в подполье. Как бы там ни было, это, насколько я понимаю, ваш последний поезд? До четверга, как сказал вам тогда в подвале ваш коротышка.

Пройсс вытащил из портсигара последнюю сигарету, закурил и выпустил в окно дым. Двигатель наконец умолк, тендер следующего вагона стукнулся о локомотив, и железный пол под ногами Пройсса слегка покачнулся. Он поднял воротник мундира. Когда он в спешном порядке покидал Ойтерпестраат, то позабыл прихватить с собой плащ, и шагнул к лестнице, что вела вниз.

— Вы куда? — удивился Гискес.

— Сейчас вернусь. Наш толстяк-голландец в синем костюме, должен был уже давно приехать сюда в моей машине. Пойду его поищу. Мы с ним вместе вернемся в Амстердам.

— Я спросил вас, Пройсс, куда вы?

Пройсс обернулся на Гискеса.

— К коменданту лагеря, куда же еще. Я еще ни разу не сопровождал состав, и когда он услышит, что я здесь, — а он точно это услышит, — то будет ломать голову, с чего бы это. Я должен ему все объяснить.

— Ничего не говорите ему, Пройсс, иначе… — попытался остановить его абверовец.

— Иначе что? Что, если коротышка все-таки прав и состав угонят из Вестерборка? Тогда комендант будет недоумевать, почему я был здесь, вернее, почему здесь были мы, — ответил Пройсс. — Он начнет задавать вопросы или сообщит в Гаагу, и тогда наш с вами секрет будет раскрыт, друг мой.

— Эти евреи по-прежнему в Амстердаме, уверяю вас. И не надо ничего никому рассказывать.

— Не волнуйтесь, — успокоил его Пройсс. У него в голове начала формироваться новая идея. Как одним махом решить сразу две проблемы.

Он сошел с локомотива и уже в следующую минуту промок до нитки.

Кабинет коменданта располагался в хлипком деревянном строении, которому срочно требовался слой новой краски и новая крыша. Поперек конькового бруса был гвоздями прибит квадрат брезента. А еще чуть дальше от ворот и административного здания виднелась большая одноэтажная постройка, в окнах которой горел свет. Судя по всему, жилище коменданта.

Пройсс бесцеремонно распахнул дверь в кабинет и стряхнул с себя воду. Сидевший за столом молодой эсэсовец — а отнюдь не офицер СД, как он ожидал, — оторвал глаза от бумаг и посмотрел на него. Пройсс успел заметить, что стол колченогий.

— Унтерштурмфюрер Брумм, — произнес Пройсс.

— Слушаю, — ответил молодой человек, разглядывая нашивки на мундире Пройсса. — Гауптштурмфюрер, чем могу быть вам полезен? — Брумм покосился на нашивку с эмблемой СД.

— Пройсс, отдел IV B-4, Амстердам, — представился гость. — Мы разговаривали с вами по телефону, унтерштурмфюрер. Я прибыл с этим составом. И хотел бы поговорить с вашим комендантом.

— Гауптштурмфюрер, простите? — этот парень оказался столь же медлительным и непонятливым, как и тогд