Book: Ангольский дневник. Бабочки и вертолёт



"Золотая серия" основана в 2006 году.

Оформление серии В. Панкратов


Обложка. Автор идеи, дизайн В. Панкратов


На обложке И. Куницын. Фото из журнала «Алтай»


И.Г. Куницын. Ангольский дневник – Москва: 2018. – 50 с.


Записки военного переводчика. По материалам журналов «Смена» и «Алтай», газеты «Литературная газета».

Категория 12+


© Иван Куницын. 2018.

© Владимир Панкратов, составление. 2018.


ОГЛАВЛЕНИЕ


Вместо предисловия

Преамбула

Ангольский дневник

Бабочки и вертолёт

Приложение


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ


Весна, конец мая. После (или вместо) уроков мы вчетвером гоняли мяч с местными. С ними-то и возник конфликт. Невысокий мужичок лет 25 с голым торсом попёр буром, намётанным глазом выцепив из нас самого слабого – Ваньку.


Длинный и тощий, чуть выше моих 185 сантиметров, Куницын не умел драться, и был обречён. Все, в том числе и он сам, прекрасно это понимали. Единственный вопрос состоял в том, сколько он сумеет продержаться – минуту или меньше.


До сих пор помню свои тогдашние мысли и чувства – смесь досады, недоумения и ещё чего-то от понимания неправильности происходящего. Де-факто мы могли и должны были помочь своему товарищу, а де-юре не имели права. Оставалось стоять и смотреть, как из него будут делать котлету. Неприятное ощущение.


Я подобрал с земли валявшуюся половину грязного кирпича и подошёл к мужику: - Имей в виду, я следующий. Он осмотрел меня с головы до ног и сказал: - Брось кирпич. Я покачал головой и отошёл в сторону, освобождая поляну. Кирпич – не нож, мужик не мог отказать.


Поединщики пошли по большому кругу, постепенно уменьшая радиус. Имея преимущество в росте, Ванька пару раз махнул рукой, чтобы достать мужика на дальней дистанции. Назвать это ударами было нельзя. Однако мне показалось, что его противник подрастерял свою уверенность. Боевой настрой у него несколько спал. Что послужило тому причиной – не знаю.


Тем не менее, он собрался и ринулся в ближний бой. Так получилось, что именно в этот момент Ванька махнул рукой в третий раз и этим единственным касанием покарябал ему нос. Из ссадины на коже показалась капля крови.


- До первой крови, до первой крови! – с удивившей меня поспешностью объявил мужик и прекратил поединок. В качестве предварительного условия первая кровь как основание к прекращению драки не оговаривалась, однако мы с облегчением вздохнули. Мужик взял свою рубашку и скрылся в подворотне. Местные рассосались. Поле боя осталось за нами.


- Я дрался первый раз в жизни, - сказал Ванька. Забросив кирпич в кусты, я хлопнул его по плечу. Победитель счастливо улыбнулся.


В ближайшем магазине мы купили сухого вина и всей компанией поехали на Ленинские горы. Трёх бутылок нам тогда хватило.


На четвёртом курсе я приехал в Москву и встретил Куницына возле журфака. Он торопился, поэтому на вопрос «как дела» ответил: - Посмотри в «Смене» очерк «Вариант Никифорова», там всё написано.


Материал В. Янелиса «Вариант Никифорова» размещён в приложении к настоящему изданию. «Ангольский дневник» печатается по материалам архивного номера журнала «Алтай», а «Бабочка и вертолёт» - по материалам «Литературной газеты». Других Ванькиных текстов мне найти не удалось.


В. Панкратов, издатель


ПРЕАМБУЛА

Журнал Алтай № 2/2015


Иван Георгиевич Куницын родился в 1956 году в Тамбове. Со второго курса факультета журналистики МГУ им. Ломоносова по собственному желанию ушел в Воздушно-десантные войска. Служил в лучшей разведроте СССР, под командованием легендарного офицера ВДВ Леонида Хабарова, в горно-пустынной «Ферганской» дивизии ВДВ Туркестанского военного округа.


Обладатель знака «Альпинист СССР»: рота Хабарова с оружием и в боевой выкладке покорила безымянную гору высотой 4 664 метра на Памиро-Алае, которая в альпинистских справочниках и атласах называется теперь пик парашютистов. Демобилизовался в звании «гвардии старшина» — высшем звании для солдат-срочников.


Факультет журналистики МГУ им. Ломоносова окончил по специальности «журналист-международник» в 1980 году. Дипломную работу писал в Гаванском университете, на Кубе. Работал в ТАСС, на Центральном радиовещании на зарубежные страны, в журнале «Студенческий меридиан».


В 1985 году добровольно вернулся в Советскую армию в качестве офицера-переводчика с испанского и португальского языков.


Два года воевал в Народной Республике Ангола против южно-африканских войск и антиправительственных бандформирований. Был ранен, контужен. Имеет награды. После возвращения в 1987 году и до развала СССР работал в журнале «Юность», других печатных изданиях.


Член Союза журналистов СССР и России. С 2007 по 2009 год работал пресс-секретарем постоянного представительства Алтайского края при Правительстве Российской Федерации.


Последнее время жил на хуторе Стародонском, на Дону. Работал над книгой прозы.


Скончался 21 марта 2015 года.


АНГОЛЬСКИЙ ДНЕВНИК


1 9 8 5 г о д


1 0 м а р т а


Итак, произошло то, во что я и не верил уже, точнее — во что устал верить, как устаешь верить в мечту, когда вдруг осознаешь, что неспроста на пути к ее достижению встает что-то уж больно много непреодолимых препятствий.


Неужели я все же преодолел тот страшный год, который с садистской издевкой затоптал, казалось бы, до того скотского состояния, что из него и выхода-то уже не положено? Но, оказывается, преодолел, на самом излете сил, но выскочил из мертвой зоны. И вот я в Луанде.


Я не верил в это, даже когда уже появилась внизу сильно гористая саванна цвета хаки, пальмы, какие-то очень прозаические многочисленные баобабы, милый сердцу еще по Кубе краснозем полей и дорог, океан, спокойный, как Путяевские пруды, трущобы пригородов и черные фигурки людей иной расы.


Не верил, потому что самолет мог еще неудачно приземлиться, или по каким-нибудь фантастическим причинам ему не позволили бы сесть, или меня ждал бы в аэропорту какой-нибудь серый человек с папкой и мертвыми глазами, который бы тихо произнес мою фамилию, и стало бы ясно, что всему конец.


Но самолет сел, и встречали нас люди с нормальными озабоченными глазами, и окружающие меня соотечественники дружно и обильно потели всеми своими дебелыми, студенистыми зимними телами. Все советские, не сговариваясь, сбились в отдельную очередь на санитарный и паспортный контроль.


Иностранцы говорливой, разноцветной тоненькой струйкой протекали мимо невероятно черного пограничника в камуфлированной форме ФАПЛА, с невероятно ответственным видом отстукивающего печати в их паспортах. Эти обнаженные смуглые плечи, легкие майки, яркие платья, раскрепощенный смех представляли явный контраст с потной костюмно-галстучно-мокрорубашечной плотной, поругивающейся толпой, толкающейся около пограничной стойки плечами и разгоряченными боками.


1 5 м а р т а


На улице прямо под ноги бросается стайка чернущих ребятишек, которые, жалостливыми голосами приговаривая, что «мамы нет, папы нет», выпрашивают что-нибудь поесть.


Сердобольные русские дяди начинают рыскать по сумкам и раздавать всякую съедобную мелочь, производя этим жуткую суету среди черных ангелочков, возбуждая среди них отнюдь не гуманные страсти. Начинаются мелкие стычки, которые тотчас же забываются, как только появляется новый кусок, чтобы потом вспыхнуть с новой силой.


В Луанде с продуктами туго, но и работать местное население совсем не желает. Трудно представить время, когда закончится наконец война, не на что будет списывать лень и ничегонеделание. Придумают еще какую-нибудь причину, лишь бы не работать.


Город удивительно грязен. И если обшарпанность в прошлом красивых домов можно объяснить недостатком материалов для ремонта, а землю на проезжей части — тропическими ливнями, то свалки на улицах и заметный слой консервных банок, бумаги, целлофановых пакетов и другой городской грязи можно объяснить лишь полным равнодушием ангольцев к месту, в котором они живут. Понятна поэтому и непосредственность, с которой они справляют любую свою нужду прямо на улицах.


1 7 м а р т а


Миссия наша расположена в неплохом месте. Она занимает целиком верхушку небольшого холма. Подойдешь к парапету — и ощущение, что стоишь на крепостной стене: до ближайших коттеджей метров двести, овраг с землей кирпичного цвета. С двух сторон овраги, а прямо — океан. Вид хороший, а главное, продувается вся территория миссии. А вообще, тесновато.


От ворот в город до столовой, ограничивающей миссию со стороны океана, идет аллея с манговыми деревьями и акациями, длиной метров сто пятьдесят. Слева и справа одно- и двухэтажные домики. Справа, на нижней террасе, небольшой сад с банановыми пальмами и тонкими стволами папайи, там же волейбольная площадка. Вот и все.


Если учесть, что выход в город запрещен, то территория эта до тоски тесная. Два шага —клуб, нищая библиотека, три шага — столовая, на втором этаже моего коттеджа — телевизор. Больше передвигаться некуда.


Когда ложишься на кровать, просто всем телом и мозгом чувствуешь беспрерывный волнообразный гул и вибрацию. Это кондиционеры всех комнат дома, вошедшие в резонанс. Наверное, людей с плохими нервами это потихоньку могло бы свести с ума. Да и на нас, молодых, это наверняка как-нибудь влияет. Открываешь дверь комнаты, как будто пробиваешь бочку — гул выходит. Закрываешь — и ощущение, что ты в каюте 3-го класса около машинного отделения большого корабля.


В столовой из-за стола отличная панорама через стеклянные занавеси: океан, пальмы, виллы и башни Луанды невдалеке, солнце и продувающий зал насквозь горячий ветер. А на стенах и колоннах застекленные репродукции: снежные пейзажи, русская деревня, сосновый бор.


Перед завтраком, обедом и ужином на специальном столе выставляют большие суповые судки с охлажденной водой. Все подходят со своими стаканами, черпают половниками, ищут, где похолодней. Обыденный ритуал.


1 9 м а р т а


Morir no es más que vivir de otra manera. Смерть — не более чем смена образа жизни. Философия язычника-негра, да и язычества вообще, основана на одухотворении всего существующего: людей, животных, деревьев, вод и молний, земли и света. Все имеет продолжение во времени и пространстве. Поэтому не стоит торопиться, потому что ничто не пропадает, ничто не создается, все только трансформируется.


Можно как угодно, по любым, самым изощренным признакам подразделять людей. Но делятся они в своей изначальной основе всего лишь на два потока: тех, кто стремится к покою, и тех, кто стремится к совершенству.


2 3 м а р т а


Вчера унитовцы в очередной раз подорвали опоры линии электропередачи, питающей Луанду. Город остался без электричества, а значит, и воды, света, телевидения. Война между ФАПЛА и УНИТА очень странная. Ощущение, что у них есть тайные договоренности о неуничтожении.


Самая натуральная гражданская война: на одной стороне брат, на другой стороне брат. Кроме родственных связей оба враждующих лагеря объединяют племенные обязательства. Информируют друг друга обо всех готовящихся операциях.


УНИТА ведет диверсионную деятельность, запугивает гражданское население, что все-таки настраивает общественное мнение против. Так и на этот раз — многие ангольцы возмущены. Но УНИТА сильна дисциплиной и жестокой расправой с семьями предателей.


Лики гражданской войны


Как-то дозорная группа нашей пехотной бригады обнаружила в кустах трех мальчишек восьми — двенадцати лет. Было это в июле, в самый разгар сухого сезона. Ангольцы эти месяцы, когда не то что капли дождя, а и легкой тучки на небе не увидишь, называют сезоном колодца. Потому что озера и мелкие реки пересыхают и воду можно добыть только в глубине земли. Но надо знать, где есть эти источники.

Найденные мальчишки были при смерти из-за полного истощения. А еще три месяца назад они гоняли в футбол тряпичным мячом, ходили в школу в своём поселке.


Солдаты УНИТА захватили их в лесу недалеко от домов и увели к себе на базу. Таких мелких и крупных баз, наверное, тысячи по всей Анголе. На некоторых из них всего два-три десятка солдат, но их густая сеть позволяет терроризировать всю страну.


Правительственные войска — ФАПЛА — проводят противних операции, но унитовцы, как правило, рассеиваются при первых же выстрелах, исчезают в мате (лесу) и через несколько дней собираются в новом условленном месте. На крупных же базах есть аэродромы, системы противовоздушной обороны, госпитали, батальоны охраны.


Мальчишек продержали на небольшой базе, в страхе и впроголодь, три месяца. Об охране унитовцы не заботились: бежать из незнакомой местности, идти по мате в сезон безводья — для детей верная смерть. И все-таки маленькие узники решились. Когда их нашли солдаты ФАПЛА, они уже восемь дней плутали по мате без еды и воды.


У войны много трагических и безобразных ликов. Но страшнее вида детей, высосанных войной, невозможно что-либо представить. Навсегда врезалась в память деталь, бросившаяся в глаза, как только я увидел этих черных призраков. Коленки. Показалось, что помимо головы это наиболее крупные части тела, так выделялись они, невероятно плоские и какие-то квадратные, на истончившихся до самых костей детских ногах.


Широкие, будто с чужих — взрослых — ног, потрескавшиеся ступни. Струпья на исчезнувших икрах и бедрах. Печальные, безразличные ко всему глаза, с белым, спекшимся налетом в уголках. И просто потрясающее тряпье. То замызганное и бесформенное, что на них было, нельзя назвать даже лохмотьями. У самого маленького поверх чего-то невообразимо грязного и разошедшегося на отдельные нитки был надет воротник с сохранившимся кусочком ткани на груди. Когда-то это была рубашка в бело-розовую полоску.


У этого еще не начавшего по-настоящему жить и уже, казалось, умершего человека была в руках единственная ценность беглецов: небольшая, сохранившая остатки рисунка, но сильно поржавевшая квадратная жестянка из-под консервов.

— Зачем это тебе, малыш? — спросил я, удивляясь, почему он,

обессиленный, таскает ее с собой.

— Чтобы пить,– прошелестел он.

— Так что же вы пили?

— Мочу…


С комиссаром бригады Таби мы повезли их в госпиталь. Таби распорядился, чтобы достали где угодно молока, не давали детям ничего соленого и пока не кормили, только поили. Я никогда не видел комиссара — боевого, обстрелянного, резкого офицера —в таком подавленном и растерянном состоянии. Заметив мое удивление, Таби сказал тихо:— Я в пятнадцать лет был первым комсомольцем в поселке Кувелай. Пришли унитовцы. Спрятался. Тогда они убили троих моих младших братьев. Я видел их мертвыми. Им было столько же лет, как и этим. Гражданская война.


В стране всего 650 врачей! То есть почти на 14 тысяч человек —один. Из них только 153 специалиста — ангольцы. Больше 80% врачей работают в столице Луанде и лишь 17% — по стране, в провинциях. Каждый пятый ребенок умирает до пятилетнего возраста. К малярии относятся как к насморку. Вспыхнула эпидемия холеры. В сельской местности не найти ни одной таблетки.


Гражданская война


Ангола, до получения независимости в 1975 году продававшая продукцию сельского хозяйства в соседние страны, теперь не в состоянии обеспечить и 10 –12% своих потребностей в продуктах питания. Полмиллиарда долларов из ничтожного национального дохода парализованной страны уходит на приобретение продовольствия за границей. Но и оно не идет дальше городов, доставка его в сельскую местность — это бои, бои, бои на дорогах. Поэтому голод стал нормой.


Гражданская война


Чем же обернулась для Народной Республики Анголы борьба за власть двух партий, борьба за различные формы еще не построенного социализма? Страна парализована.


Все дороги непроезжие. В любой провинции, какой бы относительно спокойной она ни считалась, каждая одиночная машина или мелкая колонна рискуют попасть в засаду.


Такие машины обстреливают, сжигают. Все ценное, прежде всего продукты, унитовцы уносят с собой, а с несчастными пассажирами — по обстоятельствам: или перебьют на месте, или по своим лесным дорогам уведут на унитовскую территорию (провинция Куандо-Кубанго и часть провинции Мошику), где на учебных базах их научат стрелять и заставят воевать против правительства. Рядом с машинами, сожженными на ангольских дорогах, не остается живых.


Гражданская война


Для более крупных колонн устраивают более серьезные препятствия. Я был на месте артиллерийской засады, в которую попала легкопехотная бригада. Через несколько часов после боя, когда сгоревшая дотла техника еще дымилась на асфальтовом покрытии, а деревья на обозримом пространстве от дороги лежали корнями к ней, а кронами от нее — так сильны были взрывы грузовиков с боеприпасами и горючим, — все это более всего напоминало фантастический космический пейзаж. Мертво, пусто, тревожно… И тошнотворный запах горящей плоти.




Гражданская война


В стране идет крупномасштабная минная война. В зонах ведения боевых действий это настоящий бич, особенно для гражданского населения. Минируются подходы к рекам, водопои скота, поля, дороги, обочины дорог.


У солдат есть закон: ступать только след в след, ходить только по тропинкам, прежде чем сойти с асфальта, проверить обочину щупами. И все равно, когда бригада после дня марша встает на ночлег, техника съезжает с дороги, а солдаты начинают разбивать бивуаки, раздается по нескольку сильных и слабых разрывов. С утра, при построении колонны — то же самое.


И так изо дня в день, без всяких боев, выводится из строя техника и так называемая живая сила. Причем выводится с современной изощренностью. УНИТА из противопехотных мин предпочитает легкие пластмассовые мины производства Южно-Африканской Республики, в которых маленький заряд рассчитан лишь на то, чтобы оторвать при подрыве полступни, ступню. Гибнут от таких мин нечасто, зато калек множество.


В этом есть свой изуверский расчет: зачем помногу убивать в нищей, но, в общем-то, многонаселенной стране, способной, хоть и с трудом, но все-таки восполнять людские армейские ресурсы? Мирное население и солдат, оказывается, выгоднее просто калечить и сажать таким образом нашею государства. Инвалидов надо лечить, кормить, протезировать, содержать после выздоровления.


Только в специальном госпитале в столице ежегодно протезируют до двух тысяч изувеченных военных и гражданских. А братья (так они приветствуют друг друга) из УНИТА все разносят и разносят по всей стране эти легкие, граммов по пятьдесят, цилиндрики. Таких в один рюкзак десятки можно накидать. Много лекарств уйдет на лечение, много крестьян не выйдет в поля, не отпустит народ постоянное напряжение и страх ожидания смерти.


2 7 м а р т а


В связи с карнавалом ввели парные патрули на ночь. Стояли вдвоем с часу до шести утра. Всю ночь шел беспрерывный, нудный, мельчайший дождь. Под открытым небом было ощущение, что стоишь в клубящейся водяной взвеси. Под деревьями она превращалась в большие теплые капли, норовящие упасть за шиворот. Бледные ящерицы с большими черными глазами всю ночь попадались на стенах и столбах.


Впервые услышал стрельбу в городе. Стреляют каждую ночь, но мы во сне не слышим. Из-за этой редкой стрельбы патруль приобрел хоть какой-то смысл. Даже не очень хотелось спать. Дважды загоняли патроны в патронники и, выглядывая тихонько из-за углов на перекрестках, быстрым шагом шли по главной аллее к входным воротам, потому что стреляли, казалось, прямо около них. Это за соседним зданием кто-то стрелял из ракетницы.


Один из атрибутов города — белые цапли. Они совсем небольшие, значительно меньше патлатых куриц, с которыми вместе, хотя и с очень достойным при этом виде, копаются на помойках. Цапельки собираются в стаи, и их, чинно поднимающих тонкие длинные ножки и покачивающих гибкими шейками, можно увидеть то на пляже, то в центре города на пустырях, то — что самое удивительное — густо облепившими какое-нибудь дерево и торчащими как белые свечки на каштане.


Когда цапля летит, то кажется, что это птица задом наперед. Вместо длинной шеи длинные ноги, вместо хвоста клюв над втрое сложенной шеей, бодро машет крыльями, а летит наоборот. В отличие от больших привычных цапель, которые машут крыльями медленно и тяжело, планируют где только можно, эти летают быстро и подвижно, закладывают крутые дуги. Стаи цапель здесь так же часты, как в Москве стаи ворон.


1 а п р е л я


Я всегда считал работу переводчика очень трудной, со сложной спецификой и сопряженной с ответственностью. За время службы в Поти и здесь понял, что она еще и тяжела физически. Два часа беспрерывного, даже несинхронного перевода, способны превратить мозги в горячую мокрую вату.


Однако в профессии переводчика (хотя сами переводчики утверждают с горечью осознания, что перевод — это не профессия) есть одна важная особенность, которая для большинства людей со стороны и определяет ее восприятие.


Эта профессия — подсобная, вторичная, вспомогательная. Это накладывает ограничения и на профессиональные приемы переводчиков (у достигших высокого класса они очень и очень разнообразны, глубоки, не лишены знания психологии), и на их поведение — они зависимы.


Переводчик может прекрасно знать язык и быть отличным стилистом, но все свои знания он волен применить лишь в узеньком русле представленных ему к переводу текстов или слышимых фраз. Любой приличный переводчик стремится улучшить стилистику и углубить смысл переводимого.


Он хоть всего лишь и помощник, но очень важный и нужный. В некоторых отношениях — бесценный. Но его зависимость от фраз, которые он должен переводить, даже если они глупы и грубы, а главное, его пристегнутость к человеку или группе, к тем, кого он переводит, в глазах некоторых людей (прежде всего — недостаточно культурно развитых) низводит его до уровня некой прислуги.


Особенно эта манера распространена в среде военных. Здесь, в Луанде, переводчики еще и самые молодые, а значит, и самые младшие по званию. В основном тут полковники, подполковники, меньше — майоры, еще меньше — капитаны. А переводяги — младшие лейтенанты и старшие лейтенанты. То есть для остальных — сынки, мальчишки, ничто.


Для военного пристегнутый к нему переводчик — не только подчиненный, но и что-то вроде денщика. Наш референт пытался заставить меня провести профилактику его машины: зачистить клеммы аккумулятора, смазать вазелином, почистить, протереть, промыть внутренности. И все это говорилось как ни в чем не бывало.


Пришлось сказать, что я ничего в этом не понимаю и смогу сделать, если он будет стоять рядом и руководить. Отстал, это в его планы не входило. Других переводчиков заставляют что-то таскать, переносить, доставать, работать в нерабочее время. И даже если кто-то из советников или спецов бережет своего переводчика, не дает его другим, говорит что-нибудь типа «со мной никого не бойся» — все это имеет форму барской заботы.


Все переводчики, живущие в миссии, по приказу ГВС (Главного военного советника) обязаны по очереди по утрам, до прихода ангольцев-уборщиков (у них рабочий день с 8.00, и раньше их не заставишь прийти), подметатьаллеи и собирать мусор в кучи (по воскресеньям самим и их убирать), чтобы к разводу начальство могло пройти по аллеям, уже чистым от листьевакаций и манго. Причем часть аллей подметают солдаты срочной службы.


Где так называемая забота о престиже офицера? Солдат и офицер рядом с метлами, в поту. Я согласен мести эти аллеи (хотя и считаю, что можно обязать это делать ангольцев, которым за это и деньги платят), но почему не сделать так: один день все метут солдаты, другой — офицеры-переводчики.


А то как-то на словах да в уродливых формах проявляется пресловутая забота о престиже. Кстати, негр не будет никогда уважать человека, который выполняет за него его работу. Он этого не понимает и расценивает как проявление слабости.


Любопытные повязки у дежурных, перенятые, видимо, у ангольцев (а теми — у португальцев). В соответствии с тропическим климатом. Так как форменные рубашки — с короткими рукавами, да в придачу еще и жара, то повязку на руку не повяжешь. Здесь используются кожаные цилиндры, которые крепятся ремешком, пропущенным под погончиком рубашки. Рука похожа на ложку в стакане. Или как будто кожаный манжет надели выше локтя.


1 4 а п р е л я


Наконец-то произошли долгожданные сдвиги, и мое положение стало определяться. Долго я искал случая поговорить с начальством о своих планах и поговорил. В результате закончилась моя опостылевшая за месяц жизнь мальчика на подхвате, и я направлен в воюющий 5-й округ. В бригаду, которая хоть и боевая, но печально известная тем, что во время последней агрессии побежала, оставив позиции и тяжелую технику.


Произошло это по двум причинам: во-первых, долбили их, конечно, сильно, а во-вторых, первыми позорно покинули расположение несколько советских советников, что и послужило причиной панического стокилометрового бегства по мате. Пока, в ожидании самолета, живу в военной миссии в столице округа —Лубанго.


Место во многих отношениях примечательное, для Африки необычное. Город расположен в котловине на высоте 1700 м. Чистейший воздух, пейзаж самый что ни на есть крымский или северокавказский: невысокие плавные горы, зелено, кипарисы, эвкалипты, по вечерам в это время года прохладно и покойно, звезды огромны и близки.


На краю плоской горы, нависающей над городом, стоит высокая статуя монаха в виде белого креста. В последнюю агрессию от этого креста на бомбежку города заходили юаровские самолеты. Теперь вокруг монаха наши радиоантенны и система ПВО. А он все стоит, не уставая держать вытянутые руки.


Насчитал здесь уже пять христианских храмов, в основном модерн. Город красив, кое-где даже изящен, по сравнению с Луандой чист и зелен. Повсюду вдоль улиц деревья с огромными красными цветами. Их можно считать символом города, так их много и так они обильно-красивы.


Лубанго в прошлом (недалеком) был крупнейшим курортным центром Анголы и местом проведения ярмарок всей Южной Африки. Здесь много отелей, роскошных вилл, чудесных парков — признаков колониального вкуса. Говорят, что до революции в город (за исключением прислуги и обслуживающего персонала) негров привозили только по ночам для уборки улиц и чистки города.


Но за последние годы Лубанго, как и другие ангольские города, оброс, как коростой, районами убогих глинобитных домишек. Асфальтированные улицы износились, покрылись ямами, езда на машине стала нелегким цирковым номером. Эти дыры здесь попросту засыпают глиной. После дождей на месте таких заплат те же самые колдобины.


Вокруг Лубанго и в городе живет племя мамуилов. Мамуилы известны тем, что до сих пор ходят полуобнаженными. У женщин какие-то вязаные плавки, увешанный цветными тряпочками голый верх, на шее множество бус. В зимний период заматываются в длинные куски материи. Волосы сплетены, как правило, в две косы, смазанные какой-то мазью, в состав которой, говорят, входит коровий помет. Носят на голове невероятные тяжести. Фигуры, как у большинства негров, стройные, широкоплечие. У мамуилов заметно приплюснутые носы. Охотятся до сих пор луком со стрелами.


В округе много представителей УНИТА, но мамуилы не относятся к их почитателям. В городе спокойно, хотя по ночам иногда постреливают, но это здесь воспринимается естественно и не вызывает испуга даже у наших женщин.


Ездили сегодня на водопады в 30 км от Лубанго. Ехали колонной из «уазиков», Урала и ГАЗ-66, половину дороги — по красноземному проселку. Речушка небольшая, ручеек даже. Каскад упрятанных в кустах каменистых водопадов, в промоинах под которыми можно покупаться, вода ледяная и прозрачная.


Я полез наверх, к истокам. Было страшновато: первое вступление в африканскую природу, опасность неведомого, змей, чего-то недоброго, напряженное ожидание выпрыгивающего из-за куста или с дерева унитовца. Но толкало вперед, через страх и (буквально) через колючие, приставучие до крови кустарники, желание найти и сфотографировать дикий и спокойный в своей красоте водопадик.


Пот, кровь и страхи закончились укромным водопадом где-то под самой вершиной скалистого холма, под которым, образуя кромку ската воды, лежал толстенный, черный, кажущийся в воде новеньким и блестящим прозаический шланг, уходящий куда-то в кусты. Бредя вниз по другой тропинке, нашел какие-то бетонные хранилища-кубы, вкопанные в землю.


Эх, дикая природа Африки, где же ты? Фотографировал большую разноцветную ящерицу. cантиметров на восемьдесят. Потом убежала и смотрела издалека, вытянув шею и часто закидывая вверх и назад голову, как бы спрашивая: ну что тебе? ну что тебе?


1 7 а п р е л я Л а д о ш к а в т у м а н е


Ранним утром, возвращаясь из штаба округа, куда ездил по обязанности дежурного переводчика узнать, не началась ли за ночь агрессия, я был заворожен открывшейся мне с возвышения дороги картиной.


…Город лежит в неглубокой чаше, до краев наполненной, вернее, переполненной прозрачнейшим, чуть подсиненным прохладным горным воздухом. А на самом дне чаши, паря среди домов и стремясь выбраться по пологим склонам холмов, но не в силах оторваться от деревьев с огромными красными цветами, растущих вдоль разбегающихся снизу вверх прямых улиц, — уже оттолкнувшийся от земли, но давимый звенящим чистым холодным небом, легко умирает желто-голубой солнечный туман.


Ласково обнимая дома и деревья, он в то же время капризно не желает соприкасаться с человеком, обесцвечиваясь и внезапно оказываясь далеко-далеко от моей машины. Вон же он — впереди, по сторонам, изящно нежится сзади.


Туман кругом, и я должен бы раздвигать его лобовым стеклом, но он отказывается принять меня в себя, машина несется в свободном пучке солнечного света, весело посвистывая через приоткрытые окна совершенно прозрачным воздухом. И совсем нет обиды на так и не подпустивший, не лизнувший меня нежный туман, исчезающий в последнем преддневном вдохе города.


На тротуарах начали появляться стройные негры и негритянки с искрящейся в осязаемой чистоте умирающего тумана кожей. Иногда вдруг расцветает на черном фоне поднятой в приветствии руки розовая ладонь, блеснет и опять нырнет в туман невероятно белозубая улыбка.


И душа с тихим ликованием отвечает утру струящейся наружу чистотой, которая без усилия смешивается с чистотой всего вокруг, и кажется, что ничего не может быть плохого и не было никогда, и хочется скорее сделать что-нибудь умное, доброе и нужное.


2 3 а п р е л я


Объявление. 25-го в 17 состоится собрание физкультурной организа-

ции 5-го ВО. Повестка дня: «Твоя активная жизненная позиция в период выполнения интернационального долга».


2 4 а п р е л я


Когда мы, трое переводчиков, посланные в 5-й ВО из Луанды, с утра не евшие, вытрясенные и оглоушенные полетом в военно-транспортном самолете, почти не спавшие в предыдущую ночь, добрались уже в сумерках наконец до советской военной миссии в г. Лубанго, то нас, не разместив, не поставив на довольствие, не устроив наши вещи, первым делом заставили таскать какой-то здоровенный, тяжеленный промышленный вентилятор по закоулкам незнакомого нам двора миссии. Негры-охранники сонно наблюдали за нами. Болела голова.


Чтобы выехать на машине с территории миссии, необходимо запланировать машину вечером предыдущего дня. Помимо этого нужно еще разрешение старшего группы СВСиС (советских военных советников и специалистов), его подпись. Старший с шумом снял как-то с дежурства оперативного дежурного — пожилого подполковника — за то, что тот выпустил утром в воскресенье запланированную машину, но без его, старшего, подписи.


На этой машине в Намиб, к океану, куда уже больше года не возят на воскресный отдых живущих в Лубанго советских, уехал купаться особист. Приехал вечером, поздоровался со старшим. При нас ему не было сказано ни единого слова неудовольствия.


Два раза в неделю в 17 — занятия по физподготовке. Перед началом —построение, проверка, долгое выяснение причин неполного присутствия личного состава, команда: «Приступить к разминке!» Те, кто помоложе, делятся на две команды и играют в волейбол при участии очень любящего эту игру старшего группы СВСиС.


Два-три человека играют в бадминтон, на одной доске играют в шахматы. Если старший уходит, волейбол разваливается, все потихоньку расползаются по комнатам. Шахматисты сидят до темноты и в темноте.


2 9 а п р е л я


Сегодня наконец-то свершилось: я в бригаде. Неужели наконец смогу пустить корешки, прижиться, приработаться? До Тешамутете летел около двух часов на вертолете. Перед взлетом, при разгоне винта, вертолет слегка раскачивается сбоку на бок, как будто переминается с ноги на ногу, прежде чем оттолкнуться. Вертолет боевой, с заряженными подвесками, кажется, НУРС. Летели с открытой дверью и окнами, сквозило, даже было немножко холодно, но зато не так сильно било по ушам.


Минут через пятнадцать полета закончилась освоенная зона и пошла сплошная мелкорослая мата. С километровой высоты поверхность земли похожа на серо-зелено-грязно-желтую крупнозернистую наждачную бумагу с пролысинами. Ярко-зеленого цвета нет, только чуть-чуть на маленьких редких болотцах.


Встречать вертолет выбежал почти весь негритянский поселок. Живут в круглых кимбах. Белый поселок — одноэтажные коттеджи, геометрически расчерченные красноземные улицы, есть даже бассейны, но без воды.




Здесь раньше жили специалисты бывшего рудника, белые. На красно-розовой горе, главенствующей над местностью и озером у подножья, видны крупные отвалы. Добывали, кажется, руду. Красиво и чисто.


2 9 а п р е л я


Каждый вечер, когда мы смотрели кино на крыше миссии в Лубанго, обязательно недалеко летели в черное небо трассирующие пули. Одна, две, целые веерные очереди. Сначала пролетают красные светляки, потом уже доносится звук выстрелов. Фапловцы балуются. Женщины даже не возбуждаются и не пугаются, но ощущение не из приятных.


4 м а я


Привыкаю, обживаюсь, вхожу в сложные отношения маленького, отрезанного от всех коллектива, работаю, устаю. Жизнь еще взвешенная и несформировавшаяся, как пыль на проселочной дороге. Народ здесь сугубо военный: служат все подолгу в СА, уже прочно зацементировались.


Мои основные обязанности: естественно, перевод кому что нужно весь рабочий день, а кроме того — рация. Выход на связь три раза в день, как раз во время приема пищи, так что я почти все время опаздываю к столу.


Надо зашифровывать и расшифровывать радиограммы. Говорить по связи можно только по- португальски, цифры называть только порядковые. Первые разы рука немела, сжимая тангенту, теперь освоился. Грязь в моем новом жилище была чисто африканская: на стенах, потолке, по углам, на окнах — паутина. Пауки разных калибров, не стесняясь, шныряют по стенам. Все выгребал, выметал, вымывал. В моем управлении также аптечка, где есть, кажется, все, кроме того, что нужно, и сейф без ключа.


Кроме того, в моей комнате: стол, вернее, детская школьная парта, за которую, пока не отвинтил спинку, не мог даже сесть; на этом столе рация, четыре гранаты, всякая мелочь, «Вальтер» с двумя обоймами, висит мой десантный автомат, стоят еще два с деревянными прикладами, на антресоли ящик с гранатами и почти полный цинк патронов к автоматам. Можно выдержать осаду.


При нас живет разная живность: три обезьяны, которые прыгают сами по себе, без привязи, но не уходят, попугай Замполит с подрезанными крыльями, ленивый и добрый, собака Машка, кошка Мурка, поросенок. Есть огород. Воду возят из озера. Жить очень даже можно и хочется.


Щука


Щука досталась нам подозрительно недорого — за два или два с половиной килограмма риса. Это была оглушительно черного цвета свинка размером с маленькую собачку. Щетинистая, тепленькая, бойкая, беспрерывно хрюкающая и визжащая — она была сплюснута с боков до узости фанеры. Потому и прозвали Щукой.


Щука поняла сразу, что попала она к нам на съедение. Но тут начались бои, мы пропадали в батальонах на передовой, рванул наконец грозами сезон дождей, удалось настрелять зайцев и антилоп и про Щуку забыли. Вспомнили, когда среди бела дня, не прячась и не делая вид, что тяжко больна, Щука выползла к нам из-под дома, нагло хрюкнула и вызывающе села на худющую задницу.


От ее разнузданной позы мы расхохотались. И вдруг кто-то ткнул пальцем: ребята, да она пузатая! Свинка радостно хрюкала, поворачивалась на своем малюсеньком хвостике по кругу и всячески показывала, что в брюшке у нее что-то есть.


С едой в тот период опять было плоховато, но Щука стала священной. Разродилась она также незаметно, как и жила, где-то под домом, и вывела на свет своих чернущих, похожих на крысят детенышей, когда с едой у нас было уже совсем-совсем плохо.


Это маленькое неугомонное существо породило шесть черненьких крысо-свинок. Кормила она их с вызывающей веселостью у нас на виду, раскинув ноги, и все они теребили ее с обоих боков, как изголодавшиеся клещи. Через неделю мы съели первого.


Щука пропажу не заметила и была, как обычно, весела. Даже когда не стало пятого, она была беззаботна. Но когда мы забрали шестого, Щука исчезла. Один из наших охранников сказал, что видел, как она бежала в сторону ближайшей деревни — Шамутете.


Батальон «Буффало» в этот год обошел нас стороной, и мы лишь изредка терзали друг друга боями с унитовцами. И вдруг через месяц вернулась Щука.


Она ворвалась в нашу круговую оборону советников, через окопы, на жилую площадку и радостно расхрюкалась, тычась пятачком в ноги каждого.


Чем мы только ее не кормили и не баловали, как только не гладили и не почесывали. Щука была счастлива, беззаботна и чувствовала себя в безопасности. Она была с тяжелым животиком после путешествия в деревню и знала, что ее эти небритые, вонючие дядьки еще долго не съедят. За свою жизнь с нами она сходила в деревню еще два раза.


5 м а я


Сегодня, когда я спал после ночного дежурства, прихватывая уже неположенное время, сладко и без задних ног, в мою комнату ворвался старший, крикнул: «Иван, подъем! Тревога!» — и исчез.


Еще не прочухавшись, вколачивая ноги в высокие ботинки и чертыхаясь, что это ему пришло в голову так суетиться, я услышал орудийную пальбу, три-пять залпов. Вернее, сначала-то я решил, что это рвутся гранаты прямо в поселке. И, почему-то веселясь от того, что выбежал из дома с автоматом (успев положить в карман брюк «Вальтер» и обойму), но с расстегнутой ширинкой и кителем навыпуск, я столкнулся на улице с неподдельной суетой.


Ангольцы-охранники торопились с автоматами, грудными подсумками, вещмешками к углу двора, где уже стояли наши советники, тоже приводившие себя в порядок, все как один прилаживая к ремням фляги, ругаясь и посматривая в ту сторону, где только что шла пальба.


Там же рядом было отрытое убежище, по колено заполненное дождевой водой, в котором укрылась жена комбрига с двумя детьми. Никто пока не мог сказать, что произошло. Решили, что стреляли по бригаде из орудий. Бригадный дивизион дал ответный залп. Старший угнал на машине с комбригом в передовой батальон.


Ожидая известий, советники начали горячо обсуждать необходимость отрыть более надежные укрытия, а также постоянно носить при себе перевязочные пакеты. На укрытии захотели разобрать даже только что сделанную с большими волнениями и радостными усилиями городошную площадку —прочные небольшие бетонные плиты.


Сразу вспомнили одного недавно уехавшего офицера. Над ним посмеивались, что он в одиночку отрывал укрытие (сейчас в нем находились женщина с детьми). Теперь же все заговорили о нем с уважением.


Позднее оказалось, что стреляли не по бригаде, а — из минометов и гранатометов — по колонне, которая вышла утром. Видимо, засада. Мы сели праздновать и все забыли, что только что обещали в кровь стереть руки, отрывая укрытия полного профиля.


В районе боя, в четырнадцати километрах от Кувелаи, в сорока шести от нас (а слышно было, как будто рядом) нашли две сожженные машины —ЗИЛ и УАЗ. Позднее выяснилось: трое убитых (один солдат, женщина и ребенок), три тяжелораненых, офицер сегуранса пропал без вести (всего ехало девять-десять человек).


Присутствовал при разговоре старшего с комбригом-ангольцем. Старший уговаривал его не бить солдат на людях. Идея такова: бить можно и нужно, но в углу, чтоб никто не видел, а еще лучше давать приказ бить другим —сегурансе, например, а потом подходить, узнавать, в чем дело, то есть быть для всех хорошим, чтобы не выстрелили в спину, да и чтоб гражданские не видели расправ.


Наш щупленький старший рассказал, как за ним по танкодрому, когда он был еще капитаном, гонялся солдат на танке, хотел раздавить. Он его потом еще хорошенько избил, но решил на этом завязать с битьем.


Семёныч


Семёныч — человек с запахом земли: душистой, с корешками и безмолвием. Такие не парят поверху и не зарываются вглубь, избегают навоза, равнодушны к цветам. Бесполезны, как мелкие неказистые деревья, которые никто не замечает. Пока не возникает потребность в их надежности и бесстрашии.


Когда мы попадали на своем БТР в засады, начинали отстреливаться, вырываться, ругаясь через шлемофоны, подпрыгивая на термитниках и кустах, командуя друг другу вразнобой, Семёныч, как маленькая собачонка, переводил взгляд с одного на другого, кряхтел и пытался, чувствуя свою бесполезность в бою, дотянуться и погладить тех, кто был к нему поближе в воняющем потом и порохом заднем отсеке.


Не умел стрелять. Обожал механизмы, они были его страстью и нежностью. Дружил с ними, лаская и лелея, а они любили его. Эта взаимная любовь не раз спасала нас.


На приказ: «Семёныч, вперед!» — шел спокойно и без оглядки. Также — не морщась — убирал дерьмо из БТР за нашим трусом-командиром. Осколок мины разорвал ему ногу метрах в ста от реки Лунге-Бунго.


...Мы с комбатом Серёгой, с пулеметом, я — вторым номером, лежали на пригорке под деревьями и отсекали унитовцев от недостроенного моста, а Семёныч, по своему обыкновению улыбаясь и кряхтя, притащил нам ползком два короба патронов.


Отдышался, перевернулся на спину, смахнул с усов и лица красноземную пыль, чихнул, протер рукавом под носом от запястья до локтя, хихикнул:

— Держите вот еще, товарищи — пулялы, от меня. И достал из карманов две оборонительные рифленые лимонки.

— Семёныч, да ты настоящий ангел-коммунист, — Серёга расторопно обе гранаты прибрал себе, не поделившись. — Вали отсюда. Воды притащил бы. Вань, ползи с ним, тебе на связь выходить скоро.


Маленькая пятидесятитрехмиллиметровая мина, по кошачьи шипя и завывая, тоненько звякнула метрах в семи от наших ног. Семёныч, уже повернувшийся ползти назад, икнул и затих. Серёга, не отворачиваясь от прицела пулемета, крикнул:

— Ванюш, глянь…

— Комбат, зампотеха задело!


И вдруг Семёныча прорвало. Все его долголетнее молчаливое служение армии и многочисленной семье вылилось в мучительный, тягучий скрежет почти неслышного прерывистого стона.


— Ва-а-а-ня… — Сергей целился в кого-то, мне уже невидимого: я перевернулся к Семёнычу. — Как там зампотех?

У Семёныча нога была перебита осколком мины выше колена.

— Кровища прет…

Комбат дал короткую очередь, засмеялся, потом еще две-три длинные очереди.

— Порядок…


Подполз к нам. Семёныч лежал на животе и не стонал уже, а тихо ойкал, зажмурив глаза и сжав кулаки до синевы.

— Заткнись-ка ты, засранец, сейчас бинтика напутляем, отпилят тебе потом ножку и — побежишь. Ну, может, и кривовато.


Серёга, похохатывая, перетягивал своим поясным ремнем родному человеку ногу, напряженно зыркая по сторонам. Семёныч, утерев окровавленной ладонью нос-картошку, выхрипнул:

— Поверните хоть, сволочи. Поудобнее…

— Неудобно, симулянт, это когда у бабы груди большие или у мужика ума до черта.


Серёга уже разрезал ниже ремня разодранный осколком камуфляж. Всадил иглу мягкой ампулы промедола выше колена, над пульсирующей артерией, выдавил.

— Семёныч, вот туточки тебя обиходим, вытащим, а груди я тебе обещаю, хошь потемнее, хошь побелее… Прослежу. Давай-ка почивай, дружище…


Я вщелкнул в автомат полный магазин, но стрельба вдруг прекратилась. Нахлынула тишина со звоном цикад. Простреленные вокруг нас деревья сочились непривычным пряным запахом. Серёга сунул мне горячий пулемет, закинул маленького стонущего Семёныча на плечо, и мы быстро добежали до бронетранспортера.


Вывезли Георгия Семёновича Пугачёва в тыл с большими потерями. За ним и девятью тяжелоранеными офицерами и солдатами ФАПЛА к вечеру прислали два наших вертолета Ми-8, заодно и с боеприпасами. Ночью оба их — пустые — сожгли минометным огнем на земле.


Отправили пять грузовиков с большой охраной, чтобы, оставив раненых в госпитале Луены, они загрузились продуктами для наших бригад на реке Лунге-Бунго. Два из них подорвались на минах на обратной дороге. Остальные добрались где-то через месяц.


С Семёнычем мы встретились в Москве через два года. Кряхтя и посмеиваясь, он по телефону объяснил, откуда звонит. Я помчался. С ним была жена. Она ни разу не улыбнулась, пока мы обнимались, а потом выпивали, болтали о пережитом и Семёныч показывал ласточку на уже почти здоровой ноге.


Ростом жена была еще ниже Семёныча, формой тела напоминала кирпич и не смотрела в глаза. А от Семёныча все так же душисто пахло землей и корешками.


Серёга


Такие идут в военные, сделав в юности мучительный и окончательный для своей судьбы выбор: поножовщины, разбои, бега, зона… или жестокость в пределах закона, какая-никакая власть и возможность дать за неуважение к себе в зубы любому. По праву.


Лейтенантом он на офицерском утреннем разводе, в присутствии стоящих в две шеренги по стойке смирно лейтенантов и капитанов, вырубил ударом в ухо майора, командира батальона. За хамство по отношению к себе.


Трибунал


Но как-то не оказалось ни одного свидетеля. По-тихому замяли: за те дни, пока его трепали в военной прокуратуре, почти все офицеры подразделения хоть раз да плюнули, как бы невзначай, под ноги самодуру-комбату — за скотство и дурь. И за Серёгу. Наверху решили перевести побитого майора в другую часть — от греха.


Для солдат — отец родной. Они ему доверяли не только за личный пример в резкой и хлесткой силе, армейской науке и житейском юморе, но и потому, что во всех взводах, ротах и батальонах, которыми ему довелось командовать, он выжигал каленым железом дедовщину-дембельщину — издевательства послуживших уже бойцов над зелеными. Собственноручно избивал дедов.


Особо дурных и жестоких отправлял под трибунал. И всегда добивался, чтобы после штафбата — а бывало это иногда и через полгода или год — их возвращали дослуживать оставшиеся по закону месяцы до увольнения на гражданку назад в его подразделение, где новые молодые солдатики смотрели на них, растерявших форс и фанаберию, уже как на мелкую пакость.


Воин от Бога. Со светлым умом и пронзительными, прищуренными, бесстрашными глазами, чующий пространство вокруг своего жилистого, неутомимого тела. В любое время дня и ночи без компаса ориентировался по солнцу, звездам, луне, ветру, мхам. Умел стрелять из всего, что стреляет, даже из пушек и реактивных минометов — и почти всегда попадал.


В Афганистане, раненый, застрелил-таки проводника, приведшего его роту в засаду. Долго целился, втираясь локтями в горную щебенку — далеко уже было. За тот бой получил первый свой орден — Красной Звезды. Жестокий. Опасный для всех, кто ему ровня или выше И при этом ненавязчивый надежный друг с застенчивой улыбкой.


За полгода совместной бронетранспортерно-окопной жизни не слышал от него, в отличие от других, ни слова о личной жизни. Но уверен, что и в любви он был лют, надежен и великолепен.


…Вот и дождались наконец боя, освобождающего от трехмесячного медленного, мучительного, страшного угасания. Пошли силами пяти изможденных бригад на прорыв к реке, к воде, к ощущению свободы. Закопали за три месяца перед этим прорывом почти треть своей бригады — семьсот с лишним человек, погибших не столько от ранений, сколько от жажды и инфекций.


Серёга, как всегда в бою, сел за штурвал нашего БТР, я за башенные пулеметы, Гаврилов на место командира, ребята к бойницам, Семёныч посередке. Командир, в липком поту —около кормы, закрыв голову руками и прижав коленки к плечам.


Подтянутая из всего 3-го военного округа артиллерия при поддержке авиации начала утюжить лес за рекой. Земля заколыхалась, деревья отрывались от корней, будто становились выше… и падали, раскалываясь и раскидывая переломанные кроны. Тротиловый дым густо потянулся к низким облакам.


Через час-полтора этой нечеловеческой кромешности, когда едкий смрад взрывчатки и пороха накрыл уже и нашу сторону реки, по рации передали: радиоперехват доложил — противник отходит.


В узкую долину реки нестройно и очень медленно спустились, окутанные серыми выхлопами солярки, десять боевых машин пехоты нашей изувеченной и деморализованной бригады. Постояли у кромки воды. И только когда по ним ударили минометы и длинные очереди трассирующих и бронебойнозажигательных пуль из одинокого крупнокалиберного пулемета с той стороны, нехотя начали сползать в русло. Поплыли.


Серёга рванул. Кинул наш БТР вниз по склону, раскидывая в стороны песок, с ревом обоих моторов, как изголодавшийся по настоящей битве боец.


Ветер был западный и очень сильный, поэтому выхлопы горючего из двигателей залетали сзади в открытые пока еще люки и ели глаза. На течении сильно раскачало, но Серёга справился, и противоположный берег быстро приближался.


Справа, застряв на валунах порогов реки, лежала боком, сверкая гусеницей, одна из наших боевых машин пехоты. Экипаж повыпрыгивал из нее, когда она вошла в воду, и бросил на полном ходу, хотя мы долго учили негритят, что бронированная машина не тонет.

(фрагмент не окончен)


1 4 м а я


Сделали наконец себе убежище. До этого каждый день наша гварда рыла рефужу на участке наших домов. Но там все время выступала вода, почва —мелкие камушки, перемешанные со светлой глиной.


Сегодня старший договорился, и к нам пришел бульдозер «Suzuki» или «Kamatzu» и за полчаса вырыл отличный ров. Потом перетащил найденный нами в полутора километрах от дома, около кимб поселка куаньяма, корпус бронетранспортера. Зарыли его, теперь вычистить все внутри и можно играть в шашки во время любого арт- или авианалета.


Черви здесь проблема. Гварда, когда ей приказывают, умудряется накопать десятка полтора, но они тоненькие, как ниточки. Наш навозный червь по сравнению с местным — просто анаконда.


В поселке куаньяма костер горит прямо в кимбе. Дым выходит через солому, покрывающую ее сверху, и через щели между круглым корпусом этого шалаша и кровлей.


В саванне и мате здесь травы по колено, по грудь, местами выше человеческого роста. Во дворах же ее не увидишь. Голая красновато-серая земля, как на спортивной площадке. Может быть, специально вырывают ее. Сейчас время созревания трав. Это настоящее бедствие.


Если пройти в кедах и носках и не в форме ФАПЛА, а в трико, то потом каждое движение будет неприятным из-за зудящего покалывания сотен острейших семян с цепкими же ниточками. По полчаса потом дома уходит на выдергивание их из одежды.


Мой приятель, начальник штаба бригады, избил солдата. Самого битья я не видел, но услышал разговор наших офицеров: «Что это за боец там лежит?» — «Да начштаба сейчас бил» — и обратил внимание на лежащего, как оказалось, без сознания, солдата.


Это здесь, видимо, в порядке вещей, никто из других солдат и не думал вздыхать или возмущаться — дисциплина. Аугушто небольшого роста, худенький кимбунду с маленьким, тонким, немного курносым носом и печальными глазами.


2 4 м а я


После обеда все наши курят в кимбе перед входом и быстро расходятся спать. А вот после ужина рассаживаются (у каждого есть свое место, ящик, скамеечка) и начинают болтать.


9 н о я б р я 1 9 8 6 г о д а


3-я тяжелая пехотная бригада. Второй месяц круговой обороны в километре от берега реки Лунге-Бунго. Каждую ночь бои за воду.


Моя подруга Смерть сегодня не строга:

Забыв свою всепожирающую ревность,

Подсчётом занялась и волю мне дала.

А так давно уж помечтать хотелось...


Мой дядька Страх, устав тереть белила,

С улыбкой мне виски седые потрепал:

«Твоя Вселенная была что свалка, милый,

А вывернувшись здесь, своё ты не отдал».


Моя сестрёнка Боль за сердце ущипнула:

«Ты мудро сделал, с нами встав в родство.

С тебя мы здесь содрали всё чужое,

А то, что выжило в тебе — твоё!»


Моя грохочущая тётушка Война

По-своему добра к нам, несмышлёным:

«Ваш враг не я, а суета, — твердит она. —

Когда есть время, думайте о главном...»


Приклад истёртый друга-автомата

Блестит в уюте керосиновой Звезды.

Мои мечты в её сиянье небогатом,

Как язычки огня, упруги и просты.


Закрой глаза, чтоб обрести Простор.

Пусти мечту на волю сквозь накаты.

Скинь с головы землянки капюшон.

По струнам проведи лучом закатным.


И из объятий Смерти, Страха, Боли и Войны

Я посылаю ввысь Мечты порыв...

Её чтоб сотворить, не нужно вечно жить,

Но жить нельзя, её не сотворив.


БАБОЧКИ И ВЕРОТОЛЁТ


Вот так позорно и закончился бой. Уже несколько минут тишины и полного отупения. Ненасытное гудение мух, живущих нашим грязным войском.


Повылазили из люков на броню, мокрые до трусов, закурили. Я и Борис бросили фляги с водой вниз, в любимый БТР, чтобы старший помыл зад и переоделся. Семёныч потом приберёт. Гаврилов отстегнул свою флягу, плюнул и пристегнул назад.


Спрыгнули на траву, в тенёк, ближе к земле: ощущение опасности не отпускало. Серёга выглянул из левого переднего люка: – Триплекс заклинило, командиры! Будете теперь из башни мне подсказывать: «Налево, Серёженька, а вот сейчас, пожалуйста, направо».


Этот жилистый парень, майор с жестоким взглядом, встав по пояс в люке, посмотрел на солнце, зажмурился и со всей силы ударил кулаком по нашему защитнику-дому. Зелёная майка аж чёрная от пота. Упёрся ладонями в горячую броню, выругался и, как всегда лихо, перевернувшись через голову, прочно встал на землю. Шутник…


Замполит возник вроде бы ниоткуда и, как за ним водилось, не глядя никому в глаза, завздыхал. Семёныч, прищемив ноздрю, очень по-родному сморкнулся. Наши ангольцы нехотя начали поднимать и перетаскивать ближе к дороге раненых, в основном – контуженных. Сучок хрустнул метрах в трёхстах.


После гула боя, когда уши ещё болят, а глаза слезятся, такой звук неожиданно сильно слышен. Бабочки уже опять плавно и густо рассаживались по кустам, а тяжёлая пуля ударила в Борю под левым глазом, разорвала на вылете правое ухо и звонко щёлкнула о броню.

Не сучок, оказалось, хрустнул.


Красавец молдаванин не упал сразу, а начал складываться. Руки вытянулись вдоль тела и оказались длиннее, чем нужно, потом подогнулись колени и стали расходиться в стороны, скривилась спина… из губ выпала дымящаяся сигарета.


Серёга животом по броне метнулся назад в люк, ногой откинул старшего и запустил левый движок. Борька ещё только ткнулся лбом в красную землю и стал заваливаться в жёсткую жёлтую траву, а сизый дым уже с рёвом рванул вверх.


Гаврилов, согнувшись пополам, коленями ко лбу, вскочил в бронетранспортёр. Башня начала разворачиваться влево, к деревьям.

В рёве мощного мотора я, прижимаясь к дрожащей земле, всё равно услышал, как прищёлкнулся к огромному пулемёту короб с патронами.


Сине-белые бабочки опять взлетели, будто снег пошёл снизу вверх.

В клубах дыма за кормой БТР побежали пять или шесть негров из нашей охраны.


Все сто пуль, каждая толще пальца, легли, длинными очередями, на небольшом расстоянии, где мог быть снайпер. Деревья, треща корой и ветвями, валились, как скошенная трава. Гулко плюнули два миномёта с нашей стороны, мы опять залегли – очень уж близко. Мины противно, как зубная боль, вымотали саксофонным надрывом нервы, разорвались. БТР, проломив кусты, уже был под деревьями, метрах в трёхстах. Ангольцы сильно отстали.


Замполит накрыл своей гимнастёркой Борину голову. У меня раскрошился зуб и заболело левое колено. От страха, что ли?


Подняв тучи бабочек, совсем беззвучно, как показалось, вернулся бронетранспортёр. Сзади, за башней, два негра придерживали труп снайпера. Белый. По обмундированию – «Дикий Гусь». Достойного противника прибрали. Пуля калибра 14,5 миллиметра разворотила ему таз. Кровь тонкими нитями стекала по вибрирующей броне на третье колесо и исчезала в поднятой пыли краснозёма.


Ствол пулемёта чуть заметно дымился сквозь овальные отверстия чёрного стального кожуха.


Гаврилов вылез из люка, соскользнул боком на землю и спрятал руки за спину. Серёга сунулся было наружу и опять исчез внутри бронетраспортёра. Не шутилось… Столько уже все вместе, и вот потеряли первого «нашего», родного до запаха. А в боевом отсеке лежал обгаженный старший, покрытый густым липким потом смертельной трусости.


Кто-то несильно ущипнул меня выше локтя. Обернулся, ещё не уняв дрожь в колене. По тёмному оттенку кожи, почти чёрному – овимбунду… Нос расплющен… виски седые… капитан… глаза ласковые…


Мне стремительно становилось плохо. Он сжал ворот моей майки под горлом и тряхнул. Не очень резко… Жоануш… Начальник штаба бригады. Ростом мне по грудь. Я положил локти ему на плечи, выдохнул, обнял… и пришёл в себя.


– Асессор, у вас нога в крови, – он освободился от моих рук. – Иван, переведи своим – бригада осталась без воды. Я ещё раз обернулся к дороге. На асфальте догорали все наши пять бензовозов.


Три чёрно-жёлтых, рвущихся в небо факела впереди. За ними две расстрелянные цистерны, вокруг которых бегали ангольцы с флягами, котелками и кастрюлями – это утекающая вода. Два полыхающих столба огня в конце колонны. Ни воды, ни горючего. И ещё три гигантские воронки, раскиданные на десятки метров колёса, моторы, обугленные доски, вырванные с корнями тлеющие деревья и кусты. Значит, и без боеприпасов. Вот почему уши-то так болят. И тошнотворный запах горящей плоти.


Артиллерийская засада со снайперами вокруг. Когда-то я о таком слышал. В позапрошлой жизни.


Ехавший первым огромный КРАЗ подорвался на противотанковой мине, когда я ещё сидел в наушниках на броне, свесив ноги в люк и слушая плеер: была моя очередь на музыку. Взрыва не услышал, почувствовал, что земля колыхнулась. Поднял глаза и увидел – впереди, примерно в полукилометре – летящее в небо огромное колесо. Такое по два-три человека устанавливают на ось машины.


Взлетело метров на пятьдесят. Эти драгоценные тяжёлые грузовики недавно придумали ставить в голове колонны. Просто колёса кабины не под водителем, а впереди: при подрыве он будет ранен, контужен, но почти наверняка – жив.


После первого взрыва боевые машины пехоты вяло сползли с насыпи дороги, блестя зелёной бронёй, начали утюжить гусеницами кусты, поднимая облачка бабочек. И остались целы.


«Кентроны» ударили в начало колонны и в её конец.


И ведь будто наводчик среди нас сидел! Войско растянулось километров на пять, а реактивные снаряды рвались вокруг цистерн с горючим.


Гигантская масса металла остановилась. Пятнистая человеческая масса бросилась в стороны от асфальта, ломая телами цветущие заросли, втираясь всем существом в жёсткую землю, сжимая в ладонях сухую траву…


Снайперы, из пулемётов и винтовок не давая нашим солдатикам подняться, выпустили из цистерн почти всю воду и тремя выстрелами из гранатомётов подорвали машины с боеприпасами.


Расправа заняла минут девять…


Наконец стихло. Бойцы отлежались. Тихо переговариваясь, ощупывая себя, поднялись. Побрели через кусты с обугленными бабочками к уцелевшим грузовикам, подбирая своих. И вот тогда перезаряженные «Кентроны» ударили вторым залпом – в середину колонны.


Врезали нам по самое горло. Люди валились десятками. Высокая трава опять полыхнула, кусты затрещали в огне…


У реактивной установки «Кентрон» всего лишь шесть стволов, работали по нам две установки, сделали два залпа. Значит, только двадцать четыре ракеты. Каждая весит тридцать семь килограммов. Унитовцы все грузы переносят пешком, на себе. Снаряды тащили километров двести по два человека на штуку, ещё человек по десять, на каждую, катили пусковые установки. Разведка, радиостанции, провиант…


«Диких Гусей» было не больше десяти – они десантировались, всё спланировали, сделали свою часть работы и первыми ушли, оставив одного прикрывающего.


Вот те на! Получается – всего лишь рота оборванных, полуголодных ребят остановила тяжёлую пехотную бригаду с десятью бронированными боевыми машинами пехоты, лучшими в мире; батареей 122-миллиметровых гаубиц, бьющих снарядами почти с меня весом на 17 километров, дивизионом реактивных установок «град», выстреливающим по 60 ракет, в два раза мощнее, чем у «Кентрона», за один залп; полусотней грузовиков, десятками вездеходных УАЗов, а главное – с двумя с половиной тысячами бойцов (ну, уже человек на триста меньше)… А ещё один убитый белый военный советник и другой, повредившийся умом. Это был разгром…


Жоануш скользнул ладонью по моей бритой голове. Погладил, что ли? А где фуражка?

– Иван, вон идёт комбриг, будет спрашивать у ваших совета. Скажи своим, чтобы приказали бросить всё ненужное и гнали бригаду вперёд по этому асфальту. До реки ещё сорок–пятьдесят километров. Без воды погибнем. Дня два–три, не больше… Сейчас пришлю Лушту. У вас осколок мины в ноге.


Иван по-португальски как раз Жоануш. Тёзки, стало быть. И тут опять ударило по ушам – прямо над дорогой, на высоте пятьдесят–семьдесят метров, чтобы «Стингерами» по ним не успели прицелиться, промчались два наших МиГа. Я увидел короткое бордово-голубое пламя в их хвостовых соплах, почувствовалось, как лицо обдало жаром. Какое же это счастье – поверить, что нас прикрывают!


Первый, ревя турбиной, ушёл влево, второй, почти не слышно, свернул направо. И вот рванули слева две 250-килограммовые бомбы. Земля дрогнула. С колёс нашего БТРа посыпалась краснозёмная крошка. Нашёл, значит.


Второй МиГ развернулся, и минут через десять нас опять тряхнуло. Когда подбежал Лушту, единственный врач нашего бригадного госпиталя, я уже распорол штанину и прижимал тампоном из ранпакета глубокую, до кости, ссадину от осколка мины нашего же миномёта.


С Лушту я дружил, его в бригаде называли колдуном. Мы знали, что он часто ходит за линию охранения собирать лечебные травы, а заодно подлечивать и унитовцев. Я обрадовался, увидев его, но мне стало стыдно, что такого человека прислали ко мне из-за чепухи, когда у него было уже несколько десятков по-настоящему раненых.


Он отрезал-таки мне штанину, стремительно сделал прочную повязку, левую ладонь положил мне на затылок, правым кулаком упёрся в мой лоб, упруго сжал – всё-таки колдун-банту. Потом улыбнулся и прокричал: – Жоануш, Ва-а-ня, всё будет хорошо!

И побежал назад к своим раненым.


И тут подлетели «Алуэты», сразу три. Они грохочущими пропеллерами втирали оставшихся на поле боя бабочек в траву и землю. Как же спокойно стало на душе. Вертолёты – это надёжная поддержка. Не наши здоровенные, которые неуправляемыми реактивными снарядами наведут бестолковой жути и подставят свои беззащитные бока под «Стингеры», а вот такие – маленькие, вертлявые, умеющие летать и хвостом вперёд, и боком к земле, и пузом назад, и между деревьями.


Зависли над нами, метрах в двадцати, опять разрывая уши треском двигателей. С обоих бортов торчат крупнокалиберные пулемёты. Пилот первой машины задрал вверх хвостовой винт, потом, прижав руку к горлу, к переговорному устройству, что-то прокричал, обернувшись в боевой отсек, ещё чуть спустился, и через пару секунд в низко повисшей над нами выпуклой пластиковой сфере я увидел лица и пилота, и стрелка.


Винт обдавал нас струями жаркого воздуха, жёсткой колючей травой, ветками, царапающей пылью красной земли, но вертолётчики смотрели именно на нас, белых, и не поднимались выше. Повернулись лицами друг к другу, о чём-то переговорили через шлемофоны, захохотали, как дети, и оба начали махать руками и тыкать пальцами – мне! Два других борта, обогнув слева и справа первую машину, пошли вперёд, над горящей колонной.


Меня подташнивало, противно саднило ногу, вокруг воняло гарью и смертью. И вдруг я их узнал – да ведь с этими ребятами я летал, когда воевал на юге, в провинции Уила, против батальона «Буффало»!


Тогда этот самый пилот, хоть убей не помню его имени, разрешил мне пострелять. Меня с оказией перекидывали из одной бригады в другую заменить переводчика, заболевшего желтухой, а их вертолёт как раз послали туда за каким-то важным пленным. Я впервые летел на «французской легенде», на заднем сиденье, пристёгнутый двумя ремнями безопасности. У боевых «Алуэтов» нет дверей, налево и направо торчат пулемёты, называются, правда, 20-миллиметровыми автоматическими пушками.


Кричать без шлемофона в грохоте двигателя бесполезно. Я начал стучать ногой по алюминиевому полу. Пилот как раз виртуозно проскочил между двумя высоченными эвкалиптами, от рёва двигателя и вихря винта с них посыпались отжившие уже своё потемневшие чешуйки, резко бросил машину вдоль склона холма вниз, к озеру, закрутил над головой кулаком, как футбольный болельщик и, видимо почувствовав вибрацию пола, оглянулся. Я отдал ему честь, показал пальцем на пушку, задёргал руками, изображая, что стреляю: «Можно?»


Он что-то сказал через шлемофон стрелку. Тот резко обернулся крупноватым для «Алуэта» телом и засмеялся. Когда круглолицые негры смеются, это – белые зубы под белыми глазами и несколько морщинок. Правой рукой он открыл что-то под своим сиденьем и вытащил такой же жёсткий корсет от перегрузок, в которых были они сами.


Стрелок, я обратил на это внимание ещё на земле, перед самым взлётом проверил, как пристёгнут к пилотскому креслу командир, сильно дёрнув за перекрестие его ремней, а сам прищёлкнулся к толстому стальному тросу под потолком, когда машина уже была в воздухе.


Теперь он прицепил к этому же тросу корсет для меня, сделал, упираясь в крышу и борт, два быстрых шажка и отстегнул мои ремни безопасности. Запеленал в гибкую броню, стянувшую тело от копчика до затылка, быстро и почти не больно, притом что застёгивается эта полезная, но неудобная вещь сзади.


Всего-то повертел меня сильными ручищами влево–вправо, вдавил розовой ладонью мою голову в плечи, чем-то пощёлкал ещё возле шеи и в паху, опять прижал ремнями к жёсткой спинке: стрелять удобнее сидя


Сам плюхнулся рядом, тоже пристегнулся ремнями. Лишнего шлемофона на борту не было. Проорал мне в ухо:

– Больше пяти-шести картушей за раз не выстреливай, «Птичку» будет задирать. Если командир идёт на вираж – ствол вниз, береги винт…


«Птичка»! Мне показалось, что я весь вытеку адреналином через носки и ботинки, под мышками и сквозь фуражку…


Пилот обрушил «Птичку» до самого зеркала реки Кунене и помчался в двух-пяти метрах над водой, слегка задрав хвостовой винт, нарезая на зелёно-бурой поверхности пенящиеся круги. Нам всё равно надо было ещё километров тридцать двигаться на восток, но правее, над саванной, а ребята решили меня развлечь – вдоль реки. И ведь пушку дали по правому борту: солнце не било в глаза.


Умные цапли поднимались ещё вдалеке и, косо ложась на крыло, уходили белыми стаями над почти прозрачными из-за опавших листьев деревьями в стороны от реки, не дожидаясь приближения непонятного грохота. Утки же кувыркались и расплющивались крыльями, целыми выводками, в поднимаемой пене.


Стрелок ткнул меня кулачищем в плечо – ну, давай!


И я дал… У такой пушки-пулемёта две ухватистые вертикальные ручки, обнимаешь их ладонями, а большими пальцами жмёшь между ними. От сильного возбуждения я вовремя не снял пальцы со спускового механизма гашетки, будто цеплялся за орудие, как за последний шанс в жизни.


Длинная очередь, сотрясая мне локти, шла вдоль густого тростника, швыряя воду, высокие стебли и листья на прибрежные кусты, и вдруг – зелени не стало, в дверь засвистело синенькое небо. Дымящиеся длинные гильзы, не попавшие в брезентовый гильзоприёмник, звонко катились по полу и падали за другой борт.


Стрелок саданул локтём мне по рёбрам, короткой очередью своей пушки выровнял вертолёт и, хохоча, обернулся. Я зажал ладони между коленями. Он раскрыл перед моим носом пятерню, не розовой, а чёрной, тыльной стороной, и указательным пальцем другой кисти быстро погладил каждый ноготь: – Пять! Не больше! Понял?


И начался у меня восторг: пять патронов я, пять – стрелок в другую дверь, вертолёт плавно покачивался, пилот, опять вертя кулаком одной руки над головой, другой удерживая ручку управления и чётко двигая ступнями по педалям, плавно вписывался в повороты Кунене на предельно низкой высоте.


По моему борту, где-то в километре, под невысоким глинистым берегом показалось многочисленное семейство бегемотов. Стрелок потрепал меня по плечу и погрозил пальцем: «Нельзя!»


…И вот эти обожжённые войной от макушек до пяток, весёлые, добрые, безжалостные ребята, умеющие делать свою работу, зависли сейчас над нами, как ангелы-хранители.


Я, с отрезанной штаниной и перебинтованной ногой, отдал им честь, приложив ладонь к виску, без фуражки, не по уставу…

Свидеться бы ещё… Согласен и на десять ударов локтём по рёбрам!


Литературная газета 2015 ГОД № 17 (6507) (29-04-2015)


приложение


ВАРИАНТ НИКИФОРОВА

Владислав Янелис


Разведрота гвардии лейтенанта Владимира Никифорова десантировалась на узкое горное плато, высота которого над уровнем моря была чуть меньше двух тысяч метров. Еще ночью разведчикам удалось отыскать подходящую пещеру и сложить в нее парашюты.


До утра так никто и не уснул. Сознание каждого было взбудоражено событиями последних часов: сигналом «тревоги», стремительным броском на аэродром, полетом на самолете, десантированием. Мы молча сидели на снегу и ждали утра.


Едва наступил рассвет, рота разбилась на четыре группы. Трем из них надо было выйти, каждой своим маршрутом, на высоты вдоль дороги и прикрывать действия основной группы, которую возглавил Никифоров. Пятнадцати его разведчикам предстояло лезть еще выше, чтобы поверху обойти располагавшиеся вдоль дороги засады и наблюдательные пункты «противника».


Дорога упиралась в ущелье и связывала его с местом дислокации основных частей «противника». В любой момент он мог перебросить по ней живую силу и технику и запереть проход через ущелье. Чтобы помешать «противнику» сделать это, надо было взорвать мост над рекой, несущейся вдоль ущелья, вблизи горной дороги. Взорвав его, можно было отсечь войска «противника» от ущелья. Именно от этого зависел успех боя, который должен был начаться сразу после взрыва моста.


Пятнадцать разведчиков и двое сменовцев надели альпинистское снаряжение и ушли в горы. У нас была рация, сухой паек, два комплекта боеприпасов, взрывчатка. Единственное, чего нам недоставало, – это воды, снег жажду по-настоящему не утолял. Но это обнаружилось позднее, когда мы, уставшие, вымокшие, с одеревеневшими мускулами и пересохшим горлом, взобрались наконец на вершину хребта.


Никифоров дал нам трехминутную передышку, и мы начали набивать рот снегом, но пить хотелось еще больше. Кто-то из ребят посоветовал нам, прежде чем есть снег, спрессовывать его в ледышку. Попробовали. Оказалось эффективнее, но ненамного.


Теперь о нашей группе. Никифоров говорил мне потом, что эти пятнадцать – его гвардия, большинство из них он знает еще с тех пор, когда командовал взводом, а его взвод был лучшим в роте. Хотя в принципе он мог взять с собой любых других солдат, и те, наверное, сделали бы все не хуже. Но эти пятнадцать, которых выбрал лейтенант, делали свое дело еще лучше, чем остальные.


Начну с Рафика Мусина, потому что потом на его долю выпало самое трудное. Рафик – романтик, бесконечно влюбленный в горы. У него 1-й разряд по скалолазанию, первые три свои вершины он «сделал» еще до армии в Ала-Тао, последнюю, седьмую, уже здесь, когда шел замыкающим и отвечал за безопасность всей группы. Попав служить в ВДВ, Мусин сам попросился в разведроту, несмотря на различные предостережения.


Кого-кого, а Мусина и вообще всех, кто становится разведчиком добровольно, подобные вещи не смущают. Напротив, натура этих людей такова, что они сами выбирают для себя наиболее трудный путь, если в таком выборе есть необходимость: Тут, как говорится, третьего не дано: либо ты отдаешь всего себя учебе и становишься настоящим разведчиком, либо ты им не становишься и дослуживаешь где-то в других частях, где нагрузка поменьше. В разведроте отсев есть, но минимальный. Уж если кто-то попал туда, то он держится изо всех сил.


Прошлым летом рота была поднята по тревоге и приняла участие в розыске двух исчезнувших в горах девушек. Несколько дней подряд разведчики прочесывали склон за склоном. И там, где оказались бессильны отряды спасателей, вертолеты, милиция (девушек обнаружить не удавалось), выручили десантники.


Когда ими был наконец найден след пропавших и надо было срочно сообщить об этом спасательной службе, Никифоров, не задумываясь, послал с запиской Мусина. И тот спустился кратчайшим путем – по почти вертикальному склону, хотя подобный спуск был под силу лишь бывалому альпинисту.


Вот в этом весь Рафик Мусин. Его всегдашняя готовность к любому риску, стремление быть в самом пекле, его высокое товарищество – качества, присущие почти всем разведчикам. Таковы они в главном, в том, что касается их работы. Это не мешает кому-то из них быть молчаливыми или не в меру говорливыми, простодушными, грустными или веселыми, романтичными или расчетливыми. Словом, разными.


Как были разными их судьбы до армии, до строя, который ставит в одну шеренгу штукатура Петра Петея, студента факультета журналистики Ивана Куницына, электросварщика Рафика Мусина, модельщика Петра Перепелицу, краснодеревщика Анатолия Бондаренко...


Когда мы карабкались наверх, я пытался присматриваться к ребятам, но это не очень получалось, так как идти надо было строго в цепочке, чтобы не попасть на «живой» камень. И на протяжении двух часов я видел перед собой только спину идущего впереди секретаря ротной комсомольской организации Виктора Сорокина. Вернее, не спину, а зеленый футляр рации, которую он нес.


Не знаю, по какому принципу распределялся груз между членами нашей группы, но тогда мне казалось, что тащить тяжести (в рации было 17 килограммов) надо по очереди. На привале я спросил Виктора, почему он не передаст рацию кому-нибудь еще, ведь он не радист.


– Зачем? Ведь я пока иду нормально. К тому же на рации у нас работают все.


Мы шли еще только два часа. Куда труднее было ему однажды на учениях, когда все уже были вымотаны до предела, а он встал первым и на вопрос командира: «Кто возьмет «руз?» – ответил: «Я».


А потом взвалил на плечи двадцатипятикилограммовый ящик с приборами и шагал под безжалостным солнцем – километр за километром, до тех пор, пока перед глазами не поплыли черные круги. Он это сделал потому, что в тот момент чувствовал себя сильнее других и хотел сберечь силы товарищей. Это очень трудно – быть первым. И потому мы выбираем среди равных своим вожаком того, кто умеет быть первым.


Из рассказа руководителя учений Игоря Пантюшенко


– Кое-кто называет разведчиков-десантников армейской аристократией. В определенном смысле это так и есть. Во-первых, потому, что в разведподразделение может быть зачислен далеко не каждый. Тут действует двойная система отбора: сначала в воздушно-десантные войска – в них отбор сам по себе довольно строгий, и уж потом в разведчики. Во-вторых, служба эта исключительная по своей сложности, ибо именно разведчикам приходится начинать первыми почти каждую военную операцию.


При каких бы обстоятельствах ни действовали разведчики, они обязаны выполнить поставленную перед ними задачу, идя во имя этого на любой риск, совершая подчас то, что может показаться выше человеческих сил. И потому разведчику недостаточно одной физической натренированности, он должен обладать такими качествами, как презрение к страху, воля к победе, мгновенная реакция, прекрасная память. Это, так сказать, общие требования к воину, зачисленному в разведку.


Что же касается частностей, то разведчик ВДВ должен уметь в любое время дня и ночи прыгать с любых самолетов, десантироваться на любой местности с любых высот, затяжным прыжком и обычным.


Он должен уметь воевать в горах, в лесу и на равнине, отлично стрелять из всех видов оружия, управлять боевой техникой и водить автомашину, работать на рации, добывать для себя пищу в пустыне и в горах, сутками обходиться без воды, ориентироваться по 'звездам и солнцу, читать следы, знать саперное дело, основы одного из иностранных языков, приемы рукопашного боя, причем одинаково умело действовать прикладом и штыком, саперной лопаткой и голыми руками. Да и это все только часть того; что входит в комплекс подготовки разведчика воздушно-десантных частей.


Когда мы добрались до вершины, с которой начиналась горная гряда, Никифоров приказал всем вываляться в снегу, чтобы не слишком выделяться на фоне слепящей белизны склонов. Мы не боялись быть замеченными «противником» с земли, ибо шли с величайшей осторожностью, прощупывая горизонт и окружающие склоны мощными биноклями. Но вот вертолеты!


Уже дважды Никифоров подавал команду «воздух»», и мы, как кроты, зарывались в снег, падая лицом вверх, и лежали так до тех пор, пока лейтенант не давал «отбой». Когда вертолет появился над нами вторично, ефрейтор Бондаренко неожиданно сгреб пригоршню снега и залепил ею лицо лежащего рядом Нилова.


– Усы, – прокричал он, – твои усы нас выдадут!


Чувство юмора не покидало ребят даже в подобных ситуациях.

Наверху у нас открылось «второе дыхание». Мы перемахивали через невысокие, острые, как лезвие, гребни гор, скатывались вниз, опять карабкались на очередной склон. Наконец, оказались на вершине, от которой горная гряда сворачивала направо, уходя на запад бесконечными белыми шапками.


Оставив группу в узкой расщелине, Никифоров, Перепелица, Мусин и Куницын поползли к краю вершины, обрывавшейся вниз трехсотметровой пропастью. Там, внизу, черной лентой вилась река, выше изгибалось, охватывая противоположный, тоже почти отвесный склон горной гряды, шоссе, чуть левее серел контур моста. Того самого моста, захват которого должен был решить судьбу боя.


Несколько минут мы по очереди разглядывали мост и подходы к нему в бинокли. Нет, мы не ошиблись, предполагая, что «противник» не заблуждается в оценке значения моста.


Система его охраны полностью исключала прямой выход к нему по западному склону в том месте, где мы находились. Мы не прошли бы и половины стены, как были бы обнаружены и обстреляны из пулеметов. Спуск по южному склону также исключался: он обрывался дорогой, по которой то и дело сновали патрульные машины. Надо было искать какой-то другой путь.


– Вас вызывает «первый», товарищ гвардии лейтенант, – сказал Сорокин. Никифоров отполз от края и взял у радиста наушники.

Мы были рядом с лейтенантом и слышали этот разговор.

— «Второй», что у тебя? – спрашивал Пантюшенко.

— Прямой спуск исключен...

— Я так и думал. Ваше решение?

— Мне нужно еще пять минут для ответа...

— «Второй», учти, остальные давно на месте. (Это означало, что все три группы вышли на свой рубеж и готовы прикрыть нас.)

— Я прошу еще пять минут, товарищ «первый»...

— Хорошо.


Никифоров опять пополз к краю. Ровно через пять минут он докладывал «первому» о своем варианте, объясняясь на только им двоим понятном языке.

— Это наш единственный шанс...

— Вы гарантируете, что никто не сорвется во время спуска?

Пауза. Никифоров обводит взглядом своих ребят.

– Да, гарантирую. Я возьму с собой самых надежных...


Потом я спрашивал у руководителя учений Пантюшенко, почему он дал нашей группе добро, имея лишь самое общее представление о том, что из себя представлял вариант Никифорова.

– Он разведчик. Если Никифоров сказал, что это единственный шанс, значит, так оно и есть. К тому же он из тех командиров, кто не станет рисковать людьми напрасно, кто умеет, когда это необходимо, быть и отчаянным и трезвым.


Никифоров не предлагал нам идти с ним. Больше того, он не хотел этого, но мы настаивали, и в конце концов он сказал:

– Решайте сами, это довольно опасно.


Тогда мы не знали, чего будет стоить нам тот спуск, не знали, что нам, десять раз захочется повернуть обратно, но уже будет поздно, не знали, что каждый метр из трехсот будет стоить нам страха, пота и боли в сведенных судорогой ладонях. Остальные во главе с Никифоровым все это знали. И с тем большим удивлением я вспоминаю сцену, когда каждый из разведчиков с надеждой смотрел на лейтенанта, которому предстояло из четырнадцати отобрать четверых.


— Ефрейтор Мусин (он профессиональный альпинист, на нем страховка).


— Старший сержант Перепелица (отличная физическая подготовка, прекрасная реакция, спортивные разряды по самбо, легкой атлетике, мастер рукопашного боя).


— Ефрейтор Нилов (вынослив, оценка по горной спецподготовке «отлично», самбист, наблюдателен, прекрасно знает взрывное дело).

Пауза. Нужен четвертый. Никифоров должен быть уверен в каждом, как в самом себе. Причем сейчас ему надо показать себя еще и психологом. Кто-то хочет идти с ним больше, чем остальные. Не угадать кто, значит, обидеть. Командир обязан угадать, потому что его выбор – это еще .и воспитание, и награда, и доверие.


– Старший сержант Куницын (зам-комвзвода, отличный стрелок, идеальная память, решителен). Иван Куницын, москвич, студент дневного отделения факультета журналистики МГУ, сам, по своей воле написал заявление в деканат с просьбой временно отчислить его с 3-го курса университета в связи с призывом в армию. Добровольным призывом. Никаких веских причин ухода из университета у него не было, Куницын прекрасно шел по всем предметам, активно участвовал в общественной жизни и так далее. Тогда почему?


– Мне необходима была какая-то жизненная школа. Я понял, что не могу вступать в журналистику, не открыв каких-то общечеловеческих истин, не проверив самого себя, не узнав цену настоящего труда...


Иван хотел только в ВДВ. В военкомате удовлетворили его просьбу, но физические данные не позволяли Куницыну попасть в разведроту, о которой он мечтал. Несколько месяцев Куницын служил в другом подразделении. И тренировался. До изнеможения работал на перекладине и полосе препятствий, на кроссах брал с собой лишние килограммы груза, отрабатывал реакцию, тренировал память. Наконец, добился того, что его зачислили в разведроту, а еще через три месяца стал одним из лучших сержантов.


Я спросил его как-то:

— Иван, ты когда-нибудь напишешь обо всем этом?

— Да, если хватит таланта. Во всяком случае, я теперь имею на это профессиональное право.


Итак, Куницын. Старшим группы, которая оставалась на вершине, Никифоров назначил сержанта Матюхина, ребята которого должны были атаковать «противника», спустившись по южному склону. И хотя задача его была довольно сложной – южный склон тоже не подарок, – я видел в глазах Игоря Матюхина зависть, когда он провожал нас.


В чем же заключался «вариант Никифорова»? В том, чтобы спуститься все-таки по западному склону, но двумя километрами правее, у самой горловины ущелья. Затем переправиться через реку, выйти на шоссе, сесть в первый же бортовой грузовик, ворваться на нем на мост и, «уничтожив» охрану, захватить его.


Это был действительно единственный шанс, потому что вряд ли «противник» ожидал нашего появления на мосту таким образом, а если и ожидал, преимущество все равно было у нас – внезапность. Никифоров все рассчитал: непосредственная охрана на мосту 6 человек – две пары часовых и два пулеметчика. С часовыми просто – по одному разведчику на каждого, пулеметное гнездо можно достать гранатой (учебным взрывпакетом). Все просто, если за это время ничего не изменится.


Да, все просто. Но сначала надо было спуститься вниз к реке. Мы прошли два километра вдоль гребня и перевалили через него в том месте, где нам предстояло начать спуск. И тут в первый раз мне стало не по себе.


Потому что я не видел основания склона: под нами была изрезанная трещинами, горбатившаяся каменными выступами, почти отвесная стена с уклоном примерно 75 градусов. Догадываясь о том, что мы испытываем в эту минуту, Никифоров попытался утешить: – Там, где можно, пойдем серпантином, главное – плотнее прижиматься к стене и не попадать на плиты.


Первым в цепочке идет Мусин. Он прокладывает тропу, ему труднее всего – снег сровнял все шероховатости, все крохотные точки опоры. Делая очередной шаг, он не знает, найдет ли нога опору – под снегом может оказаться или спасительный выступ, или гладкая, покрытая ледяной коркой поверхность.


Мусин переступает с ноги на ногу осторожно, держа наготове автомат с откинутым железным прикладом, которым можно затормозить при скольжении. Трудно идти первому и трудно замыкать цепочку: тропа уже раскатана. Но, с другой стороны, почти никаких неожиданностей – до тебя прошли пятеро.


Но страшнее всего было обходить выступы, упирающиеся тупым концом в грудь. Они разрывали тропу, и, чтобы обойти их, надо было отрывать тело от стены и откидываться назад, зависая над пропастью. В эти мгновения кажется: одно неловкое движение – и очередной шаг будет роковым. Мы судорожно цеплялись руками в насквозь мокрых перчатках, за выступ, нащупывали пальцами малейшую шероховатость на камне и думали только о том, чтобы жалкие, сухие стебли травы, зажатые в ладони, помогли удержаться над пропастью.


Дальше пошло еще сложнее: стена обрывалась вниз – от уступа до уступа – совершенно вертикальными плитами. Нам приходилось спускаться по страховочной веревке, держа тело перпендикулярно к стене.


Делалось это так: Мусин и Никифоров привязывали один конец веревки к альпинистскому карабину на поясе и скользили вниз до очередного карниза. Потом по ней по очереди спускались мы. Последнего страховал Куницын – наиболее крепкий из всех.


На одной из плит Ивану не повезло. Он спускался последним по веревке, один конец которой, продернутый через ушко вбитого в щель крюка, был у нас. Когда Куницын находился метрах в двух над нами, крюк не выдержал, выскочил из щели, и Иван, ударившись плечом о стену, съехал вниз. К счастью, он успел упереться ногами в наши ноги и благодаря этому удержался на уступе. С полминуты все молчали, разглядывая вырванный крюк.


Потом Никифоров спросил, кто его вбивал.


– Игорь, – Никифоров говорил как можно спокойнее, – никогда не рассчитывай на чужие крюки, понял? Никогда...

Все это случилось, потому что мы спешили, будь у нас запас времени, мы могли бы идти спокойно, с двойной страховкой. Никифоров это понимал и поэтому больше ничего не сказал Нилову.


Оказавшись наконец внизу, у реки, мы не стали искать брод, а решили переправляться, – опять же с помощью веревки, – там, где окончился наш спуск. Но прежде кому-то надо было перейти реку и привязать конец веревки к дереву на той стороне. Кому? Одна только мысль о том, чтобы ступить в ледяную воду и по грудь в ней идти через ревущий поток, вызывала озноб. И опять перед командиром встала проблема выбора. Потому что идти первым вызвались все четверо.


«Куницын? Нет. Он говорит, что плечо не болит, но можно ли в этом случае верить? Нилов? Он взрывник, у него все боеприпасы, и с ним ничего не должно случиться, а горная река коварна. Перепелица? Но он незаменим в рукопашной схватке и должен быть в форме. Значит, Мусин».

— Мусин. Пойдешь ты.

— Есть.

Улыбнулся бы я, окажись на его месте? Вряд ли. А Мусин улыбнулся.


Он перешел реку благополучно, поскользнувшись только один раз в двух метрах от противоположного берега. Затем несгибающимися, онемевшими от холода пальцами привязал к дереву веревку. И пока мы переправлялись на другой берег, Рафик успел выжать портянки и носки, а потом – вместе со всеми – полез следом за Никифоровым наверх, к шоссе.


...Мы остановили грузовик с длинным железным кузовом. Шофер и не пытался возражать – слишком много было написано в эту минуту на наших лицах. В кабину сел Мусин. Все остальные легли в кузове, прижавшись к холодным бортам. Потом мы два километра тряслись по дороге, при каждом толчке прикладываясь подбородком или щекой к железному дну кузова.


Рафик дважды ударил по крыше кабины: приготовиться, через двести метров мост! Разведчики сжали в руках автоматы. Благополучно проскакиваем первый пост. Скрежет тормозов. Нас бросает к кабине. Все четверо мгновенно перемахивают через борт, по два на каждую сторону. Прямо из кабины короткими очередями бьет Рафик. Пока Куницын и Перепелица снимают часовых (самбо – великая вещь), Никифоров «разбирается» с пулеметчиками, а Нилов, лежа на животе, прикручивает к балке взрывчатку.


Чтобы опомниться, «противнику» понадобилось минуты две-три, не больше. Метрах в трехстах от нас, из-за поворота, выскочили две машины с белой поперечной полосой на радиаторе – «противник». И в этот же момент внезапно рухнула на дорогу, преграждая им путь, снежная лавина – работа Матюхина и его ребят. Следом за ней сверху, стреляя на ходу, «посыпались» они сами, огнем прижимая «противника» к земле. Затем ударили автоматы где-то там, в тылу, это вступили в бой группы прикрытия.


...Через пять минут Пантюшенко принял от нас сообщение, что мост взорван. Через шесть в штабе учений узнали о том, что горный проход свободен.


Журнал Смена № 1214, декабрь 1977


home | my bookshelf | | Ангольский дневник. Бабочки и вертолёт |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу