Book: Сады Луны (перевод Лихтенштейн Е.)



Стивен Эриксон

САДЫ ЛУНЫ

Сказание из Малазанской Книги Павших

Этот роман посвящается И. К. ЭССЕЛМОНТУ

«Покорять миры — делиться мирами»

ПРЕДИСЛОВИЕ ДЛЯ РУССКОГО ИЗДАНИЯ

Здравствуйте, мои новые русские читатели!

Добро пожаловать в первый из десяти романов серии «Малазанская Книга Павших». От всей души надеюсь, что эти романы вам понравятся. Я понимаю, что их совокупный объём может показаться обескураживающим, но, если уж на то пошло, думаю, ваше терпение и стойкость будут с лихвой вознаграждены. По крайней мере, надеюсь на это.

Так или иначе приготовьтесь к бешеной скачке…


Добра вам и мира,

ваш Стивен Эриксон

БЛАГОДАРНОСТИ

Ни один роман не пишется в одиночестве. Автор хочет поблагодарить за многолетнюю поддержку — Клер Томас, Боуэна, Марка Пакстон-Макрея, Дэвида Кека, Кортни, Райана, Криса и Рика, Мирэй Терьясельт, Дэнниса Волдрона, Кита Эдисона, Сьюзан, Дэвида и Херриэт, Клер и Дэвида Томаса Мл., Криса Роделла, Патрика Кэрролла, Кейт Пич, Питера Ноульсона, Руна, Кента, Вэл и детей, моего неутомимого агента Патрика Уолша и Саймона Тейлора, изумительного редактора.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Малазанская империя

Войско Однорукого


Рваная Снасть — кадровая чародейка из Второй армии, читает Колоду Драконов

Локон — кадровый маг из Второй армии, неприятный соперник Тайшренна

Калот — кадровый маг из Второй армии, любовник Рваной Снасти

Ток Младший — разведчик из Второй армии, агент Когтей, получил ужасный шрам при осаде Крепи


«Мостожоги»


Сержант Скворец — Девятый взвод, бывший командир Второй армии

Капрал Калам — Девятый взвод, бывший Коготь из Семи Городов

Быстрый Бен — Девятый взвод, маг из Семи Городов

Жаль — Девятый взвод, убийца в облике юной девушки

Вал — Девятый взвод, сапёр

Скрипач — Девятый взвод, сапёр

Тротц — Девятый взвод, воин-баргаст

Молоток — Девятый взвод, взводный целитель

Сержант Мураш — Седьмой взвод

Хватка — Седьмой взвод


Имперское командование


Ганос Стабро Паран — малазанский офицер благородного происхождения

Дуджек Однорукий — Первый Кулак, армия Малазана, Генабакисская кампания

Тайшренн — Высший маг на службе Императрицы

Беллурдан — Высший маг на службе Императрицы

Ночная Стужа — Высшая чародейка на службе Императрицы

А'Каронис — Высший маг на службе Императрицы

Лорн — адъюнкт Императрицы

Шик — Глава Когтей

Императрица Ласиин — правительница Малазанской империи


Дом Паран (Унта)


Тавор — сестра Ганоса (второй ребенок)

Фелисин — самая младшая сестра Ганоса

Гамет — стражник и ветеран


Из времен Императора


Император Келланвед — основатель Империи, убитый Ласиин

Танцор — первый советник Императора, убитый Ласиин

Стерва — имя, которое носила Ласиин, когда была Главой Когтей

Дассем Ультор — Первый Меч Империи, убитый у стен Й'гхатана в Семи Городах

Ток (Старший) — исчез, когда Ласиин проводила выбраковку в Старой гвардии

В Даруджистане

Постоянные посетители таверны «Феникс»


Крупп — человек ложной скромности

Крокус Новичок — молодой вор

Раллик Ном — убийца из Гильдии

Мурильо — придворный

Колл — пьяница

Миза — постоянная посетительница

Ирильта — постоянная посетительница

Нахал — кабатчик

Салти — служанка

Шерт — неудачливый задира


Ложа Т'орруд


Барук — Высший алхимик

Дэрудан — теннесская ведьма

Маммот — Верховный жрец Д'рисса и выдающийся ученый, дядя Крокуса

Травейл — благочестивый солдат ложи

Толис — Высший маг

Паральд — Высший маг


Совет


Тюрбан Орр — влиятельный советник и любовник госпожи Симтал

Лим — союзник Тюрбана Орра

Симтал — госпожа усадьбы Симталов

Эстрайсиан Д'Арле — соперник Тюрбана Орра

Ваза Д'Арле — его дочь


Гильдия убийц


Воркан — госпожа Гильдии (известная также как Магистр убийц)

Оцелот — глава клана Раллика Нома

Тало Крафар — убийца из клана Джуррига Денатта

Круйт Тальентский — агент Гильдии


Также в городе


Угорь — по слухам, великий шпион

Разрушитель Круга — агент Угря

Вильдром — городской стражник

Капитан Стиллис — капитан стражи, усадьба Симталов

Другие действующие лица

Тисте анди

Аномандр Рейк — Владыка Лунного Семени, Сын Тьмы, Рыцарь Тьмы

Сэррат — первая помощница Рейка

Корлат — ночная охотница и родственница Сэррат

Орфантал — ночной охотник

Горульт — ночной охотник


Т'лан имассы


Логрос — командир т'лан имассов, которые служат Малазанской империи

Онос Т'лэнн — воин, лишившийся клана

Пран Чоль — заклинатель костей (шаман) из Кроновых т'лан имассов

Киг Авен — вождь клана


Остальные


Карга — великая ворониха и прислужница Аномандра Рейка

Силана — элейнт, спутница Аномандра Рейка

Рейст — яггутский Тиран

К'рул — Старший бог, Созидатель Троп

Каладан Бруд — военачальник, сражающийся против малазанских армий в Северной кампании

Каллор — правая рука Бруда

Князь К'азз Д'Авор — командир Багровой гвардии

Джоррик Острый Дротик — офицер из Багровой гвардии

Колпак — Высший маг из Багровой гвардии

Капрал Сплин — Шестой Клинок Багровой гвардии

Палец — Шестой Клинок Багровой гвардии

Бэран — Гончий Пёс Тени

Бельмо — Гончая Тени

Зубец — Гончий Пёс Тени

Крест — Гончий Пёс Тени

Шан — Гончая Тени

Доан — Гончий Пёс Тени

Ганрод — Гончий Пёс Тени

Престол Тени / Амманас — Хозяин Пути Тени

Узел / Котильон — спутник Престола Тени и Покровитель убийц

Икарий — создатель Колеса веков в Даруджистане

Маппо — спутник Икария

Паннионский Провидец — пророк и тиран, который правит Паннионским Домином

САДЫ ЛУНЫ

Древнюю книгу берём мы — ныне,

когда пепел давно уж остыл.

Эти страницы в пятнах масла

поведают нам легенды о Павших,

словами бесстрастными — о ветхой империи.

Почти угас очаг, сиянье его и искры живые —

ныне лишь воспоминания в потускневших очах —

что же тронет меня, что оживит мысли мои,

когда я открою Книгу Павших

и вдохну глубоко запах истории?

Слушай же эти слова, дыханьем рождённые.

Сказания эти — сказанья о всех нас,

се — повторяются.

Мы — история, вновь прожитая, вот и всё,

и так бесконечно, — и более ничего.[1]

Император мёртв!

И правая рука его мертва — холодна и отрублена!

Но взгляни на умирающие тени:

сдвоенные, окровавленные и избитые, они утекают

прочь от смертного взгляда…

Свободный от власти скипетра,

стекает с золочёного канделябра свет,

и очаг, что выложен самоцветами,

семь лет истекал, как кровью, теплом…

Император мёртв.

Мёртв его спутник, разрублен узел.

Но взгляни на грядущее возвращенье —

дрожащая темень, изорванный саван -

избирает чад в умирающем свете Империи.

Услышь, как снова звучит погребальный плач,

перед закатом солнца, день истекает багрянцем

на искалеченный край, и в очах обсидиановых

месть отбивает семь ударов…

Фелисин (род. 1146). Призыв к Тени (I.i. 1-18)

ПРОЛОГ

1154-й год Сна Огни

96-й год Малазанской империи

Последний год правления императора Келланведа


Пятна ржавчины кровавыми морями растеклись по чёрной, щербатой поверхности флюгера. Уже больше века он вертелся на острие старой пики, накрепко прибитой к внешней стене Паяцева замка. Огромный и уродливый, флюгер был вхолодную выкован в форме крылатого, скалящегося в зловещей ухмылке демона, и теперь он ворочался и возмущённо визжал при каждом порыве ветра.

Переменчивый ветер играл столбами дыма, которые поднимались над Мышиным кварталом города Малаза. Молчание флюгера обозначило миг, когда вдруг стих морской бриз, штурмовавший до этого изрезанные стены Паяцева замка, но потом демон снова ожил и заскрипел под напором полного искр, горячего и дымного дыхания Мышиного квартала, которое добралось уже и до этого высокого мыса.

Ганос Стабро Паран из Дома Паранов встал на цыпочки, чтобы выглянуть за мерлон. У него за спиной высился Паяцев замок, некогда — столица, но теперь, после покорения материка, снова всего лишь резиденция местного Кулака Империи. Слева возвышалась пика с её капризным наездником.

Для Ганоса древняя замковая стена была слишком знакомой и привычной, чтобы представлять хоть какой-то интерес. За последние три года он трижды был здесь; давно уже облазил весь мощённый неровными каменными плитами двор, Старую крепость — её теперь отдали под конюшню, а на верхних этажах воцарились голуби, ласточки и летучие мыши — и саму цитадель, где прямо сейчас его отец торговался за вывозные пошлины с портовыми распорядителями. В цитадели, конечно, пускали далеко не всюду — даже отпрыска благородной фамилии; ведь там располагалась резиденция Кулака, и во внутренних покоях дела острова решались уже на имперском уровне.

Позабыв о Паяцевом замке, Ганос внимательно смотрел на потрёпанный город внизу и на следы беспорядков, прокатившихся по его беднейшему кварталу. Паяцев замок стоял на самом верху утёса. На Вершину вела виляющая лестница, высеченная в известняковом склоне. До города отсюда было саженей восемьдесят, а то и больше — да ещё шесть саженей замковой стены. Мышиный квартал расположился у внутренней границы города — запутанный лабиринт лачуг и разросшихся надстроек, который рассекала напополам пробивавшаяся к гавани илистая речушка. Поскольку между наблюдательным постом Ганоса и беспорядками лежал практически весь Малаз, мальчик не мог рассмотреть почти ничего, кроме толстых столбов чёрного дыма.

Солнце еще стояло в зените, но яркие вспышки и рокочущий грохот боевой магии превращали полдень в тёмные и густые сумерки.

Позвякивая доспехами, на стену рядом с ним вышел солдат, положил прикрытую наручем руку на парапет, и ножны его длинного меча царапнули камень.

— Радуешься, что сам — благородных кровей, да? — спросил солдат, направив взгляд своих серых глаз на тлевший внизу город.

Мальчик внимательно осмотрел солдата. Он уже знал все полковые формы Имперской армии, и этот человек был офицером Второй — элитной, личной гвардии Императора. На тёмно-сером плаще красовалась серебряная фибула: каменный мост, освещённый рубиновыми языками пламени. «Мостожог».

Важные военные и гражданские чины Империи часто наведывались в Паяцев замок. Остров Малаз оставался важнейшим портом, особенно теперь, когда на юге началась Корельская война. Ганос таких уже навидался — и здесь, и в столице, в Унте.

— Так это правда? — храбро спросил Ганос.

— Что правда?

— Первый Меч Империи. Дассем Ультор. Нам в столице рассказали как раз перед отъездом. Он умер. Это правда? Дассем погиб?

Человек вздрогнул, но не отвёл глаз от Мышиного квартала.

— На то и война, — вполголоса пробормотал он, будто говорил сам с собой.

— Вы же из Второй армии. Я думал, Вторая должна быть с ним, в Семи Городах. У Й'Гхатана…

— Худов дух! Они до сих пор ищут его тело прямо в горячих развалинах проклятого города, а тут ты, сын торговца, за три тысячи лиг от Семи Городов знаешь то, что положено знать лишь немногим. — Он так и не повернулся. — Не знаю, откуда эти сведения, но послушай мой совет: держи их при себе.

Ганос пожал плечами:

— Говорят, он предал одного из богов.

Вот теперь солдат обернулся. Его лицо покрывали шрамы, а челюсть и левую щёку уродовал ожог. Но несмотря на это, солдат выглядел слишком молодым для командира.

— Извлеки из этого урок, сынок.

— Какой урок?

— Каждое твоё решение может изменить мир. Лучшая жизнь — та, которую боги не замечают. Хочешь жить свободным, мальчик, — живи тихо.

— Я хочу стать солдатом. Героем!

— Подрастёшь — перехочешь.

Флюгер заскрипел, когда порыв ветра из гавани разогнал завесу дыма. Теперь Ганос чуял запах гниющей рыбы и вечную портовую вонь человечества.

К командиру подошёл другой «мостожог»; за спиной у него была привязана сломанная, обугленная скрипка. Он был жилист и очень молод — всего на несколько лет старше Ганоса, которому едва сравнялось двенадцать. Его лицо и внешнюю сторону кистей покрывали странные оспины, а поверх грязной, видавшей виды формы он носил дикую смесь заморских доспехов и знаков отличия. У бедра висел короткий меч в треснувших деревянных ножнах. Пришедший с лёгкой непосредственностью старого приятеля прислонился к мерлону рядом с первым солдатом.

— Дурно пахнет, когда колдуны пугаются, — заметил он. — Они там теряют контроль. Разве нужен был целый взвод магов, чтобы выкурить парочку свечных ведьм?

Командир вздохнул.

— Я думал, может, они там возьмут себя в руки.

Солдат хмыкнул.

— Они все зелёные, непроверенные. Это многих из них навсегда изуродует. К тому же, — добавил он, — некоторые там исполняют чужие приказы.

— Это только подозрения.

— Так вот они, доказательства, — возразил второй. — В Мышатнике.

— Может, и так.

— Опять всех защищаешь? — спросил солдат. — Стерва говорит, это твоя самая большая слабость.

— О Стерве пусть у Императора голова болит, не у меня.

В ответ солдат снова хмыкнул.

— Может у всех нас скоро заболеть.

Командир молча повернулся и внимательно посмотрел на своего спутника. Тот пожал плечами.

— Просто чувство такое. Она же новое имя взяла, знаешь? Ласиин.

— Ласиин?

— Напанское словечко. Значит…

— Я знаю, что это значит.

— Надеюсь, Император тоже знает.

— Это значит «Хозяйка престола», — сказал Ганос.

Оба солдата уставились на него.

Ветер снова переменился и заставил железного демона стонать на пике — теперь в воздухе воцарился запах холодного камня самого замка.

— Мой учитель — напанец. — объяснил Ганос.

У них за спиной раздался новый голос — женский, властный и холодный:

— Командир!

Оба солдата повернулись, но без особой спешки. Командир сказал своему спутнику:

— Новой роте там внизу явно нужна помощь. Пошли Дуджека с одним крылом и найди сапёров, чтобы удержать пожары — не дело, чтобы весь город выгорел дотла.

Солдат кивнул и зашагал прочь, не удостоив женщину и взглядом.

Она и два её телохранителя стояли рядом с дверьми квадратной башни цитадели. Тёмная синеватая кожа выдавала в ней напанку, но в остальном в этой женщине не было ничего примечательного. Её балахон покрывали пятна соли, бесцветные волосы были по-солдатски коротко острижены, а черты лица казались неприметными. Но при виде её телохранителей Ганос вздрогнул. Они стояли по обе стороны от неё: высокие, затянутые в чёрное, кисти — в рукавах, лица прикрыты капюшонами. Ганос никогда раньше не видел Когтей, но сразу понял, что перед ним аколиты этого ордена. Значит, сама женщина — …

— Это твой бардак, Стерва, — сказал командир. — Кажется, мне придётся за тобой убирать.

Ганоса потрясло то, что в его голосе не прозвучало и намёка на страх — там был почти вызов. Стерва создала Когтей и сделала их силой, соперничать с которой мог только сам Император.

— Это уже не моё имя, командир.

Он поморщился.

— Говорят, что так. Ты, видимо, уверенно себя чувствуешь в отсутствие Императора. Не только он помнит тебя всего лишь служанкой в Старом квартале. Я так понимаю, благодарность уже давно испарилась.

По лицу женщины невозможно было понять, задели ли её слова солдата.

— Задача была простая, — сказала она. — Кажется, твои новые офицеры не способны с ней справиться.

— Дело вышло из-под контроля, — ответил командир. — Они неопытные…

— Не моя забота, — отрезала она. — И я не очень-то разочарована. Потеря контроля станет особым уроком для тех, кто противостоит нам.

— «Противостоит»? Горстка слабеньких ведьм, которые торгуют своими посредственными умениями, — и какая же у них коварная цель? Они находят косяки коравалов на мелководье. Худов дух, женщина! Вот уж угроза для Империи.

— Без разрешения. Они нарушают новые законы…

— Твои законы, Стерва. Которые не будут работать — а когда Император вернётся, он отменит твой запрет на колдовство, даже не сомневайся.

Женщина холодно улыбнулась.

— Ты будешь рад узнать, что с Башни уже сообщили: подходят грузовые суда для твоих новобранцев. Мы тут не будем скучать ни по тебе, ни по твоим беспокойным, мятежным солдатам, командир.

Не сказав больше ни слова и не бросив ни единого взгляда на мальчика, который стоял рядом с командиром, она развернулась и снова вошла в цитадель в сопровождении своих безмолвных телохранителей.

Ганос и командир снова стали смотреть на беспорядки в Мышатнике. Сквозь дым пробивались языки огня.

— Когда-нибудь я буду солдатом, — сказал Ганос.

Тот хмыкнул.

— Только если потерпишь неудачу во всём остальном, сынок. Поднять меч — это последний выход отчаявшегося человека. Запомни мои слова и найди себе более достойную мечту.



Ганос нахмурился.

— Вы не похожи на других солдат, с которыми я разговаривал. Говорите точно как мой отец.

— Но я-то не твой отец, — проворчал человек.

— Миру, — заявил Ганос, — не нужен ещё один виноторговец.

Командир прищурился и присмотрелся к нему. Открыл рот для очевидного ответа, но потом передумал.

Ганос Паран смотрел вниз на горящий квартал и был очень доволен собой. «Да, командир! Даже мальчишка может сказать веское слово».

Флюгер снова повернулся. На стену накатился горячий дым и окутал их. Теперь к вони горящей ткани, обожженной краски и раскалённых камней добавился сладковатый запах.

— Скотобойня горит, — сказал Ганос. — Свиньи.

Командир скривился. Через некоторое время он вздохнул и снова прислонился к мерлону.

— Как скажешь, мальчик, как скажешь.

КНИГА ПЕРВАЯ

КРЕПЬ

…чтобы противостоять наступлению Империи, на восьмой год Вольные города Генабакиса заключили контракты с несколькими армиями наёмников; особняком среди них стоят Багровая гвардия под командованием князя К'азза Д'Авора (см. тома III и V), а также полки тисте анди из Семени Луны под командованием Каладана Бруда и других.

Возглавляемые Первым Кулаком Дуджеком Одноруким, силы Малазанской империи в том году состояли из Второй, Пятой и Шестой армий, а также из морантских легионов.

Оглядываясь назад, можно сделать два важных замечания. Во-первых, союз с морантами в 1156 году привёл к фундаментальным изменениям в военной науке Малазанской империи — и их эффективность быстро стала очевидной. Во-вторых, участие чародеев тисте анди из Семени Луны ознаменовало начало охватившей весь континент Магической канонады, которая имела самые разрушительные последствия.

В 1163-м году Сна Огни осада Крепи завершилась магическим столкновением, которое вошло в легенды…

Имригин Таллобант (род. 1151). Войны Империи 1158–1194 (Том IV, «Генабакис»)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

По древним камням этой дороги

грохотали железные

подковы и барабаны

там где — когда-то видела я —

он поднимался

от моря меж холмами багрянцем облитый

в закат уходящий

мальчик в звучаньи многоголосого эха

братьев и сыновей шеренги

призрачных воинов он миновал

там где сидела я на истёртом

столбовом камне

на исходе дня —

шаги его ясно мне дали понять

всё что хотела узнать о нём

на этой дороге из камня

вот снова мальчик идёт

другой солдат, ещё один

с пламенным сердцем

которое пока не обратили

в стылый, жестокий металл

Автор неизвестен. Плач матери

1161-й год Сна Огни

103-й год Малазанской империи

7-й год правления императрицы Ласиин


— Не кнутом, так пряником, — бормотала старуха, — но всё одно Императрица своё возьмёт, как и сами боги. — Она отвернулась и сплюнула, а потом поднесла к сморщенным губам грязную тряпку. — Трёх мужей да двух сыновей я на войну проводила.

Маленькая рыбачка сверкающими глазами смотрела на проезжавших кавалеристов и почти не слушала, что говорит карга рядом с ней. Дыхание девочки стало частым, как рысь великолепных коней. Она почувствовала, что щёки пылают — и совсем не от жары. День умирал, солнце окрасило багрянцем деревья справа от неё, а ветер с моря холодил лицо.

— Это ещё во дни Императора было, — продолжила карга. — Чтоб его душу Худ на вертеле зажарил. Но ты смотри, дитя. Ласиин лучших из них отправит костями землю засеивать. Хе-хе, она и начала-то с его костей, верно?

Рыбачка бездумно кивнула. Как и положено низкородным, они ждали у обочины — старуха согнулась под мешком репы, а девочка удерживала на голове тяжёлую корзину. Не проходило и минуты, чтобы старуха не передвинула мешок с одного костлявого плеча на другое. Дорогу заполонили всадники, а позади насыпь круто обрывалась — в канаву с обломками камней, так что положить мешок было некуда.

— Кости разбрасывать, говорю. Кости мужей, кости сыновей, костей жён да кости дочерей. Ей всё равно. Империи всё равно. — Старуха снова сплюнула. — Три мужа и два сына, по десять монет за штуку. Пять по десять, то бишь пятьдесят. Пятьдесят монет за одинокий, холодный год, девочка. Холодная зима да холодная постель.

Девочка вытерла пыль со лба. Взгляд её ясных глаз метался между проезжавшими солдатами. Юноши в высоких сёдлах сохраняли суровые выражения лиц и смотрели строго перед собой. Немногочисленные женщины скакали с прямыми спинами и казались даже злее мужчин. Закатные лучи так блестели на шлемах, что у девочки заболели глаза и затуманилось зрение.

— Ты — дочь рыбака. — заявила старуха. — Я тебя видала на дороге и на берегу. Видала тебя с отцом на рынке. Он руку потерял, так ведь? Ещё костей в её сборище насыпал, да? — Она рубанула рукой воздух, а потом кивнула. — Я живу в крайнем от дороги доме. Покупаю на свои монеты свечи. Пять свечей зажигаю каждый вечер, пять свечей — всё, что осталось старой Ригге. Это уставший дом, и в нём полно уставших вещей, а я — одна из них, девочка. Что это у тебя в корзине?

Девочка не сразу поняла, что вопрос обращён к ней. Она неохотно отвлеклась от солдат и улыбнулась старухе:

— Извините, кони так топочут.

Ригга повторила, уже громче:

— Я спрашиваю, что у тебя в корзине, дитя?

— Бечева. На три сети хватит. Нам одну надо сделать на завтра. Папа последнюю потерял — что-то из моря сеть утащило, и весь улов тоже. Ильгранд Ростовщик требует деньги, которые нам дал в долг, так что завтра нам нужен улов. И хороший.

Она ещё раз улыбнулась и снова перевела взгляд на солдат.

— Правда, чудесно? — вздохнула она.

Рука Ригги быстро метнулась вперёд, ухватилась за тяжёлые чёрные волосы девочки и сильно дёрнула. Та вскрикнула. Корзина у неё на голове зашаталась, а потом соскользнула на плечо. Девочка лихорадочно пыталась её удержать, но корзина была слишком тяжёлой — ударилась о землю и треснула.

— А-а-а-ай! — запричитала рыбачка и попыталась опуститься на колени, но Ригга снова потянула её за волосы и повернула к себе.

— Слушай меня, дитя! — Кисловатое дыхание старухи ударило ей в лицо. — Уже сто лет Империя грызёт эту землю. Ты в ней родилась, а я — нет. Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, Итко-Кан был страной. Мы поднимали флаг, и это был наш флаг. Мы были свободны, девочка.

От зловонного дыхания Ригги девочку замутило. Она плотно зажмурила глаза.

— Запомни эту истину, дитя, иначе Плащ Лжи ослепит тебя навеки, — голос Ригги стал тягучим и монотонным, и рыбачка вдруг окоченела. «Ригга, Риггалай-Провидица, свечная ведьма, которая ловит души в свечи и сжигает их. Души горят в огне», — в словах Ригги звучали ледяные нотки пророчества. — Запомни эту истину. Я — последняя, кто говорит с тобой. Ты — последняя, кто меня слушает. Потому мы связаны — ты и я. Так, что не разорвёшь.

Пальцы Ригги крепче вцепились в волосы девочки.

— За морем Императрица вонзила свой нож в девственную землю. Теперь кровь вздымается, словно прилив, и он унесёт тебя, дитя, если не будешь осторожной. Они дадут тебе меч, дадут славного коня и пошлют тебя за море. Но тень окутает твою душу. Слушай! Глубоко схорони эти слова! Ригга сбережёт тебя, потому что мы связаны, ты и я. Но это всё, что я могу сделать, понимаешь? Узри Владыку, рождённого Тьмой; это его рука освободит тебя, хотя он об этом и не узнает…

— Это что такое? — прогремел чей-то голос.

Ригга резко обернулась к дороге. Один из всадников осадил коня. Провидица отпустила волосы девочки. Та попятилась, запнулась о камень на обочине и упала. Когда она подняла глаза, всадник уже проскакал мимо. Вслед за ним прогрохотал второй.

— Отстань от красотки, карга старая, — прорычал солдат, проезжая мимо, наклонился в седле и взмахнул закованной в латную перчатку рукой. Покрытая железной чешуёй перчатка с хрустом врезалась в голову Ригги, так что от удара её развернуло на месте. Старуха упала.

Когда Ригга рухнула к девочке на колени, та закричала. Нить алой слюны брызнула ей на лицо. Всхлипывая, девочка отползла по камням прочь и ногами оттолкнула тело Ригги. Затем встала на четвереньки.

Что-то из пророчества Ригги глубоко засело в голове рыбачки — что-то тяжёлое, как камень, и скрытое от света. Она вдруг поняла, что не может вспомнить ни слова из того, что сказала Провидица. Девочка протянула руку и, схватив шерстяную шаль Ригги, осторожно перевернула старуху. С одной стороны голова Ригги была покрыта кровью, стекавшей из-за уха. Кровь залила морщинистый подбородок и выступила на губах. Глаза слепо смотрели вдаль.

Девочка отшатнулась, но никак не могла перевести дух. В отчаянии она огляделась вокруг. Колонна солдат проехала, оставив за собой только пыль и далёкий стук копыт. Репа из мешка Ригги высыпалась на дорогу. Среди растоптанных овощей лежали пять восковых свечей. Девочка наконец набрала полную грудь пыльного воздуха. Вытирая нос, она посмотрела на свою корзину.

— Забудь про свечи, — пробормотала девочка глухим, странным голосом. — Их уж не вернуть, так ведь? Только землю костями засеять. Забудь. — Она подползла к моткам бечевы, которые выпали из треснувшей корзины, и когда заговорила, голос её снова стал молодым: — Нам бечева нужна. Мы всю ночь будем работать и сделаем сеть. Папа ждёт. Он у двери, он на дорогу глядит, меня высматривает.

Она остановилась, и её тело сотрясла дрожь. Солнечный свет уже почти померк. Странный холод сочился из теней, которые теперь текли по дороге, словно вода.

— Вот и всё, — тихо прохрипела девочка чужим голосом.

На её плечо опустилась рука в мягкой перчатке. Она в ужасе пригнулась.

— Успокойся, девочка, — произнёс мужской голос. — Всё кончено. Ей уже ничем не поможешь.

Девочка подняла глаза. Над ней склонился одетый в чёрное мужчина, его лицо скрывала тень низко надвинутого капюшона.

— Он же её ударил, — сказала детским голосом девочка. — А нам надо сети плести — мне и папе…

— Давай-ка поставим тебя на ноги, — сказал мужчина и подхватил её под руки. Он выпрямился и играючи поднял девочку, так что прежде, чем он поставил её на землю, ножки в сандалиях некоторое время болтались в воздухе.

Теперь она увидела второго человека — пониже ростом, но тоже в чёрном. Он стоял на дороге и смотрел вслед ушедшим солдатам.

— Эта жизнь немногого стоила, — не оборачиваясь, сказал он голосом, тонким, как у камышиной дудочки. — Щепоть таланта, да и в той Дар уже едва теплился. Нет, возможно, она и смогла бы ещё кое-что, но теперь мы этого не узнаем, верно?

Девочка нетвёрдой походкой подошла к мешку Ригги и подняла свечу. Затем выпрямилась, взгляд её вдруг стал тяжёлым, и девочка демонстративно сплюнула на дорогу.

Голова низкорослого резко обернулась к ней. Под его капюшоном, казалось, были только тени. Девочка отшатнулась.

— Это была хорошая жизнь, — прошептала она. — У неё были эти свечи, видите? Пять свечей. Пять для…

— Некромантии, — перебил низкорослый.

Высокий, который всё ещё стоял рядом с девочкой, тихо сказал:

— Я вижу, дитя. Я понимаю, что они значат.

Второй мужчина фыркнул.

— Ведьма собрала пять слабых, безвольных душ. Ничего особенного. — Он склонил голову набок. — Я их слышу. Они зовут её.

Слёзы навернулись девочке на глаза. Казалось, бессловесная боль истекает из чёрного камня в её сознании. Девочка вытерла щёки.

— Откуда вы пришли? — вдруг спросила она. — Мы вас на дороге не видели.

Человек рядом с девочкой чуть развернулся к покрытой гравием дороге.

— Мы были на другой стороне, — ответил он с улыбкой в голосе. — Ждали, как и вы.

Второй хихикнул.

— Вот уж точно — на другой стороне. — Он снова обернулся к дороге и поднял руки.

Девочка ахнула, когда опустилась тьма. На секунду воздух разорвал громкий треск, а потом тьма рассеялась, и девочка изумлённо раскрыла глаза.

Теперь вокруг человека на дороге сидели семь крупных Псов. Глаза зверей светились желтоватым светом, и все были устремлены в ту же сторону, что и сам человек. Она услышала, как он прошипел:

— Не терпится, да? Тогда вперёд!

Псы бесшумно помчались по дороге. Их хозяин повернулся и обратился к мужчине рядом с ней:

— Теперь Ласиин будет о чём подумать, — он снова хихикнул.

— Зачем ты всё усложняешь? — устало ответил второй.

Коротышка словно окаменел.

— Они уже видят колонну. — Он склонил голову набок. Издалека донеслось отчаянное ржание лошадей. Он вздохнул. — Ты принял решение, Котильон?

Второй весело хмыкнул.

— Только что ты назвал меня по имени, Амманас, а значит, принял решение за меня. Мы же теперь не сможем её здесь оставить, не так ли?

— Разумеется, можем, мой старый друг. Только бездыханной.

Котильон посмотрел на девочку.

— Нет, — тихо сказал он, — она подойдёт.

Девочка закусила губу. Продолжая крепко сжимать свечу Ригги, сделала ещё один шаг назад, испуганно переводя взгляд с одного человека на другого.

— А жаль, — заметил Амманас.

Котильон, казалось, кивнул, а затем откашлялся и сказал:

— Потребуется время.

В ответе Амманаса прозвучала весёлая нотка:

— А есть ли у нас время? Настоящая месть требует, чтобы жертву выслеживали долго и тщательно. Ты ведь не забыл, какую боль она однажды нам причинила? Ласиин и так уже прижали спиной к стене. Она может пасть и без нашей помощи. Разве мы получим от этого удовлетворение?

Котильон отозвался сухо и холодно:

— Ты всегда недооценивал Императрицу. Поэтому мы и оказались в этом положении… Нет. — Он указал на девочку. — Она нам понадобится. Ласиин вызвала гнев Семени Луны, и уж это — настоящее осиное гнездо. Время выбрано идеально.

За ржанием лошадей послышались приглушённые крики, которые разбили сердце девочки. Её взгляд метнулся к неподвижному телу Ригги у обочины, а потом обратно к Амманасу, приближавшемуся к ней. Она хотела убежать, но ноги ослабли и задрожали. Мужчина подошёл вплотную и, казалось, внимательно изучал её, хотя тени под капюшоном оставались непроницаемыми.

— Рыбачка? — заботливо спросил он.

Она кивнула.

— Есть у тебя имя?

— Довольно! — зарычал Котильон. — Она не мышка у тебя в лапах, Амманас. К тому же это я её выбрал, и я выберу для неё имя.

Амманас сделал шаг назад.

— А жаль, — снова сказал он.

Девочка умоляюще подняла руки.

— Пожалуйста, — попросила она Котильона. — Я же ничего не сделала! Мой отец — бедный человек, но он отдаст вам все деньги, какие есть. Я ему нужна, и бечева тоже — он ведь ждёт! — Она почувствовала, что между ног стало мокро, и быстро села на землю. — Я ничего не сделала! — Мучительный стыд обжёг девочку, и она положила руки на колени. — Умоляю.

— У меня не осталось выбора, дитя, — сказал Котильон. — Ты ведь уже знаешь наши имена.

— Но я их никогда прежде не слышала! — воскликнула девочка.

Он вздохнул.

— После того, что сейчас происходит там, на дороге, тебя допросят. С пристрастием. Есть те, кто знают наши имена.

— Видишь ли, девочка, — добавил Амманас, подавив смешок, — нас здесь быть не должно. Имена именам рознь. — Он обернулся к Котильону и ледяным тоном сказал: — С её отцом нужно разобраться. Послать Псов?

— Нет, — ответил Котильон. — Пусть живёт.

— Что тогда?

— Я полагаю, — сказал Котильон, — когда этот лист станет чистым, алчность возьмёт своё. — В следующей его реплике прозвучал сарказм: — Уж такое чародейство тебе под силу, не так ли?

Амманас хихикнул.

— Бойтесь теней, дары приносящих.

Котильон снова повернулся к девочке. Он широко развёл руки. Тени, которые прежде скрывали лицо мужчины, теперь потекли по его телу.

Амманас заговорил, и девочке показалось, что его слова звучат откуда-то издалека:

— Она нам идеально подходит. Императрица никогда не сможет её выследить, ей это даже в голову не придёт. — Он возвысил голос: — Не так уж это и плохо, девочка, — быть пешкой бога.

— Не кнутом, так пряником, — быстро пробормотала девочка.

Котильон на миг смутился от этого странного заявления, но потом пожал плечами. Тени рванулись вперёд и окутали девочку. От их холодного касания сознание её рухнуло вниз, во тьму. Последним ощущением был мягкий воск свечи в правой руке, который словно проступил между пальцами её сжатого кулака.


Капитан поёрзал в седле и бросил взгляд на женщину, которая ехала рядом.

— Мы перекрыли дорогу с обоих концов, адъюнкт. Здешнее движение перенаправили подальше от моря. Пока что ни слова не просочилось. — Он утёр пот со лба и поморщился. Жаркий шерстяной подшлемник натёр голову.

— Что-то не так, капитан?

Он покачал головой, глядя на дорогу.

— Шлем болтается. Когда я его в последний раз надевал, волос у меня было побольше.

Адъюнкт Императрицы ничего не ответила.



Утреннее солнце заставило белое пыльное полотно дороги ослепительно блестеть. Капитан чувствовал, как по его телу стекает пот, а бармица шлема цепляется за волоски на шее. У него уже ныла поясница. Капитан много лет не садился на коня, и старая привычка к седлу никак не возвращалась. При каждом шаге лошади он чувствовал, как хрустят его позвонки.

Уже очень давно рядом не было никого, чьё звание заставило бы его вытянуться в струнку. Но эта женщина была адъюнктом Императрицы, личной посланницей Ласиин, исполнительницей императорской воли. Меньше всего капитану хотелось выказать слабину перед этой опасной молодой женщиной.

Впереди дорога начинала петлять и уходила вверх. Слева дул солоноватый ветер, посвистывал между покрытых свежими почками деревьев с этой стороны дороги. После полудня он станет горячим, как печка, и вместе с отливом поднимет вонь с полосы прибоя. Солнечный жар принесёт и кое-что другое. Капитан надеялся, что к этому моменту уже вернётся в Кан.

Он пытался не думать о том месте, куда они направлялись. Пусть у адъюнкта болит об этом голова. За годы службы Империи он научился понимать, когда следует совершенно перестать думать. И сейчас был именно такой момент.

Адъюнкт заговорила:

— Давно тут служите, капитан?

— Так точно, — проворчал он.

Женщина подождала, а затем снова спросила:

— Как давно?

Он замялся.

— Тринадцать лет, адъюнкт.

— Значит, вы дрались за Императора, — сказала она.

— Так точно.

— И пережили чистку

Капитан покосился на неё. Если адъюнкт и почувствовала его взгляд, то ничем этого не показала. Готовая к бою верхом, она продолжала смотреть на дорогу, легко покачивалась в седле, высоко под её левой рукой подпрыгивал длинный меч в ножнах. Волосы адъюнкта были коротко острижены, не то собраны под шлемом. И фигурка грациозная, подумал капитан.

— Это всё? — уточнила адъюнкт. — Я спрашиваю про чистки, которые проводила императрица Ласиин после безвременной кончины своего предшественника.

Капитан заскрипел зубами и опустил подбородок, чтобы натянуть ремешок шлема — он не успел побриться и пряжка натёрла кожу.

— Убили не всех, адъюнкт. Жителей Итко-Кана не так-то легко расшевелить. Никаких восстаний и массовых казней, не то что в других частях Империи. Мы просто сидели и не дёргались.

— Я так понимаю, — с лёгкой улыбкой сказала адъюнкт, — что вы не благородных кровей, капитан.

Он хмыкнул.

— Если б я был благородных кровей, я бы не выжил даже тут, в Итко-Кане. Мы оба это знаем. Приказания Императрицы были очень чёткими, даже канские фигляры не посмели бы ослушаться. — Он нахмурился. — Нет, адъюнкт, выслужился из рядовых.

— Ваше последнее сражение?

— На Виканских равнинах.

Долгое время они ехали молча, минуя то одного, то другого солдата на дороге. По левую руку деревья уступили место вересковой пустоши, за которой виднелись белые гребни моря. Адъюнкт заговорила:

— Сколько стражников вы поставили на охрану оцепленной территории?

— Одиннадцать сотен, — ответил капитан.

Она повернула к нему голову, холодный взгляд из-под края шлема стал жёстче. Капитан присмотрелся к выражению её лица.

— Побоище тянется на пол-лиги от моря, адъюнкт, и четверть лиги по берегу.

Женщина промолчала.

Они подъехали к вершине. Там столпилось два десятка солдат, остальные ждали на склоне. Все обернулись к всадникам.

— Приготовьтесь, адъюнкт.

Женщина изучала лица солдат, стоявших у обочины. Она знала, что это закалённые мужчины и женщины, ветераны осады Ли-Хэна и Виканских войн на северных равнинах. Но они увидели нечто такое, что сделало их слабыми и уязвимыми. Солдаты смотрели на неё с таким вниманием, что адъюнкту стало не по себе, они словно жаждали получить ответ. Она подавила желание заговорить с ними по пути, предложить какие-то слова утешения. Но она никогда не обладала даром утешения. В этом они были похожи с Императрицей.

Откуда-то с той стороны гребня раздавались крики чаек и ворон, их гомон слился в несмолкаемый гул, когда всадники достигли вершины. Не обращая на солдат внимания, адъюнкт направила коня вперёд. Капитан последовал за ней. Они поднялись на гребень и посмотрели вниз. Дорога здесь опускалась примерно на пятую часть лиги, а потом снова поднималась по склону прибрежного холма.

Землю укрывали тысячи чаек и ворон, они копошились в канавах и среди низкого вереска и дрока. Под этим подвижным чёрно-белым морем земля была равномерно красной. То тут, то там выпирали ребристые туши лошадей, а между пронзительно визжащими птицами угадывался блеск железа.

Капитан расстегнул ремешок, медленно снял с головы шлем и поставил на луку седла.

— Адъюнкт…

— Меня зовут Лорн, — тихо сказала женщина.

— Сто семьдесят пять мужчин и женщин. Двести десять лошадей. Девятнадцатый кавалерийский полк Итко-Канской Восьмой дивизии. — На миг у капитана перехватило дыхание. Он посмотрел на Лорн. — Все погибли. — Лошадь почуяла запах и заплясала под ним. Капитан резко натянул поводья, и животное задрожало и замерло, прижав уши и широко раздувая ноздри, все его мускулы напряглись. Жеребец адъюнкта не шелохнулся. — Все успели обнажить оружие. Все дрались с врагом, который на них напал. Но все мертвецы — наши.

— Берег внизу осмотрели? — спросила Лорн, по-прежнему глядя на дорогу.

— Никаких следов высадки, — ответил капитан. — Нигде никаких следов — ни у моря, ни на суше. Трупов на самом деле больше, адъюнкт. Фермеры, крестьяне, рыбаки, путники на дороге. Всех разорвали на куски — детей, собак, скот. — Он вдруг замолк и отвернулся. — Больше четырёхсот тел, — хрипло проговорил он. — Точное число мы не установили.

— Понятно, — сказала Лорн лишённым эмоций голосом. — Свидетели?

— Ни одного.

По дороге к ним приближался всадник. Он пригнулся к холке, успокаивая своего коня, чтобы тот прошёл через побоище. Перед юношей с возмущёнными криками взлетали птицы, но сразу же снова усаживались на трупы, стоило ему проехать.

— Кто это? — спросила адъюнкт.

— Лейтенант Ганос Паран, — проворчал капитан. — Недавно к нам переведён. Из Унты.

Лорн прищурилась и посмотрела на всадника. Он добрался до края долины и остановился, чтобы отдать приказания рабочим, потом распрямился в седле и бросил взгляд в их сторону.

— Паран. Из Дома Паранов?

— Так точно. Золотая кровь и всё такое.

— Вызовите его сюда.

Капитан взмахнул рукой, и лейтенант пришпорил лошадь. Вскоре он осадил её рядом с капитаном и отдал честь.

Лейтенант и его лошадь с ног до головы были покрыты кровью и обрывками плоти. Вокруг жадно кружились мухи и осы. В лице лейтенанта Парана Лорн не увидела и намёка на его юный возраст. Но всё равно это было красивое лицо.

— Были на той стороне, лейтенант? — спросил капитан.

Паран кивнул.

— Да, сэр. У подножия мыса стоит рыбацкая деревушка. Около дюжины хибар. Трупы во всех, кроме двух. Все барки на берегу, хотя есть одна пустая причальная свая.

— Лейтенант, опишите пустые хибары, — вмешалась Лорн.

Он отмахнулся от обезумевшей осы.

— Первая подальше от берега, почти у самой дороги. Мы думаем, что там жила старуха, тело которой нашли на дороге примерно в полулиге к югу отсюда.

— Основания?

— Адъюнкт, вещи в доме явно принадлежали старой женщине. К тому же она там часто жгла свечи. Восковые свечи. У старухи на дороге был мешок с репой и несколько восковых свечей. В этих краях они дорого стоят, адъюнкт.

Лорн спросила:

— Сколько раз вы уже проехали по этому полю, лейтенант?

— Достаточно, чтобы привыкнуть, адъюнкт. — Он скривился.

— А во второй пустой хибаре?

— Мы полагаем, там жили рыбак и девочка-подросток. Хибара стоит у самой приливной отметки, напротив пустой сваи.

— Бесследно исчезли?

— Да, адъюнкт. Но мы до сих пор обнаруживаем новые тела в полях рядом с дорогой.

— Однако на берегу их нет.

— Да.

Адъюнкт нахмурилась, понимая, что мужчины внимательно смотрят на неё.

— Капитан, каким оружием убили ваших солдат?

Капитан замялся, а потом перевёл взгляд на лейтенанта.

— Вы там всё облазили, Паран. Выскажите своё мнение.

Паран ответил с натянутой улыбкой:

— Слушаюсь, сэр. Естественным оружием.

Капитан почувствовал холод в животе. Он очень надеялся, что ошибся.

— Как вас понимать? — уточнила Лорн. — Естественным оружием?

— В основном клыками. Очень крупными, очень острыми.

Капитан откашлялся:

— В Итко-Кане не было волков уже лет сто. В любом случае вокруг ни одного тела…

— Если это были волки, — сказал Паран, глядя на море, — то размером с мулов. Никаких следов, адъюнкт. Ни одного клочка шерсти.

— Значит, не волки, — сказала Лорн.

Паран пожал плечами.

Адъюнкт набрала полную грудь воздуха, задержала, а потом выпустила с медленным вздохом.

— Я хочу осмотреть эту рыбацкую деревню.

Капитан приготовился надеть шлем, но адъюнкт покачала головой.

— Мне хватит лейтенанта Парана, капитан. Я бы вам рекомендовала лично руководить стражниками. Тела нужно убрать как можно скорее. Все свидетельства бойни — уничтожить.

— Понятно, адъюнкт, — ответил капитан, надеясь, что сумел скрыть облегчение.

Лорн обернулась к молодому дворянину:

— Ну-с, лейтенант?

Он кивнул и развернул коня.

Когда птицы разлетелись с их пути, адъюнкт невольно позавидовала капитану. Перед ней перепуганные падальщики обнажили ковёр из брони, сломанных костей и мяса. Воздух был горячим, липким, тошнотворным. Она видела солдат, головы которых, несмотря на шлемы, раздавили огромные, невероятно сильные челюсти. Она видела разорванные кольчуги, треснувшие щиты и оторванные от тел конечности. Лорн не смогла заставить себя долго осматривать тела и, не в силах осмыслить масштаб этого побоища, перевела взгляд на мыс впереди. Её жеребец, родом из лучших конюшен Семи Городов, потомок многих поколений приученных к крови боевых коней, сбился со своего гордого шага и теперь осторожно выбирал путь среди тел.

Лорн поняла, что ей нужно отвлечься, и решила занять себя разговором.

— Лейтенант, вы уже получили своё назначение?

— Нет, адъюнкт. Но я рассчитываю получить пост в столице.

Она приподняла бровь.

— Да ну? И как же вы собираетесь этого добиться?

Паран прищурился и невесело улыбнулся.

— Всё будет устроено.

— Ясно, — Лорн замолчала. — Благородные семьи уже давно не пытаются делать карьеру в армии и держатся тише воды ниже травы, не так ли?

— С первых дней Империи. Император не питал к нам особой любви. Но императрицу Ласиин это, кажется, не заботит.

Лорн внимательно посмотрела на молодого человека.

— Вижу, вы любите рисковать, лейтенант, — сказала она. — Или вам хватает наглости на то, чтобы поддразнивать адъюнкта Императрицы. Вы настолько уверены в том, что ваше происхождение делает вас неприкосновенным?

— С каких это пор говорить правду стало наглостью?

— Как же вы молоды…

Эти слова, кажется, задели Парана за живое. Его гладко выбритые щёки покраснели.

— Адъюнкт, я уже семь часов хожу по полю по колено в разорванной плоти и пролитой крови. Я дрался за тела с воронами и чайками — вы знаете, чем эти птицы тут занимаются? На самом деле? Они отрывают куски мяса и дерутся за них; они пируют глазными яблоками и языками, печенью и сердцами. От дикой жадности они просто разбрасывают мясо… — Паран замолчал, с трудом взял себя в руки и выпрямился в седле. — Я больше не молод, адъюнкт. Что касается наглости, честное слово, мне всё равно. Нельзя танцевать вокруг да около правды — ни здесь, ни сейчас, никогда больше.

Они добрались до дальнего склона. Слева узкая тропинка спускалась к морю. Паран указал на неё и направил туда коня.

Лорн последовала за ним, задумчиво взглянула на широкую спину лейтенанта, а затем осмотрела окрестности. Узкая тропа огибала крутой выступ мыса. Слева открывался обрыв, в шестидесяти футах внизу виднелось каменистое дно. Настало время отлива, и волны разбивались о рифы в сотне ярдов от берега. Чёрные провалы и трещины были наполнены водой, которая тускло блестела под затянутым тучами небом.

Тропа повернула, и они увидели раскинувшийся полумесяцем внизу пляж. Над ним, у подножия мыса, лежал широкий, поросший травой уступ, на котором сгрудилась дюжина лачуг.

Адъюнкт взглянула в сторону моря. Низкие барки лежали рядом со швартовыми столбами. Воздух над пляжем и отливная отмель были пусты — ни единой птицы вокруг.

Она придержала коня. Паран оглянулся и тоже остановился. Он увидел, что адъюнкт сняла шлем и встряхнула длинными рыжеватыми, мокрыми от пота волосами. Лейтенант подъехал обратно и вопросительно взглянул на неё.

— Хорошо сказано, лейтенант Паран. — Она глубоко вдохнула солоноватый морской воздух, а потом посмотрела в глаза юноше. — Боюсь, вы не получите назначение в Унте. Вы перейдёте в моё подчинение.

Он медленно прищурился.

— Что случилось с этими солдатами, адъюнкт?

Она ответила не сразу, откинулась в седле и посмотрела на далёкое море.

— Кто-то был здесь. Чародей великой силы. Что-то произошло, и нас пытаются отвлечь, чтобы мы не узнали, что именно.

Паран от удивления разинул рот.

— Смерть четырёхсот людей — это отвлекающий манёвр?

— Если бы этот человек и его дочь ушли рыбачить, они бы вернулись с отливом.

— Но…

— Вы не найдёте их тел, лейтенант.

Паран был сбит с толку.

— И что теперь?

Она поглядела на него, а потом развернула коня.

— Мы возвращаемся.

— И это всё? — Юноша ошеломленно посмотрел на неё, а затем поскакал следом. — Погодите, адъюнкт, — сказал Паран, поравнявшись с нею.

Женщина бросила на него предостерегающий взгляд. Лейтенант покачал головой.

— Нет. Если я в вашем подчинении, я должен больше узнать о происходящем.

Она снова надела шлем и туго затянула ремешок под подбородком. Длинные волосы слипшимися космами свисали поверх имперского плаща.

— Хорошо. Как вы знаете, лейтенант, я не чародейка…

— Нет, — с холодной ухмылкой заметил Паран. — Вы их просто находите и уничтожаете.

— Не перебивайте. Как я и сказала, я — погибель для чародеев. Это значит, лейтенант, что хоть я и не практикую магию, но имею к ней отношение. В некотором роде. Мы с нею знакомы, если угодно. Я знаю, как работает колдовство, и знаю, как мыслят те, кто его использует. Предполагалось, что мы сочтём, будто эта резня была случайной и будто тут уничтожали всех подряд, без разбору. И то и другое неправда. Тут есть ниточка, и мы должны её найти.

Паран медленно кивнул.

— Ваше первое задание, лейтенант, — отправляйтесь в торговый городок… как он там называется?

— Герром.

— Да, в Герром. Тамошние жители должны знать эту деревушку, рыбаки ведь там продают улов. Расспросите всех, выясните, какая рыбацкая семья состояла из отца и дочери. Найдите мне их имена и описания. Если местные будут упираться, используйте ополченцев.

— Не будут, — сказал Паран. — Канцы всегда готовы к сотрудничеству.

Они поднялись по тропе и остановились на дороге. Внизу среди тел катились повозки, волы мычали и били по земле окровавленными копытами. Солдаты громко кричали, и у них над головой вились тысячи птиц. В воздухе пахло паникой. На дальнем конце долины стоял капитан, шлем висел на ремешке у него на локте.

Адъюнкт смотрела на долину суровым взглядом.

— Ради них, — сказала она, — надеюсь, вы правы, лейтенант.


Глядя, как приближаются двое всадников, капитан почему-то понял, что для него дни покоя в Итко-Кане сочтены. Шлем в руке вдруг показался очень тяжёлым. Капитан посмотрел на Парана. Этот жидкокровый ублюдок во всём виноват. «Сотни нитей тянут его шаг за шагом к какому-нибудь выгодному назначению в каком-нибудь мирном городе».

Когда всадники поднялись на гребень, капитан заметил, что Лорн внимательно на него смотрит.

— У меня к вам просьба.

Капитан хмыкнул. «Просьба, как же. Императрица небось каждое утро тапочки проверяет: а ну как эта стерва их уже натянула».

— Конечно, адъюнкт.

Женщина спешилась, как и Паран. Выражение лица лейтенанта было бесстрастным. Что это — заносчивость, или адъюнкт дала ему какой-то повод для размышлений?

— Капитан, — начала Лорн, — насколько я знаю, в Кане сейчас идёт набор рекрутов. Вы берёте людей из пригородов?

— В армию? Само собой, их даже больше, чем всех прочих. Горожанам есть что терять. К тому же до них дурные вести доходят быстрее. Крестьяне по большей части и не знают, что в Генабакисе всё провалилось в тартарары. Большинство из них всё равно считает, что горожане слишком много ноют. Позвольте поинтересоваться, почему вы спрашиваете?

— Позволяю, — Лорн отвернулась и наблюдала, как солдаты расчищают дорогу. — Мне нужен список новых рекрутов. За последние два дня. О горожанах забудьте, только пришлых. И только женщин и/или стариков.

Капитан снова хмыкнул.

— Это будет короткий список, адъюнкт.

— Очень надеюсь, капитан.

— Вы выяснили, что за всем этим стоит?

По-прежнему следя за происходящим на дороге, Лорн ответила:

— Понятия не имею.

«Ну да, — подумал капитан, — а я тогда — новое воплощение Императора».

— Очень жаль, — проворчал он.

— Кстати, — адъюнкт обернулась к нему. — Лейтенант Паран переходит под моё командование. Я полагаю, вы сделаете все необходимые записи.

— Как прикажете, адъюнкт. Обожаю возиться с бумагами.

Этим он заслужил лёгкую улыбку. Потом она исчезла.

— Лейтенант Паран сейчас уедет.

Капитан посмотрел на молодого дворянина и усмехнулся так, чтоб усмешка всё сказала за него. Служить адъюнкту — быть червяком на крючке. Адъюнкт — это крючок, а на другом конце лески — Императрица. Пускай поизвивается.

Паран помрачнел.

— Слушаюсь, адъюнкт. — Юноша снова забрался в седло, отдал честь и уехал обратно по дороге.

Капитан посмотрел ему вслед, а потом уточнил:

— Что-то ещё, адъюнкт?

— Да.

Её тон заставил его обернуться.

— Я бы хотела услышать мнение солдата о том, как благородные семьи сейчас пролезают в имперское военное командование.

Капитан бросил на неё суровый взгляд.

— Я о них не лучшего мнения, адъюнкт.

— Продолжайте.

И капитан заговорил.


Шёл восьмой день набора, и старший сержант Араган сидел за столом, осоловело глядя на очередного щенка, которого вытолкнул вперёд капрал. Тут, в Кане, им, в общем-то, повезло. Рыбачить лучше всего в тихом омуте, так сказала Кулак Кана. Они тут только и слышат, что рассказы. От рассказов кровь не потечёт. Рассказы не морят тебя голодом и не натирают мозоли. Если ты молодой, воняешь свиным навозом и веришь, что никакое оружие в мире тебе не страшно, сам захочешь оказаться в этих рассказах.

Старуха была права. Как обычно. Эти люди уже так давно под каблуком, что им это понравилось. «Что ж, — подумал Араган, — вот тут и начинается учёба».

День выдался плохой: местный капитан сорвался с места с тремя ротами и не оставил ни одного годного слуха о том, куда он направляется. И будто этого мало, не прошло и десяти минут, как прямо из Унты явилась адъюнкт Ласиин — через один из этих жутких магических Путей. Хоть он её никогда и не видел, одного имени на горячем, сухом ветру было достаточно, чтобы он задрожал. Убийца магов, скорпион в кармане Империи.

Араган посмотрел на табличку для записей и подождал, пока капрал откашляется. Потом поднял глаза.

Увидев рекрута, старший сержант был огорошен. Он уже хотел разразиться тирадой, придуманной для того, чтобы гнать взашей малышню. В следующую секунду передумал и ничего не сказал. Кулак Кана выразилась вполне ясно: если у рекрута две руки, две ноги и есть голова на плечах, берите. Генабакисская кампания пошла наперекосяк. Нужно свежее мясо.

Он ухмыльнулся девочке. Она точно соответствовала требованиям Кулака. Но всё же…

— Ладно, дитя, ты хоть понимаешь, что собираешься поступить на службу в отряд Малазанских морпехов, а?

Девочка кивнула, она смотрела на Арагана сосредоточенным и холодным взглядом.

Лицо вербовщика помрачнело. «Проклятье, ей же лет двенадцать-тринадцать, не больше. Если бы это была моя дочь… И почему у неё глаза кажутся такими старыми?» В последний раз он видел нечто подобное у Моттского леса, в Генабакисе, — они шли по сельской местности, которую поразили пять лет засухи и десять лет войны. Её взгляд состарили голод или смерть. Он нахмурился.

— Как тебя зовут, девочка?

— Значит, берёте меня? — тихо спросила она.

Араган кивнул, его череп неожиданно сдавила головная боль.

— Получишь назначение через неделю, если у тебя нет особых пожеланий.

— Генабакисская кампания, — тут же ответила девочка. — Под командованием Первого Кулака Дуджека Однорукого. Войско Однорукого.

Араган заморгал.

— Я это отмечу, — тихо сказал он. — Как тебя зовут, солдат?

— Жаль. Меня зовут Жаль.

Араган быстро записал имя на своей табличке.

— Можешь идти, солдат. Капрал тебе скажет куда. — Когда она подошла к двери, он поднял глаза. — И ноги помой.

Араган ещё некоторое время продолжал писать, но потом остановился. Дождя не было уже несколько недель. И грязь в этих краях была серо-зелёная, а не тёмно-красная. Он бросил стилос на стол и начал растирать виски. «Ну, хорошо, хоть головная боль проходит».


Герром стоял в полутора лигах от моря по Старому каннскому тракту, ещё доимперских времён, которым редко пользовались с тех пор, как построили высокую Имперскую дорогу вдоль берега. Теперь по тракту ходили в основном пешком — местные крестьяне и рыбаки со своим товаром. Только разорванные тюки с одеждой, треснувшие корзины да растоптанные овощи — вот и все свидетельства их недавнего присутствия. Хромой мул, последний страж мусора на этом пути исхода, бездумно стоял по бабки в рисовом поле. Животное бросило вслед Парану единственный безнадёжный взгляд. Было похоже, что мусор лежал здесь не дольше дня, фрукты и зелень только-только начали гнить на послеполуденной жаре.

Пустив коня медленным шагом, Паран смотрел, как в пыльном мареве проступают первые дома торгового городка. Между ветхими кирпичными постройками не было ни движения; всадника не облаивали собаки, только брошенная тачка одиноко кренилась на единственном колесе. Вокруг царила мрачная тишина, воздух был неподвижен, не пели птицы. Паран чуть выдвинул меч из ножен.

Рядом с первыми домами он остановил коня. Бегство было быстрым и паническим. Но он не видел ни трупов, ни признаков насилия, несмотря на спешку, с которой жители покинули город. Паран глубоко вздохнул, а потом направил лошадь вперёд. Главная — и по сути единственная — улица городка вела к т-образному перекрёстку у единственного двухэтажного здания Имперской управы. Окованные жестью ставни были закрыты, тяжёлая дверь — заперта. Приближаясь, Паран не сводил глаз с управы.

Перед зданием он спешился, привязал кобылу к коновязи и оглянулся на улицу позади. Никакого движения. Обнажив клинок, Паран шагнул к двери управы.

Он остановился, услышав низкий звук изнутри, слишком тихий, чтобы его можно было уловить раньше, — жидкое бормотание, от которого у него волосы поднялись дыбом на загривке. Паран просунул в щель меч и задвинул остриё под щеколду. Он поднимал железную ручку вверх, пока та не свалилась с крюка, а потом распахнул дверь.

В сумраке внутри прошла волна движения, хлопанье и тихое гудение воздуха донесло до Парана сильный запах гниющей плоти. Во рту пересохло, и тяжело дыша, он стал ждать, пока глаза привыкнут к темноте.

Он смотрел в прихожую управы, и та была наполнена движением, жутковатым гудением голосов. В комнате было множество чёрных голубей, которые с ледяным спокойствием продолжали ворковать. На полу лежали облачённые в форму тела — среди помёта и покачивающегося чёрного покрова. Запах пота и смерти висел в воздухе — густой, как дым.

Он шагнул внутрь. Голуби зашуршали, но в остальном не обратили на него внимания. Ни один не двинулся к открытой двери.

Из тени на него смотрели распухшие лица с безжизненными глазами; лица были синими, будто все они задохнулись. Паран посмотрел на одного из солдат.

— Кажется, теперь носить такую форму — опасно для здоровья, — пробормотал он.

«И чёрные птицы словно служат по мертвецам шутовскую заупокойную молитву. Кажется, такой мрачный юмор мне больше не по душе». Он встряхнулся и прошёлся по комнате. Голуби с квохтаньем расступались перед его сапогами. Дверь в кабинет капитана была раскрыта нараспашку. Через щели в ставнях сочился слабый свет. Паран вложил меч в ножны и вошёл в кабинет. Капитан по-прежнему сидел на своём месте, его лицо распухло и окрасилось всеми оттенками синего, зелёного и серого.

Паран смахнул влажные перья со стола и просмотрел свитки. Листы папируса рассыпались от его касания, оставляя между пальцев маслянистую труху.

«Тщательно же они уничтожили все следы».

Паран развернулся, быстро прошёл через прихожую и оказался на тёплом свету. Он закрыл за собой дверь в управу, как, несомненно, прежде сделали жители городка.

Мало кто решился бы иметь дело с тёмной кляксой колдовства. Можно ведь и запачкаться.

Паран отвязал кобылу, забрался в седло и поскакал прочь из покинутого городка. Не оглядываясь.

Солнце тяжёлым, распухшим шаром зависло среди багровых туч на горизонте. У Парана слипались глаза. День выдался долгим. «Жуткий день». Земли вокруг, совсем недавно знакомые и безопасные, стали чем-то другим, взбаламученным тёмными потоками колдовства. Проводить ночь под открытым небом совсем не хотелось.

Его лошадь тяжело ступала, низко опустив голову, а сумерки медленно сгущались. Парана сковали цепи усталых мыслей, он пытался разобраться со всем, что произошло с утра.

Вырваться из тени унылого немногословного капитана и из гарнизона в Кане — в этом лейтенант видел предвестие отличных перспектив. Ещё неделю назад ему бы и в голову не пришло, что карьера может сделать такой крутой поворот и он окажется помощником адъюнкта. Несмотря на избранную Параном профессию, отец и сестры наверняка будут поражены, может, даже восхищены таким достижением. Как и многие отпрыски благородных фамилий, он давно уже подумывал об Имперской армии, потому что хотел славы и очень устал от самодовольной, застойной жизни благородных семей. Паран хотел заниматься чем-то более важным, чем согласовывать поставки вина или следить за разведением коней.

Не он первый пошёл в армию и тем самым облегчил остальным путь к офицерским чинам и высоким назначениям. Ему просто не повезло с тем, что его послали в Кан, где гарнизон опытных ветеранов зализывал раны уже почти шесть лет подряд. Здесь мало кто уважал не нюхавшего пороху лейтенанта, и ещё меньше — благородного отпрыска.

Паран думал, что всё изменилось после резни на дороге. Он справился лучше, чем многие из ветеранов, чему немало помогло то, что его лошадь была самых лучших кровей. К тому же, чтобы выказать перед ними холодный и бесстрастный профессионализм, он сам вызвался осмотреть поле.

И ведь хорошо справился, хотя осмотр дался ему… нелегко. Блуждая среди трупов, Паран слышал крик где-то в своей голове. Юноша высматривал детали, странности — необычная поза, необъяснимая улыбка на лице мёртвого солдата — но хуже всего было то, что произошло с лошадьми. Покрытые коркой ноздри и губы — знак ужаса — и раны, ужасные, огромные и смертельные раны. Желчь и испражнения замарали коней, и всё вокруг было покрыто блестящим ковром крови и обрывков плоти. Паран едва не плакал, глядя на этих некогда гордых животных.

Он поёрзал в седле, чувствуя, как ладони становятся влажными там, где касаются резной луки. Весь день Паран держал себя в руках, но теперь его мысли вернулись к ужасной сцене побоища. Словно нечто в его душе, прежде твёрдое и решительное, вдруг запнулось, зашаталось, грозя лишить его равновесия; притворное равнодушие, которое Паран демонстрировал ветеранам в своём отряде, когда они падали на колени у обочины дороги, сотрясаясь от рвотных позывов, теперь обернулось для него своей тёмной стороной. Эхо того, что Паран увидел в герромской управе, обрушилось последним ударом на и так уже избитую, измученную душу, — разрывая в клочья панцирь невозмутимости, который до сих пор позволял сохранять контроль над собой.

Паран с трудом выпрямился. Он сказал адъюнкту, что юность его миновала. Да и другого наговорил — бесстрашно, равнодушно, безо всякой осторожности, которой отец учил его встречать многоликую махину Империи.

И где-то невообразимо далеко в памяти Парана прозвучали давние слова: «Живи тихо». Он отмахнулся от этой мысли тогда, отвергал её и теперь. Но адъюнкт его заметила. Сейчас юноша впервые засомневался, стоит ли этим гордиться. Тот побитый жизнью ветеран, который много лет назад стоял рядом с ним на стене Паяцева замка, теперь презрительно плюнул бы Парану под ноги. Мальчик вырос и стал мужчиной. «Лучше бы ты меня послушался, сынок. А сейчас — только посмотри на себя».

Кобыла вдруг остановилась, её копыта неуверенно застучали по разъезженной дороге. Паран схватился за оружие, с тревогой оглядываясь в наступивших сумерках. Дорога шла среди рисовых полей, ближайшие лачуги крестьян стояли на гряде холмов в сотне шагов от дороги. Но путь ему преградила фигура.

Холодное дыхание лениво прокатилось мимо, так что кобыла задрожала, раздула ноздри и прижала уши.

Силуэт — мужчина, судя по росту, — был в одежде всех оттенков зелёного: из-под плаща с капюшоном выглядывали выцветшая туника и льняные рейтузы, прикрытые снизу зелёными же кожаными сапогами. За тонкий ремень был заткнут длинный нож — излюбленное оружие воинов Семи Городов. На руках мужчины, бледно-серых в вечернем свете, поблёскивали кольца — на каждом пальце по два: под и над костяшками. Он поднял глиняный кувшин.

— Хотите пить, лейтенант? — Голос у мужчины был мягкий и странно мелодичный.

— У вас ко мне дело? — спросил Паран, не отпуская рукояти меча.

Человек улыбнулся и отбросил на спину капюшон. У него были вытянутое лицо, светло-серая кожа и странные раскосые глаза. Выглядел незнакомец лет на тридцать, но волосы были седыми.

— Адъюнкт попросила меня об услуге, — сказал он. — Она с нетерпением ждёт вашего доклада. Я должен вас сопроводить к ней… быстро. — Незнакомец потряс кувшин. — Но сначала — трапеза. У меня в карманах славное угощение — куда лучше, чем могут предложить никчёмные канские крестьяне. Присаживайтесь со мной здесь, на обочине. Можем побеседовать и понаблюдать за их неустанной работой. Моё имя — Шик.

— Это имя я слышал, — сказал Паран.

— Что ж, неудивительно, — ответил Шик. — Увы, я — это он. Кровь тисте анди течёт в моих жилах, она, несомненно, пытается поскорей отделиться от примеси крови обычного человека. От моей руки пал королевский род Унты — король, королева, сыновья и дочери.

— И братья — двоюродные, троюродные…

— Уничтожить всякую надежду. Таков был мой долг как Когтя непревзойдённого мастерства. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Который?

— Пить хотите?

С недовольным видом Паран спешился.

— Мне показалось, вы сказали, что адъюнкт просила нас поспешить.

— И мы поспешим, лейтенант, едва лишь наполним желудки и побеседуем, как пристало воспитанным людям.

— Ваша репутация располагает воспитание в самом низу перечня ваших умений.

— Но именно этот навык я чту превыше других, хотя в наши тёмные дни он не часто находит себе применение, лейтенант. Надеюсь, вы не откажетесь уделить мне немного своего драгоценного времени, раз уж мне выпала честь сопровождать вас?

— О чём бы вы там ни договорились с адъюнктом, это ваше дело, — сказал, подходя, Паран. — Я вам ничем не обязан, Шик. Кроме неприязни.

Коготь присел и извлёк из карманов несколько свёртков и два хрустальных кубка. Затем откупорил кувшин.

— Старые раны. Мне-то сказали, что вы избрали иной путь, покинули унылые и тесные ряды знати. — Он наполнил кубки вином янтарного цвета. — Вы теперь едины с телом Империи, лейтенант. Она командует вами. Вы беспрекословно подчиняетесь её приказам. Вы — крошечный мускул в этом теле. Ни больше. Ни меньше. Время старых обид давно миновало. И потому, — он отставил кувшин и протянул Парану кубок, — ныне мы пьём за новое начало, Ганос Паран, лейтенант и помощник адъюнкта Лорн.

Продолжая хмуриться, Паран принял кубок.

Они выпили.

Шик усмехнулся, достал шёлковый платок и промокнул губы.

— Ну, вот — не так уж трудно, верно? Позволите называть вас по избранному имени?

— Хватит и Парана. А вы? Какой титул носит командир Когтей?

Шик снова усмехнулся.

— Когтями по-прежнему командует Ласиин. Я ей помогаю. В этом смысле я — тоже лишь помощник. Вы меня можете звать по избранному имени, разумеется. Я не считаю, что стоит слепо следовать формальному этикету, когда люди уже достаточно знакомы.

Паран сел на грязную дорогу.

— И мы уже достаточно знакомы?

— О да.

— Как вы это определяете?

— Ну, видите ли, — Шик начал разворачивать свёртки, и на свет появились сыр, пирожки, фрукты и ягоды. — Я свожу знакомство с людьми двумя способами. Вы видели второй.

— А первый?

— Увы, в таких случаях у меня обычно нет времени на представления.

Паран устало снял шлем.

— Хотите узнать, что я обнаружил в Герроме? — спросил он, приглаживая рукой свои чёрные волосы.

Шик пожал плечами.

— Если вы хотите рассказать.

— Наверное, я лучше подожду встречи с адъюнктом.

Коготь улыбнулся.

— Вы уже учитесь, Паран. Никогда не разбрасывайтесь сведениями. Слова, как монеты, выгодно накапливать.

— Пока не умрёшь на золотом ложе, — заметил Паран.

— Вы голодны? Ненавижу есть в одиночестве.

Паран принял от него кусочек пирога.

— Так адъюнкт и вправду требует спешки, или вы здесь по каким-то другим причинам?

С улыбкой Коготь поднялся.

— Увы, любезной беседе настал конец. Нам пора в путь. — Он обернулся к дороге.

Паран увидел, как завеса над трактом разорвалась тусклым желтоватым светом. «Это же Путь, тайная чародейская дорога».

— Худов дух!

Он вздохнул и попытался стряхнуть с себя внезапную дрожь. Внутри Паран разглядел сероватую тропу, ограниченную с обеих сторон невысокими насыпями и укрытую сверху непроницаемым охряным туманом. Воздух врывался в портал, словно дыхание, и когда невидимые потоки воздуха подняли небольшие пыльные смерчи над тропой, лейтенант понял, что земля там густо усыпана пеплом.

— Вам придётся к этому привыкнуть, — сказал Шик.

Паран взял кобылу под уздцы и повесил шлем на луку седла.

— Ведите.

Коготь бросил на лейтенанта быстрый оценивающий взгляд, а затем шагнул в Путь.

Паран последовал за Шиком. Портал позади закрылся, и там появилось продолжение тропы. Итко-Кан исчез, а вместе с ним пропали все признаки жизни. Мир, в котором оказались Паран и Шик, был бесплоден и мёртв. Насыпи по сторонам тропы тоже оказались сделанными из пепла. Воздух царапал горло и оставлял на языке привкус металла.

— Добро пожаловать в Путь Империи, — с ноткой сарказма провозгласил Шик.

— Очаровательно.

— Он был вырезан силой из… того, что здесь было раньше. Разве прежде удавалось такое хоть кому-нибудь? Это ведомо лишь богам.

Они пошли вперёд.

— Я так понимаю, — сказал Паран, — что ни один бог не претендует на этот Путь. Благодаря чему вы обходите пошлины, привратников, стражей невидимых мостов и всех прочих, кто, как говорят, обитает в Путях, что принадлежат бессмертным хозяевам.

— Думаете, в Путях столько народу? — проворчал Шик. — Ну, фантазии невежд меня всегда забавляли. В этом коротком путешествии вы будете мне отличной компанией, я полагаю.

Паран замолчал. Горизонт казался близким за спрессованными кучами пепла — место схождения охряного неба и серо-чёрной земли. Под кольчугой побежали ручейки пота. Кобыла тяжело фыркнула.

— Если вам интересно, — проговорил через некоторое время Шик, — адъюнкт сейчас в Унте. Мы используем этот Путь, чтобы преодолеть расстояние в три сотни лиг всего за несколько кратких часов. Некоторые думают, что Империя слишком разрослась, некоторые даже воображают, что рука императрицы Ласиин не дотянется до дальних провинций. Как вы только что могли убедиться, Паран, это мысли дураков.

Кобыла снова фыркнула.

— Я вас так пристыдил, что вы замолчали? Прошу прощения, лейтенант, за то, что насмехался над вашим невежеством…

— Это риск, к которому вам стоит привыкнуть, — ответил Паран.

Следующую сотню шагов молчал уже Шик.


Прошли часы — но освещение не изменилось. Несколько раз они миновали такие места, где насыпь из пепла была разрушена, словно там неуклюже проползло что-то очень большое: широкие, склизкие следы уходили прочь, в сумрак. В одном из таких мест они нашли тёмное, спекшееся коркой пятно и обрывки кольчужных колец, рассыпанные в пыли. Шик внимательно всё осмотрел под пристальным взглядом Парана.

«Не так уж тут безопасно, как он хотел меня убедить. Тут ходят чужаки, и они отнюдь не дружелюбны».

Он не удивился, когда заметил, что после этого Шик ускорил шаг. Вскоре они пришли к каменной арке. Её тут поставили недавно, и Паран опознал в камне унтийский базальт из карьеров рядом со столицей. Стены его собственного фамильного особняка были выложены из этого же серо-чёрного блестящего камня. В центре арки, высоко над их головами, была вырезана когтистая рука, сжимавшая хрустальный шар: герб Малазанской империи.

За аркой царила тьма.

Паран откашлялся:

— Мы прибыли?

Шик резко обернулся к нему.

— Вы отвечаете на вежливость гордыней, лейтенант. Вам бы лучше отбросить надменность знати.

С улыбкой Паран поднял руку:

— Ведите же, проводник.

Взмахнув плащом, Шик шагнул под арку и исчез.

Лошадь упёрлась, когда Паран потянул её к арке, и вскинула голову. Он попытался успокоить её, но тщетно. Наконец он забрался в седло и потянул поводья. Затем выправил лошадь и сильно пришпорил. Кобыла рывком прыгнула в пустоту. Вокруг взорвались и объяли их свет и цвет. Копыта лошади с треском опустились на что-то, и во все стороны полетели, кажется, кусочки гравия. Паран остановил кобылу, моргая и оглядываясь. Огромный зал, потолок поблёскивает чеканным золотом, стены украшены гобеленами, и со всех сторон приближаются вооружённые стражники.

Кобыла испугалась, попятилась — и Шик растянулся на полу. Тяжёлое копыто рванулось к нему и промахнулось всего на ладонь. Снова раздался хруст гравия — только это был не гравий, понял Паран, а кусочки мозаики. Шик перекатился, вскочил на ноги с проклятьями на устах и злобно уставился на лейтенанта.

Стражники будто подчинились беззвучному приказу и медленно отступили на свои места у стен. Паран отвёл взгляд от Шика. Впереди стояло возвышение, на котором покоился престол из изогнутых костей. На троне восседала Императрица.

В зале воцарилась тишина, которую нарушал только хруст полудрагоценных камней под копытами кобылы. Поморщившись, Паран спешился, с опаской поглядывая на женщину на престоле.

Ласиин мало изменилась с их первой встречи; она была одета просто и без украшений, её коротко остриженные волосы казались светлыми на фоне голубоватого оттенка непримечательного лица. При взгляде на Парана карие глаза Императрицы недовольно сузились. Тот поправил перевязь с мечом, скрестил руки и поклонился в пояс:

— Императрица.

— Вижу, — протянула Ласиин, — вы не вняли совету, который командир дал вам семь лет назад.

Юноша удивлённо заморгал.

Она продолжила:

— Конечно, он сам тоже не последовал совету, который ему дали. Любопытно, какое божество свело вас тогда вместе на стене — я бы заказала службу, чтобы почтить его чувство юмора. Вы вообразили, что Имперская арка будет стоять в конюшне, лейтенант?

— Моя лошадь не хотела входить в неё, Императрица.

— И она имела на то причины.

Паран улыбнулся:

— В отличие от моей, её порода славится своим умом. Прошу принять мои глубочайшие извинения.

— Шик сопроводит вас к адъюнкту, — Императрица взмахнула рукой, и стражник шагнул, чтобы забрать поводья лошади.

Паран снова поклонился, а затем с улыбкой обернулся к Когтю.

Шик провёл его к боковой двери.

— Идиот! — прошипел Коготь, когда дверь плотно закрылась за ними. Затем быстро зашагал по узкому коридору. Паран даже не старался угнаться за ним — наоборот, заставил Когтя остановиться и ждать в другом конце коридора, где начиналась лестница. Лицо Шика потемнело от ярости. — Что она там сказала про стену? Вы уже встречались прежде? Когда?

— Поскольку она не пожелала этого объяснить, я могу лишь последовать её примеру, — ответил Паран. Он посмотрел на истёртые ступени. — Значит, это Западная башня. Башня Праха…

— На верхний этаж. Адъюнкт ждёт вас в своих покоях — других дверей нет, так что не заблудитесь, просто поднимайтесь на самый верх.

Паран кивнул и зашагал по лестнице.

Дверь в верхнюю комнату башни была распахнута. Паран постучал костяшками пальцев по косяку и вошёл. Адъюнкт сидела на скамье в дальнем конце комнаты, спиной к широкому окну. Через раскрытые ставни в комнату лился розовый свет восхода. Она одевалась. Паран замер в смущении.

— Я не слишком ценю стыдливость, — сказала адъюнкт. — Входите и закройте дверь.

Паран исполнил эту просьбу. Он осмотрелся. Стены были увешаны выцветшими гобеленами. Каменный пол покрывали поношенные шкуры. Мебель — весьма немногочисленная — была старой, напанского стиля, то есть безыскусной.

Адъюнкт поднялась, чтобы втиснуться в свой кожаный доспех. Её волосы заблестели в розоватом свете.

— Вы, похоже, устали, лейтенант. Садитесь, пожалуйста.

Паран обернулся, нашёл стул и благодарно опустился на него.

— След тщательно запутали, адъюнкт. Те люди, что остались в Герроме, вряд ли заговорят.

Она затянула последний ремешок.

— Если только я не пошлю туда некроманта.

Он хмыкнул:

— Голубей спросим? Боюсь, такую возможность тоже предусмотрели.

Она взглянула на него, приподняв бровь.

— Простите, адъюнкт. Похоже, предвестниками смерти там стали… птицы. И если будем смотреть глазами мёртвых солдат, только их мы и увидим.

— Вы сказали, «голубей»?

Он кивнул.

— Любопытно. — Она помолчала. Паран ещё некоторое время смотрел на неё.

— Я был приманкой, адъюнкт?

— Нет.

— А удивительно своевременное появление Шика?

— Удобный случай.

Он замолчал. Стоило закрыть глаза, его голова качнулась. Паран и сам до этого не понимал, насколько вымотался. Даже не сразу догадался, что она обращается к нему. Он встряхнулся и выпрямился.

Адъюнкт стояла прямо перед ним.

— Спать будете потом, лейтенант. Не сейчас. Я говорила о вашем будущем. Вам стоило бы проявить внимание. Вы исполнили своё задание, как и было приказано. Более того, вы показали себя высоко… устойчивым. Для всего внешнего мира, лейтенант, наши с вами дела окончены. Вы вернётесь в офицерский корпус здесь, в Унте. Затем последует ряд назначений, который завершит ваше официальное обучение. Что касается вашего пребывания в Итко-Кане, ничего странного там не происходило, вы меня поняли?

— Да.

— Хорошо.

— А как насчёт того, что там на самом деле произошло, адъюнкт? Мы прекращаем погоню? Мы готовы смириться с тем, что никогда не узнаем, что именно случилось и почему? Или это только мне нужно смириться?

— Лейтенант, мы не должны идти по этому следу без оглядки, но мы отправимся по нему, и вы сыграете в этом важнейшую роль. Я решила — быть может, ошибочно, — что вы захотите пройти по нему до конца и быть рядом, когда настанет час отмщения. Я не права? Возможно, вы уже видели достаточно и всего лишь хотите вернуться к нормальной жизни?

Он закрыл глаза.

— Адъюнкт, я хочу быть там, когда придёт время.

Женщина молчала, и, не открывая глаз, Паран знал, что она внимательно изучает его, оценивает. Он уже не мог ни беспокоиться, ни тревожиться. Своё желание лейтенант высказал; теперь решение за ней.

— Мы станем действовать медленно. Ваше назначение будет подписано через несколько дней. Пока что идите домой, в поместье своего отца. Отдохните.

Паран открыл глаза и поднялся на ноги. Когда он подошёл к двери, адъюнкт снова заговорила:

— Лейтенант, надеюсь, вы не повторите выходку в Престольном зале.

— Сомневаюсь, что второй раз это вызовет столько же смеха, адъюнкт.

Оказавшись на лестнице, он услышал в комнате за спиной нечто, похожее на кашель. Ведь вряд ли это могло быть чем-то другим.


Ведя лошадь по улицам Унты, Паран почувствовал, как изнутри на него накатывает онемение. Знакомые места, густая, бесконечная толпа, голоса и смешение языков — всё это казалось странным, изменившимся — не визуально, но в том непостижимом месте между его глазами и мыслями. Изменился только он сам, и это вызывало чувство покинутости, изгнанности.

Но город был всё тот же: перед ним открывались прежние виды, и даже в том, как они быстро сменялись, ничего не изменилось. Дар благородной крови позволял удерживать мир на расстоянии, разглядывать его со стороны, не запятнанной и не тронутой простонародьем. «Дар… и проклятье».

Только теперь Паран шагал среди толпы без семейных стражников. Сила крови исчезла, и защищала его теперь только форма. Не ремесленник, не разносчик, не торговец, а солдат. Клинок Империи, но у Империи таких клинков были десятки тысяч.

Он миновал Пошлинные ворота и поднялся по Мраморной дороге, где появились первые поместья торговцев — в стороне от мощёной улицы, полускрытые стенами дворов. Пёстрая листва терялась на фоне ярко раскрашенных стен; толпа рассеялась, и у арочных ворот стали видны наёмные стражники. В знойном воздухе уже не было вони сточных вод и подгнившей еды, теперь он приносил прохладу невидимых фонтанов и ароматы цветов.

Запахи детства.

Паран забирался всё дальше в Благородный квартал; теперь повсюду раскинулись богатые поместья. Раздолье, приобретённое вековой историей и древним золотом. Империя словно растаяла, как далёкая, прозаическая неурядица. Здесь многие семьи прослеживали свою историю на семь веков назад, к тем всадникам-кочевникам, которые впервые пришли в эти земли с востока. Огнём и мечом, как повелось от века, они покорили дальних родичей канцев, которые выстроили свои деревни на побережье. От воинственных всадников до коневодов и торговцев вином, пивом и тканями. Древняя знать клинков стала ныне знатью золота, торговых договоров, тонких полунамёков и тайных сговоров в позолоченных комнатах и освещённых масляными лампами коридорах. Паран видел себя человеком, который облачился в одеяния, замыкающие этот круг, вернулся к клинку, что положил начало его роду, сильному и жестокому, столько веков назад. За этот выбор отец его проклял.

Юноша подошёл к знакомой калитке — высокой двери на боковой стене, выходившей в переулок, который в другой части города считался бы широкой улицей. Стражника тут не было, только тонкая цепочка колокольчика, которую он и потянул дважды.

В одиночестве Паран остался ждать ответа посреди переулка.

С другой стороны звякнул засов, кто-то выругался, и дверь распахнулась на громко протестующих петлях.

Паран уставился на незнакомое лицо. Мужчина был стар, покрыт шрамами и носил многократно залатанную кольчугу, которая неровным краем обрывалась у колен. Его потхельм[2] бугрился от выправленных вмятин, но был ярко начищен.

Стражник осмотрел Парана с ног до головы серыми слезящимися глазами и проворчал:

— Гобелен-то ожил.

— Простите?

Стражник пошире раскрыл дверь.

— Постарше стал, конечно, но черты те же. Хороший художник, поймал и позу, и выражение, всё разом. Добро пожаловать домой, Ганос.

Паран провёл лошадь через узкий проём. Дорожка шла между двумя хозяйственными постройками поместья, над головой виднелся клочок неба.

— Я тебя не знаю, солдат, — сказал Паран. — Но, судя по всему, мой портрет стражникам дали хорошо рассмотреть. Он теперь у вас в казарме вместо половой тряпки?

— Что-то вроде того.

— Как тебя зовут?

— Гамет, — ответил стражник, топая вслед за лошадью, после того как закрыл и запер калитку. — Служу вашему отцу вот уж три года.

— А до того, Гамет?

— Таких вопросов не задают.

Они вышли на двор. Паран задержался, чтобы рассмотреть стражника.

— Мой отец обычно тщательно изучает прошлое людей, которых собирается взять на службу.

Гамет ухмыльнулся, продемонстрировав полный набор белых зубов.

— Он так и сделал. И вот — я тут. Думаю, особого бесчестья не нашлось.

— Ты ветеран.

— Давайте, сударь, я вашу лошадь уведу.

Паран передал поводья Гамету, затем обернулся и оглядел двор. Тот показался ему меньшим, чем в воспоминаниях. Старый колодец, вырытый безымянным народом, который жил тут ещё прежде канцев, уже почти обратился в гору пыли. Ни один ремесленник не возьмётся за то, чтобы вернуть на место эти древние камни с затейливой резьбой — просто из страха, что тем самым разбудит призраков. Под самой усадьбой было много таких же камней, выложенных без раствора, в глубоких подвалах, только многие комнаты и коридоры уже настолько просели, что ими невозможно стало пользоваться.

Слуги и садовники сновали туда-сюда по двору. Никто ещё не заметил прибытия Парана.

Гамет откашлялся.

— Ваши мать и отец не здесь.

Юноша кивнул. Сейчас в загородном поместье — Эмалау, должно быть, полно жеребят, о которых нужно позаботиться.

— Но ваши сестры дома, — продолжил Гамет. — Я прикажу слугам освежить вашу комнату.

— Её, значит, не трогали?

Гамет снова ухмыльнулся.

— Ну, скажем, вынести лишнюю мебель и сундуки. Места под склады нынче совсем не хватает…

— Как всегда, — Паран вздохнул и, не сказав больше ни слова, вошёл в дом.


Сапоги Парана вызвали под сводами пиршественного зала гулкое эхо, когда он подошёл к длинному столу. Кошки молниями разлетелись в стороны. Юноша расстегнул заколку дорожного плаща, бросил его на спинку одного из стульев, а потом, усевшись на длинную скамью, прислонился к укрытой деревянными панелями стене. И закрыл глаза.

Прошло несколько минут, а затем прозвучал женский голос:

— Я думала, ты в Итко-Кане.

Он открыл глаза. Тавор, сестра на год младше его, стояла у торца стола, положив руку на отцовское кресло. Она была, как и прежде, невзрачна: тонкие, бескровные черты лица, рыжеватые волосы острижены короче, чем требовала мода. Тавор выросла с тех пор, как они расстались, перестала быть неуклюжим подростком. Сестра смотрела сейчас на него с непроницаемым выражением.

— Новое назначение, — сказал Паран.

— Сюда? Мы бы знали.

«Ах да, конечно, знали бы, не так ли? Нужные люди нашептали бы».

— Незапланированное, — уступил он, — но всё равно решённое. Однако не в Унте. Я здесь всего на несколько дней.

— Тебя повысили?

Он улыбнулся.

— Окупится ли вложение? Пусть и поневоле, но нужно размышлять с точки зрения потенциального влияния, не так ли?

— Следить за положением семьи — больше не твоя забота, брат.

— Ах, так теперь это твоя забота? Отец отошёл от повседневных дел?

— Отходит. Здоровье подводит его. Если бы ты спросил, даже в Итко-Кане…

Он вздохнул.

— Всё пытаешься меня заменить, Тавор? Принимаешь на себя бремя моих недостатков? Я отсюда тоже не по ковру из лепестков ушёл, если помнишь. Ну, всё равно я не сомневался, что домашние дела попадут в умелые руки…

Её бесцветные глаза сузились, но гордость не позволила задать очевидный вопрос.

Он спросил:

— А как Фелисин?

— Занимается. Она ещё не слышала о твоём возвращении. Будет в восторге, а потом — просто раздавлена, когда узнает, что ты приехал так ненадолго.

— Теперь она — твой соперник, Тавор?

Сестра фыркнула и отвернулась.

— Фелисин? Она слишком мягкая для этого мира, брат. Я бы даже сказала: для любого мира. Она не изменилась. Будет счастлива тебя видеть.

Он смотрел, как Тавор с подчёркнуто прямой спиной вышла из зала.

От него пахло потом — его собственным и конским, долгой дорогой и пеплом, и ещё чем-то… «Старой кровью и старым страхом. — Паран огляделся. — Намного меньше, чем я помню».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Когда явились моранты,

вспять двинулись волны.

Словно суда у причала,

Имперское море накрыло

Вольные Города.

Двенадцатый год войны,

Луны Расколотой год

настал — и семя её

пролилось смертельным дождём

посулами чёрных крыл.

Из Городов лишь два

не поддались тогда

малазанской волне.

Первый — прочно стоял:

горделивые стяги

под Тьмы властным крылом.

Второй — раздором расколот,

без войска,

друзьями оставленный…

Первым пал тот, что прочный.

Фелисин (род. 1146). Призыв к Тени

Два года спустя

1163-й год Сна Огни

105-й год Малазанской империи

9-й год правления императрицы Ласиин


Бледную завесу дыма рассекали вороны. Их пронзительные крики заглушали стоны раненых и умирающих солдат. Запах горелого мяса тяжело висел в неподвижной дымке.

На третьем холме у стен павшего города Крепь в одиночестве стояла Рваная Снасть. Вокруг чародейки лежали груды искорёженных обломков оружия и доспехов — поножей, нагрудников, шлемов и клинков. Ещё час назад их носили мужчины и женщины, а теперь от всех этих людей не осталось и следа. Тишина внутри пустых металлических раковин отдавалась в голове чародейки погребальной песней.

Она обхватила себя руками. Бордовый плащ с серебряным значком, который она носила как командир кадровых магов Второй армии, теперь висел на её покатых плечах запятнанный и обожжённый. Округлое полное лицо Рваной Снасти, обычно озарённое беззаботной детской улыбкой, прорезали глубокие морщины, щёки обвисли и побледнели.

Вопреки бушевавшему вокруг урагану звуков и запахов Рваная Снасть вслушивалась в глубокую тишину. Та словно выплёскивалась из раковин-доспехов пустотой, которая уже сама по себе была обвинением. Но у тишины имелся и другой источник. Сегодня здесь неистовствовали такие колдовские силы, которых хватило бы, чтобы разорвать ткань, разделявшую миры. То, что скрывалось по ту сторону, в Путях Хаоса, казалось, было близко, на расстоянии вытянутой руки.

Чародейка думала, что она лишилась эмоций — они сгорели в пережитом ею ужасе, но глядя на то, как входит в город плотными рядами легион чёрных морантов, она почувствовала, что ненависть застит ей глаза под опухшими веками.

«Союзники. Идут взыскать свой кровавый час». К концу этого часа жителей Крепи станет тысяч на двадцать меньше. Чаши весов, раскачанные многолетней враждой между соседними народами, уравновесит отмщение. Мечом. «Милостивая Шеденуль, неужели мало было смертей?»

В разных концах города пылали с дюжину пожаров. Осада наконец закончилась — после трёх долгих лет. Но Рваная Снасть знала: это ещё не всё. Что-то скрывалось в безмолвии и ждало своего часа. Поэтому она тоже ждала. Хотя бы это она должна была сделать для погибших сегодня — ведь во всём остальном она подвела их.

Внизу равнину покрывали тела малазанских солдат — смятый ковёр из трупов. То тут, то там торчали мёртвые руки и ноги, на которых, как владыки, восседали вороны. Солдаты, пережившие бойню, ошеломлённо бродили среди тел, искали павших товарищей. Рваная Снасть с болью смотрела на них.

— Они идут, — проговорил голос в дюжине футов слева от неё.

Она медленно обернулась. Чародей Локон лежал, распластавшись на груде опалённых доспехов, в его бритом черепе отражалось мутное небо. Волна колдовства уничтожила всё, что было у него ниже пояса. Розовые, вымазанные в грязи внутренности выпирали из-под грудной клетки, покрытые сетью высыхающих потёков. Слабая полутень магии выдавала усилие, которым он удерживал в себе жизнь.

— Я думала, ты погиб, — пробормотала Рваная Снасть.

— Сегодня мне везёт.

— Не похоже.

Локон захрипел, и из-под его сердца выплеснулась струйка тёмной, густой крови.

— Они идут, — повторил он. — Видишь их?

Чародейка обернулась к склону холма, и её светлые глаза сузились. Сюда приближались четверо солдат.

— Кто это?

Маг не ответил.

Рваная Снасть снова посмотрела на него и увидела, что он буравит её тяжёлым взглядом с силой, которую обретает тот, кому осталось жить считанные мгновенья.

— Думал, пропустишь волну через кишки, да? Ну, тоже, в общем, верный способ отсюда выбраться.

Его ответ её удивил.

— Показная грубость тебе не идёт, Снасть. Никогда не шла. — Он нахмурился и быстро заморгал; наверное, отгоняет тьму, подумала она. — Всегда есть риск узнать слишком много. Радуйся, что я тебя пощадил. — Он улыбнулся, показав залитые кровью зубы. — Думай о хорошем. Плоть слаба.

Она пристально посмотрела на него, удивляясь этой внезапной… человечности. Может быть, умирая, мы оставляем все привычные игры и всё напускное притворство пляски жизни. Может, она просто не готова увидеть, как в Локоне наконец проступил обычный смертный. Рваная Снасть разомкнула руки, которыми от ужаса до боли обхватила плечи, и нетвёрдо вздохнула.

— Ты прав. Не время для притворства, верно? Я тебя никогда не любила, Локон, но никогда и не сомневалась в твоей отваге — и не буду сомневаться. — Она критически его осмотрела, и в глубине души чародейка поразилась тому, что не вздрогнула от вида его ужасной раны. — Вряд ли даже искусства самого Тайшренна хватит, чтобы спасти тебя, Локон.

В его взгляде промелькнуло лукавство, и Локон расхохотался болезненным смехом.

— Девочка моя, — прохрипел он, — твоя наивность всё так же очаровательна.

— Да уж, конечно! — отрезала чародейка; ей было больно от того, что она купилась на его внезапную искренность. — Посмейся надо мной в последний раз, в память о старых временах.

— Ты не понимаешь…

— Уверен? Говоришь, что ещё не всё кончено. Ты настолько ненавидишь нашего Высшего мага, что ненависть позволит тебе вырваться из ледяной хватки Худа, так ведь? Отомстишь даже с того света?

— Ты ведь должна была уже понять, каков я есть. Всегда оставляю себе запасной выход.

— Ты даже ползти не можешь. Как ты собираешься до него добраться?

Маг облизал потрескавшиеся губы.

— Это часть сделки, — тихо проговорил он. — Выход сам придёт ко мне. Уже идёт.

Всё внутри неё тревожно сжалось. Сзади Рваная Снасть услышала хруст доспехов и позвякивание железа, звуки обрушились на неё, как холодный ветер. Она обернулась и увидела, что на вершину поднялись четверо солдат. Трое мужчин, одна женщина, их измазанные кровью и грязью лица были белы, как кость. Взгляд чародейки привлекла женщина, которая держалась чуть позади, словно неприятная мысль, а вот трое мужчин подошли ближе. Девушка была молодой, красивой, как сосулька, и казалась такой же тёплой на ощупь. «Что-то тут не так. Осторожней».

Предводитель — сержант, судя по торквесу[3] на руке, — подошёл к Рваной Снасти. Его глубоко посаженные, тёмно-серые глаза бесстрастно встретили её взгляд.

— Вот эту? — спросил он, обернувшись к высокому и худому чернокожему человеку, который остановился рядом с ним. Тот покачал головой.

— Нет, нам нужен вон тот. — Хотя он и говорил по-малазански, гортанный акцент выдавал в нём выходца из Семи Городов.

Третий и последний мужчина, тоже чёрный, протиснулся слева от сержанта и, несмотря на внушительное телосложение, словно скользнул по воздуху вперёд, не сводя глаз с Локона. То, что он вообще не обратил на Рваную Снасть внимания, даже слегка её обидело. Она хотела сказать ему пару ласковых слов, но вдруг решила, что на это у неё нет сил.

— Что ж, — сказала она сержанту, — если вы из похоронной бригады, то поторопились. Он ещё не умер. Но конечно, — продолжила она, — вы не похоронная бригада. Я это знаю. Локон заключил с вами сделку: он думает, что сможет как-то выжить без половины тела.

Губы сержанта сжались под побитой сединой, жёсткой бородой.

— О чём ты, чародейка?

Чернокожий человек рядом с сержантом бросил взгляд назад на девушку, оставшуюся в дюжине шагов за ними. Казалось, он вздрогнул, но его тонкое лицо ничего не выражало, когда чернокожий перевёл глаза на Рваную Снасть, пожал плечами, а потом обошёл её.

Чародейка невольно вздрогнула, когда почувствовала незримое давление силы. Она судорожно вздохнула. «Он же маг». Рваная Снасть следила за тем, как этот человек присоединился к своему товарищу у тела Локона, пытаясь рассмотреть мундир под слоем грязи и запёкшейся крови.

— Кто вы такие, парни?

— Девятый взвод, Вторая.

— Девятый? — она выдохнула сквозь сжатые зубы. — Вы «Мостожоги». — Она прищурилась, глядя на потрёпанного сержанта. — Девятый. Значит, ты — Скворец.

Он вздрогнул. У Рваной Снасти пересохло во рту.

— Разумеется, я о тебе слышала. Говорят…

— Неважно, — хрипло перебил он. — Старые сказки растут, как сорняки.

Она потёрла лицо, чувствуя, как грязь собирается под ногтями. «Мостожоги». Они были элитным подразделением старого Императора, его любимцами, но после кровавого переворота Ласиин их отправляли в самые глубокие крысиные норы, какие только могли найти. Почти десять лет такой жизни сократили их число до единственного, недоукомплектованного подразделения. Имена некоторых теперь уже были на слуху. Выжившие, по большей части взводные сержанты, имена которых стали известны всем малазанским армиям в Генабакисе и на других континентах. Имена, которые расцветили и без того знаменитую легенду о Войске Однорукого. Деторан, Мураш, Игла, Скворец. Имена, отяжелевшие от славы и горькие от цинизма, которым живёт всякая армия. Они, словно почётное знамя, несли в себе всё безумие этой бесконечной кампании.

Сержант Скворец рассматривал обломки доспехов на холме. Рваная Снасть смотрела, как он постепенно понимает, что здесь произошло. Его щёку передёрнул нервный тик. Он посмотрел на чародейку по-новому, взгляд серых глаз стал чуть мягче, и от этого Рваная Снасть едва не сломалась.

— Только ты осталась из кадровых?

Она отвернулась, чувствуя себя ужасно хрупкой.

— Последняя из тех, кто стоит на ногах. Дело не в мастерстве. Просто повезло.

Если он и расслышал горечь в её ответе, то не подал вида и молчал, глядя, как двое его солдат из Семи Городов склонились над Локоном.

Рваная Снасть облизнула губы и поёжилась. Чародейка покосилась на солдат. Они переговаривались. Снасть услышала, как Локон рассмеялся, и этот тихий отзвук радости заставил её поморщиться.

— Вон тот, высокий, — сказала она. — Он маг, так ведь?

Скворец хмыкнул:

— Его зовут Быстрый Бен.

— Не с этим именем он родился.

— Не с этим.

Она расправила плечи под весом плаща и на миг облегчила глухую боль в пояснице.

— Я должна бы его знать, сержант. Такую силу замечают. Он не новичок.

— Нет, — ответил Скворец. — Не новичок.

Она почувствовала, что начинает злиться.

— Я требую объяснений. Что здесь происходит?

Скворец скривился.

— Да ничего, судя по всему. — Он повысил голос: — Быстрый Бен!

Маг обернулся.

— Вот-вот сторгуемся, сержант, — ответил он и сверкнул белозубой ухмылкой.

— Худов дух! — вздохнула Рваная Снасть, отворачиваясь.

Девушка по-прежнему стояла на вершине холма и, казалось, изучала колонны морантов, которые входили в город. Она словно почувствовала взгляд Рваной Снасти и резко обернулась. Выражение её лица потрясло чародейку. Рваная Снасть отвела глаза.

— Это всё, что осталось от твоего взвода, сержант? Два пустынных мародёра и жадный до крови новобранец?

Скворец ответил ровным голосом:

— У меня осталось семеро.

— А утром было?

— Пятнадцать.

Что-то тут не так. Она чувствовала: необходимо что- нибудь сказать.

— Лучше, чем у большинства. — Чародейка мысленно выругалась, когда кровь отлила от лица сержанта. — Но всё равно, — добавила она, — я уверена, что все те, кого вы потеряли, были хорошими людьми.

— Хорошо умели умирать, — сказал он.

Её потрясла жестокость его слов. В смятении она плотно закрыла глаза, чтобы удержать слезы отчаяния и разочарования. «Слишком много всего произошло. Я к этому не готова. Я не готова к Скворцу, человеку, который согнулся под тяжестью собственной легенды, человеку, который, служа Империи, взошёл не на одну гору трупов».

«Мостожогов» почти не было видно последние три года. С тех пор, как началась осада, им приказали делать подкопы и минировать древние, массивные стены Крепи. Задание прямо из столицы, и это была либо злая шутка, либо результат чудовищного невежества: город стоял в ледниковой долине, где груды камней прикрывали расселины такой глубины, что даже маги Рваной Снасти едва могли почуять их дно. «Они три года провели под землёй. Когда они в последний раз видели солнце?»

Рваная Снасть вдруг словно окаменела.

— Сержант, — она открыла глаза, — ты был в своих тоннелях с самого утра?

Мучительное понимание пришло к ней, когда она увидела, как боль на миг исказила его лицо.

— В каких тоннелях? — тихо спросил он, а потом прошёл мимо неё.

Чародейка взяла его за руку. Сержант содрогнулся.

— Скворец, — прошептала она, — ты уже догадался. Про… про меня, про то, что случилось здесь, на холме, со всеми солдатами. — Она запнулась, но потом сказала: — Это наше общее поражение. Мне очень жаль.

Он отвёл глаза и отстранился.

— Не стоит, чародейка. — Сержант наконец встретился с ней взглядом. — Мы не можем позволить себе сожалеть.

Она смотрела, как Скворец подошёл к солдатам.

Голос молодой женщины зазвучал прямо за спиной у Рваной Снасти:

— Сегодня утром нас было четырнадцать сотен, чародейка.

Рваная Снасть обернулась. Вблизи было очевидно, что девушке никак не больше пятнадцати. Вот только её глаза, блестевшие тускло, как потёртый оникс, — они казались древними, словно все чувства в них давно обратились в прах.

— А теперь?

Девушка пожала плечами — почти беззаботно.

— Человек тридцать, может, тридцать пять. Четыре из пяти тоннелей обрушились. Мы были в пятом и смогли вырыть проход наружу. Скрипач и Вал возятся с другими, но думают, что остальных засыпало насмерть. Они пытались позвать кого-нибудь на помощь. — Холодная, знающая улыбка появилась на её грязном лице. — Но твой хозяин, Высший маг, остановил их.

— Тайшренн так сделал? Почему?

Девушка нахмурилась, словно была разочарована. Потом просто отошла прочь и снова принялась разглядывать город с вершины холма.

Рваная Снасть смотрела ей в спину. Девушка проронила последние слова так, будто ожидала совершенно определённой реакции. Сочувствия? В любом случае это промах. Тайшренн настраивает всех против себя. Хорошо. Штурм стал ужасной катастрофой, и вина за неё лежит целиком на плечах Высшего мага. Чародейка посмотрела на Крепь, а потом подняла глаза на затянутое дымом небо над городом.

Огромная, смутная тень, которая встречала её каждое утро эти три года, теперь исчезла. Рваная Снасть до сих пор не могла в это поверить вопреки тому, что видели её собственные глаза.

— Ты предупреждал нас, — прошептала она пустому небу, когда на неё нахлынули воспоминания о том утре. — Ты же предупреждал нас, не так ли?


Она спала с Калотом последние четыре месяца: маленькая радость, которая могла развеять скуку бесконечной осады. Так, по крайней мере, она сама себе объясняла их непрофессиональное поведение. На самом деле всё было серьёзнее, намного серьёзнее. Но честность к себе никогда не входила в число добродетелей Рваной Снасти.

Внезапный магический вызов разбудил её раньше, чем Калота. Маленькое, однако пропорционально сложенное тело мага уютно устроилось на мягких подушках её плоти. Она открыла глаза и увидела, что он жмётся к ней, как ребёнок. Потом Калот тоже почувствовал призыв и проснулся, чтобы увидеть её улыбку.

— Локон? — спросил он, когда, вздрагивая, выбрался из-под одеяла.

Рваная Снасть поморщилась.

— А кто ещё? Этот тип вообще никогда не спит.

— Хотел бы я знать, что на сей раз? — Он стоял и оглядывался в поисках своей туники.

Снасть смотрела на него. Он был такой худой, что они казались идеально неподходящими друг другу. В жидком утреннем свете, который сочился сквозь брезентовые стенки шатра, его нескладная, угловатая фигура словно смягчилась, стала детской. Для столетнего мужчины Калот отлично сохранился.

— Локон исполнял какие-то поручения Дуджека, — сказала она. — Наверное, речь идёт просто об отчёте.

Калот хмыкнул, натягивая сапоги.

— Вот тебе и кара за то, что взялась командовать магическим отрядом, Снасть. И признаюсь, салютовать Нэдариану было не в пример легче. Когда я вижу тебя, мне сразу хочется…

— Давай к делу, Калот, — сказала Рваная Снасть; она хотела, чтобы это выглядело шуткой, но слова прозвучали раздражённо, и Калот обиженно покосился на чародейку.

— Что случилось? — тихо спросил он, хмурясь так, что на его высоком лбу прорезались привычные морщины.

«А я-то думала, мы от них уже избавились». Рваная Снасть вздохнула.

— Не знаю, но Локон связался с нами обоими. Будь это просто отчёт, ты бы по-прежнему храпел.

Молча, с растущим напряжением, они принялись одеваться. Не пройдёт и часа, как Калот сгорит в волне синего пламени, и лишь вороны откликнутся на отчаянный вопль Рваной Снасти. Но сейчас два мага просто готовились к незапланированному собранию в шатре Первого Кулака Дуджека Однорукого.

У раскисшей тропинки рядом с шатром Калота дежурные солдаты сгрудились у жаровни с горящим конским навозом и протягивали руки к огню. На дорожках почти никого не было — слишком рано. Ряды серых шатров тянулись по склонам холмов на равнине, окружавшей Крепь.

Полковые знамёна тяжко колыхались на слабом ветру — за ночь он изменил направление и теперь доносил до Рваной Снасти вонь выгребных ям. Над головами последняя пригоршня звёзд таяла в светлеющем небе. Картина казалась почти идиллической.

Рваная Снасть плотнее запахнулась в плащ, защищаясь от холода, и обернулась посмотреть на громаду горы, которая висела в четверти мили над Крепью. Чародейка окинула взглядом изрезанную поверхность Семени Луны — как называлась эта глыба с давних времён. Источенная, словно сгнивший зуб, базальтовая цитадель была домом самого могущественного врага, с которым когда-либо сталкивалась Малазанская империя. Парившую высоко над землёй крепость Семени Луны невозможно было осадить. Даже личная армия нежити Ласиин, т'лан имассы, которые странствовали легко, как пыль на ветру, не могли или не хотели пробиться сквозь магическую защиту Семени.

Маги Крепи нашли себе могущественного союзника. Рваная Снасть вспомнила, что Империя уже однажды сцепилась рогами с таинственным господином Луны, ещё во дни Императора. Дело могло кончиться плохо, но Семя Луны вышло из игры. Никто из ныне живущих не знал, почему — это был один из тысячи секретов, которые Император унёс с собой в подводную могилу.

Новое появление Луны здесь, в Генабакисе, стало для всех сюрпризом. И на этот раз она не исчезла в последнюю минуту. Шесть легионов колдунов тисте анди под командованием военачальника по имени Каладан Бруд спустились с Семени Луны и объединили силы с наёмниками из Багровой гвардии. Вместе они принудили к отступлению Пятую малазанскую армию и теснили её на восток вдоль равнины Рхиви. На четыре года потрёпанная Пятая завязла в Чернопёсьем лесу, где ей пришлось раз за разом отбивать атаки Бруда и Багровой гвардии. Это противостояние быстро превращалось для малазанцев в смертный приговор. Но Каладан Бруд и тисте анди явно не были единственными обитателями Семени Луны. Невидимый владыка остался в самой цитадели, привёл её сюда и заключил договор с могучими чародеями Крепи.

Отряд магов Рваной Снасти почти не имел шансов в магическом бою с такими противниками. Так что осада затянулась, и только «Мостожоги» упорно пытались подкопаться под древние стены города.

«Останься, — попросила она Семя Луны. — Крутись вокруг своей оси без конца и не дай запаху крови и крикам умирающих воцариться на этих землях. Задержись хоть на миг».

Калот стоял рядом с ней и ждал. Он ничего не говорил, понимая, что этот взгляд стал для неё своего рода ритуалом. Именно за это, среди прочего, Рваная Снасть и любила Калота. Как друга, разумеется. Ничего серьёзного, ничего страшного — просто любовь к другу.

— Чувствую, Локон теряет терпение, — пробормотал Калот рядом с ней.

Она вздохнула.

— Я тоже это чувствую. Поэтому и не спешу.

— Понимаю, но мы не можем слишком сильно опаздывать, Снасть. — Он задорно улыбнулся. — Это невежливо.

— Гм-м, нельзя же им позволить с лёту сделать определённые выводы, так ведь?

— Далеко им лететь не придётся. В любом случае, — его улыбка слегка поблекла, — нам пора.

Через несколько минут они добрались до штабного шатра. Одинокий морпех, который стоял на карауле у входа, дёрганно отдал им честь. Рваная Снасть задержалась и поймала его взгляд.

— Седьмой полк?

Стражник кивнул, отводя глаза.

— Да, чародейка. Третий взвод.

— То-то ты выглядишь знакомым. Передай привет от меня сержанту Ржавому. — Она подошла поближе. — Что-то разлито в воздухе, солдат?

Он моргнул.

— Высоко в воздухе, чародейка. Выше не бывает.

Рваная Снасть взглянула на Калота, который задержался у входа в шатёр. Калот надул щёки и скорчил шутливую физиономию.

— То-то я его почуял.

Она подмигнула в ответ. И увидела, что из-под железного шлема стражника катится пот.

— Спасибо за предупреждение, солдат.

— Это честная сделка, чародейка. — Парень снова отсалютовал, на этот раз резче и по-своему доверительно.

«И так год за годом. Утверждаю, что мы с ними одна семья, Вторая армия — самый старый переформированный легион, одна из личных армий Императора. Честная сделка, чародейка. Спасай наши шкуры, а мы спасём твою. Всё-таки — одна семья. Так почему же я всегда чувствую себя среди них такой чужой?» — Рваная Снасть отсалютовала в ответ.

Они вошли в шатёр. Чародейка сразу почувствовала присутствие силы — то, что Калот называл «запахом». У него от этого глаза слезились. У неё — начиналась мигрень. Рваная Снасть очень хорошо знала это конкретное проявление силы, и та была совершенно противоположна её собственной. От этого голова болела ещё сильнее.

В шатре, в первой комнате, лампы лили сумрачный, дымный свет на дюжину деревянных стульев. На походном столике у стены стояли кувшин с разведённым водой вином и шесть потускневших кубков, на которых поблёскивали капли конденсата.

Калот пробормотал:

— Худов дух, Снасть, как я это ненавижу.

Когда её глаза привыкли к полумраку, чародейка увидела в проёме, ведущем во вторую комнату, знакомую фигуру в длинном балахоне. Человек опёрся долгопалыми руками на большой стол Дуджека. Пурпурный плащ дрожал, как вода, хотя его хозяин и не шевелился.

— Только этого не хватало, — прошептала Рваная Снасть.

— Читаешь мои мысли, — ответил Калот, вытирая глаза.

— Как думаешь, — спросила чародейка, когда они заняли свои места, — это заученная поза?

Калот ухмыльнулся.

— Наверняка. Высший маг Императрицы не разберётся в военной карте, даже если от этого будет зависеть его жизнь.

— А если от этого будут зависеть наши жизни? — раздался голос с ближайшего стула. — Сегодня — работаем.

Рваная Снасть хмуро посмотрела на сверхъестественную темноту, которой был окутан стул.

— Ты ничем не лучше Тайшренна, Локон. И радуйся, что я туда не села.

Тускло блеснули жёлтые зубы, а потом появился и сам распустивший заклятье Локон. Капельки пота выступили на покрытом шрамами лбу и выбритой макушке мага — ничего удивительного: Локон бы вспотел даже в ледяной бездне. Он чуть склонил голову набок так, что в его облике сочетались самодовольная отрешённость и откровенный вызов. Маленькие тёмные глаза уставились на Рваную Снасть.

— Ты ведь ещё помнишь, как это — работать? — Его ухмылка стала шире, так что сплющенный кривой нос стал совсем плоским. — Это то, чем ты занималась до того, как запрыгнула под одеяльце к умнице Калоту. До того, как раскисла.

Рваная Снасть уже набрала полную грудь воздуха для подходящего ответа, но её прервал неторопливый говорок Калота:

— А тебе одиноко, да, Локон? Верно ли говорят, что маркитанки берут с тебя двойную плату? — Он взмахнул рукой, словно отмахиваясь от неприятных мыслей. — А дело просто в том, что Дуджек назначил Рваную Снасть командовать магами после безвременной кончины Нэдариана у Моттского леса. Если тебе это не нравится — твоя беда. Такова плата за двуличие.

Локон нагнулся и смахнул пылинку со своих атласных туфель, которые невероятным образом избежали жидкой грязи на дорожках лагеря.

— Слепая вера, дорогие мои соратники, — для дураков…

Его прервал откинувшийся полог шатра. Вошёл Первый Кулак Дуджек Однорукий, мыло от утреннего бритья всё ещё цеплялось к волоскам его ушей, а за ним следовал аромат камфарной воды.

За прошедшие годы этот запах стал очень много значить для Рваной Снасти. Безопасность, стабильность, здравомыслие. Дуджек Однорукий воплощал в себе все эти вещи — и не только для неё, но и для всей армии, которая сражалась под его командованием. Когда Дуджек остановился в центре комнаты и оглядел трёх магов, она чуть откинулась и посмотрела на Первого Кулака из-под тяжёлых век. Три года вынужденного безделья в этой осаде подействовали на стареющего военачальника как укрепляющее средство. Он выглядел скорее на пятьдесят, чем на свои верные семьдесят девять лет. Серые глаза остро и твёрдо смотрели с худого, загорелого лица. Он держался очень прямо, так что казался выше своих пяти с половиной футов, носил простые кожаные доспехи, которые пот разукрасил не меньше, чем имперский пурпур. Культя левой руки чуть ниже плеча была перехвачена кожаными повязками. Под шагреневыми ремешками напанских сандалий виднелись волосатые, белые как мел икры.

Калот достал из рукава носовой платок и протянул Дуджеку. Первый Кулак тут же схватил его.

— Опять? Проклятый брадобрей! — проворчал он, вытирая мыло с подбородка и ушей. — Клянусь, нарочно это делает! — Дуджек скомкал платок и бросил на колени Калоту. — Итак, все здесь. Хорошо. Сперва обычные дела. Локон, ты уже успел поболтать с ребятами внизу?

Локон с трудом подавил зевок.

— Один сапёр по имени Скрипач мне всё показал. — Он сделал паузу, чтобы снять ниточку со своего парчового рукава, а потом встретился взглядом с Дуджеком. — Дай шесть-семь лет, и они как раз докопаются до городских стен.

— Это бессмысленно, — сказала Рваная Снасть. — И писала об этом в своём докладе. — Она покосилась на Дуджека. — Если, конечно, он вообще добрался до Имперского двора.

— Верблюд ещё не доплыл, — заметил Калот.

Дуджек хмыкнул — этот звук у него заменял смех.

— Ладно, маги, слушайте внимательно. Два пункта. — По его изборождённому шрамами лицу пробежала тень. — Первый: Императрица прислала Когтей. Они сейчас в городе, охотятся на чародеев Крепи.

Волна холода скользнула вверх по позвоночнику Рваной Снасти. Мало кто чувствовал себя комфортно, когда рядом вертелись Когти. У имперских убийц — излюбленного оружия Ласиин — имелись отточенные и отравленные клинки для всех и каждого, в том числе малазанцев.

Кажется, Калот подумал примерно то же самое, потому что он резко выпрямился.

— Если они здесь по какой-то другой причине…

— Им сперва придётся иметь дело со мной, — отрезал Дуджек и положил единственную руку на эфес своего длинного меча.

«Всё это говорится для другого слушателя — там, в соседней комнате. Он сразу заявляет человеку, который командует Когтями, как обстоят дела. Благослови его Шеденуль».

Заговорил Локон:

— Они залягут на дно. Они маги, а не идиоты.

Рваная Снасть не сразу поняла, о чём он. «Ах да. Конечно. Маги Крепи».

Дуджек оценивающе посмотрел на Локона, потом кивнул.

— Пункт второй: сегодня мы атакуем Семя Луны.

В этот момент в соседней комнате Высший маг Тайшренн повернулся и медленно двинулся к ним. Тёмное лицо под капюшоном прорезала улыбка — мимолётная трещина среди безупречных, гладких черт. Улыбка тут же пропала, и его неподвластная времени кожа снова разгладилась.

— Здравствуйте, коллеги, — сказал он с издёвкой и в то же время угрожающе.

Локон фыркнул.

— Давай обойдёмся без спектакля, Тайшренн, так всем будет лучше.

Не обращая внимания на слова Локона, Высший маг продолжил:

— Присутствие Семени Луны переполнило чашу терпения Императрицы…

Дуджек склонил голову набок и перебил его тихим, хриплым голосом:

— Императрица перепугана настолько, что готова ударить первой — и ударить изо всех сил. Говори прямо, чародей. Ты же имеешь дело со своими передовыми бойцами. Прояви хоть каплю уважения, Худ тебя дери.

Высший маг пожал плечами.

— Разумеется, Первый Кулак. — Он обернулся к чародеям. — Ваш отряд, я и ещё трое Высших магов в течение часа атакуем Семя Луны. Большая часть его обитателей отправилась на Северную кампанию. Мы считаем, что Владыка Луны там один. Три года лишь его присутствие удерживало нас на месте. Сегодня утром, коллеги, мы проверим этого Владыку в бою.

— И будем искренне надеяться, что до сих пор он блефовал, — добавил Дуджек, нахмурившись так, что морщины на лбу залегли ещё глубже. — Вопросы?

— Как быстро я могу добиться перевода в другую армию? — спросил Калот.

Рваная Снасть откашлялась.

— Что мы знаем о хозяине Семени Луны?

— Боюсь, очень мало, — прикрыв глаза, ответил Тайшренн. — Он тисте анди, это наверняка. Архимаг.

Локон наклонился вперёд и демонстративно плюнул под ноги Тайшренну.

— Тисте анди, Высший маг? Я думаю, мы можем выразиться несколько точнее, не так ли?

Головная боль усилилась. Рваная Снасть поняла, что задержала дыхание, и медленно выдохнула, оценивая реакцию Тайшренна — на слова Локона и на традиционный в Семи Городах жест вызова.

— Архимаг, — повторил Тайшренн. — Возможно, сам Архимаг тисте анди. Любезный Локон, — добавил он чуть более низким голосом, — твои примитивные племенные обряды весьма затейливы, но несколько безвкусны.

Локон оскалился.

— Тисте анди — первые дети Матери-Тьмы. Ты ведь почувствовал дрожь на Путях Чародейства, Тайшренн. И я тоже. Спроси Дуджека о том, какие доклады приходят с северного фронта. Старшая магия — Куральд Галейн. Владыка Семени Луны — Великий архимаг, и ты знаешь его имя не хуже меня.

— Ничего такого я не знаю, — огрызнулся Высший маг, который наконец вышел из себя. — Может, ты просветишь нас, Локон, а потом я поинтересуюсь источником твоих сведений.

— Ага! — Локон подпрыгнул на стуле, и на его напряжённом лице отразилась откровенная злоба. — Угроза от Высшего мага. Вот это дело. Тогда ответь мне: почему только три других Высших мага? Не настолько же нас потрепали. Более того, почему мы этого не сделали два года назад?

Что бы ни начиналось между Локоном и Тайшренном, их прервал Дуджек, который без слов заворчал, а потом сказал:

— Положение отчаянное, маг. Северная кампания на грани краха. От Пятой почти ничего не осталось, и подкреплений они не получат до следующей весны. Суть в том, что владыка Луны может в любой момент призвать свою армию обратно. Я не хочу посылать вас в бой против армии тисте анди и уж точно не хочу открывать для Второй два фронта, когда к осаждённым придёт помощь. Это плохая тактика, а кто бы ни был этот Каладан Бруд, он уже показал, что способен вынудить нас заплатить по высшему разряду за подобные ошибки.

— Каладан Бруд, — пробормотал Калот. — Клянусь, я это имя уже где-то слышал. Странно, что я раньше об этом не подумал.

Рваная Снасть прищурилась и внимательно посмотрела на Тайшренна. Калот был прав: имя человека, который командовал тисте анди и Багровой гвардией, и ей казалось знакомым — но как древнее, из старинных легенд, может, даже из какой-то эпической поэмы.

Высший маг встретил её взгляд спокойно и расчетливо.

— Необходимости в обоснованиях, — сказал он, обернувшись к остальным, — больше нет. Императрица отдала приказ, мы должны подчиниться.

Локон снова фыркнул.

— Если уж дошло до выкручивания рук, — он откинулся на спинку стула, по-прежнему вызывающе улыбаясь Тайшренну, — вспомни, как мы играли в кошки-мышки в Арэне. От этого плана смердит тобой. Ты уже давно подыскивал такую возможность. — В его ухмылке прорезалась жестокость. — Кто же тогда остальные три Высших мага? Дай угадаю…

— Довольно! — Тайшренн шагнул к Локону, который вдруг замер совершенно неподвижно, только глаза заблестели.

Свет ламп померк. Калот взял с колен платок, чтобы вытереть со щёк слёзы.

«Сила, о проклятье, у меня сейчас голова треснет».

— Ну, хорошо, — прошептал Локон, — давай выложим карты на стол. Не сомневаюсь, что Первый Кулак будет только рад, если ты упорядочишь все его подозрения. Говори прямо, старый друг.

Рваная Снасть взглянула на Дуджека. Лицо командира застыло, глаза пристально буравили Тайшренна. Он очень серьёзно размышлял.

Калот склонился к ней:

— Да что творится, Снасть?

— Понятия не имею, — прошептала она, — но становится всё жарче.

Она попыталась сказать это небрежно, хотя все её мысли сплелись в холодный узел страха. Локон служил Империи дольше, чем она, дольше, чем Калот. Он был среди тех чародеев, которые дрались против малазанцев в Семи Городах, ещё до того, как пал Арэн, и Святые фалах'ды разбежались, прежде, чем ему предложили на выбор смерть или службу новым хозяевам. Локон вступил в магический отряд Второй армии в Пан'потсуне — как и Дуджек, он был со старой гвардией, когда зашевелились змеи узурпации, в день, когда Первого Меча Империи предали и зверски убили. Локон что-то знал. Но что?

— Ладно, — протянул Дуджек, — у нас есть работа. Давайте за неё браться.

Рваная Снасть вздохнула. Старый Дуджек умел говорить. Она бросила взгляд на Однорукого. Чародейка хорошо знала его; не в качестве друга — у Дуджека не было друзей, — но в качестве лучшего военачальника в Империи. Если, как только что намекнул Локон, Первый Кулак пал жертвой предательства и если Тайшренн как-то в этом замешан…

«…мы — согнутая ветка, — сказал как-то Калот о Войске Однорукого. — И страшись, Империя, того дня, когда она сломается. Воины Семи Городов, скрытые призраки побеждённых, но непобедимых…»

Тайшренн подал знак ей и другим магам. Рваная Снасть поднялась, за ней Калот. Локон остался сидеть, прикрыв глаза, словно уснул. Калот обратился к Дуджеку:

— Так что насчёт перевода?

— Позже, — проворчал Первый Кулак. — Все эти бумажки превращаются в кошмар ночной, если у тебя осталась только одна рука.

Он осмотрел свой отряд чародеев и уже собирался что-то добавить, но Калот заговорил первым:

— «Аномандарис».

Глаза Локона распахнулись и с ярким наслаждением впились в Тайшренна.

— А-а-а, — проговорил он в тишине, которая последовала за единственным словом Калота. — Конечно. Значит, ещё три Высших мага? Всего три?

Рваная Снасть смотрела на бледное, неподвижное лицо Дуджека.

— Поэма, — тихо сказала она. — Теперь я вспомнила.

Каладан Бруд, подобный менгиру, зиму несущий,

в кургане лежащий, горя не знающий…

Калот подхватил следующие строки:

— …в гробнице, лишённой слов,

и в руках его, что наковальни крушили…

Рваная Снасть продолжила:

— …молот песни его —

живёт он, не просыпаясь, так дайте всем знать

безмолвно — его не будите!

Его не будите.

Когда затихли эти слова, все в шатре уставились на Рваную Снасть.

— Кажется, он проснулся, — сказала она, хотя во рту у неё пересохло. — «Аномандарис», эпическая поэма Рыбака Кельтата.

— Но это поэма не о Каладане Бруде, — нахмурившись, проговорил Дуджек.

— Да, — согласилась чародейка. — Она по большей части о его спутнике.

Локон медленно поднялся на ноги. Он шагнул к Тайшренну.

— Аномандр Рейк, Властитель тисте анди, который суть души Беззвёздной Ночи. Рейк, Грива Хаоса. Вот кто такой владыка Луны, и ты выставляешь против него четырёх Высших магов и один отряд чародеев.

На гладком лице Тайшренна теперь поблёскивали капельки пота.

— Тисте анди, — проговорил он ровным голосом, — не похожи на нас. Тебе они могут показаться непредсказуемыми, но это не так. Они просто другие. У них нет собственной цели. Они просто переходят от одной человеческой драмы к другой. Ты и правда думаешь, что Аномандр Рейк останется здесь и будет драться?

— А Каладан Бруд отступил? — огрызнулся Локон.

— Он не тисте анди, Локон. Он человек — некоторые говорят, с примесью крови баргастов, но так или иначе в нём нет ни самой Старшей крови, ни верности её обычаям.

Рваная Снасть сказала:

— Ты рассчитываешь, что Рейк предаст чародеев Крепи — нарушит договор, который они заключили.

— Риск не так велик, как может показаться, — сказал Высший маг. — Беллурдан кое-что выяснил в Генабарисе, чародейка. Новые свитки «Блажи Готоса» нашлись в горах за Чернопёсьим лесом. В них, среди прочего, есть рассуждения о тисте анди и других народах Старшей эпохи. И вспомните — Семя Луны уже однажды отступило вместо того, чтобы ввязаться в открытый бой с Империей.

Волны ужаса прокатывались по всему телу Рваной Снасти, так что даже колени задрожали. Она снова села — так тяжело, что походный стул заскрипел.

— Ты обрекаешь нас на смерть, — сказала чародейка, — если ошибся в расчётах. Не только нас, Высший маг, ты погубишь всё Войско Однорукого.

Тайшренн медленно повернулся спиной к Локону и остальным.

— Приказ императрицы Ласиин, — бросил он, не оборачиваясь. — Наши коллеги прибудут через Путь. Когда они окажутся здесь, я распределю позиции. Это всё.

Размашисто шагая, он вернулся в соседнюю комнату и принял прежнюю позу над столом с картами.

Дуджек словно за миг постарел. Рваная Снасть быстро отвела от него взгляд, ей было слишком больно видеть одиночество в его глазах и кроющееся в глубине подозрение.

«Трусиха — вот ты кто, женщина. Трусиха!»

Наконец, Первый Кулак откашлялся.

— Маги, готовьте свои Пути. Честная сделка — как всегда.


Надо отдать Высшему магу должное, подумала Рваная Снасть. Тайшренн стоял на первом холме, почти в тени Луны. Они разделились на три группы, и каждая заняла позицию на одной из вершин, на равнине под стенами Крепи. Отряд чародеев стоял на самой дальней, Тайшренн — на ближней. На центральном холме расположились три остальных Высших мага. Рваная Снасть знала всех их. Ночная Стужа, с волосами чёрными, как вороново крыло, высокая и властная до жестокости, которая так привлекала старого Императора. Рядом с ней — её вечный спутник, Беллурдан, сокрушитель черепов, великан из народа теломенов, который обладал такой неимоверной физической силой, что мог бы даже попытаться выбить ворота Луны, если бы до этого дошло. И А'Каронис, повелитель пламени, низенький и округлый, с пылающим посохом длиннее обычного копья.

Вторая и Шестая армии выстроились на равнине и обнажили оружие, готовые ринуться на штурм, едва лишь будет дан сигнал. Семь тысяч ветеранов и четыре тысячи новобранцев. Легионы чёрных морантов выстроились на западной гряде в четверти мили от них.

Полуденный воздух был недвижен. Над солдатами вились заметные издалека рои жадных насекомых. Небо затянуло тонким, но сплошным слоем туч.

Рваная Снасть стояла на вершине холма, под одеждой по телу катился пот. Она смотрела на солдат на равнине — там, под ногами маленького магического отряда. Согласно всем правилам, за ней должны были стоять шесть магов, но осталось только двое. Чуть в стороне ждал Локон, закутанный в тёмно-серый плащ — его боевое облачение, — и выглядел весьма самоуверенно.

Калот легонько толкнул Рваную Снасть локтем и кивнул головой в сторону Локона.

— Чему это он так радуется?

— Локон, — позвала Рваная Снасть. Маг обернулся к ней. — Ты угадал имена трёх Высших магов?

Он улыбнулся, потом снова отвернулся.

— Ненавижу, когда он что-то скрывает, — сказал Калот.

Чародейка проворчала:

— Он что-то понял, это наверняка. Что такого особенного в Ночной Стуже, Беллурдане и А'Каронисе? Почему Тайшренн выбрал их, и как Локон узнал, что он выберет именно их?

— Вопросы, вопросы, — вздохнул Калот. — Все трое бывали и не в таких переделках. Во времена Императора каждый командовал ротой адептов — когда в Империи ещё было столько магов, что набирали настоящие роты. А'Каронис выслужился во время Фаларской кампании, а Беллурдан с Ночной Стужей и того раньше — они пришли из Фенна, что на материке Квон, во время объединительной войны.

— Все — бывалые ветераны, — проговорила Рваная Снасть, — это ты верно сказал. И никто из них в последнее время на действительной службе не появлялся, так ведь? Их последний поход — тот, что был в Семи Городах…

— Где А'Каронис получил хорошую трёпку в пустоши Пан'потсун…

— Он остался один — Императора только что убили. Всё погрузилось в хаос. Т'лан имассы отказались признать новую Императрицу и пошли в Яг-одан.

— Говорят, вернулась их от силы половина — с кем бы они там ни столкнулись, встреча была неприятная.

Рваная Снасть кивнула. Ночную Стужу и Беллурдана отправили в Натилог, где они и сидели без дела последние шесть-семь лет…

— Пока Тайшренн не послал теломена в Генабарис, чтобы разобрать какие-то древние свитки.

— Мне страшно, — призналась Рваная Снасть. — Очень страшно. Ты видел лицо Дуджека? Он что-то понял — и это его ранило, как кинжал в спину.

— Пора работать, — крикнул Локон.

Калот и Рваная Снасть обернулись. Она задрожала. Семя Луны равномерно вращалось вокруг своей оси последние три года. Сейчас — остановилось. У самой вершины напротив них на небольшом выступе открылась ниша. Проход. Пока ничто не шевельнулось.

— Он знает, — прошептала чародейка.

— И не убегает, — добавил Калот.

Внизу, на первом холме, Высший маг Тайшренн поднялся и развёл руки в стороны. Волна золотого пламени разлилась между его ладонями, а потом покатилась вверх, разрастаясь по пути к Семени Луны. Заклятье врезалось в чёрный камень, и в стороны, а затем вниз посыпались обломки. Смертельный град обрушился на город Крепь и малазанские легионы на равнине.

— Началось, — выдохнул Калот.

Ответом на первую атаку Тайшренна была тишина, если не считать слабого рокота камней, скользивших по черепичным крышам, и далёких криков раненых солдат на равнине. Все взгляды устремились вверх.

Ответ был неожиданным для всех.

Чёрная туча окружила Семя Луны, а затем послышались пронзительные крики. В следующий миг туча проредилась, рассыпалась, и Рваная Снасть поняла, что видит.

Вороны.

Тысячи и тысячи Великих воронов. Они, должно быть, гнездились в расселинах и выбоинах на поверхности Семени. Их карканье стало более явным, обратилось дикой какофонией ярости. Они разлетелись в стороны от Луны, раскинули огромные семифутовые крылья, поймали ветер и вознеслись высоко над городом и равниной.

Страх в сердце Рваной Снасти переплавился в ужас.

Локон хрипло расхохотался и обернулся к ним.

— Это посланцы Луны, коллеги! — В его глазах плясало безумие. — Это птицы-падальщики! — Он отбросил плащ и раскинул руки. — Вообразите себе господина, который может накормить тридцать тысяч Великих воронов!

На уступе возле прохода появилась фигура, она подняла руки, а ветер разметал серебристые волосы на её голове.

«Грива Хаоса. Аномандр Рейк. Властитель чернокожих тисте анди, который видел сто тысяч зим, который пробовал кровь драконов, который правит последними своими соплеменниками, сидя на престоле Печали, в королевстве трагическом и волшебном — королевстве, лишённом своей земли».

Аномандр Рейк казался крохотным на фоне цитадели, почти незаметным на таком расстоянии. Эта иллюзия вскоре рассыпалась. Чародейка ахнула, когда аура его силы хлынула во все стороны — её видно даже на таком расстоянии…

— Откройте свои Пути, — срывающимся голосом приказала Рваная Снасть. — Живо!

Пока Рейк ещё собирался с силами, два шара голубого пламени взлетели с центрального холма. Они врезались в Луну у основания, и цитадель вздрогнула. Тайшренн выпустил ещё одну волну золочёного огня, увенчанную янтарной пеной и красноватыми языками дыма.

Владыка Луны ответил. Чёрная, бурлящая лавина скатилась на первый холм. Высший маг рухнул на колени, но отразил её, хотя холм почернел, когда некротическая сила прокатилась вниз по склонам и окутала ближайшие ряды солдат. Рваная Снасть видела, как плоть полуночи поглотила беспомощных людей, а потом раздался грохот, который отдавался в земле под ногами. Когда плоть растаяла, солдаты остались лежать сгнившими грудами, словно скошенные стебли пшеницы.

Чародейство Куральд Галейн. Старшая магия, Дыхание Хаоса.

Её собственное дыхание участилось, когда Рваная Снасть почувствовала, как в неё устремился Путь Тир. Она придала ему форму, прошептав сплетающие слова, а потом высвободила силу. Калот последовал её примеру, черпая из своего Пути Мокра. Локон погрузился в собственный таинственный источник, и весь отряд вступил в бой.

С этого момента всё смешалось в глазах Рваной Снасти, но какая-то её часть, дрожа на привязи ужаса, продолжала наблюдать за размытыми картинами происходящего.

Мир превратился в оживший кошмар: магия взмывала и впивалась в Семя Луны, магия струилась вниз и губила всё и всех без разбора. Земля вставала на дыбы и устремлялась к небу грохочущими колоннами. Скалы катились по рядам солдат, как горячие камни по снегу. С неба сыпались хлопья пепла и покрывали равно живых и мёртвых. Небо стало бледно-розовым, а солнце за мороком поблекло и превратилось в медный диск.

Она видела, как волна магии пробилась через защиту Локона и разрубила его напополам. В вопле мага звучала скорее ярость, чем боль, но он мгновенно стих, когда болезнетворная сила накатилась на Рваную Снасть. Чародейка чувствовала, как её защита тает под холодной, вопящей волей чар, что стремились уничтожить её. Она покачнулась, отшатнулась — и выдержала только потому, что Калот добавил силу Мокры к её слабеющему щиту. Потом волна прошла мимо и прокатилась слева от них по склону холма.

Рваная Снасть упала на колени. Калот стоял рядом и сплетал вокруг неё слова силы, но не смотрел на Семя Луны, его взгляд впился во что-то внизу, на равнине. Глаза мага широко раскрылись от ужаса.

Рваная Снасть слишком поздно поняла, что происходит. Калот защищал её в ущерб себе. Это было его последним поступком в миг, когда Калот уже видел, как на него накатывается его собственная смерть. Мага окутала вспышка яркого пламени. Сеть защиты вокруг Рваной Снасти внезапно исчезла. Поток трескучего жара от того места, где стоял Калот, повалил её на бок. Чародейка скорее почувствовала, чем услышала собственный крик, и тут рухнули стены отстранённости, рассыпались последние защитные барьеры её души.

Сплюнув пыль и пепел, Рваная Снасть поднялась на ноги и больше уже не атаковала, а только прилагала все силы к тому, чтобы остаться в живых. Где-то у неё в голове отчаянно и настойчиво кричал голос. Калот смотрел на равнину, а не на Семя Луны — он смотрел направо! Локона поразили чары с равнины! Она увидела, что рядом с Ночной Стужей возник демон-кенрилл'ах. С пронзительным хохотом великан разорвал Ночную Стужу на куски. Он уже начал пожирать её останки, когда подоспел Беллурдан. Теломен низко завыл, когда демон полоснул изогнутыми когтями по его груди. Не обращая внимания на раны и хлещущую из них кровь, теломен обхватил ладонями голову демона и раздавил её.

А'Каронис выпускал из своего посоха один сгусток огня за другим, пока Семя Луны почти не скрылось в языках пламени. Потом призрачные крылья льда сомкнулись вокруг низенького, толстого чародея и заморозили его на месте. В следующий миг его фигура рассыпалась в пыль.

Магия неустанно бушевала вокруг Тайшренна, который стоял на коленях на вершине измолотого чарами, почерневшего холма. Но каждую новую волну он отбивал в сторону, и они несли смерть и опустошение войскам на равнине. Громче чародейской бури в воздухе, громче пронзительных криков невидимых за пеплом воронов, громче рокота падающих скал и воплей умирающих и раненых, громче жутких криков демонов, которые набросились на солдат, — громче всего немолчно рокотал напор Высшего мага. Огромные куски камня отрывались от Луны и, объятые пламенем и дымом, падали на Крепь, превращая город в кипящий котёл хаоса и смерти.

Уши заложило, и всё тело дрожало так, будто сама плоть судорожно пыталась вздохнуть. Рваная Снасть не сразу поняла, что колдовская буря стихла. Даже голос, который кричал в глубине её сознания, замолк. Она подняла затуманенные глаза и увидела, что Семя Луны, укрытое дымом и пылающее в дюжине трещин на изуродованной поверхности, медленно удаляется, отступает. Потом оно оказалось уже за городом, Семя кренилось на сторону и вращалось с видимым трудом. Семя Луны направилось на юг, в сторону далёких Тахлинских гор.

Она оглянулась и смутно припомнила: отряд солдат искал прибежища на изрытой вершине холма. Картина поразила её так, что чародейка потеряла последние силы к сопротивлению. От солдат не осталось ничего, кроме доспехов. Это честная сделка, чародейка. Она судорожно всхлипнула, а потом перевела взгляд на первый холм.

Тайшренн лежал на земле, но был жив. Полдюжины морпехов взобрались по склону холма и окружили Высшего мага. Вскоре его унесли.

Большая часть одежды Беллурдана сгорела, а тело покрывали багровые ожоги, но он оставался на центральном холме и собирал части тела Ночной Стужи, его голос звенел в бессловесном вое отчаяния. Эта картина — весь её ужас и трагизм — ударила в сердце Рваной Снасти, как молот по наковальне. Чародейка быстро отвернулась.

— Будь ты проклят, Тайшренн.

Крепь пала. За это заплатили жизнями солдаты Однорукого и четыре мага. Только теперь пришли в движение легионы чёрных морантов. Рваная Снасть стиснула зубы, её пухлые губы сжались в тонкую линию и побелели. Нечто шевелилось в её памяти, и чародейка почему-то была уверена, что эта сцена ещё не сыграна до конца.

Чародейка ждала.


«Пути магии — по ту сторону. Найди врата и приоткрой хоть на волос. Что вытечет наружу — твоё, придавай ему форму. — С этими словами юная женщина встала на тропу чародейства. — Откройся тому Пути, который придёт к тебе — найдёт тебя. Черпай его силу — столько, сколько смогут вместить твои тело и душа. Но помни: когда тело ослабеет, врата закроются».

Руки и ноги болели. Рваная Снасть чувствовала себя так, словно кто-то последние два часа безжалостно колотил её палкой. Меньше всего она ожидала горьковатого привкуса на кончике языка, который говорил, что на холме появилось нечто жуткое и злобное. Чародеи редко чувствовали такие признаки, если врата не были открыты, а Путь — проявлен и полон силы. Она слышала рассказы других магов и читала в заплесневелых свитках о таких мгновениях, когда являлась стонущая, смертоносная сила, и всегда, говорили они, в этот миг по смертной земле ступал бог.

Если бы Рваная Снасть могла подобрать подходящий образ для такого бессмертного присутствия, то холодным гвоздём в эту реальность вошёл бы Худ, бог Смерти. Но интуиция подсказывала: это не так. Чародейка верила, что сюда снизошёл не бог, но нечто другое. Её ужасно терзало то, что она не могла определить, кто из окружавших её людей был опасным. Взгляд невольно возвращался к юной девушке. Но та, казалось, вообще не обращает на них внимания.

Наконец внимание чародейки привлекли голоса за спиной. Сержант Скворец стоял рядом с Быстрым Беном и вторым солдатом, которые склонились над Локоном. Быстрый Бен сжимал в руке продолговатый предмет, завёрнутый в шкуру, и смотрел на сержанта снизу вверх, словно просил разрешения.

Между двумя мужчинами росло напряжение. Рваная Снасть нахмурилась и подошла ближе.

— Что ты делаешь? — спросила она Быстрого Бена, глядя на предмет, который чародей держал в тонких, почти женских руках. Он словно и не услышал её, впившись глазами в сержанта.

Скворец бросил на неё взгляд.

— Давай, Бен, — проворчал он, а потом отошёл и остановился у склона холма, глядя на запад — на Морантские горы.

Тонкие, аскетические черты лица Быстрого Бена напряглись. Он кивнул своему спутнику.

— Готовься, Калам.

Солдат, которого назвали Каламом, сел на пятки и спрятал руки в рукавах. Эта поза казалась странным ответом на слова Быстрого Бена, однако маг, судя по всему, был доволен. Рваная Снасть увидела, как он положил тонкую, паучью ладонь на дрожащую, залитую кровью грудь Локона. Бен прошептал несколько сплетающих слов и закрыл глаза.

— Похоже на заклятье Денула, — заметила Рваная Снасть, глядя на неподвижного Калама. — Но не совсем, — медленно добавила она. — Он его как-то странно выкрутил.

Потом она замолчала, заметив в Каламе нечто, напоминающее готовую к атаке змею. И его, пожалуй, легко спровоцировать. Пара неуместных слов или неосторожное движение в сторону Быстрого Бена или Локона. Калам казался грузным, но она помнила, с какой лёгкостью он проплыл мимо неё. Вот уж и вправду змей. Этот человек — убийца, солдат, который достиг высочайшего уровня в искусстве смерти. Это уже не работа, ему нравится убивать. Она подумала, может быть, это он — источник той энергии, тихого обещания угрозы, которое окутывало её почти сладострастным маревом. Рваная Снасть вздохнула. День извращений.

Быстрый Бен снова затянул сплетающие слова — на этот раз над продолговатым предметом, который уже лежал рядом с Локоном. Она видела, как вьющаяся сила опутала предмет, с растущим пониманием наблюдала, как маг водит длинными пальцами по швам на шкуре. Он полностью контролировал течение энергии. Бен превосходил её во владении магией. Он открыл Путь, который Рваная Снасть даже не смогла опознать.

— Да кто же вы такие? — прошептала она, делая шаг назад.

Глаза Локона широко открылись, и в них не было и следа боли и потрясения. Он нашёл взглядом чародейку, и на его разбитых губах заиграла лёгкая улыбка.

— Утраченное искусство, Снасть. То, что ты сейчас увидишь, не делали уже тысячу лет. — Потом его лицо потемнело, а улыбка поблекла. Что-то вспыхнуло в его глазах. — Вспоминай, женщина! Я и Калот. Когда нас накрыло, что ты видела? Ты что-то почувствовала? Что-то странное? Давай, думай! Смотри на меня! Смотри на мою рану, смотри, как я упал! Куда я смотрел, когда пришла волна?

Она распознала огонь в его глазах — ярость, смешанную с триумфом.

— Я сама не знаю, — медленно проговорила она. — Да, было что-то.

Та холодная, отрешённая часть её сознания, которая бодрствовала во время битвы, кричала в голове Снасти, когда погиб Калот, кричала в ответ на волны магии — кричала, что атака пришла с равнины. Она прищурилась и посмотрела на Локона.

— Аномандр Рейк вообще не целился. Он разил всех без разбора. Те волны силы были прицельными, так ведь? Они прикатились с другой стороны. — Она задрожала. — Но почему? Зачем бы Тайшренну так поступать?

Локон поднял изуродованную руку и вцепился в плащ Быстрого Бена.

— Используй её, маг. Я рискну.

Мысли Рваной Снасти неслись вскачь. В тоннели Локона послал Дуджек. А Скворец и его взвод были там, внизу. Они заключили договор.

— Локон, что происходит? — требовательно спросила она, мускулы на шее и плечах окаменели от страха. — Что значит «использовать» меня?

— Женщина, протри глаза!

— Тихо, — сказал Быстрый Бен.

Он положил свёрток на развороченную грудь мага, вдоль грудины. Верхний конец оказался у Локона под подбородком, а нижний выступал на несколько дюймов за тем, что осталось от торса. По неподвижной поверхности шкуры безостановочно плясала паутина чёрной энергии.

Быстрый Бен провёл рукой над предметом, и паутина растеклась в стороны. Блестящие чёрные нити выписывали хаотические узоры по всему телу Локона, пронзали его насквозь, рисунок постоянно менялся — всё быстрее и быстрее. Локон судорожно дёрнулся, выпучив глаза, а потом уронил голову. Дыхание вырвалось из его лёгких с долгим шипением. Когда оно стихло с влажным бульканьем, маг больше не дышал.

Быстрый Бен сел на корточки и оглянулся на Скворца. Сержант теперь смотрел на них с непроницаемым выражением лица.

Рваная Снасть утёрла пот со лба закопчённым рукавом.

— Значит, не получилось. Ты не смог сделать то, что пытался.

Быстрый Бен встал на ноги. Калам поднял свёрток и шагнул к Рваной Снасти. Убийца сверлил её лицо тёмным, острым взглядом.

Быстрый Бен заговорил:

— Погоди, чародейка. Забери это в свой шатёр и разверни там. И ни в коем случае не позволяй Тайшренну это увидеть.

Рваная Снасть нахмурилась.

— Да ну? Вот просто так? — Она посмотрела на свёрток. — Я даже не знаю, что принимаю. Как бы там ни было, мне это не нравится.

Резкий и обвинительный голос девушки зазвучал прямо за спиной у Снасти:

— Я не знаю, что ты сделал, маг. Я почувствовала, что ты меня не подпускал. Это было некрасиво.

Рваная Снасть обернулась к девушке, а потом бросила взгляд на Быстрого Бена. Да что же это такое? Лицо чернокожего мага было ледяным, но она успела заметить проблеск в глазах. Проблеск, похожий на страх.

Скворец тут же одёрнул девушку.

— Тебе есть что сказать по этому поводу, новобранец? — сурово спросил он.

Тёмные глаза девушки скользнули к сержанту. Она пожала плечами и отошла.

Калам протянул свёрток Рваной Снасти.

— Ответы, — тихо сказал он с мелодичным и округлым акцентом выходца из Семи Городов. — Ответы нужны всем нам, чародейка. Высший маг убил твоих товарищей. Взгляни на нас. Мы — всё, что осталось от «Мостожогов». Ответы не так-то просто… получить. Ты готова заплатить за них?

Бросив последний взгляд на безжизненное тело Локона — так жестоко изувеченное — и его безжизненные глаза, она приняла свёрток. Он показался ей лёгким. В шкуру завернули что-то небольшое; у предмета внутри были подвижные части, и она нащупала какие-то твёрдые выпуклости и черенки. Она посмотрела на грубое лицо убийцы.

— Я хочу, — медленно сказала она, — чтобы Тайшренн получил по заслугам.

— В этом мы сходимся, — улыбнулся Калам. — И тут — начало всему.

У Рваной Снасти что-то сжалось в животе от этой улыбки. Ох, женщина, во что же ты ввязалась? Она вздохнула.

— Договорились.

Повернувшись, чтобы спуститься по склону в главный лагерь, Рваная Снасть перехватила взгляд девушки. По её телу прокатился холод. Чародейка остановилась.

— Эй, новобранец, — позвала она. — Как тебя зовут?

Девушка улыбнулась, словно это была какая-то шутка для своих:

— Жаль.

Рваная Снасть хмыкнула. Всё сходится. Она сунула свёрток под мышку и медленно заковыляла вниз по склону.


Сержант Скворец пнул ногой шлем и проследил за тем, как тот, кувыркаясь и подпрыгивая, скатился вниз с холма. Затем сержант резко развернулся и уставился на Быстрого Бена.

— Готово?

Маг быстро взглянул на Жаль, а потом кивнул.

— Ты привлечёшь ненужное внимание к нашему взводу, — сказала Скворцу девушка. — Высший маг Тайшренн заметит.

Сержант приподнял бровь.

— Ненужное внимание? Это ещё что значит?

Жаль не ответила.

Скворец хотел выругаться, но прикусил язык. Как там её назвал Скрипач? Жутковатая сучка. Он это ей сказал прямо в лицо, а девушка только посмотрела на него своими каменными, мертвенными глазами. Скворцу приходилось помимо воли признать, что он согласен с грубой оценкой сапёра. Хуже того: эта пятнадцатилетняя девчонка пугала Быстрого Бена чуть не до потери сознания, и маг отказывался об этом говорить. Что же за подарочек подбросила ему Империя?

Скворец перевёл взгляд на Рваную Снасть. Она шла внизу по полю боя. Вороны с криками взлетали у неё из-под ног и кружили над головой, оглашая равнину тревожным и испуганным карканьем. Сержант почувствовал рядом с собой надёжное присутствие Калама.

— Худов дух, — пробормотал Скворец. — Эти птицы, кажется, вообразили, что чародейка — просто нечестивый ужас во плоти.

— Не в ней дело, — сказал Калам, — а в том, что она несёт.

Скворец прищурился и поскрёб бороду.

— Дурно пахнет. Ты уверен, что это необходимо?

Калам пожал плечами.

— Скворец, — сказал у него за спиной Быстрый Бен, — они нас держали в тоннелях. Думаешь, Высший маг не знал, что случится?

Сержант обернулся к чародею. В дюжине шагов от них стояла Жаль, ей наверняка было хорошо слышно. Скворец поморщился, но ничего не сказал.

После недолгого, но тяжёлого молчания сержант перевёл взгляд на город. Последние легионы морантов входили под арку Западных ворот. За искорёженными стенами поднимались столбы чёрного дыма. Он знал кое-что о жестокой вражде между морантами и жителями некогда Вольного города Крепи. Свары за караванные пути, два торговых народа, всегда готовые вцепиться друг другу в глотку. И Крепь побеждала чаще, чем проигрывала. А вот теперь облачённые в чёрную броню воины из-за западных гор, воины, которые скрывали лица за хитиновыми забралами шлемов и переговаривались на языке щелчков и жужжания, наконец-то готовы были сравнять счёт. Еле слышно за карканьем падальщиков зазвучали вопли мужчин, женщин и детей, которых предавали мечу.

— Похоже, Императрица сдержала данное морантам слово, — тихо сказал Быстрый Бен. — Час бойни. Не думал я, что Дуджек…

— Дуджек получает приказы, — отрезал Скворец. — И у него на шее сидит Высший маг.

— Час, — повторил Калам. — А потом нам за ними убирать.

— Не нашему взводу, — сказал Скворец. — Мы получили новый приказ.

Оба солдата уставились на своего сержанта.

— И тебя ещё нужно убеждать? — возмутился Быстрый Бен. — Они нас в землю загоняют. Они же хотят…

— Хватит! — рявкнул Скворец. — Не сейчас. Калам, найди Скрипача. Нам нужно забрать снаряжение у морантов. Бен, собери остальных и возьми с собой Жаль. Встречаемся через час у шатра Первого Кулака.

— А ты? — спросил Быстрый Бен. — Что собираешься делать ты?

Сержант услышал в голосе чародея плохо скрытую надежду. Ему нужна была поддержка или, может, подтверждение того, что они поступают правильно. Только вот поздновато для этого. Но всё равно Скворец почувствовал укол сожаления — он не мог дать Быстрому Бену то, чего хотел больше всего. Не мог ему сказать, что всё уладится. Скворец сел на пятки, глядя на Крепь.

— Что я собираюсь делать? Я собираюсь подумать, Быстрый Бен. Я слушал и тебя, и Калама, и Вала, и Скрипача, и даже Тротц успел пожевать мне ухо. Теперь моя очередь. Так что отстань, чародей, и эту проклятую девчонку забери с собой.

Быстрый Бен вздрогнул и отступил. Что-то в словах Скворца ему очень не понравилось — а может, вообще всё.

Сержант слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. Ему нужно было обдумать новое задание. Если бы Скворец был религиозным человеком, он пролил бы кровь в Чашу Худа, чтобы воззвать к теням своих предков. Ему было тяжело это признать, но сержант разделял ощущение, которое испытывали солдаты его взвода: кто-то в Империи желал «Мостожогам» смерти.

Крепь осталась позади, ночной кошмар, который пеплом осел на языке. Впереди ждало новое назначение: легендарный город Даруджистан. Скворца терзало смутное предчувствие того, что вот-вот начнётся новый кошмар.


В лагере, у склона последнего из голых холмов, нагруженные ранеными солдатами повозки запрудили узкие дорожки между рядами палаток. Обычный порядок малазанского военного лагеря обратился в ничто, воздух дрожал от криков и стонов, в которых звучали боль и ужас солдат. Рваная Снасть шагала мимо выживших воинов, перешагивала через лужи крови в колеях, и взгляд её невольно задержался на отвратительной куче ампутированных конечностей рядом с шатром хирурга. Из обширного лабиринта палаток и лачуг маркитанток раздавался вой — нестройный хор тысяч голосов служил леденящим напоминанием о том, что война всегда несёт горе.

В трёх тысячах миль отсюда, в военном штабе имперской столицы, в Унте, безымянный секретарь вычеркнет красными чернилами Вторую армию из списка действующего состава, а после припишет рядом мелким почерком: «Крепь, конец зимы, 1163-й год Сна Огни». Так будет отмечена смерть девяти тысяч мужчин и женщин. А потом — позабыта.

Рваная Снасть скривилась. Некоторые из нас не забудут. «Мостожоги» явно подозревают неладное. Мысль о том, чтобы открыто выступить против Тайшренна, подогревалась яростью и — если Высший маг действительно убил Калота — чувством того, что Рваную Снасть предали. Но она знала, что эмоции часто берут над ней верх. Колдовская дуэль с Высшим магом Империи отправит её прямиком к Вратам Худа. Праведный гнев уложил в землю больше мертвецов, чем любая империя мира, и как говорил Калот: «Можно сколько угодно потрясать кулаками, но труп — это труп».

Рваная Снасть видела слишком много смертей с тех пор, как вступила в ряды Малазанской империи, но они по крайней мере не были на её совести. Теперь всё было иначе, и этого ей хватит надолго. Я уже не та, что прежде. Я двадцать лет пыталась смыть с рук кровь. Но нынче перед её глазами снова и снова вставали пустые доспехи на вершине холма, и эта картина разрывала ей сердце. Эти люди бежали к ней в надежде найти защиту от ужасов на равнине. То была отчаянная, смертельно опасная надежда, но Рваная Снасть их понимала. Тайшренну было на них плевать, а ей — нет. Она была одной из них. В прежних битвах все они дрались, как бешеные собаки, чтобы только не дать вражеским легионам убить её. Но это была война магов. Её территория. На услуги во Второй было принято отвечать услугами. Это помогало всем оставаться в живых и сделало Вторую легендарным легионом. Солдаты ждали от Рваной Снасти помощи и имели на это право. Они пришли к ней за спасением. И умерли за это.

А если бы я тогда пожертвовала собой? С помощью своего Пути защитила их, а не спасала собственную шкуру? В тот раз она выжила благодаря инстинкту, а инстинкт не имеет ничего общего с альтруизмом. Альтруисты на войне долго не живут.

Быть живой, решила Рваная Снасть, подходя к своему шатру, совсем не то же самое, что радоваться жизни. Она вошла и закрыла за собой полог, а потом остановилась и осмотрела свои пожитки. Вещей накопилось удивительно мало — это за двести девятнадцать лет жизни. Дубовый сундук, в котором лежала её книга по магии Тира, был по-прежнему запечатан защитными чарами; небольшой набор алхимической посуды и инструментов валялся на столике рядом с её койкой, словно детские игрушки, брошенные посреди игры.

Среди хлама лежала Колода Драконов. Взгляд чародейки задержался на гадательных картах, прежде чем двинуться дальше. Всё выглядело по-другому, словно этот сундук, алхимические инструменты и вся одежда принадлежали кому-то другому: более молодой женщине, ещё не чуждой тщеславия. Только Колода — Оракулы — отозвалась, будто старая подруга.

Рваная Снасть подошла и встала у стола. Она рассеянно положила рядом свёрток, который ей дал Калам, и вытащила из-под стола табурет. Потом села и потянулась к Колоде, но задержала руку.

Уже несколько месяцев что-то удерживало чародейку. Наверное, смерть Калота можно было предсказать, и наверное, это подозрение всё время пряталось где-то на краю сознания. Боль и страх всю жизнь формировали её душу, но время, проведённое с Калотом, эту форму меняло — делало светлой, счастливой, свободной. Рваная Снасть называла это маленькой радостью.

— И снова ты сама отказалась? — Она почувствовала в собственных словах горечь, и тотчас возненавидела себя за это. Прежние демоны вернулись к ней и потешались над крахом её иллюзий. Ты уже однажды отказалась от Колоды — в ночь перед тем, как Паяцу перерезали горло, в ночь перед тем, как Танцор и человек, который потом начал править Империей, пробрались в замок твоего хозяина — твоего любовника. Ты же не будешь отрицать, что есть в этом некая закономерность, женщина?

От воспоминаний, которые она считала давно похороненными, на глаза навернулись слёзы. Рваная Снасть часто заморгала и посмотрела на Колоду.

— Ну что, старая подруга, хочу ли я, чтобы ты поговорила со мной? Нужны мне твои напоминания, твоя сухая уверенность в том, во что верят только дураки?

Краем глаза она заметила какое-то движение. Внутри свёртка что-то зашевелилось. Тут и там кожа приподнималась. Рваная Снасть поражённо смотрела на свёрток. Потом, затаив дыхание, она взяла его и положила перед собой. Чародейка вытащила из ножен у пояса небольшой кинжал и начала разрезать швы. Предмет внутри замер, словно ждал результата её усилий. Она откинула отрезанный кусок кожи.

— Снасть, — произнёс знакомый голос.

Широко раскрытыми глазами чародейка смотрела, как из свёртка выбирается деревянная кукла в ярко-жёлтой шёлковой одежде. На круглом лице были краской нарисованы знакомые черты.

— Локон.

— Рад тебя снова видеть, — проговорила кукла, поднимаясь на ноги. Она зашаталась и раскинула искусно вырезанные руки, чтобы удержать равновесие. — А душа-то всё-таки перенеслась, — заявил он, снимая шляпу, и даже умудрился неуклюже поклониться.

Перенос душ.

— Но это искусство было утрачено столетия назад! Даже Тайшренн… — Она замолкла и плотно сжала губы. Её мысли неслись вскачь.

— Об этом позже, — заявил Локон. Сделал несколько шагов, а потом склонил голову, чтобы осмотреть своё новое тело. — Ну, что ж, — вздохнул он, — глупо капризничать, не так ли? — Кукла подняла нарисованные глаза на чародейку. — Ты должна пойти в мой шатёр, прежде чем это взбредёт в голову Тайшренну. Мне нужна моя Книга. Ты теперь в деле. Назад дороги нет.

— В каком деле?

Локон не ответил и отвёл свой жутковатый взгляд. Он опустился на колени:

— Я, кажется, чую Колоду.

По телу Рваной Снасти потекли ручейки пота. Локон и раньше выводил её из равновесия, но это… Она чувствовала запах собственного страха. Чародейка была рада уже тому, что он хотя бы отвёл взгляд. Это Старшая магия, Куральд Галейн, если легенды не лгут. Магия смертоносная, жестокая, дикая и древняя. «Мостожоги» славились своей лихой удалью, но пойти по ближайшему к Хаосу Пути — это же чистое безумие. Или отчаяние.

Почти помимо воли Рваной Снасти открылся её Путь Тир, и сила наполнила усталое тело. Чародейка впилась глазами в Колоду.

Локон, видимо, это почувствовал.

— Рваная Снасть, — прошептал он с ноткой веселья в голосе. — Давай. Оракулы зовут тебя. Прочти то, что должно прочесть.

Скрепя сердце Рваная Снасть потянулась к Колоде Драконов и сама испугалась той волны восторга, которая при этом поднялась в ней. Чародейка видела, как задрожала рука, опустившись на Колоду. Снасть медленно перетасовала её, чувствуя, как прохлада лакированных деревянных карт просачивается сперва в её пальцы, а затем в руки.

— Я чувствую, что в них уже бушует буря, — сказала она, срезав карты и положив их на стол.

В ответ Локон только вызывающе и злобно расхохотался.

— Первый Дом направит путь. Быстро!

Она перевернула верхнюю карту и задержала дыхание.

— Рыцарь Тьмы.

Локон вздохнул.

— Владыка Ночи правит этой игрой. Ну, разумеется.

Рваная Снасть рассматривала нарисованную фигуру. Лицо, как и всегда, оставалось смазанным; Рыцарь был обнажён, его кожа — черна как смоль. Выше бёдер он выглядел как мускулистый мужчина, занёсший над головой чёрный двуручный меч, от которого тянулись и исчезали позади, во тьме, дымчатые, призрачные цепи. Нижняя часть его тела была драконьей, чёрная чешуя бледнела и на брюхе становилась серой. Как всегда, она увидела нечто новое, чего никогда не замечала раньше, нечто связанное с тем, что происходило сейчас. Во тьме над головой Рыцаря что-то висело: она заметила эту тень уголком глаза, и та тотчас пропала, когда чародейка сосредоточила взгляд. Конечно, ты же никогда так легко не открываешь правду, так ведь?

— Вторую карту! — торопил Локон, присевший рядом с вырезанным на столешнице игровым полем.

Чародейка перевернула вторую карту.

— Опонны.

Двуликие Шуты Удачи.

— Ах, Худ их побери, всегда они влезают, — проворчал Локон.

Верхнюю позицию заняла Госпожа, её брат-близнец озадаченно смотрел в нижней части карты. Значит, цепь удач, которые ведут, а не тащат вперёд — череда успехов. Выражение лица Госпожи было мягким, почти нежным, новая деталь, описывающая ситуацию. Пристальное внимание Рваной Снасти привлек второй, ранее не замеченный ею нюанс. Там, где правая рука Господина касалась левой руки Госпожи, между их ладонями виднелся крошечный серебряный диск. Чародейка наклонилась вперёд и прищурилась. Монета с мужской головой на аверсе. Она моргнула. Нет, с женской. А теперь мужской… и снова женской. Она резко откинулась назад. Монета вращалась.

— Дальше! — потребовал Локон. — Чего ты возишься?

Рваная Снасть поняла, что кукла не обратила никакого внимания на карту Близнецов и скорее всего едва скользнула по ней взглядом, просто чтобы опознать. Чародейка глубоко вздохнула. Локон и «Мостожоги» были накрепко связаны в этом раскладе, она это понимала интуитивно, но её собственная роль ещё не была определена. Эти две карты уже предвещали грядущее больше ей, чем им. Не много, но может хватить на то, чтобы выжить в будущих передрягах. Она резко выдохнула и с размаху хлопнула ладонью по Колоде.

Локон подпрыгнул, а потом резко обернулся к ней.

— И ты остановилась? — разъярился он. — Ты остановилась на Дураке? На второй карте?! Какая глупость! Продолжай играть, женщина!

— Нет, — ответила Рваная Снасть, собирая две карты и возвращая их в Колоду. — Я решила остановиться. И ты ничего не можешь с этим поделать. — Она поднялась.

— Сука! Я тебя могу убить в один миг! Здесь и сейчас!

— Ладно, — сказала Рваная Снасть. — Это хороший повод избежать отчёта для Тайшренна. Милости прошу, Локон. — Она скрестила на груди руки и ждала.

Кукла зарычала.

— Нет, — заявил Локон. — Ты мне нужна. И ты презираешь Тайшренна ещё больше, чем я. — Он склонил голову набок, обдумывая свои последние слова, а потом рассмеялся. — Поэтому я не жду предательства.

Рваная Снасть подумала об этом.

— Ты прав. — Она отвернулась и пошла к пологу шатра. Взялась рукой за грубый брезент, а потом остановилась. — Локон, как у тебя со слухом?

— Не жалуюсь, — проворчала кукла у неё за спиной.

— Ты сейчас что-то слышишь? Крутящуюся монету?

— Звуки лагеря, больше ничего. А что? Что ты услышала?

Рваная Снасть улыбнулась. Она ничего не ответила, откинула полог и вышла наружу. Пока она шла к штабному шатру, внутри неё затеплилась странная надежда.

Чародейка никогда не считала Опоннов союзниками. Рассчитывать в важном деле на удачу — полный идиотизм. Первый Дом, который она выложила, Дом Тьмы, коснулся её руки ледяным холодом, гудящим от волн жестокости и обезумевшей силы — и всё же там был какой-то странный привкус, чувство спасения. Рыцарь мог стать врагом или союзником, но скорее всего — ни тем ни другим. Он просто был — непредсказуемый, погружённый в себя. Но в тени воина пляшут Опонны, и Дом Тьмы спотыкается, замирает в полумраке между днём и ночью. Однако тем, что сильнее всего заставило её остановиться, была вертящаяся монета Опоннов.

Локон ничего не слышал. Чудесно.

Даже теперь, когда чародейка подходила к шатру командования, слабый звон звучал у неё в голове, и скорее всего она будет слышать его ещё некоторое время. Монета вертелась и вертелась. Опонны вечно показывали космосу два сменяющихся лика, но ставку, сделала Госпожа. Вертись, монетка. Вертись.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Теломен, тартено, тоблакай…

узри имена народов

противящихся столь упорно

забвенью…

Легенда о них

нарушает мои расчёты

циничные, ослепляет

мой взор сверкающей славой…

«Не вторгайся в надёжную клеть

их неприступного сердца…

Не вторгайся, в пределы бесстрастных

верных земле навеки

менгиров».

Теломен, тартено, тоблакай…

Стоят нерушимо столпы

до неба,

пятнают стылую землю

моей памяти…

Готос (род.?). Блажь Готоса (II:4)

Имперская трирема рассекала море, как отточенное лезвие секиры, паруса трещали, и рангоут скрипел на ветру. Капитан Ганос Паран не покидал своей каюты. Он уже давно до смерти устал высматривать землю на восточном горизонте. Земля появится — и появится скоро.

Паран откинулся на покатую стену перед своей койкой и, глядя, как лампы покачиваются из стороны в сторону, бездумно втыкал кинжал в единственную, осевую ножку стола, которая уже покрылась тысячей крошечных ямок.

В лицо капитану ударила волна прохладного, пыльного воздуха, он обернулся и увидел, как Шик выходит из врат Имперского Пути. Паран уже два года не встречал главу Когтей.

— Худов дух! — воскликнул Паран. — Неужели ты не можешь найти ткань другого цвета? Эта извращённая страсть к зелёному наверняка поддаётся лечению.

Высокий полукровка тисте анди, казалось, оделся в тот же самый костюм, который Паран видел на нём во время последней встречи: зелёная шерсть, зелёная кожа. Только бессчётные кольца, унизывавшие его длинные пальцы, поблёскивали другими цветами. Начальник Когтей пребывал в дурном расположении духа, и слова Парана его отнюдь не улучшили.

— Воображаете, что я получаю удовольствие от таких путешествий, капитан? Найти корабль в океане — задача, которая по плечу немногим чародеям.

— Что делает тебя очень надёжным посланником, — пробормотал Паран.

— Вижу, вы так и не собрались улучшить свои манеры, капитан. Признаюсь, я совершенно не понимаю, почему адъюнкт так в вас верит.

— Не стоит из-за этого не спать по ночам, Шик. Ну, раз уж ты меня отыскал, что тебе велели передать?

Коготь нахмурился.

— Она с «Мостожогами». У стен Крепи.

— Осада продолжается? Это свежие сведения?

— Получены меньше недели назад. С тех пор я вас разыскивал. В любом случае, — продолжил он, — мы наконец выходим из тупика.

Паран хмыкнул. Потом нахмурился.

— Который взвод?

— Вы их все знаете?

— Да, — отрезал Паран.

Шик нахмурился ещё больше, а потом поднял руку и начал рассматривать свои кольца.

— Взвод Скворца. Она среди его новобранцев.

Паран закрыл глаза. Ему не следовало удивляться. «Боги играют со мной. Вопрос в том, какие именно боги? Ах, Скворец. Ты ведь командовал армией, когда Ласиин ещё называла себя Стервой, когда ты мог бы послушать своего спутника, мог сделать выбор. Ты мог остановить Стерву. Да что там, мог даже остановить меня. Но теперь ты командуешь взводом, всего только взводом, а она — Императрица. А я? Я — просто дурак, который пошёл за своими мечтами, они сбылись, но теперь хочу одного: чтобы всё это наконец закончилось». Он открыл глаза и посмотрел на Шика.

— Скворец. Война за Семь Городов: прорыв в Арэне, священная пустыня Рараку, Пан'потсун, Натилог…

— Всё это во времена Императора, Паран.

— Значит, — сказал тот, — я приму командование над взводом Скворца. Задание приведёт нас в Даруджистан, город городов.

— Она уже проявляет свою силу, — поморщившись, сказал Шик. — Она растлила «Мостожогов», может быть, даже Дуджека Однорукого и всю Вторую и Третью армии в Генабакисе.

— Шутишь. Впрочем, моё дело — она. Только она. Адъюнкт согласна со мной в том, что мы уже достаточно долго ждали. Теперь ты мне говоришь, что мы ждали слишком долго? Не могу поверить, что Дуджек готов стать предателем — только не Дуджек. И не Скворец.

— Вам велено действовать по плану, но мне поручили напомнить вам, что всё должно оставаться в тайне, теперь более, чем когда-либо. Агент Когтей свяжется с вами, как только доберётесь до Крепи. Больше никому не доверяйте. Она уже нашла своё оружие и готовится нанести удар в самое сердце Империи. О провале задания не может быть и речи. — Странные глаза Шика блеснули. — Если вы чувствуете, что не готовы…

Паран внимательно осмотрел стоявшего перед ним мужчину. «Если всё так плохо, как ты говоришь, почему же ты просто не послал пятерню Когтей?»

Шик вздохнул, словно каким-то образом услышал мысленный вопрос Парана.

— Её использует бог, капитан. Убить её не так просто. План по ликвидации пришлось… исправить. Расширить, точнее сказать. Нужно разобраться с дополнительными угрозами, но эти нити уже сплетены. Исполняйте полученные приказы. Все риски следует уничтожить, чтобы мы смогли взять Даруджистан, а Императрица хочет заполучить этот город. Она также чувствует, что Дуджеку Однорукому пора… — он улыбнулся, — связать руки.

— Почему?

— У него есть сторонники. Всё ещё говорят, что Император прочил старого Дуджека в преемники.

Паран фыркнул.

— Император собирался править вечно, Шик. Это подозрение Ласиин — смехотворно, и продолжает существовать только потому, что оправдывает её паранойю.

— Капитан, — тихо проговорил Шик, — куда более влиятельные люди, чем вы, поплатились жизнью за куда меньшее. Императрица ждёт от своих слуг покорности и требует преданности.

— Любой разумный правитель требовал бы первого и ожидал второго.

Шик поджал губы.

— Примите командование взводом, не выпускайте из поля зрения эту женщину, но в остальном не делайте ничего, что могло бы позволить ей вас заподозрить. Займите место и ждите. Ясно?

Паран отвёл глаза и посмотрел в иллюминатор. Там виднелось голубое небо. Слишком много было умолчаний, полуправд и откровенной лжи в этом… в этом хаосе. Как я разыграю карты, когда придёт время? Она должна умереть. Это, по крайней мере, понятно. А остальные? Я помню тебя, ты тогда стоял близко к трону, а мне и присниться не мог такой безысходный кошмар. Неужели и твоя кровь будет на моих руках, когда всё это закончится? Он вдруг понял, что в глубине души уже сам не знает, кто тут на самом деле предатель, если вообще можно говорить о предателях. Неужели Империя — это Императрица? Или это нечто иное — наследие, устремление, мечта о мире и благоденствии для всех? Или это зверь, который никак не может насытиться? Даруджистан — величайший город мира. Неужели он падёт в руки Империи, сгорая в пламени пожаров? Мудро ли вообще открывать его ворота? Внутри беспокойных границ Малазанской империи люди жили в таком мире и покое, каких предки их никогда бы не смогли даже вообразить; и если бы не Когти, если бы не бесконечные войны в дальних землях, у них была бы и свобода. Об этом ли мечтал Император в самом начале? Да и важно ли это сейчас?

— Вы поняли меня, капитан?

Он бросил на Шика короткий взгляд и отмахнулся.

— Вполне.

Шик ощерился и широко раскинул руки. У него за спиной раскрылся Имперский Путь. Шик шагнул назад и исчез.

Паран наклонился и опёрся лбом о руки.


Стояла пора Течений, и в портовом городе Генабарисе малазанские грузовые корабли качались на волнах, натягивая швартовы, словно огромные звери. Не приспособленные для таких гигантских судов пирсы надрывно скрипели при всяком неожиданном, диком рывке верёвок на кнехтах.

Портовые склады были доверху заполнены тюками и ящиками с припасами, доставленными из Семи Городов на передовую. Интенданты скакали по ним, как обезьяны, в поисках печатей и меток и переговаривались между собой над головами грузчиков и солдат.

Агент прислонился к ящику у основания пирса, скрестив на груди мускулистые руки, и внимательно следил маленькими, узкими глазами за офицером, который сидел на тюке ярдах в тридцати дальше на пирсе. За последний час никто из них не пошевелился.

Агент никак не мог убедить себя, что это тот человек, которого ему поручили встретить. Офицер выглядел ужасно молодым и зелёным, как вонючая вода в этой бухте. На его форме всё ещё виднелись следы портновского мела, а на замотанной кожей рукояти длинного меча не было ни единого пятна пота. Вонью знатного рода от него несло, как дорогими духами. И уже час офицер просто сидел, сложив руки на коленях, глядя, как тупая корова, на бешеную беготню вокруг. Хоть он и был в чине капитана, ни единый солдат даже не подумал отдать ему честь — вонь была очень сильная.

Адъюнкт, наверное, получила хороший удар по башке во время последнего покушения на Императрицу. Только этим можно было объяснить, что этот мальчишка удостоился такого приёма, какой агенту велели оказать. Притом лично. Сейчас, кисло подумал он, вообще всем руководят идиоты.

Агент громко вздохнул, поднялся и неторопливо зашагал к офицеру. Тот даже не заметил, что не один, пока агент не встал прямо перед ним, — тогда капитан поднял взгляд.

Агент быстро пересмотрел свои выводы. Что-то во взгляде этого человека было очень опасным. Имелся в них некий блеск, очень глубоко, — и из-за этого глаза казались намного старше остального лица.

— Имя? — с явной неохотой спросил агент.

— А ты не торопился, — произнёс капитан и поднялся.

«Ещё и высокий, ублюдок». Агент нахмурился. Он терпеть не мог высоких ублюдков.

— Кого ждёте, капитан?

Офицер осмотрел пирс.

— Уже дождался. Пошли. Приму на веру, что ты знаешь, куда нам надо, — он наклонился и поднял вещевой мешок, а потом зашагал вперёд.

Агент догнал его и пошёл рядом.

— Ладно. Пусть будет так.

Они сошли с пирса и свернули в первую же улицу справа.

— Вчера вечером прибыл зелёный кворл. Вас отвезут прямо в Облачный лес, а оттуда чёрный заберёт вас в Крепь.

Капитан непонимающе поглядел на агента.

— Никогда не слышали о кворлах?

— Нет. Я так понимаю, что это какие-то ездовые животные. Зачем иначе снимать меня с корабля за тысячу лиг от Крепи?

— Их используют моранты, а мы используем морантов, — агент слегка нахмурился. — В последнее время используем часто. Зелёные служат курьерами и перевозят людей вроде нас с вами, но в Крепи расположились Чёрные, а разные кланы не любят встречаться. Моранты разделены на несколько кланов, зовутся по цветам и одеваются соответственно. Никогда не спутаешь.

— И я поеду с Зелёным на кворле?

— Точно, капитан.

Они поднимались по узкой улице. Малазанские стражники стояли на каждом перекрёстке и держали руки на рукоятях мечей.

Капитан ответил на приветственный салют одного из солдат.

— Есть проблемы с бунтовщиками?

— Бунтовщики — есть. Проблем — нет.

— Давай проверим, правильно ли я тебя понял, — холодно проговорил капитан. — Вместо того, чтобы доставить меня на корабле в ближайшую к Крепи точку побережья, ты хочешь отправить меня по суше в компании варваров-полулюдей, которые пахнут как кузнечики и одеваются так же. Таким образом, никто ничего не заметит, особенно если учесть, что дорога займёт у нас год и, когда мы прибудем в Крепь, всё уже провалится в тартарары. Пока что верно?

Ухмыляясь, агент покачал головой. Несмотря на ненависть к высоким людям, точнее, к людям выше себя, он невольно проникся симпатией к этому офицеру. Он хотя бы говорил напрямую — и для знатного это было уже очень большое достижение. Может, Лорн всё-таки не все мозги растеряла.

— Вы сказали «по суше»? Не совсем, капитан. Скорей, по-над сушей. — Он остановился у непримечательной двери и обернулся к офицеру. — Кворлы, видите ли, летают. У них есть крылья. Целых четыре штуки. И прозрачные, так что насквозь всё видно. Можно даже пальцем такое крыло проткнуть. Только не делайте этого, когда будете в полумиле над землёй, ладно? Потому что путь вниз будет неблизким, да только проделаете вы его ужасно быстро. Слышали меня, капитан? — Он открыл дверь. За ней начиналась лестница наверх.

Лицо офицера побледнело.

— Хороши же у нас донесения разведки, — пробормотал он.

Ухмылка агента стала ещё шире.

— Мы же их получаем до вас. Тут и жить дают только по служебной необходимости. Помните это, капитан?..

В ответ офицер только улыбнулся.

Они вошли и заперли за собой дверь.


Молодой морпех перехватил Рваную Снасть, когда она шла по огороженной стеной усадьбе, которую сделали штаб-квартирой Империи в Крепи. На лице мальчика было написано замешательство, и он несколько раз открыл рот, прежде чем сумел выдавить из себя хоть слово.

— Чародейка?

Она остановилась. Мысль о том, что Тайшренну придётся ещё немного подождать, ей понравилась.

— Что случилось, солдат?

Морпех бросил взгляд через плечо, а потом сказал:

— Стражники, чародейка. У них вроде как проблема. Они меня послали, чтобы…

— Кто? Какие стражники? Отведи меня к ним.

— Да, чародейка.

Она вслед за ним свернула за угол главного здания — туда, где стена шла рядом с домом и оставался только узкий проход вдоль всего фасада. В дальнем конце виднелась фигура человека, низко склонившего бритую голову. Рядом лежал большой джутовый мешок, покрытый бурыми потёками. Вокруг человека и мешка вились тучи мух.

Морпех замешкался и обернулся к чародейке:

— Так и не ушёл. Стражникам дурно становится, когда они тут патрулируют.

Рваная Снасть смотрела на сгорбившегося мужчину, и у неё на глаза вдруг навернулись слёзы. Не обращая больше внимания на морпеха, чародейка ступила в узкий проход. Вонь обрушилась на неё, как стена. Проклятье, подумала Рваная Снасть, он же здесь с самой битвы. Пять дней. Чародейка подошла ближе. Беллурдан стоял на коленях, но их головы находились почти на одной высоте. Высший маг-теломен по-прежнему был одет в то, что осталось от его боевого облачения: изорванные полоски меха обожжены, груботканая туника залита кровью. Когда Рваная Снасть остановилась рядом с ним, она заметила, что шея и лицо великана покрыты волдырями от ожогов, а большая часть волос исчезла.

— Ты ужасно выглядишь, Беллурдан.

Он медленно поднял голову. Воспалённые глаза сфокусировались на её лице.

— А-а, — пророкотал великан. — Рваная Снасть.

Его вымученная улыбка заставила обожжённую кожу на щеке треснуть. Открылась красная и сухая рана.

Эта улыбка почти сломила её.

— Тебе нужен целитель, старый друг. — Её взгляд метнулся к джутовому мешку. По ткани ползали мухи. — Пойдём. Ночная Стужа бы тебе голову откусила, если бы увидела в таком виде. — Чародейка почувствовала, что её начинает бить дрожь, но с мрачной решимостью продолжила: — Мы позаботимся о ней, Беллурдан. Ты и я. Но, чтобы это сделать, нам нужно набраться сил.

Теломен медленно покачал головой.

— Это мой выбор, Рваная Снасть. Шрамы снаружи — это шрамы внутри, — он глубоко вздохнул. — Я переживу эти раны. И я один возведу курган своей возлюбленной. Но время ещё не пришло, — он положил огромную ладонь на мешок. — Тайшренн мне разрешил это сделать. Ты тоже разрешишь?

Рваная Снасть была потрясена силой гнева, который пробудился в ней.

— Вот как, Тайшренн тебе разрешил? — Она и сама услышала грубый, хриплый сарказм в своём голосе. Увидела, что Беллурдан, вздрогнув, отодвинулся, и ей захотелось завыть, обнять великана и заплакать, но гнев уже овладел ею. — Этот ублюдок убил Стужу, Беллурдан! У Владыки Луны не было ни времени, ни желания вызывать демонов. Подумай! Тайшренн вполне мог приготовить…

— Нет! — голос теломена загрохотал в узком коридоре. Беллурдан вскочил на ноги, и Рваная Снасть отшатнулась. Казалось, великан сейчас начнёт разносить стены, в его глазах сверкал отчаянный огонь. Он сжал кулаки. А потом уставился на неё. И замер. Вдруг его плечи опустились, ладони раскрылись, а глаза поблекли. — Нет, — повторил Беллурдан, но на этот раз в его голосе звучала скорбь. — Тайшренн — наш защитник. Он всегда нас защищал, Рваная Снасть. Помнишь, в самом начале? Император был безумен, но Тайшренн оставался с ним. Он придал форму мечте об Империи и тем самым противостоял безумию Императора. Мы недооценили Владыку Лунного Семени, вот и всё.

Рваная Снасть смотрела на изуродованное лицо Беллурдана. Она вспомнила растерзанное тело Локона. Чародейка словно слышала эхо, но не могла различить звуки.

— Я не забыла, как всё было в начале, — мягко сказала она, раздумывая о своём.

Воспоминания оставались яркими, но какая бы нить их ни связывала, чародейка никак не могла её нащупать. Отчаянно хотелось поговорить с Быстрым Беном, но со дня битвы она не видела «Мостожогов». Они оставили её с Локоном, и кукла пугала её всё больше и больше с каждым днём. Особенно теперь, когда он нашёл себе подходящую обиду — сцена с Колодой Драконов ещё не забыта — и он мстил, ничего ей не рассказывая.

— Император умел собирать вокруг себя правильных людей, — продолжила она. — Но он не был дураком. Император знал, что они же его и предадут. Правильными людьми нас делала наша сила. Я помню, Беллурдан. — Она покачала головой. — Император умер, но сила не оставила нас.

Рваная Снасть задержала дыхание.

— Вот оно что! — проговорила она почти про себя. — Тайшренн — это нить.

— Император был безумен, — повторил Беллурдан. — Иначе он бы лучше себя защитил.

Рваная Снасть нахмурилась. Теломен прав. Как она сказала, старик не был дураком. Так что же произошло?

— Извини. Мы поговорим позже. Высший маг меня вызвал. Беллурдан, мы же поговорим потом?

Великан кивнул.

— Как хочешь. Скоро я уйду, чтобы возвести курган для Ночной Стужи. Где-нибудь на равнине Рхиви.

Рваная Снасть бросила взгляд за спину. Морпех по-прежнему маячил у входа в коридор, переминаясь с ноги на ногу.

— Беллурдан, ты не против, если я наложу запечатывающее заклятье на её останки?

Глаза великана затуманились, и он посмотрел на мешок.

— Стражники недовольны, это правда. — Он на миг задумался, а потом сказал: — Да, Рваная Снасть. Можешь это сделать.


— Вонь вздымается отсюда к самому трону, — сказал Калам, и его покрытое шрамами лицо скривилось от беспокойства. Он сидел на пятках и рассеянно чертил на земле паутину кончиком кинжала, потом поднял глаза на своего сержанта.

Скворец смотрел на закопчённые стены Крепи, и под бородой его желваки ходили ходуном.

— Когда я в прошлый раз стоял на этом холме, — нахмурился он, — там валялись доспехи. И полтора мага. — Он некоторое время помолчал, а потом вздохнул. — Продолжай, капрал.

Калам кивнул.

— Я потянул кое-какие старые ниточки, — сказал он, щурясь на жёсткий утренний свет. — Кто-то наверху нас заказал. Может, сам двор, а может, знать — говорят, за кулисами они снова взялись за своё. — Он поморщился. — А теперь у нас будет новенький капитан из Унты, которого хлебом не корми, только дай устроить так, чтобы нам глотки перерезали. Четыре капитана за три года, и ни один не стоил своего веса в соли.

Быстрый Бен стоял в десяти футах от них на гребне холма, скрестив на груди руки. Теперь он заговорил:

— Ты слышал наш план. Ну же, Скворец. Этот парень выскользнул из дворца и прямо к нам, с волной…

— Тихо, — буркнул Скворец. — Я думаю.

Калам и Быстрый Бен обменялись взглядами.

Прошла долгая минута. На дороге внизу армейские повозки катились к городу. Остатки Пятой к Шестой армий, потрёпанные, почти сломленные Каладаном Брудом и Багровой гвардией. Скворец покачал головой. Не понесли потерь лишь моранты, и они были твёрдо настроены выводить на бой только отряды Чёрных, а Зелёных использовать исключительно для транспортировки и высадки — и где, Худ их дери, Золотые, о которых он столько слышал? Да будь они прокляты, эти ублюдочные нелюди. После того часа их отмщения сточные канавы в Крепи до сих пор были до краёв переполнены красным. Когда похоронные бригады закончат свою работу, под стенами города вырастет несколько курганов. Больших.

Но тринадцать сотен погибших «мостожогов» не удостоятся и такой чести. Червям не придётся далеко ползти, чтобы полакомиться их телами. Холод пробирал сержанта до костей, когда он думал о том, что, кроме нескольких выживших соратников, никто пальцем о палец не ударил, чтобы их спасти. Какой-то мелкий офицеришка доставил соболезнования Тайшренна по поводу погибших при исполнении своих обязанностей, а потом выгрузил целую телегу требухи про героизм и самопожертвование. Тридцать девять солдат с каменными лицами безмолвно его выслушали. Через два часа офицера нашли мёртвым в собственной комнате — его профессионально задушили. Настроения были скверные — никто в полку не смог бы даже вообразить такого пять лет назад. Но сейчас они и глазом не моргнули, услышав эту новость.

Гаротта — похоже на работу Когтя. Калам заявил, что всё это подстроено, хитрый план, призванный дискредитировать то, что осталось от «Мостожогов». Скворца он не убедил.

Сержант попытался собраться с мыслями. Если тут и есть закономерность, то простая, такая простая, что её никто не заметил. Но тяжёлая усталость застилала глаза, словно густой туман. Он вдохнул полной грудью утреннего воздуха.

— Новенькая?

Калам с ворчанием поднялся. Его глаза словно устремились вдаль и в прошлое.

— Возможно, — наконец сказал он. — Только очень уж молода для Когтя.

— Я не верил в существование чистого зла, пока не увидел Жаль, — сказал Быстрый Бен. — Но ты прав, она очень молода. Как долго их учат, прежде чем бросить в дело?

Калам недовольно пожал плечами.

— Не меньше пятнадцати лет. Учти, они берут детей. Пяти-шестилетних.

— Может, дело в колдовстве, которое заставляет её выглядеть младше своих лет, — сказал Быстрый Бен. — Это высший уровень, но со способностями Тайшренна…

— Слишком очевидно, — пробормотал Скворец. — Вдруг это просто дурное воспитание?

Быстрый Бен фыркнул.

— Только не говори, что сам в это веришь, Скворец.

Лицо сержанта застыло.

— Про Жаль разговор окончен. И не надо мне объяснять, во что я верю, чародей. — Он повернулся к Каламу. — Ладно. Ты думаешь, что Империя взялась убивать своих. Думаешь, Ласиин решила прибраться в доме? Или кто-то из её ближайшего окружения? Кто-то хочет избавиться от определённых людей. Хорошо. Скажи мне — зачем?

— Убирают старую гвардию, — мгновенно ответил Калам. — Всех, кто ещё верен памяти Императора.

— Не сходится, — возразил Скворец. — Мы и так уже вымираем потихоньку. Справимся и без помощи Ласиин. Кроме Дуджека, в этой армии никто даже имени Императора не знает, и более того, всем плевать. Он умер. Да здравствует Императрица.

— Ей не хватает терпения, она не хочет ждать, — сказал Быстрый Бен.

Калам согласно кивнул.

— Она теряет темп. Раньше дела шли лучше — память об этом она хочет убить.

— Локон — это наш змей в рукаве, — решительно поддержал Быстрый Бен. — Всё получится, Скворец. Тут я знаю, что делаю.

— Мы всё делаем так, как сделал бы Император, — добавил Калам. — Мы меняем правила игры. Мы сами приберёмся в доме.

Скворец поднял руку.

— Ладно. Теперь помолчите. Оба вы говорите так, будто отрепетировали это всё. — Он помолчал. — Это теория. Сложная. Кто знает, а кто — нет? — Он поморщился, увидев выражение лица Быстрого Бена. — Хорошо, это работа для Локона. Но что будет, когда вы столкнётесь лицом к лицу с кем-то большим, могучим и злобным?

— Вроде Тайшренна? — Маг ухмыльнулся.

— Ясно. Уверен, что на это у тебя есть ответ. Давай проверим, угадаю я его или нет. Ты найдёшь кого-то ещё более злобного. Заключишь сделку и подстроишь всё так, что если мы будем шевелиться достаточно быстро, выйдем из этого дела, благоухая розами. Правильно излагаю, чародей?

Калам хрюкнул от сдерживаемого смеха. Быстрый Бен отвернулся.

— Давно, в Семи Городах, до того, как явился Император…

— То, что было в Семи Городах, осталось в Семи Городах, — сказал Скворец. — Худова плешь, я же командовал армией, которая гонялась за тобой по пустыне, не забыл? Я знаю, как ты работаешь, Бен. И я знаю, что ты в этом очень хорош. Но ещё я помню, что из всей твоей ложи ты один вышел живым. Что будет на этот раз?

Мага слова Скворца явно задели. Он поджал губы. Сержант вздохнул.

— Ладно. Пусть будет так. Запускай свистопляску. И затягивай эту чародейку по полной. Она нам понадобится, если Локон разорвёт цепи.

— А Жаль? — спросил Калам.

Скворец колебался. Он знал, какой вопрос скрывается за этим. Быстрый Бен был мозгом взвода, а Калам — убийцей. Оба его беспокоили, поскольку полностью отдавались этим своим дарованиям.

— Не трогай её, — наконец сказал он. — Пока что.

Калам и Быстрый Бен вздохнули и обменялись усмешками за спиной сержанта.

— Только не зарывайтесь, — сухо добавил Скворец.

Усмешки поблекли.

Взгляд сержанта снова вернулся к повозкам, которые въезжали в город. По дороге приближались двое всадников.

— Ладно, — сказал он. — По коням. Вон едет наш почётный эскорт.

Всадники были из его взвода — Скрипач и Жаль.

— Думаешь, прибыл новый капитан? — спросил Калам, забираясь в седло. Чалая кобыла выгнула шею и попыталась его укусить. Он зарычал в ответ. Вскоре давние спутники снова вернулись к привычному недоверию.

Скворец, не отводя глаз, усмехнулся.

— Может быть. Поехали к ним. А то, если кто-нибудь следит за нами со стены, могут возникнуть вопросы.

Его веселье быстро рассеялось. Они вправду только что изменили правила игры. И время было самое неподходящее. Он знал истинные масштабы их следующего задания, и в этом смысле знал куда больше, чем Быстрый Бен или Калам. Но усложнять всё ещё больше не было никакого смысла. Они и так скоро будут в курсе.


Рваная Снасть остановилась в полудюжине футов за спиной Высшего мага Тайшренна. Малазанские знамёна хлопали на ветру, а флагштоки скрипели над закопчённой башенкой, но здесь, под защитой стены, воздух был спокоен. На западе вздымались Морантские горы, протягивая искорёженную руку на север к Генабарису. Южный конец хребта срастался с Тахлинами, образуя зазубренную стену, которая тянулась на тысячу лиг на восток. Справа раскинулась поросшая пожелтевшей травой равнина Рхиви.

Тайшренн облокотился на мерлон, глядя, как въезжают в город повозки. Снизу доносились рёв волов и крики солдат. Высший маг уже несколько минут не шевелился и не говорил ни слова. Слева от него стоял небольшой деревянный столик. Его дубовая поверхность была изрезана глубоко прочерченными рунами. Тут и там на столешнице виднелись подозрительные тёмные пятна.

Плечи Рваной Снасти дрожали от напряжения. Встреча с Беллурданом потрясла её, и чародейка не была готова к тому, что должно было произойти.

— «Мостожоги», — пробормотал Высший маг.

Она удивлённо нахмурилась и подошла к стене, чтобы встать рядом с Тайшренном. Справа по склону холма — того самого холма, который она никогда не забудет, — спускалась группа солдат. Даже с такого расстояния она сразу опознала четверых: Быстрого Бена, Калама, Скворца и эту девушку, Жаль. Пятым был низенький, коренастый мужчина, в котором невозможно было не узнать сапёра.

— Вот как? — с деланым равнодушием сказала чародейка.

— Взвод Скворца. — Тайшренн перевёл на неё сосредоточенный взгляд. — Тот самый взвод, с которым ты говорила сразу после отхода Луны, — Высший маг улыбнулся, а потом похлопал Рваную Снасть по плечу. — Идём. Хочу, чтобы ты устроила Прочтение. Давай начнём. — Он подошёл к столику. — Нити Опоннов сплетаются в любопытный лабиринт, их влияние снова и снова сбивает меня с пути. — Он повернулся к стене спиной и присел в амбразуре, а потом поднял глаза. — Рваная Снасть, — твёрдо сказал он, — в делах Империи я — слуга Императрицы.

Рваная Снасть вспомнила спор после битвы. Ничего так и не разрешилось.

— В таком случае, мне, наверное, следует обратиться с жалобой к ней самой.

Тайшренн приподнял бровь.

— Буду считать это сарказмом.

— Правда?

Высший маг сухо ответил:

— Правда. И будь мне за это благодарна, женщина.

Рваная Снасть вытащила Колоду и прижала к животу, поглаживая пальцами верхнюю карту. Прохлада, чувство огромной тяжести и тьмы. Она положила Колоду в центре стола, а потом медленно и неуклюже опустилась на колени. И посмотрела в глаза Тайшренну.

— Начнём?

— Расскажи мне о Вертящейся Монете.

У Рваной Снасти перехватило дыхание — даже пошевелиться не могла.

— Первую карту, — приказал Тайшренн.

Натужно и со свистом она выпустила воздух из лёгких. Да будь он проклят, подумала чародейка. Отзвук смеха зазвенел в голове, и она поняла, что кто-то или что-то открыло дорогу. Кто-то из Взошедших тянулся к миру через неё, в его присутствии чувствовались прохлада и скрытая усмешка, почти озорство. Глаза закрылись сами собой, и чародейка потянулась за первой картой. Небрежно шлёпнула её справа от себя. Не открывая глаз, Рваная Снасть улыбнулась.

— Независимая карта: Держава, она же — Сфера. Правосудие и истинное зрение.

Вторую карту она бросила в левую часть поля.

— Дева, Высокий дом Смерти. Здесь — покрытая шрамами, с завязанными глазами и кровью на руках.

Еле слышно, словно из дальней дали, послышался стук конских копыт, всё ближе и ближе, вот уже прямо под ней, будто их поглотила земля. А потом звук снова раздался, но уже позади неё. Чародейка почувствовала, что кивает. Девушка.

— Кровь на её руках — чужая, преступленье — не её. Ткань на её глазах — мокра.

Она шлёпнула третью карту перед собой. Под закрытыми веками родился образ. Чародейка похолодела от страха.

— Убийца, Высокий дом Тени. Узел, граф бесконечных вервий, Покровитель убийц вошёл в эту игру. — На миг показалось, что она слышит вой Гончих. Чародейка положила руку на четвёртую карту и почувствовала волну узнавания, а затем что-то вроде приступа ложной скромности. — Опонны, голова Госпожи высоко, Господина — низко, — она вытащила карту и положила напротив Тайшренна.

«Вот твоя преграда. — Она слегка улыбнулась. — Побейся об неё, Высший маг. Госпожа смотрит на тебя с отвращением».

Рваная Снасть понимала, что в Тайшренне, как горячие угли, пылают вопросы, но он их не задаст. Слишком много силы стоит за этим откровением. Почувствовал ли он присутствие Взошедшего? Может быть, это его испугало.

— Монета, — услышала она собственный голос, — вертится, Высший маг. Лицо на ней видит многих, а может, горстку, и вот их карта, — она положила пятую карту рядом с Опоннами, край к краю. — Ещё одна независимая карта: Корона. Мудрость и справедливость, поскольку в прямой позиции. Вокруг неё стены прекрасного города, освещённого газовым пламенем, голубым и зелёным, — она помедлила. — Да, Даруджистан, последний из Вольных городов.

Дорога закрылась, Взошедший отодвинулся, словно игра ему наскучила. Глаза Рваной Снасти распахнулись, и неожиданное тепло окутало усталое тело.

— В лабиринте Опоннов, — сказала она, посмеиваясь над истиной, скрытой в этом утверждении, — я не могу пройти дальше, Высший маг.

Тайшренн громко выдохнул и откинулся назад.

— Ты зашла куда дальше, чем удавалось мне, чародейка. — Он напряжённо взглянул на неё. — Я восхищён твоим источником, хотя и не рад его сообщению, — Тайшренн нахмурился, опёрся локтями о колени и сложил перед лицом длинные пальцы. — Вертящаяся Монета, вечный отзвук. Есть в этом юмор Шутов — даже сейчас я чувствую, что нас сбивают с толку. Дева Смерти — это самая вероятная ловушка.

Теперь пришёл черед Рваной Снасти восхищаться. Значит, Высший маг — один из адептов. Значит, он тоже слышал смех, которым сопровождалось появление карт на поле? Она понадеялась, что нет.

— Возможно, ты прав, — сказала чародейка. — Лицо Девы всё время меняется — это может быть кто угодно. Чего не скажешь про лица Опоннов или Узла. — Она кивнула. — Очень возможно, что это ловушка. — Ей было так приятно говорить с равным, что она чуть не поморщилась. Всегда лучше, чтобы ярость и ненависть оставались чистыми, ни с чем не смешанными.

— Я хотел бы услышать твои соображения, — произнёс Тайшренн.

Рваная Снасть поражённо вздрогнула под пронзительным взглядом Высшего мага и начала собирать карты. Может, какие-то объяснения не повредят? В любом случае так он ещё больше запутается.

— Уловки — сильная сторона Покровителя убийц. Я не почувствовала присутствия его предполагаемого господина, Престола Тени. Так что подозреваю: Узел в этом деле один. Берегись Убийцы, Высший маг, поскольку его игры ещё тоньше, чем у самого Престола Тени. И хотя Опонны играют свою партию, игра всё та же, и она разворачивается в нашем мире. У Близнецов Удачи нет власти во Владениях Тени, но Тень — это Путь, известный умением выходить за свои прежние границы. И привычкой нарушать правила.

— Что да, то да, — проговорил Тайшренн, с кряхтением поднимаясь. — Рожденье этого ублюдочного владения всегда меня беспокоило.

— Оно ещё молодо. — Рваная Снасть собрала карты и спрятала в карман плаща. — До того, как оно окончательно оформится, пройдут века, — если это вообще когда-нибудь случится. Вспомни другие новые Дома, которые погибли так же быстро, как и родились.

— От этого несёт слишком большой силой. — Тайшренн снова начал рассматривать Морантские горы. — Я надеюсь, — сказал он, когда Рваная Снасть подошла к лестнице, ведущей вниз, в город, — моя благодарность чего-то да стоит. В любом случае, чародейка, у тебя она есть.

Рваная Снасть помедлила на лестничной площадке, а потом начала спускаться. Тайшренн был бы куда менее великодушен, если бы узнал, что она обманула его. Она угадала Деву. Мысли чародейки вернулись к моменту появления Девы. Топот коней, который Рваная Снасть услышала снизу, не был иллюзией. Взвод Скворца только что въехал в город через ворота в стене под ними. И среди прочих — Жаль. Совпадение? Возможно, но чародейка была уверена, что это не так. Вертящаяся Монета в тот миг на мгновение затихла, но потом её звон вернулся. Рваная Снасть слышала его днём и ночью, так что уже перестала замечать, и ей пришлось сосредоточиться, чтобы снова его расслышать. Но она ощутила толчок, услышала, как изменился тон, и почувствовала краткий миг неуверенности.

Дева Смерти и Убийца Высокого дома Тени. Между ними была какая-то связь, и это беспокоило Опоннов. Очевидно, всё по-прежнему оставалось в движении.

— Чудесно, — пробормотала она, когда добралась до нижней площадки.

Чародейка увидела молодого морпеха, с которым раньше говорила. Он стоял в шеренге новобранцев на центральном дворе поместья. Никого из старших офицеров рядом не было. Рваная Снасть подозвала к себе мальчика.

— Да, чародейка? — Он подошёл и вытянулся перед ней в струнку.

— Почему вы тут выстроились, солдат?

— Нам будут выдавать оружие. Старший сержант сейчас вернётся с повозкой.

Рваная Снасть кивнула.

— У меня есть для тебя задание. Я прослежу, чтобы ты получил своё оружие — но не обычную железку, которую выдадут твоим друзьям. Если старший офицер заинтересуется причинами твоего отсутствия, отправляй его ко мне.

— Да, чародейка.

Рваная Снасть испытала укол сожаления, глядя в яркие, восхищённые глаза мальчика. Скорее всего он погибнет в ближайшие несколько месяцев. Много злодеяний пятнали знамя Империи, но это было из худших. Она вздохнула.

— Лично передай это послание сержанту Скворцу из «Мостожогов»: толстая дамочка с заклятьями хочет поговорить. Запомнил, солдат?

Мальчик побледнел.

— Повтори.

Морпех с каменным лицом повторил её слова.

Рваная Снасть улыбнулась.

— Очень хорошо. Теперь беги и не забудь получить у него ответ. Я буду у себя в комнате.


Капитан Паран обернулся, чтобы бросить последний взгляд на Чёрных морантов. Взвод только что добрался до гребня плато. Паран смотрел им вслед, пока солдаты не исчезли из виду, а потом снова перевёл взгляд на город на востоке за широкой плоской равниной.

Отсюда Крепь казалась почти мирной, хотя земля под стенами была усыпана обломками базальта и в воздухе ещё был разлит смрад, напоминавший об огне и дыме. Вдоль стены уже возвели мостки, и там толпились крошечные фигурки рабочих. Судя по всему — заделывали огромные проломы в стене. Из северных ворот к холмам протянулась змеёй череда повозок, над которыми вилась туча ворон. Вдоль этой гряды холмов выстроилась шеренга курганов, слишком ровная, чтобы быть делом рук природы.

До него уже доходили некоторые слухи. Пять погибших магов, в том числе двое Высших. Вторая понесла такие потери, что уже начали говорить, будто её сольют с Пятой и Шестой в одну армию. А Семя Луны отступило на юг, за Тахлинские горы к озеру Азур, оставляя за собой хвост дыма и кренясь на сторону, как потрёпанная грозовая туча. Но одна история запала в память капитану сильнее прочих: «Мостожогов» больше нет. Одни говорили, будто погибли все до одного; другие настаивали, что несколько взводов успели выбраться наверх, прежде чем обрушились тоннели.

Паран был раздражён. Он уже несколько дней провёл среди морантов. Жутковатые воины почти не разговаривали, а если и делали это — то между собой, на своём невразумительном наречии. Все его сведения устарели, и это ставило юношу в неудобное положение. И заметь, подумал он, после Генабариса ты попадаешь из одной незнакомой ситуации в другую.

Вот так, он снова оказался в самом конце очереди. Паран поправил вещмешок и приготовился долго ждать, когда заметил вдруг, что на дальний край плато поднялся всадник. Он вёл в поводу второго коня и направлялся прямо к капитану.

Паран вздохнул. Иметь дело с Когтями всегда было неприятно. Слишком уж они самоуверенные. Кроме того человека в Генабарисе, никому он особо не нравился. Уже очень давно Паран не видел никого, кого мог бы назвать другом. Больше двух лет, если точнее.

Всадник подъехал. Увидев его вблизи, Паран невольно отшатнулся. Половина лица солдата обгорела. Правый глаз прикрывала повязка, да и голову мужчина держал под странным углом. Он блеснул жутковатой ухмылкой, а затем спешился.

— Вот ты, стало быть, да? — хрипло спросил прибывший.

— Это правда про «Мостожогов»? — требовательно спросил Паран. — Они уничтожены?

— Более или менее. Осталось пять взводов, и в тех людей немного. Всего человек сорок вообще. — Он сощурил левый глаз и поправил свой видавший виды шлем. — Ты раньше не знал, куда тебя направили. Теперь знаешь. Ты же новый капитан Скворца, да?

— Ты знаешь сержанта Скворца? — Паран нахмурился. Этот Коготь был не похож на остальных. Те держали свои мысли о Паране при себе, и он был этим вполне доволен.

Солдат запрыгнул обратно в седло.

— Поехали. Поговорим по дороге.

Паран подошёл к другой лошади и приторочил свой мешок к седлу, оно было в стиле Семи Городов, высокое и с изогнутой вперёд длинной лукой — он видел несколько таких в Генабакисе. Эту деталь он сразу же отметил. Выходцы из Семи Городов славились сварливым нравом, а нынешняя кампания с самого начала пошла наперекосяк. И это не совпадение. Большая часть Второй, Пятой и Шестой армий были набраны на субконтиненте Семи Городов.

Паран сел на лошадь, и они с солдатом поехали лёгким аллюром по плато.

Коготь заговорил:

— У сержанта Скворца тут много сторонников. Ведёт себя так, будто этого не знает. Ты должен помнить то, что уже напрочь позабыли в Малазе — Скворец когда-то командовал собственной ротой…

Паран резко обернулся. Этот факт тщательно вымарали из всех анналов. С точки зрения имперской истории, такого попросту никогда не было.

— …В те времена, когда Дассем Ультор заправлял всеми войсками, — беззаботно продолжил Коготь. — Это Седьмая рота Скворца гнала весь круг чародеев из Семи Городов по пустошам Пан'потсуна. Там и тогда он закончил войну. Конечно, всё полетело в тартарары, когда Худ забрал дочь Ультора. А вскоре после этого, когда Ультор умер, всех его людей разжаловали. Тогда бюрократы и проглотили армию. Проклятые шакалы. И с той самой поры они грызутся друг с другом, а на саму войну им плевать. — Коготь наклонился вперёд, навалившись на луку седла, и сплюнул через левое ухо коня.

Паран вздрогнул, увидев этот жест. В давние дни он означал начало племенной войны в Семи Городах. Теперь же стал символом малазанской Второй армии.

— Ты имеешь в виду, — перебил Паран, — что история, которую ты мне рассказал, тут всем известна?

— Не в подробностях, — признал Коготь, — но некоторые ветераны Второй сражались за Ультора не только в Семи Городах, но даже в Фаларе.

На некоторое время Паран задумался. Человек, который ехал рядом с ним, хоть и был Когтем, тоже принадлежал ко Второй армии. И он прошёл с ней через огонь и воду. Складывалось любопытное впечатление. Он взглянул на солдата и увидел, что тот ухмыляется.

— Что смешного?

Мужчина пожал плечами.

— «Мостожоги» сейчас немного на взводе. Им дают полову вместо новобранцев, так что по всему видно: их собрались распустить. Скажи тому, с кем ты там держишь связь в Малазе, что они дождутся бунта, если будут теребить «Мостожогов». Я это пишу в каждом докладе, но меня, кажется, не слушают. — Его ухмылка стала шире. — Может, они решили, что я переметнулся, а?

Паран пожал плечами.

— Тебя вызвали, чтобы меня встретить, не так ли?

Коготь расхохотался.

— Ты совсем отстал от жизни, да? Они меня вызвали, потому что я последний живой во Второй. А про Пятую и Шестую вообще забудь. Тисте анди Бруда могут вычислить Когтя за тысячу шагов. Там тоже никого не осталось. Моего собственного командира придушили два дня назад — это уже что-то особенное, да? Ты мне достался в наследство, капитан. Когда доберёмся до города, каждый пойдёт своей дорогой, и мы с тобой скорей всего больше никогда не увидимся. Как только заявишь, что ты капитан Девятого взвода, они тебе либо в лицо рассмеются, либо кинжал в глаз воткнут — люди даже ставки принимают на то, что же именно с тобой сделают. Печально, но так и есть.

Впереди замаячили ворота Крепи.

— Ещё кое-что, — добавил Коготь, глядя на мерлоны над воротами. — Брошу тебе косточку на случай, если Опонны тебе улыбаются. Тут всем заправляет Высший маг Тайшренн. Дуджек совсем не рад, особенно учитывая то, что произошло с Семенем Луны. Отношения между ними не очень, но Высший маг полагается на постоянную связь с Императрицей, и это его удерживает наверху. Так что предупреждаю: солдаты пойдут за Дуджеком… куда угодно. И это касается Пятой и Шестой армий тоже. Тут посеяли такую бурю, что вот-вот придётся её жать.

Паран недоверчиво уставился на солдата. Шик Описал ему положение вещей, но Паран отмахнулся от его оценки — она слишком походила на сценарий, придуманный специально для того, чтобы виселицы Императрицы не стояли без дела. В такой узел я совсем не хочу ввязываться. Дайте мне выполнить своё единственное задание — больше ничего и знать не желаю.

Когда они въехали в тень ворот, Коготь снова заговорил:

— Между прочим, Тайшренн смотрел на нас, когда мы подъехали. Он тебя часом не знает, капитан?

— Нет.

«Надеюсь, что нет», — добавил Паран про себя.

Когда они уже оказались в самом городе и их окружила стена звуков, у Парана глаза остекленели. Крепь представляла собой сумасшедший дом: здания со всех сторон были закопчены огнём, неровно мощённые улицы заполонили люди, повозки, орущие животные и морпехи. Он задумался, не пора ли начать отсчитывать последние минуты жизни. Итого, нужно принять командование над взводом, который сменил за три года четырёх капитанов, потом исполнить задание, о котором ни один вменяемый солдат даже и думать не станет, на фоне растущей, как грозовая туча, вероятности полномасштабного восстания, которое, вероятно, возглавит лучший военный ум Империи, против Высшего мага, который, судя по всему, активно борется за собственное место под солнцем, — всё это изрядно встревожило Парана.

Он покачнулся от сильного хлопка по плечу. Коготь направил своего коня поближе и наклонился к Парану.

— Растерялся, капитан? Не бойся, тут все растеряны. Некоторые это понимают, другие — нет. Займись тем, что видишь перед носом, а про остальное пока забудь. Всё придёт в своё время. Отыщи любого морпеха и спроси, как найти «Мостожогов». Это лёгкая часть.

Паран кивнул.

Коготь подумал, а затем наклонился поближе.

— Я тут подумал, капитан. Это так, догадка, учти, но я думаю, что ты здесь наделаешь дел. Нет, не трудись отвечать. Только, если попадёшь в беду, передай весточку Току Младшему, это я. Я в курьерском корпусе, верховой сопровождения, Вторая. Хорошо?

Паран снова кивнул.

— Спасибо, — произнёс он ровно в тот момент, когда у них за спинами раздался громкий треск, а потом — хор разгневанных голосов. Ни тот ни другой не обернулся.

— Что ты сказал, капитан?

Паран улыбнулся.

— Лучше поезжай. Прибереги свою легенду — на случай, если со мной что-то случится. Я себе найду проводника, как положено.

— Само собой, капитан. — Ток Младший помахал рукой, а затем повернул коня в какой-то проулок. Через секунду Паран потерял его из виду. Он глубоко вздохнул, а затем начал озираться в поисках подходящего солдата.


Паран знал, что юность, проведённая в благородных домах на родине, научила его хитрости и притворству, которых требовала от него адъюнкт Лорн. Но за последние два года он всё яснее понимал, во что превратился. Пылкий, искренний юнец, который говорил с адъюнктом Императрицы в тот далёкий день на Итко-Канском побережье, теперь терзал его изнутри. Он упал прямо в руки Лорн, как кусок глины. И она принялась лепить из него то, что умела лучше всего.

Теперь Парана пугало в первую очередь другое: он привык к тому, что его используют. Он уже столько раз притворялся кем-то другим, что часто видел тысячу лиц, слышал тысячу голосов, которые боролись с его собственными лицом и голосом. Когда он думал о себе, о том молодом благородном юноше, который так искренне верил в честь и принципы, он видел что-то холодное, твёрдое и тёмное. Это существо скрывалось в самых глубоких тенях его сознания и наблюдало. Никаких размышлений, никаких выводов, только ледяное, отстранённое наблюдение.

Паран уже не надеялся, что этот молодой человек снова увидит дневной свет. Он будет просто всё глубже и глубже уходить в темноту, а потом растворится в ней без следа.

И Паран уже сам не знал, не всё ли ему равно.

Он вошёл в казарму, в которой когда-то располагалась Благородная стража Крепи. Одна старая женщина в солдатской форме валялась на койке, так что её замотанные тряпками ступни высовывались за край кровати. Матрас сняли и швырнули в угол, женщина лежала на голых досках, закинув руки за голову.

Паран ненадолго задержал на ней взгляд, а потом осмотрел комнату. Если не считать этой женщины-ветерана, здесь никого не было. Он снова поглядел на неё.

— Ты капрал, не так ли?

Женщина не пошевелилась.

— Ага, и что?

— Я так понимаю, — сухо заметил он, — что о субординации тут вообще всё забыли.

Её глаза открылись и лениво окинули офицера.

— Наверное, — сказала она и снова смежила веки. — Ты кого-то ищешь или что?

— Я ищу Девятый взвод, капрал.

— Зачем? У них опять неприятности?

Паран улыбнулся про себя.

— И ты — обычный «мостожог», капрал?

— Все «обычные» погибли.

— Кто твой командир? — спросил Паран.

— Мураш, но его тут нет.

— Это я вижу. — Капитан подождал, а потом вздохнул. — Ладно, где этот Мураш?

— Поищи в таверне Нобба на этой же улице. Когда я его видела в последний раз, он проигрывал последнюю рубашку Валу. Мураш любит в карты играть, только не умеет. — Она начала ковыряться в зубах.

Паран удивлённо поднял брови.

— Твой командир играет в карты со своими людьми?

— Мураш — сержант, — объяснила женщина. — Наш капитан погиб. Да и всё равно Вал не в нашем взводе.

— Ага, и в каком же он взводе?

Женщина ухмыльнулась и проглотила то, что выковыряла пальцем из зубов.

— В Девятом.

— Как тебя зовут, капрал?

— Хватка, а тебя?

— Капитан Паран.

Хватка подхватилась и села, широко раскрыв глаза.

— Ого! Так ты и есть новый капитан, который ещё и меча из ножен не доставал?

Паран усмехнулся.

— Верно.

— Ты хоть знаешь, какие против тебя сейчас ставки? Шансы не очень-то.

— Что ты имеешь в виду?

Она широко улыбнулась.

— Я себе так схватываю, — ответила она, снова укладываясь на спину и закрывая глаза, — что первая кровь, которую ты увидишь, будет твоей собственной, капитан Паран. Возвращайся в Квон-Тали, там безопасно. Давай, беги, Императрице нужно ножки вылизать.

— Они уже достаточно чистые, — сказал Паран. Он никак не мог решить, что делать в этой ситуации. С одной стороны, хотелось вытащить меч и разрубить Хватку пополам. С другой — расхохотаться, и в этом желании звенела нотка истерики.

У него за спиной хлопнула входная дверь и тяжёлые шаги застучали по половицам. В комнату ворвался краснолицый сержант с огромными подкрученными усами. Подошёл к койке, не обращая внимания на Парана, и сердито уставился на Хватку.

— Хватка, чтоб тебе пусто было, ты сказала, что Валу сегодня не везёт, а теперь этот кривоногий подонок меня обчистил!

— Валу и вправду не везёт, — сказала Хватка. — Только тебе не везёт ещё больше. Об этом же ты меня не спрашивал? Мураш, познакомься с капитаном Параном, новым офицером Девятого.

Сержант развернулся на каблуках и оглядел Парана.

— Худов дух, — пробормотал он и снова перевёл взгляд на Хватку.

— Я ищу Скворца, сержант, — мягко сказал Паран.

Что-то в тоне капитана заставило Мураша обернуться.

Он открыл рот, но снова закрыл, когда встретил твёрдый взгляд Парана.

— Какой-то мальчишка принёс послание. Скворец отчалил. Люди его сидят у Нобба.

— Спасибо, сержант, — холодно поблагодарил Паран и вышел из комнаты.

Мураш глубоко вздохнул и посмотрел на Хватку.

— Два дня, — заявила она, — а потом его кто-то кончит. Старый Камнерож на это двадцать монет поставил.

Мураш помрачнел.

— Что-то мне подсказывает: поставил зря.


Паран вошёл в таверну Нобба и остановился в дверях. В зале было полно солдат, их голоса сливались в глухой гул. Только некоторые тут носили пламенный значок «Мостожогов», остальные были из Второй армии.

За большим столом под выступающей галереей, на которую выходили двери комнат второго этажа, играли в карты полдюжины «мостожогов». Широкоплечий человек с чёрными волосами, заплетёнными в косички и собранными в хвост, унизанный талисманами и фетишами, сидел спиной к залу и с бесконечным терпением сдавал карты. Несмотря на рёв толпы, Паран слышал, как он монотонно отсчитывает очки. Остальные сидевшие за столом поливали сдающего потоком брани, но без особого эффекта.

— Баргаст, — пробормотал Паран, глядя на сдающего. — Единственный среди «Мостожогов». Значит, это Девятый. — Он глубоко вздохнул и шагнул в толпу.

Когда Паран остановился за спиной у баргаста, его дорогой плащ был залит прокисшим элем и горьким вином, а на лбу поблёскивал пот. Баргаст только что закончил сдачу и положил колоду в центре стола, показав при этом бесконечную голубую татуировку, покрывавшую спиралями всю руку и только кое-где рассечённую белёсыми шрамами.

— Вы из Девятого? — громко спросил Паран.

Мужчина с обветренным лицом того же цвета, что и его кожаная шапочка, поднял взгляд, но потом снова сосредоточился на картах.

— Ты капитан Паран?

— Я. А ты, солдат?

— Вал. — Он кивнул на крупного человека справа от себя. — Это Молоток, взводный целитель. Баргаста зовут Тротц, и не потому, что о каждую юбку трётся. — Он кивнул налево. — Остальные не имеют значения — они из Второй армии и играть вообще не умеют. Садись, капитан. Скворца и остальных отозвали на время. Скоро вернутся.

Паран нашёл пустой стул и поставил между Молотком и Тротцем.

Вал проворчал:

— Эй, Тротц, ты игру закажешь или нет?

Глубоко вздохнув, Паран обернулся к Молотку:

— Скажи мне, целитель, какая средняя продолжительность жизни у офицеров «Мостожогов»?

Вал фыркнул:

— До Семени Луны или после?

Молоток чуть приподнял тяжёлые брови, отвечая капитану:

— Где-то две кампании. От многих вещей зависит. Стальные яйца это хорошо, но недостаточно. И это значит, надо забыть всё, чему тебя учили, и прыгнуть к сержанту на коленки, как малое дитя. Будешь его слушать, дольше проживёшь.

Вал стукнул по столу.

— Подъём, Тротц! Что мы тут играем?

Баргаст нахмурился.

— Я думаю, — прогудел он.

Паран откинулся на спинку и расстегнул ремень.

Тротц заказал игру, и Вал, Молоток и трое солдат Второй армии застонали, потому что Тротц всегда только её и заказывал.

Молоток заговорил:

— Капитан, ты уже кое-что слышал о «Мостожогах», — верно?

Паран кивнул:

— Большая часть офицеров боится «Мостожогов». Говорят, смертность такая высокая, потому что половина капитанов умирает с кинжалом в спине.

Он помолчал и уже собрался было продолжить, когда заметил, что вдруг наступила тишина. Игра остановилась, и все глаза устремились к нему. Под рубашкой на теле Парана выступил пот.

— И судя по тому, что я успел увидеть, — не сдавался он, — я уже готов в это поверить. Но я вам так скажу — всем вам: если получу нож в спину, то уж лучше ж за дело. Иначе буду крайне разочарован. — Он застегнул ремень и поднялся. — Передайте сержанту, что я — в казарме. Хочу поговорить с ним перед официальным построением.

Вал медленно кивнул.

— Пойдёт, капитан. — Он помолчал. — Эй, капитан! Не хочешь войти в игру?

Паран покачал головой.

— Спасибо, но нет. — Ухмылка затаилась в уголке его рта. — Не годится офицеру отбирать деньги у собственных солдат.

— А вот эту заявку ты лучше когда-нибудь подтверди делом, — сказал Вал, и его глаза сверкнули.

— Я об этом подумаю, — ответил Паран и вышел из-за стола. Проталкиваясь через толпу, он почувствовал растущее ощущение, которое застало его врасплох: ничтожность. В детстве, проведённом среди благородных семей, и за время учёбы в академии он набрался гордыни. И эта гордыня сейчас трусливо спряталась где-то в дальнем уголке его мозга — потрясённая и онемевшая.

Он это понимал задолго до того, как повстречал Лорн: его путь через офицерский корпус Морской академии был лёгкой прогулкой, обозначенной подмигиваниями и кивками. Но войны Империи шли здесь, в тысяче лиг оттуда, и здесь, понял Паран, всем было плевать на влияние при дворе и взаимовыгодные договорённости. Эти ухищрения только увеличили его шансы на смерть — притом смерть быструю. Если бы не адъюнкт, он был бы совершенно не готов принять командование.

Паран поморщился, когда открыл дверь таверны и вышел на улицу. Ничего удивительного, что армии старого Императора, создавая Империю, так легко пожирали феодальные королевства. Он вдруг обрадовался пятнам на своей форме — теперь он не выглядел тут чужим.

Паран шагнул в переулок, ведущий к боковой двери в казарму. Его путь проходил сквозь глубокую тень под высокими стенами домов и навесами балконов. Крепь была умирающим городом. Он достаточно знал её историю, чтобы различить обесцвеченные следы былой славы. Она, конечно, владела достаточной силой, чтобы заключить союз с Семенем Луны, но капитан подозревал, что для Владыки Луны это было связано скорее с соображениями целесообразности, чем со взаимным признанием силы. Местная знать выглядела весьма импозантно и даже помпезно, но вся её мишура казалась поношенной и старой. Паран невольно задумался, насколько он сам и его род похожи на этих унылых горожан…

Звук за спиной, тишайший шорох, заставил капитана обернуться. Окутанная тенями фигура шагнула к нему. Паран закричал, хватаясь за меч. Когда фигура оказалась рядом, на него дохнул ледяной ветер. Капитан отшатнулся, заметив блеск клинков в обеих руках. Он развернулся боком, и его меч уже наполовину вышел из ножен. Левая рука нападавшего рванулась вверх. Паран откинул голову и выдвинул вперёд плечо, чтобы отбить удар, которого все же не было. Вместо этого длинный кинжал, словно огонь, вошёл в его грудь. Второй клинок вонзился ему в бок, когда кровь хлынула в рот. Паран закашлялся и застонал. Он зашатался, прислонился к стене, а потом сполз, тщетно цепляясь рукой за мокрые камни. Его ногти оставляли глубокие борозды в плесени.

Мысли его, наполненные, как казалось, только глубоким, искренним сожалением, канули во тьму. Он расслышал едва различимый звук, словно что-то маленькое и металлическое покатилось по твёрдой поверхности. Звон превратился в звук чего-то вертящегося, и темнота перестала наступать.

— Грязно, — тонким голосом произнёс мужчина. — Я удивлён, — акцент был знакомым и вызвал детское воспоминание о том, как отец говорил с торговцами из Дал-Хона.

Ответ прозвучал прямо над Параном.

— Следишь за мной? — Этот говор он тоже узнал, каннский, и голос, кажется, принадлежал девушке или ребёнку, но он понял, что это голос его убийцы.

— Совпадение, — ответил другой, а потом хихикнул. — Кто-то — точнее, что-то — вошло на наш Путь. Без приглашения. Мои Гончие охотятся.

— Я не верю в совпадения.

И снова хихиканье.

— Я тоже. Два года назад мы начали собственную игру. Обычное сведение счётов. Кажется, здесь, в Крепи, мы столкнулись с совершенно другой игрой.

— Чьей?

— Скоро я получу ответ на этот вопрос.

— Не отвлекайся, Амманас. Наша основная цель — Ласиин и падение Империи, которой она правит, но которой не заслуживает.

— Как всегда, я полностью на тебя полагаюсь, Котильон.

— Мне нужно идти, — сказала девушка, удаляясь.

— Разумеется. Так это и есть тот человек, которого Лорн отправила за тобой?

— Думаю, да. В любом случае это заставит её вступить в бой.

— А мы этого хотим?

Разговор затих, когда оба его участника отошли дальше, и единственным звуком в ушах Парана осталось мерное гудение, словно в воздухе вращалась монета — вертелась и вертелась, и не думала останавливаться.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Особыми были они

в те дни когда

история размашисто писалась

татуировок сетью

узором старых ран

красноречивых

но что-то полыхало

в их взглядах -

те арки что растаяли в огне

те призрачные судьбы

истлевшие

они суть прошлое своё

и каждый обречён

встать в строй

на тихом берегу

той речки,

о названии которой

они молчат…

Ток Младший (род. 1141). Мостожоги (IV:1)

Рваная Снасть мрачно посмотрела на Скворца.

— Локон сошёл с ума, — заявила она. — Он всегда был немного того, но теперь прогрызает дыры в собственном Пути и пробует на вкус Хаос. Хуже то, что это делает его ещё сильнее, ещё опаснее.

Они собрались в комнатах Рваной Снасти, которые состояли из гостиной, где они сейчас сидели, и спальни, отделённой редкой роскошью — крепкой деревянной дверью. Прежние обитатели торопливо вынесли всё ценное, что могли, и оставили только самую тяжёлую мебель. Рваная Снасть сидела за столом со Скворцом, Быстрым Беном и Каламом, а также сапёром по имени Скрипач. Воздух в комнате стал жарким, удушливым.

— Конечно, он сошёл с ума, — ответил Быстрый Бен, глядя на сержанта, который сохранял на лице невозмутимое выражение. Маг торопливо добавил: — Но этого и следовало ожидать. Фэнеров хвостик, госпожа, у него же тело куклы! Конечно, он от этого двинулся.

— Куда двинулся? — спросил мага Скворец. — Он же должен прикрывать нам спины, не так ли?

Калам сказал:

— Бен держит его под контролем. Локон идёт по следу в лабиринте, он выяснит, кто в Империи хочет нас погубить.

— Опасность в том, — добавил Быстрый Бен, оглядываясь на Рваную Снасть, — что его могут обнаружить. Локону приходится странствовать по Путям необычными способами — все обычные теперь закрыты.

Рваная Снасть обдумала эти слова, потом кивнула:

— Тайшренн найдёт его или, по крайней мере, поймёт, что кто-то разнюхивает. Но Локон использует силы Хаоса, тропы, которые проложены между Путями, и это нездраво — не только для него самого, но и для всех нас.

— Почему для всех нас? — спросил Скворец.

Быстрый Бен ответил:

— Это ослабляет Пути, разрывает ткань, что, в свою очередь, позволяет Локону вламываться в них по собственному желанию… а потом уходить. Но у нас нет выбора. Нужно держать Локона на длинном поводке. Пока что.

Чародейка вздохнула, массируя виски.

— Тот, кого вы ищете, — Тайшренн. Я уже говорила вам…

— Этого мало, — отрезал Быстрый Бен. — Сколько агентов он использует? Каковы детали плана — да и какой вообще у него план? Это всё приказы Ласиин или наш Высший маг сам приглядывается к престолу? Проклятье! Всё это нам нужно знать!

— Хорошо, хорошо, — сказала Рваная Снасть. — Предположим, Локон распутает для вас этот клубок, — что потом? Вы попытаетесь убить Тайшренна и всех, кто в этом замешан? Вы на мою помощь в этом рассчитываете? — Она переводила взгляд с одного лица на другое. Те ничего не выражали. В ней вспыхнул гнев, и она вскочила. — Я знаю, — сухо сказала чародейка, — что Тайшренн скорее всего убил А'Карониса, Ночную Стужу и мой отряд. Он скорее всего знал, что тоннели вокруг вас обвалятся, и он мог решить, что Вторая армия Дуджека стала опасной, поэтому ей следует устроить выбраковку. Но если вы думаете, что я буду помогать вам, не зная, что вы задумали, — ошибаетесь. Тут что-то более важное, о чём вы не хотите говорить. Если речь только о том, чтобы остаться в живых, почему бы вам просто не дезертировать? Сомневаюсь, что Дуджек за вами погонится. Если, конечно, подозрения про Однорукого и Вторую не имеют оснований — если вы не готовитесь поднять бунт, провозгласить Дуджека Императором и пойти на Генабарис. — Она замолчала, переводя взгляд с одного на другого. — Неужели Тайшренн просто предвидел это и спутал вам карты? Вы меня втягиваете в заговор? Если так, то я хочу знать его возможные цели. У меня есть на это право, верно?

Скворец заворчал, а потом потянулся за кувшином с вином, который стоял на столе, и снова наполнил всем кубки.

Быстрый Бен глубоко вздохнул, потом потёр загривок.

— Рваная Снасть, — тихо сказал он, — мы не собираемся прямо выступать против Тайшренна. Это было бы самоубийством. Нет, мы отрежем его поддержку — осторожно, аккуратно, а потом устроим так, что он… впадёт в немилость. Если, конечно, Императрица тут ни при чём. Но нам нужно знать больше, нам необходимы эти ответы, прежде чем мы определимся с планом действий. Тебе не обязательно впутываться больше, чем ты уже впуталась. На самом деле так даже безопаснее. Локон хочет, чтобы ты прикрывала ему спину, если всё остальное не сработает. Скорее всего в этом не будет необходимости. — Он поднял глаза и выдавил из себя улыбку. — Предоставь Тайшренна мне и Каламу.

Это всё прекрасно, но ты мне не ответил. Рваная Снасть сощурилась и посмотрела на чернокожего солдата.

— Ты когда-то был Когтем, так ведь?

Калам пожал плечами.

— Я думала, никто не может от них уйти — живым.

Он снова пожал плечами.

Сапёр по имени Скрипач проворчал что-то невразумительное и поднялся со стула. Он начал ходить туда-сюда по комнате, и его замотанные тряпками ноги несли его от стены к стене, как лису в западне. Никто не обратил на него внимания.

Скворец протянул кубок Рваной Снасти.

— Будь в этом деле с нами, чародейка. Быстрый Бен обычно не ломает дров… так, чтоб слишком много, — он помрачнел. — Признаюсь, я сам не до конца убеждён, но я приучился доверять ему. Понимай это как знаешь.

Рваная Снасть сделала большой глоток, вытерла губы.

— Ваш взвод сегодня ночью отправляется в Даруджистан. В тайне, так что я не смогу с вами связаться, если дела пойдут плохо.

— Тайшренн заметит связь по обычным каналам, — сказал Быстрый Бен. — Локон — наш единственный надёжный связной, связывайся с нами через него, Рваная Снасть.

Скворец оценивающе посмотрел на чародейку.

— И снова Локон. Ты ему не доверяешь.

— Да.

Сержант замолчал, его взгляд упёрся в столешницу. Невозмутимое выражение на лице Скворца сменилось бурей эмоций.

Он всё держит в себе, но давление нарастает. Чародейка подумала, что же случится, если его страсти вырвутся наружу. Двое выходцев из Семи Городов ждали, глядя на своего сержанта. Только Скрипач продолжал нервно ходить туда-сюда. На его разрозненной форме до сих пор виднелась грязь подземных тоннелей. Чужая кровь обильно пролилась на переднюю часть его туники — так, словно друг умер у него на руках. Плохо залеченные волдыри виднелись под неровной щетиной на щеках и подбородке сапёра, а тонкие рыжие волосы торчали во все стороны из-под кожаного шлема.

Прошла долгая минута, потом сержант решительно кивнул. Не отрывая взгляда от стола, он сказал:

— Хорошо, чародейка. Будь по-твоему. Быстрый Бен, расскажи ей про Жаль.

Рваная Снасть удивлённо приподняла брови. Она скрестила на груди руки и обернулась к магу.

Быстрый Бен явно был не в восторге. Он замялся и с надеждой взглянул на Калама, но великан отвёл глаза.

Скворец проворчал:

— Давай, чародей.

Быстрый Бен встретил настойчивый взгляд Рваной Снасти с почти детским выражением — испуг, вина и досада отразились на его узком лице.

— Ты её помнишь?

Чародейка хрипло расхохоталась.

— Забудешь, как же. Есть в ней… что-то… странное. Опасное. — Она подумала, не рассказать ли о том, что открылось ей во время гадания с Тайшренном. Дева Смерти. Но что-то удержало Рваную Снасть. Нет, поправилась она, не что-то — я им всё ещё не доверяю. — Ты подозреваешь, что она работает на кого-то другого?

Лицо мага стало пепельным. Он откашлялся.

— Её завербовали два года назад в самом сердце Империи, в Итко-Кане, во время обычного набора.

Рядом загудел голос Калама:

— Что-то дурное случилось там примерно в это же время. Закопали всё очень глубоко, но туда ездила адъюнкт, а за ней примчались Когти и закрыли рот почти всем городским стражникам, которые могли что-то рассказать. Я потянул за старые ниточки и вытащил кое-какие странные подробности.

— Странные, — сказал Быстрый Бен, — и знаменательные, если знаешь, на что обращать внимание.

Рваная Снасть улыбнулась про себя. Эти двое явно привыкли говорить дуэтом. Она снова поглядела на мага, который продолжил:

— Судя по всему, эскадрон кавалерии попал в переплёт. Никто не выжил. Что до того, с чем они столкнулись, там были как-то замешаны…

— Собаки, — аккуратно закончил вместо него Калам.

Чародейка посмотрела на убийцу и нахмурилась.

— Сложи всё вместе, — сказал Быстрый Бен, снова привлекая её внимание. — Адъюнкт Лорн — личный убийца магов Ласиин. Её появление свидетельствует о том, что в бойне были замешаны чары. Высшая магия, — чародей пристально посмотрел на Рваную Снасть и замолчал.

Она снова глотнула вина. Оракулы показали мне. Собаки и магия. В её памяти возник облик Узла, каким она увидела его во время гадания. Высокий дом Тени, которым управляют Престол Тени и Узел, а им служат…

— Семь Гончих Тени. — Она посмотрела на Скворца, но тот не поднял глаз, а его лицо оставалось невыразительным, словно камень.

— Хорошо, — нетерпеливо буркнул Быстрый Бен. — Гончие вышли на охоту. Это догадка, но толковая догадка. Девятнадцатый полк Восьмой кавалерийской уничтожен полностью, вместе с лошадьми. Все прибрежные поселения на лигу вокруг полностью обезлюдели.

— Ясно, — Рваная Снасть вздохнула. — Но какое отношение к этому имеет Жаль?

Маг отвернулся, и заговорил Калам:

— Локон пойдёт не только по одному следу, чародейка. Мы вполне уверены, что Жаль как-то связана с Домом Тени…

— Судя по всему, — сказала Рваная Снасть, — с момента его появления в Колоде Путь Тени слишком часто пересекается с Путём Империи, чтобы это можно было счесть случайностью. Почему Путь, лежащий между Светом и Тьмой, выказывает такую… одержимость Малазанской империей?

В глазах Калама появился скрытый намёк.

— Странно, не так ли? В конце концов, этот Путь снова возник только после того, как Император погиб от руки Ласиин. О Престоле Тени и его спутнике, Покровителе убийц Котильоне, никто не слышал до смерти Келланведа и Танцора. Более того, кажется, что какой бы… раздор ни лежал между Домом Тени и императрицей Ласиин, он, кхм-м, личного характера…

Рваная Снасть закрыла глаза. Проклятье, неужели всё настолько очевидно?

— Быстрый Бен, — сказала она, — разве не всегда существовал доступный Путь Тени? Рашан, Путь Иллюзий?

— Рашан — это ложный Путь, чародейка. Тень того, что он якобы представляет, уж прости за каламбур. Рашан сам по себе — иллюзия. Одним богам ведомо, откуда он взялся, кто его вообще создал и зачем. Но истинный Путь Тени был закрыт, недоступен тысячи лет — всё изменилось только девять лет назад, в 1154-м году Сна Огни. Самые древние записи Дома Тени вроде бы указывают, что его престол занимал кто-то из тисте эдур…

— Тисте эдур? — перебила его Рваная Снасть. — Это кто такие?

Маг пожал плечами.

— Родичи тисте анди? Я не знаю, чародейка.

Ты не знаешь? Вообще-то ты, кажется, слишком много знаешь.

Быстрый Бен пожал плечами, чтобы подчеркнуть свои последние слова, а потом добавил:

— Так или иначе, мы считаем, что Жаль связана с Домом Тени.

Скворец напугал всех, неожиданно вскочив на ноги.

— Я в этом не убеждён! — рявкнул он, бросив на Быстрого Бена взгляд, который сразу показал Рваной Снасти, что они уже много раз спорили об этом. — Жаль любит убивать, и когда она рядом, чувствуешь себя так, будто у тебя пауки под рубашкой. Это я знаю, и это я вижу и чувствую так же, как любой из вас. Но это не значит, что она — какой-то демон. — Он обернулся к Каламу. — Она убивает так же, как ты, Калам. У вас обоих по венам течёт лёд. Что с того? Я смотрю на тебя и вижу человека, потому что люди на такое способны — я не выдумываю оправданий, поскольку мне не нравится думать, какими мерзкими мы можем стать. Мы смотрим на Жаль и видим собственное отражение. И к Худу всё, если нам не нравится то, что мы видим.

Он сел так же резко, как и встал, и потянулся к кувшину с вином. Когда он снова заговорил, голос зазвучал уже тише:

— Это моё мнение. Я не специалист по демонам, но я видел достаточно мужчин и женщин, которые вели себя как демоны, если было нужно. Мой взводный маг до безумия испугался пятнадцатилетней девочки. Мой убийца прячет нож в ладони, как только она оказывается в двадцати шагах от него. — Скворец посмотрел в глаза Рваной Снасти. — Поэтому у Локона два задания вместо одного, и если ты думаешь, что Быстрый Бен и Калам правы, лучше тебе не ввязываться в это — я знаю, чем всё заканчивается, когда в дело вмешиваются боги. — Глубокие морщины на миг залегли у его глаз, вернулись воспоминания. — Я знаю, — прошептал он.

Рваная Снасть медленно выдохнула, она задержала дыхание в тот миг, когда сержант вскочил. Теперь ей было совершенно понятно, что ему нужно: он хотел, чтобы Жаль оказалась просто человеком, просто девочкой, которую изуродовал уродливый мир. Потому что это он мог понять, с этим — мог что-то сделать.

— В Семи Городах, — тихо сказала она, — говорят, что Первый Меч Императора — командир его армий — Дассем Ультор принял предложение бога. Худ сделал Дассема своим Рыцарем Смерти. Потом что-то случилось, что-то… пошло не так. И Дассем отрёкся от этого титула, поклялся отомстить Худу — самому Владыке Смерти. Тут же все остальные Взошедшие начали вмешиваться, направлять события. Борьба достигла высшей точки, когда погиб Дассем и был убит Император, кровь полилась на улицах, храмы пошли войной друг на друга, магия вырвалась из-под контроля… — Она замолчала, заметив, что воспоминания об этом времени отразились на лице Скворца. — Ты был там.

И ты не хочешь, чтобы это повторилось, здесь и сейчас. Думаешь, если сможешь убедиться, что Жаль не служит Тени, твоей решимости хватит, чтобы изменить реальность. Тебе нужно в это верить, чтобы не сойти с ума, поскольку есть такие вещи, которые можно перенести только один раз в жизни. Ах, Скворец, я не могу облегчить твою ношу. Видишь ли, я думаю, что Быстрый Бен и Калам правы.

— Если Тень прибрала эту девушку, след будет виден — Локон его найдёт.

— Не станешь ввязываться во всё это? — спросил сержант.

Рваная Снасть улыбнулась.

— Я боюсь только одной смерти — смерти в неведении. Мой ответ — стану.

Смелые слова, женщина. Этим людям удаётся вызвать во мне самое лучшее — или, может быть, худшее.

Что-то блеснуло в глазах Скворца, и он кивнул.

— Ну, вот так, значит, — угрюмо проворчал он и откинулся на спинку стула. — Что у тебя на уме, Скрипач? — спросил он сапёра, который всё ещё расхаживал у него за спиной.

— Чувство дурное, — пробормотал тот. — Что-то не так. Не здесь, но где-то рядом. Просто… — Он остановился, склонил голову набок, потом вздохнул и снова начал нервно ходить туда-сюда. — Не уверен, не уверен.

Рваная Снасть внимательно следила за жилистым человечком. Врождённый талант? Работает на чистой интуиции? Очень редкий дар.

— Я думаю, тебе стоит его послушать.

Скворец бросил на неё измученный взгляд.

Калам ухмыльнулся, и сеточка морщин прорезалась вокруг его тёмных глаз.

— Скрипач нам жизнь спас в тоннелях, — объяснил он. — Тоже было это его «дурное чувство».

Рваная Снасть откинулась на стуле и скрестила на груди руки. Она спросила:

— А где сейчас Жаль?

Скрипач крутнулся на месте и широко раскрытыми глазами уставился на чародейку. Он открыл рот, но сразу же захлопнул.

Остальные трое вскочили на ноги так, что стулья попадали на пол.

— Нам надо идти, — прохрипел Скрипач. — Там нож, и на нём кровь.

Скворец проверил меч в ножнах.

— Калам впереди на двадцать шагов. — Он обернулся к Рваной Снасти, когда убийца выскользнул наружу. — Мы её потеряли пару часов назад. Это часто случается между заданиями. — Его лицо вытянулось. — Может и не быть никакой связи с этим окровавленным ножом.

Сила наполнила комнату, и Рваная Снасть развернулась к Быстрому Бену. Маг открыл свой Путь. Колдовство сочилось странным, бурлящим привкусом, которого она не узнала, и это её очень напугало. Она посмотрела в блестящие глаза чернокожего чародея.

— Я должна тебя знать, — прошептала она. — В этом мире слишком мало истинных мастеров, чтобы я могла тебя не знать. Кто ты, Быстрый Бен?

Скворец перебил её:

— Все готовы?

В ответ на вопрос Рваной Снасти маг только пожал плечами. Скворцу он сказал:

— Готов.

Сержант шагнул к двери.

— Береги себя, чародейка.

В следующий миг они ушли. Рваная Снасть подняла стулья и снова наполнила кубок вином. Высокий дом Тени и нож во тьме. Началась новая игра — или старая только что сделала новый поворот.


Паран открыл глаза в ярком, горячем солнечном свете, но небо над ним было… неправильным. Он не увидел солнца; жёлтое сияние было резким, однако не имело источника. Жар опускался на капитана огромной тяжестью.

Воздух наполнился стоном, но не ветра — его-то как раз не было. Паран попытался думать, собрать свои последние воспоминания, но прошлое исчезло, оторвалось, остались только обрывки: каюта корабля, глухой стук, с которым его кинжал входил в деревянную ножку; человек с кольцами, белые волосы, язвительно улыбается.

Паран перекатился на бок, чтобы найти источник стона. В дюжине шагов от него на плоской равнине, лишённой земли или травы, высилась арка, которая вела в… Ничто. Я уже видел такие ворота прежде. Не такие большие, наверное. И не похожие на… на это. Вывернутые наверх, а с его точки зрения — вбок, ворота не были сделаны из камня. Тела, голые человеческие тела. Может, скульптуры? Нет… о, нет. Тела шевелились, стонали, медленно извивались на месте. Кожа почернела, словно покрытая торфом, глаза распахнуты, рты открыты в слабом, бесконечном стоне.

Паран поднялся на ноги, зашатался, когда у него закружилась голова, и снова рухнул на землю.

— Похоже на нерешительность, — произнёс равнодушный голос.

Моргая, Паран перекатился на спину. Над ним стояли юноша и девушка — близнецы. Молодой человек был одет в свободное шёлковое одеяние — белое с золотом; его узкое лицо было бледным и холодным. Его сестра закуталась в блестящий пурпурный плащ, а в её светлых волосах вспыхивали рыжеватые пряди.

Говорил юноша. Он невесело улыбнулся Парану.

— Нам давно нравился твой… — он удивлённо раскрыл глаза.

— Меч, — закончила девушка с самодовольной ухмылкой.

— Куда более тонко, чем, скажем, монета, не так ли? — Улыбка юноши стала издевательской. — Большинство, — сказал он, оглядываясь на жуткую арку ворот, — тут не задерживается. Говорят, когда-то был культ, приверженцы которого топили жертв в болотах… Я полагаю, Худ находит такое эстетически привлекательным.

— Ничего удивительного, — протянула женщина, — у Смерти нет вкуса.

Паран попытался сесть, но тело не слушалось. Он уронил голову и почувствовал, как странная глина подалась под её весом.

— Что случилось? — прохрипел он.

— Тебя убили, — легко ответил юноша.

Паран закрыл глаза.

— Почему тогда я не прошёл во Врата Худа, если это они?

— Мы вмешались, — сказала женщина.

Опонны, Близнецы Удачи. И мой меч, неопробованный клинок, который я купил столько лет назад и капризно назвал…

— Чего двуединые Опонны хотят от меня?

— Только эту жалкую, невежественную сущность, которую ты зовёшь своей жизнью, милый мальчик. Беда со Взошедшими в том, что они пытаются мошенничать в любой игре. Но мы, конечно, любим… неопределённость.

В воздухе зазвенел далёкий вой.

— Ого, — сказал юноша. — Я бы сказал, пора определяться. Нам лучше удалиться, сестра. Прости, капитан, но, кажется, ты всё-таки пройдёшь через эти Врата.

— Может быть, — заметила девушка.

Брат накинулся на неё:

— Мы же договорились! Никаких драк! Драки — это неопрятно. Неприятно. Я терпеть не могу эти отвратительные сцены! К тому же эти играют нечестно.

— Так и мы не будем, — огрызнулась сестра. Она обернулась к вратам и, повысив голос, воскликнула: — Владыка Смерти! Мы хотим говорить с тобой! Худ!

Паран повернул голову и увидел, как согбенная, хромающая фигура вышла из врат и медленно приблизилась. Паран прищурился: старуха, ребёнок с текущей по подбородку слюной, искалеченная девушка, низкорослый, изуродованный трелль, иссушенный тисте анди…

— Да определись уже! — буркнула сестра.

Чудовище склонило набок череп с растянутыми в смертной улыбке грязно-жёлтыми зубами.

— Сами вы выбрали, — сказало оно дрожащим голосом, — без фантазии.

— Ты не Худ, — нахмурился брат.

Кости шевельнулись под скрипящей кожей.

— Господин занят.

— Занят? Мы не потерпим оскорблений! — возмутилась сестра.

Чудовище захихикало, но потом резко замолкло.

— Как неудачно. Сладкозвучный, глубокий и гортанный хохот мне бы больше подошёл. Ну да ладно, отвечаю: а мой господин не потерпит того, что вы вмешались в естественный переход этой души.

— Убитой рукой бога, — возразила сестра. — Это делает его законным трофеем.

Создание закряхтело, подвинулось ближе, чтобы взглянуть на Парана. Глазницы слабо поблёскивали, словно в тени прятались старые жемчужины.

— Чего, Опонны, — спросило оно, разглядывая Парана, — вы хотите от моего господина?

— Я — ничего, — сказал брат, отворачиваясь.

— Сестра?

— Даже богов, — ответила она, — ожидает смерть, неопределённость, неуверенность, которая прячется глубоко внутри них. — Она помолчала. — Дай им неуверенность.

Существо снова захихикало и снова резко замолкло.

— Обмен.

— Конечно, — отозвалась сестра. — Я найду другую безвременную смерть. Даже бессмысленную.

Жуткое создание помолчало, потом его голова скрипнула и кивнула.

— В тени этого смертного, разумеется.

— Договорились.

— В моей тени? — спросил Паран. — Что это значит?

— Увы, большое горе, — ответило чудовище. — Кто-то близкий тебе пройдёт через Врата Смерти… вместо тебя.

— Нет. Забери лучше меня! Умоляю!

— Тихо! — рявкнуло чудовище. — От пафоса мне становится дурно.

Вой зазвучал снова, на этот раз намного ближе.

— Нам лучше уйти, — сказал брат.

Чудовище приоткрыло челюсти, чтобы расхохотаться, но потом с треском их захлопнуло.

— Нет уж, — пробормотало оно, — хватит.

Оно заковыляло обратно к Вратам и остановилось только раз, чтоб обернуться и помахать на прощание.

Сестра закатила глаза.

— Нам пора, — тревожно повторил брат.

— Да-да, — протянула сестра, разглядывая Парана.

Капитан вздохнул и отвёл взгляд.

— Только давайте обойдёмся без прощальных загадок.

Когда он опять посмотрел туда, Опонны уже исчезли. Он снова попробовал встать. Снова безуспешно.

Новое присутствие наполнило воздух напряжением, запахом угрозы. Со вздохом Паран завертел головой. Он увидел двух Гончих — огромных мускулистых тварей, которые сидели и смотрели на него, высунув тёмные языки. Это они перебили солдат в Итко-Кане. Вот эти проклятые, ужасные звери. Оба Пса замерли, наклонив к нему головы, словно заметили ненависть в его глазах. Паран почувствовал, как сердце холодеет от их жадного взгляда. И не сразу заметил, что сам оскалил зубы.

Пятно тени отделилось от двух Гончих, пятно в форме полупрозрачного человека. Тень заговорила:

— Посланник Лорн. А я бы ждал кого-то более… способного. Хотя, следует признать, умер ты хорошо.

— Очевидно, что нет, — сказал Паран.

— Ну да, — проговорила тень, — и теперь мне придётся заканчивать работу. Столько дел, столько дел.

Паран подумал о том, что Опонны сказали прислужнице Худа. Неуверенность. Если боги чего и боятся…

— В день, когда ты умрёшь, Престол Тени, — тихо сказал он, — я буду ждать тебя по ту сторону этих врат. С улыбкой. Боги же могут умереть, не так ли?

Что-то громко треснуло под аркой ворот. Престол Тени и Гончие вздрогнули.

Паран продолжил, удивляясь собственной отчаянной храбрости — поддразнивать самих Взошедших. Я же всегда презирал начальство и власть, не так ли?

— На полпути между жизнью и смертью — это обещание мне ничего не стоит, видишь ли.

— Лжец, единственный Путь, который может теперь тебя коснуться, это…

— Смерть, — сказал Паран. — Правда, — добавил он, — кое-кто… вмешался — и поспешил уйти, прежде чем ты и твои громогласные Псы прибыли сюда.

Король Высокого дома Тени метнулся вперёд.

— Кто? Что он задумал? Кто противостоит нам?

— Сам ищи свои ответы, Престол Тени. Ты же понимаешь, не так ли, что если сейчас отправишь меня во врата, твой… противник начнёт искать другие средства? Не зная, кто станет следующим инструментом, как ты вычислишь его следующий шаг? Будешь шарахаться от каждой тени.

— Легче последить за тобой, — согласился бог. — Нужно поговорить с моим спутником…

— Как хочешь, — перебил Паран. — Если бы только я мог встать…

Бог хитро расхохотался.

— Если ты встанешь, то пойдёшь. И только в одну сторону. Тебе дали отсрочку — и если Худ явится, чтобы поднять тебя на ноги, тебя поведёт его рука, а не наша. Великолепно. А если будешь жить, моя тень последует за тобой.

Паран хмыкнул.

— Сколько народу теперь собралось в моей тени.

Его взгляд снова упал на Гончих. Псы пристально смотрели на него, а их глаза мерцали, как угольки. Я ещё до вас доберусь. Алый свет стал ярче, будто его раздуло это мысленное обещание.

Бог снова заговорил, но мир вокруг Парана потемнел, поблек и угас, голос пропал, и вместе с ним — все чувства, кроме возобновившегося звона вертящейся монеты.


Неизвестно, сколько прошло времени. Паран бродил по воспоминаниям, которые, казалось, давно утратил: вот он — ребёнок, который цепляется за платье матери и делает первые, неуверенные шаги; вот бурная ночь, когда он бежит по холодным коридорам в спальню родителей, шлёпая крохотными ножками по каменным плитам пола; вот он держит за руки двух своих сестёр, они стоят на мощёном дворе и ждут, ждут кого-то. Образы рассыпались у него в голове. Платье матери? Нет, это же старая служанка в усадьбе. Не в спальню родителей, а в комнату слуг; а там, во дворе, с сёстрами, они простояли пол-утра, ожидая приезда матери и отца, людей, которых они едва знали.

В его сознании проплывали сцены, мгновения, исполненные таинственным смыслом, скрытой значимостью, кусочки загадки, которую он не мог распознать, собранные чужой рукой с неведомой целью. Паран мысленно содрогнулся от ужаса, когда почувствовал, что нечто — кто-то — перебирает важнейшие события его жизни, переворачивая их и бросая в новую тень настоящего. Уверенная рука… играла. С ним, с самой его жизнью.

Странная смерть…

Он услышал голоса.

— Вот проклятье, — перед открытыми, пустыми глазами Парана возникло чьё-то лицо. Лицо Хватки. — Не повезло ему, — сказала она.

Рядом заговорил сержант Мураш:

— Никто в Девятом его бы так не отделал. Только не в городе.

Хватка протянула руку и коснулась раны на груди, её пальцы на удивление мягко пробежали по его разорванной плоти.

— Это не работа Калама.

— Ты тут побудешь? — спросил Мураш. — Я схожу, приведу Вала и Молотка, и кто там ещё появится.

— Валяй, — ответила Хватка, обнаружив вторую рану в восьми дюймах под первой. — Это второй удар, правой рукой, слабый.

Вот уж и правда странная смерть, подумал Паран. Что его здесь задержало? Ведь он был… там? Там были жара, жгучий жёлтый свет? И голоса, фигуры — призрачные, неразличимые, там, под аркой из… из человеческих тел с за крытыми глазами и распахнутыми ртами. Хор мертвецов… Паран был где-то в другом месте, но вернулся к этим настоящим голосам, настоящим рукам, касавшимся его тела? Как он вообще что-то видит через пустые, стеклянные глаза, чувствует мягкие руки Хватки на своём теле? И откуда эта боль, которая поднимается из глубин, словно левиафан?

Хватка отвела руку и, опершись локтями на бёдра, присела на корточки рядом с Параном.

— А вот как же так вышло, что у тебя до сих пор кровь идёт, капитан? Ранили-то тебя по меньшей мере час назад.

Боль всплыла на поверхность. Паран почувствовал, как его липкие губы сплёвывают. Его челюсть щёлкнула, и он рывком втянул в себя воздух. А потом закричал.

Хватка молниеносно отскочила, и в её руке словно по волшебству оказался меч. Она отступила к дальней стене переулка.

— Милостивая Шеденуль!

Сапоги застучали по мостовой справа от неё, и Хватка рывком повернула голову:

— Целителя! Этот ублюдок ещё живой!


Третий колокол после полуночи звучно прогудел над Крепью, отозвался эхом на опустошённых комендантским часом улицах. Начал моросить дождь, и небо затянуло мутной золотистой дымкой. Перед большой, просторной усадьбой в двух кварталах от старого дворца, в котором расквартировали Вторую, два морпеха, закутавшись в дождевики, стояли на посту у главных ворот.

— Вот уж мерзкая ночка, точно? — поёжился один из них.

Другой переложил пику на левое плечо и харкнул в канаву.

— Какая проницательность, — покачал он головой. — Если вдруг совершишь ещё какое-нибудь потрясающее открытие, ты уж поделись со мной, слышишь?

— Да что я сделал-то? — обиженно возмутился первый.

Второй солдат вдруг замер.

— Тихо, кто-то идёт.

Стражники напряжённо ждали, сжимая в руках оружие. С противоположной стороны улицы появилась фигура и шагнула в круг света от факелов.

— Стой, — прорычал второй стражник. — Подходи медленно, и молись, чтобы у тебя тут было важное дело.

Человек сделал шаг вперёд.

— Калам, «Мостожоги», Девятый, — тихо сказал он.

Морпехи не очень-то успокоились, но «мостожог» не приближался. Его тёмное лицо поблёскивало под дождём.

— Чего тебе тут надо? — спросил второй стражник.

Калам хмыкнул и бросил взгляд назад на улицу.

— Мы не собирались возвращаться. Что до дела, так лучше бы Тайшренну о нём не знать. Понимаешь, солдат?

Морпех ухмыльнулся и снова сплюнул в канаву.

— Калам — ты же, выходит, капрал у Скворца, — в его голосе зазвучало уважение. — Для тебя — что угодно.

— Это точно! — пробурчал другой солдат. — Я был в Натилоге, сэр. Если хотите, чтоб нас дождь ослепил на часок, только скажите.

— Мы пронесём внутрь тело, — сказал Калам. — Но ничего такого на вашем дежурстве не было.

— Клянусь Вратами Худа, не было, — откликнулся второй морпех. — Тихо было, как на Седьмом Рассвете.

Издали послышались шаги. Калам жестом позвал подошедших за собой, а потом скользнул внутрь, как только первый стражник отпер ворота.

— Как по-твоему, чего они задумали? — спросил он, когда Калам исчез.

Другой пожал плечами.

— Надеюсь, что-то такое, чем подавится Тайшренн, Худ бы побрал этого убийцу и предателя. И они же «Мостожоги», так что именно это они и устроят. — Стражник замолчал, когда подошли остальные. Двое несли между собой третьего. Глаза второго солдата широко раскрылись, когда он увидел чин раненого и кровь на его перевязи.

— Опонново счастье, — присвистнул солдат, обернувшись к ближайшему «мостожогу», человеку в потрёпанной кожаной шапке. — Вот уж не пряником, так кнутом, — добавил он.

«Мостожог» сурово на него посмотрел.

— Если увидишь женщину, которая идёт за нами, не стой у неё на пути, понял?

— Женщину? Какую?

— Она из Девятого, и сегодня, кажется, хочет крови, — ответил тот, когда они с товарищем вносили капитана в ворота. — Забудь про пост, — бросил он через плечо. — Просто оставайся в живых, если сможешь.

Когда «мостожоги» прошли, морпехи уставились друг на друга. Потом первый солдат потянулся, чтобы запереть ворота. Другой его остановил.

— Не закрывай, — пробормотал он. — Давай-ка найдём какую-то тень рядом, да не слишком близко.

— Вот уж ночка.

— Любишь ты провозглашать очевидные вещи, да? — сказал морпех и двинулся прочь от ворот.

Первый солдат беспомощно пожал плечами и поспешил вслед за ним.


Рваная Снасть долго и пристально смотрела на карту, которую положила в центре поля. Она выбрала спиральный расклад, которым прошла по всей Колоде Драконов и достигла последней карты, которая может означать высшую точку или озарение, в зависимости от того, как ляжет.

Спираль превратилась в колодец, тоннель, уводивший вниз, и на дне, которое казалось далёким и укрытым тенями, её ждало изображение Пса. Она чувствовала, что это гадание имеет значение прямо сейчас. Высокий дом Тени вмешался и бросил вызов игре Опоннов. Её глаза притягивала первая карта, которую чародейка поместила в самом начале спирали. Каменщик Высокого дома Смерти занимал скромное положение среди других карт, но сейчас выгравированная на дереве фигура приобрела вес и значение. Брат Солдата того же Дома, Каменщик был изображён как худой, седеющий мужчина, одетый в выцветшую кожу. Его могучие руки со вздувшимися жилами сжимали инструменты каменотёса, а вокруг поднимались грубо обработанные менгиры. Рваная Снасть обнаружила, что может различить на камнях полустёртые символы. Этого языка она не знала, но знаки походили на письмо Семи Городов. В Доме Смерти Каменщик был строителем курганов, воздвигателем камней, обещанием смерти не одной или нескольким, но многим особам. Язык на менгирах нёс послание, не предназначенное для неё: Каменщик вырезал эти слова для самого себя, а время сгладило резьбу — даже он сам казался выветренным, лицо было покрыто сетью трещин, серебристая борода поредела и спуталась. Такую роль принял человек, который когда-то работал с камнем, но потом перестал.

Это поле чародейка никак не могла понять. Расклад сбивал её с толку: словно началась совершенно новая игра и на сцену каждый миг поднимаются новые актёры. В центре спирали лежал Рыцарь Высокого дома Тьмы, противопоставленный равно началу и концу. Как и в прошлый раз, когда Колода открыла ей эту драконическую фигуру, что-то парило в чернильно-чёрном небе над Рыцарем, невидимое и неуловимое. Ей иногда даже казалось, что это тёмное бельмо на её собственных глазах.

Меч Рыцаря бросил чёрную, дымчатую прожилку в сторону Пса на вершине спирали, и в этот миг чародейка поняла его значение. В будущем лежало столкновение между Рыцарем и Высоким домом Тени. Эта мысль одновременно напугала Рваную Снасть и внушила ей облегчение — будет битва. Между этими Домами не будет союза. Редко можно было увидеть такую ясную и прямую связь между ними: при мысли о возможных разрушениях она похолодела от страха. Кровопролитие на таком высоком уровне силы вызовет отголоски, которые прокатятся по всему миру. Неизбежно пострадают люди. И эта мысль снова привела её к Каменщику из Высокого дома Смерти. Сердце Рваной Снасти гулко забилось в груди. Она сморгнула пот с глаз и с трудом несколько раз глубоко вздохнула.

— Кровь, — пробормотала она, — всегда течёт вниз.

Каменщик строит курган — он ведь служитель Смерти, в конце концов, — и он коснётся меня. Этот курган… мой? Может, нужно отступить? Оставить «Мостожогов» на произвол судьбы, сбежать от Тайшренна, сбежать от Империи?

Старые воспоминания, которые она подавляла уже почти два века, нахлынули, словно бурный поток. Эта картина потрясла её. Рваная Снасть снова шагала по грязным улочкам родной деревни — девочка, рождённая с Даром, девочка, которая увидела вооружённых всадников, скакавших, чтобы растоптать их тихую жизнь. Девочка, которая убежала от этого знания, никому не сказав ни слова, — и настала ночь, ночь криков и смерти.

На неё нахлынуло чувство вины, его призрачный облик был мучительно знаком. Столько лет прошло, а лицо того мужчины всё ещё могло разбить на куски её мир, опустошить то, что ей так нужно было наполнить, испепелить её призрачное ощущение безопасности стыдом двухсотлетней давности.

Образ снова опустился на дно липкой трясины, но успел изменить её. На этот раз Рваная Снасть не убежит. Её взгляд в последний раз вернулся к Псу. Глаза Гончей пылали жёлтым огнём, впивались в чародейку, словно для того, чтобы заклеймить саму душу.

Рваная Снасть окаменела на стуле, когда холодная аура накатилась на неё сзади. Чародейка медленно обернулась.

— Прости, что не предупредил, — сказал Быстрый Бен, выходя из завихрений своего Пути. У него был странный, пряный запах. — Сейчас он будет, — рассеянно проговорил маг. — Я позвал Локона. Он придёт по своему Пути.

Рваная Снасть задрожала, когда волна предчувствия пробежала по её позвоночнику. Чародейка отвернулась к Колоде и начала собирать карты.

— Ситуация только что сильно усложнилась, — сказал за спиной маг.

Рваная Снасть приостановилась и криво улыбнулась.

— В самом деле? — пробормотала она себе под нос.


…Ветер бросал дождь в лицо Скворцу. Где-то в темноте глухо прозвенел четвёртый колокол. Сержант плотней закутался в дождевик и устало перенёс вес на другую ногу. Вид с крыши восточной башни дворца почти полностью скрывала пелена дождя.

— Ты уже несколько дней что-то там жуёшь, — сказал он человеку рядом с собой. — Говори, солдат.

Скрипач вытер дождевую воду с глаз и покосился на восток.

— Нечего мне сказать, сержант, — угрюмо проворчал он. — Просто чувство. Вот эта чародейка, к примеру.

— Рваная Снасть?

— Ага. — Металл звякнул, когда сапёр расстегнул пояс с мечом. Скрипач пробормотал: — Терпеть его не могу.

Скворец смотрел, как тот швырнул пояс и короткий меч в ножнах на покрытую галькой крышу у себя за спиной.

— Только не забудь его, как в прошлый раз, — сказал сержант, пряча улыбку.

Скрипач поморщился.

— Вот один раз ошибёшься, и никто уже никогда тебе этого не забудет.

Скворец ничего не ответил, но его плечи задрожали от смеха.

— Худовы кости, — продолжил Скрипач, — я ж не боец. Не мечник — уж точно. Родился в одном из проулков Малаза, обучился камни тесать, чтоб вскрывать курганы на равнине за Паяцевым замком. — Он взглянул на своего сержанта. — Ты ведь тоже был каменотёсом, как и я. Мне эта солдатская наука тяжело даётся, не то что тебе. Мне дорога была в армию или в шахту — и иногда я думаю, что неправильный выбор сделал.

Веселье покинуло Скворца при этих словах Скрипача. «Наука? — подумал он. — Как людей убивать? Как их посылать на смерть в чужой стране?»

— Что ты чувствуешь насчёт Рваной Снасти? — отрывисто спросил сержант.

— Боится, — ответил сапёр. — Сдаётся мне, гонятся за ней старые демоны — и уже почти нагнали.

Скворец хмыкнул.

— Редко когда найдёшь мага с приятным прошлым, — заметил он. — Говорят, её не просто так завербовали, она от кого-то бежала. А потом на первом же задании всё испортила.

— Не вовремя она к нам так прикипела.

— Она потеряла свой отряд. Её предали. Кроме Империи, за что ей ещё уцепиться?

А за что ещё может уцепиться любой из нас?

— Она будто готова разрыдаться, вот-вот, каждую минуту. Думаю, чародейка сломалась, сержант. Если Тайшренн на неё как следует надавит, она нас сдаст.

— Мне кажется, ты недооценил чародейку, Скрипач, — сказал Скворец. — Она крепкая — и преданная. Это мало кто знает, но ей не один раз предлагали титул Высшего мага, да только она не приняла. Сразу не скажешь, но если они упрутся лоб в лоб с Тайшренном, ещё не ясно, чья возьмёт. Она — мастер своего Пути, а этого не достигнешь без твёрдого характера.

Скрипач тихо присвистнул и опёрся руками на парапет.

— Ошибку признаю.

— Ещё что-то, сапёр?

— Одно только, — с каменным лицом ответил Скрипач.

Скворец похолодел. Он знал, что означает этот тон.

— Говори.

— Что-то сегодня случится, сержант, — Скрипач обернулся, и его глаза блеснули в темноте. — И дело будет грязное.

Оба обернулись на стук дверцы люка на крыше. В потоке света из комнаты внизу появился Первый Кулак Дуджек Однорукий. Он поднялся на последнюю ступеньку и шагнул на крышу.

— А ну-ка помогите мне с этим проклятым люком, — крикнул он двум солдатам.

Они подошли, и под их сапогами заскрипел гравий.

— Есть новости про капитана Парана, Первый Кулак? — спросил Скворец, когда Скрипач присел и, покряхтывая, поднял и закрыл люк.

— Никаких, — ответил Дуджек. — Исчез. И кстати, пропал и твой убийца, Калам.

Скворец покачал головой.

— Я знаю, где он и где он был всю ночь. Вал и Молоток последними видели капитана, когда он уходил из таверны Нобба, а потом он будто растворился. Первый Кулак, мы не убивали этого капитана Парана.

— Не увиливай, — пробормотал Дуджек. — Проклятье, Скрипач, это что, твой меч там валяется? В луже?!

Скрипач с шипением выпустил воздух между зубов и поспешил к своему оружию.

— Про него скоро будут сказки рассказывать, — заметил Дуджек. — Шеденуль благослови его шкуру. — Он помолчал, приводя в порядок мысли. — Ладно, забудем об этом, вы не убивали Парана. Тогда где он?

— Мы ищем, — ровным тоном ответил Скворец.

Первый Кулак вздохнул.

— Хорошо. Принято. Ты хочешь знать, кому ещё могло понадобиться убивать Парана, а это значит — придётся объяснить, кто его прислал. Ну, он человек адъюнкта Лорн, давно уже. Но он не Коготь. Он растреклятый благородный сыночек из Унты.

Скрипач снова застегнул пояс и теперь стоял в двадцати шагах от них на краю крыши, уперев руки в бока. Хороший человек. Проклятье, да все они хорошие! Скворец сморгнул с глаз капли дождя.

— Из столицы? Может, кто-то из тех кругов. Никто не любит старую знать, даже сама знать.

— Возможно, — согласился Дуджек, но без особой уверенности в голосе. — В любом случае он должен командовать твоим взводом, и не только во время выполнения данного задания. Это его постоянное назначение.

Скворец спросил:

— Засылка в Даруджистан — его собственная идея?

Первый Кулак ответил:

— Нет, но чья, никто не знает наверняка. Может, адъюнкта, может, самой Императрицы. В общем, всё это означает, что мы вас засылаем в любом случае, — он на миг нахмурился. — Я должен выдать последние инструкции. — Дуджек обернулся к сержанту. — Тебе, если учесть, что Паран исчез.

— Могу я говорить прямо, Первый Кулак?

Дуджек хрипло хохотнул.

— Думаешь, я этого не знаю, Скворец? От этого плана смердит за милю. Тактический кошмар…

— Я не согласен.

— Что?

— По-моему, он отлично подходит для достижения поставленной цели, — глухо проговорил сержант, взглянув сперва на светлевший на востоке горизонт, а потом — на солдата на краю крыши. Ведь цель в том, чтобы мы все погибли.

Первый Кулак внимательно взглянул на сержанта, потом сказал:

— Пойдём.

Он отвёл Скворца к тому месту, где стоял Скрипач. Сапёр приветствовал их кивком. Вскоре все трое стояли у края и смотрели на город. Тускло освещённые улицы Крепи вились между громадами зданий и словно не хотели расставаться с ночью; за завесой дождя приземистые силуэты строений, казалось, дрожали перед приходом рассвета. Через некоторое время Дуджек тихо произнёс:

— Очень одиноко тут, правда?

Скрипач хмыкнул.

— Уж как есть, сэр.

Скворец прикрыл глаза. Что бы ни происходило в тысячах лиг отсюда, всё решалось именно здесь. Такова Империя и всегда такой будет — в любом месте, при любых людях. Все они — только инструменты, не ведающие, чьи руки их направляют. Сержант уже давно уяснил эту истину. Она его раздражала тогда, раздражала и сейчас. Теперь единственное, что приносило ему облегчение, — предельная усталость.

— На меня давят, — медленно продолжил Первый Кулак, — чтобы я распустил «Мостожогов». Я уже получил приказ слить Вторую с Пятой и Шестой. Будет одна Пятая в почти полном составе. Прилив несёт новые воды к нашему берегу, господа, и они пахнут горечью. — Он помолчал, а потом добавил: — Если вернёшься со своим взводом живым из Даруджистана, сержант, разрешаю вам уйти.

Скворец резко повернул голову, а Скрипач словно окаменел. Дуджек кивнул.

— Ты меня слышал. Что до остальных «мостожогов» — не беспокойся, я о них позабочусь, — Первый Кулак взглянул на восток, оскалив зубы в невесёлой усмешке. — Они меня обложили. Но разрази их гром, они меня не загонят в угол. У меня тут десять тысяч солдат, которым я многим обязан…

— Простите, сэр, — вмешался Скрипач, — тут десять тысяч солдат, которые говорят, что это они вам обязаны. Только скажите слово и…

— Тихо, — прикрикнул Дуджек.

— Так точно, сэр.

Скворец молчал, его мысли перемешались в бурном водовороте. «Дезертировать». Это слово звенело у него в голове, как погребальный плач. И он чувствовал: Скрипач сказал правду. Если Первый Кулак Дуджек решит, что пришло время сделать ход, меньше всего Скворец захочет оказаться в этот момент в бегах за тысячи лиг от центра событий. Они были близки с Дуджеком, и хотя оба это скрывали, прошлое нет-нет да и всплывало на поверхность. Было время, когда Дуджек обращался к нему как к командиру, и хотя сам Скворец не держал обиды, он знал, что Дуджек всё ещё не смирился с таким положением дел. Если придёт время, Скворец хотел быть рядом с Дуджеком.

— Первый Кулак, — сказал наконец сержант, понимая, что оба ждут его слов, — ещё осталось достаточно «мостожогов». Меньше рук на мече, но клинок по-прежнему острый. Не в наших привычках облегчать жизнь тем, кто пошёл против нас — кем бы они ни были. Просто тихо сбежать… — сержант вздохнул. — Это ведь их вполне устроит, верно? Пока есть рука на мече, хотя бы одна-единственная, «Мостожоги» не отступят. Мне кажется, это дело чести.

— Я тебя услышал, — сказал Дуджек. Потом хмыкнул: — Ага, вот и они.

Скворец проследил за взглядом Первого Кулака, который что-то высматривал на восточном горизонте.


Склонив голову набок, Быстрый Бен прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Гончие вышли на его след.

Калам грубо выругался и вскочил на ноги.

Сидя на кровати, Рваная Снасть затуманенными глазами смотрела, как огромный мужчина мечется по комнате, а половицы даже не скрипят. Рослый и широкоплечий Калам словно парил над землёй, и это вызывало в ней чувство ирреальности, учитывая, что в центре комнаты чернокожий маг, поджав ноги, завис в нескольких дюймах над деревянным полом.

Рваная Снасть поняла, что совершенно вымоталась. Слишком много всего происходило, и всё — одновременно. Она внутренне встряхнулась и перевела взгляд на Быстрого Бена.

Маг был связан с Локоном, а марионетка шла по следу кого-то — чего-то — уходившего по Пути Тени. Локон добрался до самых врат Владения Тени, а потом вошёл в них. На какое-то время Быстрый Бен потерял связь с куклой, и эти бесконечные минуты тишины порядком истрепали всем нервы. Когда аура Локона снова вернулась к магу, заключённый в куклу чародей был уже не один.

— Он выходит, — объявил Быстрый Бен. — Меняет Пути. С Опонновым счастьем, глядишь, оторвётся от Псов.

Рваная Снасть поморщилась, когда он всуе помянул имя Шутов. Сейчас в глубине переплеталось столько невидимых течений, что это могло привлечь к ним ненужное внимание.

Усталость разлилась в комнате, как запах горьких благовоний, смешанный с потом и напряжением. Быстрый Бен опустил голову. Рваная Снасть понимала, что его душа сейчас идёт по Путям, цепляется за плечо Локона крепчайшей хваткой.

Расхаживая по комнате, Калам оказался рядом с чародейкой. Он остановился и посмотрел на неё.

— Что там с Тайшренном? — резко спросил капрал, сжимая и разжимая кулаки.

— Он знает, что что-то случилось. Тайшренн вышел на охоту, но добыча ускользнула от него, — Рваная Снасть улыбнулась убийце. — Я чувствую, что он двигается осторожно. Очень осторожно. Он ведь не знает, кто его добыча: заяц или волк.

Выражение лица Калама оставалось мрачным.

— Или Пёс, — пробормотал он и снова закружил по комнате.

Рваная Снасть уставилась на убийцу. Неужели именно это и делает Локон? Ведёт за собой Пса? Неужели они все заманивают Тайшренна в смертельную ловушку?

— Надеюсь, нет, — сказала она, сурово глядя на убийцу. — Это было бы глупо.

Калам ничего не сказал, тщательно отводя глаза. Рваная Снасть поднялась.

— Даже не глупо. Это безумие. Ты хоть понимаешь, какая сила может тут высвободиться? Многие считают, что Гончие намного древнее, чем сами Владения Тени. Но дело не только в них — сила привлекает силу. Если один из Взошедших разорвёт ткань там или здесь, вслед за ним, учуяв кровь, придут другие. Когда наступит рассвет, все смертные в этом городе могут погибнуть.

— Успокойся, госпожа, — сказал Калам. — Никто не хочет выпускать Пса в город. Во мне говорил страх. — Он по-прежнему избегал её взгляда.

Признание убийцы поразило Рваную Снасть. Калам не поднимал глаз от стыда. Страх — признание слабости.

— Ох, Худов клобук, — вздохнула она. — Да я и сама второй час только вот сижу и думаю о том, как бы постель не испачкать.

Это застало его врасплох. Убийца остановился, посмотрел на неё, а потом рассмеялся. Это был глубокий, спокойный смех, и он ей очень понравился.

Дверь в спальню открылась, и вошёл Молоток, его круглое лицо раскраснелось и блестело от пота. Целитель глянул на Быстрого Бена, а потом подошёл к Рваной Снасти и присел на корточки перед ней.

— По всем статьям, — тихо проговорил он, — капитан Паран должен сейчас лежать в офицерской могиле под пятью футами мокрой земли. — Он кивнул подошедшему Каламу. — Первая рана была смертельной, ровно под сердце. Профессиональный удар, — добавил Молоток, с намёком глядя на убийцу. — Вторая бы его тоже прикончила, просто медленнее, но всё равно наверняка.

Калам скривился.

— Значит, капитан должен был умереть. Но не умер. И это значит?

— Вмешательство, — ответила Рваная Снасть, у которой в животе всё сжалось от неприятного чувства. Из-под отяжелевших век она пристально посмотрела на Молотка. — Твоих сил Денула хватило?

Целитель иронично усмехнулся.

— Плёвое дело. Мне помогли, — объяснил он. — Раны уже закрывались, ткани срослись. Я слегка ускорил процесс, только и всего. Он получил тяжкую травму — телесную и духовную. Как ни крути, недели пройдут, прежде чем он оправится физически. И уже одно это будет нелегко.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Рваная Снасть.

Калам отошёл к столу и принёс кувшин и три глиняных кубка. Когда он начал разливать вино, Молоток сказал:

— Исцеление никогда нельзя разделять между плотью и ощущением плоти. Трудно объяснить. Пути Денула касаются всех видов исцеления, поскольку ранения наносят вред на всех уровнях. Шок — это шрам, который соединяет пропасть между телом и сознанием.

— Очень интересно, — проворчал Калам, протягивая целителю кубок. — Так что с Параном?

Молоток сделал долгий глоток и вытер губы.

— Какая бы сила ни вмешалась, она не заботилась ни о чём, кроме заживления плоти. Он запросто может подняться на ноги за день-другой, но шок пройдёт очень не скоро.

— Ты не смог его исцелить? — спросила Рваная Снасть.

Молоток покачал головой.

— Всё это вещи связанные. Сила разорвала эти связи. Сколько потрясений, травматических событий пережил за свою жизнь Паран? По какому шраму мне идти? Я от незнания могу только повредить ему.

Рваная Снасть подумала о молодом человеке, которого они притащили в её комнату час назад. После того крика в переулке, благодаря которому Хватка поняла, что он жив, капитан потерял сознание. О Паране чародейка знала только то, что он был сыном знатного рода; что прибыл из Унты и что был новым офицером взвода на время даруджистанской миссии.

— В любом случае, — сказал Молоток, осушив кубок, — Вал за ним приглядывает. Капитан может очнуться в любую минуту, но никто не скажет, в каком состоянии будет его разум. — Целитель ухмыльнулся Каламу. — Валу этот сорванец понравился.

Его ухмылка стала шире, когда убийца выругался. Рваная Снасть подняла бровь.

Увидев её выражение, Молоток объяснил:

— Вал усыновляет ещё бродячих собак — и других, кхм-м, убогих созданий. — Он бросил взгляд на Калама, который снова начал ходить туда-сюда по комнате. — И на сей счёт он может упереться рогом.

Капрал выразительно заворчал.

Рваная Снасть улыбнулась. Её улыбка поблекла, когда она вспомнила о капитане Паране.

— Его используют, — холодно заявила чародейка. — Как меч.

Молоток помрачнел.

— Тогда нет в его исцелении никакого милосердия — один только расчёт.

Все вздрогнули, когда внезапно заговорил Быстрый Бен:

— Покушение на него — дело рук Тени.

В комнате воцарилась тишина.

Рваная Снасть вздохнула. Прежде это было только подозрение. Чародейка увидела, как Молоток и Калам обменялись взглядами, и догадалась, что происходит между ними. Кем бы ни была Жаль, когда она вернётся, ей придётся ответить на несколько жёстких вопросов. И теперь Рваная Снасть знала наверняка, что девушка принадлежит Тени.

— И это значит, — безмятежно продолжил Быстрый Бен, — что кто бы ни вмешался, чтобы спасти Парана, он вошёл в прямое противостояние с Владениями Тени. — Маг повернул голову, и его тёмные глаза остановились на чародейке. — Нам нужно будет узнать всё, что знает Паран, как только он придёт в себя. Однако…

— Нас здесь не будет, — закончил Калам.

— Будто мало мне Локона, — пробормотала Рваная Снасть, — теперь вы хотите, чтобы я нянчилась с этим вашим капитаном.

Быстрый Бен поднялся и отряхнул пыль с кожаных штанов.

— Локона здесь не будет ещё некоторое время. Эти Гончие — упрямые твари. Ему потребуется время, чтобы оторваться от них. Или, если дело дойдёт до самого худшего, — чародей сумрачно ухмыльнулся, — он сцепится с ними, и Владыке Тени будет над чем поразмыслить.

Калам сказал Молотку:

— Забирай Вала. Пора идти.

От последних слов Быстрого Бена Рваная Снасть похолодела. Она поморщилась от привкуса пепла во рту и молча наблюдала, как взвод собирается уходить. Это задание уведёт их в самое сердце Даруджистана. Даруджистан был следующим в списке Империи, последним Вольным городом, самоцветом в венце этого континента — дорогим и желанным. Взвод должен проникнуть в город, открыть путь войскам. Там им придётся рассчитывать только на себя. Как ни странно, Рваная Снасть почти завидовала одиночеству, которое их ждало. Почти, но не совсем. Она боялась, что они все погибнут.

Словно под влиянием страха, она вспомнила о кургане Каменщика. И вдруг поняла: этот могильный холм достаточно велик, чтобы вместить их всех.


Когда на горизонте стал виден багровый отблеск зари, скорчившиеся в своих высоких сёдлах Чёрные моранты стали похожи на липкие от крови алмазы. Скворец, Скрипач и Первый Кулак смотрели, как приближается дюжина всадников. Дождь уже почти прекратился, и над ближайшими крышами начал собираться туман, обволакивавший каменную кладку и мозаику.

— Где твой взвод, сержант? — спросил Дуджек.

Скворец кивнул Скрипачу, который обернулся и направился обратно к люку.

— Они придут, — ответил сержант.

Блестящие, тонкие, как кожа, крылья кворлов — по четыре у каждого — на кратчайший миг словно замерли, и как один, двенадцать морантов оказались прямо над крышей башни. Ровное жужжание крыльев прерывалось щёлкающими командами морантов. Они пронеслись всего в пяти футах над головами солдат и без церемоний опустились прямо за ними.

Скрипач скрылся в комнате внизу. Дуджек положил руку на пояс, взглянул на морантов, а потом что-то пробормотал под нос и тоже направился к люку.

Скворец подошёл к ближайшему моранту. Лицо солдата прикрывало чёрное хитиновое забрало, и голова повернулась к сержанту с молчаливым вниманием.

— Был среди вас один, — проговорил Скворец, — однорукий. Его пять раз награждали за доблесть. Он ещё жив?

Чёрный морант ничего не ответил.

Сержант пожал плечами и обратил своё внимание на кворлов. Хотя он уже летал на них, эти создания не уставали удивлять Скворца. Крылатые насекомые балансировали на четырёх тонких ножках, торчавших из-под сёдел. Кворлы стояли на крыше, расправив крылья, которые дрожали так быстро, что вокруг них образовался туман из капелек воды. Они вытянули длинные, сегментированные хвосты — разноцветные, длиной в двадцать футов. Ноздри Скворца задрожали, когда до него долетел уже знакомый едкий запах. Гигантская клиновидная голова ближайшего кворла была украшена огромными фасетчатыми глазами и подвижными мандибулами. Две дополнительные конечности — руки, как он предполагал, — были поджаты. Пока он смотрел, голова кворла повернулась так, чтобы левый глаз был направлен прямо на него.

Сержант продолжал смотреть, гадая, что же видит кворл и что может думать, если вообще способен думать. Из любопытства сержант кивнул кворлу.

Голова склонилась набок, а затем отвернулась. Скворец поражённо заметил, что кончик хвоста кворла на миг свернулся. Никогда раньше он не видел, чтобы они так двигались.

Союз между морантами и Империей полностью перестроил имперскую военную машину. Здесь, в Генабакисе, малазанская тактика изменилась — и всё больше зависела от транспортировки по воздуху солдат и припасов. Такая зависимость казалась Скворцу опасной. Мы слишком мало знаем об этих морантах — никто никогда не видел их лесных городов. Я даже не могу различить, кто из них мужчина, кто женщина. Большинство учёных полагали, что они были настоящими людьми, но проверить это было невозможно — моранты забирали своих павших с поля боя. Беда ждёт Империю, если моранты когда-нибудь захотят власти. Впрочем, как ему сказали, их внутренние фракции разных цветов составляли вечно меняющуюся иерархию, а соперничество и конкуренция доходили до фанатизма.

Первый Кулак Дуджек вернулся к Скворцу, и суровое выражение на его лице слегка смягчилось. Из люка послышались спорящие голоса.

— Они пришли, — сказал Дуджек. — Орут на твою новую девочку за что-то — и даже не говори мне, я этого знать не хочу.

Облегчение, которое на миг испытал Скворец, разлетелось вдребезги, как только он понял, что втайне надеялся: Жаль дезертирует. Значит, его люди всё-таки нашли девушку, или она нашла их. Как бы там ни было, судя по всему, ветераны были совсем не рады её видеть. И Скворец не винил их. Неужто она попыталась убить Парана? Кажется, именно это и подозревали Быстрый Бен и Калам.

Больше всех рычал Калам, который вкладывал в свою роль капрала куда больше, чем следовало, и вопросительный взгляд Дуджека заставил Скворца быстро пойти к люку. Он встал у края и заглянул вниз. Все были там, выстроились угрожающим полукругом вокруг Жаль, которая прислонилась к лестнице, словно всё это разбирательство ей смертельно наскучило.

— Тихо! — рявкнул Скворец. — Проверьте припасы и живо сюда, наверх!

Он посмотрел, как они забегали, а потом удовлетворённо кивнул и вернулся к Первому Кулаку. Дуджек потирал культю левой руки и рассеянно хмурился.

— Проклятая погода, — пробормотал он.

— Молоток может снять боль, — сказал Скворец.

— Да не нужно, — отмахнулся Дуджек. — Просто я старею. — Он поскрёб подбородок. — Все ваши тяжёлые припасы уже доставили на место высадки. Готов к полёту, сержант?

Скворец оглядел рифлёные двойные сёдла, которые дыбились на спинах кворлов, как горбы, а потом решительно кивнул.

Они смотрели, как из люка появились один за другим все солдаты взвода, закутанные в дождевые плащи и с тяжёлыми тюками за спиной. Скрипач и Вал шёпотом переругивались, и последний бросил гневный взгляд на Тротца, который наступал ему на пятки. Баргаст развесил всю коллекцию талисманов, безделушек и трофеев на разные части своего мускулистого тела и выглядел теперь, как праздничное свинцовое дерево, которое канцы наряжают на День Скорпионов. Баргасты славились странным чувством юмора. Быстрый Бен и Калам шли по обе стороны от Жаль, оба злые и на взводе, а сама Жаль, не обращая ни на кого внимания, медленно направилась к кворлам. Её ранец был не больше свёрнутого одеяла, а дождевик больше походил на плащ — не армейского образца, доходящий ей до щиколоток. Она опустила капюшон. Несмотря на усиливающийся утренний свет, её лицо скрывала тень. Это всё, что у меня осталось. Скворец вздохнул.

Дуджек тихо спросил:

— Как она, сержант?

— Ещё дышит, — холодно ответил Скворец.

Первый Кулак медленно покачал головой.

— Такие молодые они теперь…

Когда Скворец задумался над словами Дуджека, на него нахлынули воспоминания. Когда его с солдатами на время приписали к Пятой армии, ещё до осады Крепи во время Моттской кампании, Жаль поступила к ним в составе новобранцев при Натилоге. Он видел, как девочка поставила на нож трёх местных наёмников, которых взяли в плен в Сером Псе — якобы чтобы получить информацию, но, с содроганием припомнил он, дело было совсем не в допросе. Там не было причин так поступать. Потрясённый, он в ужасе смотрел, как Жаль взялась резать им пах, одному за другим. Он помнил, как поймал взгляд Калама и сделал отчаянный жест, который заставил чернокожего убийцу рвануться вперёд с ножами наголо. Калам пролетел мимо Жаль и тремя быстрыми движениями перерезал пленникам глотки. А потом случилось то, что до сих пор разрывало Скворцу сердце. Истекавшие кровью наёмники, умирая, благодарили Калама.

А Жаль просто вложила свои клинки в ножны и пошла прочь.

Хотя она пробыла во взводе уже два года, его люди по-прежнему называли её «новенькой» и, наверное, так будут звать до смертного часа. В этом был особый смысл, и Скворец его хорошо понимал. Новенькие ещё не были «мостожогами». Нужны были признание, поступки, чтобы тебя перестали так называть. Жаль оставалась новенькой, поскольку одна на мысль о том, что она навсегда войдёт в ряды «Мостожогов», сидела, как раскалённый нож в глотке, у всех солдат его взвода. И даже сам сержант поневоле чувствовал то же.

Когда всё это пронеслось в мыслях Скворца, его подвело обычно безучастное выражение лица. Он ответил мысленно: Молодые? Нет, молодых можно простить, можно удовлетворить их простые потребности, и когда смотришь на них, видишь в их взгляде много знакомого. А она? Нет. Лучше избегать смотреть в эти глаза, в которых нет ничего молодого — совсем ничего.

— Ну, вам пора выступать, — проворчал Дуджек. — В сёдла все!

Он обернулся, чтобы сказать что-то на прощание Скворцу, но то, что Однорукий увидел в лице сержанта, не позволило этим словам сорваться с языка.


Когда восток начал затягивать небо алым плащом, в городе прозвучали два приглушённых раската грома — один через несколько минут после другого. Последние слёзы ночи скатились по водостокам и зажурчали в уличных канавах. Рытвины заполнились грязноватыми лужами, в которых отражались редеющие тяжёлые тучи. В узких переулках Краэльского квартала Крепи холодная и сырая ночь упорно цеплялась за тёмные ниши. Здесь покрытые плесенью кирпичи и истёртые булыжники мостовой поглотили второй раскат грома, так что эхо не смогло заглушить перестук водяных капель.

По проулку, идущему вдоль внешней стены, мчался пёс размером с мула. Его массивная голова низко склонилась на широких мускулистых плечах. То, что он не попал под ночной дождь, подтверждалось его пыльной, сухой, серо-чёрной шерстью. Морду собаки покрывали серые подпалины, глаза светились янтарём.

Пёс, седьмой среди Гончих Престола Тени, носил имя Зубец и шёл по следу. Его добыча была хитрой и ловко ускользала. Но Зубец чувствовал, что она уже близко. Он знал, что охотится не на обычного человека — ни один смертный не смог бы так долго избегать его клыков. Ещё больше Зубца поражало то, что он даже не видел свою добычу. Но она нарушила границы, бесстыдно вошла во Владения Тени по следу самого Престола Тени и задела все нити паутины, которую сплёл господин Зубца. Единственным ответом на такое оскорбление была смерть.

Пёс понимал, что скоро на него самого начнётся охота, и если загонщиков будет много, если они будут сильны, Зубцу придётся хорошенько потрудиться, чтобы продолжить поиск. Были в городе те, кто заметил грубый разрыв ткани. И меньше чем через минуту после того, как Зубец сошёл с Пути через врата, шерсть на загривке Пса поднялась дыбом: он почуял, что неподалёку поднимается волна магии. До сих пор Псу удавалось скрываться от ищущего взгляда, но долго это не продлится.

Бесшумно и осторожно он двигался через лабиринт лачуг и времянок, лепившихся к городской стене, не обращая внимания на редких горожан, которые вышли подышать свежим после дождя воздухом. Он переступал через бездомных, растянувшихся на его пути. Местные собаки и крысоловы бросали на него один взгляд и тут же пятились, прижимая уши и подметая хвостами грязную землю.

Когда Зубец завернул за угол осевшего каменного дома, утренний ветерок заставил его повернуть голову. Он замер, осматривая противоположную сторону улицы. Тут и там ещё висели клочья тумана, и тепло одетые фигуры уже выкатывали на мостовую тележки мелких торговцев — у Пса оставалось всё меньше времени.

Взгляд Зубца пробежал по улице и упёрся в большую, окружённую стеной усадьбу. Четверо солдат торчали у ворот, без интереса поглядывая на прохожих и переговариваясь между собой. Зубец поднял голову и обнаружил закрытое ставнями окно на третьем этаже.

Предвкушение и радость охватили Пса. Он нашёл конец следа. Опустив голову, он двинулся вперёд, не сводя глаз с четырёх стражников.


Дежурство закончилось. Как только новые стражники подошли, оба сразу заметили, что ворота открыты нараспашку.

— Это что такое? — спросил один из них, глядя на мрачные лица солдат, которые стояли у стены.

— Ночь такая была, — ответил старший, — когда вопросов не задаёшь.

Двое сменщиков обменялись взглядами, а потом первый кивнул старшему солдату и ухмыльнулся.

— Знаю я такие ночи. Ладно, идите. Койки вас заждались.

Старший морпех взялся за пику и, казалось, расслабился. Он посмотрел на своего товарища, но молодой солдат не сводил глаз с чего-то в дальнем конце улицы.

— Думаю, уже поздновато, — сказал новоприбывшим старший морпех, — вряд ли это случится, но если вдруг появится женщина из «Мостожогов», пропускайте её и лучше глядите в стену.

— Смотри, какая собака, — проговорил молодой солдат.

— Понятно, — сказал сменщик. — Жизнь во Второй…

— Только глянь на собаку, — повторил молодой.

Остальные обернулись и посмотрели на улицу. Старший морпех поражённо раскрыл глаза, а потом прошипел проклятье и выронил пику. Остальные не успели сделать и этого — а Пёс уже был рядом.


Рваная Снасть лежала на кровати во внешней комнате. Она так устала, что даже не могла уснуть и смотрела в потолок, прокручивая в голове обрывки событий последней недели. Хоть она сперва и разозлилась, что «мостожоги» втянули её в свои планы, чародейка не могла не признать, что чувствовала при этом удивительное возбуждение.

Желание собрать вещи и уйти по своему Пути прочь от Империи, прочь от безумия и жадности Локона, прочь от бесконечных сражений теперь казалось старым, порождённым отчаянием, которого она больше не испытывала.

Но остаться её заставило не только восстановленное человеколюбие — всё-таки «мостожоги» снова и снова доказывали, что знают, как устраивать свои дела. Нет, она хотела увидеть, как Тайшренна разжалуют. Эта истина пугала её. Жажда мести отравляет душу. И похоже, ей довольно долго придётся ждать заслуженного падения Тайшренна. Она боялась, что если так долго будет пить этот яд, то начнёт смотреть на мир блестящими от безумия глазами Локона.

— Слишком много, — пробормотала она. — Слишком много всего и сразу.

Шум у двери напугал её. Рваная Снасть села.

— А-а, — протянула чародейка, — ты вернулся.

— Живой и здоровый, — сказал Локон. — Уж прости, что обманул твои надежды, Снасть. — Марионетка взмахнула маленькой ручкой в перчатке, и дверь за ним сама собой захлопнулась, а щеколда скользнула на место. — Очень их боятся, этих Гончих Тени, — проговорил он, выходя на центр комнаты, и сделал пируэт, прежде чем сесть на пол, расставив ноги и раскинув руки. Он хихикнул. — А на деле всего только прославленные шавки, тупые и медлительные, обнюхивают каждое дерево. И никак не могут найти хитроумного Локона.

Рваная Снасть снова легла и закрыла глаза.

— Быстрый Бен недоволен твоей неосторожностью.

— Глупец! — Локон сплюнул. — Пусть смотрит! Пусть верит, что это знание даёт ему надо мной власть, пока я хожу, куда пожелаю. О, как он упивается тем, что будто бы может командовать мной — я ему пока что позволю пребывать в этом заблуждении, от этого моя месть будет только слаще!

Всё это чародейка уже слышала раньше и понимала, что он старается ради неё, пытается ослабить её решимость. К несчастью, Локон частично преуспел: она начала сомневаться. Может, он говорит правду: может, Быстрый Бен действительно потерял его, но только сам ещё этого не знает.

— Прибереги свою месть для человека, который отобрал у тебя ноги, а потом и всё тело, — сухо сказала Рваная Снасть. — Тайшренн по-прежнему глумится над тобой.

— Он заплатит первым! — завизжал Локон. Потом сгорбился, обхватил себя руками и прошептал: — Всему свой черёд.

За окном раздались первые крики.

Рваная Снасть вскочила, а Локон завопил:

— Он меня нашёл! Не дай ему меня увидеть, женщина!

Марионетка поднялась на ноги и поспешно заковыляла к своей коробке у дальней стены.

— Убей Пса — у тебя нет другого выхода!

Он рывком открыл коробку и залез внутрь. Крышка со стуком опустилась на место, и коробку окутала аура защитного заклятья.

Рваная Снасть в нерешительности стояла у кровати. Снизу затрещало дерево, и весь дом задрожал. Кричали люди, звенело оружие. Чародейка вытянулась, ужас наполнял её руки и ноги расплавленным свинцом. Убить Пса Тени? Ставни задребезжали в такт разлетающимся в разные стороны телам этажом ниже, а потом тяжёлые шаги добрались до лестницы и вопли стихли. Она слышала, как солдаты продолжают кричать где-то на территории усадьбы.

Рваная Снасть потянулась к своему Пути Тира. Сила хлынула в неё и смела парализующий страх. Вся усталость улетучилась. Она выпрямилась и посмотрела на дверь. Дерево затрещало, а потом доски вдруг полетели внутрь, словно их запустили из катапульты, но отскочили от магического щита Рваной Снасти. Двойной удар разломал их, во все стороны посыпались обломки и щепки. У неё за спиной разбилось стекло, ставни распахнулись. В комнату хлынул ледяной ветер.

Появился Пёс, его глаза пылали жёлтым пламенем, а мускулы на высоких плечах мягко перекатывались под кожей. Сила этого создания накатилась на Рваную Снасть, как волна, и чародейка ахнула. Пёс был стар, старше любого существа, которое он когда-либо видел за всю свою долгую жизнь.

Он задержался в дверях, нюхая воздух. С его чёрных губ на пол капала кровь. Наконец Пёс уставился на окованную коробку у стены слева от Рваной Снасти. Зверь шагнул вперёд.

— Нет, — сказала Рваная Снасть.

Пёс замер. Его массивная голова медленно и размеренно повернулась к чародейке, словно он только что заметил её. Губы вздыбились и открыли поблёскивающие клыки, длиной с большой палец мужчины.

Будь ты проклят, Локон! Мне нужна твоя помощь! Ну пожалуйста!

Белые полоски сверкнули под приподнявшимися веками Пса. Зверь прыгнул.

Он летел так быстро, что Рваная Снасть даже не успела поднять руки, а зверь уже оказался рядом и пробился через её внешние чары, словно они были сделаны из воздуха. Её последняя защита, насколько слоёв Высших щитов, встретили удар Пса, будто каменная стена. Она почувствовала, как во все стороны расходятся трещины, глубокие разломы пробегают по её рукам и груди, а потом раздался треск и хлынула кровь. Сила Пса подбросила её в воздух. Щиты на спине смягчили удар, когда чародейка врезалась в стену у окна. Вокруг в воздух взлетела штукатурка, а по полу рассыпались обломки разбитого кирпича. Пёс припал к земле. Он потряс головой, поднялся на ноги, фыркнул, а потом снова прыгнул.

Рваная Снасть ещё не пришла в себя после первого удара и только слабо выставила перед лицом окровавленную руку, больше ни на что не хватило сил.

Когда Пёс взлетел в воздух, раскрыв пасть, волна серого света ударила зверя в бок и отбросила на кровать справа от Рваной Снасти. Дерево хрустнуло. С рычанием Пёс снова поднялся, перекатился и теперь уже обернулся к Локону, который стоял на своей коробке, подняв руки и поблёскивая потом.

— О, да, Зубец! — пронзительно завопил он. — Я — твоя добыча!

Рваная Снасть обмякла, а потом склонилась набок, и её стошнило на пол. В комнате клубился Путь Хаоса, его миазмы вгрызались в неё, как жестокая чума. Они расходились от Локона видимыми вспышками серого, пронизанными чёрными прожилками света.

Пёс тяжело дышал, разглядывая Локона. Он словно пытался рассеять эти волны силы в своей голове. Глухое рычание зарокотало у него в груди — первый звук, который издал зверь. Широкая голова опустилась.

Рваная Снасть испуганно смотрела на Зубца, а потом внезапное понимание обрушилось на неё, словно молот.

— Пёс! — закричала она. — Он тянется к твоей душе! Спасайся! Беги отсюда!

Рычание зверя стало глубже, но он не шелохнулся.

Никто из них не заметил, как открылась дверь в спальню и на пороге появился шатающийся капитан Паран, закутанный в бесцветное шерстяное одеяло, которое прикрывало его до щиколоток. Бледный и мрачный, он шагнул вперёд, его пустые глаза были устремлены на Пса. Пока продолжалась невидимая битва воль между Зубцом и Локоном, Паран подошёл ближе.

Рваная Снасть краем глаза заметила движение. Она уже открыла рот, чтобы выкрикнуть слова предостережения, но Паран успел раньше. Одеяло распахнулось, и показался длинный меч, который тут же сверкнул в глубоком выпаде. Меч вошёл в грудь Зубца, а капитан отскочил, проворачивая клинок. Из горла Зубца вырвался оглушительный рёв. Шатаясь, Пёс отступил к обломкам кровати и прикусил кровоточащую рану в боку.

Локон яростно заорал и прыгнул вперёд к Зубцу.

Рваная Снасть быстро поставила ему подножку, так что кукла отлетела к дальней стене.

Зубец завыл. Со звуком рвущейся мешковины вокруг него распахнулась тёмная трещина. Он развернулся и прыгнул в глубокую тень. Трещина закрылась, оставив после себя только поток холодного воздуха.

Несмотря на боль, Рваная Снасть была потрясена. Она посмотрела на капитана Парана и окровавленный меч у него в руках.

— Как? — ахнула она. — Как ты мог пробить чары Пса? Твой меч…

Капитан посмотрел на клинок.

— Просто повезло, наверное.

— Опонны! — зашипел Локон, вскочил и злобно уставился на Рваную Снасть. — Худ побери Шутов! А тебе, женщина, я этого не забуду. Ты поплатишься — клянусь!

Рваная Снасть отвела взгляд и вздохнула. Её губ коснулась улыбка, когда произнесённые ранее слова приобрели новый, мрачный смысл.

— Ты будешь слишком занят, Локон, чтобы возиться со мной. Ты дал Престолу Тени пищу для размышлений. И ты ещё пожалеешь, что привлёк его внимание. Отрицай это, если хочешь.

— Я ухожу обратно в коробку, — проворчал Локон. — Тайшренн будет здесь через минуту. Ты ему ничего не скажешь, чародейка. — Он забрался внутрь. — Ничего! — Крышка с треском захлопнулась.

Улыбка Рваной Снасти стала шире. Вкус крови во рту стал предвестьем, безмолвным, видимым предзнаменованием будущего, которого, как она знала, Локон не способен увидеть. От этого вкус стал почти приятным. Она попыталась пошевелиться, но холод сковал конечности. Перед её внутренним оком проплывали видения, но стены тьмы сомкнулись вокруг них, прежде чем она что-то разглядела. Рваная Снасть почувствовала, что тает.

Рядом зазвучал требовательный мужской голос:

— Что ты слышишь?

Она нахмурилась и попыталась сосредоточиться. Потом улыбнулась.

— Монета… Я слышу, как вертится монета.

КНИГА ВТОРАЯ

ДАРУДЖИСТАН

Что за ветроворот коснулся чувств наших?

Это грохочет гроза, оцарапав

безмятежные озера воды

и закружив тени дня одного -

как колесо, что несло нас

от рассвета к закату, пока мы

ковыляли своею дорогой…

Что за ворот скрипит, предвещает беду?

Это мягкая зыбь — лишь колеблет

пред нами пробковый поплавок

с пурпурным его ароматом

манящим — будто в доспех

он облачён лепестковый

но лепестки те — не пепел ли

в сумерек мареве алом?..

Рыбак (род.?). Рождение слуха

ГЛАВА ПЯТАЯ

И если тебя он узрит в своих снах

как в умиротворённой

ночи

под крепкою веткой

качаешься ты

и тени твоей худоба

укрытая под капюшоном

узлом перехвачена, что на верёвке, —

когда человек тот пройдёт

на ветерке от движенья его

твои окоченевшие ноги

взметнутся

в попытке пустой убежать…

Рыбак (род.?). Рождение слуха

907-й год Третьего тысячелетия

Пора Фандереи, год Пяти клыков

Две тысячи лет с рождения града Даруджистана


Во сне маленький толстый человечек видел, как выходит из Даруджистана через Двуволовые ворота и направляется в сторону заходящего солнца. Он так спешил, что на ветру хлопали потёртые полы его выцветшего красного кафтана. Он не имел ни малейшего представления о том, как далеко предстоит идти. Ноги уже болели. Много горестей в мире, но вот это — всем мукам мука. В минуты пробуждения совести он ставил беды мира превыше собственных. К счастью, подумал он, случается это нечасто, и уж точно, сказал он себе, не в этот раз.

— Увы, всё тот же сон приводит в движенье оснащённые пальцами приспособления под сими слабыми коленями, — он вздохнул. — Всегда один и тот же сон.

Это было правдой. Он видел впереди солнце, оседлавшее дальние холмы, — медный диск в дымном мареве. Ноги несли его по извилистой грязной улочке гадробийских Трущоб, справа и слева лачуги и хибарки прятались в наступающей мгле. У соседнего костра старики, закутанные в потрёпанные жёлтые балахоны прокажённых, замолкли при его приближении. Женщины в таких же одеяниях стояли у грязноватого колодца и даже на миг отвлеклись от своего занятия — купания кошек. Глубокий символизм этого увеселения он не смог постичь и поспешил дальше.

Он пересёк мост через реку Майтен, миновал бивуаки гадробийских пастухов и вышел на открытую дорогу, проложенную между обширными виноградниками. Там он задержался, размышляя о вине, которое родится из этих сочных гроздьев. Но сны обладали собственной силой и несли его вперёд, так что эта мысль оказалась мимолётной.

Он понимал, что его сознание обратилось в бегство — бежало от обречённого города за спиной, от тёмного, мрачного пятна в небе над Даруджистаном, но в первую очередь — от всего, что знал, и всего, чем был сновидец.

Другим Дар позволял читать рисунки трещин на брошенной в огонь лопатке или расклады Оракулов из Колоды Драконов. Круппу такая претенциозность была ни к чему. Сила предвидения жила в его голове, этого он не мог отрицать, как бы ни старался. В стенах его черепа звенела пророческая песнь и эхом отдавалась в костях.

Он пробормотал себе под нос:

— Разумеется, это грёза, побег во сне. Быть может, думает Крупп, на этот раз он вправду сбежит. Дураком ведь Круппа не назовёшь, в конце-то концов. Толстым, ленивым, неопрятным — да; склонным к излишествам — конечно; несколько неуклюжим в обращении с тарелкой супа — практически наверняка. Но не дураком. Настали такие времена, когда мудрым пора сделать выбор. Ведь мудро же полагать чужие жизни менее важными, чем собственную? О, весьма мудро. Да, Крупп мудр.

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Холмы и солнце над ними, казалось, ничуть не приблизились. Таковы эти сны — спешат, словно юность, которая изо всех сил старается быстрее стать зрелостью, опрометчивая цель, не оставляющая дороги назад — но кто же сейчас помянул юность? Точнее, одного конкретного юношу?

— Несомненно, не мудрый Крупп! Мысль его блуждает, — тут Крупп великодушно прощает себе каламбур, — измученная болью в ступнях, утомлённых, о нет, полустёртых от такого безрассудного странствия. Наверняка уже появились волдыри. Нога сетует и умоляет умастить себя тёплым и мягким бальзамом. И подруга её также возвышает голос в общем хоре. Ах! Какая литания! Какой вопль отчаяния! Но оставьте жалобы, милые мои крылья бегства! Разве далеко нам осталось до солнца? Вот ведь оно — прямо за холмами, в этом Крупп уверен. Несомненно, не дальше. О да, несомненно, как вечное вращенье монеты — но кто говорил о монетах? Крупп заявляет о своей непричастности!

В его сон ворвался ветер с севера и принёс с собой запах дождя. Крупп начал застёгивать свой поношенный кафтан. Он втянул живот, пытаясь справиться с последними двумя пуговицами, но преуспел лишь с одной.

— Даже во сне, — проворчал Крупп, — чувство вины не умолкает.

Он прищурился от ветра.

— Дождь? Но ведь год только лишь начался! Разве идёт дождь весной? Никогда прежде Крупп не задумывался над такими приземлёнными материями. Быть может, этот запах — лишь собственное дыхание озера. Да, воистину. Этот вопрос решён, — он покосился в сторону тёмной гряды облаков над озером Азур. — Должен ли Крупп бежать? О нет! Где же тогда его гордость? Его достоинство? Не единожды являли они свой лик во снах Круппа. Неужто не найдётся какого-то укрытия на сей дороге? Ах, ступни Круппа иссечены, превратились в окровавленные лохмотья дрожащей плоти! А это что такое?

Впереди возник перекрёсток. На пологом склоне рядом пристроилось здание. Из-под ставней сочился свет свечей. Крупп улыбнулся.

— Ну конечно, трактир! Далёким был путь, и велика нужда утомлённого странника в отдыхе и подкреплении. Ибо таков Крупп — умудрённый путешественник, который заткнул за пояс множество лиг, не говоря уж о том, что прошёл их. — Он заторопился вперёд.

У перекрёстка высилось толстое голое дерево. На одной из веток висело и скрипело, покачиваясь на ветру, что-то вытянутое, завёрнутое в мешок. Крупп лишь бросил туда мимолётный взгляд и начал подниматься по тропинке к дому.

— Неразумный выбор, провозглашает Крупп. Трактиры для покрытых пылью путников не должны стоять на холмах. Проклятье подъёма в том, чтобы видеть, сколь много ещё осталось. Следует сообщить об этом владельцу. Когда сладкий эль утешит горло, куски сочного красного мяса и жареного ямса успокоят желудок, а чистые, умащённые повязки коснутся ступней. Таковые действия должны получить преимущество перед описанием недостатков планирования, по мнению Круппа.

Его монолог утонул в одышке, пока Крупп карабкался по тропинке. Оказавшись у дверей, он был уже настолько вымотан, что даже не огляделся, а просто толкнул потёртую створку, и она отворилась под скрип ржавых петель.

— Увы! — воскликнул Крупп, отряхивая пыль с рукавов кафтана. — Прошу подать пенную кружку этому… — Его голос стих, когда человечек разглядел обращённые к нему грязные лица. — Сдаётся, дела здесь идут не слишком хорошо, — пробормотал он. Это действительно был трактир, или, по крайней мере, здесь был трактир лет сто назад. — В воздухе ночи пахнет дождём, — объявил Крупп полудюжине нищих, которые сидели на корточках вокруг толстой сальной свечи на земляном полу.

Один из бродяг кивнул.

— Мы удостоим тебя аудиенции, бедолага, — он указал рукой на соломенный матрас. — Садись и развлеки нас разговором.

Крупп приподнял бровь.

— Крупп немало польщён вашим приглашением, государь, — он опустил голову и шагнул вперёд. — Но, пожалуйста, не думайте, что ему нечем почтить это достойное собрание. — Человечек закряхтел и уселся, скрестив ноги, а потом обратился к тому бродяге, который заговорил с ним: — Крупп переломит хлеб со всеми вами. — Он извлёк из рукава небольшую буханку ржаного хлеба; в другой руке появился хлебный нож. — Друзьям и незнакомцам равно известен Крупп, что сидит ныне пред вами. Житель сверкающего Даруджистана, волшебного самоцвета в венце Генабакиса, сочного, зрелого плода, готового к жатве. — Человечек вытащил головку сыра и широко улыбнулся обращённым к нему лицам. — И это — его сон.

— Истинно так, — ответил бродяга, и его морщинистое лицо прорезала улыбка. — Нам всегда нравился твой особенный вкус, Крупп из Даруджистана. И нам всегда нравился твой аппетит путешественника.

Крупп положил на землю буханку и стал отрезать от неё по кусочку.

— Крупп всегда полагал вас лишь аспектами самого себя, полудюжиной Голодов среди многих других. Но, при всех ваших нуждах, к чему вы подтолкнёте своего господина? К тому, чтобы он отвратился от побега, разумеется. Сей череп — вместилище и чертог всяческих обманов и хитростей; и Крупп уверяет вас, исходя из длительного опыта, что любой обман рождается в мысли и там кормится, покуда добродетели голодают.

Бродяга принял кусок хлеба и улыбнулся.

— Тогда, быть может, мы — твои добродетели.

Крупп помолчал, разглядывая головку сыра.

— Сия мысль ранее не посещала Круппа, который был занят, разглядывая безмолвно плесень на этом сыре. Но увы, предмет разговора может потонуть в лабиринте семантических тонкостей. Да и бродягам не стоит воротить нос, особенно от сыра. Вы снова вернулись, и Крупп знает, зачем, как он уже объяснил с достойнейшим самообладанием.

— Монета вертится, Крупп, по-прежнему вертится, — весёлость сошла с лица бродяги. Крупп вздохнул и протянул кусочек сыра нищему справа от себя.

— Крупп её слышит, — устало согласился он. — Не может не слышать. Вечный звон поёт в его голове. И что бы Крупп ни видел, что бы он ни подозревал, он — лишь только Крупп, человек, который посостязается с богами в их собственной игре.

— Быть может, мы — твои Сомнения, которых ты никогда не страшился прежде и не боишься теперь. Но даже мы просим тебя остаться, даже мы требуем, чтобы ты боролся за жизнь Даруджистана, за жизни своих многочисленных друзей и за жизнь того юноши, к ногам которого упадёт Монета.

— Она упадёт сегодня ночью, — сказал Крупп. Шесть бродяг одновременно кивнули, хотя их внимание по большей части занимали хлеб и сыр. — Так что ж, Крупп примет этот вызов? В конце концов, разве боги не идеальные жертвы? — Он улыбнулся, поднял руки и пошевелил пальцами: — Для Круппа, ловкость рук которого может сравниться только с ловкостью его ума? Идеальные жертвы самоуверенности, утверждает Крупп, вечно ослеплённые гордыней, вечно убеждённые в своей непогрешимости. Разве не удивительно, что они продержались так долго?

С набитым ртом бродяга пробормотал:

— Быть может, мы — твои Таланты. Глубоко зарытые в землю, похоже.

— Не исключено, — прищурился Крупп. — Но говорит лишь один из вас.

Бродяга проглотил сыр, а потом рассмеялся, и свет свечи заплясал у него в глазах.

— Быть может, остальные ещё только ищут свой голос, Крупп. Они ждут лишь приказа своего господина.

— Кто бы мог подумать, — вздохнул Крупп, намереваясь встать, — что Крупп столь изобилен сюрпризами.

Бродяга поднял глаза.

— Ты возвратишься в Даруджистан?

— Разумеется, — ответил Крупп, поднимаясь на ноги с прочувствованным стоном. — Он ведь только вышел подышать ночным воздухом, столь чистым за пределами старых стен города, не так ли? Круппу нужно пространство, чтобы оттачивать свои и без того изумительные умения. Прогулка во сне. Этой ночью, — сказал он, закладывая большие пальцы за кушак, — Монета упадёт. Крупп должен занять своё место в центре событий. Он вернётся к себе в постель, пока ночь ещё молода. — Человечек окинул глазами нищих. Все они словно набрали вес, и на их лицах появился здоровый румянец. Крупп удовлетворённо вздохнул. — Вечер, провозглашает Крупп, выдался весьма приятным, господа. Однако в следующий раз давайте же выберем трактир, который не стоит на вершине холма. Договорились?

Бродяга улыбнулся.

— Но, Крупп, Дарования, как и Добродетели, не так-то легко получить, и Сомнения нелегко одолеть, а Голод всегда гонит человека вперед и вверх.

Крупп сощурился, глядя на него.

— Крупп куда умнее, — пробормотал он.

Он оставил нищих и закрыл за собой скрипящую дверь. Спустившись по тропе, добрался до перекрёстка и остановился перед закутанной в мешковину фигурой, которая висела на ветке дерева. Крупп упёр кулаки в бока и внимательно осмотрел тело.

— Я знаю, кто ты, — весело воскликнул коротышка. — Последний аспект самого Круппа, который дополнит галерею его собственных лиц, взирающих на него. Точнее, так ты будешь утверждать. Ты — Скромность, но, как всем известно, Скромности нет места в жизни Круппа, запомни это. Так что тут ты и останешься. — Потом он перевёл взгляд на огромный город, который окрасил небо на востоке голубовато-зелёным светом. — Ах, этот чудесный, светоносный самоцвет, Даруджистан, родной дом Круппа. Где, собственно, — добавил он, выходя на дорогу, — Круппу и место.


От гавани, раскинувшейся у берега озера, вверх поднимались ступенями Гадробийский и Даруджийский кварталы с храмовыми комплексами и Верхними усадьбами, — до самой вершины холма Величества, где собирается городской Совет; крыши Даруджистана — плоские площадки, выгнутые коньки, конические башни, колокольни и платформы — теснились в таком хаотичном изобилии, что все улицы, кроме самых широких, почти не видели солнца.

Факелы, которые освещали самые оживлённые перекрёстки, представляли собой полые трубки, вгрызавшиеся почерневшими железными пальцами в пемзовый камень. Из старинных изъязвлённых медных труб с шипением вырывался газ и питал огонь в чашах из пористого камня — пляшущие языки пламени голубовато-зелёного оттенка. Газ поднимался из огромных пещер под городом и распределялся с помощью гигантских клапанов. Заботились о них Серолицые — безмолвные мужчины и женщины, которые, словно призраки, ходили под мощёными улицами города.

Вот уже девять веков дыхание газа питало по крайней мере один из городских кварталов. И хотя иногда пожары в жилых домах разрушали трубы и пламя вздымалось к небесам на сотни футов, Серолицые не сдавались, они затягивали потуже оковы и ставили на колени своего невидимого дракона.

Под крышами скрывался мир, вечно утопающий в голубоватом сиянии. Оно отмечало главные улицы и кривые, узкие переходы рынков. Но в остальных двадцати тысячах переулков города, по которым едва бы проехала и двухколёсная тележка, царила тень, тревожимая лишь случайным факелом горожанина да сферическими фонарями городской стражи.

Днём крыши были ярко освещены жарким солнцем, увешаны трепещущими на ветру с озера знамёнами повседневной жизни. Ночью луна и звёзды освещали мир, затканный паутиной пустых бельевых верёвок и их хаотическими тенями.

Этой ночью среди пеньковых верёвок и призрачных теней скользила одинокая фигура. Вверху серп луны, словно сабля некоего бога, рассекал тонкие облака. Человек был с ног до головы туго замотан в замазанную сажей ткань. Лицо его тоже было скрыто повязкой, оставлявшей только узкую щель для глаз, которые пристально осматривали ближайшие крыши. На груди человека крест-накрест сходились чёрные ремни с кармашками и петлями для орудий его ремесла: мотков медной проволоки, железных напильников, трёх металлических пил, обёрнутых в промасленный пергамент, древесного клея и кубика сала, катушки с рыбацкой леской, а также — под левой рукой — узкого кинжала и метательного ножа.

Кончики мокасин вора были вымочены в смоле. Пересекая плоские крыши, он старался не переносить весь свой вес на носки, чтобы полудюймовый слой липкого дёгтя остался почти нетронутым. Юноша подошёл к краю здания и выглянул. Тремя пролётами ниже угнездился небольшой сад с фонтаном, их тускло освещали четыре газовых фонаря, установленные по углам мощёной террасы. Пурпурный свет отражался в листве и поблёскивал на воде, которая катилась по нескольким каменным ступеням в неглубокий бассейн фонтана. На скамейке у фонтана сидел стражник — спал, положив копьё на колени.

О поместье Д'Арле часто упоминали в разговорах среди даруджистанской знати, особенно в связи с младшей дочерью — девицей на выданье. У юной красавицы было много поклонников, и теперь множество подарков, самоцветов да украшений хранились в её спальне.

И хотя подобные рассказы в высшем свете были так же популярны, как пирожные, мало кто из простолюдинов обращал на них внимание, — если вообще их слышали. Но некоторые слушали очень внимательно, мыслей своих никому не сообщали, но были подозрительно любопытны к подробностям.

Глядя на дремлющего в саду стражника, Крокус Новичок решал, как быть дальше. Прежде всего следовало выяснить, которая из комнат обширного поместья принадлежит девице Д'Арле. Крокус не любил гадать, но давно обнаружил, что в вещах такого сорта его мысли, ведомые одной только интуицией, часто сами находят решение.

Почти наверняка на верхнем этаже — это ведь покои младшей и прекраснейшей дочери рода Д'Арле. И балкон с видом на сад.

Он перевёл взгляд со стражника внизу на стену прямо под ним. Три балкона, но лишь один, слева, был на третьем этаже. Крокус отодвинулся и бесшумно скользнул по крыше, пока не остановился, как ему показалось, точно над балконом, а потом вновь подвинулся к краю и выглянул.

Футов десять, не больше. По обеим сторонам балкона поднимались резные колонны из крашеного дерева. Ярдом ниже их соединяла полукруглая арка. Бросив последний взгляд на стражника, — тот по-прежнему не шевелился, а копьё не выглядело так, будто вот-вот упадёт на плиты и зазвенит, — Крокус свесился со стены.

Смола на мокасинах прочно пристала к карнизу. Зацепок для рук было предостаточно, потому что резчик глубоко прошёлся по дереву, а солнце и ветер заставили краску потрескаться. Крокус спустился по одной из колонн, и его ноги коснулись перил балкона там, где те входили в стену. В следующий миг Крокус уже сжался на шлифованных плитках балкона, в тени железного столика и кресла с подушками.

За створками выдвижной двери света было не видно. Два мягких шага — и Крокус оказался рядом с ней. Быстрый осмотр позволил определить ковку и стиль засова. Крокус вытащил пилу с мелкими зубчиками и приступил к работе. Звуков его инструмент издавал не больше, чем лапка цикады. Прекрасная вещь — редкая и, наверное, очень дорогая. Крокусу повезло, что у него есть дядя, который увлекается алхимией и нуждается в таких закалённых магией инструментах, чтобы мастерить свои жутковатые конденсаторы и фильтры. И ещё больше повезло в том, что дядя у него рассеянный и часто теряет вещи.

Двадцать минут спустя пила прошла последний запорный засов. Крокус положил инструмент обратно в карман на ремне, вытер пот с рук, а потом осторожно приоткрыл дверь.

Он сунул голову в комнату. В сероватом сумраке юноша разглядел слева, в нескольких футах, большую кровать с четырьмя столбиками, изголовьем к внешней стене. Противомоскитная сетка спускалась с полога и заканчивалась складками на полу. Изнутри доносилось ровное дыхание крепко спящего человека. В комнате пахло дорогими духами, пряными, наверное, с Низин.

Прямо напротив Крокус увидел две двери; одна была распахнута и вела в ванную комнату; другая — мощная преграда из окованного железом дуба — была снабжена огромным замком. У стены справа стояли платяной шкаф и дамский столик с тремя полированными серебряными зеркалами. Центральное отбрасывало блик на стену, а внешние были развёрнуты к столешнице, чтобы хозяйка могла любоваться бесконечностью своих отражений.

Крокус развернулся и боком проскользнул в комнату. Он медленно распрямился и потянулся, избавляя мышцы от напряжения, в котором продержал их последние полчаса. Затем перевёл взгляд на столик и на цыпочках двинулся к нему.


Усадьба Д'Арле была третьей с краю на улице Старого К'рула; сама улица поднималась на первый холм внутреннего города и заканчивалась круглым, заросшим сорняками двором с несколькими покосившимися дольменами. Напротив высился храм К'рула, его древние камни покрылись сетью трещин и поросли мхом.

Последний монах Старшего бога умер много поколений назад. Прямоугольная колокольня на внутреннем дворе храма была выстроена в архитектурной традиции давно исчезнувшего народа. Четыре колонны розового мрамора возвышались по краям верхней площадки и поддерживали остроконечную крышу, покрытую позеленевшей бронзовой черепицей.

С колокольни открывался вид на дюжину плоских крыш принадлежавших знати домов. Один из них стоял вплотную к грубой кладке храмовой стены, и крыша усадьбы скрывалась в глубокой тени башни. На этой крыше сидел, пригнувшись, убийца с окровавленными руками.

Тало Крафар из клана Джуррига Денатта с хрипом хватал ртом воздух. Пот катился по его лбу и крупными каплями стекал с широкого кривого носа. Тёмные глаза убийцы с ужасом смотрели на руки, потому что кровь на них была его собственной.

Сегодня ночью ему приказали быть Дозорным, то есть патрулировать городские крыши, которые, если не считать нескольких воров, полностью принадлежали убийцам. В основном именно по крышам они незаметно передвигались по городу, выходили на задания, связанные с несанкционированными политическими… мероприятиями, для продолжения распри между двумя Домами или для того, чтобы покарать предателя. Совет правил днём, у всех на виду; Гильдия — ночью, невидимая, не оставляющая свидетелей. Так повелось с тех самых пор, как Даруджистан воздвигся на берегах озера Азур.

Тало пересекал ничем не приметную крышу, когда арбалетная стрела вдруг молотом ударила в его левое плечо. Убийцу отбросило назад, и некоторое время он просто лежал, бессмысленно глядя на затянутое тучами небо и пытаясь понять, что произошло. Когда наконец оглушение миновало и вспыхнула боль, он перекатился на бок. Стрела прошла насквозь. Она валялась на потрескавшейся плитке в нескольких футах от убийцы. Тало перекатился поближе к окровавленной стреле.

Одного взгляда хватило, чтобы понять: это не воровская стрела. Её выпустили из тяжёлого арбалета — арбалета убийцы. Когда этот факт пробился сквозь сумятицу мыслей Тало, дозорный встал на колени, а после поднялся на ноги. Пошатываясь, Тало подбежал к краю крыши.

Кровь обильно текла из раны, пока он спускался вниз, в тёмный переулок. Наконец, коснувшись мокасинами скользкой, залитой помоями брусчатки, он остановился и попытался сосредоточиться. Сегодня ночью началась война убийц. Но кто же из предводителей кланов вообразил, что ему или ей хватит сил лишить Воркан власти над Гильдией? В любом случае, если получится, Тало следует вернуться в гнездо клана. С этой мыслью он побежал.

Тало метнулся в третий переулок, когда по его спине прокатилась ледяная волна. Убийца замер и затаил дыхание. Это было недвусмысленное ощущение, верное, как инстинкт: за ним гонятся. Он взглянул на пропитавшуюся кровью рубашку и понял, что не сумеет опередить преследователя. Наверняка охотник видел, как Тало скользнул в этот переулок, и уже нацелил арбалет на его дальний выход. Во всяком случае, так бы поступил сам Тало.

Нужно изменить правила, приготовить ловушку для охотника. А для этого необходимо оказаться на крыше. Тало вернулся к началу переулка и изучил ближайшие здания. В двух кварталах справа высился храм К'рула. Взгляд убийцы выхватил тёмный силуэт колокольни. Туда.

После подъёма он чуть не потерял сознание, но теперь Тало прятался в тени колокольни всего в одной крыше от храма. От физического усилия он потерял очень много крови. Конечно, Тало и раньше видел кровь, но никогда — так много собственной. Он впервые всерьёз поверил, что может сегодня умереть. По рукам и ногам растекалась слабость, и он понял, что, если задержится здесь, уже не сможет уйти. С тихим стоном Тало заставил себя подняться. До крыши храма было лишь несколько ярдов, но, приземлившись, Тало упал на колени.

Жадно хватая ртом воздух, убийца прогнал прочь мысли о смерти и неудаче. Осталось всего-то спуститься по стене во внутренний двор храма, а потом подняться по винтовой лестнице на колокольню. Две задачи. Две простейших задачи. А с колокольни все соседние крыши будут как на ладони. И охотник придёт за ним. Тало остановился, проверил собственный арбалет на спине и три стрелы в колчане на левом бедре.

Затем злобно уставился в темноту вокруг.

— Кто б ты ни был, ублюдок, — прошептал он, — я тебя достану.

Медленно, крадучись, он двинулся по крыше храма.


Замок на шкатулке Крокус взломал легко. Через десять минут после того, как юноша вошёл в комнату, он обчистил её дочиста. Теперь на поясе, в маленькой кожаной сумке, лежало небольшое состояние в золотых, инкрустированных драгоценными камнями и жемчугом, украшениях. Он сидел на корточках у столика с зеркалами и держал в руках последний трофей. Вот его я оставлю. Это был небесно-голубой шёлковый тюрбан с золочёными кисточками, который, несомненно, приготовили для будущего Празднества. Через минуту Крокус закончил любоваться добычей, сунул тюрбан под мышку и встал. Его взгляд задержался на кровати, и юноша подошёл ближе.

Сквозь сетку можно было рассмотреть тело под мягкими простынями. Ещё шаг, и Крокус оказался у самого края кровати. До пояса девушка была обнажена. Щёки вора налились румянцем, но он не отвёл глаз. Королева Снов, да она красивая! За свои семнадцать лет Крокус успел повидать достаточно шлюх и танцовщиц, чтобы не дрожать с открытым ртом, глядя на женские прелести; но всё равно взгляд его задержался. Потом юноша скривился и двинулся обратно к двери балкона. Миг спустя он был уже снаружи. Крокус глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, чтобы прочистить мозги. Несколько звёзд у него над головой светили в перине ночи столь ярко, что сияние их пробивалось сквозь вуаль облаков. Нет, не облаков, — дыма, который северный ветер нёс над озером. Вот уже несколько дней у всех на устах были вести о том, что Крепь пала под натиском Малазанской империи.

И мы — следующие.

Дядя рассказал ему, что Совет до сих пор судорожно заявляет о нейтралитете, пытаясь отмежеваться от уже не существующего союза Вольных городов. Только малазанцы, кажется, к этим заявлениям не очень-то прислушиваются.

«Да и отчего бы им прислушиваться? — сказал дядя Маммот. — Армия Даруджистана — это ничтожная горстка отпрысков благородных домов. Они только и делают, что расхаживают по весёлому кварталу, сжимая золочёные рукояти мечей…»

Крокус вскарабкался на крышу усадьбы и бесшумно скользнул по её плиткам. Другой дом такой же высоты был прямо перед ним, его плоская кровля — меньше чем в шести футах. Вор задержался у края и взглянул на улицу в тридцати футах внизу, но увидел только темноту, а потом прыгнул и бесшумно приземлился на следующей крыше.

Крокус пошёл дальше. Слева высился жёсткий силуэт колокольни К'рула, который напоминал грозивший небу костлявый палец. Вор опустил руку к кожаной сумке, проверяя узел и крепость тесёмок. Удовлетворившись осмотром, он ощупал тюрбан, заткнутый за один из ремней. Всё в порядке. Крокус продолжил свой бесшумный путь по крыше. Чудесная ночь. Он слегка улыбнулся.


Тало Крафар открыл глаза. Он помотал головой и ошеломлённо огляделся. Где он? Откуда такая слабость? Потом память вернулась к нему, и тихий стон сорвался с губ. Тало потерял сознание, прислонившись к мраморной колонне. Но что же привело его в чувство? Похолодев, убийца упёрся ногами и, опираясь на колонну, поднялся, чтобы осмотреть пыльные кровли внизу. Ага! Фигура двигалась по плоской крыше здания менее чем в пятидесяти футах от него.

Ну, погоди, ублюдок, сейчас… Тало поднял арбалет, уперев локоть в колонну. Он уже взвёл оружие, хотя и не помнил, как и когда. С такого расстояния промахнуться было невозможно. Сейчас его преследователь умрёт. Тало оскалился и тщательно прицелился.


Крокус уже добрался до середины крыши, ощупывая одной рукой тонкий шёлк тюрбана, спрятанного у сердца, когда прямо у ног юноши со звоном упала монетка. Инстинктивно он присел и накрыл её обеими руками. Что-то просвистело в воздухе прямо над головой, Крокус удивлённо поднял глаза, а потом снова пригнулся, когда в двадцати футах от него треснула керамическая плитка. От внезапного понимания он застонал. Вскочив на ноги, Крокус рассеянно сунул монетку под пояс.


Тало поражённо выругался. Он опустил арбалет и ошеломлённо смотрел на свою цель, пока чувство опасности в последний раз не предостерегло убийцу. Он резко развернулся на месте и успел разглядеть смазанную фигуру в плаще, которая стояла прямо перед ним с поднятыми руками. А потом руки опустились и два длинных, бороздчатых кинжала пронзили грудь Тало. Испустив последний недоумевающий стон, убийца умер.


Хриплый звук достиг ушей Крокуса, и вор обернулся к колокольне. Чёрная тень вывалилась между колоннами и с глухим стуком ударилась о землю в пятнадцати футах от него. В следующий миг рядом с телом лязгнул упавший арбалет. Крокус поднял глаза и увидел фигуру между колоннами и блеск кинжалов в её руках. Незнакомец словно бы изучал его.

— Ох, Маури! — взмолился вор, развернулся и побежал.


На К'руловой колокольне странные глаза убийцы следили за тем, как вор несётся к дальнему краю крыши. Слегка приподняв голову, убийца понюхал воздух, а затем нахмурился. Взрыв силы только что разорвал ткань ночи, как палец пробивает прогнившую тряпку. И в разрыв проникло нечто.

Вор добрался до края крыши и скрылся за ним. Убийца прошипел заклинание на языке более древнем, чем колокольня и сам храм, языке, которого в этой стране не слышали тысячи лет, и спрыгнул с башни. Благодаря магии спуск убийцы на крышу был медленным и размеренным. Он приземлился на плитки легко, словно лист.

Из тьмы наверху спустилась вторая фигура, плащ которой развевался, как черное крыло. А потом в тишине на крышу приземлилась и третья фигура. Они перекинулись парой слов. Последний из прибывших тихо отдал приказ и пошёл прочь. Оставшиеся обменялись короткими репликами и двинулись по следу вора. Второй на ходу взвёл арбалет.


Десять минут спустя Крокус прислонился к покатой крыше купеческого особняка, чтобы перевести дыхание. Он никого не видел, ничего не слышал. Либо убийца не погнался за юношей, либо Крокусу удалось оторваться от преследователя. Или преследовательницы. У него в голове возник образ фигуры на колокольне. Нет, вряд ли это женщина, слишком высокая — наверное, шесть с половиной футов. И худая.

Тело вора сотрясала дрожь. С чем же он столкнулся? Его чуть не застрелил убийца, а потом того самого убили. Война внутри Гильдии? Если это правда война, то ходить по крышам сейчас очень рискованно.

Крокус поднялся и устало осмотрелся по сторонам.

Черепица на противоположном скате крыши с треском покатилась вниз. Крокус развернулся и увидел, что к нему мчится убийца. Одного взгляда на два блестящих кинжала хватило, чтобы вор рванулся к краю крыши и прыгнул в темноту.

Здание напротив было слишком далеко, но Крокус остановился перевести дух на знакомой территории. Падая в темноту, он вытянул вперёд руки. Проволока подхватила его чуть ниже локтей, и Крокус отчаянно ухватился за неё, повис, болтаясь, в двадцати футах над улицей.

Хотя большинство бельевых верёвок в городе были сделаны из тонкой, ненадёжной пеньки, некоторые вдобавок были перевиты проволокой. Их накрепко прибили к стенам воры прежних поколений. Днём Обезьянья дорога, как её называли воры, ничем не отличалась от обычных верёвок, увешанных нижним бельём и простынями. Но после заката она служила своей истинной цели.

Перехватывая проволоку содранными в кровь ладонями, Крокус двинулся к дальней стене. Он поднял глаза и замер от ужаса. У края крыши перед ним стоял второй охотник и тщательно целился из тяжёлого старинного арбалета.

Крокус отпустил проволоку. Стрела прошила воздух точно у него над головой. Где-то снизу, за спиной, хрустнула разбитая ставня. Его падение прервал первый слой натянутых бельевых верёвок, которые перевернули юношу, прежде чем порваться. Крокусу показалось, что он падает целую вечность: верёвки цеплялись за руки и ноги, рассекали кожу и с треском рвались. Крокус упал на мостовую с выпрямленными ногами, сильно наклонившись вперёд. Колени подогнулись. Он смог подставить плечо, смягчить удар от падения и кувыркнуться вперёд, но тут же врезался головой в стену.

Со стоном оторопевший Крокус заставил себя подняться. Он посмотрел вверх. Хотя зрение помутилось от боли, он увидел, как фигура спускается на землю — медленно, словно пёрышко. Вор широко раскрыл глаза от потрясения. Колдовство!

Он повернулся и неуверенно сделал несколько шагов, прежде чем смог побежать, прихрамывая, к ближайшему повороту. Крокус обогнул угол дома, на миг попал в пятно света от газового фонаря и помчался через широкую улицу к другому переулку. Снова оказавшись в тени, Крокус замер. Он осторожно высунул голову из-за угла, чтобы осмотреться. Стрела царапнула по кирпичу рядом с его лицом. Юноша отпрыгнул обратно в переулок, развернулся и побежал, что было сил.

Где-то над головой у Крокуса послышалось хлопанье плаща. Острая судорога пронзила левое бедро, и он споткнулся. Новая стрела пронеслась над плечом юноши и отскочила от брусчатки. Судорога прошла так же быстро, как и началась, и вор заковылял дальше. Впереди, у выхода из переулка, находился освещённый вход в жилой дом. На казённых ступенях сидела старуха и курила трубку. Её глаза блеснули, когда она увидела подбегающего вора. Едва лишь Крокус пронёсся мимо, по ступеням, она выбила трубку о подошву своей туфли. На мостовую посыпался град искр.

Крокус распахнул дверь и ворвался внутрь. Затем замешкался. Перед ним был узкий, плохо освещённый коридор, который заканчивался лестницей, на которой столпились дети. Не сводя глаз с лестницы, Крокус заковылял по коридору. Справа и слева из-за занавесей на дверях долетала какофония звуков: заходящиеся в ругани голоса, детский плач, звон посуды.

— Да что вы, люди, не спите никогда? — выкрикнул на бегу Крокус.

Дети разбежались, и он помчался вверх, перепрыгивая через ступеньки. На верхнем этаже остановился у третьей по коридору двери с крепкой дубовой створкой. Затем толкнул её и вошёл в комнату.

Старик за массивным письменным столом на миг оторвал глаза от работы, но потом снова начал выводить неровные строчки на листе сморщенного пергамента.

— Добрый вечер, Крокус, — рассеянно проговорил он.

— И вам, дядя, — выдохнул Крокус.

На плече дяди Маммота сидела маленькая крылатая обезьянка и следила блестящими полубезумными глазами, как молодой вор промчался через комнату к окну напротив двери. Распахнув ставни, Крокус взобрался на подоконник. Снизу раскинулся жалкий, заросший сад, по большей части окутанный тенями. Вверх тянулось одинокое искривлённое дерево. Он взглянул на ветки перед собой, а потом ухватился за раму и откинулся назад. Вор глубоко вздохнул, а потом прыгнул.

Уже в воздухе он услышал удивлённый вздох прямо над собой, а потом отчаянное царапанье по камню. В следующий миг кто-то упал мимо него в сад. Громко заорали кошки, и чей-то голос прошипел сквозь зубы короткое проклятье.

Крокус ухватился за изогнутую ветку. Он аккуратно раскачался, а потом вытянул ноги, когда упругая ветка подняла его вверх. Его мокасины уверенно встали на подоконник. С напряжённым стоном он оттолкнулся и отпустил ветку. Вор врезался в деревянные ставни. Они распахнулись внутрь, и Крокус влетел в комнату головой вперёд, перекатился по полу и поднялся на ноги.

Он услышал шум в соседней комнате. На дрожащих ногах юноша метнулся к двери, распахнул створки и выскользнул наружу, как раз когда хриплый голос за спиной разразился бранью. Крокус добежал до конца коридора, где стояла приставная лестница, ведущая к люку в потолке.

Вскоре он был уже на крыше. Крокус присел в темноте и попытался перевести дыхание. Горячая боль снова зашевелилась в ноге. Он, наверное, что-то себе повредил, когда падал с Обезьяньей дороги. Крокус хотел размять мышцу, но пальцы вдруг нащупали что-то маленькое, круглое и горячее. Монета! Крокус вытащил её.

В этот момент он услышал внезапный свист в воздухе, и на юношу посыпалось каменное крошево. Пригнувшись, он увидел, как стрела с расколотым от удара древком прокатилась по скату крыши и, бешено вращаясь, улетела вниз. Тихий стон сорвался с его губ, и Крокус поспешно полез на дальнюю сторону крыши. Не останавливаясь, он прыгнул. В десяти футах внизу был растянут старый и провисший тент, на который Крокус и упал. Железные перекладины, державшие тент, согнулись, но выдержали. Оттуда он быстро спрыгнул на мостовую.

Крокус бегом завернул за угол, где примостился старый дом, из грязных окон которого сочился жёлтый свет. Над дверью висела деревянная вывеска с выцветшим изображением мёртвой птицы, которая валялась на спине, вскинув лапки. Вор взлетел по ступеням и распахнул дверь.

Волна света и шума омыла его, словно целительный бальзам. Он захлопнул за собой дверь и прислонился к ней. Крокус закрыл глаза, стягивая через голову маскировочную полумаску; стали видны чёрные волосы до плеч — теперь насквозь мокрые от пота — и ровные черты лица со светло-голубыми глазами. Когда он потянулся вытереть лоб, юноше тут же сунули в руку высокую чашку. Крокус открыл глаза и увидел, что мимо проходила Салти с подносом оловянных кружек. Она взглянула через плечо и ухмыльнулась:

— Что, Крокус, тяжёлая ночь?

Он посмотрел на неё, а потом сказал:

— Да нет, ничего особенного.

Потом поднял кружку к губам и сделал огромный глоток.


Напротив ветхой таверны «Феникс» на краю крыши стоял охотник и внимательно следил за дверью, в которую только что вошёл вор. На локте согнутой руки он держал арбалет.

Прибыл второй охотник. Подойдя к первому, он вложил в ножны кинжалы.

— Что с тобой случилось? — спросил первый на их родном языке.

— Поссорился с кошкой.

Оба некоторое время молчали, а потом первый охотник обеспокоенно вздохнул.

— В общем, все эти неудачи выглядят слишком неестественно.

Второй согласился:

— Значит, ты тоже почувствовал разрыв.

— Кто-то из Взошедших… вмешался. Слишком, однако же, осторожный, чтобы показаться целиком.

— Обидно. Очень давно я не убивал Взошедших.

Они начали проверять своё оружие. Первый охотник зарядил арбалет и заткнул оставшиеся четыре стрелы за пояс. Второй вытащил по очереди свои длинные ножи и тщательно очистил от пота и запекшейся крови.

Они услышали, как сзади кто-то приближается, и, обернувшись, увидели свою предводительницу.

— Он в таверне, — сказал второй охотник.

— Мы не оставим свидетелей нашей тайной войны с Гильдией, — добавил первый.

Предводительница взглянула на дверь «Феникса», потом обратилась к охотникам:

— Нет. Болтливый язык свидетеля может сыграть нам на руку.

— Этому коротышке помогли, — со значением сказал первый охотник.

Предводительница покачала головой:

— Мы возвращаемся домой.

— Хорошо.

Оба охотника спрятали оружие. Первый обернулся, посмотрел на таверну.

— Как думаешь, кто его защитил?

Второй охотник фыркнул:

— Кто-то, не лишённый чувства юмора.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дыхание тайной ложи

глубже, чем у кузнечных

мехов, что питают пламя

изумрудное —

таящееся

под мокрой от дождя мостовой,

покуда ты слышишь стоны

из подземных пещер,

магии шёпот тише

последнего вздоха у вора,

что угодил поневоле

в Даруджистана

тайную паутину…

Путаник (род. 1122?). Тайная ложа (фрагмент)

Кончик крыла задел иссечённый чёрный камень, когда Карга поднималась на восходящих потоках к вершине Семени Луны. Из небольших пещер и с освещённых звёздами уступов беспокойные братья и сёстры Карги кричали ей: «Пора лететь?» Но Карга не отвечала. Её блестящие чёрные глаза были устремлены к небосводу. Огромные крылья хлопали рокочущим рефреном могучей, неумолимой силе. У Карги не было времени на нервное карканье молодняка; не было времени, чтобы утолять их простые нужды мудростью, которую ей принесла тысяча лет жизни.

Этой ночью Карга летела к своему господину.

Когда она поднималась над зубчатыми пиками Лунного Семени, сильный ветер подхватил её крылья, сухо и холодно зашелестел в маслянистых перьях. Вокруг, словно забытые духи, поднимались в ночное небо тонкие пряди разреженного дыма. Карга описала круг, разглядывая блеск нескольких оставшихся огней среди утёсов внизу, а потом изогнула крыло и понеслась в потоке ветра на север, к озеру Азур.

Под ней раскинулся безликий простор Заселённой равнины — серые волны трав не останавливали ни дом, ни холм. Прямо впереди лежал сверкающий самоцветный плащ Даруджистана, отбрасывавший в небо сапфировое сияние. Когда Карга приблизилась к городу, её неестественно острое зрение выхватило тут и там среди особняков верхнего города аквамариновое излучение магии.

Карга громко каркнула. Магия была амброзией для Великих воронов. Она манила их запахом крови и власти, в её ауре их жизнь растягивалась на века. Её аромат имел и другие последствия. Карга снова каркнула. Её взгляд нашёл нужный особняк, окружённый обильным мерцанием защитных чар. Господин снабдил её точным описанием магической подписи, которую нужно найти, и теперь ворониха нашла её. Изогнув крылья, Карга изящно спикировала к особняку.


От причалов Гадробийского квартала город вздымался к востоку четырьмя террасами. Пять Торговых улиц Гадробийского квартала — крутые, мощёные, с брусчаткой, истёртой до вида полированной мозаики, — были единственным путём через Болотный квартал на следующую террасу, к кварталу Озёрному. За его извилистыми переулками двенадцать ворот вели в Даруджийский квартал, а на верхней границе Даруджийского ещё двенадцать перекрытых решётками и охранявшихся городской стражей ворот соединяли верхний и нижний город.

На четвёртой, самой верхней террасе теснились особняки даруджистанской знати, а также известных чародеев. На пересечении Старокоролевского променада и Обзорной улицы вздымался холм с плоской вершиной, на котором стоял зал Величества, где каждый день собирался городской Совет. Вокруг холма был разбит небольшой парк, посыпанные песком дорожки которого вились среди вековых акаций. У входа в парк, рядом с холмом Высокой виселицы, возвышались массивные каменные ворота, последнее свидетельство памяти о замке, который стоял когда-то на холме Величества.

Королей в Даруджистане уже давным-давно не было. Ворота, известные как Деспотов барбакан, стояли суровые и мрачные, а сетка трещин на них стала выцветшим писанием прежних времён тирании.

В тени единственной мощной балки барбакана стояли двое мужчин. Первый, опершийся плечом об изъеденный непогодой камень, носил длинную кольчугу и кожаный шлем с символом городской стражи. На поясе у него висели ножны с простым коротким мечом, обмотанная кожей рукоять которого была вытерта до блеска. На другом плече у стражника лежала пика. Он ждал конца своего полуночного дежурства и появления человека, который его официально сменит. Иногда стражник переводил взгляд на второго мужчину, которого за последний год он видел здесь уже много раз. Посматривал стражник на хорошо одетого господина украдкой, с бесстрастной миной на лице.

Как и во всякий другой раз, когда советник Тюрбан Орр приходил к этим воротам в глухой полночный час, благородный господин едва ли обращал внимание на стражника; всем своим поведением он показывал, будто вообще не замечает, что на страже здесь всегда стоит один и тот же человек.

Похоже, Тюрбан Орр не отличался терпением — раздражённо расхаживал туда-сюда, то и дело поправляя свой расшитый драгоценными камнями бордовый плащ. Начищенные сапоги советника постукивали при каждом шаге, вызывая лёгкое эхо под сводом барбакана. Из тени взгляд стражника выхватил руку Тюрбана Орра в перчатке, лежавшую на рукояти дуэльного клинка, указательный палец постукивал по навершию в такт пощёлкиванию сапог.

В начале дежурства, задолго до прихода советника, стражник медленно ходил вокруг барбакана, иногда прикасаясь к Древним, суровым камням. Шесть лет ночных вахт породили странное родство между ним и грубо отёсанным базальтом: он знал каждую трещинку, каждый шрам от долота; знал, где расшатались петли, где время и непогода выцарапали, а затем истёрли в пыль раствор между камней. И ещё стражник знал, что кажущаяся ветхость ворот — иллюзия. барбакан и всё, что он символизировал, терпеливо ждали, как призрак прошлого, мечтающий возродиться вновь.

Но подобного, как давным-давно поклялся стражник, он никогда не допустит — если это будет в его силах. Деспотов барбакан давал ему основание быть тем, кем он был — шпионом, Разрушителем Круга.

Они оба с советником ждали прихода третьего; того, кто никогда не пропускал встреч. Тюрбан Орр снова поворчит по поводу опоздания, потом пожмёт пришедшему руку, и они пройдут плечом к плечу под тяжёлым каменным сводом барбакана. И глазами, давно привыкшими к темноте, стражник разглядит лицо другого, навсегда выжжет в безупречной памяти, которая скрывалась за его невыразительными, неприметными чертами.

К тому времени, когда два члена Совета вернутся с прогулки, стражника уже сменят, и он, как и велел хозяин, поспешит доставить некое сообщение. Если удача не изменит Разрушителю Круга, он ещё переживёт гражданскую войну, которая вот-вот, казалось, разразится в Даруджистане — несмотря даже на малазанскую угрозу. Разбираться с кошмарами надо по очереди, часто говорил он себе, особенно в такие ночи, когда Деспотов барбакан с издевательской уверенностью сулит своё скорое воскрешение.


— «Возможно, вам будет небезынтересно узнать…» — прочёл Высший алхимик Барук с пергамента, который держал в своих пухлых руках. Всегда одна и та же первая строка, намекающая на тревожную осведомлённость. Час назад его слуга Роальд принёс эту записку, которая, как и все остальные, приходившие за последний год, обнаружилась в резной бойнице задних ворот усадьбы.

Опознав вступление, Барук быстро прочёл сообщение, а затем отправил в город своих посланников. Такие новости требовали действий, и он представлял одну из немногих тайных сил в Даруджистане, которая могла их предпринять.

Теперь алхимик сидел в роскошном кресле своего кабинета и размышлял. Его обманчиво сонный взгляд снова метнулся к словам на пергаменте: «Советник Тюрбан Орр гуляет в саду с советником Федером. Остаюсь по-прежнему известным только как Разрушитель Круга, слуга Угря, чьи интересы продолжают совпадать с вашими». И снова Барук испытал сильное искушение. С его дарованиями будет легко выяснить личность автора — хотя, конечно, не самого Угря: узнать, кто он, хотели многие, но ничего не добились — однако и на этот раз что-то его удержало.

Он поёрзал в кресле и вздохнул.

— Ну, хорошо, Разрушитель Круга, я продолжу чтить твою тайну, хотя ты явно знаешь обо мне больше, чем я — о тебе, и воистину удачно то, что интересы твоего хозяина совпадают с моими. Впрочем… — Он нахмурился, задумавшись о неизвестных интересах этого мужчины — или женщины.

Он уже знал достаточно, чтобы понимать: в игру вступило слишком много разных сил. Когда собираются Взошедшие — это смертельно опасно. По-прежнему незримо стоять на защите города становилось всё труднее. И снова вставал вопрос: этот Угорь тоже его использует? Как ни странно, такая возможность не слишком беспокоила алхимика. В любом случае, он уже получил неимоверное количество жизненно важной информации. Барук аккуратно сложил пергамент и пробормотал простенькое заклятье. Записка исчезла с тихим хлопком воздуха и легла рядом с остальными в безопасном месте.

Алхимик прикрыл глаза. У него за спиной широкие створки окна задребезжали под порывом сильного ветра, но потом снова затихли. В следующий миг в мутное стекло громко постучали. Барук подпрыгнул в кресле и широко распахнул глаза. Второй стук, ещё громче прежнего, заставил его обернуться с лёгкостью и ловкостью, которых никак нельзя было ожидать от человека его габаритов. Уже стоя на ногах, он посмотрел в окно. Что-то скорчилось на откосе за стеклом — нечто, похожее на внушительную чёрную тень.

Барук нахмурился. Это невозможно. Ничто не могло пройти сквозь его магические барьеры незамеченным. Алхимик взмахнул рукой, и ставни резко распахнулись. За стеклом он увидел Великого ворона. Голова птицы повернулась, чтобы посмотреть на Барука сперва одним глазом, а затем — другим. Птица решительно надавила на стекло своей мощной грудью. Окно подалось, а затем осыпалось осколками.

С жестоким заклятьем на устах Барук полностью открыл свой Путь и воздел руки.

— Не трать силы! — прокаркал ворон, раздувая грудь и топорща грязные перья, чтобы стряхнуть осколки стекла. Потом он склонил голову набок. — Ты позвал охрану. В этом нет нужды, чародей. — Одним прыжком гигантская птица соскочила на пол. — Я принесла весть, которую ты высоко оценишь. Есть у тебя что-нибудь поесть?

Барук внимательно рассмотрел Каргу.

— Я обычно не приглашаю в дом Великих воронов, — проговорил он. — Но ты и не демон, изменивший облик.

— Конечно нет. Меня зовут Карга. — Птица издевательски покачала головой. — К твоим услугам, господин мой.

Некоторое время Барук колебался и размышлял. Потом вздохнул:

— Хорошо. Я отправил охранников обратно на их посты. Мой слуга Роальд сейчас принесёт остатки ужина, если это тебя устроит.

— Великолепно! — Карга прошла по полу и устроилась на коврике рядом с камином. — Ну вот, господин. А теперь бокал вина для успокоения, как думаешь?

— Кто послал тебя, Карга? — спросил Барук, подходя к графину на столе. Обычно он не пил после захода солнца, но следовало отдать должное проницательности Карги. Сейчас бокал для успокоения нервов ему пришёлся бы очень кстати.

Ворониха помолчала, прежде чем ответить:

— Владыка Семени Луны.

Барук замер, наливая вино.

— Понятно, — тихо произнёс он, пытаясь успокоить заходящееся сердце. Алхимик медленно поставил на стол графин и сосредоточенно поднёс бокал к губам. Прохладная жидкость коснулась языка и действительно успокоила Барука. — В таком случае, — сказал он, оборачиваясь, — чем же твоему господину может помочь мирный алхимик?

Кривой клюв Карги раскрылся в, как показалось Баруку, безмолвном смехе. Птица уставилась на него блестящим глазом.

— Ответ прозвучал в самом дыхании твоих слов, господин. Мир. Мой повелитель хочет поговорить с тобой. Он желает прибыть сюда сегодня же ночью. В течение часа.

— И ты должна получить мой ответ.

— Только если примешь решение быстро, мой господин. У меня всё-таки много дел. Я не просто посланница. Те, кто способен распознать мудрость в услышанном, высоко меня ценят. Я — Карга, старейшая из Великих воронов Луны, перед моим взором прошли тысячелетия человеческих глупостей. Мои потрёпанное оперенье и сломанный клюв — доказательства вашей страсти к беспорядочному разрушению. Я — лишь крылатый свидетель вашего извечного безумия.

Со скрытой издёвкой Барук сказал:

— Более чем свидетель. Хорошо известно, как ты и твой род поживились на равнине под стенами Крепи.

— Но позволь напомнить: не мы первые вкусили плоти и крови, мой господин.

Барук отвернулся.

— Не мне защищать род человеческий, — пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к Карге, задетый её словами. Он заметил осколки на полу. Алхимик произнёс скрепляющее заклинание, и они снова собрались в целое стекло. — Я приму твоего господина, Карга. — Барук кивнул, глядя, как стекло поднялось с пола и снова встало в переплёт. — Скажи, он столь же легко отмахнётся от моих защитных чар, как и ты?

— Мой повелитель одержим честью и учтивостью, — туманно ответила Карга. — Так позвать его?

— Позови, — сказал Барук, потягивая вино. — Я открою для него проход.

В этот момент в дверь постучали.

— Да?

Вошёл Роальд.

— Кто-то стоит у ворот и желает говорить с вами, — сказал седой слуга и опустил на пол тарелку с жареной свининой.

Барук взглянул на Каргу и приподнял бровь.

Птица распушила перья:

— Твой гость — обыкновенный человек, беспокойный, с мыслями, полными алчности и предательства. На плече у него сидит демон по имени Честолюбие.

— Его имя, Роальд? — спросил Барук.

Слуга нерешительно посмотрел на птицу, которая уже направилась к угощению.

Барук рассмеялся:

— Слова моей мудрой гостьи указывают на то, что ей отлично известно его имя. Говори, Роальд.

— Советник Тюрбан Орр.

— Я могу задержаться, — сказала Карга, — если тебе потребуется мой совет.

— Буду благодарен за первое и за второе, — ответил алхимик.

— Я всего лишь маленькая собачка, — хитро проворковала Карга, предугадав его следующий вопрос. — Для глаз советника, во всяком случае. Мои слова будут для его ушей лишь звериным поскуливанием. — Она цапнула кусок мяса и быстро проглотила.

Барук почувствовал, что ему начинает нравиться эта старая, взъерошенная ведьма.

— Веди к нам советника, Роальд.

Слуга вышел.


Защищённый высокими стенами сад освещали старомодные факелы — их мерцание отбрасывало на брусчатку дрожащие тени. Когда листву ворошил ночной ветерок с озера, тени плясали, точно маленькие проказливые демоны. На втором этаже особняка находился балкон с видом на сад. За гардинами двигались две фигуры.

Под остроконечным карнизом дома, в тёмном пятачке, лежал на садовой стене Раллик Ном. Он смотрел на женский силуэт терпеливым взглядом змеи. Раллик Ном занимал эту тайную точку обзора уже пятую ночь кряду. Любовников госпожи Симтал было столько же, но он опознал двоих, заслуживающих особого внимания. Оба были членами городского Совета.

Стеклянная дверь отворилась, и на балкон вышла фигура. Раллик улыбнулся, узнав советника Лима. Убийца слегка переменил позу, подложив руку в перчатке под ложе своего арбалета, а другой взвёл его при помощи хорошо смазанного рычага. Не сводя глаз с человека, облокотившегося на перила балкона, Раллик аккуратно вложил стрелу. Взгляд на железный наконечник стрелы добавил ему уверенности. На острых как бритва краях влажно поблёскивал яд. Когда убийца снова перевёл взгляд на балкон, он увидел, что госпожа Симтал присоединилась к Лиму.

Неудивительно, что у неё отбоя нет от любовников, подумал Раллик, прищурившись. Чёрные волосы госпожи, сейчас распущенные, стекали до пояса гладкой, блестящей волной. На даме была тончайшая ночная рубашка, и благодаря свету лампы из комнаты все изгибы пленительного тела были отчётливо видны.

Когда двое на балконе заговорили, их голоса ясно доносились до укрытия Раллика.

— Но почему алхимик? — спросила Симтал, очевидно, продолжая разговор, который начался внутри. — Толстый старикашка, от которого несёт серой. Совсем не похож на влиятельного политика. Он ведь даже не член Совета?

Лим мягко рассмеялся:

— Ваша наивность, моя госпожа, очаровательна, просто очаровательна.

Симтал отодвинулась от перил и скрестила на груди руки.

— Так просветите меня, — её слова прозвучали колко, с вызовом.

Лим пожал плечами.

— У нас есть лишь подозрения, госпожа. Но мудрый волк идёт по любому следу — каким бы призрачным тот ни был. Алхимик хочет, чтобы люди считали его тем, кем считаете вы. Старым полоумным дураком. — Лим замолчал, словно задумался над тем, что ещё можно рассказать. — У нас есть свои источники, — осторожно продолжил он, — среди магов. Они сообщают нам один верный факт с далеко идущими выводами. Очень многие чародеи в городе боятся алхимика, и они обращаются к нему по званию — одно только это предполагает наличие некой тайной ложи. Объединение колдунов, госпожа, — это опасная вещь.

Госпожа Симтал снова придвинулась к советнику. Оба они теперь опирались на перила и смотрели на тёмный сад внизу. Женщина немного помолчала, а затем сказала:

— У него есть связи в Совете?

— Если и есть, то улики скрыты очень хорошо. — Лим ухмыльнулся: — А если и нет, это может измениться — сегодня же ночью.

Политика. Раллик тихо зарычал. И власть. Эта сучка раздвигает ноги перед Советом, соблазняет пороком, перед которым мало кто может устоять. Руки Раллика задрожали. Сегодня ночью он убьёт. Не контракт: Гильдия тут ни при чём. Это личная месть. Эта женщина накапливала власть, отгораживалась ею от всех, и Раллик думал, что знает тому причину. Ей не дают покоя призраки предательства.

Терпение, напомнил он себе, прицеливаясь. Последние два года госпожа Симтал жила в праздности, украденное богатство удовлетворяло любую её прихоть, а высокое положение единоличной хозяйки поместья отлично смазало петли дверей её спальни. Преступление, которое она совершила, не было направлено против Раллика, но, в отличие от её жертвы, Раллику гордость не мешала отомстить.

«Терпение, — повторил Раллик, беззвучно шевеля губами, и посмотрел вдоль ложа арбалета на этих двоих. — Качество, определяемое своей наградой», — и эту награду он обретёт через несколько секунд.


— Симпатичный пёс, — сказал советник Тюрбан Орр, протягивая Роальду свой плащ.

Только Барук видел ауру иллюзии, которая окутывала чёрного охотничьего пса на коврике у камина. Алхимик улыбнулся и указал гостю на кресло.

— Прошу, садитесь, советник.

— Приношу свои извинения за беспокойство в столь поздний час, — проговорил Орр, опускаясь в обитое бархатом кресло. Барук устроился напротив так, что Карга оказалась между ними. — Говорят, — продолжил Орр, — алхимия лучше всего расцветает в глубокой тьме.

— Оттого вы и поставили на то, что я не сплю, — сказал Барук. — Это была верная ставка, советник. Итак, что вам от меня угодно?

Орр протянул руку и погладил Каргу по голове.

Барук отвёл глаза, чтобы не расхохотаться.

— Через два дня Совет будет голосовать, — сказал Орр. — Декларация нейтралитета, которую мы хотим принять, предотвратит войну с Малазанской империей — так мы полагаем, но есть в Совете и те, кто сомневаются. Гордыня сделала их воинственными, неразумными.

— Такими она делает всех нас, — пробормотал Барук.

Орр наклонился вперёд:

— Поддержка чародеев Даруджистана очень поможет нашему делу.

— Осторожно, — пробурчала Карга. — Теперь он вышел на охоту всерьёз.

Орр взглянул на собаку.

— У неё болит лапа, — объяснил Барук. — Не обращайте внимания. — Алхимик откинулся на спинку кресла и стал вертеть в руках выбившуюся из халата нитку. — Признаюсь, я сбит с толку, советник. Кажется, вы убеждены в некоторых вещах, с которыми я при всём моём желании не могу согласиться. — Барук развёл руки и посмотрел в глаза Орру. — Чародеи Даруджистана, к примеру. Обойдите Десять Миров и не найдёте более злобной, безумной компании. Ах, я, конечно, не утверждаю, что все они таковы — есть и те, чей единственный интерес, я бы даже сказал, одержимость заключается в практике Искусства. Они так давно зарылись носами в книги, что даже не скажут наверняка, какой сейчас век на дворе. Иные же находят единственное удовольствие в перебранках и склоках.

Улыбка коснулась тонких губ Орра, пока он слушал Барука.

— Но всё же, — тёмные глаза советника хитро блеснули, — есть одна вещь, которую все они признают.

— Да? И какая же, советник?

— Сила. Мы все знаем о вашем высоком положении среди городских магов, Барук. Одного вашего слова будет довольно для остальных.

— Мне очень лестно слышать из ваших уст такую оценку моей скромной персоны, — ответил Барук. — Но, к сожалению, в этом и заключается ваше второе ошибочное допущение. Даже если бы я и обладал подобным влиянием… — Карга фыркнула, и Барук бросил на неё гневный взгляд, а затем продолжил: —… которым я не обладаю — то по какой же причине стал бы я поддерживать столь откровенно невежественную позицию, как ваша? Декларация нейтралитета? С тем же успехом можно свистеть против ветра, советник. Какой цели она может послужить?

Улыбка Орра стала натянутой.

— Несомненно, господин мой, — промурлыкал он, — вы не хотите разделить судьбу чародеев Крепи?

Барук нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Их убил имперский Коготь. Семя Луны оказалось один на один со всей силой Империи.

— Ваши сведения противоречат моим, — холодно возразил Барук и тут же проклял себя за эти слова.

— Не слишком упорствуй в этом, — самодовольно проговорила Карга. — Вы оба ошибаетесь.

Брови Орра приподнялись при словах Барука.

— В самом деле? Возможно, нам обоим будет полезно поделиться этими сведениями?

— Маловероятно, — отрезал Барук. — Что вы подразумеваете, угрожая мне Империей? Что, если вашу декларацию провалят, городские чародеи погибнут от рук имперцев. Но если её примут, вы получите возможность распахнуть перед малазанцами ворота города, и при таком положении дел маги выживут.

— Ты проницателен, господин, — проговорила Карга. Барук вниматёльно смотрел на то, как лицо Орра искажается от гнева.

— Нейтралитет? Как же вы смогли так извратить это слово? Ваша декларация послужит первым шагом к полной аннексии, советник. Вам повезло, что у меня нет ни голоса в Совете, ни веса в обществе, ни влияния. — Барук поднялся. — Роальд вас проводит.

Тюрбан Орр тоже встал.

— Вы совершили смертельную ошибку, — процедил он. — Формулировки декларации ещё не окончательно утверждены. Судя по всему, мы можем смело исключить из неё все оговорки, касающиеся магов Даруджистана.

— Слишком смело, — заметила Карга. — Прощупай его и посмотри, что он разболтает.

Барук подошёл к окну.

— Можно только надеяться, — сухо бросил он через плечо, — что голосование ваше, к всеобщему счастью, провалится.

Орр возмутился и выпалил:

— По моим подсчётам, этой ночью мы получили большинство голосов, алхимик. Ваше влияние стало бы мёдом на сливках. Увы, — он насмешливо ухмыльнулся, — мы победим с перевесом всего в один голос. Но и этого будет довольно.

Барук повернулся к Орру, когда Роальд тихо вошёл в комнату с плащом советника в руках.

Карга растянулась на коврике.

— Как можно, — возопила она в притворном отчаянии, — из всех прочих ночей выбрать именно эту для того, чтобы такими словами испытывать мириады судеб?

Ворониха склонила голову набок. Едва слышно, словно издалека, ей послышался звук вертящейся монеты. Откуда-то из города до неё докатился отзвук великой силы, и Карга вздрогнула.


Раллик Ном ждал. Закончились праздные деньки госпожи Симтал. Сегодня ночью придёт конец всей этой роскоши.

Обе фигуры отвернулись от перил и смотрели теперь на стеклянную дверь, ведущую в дом. Палец Раллика напрягся на спусковом крючке.

Он замер. Звенящий, вертящийся звук вдруг наполнил голову убийцы, зашептал слова, от которых он вдруг покрылся потом. В один миг всё изменилось, перевернулось у него в голове. План быстрой мести рассыпался, и на его развалинах возник новый, куда более… изящный.

Всё это произошло между единственными вдохом и выдохом. В глазах у Раллика прояснилось. Госпожа Симтал и советник Лим стояли у двери. Женщина протянула руку, чтобы оттолкнуть створку в сторону. Раллик повернул арбалет на дюйм влево и нажал на спуск. Чернёные железные крылья арбалета распрямились, сбрасывая напряжение. Стрела рванулась вперёд так быстро, что казалась невидимой, пока не попала в цель.

От удара фигура на балконе развернулась, раскинула руки и пошатнулась. Стеклянная дверь разлетелась вдребезги, когда на неё упало тело.

Госпожа Симтал в ужасе закричала.

Больше Раллик не ждал. Перевернувшись на спину, он просунул арбалет на узкий выступ между карнизом и кровлей. Потом соскользнул с внешней стороны стены и повис на руках, когда усадьба огласилась встревоженными криками. В следующий миг убийца разжал пальцы, развернулся в полёте и по-кошачьи приземлился на улице.

Здесь Раллик выпрямился, поправил плащ, а потом спокойно вошёл в переулок, что уводил прочь от усадьбы. Кончились весёлые деньки для госпожи Симтал. Но ей не дождаться и быстрой смерти. Очень влиятельного, очень уважаемого члена городского Совета убили у неё на балконе. Жена — а теперь уже вдова — Лима наверняка найдёт что сказать по этому поводу. Это первая фаза, сказал себе Раллик, проходя через Оссерковы ворота и спускаясь по широкому наклонному переходу в Даруджийский квартал; только первая фаза, начальный гамбит, намёк госпоже Симтал о том, что охота началась и она — добыча. Будет нелегко: эта женщина не первый год плетёт интриги.

— Кровь прольётся снова, — прошептал убийца, когда завернул за угол и оказался рядом с тускло освещённым крыльцом таверны «Феникс». — Но в конце концов Симтал падёт, и с её падением возвысится старый друг.

Когда Раллик приблизился к таверне, из теней соседнего переулка выступила фигура. Убийца остановился. Фигура подала знак и попятилась обратно в темноту. Раллик пошёл за ней. В переулке он подождал, пока глаза привыкнут к мраку.

Человек рядом с ним вздохнул.

— Твоя месть сегодня скорее всего спасла тебе жизнь, — желчно проговорил он.

Раллик прислонился к стене и скрестил руки.

— Да ну?

Оцелот, предводитель клана, подошёл ближе, его узкое рябое лицо скривилось в привычной мрачной мине.

— Этой ночью была бойня, Ном. Ты ничего не слышал?

— Нет.

Тонкие губы Оцелота изогнулись в невесёлой улыбке.

— На крышах началась война. Кто-то нас убивает. Менее чем за час мы потеряли пять дозорных, а значит, за нами охотится не один убийца.

— Наверняка. — Раллик передёрнул плечами: холод мокрых камней пробрался под плащ и коснулся тела. Как всегда, от дел Гильдии ему становилось скучно.

Оцелот продолжил:

— Мы потеряли предводителя клана и этого здоровяка, Тало Крафара. — Он бросил быстрый взгляд за спину, будто ожидал внезапного удара кинжалом.

Несмотря на скуку, Раллик удивлённо приподнял брови.

— А они хороши.

— Хороши? Все свидетели мертвы, — вот такая сегодня в ходу кислая шутка. Они ошибок не делают, ублюдки.

— Все делают ошибки, — пробормотал Раллик. — Воркан вышла?

Оцелот покачал головой.

— Ещё нет. Занята, созывает все кланы.

Раллик нахмурился, его охватил невольный интерес.

— Может, это вызов её власти в Гильдии? Внутренние дрязги, какая-нибудь фракция…

— Ты нас за дураков держишь, да, Ном? Это было первое, что заподозрила Воркан. Нет, то, что происходит, — не внутренние разборки. Кто бы ни убивал наших людей, он не из Гильдии и не из города.

Ответ вдруг показался очевидным, и Раллик пожал плечами:

— Значит, это имперские Когти.

Оцелот неохотно согласился.

— Очень на то похоже, — проворчал он. — Они же должны быть лучшими из лучших, не так ли? Но зачем им нападать на Гильдию? Разумнее было бы ожидать, что они примутся за благородных.

— Хочешь, чтобы я предугадал намерения Империи, Оцелот?

Предводитель клана моргнул, а потом ещё сильнее помрачнел.

— Я пришёл тебя предупредить. И это одолжение, Ном. Ты так увяз в своей мести, что Гильдия не обязана раскидывать крылья, чтобы прикрыть тебя. Одолжение.

Раллик оттолкнулся от стены и направился к выходу из переулка.

— Одолжение, Оцелот? — он тихо рассмеялся.

— Мы готовим ловушку, — сказал Оцелот и перегородил Раллику дорогу. Он указал покрытым шрамами подбородком на таверну «Феникс». — Проследи, чтобы все тебя увидели и точно поняли, чем ты зарабатываешь на жизнь.

Раллик смерил Оцелота твёрдым, холодным взглядом.

— Приманка.

— Просто сделай это.

Раллик ничего не ответил, вышел из переулка, поднялся по ступеням и вошёл в таверну «Феникс».


— Что-то в ночи обретает форму, — сказала Карга, когда Тюрбан Орр вышел. Воздух вокруг неё задрожал, когда ворониха вернула свой истинный облик.

Барук подошёл к столу с картой, сцепив руки за спиной, чтобы сдержать охватившую его дрожь.

— Значит, ты это тоже почувствовала. — Он помолчал и вздохнул: — Как бы там ни было, похоже, сейчас всё и вся пришло в движение.

— Схождение сил всегда так проявляется, — проговорила Карга, расправляя крылья. — Собираются чёрные ветры, алхимик. Берегись их кровожадного дыхания.

Барук хмыкнул.

— А ты полетишь на них, предвестница наших бед и невзгод.

Карга рассмеялась. Она подскочила к окну.

— Мой хозяин придёт. Но у меня есть и другие поручения.

Барук обернулся.

— Если позволишь, — он взмахнул рукой. Окно распахнулось.

Карга взлетела на подоконник. Она повернула голову и посмотрела на Барука одним глазом.

— Я вижу дюжину кораблей, стоящих в глубокой гавани. Одиннадцать объяты пламенем.

Барук похолодел. Пророчества он не ожидал. Теперь ему стало страшно.

— А двенадцатый? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Ветер поднял в небо тучу искр. Я вижу, как они вертятся, вертятся вокруг последнего судна, — Карга помолчала. — Всё ещё вертятся.

И с этими словами она вылетела наружу.

Барук сгорбился. Обернувшись к карте на столе, он осмотрел одиннадцать некогда Вольных городов, над которыми теперь вознёсся стяг Империи. Остался только Даруджистан — двенадцатый и последний, не обозначенный бордово-серым флажком.

— Так уходит свобода, — пробормотал он.

Внезапно стены вокруг застонали, и Барук охнул, когда его словно придавило невообразимой тяжестью. Кровь стучала в ушах, голову пронзила резкая боль. Чтобы устоять, он схватился за край стола. Раскалённые светящиеся сферы, свисавшие с потолка, померкли, а потом погасли. В темноте алхимик услышал, как по стенам побежали трещины, словно гигантская рука опустилась на дом.

Вдруг давление исчезло. Барук вскинул дрожащую руку к мокрому от пота лбу. У него за спиной прозвучал мягкий голос:

— Привет тебе, Высший алхимик. Я — Владыка Семени Луны.

Всё ещё стоя лицом к столу, Барук закрыл глаза и кивнул.

— Не обязательно упоминать звание, — прошептал он. — Зови меня просто Барук.

— В темноте я как дома, — сказал Владыка. — Это не причинит тебе неудобств, Барук?

Алхимик пробормотал заклинание. Перед его глазами карта на столе обрела чёткость и начала испускать прохладное голубоватое мерцание. Он обернулся к Владыке и был поражён тем, что высокая фигура в плаще отражала ничуть не больше тепла, чем неодушевлённые предметы в комнате. Тем не менее он смог ясно различить черты лица гостя.

— Ты из тисте анди, — сказал Барук.

Владыка слегка поклонился. Его раскосые многоцветные глаза осмотрели комнату.

— Есть у тебя вино, Барук?

— Конечно, Владыка, — алхимик подошёл к письменному столу.

— Моё имя, насколько его могут произнести люди, Аномандр Рейк. — Владыка последовал за Баруком к столу, сапоги звонко стучали по полированному мраморному полу.

Барук налил вина, а затем обернулся и с любопытством осмотрел Рейка. Ему говорили, что воины тисте анди сражаются с Империей на севере, под предводительством дикого зверя в человеческом теле, Каладана Бруда. Они заключили союз с Багровой гвардией и вместе с ними истребляли малазанцев. Значит, в Семени Луны жили тисте анди, и перед ним стоял их повелитель.

В этот миг Барук впервые увидел тисте анди лицом к лицу. Он был сильно взволнован. Такие удивительные глаза, подумал он. В один миг глубоко-янтарные, по-кошачьи тревожные, а в другой — серые, с вертикальным змеиным зрачком, — целая радуга цветов, под стать всякому настроению. Барук спросил себя, а могут ли они лгать.

В библиотеке алхимика были списки сохранившихся томов «Блажи Готоса», яггутской книги тысячелетней давности. В ней тисте анди упоминались не раз и не два, но всегда — с нотками страха, припомнил Барук. Сам Готос, яггутский чародей, который далеко ходил по путям Старшей магии, благодарил богов тех времён за то, что тисте анди так мало. А с тех пор представителей таинственной чернокожей расы разве что стало ещё меньше.

Кожа Аномандра Рейка была, в полном соответствии с описанием Готоса, угольно-чёрной, но густая грива волос блестела серебром. Росту в нём было почти семь футов. Черты лица были острыми, словно высеченными из оникса, большие глаза с вертикальными зрачками — чуть повёрнуты вверх.

На широкой спине Рейка висел двуручный меч с серебряным навершием в форме драконьего черепа и старомодным перекрестьем, его простые деревянные ножны достигали в длину шести с половиной футов. От клинка растекались, как чернила в воде, потоки силы. Когда взгляд Барука задержался на мече, алхимик едва не отшатнулся, потому что на миг увидел бездонную тьму, холодную, как сердце ледника; из неё веяло древностью и доносились еле слышные стоны. Барук оторвал глаза от меча и заметил, что Рейк внимательно изучает его через плечо.

Тисте анди понимающе усмехнулся и передал Баруку один из наполненных вином кубков.

— Карга, как обычно, разыграла мелодраму?

Барук удивлённо моргнул, но не смог не улыбнуться. Рейк пригубил вино.

— Демонстрируя свои таланты, она никогда не отличалась скромностью. Присядем?

— Разумеется, — ответил Барук и слегка расслабился, несмотря на тревогу.

Долгие годы исследований научили алхимика тому, что великая власть разные души изменяет по-разному. Если бы Рейк был безумен, Барук сразу бы об этом узнал. Но самоконтроль Владыки казался абсолютным. Одно только это внушало восхищение. Этот человек управлял своей силой, а не наоборот. Такая выдержка была, прямо говоря, нечеловеческой. Барук подумал, что это не последнее открытие, которым его поразит и напугает воин-чародей.

— Она бросила против меня все силы, — неожиданно сказал Рейк. Глаза тисте анди сверкнули зелёным, словно щит ледника.

Удивлённый яростью, прозвучавшей в этих словах, Барук нахмурился. Она? Ах, конечно! Императрица.

— И даже тогда, — продолжил Рейк, — она не смогла меня уничтожить.

Алхимик сжался в своём кресле.

— Но, — осторожно сказал он, — тебя заставили отступить, побеждённого, с потерями. Я чувствую твою силу, Аномандр Рейк, — добавил он, поморщившись. — Она расходится от тебя волнами. Поэтому спрашиваю: как же тебя сумели победить? Я знаю кое-что об имперском Высшем маге Тайшренне. Он обладает мощью, однако ей не сравниться с твоей. Потому снова спрашиваю, как?

Не сводя глаз с карты на столе, Рейк ответил:

— Я отправил своих воинов и чародеев на северную кампанию Бруда. — Он невесело улыбнулся Баруку. — В моём городе остались лишь дети, жрецы да трое пожилых, совершенно кабинетных колдунов.

В городе? Внутри Семени Луны скрывается город?

Глаза Рейка налились свинцом.

— Я не могу защищать всю Луну. Не могу быть одновременно всюду. А Тайшренн ни в грош не ставил людей, которые его окружали. Я надеялся разубедить его, сделать цену слишком высокой… — Он покачал головой, словно в недоумении, и посмотрел на Барука. — Чтобы спасти дом своего народа, я отступил.

— И оставил Крепь имперцам… — Барук оборвал себя, проклиная собственную бестактность.

Но Рейк только пожал плечами.

— Я не ожидал прямого штурма. Одного моего присутствия хватило на то, чтобы сдерживать Империю почти два года.

— Мне говорили, Императрица нетерпелива, — задумчиво пробормотал Барук. Он прищурился, а потом поднял взгляд. — Ты хотел встретиться со мной, Аномандр Рейк, и вот мы здесь. Что тебе от меня нужно?

— Союз, — ответил повелитель Луны.

— Со мной? Лично?

— Не надо игр, Барук, — голос Рейка прозвучал неожиданно холодно. — Меня не обманет этот Совет идиотов, которые грызутся друг с другом в зале Величества. Я знаю, что на самом деле Даруджистаном управляешь ты и твои чародеи. — Он поднялся и взглянул своими серыми глазами сверху на алхимика. — Вот что я тебе скажу. Для Императрицы твой город — одинокая жемчужина на континенте грязи. Она хочет его — и обычно получает то, чего хочет.

Барук ухватился за растрёпанный край своего халата.

— Понятно, — глухо сказал он. — В Крепи были свои маги.

Рейк нахмурился.

— Были.

— Но, — продолжил Барук, — когда начался настоящий бой, ты подумал прежде не о союзниках, а о благополучии своей Луны.

— Кто сказал тебе это? — требовательно спросил Рейк.

Барук поднял глаза и вскинул руки.

— Некоторые из этих чародеев смогли спастись.

— Они в городе? — Глаза Рейка стали чёрными.

Увидев это, Барук почувствовал, как его покрывает холодный пот.

— А что? — спросил он.

— Я хочу получить их головы, — небрежно бросил Рейк. Он снова наполнил свой кубок и пригубил вино.

Ледяная рука сжала сердце Барука мёртвой хваткой. Головная боль усилилась раз в десять за последние несколько секунд.

— Почему? — едва слышно выдохнул он.

Если тисте анди и заметил состояние алхимика, то ничем этого не показал.

— Почему? — Он покатал это слово на языке, словно вино, и растянул губы в лёгкой усмешке. — Когда с гор спустилась армия морантов, а Тайшренн выехал во главе своего отряда магов, и когда пошёл слух о том, что в город проникли Когти Империи, — улыбка Рейка превратилась в оскал, — чародеи Крепи сбежали. — Он помолчал, словно вновь переживая эти воспоминания. — Я уничтожил Когтей, едва те сделали дюжину шагов в пределах города. — Тисте анди снова помолчал, но его лицо выдало вспышку сожаления. — Если бы маги Крепи остались, мы отбили бы приступ. Тайшренн, судя по всему, был больше занят исполнением… других приказов. Он укрепил свою позицию на холме защитными чарами, а потом выпустил демонов, но не против меня, а против некоторых своих спутников. Это сбило меня с толку, но нельзя же было позволять таким созданиям невозбранно бродить по земле, поэтому я истратил большую часть силы на их уничтожение! — Он вздохнул и проговорил: — Я отвёл Луну назад за несколько минут до её уничтожения. Оставил её дрейфовать на юг, а сам отправился за этими чародеями.

— За ними?

— Я выследил всех, кроме двоих, — Рейк посмотрел на Барука. — Я хочу этих двоих, желательно — живыми, но и их головы меня устроят.

— Ты убил тех, кого нашёл? Как?

— Своим мечом, разумеется.

Барук отшатнулся, словно от удара.

— Ах, — прошептал он. — Ах…

— Союз, — повторил Рейк и опорожнил кубок.

— Я поговорю с ложей об этом, — промолвил Барук, с трудом поднимаясь на ноги. — Весть о нашем решении тебе доставят в самом скором времени. — Он не мог оторвать глаз от меча за плечом тисте анди. — Скажи, если ты получишь этих чародеев живыми, ты обратишь против них это?

Рейк нахмурился.

— Разумеется.

Отворачиваясь, Барук прикрыл глаза.

— Тогда ты получишь их головы.

У него за спиной Рейк хрипло рассмеялся.

— В твоём сердце слишком много милосердия, алхимик.


Бледный свет за окном предвещал рассвет. В таверне «Феникс» занятым остался только один столик. За ним сидели четверо. Один спал на стуле, уронив голову в лужицу несвежего пива. Он громко храпел. Остальные играли в карты, двое измученными от бесконечного ожидания глазами смотрели на последнего, который рассматривал взятку на руке и говорил, говорил, говорил:

— И вот тогда-то на задворках улицы Всех Канунов я и спас жизнь Раллику Ному. Четверо, нет, пятеро мерзостных громил прижали мальчика к стене. Он едва на ногах стоял, наш Раллик, кровь хлестала из сотни ножевых ран. Ясно было, как день, что долго она не продлится, эта схватка. И я подхожу к шести наёмным убийцам сзади, старый Крупп с пламенем, пляшущим на кончиках пальцев — чародейским заклятьем чудовищной мощи. На едином дыхании я произнёс заклинанье — и вот! Шесть горсток пепла осыпались к ногам Раллика. Шесть горсток, в которых поблёскивали монеты из их кошельков — ха-ха! Достойнейшая награда!

Высокий Мурильо элегантно склонился к Крокусу Новичку.

— Это вообще возможно? — прошептал он. — Чтобы ход длился так долго, как ход Круппа?

Крокус устало ухмыльнулся другу.

— Я не против, правда. Тут безопасно, а это для меня самое важное.

— Война убийц… Чушь! — воскликнул Крупп, откидываясь на спинку стула, чтобы вытереть лоб мятым шёлковым платком. — Круппа это всё совершенно не убеждает. Скажите, вы видели Раллика Нома тут некоторое время назад? Долго он говорил с Мурильо, этот юноша. И спокоен, как всегда, верно?

Мурильо скривился.

— Ном всегда таким становится после того, как убьёт кого-нибудь. Да ходи уже, чтоб тебя! У меня на раннее утро назначены встречи.

Крокус уточнил:

— Так о чём с тобой говорил Раллик?

Мурильо только пожал плечами в ответ. Он продолжал смотреть на Круппа.

Тонкие, карандашные брови толстяка приподнялись.

— Разве это ход Круппа?

Зажмурившись, Крокус обмяк на стуле. Он застонал.

— Я трёх убийц видел на крыше, Крупп. И те двое, что прикончили третьего, погнались за мной, хотя ясно было видно, что я не убийца.

— Что ж, — проговорил Мурильо, разглядывая порванную одежду молодого вора и царапины на его лице и руках, — я склонен тебе верить.

— Дураки! Крупп сидит за столом с дураками, — Крупп покосился на храпящего. — И вот Колл из них самый отъявленный. Но, увы, сам о себе это знающий, и оттого в теперешнем состоянии пребывающий. Однако и в этом состоянии можно постигнуть многие мирские истины. «Встречи», Мурильо? Крупп сильно сомневается, что хотя бы одна из многих любовниц в этом городе просыпается так рано. Иначе что бы они увидели в своих зеркалах? Крупп содрогается от одной мысли об этом!

Крокус потёр синяк, скрытый под длинными каштановыми волосами. Он вздрогнул, а потом наклонился вперёд.

— Давай, Крупп, — пробормотал он. — Клади карту.

— Разве это мой ход?

— Похоже, великая мудрость не распространяется на то, чтобы знать, чей ход, — сухо заметил Мурильо.

По лестнице затопали сапоги. Все трое обернулись и увидели, как Раллик Ном спускается со второго этажа. Высокий темнокожий мужчина выглядел отдохнувшим. На нём красовался его дневной плащ — глубокого королевского пурпура, перехваченный на шее серебряной застёжкой в форме раковины. Его чёрные, аккуратно заплетённые в косу волосы обрамляли узкое, чисто выбритое лицо. Раллик подошёл к столу и ухватился рукой за редеющую шевелюру Колла. Ном поднял его голову из лужи пива и осмотрел опухшее лицо. Потом нежно опустил голову Колла обратно на стол и придвинул себе стул.

— Та же игра, что вчера вечером?

— Конечно, — ответил Крупп. — Крупп прижал двух этих мальчуганов к самой стенке, они рискуют проиграться до последней рубашки! Приятно тебя снова видеть, друг Раллик. Вот этот юноша, — Крупп указал на Крокуса пухлой рукой с дрожащими пальцами, — без конца вещает об убийствах у нас над головами. Поистине, ливень крови! А ты слыхал ли когда такую чушь, о Раллик, друг Круппа?

Раллик пожал плечами.

— Слух и есть слух. Весь этот город основан на слухах.

Крокус насупился. Кажется, сегодня утром решительно никто не хотел отвечать ни на какие вопросы. Он опять подумал, о чём же говорили вечером убийца с Мурильо; по тому, как они сгорбились голова к голове за тускло освещённым столиком в дальнем углу зала, Крокус был готов заподозрить какой-то сговор. Не то чтобы это было для них необычным делом, хотя, как правило, в центре сидел Крупп.

Мурильо посмотрел на барную стойку.

— Салти! — закричал он. — Ты спишь?

Из-за стойки послышалось невнятное бормотание, а потом явилась Салти — её светлые волосы были растрёпаны, а пухлое личико казалось ещё более пухлым.

— Угу, — пробурчала она. — Чего?

— Завтрак для моих друзей, будь добра. — Мурильо поднялся и окинул критическим и явно неодобрительным взором свою одежду. Мягкая пышная рубашка салатового цвета жалко обвисла на его стройной фигуре, помялась и покрылась пятнами пива. Выдубленные кожаные рейтузы покрылись пылью и липкой грязью. Со вздохом Мурильо шагнул прочь от стола.

— Мне нужно принять ванну и переодеться. Что до игры, то я сдаюсь, поражённый безнадёжностью. Боюсь, Крупп теперь никогда не разыграет свою карту и мы окажемся пленниками в мире его невероятных воспоминаний и реминисценций, по-видимому, навсегда. Доброй ночи вам всем. — Они с Ралликом переглянулись, а потом Мурильо слегка кивнул.

Крокус заметил это и ещё больше насупился. Он посмотрел на уходящего Мурильо, а потом перевёл взгляд на Раллика. Убийца сидел и смотрел на Колла, по выражению его лица, как обычно, ничего нельзя было понять.

Салти поплелась на кухню, и вскоре до их столика донеслось позвякивание кастрюль. Крокус бросил карты в центр стола, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

— Юноша тоже сдаётся? — спросил Крупп.

Крокус кивнул.

— Ха! Крупп остаётся непобеждённым! — Человечек положил карты и заткнул салфетку куда-то под третий дрожащий подбородок.

В голове вора бурлили подозрения. Сперва эта война между убийцами, а теперь Раллик с Мурильо что-то задумали. Он вздохнул про себя и открыл глаза. Всё тело болело от ночных приключений, но он знал, что ему повезло. Невидящим взором юноша посмотрел на Колла. Перед его глазами словно снова встали высокие чёрные убийцы, и вор поёжился. Но несмотря на все опасности, которые преследовали его этой ночью на крышах, Крокус не мог не признать, что всё это было очень захватывающе. После того как он захлопнул за собой дверь и одним глотком осушил кружку, которую ему дала Салти, Крокуса ещё целый час бил озноб.

Взгляд его сосредоточился на Колле. Колл, Крупп, Мурильо и Раллик. Какая странная компания — пьяница, жирный маг сомнительных способностей, разряженный щёголь и убийца.

Но они — его лучшие друзья. Родителей Крокуса унесла крылатая чума, когда ему было четыре года. С тех пор его воспитывал дядя Маммот. Старый учёный сделал всё, что мог, однако не очень-то преуспел. Уличные тени и безлунные крыши города казались Крокусу намного более интересными, чем пыльные дядины фолианты.

Но сейчас ему стало одиноко. Крупп не снимал маску блаженной глупости никогда, даже на миг; за все годы, что Крокус провёл под его началом, обучаясь искусству воровства, он никогда не видел, чтобы Крупп вёл себя иначе. Колл, похоже, решил всегда, любой ценой избегать трезвости. Причин Крокус не знал — хотя подозревал, что когда-то Колл был чем-то большим. А теперь Раллик и Мурильо решили не посвящать его в подробности какой-то новой интриги. В его мыслях вдруг возник образ — освещённое луной тело юной девушки, — и юноша с досадой потряс головой.

Салти принесла завтрак — кусочки хлеба, поджаренные на сливочном масле, головку козьего сыра, гроздь местного винограда и кувшин низинного горького кофе. Первым она подала Крокусу, и тот пробурчал слова благодарности.

Пока Салти подавала Раллику, Крупп извёлся от нетерпения.

— Какая дерзость! — проворчал он, оправляя покрытые пятнами рукава своего широкого кафтана. — Крупп подумывает о том, чтобы обрушить тысячу ужасных заклятий на грубую Салти.

— Лучше бы Круппу воздержаться, — сказал Раллик.

— О да, разумеется, — пошёл на попятный Крупп, вытирая лоб платком. — Чародей моих дарований никогда не опустится до того, чтобы проклинать какую-то посудомойку.

Салти повернулась к нему.

— Посудомойку?! — Она схватила с тарелки кусок хлеба с маслом и с размаху шлёпнула на голову Круппа. — Не бойся, — добавила она, удаляясь к барной стойке. — С такими волосами, как у тебя, никто ничего не заметит.

Крупп стащил хлеб с головы. Он уже почти бросил его на пол, но потом передумал и облизнулся.

— Крупп нынче утром великодушен. — Человечек расплылся в широкой ухмылке и положил хлеб на тарелку перед собой. Затем наклонился вперёд и переплёл пухлые пальчики. — Крупп желает начать трапезу с винограда, если позволите.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я вижу человека

свернувшегося в огне который

меня не греет

и гадаю что же

здесь делает он дерзкий свернувшись

на погребальном пламени моём…

Аноним. Гадробийская эпитафия

На этот раз сон вывел Круппа через Болотные ворота по Южному тракту, а потом налево, к Резчиковой дороге. Небо над головой приобрело неприятный оттенок бледной зелени и серебра.

— Всё течёт, — выдохнул Крупп, пока ноги несли его по пыльной, разбитой дороге. — Монетой завладел мальчишка, хоть сам он о том и не знает. Неужто Круппу придётся пройти по этой Обезьяньей дороге? Как удачно, что округлое тело Круппа — пример совершенной симметрии. Нужно не только родиться с подобным талантом к равновесию, его приходится оттачивать изнурительными тренировками. Но Крупп, конечно, уникален, ибо ему никогда не было нужды тренироваться — ни в чём.

Слева от него, в поле, в кругу молодых деревьев, за покрытыми почками ветвями видны были красные отблески костра. Острые глаза Круппа разглядели одинокую фигуру, которая, казалось, держала руки в пламени.

— Слишком много острых камней на этой неровной, разъезженной дороге, — пропыхтел он. — Крупп выбирает жёсткую землю, которой ещё только предстоит покрыться зеленью весны. Вот и костёр манит путника. — Он сошёл с дороги и двинулся к кругу деревьев.

Когда толстяк прошёл между тонких стволов и оказался в кругу света, голова в капюшоне повернулась, и незнакомец медленно осмотрел Круппа, при этом лицо сидящего оставалось в тени, хотя костёр горел прямо перед ним. И несмотря на то, что этот человек, растопырив длинные мосластые пальцы, действительно держал руки в пламени, они, казалось, ничуть не страдали от жара.

— Я бы хотел вкусить сего тепла, — с лёгким поклоном заявил Крупп. — Так редко оно в последнее время встречается в снах Круппа.

— Чужаки ходят в них, — сказал человек тонким голосом со странным акцентом. — Такие, как я. Значит, это ты призвал меня? Много времени минуло с тех пор, как я ходил по земле.

Крупп вскинул брови.

— Призвал? О нет, не Крупп, который и сам — лишь жертва собственных снов. Вообрази, в конце концов, Крупп даже сейчас спит под тёплым одеялом в своей скромной комнате. Но взгляни-ка на меня, незнакомец: ведь я продрог, нет, промёрз до костей!

Человек тихо рассмеялся и поманил Круппа к огню.

— Я снова ищу ощущений, — проговорил он, — но мои руки ничего не чувствуют. Принимать поклонение значит разделять боль молящихся. Боюсь, у меня больше нет последователей.

Крупп молчал. Ему не нравилось мрачное настроение этого сна. Он протянул руки к костру, но не почувствовал жара. Холодная ломота пробралась в колени. Наконец Крупп посмотрел поверх огня на человека в капюшоне.

— Крупп полагает, что ты — Старший бог. Есть у тебя имя?

— Я известен как К'рул.

Крупп одеревенел. Его догадка оказалась верной. От мысли о том, что Старший бог пробудился и вошёл в его сон, мысли Круппа дали стрекача, словно перепуганные кролики.

— Как же ты оказался здесь, К'рул? — спросил он дрожащим голосом. Вдруг сразу стало очень жарко. Крупп вытащил из рукава платок и вытер пот со лба.

К'рул подумал, прежде чем ответить, и Крупп услышал сомнение в его голосе.

— За стенами этого города, Крупп, на камень, некогда освящённый моим именем, пролилась кровь. Это… это для меня внове. Когда-то я правил умами многих смертных, и они кормили меня кровью и расколотыми костями. Задолго до того, как по капризу смертных вознеслись первые каменные башни, я бродил среди охотников. — Капюшон приподнялся, и Крупп почувствовал на себе взгляд бессмертных глаз. — Кровь пролилась снова, но этого недостаточно. Думаю, я здесь, чтобы ждать того, кого разбудят. Того, кого я знал прежде, давным-давно.

Крупп словно проглотил ложку горькой желчи.

— И что ты дашь Круппу?

Старший бог стремительно поднялся.

— Древнее пламя, которое дарует тебе тепло в час нужды, — молвил он. — Но взамен ничего не требую. Ищи т'лан имасса, который ведёт женщину. Они — Пробудители. Думаю, мне нужно готовиться к битве. Которую я проиграю.

Глаза Круппа широко раскрылись от внезапной догадки.

— Тебя используют! — ахнул он.

— Возможно. Если так, то боги-дети совершили роковую ошибку. В конце концов, — страшная усмешка прозвучала в его словах, — я проиграю битву. Но я не умру. — К'рул отвернулся от костра. Его голос донёсся до Круппа. — Играй, смертный. Всякий бог падёт от руки смертного. Только так можно положить конец бессмертию.

Крупп уловил тоску в словах Старшего бога. Он заподозрил, что в этих последних словах ему была явлена великая истина, истина, которую ему было позволено использовать.

— И Крупп её использует, — прошептал толстяк.

Старший бог вышел из круга света и двинулся на северо-восток по полю. Крупп посмотрел на огонь. Пламя жадно лизало ветки, но не порождало пепла, и хотя за всё время разговора никто не подкармливал костёр, огонь не угасал.

Крупп поёжился.

— В руках мальчика, — пробормотал он. — Этой ночью Крупп воистину одинок в этом мире. Совсем одинок.


За час до рассвета Разрушитель Круга сменился со своего поста у Деспотова барбакана. Этой ночью никто не явился на встречу под воротами. На севере, меж зазубренных пиков Тахлинских гор, плясали молнии, а он в одиночестве шагал по извилистой улице Анисовых чар в квартале Специй. Впереди и внизу мерцал Озёрный, у освещённых газовыми фонарями каменных причалов покачивались тёмные громады торговых кораблей из далёких Низин, Элингарта и Кеплеровой Злобы.

Прохладный ветер с озера принёс запах дождя, хотя над головой с удивительной ясностью мерцали звёзды. Разрушитель Круга снял табард[4] и уложил в небольшой кожаный мешок, который висел у него на плече. Теперь только простой кроткий меч у бедра выдавал в нём солдата, но солдата без знаков отличия.

Сейчас, когда официальные обязанности были исполнены, он шёл к озеру, а долгие годы службы осыпались с его души, словно шелуха. Самыми яркими оставались воспоминания детства в доках, куда его всегда влекли разномастные, странные торговые суда, что ворочались у причалов, словно усталые и опытные герои, вернувшиеся с войны против стихии. В те дни нередко можно было увидеть в бухте галеры Вольных каперов, гладкие и под грузом добычи низко сидящие на волнах. Галеры приходили из таких таинственных портов, как Филман-Оррас, форт Пополам, Изгой и Рассказ Мертвеца; уже одни эти названия звучали как песня о приключениях — особенно для мальчика, который никогда не покидал стен родного города.

Стражник подошёл к каменному пирсу и замедлил шаг. В его памяти всплывали годы, отделявшие Разрушителя Круга от того мальчика, череда ликов войны — один мрачнее другого. Когда стражник мысленно возвращался на перепутья, по которым когда-то прошёл, он видел затянутое грозовыми тучами небо, потрескавшуюся и выветренную землю. Теперь возраст и опыт потрудились над этими перепутьями, и каждый выбор, который он совершал прежде, казался теперь предопределённым и почти отчаянным.

«Неужели только юные способны на отчаяние?» — подумал он, усаживаясь на камни дамбы. Впереди плескались чёрные воды озера. В двадцати футах внизу купался в тенях скалистый берег, на котором поблёскивали, словно звёзды, осколки стекла и фаянсовой посуды.

Человек повернул голову направо. Его взгляд скользнул по склону к вершине, на которой вырисовывалась приземистая громада зала Величества. Не высовывайся. Простой урок, заученный им на горящей палубе пиратского корабля, в трюм которого хлынула морская вода из бухты возле укреплённого города Кривая Челюсть. «Плод гордыни» — так книжники назовут огненную гибель Вольных каперов.

Не высовывайся. Его глаза задержались на зале Величества. Там по-прежнему царил раздор, вызванный убийством советника Лима. Совет топтался на месте, драгоценные часы уходили на догадки и слухи, а не на государственные дела. Тюрбан Орр, у которого в последний миг вырвали из рук победу в голосовании, спустил всех своих псов, чтобы найти шпионов, которые, как он был уверен, пробрались в его гнездо. Советник был умён.

Над головой стражника метнулась к озеру стая серых чаек, их крики далеко разнеслись в холодном воздухе ночи. Он глубоко вздохнул, сгорбился и с трудом оторвал взгляд от зала Величества.

Слишком поздно думать о том, чтобы не высовываться. С того дня, как к нему пришёл агент Угря, будущее стражника было предрешено; кто-то назвал бы это изменой. И кто знает, возможно, это и в самом деле была измена. Кто скажет, что на уме у Угря? Даже его главный агент — связной — утверждал, что не знает планов своего господина.

Мысли стражника возвратились к Тюрбану Орру. Он пошёл против хитрого, влиятельного человека. От мести Орра его защищала только анонимность. И надолго её не хватит.

Он сидел на пирсе и ждал, пока явится агент Угря. Разрушитель Круга передаст этому человеку послание для Угря. Что изменится после этого? Может, неправильно было искать помощи, рисковать хрупкой маской неизвестности — одиночеством, которое придавало ему внутреннюю силу, укрепляло решимость? Но состязаться в хитрости с Тюрбаном Орром ему одному не по силам.

Человек вытащил из-под куртки свиток. Сейчас он снова на перепутье, это ясно. Из необдуманного страха он написал на этом свитке мольбу о помощи.

Это было бы легко сейчас — сдаться. Он взвесил на ладони хрупкий пергамент, почувствовал его лёгкость, обманчивую гладкость его поверхности, грубые волокна скрепляющей его тесьмы. Легко, отчаянно легко.

Человек поднял голову. Небо начало бледнеть, озёрный ветер подхватил нарождающуюся силу дня. С севера придёт дождь, как это часто случается по весне. Очистит город, освежит его насыщенное специями дыхание. Стражник стянул тесёмку и развернул пергамент.

Так легко.

Медленными, уверенными движениями человек разорвал свиток на части. Он позволил ветру унести обрывки вниз, в сумрак у берега озера. Прилив слизнул их, и клочки закачались на набухших волнах, как пятнышки пепла.

Ему показалось, что где-то на задворках сознания он услышал звук вертящейся монеты. Печальный звук.

Через несколько минут мужчина ушёл с пирса. Когда агент Угря выйдет на утреннюю прогулку, он просто отметит отсутствие связного и пойдёт дальше.

Стражник зашагал по Озёрной улице, оставив за спиной вершину холма Величества. Первые торговцы шёлком уже выходили из домов и раскладывали свой товар на широких мощёных тротуарах. Среди шелков человек узнавал лавандовый оттенок Иллема, бледно-жёлтый Сеты и Леста — эти два города на юго-востоке были в прошлом месяце аннексированы Паннионским Провидцем — и тяжёлые рулоны из Саррокалла. Выбор небольшой: вся торговля с севером замерла под властью малазанцев.

В начале улицы Ароматических деревьев он повернул прочь от озера и углубился в город. В четырёх кварталах отсюда его ждала комнатка в старом доходном доме, серая и безмолвная в лучах рассвета. За тонкую, закрытую на замок и щеколду дверь он не пропускал ни одного воспоминания; ничего такого, что позволило бы глазу чародея заметить его или хитроумному шпиону выведать детали его жизни. В этой комнате мужчина оставался незнакомцем даже для самого себя.


Госпожа Симтал расхаживала по комнате. За последние дни слишком много её тяжкими усилиями заслуженного золота ушло на то, чтобы успокоить бурю. Эта Лимова стерва не позволила горю встать на пути у алчности. Всего-то пару дней походила в трауре, а уже прилюдно появляется под ручку с этим хлыщом Мурильо, гордая, как потаскуха на балу.

Выщипанные брови Симтал чуть сдвинулись. Мурильо: этот юноша умел попадаться на глаза. Им, пожалуй, всё-таки следует заняться.

Она остановилась и обернулась к мужчине, который развалился на её постели.

— Итак, ты ничего не узнал. — В голосе прозвучала нотка презрения, и Симтал забеспокоилась, заметил ли он её.

Советник Тюрбан Орр, прикрывший глаза исчёрканным множеством шрамов запястьем, даже не шелохнулся.

— Я же говорил. Никто не знает, откуда взялась эта отравленная стрела, Симтал. Проклятье, отравленная! Да какой наёмный убийца теперь пользуется ядами? Воркан их так накачала магией, что всё остальное вовсе не нужно.

— Не отвлекайся, — поддержала она, радуясь, что советник не заметил минутного проявления её истинных чувств.

— Как я уже объяснял, — продолжил Орр, — Лим был вовлечён в несколько, скажем так, деликатных торговых операций. Убийство скорее всего никак не связано с тобой. Это могло произойти на любом балконе, просто случилось на твоём.

Госпожа Симтал скрестила руки на груди.

— Я не верю в совпадения, Тюрбан. Скажи мне, это совпадение, что его смерть лишила тебя большинства — ровно в ночь перед голосованием? — Она увидела, как щека советника дёрнулась, и поняла, что попала в цель. Симтал улыбнулась и подошла к постели. Она села и провела рукой по его обнажённому бедру. — Как бы там ни было, ты его проведывал в последнее время?

— Кого?

Симтал нахмурилась, отдёрнула руку и встала.

— Моего благоверного, идиот.

Губы Тюрбана Орра изогнулись в самодовольной ухмылке.

— Я всегда за ним присматриваю для тебя, дорогая. Там ничего нового. Не просыхает с того самого дня, как ты вышвырнула его из дома. — Советник сел и потянулся к изголовью кровати, на котором висели его вещи. И начал одеваться.

Симтал резко обернулась.

— Что ты делаешь? — резко и возмущённо спросила она.

— А на что это похоже? — Тюрбан натянул бриджи. — В зале Величества кипят споры. Там необходимо моё влияние.

— Для чего? Чтобы взять под ноготь ещё одного советника?

Улыбаясь, он скользнул в шёлковую рубашку.

— Для этого, но не только.

Симтал закатила глаза.

— Ах да, конечно. Шпион. Я о нём совершенно забыла.

— Лично я, — продолжил Орр, — полагаю, что декларация нейтралитета пройдёт голосование — если не завтра, так послезавтра.

Она хрипло рассмеялась.

— Нейтралитет! Ты уже сам веришь в свои лозунги. Власти ты хочешь, Тюрбан Орр, голой, абсолютной власти, которую даст тебе титул малазанского Первого Кулака. Думаешь, что это — первый шаг на пути, который приведёт тебя в объятья Императрицы. Поплатится за это город, но тебе плевать!

Тюрбан насмешливо улыбнулся Симтал.

— Не лезь в политику, женщина. Падение Даруджистана неизбежно. Лучше мирная оккупация, чем кровавая.

— Мирная? Неужели ты не видел, что сделали со знатью Крепи? О да, вороны потом несколько дней выбирали лучшие, самые нежные куски. Эта Империя упивается благородной кровью.

— То, что случилось в Крепи, не так просто, как тебе кажется, — заметил Тюрбан. — Там повлияло желание морантов отомстить, пункт их союзного договора. Здесь такой выбраковки не будет — а если и будет, что за дело? По-моему, её можно обратить себе на пользу, — он снова ухмыльнулся. — А то у тебя прямо сердце кровью истекает от беспокойства за судьбу города. Но ты ведь думаешь только о себе. Оставь патриотическую требуху своим лизоблюдам, Симтал, — он оправил рейтузы.

Симтал шагнула к изножью кровати и прикоснулась к серебряному навершию дуэльного меча Орра.

— Ты должен его убить — и дело с концом.

— Опять ты о нём? — советник расхохотался и встал. — Твой мозг действует с утончённостью капризного ребёнка. — Он взял меч и пристегнул к поясу. — Удивительно, что ты хоть что-то выдавила из своего тупоумного муженька — в отношении хитрости вы друг другу ровня.

— Что легче всего разбить? Сердце мужчины, — со значительной улыбкой проговорила Симтал. Она легла на кровать. Вытянув руки и выгнув спину, Симтал спросила: — Так что там с Семенем Луны? Оно по-прежнему висит рядом с городом.

Лаская взглядом изгибы её тела, советник рассеянно проговорил:

— Мы ещё не придумали, как доставить туда послание. Поставили шатёр прямо под ним и поселили в нём полномочного представителя, но этот таинственный повелитель Луны не обращает на нас внимания.

— Может, он умер? — проговорила Симтал со вздохом, расслабляясь. — Может, Луна висит там только потому, что внутри не осталось ни души. Об этом ты подумал, милый мой советник?

Тюрбан Орр повернулся к двери.

— Подумал. Мы увидимся сегодня вечером?

— Я хочу, чтобы его убили, — заявила Симтал.

Советник потянулся к щеколде.

— Посмотрим. Мы сегодня увидимся? — повторил он.

— Посмотрим.

Рука Тюрбана Орра легла на щеколду, а потом он открыл дверь и вышел из комнаты.

Лёжа на кровати, госпожа Симтал вздохнула. Её мыслями уже завладел некий щёголь, потеря которого станет изысканной местью некой вдове.


Мурильо пригубил вино со специями.

— Детали — отрывочные, — проговорил он и сморщился, когда огненная жидкость обожгла язык.

Внизу катил по улице чудесно расписанный экипаж, запряжённый тремя белыми конями в чёрной сбруе. Кучер был облачён в чёрное, на голову накинул капюшон. Кони вскидывали головы, прижимали уши и бешено вращали глазами, но широкие, увитые венами руки кучера держали их в узде. По обе стороны экипажа шагали пожилые женщины. На их бритых головах стояли бронзовые чаши, из которых поднимались дрожащие клубы ароматного дыма.

Мурильо облокотился на перила и посмотрел на процессию.

— Выпроваживают сучку Фандер. Очень мрачный ритуал, как по мне, — он откинулся на спинку обитого бархатом кресла, улыбнулся своей спутнице и отсалютовал кубком. — Каждый год богиня-волчица Зимы умирает на белом ковре. А через неделю, в день Геддероны, улицы наполнятся цветами, которые скоро усеют канавы и забьют стоки по всему городу.

Молодая женщина напротив Мурильо улыбнулась, глядя на собственный кубок с вином — она держала его обеими руками, словно подношение.

— О каких деталях вы говорили? — спросила она, бросив на молодого человека быстрый взгляд.

— Деталях?

Она чуть усмехнулась.

— Отрывочных.

— Ах, да, — Мурильо небрежно отмахнулся рукой в перчатке. — Версия госпожи Симтал гласит, что советник Лим явился к ней лично, чтобы поблагодарить за официальное приглашение.

— Приглашение? Вы имеете в виду приём, который она устраивает в канун Геддероны?

Мурильо моргнул.

— Конечно. Наверняка и ваш дом пригласили?

— О, разумеется. А вас?

— Увы, нет, — с улыбкой ответил Мурильо.

Женщина замолчала, прикрыла веки и задумалась,

Мурильо снова посмотрел на улицу внизу. Он ждал. В конце концов, пусть всё идёт своим чередом — даже ему не предугадать скорость и путь мыслей женщины, особенно если дело касалось секса. И это, разумеется, была игра в одолжения — любимая игра Мурильо, так что в ней он всегда оставался на высоте. Не разочаровывать их — вот ключ. Самый драгоценный секрет — тот, что не скисает со временем.

На балконе были заняты всего несколько столиков, поскольку благородные посетители ресторации предпочитали пропитанный благовониями воздух внутреннего зала. Мурильо нравилась кипучая жизнь улиц, и он знал, что его спутница тоже её любит — по крайней мере, в этот момент. Внизу царил такой шум, что подслушать их было почти невозможно.

Взгляд молодого человека бесцельно бродил по Моруловой улице Самоцветов, но вдруг остановился на фигуре, замершей в дверном проёме напротив него. Мурильо шевельнулся в кресле и уронил руку за перила так, чтобы его спутница не увидела. Потом он несколько раз резко дёрнул кистью, возмущённо глядя на фигуру

Улыбка Раллика Нома стала шире. Убийца вышел из дверного проёма, пересёк улицу и остановился полюбоваться жемчужинами на столике из чёрного дерева, выставленном перед лавкой. Хозяин нервно шагнул вперёд, но расслабился, когда Раллик двинулся дальше.

Мурильо вздохнул, снова откинулся на спинку и сделал большой глоток вина. Идиот! Лицо, руки, походка, глаза Раллика, всё говорило: я — убийца. Проклятье, да весь его гардероб лучился теплом и жизнерадостностью палаческого костюма.

Когда дело касалось хитроумия, Раллик Ном явно был не на высоте. Оттого вдвойне странно, что такой сложный план зародился в прямоугольно-геометрических мозгах убийцы. Но, откуда бы он ни взялся, план был совершенно гениальный.

— Вы очень хотите туда пойти, Мурильо? — спросила женщина.

Мурильо улыбнулся самой обворожительной улыбкой. Он посмотрел в сторону.

— Это ведь большой особняк, не так ли?

— У госпожи Симтал? О да. Там множество комнат. — Женщина обмакнула точёный пальчик в жгучей, огненной жидкости, а затем положила его в рот, словно опомнившись. Она не спускала глаз с кубка в другой руке. — Я полагаю, немало комнат прислуги, которым, конечно, недостает элементарных признаков роскоши, будут пустовать всю ночь.

Более явного приглашения Мурильо не требовалось. Весь план Раллика был сосредоточен на этом моменте и его последствиях. Однако у адюльтера был один серьёзный недостаток. Мурильо совершенно не улыбалось встретиться с мужем этой дамы на дуэльной дорожке. Он отогнал эти неприятные мысли очередным глотком вина.

— Я с удовольствием заглянул бы на празднество госпожи Симтал, но при одном условии, — он поднял взгляд и посмотрел женщине в глаза. — Если вы почтите меня там своей компанией — на час-другой, разумеется. — Его бровь обеспокоенно изогнулась. — Я бы, безусловно, не хотел никоим образом посягать на права вашего мужа. — Но именно это молодой человек и собирался сделать, и они оба это знали.

— Несомненно, — ответила женщина с внезапной стыдливостью. — Это было бы неприлично. Сколько вам нужно приглашений?

— Два, — ответил он. — Лучше, чтобы меня видели со спутницей.

— Да, так будет лучше.

Мурильо покосился на свой опустевший кубок с печальной миной. Потом вздохнул.

— Увы, я должен вас покинуть.

— Я восхищаюсь вашей самодисциплиной, — ответила женщина.

«Перестанешь в канун Геддероны», — подумал Мурильо, вставая с кресла.

— Госпожа Удачи подарила мне эту удивительную встречу. — Он отвесил поклон: — До праздника, госпожа Орр.

— До встречи, — ответила жена советника, которая, казалось, уже утратила к нему какой бы то ни было интерес. — Всего доброго.

Мурильо снова поклонился и покинул балкон. В битком набитом зале многие благородные господа из-под тяжёлых век пристально следили за его уходом.


Морулова улица Самоцветов заканчивалась у Серповых ворот. Раллик чувствовал, как двое стражников проводили его изумлёнными взглядами, когда он вошёл в проход между массивными камнями стены Третьего яруса. Оцелот велел убийце ясно выказать принадлежность к своей профессии, и хотя Раллику казалось, что тут даже слепой не ошибётся, он предпринял серьёзные усилия, чтобы подчеркнуть очевидное.

Стражники, конечно, ничего не сделали. Выглядеть убийцей — совсем не то же самое, что быть им на самом деле. Городские законы в этих вопросах были строги. Когда Раллик вышел на богатые улицы Верхних усадеб, он знал, что за ним могут следить, но ничего не сделал, чтобы оторваться от слежки. Ежедневно даруджистанская знать платила шпионам на улицах хорошие деньги. Пусть отрабатывают свой хлеб.

Раллик им ни капли не сочувствовал. Но он и не разделял обычную среди простолюдинов ненависть к знати. В конце концов, их вечный гонор, уязвимая честь и бесконечные свары снабжали его работой.

Когда придёт Малазанская империя, подумал он, всё это кончится. В Империи гильдии убийц запрещены законом, а тех, кого считают достойными, забирают в ряды имперских Когтей. Недостойные же просто исчезают. И знати приходится ничуть не лучше, если слухи из Крепи хоть сколько-нибудь правдивы. Когда придёт Империя, тут будет совсем другой мир, и Раллик вовсе не уверен, что хочет в нём жить.

Но тут ещё нужно кое-что закончить. Он задался вопросом, смог ли Мурильо добыть приглашения. От этого всё зависело. Они долго и горячо спорили прошлой ночью. Мурильо предпочитал вдов. Адюльтер был не в его стиле. Но Раллик настаивал, и Мурильо наконец сдался.

Убийца по-прежнему не понимал, отчего друг был против. Сначала он подумал, что Мурильо боится дуэли с Тюрбаном Орром. Но Мурильо и сам прекрасно владел рапирой. Раллик достаточно фехтовал с ним в уединённых местах, чтобы подозревать: Мурильо — адепт, а на это звание не мог претендовать даже Тюрбан Орр.

Нет, не страх отвращал Мурильо от данной части плана. Раллик подумал, что это вопрос этики. Перед Ралликом вдруг раскрылась совершенно новая сторона характера Мурильо.

Он как раз осмысливал выводы из этого открытия, когда заметил знакомое лицо в городской толчее. Раллик остановился, посмотрел на соседние дома и удивлённо раскрыл глаза, когда понял, куда занесли его ноги. Взгляд Раллика снова сосредоточился на знакомой фигуре, которая то и дело мелькала на противоположной стороне улицы. Убийца задумчиво прищурился.


Под голубым с серебряными прожилками небом, по Озёрной улице, среди галдежа торговцев и покупателей, шагал Крокус. В дюжине кварталов впереди, за стеной Третьего яруса, вздымались холмы города. На самом восточном стояла К'рулова колокольня, её позеленевшая бронзовая черепица блестела в лучах солнца.

Ему казалось, что башня бросает вызов яркому облику зала Величества: с издевательским блеском взирает на жмущиеся к холмам особняки и усадьбы с их слезящимися глазами на иссечённых временем фасадах.

Крокус разделял это кажущееся скептическое презрение колокольни к претенциозности зала Величества. Такие же чувства испытывал его дядя, и за последние годы это отношение лишь укрепилось в сердце юноши. Масла в огонь подливала обычная подростковая неприязнь ко всякой власти и авторитету. И хотя он сам об этом не думал, первый импульс присоединиться к миру воров как раз и вызвали эти чувства. Но раньше Крокус не понимал, какое тайное и болезненное оскорбление наносил своими кражами жертвам — насильно вторгался в частную жизнь. Снова и снова, днём и ночью, перед ним вставал образ спящей юной девушки.

В конце концов Крокус понял, что в этом образе скрывается всё — всё. Он вломился в её комнату, куда заказан был вход всем этим благородным хлыщам, что сходят по ней с ума, в комнату, где она может говорить с тряпичными куклами, подругами детства — той поры, когда невинность ещё не означала всего лишь пока не сорванный цветок. Вломился в её священное убежище. И ограбил его, украл у этой девушки самое драгоценное сокровище — её личное пространство.

И неважно, что она была дочерью рода Д'Арле, что родилась она от чистой крови, которую миновало грязное касание Госпожи нищих, что она поплывёт по жизни, навеки защищённой и отгороженной от уродства реального мира. Это всё было неважно. Крокусу казалось, что преступление, которое он совершил против неё, равнозначно изнасилованию. Он так легко разбил её мир вдребезги…

Терзаясь отчаянными угрызениями совести, молодой вор свернул на улицу Анисовых чар и начал проталкиваться через толпу.

В его сознании обрушились некогда незыблемые стены праведного гнева. Ненавистная знать показала Крокусу лицо, которое теперь преследовало его своей красотой, опутывало тысячью неведомых нитей. Пряный аромат специй, висевший в воздухе, словно запах духов на тёплом ветру, — и вот горло Крокуса необъяснимым образом сдавило от чувств, которым он не мог найти имени. Крики даруджийских детишек, которые играли в соседних переулках, наполнили его глаза сентиментальной нежностью.

Крокус миновал Гвоздичные ворота и вышел на Оссерков лаз. Впереди начинался подъём, ведущий к Верхним усадьбам. Едва юноша подошёл ближе, ему пришлось отскочить в сторону, чтобы пропустить большой экипаж, подъехавший сзади. Крокусу не нужно было видеть герб на боковой дверце, чтобы узнать хозяина. Кони щёлкали зубами и лягались, рвались вперёд, готовые смести всё и всех на своём пути. Крокус задержался, чтобы посмотреть, как экипаж грохочет по мостику, ведущему на подъём, а люди жмутся к стенам вдоль улицы. Судя по известным Крокусу слухам о Тюрбане Орре, кони советника разделяли презрение хозяина к тем, кому он якобы служил.

Когда он добрался до усадьбы Орров, экипаж уже проехал во внешние ворота. Четверо мускулистых охранников заняли свои места по обеим сторонам арки. Стена за ними поднималась на полных пятнадцать футов и была увенчана ржавыми железными обрезками, укреплёнными в саманной глине. Пемзовые фонари стояли с интервалом в десять футов. Крокус прошёл мимо ворот, не обращая внимания на охранников. У основания стена достигала около четырёх футов толщины и была сложена из грубого квадратного кирпича. Юноша зашагал дальше по улице, а потом свернул направо, чтобы проверить стену, выходящую в переулок. Сразу же за углом была врезана одинокая дверца из окованного бронзой смолёного дуба.

И ни одного стражника. Тень от соседнего особняка окутывала узенький переулок тяжёлым плащом. Крокус шагнул во влажный, затхлый мрак. Юноша добрался до середины переулка, когда сзади чья-то крепкая рука закрыла ему рот, а остриё кинжала упёрлось в рёбра. Крокус замер, а потом застонал, когда рука с силой заставила его обернуться. Тут он понял, что смотрит в знакомые глаза.

Раллик Ном спрятал кинжал и отступил на шаг, отчаянно хмурясь. Крокус разинул рот, а потом облизал губы.

— Раллик! Клянусь сердцем Беру, ты меня напугал!

— Хорошо, — сказал убийца. Он подошёл к вору вплотную. — Слушай внимательно, Крокус. Даже не думай о том, чтобы залезть в усадьбу Орра. И близко к ней не подходи.

Вор пожал плечами.

— Это была просто шальная мысль, Ном.

— Убей её, — отрезал Раллик.

Поджав губы, Крокус кивнул.

— Хорошо. — Он развернулся и зашагал к яркому пятну солнечного света у выхода на следующую улицу. Он чувствовал на себе взгляд Раллика, пока не вышел на След Предателя. Вор остановился. Слева поднимался холм Высокой виселицы, на укрытом цветами склоне в буйстве красок утопали пятьдесят три ступени Извилистой лестницы. Пять петель над эшафотом слегка покачивались на ветру, их чёрные тени сползали по склону и касались мостовой внизу. С тех пор, как повесили последнего Знатного преступника, прошло уже много времени, а вот на Низкой виселице в Гадробийском квартале каждую неделю меняли верёвки — растягивались. Яркий контраст — под стать напряжённым временам.

Вдруг он помотал головой. Слишком тяжело было отмахнуться от града вопросов. Ном что, следил за ним? Нет, скорее, убийца выбрал Орра или кого-то другого в усадьбе. Смелый контракт. Крокус задумался, кому же хватило смелости его предложить — какому-то другому благородному советнику, вне всяких сомнений. Но смелость от предложения такого контракта блекла по сравнению со смелостью Раллика, его принявшего.

В любом случае предупреждение убийцы было достаточно весомым, чтобы задавить в зародыше саму мысль об ограблении усадьбы Орра — по крайней мере, в ближайшее время. Крокус сунул руки в карманы. Он шёл, а его мысли беспомощно блуждали в лабиринте тупиков, но вдруг юноша нахмурился, нащупав глубоко в кармане монетку.

Крокус вытащил её. Да, это та самая, которую он нашёл в ночь убийств. Юноша вспомнил, как монетка необъяснимым образом упала прямо к его ногам за миг до того, как мимо просвистела стрела убийцы. Под ярким утренним солнцем Крокус наконец нашёл время внимательно её осмотреть. С одной стороны на ней был выбит профиль весело усмехающегося молодого человека в какой-то дурацкой шляпе. Мелкая руническая надпись бежала по краю — языка вор не узнал, поскольку буквы разительно отличались от знакомой ему даруджийской вязи.

Крокус перевернул монету. Вот так так! Снова профиль, на этот раз женский и смотрит в другую сторону. Надпись тут была выполнена в другом стиле — наклонённой влево штриховкой. Женщина казалась юной и похожей на молодого человека; в её лице не было ничего весёлого, она показалась вору холодной и непреклонной.

Металл был старый, тут и там проглядывали полоски чистой меди, а вокруг лиц скопилась патина. Монета казалась на удивление тяжёлой, но он заподозрил, что вся её ценность — в уникальности. Ему приходилось держать в руках деньги Низин, Генабакиса, Амат-Эля и даже рифлёные бруски сегулехов, но никогда он не видел ничего, похожего на эту монету.

Откуда же она упала? Может, откуда-то выпала и затерялась в его одежде? Или он просто задел её ногой, когда шёл по крыше? Или она была среди сокровищ девицы Д'Арле? Крокус пожал плечами. В любом случае монетка упала очень вовремя.

К этому времени ноги принесли его к Восточным воротам. Сразу за городской стеной вдоль дороги, которая называлась Джатемова Напасть, теснились убогие домишки Напастина города: туда-то и шёл вор. Днём ворота были открыты, и медлительные повозки с овощами запрудили узкий проход. Среди них, как он заметил, проталкиваясь с краю, были и первые фургоны беженцев из Крепи — тех, что смогли проскользнуть сквозь кольцо осады во время битвы, пересекли равнину Рхиви, перевалили за Гадробийские холмы и вышли на Джатемову Напасть. На их лицах он увидел яростное отчаяние и изнеможение: холодными глазами они осматривали скромные укрепления города, понимая, что бегством выиграли лишь немного времени, но сейчас они слишком устали, чтобы волноваться об этом.

Встревоженный увиденным, Крокус поспешил к самому большому зданию Напастина города — покосившейся таверне. Над дверью висела вывеска, на которой десятки лет назад кто-то нарисовал трёхногого барана. По мнению вора, это изображение не имело ничего общего с названием таверны — «Вепревы слёзы». Продолжая сжимать в руке монету, Крокус вошёл и остановился на пороге.

Несколько перекошенных лиц повернулись к нему, но потом снова уткнулись в кружки. В тёмном углу напротив, за столом, Крокус заметил знакомую фигуру, которая вскинула над головой руки и отчаянно ими жестикулировала. Губы вора растянулись в улыбке, и он шагнул вперёд.

— …и тогда Крупп движеньем столь быстрым, что никто его не заметил, схватил королевскую корону и скипетр с крышки саркофага. Слишком много жрецов в этой гробнице, думает тогда Крупп, одним меньше — и всем будет легче, если только не прервётся пыльное дыханье мёртвого короля и призрак его не пробудится. Многажды в прошлом сталкивался Крупп с гневом призраков в безднах Д'река, когда они вычитывали список своих прижизненных преступлений и оплакивали жестокую потребность пожрать мою душу — а-а-а! Всегда Крупп был неуловим для таких растрёпанных духов и их невнятных бормотаний…

Крокус положил руку на мягкое плечо Круппа, и сияющее круглое лицо повернулось к нему.

— Ага! — воскликнул Крупп, взмахнул рукой и объяснил своему одинокому соседу по столу: — Прежний ученик явился, дабы, как должно, почтить учителя! Крокус, садись, где душа твоя пожелает. Любезная! Подай-ка нам ещё своего лучшего вина, да поживей!

Крокус посмотрел на человека, сидевшего напротив Круппа.

— Кажется, вы оба сейчас заняты.

Лицо мужчины озарилось светом надежды, и он проворно вскочил.

— О, нет-нет, — затараторил он. — Ничего срочного или важного. — Глаза незнакомца метнулись к Круппу, а потом вернулись к Крокусу. — Я и так уже собирался уходить, честное слово! Доброго дня, Крупп. До скорой встречи. — Мужчина энергично покивал головой и удалился.

— Какое торопливое созданье, — пробормотал Крупп, потянувшись к кружке с вином, которую тот забыл на столе. — Ах, только взгляни, — сказал он Крокусу и нахмурился, — полна ведь на две трети. А могло бы пропасть почём зря! — Крупп одним глотком осушил кружку и вздохнул. — Ну, теперь эта опасность миновала, хвала Дэссембрею.

Крокус сел.

— Это был твой торговый партнёр?

— Великое небо, нет! — Крупп взмахнул рукой. — Несчастный беженец из Крепи — блуждает бездомный. Ему повезло найти Круппа, чьи блестящие откровения указали ему путь…

— …вон из таверны, — со смехом закончил Крокус.

Крупп нахмурился.

Служанка принесла глиняный кувшин с кисло пахнущим вином. Крупп наполнил кружки.

— А теперь, вопрошает Крупп, что же понадобилось сему великолепно обученному юноше от своего старого учителя всех и всяческих злокозненных искусств? Или же ты вновь празднуешь победу и явился с добычей, которую следует должным образом реализовать?

— Ну да… то есть нет, не совсем так. — Крокус огляделся, а потом наклонился вперёд. — Я про прошлый раз, — шепнул он. — Я знал: будешь тут, чтобы продать барахло, которое я тебе принёс.

Крупп тоже склонился над столом, так что их лица разделяли считанные дюймы.

— Приобретения от Д'Арле? — прошептал он, подёргивая бровями.

— Именно! Ты их уже продал?

Крупп вытащил платок из рукава и вытер лоб.

— Из-за всех этих разговоров о войне торговые пути сплошь перепутались. Так что, говоря без обиняков, гм-м, пока ещё нет, признаётся Крупп…

— Отлично!

Круппа так напугал неожиданный выкрик юноши, что он даже зажмурился. Потом он приоткрыл глаза, но едва ли на щёлочку.

— Ах, вот что, Крупп понимает. Юноша желает вернуть их в собственное владение, дабы потом найти лучшее ценовое предложение?

Крокус заморгал.

— Нет, конечно нет. То есть да, я их хочу забрать. Но я их не собираюсь сбывать в другом месте. То есть со всем остальным я по-прежнему хожу к тебе. Но это — особый случай. — Тут Крокус почувствовал, как его щёки наливаются жаром, и обрадовался, что в таверне царил полумрак. — Особый случай, Крупп.

Круглое лицо Круппа растянулось в широкой улыбке.

— Ну, тогда разумеется! Должно ли мне доставить указанные приобретения сегодня же вечером? Великолепно, юноша, вопрос решён. Но скажи, сделай милость, а что это у тебя там в руке?

Крокус непонимающе поглядел на него, а потом на свою руку.

— А! Просто монетка. Я её подобрал в ту же ночь, когда обворовал Д'Арле. Орёл с обеих сторон, видишь? Две головы.

— В самом деле? Позволено ли Круппу рассмотреть сию любопытную вещицу поближе?

Крокус согласился и потянулся к кувшину с вином. Потом откинулся на спинку стула.

— Я тут подумал пойти теперь в усадьбу Орра, — небрежно заметил он, сверля глазами Круппа.

— Гм-м, — Крупп снова и снова переворачивал монетку. — Отливка низкокачественная, — проворчал он. — Чеканка — тоже никуда не годная. Что ты сказал, в усадьбу Орра? Крупп рекомендует осторожность. Дом хорошо защищён. Металлурга, который её изготовил, следовало бы повесить, да наверняка и повесили, думает Крупп. Ни много, ни мало — черновая медь. Дешёвое олово, температура слишком низкая. Сделаешь одолжение, Крокус? Если тебе не трудно, попробуй обозреть пейзаж из вон той двери. Если заметишь въезжающий в город красно-зелёный фургон торговца, Крупп будет весьма благодарен за информацию.

Крокус поднялся, пересёк зал и оказался у двери. Открыв её, он вышел наружу и осмотрелся. Никакого фургона не было и в помине. Юноша пожал плечами и вернулся внутрь. Он подошёл обратно к столу.

— Нету фургона.

— Ну и ладно, — проговорил Крупп. Он положил монету на стол. — По большому счёту, она ничего не стоит, полагает мудрый Крупп. Можешь расстаться с ней, когда тебе заблагорассудится.

Крокус поднял монетку и сунул в карман.

— Нет, я её сохраню. На удачу.

Крупп внезапно посмотрел на него сверкающими глазами, но Крокус уткнулся в кружку с вином и ничего не заметил. Толстяк отвёл взгляд и вздохнул.

— Крупп должен откланяться сей момент, дабы назначенное на нынешний вечер рандеву прошло благоприятно для всех участников.

Крокус допил вино.

— Можем вернуться вместе.

— Великолепно, — Крупп поднялся и отряхнул крошки с груди. — Ну что, в путь? — Он заметил, что Крокус смотрит на руку и хмурится. — Отчего ты сам не свой, юный друг? — проворно спросил он.

Крокус вздрогнул. Он виновато отвёл глаза и покраснел.

— Нет-нет, — промямлил вор и снова посмотрел на руку. — Я где-то рукой задел воск, — объяснил он, вытер руку о штаны и застенчиво улыбнулся. — Пойдём.

— Чудесная погода для пешей прогулки, провозглашает Крупп, мудрый во всех своих замечаниях.


Заброшенная башня находилась в осаде из разноцветья ярких навесов. На улицу Золотой круг выходили лавки и мастерские ювелиров — перед каждой стоял собственный стражник, а узкие щели между лавками вели в полуразрушенное чрево башни.

О Хинтеровой башне рассказывали много легенд, связанных со смертью и безумием, и это удерживало людей от того, чтобы селиться рядом с ней, однако для ювелиров это была только дополнительная гарантия того, что никому не придёт в голову обокрасть их драгоценнее лавки.

Когда сгустились сумерки, толпы в Золотом круге поредели, и стражники стали внимательней. Задребезжали, опускаясь на двери и окна, железные решётки, а около нескольких всё ещё открытых лавок зажглись факелы.

Мурильо вышел на Круг с дороги Третьего яруса и двинулся вперёд, задерживаясь то тут, то там, чтобы осмотреть товары ювелиров. Облачённый в переливающийся синий плащ из Маллийской пустоши, Мурильо знал, что здесь, выставляя напоказ богатство, он успокоит многие подозрения.

Придворный вошёл под навес; две соседние мастерские уже были закрыты. Ювелир — узколицый и круглоносый — хищно склонился над прилавком. Его задубевшие руки были покрыты мелкими белёсыми шрамами, похожими на вороньи следы в грязи. Одним пальцем ювелир отбивал беспокойную дробь. Мурильо приблизился, глядя в его жучьи глаза.

— Это лавка Круйта Тальентского?

— Я — Круйт, — недовольно пробурчал ювелир, словно был жестоко обижен на судьбу — Тальентский жемчуг в кровь-золоте из копей Моапа и Пояса, других таких не найдёте во всём Даруджистане. — Он наклонился вперёд и сплюнул на землю рядом с Мурильо, который невольно шагнул в сторону.

— Посетителей сегодня не было? — спросил он, вытаскивая платок из рукава и касаясь им губ.

Взгляд Круйта напрягся.

— Только один, — сказал ювелир. — Перебрал кучу гоалисских самоцветов, редких, как драконье молоко, и добытых из такого же жестокого камня. Сотня рабов гибнет за каждый камень, который удаётся вырвать у суровой горы. — Плечи Круйта вздёрнулись, а глаза забегали. — Я их храню внутри, чтоб искушение не запятнало улицу кровью.

Мурильо кивнул.

— Разумно. Он что-то купил?

Круйт ухмыльнулся, показав почерневшие обломки зубов.

— Один, но не самый лучший. Пойдёмте, я вам его покажу. — Он шагнул к боковой двери и открыл её. — Сюда.

Мурильо вошёл в лавку. Стены закрывали чёрные гардины, а в воздухе висел горький запах старого пота. Круйт провёл молодого человека в заднюю комнату, которая была ещё более зловонной и душной, чем первая. Ювелир опустил занавес между двумя комнатами и обернулся к Мурильо.

— Шевелись быстрей! Я на прилавок выложил кучу поддельных украшений и грошовых камней. Если какой-нибудь глазастый клиент заметит, придётся закрыть эту дыру. — Он пнул ногой стену, и деревянная панель повернулась на железных петлях. — Давай, чтоб тебя, влезай и передай Раллику, что Гильдия недовольна тем, как щедро он делится её секретами. Живо!

Мурильо опустился на колени и протиснулся в проход. Руками он упёрся во влажную землю, которая тут же выпачкала ему штаны на коленях. Когда дверца захлопнулась, молодой человек недовольно заворчал, а потом поднялся на ноги. Перед ним возвышалась Хинтерова башня, её покрытые плесенью камни поблёскивали в лучах заходящего солнца. Заросшая мощёная дорожка вела ко входу — каменной арке без двери, под которой затаились тени. Внутри Мурильо видел только мрак.

Корни высаженных вдоль дорожки чахлых падубов давно разломали брусчатку, так что идти было нелегко. Через минуту Мурильо осторожно шагнул под арку. Он прищурился, пытаясь что-то разглядеть в темноте.

— Раллик? — прошипел молодой человек. — Да где же ты, чтоб тебя?

За спиной у него сказали:

— Ты опоздал.

Мурильо резко развернулся, длинная и тонкая дуэльная рапира в его левой руке выскользнула из ножен и двинулась вниз, в защитную позицию, — а в правой возникла дага. Он принял низкую стойку, но потом расслабился.

— Будь ты проклят, Раллик!

Убийца удовлетворённо крякнул, поглядывая на рапиру, остриё которой ещё миг назад находилось в дюйме от его солнечного сплетения.

— Рад видеть, что реакция тебя не подводит, друг мой. Вино и пирожные тебя не одолели… пока что.

Мурильо вложил оружие в ножны.

— Я думал, ты будешь в башне.

Раллик широко раскрыл глаза и воскликнул:

— С ума сошёл? Там же призраки!

— Ты что, хочешь сказать, будто это не просто сказки, которые вы, убийцы, сочиняете, чтобы люди держались отсюда подальше?

Раллик повернулся и вышел на нижнюю террасу, с которой когда-то открывался вид на сад. Скамьи из белого камня теснились в жёсткой пожелтевшей траве, словно кости гигантского зверя. Когда Мурильо присоединился к убийце, он заметил, что под террасой раскинулся мутный, покрытый ряской пруд. Квакали лягушки, и в тёплом воздухе звенели комары.

— Иногда по ночам, — сказал Раллик, смахивая прошлогоднюю листву с одной из скамей, — призраки собираются у входа — можно подойти к ним вплотную, услышать их мольбы и угрозы. Они хотят вырваться наружу. — Он сел.

Мурильо продолжал стоять, не сводя глаз с башни.

— А что же сам Хинтер? Его призрак тоже там?

— Нет. Безумец спит внутри, так, по крайней мере, говорят. Призраки находятся в плену ночных кошмаров чародея — он их там удерживает, и даже Худ не может вырвать их, чтобы поместить в своё холодное чрево. Хочешь узнать, откуда взялись эти духи, Мурильо? — Раллик ухмыльнулся. — Войди в башню, посмотришь своими глазами.

А Мурильо ведь как раз собирался шагнуть в башню, когда Раллик окликнул его.

— Спасибо за предупреждение, — саркастически заметил он, аккуратно подобрал плащ и сел.

Раллик отмахнулся от комаров, которые вились у его лица.

— Ну что?

— Есть, — сказал Мурильо. — Самая приближённая к госпоже Орр служанка принесла их сегодня днём. — Он достал из-под плаща бамбуковый тубус, перехваченный голубой ленточкой. — Два приглашения на Празднество к госпоже Симтал, как и было обещано.

— Хорошо. — Убийца бросил быстрый взгляд на своего друга. — Что там Крупп, не принюхивался?

— Пока нет. Наткнулся на него сегодня вечером. Кажется, Крокус задумал нечто странное. Правда, — хмуро добавил Мурильо, — кто же скажет наверняка, пронюхал Крупп о чём-то или нет. В общем, пока нет признаков того, что этот скользкий карлик заподозрил, будто мы что-то задумали.

— Что ты там сказал про Крокуса?

— Да странное дело, — задумчиво проговорил Мурильо. — Когда я сегодня вечером заглянул в «Феникс», Крупп принёс малышу трофеи с его последнего дела. Ясно, что Крокус не решил ещё сменить Круппа на другого скупщика — мы бы все давно уже об этом знали.

— Это ведь была чья-то усадьба? Чья же? — уточнил Раллик.

— Семьи Д'Арле, — ответил Мурильо и потрясённо приподнял брови. — Поцелуй меня Геддерона! Девица Д'Арле! Пухленькая такая, со щёчками — её же едва ли не на каждом приёме показывают, и все разодетые юнцы так на неё пялятся, что потом приходится вытирать пол. Боги мои! Да наш воришка втрескался и хочет теперь оставить её цацки себе. Вот уж действительно: из всех безнадёжных мечтаний мальчик сумел выбрать наихудшее.

— Может быть, — тихо проговорил Раллик. — А может, и нет. Одно слово его дяде…

Огорчённое выражение покинуло лицо Мурильо.

— Небольшой толчок в верном направлении? Ну, наконец-то! Маммот будет доволен…

— Терпение, — перебил Раллик. — Чтобы превратиться из маленького воришки в образованного и влиятельного мужчину, нужно больше труда, чем готово вынести влюблённое сердце.

Мурильо нахмурился.

— Ну, уж прости, что я так обрадовался шансу спасти парню жизнь.

Раллик мягко улыбнулся:

— О такой радости никогда не сожалей.

Услышав то, каким тоном сказаны были эти слова, Мурильо вздохнул, и острая бритва его сарказма растаяла.

— Уже много лет у нас не было столько надежд, за которые стоит бороться, — тихо проговорил он.

— Путь к одной из них будет кровавым, — сказал Раллик. — Не забывай этого. Но да, сто лет такого не было. Интересно, Крупп хоть помнит другие времена?

Мурильо фыркнул.

— Память Круппа подправляется не реже раза в час. От полного распада нашего приятеля спасает только страх, что его разоблачат.

Глаза Раллика потемнели.

— Разоблачат?

Его друг глубоко задумался, но потом собрался и улыбнулся.

— Старое подозрение, не более. Он ведь скользкий, как рыба, премудрый Крупп.

Раллик хохотнул над тем, как Мурильо передразнил Круппа, и посмотрел на пруд.

— Да, — согласился он через некоторое время, — он скользкий, ничего не попишешь. — Убийца встал. — Круйт уже ждёт нас, чтобы закрыть лавку. Весь Круг уже спит, наверное.

— Точно.

Мужчины вышли с террасы, и сизый туман обвился вокруг их ног. Когда друзья оказались на дорожке, Мурильо обернулся и посмотрел на вход в башню, гадая, увидит ли он там бормочущих призраков, но под тяжёлой аркой взгляд его обнаружил лишь стену темноты. Почему-то это напугало молодого человека больше, чем любой сонм призраков, который только Мурильо мог вообразить.


Яркий солнечный свет лился из широких окон в кабинет Барука, а тёплый ветерок нёс в комнату звуки и запахи улицы. Алхимик, всё ещё в ночном халате, сидел на высоком табурете у стола с картой. В руке он держал кисточку, которую время от времени обмакивал в разукрашенную серебряную чернильницу.

Красные чернила он развёл водой и теперь покрывал ими те территории на карте, которые захватила Малазанская империя. Вся северная половина карты уже стала алой. Небольшая чистая полоска к югу от Чернопёсьего леса отмечала силы Каладана Бруда, обрамлённые с флангов двумя меньшими пятнами Багровой гвардии. Красные чернила окружали их позиции и вытянулись вниз, чтобы закрыть Крепь и остановиться у северной границы Тахлинских гор.

Шум на улице стал громче, заметил Барук, наклонившись, чтобы разметить южную границу красной волны. Что-то ремонтируют, заключил он, услышав скрип лебёдки и громкий голос, орущий на прохожих. Звук стих, а потом раздался громкий треск. Барук подпрыгнул и правым запястьем перевернул чернильницу. Красные чернила растеклись по карте.

Барук разразился проклятьями и выпрямился. Он в ужасе широко распахнул глаза, наблюдая за тем, как пятно разливается, чтобы покрыть Даруджистан, и течёт на юг до самой реки Серп. Алхимик спустился с табурета и взял тряпку, чтобы вытереть руки. Барука немало потрясло это происшествие, которое легко можно было принять за предзнаменование. Он подошёл к окну, наклонился и выглянул наружу.

Команда рабочих деловито разбирала брусчатку прямо внизу. Двое крепких мужчин размахивали кирками, а трое остальных выстроились в цепочку и передавали друг другу камни, из которых на тротуаре уже выросла небольшая куча. Бригадир стоял рядом, спиной к фургону, и изучал пергаментный свиток.

Барук нахмурился.

— Кто у нас отвечает за починку улиц? — поинтересовался он вслух.

Его внимание отвлекло тихое постукивание.

— Да?

Его слуга, Роальд, сделал шажок в комнату.

— Прибыл один из ваших агентов, господин.

Барук бросил взгляд на стол с картой.

— Пусть чуть-чуть подождёт, Роальд.

— Да, господин, — слуга шагнул назад и закрыл дверь.

Алхимик подошёл к столу и свернул испорченную карту. Из коридора донёсся громкий голос, а затем — бормотание. Барук положил карту на полку и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как вошёл его агент, за которым спешил недовольный Роальд.

Взмахом руки Барук позволил Роальду удалиться, а затем посмотрел сверху вниз на безвкусно разряженного человека.

— Добрый день, Крупп.

Роальд вышел и тихо притворил дверь.

— Лучше, чем добрый, о Барук, любезный друг Круппа. Воистину чудесный! Ты уже причастился свежего утреннего воздуха?

Барук покосился на окно.

— К несчастью, — проговорил он, — воздух за моим окном стал довольно пыльным.

Крупп замялся. Его руки потянулись к бокам, потом он вытащил из рукава платок и вытер лоб.

— Ах, верно, дорожные рабочие. Крупп миновал их по пути сюда. Весьма недружелюбные субъекты, полагает Крупп. Более того, грубые, что, впрочем, не редкость среди людей, занятых физическим трудом.

Барук указал ему на кресло. С блаженной улыбкой Крупп уселся.

— День нынче такой жаркий, — проговорил он, поглядывая на графин с вином на каминной полке.

Пропустив мимо ушей этот намёк, Барук подошёл к окну и повернулся к нему спиной. Он посмотрел на толстяка, раздумывая, сможет ли хоть разок заглянуть за невинную маску Круппа.

— Что ты слышал? — тихо спросил он.

— Что Крупп слышал? Да чего только не слышал!

Барук приподнял бровь.

— Как насчёт краткости?

Толстяк заёрзал в кресле и вытер лоб платком.

— Такая жара! — Увидев, что Барук помрачнел, Крупп продолжил: — Итак, новости. — Он наклонился вперёд и зашептал: — Говорят по углам харчевен, в тёмных подворотнях промозглых переулков, в злокозненных тенях беззвёздных ночей, в…

— Да говори уже!

— Да-да, конечно. В общем, Крупп выловил любопытный слух. Война среди убийц — ни много ни мало. Говорят, Гильдия понесла потери.

Барук повернулся к окну и уставился на улицу.

— И чью сторону приняли воры?

— Крыши стали неспокойны. Там режут глотки. Прибыли упали.

— Где Раллик?

Крупп заморгал.

— Исчез, — ответил он. — Крупп его не видал уж несколько дней.

— Война убийц. Она ведь не внутренняя?

— Нет.

— Эту новую силу уже опознали?

— Нет.

Взгляд Барука напрягся. Внизу рабочие, кажется, больше переругивались, чем трудились. Война среди убийц — это скверно. Гильдия Воркан сильна, но Империя — сильнее, если, конечно, эти новые игроки — Когти. Но что-то в происходящем решительно казалось ему странным. Раньше Императрица часто использовала подобные местные Гильдии, даже набирала из них людей. Алхимик не понимал, какую цель могла бы преследовать такая война, и это беспокоило его даже больше, чем сама война. Услышав шорох за спиной, он вспомнил о своём агенте. Барук с улыбкой обернулся.

— Можешь идти.

В глазах Круппа сверкнуло нечто такое, что поразило Барука. Одним плавным, текучим движением толстяк поднялся.

— Крупп ещё не всё сказал, мастер Барук.

Ошеломлённый алхимик кивнул Круппу, и тот продолжил:

— История эта трудна и, увы, сумбурна. — Он встал рядом с Баруком у окна, платок куда-то исчез. — Крупп может лишь предполагать — настолько, насколько возможно для человека его бесчисленных дарований. В редкие мгновения досуга, во время азартных игр и тому подобного. Под аурой Близнецов адепт может слышать, видеть, чуять, касаться вещей бесплотных, как ветер. Вкус госпожи Удачи, горькое предупрежденье Смеха Господина, — взгляд Круппа метнулся к Баруку. — Ты понимаешь, мастер?

Барук был не в силах оторвать взгляд от круглого личика толстяка. Он тихо промолвил:

— Ты говоришь об Опоннах.

Крупп снова посмотрел вниз, на улицу.

— Быть может. А быть может, это лишь безжалостная уловка, призванная сбить с толку глупого Круппа…

Глупого? Барук внутренне усмехнулся. Вот уж точно нет.

— …кто знает? — Крупп поднял руку, на его ладони лежал круглый восковой диск. — Предмет, — тихо проговорил он, не сводя глаз с диска, — который берут и дают, не спрашивая, откуда он взялся, многие ищут его, жаждут его холодного поцелуя, за который нередко закладывают саму жизнь и всё, что есть в ней. Один он — корона нищего. Во множестве — королевская причуда. Вес его — гибель, но кровь с него смоет легчайший дождь, и новый владелец не узрит и намёка на то, какая цена была за него заплачена. Он таков, каков есть, говорит Крупп, он ничего не стоит для тех, кто не утверждает обратного.

Барук вдруг понял, что вот уже некоторое время стоит, затаив дыхание. Лёгкие пылали огнём, но, лишь пересилив себя, он снова смог вздохнуть. Слова Круппа открыли ему кое-что — чувство огромных потаённых знаний и тень уверенной, твёрдой и точной руки, которая собрала их, оценила и нанесла на пергамент. Словно в библиотеку с полками чёрного дерева, томами в строгом переплёте из блестящей кожи, пожелтевшими свитками, старым столом с чернильными кляксами — Барук понял, что смог на миг заглянуть в этот чертог в голове Круппа, в тайную комнату, двери в которую были заперты для всех, кроме одного.

— Ты говоришь, — медленно произнёс Барук, пытаясь вернуться к реальности, глядя на восковой диск на ладони Круппа, — о монете.

Крупп резко сомкнул пальцы. Он обернулся и положил диск на подоконник.

— Взгляни на эти образы, мастер Барук. Они выбиты на обеих сторонах единой монеты, — на свет снова явился платок, и Крупп отступил, промокая лоб. — Ах, как же жарко, говорит Крупп!

— Налей себе вина, — пробормотал Барук.

Когда толстяк отошёл, алхимик открыл свой Путь. Он повёл пальцами, и восковой диск взмыл в воздух, медленно поднялся на уровень глаз. Барук внимательно осмотрел обращённый у нему оттиск.

— Госпожа, — прошептал он, кивая. Диск развернулся, открыв ему профиль Господина. Диск развернулся снова, и Барук широко раскрыл глаза, когда копия монеты начала вертеться всё быстрей и быстрей. Звенящий звук загудел в голове Барука. Он почувствовал, как Путь сопротивляется давлению, которое росло вместе со звуком, а потом источник силы алхимика схлопнулся.

Слабо, словно с огромного расстояния, прозвучал голос Круппа:

— Даже в этой копии, мастер Барук, живёт дыханье Близнецов. Никакой чародейский Путь не устоит перед таким ветром.

Диск всё ещё вертелся перед Баруком — смазанное серебристое пятно. Вокруг него появилась тонкая дымка. Горячие капли брызнули в лицо алхимику, и он отступил на шаг назад. Тающий всё быстрей и быстрей воск полыхнул голубоватым огнём. А миг спустя — исчез; и звенящий звук, а вместе с ним и давление, резко оборвались.

Внезапная тишина наполнила голову Барука болью. Дрожащей рукой он нашёл подоконник и опёрся на него, а после закрыл глаза.

— Кто несёт Монету, Крупп? — сдавленно прохрипел он. — Кто?

Крупп уже снова стоял рядом с ним.

— Юноша, — небрежно бросил он. — Крупп его знает — хорошо знает! — как и прочие твои агенты: Мурильо, Раллик и Колл.

Барук снова открыл глаза.

— Это не может быть совпадением, — прошипел он, и несмотря на ужас, в его сердце разгорелась отчаянная надежда. Опонны вошли в игру, а на таком уровне силы жизнь одного города и всех его обитателей ничего не значила. Он воззрился на Круппа. — Собери их. Всех, кого назвал. Они давно служили моим интересам, и теперь снова должны им послужить — прежде всех прочих дел. Ты меня понимаешь?

— Крупп передаст им твоё настояние. Хоть Раллика и сковывает долг перед Гильдией, Колл, если дать ему цель в жизни, может снова твёрдо встать на ноги и принять это задание близко к сердцу. Кстати, мастер Барук? Каково же сие задание?

— Защищать Носителя Монеты. Следи за ним, выясни, какой лик лежит на нём — благой или злотворный. Я должен знать: держит его Госпожа или Господин. И поэтому, Крупп, найди Раллика. Если Носителем владеет Господин, могут потребоваться таланты убийцы.

Крупп моргнул.

— Понятно. Увы, да улыбнётся милость юному Крокусу.

— Крокусу? — Барук нахмурился. — Это имя я где-то слышал.

Лицо Круппа оставалось бесстрастным.

— Ладно, неважно. Хорошо, Крупп. — Алхимик снова повернулся к окну. — Держи меня в курсе.

— Как всегда, о Барук, добрый друг Круппа, — толстяк поклонился. — И спасибо тебе за вино, оно было восхитительным.

Барук услышал, как дверь открылась и снова закрылась. Он посмотрел на улицу. Алхимик уже справился со страхом. Опонны умели разрушать самые тщательно выверенные планы. Баруку было отвратительно даже думать о том, чтобы полагаться в своих делах на удачу. Больше он не мог рассчитывать на свою способность предвидеть, отсекать случайности, рассматривать все вероятности, и находить путь, наиболее подходящий для его целей. Монета вертится, а с нею — весь город.

И вдобавок — загадочные поступки Императрицы. Нужно приказать Роальду, чтобы заварил целебный чай. Головная боль стала так сильна, что мешала думать. Алхимик провёл рукой перед глазами и заметил что-то красное. Он поднял обе ладони. На них были пятна красных чернил.

Барук опёрся на подоконник. В переливающемся облаке пыли перед ним раскинулись крыши Даруджистана, а дальше — порт.

— И ты, Императрица, — прошептал он. — Я знаю, что ты где-то здесь. Твои пешки ходят, пока что оставаясь невидимыми, но я их найду. В этом уж будь уверена — с помощью или без помощи треклятой удачи Опоннов.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЗАДАНИЕ

Марионетки пляшут

по воле искусных рук —

меж ними ступаю

с запинкой, спотыкаясь,

в переплетении нитей

и в прихотливом танце

этих шутов проклинаю

в их шальных пируэтах —

жить как они не стану

нет, вы меня оставьте

в моём круговращении —

эти непрошеные судороги

и есть живое искусство —

клянусь могилой Худа! —

искусство во плоти.

Тэни Бьюл (род.?). Речи шута

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Тогда он спустился к ним

мужчинам и женщинам

лишённый звания

в её выбраковке гнусной

на орошённый кровью песок

куда пролились жизни

Императора и Первого Меча —

о, трагическая измена!..

Он был из старой гвардии,

он управлял отточенным клинком

Империи свирепой,

и вот, спустившись вниз

но не бежав

остался для неё напоминаньем,

укором совести, которого боялась.

Назначенную цену

он не приметил

когда спускался к людям

не знал о ней и не был к ней готов

лишь после обнаружил

чего лишился и проклял

пробужденье…

Ток Младший. Мостожоги

За четверть часа до рассвета небо приняло цвет железа, пронизанного кое-где полосками ржавчины. Сержант Скворец присел на крупном камне, вглядываясь в туман над спокойной гладью озера Азур. На дальнем, южном, берегу разлилось призрачное сияние Даруджистана.

Ночной перелёт через горы выдался тяжким: кворлов швыряло между тремя грозовыми фронтами. Чудо ещё, что никого не потеряли. Ливень уже закончился, оставив в воздухе холодную и влажную дымку.

За спиной Скворец услышал шаги и пощёлкивание. Сержант обернулся и встал. К нему, пробираясь между замшелых валунов у основания холма, подходили Калам и один из Чёрных морантов. За ними густой тенью лежал секвойный лес, пятнистые стволы стояли на склоне, как безмолвные стражи. Сержант полной грудью вдохнул холодный утренний воздух.

— Всё в порядке, — сообщил Калам. — Зелёные моранты доставили всё, что мы просили, и даже больше. Скрипач и Вал теперь — очень счастливые сапёры.

Скворец приподнял бровь. Он обернулся к Чёрному моранту.

— Я думал, взрывчатка подходит к концу.

Лицо странного создания оставалось в тени створчатого шлема. Зазвучавшие оттуда слова словно доносились из глубокой пещеры.

— Не для всех, Птица-Вор. Ты нам хорошо известен, «мостожог». Твой путь — в тени врага. Моранты никогда не поскупятся на помощь тебе.

Скворец очень удивился, затем отвернулся и прищурился.

Морант продолжил:

— Ты спрашивал о судьбе одного из нашего народа. Об одноруком воине, что сражался рядом с тобой под стенами Натилога много лет назад. Он жив.

Сержант набрал полную грудь сладковатого лесного воздуха.

— Спасибо, — сказал он.

— Когда вновь увидишь кровь на своих руках, Птица-Вор, пусть это будет кровь твоего врага.

Скворец нахмурился, затем резко кивнул и перевёл взгляд на Калама.

— Что ещё?

Лицо убийцы вдруг стало каменным.

— Быстрый Бен готов, — сказал он.

— Хорошо. Собери остальных. Я изложу свой план.

— Твой план, сержант?

— Мой, — твёрдо сказал Скворец. — Тот, что разработала Императрица со своим штабом, отменяется. Будем действовать по-моему. Выполняй, капрал.

Калам отдал честь и ушёл.

Скворец спустился с камня, и его сапоги глубоко ушли в мох.

— Скажи, морант, а может так случиться, что через две недели сюда прилетит на разведку ваш Чёрный патруль?

Голова моранта, словно на шарнирах, повернулась к озеру.

— Такие незапланированные вылеты не редкость. Я, вероятно, сам окажусь здесь через две недели.

Скворец внимательно посмотрел на закованного в чёрные доспехи воина.

— Я не уверен, как это понимать, — сказал наконец сержант.

Воин обернулся к нему.

— Мы не так уж не похожи, — сказал он. — Мы знаем цену поступкам. Мы оцениваем. Мы действуем, исходя из своих оценок. Как и в Крепи, мы поверяем дух духом.

' Сержант нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Восемнадцать тысяч семьсот тридцать девять душ покинули тела при очищении Крепи. По одному за каждого моранта, который пал жертвой вековой вражды с Крепью. Дух — духом, Птица-Вор.

Скворец не знал, что ответить. Следующие слова моранта глубоко потрясли его.

— Черви завелись в теле вашей империи. Но такое разложение — удел всякой плоти. Заражение твоего народа ещё не смертельно. Его можно очистить. Моранты хорошо умеют это делать.

— Как именно… — Скворец замялся, осторожно подбирая слова, — вы собираетесь проводить такую чистку? — Он вспомнил доверху заваленные трупами телеги на дороге из Крепи и почувствовал, что по спине пробежал холодок.

— Дух — духом, — ответил морант, снова повернувшись к городу на южном берегу. — Сейчас мы улетим. Ты найдёшь нас здесь через две недели, Птица-Вор.

Скворец смотрел, как Чёрный морант двинулся прочь, продираясь через густые кусты, окружавшие поляну, где ждали остальные всадники. В следующий миг сержант услышал глухое гудение крыльев, а потом кворлы взмыли над верхушками деревьев. Моранты сделали круг над берегом, повернули на север и скрылись за мшистыми стволами и горными кручами.

Сержант снова опустился на камень и смотрел в землю, пока остальные солдаты взвода собирались и рассаживались на корточках вокруг него. Скворец молчал, словно и не подозревал, что не один; кустистые брови были сдвинуты, на скулах медленно и сильно играли желваки.

— Сержант? — тихо позвал Скрипач.

Скворец удивлённо воззрился на них. Он глубоко вздохнул. Собрались все, кроме Быстрого Бена. Магу потом всё перескажет Калам.

— Ладно. Прежний план идёт на свалку, потому что согласно ему мы все должны погибнуть. Мне эта деталь не понравилась, так что будем действовать по-моему и, глядишь, ещё живы останемся.

— Мы не будем минировать городские ворота? — спросил Скрипач и покосился на Вала.

Нет, — ответил сержант. — Найдём морантской взрывчатке применение получше. Две цели, две группы. Одну возглавит Калам, с ним — Быстрый Бен и… — он замялся, — …и Жаль. Я беру вторую группу. Первая задача — незаметно проникнуть в город. Форму снять. — Он взглянул на Молотка. — Зелёные всё привезли?

Целитель кивнул.

— Местное изделие, всё, как надо. Рыбацкий баркас, четырёхвёсельный, восемнадцать футов длиной. На нём мы легко окажемся на другом берегу озера. Там даже пара сетей есть.

— Значит, немного порыбачим, — проговорил Скворец. — Подозрительно будет, если мы войдём в гавань без улова. Кто-нибудь из вас рыбу в жизни ловил?

Все молчали, пока не заговорила Жаль:

— Я ловила. Давным-давно.

Скворец пристально посмотрел на неё, потом сказал:

— Хорошо. Выбери себе помощника.

Губы Жаль растянулись в издевательской усмешке.

Скворец отвёл от неё взгляд и чуть не выругался. Затем посмотрел на двух минёров.

— Сколько взрывчатки?

— Два ящика, — ответил Вал, поправляя кожаную шапку. — Полный набор — от «ругани» до «дымарей».

— Можем целый дворец зажарить, — возбуждённо добавил Скрипач.

— Сгодится, — подытожил Скворец. — Ладно, слушайте внимательно, иначе живыми нам отсюда не уйти…


На одинокой полянке в лесу Быстрый Бен насыпал круг из белого песка и уселся в центре. Он взял пять заострённых колышков и установил перед собой, воткнув в глину на разную глубину. Центральный — самый высокий — поднимался примерно на три фута; боковые — на два, а крайние — всего на один фут.

Чародей размотал около ярда рыболовной лески. На одном конце он завязал петлю, которую после затянул на верхушке центрального колышка. Быстрый Бен провёл леску влево и один раз обернул вокруг соседней деревяшки, затем вернулся к колышку справа от центра и снова обернул леску. Он протянул нить к крайнему левому колышку и пробормотал несколько слов. Обернув леску дважды, маг наконец довел нить до крайнего правого столбика, завязал узлом и обрезал остаток лески.

Быстрый Бен выпрямился и сложил руки на коленях. Нахмурился.

— Локон! — Внешний колышек вздрогнул, медленно повернулся, затем затих.

— Локон! — снова рявкнул чародей. Все пять палочек задрожали. Центральная склонилась в сторону мага. Нить натянулась, и от неё донеслось глухое низкое гудение.

Холодный ветер дунул в лицо, унося капельки пота, которые собрались за последние минуты на лбу Быстрого Бена. Его голову наполнил громкий гул, и маг почувствовал, что падает сквозь тёмные пещеры; их невидимые стены звенели в ушах, словно стук железных молотов по камню. В глаза ударили вспышки ослепительного серебристого света, а ветер впился в кожу на лице.

В какой-то защищённой части своего сознания чародей сохранил чувство отстранённости, контроля. В этой зоне покоя он мог думать, наблюдать, анализировать.

— Локон, — прошептал маг, — ты зашёл слишком далеко. Слишком глубоко. Этот Путь проглотил тебя и никогда не выплюнет. Ты теряешь контроль, Локон. — Но эти мысли предназначались только для самого Быстрого Бена; чародей знал, что кукла ещё слишком далеко.

Он видел себя словно со стороны — Быстрый Бен крутился, как лист на ветру, и падал через Каверны Хаоса. Чары заставляли Локона стремиться навстречу магу — вверх. Вдруг падение прекратилось, и чародей обнаружил, что стоит на чёрном камне, пронизанном ярким мерцанием алых прожилок.

Оглянувшись, Быстрый Бен увидел, что оказался на скальном выступе, зазубренная вершина которого поднималась в дюжине футов от мага. Он проследил взглядом протяжённость уступа до густых клубов желтоватого марева, в котором скала бесследно растворялась внизу. На миг Быстрого Бена охватило головокружение. Он зашатался, а когда восстановил равновесие, услышал за спиной короткий смешок. Чародей обернулся и увидел Локона, сидящего на вершине скального выступа. Деревянное тело куклы почернело и обгорело, одежда истрепалась в клочья.

Быстрый Бен спросил:

— Это Скала анди, не так ли?

Круглая головка Локона качнулась вперёд.

— Стоит на полпути. Теперь ты знаешь, как глубоко я забрался, чародей. На самое дно Пути, туда, где сила впервые обретает форму и всё возможно.

— Только маловероятно, — парировал Быстрый Бен, пристально глядя на куклу. — Что ты испытываешь, когда стоишь в центре всего этого творения, но не можешь коснуться его, не можешь использовать? Слишком чуждое чувство, верно? Обжигает каждым касанием.

— Я подчиню его себе! — прошипел Локон. — Ты ничего не знаешь. Ничего!

Быстрый Бен улыбнулся.

— Я уже бывал здесь, Локон.

Маг оглянулся на клочья тумана, которые кипели вокруг них в переменчивых порывах ветра.

— Тебе повезло, — добавил чародей. — Хоть их и немного, но есть создания, которые зовут эти Владения домом. — Он помолчал, затем улыбнулся кукле. — И они не любят незваных гостей. Видел, что эти создания делают с ними? Что от них остаётся? — Чародей заметил, как Локон невольно вздрогнул, и заулыбался ещё шире. — Значит, видел, — тихо проговорил он.

— Это ты — мой защитник! — взвизгнул Локон. — Я привязан к тебе, чародей! Ты за меня отвечаешь, и я этого не стану скрывать, если меня поймают.

— Вот уж действительно, привязан. — Быстрый Бен опустился на колени и сел на пятки. — Рад, что память к тебе возвращается. Как поживает Рваная Снасть?

Кукла сгорбилась и отвернулась.

— Излечение даётся ей тяжело.

Быстрый Бен нахмурился.

— Излечение? От каких ран?

— Пёс Зубец меня выследил. — Локон беспокойно заёрзал. — Была стычка.

Лицо чародея потемнело;

— И?

Кукла пожала плечами.

— Зубец сбежал, тяжко раненный простым мечом этого вашего капитана. Потом примчался Тайшренн, но Рваная Снасть уже потеряла сознание, так что ответов он не получил. Но в нём разгорелся огонь подозрений. Он разослал по Путям своих прислужников. Они пытаются выяснить, кто и что я такое. И почему. Тайшренн знает, что в этом замешан твой взвод, он знает, что ты пытаешься спасти свою шкуру. — Глазки куклы безумно сверкнули. — Он хочет, чтобы вы все погибли, чародей. А насчёт Рваной Снасти — он надеется, её погубит лихорадка, так что самому не придётся марать руки. Однако Тайшренн многое потеряет, если она умрёт до того, как он её допросит. Наверняка он отправится за её душой даже во Владения Худа, чтобы выяснить, что она знает. Только Снасти хватит мастерства, чтобы от него скрыться.

— Заткнись-ка на минутку, — приказал Быстрый Бен. — Теперь с самого начала. Ты сказал, капитан Паран ранил Зубца своим мечом?

Кукла насупилась.

— Сказал. Обычным земным оружием это вообще было невозможно. А он Псу, может, и смертельную рану нанёс. — Локон замялся, а затем прорычал: — Ты мне не всё рассказал, чародей! Тут замешаны боги. Если будешь держать меня в неведении, я могу случайно перейти кому-то из них дорогу. — Он сплюнул. — Быть твоим рабом — уже очень плохо. Ты же не надеешься потягаться с богом за власть надо мной? Меня поймают, подчинят, может, даже… — Локон обнажил один из своих крошечных ножей… — используют против тебя. — Он шагнул вперёд, и в его глазах появился тёмный блеск.

Быстрый Бен приподнял бровь. Сердце ёкнуло у него в груди. Не может быть! Неужели он что-то упустил? Не заметил тонкого привкуса, тени бессмертного присутствия?

— И последнее, чародей, — промурлыкал Локон, делая ещё один шаг вперёд. — Прошлой ночью лихорадка достигла пика. В бреду Рваная Снасть кричала что-то про монету. Монету, которая вертелась, а теперь упала, подпрыгнула и попала кому-то в руки. Ты должен мне рассказать об этой монете! Я должен узнать твои мысли, чародей. — Кукла вдруг остановилась и посмотрела на ножик в своей руке. Локон казался удивлённым, он сунул оружие в ножны и присел. — Что такого важного в монете? — проворчал он. — Ничего. Эта сучка просто бредит… она сильней, чем я думал.

Быстрый Бен замер. Кукла словно забыла, что рядом сидит маг. Сейчас он слышал мысли самого Локона. Чародей вдруг осознал, что заглянул через разбитое окошко в безумный мозг куклы. И там скрывалась главная опасность. Чародей задержал дыхание, а Локон продолжал, не сводя глаз с завихрений тумана внизу.

— Зубец её должен был убить — убил бы, если бы не этот кретин капитан. Какая ирония: он теперь за ней ухаживает и хватается за меч, как только я захожу в комнату. Он знает, что я бы высосал её жизнь в один миг. Но этот меч… Какой же бог играет с этим безмозглым дворянчиком? — Кукла продолжала говорить, однако её слова слились в неразборчивое бормотание.

Быстрый Бен ждал, надеясь услышать что-то ещё, но и того, что узнал, уже хватило, чтобы сердце мага тревожно забилось. Это непредсказуемое, безумное создание держалось только на тонких нитях контроля, которые сам чародей привязал к деревянному тельцу Локона. Но такое безумие даёт силу — хватит ли её, чтобы разорвать эти нити? Маг уже не был так, как прежде, уверен в своей власти над куклой.

Локон замолчал. В нарисованных краской глазах по-прежнему клубилось чёрное пламя — отблеск силы Хаоса. Быстрый Бен подался вперёд.

— Выясни планы Тайшренна, — приказал он и пнул куклу ногой. Носок сапога врезался в грудь Локона, и тот, кувыркаясь, взлетел в воздух. Кукла скрылась за краем выступа и полетела вниз. Разъярённый вой постепенно стих, когда Локон скрылся за желтоватыми тучами.

Быстрый Бен глубоко вздохнул и набрал полную грудь вязкого, затхлого воздуха. Он понадеялся, что такое прощание сотрёт из памяти Локона воспоминания о последних минутах. Но всё равно маг чувствовал, что нити натягиваются туже и туже. Чем больше этот Путь выворачивает Локона, тем большую силу получает кукла.

Чародей знал, что нужно сделать, — Локон сам подсказал ему выход. Тем не менее Быстрому Бену этот выход не нравился. Он почувствовал на языке горький привкус желчи и сплюнул с обрыва. В воздухе стоял густой запах пота, и маг даже не сразу понял, что это его собственный пот. Он прошипел проклятье.

— Пора уходить, — пробормотал Быстрый Бен. Он поднял руки.

Тут же вернулся рёв ветра, и чародей почувствовал, как устремляется вверх, в верхнюю пещеру, а затем — в следующую. Вокруг смазанным маревом пролетали каменные стены, а в голове мага засело одно-единственное слово, которое обернулось вокруг проблемы Локона, словно паутина.

Быстрый Бен улыбнулся, но эта улыбка была ответом страху. А слово осталось — «Зубец» — и это имя придало страху чародея облик.


Наступила тишина, и Скворец поднялся. Выражения лиц вокруг были сдержанными, взгляды опущены или устремлены в сторону, в какое-то личное пространство, где текут самые тяжкие мысли. Единственное исключение составляла Жаль, которая одобрительно смотрела на сержанта яркими глазами. Скворец задумался, кто же одобряет его в глубине этих глаз, но тотчас покачал головой, разозлившись, что подозрения Быстрого Бена и Калама завладели и им.

Скворец повернулся и увидел, что к ним подходит Быстрый Бен. Чародей выглядел уставшим, под глазами залегли пепельные тени. Взгляд Скворца метнулся к Каламу. Убийца кивнул.

— Ну, шевелитесь, — буркнул он. — Грузитесь в баркас и готовьтесь.

Молоток повёл всех к берегу.

Калам задержался, чтобы дождаться Быстрого Бена, и сказал:

— Взвод, кажется, выдохся, сержант. Скрипач, Тротц и Вал столько земли выгребли из тоннелей, что хватило бы, чтобы похоронить всех покойников Империи. Я беспокоюсь за них. Молоток — он ещё держится… Но всё равно, что бы там Жаль ни знала про рыбную ловлю, я не думаю, что они сумеют выплыть даже из ванны. А мы собираемся грести, чтобы пересечь озеро размером с треклятое море?

Скворец поджал губы, но потом заставил себя привычно пожать плечами.

— Ты отлично знаешь, что если так близко от города открыть любой из Путей, это почти наверняка заметят. Нет выбора, капрал. Будем грести. Если только не сумеем поднять парус.

Калам хмыкнул.

— Откуда это вдруг девчонка научилась ловить рыбу?

Сержант вздохнул.

— Понимаю. Умение из ниоткуда, верно?

— И охрененно вовремя.

Быстрый Бен добрался до большого камня. Увидев выражение его лица, оба замолчали.

— Я сейчас предложу кое-что, и это вам сильно не понравится, — заявил чародей.

— Ну, давай послушаем, — ответил Скворец подчёркнуто ровным голосом.

Через десять минут трое солдат спустились на скользкий каменистый пляж. Калам и Скворец выглядели потрясёнными. В дюжине ярдов от кромки воды стоял баркас. Тротц тянул за верёвку, привязанную к изогнутому носу, пыхтел и постанывал, навалившись на неё всем весом.

Остальные солдаты взвода сгрудились рядом и тихо обсуждали тщетные усилия Тротца. Скрипач между делом поднял глаза. Увидев, что к ним решительно шагает Скворец, сапёр побледнел.

— Тротц! — заревел сержант.

К Скворцу повернулось лицо баргаста — глаза широко распахнуты, синеватые татуировки почти не видны от напряжения.

— Отпусти верёвку, солдат.

Калам весело хрюкнул за спиной у Скворца, который в гневе уставился на остальных.

— Так, — сурово сказал сержант, — поскольку кто-то из вас, идиоты, убедил других, что нужно погрузить всё в баркас, пока он ещё стоит на берегу, можете браться за верёвку и тащить эту лоханку в озеро — без тебя, Тротц. Ты забирайся внутрь, садись поудобней — вон там, у руля. — Скворец замолчал. Он смотрел на невыразительное лицо Жаль. — От Скрипача и Вала я мог этого ожидать, но думал, что поручил всё подготовить тебе.

Жаль пожала плечами. Скворец вздохнул.

— Сможешь поставить парус?

— Ветра нет.

— А вдруг будет! — сорвался Скворец.

— Да, — ответила Жаль. — У нас есть парусина. Понадобится мачта.

— Возьми Скрипача и сделай мачту. Так, остальные, — давайте, спускайте лодку на воду.

Тротц забрался на корму и уселся у руля. Он вытянул длинные ноги и перебросил руку через фальшборт. Баргаст оскалил подпиленные зубы в подобии улыбки.

Скворец обернулся к ухмылявшимся Каламу и Быстрому Бену

— Ну? — нахмурился сержант. — А вы двое чего ждёте?

Ухмылки пропали.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Видели вы того

кто стоит в стороне

проклятый ритуалом

что запер его народ

по ту сторону смерти

гонимое клубящееся

злотворной пыльцой

мчится воинство

а он — в стороне

Первый средь всех

вечно укрыт временем

изгнан и одинок

скиталец т'лан имасс

семя не павшее в землю

Ток Младший (род. 786). Лэ об Оносе Т'лэнне

Ток Младший наклонился в седле и сплюнул. На третий день пути он уже начал тосковать по высоким стенам Крепи. Повсюду, куда ни глянь, раскинулась равнина Рхиви, жёлтое покрывало трав дрожало под послеполуденным ветром, но больше ничто не нарушало однообразие пейзажа. Ток поскрёб край раны, оставшейся на месте левого глаза, и вполголоса выругался. Что-то пошло не так. Они должны были встретиться ещё два дня назад. В последнее время ровным счётом ничего не получалось по плану. Капитан Паран вдруг исчез, не успев даже встретиться со Скворцом, и ходят слухи о том, что Пёс напал на последнюю чародейку Второй армии, оставив после себя трупы четырнадцати морпехов. Словом, не приходится удивляться, что эта встреча тоже не состоялась.

Похоже, символом новых времён стал хаос. Ток выпрямился и привстал в стременах. Хотя на равнине не было дорог как таковых, торговые караваны наметили грубую тропу, ведущую с севера на юг, по западной оконечности Рхиви. Торговля уже давно заглохла, но многие поколения повозок и конных отрядов оставили свой след. В центральной части равнины жили рхиви — невысокий темнокожий народ, который кочевал со своими стадами, повинуясь смене времён года. Рхиви не были слишком воинственны, но Малазанская империя вынудила их к сопротивлению, и теперь кочевники сражались плечом к плечу с легионами тисте анди Каладана Бруда.

По сведениям морантов, силы рхиви находились далеко на северо-востоке, и это очень радовало Тока. Ему было крайне одиноко в этой бесконечной пустоши, но с учётом прочих обстоятельств одиночество казалось меньшим злом.

Единственный глаз Тока широко раскрылся. Похоже, он тут не так уж и одинок. Примерно в лиге впереди кружили вороны. Ток выругался и слегка выдвинул скимитар из ножен у бедра. Он подавил желание пустить коня галопом и ограничился быстрой рысью.

Приблизившись, Ток увидел смятую траву рядом с торговой тропой. Тишину нарушал только хриплый хохот воронов. Они уже приступили к трапезе. Ток натянул поводья и замер, наклонившись вперёд. Не похоже было, что какое-то из тел зашевелится, а сосредоточенная возня воронов вернее любых слов доказывала: тут остались только покойники. Но всё равно что-то ему не нравилось. Что-то висело в воздухе — то ли запах, то ли привкус.

Ток сам не знал, чего ждёт, но им овладело сильное нежелание двигаться дальше. Вдруг солдат опознал это странное чувство: магия. Здесь бушевали чары.

— Ненавижу, — проворчал он, спешиваясь.

Вороны посторонились, но неохотно. Не обращая внимания на их разъярённые крики, Ток подошёл к телам. Всего их было двенадцать. Восемь — в форме малазанских морпехов — но не обычных солдат. Ток прищурился, заметив серебряные значки на шлемах. Джакатанцы. Элитные войска. Солдат изрубили на куски.

Ток перевёл взгляд на остальные тела и вздрогнул. Теперь понятно, кто так отделал джакатанцев. Он подошёл к одному из трупов и присел на корточки. Ток кое-что знал о клановых метках баргастов: каждая группа охотников различалась по синим татуировкам. Он с шипением выдохнул сквозь стиснутые зубы и повернул к себе лицо дикаря. Затем кивнул. Клан Ильгрес. До того, как Багровая гвардия подняла баргастов на войну, их угодья лежали в пятнадцати сотнях лиг на восток отсюда, к югу от Порула, среди гор. Ток медленно поднялся. Ильгрес был одним из сильнейших кланов среди тех, что присоединились к Багровой гвардии у Чернопёсьего леса, но лес этот лежал в четырех сотнях лиг к северу. Что же привело их сюда?

Зловоние разлитой магии дохнуло в лицо Току, он обернулся и уставился на тело, которого раньше не заметил. Труп лежал среди выжженной травы.

— А вот, — пробормотал Ток, — и ответ.

Отряд привёл баргастский шаман. Видимо, они наткнулись на торговую дорогу и распознали её. Ток осмотрел тело шамана. Убит ударом меча в горло. Магию выпустил сам шаман, но никакие чары ему не противостояли. Это было странно, особенно потому, что погиб именно шаман, а не тот, с кем он дрался. Ток хмыкнул:

— Ну да, говорят, она магов под орех разделывает.

Ток неспешно обошёл по кругу место сражения и без особого труда нашёл след. Не все джакатанцы погибли, и судя по нескольким меньшим отпечаткам сапог, их подопечная тоже осталась в живых. Поверх шли следы полудюжины мокасин. След отклонялся от торговой тропы к западу, но по-прежнему вёл на юг.

Ток вернулся, забрался в седло и развернул коня. Он вытащил короткий лук из седельной сумки и натянул тетиву, а затем наложил стрелу. Сразу можно было выкинуть из головы надежду подобраться к баргастам незамеченным. На плоской равнине его увидят задолго до того, как Ток подъедет на расстояние выстрела — а это расстояние стало заметно меньше с того дня, как он лишился глаза. Так что баргасты будут его ждать со своими проклятыми сулицами.[5] Но Ток знал, что у него нет выхода; оставалось надеяться, что он сумеет прихватить с собой к Худу одного или двух дикарей.

Ток снова сплюнул, затем обернул поводья вокруг запястья левой руки и поудобней ухватил лук. Он яростно, до боли почесал широкий, рассекавший лицо багровый шрам, понимая, что невыносимый зуд вернётся буквально тотчас.

— Ну и ладно, — буркнул Ток и решительно пришпорил коня.


Одинокий холм, перед которым стояла адъюнкт Лорн, был явно рукотворным. У основания его окружали почти полностью вросшие в землю камни. Она спросила себя, кто же может лежать под этим курганом, но быстро выбросила из головы дурные предчувствия. Если эти камни размером с те, что она видела вокруг загадочных гробниц Генабариса, этому кургану по меньшей мере несколько тысяч лет. Она обернулась к двум измотанным морпехам, которые тащились позади.

— Примем бой здесь. Ты, с арбалетом, заляжешь на вершине.

Солдат только кивнул и прихрамывая начал подниматься по поросшему травой склону. Оба морпеха, казалось, испытали облегчение от того, что она приказала остановиться, хотя понимали, что смерть настигнет их через считаные минуты.

Лорн посмотрела на второго солдата. Удар сулицы пришёлся ему в левое плечо, и кровь по-прежнему обильно текла по нагрудной пластине. Лорн просто не понимала, как он держится на ногах последний час. Морпех ответил ей взглядом, полным глухой решимости, и ничем не выказал той боли, которую наверняка испытывал.

— Прикрою вас слева, — проговорил он, перехватывая поудобней кривой талвар.[6]

Лорн обнажила меч и посмотрела на север. Она увидела только четверых из шести баргастов: те медленно приближались.

— Нас обходят с фланга, — крикнула она арбалетчику. — Стреляй в левого.

Солдат рядом с ней заворчал.

— Не нужно спасать мою жизнь, — сказал он. — Нам поручили защищать вас, адъюнкт…

— Молчи, — приказала Лорн. — Чем дольше ты продержишься, тем лучше меня защитишь.

Солдат снова заворчал.

Четверо баргастов теперь остановились и держались ровно за пределами досягаемости выстрела. Двое по-прежнему сжимали сулицы; остальные — короткие топорики. Потом справа от Лорн раздался крик, и, молниеносно обернувшись, она увидела острие летящей сулицы, а за ней — лицо баргаста.

Лорн резко присела и широким взмахом вскинула меч над головой. Клинок встретился с древком сулицы, и адъюнкт повернулась на месте, отводя удар. Сулица скользнула в сторону и вонзилась в землю справа от Лорн.

За спиной адъюнкт услышала щелчок спущенного арбалета. Разворачиваясь к четырём баргастам, которые теперь тоже бросились в атаку, она услышала крик боли с другой стороны кургана. Солдат рядом, казалось, позабыл о ранах, он крепко сжал талвар обеими руками и пошире расставил ноги.

— Внимание, адъюнкт, — сказал он.

Баргаст справа взвыл, Лорн оглянулась и увидела, что от удара арбалетной стрелы его развернуло на месте.

Четверо воинов были от них уже на расстоянии футов тридцати, не больше. Двое метнули свои сулицы. Лорн не шелохнулась, она сразу поняла, что оружие пролетит мимо. Солдат рядом метнулся влево, но недостаточно быстро, чтобы увернуться, так что лезвие вонзилось ему в правое бедро. Острие прошило ногу морпеха и глубоко ушло в землю. Солдат оказался буквально прибит к склону холма, но только тихо охнул, отбивая мечом топор, нацеленный ему в голову.

В это время Лорн уже сошлась в бою с одним из баргастов. Топор у него был коротким, и адъюнкт воспользовалась преимуществом — сделала выпад прежде, чем воин вошёл в ближний бой. Баргаст вскинул окованную медью рукоять, чтобы парировать удар, но Лорн уже повернула кисть и закончила финт, нырнув под топор. Её клинок, разрезав кожаные доспехи, словно тонкую ткань, вошёл в грудь противника.

Выпад дорого ей стоил: меч едва не вырвался из рук, когда дикарь повалился на спину. Лорн потеряла равновесие и зашаталась, ожидая сокрушительного удара топором. Но удара не было. Восстанавливая равновесие, адъюнкт повернулась и увидела, что арбалетчик, размахивая талваром, напал на второго баргаста. Лорн бросила взгляд на другого солдата.

Каким-то чудом тот был ещё жив, хотя сражался с двумя противниками. Он сумел выдернуть сулицу из земли, но древко осталось в ране. То, что он вообще был способен двигаться, не говоря уж о том, чтобы защищаться, красноречиво свидетельствовало о дисциплине и навыках джакатанцев.

Лорн бросилась к ближайшему баргасту — тому, что был справа от раненого. Но топор скользнул по клинку морпеха и ударил в грудь. Металлические чешуйки доспеха затрещали, и тяжёлое лезвие пробило броню. Солдат со стоном упал на одно колено. На землю хлынула кровь.

Лорн никак не могла его защитить и только с ужасом смотрела, как топор снова взлетел — и опустился на голову морпеха. Шлем прогнулся, шея солдата хрустнула. Морпех повалился набок, прямо под ноги Лорн. Энергия рывка заставила её споткнуться.

С проклятьем на устах адъюнкт упала на стоявшего перед ней баргаста. Она попыталась вонзить в него остриё меча, но воин ловко отпрыгнул в сторону. Падая, Лорн ударила его наотмашь, но промахнулась. Когда адъюнкт рухнула на землю — почувствовала, что вывихнула плечо, и меч выпал из её онемевших пальцев.

«Вот теперь, — подумала Лорн, — осталось только умереть».

Она перекатилась на спину.

Рычащий баргаст стоял прямо над женщиной, высоко занеся топор.

Потом Лорн отчетливо разглядела, как рядом с баргастом из земли вырвалась костистая рука и схватила его за щиколотку. Кости хрустнули, воин завопил. С отстранённым интересом она подумала: куда же подевались остальные два дикаря? Звуки боя стихли, только земля дрожала от нараставшего, тревожного грохота.

Баргаст уставился на руку, сжимавшую его голень. Он снова закричал, когда широкий, рифлёный клинок кремнёвого меча ударил его между ног. Топор вылетел из рук воина, когда тот отчаянно попытался отразить удар, качнулся в сторону и судорожно задёргал свободной ногой. Слишком поздно. Меч пронзил его, упёрся в тазовую кость и приподнял баргаста над землёй. Его предсмертный крик взвился к небесам.

Лорн с трудом поднялась на ноги, её правая рука безвольно обвисла. Адъюнкт узнала в грохоте стук копыт и обернулась. Малазанец. Когда этот факт укрепился в её сознании, адъюнкт огляделась. Оба солдата были мертвы, из двух тел баргастов торчали стрелы.

Она неглубоко вздохнула — набрать воздух мешала боль, охватившая грудную клетку — и посмотрела на создание, которое явилось из-под земли. Оно было закутано в гниющие меха и стояло над телом воина, продолжая сжимать в руке его ногу. В другой руке оно держало меч, пронзивший баргаста насквозь, так что остриё вышло из шеи.

— Я ждала тебя ещё несколько дней назад, — сказала Лорн странному существу.

Оно обернулось и посмотрело на неё. Лицо этого создания скрывалось в тени под пожелтевшей костью шлема. Шлем был сделан из черепа какого-то рогатого животного, но один из рогов отломился у самого основания.

За спиной у Лорн остановился всадник.

— Адъюнкт! — воскликнул он, спешиваясь.

Солдат подошёл к ней, сжимая в руках лук и не снимая с тетивы стрелу. Своим единственным глазом он оглядел Лорн и, убедившись в том, что её рана не смертельна, уставился на массивную, но приземистую фигуру, стоявшую перед ними.

— Худов дух, это же т'лан имасс.

Лорн не сводила глаз с т'лан имасса.

— Я знала, что ты близко. Лишь этим можно объяснить то, что шаман баргастов привёл сюда своих отборных охотников. Ему пришлось пройти по Пути, чтобы добраться сюда. Так где тебя носило?!

Ток Младший ошеломлённо уставился на адъюнкта, он не ждал от неё такого гнева. Потом перевёл взгляд на т'лан имасса. В последний раз он видел такое создание восемь лет назад, в Семи Городах, и то — издалека, когда легионы нежити двигались в западные пустоши, выполнять задание, о котором даже сама Императрица ничего не смогла узнать. Теперь Ток с любопытством рассматривал т'лан имасса вблизи. «Не много же от него осталось», — подумал он. Несмотря на чары, триста тысяч лет брали своё. На массивных костях приземистого воина натянулась блестящая, словно выделанная, коричневатая кожа. Плоть усохла до плотности дубовых корней — в разрывах кожи проглядывали тугие мускулы. На лице нежити Ток разглядел тяжёлую, лишённую подбородка челюсть, высокие скулы и массивные надбровные дуги. Глазницы казались двумя чёрными дырами.

— Я задала вопрос, — проскрежетала Лорн. — Где тебя носило?

Голова щёлкнула, когда имасс посмотрел себе под ноги.

— Разведывал, — тихо ответил он голосом, рождённым камнями и прахом.

Лорн требовательно спросила:

— Твоё имя, т'лан?

— Оное Т'лэнн, некогда из клана Тарад т'ланов Логроса. Я был рождён осенью Сурового года, девятый сын клана, заточен в воины в шестой Яггутской войне…

— Хватит, — перебила Лорн. Она устало ссутулилась, и Ток придвинулся ближе. Взглянув на него, адъюнкт нахмурилась. — Выглядишь мрачновато. — Потом на её губах заиграла лёгкая улыбка. — Но мне нравится.

Ток ухмыльнулся.

— Первым делом, адъюнкт, вам нужно отдохнуть. — Лорн не стала возражать, когда он повёл её к небольшому, поросшему травой пригорку рядом с курганом и мягко заставил опуститься на колени. Ток оглянулся и увидел, что т'лан имасс стоит на том же месте, где появился из-под земли. Воин только повернул голову, словно рассматривал курган. — Руку нужно обездвижить, — сказал юноша измотанной, усталой женщине. — Меня зовут Ток Младший, — добавил он, присаживаясь рядом.

Она подняла глаза.

— Я знала твоего отца, — проговорила адъюнкт и снова улыбнулась. — Тоже был отличным лучником.

В ответ Ток лишь кивнул.

— И отличным командиром, — продолжала Лорн, рассматривая изуродованного юношу, который возился с её рукой. — Императрицу опечалила его смерть…

— Неизвестно, умер ли он, — решительно перебил Ток, снимая перчатку с её руки. — Пропал.

— Да, — мягко согласилась Лорн. — Пропал без вести после смерти Императора. — Она поморщилась, когда солдат стянул перчатку и отбросил в сторону.

— Мне нужны полоски ткани, — сказал он, вставая.

Лорн смотрела, как Ток подошёл к одному из мёртвых баргастов. Она не знала, кто именно из Когтей будет её связным, лишь то, что он — последний выживший агент в армии Дуджека. Интересно, почему Младший безоглядно отвернулся от пути, избранного отцом? В том, чтобы быть Когтем, не было ни удовольствия, ни причин для гордости. Лишь эффективность и страх.

Ток достал нож и срезал доспех из дублёной кожи, под которым скрывалась грубая шерстяная рубаха. Вскоре он вернулся к Лорн с несколькими полосками ткани в руках.

— Я не знал, что вас сопровождает имасс, — проговорил Ток, вновь усаживаясь рядом.

— Они сами выбирают свои дороги, — не без раздражения бросила Лорн. — И являются, когда сочтут нужным. Однако он — важная фигура для моего задания. — Адъюнкт замолчала и сжала зубы от боли, когда Ток пропустил грубую повязку ей через плечо и под руку.

— Мне нечем вас порадовать. — Ток сообщил ей об исчезновении Парана и о том, что Скворец со взводом отправились на задание без своего капитана. Закончив рассказ, он наконец приладил повязку как следует, разогнулся и вздохнул.

— Проклятье, — прошипела Лорн. — Помоги мне встать.

Ток подчинился, она зашаталась и схватилась за его плечо. Затем кивнула.

— Принеси мой меч.

Ток пошёл туда, куда она указала. После недолгих поисков он обнаружил в траве длинный меч, и его глаза сузились, когда Коготь увидел пепельно-красный клинок. Он принёс оружие и заметил:

— Отатаральный меч, адъюнкт. Металл, который убивает магию.

— И магов, — добавила Лорн, неуклюже принимая меч левой рукой и вкладывая в ножны.

— Я нашёл мёртвого шамана, — заметил Ток.

— Хорошо. Ты из Семи Городов, для тебя свойства отатарала — не секрет, но здесь мало кто о них знает, и это к лучшему.

— Понял. — Ток отвернулся, разглядывая неподвижного имасса.

Лорн угадала его мысли.

— Отатарал не может погасить их магию — поверь, мы пробовали. Чары имассов сродни Путям яггутов и форкрул ассейлов — Старшие, земные, кровавые — его кремнёвый никогда не сломается, он рассекает крепкое железо так же легко, как плоть и кости.

Ток вздрогнул и сплюнул.

— Не завидую такой компании, адъюнкт.

Лорн улыбнулась.

— Тебе придётся к ней приспособиться на несколько дней, Ток Младший. Нас ждёт долгая дорога до Крепи.

— Шесть-семь дней, — заметил Ток. — Я думал, вы верхом.

Во вздохе Лорн прозвучала искренняя горечь.

— Баргастский шаман лишил нас коней. Пали от болезни один за другим, даже мой жеребец, которого я привела по Пути. — Черты её лица разгладились, и Ток понял, что ей грустно.

Это его удивило. Всё, что он слышал о Лорн, рисовало образ хладнокровного чудовища, руки смерти, которая могла достать жертву где и когда угодно. Если эта черта и есть в характере адъюнкта, лучше бы её никогда не видеть. Впрочем, мысленно поправил себя Ток, на своих солдат она даже не взглянула.

Коготь заговорил:

— Поедете на моей кобыле, адъюнкт. Она, конечно, не боевой конь, но быстрая и выносливая.

Когда они подошли к лошади, Лорн улыбнулась.

— Это виканская порода, Ток Младший, — она положила руку на шею кобылы, — так что кончай скромничать, а то я перестану тебе верить. Прекрасное животное.

Ток помог ей забраться в седло.

— Имасса оставим здесь? — спросил он.

Лорн кивнула.

— Он пойдёт собственной дорогой. Ну, дадим-ка этой кобыле шанс показать себя. Говорят, виканская кровь пахнет железом. — Она наклонилась и протянула левую руку. — Садись.

Ток едва сумел скрыть потрясение. Делить седло с адъюнктом Императрицы? Да сама мысль об этом была такой бредовой, что он чуть не расхохотался.

— Я могу идти пешком, адъюнкт, — угрюмо отрезал Коготь. — Времени мало, вам бы скакать как можно быстрей. Увидите стены Крепи через три дня. Я могу бежать трусцой по десять часов кряду.

— Нет, Ток Младший, — не допускающим возражения тоном заявила Лорн. — Ты мне нужен в Крепи, и я хочу узнать всё о тамошних легионах, о Дуджеке и Тайшренне. Лучше приехать на пару дней позже, чем — неподготовленной. Бери меня за руку и поехали!

Ток подчинился.

Когда он оказался в седле позади Лорн, кобыла фыркнула и шагнула в сторону. Оба седока едва не упали. Рядом вырос т'лан имасс. Он поднял голову и посмотрел на Лорн.

— Курган явил истину, адъюнкт, — сказал Онос Т'лэнн.

Ток почувствовал, как женщина напряглась.

— То есть?

— Мы на верном пути, — ответил т'лан имасс.

Что-то подсказало Току, что путь, о котором говорит нежить, не имеет ничего общего с торговой тропой, ведущей на юг, к Крепи. Он бросил последний взгляд на курган, пока Лорн молча разворачивала лошадь, а потом — на Оноса Т'лэнна. Ни тот, ни другой явно не собирались открывать ему свои секреты, но от реакции Лорн по спине пробежал холодок, а шрам на месте глаза отчаянно зазудел. Ток начал его расчёсывать, бормоча себе под нос проклятия.

— Что-то не так, Ток Младший? — не оборачиваясь, спросила Лорн.

Он обдумал свой ответ и сказал:

— Цена за слепоту, адъюнкт. Только и всего.


Капитан Паран расхаживал по узкой комнате. Безумие! Он знал только, что его спрятали, но получить хоть какие-то ответы можно было лишь у раненной чародейки, которую терзала странная лихорадка, да злобной куклы, чьи нарисованные глаза смотрели на Парана с пылкой ненавистью.

Капитана преследовали смутные воспоминания: скользкий холодный камень под ногтями в миг, когда все силы покинули тело; призрачный образ огромной собаки — Пса? — в комнате, собаки, которая словно дышала смертью. Она хотела убить женщину, и Паран остановил зверя — как-то… Он сам не помнил подробностей.

Его терзало подозрение, что собака жива и ещё вернётся. Кукла не обращала внимания на большинство вопросов юноши и говорила, только чтобы озвучить самые жестокие угрозы. Судя по всему, хотя чародейка и была больна, одного её присутствия — того, что она всё ещё дышит — хватало, чтобы Локон не пытался все эти угрозы выполнить.

Где же Скворец? Неужели сержант отправился в путь без меня? Что же будет с планом Лорн?

Капитан прекратил вышагивать по комнате и перевёл взгляд на лежавшую в кровати чародейку. Локон сказал Парану, что она как-то спрятала его, когда пришёл Тайшренн, почувствовавший появление Пса. Паран об этом ничего не помнил, но не уставал удивляться, как эта женщина смогла что-то сделать, получив такие раны. Локон фыркнул, дескать, женщина и сама не поняла, что открыла свой Путь, просто сделала это инстинктивно. Парану показалось, что куклу даже напугало такое проявление силы. Локон явно очень хотел смерти чародейки, но либо сам не мог её приблизить, либо боялся попытаться. Человечек что-то бормотал о защитных чарах, которыми она себя окружила.

Но когда Паран ухаживал за женщиной во время её приступов лихорадки, ему ничто не мешало. Жар спал прошлой ночью, и теперь Паран чувствовал, что его терпение снова на пределе. Чародейка спит, но если не проснётся в ближайшее время, капитан возьмёт дело в свои руки — покинет это убежище, может, найдёт Тока Младшего, если сумеет на пути к выходу избежать встречи с Тайшренном и офицерами.

Паран, не сводя невидящего взгляда с чародейки, полностью погрузился в свои мысли. Далеко не сразу он понял, что что-то изменилось. Капитан моргнул: женщина открыла глаза и теперь внимательно изучала его.

Он сделал полшага вперёд, но остановился, едва та промолвила:

— Я слышала, как Монета упала, капитан.

Кровь отхлынула от лица Парана. Далёкое эхо зазвенело в его памяти.

— Монета? — переспросил он хриплым шёпотом. — Монета вертится?

Голоса богов и мертвецов. Вой Псов — кусочки моей изорванной памяти.

— Уже не вертится. — Женщина села на кровати. — Что ты помнишь?

— Почти ничего, — признался капитан, и сам удивился, что ответил правду. — Кукла даже твоё имя отказывается называть.

— Рваная Снасть. Я говорила… гм-м… со Скворцом и его взводом. — В её полусонном взгляде скользнула тень опасения. — Мне поручили заботиться о тебе, пока не придёшь в себя.

— С этим ты справилась, — заметил Паран. — И я отплатил услугой за услугу, чародейка, так что мы квиты.

— Верно. И что теперь?

Паран поражённо распахнул глаза.

— Ты не знаешь?!

Рваная Снасть пожала плечами.

— Но это же смехотворно! — воскликнул Паран. — Я ведь ничего не знаю о том, что тут творится. Пришёл в себя в компании полумёртвой ведьмы и говорящей куклы, а моего взвода и след простыл. Они уже отправились в Даруджистан?

— Вряд ли я помогу тебе с ответами, — пробормотала Рваная Снасть. — Знаю только, что сержант хотел сохранить тебе жизнь, чтобы узнать, кто пытался тебя убить. На самом деле мы все не отказались бы это узнать. — Она замолчала и явно ждала ответа.

Паран посмотрел на её круглое, мертвенно-бледное лицо. Было в чародейке нечто такое, что заставляло забыть о её дородности, просто сводило на нет, и капитан обнаружил, что реагирует на колдунью самым неожиданным образом. Это было дружеское лицо, а он уже и вспомнить не мог, когда в последний раз такое видел. Это выводило из равновесия, и опереться оставалось только на Рваную Снасть. У Парана возникло чувство, словно он летит вниз по спирали, в центре которой была чародейка. Вниз? А может, и вверх. Капитан и сам не знал, и это его беспокоило.

— Я ничего не помню о покушении, — ответил он. Не совсем ложь, но под этим взглядом из-под тяжёлых век Паран чувствовал, что отчаянно врёт.

— Думаю, — добавил он, вопреки дурным предчувствиям, — их было двое. Я помню разговор, хоть уже был мёртв. Мне так кажется.

— Но ты слышал, как вертелась монета.

— Да, — смущённо ответил он. «И не только… Я был там — жёлтая земля, призрачный свет, хор стонущих голосов, голова смерти…»

Рваная Снасть кивнула, словно подтвердились её подозрения.

— Вмешался один из богов, капитан Паран. Вернул тебе жизнь. Ты можешь решить, что это сделано ради тебя, но боюсь, об альтруизме речи не идёт. Понимаешь?

— Меня используют, — ровно произнёс Паран.

Она приподняла бровь.

— Тебя это не волнует?

Паран пожал плечами и отвернулся.

— Не впервые, — пробормотал он.

— Понятно, — тихо сказала она. — Значит, Скворец был прав. Ты не просто новый капитан, ты куда более важная фигура.

— Это моё дело, — отрезал Паран, избегая встречаться с ней глазами. Потом он обернулся к чародейке, его лицо было мрачным. — А какова твоя роль во всём этом деле? Ты за мной ухаживала. Зачем? Служишь своему богу, да?

Рваная Снасть коротко хохотнула.

— Вот уж вряд ли. Не так-то много я для тебя сделала. Опонны об этом позаботились.

Паран замер.

— Опонны?

«Близнецы, брат и сестра, Близнецы Удачи. Он тащит, она ведёт. Это они были в моих снах? Голоса… говорили о моём… мече». Некоторое время он молчал, затем подошёл к столику. Под зеркалом лежал меч в ножнах. Паран положил руку на рукоять.

— Я купил этот меч три года назад, но в деле он побывал только несколько дней назад — против собаки.

— Ты это помнишь?

Что-то в голосе Рваной Снасти заставило его обернуться. В её глазах плескался страх. Чародейка даже не пыталась его скрыть. Паран кивнул.

— Но имя клинку я дал в день, когда купил его.

— Имя?

Улыбка Парана была мрачной.

— Удача.

— Этот узор ткался давно, — со вздохом проговорила Рваная Снасть и закрыла глаза. — Впрочем, подозреваю, и Опоннам не могло прийти в голову, что первой кровью, которую отведает твой меч, будет кровь Пса Тени.

Паран прикрыл глаза, затем вздохнул.

— Значит, это был Пёс.

Она посмотрела на него и кивнула.

— Ты уже видел Локона?

— Да.

— Берегись его, — сказала Рваная Снасть. — Моя лихорадка — следствие того, что он применил Путь Хаоса. Если Пути хоть как-то структурированы, то Путь Локона прямо противоположен моему. Локон безумен, капитан, и он поклялся тебя убить.

Паран повесил меч на пояс.

— А какую роль играет сам Локон?

— Насчёт этого я не уверена.

Похоже было на ложь, но Паран пока её принял.

— Сначала он каждую ночь приходил проверять твое состояние, — заметил капитан, — но уже два дня я его не видел.

— Сколько я была без сознания?

— Дней шесть. Насчёт времени я уверен не более твоего. — Он подошёл к двери. — Знаю только, что не могу здесь прятаться вечно.

— Погоди!

Паран улыбнулся.

— Хорошо. — Он снова развернулся к чародейке. — Скажи, почему мне не следует уходить?

Чародейка неуверенно помолчала, но потом сказала:

— Ты ещё нужен мне здесь.

— Зачем?

— Это не меня боится Локон, — ответила она, с трудом подбирая слова. — Это ты — твой меч — сохранили мне жизнь. Он видел, что ты сделал с Псом.

— Проклятье, — прошипел Паран.

Она по-прежнему оставалась для него, по сути, чужим человеком, но это признание задело юношу за живое. Паран попытался подавить вздымавшуюся в нём волну сочувствия. Капитан говорил себе: задание превыше всего, он уже отплатил чародейке за заботу, если она о нём вообще заботилась; в конце концов, она явно не раскрыла всех причин для того, чтобы продолжать прятаться, то есть не доверяет ему, — он говорил себе всё это, но без особенного успеха.

— Если ты уйдёшь, — сказала чародейка, — Локон меня убьёт.

— А как же твои защитные чары? — воскликнул капитан почти в отчаянии. — Локон сказал, что ты закрылась чарами.

Рваная Снасть натянуто улыбнулась.

— Думаешь, он просто так скажет тебе, насколько ты на самом деле опасен? Чары? — она рассмеялась. — Да я и сижу-то с трудом. Если сейчас попытаюсь открыть свой Путь, сила поглотит меня, выжжет дотла. Локон хочет, чтобы ты ничего не знал — ни о чём. Кукла лжёт.

Даже это признание прозвучало для Парана полуправдой. Но оно было достаточно осмысленным — объясняло, почему Локон ненавидит и явно боится Парана. Большего обмана следует ожидать от куклы, а не от Рваной Снасти, по крайней мере, так ему казалось, хотя никаких оснований для такого вывода не было, но всё же… чародейка хотя бы человек. Капитан вздохнул.

— Рано или поздно, — сказал он, расстёгивая пояс с мечом и возвращая клинок на столик, — нам с тобой придётся прекратить эти манёвры и игры. Опонны там или нет, но у нас есть общий враг.

Рваная Снасть вздохнула.

— Спасибо. Капитан Паран?

Он тревожно взглянул на неё.

— Что?

Она улыбнулась.

— Приятно познакомиться.

Паран нахмурился. Ну вот, снова взялась за своё.


— Войска, похоже, недовольны, — проговорила Лорн.

Они стояли у северных ворот Крепи и ждали. Один из стражников ушёл в город, чтобы найти второго коня, а оставшиеся трое держались в стороне и тихонько переговаривались.

Ток Младший спешился. Он придвинулся поближе к своей лошади и сказал:

— Да, адъюнкт. Очень недовольны. Расформирование Второй и Шестой армий привело к смене командования. Никто не остался на прежнем месте — от самого верха до распоследнего зелёного рекрута. Все взводы разделили. А теперь прошёл слух, что «Мостожогов» отправят на покой. — Он посмотрел на трёх морпехов, поймал на себе и адъюнкте их суровые взгляды. — Людям это не нравится, — тихо закончил Ток.

Лорн откинулась назад в седле. Боль в плече продолжала ровно пульсировать, и адъюнкт была рада, что путешествие закончилось, — по крайней мере, на время. После кургана т'лан имасс не появлялся, но она часто ощущала его присутствие в пыльном ветре над потрескавшейся сковородой равнины. Оказавшись рядом с Током Младшим, Лорн почувствовала жгучую ярость и бешенство, которые царили среди малазанских войск на этом континенте.

В Крепи десять тысяч солдат были на грани открытого бунта и ждали только слова Первого Кулака Дуджека. И Высший маг Тайшренн не улучшал положение, открыто отменяя приказы, отданные Дуджеком офицерам. Но больше всего адъюнкта беспокоили смутные слухи о Псе Тени, который напал на последнюю кадровую чародейку Второй, — тут была загадка, и Лорн подозревала, что разгадать её жизненно важно. С остальным можно справиться, если она возьмёт руководство на себя.

Адъюнкт страстно ждала встречи с Тайшренном и этой чародейкой, Рваной Снастью, — имя было знакомым, оно возбуждало воспоминания родом из детства. И вокруг всех уклончивых намёков оборачивался плащ страха. Но Лорн была готова сразиться с ними, когда наступит время.

Ворота распахнулись. Она увидела морпеха с боевым конём в поводу, и морпех был не один. Ток Младший отдал честь так рьяно, что адъюнкт слегка усомнилась в его преданности. Лорн осторожно спешилась и кивнула Первому Кулаку Дуджеку.

За тринадцать месяцев, с их последней встречи в Генабарисе, военачальник словно постарел на дюжину лет. Лорн слегка улыбнулась, представив себе эту сцену со стороны: Первый Кулак, усталый, старый, однорукий человек, адъюнкт Императрицы с рукой на перевязи и Ток Младший, последний агент Когтей в Генабакисе, одноглазый, половина лица опалена огнём. Вот они — представители трёх из четырёх сил Империи на континенте, и все выглядят препаршиво.

Дуджек неправильно понял её улыбку и сам заухмылялся.

— Я тоже рад вас видеть, адъюнкт. Как раз следил за пополнением запасов, когда солдат принёс весть о вашем прибытии. — Его взгляд стал задумчивым, улыбка померкла. — Я найду вам целителя Пути Денул, адъюнкт.

— Чародейство на меня не действует, Первый Кулак. Уже давно. Хватит и обычного лекаря. — Она прищурилась. — Если только мне не придётся обнажать меч в стенах Крепи.

— Гарантировать не могу, адъюнкт, — небрежно бросил Дуджек. — Идёмте, прогуляемся.

Лорн обернулась к Току Младшему.

— Спасибо за сопровождение, солдат.

Дуджек рассмеялся и тепло посмотрел на Тока.

— В этом нет нужды, адъюнкт. Я знаю, кем и чем является Ток — как и практически все остальные. Если он такой же хороший Коготь, как и солдат, вам бы лучше сохранить ему жизнь.

— То есть?

Дуджек взмахнул рукой на ходу.

— То есть репутация солдата Второй — единственное, что спасает его горло от ножа. Так что уводите его из Крепи.

Адъюнкт посмотрела на Тока.

— Увидимся позже, — сказала она.

Догнав Дуджека, который уже вошёл под арку ворот, Лорн подстроилась к ритму его шагов. На улицах было полным-полно солдат, они контролировали потоки торговых фургонов и прохожих. Следы смертоносного дождя всё ещё пятнали многие здания, но их уже начали чинить рабочие под надзором морпехов.

— Скоро будет выбраковка среди знати, — сказал Дуджек. — Тайшренн хочет её сделать жёсткой и публичной.

— Обычная политика Империи, — строго ответила Лорн. — Вы прекрасно о ней знаете, Первый Кулак.

Дуджек уставился на Лорн.

— Повесить девять из десяти, адъюнкт? Включая детей?

Она посмотрела на него с изумлением.

— Кажется, это слишком.

Дуджек некоторое время молчал и просто вёл её по главной улице вверх на холм, где располагался имперский штаб. Многие люди оборачивались и смотрели им вслед с каменными лицами. Судя по всему, многие жители Крепи узнавали Дуджека. Лорн попыталась прочувствовать настроение, которое он создавал своим присутствием, но не смогла понять: страх ли это, уважение — или и то, и другое вместе.

— Скоро, — начала Лорн, когда они подошли к трёхэтажному каменному дому, у дверей которого дежурила дюжина вооружённых морпехов, — срочное задание заставит меня покинуть город…

— Совершенно не желаю знать подробности, адъюнкт, — перебил Дуджек. — Делайте то, что должны, и просто не стойте у меня на пути.

В его тоне не было угрозы, он говорил почти любезно, но мускулы Лорн напряглись. Военачальника загоняли в угол, и делал это Тайшренн. Что задумал Высший маг? От положения в городе за милю разило некомпетентностью.

— Как я говорила, — продолжила Лорн, — я приехала ненадолго. Но пока я здесь, — её голос зазвучал твёрдо, — чётко дам понять Высшему магу, что его вмешательство в управление городом недопустимо. Если вам нужна поддержка, я поддержу вас, Дуджек.

Они остановились у самого входа в здание, и старик внимательно посмотрел на неё, словно проверяя искренность последнего заявления. Но когда военачальник заговорил, его слова поразили Лорн.

— Я сам разберусь со своими проблемами, адъюнкт. Делайте, что хотите, но я ни о чём не прошу.

— Значит, вы допустите чрезмерную выбраковку знати?

На лице Дуджека прорезались упрямые морщины.

— Военную тактику можно применить к любой ситуации, адъюнкт. А Высший маг — скверный тактик. — Он отвернулся и повёл её вверх по ступенькам. Двое стражников открыли двери — с виду новые, окованные бронзой. Первый Кулак и адъюнкт вошли.

Они шагали по длинному, широкому коридору с парами дверей по бокам через каждые двенадцать-тринадцать ярдов. Перед дверьми замерли на страже морпехи с оружием в руках. Лорн стало понятно, что после инцидента с Псом меры безопасности ужесточили до почти абсурдного уровня. Потом её поразила внезапная мысль.

— Первый Кулак, на вашу жизнь покушались?

Дуджек весело усмехнулся.

— Четыре раза за последнюю неделю, адъюнкт. К такому привыкаешь. Все эти морпехи сами вызвались — меня они уже не слушают. Последнего убийцу так изрубили, что я даже не смог понять, мужчина это был или женщина.

— У вас в легионах много выходцев из Семи Городов, Первый Кулак?

— О да. Преданны до крайности — если хотят.

«Верны чему, — подумала Лорн, — и кому?»

Рекрутов из Семи Городов теперь посылали в другие армии. Императрица не хотела, чтобы солдаты Дуджека узнали, что на их родине вот-вот вспыхнет восстание. Такие вести могли разрушить хрупкое равновесие здесь, в Генабакисе, а это, в свою очередь, спровоцировало бы и Семь Городов. Лорн и Императрица отлично знали об опасности сложившегося положения и понимали, насколько осторожно следует действовать, чтобы восстановить разрушенное. Теперь стало ясно, что Тайшренн представляет серьёзную проблему.

Лорн вдруг поняла, что нуждается в поддержке Дуджека куда больше, чем он — в её помощи.

Они подошли к массивным двустворчатым дверям в конце коридора. Солдаты на страже отсалютовали Первому Кулаку и распахнули створки. Стала видна большая комната с огромным деревянным столом в центре. Карты, свитки, чернильницы и банки с краской заполняли всю поверхность. Дуджек и Лорн вошли, и двери за ними закрылись.

— Тайшренна известили о вашем прибытии, но его чуть-чуть задержат, — сказал Дуджек, присаживаясь на край стола. — Если хотите спросить о ситуации в Крепи, спрашивайте сейчас.

Она понимала, что Первый Кулак даёт ей возможность услышать ответы, которые не будут исходить от Тайшренна. Но чьей правде верить — решать ей самой. Лорн впервые по достоинству оценила замечание Дуджека о военной тактике. Она подошла к ближайшему креслу и медленно опустилась на подушки.

— Хорошо, Первый Кулак. Сначала — мелочи. Были проблемы с морантами?

Дуджек нахмурился.

— Забавно, что вы об этом спросили. В некоторых вопросах у них очень уж особые понятия о чести. Чуть в могилу меня не свели, пока я уговорил их Золотые легионы — элитные войска — драться с Каладаном Брудом. Моранты, похоже, считают его слишком благородным для врага. Весь союз некоторое время висел на волоске, но в конце концов они выступили. Скоро пошлю им на помощь Чёрных.

Лорн кивнула.

— Такие же проблемы с Зелёными и Синими в Генабарисе, — заметила она, — поэтому я и прибыла по суше. Императрица рекомендует получить всё, что сможем, из этого союза, поскольку он может скоро распасться.

— Выбора у нас особого нет, — проворчал Дуджек. — Сколько легионов я получу во время весенней высадки?

Лорн помолчала.

— Два. И полк виканских копейщиков. Виканцы и Одиннадцатый легион высадятся в Натилоге. Девятый — в Ниссте, где соединится с призывниками, — Императрица считает, что с таким подкреплением вам удастся сломить сопротивление Багровой гвардии на Лисьем перевале и обнажить для удара фланг Бруда.

— Значит, Императрица — дура, — твёрдо заявил Дуджек. — От призывников нет вообще никакого толку, адъюнкт, а через год к этому времени Багровая гвардия освободит Нисст, Трит, Одноглазого Кота, Порул, Гаральт и…

— Список мне известен, — Лорн резко поднялась. — В следующем году вы получите ещё два легиона, Первый Кулак. Это всё.

Дуджек некоторое время молчал, пристально глядя на карту, приколотую к столешнице. Она понимала, что военачальник занят переосмыслением, переоценкой своих планов на кампанию будущего года, ушёл в мир резервов и дивизий, начал моделировать действия Каладана Бруда и командира Багровой гвардии, князя К'азза. Наконец Дуджек откашлялся.

— Адъюнкт, можно изменить места высадки? Одиннадцатая и виканцы пристанут к восточному берегу, к югу от Яблока. Девятый послать на западное побережье, в Тюльпан

Лорн подошла к столу и посмотрела на карту. «Тюльпан? Но почему туда?» Это было совершенно бессмысленно.

— Императрицу заинтересуют ваши новые планы, Первый Кулак.

— Значит — «может быть». — Дуджек поскрёб щетину на подбородке и резко кивнул. — Хорошо, адъюнкт. Первое: призывники не удержат Лисий перевал. К тому моменту, когда придут наши подкрепления, Багровая гвардия войдёт в северные земли. По большей части там крестьянские угодья, пастбища. Отступая к Ниссту, мы разорим эти края. Ни зерна, ни скота не оставим. Так что все припасы К'аззу придётся тащить с собой. А любая армия, которая преследует отступающего противника, вынуждена оставить позади свои линии снабжения, растягивать их, чтобы догнать врага и добить. И тут на поле выходят виканские копейщики.

Лорн знала, что виканцы — прирождённые налётчики. На такой местности они будут неуловимы, проворны и смертоносны.

— А Одиннадцатый? Куда отправится он?

— Треть останется в Ниссте. Остальные пойдут марш-броском на Лисий перевал.

— Когда Каладан Бруд останется к югу от Чернопёсьего леса?! Это бессмысленно, Первый кулак.

— Вы же сами предложили использовать морантов по полной, верно? Так вот, из Тюльпана моранты на своих кворлах начнут массовую перевозку. — Дуджек прищурился, разглядывая карту. — Я хочу, чтобы Девятый оказался к югу от Чернопёсьего болота к тому времени, как я выведу отсюда свои силы и разверну к югу от Бруда. Совместное наступление Золотых и Чёрных толкнёт его прямо к нам в руки, а союзники Бруда, Багровая гвардия, останутся с другой стороны Лисьего перевала.

— Вы собираетесь перекинуть по воздуху целый легион?

— Императрица хочет, чтобы мы победили в этой войне при её жизни? — Он оттолкнулся от стола и зашагал по комнате. — Учтите, — добавил Дуджек, словно его вдруг одолели сомнения, — всё это может оказаться чистой теорией. Если бы я был на месте Бруда, я бы… — Он вдруг замолчал, а потом обернулся к Лорн. — Приказы о высадке будут изменены?

Адъюнкт всматривалась в его лицо. Что-то подсказало ей, что Первый Кулак миг назад совершил интуитивный прорыв в предвидении действий Каладана Бруда и теперь для Дуджека этот вопрос и вправду чисто теоретический. Ещё она поняла, что этими мыслями Дуджек с ней не поделится. Лорн снова взглянула на карту, пытаясь понять, что же там увидел военачальник. Но — без толку, военная тактика никогда не была её сильной стороной. Трудно угадывать мысли Дуджека; пытаться представить себе мышление Каладана Бруда — просто невозможно.

— Ваш план, хоть и рискованный, отныне официально принят от имени Императрицы. Ваша просьба будет исполнена.

Дуджек рассеянно кивнул.

— Ещё один вопрос, Первый Кулак, прежде чем придёт Тайшренн. Здесь появился Пёс Тени?

— Да, — ответил военачальник. — Меня не было на месте, но я видел, какой разгром учинила эта тварь. Если бы не Рваная Снасть, было бы намного хуже.

Лорн увидела отблеск страха в глазах Дуджека, и перед её глазами встала картина — прибрежная дорога к западу от Итко-Кана, два года назад.

— Я уже видела работу Псов прежде, — сказала адъюнкт, встречая его взгляд.

В этот миг, когда они смотрели друг другу в глаза, между ними произошло что-то очень важное. Потом Дуджек отвёл взгляд.

— Эта Рваная Снасть, — проговорила Лорн, чтобы скрыть боль разочарования, — должно быть, очень могучая чародейка.

— Единственная из кадровых магов пережила Тайшреннову атаку на Семя Луны, — ответил Дуджек.

— Правда? — Для Лорн это откровение было ещё более знаменательным. Она спросила себя, подозревает ли что-то Дуджек, но следующие слова военачальника успокоили её.

— Снасть говорит, что в обоих случаях ей повезло, — и, наверное, права.

— Давно служит?

— С тех пор, как я принял командование. Лет, наверно, восемь-девять.

Лорн услышала знакомое имя — Рваная Снасть, — и воспоминания железной перчаткой сдавили её сердце. Она вдруг снова опустилась в кресло, а Дуджек сделал шаг вперёд, на его лице отразилось искреннее беспокойство.

— Вашей раной нужно заняться, — проворчал он. — Нельзя мне было ждать.

— Нет-нет, всё в порядке. Просто усталость.

Военачальник озадаченно посмотрел на неё.

— Хотите вина, адъюнкт?

Она кивнула. Рваная Снасть. Неужели? Она узнает, когда увидит эту женщину. Тогда — сразу узнает.

— Девять лет, — пробормотала Лорн. — Мышатник.

— Прошу прощения?

Она подняла глаза и увидела перед собой Дуджека. Он протянул ей кубок с вином.

— Ничего, — сказала она и приняла чашу. — Спасибо.

Когда распахнулись двойные двери, оба обернулись. Внутрь влетел Тайшренн, его лицо потемнело от гнева, и Высший маг сразу же бросился к Дуджеку.

— Будь ты проклят! — прохрипел чародей. — Если это ты подстроил, я узнаю. Клянусь.

Дуджек приподнял бровь.

— Что подстроил, Высший маг? — холодно осведомился он.

— Я только что был в архиве. Пожар? Да там внутри — как в печке!

Лорн поднялась и встала между ними.


— Высший маг Тайшренн, — сказала она низким, угрожающим голосом, — быть может, вы объясните, почему пожар в каком-то бюрократическом заведении оказался для вас важней всего остального?

Тайшренн заморгал.

— Прошу прощения, адъюнкт, — чопорно сказал он, — но в архиве хранились записи городской переписи. — Взгляд его тёмных глаз снова впился в Дуджека. — А в них были имена всех знатных родов Крепи.

— Как неудачно, — проговорил Первый Кулак. — Вы уже начали расследование? Мои подчинённые, разумеется, полностью в вашем распоряжении.

— В этом нет необходимости, Первый Кулак, — саркастически процедил чародей. — Не то остальные ваши шпионы останутся без работы. — Тайшренн помолчал, сделал шаг назад, а затем поклонился Лорн. — Приветствую вас, адъюнкт. Приношу свои извинения за такую нелюбезную встречу…

— Извиняться будете потом, — спокойно заметила Лорн. Она обернулась к Дуджеку. — Благодарю за вино и беседу, — сказала она, с удовлетворением заметив, как напрягся при этом Тайшренн. — Как я понимаю, вечером будет формальный обед?

Дуджек кивнул:

— Конечно, адъюнкт.

— Окажите любезность, пригласите на него также Рваную Снасть. — Лорн заметила, что Высший маг снова поморщился, а во взгляде Дуджека промелькнуло уважение, словно военачальник признавал за ней недюжинную сноровку в тактических решениях такого рода.

Тайшренн не выдержал и вмешался:

— Адъюнкт, чародейка пострадала в результате столкновения с Псом Тени, — он улыбнулся Дуджеку, — о чём, я не сомневаюсь, вам уже поведал Первый Кулак.

«Недостаточно подробно, — с горечью подумала Лорн, — но пусть Тайшренн воображает худшее».

— Меня интересует мнение чародеев об этих событиях, Высший маг, — сказала она.

— И вы его услышите в самом скором времени.

Дуджек поклонился.

— Я справлюсь о здоровье Рваной Снасти, адъюнкт. Теперь, с вашего разрешения, удаляюсь. — Он повернулся к Тайшренну и коротко кивнул.

Тайшренн проследил, как однорукий старик вышел из комнаты, а потом дождался, пока закроются двери.

— Адъюнкт, ситуация…

— Абсурдная! — горячо перебила Лорн. — Проклятье, Тайшренн, чем вы думаете? Связались с самым хитрым сукиным сыном, которого только смогла заполучить армия Империи, а он теперь вас съедает живьём. — Она повернулась к столу и снова наполнила кубок. — И вы это заслужили.

— Адъюнкт…

Она повернулась к магу.

— Нет, послушайте, Тайшренн. Я сейчас говорю от имени Императрицы. Она не без колебаний одобрила ваш план атаки на Семя Луны, но если бы только знала, что вы будете действовать столь безыскусно, — никогда бы этого не допустила. Вы что, всех остальных держите за дураков?

— Дуджек — всего лишь один-единственный человек, — проговорил Тайшренн.

Лорн сделала изрядный глоток, потом поставила кубок и потёрла лоб.

— Дуджек не враг, — устало сказала она. — Дуджек никогда не был врагом.

Тайшренн шагнул вперёд.

— Он был человеком Императора, адъюнкт.

— Сомневаться в преданности этого человека Империи — оскорбительно, и именно такое оскорбление может подтолкнуть его к измене. Дуджек — не «один-единственный человек». Сейчас он — десять тысяч, а через год будет — двадцать пять тысяч. Вы на него давите, а он не поддаётся, верно? Потому что не может. За ним стоят десять тысяч солдат — и, уж поверьте, когда они решат надавить на вас, вы не выстоите. Что до Дуджека, его просто понесёт приливной волной.

— Значит, он — предатель.

— Нет. Он — человек, который заботится о тех, кому обязан. Он — лучший в Империи. Если Дуджека вынудят к измене, то это мы — предатели, Тайшренн. Я понятно излагаю?

Лицо Высшего мага прорезали глубокие морщины, он обеспокоенно нахмурился.

— Да, адъюнкт, — тихо проговорил он. — Понятно. — Чародей поднял глаза. — Задание Императрицы давит на меня тяжким грузом, адъюнкт. Оно мне не по силам. Было бы лучше, чтобы вы меня от него избавили.

Лорн всерьёз думала над этим. По самой своей природе маги никогда не внушали людям преданности. Страх — да, и уважение, рождённое страхом, но преданность, верность — это оставалось за пределами их разумения. Однако давным-давно жил один маг, который умел внушать верность, — и это был Император. Адъюнкт заговорила:

— Высший маг, мы все сходимся в одном. Старая гвардия должна исчезнуть. Те, кто стоял за Императора и держится за память о нём, всегда будут работать против нас, сознательно или невольно. Дуджек — исключение, есть ещё несколько подобных ему. Тех, кого нельзя потерять. Остальные должны умереть. Риск заключается в том, что они могут это понять. Если мы будем действовать слишком явно, можем столкнуться с восстанием такого масштаба, что приведёт к гибели саму Империю.

— Кроме Дуджека и Рваной Снасти, — заметил Тайшренн, — мы ликвидировали всех остальных. Что до Скворца и его взвода, — они ваши, адъюнкт.

— Если повезёт, — сказала Лорн, а затем нахмурилась, видя, как поморщился Высший маг. — В чём дело?

Он поднялся.

— Каждую ночь я обращаюсь к Колоде Драконов. И уверен, что Опонны вмешались в мирские дела. Расклад Рваной Снасти во многом подтвердил мои подозрения.

Лорн сурово взглянула на него.

— Она адепт?

— Куда лучший, чем я, — признался Тайшренн.

Лорн задумалась.

— Что вы мне можете сказать об участии Опоннов?

— Даруджистан, — коротко ответил маг.

Лорн закрыла глаза.

— Я боялась, что вы это скажете. Нам нужен Даруджистан — отчаянно нужен. Если его богатство потечёт в наши земли, это переломит хребет Генабакиса.

— Понимаю, адъюнкт. Но дела обстоят хуже, чем вы думаете. Я имею основания полагать, что Скворец и Рваная Снасть заключили некий союз.

— Есть какие-нибудь новости о капитане Паране?

— Никаких. Кто-то прячет его — или его тело. Я склонен полагать, что он погиб, адъюнкт, но его душа ещё не вошла во Врата Худа, а устроить такое способен только чародей.

— Рваная Снасть?

Высший маг пожал плечами.

— Возможно. Я бы хотел чуть больше узнать о роли этого капитана.

Лорн некоторое время колебалась, затем ответила:

— Он занимался долгими и трудными поисками.

Тайшренн проворчал:

— Быть может, он нашёл то, что искал.

Лорн покосилась на него.

— Не исключено. Скажите, насколько хороша эта Рваная Снасть?

— Могла бы стать Высшим магом, — ответил Тайшренн. — Хороша настолько, что сумела пережить нападение Пса и отогнать его, хоть я вообще не верил, что это возможно. Даже мне было бы трудно такое совершить.

— Возможно, ей помогли, — пробормотала Лорн.

— Об этом я не подумал.

— Ну так подумайте. Но прежде — Императрица просит вас продолжать действовать, однако не против Дуджека. Вы нужны здесь как канал связи, на тот случай, если мои усилия в Даруджистане потерпят крах. Не вмешивайтесь в дела оккупированной Крепи. Более того, в деталях доложите Дуджеку обо всём, что знаете о появлении Опоннов. Если в битву вмешались боги, он имеет право об этом знать — чтобы соответственно строить свои планы.

— Как вообще можно что-то планировать, если в игру включились Опонны?

— Это оставьте Дуджеку. — Она внимательно посмотрела на лицо чародея. — Что-то не так с тем, что я вам приказала?

Тайшренн улыбнулся.

— Честно говоря, адъюнкт, ваши приказы для меня — огромное облегчение.

Лорн-кивнула.

— Хорошо. А теперь мне необходимы обычный лекарь и комната.

— Разумеется. — Тайшренн направился к двери, затем остановился и обернулся. — Адъюнкт, я очень рад, что вы приехали.

— Благодарю вас, Высший маг.

Когда чародей ушёл, Лорн опустилась в кресло, а её мысли вернулись на девять лет назад — к образам и звукам, которые видел и слышал ребёнок, к ночи, особой ночи в Мышатнике, когда все кошмары, какие только могла вообразить маленькая девочка, вдруг стали реальностью. Она помнила кровь, кровь повсюду, пустые лица матери, отца, старшего брата — лица, онемевшие от осознания того, что они выжили, что кровь принадлежит другим. Воспоминания снова захлестнули её, и в дуновениях памяти звучало имя, словно шелест сухой листвы на мёртвых ветвях. Губы Лорн дрогнули, и она прошептала:

— Рваная Снасть.


Чародейка нашла в себе силы подняться с постели. Сейчас она стояла у окна, опираясь рукой на раму, и смотрела вниз, на улицу, заполненную военными повозками. Систематическое разграбление, которое квартирмейстеры именовали «пополнением запасов», шло полным ходом. Несколько дней назад закончилось изгнание из фамильных особняков благородных и знатных семей — с тем, чтобы разместить там офицерский корпус, к которому она сама принадлежала, — да и ремонт внешних стен, восстановление разрушенных ворот, уборка остатков «дождя Луны» продвигались довольно быстро.

Чародейка была рада, что не видела тех трупов, которыми наверняка оказались запружены улицы во время первой фазы уборки — одна повозка за другой, скрипят под тяжестью изломанных тел, почерневшая от огня, некогда белая плоть — рассечённая мечами, изгрызенная крысами, исклёванная воронами — мужчины, женщины, дети. Эту картину она уже видела прежде и впредь никогда не хотела бы видеть.

Теперь потрясение и ужас утекли, скрылись с глаз долой. Улицы зажили мирной жизнью: крестьяне и торговцы выбрались из укрытий и спешили удовлетворить спрос и оккупантов, и оккупированных. По городу ходили малазанские целители, они боролись с зарождавшейся эпидемией, но всех, к кому прикасались, лечили и от обычных хворей. Не отказывали никому. И вот настроения горожан начали, как и было задумано, медленно, но неуклонно меняться.

Рваная Снасть знала, что скоро начнётся выбраковка знати, когда на виселицу вздёрнут самых жадных, наименее любимых толпой благородных господ. Казни будут публичными. Это старая, проверенная метода, которая позволяет набрать множество рекрутов, движимых самым низменным чувством мести, — и праведное ликование кровью запятнает руки каждого. А меч в таких руках завершит заговор и отправит всех игроков на охоту за следующей жертвой общего дела — дела Империи.

Она видела, как это происходило в сотнях городов. И какими бы мягкими ни были прежние правители, какой щедрой — знать, слово Империи, подкреплённое грубой силой, превращало прошлое в эпоху чудовищной тирании. Печальное свидетельство природы человеческой, которое было ещё горше от той роли, которую сама чародейка сыграла в этой драме.

В памяти вдруг всплыли лица «мостожогов» — странным контрапунктом к обычному цинизму, с которым она смотрела на всё вокруг. Скворец — человек, загнанный к самому краю пропасти, точнее, окружённый пропастью со всех сторон: рассыпались убеждения, подвела вера, последней надеждой на человечность остался взвод — горстка людей, которые для него ещё что-то значили. Но он держался и давал миру сдачи — изо всех сил. Ей нравилось думать — нет, она очень хотела верить, — что в конце концов Скворец победит, доживёт до того дня, когда в его мире Империи больше не будет.

Быстрый Бен и Калам, которые изо всех сил стараются снять ответственность с плеч своего командира. Только так они могли выказать свою любовь к нему, хоть сами никогда бы в этом не признались. В других, кроме Жаль, она видела то же самое, отчаянное устремление, которое всецело очаровывало её, — детское желание избавить Скворца от того, что возложила ему на плечи суровая судьба.

Сердце чародейки откликнулось на их чувства сильней, чем она могла вообразить, из тех глубин, которые она давно считала выгоревшими дотла, из пепла, рассеянного с безмолвным плачем — из чувства, которого ни один маг не мог себе позволить. Рваная Снасть понимала, насколько это опасно, однако от этого чувство становилось только более заманчивым.

Жаль — совсем другое дело, и чародейка вообще избегала думать о ней.

Оставался ещё Паран. Что же делать с капитаном? Сейчас юноша сидел на кровати у неё за спиной и смазывал маслом свой меч — Удачу. С тех пор, как она очнулась четыре дня назад, они почти не говорили. И по-прежнему не доверяли друг другу.

Должно быть, дело в тайне, в неопределённости, неуверенности, которые так влекли их друг к другу. А влечение было очевидным: даже сейчас, стоя к нему спиной, чародейка чувствовала между собой и капитаном словно бы туго натянутую нить.

Какая бы энергия ни пылала между ними, это опасно. И оттого ещё более восхитительно.

Рваная Снасть вздохнула. Сегодня утром вдруг появился Локон — возбуждённый и очень вспыльчивый. На вопросы кукла не отвечала, но чародейка подозревала, что Локон напал на след, который уведёт его из Крепи в Даруджистан.

Это была невесёлая мысль.

Чародейка напряглась, почувствовав, как кто-то прошёл через магическую завесу, которую она установила за дверью. Рваная Снасть резко обернулась к Парану.

— Гость, — сказала она.

Капитан поднялся, сжимая в руках Удачу.

Чародейка провела над ним рукой.

— Ты теперь невидим, капитан. Твоего присутствия никто не почувствует. Не издавай ни звука и жди здесь. — Она как раз вышла в смежную комнату, когда в дверь тихонько постучали.

Рваная Снасть открыла дверь и увидела в коридоре молодого морпеха.

— В чём дело? — резко спросила она.

Морпех поклонился.

— Первый Кулак Дуджек справляется о вашем здоровье, чародейка.

— Намного лучше. Очень мило с его стороны. Теперь, если…

Морпех робко перебил:

— Если вы ответите так, как ответили, мне приказано передать приглашение Первого Кулака прийти на формальный ужин сегодня вечером, в штабе.

Рваная Снасть мысленно выругалась. Нельзя было говорить правду. А теперь уже слишком поздно. В такой «просьбе» командиру никак нельзя было отказать.

— Передай Первому Кулаку, что для меня большая честь разделить с ним трапезу. — Тут её поразила внезапная мысль. — Могу я поинтересоваться, кто ещё будет присутствовать?

— Высший маг Тайшренн, вестовой по имени Ток Младший и адъюнкт Лорн.

— Адъюнкт Лорн здесь?

— Прибыла сегодня утром, чародейка,

Ох, Худов дух!

— Передай мой ответ, — повторила Рваная Снасть, пытаясь одолеть вскипевшую волну страха. Она закрыла дверь и услышала, как морпех поспешно уходит по коридору.

— Что случилось? — спросил Паран, возникший в дверях напротив.

Рваная Снасть обернулась к нему.

— Убери меч, капитан. — Она подошла к столику с зеркалом и начала копаться в ящичках. — Я пойду на званый обед, — объяснила чародейка.

Паран шагнул ближе.

— Официальное мероприятие.

Рваная Снасть рассеянно кивнула:

— И здесь адъюнкт Лорн — как будто одного Тайшренна мне было мало.

Капитан пробормотал:

— Значит, она наконец-то приехала.

Рваная Снасть окаменела. Медленно обернулась.

— Ты её ждал, так ведь?

Паран вздрогнул и испуганно уставился на чародейку.

Она поняла, что его бормотание не предназначалось для её ушей.

— Проклятье! — прошипела она. — Ты на неё работаешь!

Ответ капитана был яснее ясного — Паран отвернулся. Рваная Снасть смотрела, как юноша исчезает за дверью спальни, и сходила с ума от ярости. Нити заговора теперь гулко гудели у неё в голове. Значит, подозрения Бена оправдались: существовал план, призванный погубить весь взвод. Ставит ли это под угрозу её собственную жизнь? Чародейка почувствовала, что готова принять решение. Ещё сама не знала, каким оно будет, но теперь её мысли катились в оном направлении с неотвратимостью и силой лавины.


…Когда Ток Младший вошёл в имперский штаб, на одной из дальних башен пробил седьмой колокол.

Он показал своё приглашение очередному мрачному, напряжённому стражнику и получил ворчливое разрешение идти дальше по главному коридору, к дверям обеденного зала. От тревоги у Тока сжался желудок. Коготь понимал, что за приглашением стоит адъюнкт, но Лорн была столь же непредсказуемой и коварной, как и все остальные. За этой дверью его запросто могла ожидать яма с ненасытными гадюками, которые только и ждут его прихода.

Ток не был уверен, что сможет проглотить хотя бы кусочек, а потом вспомнил о том, как выглядит его рана, и спросил себя, смогут ли остальные вообще есть. Солдаты на его шрам внимания не обращали: вряд ли в армии Дуджека нашёлся бы кто-нибудь без пары-тройки шрамов. Немногие друзья были просто рады тому, что Ток остался жив.

В Семи Городах бытовало поверье, будто потеря глаза ведёт к обретению внутреннего зрения. За последние пару недель ему про это напомнили не меньше дюжины раз. Но взамен глаза Ток не получил тайного дара. Иногда ему мерещились ослепительные вспышки, но Ток подозревал, что это лишь воспоминания о последнем, что видел этот глаз, — огне.

А теперь ему предстояло провести вечер со сливками высшего общества Империи, за исключением Императрицы. И рана вдруг стала постыдной. Ток послужит там живым свидетельством ужасов войны — он замер перед дверьми обеденного зала. Может, именно поэтому адъюнкт его позвала? Ток заколебался, но потом пожал плечами и вошёл.

К нему одновременно обернулись Дуджек, Тайшренн и Лорн. Ток Младший поклонился.

— Спасибо, что пришёл, — проговорила адъюнкт. Она стояла рядом с мужчинами у самого крупного из трёх каминов — напротив входа. — Прошу, присоединяйся к нам. Мы ждём последнюю гостью.

Ток приблизился, преисполненный благодарности к Дуджеку за его улыбку. Первый Кулак поставил свой хрустальный бокал на каминную полку и демонстративно почесал культю левой руки.

— Бьюсь об заклад, зуд сводит тебя с ума, — сказал старик, широко ухмыляясь.

— Обеими руками чешу, — отозвался Ток.

Дуджек коротко хохотнул.

— Пить с нами будешь?

— Спасибо, с удовольствием.

Он заметил оценивающий взгляд Лорн, когда принимал бокал у Дуджека. Взявшись за кувшин на ближайшем столе, Ток посмотрел на Высшего мага, но внимание Тайшренна было полностью сосредоточено на ревущем огне за спиной Лорн.

— Как там твоя лошадь? — спросила адъюнкт.

Наполняя бокал, Ток кивнул.

— На голове стояла, когда я её в последний раз видел, — ответил он.

Лорн нерешительно улыбнулась, словно не была уверена, не издевается ли над ней Ток.

— Я объяснила, что без твоего своевременного вмешательства я бы вряд ли осталась в живых. Рассказала, как ты на скаку послал четыре стрелы и уложил четырёх баргастов.

Ток пристально посмотрел на неё.

— Сам поверить не могу, что меня хватило на последних два выстрела. — Ток пригубил вино, подавляя желание немедленно почесать шрам.

Дуджек проворчал:

— Твой отец тоже частенько всех удивлял. Вот кого мне очень не хватает.

— Мне тоже, — ответил Ток и опустил глаза.

Неловкое молчание милосердно нарушило появление последней гостьи. Когда отворилась дверь, Ток обернулся вместе со всеми. Увидев женщину на пороге, он был ошеломлён. Неужто это Рваная Снасть? Он её никогда не видел ни в чём, кроме боевого обмундирования, и теперь просто не верил глазам. «Боги мои, — потрясённо подумал Ток, — а она ничего, если, конечно, тебе нравятся полненькие». Он криво усмехнулся.

При появлении Рваной Снасти Лорн тихо ахнула, потом заговорила:

— Мы уже встречались прежде, но вряд ли ты помнишь.

Рваная Снасть заморгала.

— Не думаю, что я бы забыла такую встречу, — осторожно ответила она.

— Сомневаюсь. Мне тогда было одиннадцать лет.

— Значит, это, вероятно, ошибка. Я редко имею дело с детьми.

— Мышиный квартал сожгли через неделю после того, как ты, Рваная Снасть, прошлась по нему. — Все замерли — такая ненависть звучала в голосе Лорн. — Выживших, тех, кого ты оставила, переселили в Паяцеву Дыру. И в этих зачумлённых пещерах моя мать, мой отец и мой брат умерли.

Кровь отлила от круглого лица Рваной Снасти.

Ток недоумённо посмотрел на остальных. Лицо Дуджека превратилось в маску, но в его взгляде, направленном на Лорн, бушевала буря. А вот лицо Тайшренна просветлело, когда он посмотрел на чародейку.

— Это было наше первое задание, — тихо проговорила Рваная Снасть.

Ток увидел, что Лорн дрожит, и задержал дыхание. Но когда она заговорила, тон был ровным, слова — точными.

— Следует пояснить. — Она обернулась к Первому Кулаку Дуджеку. — Они были новобранцами, отрядом магов. Ждали в Малазе прибытия своего нового командира, когда Глава Когтей издала указ против чародейства. Их отправили в старый город — в Мышатник, чтобы зачистить его. Они были… — её голос задрожал, — неразборчивы. — Лорн снова впилась взглядом в Рваную Снасть. — Эта женщина — одна из тех магов. Чародейка, той ночью я в последний раз видела родных. На следующий день меня отдали Когтям. Долгие годы от меня скрывали то, что моя семья погибла. Но… — последние слова она прошептала. — Я хорошо помню ту ночь — кровь, крики.

Рваная Снасть не могла сказать ни слова. Воздух в комнате стал густым, удушливым. Наконец, чародейка сумела отвести взгляд от Лорн и обратилась к Дуджеку:

— Первый Кулак, это было наше первое задание. Мы потеряли контроль. На следующий день я подала в отставку из офицерского корпуса и была переведена в другую армию. — Рваная Снасть овладела собой. — Если адъюнкт желает устроить суд, я отказываюсь от защиты и приму казнь как справедливую кару.

Лорн ответила:

— Принято! — Она положила левую руку на рукоять меча и приготовилась его обнажить.

— Нет, — сказал Первый Кулак. — Это неприемлемо.

Лорн замерла. Затем яростно уставилась на старика:

— Вы, кажется, забыли о моём чине.

— Не забыл. Адъюнкт, если вы хотите казнить тех, кто совершал преступления во имя Императора, — военачальник шагнул вперёд, — начните с меня. К тому же, я полагаю, Высший маг Тайшренн тоже не избежал ужасов, совершённых от имени Императора. И, наконец, не стоит забывать о самой Императрице. Ласиин, в конце концов, командовала Когтями Императора — она их и создала вообще-то. Более того, это она издала тот самый указ, который, к счастью, недолго продержался. — Дуджек обернулся к чародейке. — Я был там, Рваная Снасть. По приказу Скворца меня отправили, дабы привести вас в чувство. Что я и сделал.

Чародейка покачала головой.

— По приказу Скворца? — Она прищурилась. — Похоже на то, что здесь не обошлось без игры богов.

Дуджек резко обернулся к адъюнкту.

— У Империи своя история, и мы все — в ней.

— Здесь, — прохрипел Тайшренн, — я должен согласиться с Первым Кулаком, адъюнкт.

— Нам не нужно всё оформлять официально, — проговорила Рваная Снасть, не сводя глаз с Лорн. — Я вызываю вас на дуэль. Со своей стороны я привлеку все свои магические умения, чтобы вас уничтожить. Можете использовать свой меч, адъюнкт.

Ток шагнул вперёд. Он уже было открыл рот, но ничего не сказал. Он собирался предупредить Рваную Снасть, что меч Лорн — из отатарала, что дуэль будет совершенно неравной, что чародейка умрёт через несколько секунд, поскольку меч поглотит все её заклятья. Потом Ток понял: Снасть это прекрасно знает.

Дуджек набросился на Рваную Снасть:

— Гром тебя разрази, женщина! Ты что, думаешь, всё зависит от формулировки? Казнь. Дуэль. Да это всё ничегошеньки не значит! Всё, что делает адъюнкт, всё, что она говорит, делается и говорится от имени императрицы Ласиин. — Он резко обернулся к Лорн. — Вы здесь — голос Ласиин, её воля, адъюнкт.

Тайшренн мягко проговорил:

— Женщина по имени Лорн, женщина, которая была некогда ребёнком, у которой когда-то была семья… — Он посмотрел на адъюнкта с болью в глазах. — Этой женщины больше нет. Она перестала существовать в тот день, когда стала адъюнктом.

Лорн смотрела на мужчин широко распахнутыми глазами.

Стоя рядом с ней, Ток видел, как эти слова ломают её волю, подавляют гнев, разбивают вдребезги последние фрагменты личности. Затем в глазах женщины блеснуло ледяное спокойствие адъюнкта Императрицы. Ток почувствовал, как сердце отчаянно бьётся в грудной клетке. Только что он стал свидетелем казни. Женщина по имени Лорн восстала из непроглядного тумана прошлого, восстала, чтобы исправить несправедливость, восстановить истину и тем самым — вернуть себе жизнь, но в этом ей отказали. Не Дуджек или Тайшренн, но холодное создание, известное как адъюнкт.

— Конечно, — сказала она, снимая руку с меча. — Добро пожаловать, чародейка Рваная Снасть, извольте отобедать с нами.

Голос был ровным, и Ток понял, что это приглашение ей ничего не стоило, — это напугало его до ужаса, потрясло до глубины души. Быстро взглянув на Тайшренна и Дуджека, Ток заметил, что они потрясены не меньше, хотя Первый Кулак и сумел это скрыть.

Рваная Снасть выглядела совершенно разбитой, но неуверенно кивнула в ответ на приглашение.

Ток нашёл кувшин и чистый хрустальный бокал. Он подошёл к чародейке.

— Меня зовут Ток Младший, — сказал он с улыбкой, — а тебе явно нужно выпить. — Ток налил полный бокал и протянул Рваной Снасти. — Когда мы разбивали лагерь, я частенько видел, как ты носишься со своим походным гардеробом. Теперь-то наконец вижу, что в нём скрывалось. Чародейка, ты — отрада для уставшего ока.

Во взгляде Рваной Снасти блеснула благодарность. Она приподняла бровь.

— Я и не подозревала, что мой походный гардероб привлекает столько внимания.

Ток ухмыльнулся.

— Боюсь, что он стал расхожей шуточкой для всей Второй армии. Что бы неожиданное ни произошло — стычка или засада, — всё всегда валится, как из твоего походного гардероба, чародейка.

У него за спиной загоготал Дуджек:

— А я-то думал, откуда это выражение пошло. Проклятье, да я его частенько слышу — даже от своих офицеров.

Атмосфера в комнате стала немного теплее, скрытое напряжение осталось, но оно клубилось между Рваной Снастью и Высшим магом Тайшренном. Стоило адъюнкту отвлечься, как чародейка тотчас пристально смотрела на неё; в этом взгляде Ток видел сочувствие, и это лишь увеличило его уважение к Рваной Снасти. На её месте сам Ток смотрел бы на Лорн только со страхом. И какая бы буря ни назревала между чародейкой и Тайшренном, она, судя по всему, коренилась в расхождении мнений и в подозрениях — ничего личного.

С другой стороны, подумал Ток, может, это присутствие Дуджека всех примирило. Отец часто говорил о Дуджеке как о человеке, который никогда не теряет связи с людьми бессильными или менее влиятельными, чем он. Говоря с первыми, Дуджек всегда открыто выставлял напоказ собственные недостатки; в присутствии последних его глаз безошибочно отсекал личные амбиции с точностью хирурга, отсекающего гнилую плоть, и оставлял только тех, кто полагает честность и доверие вещами само собой разумеющимися.

Наблюдая лёгкую, добродушную манеру, в которой Дуджек общался со всеми приглашёнными, а затем и со слугами, которые потянулись в комнату с блюдами, юноша был поражён тем, насколько похож этот человек на того, кого Ток Старший называл другом. Это глубоко потрясло Тока, который отлично знал, какой груз лежит на плечах Первого Кулака.

Все сели, и когда подали первую перемену блюд, инициативу перехватила адъюнкт Лорн. Дуджек без слова или жеста сомнения уступил ей первенство, явно удовлетворённый тем, что инцидент исчерпан, насколько это касается самой Лорн.

Адъюнкт обратилась к Рваной Снасти всё тем же жутковатым, ровным голосом:

— Чародейка, позвольте выразить моё восхищение тем, как вы одолели Пса Тени, и поздравить с быстрым выздоровлением. Я знаю, Тайшренн опросил вас в связи с этим происшествием, но хотела бы услышать ваш рассказ лично.

Рваная Снасть поставила на стол бокал и некоторое время смотрела себе в тарелку, прежде чем встретить твёрдый взгляд Лорн.

— Как, вероятно, уже говорил Высший маг, теперь уже ясно, что в борьбу включились боги. Точнее, они вмешались в планы Империи касательно Даруджистана…

Ток быстро поднялся.

— Думаю, — начал он, — я должен просить позволения удалиться, поскольку обсуждение таких тем выходит за…

— Сядь, Ток Младший, — приказала Лорн. — Ты здесь — представитель Когтей и должен говорить от их имени.

— Я?

— Да.

Ток медленно сел.

— Прошу вас, чародейка, продолжайте.

Рваная Снасть кивнула.

— Центральное место в этом гамбите занимают Опонны. От первого же хода Шутов-Близнецов пошли круги — наверняка Высший маг здесь со мной согласится — и это привлекло внимание других богов.

— Престола Тени, — проговорила Лорн. Она взглянула на Тайшренна.

Высший маг кивнул:

— Этого следовало ожидать. Впрочем, я не ощутил ни малейших признаков внимания Престола Тени, хотя после нападения Пса активно занимался поисками в данном направлении.

Лорн медленно вздохнула.

— Чародейка, пожалуйста, продолжайте.

— Появление Пса было вызвано чистой случайностью, — сказала Рваная Снасть и украдкой взглянула на Тайшренна. — Я разложила свою Колоду Драконов и наткнулась на карту Пса. Как и все адепты, я увидела образ до некоторой степени живым. Когда я полностью сосредоточилась на нём… — Она откашлялась. — Я почувствовала, будто открылся портал, созданный целиком с другой стороны карты — из самого Высокого дома Тени. — Она развела руками и внимательно посмотрела на Тайшренна. — Возможно ли это? Владения Тени среди Домов появились недавно, их полная сила ещё не проявлена. В общем, что бы это ни было, — портал или разрыв — пришёл Пёс Зубец.

— Тогда почему же, — поинтересовался Тайшренн, — он появился на улице? Почему не в твоей комнате?

Рваная Снасть улыбнулась.

— Могу только высказать предположение.

— Будьте добры, — кивнула адъюнкт.

— Моя комната защищена чарами, — сказала Рваная Снасть. — Самые внутренние, из Высшего Тира.

Тайшренна это явно очень удивило.

— Такие чары, — продолжала Рваная Снасть, — создают течение, поток силы, который пульсирует, словно быстро бьющееся сердце. Я подозреваю, что эти чары оттолкнули Пса от моей комнаты, поскольку в переходном состоянии — на полпути между своим миром и нашим — Пёс не мог полностью проявить свою силу. Но, оказавшись здесь, смог и разбил мою защиту.

— Как тебе удалось отбиться от Пса Тени? — уточнил Тайшренн.

— Повезло, — без колебаний ответила Рваная Снасть. Ответ повис в воздухе, и Току показалось, что все позабыли про еду.

— Иными словами, — медленно проговорила Лорн, — вы полагаете, что вмешались Опонны.

— Да.

— Зачем?

Рваная Снасть коротко расхохоталась.

— Если бы я могла это понять, адъюнкт, я была бы очень счастлива. В общем, — веселье покинуло её, — похоже, нас используют. Сама Империя стала пешкой в игре.

— А выход есть? — Дуджек прорычал эти слова так, что все вздрогнули.

Рваная Снасть пожала плечами.

— Если и есть, он заключён в Даруджистане, поскольку именно там, видимо, будет разыграна центральная часть гамбита Опоннов. Но учтите, Первый Кулак, возможно, Опонны как раз и рассчитывают заманить нас в Даруджистан.

Ток откинулся на спинку кресла, рассеянно почёсывая шрам. Он подозревал, что всё далеко не так просто, хотя не мог найти явного повода для подозрений. Ток поскрёб шрам сильнее. Рваная Снасть могла быть очень говорливой, когда того хотела; в её рассказе звучала прямота. Лучшая ложь — простая. Но всё же никто, кажется, ничего особенного не заподозрил. Чародейка искусно перевела разговор со своей истории на то, что за нею последовало. Рваная Снасть заставила всех забыть о себе, и чем быстрей летели мысли, тем быстрей забывались всякие сомнения в правдивости её слов.

Ток внимательно следил за чародейкой, и только он заметил победный блеск в её глазах, когда Лорн заговорила.

— Опонны — не первые боги, которые пытаются манипулировать Малазанской империей, — сказала адъюнкт. — Остальные проиграли, отступили, истекая кровью. К несчастью, Опонны не усвоили этот урок — как, впрочем, и Престол Тени. — Она глубоко вздохнула. — Рваная Снасть, вам необходимо — жизненно необходимо! — несмотря на расхождения с Высшим магом, объединить усилия и выяснить подробности вмешательства Опоннов. Тем временем Первый Кулак Дуджек будет продолжать готовить свои легионы к выступлению и усиливать нашу власть в Крепи. А я скоро покину город. Не сомневайтесь, моё задание преследует те же цели, что и ваше. И ещё кое-что. — Она обернулась к Току. — Я бы хотела услышать, как Коготь оценивает то, что здесь прозвучало.

Солдат удивлённо уставился на неё. Он принял на себя предложенную роль, даже не понимая этого. Ток выпрямился и взглянул на Рваную Снасть. Она явно встревожилась, спрятала руки под столешницу. Он подождал, пока их взгляды встретятся, а затем повернулся к Лорн.

— Чародейка говорит правду. Настолько, насколько сама её знает, — ответил Ток. — Догадки Рваной Снасти искренни, хоть в том, что касается динамики магии, — от меня толку мало. Это, возможно, прокомментирует Высший маг Тайшренн.

Казалось, Лорн была слегка разочарована оценкой Тока, но только кивнула:

— Значит, принято. Высший маг?

Тайшренн медленно вздохнул.

— Всё верно, — произнёс он. — Предположение здравое.

Ток снова наполнил бокал. Первую перемену блюд убрали почти нетронутой, но когда подали второе, все сосредоточились на еде и разговор угас. Ток ел медленно, избегая встречаться взглядом с Рваной Снастью, хотя чувствовал, что она снова и снова смотрит на него. Он задумался над собственным поступком: обмануть одним махом адъюнкта Императрицы, Высшего мага и Первого Кулака — это опрометчиво, скорее даже, самоубийственно. И двигали им не только рациональные мотивы, отчего всё выглядело ещё тревожнее.

У Второй армии была долгая, кровавая история. Несчётное количество раз одни ставили на карту всё ради других. И очень часто собой рисковали кадровые маги. Он был на равнине под стенами Крепи, наблюдал, как и тысячи других солдат, гибель отряда чародеев — в борьбе с безнадёжно неравными силами. С такими жертвами во Второй не могли просто так смириться. Хоть Ток и был Когтем, лица, которые окружали его, лица, которые смотрели на него в надежде, отчаянии и — иногда — с холодной отрешённостью, эти лица служили Току зеркалом, и они на каждом шагу бросали вызов Когтю. Годы обучения среди Когтей, годы, когда всякое проявление чувств и привязанностей искоренялось и подавлялось, не выдержали столкновения с обыденной реальностью Второй армии. Сегодня — своими словами — Ток возвратил долг Рваной Снасти, да не только ей, а всему отряду кадровых магов. И неважно, поймёт она или нет (а Ток знал, что его действия наверняка сбили её с толку), — всё это неважно. Он сделал это ради себя.

Ток выпрямился.

«Вот ведь странно, — подумал он, — шрам перестал зудеть.»


Голова кружилась. Пошатываясь, Рваная Снасть шла по коридору к дверям в свою комнату. Это не вино. Нервы так напряжены, что даже крепкое пьётся, словно вода, и опьяняет не больше.

Адъюнкт Лорн разворошила воспоминания, которые чародейка годами старалась упрятать как можно глубже. Для Лорн это было кардинально важное событие. Но для Рваной Снасти — лишь один кошмар из многих. Однако всё равно это преступление завело её дальше, чем другие, в итоге чародейка оказалась во Второй армии — в той же, куда попала когда-то новобранцем. Круг замкнулся, но за это время Рваная Снасть изменилась.

Эта привязанность, все эти годы службы, сегодня вечером спасли ей жизнь. Чародейка понимала, что сегодня Ток Младший солгал ради неё, и взгляд, которым они обменялись перед тем, как Коготь огласил свои выводы, был яснее ясного. Хоть Ток и пришёл во Вторую в качестве Когтя, шпиона, даже годы обучения в этой тайной организации не устояли перед напором нового мира, в котором он оказался.

Всё это Рваная Снасть понимала совершенно отчётливо, потому что то же самое случилось и с ней самой. Чародейка, которая много лет назад вошла в Мышиный квартал, заботилась только о себе. Даже попытка отгородиться от ужасов, частью которых она стала, была следствием эгоистического желания бежать, скрыться от собственной совести — но в этом Империя ей отказала. На следующий день после бойни в Мышином квартале к ней подошёл старый солдат. Седой, безымянный ветеран, которого послали, дабы убедить чародейку, что в ней по-прежнему нуждаются. Она хорошо помнила его слова: «Если ты когда-нибудь убежишь от вины прошлого, сбежишь и от собственной души. И когда та тебя снова нагонит, она тебя убьёт». А потом, вместо того чтобы совсем отказать ей в отчаянном желании скрыться, он отправил её в армию ветеранов, Пятую, пока не настала пора вернуться — во Вторую, под командование Дуджека Однорукого. Так она получила второй шанс.

Рваная Снасть остановилась перед дверью, чтобы проверить защитные чары. Всё в порядке. Вздохнув, она вошла в комнату и прислонилась к закрывшейся двери.

Капитан Паран выглянул из спальни, на его лице застыло тревожное выражение, почти стыдливое.

— Не арестовали? Я удивлён.

— Я тоже, — ответила она.

— Тут был Локон. Велел передать тебе сообщение.

Рваная Снасть пристально посмотрела в лицо юноше, пытаясь выхватить намёк на то, что он сейчас скажет. Капитан избегал её взгляда и по-прежнему стоял на пороге спальни.

— Ну и? — не выдержала чародейка.

Паран откашлялся.

— Во-первых, он был… гм-м, возбуждён. Он узнал о приезде адъюнкта и сказал, что она прибыла не одна.

— Не одна? Он как-то это объяснил?

Паран пожал плечами.

— Сказал, что пыль ступает бок о бок с адъюнктом, грязь шевелится у неё под сапогами, а ветер шепчет о морозе и огне. — Он приподнял бровь. — Это что-то объясняет? Разрази меня гром, если я знаю.

Рваная Снасть подошла к туалетному столику. Она начала снимать украшения, которые надела на званый ужин.

— Думаю, да, — медленно проговорила чародейка. — Он ещё что-то сказал?

— Ага. Сказал, что адъюнкт и её спутник скоро покинут Крепь, и он пойдёт по их следу. Чародейка…

Она заметила, что Парана терзает внутренняя борьба, словно он пытается пойти против всего, чему привык верить. Рваная Снасть положила руку на столик и ждала. Когда он поймал её взгляд, чародейка задержала дыхание.

— Ты хотел что-то сказать, — заметила она низким, грудным голосом. Сердце билось очень быстро, а тело откликалось, словно обрело собственную волю. В глазах капитана чародейка увидела отражение чувств, которые были ясны ей без слов.

— Я знаю кое-что о задании адъюнкта, — сказал он. — Я должен был стать её связным в Даруджистане.

Связь, которая начала расти между ними, рассыпалась в прах, взгляд Рваной Снасти стал жёстким, лицо потемнело от гнева.

— Она отправляется в Даруджистан, так ведь? И вы вдвоём должны были наконец-то устроить долгожданную гибель «Мостожогов». Решили, что вместе сможете убить Скворца и разрушить взвод изнутри.

— Нет! — Паран шагнул вперёд, но, когда Рваная Снасть резко выставила против него руку ладонью вперёд, замер на месте. — Погоди, — прошептал он. — Выслушай, прежде чем что-то делать.

Путь Тир кипел у неё в ладони, рвался на волю.

— Зачем? Будь прокляты Опонны, которые тебя спасли!

— Рваная Снасть! Пожалуйста!

Чародейка нахмурилась.

— Говори.

Паран отступил и повернулся к креслу. Подняв руки, он сел и взглянул на неё.

— Руки держи на виду, — приказала Рваная Снасть. — Подальше от меча.

— Это с самого начала было личным заданием адъюнкта. Три года назад я служил в Итко-Кане, в офицерском корпусе. Однажды всех солдат собрали и отправили в марш-бросок к некоему участку прибрежной дороги. — Руки у Парана задрожали, и желваки заиграли на скулах. — Ты не поверишь, Рваная Снасть, что мы там нашли.

Чародейка вспомнила рассказ Быстрого Бена и Калама.

— Бойня. Целая рота кавалерии.

На лице Парана отразилось изумление.

— Откуда ты знаешь?!

— Продолжай, капитан, — сухо приказала Рваная Снасть.

— Из столицы для расследования прибыла адъюнкт Лорн. Она решила, что эта бойня… отвлекающий манёвр. Мы напали на след. Поначалу он был неясным. Чародейка, можно я опущу руки?

— Медленно. На подлокотники, капитан.

Он благодарно вздохнул и опустил на ручки кресла дрожащие кисти.

— В общем, адъюнкт выяснила, что пропала девочка — в неё вселился бог.

— Какой бог?

Паран скривился.

— Слушай, если уж ты знаешь о бойне, неужели трудно угадать? Роту разорвали Псы Тени. Какой бог? Что-то подсказывает: в деле замешан Престол Тени, — саркастически заметил он. — Адъюнкт полагает, будто без Престола Тени не обошлось, но в тело девочки вошёл Узел — я не знаю, как ещё его называют — Покровитель убийц, спутник Престола.

Рваная Снасть уронила руку. Она закрыла свой Путь ещё несколько минут назад, поскольку он рвался на волю всё сильнее и чародейка боялась, что не сможет долго его сдерживать.

— И вы нашли девочку, — тихо проговорила она.

Паран выпрямился.

— Да!

— Её зовут Жаль.

— Ты об этом знаешь, — прошептал Паран, оседая в кресле. — А значит, знает и Скворец, кто ещё мог тебе рассказать? — Он взглянул на неё мутными глазами. — Я совсем запутался.

— И не ты один, — заметила Рваная Снасть. — Выходит, и ты, и адъюнкт — вы приехали за этой девушкой? — Она покачала головой. — Недостаточно. Этого мало, капитан.

— Больше я ничего не знаю, Рваная Снасть.

Некоторое время она молча смотрела на него.

— Верю. Расскажи мне подробней о задании адъюнкта.

— Я не посвящён в детали, — развёл руками Паран. — Она считала, что каким-то образом сможет меня найти, поэтому, если я буду со взводом, я приведу её к девушке.

— У адъюнкта много дарований, — пробормотала Рваная Снасть. — Хоть она и несёт погибель всякому чародейству, но, возможно, обладает способностью устанавливать с тобой связь, особенно, если ты был рядом с нею целых два года.

— Так почему же она до сих пор не вломилась сюда?

Рваная Снасть смотрела на украшения, лежавшие на туалетном столике.

— Опонны разорвали эту связь, капитан.

— Не нравится мне думать, что я променял одни кандалы на другие… — проворчал Паран.

— Тут нечто большее, — проговорила, обращаясь скорее к себе, Рваная Снасть. — Лорн сопровождает т'лан имасс.

Паран вскочил на ноги.

— На это и намекал Локон, — объяснила она. — Я думаю, задание было сложнее. Убить девушку, да, но вдобавок погубить Скворца и его взвод. Т'ланов бы не стали подключать к тому плану, который ты описал. Отатаралового меча достаточно, чтобы убить Жаль и, возможно, самого Узла, если и в самом деле он захватил девушку.

— Не хочу в это верить, — заявил Паран. — Это мои подчинённые. Я за них в ответе. Адъюнкт не стала бы так меня предавать.

— Да ну? Почему же?

Капитан не нашёлся с ответом, но в его глазах блеснуло упрямство.

Рваная Снасть пришла к решению, которое предчувствовала, и, осознав это, похолодела.

— Локон слишком рано ушёл. Очень уж хотел погнаться за адъюнктом и т'лан имассом. Наверняка он разнюхал что-то про них, про то, что они задумали.

— Кто хозяин Локона? — спросил Паран.

— Быстрый Бен, маг Скворца. — Чародейка посмотрела на него. — Он лучший из всех известных мне чародеев. Не самый сильный, конечно, но хитрый. Однако всё равно, если внезапно нападёт т'лан имасс, шансов не будет ни у Бена, ни у остальных. — Рваная Снасть помолчала, не сводя глаз с капитана. — Мне нужно уехать из Крепи, — решительно сказала она.

Паран снова вскочил на ноги.

— Сама ты не поедешь!

— Поеду, — отрезала Рваная Снасть. — Мне нужно найти Скворца, а если ты пойдёшь со мной, его отыщет Лорн.

— Не хочу верить, что адъюнкт представляет какую-то опасность для сержанта, — упорствовал Паран. — Скажи, а ты сама сможешь убить Жаль? Допустим, с помощью Быстрого Бена?

Чародейка задумалась.

— Я не уверена, что хочу это делать, — медленно проговорила она.

— Что?

— Это решать Скворцу, капитан. Боюсь, я не смогу тебя убедить, что это так. Просто чувствую, что это правильно. — Чародейка понимала, что полагается лишь на интуицию, однако поклялась себе не отступать от этого решения.

— Но всё равно, — сказал Паран. — Я же не смогу по-прежнему тут прятаться? Что я буду есть? Где спать?

— Я выведу тебя в город, — сказала Рваная Снасть. — Никто тебя не узнает. Сними комнату в гостинице и не надевай форму. Если всё будет хорошо, вернусь через две недели. Столько сможешь подождать, капитан?

Паран смотрел на неё.

— А что будет, если я выйду отсюда и сразу отправлюсь к Дуджеку Однорукому?

— Чтобы доискаться правды, Высший маг Тайшренн иссечёт твой мозг заклятьями, капитан. Тебя коснулись Опонны, и с сегодняшнего вечера они — официальные враги Империи. А когда Тайшренн с тобой закончит, он бросит тебя умирать, поскольку смерть лучше безумия, которое ждёт тебя в противном случае. По крайней мере, в этом он проявит милосердие. — Рваная Снасть угадала мысли Парана. — Дуджек, возможно, постарается тебя защитить, но в этом деле Тайшренн влиятельнее его. Ты стал орудием Опоннов, а для Дуджека безопасность солдат важнее удовольствия вывести из себя Тайшренна. Так что, вообще-то, он, может, и вовсе не станет тебя защищать. Мне очень жаль, капитан, но если пойдёшь к ним, останешься совсем один.

— Когда ты уйдёшь, я тоже останусь один, чародейка.

— Понимаю. Но это не навсегда. — Она нашла его взгляд, и почувствовала, что в её собственных глазах отразилось сочувствие. — Паран, всё не так плохо. Хоть нас и разделяет недоверие, я испытываю к тебе чувство, которого… скажем так: не испытывала ни к кому уже довольно давно. — Она грустно улыбнулась. — Не знаю, чего это стоит, капитан, но всё равно я рада, что это сказала.

Паран долго смотрел на неё, затем произнес:

— Хорошо, Рваная Снасть, я сделаю, как ты просишь. Гостиница? У тебя есть местные монеты?

— Их легко достать. — Её плечи поникли. — Извини, но я очень устала.

Когда чародейка повернулась к двери в спальню, её взгляд в последний раз упал на туалетный столик. Под небольшой горкой нижнего белья лежала её Колода Драконов. Глупо было бы не разложить карты, учитывая то, какое важное решение она приняла.

Совсем рядом, за спиной прозвучал голос Парана:

— Рваная Снасть, так ли сильно ты устала?

Чародейка почувствовала, как от этих слов медленный огонь разгорелся у неё чуть ниже живота, а взгляд её оторвался от Колоды и скользнул к лицу капитана. Рваная Снасть промолчала, но её ответ был понятен и так. Паран взял её за руку, и столь невинный жест удивил её. «Такой юный, — подумала она, — а теперь он ведёт меня в спальню». Она бы засмеялась, если бы это не было так мило.


Когда адъюнкт Лорн вывела свою лошадь и вьючного коня через Восточные ворота Крепи, на горизонте уже разгоралось предрассветное зарево. Как и обещал Дуджек, стражников не было видно, а ворота оставили открытыми. Она надеялась, что несколько сонных взглядов, которые провожали её на улицах Крепи, не таили ничего, кроме лёгкого любопытства. Как бы там ни было, адъюнкт надела простые кожаные доспехи; её лицо скрывала тень от козырька обычного бронзового шлема. Даже лошадь была местной породы — крепкая и спокойная, значительно меньше малазанских боевых скакунов, к которым она привыкла, — однако, тем не менее, подходящая. Вряд ли Лорн привлекла лишнее внимание. После появления сил Империи из Крепи уехало очень много безработных наёмников.

На юге горизонт заслоняли снежные шапки гор. Тахлинский хребет будет маячить по правую руку от неё ещё долго — пока равнина Рхиви не обогнёт его, чтобы превратиться в долину реки Серп. Изредка в пределах видимости возникали одинокие крестьянские наделы, ютившиеся на землях, что принадлежали городу. Народ рхиви не одобрял таких поселений, а поскольку все торговые пути в Крепи шли по их исконным территориям, горожане мудро старались не злить рхиви.

Адъюнкт вела лошадей в поводу, а впереди заря рассекла небо алой полоской. Несколько дней назад прошёл дождь, небо над головой было серебристо-голубым и чистым, лишь несколько бледных звёздочек ещё сопротивлялись неумолимому приходу дня.

День обещал быть жарким. Адъюнкт ослабила ремешки между грудей, так что блеснула скрытая под кожей доспехов кольчуга. К полудню Лорн доберётся до первого источника и пополнит запас воды. Она погладила один из бурдюков, притороченных к седлу. Рука стала влажной от конденсата. Адъюнкт провела ладонью по губам.

Прозвучавший совсем близко голос заставил её дёрнуться в седле, а лошадь — фыркнуть от страха и шагнуть в сторону.

— Я пойду рядом с тобой, — заявил Онос Т'лэнн. — Некоторое время.

Лорн яростно уставилась на т'лан имасса.

— Я бы предпочла, чтобы ты давал знать о своём появлении, — сухо заметила она, — с некоторого расстояния.

— Как пожелаешь. — Онос Т'лэнн ушёл в землю, как горстка пыли.

Адъюнкт выругалась. Потом — заметила его, имасс стоял и ждал примерно в сотне ярдов впереди, чёрная тень на фоне восходящего солнца. Алый диск объял воина ореолом красного пламени. Эта картина зацепила Лорн, коснулась самых глубоких, самых старых воспоминаний — воспоминаний о событиях из другой жизни. Т'лан имасс стоял неподвижно, пока адъюнкт не поравнялась с ним, а затем быстрым шагом пошёл рядом.

Лорн сжала бока лошади коленями и натянула поводья, кобыла остановилась.

— Тебе обязательно быть таким буквалистом, Тлен?

Иссохший воин задумался, затем кивнул.

— Я принимаю это имя. Моя история мертва. Существование начинается заново, а с ним — новое имя. Это подойдёт.

— Почему сопровождать меня назначили именно тебя? — спросила адъюнкт.

— В землях к западу и северу от Семи Городов я один из всего своего клана выжил в двадцать восьмой Яггутской войне.

Лорн поражённо раскрыла глаза.

— Я думала, этих войн было всего двадцать семь, — тихо проговорила она. — Когда ваши легионы оставили нас после завоевания Семи Городов, вы ушли в пустоши…

— Наши заклинатели костей учуяли анклав выживших яггутов, — объяснил Тлен. — Наш командир, Логрос Т'лан, решил, что мы истребим их. И мы это сделали.

— Так вот почему вас стало настолько меньше, когда вы вернулись, — воскликнула Лорн. — Вы могли бы и объяснить своё решение Императрице. А так она осталась без своей самой могучей армии и не знала даже, когда та возвратятся.

— Могла и не возвратиться, адъюнкт, — сказал Тлен.

Лорн не сводила глаз с ветхого создания.

— Ясно.

— Вслед за вождём моего клана, Кигом Авеном, мир покинули все мои родичи. Оставшись один, я больше не связан с Логро. Заклинательницей костей Кига Авена была Килава Онасс, она пропала задолго до того, как Император вновь нас пробудил.

Мысли Лорн неслись вскачь. В Малазанской империи т'лан имассов называли «безмолвным войском». Она никогда не видела такого разговорчивого имасса, как Тлен. Наверное, это как-то связано с «несвязанностью». Из всех имассов только командир Логрос регулярно разговаривал с людьми. А заклинатели костей — имасские шаманы — и вовсе никогда не попадались никому на глаза. Лишь однажды один из них, Олар Этил, встал рядом с вождём клана Эйтолосом Ильмом во время битвы у Картула, где чародейская война разгорелась с такой силой, что битва с Семенем Луны у Крепи показалась бы дешёвым заклятьем свечной ведьмы.

В любом случае из короткого разговора с Тленом она уже поняла об имассах больше, чем содержали все Имперские анналы. Император знал больше, намного больше, но записывать такие сведения было против его правил. Вокруг теории о том, что именно он пробудил имассов, годами кипели споры среди учёных. А она теперь знала: это правда. Сколько же ещё секретов этот т'лан имасс откроет ей в таком простом разговоре?

— Тлен, — заговорила Лорн, — ты когда-нибудь встречался с Императором лично?

— Я пробудился прежде Галада Кетана и после Онака Шендока и, как все т'лан имассы, преклонил колени перед Императором, сидящим на Первом престоле.

— Император был один? — спросила Лорн.

— Нет. С ним был человек по имени Танцор.

— Проклятье, — прошипела она. Танцор умер вместе с Императором. — А где он, этот Первый престол, Тлен?

Некоторое время воин молчал.

— После смерти Императора Логросовы т'лан имассы соединили разумы — редкое событие, последний раз это делали ещё до Рассеяния — и последовал зарок. А