Book: Убийство в магазине игрушек



Убийство в магазине игрушек

Эдмунд Криспин

Убийство в магазине игрушек

Не всяк пестрый праздник живых

Сравнится со зрелищем смерти.

Ч. Уэсли. Узрев мертвое тело[1]

Филипу Ларкину в знак дружбы и уважения

Edmund Crispin

THE MOVING TOYSHOP

Печатается с разрешения The Estate of Rights Limited и литературных агентств The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd и The Van Lear Agency.

© Rights Limited, 1946

© Перевод. А. Калинина, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Глава 1

Случай с праздношатающимся поэтом

Ричард Кадоган поднял револьвер, тщательно прицелился и нажал на курок. Оглушительный звук выстрела заполнил маленький сад и, как расширяющиеся круги от камешка, брошенного в воду, разошелся постепенно затихающим шумом в пригороде, носящем название Сент-Джонс-Вуд. С черных деревьев, чьи листья переливались коричневыми и золотыми красками в лучах заходящего солнца, поднялись стайки вспугнутых птиц. Вдалеке залаяла собака. Ричард Кадоган подошел к мишени и изучил ее с разочарованным видом. На ней не было никаких отметин.

– Я промахнулся, – произнес он задумчиво. – Подумать только!

Мистер Споуд, представляющий издательство изысканной литературы «Споуд, Натлинг и Орлик», позвенел монетками в кармане брюк – надо полагать, для привлечения внимания.

– Пять процентов с первой тысячи, – сказал он. – Семь с половиной процентов со второй тысячи. Нам не продать больше. Аванса не будет, – он неуверенно кашлянул.

Кадоган вернулся на прежнее место, рассматривая револьвер, слегка нахмурившись.

– Не надо было целиться, конечно. Нужно стрелять от бедра, – произнес он. Наш герой был худ, с острыми чертами лица, надменно изогнутыми бровями и суровыми темными глазами. Но эта внешность, которая больше бы пристала кальвинисту, была обманчива, на самом деле это был дружелюбный, непритязательный, романтичный человек.

– Это ведь вас устроит? – продолжал мистер Споуд. – Обычное дело. – Он опять нервно кашлянул. Мистер Споуд ненавидел разговоры о деньгах.

Согнувшись пополам, Кадоган уставился в книгу, лежавшую на сухой чахлой траве у его ног.

– «При стрельбе из пистолета, – провозгласил он, – стрелок всегда смотрит на предмет, в который целится, а не на пистолет». Нет, я хочу аванс. Пятьдесят фунтов по меньшей мере.

– С чего это вы так помешались на пистолетах?

Кадоган выпрямился со слабым вздохом. Он ощущал тяжесть каждого месяца своих прожитых тридцати семи лет.

– Послушайте! – воскликнул он. – Давайте-ка лучше будем с вами оба говорить о чем-то одном. Мы же не в пьесе Чехова. Кроме того, вы уклоняетесь от ответа. Я спрашивал об авансе за книгу – пятьдесят фунтов.

– Но Натлинг… и Орлик… – мистер Споуд беспомощно развел руками.

– И Натлинг, и Орлик – личности вымышленные от начала до конца, – Ричард Кадоган был тверд. – Это козлы отпущения, которых вы выдумали в оправдание собственной скупости и филистерства. Перед вами стоит один из трех наиболее известных, увенчанных всеобщим признанием ныне живущих поэтов, обо мне написаны три книги (все ужасны, но это не имеет значения), мне поют длинные дифирамбы во всех работах по литературе двадцатого века…

– Да, да, – поднял руку мистер Споуд, как будто хотел остановить автобус. – Конечно, вы чрезвычайно известны. Да, – он опять нервно кашлянул. – Но это не значит, что многие покупают ваши книги. Публика довольно-таки некультурна, а наша фирма не так богата, чтобы позволить себе…

– Я собираюсь в отпуск, и мне нужны деньги. – Кадоган отмахнулся от кружившего вокруг его головы комара.

– Да, конечно. Но, думается, еще немного текстов для танцевальных песенок, и…

– Позвольте мне доложить вам, мой дорогой Эрвин, – здесь Кадоган назидательно побарабанил пальцами по груди издателя, – что я застрял на два месяца, придумывая слова танцевальных песенок, потому что не мог подобрать рифму к «британский».

– «Хулиганский», – робко предложил мистер Споуд.

Кадоган смерил его презрительным взглядом.

– Не говоря уже о том, – продолжал он гнуть свою линию, – что мне осточертело зарабатывать на жизнь текстами песенок. Быть может, мне и следует служить опорой старику-издателю, – он опять побарабанил пальцами по груди мистера Споуда, – но всему есть предел.

Мистер Споуд обтер лицо носовым платком. Его профиль представлял собой почти идеальный полукруг: высокий покатый лоб незаметно сливался с лысой головой, нос загибался внутрь наподобие крючка, а подбородок, слабый и безвольный, утопал в шее.

– Может быть, – отважился он, – двадцать пять фунтов?..

– Двадцать пять фунтов! Двадцать пять фунтов! – Кадоган угрожающе помахал револьвером. – О каком отдыхе может идти речь при наличии лишь двадцати пяти фунтов? Я начинаю прокисать, мой дорогой Эрвин. Мне до смерти надоел Сент-Джонс-Вуд. У меня нет свежих идей. Мне необходимо переменить место – новые люди, впечатления, щекочущие нервы приключения. Как поздний Вордсворт[2], я живу на свой духовный капитал.

– Поздний Вордсворт, – хихикнул мистер Споуд и тут же осекся, заподозрив, что совершил бестактность.

Но Кадоган продолжал гнуть свою линию, несмотря ни на что:

– В сущности, я жажду романтики. Вот почему я учусь стрелять из револьвера. И вот почему мне, скорей всего, придется из него вас застрелить, если вы не дадите мне пятьдесят фунтов.

Мистер Споуд опасливо отступил назад. Кадоган продолжал:

– Я веду растительный образ жизни. Я преждевременно старею. Сами боги состарились, когда у них отняли Фрейю и некому стало ухаживать за золотыми яблоками[3]. Вы, мой дорогой Эрвин, должны были бы финансировать мне роскошные каникулы, вместо того чтобы мелочно препираться по поводу каких-то пятидесяти фунтов.

– Может быть, вы хотели бы провести со мной несколько дней в Кэкстонс-Фолли?

– А вы можете предоставить мне приключения, восторг, очаровательных женщин?

– Что за фантазии из плутовского романа, – сказал мистер Споуд. – Разве что мою жену… – Он, похоже, был бы не прочь пожертвовать своей женой ради возрождения к жизни выдающегося поэта, да и ради чего угодно и кого угодно еще, если на то пошло. Элси временами бывала крайне утомительна. – Кроме того, – продолжал он с надеждой, – есть еще эта поездка с лекциями в Америку…

– Я уже говорил вам, Эрвин, чтобы вы не заикались об этом снова. Я не могу читать лекции ни в коем случае, – с этими словами Кадоган стал широкими шагами ходить по лужайке. Мистер Споуд с грустью заметил небольшую проплешину в его коротко стриженных темных волосах. – У меня нет желания читать лекции. Я отказываюсь читать лекции. К чему мне Америка, когда меня тянет в Пуатем[4] или Логрес[5]? Повторяю: я старею и теряю свежесть восприятия. Я стал расчетлив. Я проявляю осмотрительность. Сегодня утром я поймал себя на том, что плачу по счету, как только он пришел. Всему этому надо положить конец. Будь на дворе другая эпоха, я бы пожирал сердца младенцев, только что вырванные из груди, лишь бы вернуть мою утраченную юность. А в наше время, – остановившись рядом с мистером Споудом, он хлопнул его по спине с таким энтузиазмом, что сей несчастный чуть не уткнулся носом в землю, – мне остается отправиться в Оксфорд.

– Оксфорд? Ах! – мистер Споуд вздохнул с облегчением. Он обрадовался этой временной передышке в приводящих его в замешательство деловых требованиях. – Очень хорошая идея. Я иногда жалею о том, что перевел свой бизнес в город, даже спустя год. Невозможно прожить там столько, сколько прожил я, и не испытывать порой ностальгии.

Он самодовольно похлопал себя по довольно кричащему жилету оттенка «лиловая петуния», обтягивающему его маленькую пухленькую фигурку, как будто это чувство каким-то образом делало ему честь.

– Еще бы вам ее не испытывать, – аристократические черты Кадогана исказила суровая гримаса, – «Оксфорд, ты – цвет всех городов»[6]. Или это был Лондон? Впрочем, какая разница.

Мистер Споуд нерешительно почесал кончик носа.

– Оксфорд, – продолжал нараспев Кадоган, – «град шпилей дремлющих»[7], кукования кукушки, отзывающегося эхом, город колоколов в великом изобилье (так что иной раз и сосредоточиться трудновато), зачарованный жаворонками, опутанный сетями грачиных стай, опоясанный реками. Вы когда-нибудь задумывались, насколько гений Хопкинса[8] заключался в расстановке предметов в неправильном порядке? «Оксфорд – питомник юности цветущей»[9]. Нет, это был Кембридж, но все равно. Конечно, – Кадоган наставительно помахал револьвером перед носом перепуганного мистера Споуда, – я терпеть не мог этот город, когда был студентом: я считал его убогим, инфантильным, ограниченным и незрелым. Но я забуду об этом. Я вернусь с глазами, блестящими ностальгической слезой, и с восторженно разинутым ртом. И для всего этого, – его голос прозвучал осуждающе, – мне понадобятся деньги. – Сердце мистера Споуда екнуло. – Пятьдесят фунтов.

Мистер Споуд кашлянул:

– По правде говоря, я не представляю…

– Так насядьте на Натлинга, отфутбольте Орлика, – с жаром произнес Кадоган. Он схватил мистера Споуда за руку. – Зайдемте-ка, обсудим это за выпивкой, чтобы успокоить нервишки. Бог ты мой! Я упакую багаж, сяду в поезд и снова приеду в Оксфорд…

И они это обсудили. Мистер Споуд был довольно-таки восприимчив к алкоголю, а кроме того, он не любил спорить о деньгах. Когда наконец он вышел, на корешке его чековой книжки значилась сумма в пятьдесят фунтов на предъявителя Ричарда Кадогана, эсквайра. Итак, поэт одержал победу в этом деле, что, впрочем, любой лишенный предрассудков сторонний наблюдатель мог бы предвидеть с самого начала.


Расставшись с издателем, Кадоган побросал несколько вещей в чемоданчик, отдал ряд строгих распоряжений своему слуге и немедленно отправился в Оксфорд, несмотря на то, что было уже половина девятого вечера. Так как ему не по карману было содержать машину, то он доехал до вокзала Паддингтон на метро и, проглотив в баре несколько пинт пива, уселся в поезд в направлении Оксфорда. Его не смущало, что поезд не был скорым. Он был счастлив уже потому, что на некоторое время убегает от беспокойного и омерзительного ощущения внезапного наступления среднего возраста, опостылевшей жизни в Сент-Джонс-Вуд, от скуки литературных вечеринок и пустой болтовни знакомых. Несмотря на свою литературную славу, он вел одинокое и, как ему казалось иногда, «бесчувственное» существование. Разумеется, он не был столь уж большим оптимистом, чтобы верить в самой глубине души, что эти каникулы, их удовольствия и неприятности будут в корне отличаться от тех, которые он испытывал и прежде. Но ему было приятно убедиться, что он, оказывается, не так глубоко погряз в благоразумии и разочарованности жизнью, чтобы стать совершенно невосприимчивым к сладким соблазнам перемен и новизны. Фэнд[10] все еще манила его из белых гребешков океанской пены, за далекими горами все еще благоухали розовые сады гесперид, и девы-цветы пели в зачарованном саду Клингзора[11]. Он весело засмеялся, вызвав настороженные взгляды попутчиков, а когда купе опустело, принялся распевать и дирижировать воображаемым оркестром.

В Дидкоте вдоль поезда прошел проводник, выкрикивая: «Все на пересадку!» Поэтому он вышел. Было уже около полуночи, но в небе светила бледная луна, над которой проплывали редкие рваные тучки. Наведя кое-какие справки, он узнал, что пересадка на Оксфорд должна быть скоро. Несколько пассажиров были его попутчиками. Они ходили взад и вперед по платформе, тихо, как в церкви, разговаривая, или, теснясь, сидели на деревянных скамейках. Кадоган присел на груду мешков с почтой, пока подошедший проводник не согнал его. Ночь была теплой и очень тихой.

Долгожданный поезд наконец медленно подошел к платформе, и пассажиры было вошли в него, но проводники снова закричали: «Все на пересадку!», так что им пришлось выбраться наружу и наблюдать, как в вагонах один за другим гаснут освещенные окна. Кадоган спросил у проводника, когда ожидается поезд на Оксфорд, но тот отослал его к другому проводнику. Сей авторитетный источник информации, обнаруженный за чаепитием в буфете, сообщил с довольно равнодушным видом, что этой ночью поездов до Оксфорда нет. Это вызвало возражения третьего проводника, который заметил, что поезд в 11.53 еще не пришел, на что проводник, пьющий чай, указал на тот факт, что со вчерашнего дня этот поезд вообще отменен навсегда. Он несколько раз сильно ударил кулаком по столу для вящей убедительности своих слов. Третий проводник все равно остался при своем мнении. Маленький паренек с сонными глазами был тем не менее откомандирован спросить у машиниста только что прибывшего поезда об этом составе, и тот подтвердил, что поездов до Оксфорда этой ночью больше не будет.

– Да к тому же, – добавил мальчишка малоутешительный факт, – все автобусы прекратили движение уже два часа назад.

Перед лицом таких неприятностей энтузиазм Кадогана по поводу его каникул начал было угасать, но он моментально заставил себя забыть об этом чувстве как о постыдном, ведь желание комфорта и покоя свойственно среднему возрасту. Другие пассажиры с недовольным ворчанием удалились в поисках мест в гостинице, а он решил, оставив багаж, направиться по дороге, ведущей в Оксфорд, в надежде поймать припозднившуюся легковую машину или грузовик. Шагая по дороге, наш герой с восхищением смотрел, как преображает тусклый, бесцветный лунный свет безобразные кирпичные домики с крошечными асфальтовыми дорожками, железными оградами и кружевными занавесками и мрачные окна методистских церквей. В то же время он ощутил какое-то странно холодное воодушевление, которое, как он знал, предвещало рождение поэзии, но опыт говорил ему, что чувство это – пугливый зверь, и на какое-то мгновение он притворился, что не замечает его из боязни спугнуть.

Было похоже, что легковые и грузовики не спешат останавливаться: шел 1938 год, и британские автомобилисты постоянно испытывали страх перед угонщиками. Но в конце концов большой восьмиколесный грузовик внезапно затормозил на призыв Кадогана, и он забрался в кабину. Водитель оказался огромным неразговорчивым мужчиной с красными, усталыми от долгой ночной дороги глазами.

– Старому моряку[12] удавалось это лучше, чем мне, – заметил весело Кадоган, когда они тронулись с места. – Ему в конце концов повезло остановить одного из трех.

– Я читал о нем в школе, – после довольно долгого раздумья ответил водитель. – «А слизких тварей миллион живет, а с ними я». И это называют поэзией! – с этими словами он пренебрежительно сплюнул в окно.

Несколько ошарашенный, Кадоган не ответил. Они сидели молча, пока грузовик трясся по окрестностям Дидкота и наконец выехал на открытую местность. Прошло около десяти минут.

– Книги, – произнес водитель. – Я большой любитель чтения. Да. Не поэзии. Любовные романы и книжки про убийства. Я был записан в одну, – он тяжело вздохнул, с огромным усилием его мозг произвел и выдал наконец, – «библиотеку на колесах». – Он мрачно задумался. – Но сейчас они мне надоели. Я уже прочел все, что было в них стоящего.

– Вы переросли их?

– На днях, однако, попалась одна стоящая: «Любовник леди как-то-там»[13]. Вот это да, доложу я вам! – с этими словами он хлопнул себя по ляжкам и двусмысленно фыркнул.

Кадоган, несколько удивленный такой начитанностью, опять не нашелся с ответом. Они все ехали, фары машины выхватывали из темноты математически правильные участки пролетающих мимо изгородей по обеим сторонам дороги. Вдруг кролик, ослепленный ярким светом, уселся посреди дороги, уставившись на них, и сидел так долго, что чуть не попал под колеса.

После долгого молчания, может быть через четверть часа, Кадоган произнес с некоторым усилием:

– Черт подери, что за путешествие пришлось мне проделать из Лондона. Очень медленный поезд. Останавливался у каждого телеграфного столба, как кобель.

На это водитель после основательного раздумья начал смеяться. Он смеялся так безудержно и долго, что Кадоган испугался, как бы он не потерял контроль над своим средством передвижения. Но, к счастью, прежде чем это случилось, они оказались на хедингтонской кольцевой развязке и остановились, пронзительно заскрежетав тормозами.

– Должен ссадить вас д-десь, – сказал водитель, все еще сотрясаясь всем телом от беззвучного смеха. – Мне в город не надо. Спуститесь вниз по тому х-холму, и сию минуту будете в Оксфорде, глазом не моргнуть.

– Спасибо, – ответил Кадоган, выкарабкиваясь из машины на дорогу, – спасибо большое. И спокойной вам ночи!

– Спокойной ночи! – отозвался водитель. – Как кобель! Ну надо же! Это здорово, доложу я вам! – С этими словами он завел мотор, который взревел со звуком, напоминающим трубный клич слона, крушащего дерево, и уехал, громко хохоча.

Перекресток с редкими огнями показался очень пустынным после того, как затих звук удаляющегося грузовика. Кадоган вдруг осознал, что не знает, где будет спать в эту ночь. В гостиницах наверняка никого нет, кроме ночных портье, а колледжи закрыты. Внезапная мысль вызвала улыбку на его лице. Все это не имеет никакого значения в Оксфорде. Ему стоит только перелезть через стену своего колледжа (что он неоднократно проделывал в былые годы, бог свидетель) и улечься спать на кушетку в чьей-нибудь гостиной. Никто не обратит на это никакого внимания, владелец гостиной не удивится и не рассердится. Оксфорд – единственное место в Европе, где можно вести себя сколь угодно эксцентрично и при этом не вызвать никакого интереса или всплеска эмоций у окружающих. «В каком еще городе, – спросил сам себя Кадоган, припоминая свои студенческие годы, – ты можешь в полночь обратиться к полицейскому с рассуждениями об эпистемологии, не вызвав у того ни возмущения, ни подозрительности?»



Он отправился в путь, пройдя мимо магазинов, мимо кинотеатра, перейдя дорогу по светофору, и дальше вниз по длинному извилистому спуску. Сквозь просветы в деревьях стали проступать очертания Оксфорда – в этом неярком лунном свете выплывал подводный город, его башни и шпили вставали как призраки, как памятники затерянной Атлантиды, «что спит на дне морском». Крошечный желтый огонек сверкнул на несколько секунд, помигал и погас. В неподвижном воздухе его ухо едва уловило одинокий удар колокола, пробившего час ночи. За ним последовали удары других колоколов, отзвуки которых сливались на мгновение в призрачный аккорд, словно звонили колокола затонувшего собора из бретонского мифа[14], на мгновение поколебленные течениями глубоких зеленых вод, и затем наступила тишина. Ощутив неясный прилив радости, он ускорил шаги, тихонько напевая. Голова была свободна от всяких мыслей: он лишь смотрел по сторонам и любовался тем, что видел. В пригороде Оксфорда Кадоган немного растерялся и потратил несколько минут на то, чтобы опять выйти на правильную дорогу. Куда он попал: на Иффли-роуд или на Каули-роуд? Ему никогда не удавалось удержать в памяти отличие их друг от друга еще в студенческие годы. Не важно, в конце должен был быть Модлин-бридж, а за ним Хай-стрит[15] и, наконец, колледж Сент-Кристоферс, названный так в честь святого Христофора, покровителя путешественников. Он ощутил некоторое разочарование при мысли о том, что его путешествие окончится без особых приключений.

По дороге из Хедингтона ему не встретилось ни единого пешехода, ни одной машины, а в этом респектабельном и довольно безвкусном квартале Оксфорда обитатели давным-давно уже отправились почивать. Улица с рядами магазинов по обеим сторонам, длинная и пустынная, тянулась перед ним. Легкий ветерок, поднявшись, порывами задувал за углы зданий и слегка шевелил белый тент перед входом в магазин, который забыл опустить нерадивый лавочник. Кадоган на ходу невольно задержал свой взгляд на нем просто потому, что это было единственное, что привлекало внимание на этой пустой улице, и, подойдя поближе, поискал имя владельца, но его не было видно из-за тента. Затем он осмотрел сам магазин. Жалюзи на окнах были опущены, так что он не мог разглядеть, чем здесь торговали. Движимый праздным любопытством, он медленно приблизился к двери и тихонько толкнул ее. Она открылась.

Вот теперь он остановился в задумчивости. Это было так необычно, особенно для торговца – оставить магазин незапертым в ночное время. С другой стороны, было очень поздно, и если в лавку забрались воры, хозяину здорово не повезло, но это, безусловно, не его, Кадогана, дело. Возможно, хозяин живет над магазином. В таком случае, вероятно, он будет благодарен, если его разбудят и поставят в известность, а может быть, и нет. Кадоган испытывал ужас перед вмешательством в дела других людей, но в то же время он был любопытен.

Отступив назад, на улицу, он некоторое время внимательно разглядывал слепые, невыразительные окна над тентом, а затем, внезапно решившись, вернулся к двери. В конце концов он пустился в путешествие в погоне за вдохновением, а дверь магазина, если и не была вступлением к роману, тем не менее таила за собой загадку, достаточно необычную, чтобы исследовать ее. Он решительно толкнул ее и тотчас же ощутил, как стукнуло сердце, когда она громко скрипнула. Возможно, он поймает взломщика, но еще более вероятно, что его самого арестуют как такового. Он как только мог осторожно закрыл за собой дверь и постоял неподвижно, прислушиваясь.

Все тихо.

Луч его фонаря выхватил из темноты обычную обстановку маленького магазина игрушек с прилавком, кассовым аппаратом и игрушками, выстроившимися в ряд: наборы конструкторов «Меккано», паровозики, куклы и кукольные домики, разноцветные кубики и оловянные солдатики. Он двинулся дальше, проклиная свое безрассудство, и ухитрился довольно шумно споткнуться о коробку с большими воздушными шарами (ненадутыми), его запинка в тишине отозвалась в ушах настоящим взрывом.

Он опять застыл на месте, затаив дыхание.

Тихо по-прежнему…

По ту сторону прилавка виднелись деревянные ступени, ведущие наверх к какой-то двери. Он, крадучись, вошел в эту дверь и очутился в начале короткого лестничного пролета, потертые крутые ступеньки вели на следующий этаж. Кадоган карабкался по этим скрипучим ступеням, все больше проклиная себя в душе, ударяясь и спотыкаясь. Совершенно измученный и взвинченный, он наконец очутился в коротком коридоре, пол которого был покрыт линолеумом, а по обеим сторонам располагалось по две двери и одна в самом его конце. Теперь он почти обреченно приготовился к появлению рассвирепевшего домовладельца с ружьем на изготовку и старательно изобретал объяснения, способные того успокоить. В конце концов, вполне резонно, что любой, обнаружив дверь магазина открытой, должен был бы войти и убедиться, что не произошло ничего плохого… Хотя нет, вряд ли поверят: ведь он так старался не шуметь, пусть из этого ничего и не вышло.

Но все же по-прежнему его окружала глухая тишина.

– Смешно, – сурово сказал сам себе Кадоган, – комнаты при входе, наверное, гостиные. Ты войдешь в одну из них и убедишься, что все в порядке. Тем самым требования чести будут исполнены, и тогда самое лучшее, что ты можешь сделать, это унести ноги, да побыстрее.

Набравшись мужества, он тихонько шагнул вперед и повернул круглую ручку одной из дверей. Маленький белый кружок света от его фонарика заплясал на плотно задернутых занавесках, на дешевом лакированном буфете, на радиоприемнике, на столе, на неудобных кожаных креслах с большими шелковыми подушками кричащих тонов, оранжевого и лилового; на голых, не украшенных картинами стенах, оклеенных обоями… Точно – гостиная. Но было еще нечто в этой комнате, что вызвало у него шумный вздох облегчения и позволило немного расслабиться. Затхлый запах плесени и пыли, толстым слоем покрывавшей все предметы обстановки, свидетельствовал о том, что квартира была необитаема некоторое время. Он сделал шаг вперед и, споткнувшись обо что-то, посветил фонариком под ноги. Тихонько свистнув, он несколько раз пробормотал: «Ну и ну…»

Потому что то, что лежало на полу, было телом пожилой женщины. И, вне всякого сомнения, она была мертва.

Как ни странно, это его не удивило: фантом обрел очертания, мистическая привлекательность пустого магазина игрушек больше не дразнила его воображение, найдя объяснение. Но тут он себя одернул: при виде тела, лежавшего на полу, рассуждать наобум не следовало. Осознавая, что света карманного фонарика недостаточно, он вернулся к двери и попытался включить свет, но ничего не получилось, так как под дешевым абажуром с оборочками не было лампочки. Кажется, он видел свечу на столике в коридоре? Да, она была на месте, и ему не составило труда зажечь ее. Он оставил фонарик на столике и, вернувшись в гостиную, установил свечу на полу рядом с телом женщины.

Она лежала на правом боку, ее левая рука была откинута назад, под стол, а ноги вытянуты вперед. Женщина лет шестидесяти, заключил он, так как волосы были почти полностью седыми, а кожа на руках морщинистая и коричневатая. На ней было твидовое пальто и юбка с белой кофточкой, подчеркивающей ее полноту, грубые шерстяные чулки и коричневые туфли. На левой руке нет кольца, да и грудь плоская, можно было подумать, что она была незамужней. Рядом с ней, в тени от стола, что-то белело. Кадоган поднял клочок бумаги, на котором карандашом наклонным женским почерком был нацарапан какой-то номер. Потом он снова вгляделся в лицо женщины.

Зрелище было не из приятных: оно было темно-фиолетового цвета, так же как и ее ногти. В углу приоткрытого рта, в глубине которого поблескивала золотая пломба, скопилась пена. В шею врезался тонкий шнур, крепко стянутый сзади. Он так глубоко утонул в складках плоти, что его почти не было видно. На полу возле головы застыла лужица крови. «Результат резкого удара пониже макушки», – понял Кадоган. Он пощупал кости черепа, но, насколько он мог судить, они не были сломаны.

До этого момента им руководило всего лишь бесстрастное детское любопытство, но прикосновение к трупу резко привело его в чувство. Кадоган поспешно обтер свои пальцы от крови и выпрямился. Он должен добраться до полиции как можно быстрее. Что еще стоило заметить? Ах да! Золотое пенсне, разбитое, рядом с ней на полу… Тут он внезапно застыл на месте, нервы напряглись, как провода под током.

Какой-то звук донесся из коридора.

Еле слышный, неопределенный звук, но сердце учащенно забилось, а руки задрожали. Странным образом до сих пор ему не приходило в голову, что убийца этой женщины мог все еще находиться в доме. Обернувшись, он пристально вглядывался в темноту за полуоткрытой дверью и ждал, застыв на месте. Звук не повторился. В этой мертвой тишине часы на его запястье тикали, казалось, так громко, как кухонный таймер. Он понимал, что если кто-то там есть, то все решают выдержка и нервы: тот, кто шевельнется первым, уступит преимущество противнику. Минуты тянулись бесконечно долго: три, пять, семь, девять, – словно космические эоны. И благоразумное терпение начало истощаться. Какой-то звук? Ну и что? Дом, словно остров Просперо[16], был «полон шумов». В любом случае что пользы стоять в неестественной позе, словно восковая фигура? Вдобавок мышцы ныли от неподвижности, и наконец он пошевелился, взяв свечу со столика и с величайшей осторожностью вглядываясь в коридор.

Коридор был пуст. Другие двери по-прежнему закрыты. Его фонарь стоял на столе, там, где он его оставил. Нужно выбраться из этого отвратительного дома как можно быстрее и добраться до полицейского участка. Он взял фонарик, задул свечу и поставил ее на место. Щелчок кнопки, и…

Фонарь не зажегся. Полминуты Кадоган яростно, но безрезультатно сражался с фонарем, пытаясь зажечь его, пока наконец не понял, в чем дело: фонарь в его руке казался непривычно легким. С тяжелым предчувствием он открутил донышко в поисках батарейки. Она исчезла.

Оказавшись в ловушке темного, как деготь, пахнущего плесенью коридора, Кадоган внезапно потерял самообладание. Он слышал мягкий глухой звук приближающихся шагов. Он помнил, как вслепую запустил на звук пустым фонарем и как тот ударился о стену. И скорее почувствовал, чем увидел, яркий луч света, вспыхнувший за его спиной. Затем – тупой, чудовищный удар, от которого его голова, казалось, взорвалась вспышкой ярко-красных слепящих искр; он слышал пронзительный взвизг, словно ветер в проводах, и последнее, что он видел: ярко-зеленый шар, крутящийся и уменьшающийся до полного исчезновения в чернильной темноте.


Он очнулся с раскалывающейся от боли головой и неприятным вкусом в пересохшем рту и через минуту встал, пошатываясь, на ноги. Накативший приступ тошноты заставил его опереться о стену, тупо бормоча что-то себе под нос. Немного погодя в голове прояснилось, и он смог осмотреться вокруг. Он находился в маленькой, чуть больше чулана, комнатке, набитой разными средствами для уборки: здесь были ведро, швабра с тряпкой, щетки и жестянка с мастикой. Слабый свет, проникавший через маленькое окно, заставил его взглянуть на часы. Половина шестого. Он был без сознания четыре часа, и сейчас уже начинало светать. Почувствовав себя немного лучше, он осторожно тронул дверь. Она была заперта. Но окно! Он не верил своим глазам: окно было не только не заперто, оно было открыто. Он с трудом забрался на какой-то ящик и выглянул наружу. Комнатка находилась на нижнем этаже, и перед его глазами лежала узкая полоска пустынного, заброшенного сада, по обеим сторонам которого тянулась деревянная крашенная олифой изгородь, кончавшаяся полуоткрытой калиткой. Даже при его нынешней слабости выбраться наружу не составило никакого труда. За калиткой на него опять накатил приступ тошноты, рот наполнился слюной, и его сильно вырвало. Но это принесло облегчение.

Поворот налево, и вот переулок, который вывел его обратно на дорогу, вниз по которой он шел четыре часа назад. Да, несомненно, это была та самая дорога, и через три магазина был тот самый магазин игрушек, он сосчитал, на стороне, ближайшей к Модлин-бридж. Помедлив немного, только чтобы запомнить приметы и место, он поспешил прочь по направлению к городу и полицейскому участку. Светлело, и Кадоган увидел табличку с надписью «Иффли-роуд», когда вышел на перекресток, где была каменная поилка для лошадей. Да, это было то самое место. Дальше Модлин-бридж, серый и широкий, и безопасность. Он оглянулся и убедился, что за ним никто не идет.

Оксфорд встает поздно, кроме Майского утра[17], и единственный человек, встретившийся ему, был молочник. Он довольно равнодушно взглянул на окровавленного и растрепанного Ричарда Кадогана и отвернулся, вероятно приняв его за припозднившегося гуляку. Серая прохлада начинавшегося дня омывала стены Куинз-колледжа и Юниверсити-колледжа[18]. Луна прошедшей ночи, как тусклая монета, все еще виднелась в утреннем небе. Воздух был свеж и приятно ласкал кожу.

Голова Кадогана хотя все еще чертовски болела, теперь, по крайней мере, приобрела способность думать. Полицейский участок, припоминал он, находился на Сент-Олдейтс, где-то возле почты и здания муниципалитета, как раз там, куда он и шел. Но вот что озадачило его: в кармане он обнаружил свой фонарь с батарейкой и, более того, бумажник с чеком мистера Споуда в целости и сохранности. Да, напавший на него проявил чуткость… Затем он вспомнил старую женщину со шнурком вокруг шеи, и чувство благодарности мгновенно исчезло.

В полиции его приняли как нельзя более любезно и радушно. Его довольно-таки бессвязную историю выслушали, не прерывая, и задали несколько дополнительных вопросов о нем самом. Затем дежурный сержант ночной смены, крепкий краснолицый мужчина с широкой полоской черных усов, сказал:

– Что ж, сэр, лучшее, что мы можем для вас сейчас сделать, – это перевязать вашу рану и дать вам чашечку горячего чая и аспирин в придачу. Вы, должно быть, чертовски плохо себя чувствуете?

Кадогана немного раздражала его неспособность понять всю срочность дела:

– Разве я не должен немедленно проводить вас на то место?

– Послушайте: если вы были без сознания целых четыре часа, как вы говорите, вряд ли стоит ожидать, что они оставили тело лежать там, дожидаясь нас, как вам, может быть, кажется. Так, значит, комнаты наверху пустуют?

– Мне так показалось.

– Ну вот. А это значит, что мы можем легко попасть туда прежде, чем магазин откроют, и осмотреть помещение. Вот ваш чай, сэр, и аспирин. Вам бы отдохнуть не помешало.

Он оказался прав. Отдых, чай и мазь, которой смазали его расшибленную голову, а главное, бодрая надежность окружавших его полицейских принесли Кадогану облегчение. Воспоминание о жажде щекочущих нервы приключений, о которой он толковал мистеру Споуду в своем саду в Сент-Джонс-Вуд, вызвало у него теперь суховатую усмешку. Да, он уж хлебнул их достаточно, решил он, вполне достаточно. Он не подозревал, возможно к счастью для себя самого, что еще ему предстояло.

Уже совсем рассвело, и многочисленные башенные часы Оксфорда как раз звонили 6.30, когда они сели в полицейскую машину и поехали обратно по Хай-стрит. Тот же молочник, еще не закончивший свою работу, с мрачной усталостью покачал головой при виде Ричарда Кадогана, который, словно восточный владыка, восседал в тюрбане из бинтов посреди полицейского эскорта. Но Кадоган не обратил на него внимания. Он на какое-то время отвлекся от размышлений о роковом магазине игрушек, наслаждаясь пребыванием в Оксфорде. Прежде ему почти не хватало времени оглядеться вокруг, но теперь, сидя в машине, плавно мчавшейся среди величественных улиц по направлению к высокой башне Модлин-колледжа, он буквально упивался очарованием этого места. Ну почему, почему, ради всего святого, он не жил здесь? А погода сегодня снова обещала быть хорошей.

Проехав по мосту, они оказались на том перекрестке, где стояла каменная поилка для лошадей, и нырнули в Иффли-роуд. Вглядываясь в ряды домов, Кадоган заметил:

– Так-так! Они подняли тент!

– Вы уверены, что это то самое место, сэр?

– Конечно. Напротив церкви из красного кирпича. Как там она называется? Нонконформистская, что ли…

– А это, сэр? Это, надо думать, баптистская.

– Ну вот, водитель, здесь можно остановиться! – взволнованно воскликнул Кадоган. – Вот справа церковь, вот улочка, по которой я вышел, и тут…

Полицейская машина тем временем заехала на край тротуара. Наполовину приподнимаясь с сиденья, Кадоган вдруг застыл на месте, уставившись на магазин. Перед ним в витрине были выставлены в образцовом порядке консервы, мука, банки с рисом и чечевицей, прочей бакалеей и бекон. Это был, как гласила надпись: «Торговый дом Уинкворт. Бакалея и продовольствие».

Он растерянно озирался по сторонам. Аптека, магазин тканей. Дальше с правой стороны: мясник, булочник, магазин канцелярских принадлежностей; и слева: торговля зерном, шляпный магазин и еще одна аптека…



Магазин игрушек исчез.

Глава 2

Случай с нерешительным доном[19]

На смену серенькому рассвету пришло золотое утро. Листья уже начинали опадать с деревьев в парках и на Сент-Джайлс[20], но все же старались держаться на ветках, переливаясь бронзовыми, желтыми и темно-коричневыми оттенками. Серый лабиринт Оксфорда, ибо с высоты он более всего напоминал лабиринт, начал приходить в движение. Первыми появились на улицах студентки: группки велосипедисток, мантии на которых казались чем-то диким, неслись по улицам, прижимая к себе многослойные папки, или толкались перед входами в библиотеки, ожидая, пока те откроются и снова допустят их изучать божественные тайны, коими окутаны вопросы христианского элемента в «Беовульфе», датировка Уртристана[21] (если таковой вообще существует), сложности гидродинамики, кинетическая теория газов, закон о правонарушениях или расположение и роль паращитовидной железы. Мужчины появлялись позже, надев брюки, пальто и шарф поверх пижамы, ленивой походкой плелись через квадратные внутренние дворики колледжей ставить подпись в списках и так же лениво возвращались обратно, к постели. Студенты-художники появлялись на улице, смиряя свою плоть в поисках хорошего освещения, ускользающего и недосягаемого, почти как чаша Грааля. Проснулся и коммерческий Оксфорд, открылись магазины и появились автобусы, улицы были переполнены транспортом. По всему городу, в колледжах и на башнях зашумели, зазвенели часовые механизмы, отбивая девять часов сумасшедшими неровными синкопами, вразнобой по времени и по тембру.

Нечто красное выскочило на Вудсток-роуд.

Это была очень маленькая, шумная и потрепанная спортивная машина. По ее капоту шла небрежно нацарапанная белая надпись «Лили Кристин III». Обнаженная хромированная фигурка, страдающая стеатопигией[22], наклонялась вперед под опасным углом на крышке радиатора. Машина доехала до пересечения Вудсток-роуд и Банбери-роуд, резко свернула налево и въехала на частную дорогу, ведущую к колледжу Сент-Кристоферс – святого Христофора, покровителя путешествующих (для непосвященных следует сообщить, что Сент-Кристоферс расположен в непосредственной близости от Сент-Джонс). Затем она въехала в кованые железные ворота и на скорости около сорока миль в час покатила по подъездной аллее, вымощенной гравием и окаймленной лужайками и кустами рододендронов, которая оканчивалась чем-то вроде неопределенной петли, в которой было совершенно невозможно повернуть машину. Было очевидно, что водитель не мог управлять машиной должным образом. Он отчаянно сражался с рычагами. Машина направилась прямо к окну, сидя у которого президент[23] колледжа, худощавый, сдержанный мужчина с мягкими манерами эпикурейца, принимал солнечные ванны. Осознав опасность, он с панической поспешностью ретировался. Но машина миновала стену его покоев и промчалась до конца подъездной аллеи, где водитель, до предела вывернув руль и повредив край травяного газона, наконец справился с управлением, заставив машину повернуть. К этому моменту, казалось, уже ничто не могло остановить его стремительное движение задним ходом по пути, которым он приехал, но, к несчастью, поворачивая вправо, он крутанул руль слишком сильно, и машина прогрохотала через полоску газона, зарывшись носом в куст рододендрона, чихнула, заглохла и встала.

Водитель вышел и уставился на нее весьма сурово. Пока он ее так разглядывал, машина оглушительно выпустила выхлопные газы – это был хлопок, какого человечество еще не слышало. Нахмурившись, водитель взял молоток с заднего сиденья, открыл капот и ударил по чему-то внутри. Закрыв капот, он опять сел в машину. Мотор завелся, машина рванула и понеслась задним ходом в сторону покоев президента. Президент, который успел вернуться к окну и наблюдал за этой сценой как завороженный, в конце концов в ужасе ретировался не менее поспешно, чем в прошлый раз. Водитель кинул взгляд через плечо и обнаружил, что в непосредственной близости от него, как лайнер над моторной лодкой, воздвиглись президентские покои. Без всякого колебания он переключил передачу и поехал вперед. Машина с ужасным взвизгом содрогнулась, как больной болотной лихорадкой, и остановилась. Через некоторое время вновь раздался ее ничем не объяснимый прощальный выхлоп. Водитель с достоинством нажал на тормоз и вышел, взяв портфель с заднего сиденья.

В наступившей тишине президент снова подошел к окну. На этот раз он распахнул его.

– Мой дорогой Фен, – сказал он укоризненно, – рад, что вы оставили нам от колледжа хоть что-то. Я боялся, что вы вот-вот разрушите его до основания.

– О? Неужели? – ответил водитель. Он говорил весело и немного в нос. – Вам не стоило волноваться, мистер президент. У меня все под контролем. Что-то с мотором, вот и все. Не могу понять, почему она остановилась с таким шумом. Я сделал все, что от меня зависело.

– И, мне кажется, не было ни малейшей необходимости въезжать на машине на территорию колледжа, – придирчиво заметил президент и захлопнул окно, но без особого раздражения. Эксцентричные выходки Джервейса Фена, профессора английского языка и литературы и преподавателя Сент-Кристоферса, контрастировали с общепринятым поведением университетских преподавателей. Но его коллеги воспринимали их довольно добродушно, зная, что опрометчивые суждения о Фене по первому впечатлению зачастую оборачивались не в пользу осуждающего.

Фен энергично, большими шагами пересек лужайку, прошел в калитку в стене из необожженного кирпича, возле которой в это время года цвели персиковые деревья, и вошел в главный сад колледжа. Это был высокий, долговязый мужчина около сорока лет с худым, веселым и румяным, чисто выбритым лицом. Его темные, тщательно приглаженные при помощи изрядного количества воды волосы все же непослушно торчали на макушке. На нем был необъятный плащ, в руках он держал экстравагантную шляпу.

– А, мистер Хоскинс, – окликнул он студента, который расхаживал по лужайке, обнимая за талию хорошенькую девушку. – Я смотрю, вы очень заняты!

Мистер Хоскинс, огромный, тощий и меланхоличный, немного похожий на бордоского дога, смущенно заморгал.

– Доброе утро, сэр, – отозвался он.

Фен прошел мимо.

– Не беспокойся, Дженис, – сказал Хоскинс своей спутнице. – Посмотри, что у меня для тебя есть!

Он пошарил в кармане своего пальто и вытащил на свет божий большую коробку шоколадных конфет.

Тем временем Фен проследовал по открытому мощенному камнем переходу, ведущему в южный дворик колледжа, прошел через дверь справа, миновал комнатку органиста, взбежал по ступенькам, застланным ковром, на первый этаж и вошел в свой кабинет. Это была длинная светлая комната, одна сторона которой была обращена к дворику Иниго Джонса[24], а другая смотрела на сады. Стены – кремового цвета, занавески и ковер – темно-зеленого. На низких полках стояли ряды книг, на стенах висели китайские миниатюры, а на каминной доске стояли довольно обшарпанные медальоны и бюсты, изображающие английских писателей. Огромный неубранный широкий письменный стол с двумя телефонами стоял напротив окна у северной стены.

А в одном из самых комфортабельных кресел сидел Ричард Кадоган, и вид у него был затравленный.

– Да, Джервейс, – произнес он бесцветным голосом, – много воды утекло с тех пор, как мы учились вместе.

– Боже правый! – вскричал потрясенный Фен. – Ричард Кадоган!

– Да.

– Что ж, я, конечно, рад встрече, но ты появился в довольно неудачное время…

– Ты, как всегда, нелюбезен.

Фен присел на край письменного стола, всем своим видом выражая обиженное удивление.

– Что за странные вещи ты говоришь. Разве я хоть раз сказал тебе злое слово?

– Но именно ты написал о моих первых опубликованных стихах: «Это книга, без которой каждый может позволить себе обойтись».

– Ха! – воскликнул Фен, польщенный. – В те дни я был очень лаконичен. Ну, как ты поживаешь, дорогой друг?

– Ужасно. Конечно, ты еще не был профессором, когда мы виделись последний раз. Университет тогда был более благоразумен.

– Я стал профессором, – твердо ответил Фен, – благодаря моим необыкновенным научным способностям и острому, мощному уму.

– Ты, помнится, писал мне тогда, что все дело было в том, чтобы подергать за кое-какие старые, траченные молью ниточки.

– О! Неужели писал? – смущенно переспросил Фен. – Ну, все равно это теперь не имеет никакого значения. Ты уже завтракал?

– Да, в трапезной.

– Ну, тогда сигарету?

– Спасибо… Джервейс, я потерял магазин игрушек.

Джервейс Фен изумленно воззрился на него. Он протянул Кадогану зажигалку, и на его лице появилось выражение изрядной настороженности.

– Не будешь ли ты добр объяснить мне это загадочное высказывание? – осведомился он.

Кадоган объяснил. Он объяснял очень пространно, не скрывая праведного негодования и душевного разочарования.

– Мы прочесали все окрестности, – сообщил он горько. – И представь себе, нигде не было магазина игрушек. Мы расспрашивали людей, которые жили там всю жизнь, но они никогда не слышали об этом магазине. И тем не менее я уверен, что прекрасно помню это место. Бакалейщик! Подумать только! Мы вошли, и там действительно была бакалея, и дверь не скрипела. Хотя дверь можно и маслом смазать, – это средство Кадоган упомянул без особой уверенности. – Но, с другой стороны, задняя дверь там была ровно такая, как я видел в первый раз. При этом я обнаружил, что все магазины в том ряду построены по совершенно одинаковому плану. Но хуже всего были полицейские! – простонал он в заключение своей речи. – Нет, не то чтобы они были недоброжелательны, и все такое. Нет, они как раз были ужасно добры, как бывают добры люди к кому-то, кому недолго уже осталось. Они думали, что я не слышу, как они говорят о сотрясении мозга. Беда в том, что, как ты понимаешь, все выглядело по-другому в дневном свете, и я, видимо, заметно колебался и выражал сомнения, делал ошибки и противоречил сам себе. Короче говоря, они отвезли меня обратно на Сент-Олдейтс и посоветовали обратиться к доктору, поэтому я ушел от них и пришел сюда, и позавтракал здесь. И вот я здесь.

– Надо думать, – сказал Фен задумчиво, – ты не поднимался на второй этаж в этой бакалейной лавке?

– Ах да! Я забыл сказать. Мы поднимались. Тела там, конечно, не было, и все было совсем по-другому. Дело в том, что ступени и коридор были застланы ковром, везде была чистота и свежий воздух, мебель была зачехлена от пыли, и гостиная весьма отличалась от той комнаты, в которой я побывал. Думаю, именно в этот момент полиция окончательно уверилась в моем сумасшествии, – упивался Кадоган чувством нестерпимой обиды.

– Ну, – сказал осторожно Фен, – предположим, что этот рассказ не является плодом расстроенного ума.

– Я абсолютно нормален!

– Не надо на меня рявкать, приятель, – обиделся Фен.

– Разумеется, я не виню полицию за то, что они считают меня сумасшедшим, – сказал Кадоган тоном самого язвительного осуждения.

– Допустим, – продолжал Фен с раздражающим спокойствием, – что магазины игрушек на Иффли-роуд не улетают в небеса, не оставив следа. Что же тогда побудило кого-то заменить бакалейный магазин на магазин игрушек глубокой ночью?

Кадоган презрительно фыркнул:

– Совершенно очевидно. Они знали, что я видел тело, и они хотели заставить людей поверить, что я сумасшедший, когда буду рассказывать об этом. В чем они и преуспели. За объяснением моего бреда теперь далеко ходить не надо, ведь они стукнули меня по голове. Ну а окно в чулане они оставили открытым специально, чтобы я мог выбраться оттуда.

Фен доброжелательно смотрел на Кадогана.

– До этого места выходит очень складно. Но это не объясняет самую главную загадку этого дела: почему бакалейная лавка сначала была превращена в магазин игрушек?

Кадоган не знал ответа.

– Видишь ли, – продолжал Фэн, – они не могли предугадать, что ты испортишь им все дело. Ты ложка дегтя в бочке меда. Нет, они передвинули бакалею и заменили ее игрушками с какой-то совершенно другой целью и собирались вернуть все на место с самого начала в любом случае.

Кадоган начал ощущать, как что-то похожее на чувство облегчения наполняет его душу. Ведь какое-то время он почти верил, что страдает галлюцинациями. Нет, первое впечатление лгало: в Фене было что-то в высшей степени надежное. Резкие, надменные черты Кадогана исказились в мрачной гримасе.

– Но почему? – спросил он.

– У меня есть несколько подходящих объяснений, – произнес хмуро Фен. – Но, скорей всего, все они никуда не годятся.

Кадоган загасил окурок и опустил руку в карман, ища новую сигарету. И тут его пальцы нащупали клочок бумаги, который он подобрал с полу возле тела. Он удивился, когда осознал, что совершенно не помнил о нем до этого момента.

– Вот! – воскликнул он возбужденно, доставая бумагу из кармана. – Смотри! Вещественное доказательство. Я подобрал это возле тела. Совершенно забыл о ней. Пожалуй, надо пойти в полицию.

Он приподнялся в кресле в крайнем волнении.

– Дружище, успокойся, – сказал Фен, беря клочок бумаги в руки. – Что, скажи на милость, доказывает эта бумажка? – Он прочел написанные карандашом цифры: 07691. По-видимому, телефонный номер.

– Возможно, номер телефона убитой женщины.

– Дорогой мой Ричард, что за неслыханная непонятливость… Никто не носит номер своего телефона с собой.

– Может быть, она записала его для кого-то. А может быть, это не ее телефон.

– Нет, – произнес задумчиво Фен, разглядывая клочок бумаги. – Так как ты, кажется, о многом забываешь, рискну предположить: сумочку ее ты не находил и не заглядывал в нее.

– Я уверен, что ее там не было. Само собой разумеется, что я первым делом сделал бы это.

– С вами, поэтами, ни в чем нельзя быть уверенным, – глубоко вздохнул Фен, возвращаясь к письменному столу. – Ну что ж, нам остается только одно: позвонить по этому номеру.

Он снял трубку, набрал 07691 и подождал. Через некоторое время ему ответили.

– Алло, – раздался несколько дребезжащий женский голос.

– Алло, мисс Скотт, – весело ответил Фен. – Как поживаете? Давно вернулись из Белуджистана?[25]

Кадоган смотрел на него, не понимая, что происходит.

– Простите, – ответил голос, – но я не мисс Скотт.

– О! – Фен взглянул на аппарат с видимым отвращением, как будто боялся, что тот немедленно развалится на части. – В таком случае с кем я говорю?

– Я миссис Уитли. Боюсь, вы ошиблись номером.

– Да, наверное. Очень глупо получилось. Простите за беспокойство. Всего хорошего, – с этими словами Фен схватил телефонный справочник и стал перелистывать страницы.

– Уитли, – бормотал он. – Уитли… А, вот она. Дж. Х. Уитли, миссис, 229 Нью-Инн – Холл-стрит, Оксфорд, 07691. Похоже, леди в полном здравии. И я надеюсь, ты понимаешь, мой дорогой Кадоган, что тут могла быть еще тысяча подмен.

– Да, знаю, – устало кивнул Кадоган, – это безнадежно, точно.

– Послушай, ты вместе с полицейскими заглянул на задворки магазина? Туда, откуда ты выбрался?

– По правде говоря, нет.

– Ну, хорошо, сделаем это сейчас. В любом случае мне хочется посмотреть на это место, – решил Фен. – У меня назначен тьюториал[26] в десять, но его можно отложить. – Он нацарапал записку на обратной стороне конверта и поставил его на каминной доске. – Пошли, – скомандовал он. – Мы поедем на машине.


Они поехали. Езда на автомобиле с Феном не могла доставить удовольствие человеку, находившемуся в состоянии Кадогана. Все было еще ничего на Сент-Джайлс, так как это очень широкая улица, где почти невозможно во что-нибудь врезаться, кроме пешеходов, постоянно перебегающих через ее обширное пространство, как перепуганные куры, в безумной и рискованной гонке. Но они чуть не въехали в фургон торговца на Броуд-стрит, несмотря на всю ее ширину, прорвались на другую сторону у светофора возле «Кингс Армс»[27] как раз в тот момент, когда менялся сигнал, и промчались по Холивелл-стрит и Лонгуолл-стрит меньше чем за минуту. Их появление на многолюдной Хай-стрит Ричард Кадоган воспринял как безусловно самый страшный эпизод в его рискованном путешествии, так как Фен был не из тех, кто ждет кого-либо или что-либо. Кадоган зажмурился, заткнул уши и попытался сосредоточиться, размышляя о вечных истинах. И тем не менее они добрались благополучно и проехали через Модлин-бридж, в третий раз за это утро он оказался на Иффли-роуд. Фен остановил вздрагивающую всем корпусом «Кристин III» немного поодаль от призрачного магазина игрушек.

– Ты уже был здесь, – заметил он. – Кто-нибудь, может быть, узнает тебя. – Выхлопная труба оглушительно выстрелила. – Как мне это надоело… Я схожу на разведку… Жди, пока я вернусь, – с этими словами он вылез из машины.

– Ладно, – согласился Кадоган. – Ты легко найдешь магазинчик. Как раз напротив вон той церкви.

– Когда я вернусь, мы обойдем магазин сзади, – с этими словами Фен удалился своей энергичной походкой.

Утренний наплыв покупателей еще не начался, и в заведении под названием «Торговый дом Уинкворт. Бакалея и продовольствие» не было никого, кроме самого бакалейщика, облаченного во все белое, словно священник, толстого мужчины с круглым, жизнерадостным лицом. Фен вошел довольно шумно, заметив, однако, что дверь не скрипнула.

– Доброе утро, сэр, – дружелюбно приветствовал его бакалейщик. – Чем могу быть полезен?

– О! – отвечал Фен, с любопытством оглядываясь вокруг. – Я бы хотел фунт, – он запнулся, прикидывая в уме, что бы такое сказать, – сардин.

Бакалейщик был явно несколько озадачен.

– Боюсь, сэр, мы не продаем их вразвес.

– Ну, тогда банку риса, – нахмурившись, сказал Фен.

– Прошу прощения, что-что, сэр?

– Вы мистер Уинкворт? – спросил Фен, моментально забыв о покупках.

– Да что вы, сэр. Я всего лишь служащий. Хозяйка магазина мисс Уинкворт. Мисс Элис Уинкворт.

– О, а можно мне повидать ее?

– Боюсь, что ее сейчас нет в Оксфорде.

– Вот как! Она живет здесь, над магазином?

– Нет, сэр, – ответил служащий, подозрительно глядя на него. – Там никто не живет. А теперь давайте вернемся к вашим покупкам.

– Да ладно, я зайду попозже. Гораздо позже, – добавил он.

– Всегда к вашим услугам, сэр, – преувеличенно вежливо ответил бакалейщик.

– Какая жалость, – пристально наблюдая за продавцом, посетовал Фен, – какая жалость, что у вас не продаются игрушки.

– Игрушки?! – воскликнул бакалейщик с абсолютно искренним удивлением. – Послушайте, сэр, вряд ли можно найти игрушки в бакалейной лавке. Надеюсь, вы согласны?

– Да, и в самом деле. Или нет? – весело подхватил Фен. – Никаких трупов и тому подобного. Ну, счастливо оставаться! – с этими словами он вышел из магазина.

– Пока все без толку, – сообщил он Кадогану, который сидел в «Лили Кристин III», глядя вперед и пытаясь поправить свою повязку. – Ясно как день, что продавец ничего не знает об этом деле. Хотя он как-то странно вел себя, когда я спросил о владельце магазина. Некая мисс Элис Уинкворт, по-видимому.

Кадоган пробормотал что-то неопределенное в ответ на эту информацию.

– Ну хорошо, давай взглянем, что там с обратной стороны магазина, если тебе кажется, что от этого будет хоть какая-то польза, – в его голосе слышалась явная неуверенность.

– Да, кстати, – добавил Фен, когда они спускались по узкой уходящий вниз улочке, ведущей к обратной стороне магазинов, – был ли здесь кто-нибудь этим утром, когда ты приезжал с полицией?

– Ты имеешь в виду в магазине? Ни души. Полицейские вошли туда со своими отмычками или с чем-то вроде того. К тому времени дверь была закрыта.

Они определили, где именно в рядах деревянных, покрытых олифой изгородей находится тот самый маленький садик.

– Это здесь, – сказал Кадоган.

– И кого-то здесь вырвало, – заметил Фен с отвращением.

– Да, это меня, – признался Кадоган, заглянув в калитку. Запущенный, заросший травой участок, который казался таким зловещим в утреннем полумраке, сейчас выглядел совершенно обычно.

– Видишь то маленькое окно? – спросил он. – Справа от парадной двери? Это что-то вроде чулана, из которого я выбрался наружу.

– Интересно, а что там сейчас? – задумчиво отвечал Фен. – Пойдем поглядим.

Маленькое окошко было до сих пор открыто, но оказалось выше, чем запомнилось Кадогану, и даже высокий Фен не смог заглянуть внутрь. Слегка разочарованные, они пошли к двери черного хода.

– Ну, здесь, по крайней мере, открыто, – заметил Фен. Кадоган ударился о мусорный бак, стоявший возле двери. – Ради бога, постарайся не шуметь! – прошипел Фен.

Он очень осторожно вошел внутрь, и Кадоган последовал за ним, хотя и не совсем представлял, что они будут делать. Перед ними был короткий коридор: слева что-то вроде кухни, совершенно пустой, а справа полуоткрытая дверь в чулан. Из магазина доносились невнятные голоса и звоночки работающего кассового аппарата.

Но в чулане больше не было моющих средств. Вместо этого там были груды бакалейных товаров и продуктов. Кадогана вдруг охватило внезапное сомнение. Может быть, это все и вправду было галлюцинацией. Уж больно фантастическим казалось все происшедшее, чтобы быть реальностью. В конце концов, не было ничего невозможного в том, что он упал по дороге в Оксфорд, ударился головой и ему пригрезились все эти события: и в самом деле, они были очень похожи на ночной кошмар. Он огляделся и прислушался. А затем в тревоге дернул Фена за рукав.

Никакого сомнения. К чулану приближались шаги.

Фен не колебался ни минуты. Вскричав: «Спасайся кто может!» – он вскочил на груду коробок и ногами вперед выпрыгнул в окно. К несчастью, коробки опрокинулись со страшным шумом, и, таким образом, путь к отступлению Кадогана был отрезан. Уже не было времени расчищать от коробок путь к окну, а о спасении через черный ход не могло быть и речи – ручка двери чулана уже поворачивалась. Кадоган, схватив банку консервированных бобов в правую руку, а в левую – пудинг из почек, ждал, приняв грозный вид.

Как и ожидалось, в чулан вошел продавец. При виде незваного гостя он застыл с выпученными глазами и приоткрытым ртом. Но, к удивлению Кадогана, не проявил никакой агрессии. Наоборот, поднял обе руки над головой, как имам, взывающий к Аллаху, завопил по-актерски громко: «Воры! Воры! Воры!» – и выскочил так стремительно, как только ему позволила его грузная комплекция. Было совершенно ясно, что он испугался Кадогана гораздо больше, чем тот его.

Но у Кадогана не было времени задуматься о таких вещах. Черный ход, запущенный сад, калитка, улочка – вот этапы его безумного отступления. Фен сидел в «Лили Кристин III», углубившись в чтение «Таймс», в то время как около парадной двери магазина собралась небольшая толпа праздных зевак, глазеющая на бакалейщика, который все кричал и кричал. Кадоган стремительно перебежал тротуар и вскочил на заднее сиденье машины, где тут же лег на пол. Они резко рванули с места.

Только когда они миновали Модлин-бридж, он сел и спросил с горечью:

– Ну?

– Sauve qui peut[28], – сказал Фен беспечно, настолько беспечно, насколько ему позволял ужасный гул мотора. – И запомни, я должен беречь свою репутацию. Это был продавец?

– Да.

– Ты сильно его огрел?

– Да нет, он убежал в ужасе… Черт подери! Вот глупо, – воскликнул Кадоган, – оказывается, я прихватил с собой пару консервных банок!

– Ну и прекрасно. Мы съедим их за ланчем. Если до этого тебя не посадят за мелкое воровство. Он тебя разглядел?

– Мне кажется, да, Джервейс.

– Ну и что дальше?

– Я хочу докопаться до сути этой истории. Меня это выводит из себя. Давай пойдем и посмотрим, что это за Уитли такая.

И они поехали на Нью-Инн-Холл-стрит.

Глава 3

Случай с честным стряпчим

Дом двести двадцать девять по Нью-Инн-Холл-стрит оказался скромным приятным домиком с меблированными комнатами, расположенным в двух шагах от школы для девочек, а миссис Уитли, его владелица, – маленькой, робкой, суетливой пожилой женщиной, которая во время разговора нервно теребила свой передник.

– Это я беру на себя, – сказал Кадоган Фену, когда они прибыли на место, – у меня есть план.

По правде говоря, никакого плана у него не было. Фен согласился довольно неохотно и погрузился в разгадывание кроссворда в «Таймс», без труда подыскивая литературные ключи к вопросам. Но остальное ему никак не давалось, поэтому он бросил это занятие и с раздражением праздно глазел на прохожих.

Когда миссис Уитли открыла дверь, Кадоган все еще пытался придумать, что сказать.

– Надо думать, – взволнованно начала она, – вы тот самый джентльмен, который интересовался комнатами?

– Совершенно верно, – с большим облегчением ответил он, – я насчет комнат.

Она пригласила его войти.

– Прекрасная погода, – продолжала она, как будто чувствовала личную ответственность за это явление природы. – Итак, вот гостиная…

– Миссис Уитли, боюсь, я обманул вас, – теперь, оказавшись в доме, Кадоган решил отказаться от своей уловки. – Я совсем не насчет комнат. Дело в том, что… – он откашлялся. – Есть ли у вас подруга или родственница, пожилая леди, незамужняя, седая и… ммм… Имеющая обыкновение носить костюмы из твида и кофточки?

Миссис Уитли запнулась, лицо ее вспыхнуло.

– Уж не имеете ли вы в виду мисс Тарди, сэр?

– Ммм… Повторите, пожалуйста, фамилию.

– Мисс Тарди, сэр, Эмилия Тарди. Мы обычно называли ее «Лучше поздно, чем никогда». Из-за ее имени[29], понимаете? Ну, конечно, Эмилия моя самая давняя подруга. – Выражение ее лица внезапно омрачилось. – С ней все в порядке, не так ли, сэр? Ничего плохого не случилось?

– Нет, нет, – поспешно ответил Кадоган. – Мне только недавно довелось познакомиться с вашей э-э-э подругой, и она сказала, что если я когда-нибудь окажусь в Оксфорде, то, конечно, найду вас в справочнике. К сожалению, мне никак не удавалось точно запомнить ее имя, но я помнил ваше.

– Ну что вы, это очень хорошо, сэр, – просияла миссис Уитли. – И я очень рада вашему приходу, очень рада на самом деле. Здесь рады всем друзьям Эмилии. Если вы не против, мы спустимся в гостиную на чашечку чая, и я покажу вам ее фотографию, чтобы освежить вашу память.

«Вот повезло», – думал Кадоган, следуя за миссис Уитли на полуподвальный этаж, так как у него не было сомнений, что Эмилия Тарди и женщина, которую он видел в магазине, – одно и то же лицо.

Гостиная оказалась комнатой, набитой плетеными стульями, клетками с волнистыми попугайчиками, множеством откидных календарей, репродукциями Лэндсира[30] и безобразными декоративными тарелками с изображениями шатких китайских мостиков. Вдоль стены стояла плита огромных размеров, на которой закипал чайник. Закончив хлопоты по заварке чая, миссис Уитли поспешила к ящику комода и благоговейно протянула Кадогану довольно выцветшую коричневую фотографию.

– Вот она, сэр. Ну, что скажете? Это та самая леди, с которой вы познакомились?

Без сомнения, это была она, хотя фотография была сделана, должно быть, лет десять назад, и лицо, которое ему довелось недавно увидеть, было опухшим и мертвенно-бледным. Мисс Тарди ласково и рассеянно улыбалась фотографу, пенсне балансировало на кончике носа, прямые волосы были в легком беспорядке, и тем не менее ее лицо не было лицом неудачливой старой девы, в нем чувствовалась определенная уверенность в своих силах, несмотря на рассеянную улыбку.

– Да, это она, – кивнул он.

– Могу я узнать, ваше знакомство с ней состоялось в Англии, сэр? – заглядывая через его плечо, миссис Уитли неуверенно теребила фартук.

– Нет, за границей. – Судя по ее вопросу, это был наиболее безопасный выбор. – И довольно давно, шесть месяцев назад, по крайней мере, насколько я припоминаю.

– О да! Это, должно быть, когда она была во Франции. Великая путешественница Эмилия. Не могу понять, как у нее хватало смелости жить среди всех этих иностранцев. Надеюсь, вы простите мое любопытство, сэр, но вот уже целых четыре недели я не получала от нее никакой весточки, и это довольно странно, потому что она всегда предельно аккуратно писала письма. Боюсь, уж не случилось ли с ней что-нибудь?

– Что ж, мне очень жаль, но должен сказать, что ничем не могу быть вам полезен.

Кадогану, который попивал маленькими глотками чай и курил сигарету в веселой, безвкусно обставленной комнате под обеспокоенным взглядом маленькой миссис Уитли, становилось здесь все более не по себе. Но что пользы было бы жестоко поведать хозяйке гостиной всю правду об обстоятельствах этого дела, даже если он доподлинно знал о них.

– Она много путешествовала, вернее, путешествует, вы говорите? – спросил он, несколько повторяясь, как это принято в теперешних светских беседах.

– О да, сэр! В основном по провинциальным маленьким местечкам во Франции, Бельгии и Германии. Иногда она останавливается там на день или два, иногда на целый месяц в зависимости от того, как ей там понравится. Пожалуй, прошло уже целых три года с тех пор, как она последний раз приезжала в Англию.

– Да, так я и подумал: образ жизни, который не назовешь оседлым. У нее нет родных? Она произвела на меня впечатление довольно одинокого человека, сказать вам по правде.

– Мне кажется, у нее была только тетя, сэр… Где-то. И она умерла некоторое время назад. Ее звали мисс Снейт, очень богатая и эксцентричная особа, жила на Боарз-Хилл, увлекалась юмористической поэзией. Что касается Эмилии, так она любит путешествовать, как вам уже известно. Это ее устраивает. У нее есть свой небольшой капитал, и то, что она не тратит на детей, она тратит на то, чтобы увидеть новые места и людей.

– Дети?

– Она целиком отдает себя детям. Жертвует на больницы и приюты для них. В высшей степени похвальное занятие, если хотите знать мое мнение. Но позвольте спросить, сэр, как она выглядела, когда вы с ней познакомились?

– Не слишком хорошо, как мне показалось. Хотя, по правде говоря, я не так уж много с ней виделся. Мы оказались в одной гостинице всего на пару дней – единственные англичане в чужом месте, вы понимаете, естественно, что мы немного поболтали. – Кадоган сам удивился бойкости своей речи. Но не говорил ли Менкен где-то, что поэзия – это всего лишь ложь, доведенная до совершенства?[31]

– Да что вы! – сказала миссис Уитли. – Вам, должно быть, нелегко приходилось из-за ее глухоты.

– Что? Ах да, это было довольно трудно. Я уже почти забыл об этом, – произнес Кадоган, задумавшись: «Что же творится в голове у человека, способного подойти к старой глухой женщине, ударить ее по голове и задушить тонким шнуром?..» – Но меня огорчает, что вы давно не получали от нее ни словечка.

– Да, сэр, это может означать, что она сейчас возвращается домой из какого-то путешествия. Она мастерица устраивать сюрпризы: просто окажется вдруг у вашей двери без предупреждения. И она всегда останавливается у меня, когда бывает в Англии. Хотя, бог свидетель, она уж наверняка бы в Оксфорде совсем заблудилась, так как я переехала сюда всего лишь два года назад, и я точно знаю, что она еще ни разу здесь не бывала. – Тут миссис Уитли умолкла, чтобы перевести дух. – Словом, я стала до того беспокоиться, что пошла справиться к мистеру Россетеру…

– К мистеру Россетеру?

– Это стряпчий мисс Снейт. Я полагала, что Эмилия как близкая родственница могла дать ему знать о себе, когда скончалась старая леди. Но он ничего не знал, – вздохнула миссис Уитли. – И все же мы не должны прежде времени слишком уж волноваться, не правда ли, сэр? Не сомневаюсь, что все в порядке на самом деле. Еще чашечку чая?

– Нет-нет, в самом деле не нужно. Благодарю вас, миссис Уитли. – Кадоган поднялся под аккомпанемент громкого скрипа плетеного кресла. – Мне пора откланяться. Вы были так гостеприимны и добры.

– Что вы, сэр! Если Эмилия появится, что сказать ей, кто заходил?


Фен был в желчном настроении:

– Ты торчал там чертову уйму времени, – проворчал он, как только «Лили Кристин» снова отправилась в путь.

– Но это стоило того, – ответил Кадоган. Он рассказывал о том, что разузнал, почти все время, пока они ехали обратно в Сент-Кристоферс.

– Гм, – задумчиво пробормотал Фен. – Это уже кое-что, согласен. И тем не менее я не совсем ясно представляю, что нам с этим делать. Очень трудно расследовать убийство, пользуясь сведениями из вторых рук, да еще при отсутствии соrpus delicti[32]. А ведь там, должно быть, болтался туда-обратно довольно большой фургон, пока ты валялся без сознания. Интересно, кто-нибудь из соседей видел или слышал его?

– Да, понимаю, что ты имеешь в виду: им нужно было перевозить игрушки, бакалею и мебель туда-сюда. Но ты совершенно прав: вопрос в том, зачем надо было вообще превращать это заведение в магазин игрушек?

– Не уверен, что это стало понятней теперь, – откликнулся Фен. – Твоя миссис Уитли сказала тебе, что мисс Тарди плохо ориентировалась в Оксфорде. Допустим, кто-то хотел заманить ее в такое место, которое она не смогла бы отыскать снова…

– Но какой в этом смысл? Если ты собираешься убить ее, какое значение имеет, что именно она увидит?

– Гм, – задумчиво произнес Фен, – и в самом деле, какое значение? О мои лапки![33] – с этими словами он остановил машину у главных ворот Сент-Кристоферса и сделал слабую попытку пригладить волосы. – Вопрос в том, кто ее наследник? Ты вроде бы говорил, что у нее был свой капитал?

– Да, но не очень большой. Мне кажется, она была из таких старых дев, каких описывал Осберт Ситвелл[34], они живут по дешевым пенсионам и кочуют по Ривьере… Но, как бы там ни было, она была не настолько богата, чтобы ее стоило убивать из-за денег. – Из выхлопной трубы с яростным шумом вырвался отработанный газ. – Тебе, право слово, пора отправить этот тарантас в мастерскую…

Фен покачал головой:

– Люди могут совершить убийство даже из-за совершенно незначительной суммы. Но должен признаться, что никак не возьму в толк, для чего понадобилось похищать тело после того, как убийство уже произошло. Впрочем, убийца, возможно, хотел подождать, пока факт смерти будет считаться признанным, но все-таки дело кажется странным. Эта миссис Уитли и не подозревала, что мисс Тарди вернулась в Англию?

– Нет, а, по моему представлению, если хоть кому-то на белом свете и было бы об этом известно, то это была бы именно миссис Уитли.

– Да, одинокая женщина, чье исчезновение вряд ли вызовет сильный переполох. Ты знаешь, – в голосе Фена зазвучали печальные нотки, – сдается мне, это довольно грязное дело.

Выйдя из машины, друзья вошли в колледж через маленькую калитку в больших дубовых воротах. Во дворе еще слонялись несколько студентов, перекинув через руку свои мантии; некоторые рассматривали заклеенную многочисленными объявлениями доску, свидетельствующую о весьма беспорядочной культурной жизни колледжа. Справа находилась привратницкая с чем-то вроде открытого окошечка, за которым, склонившись, сидел привратник, напоминая зачарованную принцессу, заточенную в некоей средневековой башне, напоминая всем, кроме внешности, потому что Парсонс был дюжим, грозным субъектом в роговых очках с ярко выраженной склонностью пугать тех, кто послабей, и с непоколебимой уверенностью, что на иерархической лестнице колледжа он стоит на самом верху: выше законов и пророков, выше донов и даже самого президента.

– Есть что-нибудь для меня? – окликнул его Фен, проходя мимо.

– Гм, нет, сэр, – ответил Парсонс, взглянув на ряд именных ячеек с корреспонденцией. – Но, э… мистер Кадоган…

– Слушаю вас.

Привратник выглядел смущенно.

– Хотел бы спросить, – тут он бросил взгляд на праздношатающихся студентов, – не могли бы вы зайти на минутку?

Кадоган, весьма озадаченный, последовал приглашению в сопровождении Фена. В привратницкой было душно от огромного электрического камина, безвкусно декорированного под настоящий, с раскрашенными углями. Здесь были ячейки для ключей, разные случайные записки, газовая конфорка, университетский календарь, список членов колледжа, противопожарное оборудование и два неудобных кресла. У Парсонса был явно заговорщический вид. Кадогану показалось, что он вот-вот посвятит их в некий сатанинский ритуал.

– За вами приходили, сэр, – произнес Парсонс, тяжело дыша, – из полицейского участка.

– Подумать только…

– Два констебля и сержант. Они ушли примерно пять-десять минут назад, когда убедились, что вас здесь нет.

– Это те две консервные банки, которые я взял, чтоб им провалиться, – сказал Кадоган.

Привратник взглянул на него с интересом.

– Джервейс, что мне делать?

– Сделай чистосердечное признание, – бесстрастно посоветовал Фен, – и свяжись со своим адвокатом. Хотя нет, подожди минутку, – добавил он. – Я позвоню главному констеблю. Я с ним знаком.

– Я не хочу, чтобы меня арестовали.

– Тебе следовало думать об этом раньше. Ну, ладно, Парсонс, спасибо. Мы пойдем в мою комнату.

– Что мне сказать им, если они вернутся? – спросил Парсонс.

– Дайте им выпить пива и выпроводите их с лицемерными и высокопарными обещаниями.

– Слушаюсь, сэр.

Они пересекли северный и южный дворик, встретив на своем пути только одного запоздалого студента, закутанного в ярко-оранжевый купальный халат, направлявшегося в ванную комнату, и снова поднялись по лестнице, ведущей в комнату Фена. Здесь Фен занялся телефоном, в то время как Кадоган курил, с печальным видом рассматривая свои ногти. В доме сэра Ричарда Фримена на Боарз-Хилл раздался звонок. Весьма недовольный, он подошел к аппарату.

– Хэлло, – сказал он. – Что, что? Кто это?.. А! Это ты.

– Послушай, Дик, – начал Фен, – твои прислужники, черт бы их побрал, преследуют моего друга.

– Это ты о Кадогане? Да, слышал я ту чепуху, что он несет…

– Это не чепуха. Там был труп. В любом случае сейчас речь не об этом. Они пришли за ним из-за того, что он натворил в бакалейной лавке.

– Подумать только! Да он, должно быть, с приветом. Сначала магазины игрушек, теперь бакалейные лавки… Послушай, я не могу вмешиваться в дела городской полиции.

– Ну, право, Дик…

– Нет, нет, Джервейс, это исключено. Судебный процесс не может быть остановлен звонком по телефону.

– Но речь идет о самом Ричарде Кадогане. Поэте.

– Я ничего не могу поделать, будь это хоть сам Поуп… В любом случае, если он невиновен, ему ничего не грозит.

– Но он не невиновен.

– О, ну в таком случае спасти его может только министр внутренних дел… Джервейс, тебе никогда не приходило на ум, что «Мера за меру» – это пьеса о проблеме власти?

– Не приставай ко мне сейчас со своими банальностями, – раздраженно ответил Фен и бросил трубку.

– Ну что ж, разговор был очень полезен, – горько заметил Кадоган. – С таким же успехом я могу пойти в полицейский участок и сдаться.

– Нет, подожди минутку! – Фен пристально смотрел во двор. – Как фамилия того стряпчего, того, которого навестила миссис Уитли?

– Россетер. А что?

Фен нетерпеливо барабанил пальцами по подоконнику:

– Знаешь, мне кажется, мне эта фамилия где-то недавно попадалась, вот только где… Россетер… Россетер… Это было… О! Мои ушки и мои усики! – Тут он шагнул к груде бумаг и начал рыться в них. – Вот оно! Что-то было в столбце объявлений о розыске пропавших родственников в «Оксфорд мейл». Вчера или позавчера? – Он с головой погрузился в изучение газет. – Вот оно! Позавчера. Я обратил на него внимание, потому что оно показалось мне очень странным. Смотри, – с этими словами он протянул Кадогану газетную страницу, указывая на место в колонке частных объявлений.

– Ну и что? – отвечал Кадоган. – Не вижу, чем это может помочь. – Он прочитал объявление вслух: – «Райд, Лидз, Уэст, Моулд, Берлин, Аарон Россетер, стряпчий, 193-а, Корнмаркет».

– Ну и какой вывод мы должны сделать из этого?

– Не знаю точно, – ответил Фен, – и все же я чувствую, что должен подумать над этим. Холмс бы мигом с этим разделался: он был мастер разгадывать, что кроется за этими объявлениями о розыске пропавших. Моулд, Моулд… Что такое Моулд в самом деле? – Он достал с полки том энциклопедии. И вскоре нашел. – «Моулд, – прочитал он, – городской район и торговый город в графстве Флинтшир. В тринадцати милях от Честера… Средоточие крупных шахт по добыче свинца и угля… Кирпичи, черепица, гвозди, пиво и так далее…» Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Совсем ни о чем. Мне кажется, что это все имена собственные.

– Да, может быть, – Фен поставил книгу на место. – Но если это и так, то сам их подбор заслуживает внимания. Моулд, Моулд, – добавил он немного сердито.

– В любом случае, – продолжал Кадоган, – было бы невероятным совпадением, если бы это имело какое-то отношение к этой нашей Тарди.

– Не отвергай совпадение так презрительно, – сурово возразил Фен. – Знаю я таких: вы утверждаете, что самое невинное совпадение в детективном романе надуманно, а сами всегда восклицаете: «Как тесен мир!» – повстречав за границей кого-то из соседнего прихода. Мое твердое убеждение, – сказал он торжественно, – что это объявление имеет какую-то связь со смертью Эмилии Тарди. Хотя у меня нет ни малейшего понятия какую. Но я предлагаю найти и повидать этого типа – Россетера.

– Отлично, – ответил Кадоган, – при условии, что мы не поедем на этой твоей адской красной машине. Где ты ухитрился откопать ее?

Фен выглядел задетым.

– Я купил ее у студента, которого выгнали из колледжа. Чем она тебе не угодила? Ездит очень быстро, – добавил он вкрадчиво.

– Я заметил.

– Ну ладно. Пойдем пешком. Это недалеко.

Кадоган что-то проворчал, занятый выдиранием объявления Россетера и закладыванием его в записную книжку.

– И если из этого ничего не получится, – сказал он, – я пойду прямо в полицию и расскажу им все, что знаю.

– Ну, конечно. А кстати, что ты сделал с теми консервными банками, которые стащил в лавке? Я довольно-таки проголодался.

– Они в машине, и оставь их в покое.

– Может, тебе стоит изменить внешность?

– Не будь таким дураком, Джервейс… Я опасаюсь вовсе не ареста. Похоже, они всего-навсего хотят меня оштрафовать. Но вся эта морока: давать им объяснения, хлопотать, чтобы меня отпустили на поруки, а потом появляться в суде… Ну, пошли. Вперед, если ты считаешь, что в этом есть смысл.


Корнмаркет – одна из самых оживленных улиц в Оксфорде, хотя вряд ли самая привлекательная. Но у нее есть свои достоинства – это стройный полинялый фасад старого «Кларендон-отеля», тихий каретный ряд Голден-Кросс с остроконечной крышей и прекрасный вид на купол башни Том-Тауэр, похожий на продолговатую тыкву, но в основном это улица больших магазинов. Над одним из них находился номер 193-а, контора мистера Аарона Россетера, стряпчего, такая же грязная, холодная и неудобная, как большинство подобных заведений.

«Интересно, что заставляет стряпчих быть столь нечувствительными к привлекательной стороне жизни?» – удивлялся про себя Кадоган.

Клерк, немного напоминающий диккенсовского персонажа, в очках в стальной оправе и в куртке с кожаными заплатами на локтях, проводил их в кабинет. Внешность мистера Россетера, хотя и восточная, все же не была так ярко выражено библейской, как можно было бы заключить из его имени. Это был маленький человек с желтоватым цветом лица, с огромным выдающимся вперед подбородком, высоким лбом и лысым черепом. На нем были очки в роговой оправе, его брюки были немного коротковаты. У него была резкая манера вести разговор и странная привычка внезапно протирать очки носовым платком, вытянутым из рукава, и так же неожиданно водружать их на нос. Судя по тому, что он выглядел весьма потрепанно, можно было предположить, что дела его шли не так уж успешно.

– Итак, джентльмены, – сказал он, – могу я узнать, в чем состоит ваше дело? – Во взгляде, которым он изучал Джервейса Фена, внешность которого и в самом деле выдавала человека напористого, сквозили едва заметные признаки тревоги.

Фен навис над ним с высоты своего роста.

– Вот этот джентльмен, – произнес он, указывая на Кадогана, – доводится троюродным братом мисс Снейт, дела которой, как мне известно, вы вели всю ее жизнь.

Мистер Россетер был почти так же потрясен этим эффектным откровением, как и сам Кадоган.

– Да, вы не ошиблись, – ответил он, лихорадочно постукивая пальцами по столу. – Это так. Мне очень приятно познакомиться с вами, сэр. Окажите честь, садитесь!

Кадоган повиновался, с укоризной поглядывая на Фена, хотя какую честь он мог оказать мистеру Россетеру, водружая свое седалище на его кожаное кресло, ему было непонятно.

– Я совсем потерял связь с моей троюродной сестрой в последние годы ее жизни, – объявил он. – Фактически, если уж говорить точно, она вовсе и не была моей троюродной сестрой. – При этих словах Фен бросил на него злобный взгляд.

Кадоган продолжил:

– Моя мать, одна из шропширских Кадоганов, вышла замуж за моего отца. Нет, я не имею в виду, что именно так, или, сказать вернее, я имею в виду. Ну, в общем мой отец был одним из семерых детей, и его третья сестра, Марион, развелась с мистером Чайлдзом, а тот женился снова, и у него было трое детей: Пол, Артур и Летиция, – одна или один из которых (я забыл, кто именно) вступил или вступила в брак довольно поздно с племянником (а возможно, племянницей) некоей мисс Бозанкэ. Все это, боюсь, ужасно запутанно, прямо как в каком-нибудь романе Голсуорси.

Мистер Россетер нахмурился, снял очки и начал быстрыми движениями полировать стекла. Он явно не находил в этом ничего забавного.

– Быть может, вы соблаговолите уточнить, в чем заключается ваше дело, сэр? – отрывисто произнес он.

К ужасу Кадогана, Фен в этот момент разразился громким смехом.

– Ха, ха! – воскликнул он, явно не в силах сдержать своего веселья. – Вы должны простить моего друга, мистер Россетер. Он у нас такой шутник! Но ничего не смыслит в делах, ну ничегошеньки! Ха-ха-ха! Вы только подумайте, роман Голсуорси! Это очень смешно, старина! Ха-ха! – Он с большим трудом наконец успокоился. – Но мы ведь не должны тратить драгоценное время мистера Россетера? – заключил он свирепо.

Подавляя приступ озорства, овладевший им, Кадоган кивнул:

– Я прошу прощения, мистер Россетер. Дело в том, что я иногда пишу маленькие вещицы для Би-би-си и люблю предварительно испытывать их на людях.

Мистер Россетер не ответил, его темные глаза глядели настороженно.

– Да, – продолжал Кадоган серьезно. – Итак, мистер Россетер, я слышал только голые факты о смерти моей кузины. Ее кончина была, надеюсь, мирной?

– По правде говоря, – сказал мистер Россетер, – нет. – Силуэт Россетера, стоявшего позади старомодного бюро с выдвижной крышкой, четко вырисовывался на фоне окна, выходящего на Корнмаркет. – Она попала под автобус.

– Как Савонарола Браун[35], – вставил Фен с заинтересованным видом.

– В самом деле? – резко ответил мистер Россетер, как будто подозревая, что из него хотят выудить опасное признание.

– Печально слышать это, – сказал Кадоган, пытаясь придать своему голосу сочувственные интонации. – Хотя, заметьте, – добавил он, чувствуя, что не удалась эта попытка, – я видел ее всего раз или два в жизни, так что известие о ее смерти не стало для меня таким уж потрясением. «Когда умру я, ты скорби не долее, чем будет возвещать унылый звон»[36], – вот так…

– Конечно, конечно, – некстати вставил Фен.

– Нет, я буду откровенен с вами, мистер Россетер, – продолжал Кадоган, – моя кузина была богатой женщиной, и у нее было мало родственников. Что касается завещания… – Тут он деликатно замолчал.

– Итак, боюсь, что должен разочаровать вас в этом вопросе, мистер… э-э-э… Кадоган. Мисс Снейт оставила все свое довольно значительное состояние своей ближайшей родственнице – некой мисс Эмилии Тарди.

Кадоган резко вскинул на него глаза:

– Разумеется, мне знакомо это имя.

– Довольно значительное состояние, – с удовольствием объявил мистер Россетер, – где-то около миллиона фунтов. – Он окинул взглядом своих посетителей, наслаждаясь произведенным эффектом. – Большие суммы, естественно, были поглощены недвижимостью и налогами на наследство. Но более половины от первоначальной суммы осталось. К сожалению, мисс Эмилия Тарди больше не может предъявить свои права на нее.

Кадоган удивился:

– Больше не может?

– Условия завещания весьма своеобразны, если не сказать более, – мистер Россетер опять протер очки. – Я не против того, чтобы рассказать джентльменам о них, так как завещание утверждено, и вы можете найти все детали без моей помощи в Сомерсет-Хаусе[37]. Мисс Снейт была эксцентричной старой леди, я бы сказал, очень эксцентричной. У нее было сильно развито чувство э… родственных уз, и более того, она обещала оставить свое состояние ближайшей живой родственнице, мисс Тарди. Но в то же самое время она была женщиной, э… как бы это сказать… старомодных взглядов и не одобряла образ жизни своей племянницы: ее пристрастие к путешествиям и долговременному проживанию на континенте. В результате она добавила странное условие в свое завещание: я должен был с определенной регулярностью давать объявления для мисс Тарди в английских газетах, но не в газетах на континенте, и если в течение шести месяцев со дня смерти мисс Снейт мисс Тарди не заявит о своих правах на наследство, она автоматически потеряет его. Таким образом мисс Снейт хотела наказать мисс Тарди за ее образ жизни и за ее пренебрежительное отношение к тетушке, с которой, как я полагаю, она не общалась в течение многих лет, и при этом, строго говоря, не нарушить своего обещания. Джентльмены, период в шесть месяцев пришел к окончанию в прошлую полночь, а мисс Тарди так и не вышла на связь.

Воцарилось долгое молчание. Затем Фен нарушил его:

– А состояние?

– Оно полностью уйдет благотворительному фонду.

– Благотворительному фонду! – воскликнул Кадоган.

– Я бы сказал: разным благотворительным фондам. – Мистер Россетер, который до сих пор разговаривал стоя, уселся на свой вращающийся стул за столом. – Собственно говоря, я как раз был занят подробностями управления, когда вы вошли; мисс Снейт назначила меня своим душеприказчиком.

Кадогана охватило отчаяние. Если только Россетер не лгал, великолепный мотив преступления ускользнул у них из-под носа. Благотворительные организации не убивают пожилых незамужних женщин, чтобы завладеть их пожертвованиями.

– Таково, стало быть, положение, джентльмены, – резко произнес мистер Россетер. – А сейчас, надеюсь, вы простите меня, – он сделал нетерпеливый жест, – у меня куча дел.

– Еще один вопрос, будьте так добры, – прервал его Фен. – Или целых два вопроса вот только что пришли мне в голову: вы когда-нибудь видели мисс Тарди?

Кадогану показалось, что стряпчий прятал глаза от Фена.

– Однажды. Очень волевая и высоконравственная личность.

– Понимаю. И вы поместили объявление в «Оксфорд мейл» позавчера.

Мистер Россетер рассмеялся.

– А, вы об этом? Оно не имеет никакого отношения ни к мисс Снейт, ни к мисс Тарди, уверяю вас. Видите ли, я не так уж непопулярен, – при этих словах он осклабился с фальшивой игривостью, – чтобы иметь лишь одного клиента.

– Странное объявление.

– Да, странное, не правда ли? Но, боюсь, я обману доверие клиента, если объясню, в чем дело. А сейчас, джентльмены, если я когда-нибудь смогу быть вам полезным…

Диккенсовский клерк проводил их к выходу. Когда он удалился, Кадоган сказал с улыбкой горькой иронии:

– Моя единственная троюродная сестра. Миллионерша! И она не оставила мне ничего, даже книги юмористических стихов, – добавил он, вспомнив рассказ миссис Уитли об этом увлечении миссис Снейт. – Да, жесток этот мир!

Жаль, что, произнеся эти слова, он не оглянулся. Потому что лицо мистера Россетера, внимательно смотревшего ему вслед, приобрело странное выражение.


Мягкие лучи солнца встретили их, когда они вышли на многолюдную улицу. Студенты на велосипедах лавировали между застрявшими в пробке машинами и автобусами, а оксфордские домашние хозяйки отправились за покупками.

– Как ты думаешь, он говорил правду? – спросил Кадоган.

– Мы, может быть, и узнали бы, – ответил обиженно Фен, пока они проталкивались через толпу, запрудившую тротуар, – если бы ты не повел себя как пациент, вырвавшийся на волю из сумасшедшего дома.

– Но ты не должен был неожиданно превращать меня в самозванца. Заметь одну вещь: самое интересное, похоже, касается теперь не мисс Тарди, а мисс Снейт и ее миллионов.

– Ну, на мой взгляд, самое интересное касается мистера Россетера.

– Каким образом?

– Видишь ли, – Фен натолкнулся на женщину, которая внезапно остановилась перед ним, заглядевшись на витрину магазина, – видишь ли, – продолжил он, – любой обычный стряпчий, если бы два совершенно незнакомых субъекта ворвались в его контору и потребовали подробности частных дел его клиента, просто-напросто вышвырнул бы их вон. Почему мистер Россетер был так откровенен и так разговорчив? Не потому ли, что все, что он сказал, было лишь нагромождением лжи? Но, по его собственному, совершенно верному замечанию, мы можем проверить все сказанное им в Сомерсет-Хаусе. И все же я не верю мистеру Россетеру.

– Что ж, тогда я иду в полицию, – сказал Кадоган. – Чего я терпеть не могу, так это книги, герои которых не идут с повинной, когда у них нет ни малейшей причины откладывать это.

– У тебя есть веская причина не торопиться.

– Какая же?

– Пабы открыты, – ответил Фен с видом человека, после долгой ночи узревшего утреннюю зарю над холмами, – пойдем выпьем, пока мы не успели совершить ничего опрометчивого.

Глава 4

Случай с негодующим джейнистом[38]

– И в результате, – резюмировал Кадоган, – мы остаемся там же, где начали. – Они сидели в баре «Булавы и Скипетра». Фен потягивал виски, Кадоган – пиво. «Булава и Скипетр» – большая и весьма неприглядная гостиница в самом центре Оксфорда, соединившая в себе без зазрения совести все архитектурные стили, какие человечество успело изобрести с первобытных времен. Но, вопреки этому изначальному изъяну, она благородно сражается за создание атмосферы домашнего уюта и комфорта. Бар – превосходный образец готики в стиле Строуберри-Хилл[39].

Было всего четверть двенадцатого утра, и мало кто в это время пил. Молодой человек с крючковатым носом и большим ртом разговаривал с барменом о лошадях. Другой юноша, в роговых очках, с длинной шеей, погрузился в чтение «Аббатства кошмаров»[40]. А бледный неряшливый студент с растрепанными рыжими волосами беседовал о политике с девицей серьезного вида в темно-зеленом джерси.

– Итак, вы видите, – говорил он, – таким способом богатые классы, спекулируя на фондовой бирже, разоряют миллионы бедных инвесторов.

– Но, наверное, бедные инвесторы тоже играли на фондовой бирже.

– О нет, это совсем другое дело…

Мистер Хоскинс, еще более, чем обычно, похожий на большого печального бордоского дога, сидел за столиком с красивой смуглой девушкой по имени Мириам.

– Но, дорогой, – говорила Мириам, – будет просто ужасно, если прокторы[41] застанут меня здесь. Ты ведь знаешь, они отчисляют из университета женщин, если застают их в барах.

– Прокторы никогда не приходят по утрам, – ответил мистер Хоскинс, – и ты ничуть не похожа на студентку. А сейчас просто успокойся. Смотри, у меня для тебя есть шоколадные конфеты! – с этими словами он достал из кармана коробку.

– О, ну какой же ты лапочка…

Последним из присутствующих посетителей бара был мужчина лет пятидесяти с кроличьим лицом, плотно закутанный в пальто и шарфы; он сидел в одиночестве, потребляя несколько больше спиртного, чем было бы ему полезно.

Фен и Кадоган обсуждали известные им факты, это были результаты расследования по сведениям Кадогана. В сухом остатке этих фактов оказалось безнадежно мало.

1. Бакалейную лавку на Иффли-роуд ночью кто-то превратил в магазин игрушек, а затем опять в бакалейную лавку.

2. Мисс Тарди была найдена там мертвой, а впоследствии ее тело исчезло.

3. Богатая тетка Эмилии Тарди, мисс Снейт, попала под автобус шесть месяцев назад, оставив наследство мисс Тарди на таких условиях, которые вряд ли позволили бы племяннице узнать об этом наследстве, если мистер Россетер говорил правду.

– И я предполагаю, – сказал Фен, – что ему запретили сообщить об этом непосредственно по какому-либо известному адресу мисс Тарди. Кстати, я хотел спросить тебя: ты вообще-то прикасался к телу?

– Да, в некотором роде.

– Ну и каково оно было на ощупь?

– Каково?

– Да, да, – нетерпеливо поторопил Фен. – Холодное? Окоченевшее?

Кадоган задумался:

– Да, оно, несомненно, было холодным, но не уверен, что окоченевшим. По правде говоря, уверен, что не было, потому что ее рука упала, когда я подвинул ее, чтобы взглянуть на голову, – при этом воспоминании его передернуло.

– Вряд ли это сильно поможет нам, – задумчиво произнес Фен, – но резонно предположить, судя по известным нам фактам, что она была убита до того самого ведовского[42] и важного для нас часа полуночи. А это, в свою очередь, позволяет предположить, что она на самом деле видела объявление и, возможно, обратилась к мистеру Россетеру. Следовательно, опять-таки предположительно, мистер Россетер лгал. И все это становится очень странным, потому что в таком случае вряд ли мистер Россетер убил ее.

– Почему?

– Ты согласен, что человек, который стукнул тебя по голове, и был убийцей?

– Да, Сократ.

Фен бросил на Кадогана свирепый взгляд и сделал глоток виски.

– И в таком случае он хорошо разглядел тебя?

– Ладно, ладно, согласен.

– Хорошо, предположим, что мистер Россетер убийца. Он узнает тебя, когда ты являешься в его контору, знает, что ты видел тело, и он в ужасе, когда ты наводишь справки о тетушке убитой женщины и о самой убитой. И что он делает? Он дает подробные сведения о сумме, оговоренной в завещании, которое мы можем проверить, а затем – затем, заметь, – говорит, что у него не было никаких вестей от мисс Тарди, зная, что ты просто не поверишь ему после того, что видел своими глазами. Ergo[43], он не узнал тебя. Ergo, он не бил тебя по голове. Ergo, он не был убийцей.

– Довольно умно, – нехотя согласился Кадоган.

– Совсем не умно, – проворчал Фен. – Это дает протечку в каждом сочленении, как паровоз Эмметта[44]. Во-первых, мы не знаем, был ли убийцей человек, стукнувший тебя по голове, а во-вторых, вся эта чушь о завещании могла быть просто-напросто ложью. Есть и другие явные пробелы. Возможно, мисс Тарди вообще была убита не в магазине игрушек. Но в таком случае зачем ее тело несут туда и затем уносят его? Все как-то шиворот-навыворот, и мы слишком мало знаем, чтобы составить определенное мнение.

Восхищение Кадогана отчасти померкло. Он мрачно взирал на вновь прибывших в бар, опустошив свою кружку пива.

– Ну, хорошо. Что же нам теперь делать?

Возможное направление их действий после обсуждения заключалось в четырех пунктах:

1. Попытаться найти тело (невозможно).

2. Расспросить мистера Россетера снова (маловероятно).

3. Получить дополнительную информацию о мисс Элис Уинкворт, владелице заведения «Торговый дом Уинкворт. Бакалея и продукты» (возможно).

4. Позвонить другу Фена в Сомерсет-Хаус и детально проверить завещание мисс Снейт (возможно и необходимо).

– Но что касается меня, – заявил Кадоган, – я иду в полицию. Мне до смерти надоело метаться, а кроме того, у меня все еще чертовски болит голова.

– Ну ладно, может быть, ты все-таки подождешь минутку, пока я допью свой виски? – спросил Фен. – Я не собираюсь страдать из-за твоей жалкой и нудной сознательности.

До сих пор они говорили приглушенными голосами, и теперь он мог позволить себе повысить голос. Кроме того, Фен уже выпил достаточное количество виски. Его раскрасневшееся, веселое лицо становилось все краснее и веселее: волосы встали дыбом с неудержимой энергией; длинный, тонкий, он ерзал на стуле, шаркал ногами и улыбался лучезарной улыбкой, глядя на сумрачно-надменное лицо Ричарда Кадогана, теперь приобретшее особенно унылое выражение.

– …И, наконец, частные школы, – молодой человек с рыжими волосами распалился не на шутку. Читатель, с головой погрузившийся в чтение «Аббатства кошмаров», устало поднял взгляд от книги при упоминании этой навязшей в зубах темы; личность с крючковатым носом у бара продолжала свою непрерывную речь о лошадях.

– Частные закрытые школы порождают грубое, снобистское самосознание причисления себя к правящему классу.

– Но разве ты не учился в одной из них?

– Да, но, видишь ли, я стряхнул это с себя.

– В таком случае другие разве нет?

– О нет! Это у них на всю жизнь. Только исключительные люди способны освободиться от скверны.

– Понимаю.

– Дело в том, что вся экономическая система нации должна быть реорганизована…

– Ну вот, и не беспокойся насчет прокторов, – продолжал успокаивать свою спутницу мистер Хоскинс, – нечего бояться. Давай съедим еще по одной шоколадке.

– Кстати, мы могли бы сыграть в какую-нибудь игру пока, – предложил Фен, у которого еще оставалось довольно много виски в стакане. – Гадкие персонажи в художественной литературе. Омерзительность персонажа должна быть бесспорна для обоих игроков, на то, чтобы выбрать подходящего персонажа, игроку дается пять секунд. Если он не может, то пропускает ход. Тот, кто первым пропустит три хода, проигрывает. Считаются только персонажи, которых автор хотел сделать симпатичными.

Кадоган что-то пробурчал в ответ, но в этот момент в бар вошел университетский проктор. Прокторы назначаются из числа донов по очереди; они обходят бары в сопровождении низкорослых коренастых мужчин, которых называют буллерами[45], облаченных в синие костюмы и шляпы-котелки. Членам университета in statu pupillari[46] не разрешено посещать питейные заведения, и поэтому основное занятие буллеров состоит в том, чтобы ходить с угрюмым видом из бара в бар, допытываться у посетителей, не студенты ли они, и записывать имена тех, кто ответил на этот вопрос положительно, а впоследствии штрафовать их. Эта процедура, выполняемая без особого энтузиазма, не влечет за собой сколько-нибудь значительного ущерба репутации провинившегося.

– Боже! – прошептала смуглая Мириам.

Самопровозглашенный реорганизатор государственных финансов ужасно побледнел.

Мистер Хоскинс заморгал.

Молодой человек в очках еще глубже погрузился в чтение «Аббатства кошмаров».

Человек с крючковатым носом, которого бармен толкнул локтем в бок, перестал разглагольствовать о лошадях.

Только Фен не шелохнулся.

– Вы член этого университета? – весело закричал он, обращаясь к проктору. – Эй, Уискерс! Вы член этого университета?

Проктор вздрогнул. Это был (как это свойственно донам) моложавый человек, отрастивший пару огромных кавалерийских усов во время Первой мировой войны и ни за что не желавший сбрить их. Он бегло осмотрел помещение, старательно избегая взгляда Фена, а затем вышел.

– О-о! – со вздохом облегчения сказала Мириам.

– Он не узнал тебя, не правда ли? – сказал мистер Хоскинс. – Вот, съешь еще шоколадку.

– Видите? – негодующе произнес рыжеволосый юноша, дрожащими руками поднимая свою полупинту эля, – даже капиталистические университеты управляются террористическими методами.

– Ну, давай продолжим нашу игру, – предложил Фен. – На старт, внимание, марш!

– Эти ужасные болтуны, Беатриче и Бенедикт[47].

– Хорошо. Леди Чаттерлей и тот егерь[48].

– Бритомарта в «Королеве фей»[49].

– Хорошо. Почти все персонажи Достоевского.

– Хорошо. Э… Э-э…

– А, попался! – победно воскликнул Фен. – Ты пропускаешь свой ход. Эти вульгарные охотницы за мужчинами, кокетки в «Гордости и предубеждении».

Услышав этот торжествующий вопль, закутанный, похожий на кролика человек за соседним столиком нахмурился, встал и на шатких ногах приблизился к ним.

– Сэр, – вмешался он в разговор в тот момент, когда Кадоган предложил Ричарда Феверела[50], – мне показалось, или я действительно слышал, как вы непочтительно отзывались о бессмертной Джейн?

– Собиратель пиявок[51], – произнес Фен, делая безуспешную попытку продолжить игру. Тем не менее он оставил ее и обратился к незваному пришельцу: – Послушайте, мой дорогой друг, вы немного подвыпили?

– Я совершенно трезв, благодарю вас. Большое спасибо. – Кроликообразный человек принес свою выпивку, придвинул свой стул и уселся рядом с ними. Одной рукой он прикрыл глаза, как будто от боли. – Не надо, умоляю вас, отзываться неуважительно о мисс Остен. Я прочел все ее романы много-много раз. Их доброта наполнена дыханием высокой и прекрасной культуры, их тонкий проницательный психологизм… – Тут он немного помедлил, не находя нужных слов, и залпом осушил свой бокал.

У него было слабовольное, тонкое лицо, зубы выступали, как у грызуна, покрасневшие глаза, бесцветные кустистые брови и низкий лоб. Несмотря на теплое утро, он был одет самым необычным образом: меховые перчатки, два шарфа и, по-видимому, несколько пальто.

В ответ на изумленный, изучающий взгляд Кадогана кроликообразный мужчина сказал, стараясь соблюсти чувство собственного достоинства:

– Я очень чувствителен к холоду, сэр, а осенняя прохлада… – Тут он прервал свою речь в поисках носового платка и высморкался с трубным звуком. – Я надеюсь, что вы, джентльмены, не возражаете против моего присутствия?

– Нет, возражаем, – раздраженно ответил Фен.

– Не будьте суровы, прошу вас, – умоляюще сказал кроликообразный человек. – Этим утром я так счастлив, так счастлив. Позвольте мне угостить вас. У меня куча денег… Официант! – Официант подошел к их столику. – Два больших виски и пинту горького пива.

– Послушай, Джервейс, я действительно должен идти, – тревожно заметил Кадоган.

– Не уходите, сэр. Останьтесь и разделите со мной мою радость! – Человек, похожий на кролика, был, несомненно, очень пьян. Он с таинственным видом наклонился к ним и, понизив голос, сказал: – Этим утром я избавился от своих мальчишек.

– А! – ответил Фен без всякого удивления. – И как же вы поступили с их маленькими трупиками?

Человек-кролик хихикнул:

– А вот как! Вы хотите поймать меня на слове? Мои уроки в школе – вот что я имею в виду. Я школьный учитель – вернее, я был школьным учителем. Бедным надсмотрщиком с розгой. Удельный вес ртути – 13,6, – бубнил он, – Сaesar Galliam in tres partes divisit[52]. Причастие прошедшего времени от mourir – это mort[53].

Фен пристально, с отвращением смотрел на него. Официант принес напитки, и человечек расплатился, достав деньги из довольно потрепанного бумажника, добавил огромные чаевые.

– Ваше здоровье, джентльмены! – провозгласил он, поднимая бокал. Затем, помедлив, продолжил: – Но я не представился. Джордж Шарман, к вашим услугам, – с этими словами он отвесил низкий поклон и чуть было не уронил свой бокал, Кадоган успел подхватить его на лету. – Вот именно сейчас, – продолжил задумчиво мистер Шарман, – я должен был бы преподавать младшему четвертому классу[54] основы сочинения прозы на латинском языке. Сказать вам, почему я не буду этого делать? – Он опять наклонился вперед: – Прошлой ночью, джентльмены, я получил в наследство огромную сумму денег.

Кадоган подскочил на стуле, а глаза Фена посуровели. Наследства, казалось, витали в воздухе тем утром.

– «Ю-юридически подтверждено»… огромную сумму денег, – невнятно продолжал бормотать мистер Шарман. – Итак, что же я сделаю? Я пойду к директору школы, и я скажу: «Спавин, – скажу я, – ты деспотичный старый пьяница, и я не собираюсь работать на тебя больше никогда. Я теперь джентльмен с собственными средствами, – скажу я, – мел у меня сидит в печенках, и я намерен оттуда его вытравить», – тут он с самодовольной улыбкой огляделся вокруг.

– Мои поздравления, – сказал Фен с угрожающей любезностью в голосе, – мои поздравления.

– Э-э, эт-то, не стоит, – дикция мистера Шармана становилась все более невнятной, – не такой уж я счастливчик. О нет. Есть другие, – он сделал неопределенный жест. – Многие. Многие другие, и все богаты, как Крез. И одна из них – прекрасная девушка с самыми голубыми, небесно-голубыми глазами. «Моя любовь, как голубая, голубая роза»[55], – запел он надтреснутым голосом. – Я попрошу ее руки, хотя она всего-навсего продавщица. Всего-навсего дочь продавщицы. Вы должны познакомиться с ней, – с серьезной миной обратился он к Кадогану.

– Я совсем не прочь.

– Вот это правильно, – одобрительно сказал мистер Шарман, опять трубно высморкавшись в свой платок.

– Давайте выпьем еще, старина, – предложил Фен, с дружеской фамильярностью хлопая Шармана по спине.

– П-пазвольте мне, – тут мистер Шарман икнул. – Официант!

Они снова выпили.

– Ах, – сказал Фен с глубоким вздохом, – вы везунчик, мистер Шарман. Хотел бы я, чтобы какой-нибудь мой родственник умер, оставив мне кучу денег.

Но мистер Шарман погрозил пальцем:

– Даже и не пытайтесь выспрашивать у меня. Я не расскажу ничего, понятно? Я держу рот на замке, – с этими словами он демонстративно захлопнул рот, чтобы затем сразу открыть его для глотка виски. – Я удивлен, – добавил он плаксивым голосом, – после всего, что я для вас сделал, вы пыт… таетесь выспросить у меня…

– Нет, нет…

Лицо мистера Шармана исказилось. Голос ослабел, и он схватился за живот.

– Из. вините, джентльмены, – выдавил он, – скоро вернусь. – Он поднялся, качаясь, как былинка на ветру, и неуверенной походкой проследовал к уборной.

– У нас не получится много выведать у него, – мрачно заметил Фен, – если человек не хочет рассказать что-то, то в состоянии опьянения он делается еще только более упрямым и подозрительным. Но все-таки странное совпадение.


– Сова, – процитировал Кадоган, глядя вслед хилой, закутанной по горло фигуре мистера Шармана, – бедняжка, вся она промерзла до костей[56].

– Да, – откликнулся Фен, – как старый персонаж из… О моя шкурка, мои усики! – вдруг воскликнул он.

– Что? Что, черт подери, все это значит? – тревожно спросил Кадоган.

Фен поспешно выскочил из-за стола.

– Задержи его, пока я не вернусь, – настойчиво распорядился он. – Накачай его виски. Поговори с ним о Джейн Остен. Но не дай ему уйти.

– Но послушай, я собрался в полицию…

– Не будь таким размазней, Ричард. У нас ключ к разгадке. У меня нет ни малейшего представления, куда он нас приведет, но помоги мне, здесь таится разгадка. Не уходи. Я скоро, – с этими словами Фен выбежал из бара.

Мистер Шарман вернулся на свое место и более трезвым, и более подозрительным, чем прежде.

– Ваш друг ушел? – спросил он.

– Только на минутку.

– А! – мистер Шарман с удовольствием потянулся. – Чудесная свобода! Вы не представляете себе, что это такое – быть школьным учителем. Я видел, как сильные мужчины разваливались на куски от этого занятия. Это непрерывная война. Вы можете держать мальчишек в узде хоть целых тридцать лет, но в конце концов они доведут вас.

– Звучит ужасно.

– Это и в самом деле ужасно. Вы стареете, а они все время в одном и том же возрасте. Как император и толпа на форуме.

Разговор перешел на Джейн Остен, сам предмет разговора был труден для Кадогана из-за недостаточного знакомства с ее романами. Однако мистер Шарман восполнил этот недостаток как своей эрудицией, так и энтузиазмом. Кадоган чувствовал, как нарастает его антипатия к этому человеку: к слезящимся маленьким глазкам, к выступающим передним зубам, к доктринерскому восприятию культуры. Безусловно, мистер Шарман являл собой отвратительную картину воздействия на человека внезапно удовлетворенной всепоглощающей жадности. Он не упоминал больше о своем наследстве или о «других», разделивших с ним это наследство, но безапелляционно разглагольствовал о «Мэнсфилд-парке». Кадоган отделывался односложными репликами, размышляя при этом о странном поведении Джервейса Фена. По мере приближения времени ланча бар стал наполняться посетителями отеля, актерами, студентами. Говорили все громче, а лучи солнца, проникая сквозь готические окна, нарезали кисею, сотканную дымом сигарет, на бледно-голубые треугольники.

– Единственное решение, полагаю, – сказал кто-то с убежденностью в голосе, – это жидкое мыло.

– Решение чего? – рассеянно удивился Кадоган.

– Теперь взгляните на характер мистера Коллинза, – продолжал мистер Шарман. Кадоган с трудом сосредоточил свое внимание на этом персонаже.

За пять минут до полудня снаружи раздался оглушительный рев, сопровождаемый грохотом, как будто целая армия кастрюль пошла воевать стенка на стенку. Мгновение спустя под салют громкого взрыва Фен протиснулся через турникет гостиницы. C торжествующим видом он держал в руках книгу в ярком переплете, с которой обращался преувеличенно бережно. Оставив бар по левую руку, он, не задерживаясь, прошел в гостиницу по коридору, покрытому голубым ковром, прямо к конторке портье. Ридли, портье, великолепный в своей голубой с галунами униформе, приветствовал его с явным опасением, но Фен ограничился только тем, что зашел в одну из ближайших телефонных кабинок. Там он набрал номер Сомерсет-Хауса.

– Хэлло, Эванс, – сказал он, – это Фен… Да, очень хорошо, спасибо, дорогой старина. А как ты? Ты посмотришь кое-что для меня?

Неопределенное потрескивание в трубке.

– Что ты говоришь? Я не могу разобрать ни слова!.. Я хочу знать детали последней воли мисс Снейт, Боарз-Хилл, Оксфорд, которая скончалась примерно шесть месяцев назад… Оно не могло вступить в силу до сравнительно недавнего времени… Что? Да, хорошо, перезвони мне. Перезвонишь? Да… В «Булаву и Скипетр». Да, договорились… До свиданья. «Душа моя повержена в прах…»[57] – пропел он без особого смирения, кладя трубку на рычаг, и, опустив в щель автомата еще два пенни, набрал номер местной телефонной станции.

И снова в небольшой квартирке главного констебля участка Боарз-Хилл раздался резкий телефонный звонок.

– Слушаю, – ответил высокий чин, – боже мой, это ты опять? Надеюсь, не насчет того субъекта по фамилии Кадоган?

– Нет, – ответил Фен, задетый за живое, – по правде говоря, нет. Хотя, должен заметить, в этом деле ты проявляешь редкую неготовность к кооперации.

– Бесполезно. Бакалейщик раскипятился по поводу этого дела. Лучше бы тебе держаться в стороне. Сам знаешь, что бывает, когда пытаешься вмешаться.

– Сейчас это не важно. Ты случайно не помнишь что-нибудь о мисс Снейт, которая жила рядом с тобой?

– Снейт? Снейт? Ах да, помню. Эксцентричная старая леди.

– Эксцентричная? А в чем это выражалось?

– О, боялась, что ее убьют из-за денег. Жила в чем-то вроде укрепленной усадьбы с гигантскими свирепыми мастифами повсюду. Умерла недавно. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Ты когда-нибудь видел ее?

– Ну, раз или два. Мы никогда не были близко знакомы. Но в чем дело?

– А чем она интересовалась?

– Интересовалась? Ну, образованием, полагаю. Ах да, она еще бесконечно кропала какие-то сочинения о спиритизме. Не знаю, публиковала ли она их когда-нибудь. Надеюсь, что нет. Но она ужасно боялась смерти, особенно насильственной, и я предполагаю, что ее утешала мысль о том, что существует жизнь после смерти. Хотя, должен сказать, что если мне предстоит вернуться после смерти и диктовать идиотские послания на спиритическую доску, то уж лучше мне не знать об этом заранее.

– А что-нибудь еще?

– Ну, она была довольно милая старушка и очень отзывчива на доброту. Но, как я уже говорил, она панически боялась, что ее собираются убить. Единственный человек, которому она доверяла, был какой-то стряпчий.

– Россетер?

– Дай подумать. Да, так его звали. Но послушай, зачем тебе…

– Полагаю, нет сомнений, что ее смерть была результатом несчастного случая?

– Бог мой, ну, разумеется, никаких. Она попала под автобус. Она как раз входила в него, и никого рядом не было. Можешь поверить, в таких обстоятельствах мы расследовали это дело более чем тщательно.

– Она много путешествовала?

– Нет, никогда, что тоже было одним из ее чудачеств. Торчала в Оксфорде всю жизнь. Странный персонаж. Кстати, Джервейс, как насчет «Меры за меру»?

Фен повесил трубку. Он не был готов обсуждать «Меру за меру» в данный момент. Пока он обдумывал полученную информацию, в телефонной будке раздался звонок, и он поднял трубку.

– Алло! – отозвался он. – Да, это Фен. А, это ты, Эванс. Как быстро.

– Легко разузнал, – ответил отставной представитель Сомерсет-Хауса, – Элизабет Энн Снейт, «Валгалла», Боарз-Хилл, Оксфорд. Завещание датировано 13 августа 1937 года и засвидетельствовано Р.А. Старки и Джейн Ли. Состояние на сумму 937 642 фунта – кругленькая сумма. Вступающий в права получает 740 760 фунта. Несколько маленьких сумм полагается слугам, как мне кажется, но основная сумма причитается «моей племяннице, Эмилии Тарди» со множеством странных условий вроде распоряжения подавать объявления о завещании только в английские газеты, не вступать в непосредственный контакт с наследницей, и бог знает еще какой вздор. Кроме того, необходимо заявить о полученном наследстве в течение шести месяцев после смерти мисс Снейт. Похоже на то, что она сделала все, чтобы помешать этой несчастной Тарди даже прикоснуться к деньгам.

– А что будет, если она не заявит о нем?

На другом конце провода повисла пауза.

– Одну секунду. Это на обороте. А, вот. В этом случае все отходит мистеру Аарону Россетеру, 193-а, Корнмаркет, Оксфорд. Вот повезло человеку! На этом все, пожалуй.

– Да-а, – задумчиво проронил Фен. – Спасибо, Эванс. Большое спасибо.

– Всегда к твоим услугам, – ответил чиновник. – Привет Оксфорду.

Фен некоторое время стоял у телефонной будки, погрузившись в раздумье. Клиенты гостиницы проходили мимо, останавливались попросить расписание или газету, просили вызвать такси. Ридли обслуживал их с привычной сноровкой. В столовой накрывали для ланча, и метрдотель проверял забронированные столики, сверяясь со списком, написанным карандашом на обратной стороне меню.

Безусловно, у мистера Россетера были очень веские причины расправиться с мисс Эмилией Тарди. Если он был единственным душеприказчиком завещания, то не мог обмануть мисс Тарди и не дать ей вступить в права наследства, просто не опубликовав адресованного объявления. А когда она откликнулась… Фен тряхнул головой. Эта версия не годилась. Во-первых, вряд ли мисс Снейт могла отдать такую необычайную власть в руки мистера Россетера, как бы сильно она ни доверяла ему; во-вторых, если мистер Россетер убил мисс Тарди и стукнул по голове Кадогана, то почему же он не узнал его, или если узнал, то почему так много сообщил им? Конечно, Кадогана ударил по голове необязательно сам убийца; возможно, это был его сообщник… Но все-таки – при чем здесь магазин игрушек?

Фен глубоко вздохнул и похлопал по книге, которую принес с собой. Его настроение было очень переменчиво, и сейчас он почувствовал легкую подавленность. Помахав Ридли, он вернулся к бару. Беседа Кадогана и мистера Шармана зашла в тупик; мистер Шарман к этому моменту изложил все свои взгляды на творчество Джейн Остен, а Кадоган не мог придумать никакой свежей темы для беседы. Однако в настоящий момент Фен старался избежать встречи с ними, вместо этого он обратился к меланхоличному тощему мистеру Хоскинсу.

Мистер Хоскинс ни в коем случае не был трудным студентом, он работал продуктивно и даже с энтузиазмом, воздерживался от пьянства и вел себя как джентльмен. Единственным необыкновенным его качеством было то, что в глазах молодых женщин он обладал, по-видимому, совершенно неотразимым обаянием. В данный момент он сидел перед своим вторым стаканчиком шерри и уговаривал черноволосую Мириам съесть еще одну шоколадку.

Извинившись перед девушкой, которая посмотрела на него снизу вверх с каким-то благоговейным почтением, Фен увлек студента в сторонку.

– Мистер Хоскинс, – обратился к нему Фен с мягкой строгостью в голосе, – я не стану спрашивать вас, почему вы посвящаете золотые часы вашей юности незаконному поглощению шерри, этого суррогата шартреза.

– Очень благодарен вам, сэр, – сказал юноша без особого смущения.

– Я только хотел бы спросить вас, – продолжал Фен, – не согласитесь ли вы оказать мне услугу?

Молодой человек моргнул и молча поклонился.

– Питаете ли вы интерес к романам Джейн Остен, мистер Хоскинс?

– Мне всегда казалось, сэр, – ответил мистер Хоскинс, – что женские персонажи у нее обрисованы неудачно.

– Прекрасно, вы, должно быть, знакомы с ее творчеством, – заключил Фен с ухмылкой. – Вон там сидит меланхоличный, безобразный тип, который обожает Джейн Остен. Не могли бы вы задержать его там на часок или около того?

– Запросто, – согласился мистер Хоскинс с кроткой самонадеянностью. – Хотя, боюсь, перед этим я должен вернуться и проводить свою даму.

– Конечно, конечно, – поспешно произнес Фен.

Мистер Хоскинс снова поклонился, вернулся к бару и вскоре появился вновь, ведя Мириам к двери и что-то объясняя ей на ходу. Затем он ласково пожал ей руку, помахал вслед и вернулся к Фену.

– Скажите мне, мистер Хоскинс, – сказал Фен, внезапно охваченный бескорыстным любопытством, – как вы объясняете свой успех у женщин? Можете не отвечать, если мой вопрос кажется вам слишком бесцеремонным.

– Вовсе нет, – студент, казалось, был весьма польщен этим вопросом, – это на самом деле очень просто: я успокаиваю их и кормлю сладостями. Похоже, действует всегда безотказно.

– Вот как, – сказал Фен, несколько этим ошарашенный. – Хм, большое спасибо, мистер Хоскинс. А теперь, если вы вернетесь к бару… – И он рассказал юному мистеру, что следует делать.

Кадоган был только в восторге, когда мистер Хоскинс освободил его от дежурства. Когда они с Феном уходили из бара, тот и мистер Шарман уже беседовали самым дружеским образом.

– Ну что? Как идут дела? – спросил Кадоган, когда они вышли наружу. Его сознание было слегка затуманено пятью пинтами пива, но голова болела гораздо меньше.

Фен потащил его в конец коридора, где они уселись в два деревянных кресла, декорированных с легкой претензией на ассирийский стиль. Фен рассказал о телефонных разговорах.

– Нет, нет! – проворчал он, оборвав испуганный короткий возглас Кадогана по поводу мистера Россетера. – Я действительно не думаю, что он мог сделать это. – И он объяснил почему.

– Ты просто выгораживаешь его, – ответил Кадоган, – и только потому, что находишься в плену своих романтических фантазий насчет объявления в газете.

– Я постепенно приходил к этому выводу, – сердито возразил Фен. Он на некоторое время замолчал, разглядывая молодую расфуфыренную блондинку в мехах и на неимоверно высоких каблуках. – Потому что на самом деле между тем объявлением и мисс Снейт существует связь.

– И что же это может быть?

– Вот! – с каким-то показным торжеством Фен протянул книгу, которую держал в руках; при этом у него было такое выражение лица, как будто он представитель обвинения, готовый предъявить особо дискредитирующие доказательства. Кадоган разглядывал ее, не очень хорошо понимая, в чем дело. Это была «Книга нонсенса» Эдварда Лира. – Может быть, ты помнишь, – продолжал Фен, назидательно помахивая указательным пальцем в воздухе, – что мисс Снейт интересовалась юмористическими стихами. А это, – тут он с многозначительным видом постучал пальцами по книге, – они и есть.

– Ты меня удивляешь.

– Да-да, и к тому же юмористические стихи самой высокой пробы, – Фен вдруг отказался от назидательной манеры и погрустнел. – Как ни странно, находятся люди, которые воображают, что Лир[58] был не способен придумать последние строки своих лимериков так, чтобы они отличались от первых, тогда как дело в том…

– Да, да, – сказал Кадоган нетерпеливо, доставая газетную вырезку из своей карманной книжечки, – понимаю, о чем ты: «Райд, Лидз, Уэст, Моулд, Берлин». Некий фантастический метод обозначать людей посредством лимериков.

– Мм… – рылся в страницах Фен, – я смутно подозреваю, что наш мистер Шарман – один из персонажей. Вот: «Жил да был старикашка из Моулда, что ужасно терзался от холода; он купил душегрейку, на меху телогрейку, и не мучился больше от холода». На картинке он похож на какого-то круглого медведя. Ну как? Подходит?

– Да, но…

– Более того, мистер Шарман вступил в действительные права наследства прошлой ночью. Так же, как и другие, вероятно.

– Райд, Лидз, Уэст и Берлин.

– Совершенно верно. «Жил в Уэсте старик, что одет, – если помнишь, – был в лилового цвета жилет».

– А еще был, кажется, в Уэсте старик, что «к бессоннице страшной привык».

– Да, но о нем известно только, что его «излечили тем, что долго лупили». Это нам ничего не говорит, разве что посвящает в оригинальные медицинские методы.

– Эх, – помолчав, вздохнул Кадоган и подумал, что, пожалуй, выпил слишком много. – А как насчет Райда?

– «Молодая девица из Райда, – прочитал Фен, после недолгих поисков, – ненавидела остров Хоккайдо, но из города Осака взяв пятнистого песика, с ним частенько гуляла по Райду». Да, неожиданная неприязнь к географической точке, но, боюсь, в качестве вещественной особой приметы здесь нам остаются только пятнистые песики.

– Остается еще Берлин.

– Да-да, вот: «Пожилой обитатель Берлина исхудал от подагры и сплина», – Фен впервые заколебался. – Все это звучит довольно дико, тебе не кажется?

– Ну тогда в чем заключается твоя идея?

– Я на самом деле пока и сам не знаю, – Фен задумался. – Вот довольно непрочная цепь совпадений: мисс Снейт – юмористические стихи – Россетер – объявление – наследство Шармана. Но, признаюсь, мне пришло на ум, что мистер Шарман и «другие», о которых он говорил, могли бы быть наследниками в том случае, если мисс Тарди не предъявила свои права.

– Но они не наследники. Наследник – Россетер.

– На первый взгляд вроде бы, – доставая сигарету из золотого портсигара, Фен медленно поднес ее ко рту. – Но, видишь ли, есть такая штука под названием «доверительная собственность». Ты оставляешь деньги одному человеку и даешь распоряжение передать их другому с определенными предосторожностями, которые гарантируют тебе, что он это и в самом деле сделает. В этом случае широкая общественность не может узнать, кто получает их.

– Но с какой стати мисс Снейт понадобилось затеять такую канитель?

– Не знаю, – ответил Фен, зажигая сигарету и пытаясь пустить кольцо дыма. – Рискну утверждать, что Россетер мог бы рассказать нам, но не сделает этого. Он то, что у американцев называется «с каторги ноги унес», а попросту подонок, – добавил он, отдавая дань своему пристрастию к старомодным американизмам.

– Не скажет и Шарман, – мрачно отозвался Кадоган. Его лицо несколько просветлело, когда он увидел, как одна популярная писательница-романистка споткнулась при входе в лифт. – Я пытался.

– О, ты там порядком напортачил? – спросил Фен с интересом. – Как слон в посудной лавке? Ну, какая разница! Я не сомневался, что он так и так не раскроет свои карты.

– Кстати, почему ты всучил его тому студенту?

– В основном чтобы держать его под присмотром, пока я разговариваю с тобой.

– Понятно. Итак, остается только найти джентльмена в пиджаке цвета сливы, мужчину, который исхудал от сплина, девицу с пятнистым песиком… Да, а кстати, как насчет Лидса?

– «Одна старая леди из Лидса, чья прическа от бусин искрится…»

– Дорогой мой Джервейс, – промолвил Кадоган, – все это звучит фантастично, и толку от этого никакого.

Но Фен покачал головой.

– Не совсем, – возразил он. – Если мы сможем найти хорошенькую продавщицу с голубыми глазами и маленькой пятнистой собачкой… Давай приступим к этому сейчас же!

– Приступим? Сейчас?

И они приступили.

Глава 5

Случай с бесплотным свидетелем

Обдумывая этот случай впоследствии, нудно пересказывая его в который раз скучающим или откровенно недоверчивым слушателям, Кадоган в конце концов убедился, что это был, безусловно, самый из ряда вон выходящий и невероятный эпизод во всем этом деле. Правда, ощущение действительности было до некоторой степени ослаблено воздействием пива; правда и то, что невероятному в городе Оксфорд удивляются меньше, чем в любом другом населенном пункте на земном шаре. И все же даже в момент, когда все это происходило, наш герой понимал, что поэту и профессору, упорно прочесывающим весь город в поисках голубоглазой прелестной девушки с пятнистым песиком в надежде на то, что она прольет свет на загадку исчезновения магазина игрушек с Иффли-роуд, в здравомыслящем и уважающем себя обществе вряд ли удалось бы долго разгуливать на свободе. Однако Джервейс явно не испытывал таких сомнений; он был уверен, что мистер Хоскинс не отстанет от мистера Шармана до тех пор, пока его не освободят от этого дежурства; он был уверен, что объявление мистера Россетера имеет какое-то отношение к смерти мисс Тарди и что он правильно разгадал его; он был уверен, что прелестная голубоглазая девушка с маленькой пятнистой собачкой не сможет долго скрываться от них в таком небольшом городе, как Оксфорд (Кадоган, напротив, придерживался мнения, что она может скрываться от них до бесконечности), и уж во всяком случае производил впечатление человека, которому, кроме поисков этой девушки, ровным счетом нечем заняться.

План Фена состоял в том, чтобы каждый из них прошел вниз по одной стороне Джордж-стрит, заходя в каждый магазин по пути в поисках красивых голубоглазых девушек, а обнаружив таковых, расспрашивал бы их о любимых собачках, насколько позволят обстоятельства; эту процедуру надлежало повторять от лавки к лавке всего торгового центра. Стоя на запруженном толпой тротуаре и слушая, как часы отбивают пятнадцать минут пополудни, Кадоган довольно мрачно согласился с этим предложением; по всей вероятности, подумал он, его самого наверняка арестуют прежде, чем он успеет особенно далеко продвинуться.

– Райд – единственная молодая леди в этих пяти лимериках, – заметил Фен, окинув длинную Джордж-стрит несколько унылым взглядом, – так что это, должно быть, та самая девица, о которой рассказывал Шарман. Встретимся в конце улицы и сравним наши записи.

Они пустились в путь. Первым магазинчиком на пути Кадогана оказалась табачная лавка, в которой хозяйничала полная крашеная блондинка неопределенного возраста. Кадогану пришло на ум, что трудности этого предприятия состоят в том, что: а) они точно не знают, каковы стандарты женской привлекательности у мистера Шармана, и б) довольно трудно определить цвет глаз человека, не разглядывая его с близкого расстояния. Притворясь близоруким, он придвинулся к лицу крашеной блондинки. Она поспешно отклонилась с глуповатой улыбкой. «Глаза у нее, – решил он, – кажется, то ли голубые, то ли зеленые».

– Чем могу быть полезна, сэр? – спросила она.

– У вас есть маленькая пятнистая собачка?

К его удивлению и досаде, она пронзительно закричала:

– Мистер Ригз! Мистер Ригз!

Из глубины магазина появился взволнованный прыщавый молодой человек с набриолиненными волосами в мятом костюме.

– Что случилось, мисс Блаунт? – спросил он. – В чем дело?

Мисс Блаунт, указывая дрожащим пальцем на Кадогана, еле-еле выговорила:

– Он спросил, есть ли у меня маленькая пятнистая собачка.

– В самом деле, сэр…

– Ну, да. А что в этом такого?

– Ну, сэр, вам не кажется… Что это чуть-чуть… Ну как бы вам это сказать, немного… Мм…

– Если только со времен моей юности бранный лексикон не пополнился новыми словами, то нет, – сказал он и удалился.

И в магазинах, которые Кадоган посетил впоследствии, толку не вышло. Либо там не было прелестных девушек с голубыми глазами, либо, если они и были, у них не было маленьких пятнистых песиков. Его встречали то с гневом, то с изумлением, то озадаченно, то с холодной вежливостью. Время от времени он видел сквозь поток транспорта, как на другой стороне улицы откуда-то выныривает Фен, который жестами давал ему понять, что ничего не получается, и снова исчезал. Кадоган начал терять боевой дух и стал покупать в магазинах разные вещицы: тюбик зубной пасты, шнурки для ботинок, ошейник для собаки. Когда он наконец встретил Фена у светофора на перекрестке Джордж-стрит и Корнмаркет, то был похож на рождественскую елку, увешанную игрушками.

– Бог ты мой, зачем тебе сдалось все это барахло? – спросил Фен и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ну, скажу тебе, это работенка! На моей стороне улицы – ничего. Одна женщина, кажется, решила, что я делаю ей предложение руки и сердца.

Кадоган с несчастным видом переложил из одной руки в другую самое крупное из своих приобретений, плетеную корзину, и что-то проворчал себе под нос. По правде говоря, его не оставляла уверенность, что за ними следят. Двое мужчин крепкого сложения в темных костюмах следовали за ними всю дорогу, а сейчас стояли неподалеку, на противоположном углу, делая вид, что один никак не может помочь другому зажечь сигарету. Невозможно было представить, что это полицейские, а это означало, что они, по-видимому, были каким-то образом причастны к смерти Эмилии Тарди. Но в тот момент, когда Кадоган уже был готов указать на них Фену, тот внезапно схватил его за руку.

– Смотри! – воскликнул Фен. Кадоган посмотрел: какая-то девушка как раз появилась из переулка, отходившего от одного из магазинов на Корнмаркет. Ей было около двадцати трех лет, высокая, прекрасно сложенная, гибкая, с некрашеными золотистыми волосами, с ясными голубыми глазами, высокими скулами и твердо очерченным подбородком. На алых губах вдруг заиграла озорная улыбка, когда она окликнула кого-то позади в переулке. На ней была рубашка с галстуком, темно-коричневые пиджак с юбкой, грубые ботинки. Она двигалась с грацией человека, наделенного безупречным здоровьем, как будто слегка пританцовывая.

А позади нее трусил пес-далматин.

– Не очень-то маленький песик, – сказал Фен, когда она подошла ближе.

– Ну, он мог и подрасти, – заметил Кадоган. Облегчение, которое он испытал оттого, что больше не нужно заходить ни в какие магазины, заставило его неблагоразумно повысить голос. – Вот это-то, наверное, и есть та самая девушка.

Она услышала его голос, увидела их и остановилась. Улыбка померкла. В глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Резко развернувшись, она перебежала через дорогу и быстро, почти бегом, пошла от них по Броуд-стрит, оглядываясь через плечо.

Как только прошло первое оцепенение, Фен схватил Кадогана за рукав и потащил его за ней через дорогу, не обращая внимания на меняющиеся сигналы светофора и угрожающее рычание машин. Они перебежали на противоположный тротуар с такой же скоростью, как Орест, преследуемый фуриями, должно быть, несся в рощу Ифигении в Тавриде. Краем глаза Кадоган видел, что двое мужчин в темных костюмах шли за ними. На какое-то мгновение девушка скрылась из виду за витринами большого магазина фарфора, но вскоре они опять увидели, как она проталкивается сквозь неспешно идущую по тротуару толпу. Не сговариваясь, они бросились бежать за ней.

Броуд-стрит[59] оправдывает название «широкой». Вдобавок она короткая и прямая. В центре улицы расположена стоянка такси, а в конце открывается вид на Хертфорд-колледж, там же расположены книжный магазин мистера Блэквелла, Шелдоновский театр[60], украшенный с фасада головами римских императоров, суровыми и предостерегающими, как тотемы какого-то примитивного племени, и Бодлианская библиотека. Полуденное солнце, ласковое и теплое, зажгло голубые и золотые искры на пепельно-сером камне стен. Студентки неустанно крутили педали велосипедов, спеша завершить свои утренние дела. А Фен и Кадоган все бежали, и Кадоган пронзительно кричал на бегу:

– Привет!

Девушка тоже побежала, как только они стали догонять ее, собака быстро трусила рядом. Но Фен и Кадоган были сильными энергичными мужчинами, и они неминуемо настигли бы ее через минуту-другую, если бы внезапно им не преградила путь солидная фигура в униформе полиции Оксфорда.

– Ну? – произнесла фигура, как и положено в таких случаях. – Что все это значит?

Кадоган впал в панику, но через секунду осознал, что констебль не узнал его и просто не одобряет эту погоню сатиров за нимфой.

– Эта девушка! – кипятился Фен, указывая пальцем вслед. – Эта девушка!

Констебль почесал нос.

– Ну хорошо, – сказал он. – Мы в полиции все за любовь, но только честно, вы понимаете. Кто-то один из вас в свое время. И без погони всем стадом. Лучше бы вам пойти перекусить за ланчем, – добавил он добродушно. Он явно предполагал, что его слова послужат неким антиафродизиаком и усмирят пыл преследователей.

– Фу-ты! – с отвращением воскликнул Фен. – Пойдем, Ричард. Нечего теперь и пытаться ее догнать.

Под благожелательным взглядом представителя закона он, увлекая за собой Кадогана, направился через дорогу к Баллиоль-колледжу, друзья вошли в его готические ворота с очевидным чувством собственного достоинства. Но, очутившись внутри, они промчались по его территории в примыкающие к нему владения Тринити-колледжа. Быстрая оценка обстановки сквозь решетки кованых ворот показала, что успокоенный их притворной покорностью констебль неторопливо удаляется в сторону Корнмаркета, а девушка стоит в нерешительности перед Шелдоновским театром. Разведка также показала, что возле витрины портного на противоположной стороне ошиваются два типа в темных костюмах. Кадоган указал на них Фену и поделился своими подозрениями.

– Гм, – произнес задумчиво Фен. – Я бы предпочел оторваться от них. Но, с другой стороны, мы рискуем потерять девушку. Лучше пойти за ней как можно быстрее и понадеяться на удачу. Те, кто ударил тебя сегодня ночью по голове, кем бы они ни были, не хотят упускать тебя из виду, но, кажется, им не особенно хочется предпринимать что-то еще. – Он был явно в приподнятом настроении от всего этого дела. – Ну хорошо! Вперед!

Как только они снова оказались на Броуд-стрит, девушка, увидев их, после минутного колебания скрылась в дверях Шелдоновского театра, оставив собаку снаружи. Собака терпеливо уселась ждать. Фен и Кадоган ускорили шаги. Два типа в темных костюмах, чье знание топографии Оксфорда явно хромало, не заметили, как друзья вышли на улицу, и пустились вслед за ними, только когда они уже были совсем у входа в Шелдоновский театр.

Здание, построенное по проекту сэра Кристофера Рена[61], состоит (кроме нескольких таинственных, напоминающих лабиринт коридоров по всему периметру) из высокого круглого зала с галереями-ложами, органа и крашеной крыши. Здесь дают концерты; здесь университет проводит награждение учеными степенями; здесь проходят официальные собрания; здесь репетируют большие хоры и оркестры. Подобная репетиция – Генделевского общества – происходила и сейчас под управлением страстного и необычайно худого, энергичного дирижера, доктора Артемуса Рейнза. Когда Фен и Кадоган взобрались по каменным ступеням и перешли через мощеный двор к дверям зала, до их ушей долетел взрыв музыки Брамса, вдохновленной фаталистической поэзией Гельдерлина в переводе преподобного Дж. Троутбека: «Слепыми, – пел хор, – слепыми нам суждено скончаться неизбежно». Оркестр сопровождал пение хора стремительными арпеджио и резкими, энергичными аккордами духовых инструментов.

Фен и Кадоган заглянули внутрь. Оркестр располагался внизу зала. Вокруг него ярусами выстроилось около трехсот или более того хористов с текстами в руках, они напряженно переводили взгляд от напечатанных нот к неистово жестикулирующему доктору Рейнзу; рты их слаженно открывались и закрывались: «Не можно медлить человекам – покоя им нигде найти не суждено». Среди мрачно гудевших, как корабли в тумане Ла-Манша, альтов, что свойственно альтам по всему миру, Кадоган заметил ту самую девушку. Он толкнул локтем Фена, указав на нее. Фен кивнул, и они вошли в зал.

Вернее сказать, попытались войти, ибо, к несчастью, в этот критический момент путь им преградила некрасивая, но решительная студентка в очках, немного косоглазая.

– Пожалуйста, ваши членские удостоверения! – прошипела она театральным шепотом.

– Мы просто заглянули послушать, – ответил нетерпеливо Фен.

– Шшш! – приложила девица палец к губам. Музыка взревела еще оглушительнее. – Никому нельзя входить в зал, профессор Фен, кроме хора и оркестра.

– О! О! А ему? – спросил Фен, показывая на Кадогана. – Ведь это доктор Пауль Хиндемит, знаменитый немецкий композитор.

– Рад знакомству, – прошептал Кадоган с иностранным акцентом. – Sehr vergnugt. Wie geht’s Ihnen?[62]

– Не до того сейчас, – перебил Фен. – Я уверен, доктор Рейнз будет страшно счастлив нас видеть, – с этими словами они, не дожидаясь дальнейших возражений, протиснулись внутрь.

Девушка с голубыми глазами и золотыми волосами стояла в самой середине, стиснутая другими альтами, и подойти к ней можно было только через басы, стоявшие неподалеку, за оркестром. Поэтому они прокладывали себе путь между оркестрантами под негодующим взглядом доктора Артемуса Рейнза. Второй рожок, рыжеватый низенький человек, от возмущения взял фальшивую ноту. Брамс гремел и гремел у них в ушах. «Вслепую, – ревел хор, – вслепую бредем мы от одной годины черной к другой». Они опрокинули пюпитр барабанщика, который от усердия при подсчете тактов совсем взмок, и он не смог вовремя вступить в своей последней партии.

Когда наконец Кадоган и Фен добрались до желанной гавани, где стояли басы, новые трудности не заставили себя ждать. Шелдоновский театр – не особенно-то просторное помещение, и певцы огромного хора были вынуждены тесниться в условиях, воскрешающих в памяти Калькуттскую черную яму[63]. Когда Фен с Кадоганом, толкаясь, потея и создавая всяческий переполох тут и там на своем пути, внедрились в ряды басов на определенное расстояние (Кадоган ронял по дороге то плетеную корзинку, то шнурки от ботинок, то собачий ошейник), они в буквальном смысле слова не смогли продвинуться дальше, были как в загоне, и даже узкий проход, по которому они прошли, был теперь закрыт и закупорен. Все глаза были устремлены на них. Мало того, старик, который пел в хоре Генделевского общества в течение уже пятидесяти лет, швырнул в них нотами Брамса. Это было напрасно, потому что Фен, не видя возможности двигаться и смирившись с необходимостью стоять на месте, откуда он мог следить за девушкой, решил использовать удобный случай и присоединиться к хору, но голос Фена, хоть и пронзительный, не был ни музыкальным, ни точным.

– Мы не СТО-О-О-О-ИМ, – внезапно вступил он, – но СКИ-И-И-И-ТАЕМСЯ! – Несколько басов впереди сразу обернулись, как будто их ударили в спину. – Мы, обреченные на страдания, – продолжал Фен, не обращая на них внимания, – обрЕ-Е-Е-Е-ченные на страдания смертные!

Это переполнило чашу терпения доктора Артемуса Рейнза. Он постучал дирижерской палочкой по кафедре, хор и оркестр замерли в молчании. Послышался всеобщий шепот, и все взгляды с любопытством устремились к друзьям.

– Профессор Фен, – произнес доктор Рейнз с едва сдерживаемой яростью. Наступила гробовая тишина. – Вы, насколько мне известно, не относитесь к числу членов этого хора. А посему не будете ли вы так добры удалиться?

Однако Фена было нелегко смутить даже в присутствии четырехсот смутно враждебных музыкантов.

– Я полагаю, что вы проявляете крайне нетерпимое отношение ко мне, Рейнз, – прокричал он через ряды изумленно вытаращивших глаза хористов. – Крайне нетерпимое и неучтивое. Только потому, что я допустил маленькую ошибку, пропев крайне трудный отрывок.

Доктор Рейнз наклонился вперед, согнувшись всем своим паукообразным телом над кафедрой.

– Профессор Фен… – начал он вкрадчивым, нежным голосом.

Но ему не позволили окончить фразу. Девушка с голубыми глазами, пользуясь удобным моментом, протиснулась сквозь ряды альтов и теперь быстрой походкой направлялась к дверям. Сбитый с толку этой внезапной помехой, доктор Рейнз быстро обернулся и сердито посмотрел на нее. Фен и Кадоган опять пустились в погоню, проворно прокладывая себе путь, продираясь сквозь группу басов и оркестр без всяких церемоний и задержек. Но этот процесс все-таки задержал их, и девушка выбралась из зала всего на полминуты раньше, чем они добежали до открытой двери. Доктор Рейнз смотрел им вслед с сардоническим любопытством.

– Теперь, когда факультет английского языка покинул нас, – услышал Кадоган его голос, – мы вернемся к такту номер пятьдесят.

Репетиция возобновилась. Было около часа дня, когда они поспешно вышли опять на залитую солнцем улицу. Броуд-стрит была почти безлюдна. Какое-то мгновение Кадоган не видел девушку; затем он заметил далматина, бегущего вверх по улице тем путем, каким они пришли сюда, и ее в нескольких шагах впереди собаки. На противоположном тротуаре двое мужчин в темных костюмах изучали содержание витрины книжного магазина мистера Блэквелла.

– Сцилла и Харибда все еще преследуют нас, – заметил Фен с каким-то удовольствием. – Но у нас сейчас нет времени на них. У этой девушки должны быть довольно веские причины спасаться бегством от двух совершенно незнакомых людей на многолюдной улице. Конечно, если бы ты не заорал: «Вот она!»

– Может быть, она узнала меня, – сказал Кадоган, – возможно, это она стукнула меня по голове.

– Мы должны припереть к стенке эту девчонку!

– Что?

– Не обращай внимания.

Итак, преследование началось снова, хотя на этот раз с большими предосторожностями. Фен и Кадоган следовали за девушкой, а Сцилла и Харибда следовали за Феном и Кадоганом. Они свернули направо на улицу Сент-Джайлс с ее рядами деревьев по обочинам, миновали автостоянку и въезд на Бомонт-стрит, миновали ворота колледжа Сент-Джонс.

А затем, к величайшему удивлению Кадогана, девушка свернула в Сент-Кристоферс.


В колледже Сент-Кристоферс издавна существует неудобная традиция: ланч начинается в 1.30, а утренняя служба предшествует ему по будням в час дня. Соответственно, служба как раз началась, когда появились Фен и Кадоган. Привратник Парсонс, сообщив им, что полиция приходила опять и удалилась, сказал, что девушка совсем недавно вошла в часовню, и в подтверждение своих слов указал на далматина, сидящего снаружи. Фен и Кадоган последовали за ней в часовню.

Эта часть колледжа была хорошо отреставрирована в конце прошлого века. Жукам-точильщикам не было здесь места, но в то же время она не выглядела кричаще новой. Витраж славный, хоть и непримечательный, позолоченные трубки органа расположены в простой и приятной геометрической симметрии, новые церковные скамьи, как это принято в большинстве часовен колледжей, поставлены одна напротив другой, как сиденья в железнодорожном купе, и не отличаются ни излишней декоративностью, ни скучной скромностью отделки. Единственная особенность часовни состоит в том, что в ней есть отдельное огороженное пространство для женщин, прозванное здесь «Кухней ведьм» и имеющее отдельный вход.

Именно в это утро президент колледжа, сейчас спрятавшийся, словно в кокон, в свои личные молельные покои в часовне[64], пребывал в плохом расположении духа. Во-первых, эксцентричные маневры Фена на «Лили Кристин III» потрясли его сильнее, чем он хотел бы в этом признаться; во-вторых, в «Санди таймс» отказались напечатать его стихотворение; и в-третьих, еще в мальчишеские годы он привык получать ланч в час дня и никак не мог после своего назначения привыкнуть к задержке этой трапезы до половины второго. Когда в час дня началась служба, его желудок ныл от голода, а ко времени чтения второго отрывка из Священного Писания гастрономические мучения президента достигли апогея, и на все оставшееся время он погрузился в тоскливое болезненное состояние, пагубное для любого праведного порыва. Неудивительно, что он нахмурился, когда девушка с голубыми глазами и золотыми волосами вошла в «Кухню ведьм»; он нахмурился еще сильнее через несколько мгновений, когда появились Фен и Кадоган, громко перешептываясь, а когда через короткое время вслед за ними вошли двое мужчин в темно-синих костюмах, чьи познания в англиканской литургии были крайне поверхностны, он уже не скрывал возмущенного взгляда.

Для того чтобы подобраться как можно ближе к девушке, Фен и Кадоган направились к общественной скамье возле хора. Сцилла и Харибда устроились поблизости. Служба шла своим чередом с непринужденным изяществом, и пока она не завершилась, никто не двинулся с места. Фен, не любивший пение членов прихода, развлекался тем, что сверлил взглядом всякого, кто открывал рот. Кадоган, отказавшись от воспоминаний о мучительных событиях, в которые он был вовлечен, присоединился к президенту в смутных мечтаниях о ланче (по неудачному совпадению, первый отрывок из Священного Писания в основном касался яств, которые разрешалось употреблять в древности приверженцам иудаизма). Девушка скромно молилась. Сцилла и Харибда падали на колени и поднимались с явной неловкостью. Казалось, что только во время чтения «Отче наш» они могли взять верный тон, но, к несчастью, не знали, что в одном месте службы эта молитва читается не полностью, и поэтому произнесли: «Ибо Твое есть Царство…», в то время как все прихожане уже возглашали: «Аминь!»

Но только в конце службы обнаружились настоящие проблемы, связанные с их местоположением. Строгие правила соблюдения старшинства предписаны при исходе из часовни, и за тем, чтобы они неукоснительно соблюдались, следят дежурные, избираемые из числа студентов. Женщины, и так изолированные, как в восточном серале, выходят через отдельную дверь. Хор во главе с капелланом следует в ризницу в восточной части часовни, пока все еще стоят. И основная часть прихожан выходит через западные двери по порядку, начиная с президента и преподавателей. Дело в дальнейшем замедляется привычкой вставать на колени. Тот, кто не уверен, в каком порядке совершаются все эти действия, должен почесть за лучшее вжаться в скамью, изображая, что добровольно слушает орган, пока все не уйдут.

Трудность в данном случае состояла в том, что, если девушка с голубыми глазами могла уйти немедленно и беспрепятственно, ни Сцилла и Харибда, бывшие далеко от двери, ни Фен и Кадоган, стоявшие еще дальше, и не рассчитывали выбраться наружу за три минуты; тем более что Фен не сидел вместе с другими преподавателями во время службы, не мог протиснуться через толпу и присоединиться к ним. Девушка это явно понимала. Вышла бы она во время службы, они изобразили бы приступ дурноты и последовали за ней тотчас же. Но теперь, когда служба закончилась, разве что внезапно приключившийся апоплексический удар мог бы помочь друзьям выбраться из здания в обход заведенного порядка.

Девушка ушла немедленно после того, как произнесли благословения, как раз в тот момент, когда органист начинал так называемую «дорическую» токкату[65], и как раз в тот момент, когда до Фена и Кадогана стало доходить, какое препятствие их ожидает. Трех минут ей с лихвой хватило бы, чтобы затеряться в запутанных закоулках колледжа и прилегающей территории, и было ясно как день, что преследователи могут ее больше никогда не увидеть. Дежурные, очень угрюмые и мускулистые, предотвращали любое проявление беспорядка. Оставалось только одно. Фен шепотом объяснил, как именно следует поступить, и так они и сделали: пристроились в конец процессии хористов и с капелланом, одетым в пурпур, замыкавшим их ряды, выбрались наружу. Уголком глаза Кадоган видел, как Сцилла и Харибда, вставая со своих мест, были задержаны одним из дежурных. Второй, застигнутый врасплох столь необычным способом выхода из часовни, не шелохнулся до тех пор, пока не стало слишком поздно. Сосредоточив взгляд на тощей шее и спине облаченного в стихарь баса северного клироса впереди него, Кадоган следовал своим путем, вписавшись в торжественное и размеренное шарканье очереди по направлению к ризнице.

Очутившись внутри ризницы, они оба тотчас же торопливо раздвинули толпу хихикающих мальчиков из хора и выскочили из дверей, ведущих в северный дворик. Капеллан бросил на них суровый взгляд.

– Тихо! – прикрикнул он на мальчишек и прочел заключительную молитву. В конце ее внезапная мысль осенила его: – И да ниспошлет Господь профессорам этого древнего и благородного университета должное чувство достоинства Дома Твоего вкупе с чувством их собственного достоинства. Аминь.

Во дворе девушки не было. Парсонс не видел ее так же, как и слонявшиеся без дела студенты, которых расспросил Фен. Улица Сент-Джайлс была пуста во всех направлениях.

– У юристов, – заметил Кадоган, – есть, кажется, такой термин – «вещественный свидетель». Тогда эта девушка, пожалуй, может быть…

Фен перебил его. На его худом красноватом лице застыло выражение растерянности, а его волосы топорщились сильнее обычного.

– Она должна быть где-то в колледже, но в то же время я не представляю, как мы сможем обыскать все комнаты в этом месте… Давай пройдем насквозь по направлению к южному дворику.

Это был неудачный выбор. Южный дворик, с его фонтаном в стиле рококо в центре и колоннадой в стиле эпохи Иакова I[66], был пуст, если не считать молодого бездельника, обладателя болтающегося красного галстука и зеленых вельветовых брюк. Из его смущенного заикания они не извлекли никакой информации.

– Что ж, мы, кажется, ее упустили, – сказал Кадоган. – Как насчет ланча? – Он не любил пропускать время еды.

– … Впрочем, можно и в других местах посмотреть, вполне очевидных, – отозвался Фен, игнорируя это требование «котлов мясных»[67]. – То есть в часовне. Пойдем обратно!

– Хоть какой-то ланч был бы очень кстати…

– К черту ланч! Она не могла уйти далеко. Пошли, и хватит скулить, как голодное животное. Это отвратительно.

И они вернулись в часовню. Там не было ни души, как и в ризнице. Из ризницы совершенно темный переход ведет в помещение с каменным полом, где расположены комнаты нескольких преподавателей. Здесь есть выключатель, но никто и никогда не может найти его, и никто и никогда не воспользовался им. Было довольно неосторожно со стороны Фена и Кадогана войти в эту тесную черную расселину. Слишком поздно вспомнил Кадоган о существовании Сциллы и Харибды, лишь тогда, когда почувствовал, как чья-то рука, словно стальными тисками, зажала его талию из-за спины и он услышал сдавленный крик Фена. Эти полузабытые, незначительные персоны в пьесе о погоне, по поводу которых они отпускали насмешливые комментарии, вдруг вышли на передний план из тумана, превратившись в опасную реальность. Кто-то сильно и умело сжал большим и указательным пальцами обе ветви сонной артерии Кадогана чуть пониже ушей. Он пытался крикнуть и не смог. В те несколько мгновений, прежде чем потерять сознание, он слышал слабые, до смешного слабые звуки потасовки рядом с собой. Силясь избавиться от свирепой хватки, он вертел головой из стороны в сторону до тех пор, пока не потемнело в глазах.

Глава 6

Случай с достойным возничим

– «Фен не остается в стороне», – сказал Фен. – «Возвращение Фена». «Дон бросает вызов смерти». «Повесть о Джервейсе Фене».

Кадоган со стоном открыл глаза. Его удивило, что это ничуть не изменило зрелище, представшее перед ним, разве что узор из зеленых и фиолетовых звезд исчез и на его месте возникли оранжевые мячи для гольфа. Фон оставался таким же черным, как прежде. Он закрыл глаза, и шары для гольфа ушли, зато опять появились звезды; он снова застонал, но на этот раз гораздо более осознанно. Рядом с ним что-то бубнил Фен. Кадоган начал болезненно ощущать свое тело. Он пробовал шевелить конечностями, но мало преуспел в этом, так как его ноги и руки были связаны. Потом он потряс головой и внезапно почувствовал себя гораздо лучше. Более того, нанесенный ему удар не сделал его слепым, как ему сначала показалось: слева над собой он увидел тонкий белый луч света.

– «Убийство – наваждение университета», – продолжил Фен. – «Кровь на университетской шапочке. Фен наносит ответный удар».

– Что ты говоришь? – спросил Кадоган слабым, довольно хриплым голосом.

– Мой дорогой старина, ты в порядке? Я придумываю заголовки для Криспина.

– Где мы?

– Я полагаю, мы в чулане в конце прохода, в котором они напали на нас. Это я, идиот этакий, был недостаточно осторожен. Ты связан?

– Да.

– Я тоже. Но они торопились, поэтому развязаться должно быть нетрудно.

– Прекрасно. Давай, Гудини![68]

– Хорошо, – ответил задетый Фен. – Тогда сам придумай способ вытащить нас отсюда.

– Подними шум. Кричи.

– Уж как только я не шумел. Беда в том, что здесь редко кто-нибудь бывает, особенно во время ланча. Комнаты Уилкса и Бэрроуза снаружи, но Уилкс глухой, а Бэрроуз вечно ошивается без дела в Лондоне. Мы просто должны ждать, пока кто-нибудь придет. Эта часть колледжа слишком изолирована, чтобы отсюда донесся хоть какой-то шум.

– И все же, я думаю, надо попытаться.

– Какой ты надоедливый… Хорошо, что мы должны делать?

– Нам полагается кричать: «Помогите!» Разве не так? И колотить ногами в дверь.

– Очень хорошо, но только поосторожней там, не попади по мне.

Но сколько они ни кричали и ни стучали – все безрезультатно.

– Пожалуй, не стоило так надрываться, – наконец вымолвил Кадоган. – Как ты думаешь, который сейчас час?

– Всего лишь без десяти или без пяти два. Я ни разу не потерял сознание полностью и все время смутно понимал происходящее. Я вполне пришел в себя почти сразу же, как они бросили нас сюда.

– Что-то колет меня пониже спины…

– Знаешь, что интересно, – тут голос Фена, доносившийся из темноты, приобрел слегка педагогические нотки, – кажется, все говорит о том, что, если бы мы поймали эту девушку, она могла бы рассказать нам нечто важное. Задачей Сциллы и Харибды явно было не дать нам это услышать. При этом у меня неприятное чувство, что именно в данный момент они как раз пытаются заставить ее замолчать… – голос его зазвучал тише.

Спустя некоторое время он продолжил:

– Россетер или тот тип, который стукнул тебя по голове, могли напустить их на нас. Ставлю на последнего.

– Шарман?

– Нет, он ни разу не уходил из бара после того, как мы увидели его там. Если он узнал тебя (и подготовился заранее), он бы не говорил так раскованно. Шарман исключается.

Наступило долгое и мрачное молчание. Оба были в таких неудобных позах, что мало-помалу начали ощущать покалывание во всем теле. Во рту у Кадогана пересохло, голова болела, и ему хотелось курить.

– Давай играть в «Нечитабельные книги», – предложил он.

– Давай! «Улисс».

– Годится. «Рабле».

– Годится. «Тристрам Шенди».

– Годится. «Золотая чаша».

– Годится. «Расселас».

– Нет, мне он нравится.

– О боже! Ну тогда «Кларисса».

– Годится. «Титус».

– Помолчи минуту. Мне кажется, я слышу, как кто-то идет сюда.


И действительно, снаружи послышались шаги, приближающиеся по каменному полу, слабые и неуверенные шаги.

– Ну, а теперь вместе, – отрывисто скомандовал Фен. – Раз… Два… Три…

Они издали оглушительный, ужасающий крик.

– «Словно ветер, – по привычке процитировал Фен, – что всю ночь пронзительно свищет на пустоши, где нет ни души»[69].

…Шаги нерешительно замерли, приблизились, ключ в замке повернулся, дверь чулана открылась, и поток дневного света заставил их заморгать. Маленький, глухой и очень старый дон в мантии заглянул внутрь.

– Крыса! – пропищал он пронзительным голосом. – Крыса за ковром![70] – Он сделал ряд выпадов в их сторону, как будто хотел проткнуть их шпагой, чем взбесил Фена.

– Уилкс! – воскликнул Фен. – Ради всего святого, выпусти нас отсюда!

– А что это вы тут делаете, а? – спросил Уилкс.

– Развяжи нас, глупый ты старик! – раздраженно заорал на него Фен.

– Наверное, какие-то детские розыгрыши, – продолжал Уилкс бесстрастно. – Ну, хорошо. Полагаю, кто-то должен спасти вас от последствий ваших глупостей.

Дрожащими, но твердыми пальцами он энергично взялся за узел из носового платка, которым были связаны запястья Фена.

– А все эта игра в детектива. Те, кто играет с огнем, должны знать, что и сами обожгутся, хе-хе-хе…

– Полно занудствовать, – проворчал Фен. Он развязал толстую веревку вокруг щиколоток и неуклюже выбрался из чулана. – Который час, Уилкс?

– Полчаса после поцелуя, – ответил Уилкс, – и время опять целовать[71].

Он развязал запястья Кадогана. Часы колледжа прозвенели и пробили два. Кадоган высвободился и встал, нетвердо держась на ногах.

– Теперь слушай, Уилкс, – сказал Фен очень серьезно, – потому что это важно.

– Ни слова не могу разобрать.

– Я сказал: «Это серьезно».

– Что серьезно?

– Я еще пока не сказал тебе.

– Знаю, что не сказал, потому и спрашиваю, хе-хе, – ответил Уилкс, с радостным видом потирая руки и выделывая антраша на мощенном камнем полу. Фен злобно взглянул на него. – Но ты не думай, что я не знаю. Речь идет о той девушке, за которой вы гнались. Я видел.

– Да, да. Ты видел ее?

– Казанова Фен.

– О моя шкурка и мои усики!

– Я видел ее, – сказал Уилкс, – когда входил сюда.

– Ну и? – не мог сдержать своего нетерпения Фен.

– Ее утащили привидения.

– Нет, правда, Уилкс. Это страшно важно…

– Хе, – хмыкнул Уилкс. – Ха! Важно, а? Не верю ни одному слову. Ну ладно, она была во дворе, когда я проходил мимо, разговаривала с парой головорезов. Похоже, они торопились увести ее…

Он не договорил, потому что Фена и Кадогана уже след простыл. Когда они, тяжело топая, бежали по мощенным камнем коридорам, сквозь готические арки, чтобы оказаться в переднем дворике под обветшавшим бюстом основателя, Кадоган, который пыхтел и стонал от неимоверных усилий, позавидовал неожиданно обнаружившимся спортивным способностям Фена. Студенты разбредались по своим комнатам после ланча в трапезной, но никого постороннего среди них не было. В едином порыве они очутились у ворот и увидели на противоположной стороне Сент-Джайлс девушку, далматина и двоих мужчин, которые как раз садились в седан марки «Хамбер». Они выбежали на мостовую, крича и махая им руками, но это только ускорило события. Двери быстро закрылись, мотор завелся, и большая машина двинулась прочь, вверх по Банбери-роуд.

– «Лили Кристин»! – воскликнул Фен, как будто вызывал джинна. – Где моя «Лили Кристин»? – повторил он еще настойчивее, не обнаружив никаких следов машины.

– Ты оставил ее у «Булавы и Скипетра», – напомнил ему Кадоган.

– О мои лапки! – вскричал Фен в отчаянии. Он осмотрел улицу от начала и до конца. Если бы там была припаркована какая-нибудь машина, он угнал бы ее, но машины не было. Единственное транспортное средство, едущее по направлению Банбери, был огромный восьмиколесный грузовик. И тем не менее Фен проголосовал, и, что удивительно, грузовик остановился.

– Здорово, – приветствовал водитель Кадогана. Ты – тот самый чокнутый парень, которого я подбросил прошлой ночью. «Телеграфные столбы»! – засмеялся он добродушно при этом воспоминании.

– Хэлло! – ответил Кадоган. – Мы хотим догнать черный «Хамбер». Смотрите, его еще видно.

Водитель посмотрел.

– Черт подери, – сказал он. – Как ты думаешь, что такое моя колымага? Бешеный торнадо? Не то чтобы, – добавил он скромно, – из нее нельзя было выжать сносного аллюра, если, конечно, не боишься поломать себе при этом пару костей.

Кадоган в отчаянии посмотрел на дорогу, но никакого другого транспорта не было в поле зрения. Он увидел, что Фен занят перепалкой со старым Уилксом, который только что подбежал к нему.

– Нет, нет, Уилкс, – возражал он, – ты будешь только ужасно мешать. Возвращайся в свои комнаты! – Он замахал руками, прогоняя Уилкса.

– Ради бога, поехали! – нетерпеливо позвал Кадоган. – Иначе мы с таким же успехом можем никуда не ехать.

Отчаянно переругиваясь, они все трое вскарабкались в кабину, и грузовик тронулся с места.

Машина в самом деле могла задать жару. Более всего это напоминало виброэлектромассаж с двумя каменными жерновами вместо массажера.

– Бак пустой, – пояснил водитель, когда стрелка спидометра качнулась на сорока. Они переехали через рытвину, и, подскочив на сиденье, водитель чертыхнулся. – Эту проклятую машину уже не видно. Нам ее никогда не догнать.

Фен, казалось, был готов согласиться с этим. Из-за тесноты в кабине грузовика он был вынужден держать Уилкса у себя на коленях, и ни у кого не оставляли сомнений чувства, которые он испытывал по этому поводу. Улучшению его настроения не способствовало то, что Уилкса очевидным образом забавляла эта ситуация. Кадоган опять стал мечтать о ланче. Водитель был довольно безмятежен, очевидно считая такое вторжение в кабину частью обычной ежедневной работы. Они представляли собой странное зрелище.

– Не могу понять, зачем тебе понадобилось ехать с нами, Уилкс, – горько проворчал Фен, – ты только путаешься под ногами.

– Брр! – фыркнул Уилкс презрительно. – В чем тут дело? Ну-ка рассказывай! Ох! – Тут он ударился головой о потолок кабины. – Черт подери, черт подери, черт подери, черт все это разнеси!

За окном мелькали дома Банбери-роуд. Они выезжали уже на более открытое пространство, и грузовик выжимал пятьдесят миль, несмотря на ограничение скорости. И все-таки, как напомнил им Фен, обыкновенно это правило скорее нарушали, чем соблюдали.

– Какова вероятность, что та машина свернула где-то здесь? – добавил он.

– Сто против одного, сдается мне, – откликнулся Кадоган. – Но в любом случае это была приятная поездка.

– Что? – переспросил Уилкс.

– Я сказал: «Это приятная поездка!»

– Рад, что вы так считаете, – проворчал Уилкс. – Если бы колени этого субъекта кололи вас, вы вряд ли бы сохраняли такой самодовольный вид.

Они приблизились к перекрестку, на котором стоял работник Автомобильной ассоциации[72], и водитель сбавил скорость.

– Эй, приятель! – окликнул он представителя ассоциации. – Ты случайно не видел, проезжал здесь черный «Хамбер»?

– Смотри, попадешься копам, – сказал в ответ тот. – Копы поймают тебя, если будешь гнать на такой скорости. Разобьешь грузовик.

– Ничего, братишка, – ответил водитель. – Как насчет того «Хамбера»? Ты видел его?

– Пару минут назад, – неохотно снизошел до ответа человек из Автомобильной ассоциации. – Мчался как сумасшедший. Свернул налево.

Водитель крутанул руль на полный оборот, грузовик взревел и помчался в указанную сторону. Вскоре они оказались вдали от всякого жилья, навстречу попадались только то какой-нибудь домишко, то ферма, стоящие на отшибе. По обе стороны дороги раскинулись поля, а вдали на севере горизонт замыкала низкая гряда холмов. Несколько раз машина переезжала по узким горбатым мостикам, перекинутым через извилистые ручьи, окаймленные ивами и ольхой. Изгороди то сплошь белели пышно цветущими клематисами, то чернели от спелой ежевики. Над головой сияло жаркое солнце бабьего лета, на фарфорово-голубом небе не было ни облачка.

– Индустриальная цивилизация, – неожиданно произнес водитель, – это проклятие нашего века. – Кадоган уставился на него с изумлением. – Мы потеряли связь с природой. Мы все увяли. – Тут он сурово взглянул на цветущее здоровьем лицо Фена. – Мы потеряли связь, – помедлил он угрожающе, – с телом.

– Я не потерял, – желчно заметил Фен, встряхивая Уилкса.

Кадогана посетило озарение.

– Все еще читаете Лоуренса? – спросил он.

– Ага, – ответил утвердительно водитель. – В яблочко!

Он пошарил вокруг себя и извлек замусоленное издание «Сыновей и любовников» на всеобщее обозрение, а затем положил его на место.

– Мы потеряли связь, – продолжал он, – с сексом – великой первозданной энергией; темным, загадочным источником жизни. Нет, – добавил он доверительно, – не то чтобы я всегда чувствовал именно это, прошу прощения, когда бывал в постели со своей старухой. Но это как раз потому, что индустриальная цивилизация держит меня в когтях.

– О, я бы так не сказал.

Водитель предостерегающе поднял руку.

– Да нет уж, держит! Я – бездушная машина, вот что я такое, больше ничего. – Тут он оборвал себя на полуслове. – Ну, что мы теперь будем делать?

Они приближались к развилке на дороге, первый поворот после того, как они повстречали работника Автомобильной ассоциации. Здесь, довольно далеко от дороги, налево от них стоял коттедж, но вблизи не было ни души, у кого бы они могли справиться о черном «Хамбере». Это была безнадежная ситуация.

– Давайте свернем налево, – предложил Кадоган. – В конце концов, ведь этот роман Криспина издает сам Голланц[73]. Интересно…

Но что именно интересно, им не суждено было узнать никогда. Потому что в тот самый момент они услышали выстрел, донесшийся из коттеджа, мимо которого проезжали.

– Остановитесь, водитель! – возбужденно воскликнул Кадоган. – Остановитесь во имя Лоуренса!

Водитель затормозил так резко, что их отбросило назад на сиденьях. Уилкс крепко обхватил обеими руками шею Фена.

– Ишь вцепился, – проворчал Фен, – как морской старик…[74]

Но продолжить ему уже не удалось. Что-то протолкнулось сквозь густо заросшую изгородь перед их машиной и вылетело на поросшую травой обочину. Это был далматин, и на его боку расплывалось красное пятно. Он сделал несколько шагов по направлению к грузовику на дрожавших лапах, пролаял один раз и затем, заскулив, упал на бок и умер.


Салли Карстайрс ненавидела жизнь. Что довольно странно, ведь до сих пор жизнь неизменно обходилась с ней милостиво. Не в финансовом отношении, разумеется; с тех пор как умер отец, они с матерью обходились маленькими средствами, которых хватало только на то, чтобы сводить концы с концами. (Но как-то они сводили, и обустроили удобный дом, и жили дружно, за исключением обычных маленьких размолвок.) Конечно, ее жизнь не была цепью безудержных удовольствий или безмятежных дней, работу в магазине тканей Леннокса вряд ли можно было считать облагораживающим или творческим занятием. Но, несмотря на эти неприятные моменты, жизнь была просто обязана обходиться с Салли Карстайрс хорошо; она легко шагала по ней, и ее не пугали и не смущали незначительные опасения и тревоги, приводящие в отчаяние тех, кого называют hoi polloi[75]; ей на самом деле совершенно не была свойственна жеманность, она питала живой интерес к миру, другим людям и в избытке обладала той естественной живостью, о которой (хотя она не знала об этом) водитель грузовика как раз в этот момент читал лекцию двум донам и крупному английскому поэту. «Ты кобылка благородных кровей», – сказал ей однажды мужчина средних лет. «Черт подери, какая наглость», – возмутилась Салли, твердо отводя его руки от того направления, куда они стремились. Но в его высказывании была доля правды; Салли обладала такой сильной нервной энергией и производила впечатление такой первоклассной физической породистости, которая редко встречается во всех слоях общества, но чаще всего обнаруживается в тех, что эвфемистически называют низшими классами, а то, что она не претендовала на интеллектуальность, совершенно ничего не значило. Жизнь казалась ей хорошей и приятной вещью. До прошлой ночи.

Она окинула взглядом маленькую гостиную коттеджа. Уродливо и убого обставлена – полная противоположность маленькой гостиной в ее родном доме. Стулья, стол и шкафчики из дешевого дерева, выкрашены в тусклый, наводящий тоску коричневый цвет; покрышки и занавеси – тошнотворно зеленого оттенка и очень изношенные; картины на стенах свидетельствовали о безрадостной религиозности: святой Себастьян, пронзенный стрелами, несчастный Иона, выброшенный за борт, и (несколько неожиданно) пышнотелая Сусанна, резвящаяся на глазах у скучающих старцев. Салли энергично встряхнулась и, чувствуя, что ее трясет самый настоящий озноб, села, положив сумку на колени, и попыталась вернуть себе присутствие духа, глядя через грязное решетчатое окно на заброшенный сад. Она слышала, как в соседней комнате двое мужчин разговаривают приглушенными голосами. Если бы только она не была так беспомощна и одинока… Но она не посмела ничего сказать своей матери.

Она мысленно вернулась к событиям этого дня. Она не собиралась идти на ту репетицию Генделевского общества, хоть и знала, что должна была: она была слишком, слишком взволнована, чтобы петь. Но тот человек с холодным взглядом что-то прокричал о ней, и она впала в панику. В конце концов, эти двое могли быть из полиции. А когда более высокий из них, кого, как она смутно помнила, Салли встречала где-то в городе, оказался профессором Феном, она встревожилась еще больше, хотя, вспомнила она, была и слегка удивлена в то же самое время, что человек, чьи подвиги в качестве детектива были так хорошо известны, выглядел таким дружелюбным. «Идиотка, а чего же ты ждала?» – добавила она про себя. Погоня была кошмаром, даже когда стало очевидно, что они не из полиции, ведь если бы они были оттуда, то могли бы просто остановить репетицию. Она раньше бывала в часовне Сент-Кристоферс и знала, что если эти люди войдут туда вслед за ней, то будет шанс убежать от них в конце службы. Девушка была так испугана, что не могла придумать никакого другого пути. В тот момент она не спросила себя, какая польза ей от этого бегства; это было инстинктивное движение и, как она готова была признать сейчас, глупое. И все-таки…

Затем появились другие двое мужчин, те, что здесь сейчас. Они догнали ее сразу же, как она вышла из часовни, когда она думала, что наконец-то снова вырвалась на свободу. И, несмотря на их внешность («Как будто вышли из дешевого триллера», – подумалось ей), она прониклась к ним некоторым доверием. Прежде всего, они разговаривали вежливо, а Салли инстинктивно доверяла учтивым людям. Старший, тот, что был с расплющенным носом, очевидно главный, сказал:

– Простите, мисс, но мне кажется, что вас беспокоили те двое мужчин. Не позволяйте им тревожить вас: они не из полиции, и они ничего не знают, во всяком случае, о том, что было прошлой ночью.

Она резко повернулась к нему:

– А вы знаете?

– Немножко, мисс. Нам рассказал Берлин. Вы помните Берлина? – Она кивнула. – И, по правде говоря, мисс, это он послал нас разыскать вас. Похоже, он выяснил нечто о прошлой ночи, что здорово оправдывает вас. Он хочет, чтобы мы сейчас доставили вас к нему для разговора.

Она колебалась, чувствуя одновременно и внезапное, огромное облегчение, и иррациональное беспокойство.

– Я… А где это? Далеко?

– Нет, мисс, это за городом в направлении Банбери. У нас есть машина на улице, это займет не больше десяти минут.

Затем, заметив ее сомнение, добавил:

– Поехали, поехали, мисс, нам нет смысла причинять вам какой-нибудь вред, поверьте. Насколько я слышал, вы уже сейчас так запутались, что хуже быть не может. Давайте посмотрим на вещи с другой стороны: даже если Берлин был убийцей – хотя он им не был, – последнее, что он хотел бы сделать, так это навредить той, у кого нет неопровержимого алиби. Разве не так?

Она вздрогнула, но его слова звучали убедительно, и в конце концов она согласилась.

– А где те двое, что за мной гнались?

Младший ухмыльнулся:

– Здесь все в порядке, мисс. Мы пустили их по ложному следу. Они теперь уже очень далеко.

Вот она и уехала с ними. Кто-то кричал им вслед, когда садились в машину, но они тронулись с места так быстро, что Салли не смогла рассмотреть кто. А теперь – теперь они приехали, и ей показалось странным, что никто не встретил их здесь. Мужчины сказали, что он, должно быть, задержался, и предложили ей подождать, затем извинились и вышли поговорить. Но девушка больше не хотела ждать, ей было тревожно, у нее вызывала отвращение эта маленькая, безобразная гостиная, в которой она сидела.

– Дэнни! – позвала она.

Далматин, безостановочно бродивший по комнате, подошел и положил голову ей на колени. Она погладила, потрепала его и решила, что во что бы то ни стало должна покинуть это место. Еще раньше Салли попыталась открыть окна, но они оказались запертыми, поэтому единственный путь наружу лежал через крохотную прихожую, где разговаривали те двое. Недоверие к ним росло в ее душе стремительно, она очень медленно и неуверенно открыла дверь и услышала какой-то обрывок их разговора: «Всегда нужно выяснить, кому принадлежит это место», – и тут они оглянулись на нее.

Их было бы не узнать, если бы не та же внешность. Их обращение с девушкой полностью изменилось. Она поймала жадный, оценивающий взгляд младшего, которым тот окинул ее фигуру, а в глазах старшего было что-то еще похуже.

– Я думаю… Я думаю, что мне пора идти… – пролепетала она слабым голосом, в то же время сознавая, как это бесполезно. – Вы отвезете меня обратно в Оксфорд?

– Нет, мисс. Не думаю, что вам можно уйти сейчас. И еще долго будет нельзя, – сказал старший. – Мы должны задержать вас здесь надолго.

Она метнулась к двери, но младший оказался быстрее. Он обхватил ее одной рукой, а другой зажал ей рот. Салли кусалась и брыкалась отчаянно, потому что была не из тех девиц, что падают в обморок, когда оказываются в опасности. Пес рычал и лаял, кусал мужчину за пятки.

– Ради всего святого! – заорал он другому. – Убери животное с дороги!

Раздался внезапный резкий хлопок, и собака взвыла от боли. На мгновение Салли удалось высвободить рот.

– Вы дьяволы! – она чуть не задохнулась. – Дэнни! Беги! Беги, мой мальчик! – Тут опять горячая потная рука заткнула ей рот. Пес, поколебавшись, прокрался в заднюю часть коттеджа.

– Останови собаку! – рявкнул младший. – Нет, пойди сюда и помоги мне справиться с этой сукой!

Все трое, сцепившись, боролись в тесной прихожей. Силы Салли шли на убыль, и они намертво заломили ее левую руку за спину. Она сделала последнюю попытку вырваться и почувствовала, как чья-то рука сдавливает ее шею. Через несколько мгновений свет померк в ее глазах.


Салли пришла в себя, чувствуя себя не так плохо, как могла ожидать. Правда, у нее болела голова, а тело казалось чужим, но оба этих болезненных ощущения, пожалуй, уже проходили, и быстро. Первым делом она сочла нужным проверить, что юбка чинно прикрывает колени, вторым – воскликнуть: «Черт возьми!» – слабым голоском.

Она снова была в гостиной и лежала на кушетке, пахнущей нафталином. Вокруг нее неподвижно в разных позах расположились четверо мужчин, двоих из которых она уже видела раньше. Джервейс Фен, чьи волосы торчали на макушке наподобие игл дикобраза, внимательно разглядывал картину «Сусанна и старцы»; Ричард Кадоган обеспокоенно смотрел на нее, повязка на его голове сползла набок, так что он выглядел как римский император после продолжительной и безудержной оргии; Уилкс стоял позади, подливая виски себе в стакан; а водитель грузовика, тяжело дыша, был занят, как обычно, своими фанфаронскими рассуждениями.

– Ублюдки, – говорил он, – я, может быть, знал, что отсюда должна была быть другая дорога. Бесполезно пытаться остановить их. Конечно, что ни говори, у одного из них был револьвер, – тут он чуть не сплюнул от отвращения, но, увидев, что глаза Салли открылись, передумал. – Ну, мисс, – спросил он, – как вы себя чувствуете?

– Черт возьми, – сказала Салли и села. Так как ничего плохого с ней не случилось, она осмелела. – Вы спасли меня?

– Не совсем так, – сказал Кадоган. – Наши два дорогих приятеля сбежали на своей машине, как только увидели, что мы подъезжаем. Мы нашли вас на полу в прихожей. С вами все в порядке?

– Со мной… Да, мне кажется, что со мной все в порядке. Спасибо.

Фен закончил изучение Сусанны и обернулся.

– Я думаю, что они провернули тот же фо… – Тут он оборвал себя на полуслове. – Эй, Уилкс, перестань глушить виски!

– Его не так уж и много, – укоризненно ответил Уилкс.

– Тем более нечего выхлебывать все самому. А, жадный старый пьяница?

– Не беспокойтесь, честно, – сказала Салли. – Я все равно терпеть не могу виски.

– Тогда дай мне немного, – сказал Фен.

– Дэнни! – В глазах Салли появилась тревога. – Что с ним? С моей собакой, я имею в виду.

– Увы, он мертв, – ответил Кадоган. – Застрелили.

Она кивнула, и в ее глазах блеснули слезы. Ненадолго.

– Я знаю.

– Если бы не он, мы бы не узнали, что вы здесь.

(Что, как подумал Кадоган, было неправдой – выстрел в любом случае привел бы их сюда. Но вдаваться в подробности уже не было смысла, пес сослужил свою службу.)

– А теперь, – ласково сказал Фен, – вы расскажете нам, в чем тут дело?

Но неожиданно они наткнулись на каменную стену. Девушка была слишком напугана. Она уже поверила одним людям сегодня и не собиралась доверять другим, каким бы убедительным ни казалось их желание помочь ей. А кроме того, Салли поклялась держать в секрете всю жизнь для своей же пользы то, о чем они просили рассказать. Ни Фен, ни Кадоган, ни Уилкс, от которого, впрочем, не было никакого толку, ни водитель грузовика – никто из них ни поодиночке, ни вместе не смогли вытянуть из нее ни слова. Ни предостережения, ни увещевания, ни упрашивания, казалось, не действовали на нее. Она сказала, что благодарна им, очень благодарна, но ничего не может рассказать, и все тут. В конце концов Фен, что-то бормоча себе под нос, выскользнул в прихожую и позвонил в «Булаву и Скипетр».

– Мистер Хоскинс? – спросил он, когда его соединили, – это Фен. У меня есть еще одно дело. Как раз для вас, если вы можете.

– Что именно, сэр? – спросил мистер Хоскинс меланхолическим голосом.

– Здесь у нас привлекательная женщина, которую мы не можем убедить довериться нам. Вы можете как-нибудь помочь?

– Это можно.

– Хорошо. Приезжайте немедленно. На «Лили Кристин III», она на улице возле гостиницы. Поедете по Банбери-роуд до перекрестка, где стоит человек из Автомобильной ассоциации. Там поверните налево и поезжайте прямо через три моста до развилки, мы здесь. Невозможно ошибиться.

– Очень хорошо, сэр. Что касается мистера Шармана…

– Ах да. Ну и?

– Здесь как раз закрывают, сэр, и мы должны уйти. Однако, кажется, ему понравилось мое общество, – мистер Хоскинс, казалось, сам с трудом верил в это. – И он дал мне свой адрес, так что я могу нанести ему визит.

– Прекрасно. Оставьте мистера Шармана на произвол судьбы. Он очень пьян?

– Очень.

– Ну, до свиданья.

– До свиданья.

Фен уже собрался отойти от телефона, как внезапная мысль пришла ему в голову, и он вернулся, чтобы набрать номер главного констебля.

– Алло!

– Алло. Это опять я.

– О господи, нет справедливости на этом свете… В чем дело на этот раз? Послушай, Джервейс, надеюсь, ты не покрываешь этого типа Кадогана?

– Как тебе могла прийти в голову такая мысль? Я хочу узнать, кто владелец одного коттеджа.

– Для чего тебе?

– Не твое дело.

– Как он называется?

– Как он называется? – крикнул Фен в гостиную.

– Что как называется? – переспросил Кадоган.

– Этот коттедж.

– А… «Вязы». Я заметил по дороге сюда.

– «Вязы», – сказал Фен по телефону.

– Прошу, не кричи так громко. Я чуть не подскочил от страха. На какой это дороге?

– Б-507, как раз там, где она соединяется с Б-309. Где-то между Такли и Вуттоном.

– Хорошо. Я перезвоню.

– Я думал, у тебя прямая связь с полицейским участком. Можешь воспользоваться?

– Да, действительно. Я совсем забыл. Подожди минуту. – Последовала долгая пауза. И наконец: – Ну вот. Коттедж принадлежит мисс Элис Уинкворт. Ты доволен?

– Да, – задумчиво ответил Фен. – Пожалуй, да. Спасибо.

– Джервейс, это общепринятое мнение, что «Мера за меру» – пьеса о непорочности?

– Чересчур общепринятое, – откликнулся Фен, – и весьма достойное порицания. До свиданья, – сказал он и повесил трубку.

Вернувшись в гостиную, он тихо объяснил, что за ними выезжает машина; на что водитель, последние несколько минут проявлявший признаки нетерпения, сказал, что должен уехать.

– Если я задержусь здесь еще дольше, потеряю работу. Вот что будет.

Все стали благодарить его.

– Не стоит, это было в удовольствие, – ответил он небрежно. – Хотя вы все, похоже, чокнутые. Ну, как бы там ни было, удачи вам! – Тут он подмигнул Кадогану: – «Соба-а-а-ки!» – и ушел, тихо посмеиваясь себе под нос.

Так как им не о чем было говорить и нечего делать, все стояли или сидели в молчании, пока оглушительный рев, сопровождаемый громким выхлопом, не возвестил о прибытии мистера Хоскинса.

Он был великолепен. Он предложил Салли шоколад и с видом, располагающим к доверию даже Кадогана, расположил свою крупную фигуру в кресле. Они все потихоньку вышли из комнаты, необходимость объяснять суть дела Уилксу отпала: он допил виски и ушел на поиски новой порции. И менее чем через десять минут мистер Хоскинс пришел за ними, и все вернулись в гостиную, где их встретил сияющий взгляд голубых глаз Салли и улыбка на губах мистера Хоскинса.

– Обалдеть! Ну и дура же я была! – сказала она. – Я не хотела говорить вам. Честно. Но это было так ужасно, и я так напугалась… Одну старую леди убили прошлой ночью, – сообщила она, вздрогнув, и быстро добавила: – Я ее не убивала.

– Да, – сказал Фен. – Но кто?

Салли взглянула на него.

– Это ужасно, – ответила она, – но у меня нет ни малейшего представления об этом.

Глава 7

Случай с хорошенькой молодой леди

Фен оставался веселым и невозмутимым, несмотря на разочаровывающий рассказ.

– Если вы были там, когда мисс Тарди убили…

– Вы знаете, кто это был? – прервала его Салли. – Нашли тело?

– Нашли, – ответил Фен с важным видом, – и опять потеряли. Да, мы не много знаем об этом, но недостаточно. Давайте послушаем ваш рассказ. С самого начала. – Он обернулся к Кадогану: – Я прав: это не может быть несчастный случай или самубийство? Принимая во внимание другие обстоятельства, вряд ли это возможно, но лучше с самого начала устранить всякие сомнения.

Кадоган, мысленно возвращаясь в темную, душную маленькую гостиную на Иффли-роуд, покачал головой.

– Это совершенно точно не несчастный случай, – сказал он медленно. – Этот шнур вокруг ее шеи был очень тщательно завязан. Что касается самоубийства… Разве возможно совершить такое самоубийство? Как бы там ни было, давайте послушаем, что мисс… мисс…

– Салли Карстайрс, – сказала девушка. – Зовите меня Салли. Все меня так зовут. Вы хотите послушать, что случилось. Ей-богу, это странно, но я, честно, сейчас хочу рассказать кому-нибудь… У вас есть сигарета?

Фен протянул свой портсигар и зажигалку. Салли сидела некоторое время молча, хмурясь и выпуская дым. Послеполуденное солнце пылало на ее роскошных волосах и четко обрисовывало твердый, маленький подбородок. Она выглядела растерянной, но уже не испуганной. Уилкс вернулся после бесплодных поисков алкоголя и, будучи предупрежден Феном о необходимости соблюдать тишину, сел удивительно покорно. Мистер Хоскинс то и дело моргал своими сонными, меланхолическими серыми глазами. Кадоган пытался поправить съехавшую набок повязку на голове. А высокий, долговязый Фен – руки в карманах, сигарета в зубах – оперся о подоконник, и его бледно-голубые глаза выражали интерес и внимание.

– Понимаете, все это началось на самом деле больше года назад, – начала Салли. – Кажется, в июле: было очень жарко, и оставалось всего два дня до моего двухнедельного отпуска. И еще я знаю, что это было во вторник, потому что по утрам во вторник я всегда одна в магазине, и оставалось всего пять минут до того, как я обычно закрываю магазин на время ланча.

О большое зеркальное стекло витрины билась навозная муха, непрерывно жужжа, словно будильник, который заело. Шум транспорта на Корнмаркет утих. В витрине магазина мало-помалу выцветало под яркими лучами солнца голубое и розовое нижнее белье. Но внутри магазина было темно и прохладно, как в пещере. Салли, складывая обратно в большую красную картонную коробку черные шелковые панталоны, на минутку прервалась, чтобы убрать со лба непослушный локон, и снова принялась за работу. Как кто-то может носить такие ужасающе безобразные вещи, было для нее непостижимо. Однако приближалось время ланча, а в тот день она после ланча не работала. Через одну-две минуты она могла закрыть магазин, оставить ключи для Дженет Гиббс в доме номер двадцать семь и отправиться домой к своему ланчу и своей книге. Потом, после обеда, она собиралась прокатиться до Уитли с Филипом Пейджем, надежным, хотя и не стоящим внимания молодым человеком, а затем вечером пойти в кино с Дженет. Она подумала, что это будет не особо весело, но в любом случае лучше, чем работа в магазине, и, в конце концов, у нее скоро отпуск, и она уедет из Оксфорда хоть ненадолго. Она от души надеялась, что никому не придет в голову покупать что-нибудь в это время. Это значило бы позднее закрыть магазин, потом второпях проглотить свой ланч и мчаться обратно в паб «Ягненок и Знамя»[76] на встречу с Филипом, чтобы выпить, прежде чем отправиться в путь, и она торопилась, потому что времени было в обрез.

Большой автомобиль остановился на улице возле магазина, и Салли вздохнула, когда услышала щелчок отворяющейся двери магазина. И все-таки она с улыбкой вышла помочь старой леди, вошедшей, опираясь на руку своего шофера. Это была поистине феноменально некрасивая старая леди: во-первых, толстая, во-вторых, с длинным носом, а ее коричневое лицо было испещрено тысячью глубоких морщин. Она выглядела сущей ведьмой и к тому же обладала ведьминским нравом, судя по тому, как она, вяло капризничая, упрекала за неповоротливость Салли и шофера, пока они вместе наконец не усадили ее достаточно удобно.

– Теперь, дитя мое, – скомандовала она, – покажи мне несколько носовых платков.

Она смотрела на платки; она смотрела и смотрела, так что Салли чуть не завопила. Ей ничего не нравилось: ткань одних была слишком плохого качества, другие по размеру напоминали простыни, у этих было слишком много рюшей, а эти слишком просты на вид и годятся только на покрышки для банок с вареньем. Те слишком плохо подрублены и разлезутся моментально, а эти бы подошли ей прекрасно, если бы не инициалы в уголке. Стрелки часов переползли на четверть, затем – на двадцать минут второго. Шофер, который явно привык к такого рода вещам, уставился в потолок. А Салли, сдерживая свое нетерпение из последних сил, улыбалась, была вежлива и бегала от полки к прилавку все с бульшим количеством коробок с носовыми платками. Но она уже почти (но не полностью) потеряла контроль над собой, когда наконец старая леди сказала:

– Не думаю, что здесь есть что-нибудь, чего мне хочется. Все это сильно утомило меня. Я должна очень заботиться о своем здоровье. Из-за сердца, знаете ли. – Эта неуклюжая демонстрация слабости вызвала у Салли раздражение. – Джарвис! – Шофер двинулся к ней. – Подойди и помоги мне выйти отсюда.

Но, уходя, она обернулась к Салли, которая теперь была вынуждена опять задержаться, чтобы разложить все платки по своим местам, и неожиданно сказала:

– Полагаю, я ужасно задержала тебя, моя милая. Ты хочешь уйти на ланч.

– Ничего страшного, мадам, – сказала Салли с улыбкой, которая, надо признаться, далась ей с некоторым усилием. – Мне жаль, что у нас не оказалось ничего, что вам бы понравилось.

Старая леди некоторое время внимательно смотрела на нее.

– Ты вежливая девочка, – сказала она. – Вежливая и внимательная. Мне нравятся вежливые и внимательные люди, а в наши дни таких немного. Интересно…

Но тут она замолкла на полуслове, услышав, как кто-то скребется по ту сторону двери, ведущей из магазина, позади прилавка, и Салли с ужасом заметила, что она вздрогнула и вся задрожала.

– Что там? – прошептала дама.

Салли сделала шаг назад к двери.

– Это всего-навсего моя собака, – ответила она, вздрогнув в свою очередь от неожиданно сильной реакции старой леди, – Дэнни. Я думаю, он хочет получить свой обед.

– О! – старая леди с трудом овладела собой. – Впусти его, голубушка.

Салли открыла дверь, и Дэнни, тогда еще шестимесячный щенок, прыгнул к ним навстречу.

– Надо же, – сказала старая леди, – маленький пятнистый песик… Джарвис, подними его так, чтобы я могла погладить его. – Шофер повиновался, и Дэнни, который в силу возраста одинаково хорошо относился ко всем человеческим существам, от души лизнул его в нос.

– Ну какой же ты славный… – леди вдруг неожиданно засмеялась. – А ты – молодая девица из Райда, – сообщила она Салли.

Салли, не зная, что еще делать, опять улыбнулась.

– Ты будешь здесь завтра, дитя мое, если я зайду? На этот раз не за платками.

– Да, да, буду.

– Тогда увидимся. Ну, не буду тебя больше задерживать… Джарвис, возьми меня за руку. – Старая леди медленно проковыляла наружу. Тем пока дело и кончилось. Но на следующий день она все-таки пришла, как обещала, узнала имя и адрес Салли и выдала ей конверт.

– Храни его, – сказала необычная посетительница, – и не потеряй. Ты просматриваешь «Оксфорд мейл» каждый день?

– Да.

– Продолжай это делать и дальше. Просматривай колонки с личными объявлениями каждый день, не пропускай. Когда увидишь фамилию Райд – не твою настоящую фамилию, а Райд, – в объявлении, отнеси этот конверт в Ллойдз-банк и передай его менеджеру. Он даст тебе взамен другой конверт. Ты поняла?

– Да, поняла, но…

– Это маленькая побрякушка. – Леди была необычно настойчива. – Она стоит не больше нескольких шиллингов, но я хочу оставить ее тебе в моем завещании. Она мне очень дорога. Ну, обещаешь ли ты исполнить все это?

– Да, обещаю. Вы очень добры ко мне.

– Даешь честное слово?

– Даю честное слово.

И больше никогда Салли ее не видела.

Она положила конверт в ящик, не вскрывая его, и вспоминала о нем только тогда, когда просматривала колонку личных объявлений в «Оксфорд мейл». Это превратилось в довольно бессмысленный ритуал, но она все равно продолжала ему следовать, так как это не требовало много времени, и весьма удивилась, обнаружив, что когда она один раз забыла проделать это и подумала, что газету сожгли, и вправду очень разволновалась. Что было, конечно, глупо – все слишком напоминало сказку о Золушке, чтобы быть реальным, да и старушка, если уж на то пошло, скорей всего, попросту была сумасшедшей.

Но в один прекрасный день год с лишним спустя объявление действительно появилось: «Райд, Лидз, Уэст, Моулд, Берлин – Аарон Россетер, поверенный, 193-а Корнмаркет». Салли так удивилась, что застыла, уставившись на объявление, но потом взяла себя в руки и взглянула на часы. Магазин скоро должен был закрыться на ланч, и она могла бы пойти в банк прямо сейчас. Конечно, она будет выглядеть крайне глупо, если на самом деле это окажется розыгрышем, но рискнуть стоило. Ей слишком хотелось узнать, в чем дело, чтобы не предпринять ничего.

И все оказалось точно так, как сказала старая леди; в обмен на ее конверт девушке выдали другой, большой, толстый и коричневый, и она вышла в уличную сутолоку возле Карфакса, чувствуя себя как во сне, совершенно ошеломленной, не веря в реальность происходящего. Она отправилась прямо по адресу, данному в объявлении, но контора была закрыта на время ланча, поэтому ей пришлось вернуться сюда попозже в тот же день.

Ей сразу же, с первого взгляда, не понравился мистер Россетер, и она с некоторым недоверием вручила ему конверт. Он был очень вежлив, очень услужлив; он задавал ей вопросы о ее работе, о семье, о ее доходах. И под конец сказал:

– У меня для вас очень хорошие новости, мисс Карстайрс: вам оставлена большая сумма денег по завещанию мисс Снейт.

Салли посмотрела на него с изумлением.

– Вы имеете в виду ту старую леди, которая…

Мистер Россетер покачал головой.

– Боюсь, мне неизвестны обстоятельства, при которых вы познакомились с мисс Снейт. Но в любом случае это факт. Потребуется еще шесть месяцев, пока дела по оформлению имущества будут улажены, но вы можете быть уверены, что я свяжусь с вами снова как можно скорее.

– Но это, должно быть, какая-то ошибка, – сказала Салли.

– Никакой ошибки, мисс Карстайрс. Эти документы подтверждают ваши права. Конечно, может быть небольшая задержка с получением денег, но я не сомневаюсь, что тем временем банк выдаст вам любую сумму в кредит по вашему требованию.

– Послушайте, – упорно продолжала Салли, – я всего два раза в жизни видела эту мисс… мисс Снейт. Она приходила в магазин за покупками. Ей-богу, не будете же вы говорить мне, что она оставила мне какие-то деньги только потому, что взглянула на какие-то носовые платки и не купила ни одного?

Мистер Россетер сдернул очки, отполировал их носовым платком и снова водрузил их на нос.

– Моя покойная клиентка была очень эксцентричной старой леди, мисс Карстайрс. Очень эксцентричной, уверяю вас. Ее поступки редко выглядели адекватными с точки зрения других людей.

– И не говорите, – сказала Салли, – но все-таки к чему вся эта возня с конвертами и объявлением? Почему она не могла просто оставить мне это обычным способом?

– Ах, здесь вы коснулись другой стороны ее эксцентричности. Понимаете, мисс Снейт жила в постоянном страхе за свою жизнь, она боялась, что ее убьют. Это была ее мания. Она предпринимала самые тщательно продуманные меры предосторожности и жила как на осадном положении, таясь даже от своих слуг и родственников. Естественно, она не могла придумать ничего более правильного, чем оставить деньги незнакомым людям так, чтобы они при этом ничего не знали о ее намерениях заранее, и, таким образом, даже если они, возможно, и были предрасположены к убийству, у них не возникло бы соблазна, как это можно выразиться, ускорить события.

– Да, правда, – сказала Салли, припоминая, – она сказала, что оставляет мне всего лишь дешевую побрякушку. Ну и чуднбя же она, видать, была. Мне даже немного жаль ее, правда, – она помолчала. – Послушайте, мистер Россетер: я не хочу казаться любопытной, но я все еще не понимаю…

– При чем здесь эти конверты? Все очень просто. Мисс Снейт предпочла оставить свои деньги в форме доверительной собственности, иначе говоря, в завещании я был назван в качестве ее наследника. Настоящие наследники, такие, как вы, должны были обратиться ко мне за своим наследством. Документы, полученные вами, копии которых хранятся в банке, составлены так, чтобы гарантировать, что я не обману вас, неправомерно присвоив ваше наследство. – Тут мистер Россетер позволил себе засмеяться деликатным, тихим смешком.

– О, – только и сказала Салли беспомощно. – О, понятно. – Она взяла сумочку и уже готова была уйти, как вспомнила что-то еще: – И какую сумму я унаследую?

– Где-то около ста тысяч фунтов, мисс Карстайрс.

– Я… я не ослышалась?

Мистер Россетер снова назвал сумму. Салли просто онемела: она никогда и не мечтала о чем-либо подобном. Сто тысяч! Невероятная, астрономическая сумма. Салли не была эгоисткой, склонной баловать себя, но какая девушка в такой момент не увидела бы мысленным взором и божественно красивые платья, и автомобили, и путешествия, и свободу, и роскошь? И Салли увидела. А она-то рассчитывала самое большее на сотню…

Она опять невольно села, думая: все это сон…

– Вам крупно повезло, – дружески убеждал мистер Россетер, – поздравляю вас, мисс Карстайрс. Разумеется, вам будет нужен кто-то, кто займется вашими делами. Могу я предложить свои услуги?

– Я… э… Пожалуй, да. У меня просто шок от всего этого, вы понимаете.

Это и в самом деле был шок, такой сильный, что когда Салли вышла из конторы мистера Россетера, она должна была все время напоминать себе, что разговор с ним в действительности имел место. Это было все равно как пытаться убедить кого-то в чем-то, во что никто не поверит, и в то же самое время самой быть тем другим, недоверчивым собеседником. Странное, необъяснимое чувство сродни суеверию заставило ее держать все в секрете от матери, потому что Салли уже доводилось считать цыплят, не дожидаясь осени, и затем переживать избавление от иллюзий. Что ж, пока она будет жить прежней жизнью.

Но на следующее утро ей пришло письмо. Адрес наверху гласил: 193-а Корнмаркет, и все, кроме подписи, было напечатано на машинке:


Дорогая мисс Карстайрс!

Надеюсь, Вы простите мне, что я бесцеремонно решился Вам написать, но я хотел бы знать, не сможете ли Вы оказать мне небольшую любезность. Другая наследница по завещанию мисс Снейт, мисс Эмилия Тарди, приезжает в Оксфорд поездом этим вечером, и мне крайне необходимо увидеться с ней сразу же. Мисс Тарди совсем не знает Оксфорд и к тому же довольно беспомощная пожилая дама. Не очень ли Вас затруднит встретить ее и проводить до моей квартиры на Иффли-роуд – № 474? Разумеется, я должен был бы сделать это сам, но у меня неотложное дело, а мой клерк, которого я в другом случае послал бы за ней, сейчас в отпуске. Поезд приходит в 10.12, а мисс Тарди – полная пожилая леди в золотом пенсне. Если Вы можете оказать такую любезность, не затрудняйте себя ответом на это письмо; а если нет, не позвоните ли мне в контору – Оксфорд 07022?

Приношу тысячу извинений за беспокойство!

Искренне Ваш,

Аарон Россетер.

Салли могла выполнить эту просьбу и потому в тот вечер отправилась на станцию.


В гостиной коттеджа Салли, подняв взгляд на своих слушателей, сказала сконфуженно:

– Не знаю, может быть, я слишком путано все это рассказываю.

– Ничуть, – мрачно ответил Фен. – Кое-что, наоборот, становится ясным, как стеклышко.

– Мерзавец! – сказал Уилкс с неожиданной вспышкой негодования. Кадоган вкратце описал ему ситуацию, в то время как мистер Хоскинс упражнялся в своих уловках.

– Что вы сделали с письмом? – спросил Фен.

– Боюсь, я сожгла его, – беспомощно ответила Салли, – я не думала, что это так важно, понимаете?

– Эх, – сказал Фен, – ну, ничего не попишешь… Видите ли, мне бы хотелось немного уточнить даты. Это пятое октября… Одну минуту. – Он вышел в прихожую, откуда доносился его разговор по телефону, и через некоторое время вернулся. – Так я и думал! – сказал он. – Я попросил кое-кого в «Оксфорд мейл» просмотреть их старые подшивки. Вчера исполнилось шесть месяцев с того дня, как мисс Снейт покинула сию юдоль скорбей, то есть с четвертого апреля этого года.

– Значит, права мисс Тарди истекали в прошлую полночь! – вмешался Кадоган.

– Да, в прошлую полночь. Любопытно, что объявление мистера Россетера, которое должно было бы выйти сегодня, вышло позавчера. Не так ли? – Салли кивнула. – Собственно, на два дня раньше. Продолжайте, Салли. Мы ведь еще не добрались до самого главного, не правда ли? Хотите еще сигарету?

– Не сейчас, спасибо, – нахмурившись, ответила Салли. – Нет, самое худшее еще впереди. Я встретила поезд, как видите, и нашла мисс Тарди в полном порядке и объяснила ей, что я от мистера Россетера, и для нее, похоже, в этом не было ничего неожиданного, так что все шло как надо. Мы взяли такси и поехали по Иффли-роуд. Кстати, поезд опоздал на десять минут, и, само собой, к этому времени уже порядком стемнело. Мне понравилась мисс Тарди: она жуть как много путешествовала и страшно интересно об этом рассказывала и еще кучу всего говорила про какие-то детские дома, в которых она принимала участие. Но я не сказала ей ничего о завещании. Ну вот, а квартира мистера Россетера была как раз над одной кошмарной лавчонкой, магазином игрушек, и мы через дверь магазина и поднялись наверх по лестнице в глубине, как Россетер мне и говорил, и прошли в гостиную в передней части. Она казалась ужасно пыльной и нежилой, и мы очень удивились, что никого там не оказалось. Но я решила, что мы вошли не в ту комнату, и сказала мисс Тарди, чтобы она посидела там минутку. Она себя не очень хорошо чувствовала, бедняжка, и эта крутая лестница ее утомила. А я пошла в соседнюю комнату вдоль по коридору и постучала. Потом я жутко напугалась, потому что вышел мужчина со сплошь забинтованным лицом, я не знала, кто это был. Но он объяснил, что попал в аварию и получил ожог лица и что мистер Россетер еще не вернулся. Он также извинился за состояние квартиры, сказал, что в доме мистера Россетера взорвался бак и тот был вынужден временно переехать в эту квартиру. Потом он сказал, что мистер Россетер попросил его занять мисс Тарди разговором до его прихода, назвался мистером Скэдмором. Я представила их друг другу и довольно скоро ушла. Верней, притворилась, что ушла. На самом деле мне все это казалось довольно странным. Должно быть, интуиция сработала. Я хотела, чтобы мисс Тарди благополучно выбралась из этого дома. Поэтому я громко хлопнула дверью магазина (она скрипнула в ответ) и села немного подождать в магазине. Это было чертовски гнусное местечко, и я толком не понимала, зачем там сижу, но мне было как-то тревожно. Тут же стало понятно, что в доме был кто-то еще, кроме мисс Тарди и человека, назвавшегося мистером Скэдмором. Сначала слышались какие-то разговоры и ходьба, а затем долгое молчание, а потом, примерно через двадцать минут, вдруг началась довольно сильная суматоха. Мне хотелось посмотреть, что происходит, поэтому я, крадучись, поднялась по ступенькам. Не успела я улизнуть, как по лестнице спустился мистер Россетер и с ним мужчина и женщина, оба в масках.

Он так и остолбенел, увидев меня, и сказал каким-то дрожащим голосом: «Ах, вы, оказывается, еще здесь? Это было очень глупо с вашей стороны – остаться. Поднимитесь-ка наверх и посмотрите, что случилось». Я была в ужасе, но решила, что мне стоит подняться ради мисс Тарди. Она… Она лежала на полу, синяя и распухшая, с обрывком веревки вокруг шеи. Человек с забинтованным лицом склонился над ней. Он, мистер Россетер, сказал: «Ее убили, как видите, но вы ведь не собираетесь рассказывать об этом. Никогда. Сидите тихо, и вы получите ваши деньги, и никто не тронет вас. Понимаете, вы должны были получить эти деньги только в том случае, если бы она не заявила о своих правах до полуночи, но прежде, чем она успела сделать это официально, она была убита». Он говорил очень быстро, глухим монотонным голосом, при этом ужасно волновался. Остальные стояли неподвижно, не сводя с меня глаз все это время. Из-за того, что я сидела в магазине, вся моя одежда перепачкалась и измялась, и я чувствовала ужасный зуд, как будто по мне ползали насекомые. – Салли передернуло. – Он сказал: «Может быть, это вы убили ее. Не знаю. Вам это очень выгодно, и полиция захочет узнать все об этом, особенно потому, что это вы привезли ее сюда». Я ответила: «Но вы меня попросили». Он сказал: «Я буду все отрицать, и вам никто не поверит. Я скажу, что не посылал вам письмо, и вы не сможете доказать, что посылал. Все остальные поклянутся, что вы прекрасно знали, что везете ее на смерть. Мне нет никакой выгоды от этого, а вам – есть. Они поверят скорее мне, чем вам. Поэтому вам стоит сидеть тихо. Все, что от вас требуется, это пойти домой и забыть ее и нас». И я… я…

– Вы пошли домой, – спокойно вставил Фен, – и поступили весьма благоразумно.

– Я оказалась ужасной трусихой, – сказала Салли.

– Чепуха. Окажись я на вашем месте, я бы вообще сбежал за границу. Было там что-нибудь еще?

– Нет, на этом все кончилось. Я очень плохо рассказала. Ах да, я думаю, что мужчина с забинтованным лицом был доктор, и один из них называл его Берлин. Это одно из имен в объявлении, как вы знаете. Эти мужчины, которых вы прогнали, сказали мне, что он нашел что-то, что могло бы оправдать меня. Я должна была поехать с ними. Я помню, что он был очень худой.

Фен кивнул.

– А как насчет тех двоих?

– Я была слишком напугана, чтобы как следует рассмотреть их. Женщина была полная и пожилая, а мужчина – хилый недомерок. Правда, лиц их мне не было видно.

– Шарман? – предположил Кадоган.

– Возможно, – ответил Фен, – это были Берлин и Моулд. А Лидз, вероятно, женщина, и Райд – это вы, Салли. Остается еще Уэст, о котором ничего не знаем. Не могли бы вы нам сказать поточней, во сколько это, по-вашему, происходило?

Салли отрицательно покачала головой:

– Увы… Это было где-то между одиннадцатью и двенадцатью. Я слышала, как пробило полночь, когда возвращалась домой.

Наступила долгая пауза. Затем Кадоган сказал, обращаясь к Фену:

– Как же там было дело, как ты думаешь?

Фен пожал плечами:

– Совершенно очевиден сговор со стороны некоторых остальных наследников. Россетер подстрекает их убить мисс Тарди и тем самым предотвратить ее заявление о правах на наследство. Как только она умрет, они собирались избавиться от тела (что им, по-видимому, удалось), и все бы пошло по плану. Вы, Салли, должны были доставить мисс Тарди в магазин игрушек так, чтобы ни один из действительных участников сговора не был даже отдаленно причастен к преступлению, если когда-нибудь возникнет какое-либо подозрение; а затем, – тут он мрачно усмехнулся, – затем вы бы не стали больше вспоминать об этом. Не так ли? А если бы вспомнили, Россетер стал бы отрицать, что писал вам письмо, отрицать все. В таких обстоятельствах и при отсутствии corpus delicti и самого магазина игрушек в чем их можно было бы обвинить и за какое преступление? Но, к их несчастью, все пошло наперекосяк: а) вы остались в магазине, вместо того чтобы уйти; б) Кадогана угораздило забрести туда и обнаружить тело; и в) они видели, как он потом гнался за вами с явным намерением получить информацию. Теперь они не могли позволить вам разгуливать на свободе, вы тоже должны были исчезнуть. И вы чуть было не исчезли. Единственное, что мне непонятно, так это почему Россетер был так потрясен и почему он подумал, что вы могли убить эту женщину? Это скорее наводит на мысль… Нет, не знаю. Так или иначе, я возвращаюсь в Оксфорд, чтобы еще разок поговорить с Россетером, и по дороге загляну в колледж за револьвером.

Глава 8

Случай с эксцентричной миллионершей

Но прежде чем Фен смог осуществить свой план, произошла одна заминка. Они с большим трудом впятером втиснулись в «Лили Кристин III». Салли села на колени к Кадогану, чему он, пожалуй, был рад, и они отправились в путь. Фен вел машину на бешеной скорости по узкой дороге, перепрыгивая через мосты, как поезд, мчащийся по дороге с живописным рельефом, чуть ли не на вершок не задевая то отбившуюся от стада скотину, то редких пешеходов. Как им удалось не искалечить и не задавить насмерть человека из Автомобильной ассоциации на перекрестке Банбери-роуд, осталось навсегда загадкой для Кадогана: они промчались мимо, а он оторопело смотрел им вслед, не в силах даже вскрикнуть от испуга. Кадоган в телеграфном стиле, отрывочными фразами посвятил Салли и мистера Хоскинса в то, что нашим друзьям стало известно об этом деле до настоящего времени.

– Ничего себе… – сказала Салли, когда он закончил, и добавила немного робко: – Вы ведь верите тому, что я рассказала вам, правда? Понимаю, это звучит неправдоподобно, но…

– Моя дорогая Салли, это такое невероятное дело, что я поверил бы, даже если бы вы сказали, что вы волшебница Шалот[77].

– Ну и чудну же вы говорите, а! – сказала Салли, но ее слова потонули в порыве ветра и шуме мотора.

– Что? – переспросил Кадоган.

Уилкс обернулся назад с переднего сиденья. Он лучше слышал, когда вокруг было шумно.

– Она говорит, что ты разговариваешь чудну.

– Разве? – Кадогану раньше не приходило в голову, что его манера говорить может быть сочтена чуднуй: эта мысль расстроила его.

– Я не хотела обидеть вас, – сказала Салли. – Чем вы занимаетесь? Я имею в виду, какая у вас работа?

– Я поэт.

– Ну ничего себе! – это произвело впечатление на Салли. – Я никогда раньше не была знакома ни с одним поэтом. Но вы не похожи на поэта.

– А я и не хочу.

– Я, бывало, читала стихи в школе. Один отрывок мне понравился. Вот как он звучал:

Но радость пятится назад

К зеленым снам в зеленый сад[78].

Я не имею ни малейшего представления, что это значит, но звучит красиво, что ни говори. Это было в книжке «Поэзия для средней школы»… Надеюсь, вам не слишком тяжело держать меня на коленях?

– Нет, мне приятно.

– А здорово, наверное, быть поэтом, – промолвила Салли задумчиво. – Никто тобой не командует, и никто не заставляет тебя работать, если тебе этого не хочется.

– Было бы еще лучше, если бы этим можно было зарабатывать какие-то деньги, – ответил Кадоган.

– Интересно. А сколько вы зарабатываете?

– Поэзией? Около двух фунтов в неделю.

– Ничего себе! Да, не густо. Может быть, вы пока еще не такой маститый?

– Да, наверное, дело как раз в этом.

Казалось, такой ответ удовлетворил Салли, потому что она принялась что-то весело напевать себе под нос, пока Фен не въехал двумя колесами на тротуар, пытаясь преодолеть особенно крутой поворот, что отвлекло всеобщее внимание.

Вскоре, однако, им пришлось остановиться. Когда они подъехали к Оксфорду, по дороге стали попадаться магазины, дорожное движение стало более интенсивным, а в городе стало больше студентов. Как раз перед поворотом, ведущим к Леди-Маргарет-Холл[79], Кадоган, до сих пор рассеянно взиравший на пейзаж, вдруг закричал, чтобы Фен остановился, и Фен затормозил так внезапно, что в них чуть не врезалась следующая за ними машина, которая, к счастью, объехала их, хотя и не без ругани. Фен обернулся назад со своего сиденья со словами:

– Что, ради всего святого, это значит?

Кадоган указал пальцем, и все взгляды обратились в направлении его руки. Примерно в ста ярдах от того места, где они остановились, находился магазин игрушек.

– Я думаю, это тот самый магазин, – сказал Кадоган, вылезая из машины. – То есть я в этом почти уверен.

Все остальные последовали за ним и столпились у витрины.

– Да, – сказал Кадоган, – помню, я еще тогда подумал, какой уродец эта кукла с надтреснутым лицом.

– Я тоже помню ее, – сказала Салли.

– А вот и коробка с воздушными шарами, которую я опрокинул… В общем, похоже, что это он самый.

Кадоган поднял глаза в поисках названия. Выцветшие белые буквы, тщательно изукрашенные завитками, гласили «Хелстон».

Вдвоем с Феном они вошли в магазин. Внутри никого не было, кроме покрытого пылью молодого человека с копной рыжих волос.

– Добрый день, сэр. Добрый день, сэр, – приветствовал он вошедших, – чем могу служить? Кукольный домик для маленькой девочки? – До их прихода он читал руководство для продавцов.

– Какой маленькой девочки? – безучастно спросил Фен.

– Может быть, коробку кирпичиков или несколько оловянных солдатиков?

Кадоган купил воздушный шар и вышел подарить его Салли.

– Кто хозяйка этого магазина? Это мисс Элис Уинкворт, не так ли? – спросил Фен.

– Да, сэр, мисс Уинкворт. Нет, сэр, боюсь, ее нет на месте. Все, что я могу сделать для вас…

– Нет, я бы хотел лично повидать ее. У вас случайно нет ее адреса?

– Нет, сэр, боюсь, что нет. Понимаете, я здесь недавно. Она не живет здесь, насколько мне известно.

Больше спрашивать было не о чем. Но, уходя, Фен поинтересовался:

– Заметили ли вы что-нибудь необычное в магазине, когда открыли его сегодня утром?

– Да, сэр, и как странно, что вы спрашиваете: дело в том, что мне показалось утром, будто некоторые вещи стояли не на своих местах, так что я было испугался, что нас ограбили. Но никаких признаков взлома не было, и ничего, насколько я вижу, не пропало…

Когда они снова сели в машину, Фен сказал:

– Это явно обычное место обитания нашего магазинчика игрушек. Любопытно, хотя в этом и мало неожиданного, что хозяйкой оказалась та самая Уинкворт. Похоже, она обеспечила декорациями всю аферу. Думаю, это она – Лидз.

– Мы должны были похоронить Дэнни, – неожиданно сказала Салли. – Мы не должны были оставлять его так.

Они подъехали к главным воротам Сент-Кристоферс.

Парсонс, привратник, окликнул их, когда они проходили через привратницкую.

– Полиция в третий раз приходила за мистером Кадоганом, – мрачно сообщил он. – Они уже порядком разозлились. Они заглянули в вашу комнату, профессор Фен. Я присмотрел за тем, чтобы они там не наделали беспорядка.

– Что вы им сказали?

– Сказал, что ничего не знаю. Лжесвидетельство! – Парсонс с ворчанием удалился изучать «Дейли миррор»[80].

Они все вместе пересекли два внутренних двора по пути в комнату Фена.

– Зачем он нужен полиции? – шепотом спросила Салли Фена.

– Порнографические книги, – многозначительно ответил Фен.

– Нет, серьезно!

– Он украл еду в бакалейной лавке, когда мы рыскали там этим утром.

– Подумать только, какая глупая выходка!

Оказалось, что в комнате Фена кое-кто был. Мистер Эрвин Споуд из «Споуд, Натлинг и Орлик», издательства изысканной литературы, вскочил в крайнем возбуждении им навстречу.

– Привет, Эрвин! – удивленно воскликнул Кадоган. – Что вы здесь делаете?

Мистер Споуд нервно прокашлялся.

– По правде говоря, я искал вас. Я был в Оксфорде и решил заглянуть. Речь идет о той поездке с лекциями в Америку.

Кадоган застонал.

– Разрешите представить вам, – сказал он, – это мистер Споуд, мой издатель. А это профессор Фен, мисс Карстайрс, мистер Хоскинс, доктор Уилкс.

– Я решил, что раз вы учились в этом колледже, то я, может быть, застану вас здесь. – Тут мистер Споуд обратился к Фену: – Надеюсь, вы простите мне мое вторжение. – Его полукруглый профиль выражал беспокойство, жидкие волосы были взъерошены. – Жарко, – пожаловался он, вытирая лицо носовым платком.

И правда было жарко. Солнце на небесах клонилось ниже, но все еще жгло с неослабевающей силой. Зеленые и кремовые цвета комнаты создавали впечатление прохлады, и все окна были распахнуты настежь, но все равно было жарко. Кадоган был бы не прочь принять ванну.

– Когда вы приехали? – спросил он мистера Споуда, не столько из интереса, сколько потому, что не знал, что еще сказать.

– Вчера вечером, – с явным смущением ответил мистер Споуд.

– Ах, вот как? – переспросил Кадоган с внезапно возросшим интересом. – Но вы сказали, когда уходили от меня, что собираетесь в Кэкстонс-Фолли.

Мистер Споуд почувствовал себя еще более неловко, чем обычно, он несколько раз кашлянул и объяснил:

– Я зашел в свой офис на обратном пути и обнаружил сообщение, в котором меня просили приехать сюда немедленно. Я поехал на автомобиле. Я должен был бы подвезти вас, но когда я позвонил вам по телефону, вы уже уехали. Я остановился здесь в «Булаве и Скипетре», – заключил он тоном оправдания, как будто этот факт все объяснял и извинял.

Фен, занятый приготовлением чая для всех вместе с пожилым грустным субъектом, оказавшимся его скаутом[81], вернулся в комнату, отпер ящик своего захламленного письменного стола и вынул маленький автоматический пистолет. На мгновение разговоры затихли: некий скрытый смысл этого поступка стал ясен всем присутствующим.

– Боюсь, я должен покинуть вас, – сказал он, – но этот разговор в самом деле нельзя откладывать. Чувствуйте себя как дома. Салли, оставайтесь здесь, пока я не вернусь, помните, что вы еще представляете опасность для тех людей. Мистер Хоскинс, пока не сводите глаз с Салли.

– Даже если бы вы меня об этом не просили, сэр, я все равно не смог бы этого сделать! – галантно ответил мистер Хоскинс. Салли наградила его озорной улыбкой.

Любопытство и желание выпить чаю вели невидимую борьбу в душе Кадогана, любопытство победило.

– Я тоже пойду, – объявил он.

– Ты мне не нужен, – отрезал Фен. – Вспомни, как обернулось дело в прошлый раз.

– Но если я останусь здесь, – заспорил Кадоган, – меня найдет полиция.

– И давно пора, – пробурчал Фен.

– Кроме того, мне интересно!

– О, мои лапки! – только и воскликнул Фен. – Вижу, что бесполезно пытаться тебя отговорить.

– Я думаю, что для начала мог бы заглянуть на станцию, захватить свою сумку: в ней пистолет.

– Ну уж нет, – резко возразил Фен. – Кому нужно, чтобы ты устроил ковбойскую пальбу на улицах Оксфорда? Кроме того, подумай, что будет, если тебя арестуют с этой штукой… Кончай спорить, пошли! – В Фене чувствовалась такая сильная воля, что Кадоган безропотно последовал за ним.


– Я не жалею, что убежал от Споуда, – сказал он Фену по дороге к конторе мистера Россетера.

– Почему?

– Он хочет, чтобы я читал в Америке лекции по современной английской литературе.

– Никто никогда не просил меня читать лекции в Америке, – мрачно ответил Фен. – Тебе бы радоваться! Я бы на твоем месте был рад. – Настроение у него менялось быстро, как ртуть. – Ну а что ты думаешь об этой девушке, Салли?

– Красавица.

– Да я не о том, старый греховодник, – ласково ответил Фен. – Я имел в виду, можно ли верить ее рассказу?

– Мне он кажется весьма убедительным. А тебе что, нет?

– Должен был бы казаться и мне, но у меня все-таки недоверчивый характер. Но ведь и вся эта история изрядно странновата, ты не находишь?

– Настолько, что ни одному нормальному человеку такого не придумать.

– Да, тут с тобой не поспоришь. Знаешь, вот какая мысль пришла мне в голову, хотя и несколько запоздало: временнуе ограничение, оговоренное в завещании, тут не так уж и важно. От мисс Тарди им надо было избавиться до того, как она начала бы раздувать скандал по поводу заявления прав на наследство, вот и все. Интересно, когда она на самом деле приехала, останавливалась ли на ночь еще где-нибудь, навещала ли кого-нибудь до своего появления в Оксфорде? Сдается мне, что нет, иначе осталось бы слишком много свидетелей и в таких обстоятельствах было бы рискованно избавиться от нее.

– Как ты думаешь, что случилось с телом?

– Бросили в печь, а то и зарыли у кого-то в саду за домом. Скорей всего, сейчас его уже не сыскать, – пожал плечами Фен.

Они прошли мимо церкви Михаила Архангела, почти ровно напротив которой был магазин, где работала Салли, пересекли Корнмаркет и направились за отелем «Кларедон» к офису мистера Россетера. Поток уличного движения ослабевал. Кадоган был очень голоден, голова опять начала болеть; он чувствовал, что перебрал пива в «Булаве и Скипетре».

– Я чувствую себя как Геронтиус, – произнес он мрачно, нарушив долгое молчание.

– Геронтиус?

– «Опустошенье всех моих составов…»[82] Мне дурно, вот что я хотел сказать.

– Ничего. Мы выпьем чаю у Фуллера после визита к Россетеру… Ну вот, пришли.

Они поднялись вверх по запыленной деревянной лестнице, вдоль которой тянулись в ряд посредственные охотничьи эстампы и карикатуры дю Морье[83] на давно забытых знаменитостей судебного мира. В приемной, где раньше сидел диккенсовский клерк, было пусто, и они проследовали дальше, к застекленной матовым стеклом двери, ведущей в кабинет мистера Россетера. Кадоган заметил, что Фен держит руку в кармане с пистолетом и что он толкнул дверь, не торопясь входить внутрь. Длинная комната с низким потолком также была пуста, и большой письменный стол перед окнами на Корнмаркет тоже был пуст. Несколько тяжелых сборников судебных решений, вытащенных с полок, открыли взору маленький сейф, дверца которого была не заперта. Солнечный свет, косыми лучами проникавший сквозь окна, освещал всю комнату, опустевшую и заброшенную.

– Да он, надо думать, дал деру, – без всякого удивления заметил Кадоган.

– Сомневаюсь, – ответил Фен, входя в комнату.

– А ну-ка оба! Руки вверх! – услышали они голос позади себя. – Немедленно, а иначе я буду стрелять!

Кадоган круто обернулся и в эту долю секунды увидел взведенный курок револьвера и плотно прижатый спусковой крючок. Он приготовился (без особого энтузиазма) к вечности. Но выстрела не последовало.

– Это было очень неразумно с вашей стороны, мистер Кадоган, – произнес мистер Россетер слегка дрожащим голосом. – Вы должны были бы помнить, что я не могу позволить себе ни малейшего риска.

Ствол револьвера у него в руках был каким-то странным, что-то вроде трубки, усеянной мелкими отверстиями, словно решето. Рука, державшая оружие, лоснилась от пота, но была совершенно непоколебима. На мистере Россетере больше не было темной одежды, свойственной его профессии, наоборот, он был облачен в светло-серый костюм в тонкую полосочку. Зеленые глаза за стеклами очков сузились почти до щелочек в тщательном прицеле меткого стрелка. Его лысая голова, слегка заостренная к макушке, сияла, отражая свет, и Кадоган впервые заметил, что жирные, тщательно наманикюренные руки поверенного были покрыты рыжеватым пушком.

– Я предполагал, что рано или поздно вы явитесь сюда, джентльмены, – продолжал он, – поэтому ждал вас этажом выше. Вас, уверен, обрадует известие, что я отправил своего клерка в отпуск: мы сможем поговорить без помех. Пожалуйте в мое бюро, прошу вас, и не пытайтесь опускать руки: я все равно нахожусь слишком далеко позади вас, вне досягаемости. – Он вошел вслед за ними и повернул ключ в замке.

– Позвольте мне избавить вас от этого пистолета, профессор. Бросьте его на пол, пожалуйста… Спасибо. Мистер Кадоган, я вынужден проверить, есть ли у вас… – Он ощупал одежду Кадогана.

– Вы меня щекочете, – сказал Кадоган.

– Приношу извинения, – саркастически ответил мистер Россетер. – Теперь вы можете опустить руки, но не делайте резких движений, пожалуйста. Как вы могли заметить, у меня крайне напряжены нервы. Держитесь в конце комнаты, возле двери.

Закинув ногой револьвер Фена к письменному столу, он вернулся за ним и осторожно опустился в свое вращающееся кресло. Затем он пристроил дуло пистолета на краю стола, не теряя бдительности: их было двое против одного, и он не хотел полагаться на судьбу.

– Как завзятый кинозритель, – продолжал он, – я сознаю, как опасно ваше присутствие поблизости. Я могу застрелить одного из вас там, где вы сейчас стоите, прежде чем другой сможет взять меня за горло, не дав дотянуться до пистолета. И я в самом деле довольно умелый стрелок – в прошлом году, например, я победил на Международном чемпионате в Швеции.

– Хотя эти биографические детали необыкновенно интересны, – мягко заметил Фен, – это не то, за чем мы пришли.

– Разумеется, нет, – промурлыкал мистер Россетер. – Дело в том, что, когда я узнал о глупом провале, – тут он повысил голос, – о глупом провале тех двух субъектов, я был вне себя. Мне стало нехорошо, джентльмены.

– Очень прискорбно, – заметил Фен.

– Но я знал, что вы придете ко мне, поэтому, само собой, я стал ждать. Что и говорить, вы доставили мне массу неприятностей. Я должен был разделаться с вами, то есть я хотел убить вас, даже если это не было так уж необходимо для моей безопасности.

– Честно говоря, не понимаю, как вы надеетесь избавиться от нас.

– Ну что ж: во-первых, этот револьвер, как вы и сами видите, с глушителем; во-вторых, я знаю, где спрятать ваши трупы до тех пор, как не окажусь вне досягаемости закона…

– У нас есть друзья, представьте себе, которые знают, где мы сейчас. Они будут интересоваться, где мы, если мы не вернемся.

– Конечно, у вас есть друзья, – мягко ответил мистер Россетер. Могло даже показаться, что он хвалит их за это. – Этот факт не ускользнул от моего внимания. Они получат сообщение, что вы отправились в погоню за мной до… Ну, скажем, до Эдинбурга… Словом, до любого достаточно отдаленного места.

– А вы?

– А у меня как раз хватит времени поспеть на вечерний самолет из Кройдона. В Париже я потеряю мое удостоверение личности и завтра в полдень буду на корабле, принадлежащем стране, с которой у Британии нет договора об экстрадиции… Как видите, все это очень утомительно и совсем не похоже на то, чего я хотел с самого начала. А сейчас у меня совсем нет времени улаживать имущественные дела мисс Снейт.

– Это вы убили мисс Тарди? – спросил Кадоган.

– В этом-то и заключается вся несправедливость, – левой рукой мистер Россетер сделал широкий жест, как будто желая вызвать перед глазами своих слушателей призрачные видения каких-то невыносимых гонений. – Нет, не убивал! У меня было твердое намерение сделать это, но меня кто-то опередил.

– Вы знаете, кто это сделал? – резко спросил Фен.

Неожиданно мистер Россетер тихонько захихикал. Это был искренний спонтанный смех, выражавший неподдельное удовольствие, ничего зловещего в нем не было.

– Представьте себе, знаю. И как же вы удивитесь, когда я расскажу вам! Все это выглядело так запутанно, так неправдоподобно… Тянет на «загадку запертой комнаты»[84], самое настоящее «невероятное убийство». Но я разгадал загадку. Я разгадал ее! – тихонько захихикал он снова. – И убийца, которым, разумеется, оказался один из оставшихся наследников, собирается платить мне за эту осведомленность. Шантаж – такое милое занятие. Мой отлет, как вы понимаете, не имеет особого влияния на право распоряжения деньгами мисс Снейт; статус душеприказчика будет у меня и в другом месте, и в положенное время оставшиеся наследники получат свою долю наследства. Но одному из них не так-то много достанется, потому что львиная доля того, что ему причитается, уплывет ко мне за границу. В противном случае некий мой друг, сторона совершенно незаинтересованная, предоставит полиции массу любопытнейших сведений, – с этими словами он кивнул в сторону портфеля, прислоненного к письменному столу. – Я пошлю ему эту информацию сразу же, как окажусь далеко от Оксфорда.

– Вам не приходило в голову, – осведомился Фен, – что оставшиеся наследники привлекут пристальное внимание полиции после вашего отъезда?

– Конечно, привлекут, – кротко ответил мистер Россетер. – Но в чем же их можно будет обвинить? В вашем убийстве? Но явным преступником буду считаться я. В убийстве мисс Тарди? Но как это будет установлено? Только лишь на основании свидетельства этой девочки Карстайрс? Любезнейший, в полиции нет таких дураков, чтобы по этому делу был выписан хоть один ордер на арест. У меня хватило предусмотрительности удостовериться у мисс Тарди, что нет абсолютно никаких свидетельств того, что она вообще приезжала в Англию. Она села на пароход в Дьеппе[85], который прибыл вчера в полдень, и поехала прямо в Оксфорд, нигде не останавливаясь и ни с кем не встречаясь. Что касается контролеров на транспорте и прочих, то даже если они и запомнили ее (что крайне маловероятно), умелый адвокат в два счета собьет их с толку. И, наконец, от тела уже избавились, не оставив никаких следов. Нет, нет! У оставшихся наследников могут быть некоторые неприятности, но им абсолютно нечего опасаться всерьез.

Только сейчас Кадоган по-настоящему поверил, что мистер Россетер в самом деле собирается их убить: после того, как он рассказал им все это, ему не оставалось ничего другого. Кадоган почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу; каждое слово мистера Россетера, каждый новый факт, который он им рассказывал, были для них еще одним гвоздем в крышке гроба. Но, глядя в окно на так хорошо знакомую улицу, Кадоган никак не мог поверить в свое неминуемое уничтожение. В его уме боролись две мысли. Одна из них: «Я не сплю, все происходит наяву, а значит, этого не миновать», и другая: «Этого быть никак не может». Он взглянул на Фена. В этих решительных голубых глазах больше не было следов привычной мечтательной наивности, но понять, о чем он думает, было невозможно.

– А теперь, – заговорил мистер Россетер, – вам, наверное, любопытно будет узнать, как было дело, с самого начала. У меня есть полчаса, прежде чем мне нужно будет удалиться, и вы заслужили право узнать подробности. Мне не нужно рассказывать снова все с самого начала. Вы знаете о чувствах мисс Снейт по отношению к племяннице, мисс Тарди, вы знаете о ее эксцентричности, и вы, без сомнения, обнаружили, что я назван в завещании наследником очищенного от долгов и завещательных отказов имущества. Однако вам уже должно быть известно, что я всего-навсего наделен правом доверительной собственности. Вы должны узнать причину такого соглашения: дело в том, что мисс Снейт так часто меняла наследников в своем завещании, что составление все новых завещаний стало весьма затруднительным. Доверительное управление существенно упрощало для нее внесение изменений. Естественно, как ее законный советник, я критиковал такую необычную форму, но воспрепятствовать этому никак не мог. И в последнем документе я составил для нее определенные гарантии, которые могли быть переданы любому, кого она выбрала бы как своего наследника. Она склонялась к тому, чтобы назвать мне их имена, но, как вам известно, она была одержима неодолимым страхом насильственной смерти и опасалась, что я разыщу тех, кого она задумала облагодетельствовать, и подговорю их убить ее. Трудно поверить в ребячество, которым обернулись ее меры предосторожности, но факт есть факт: после ее смерти я должен был получить документ с именами этих наследников и по прошествии шести месяцев, в которые о своих правах могла заявить мисс Тарди, дать объявление в «Оксфорд мейл». Наследникам следовало отдать свои гарантиийные документы в банк и получить там бумаги, подтверждающие их права и одновременно страхующие наследство от возможных посягательств с моей стороны. Должен добавить, что мисс Снейт, будучи поклонницей творчества Эдварда Лира, выбрала для своих наследников имена, взятые из его лимериков. Они появились в объявлении, которое вы видели – Райд, Лидз, Уэст, Моулд и Берлин.

«Преждевременные похороны»[86], — подумал Кадоган. – Интересно, слышал ли герой того рассказа, как забивают крышку его гроба?»

– Я поместил объявление для мисс Тарди в соответствии с требованиями завещания, – продолжил мистер Россетер, твердо удерживая револьвер на краю стола. – Понимаете, в то время у меня не было преступных намерений; мне просто было жаль, что такие огромные деньги будут растрачены на ничтожества, про которых мисс Снейт вообразила, будто обязана им за какие-то оказанные ей ничем не примечательные любезности. И, признаться, мне было досадно, что она сочла уместным не оставить мне ничего. Боюсь, что кое-что в моем профессиональном прошлом вряд ли выдержит слишком тщательное расследование, я бы не упомянул об этом, если бы этот факт не имел важного влияния на то, что последует.

Еще один гвоздь.

– За три дня до истечения шести месяцев я получил письмо от мисс Тарди, формально заявляющее ее право на наследство, и сообщение о том, что она уже на пути в Англию. Она написала из Динкельсбюля[87], из Германии. И примерно через час случилось событие, с которого началось все это дело.

Ко мне сюда зашел человек, пока что назовем его Берлин. Он узнал, что я являюсь поверенным мисс Снейт и получил от нее одно из гарантийных писем, о которых я упоминал. Сложив два и два, он пришел ко мне спросить, является ли он наследником по завещанию. Конечно, я ответил, что не могу ничего ему сказать. С этого момента мое профессиональное прошлое начало работать против меня.

Этот человек был в Америке в одно время со мной и знал обо мне кое-какие факты, которых хватило бы как минимум на то, чтобы сильно затруднить мою профессиональную жизнь, выплыви они наружу. Я был вынужден, джентльмены, рассказать ему о завещании и о мисс Тарди, и мысль о том, что такая крупная сумма денег ускользает из его рук, была для него явно невыносима. Сначала он потребовал, чтобы я скрыл заявление мисс Тарди о ее правах, на что я, разумеется, ответил, что такой план нелеп и невозможен. Тогда он предложил угрозами заставить мисс Тарди подписать отказ от денег. Но вероятность того, что такой образ действий принесет желаемый результат, была крайне мала; любой такой документ, пусть и подписанный мисс Тарди, оставшимся законным наследникам пришлось бы предъявлять в суде, и обстоятельства подписания были бы тщательно расследованы. Но, слушая его, я обдумывал свой собственный план, поэтому я предпочел не знакомить его с этими трудностями, а, напротив, притворился, что согласен.

Мы договорились обсудить это дело позже, и он ушел. А я занялся своими делами. Я телеграфировал мисс Тарди, придумав для отвода глаз некую юридическую формальность, чтобы, когда она прибудет в Англию, она первым делом отправилась ко мне, а за два дня до этого я дал объявление для других наследников. В надлежащее время все они, кроме одного, пришли ко мне сюда. Нет надобности вдаваться в детали, просто скажу, что эти двое оказались людьми сомнительной репутации и что жадность заставила их стать соучастниками этого дикого сговора по запугиванию, они даже пообещали мне долю в своем наследстве за мои труды. Один из них предложил к нашим услугам помещение – магазин на Иффли-роуд, временно замаскировав его под магазин игрушек с тем, чтобы мисс Тарди, покинув магазин, никогда больше не смогла его отыскать. Мне все это казалось форменной комедией. Замешанные в сговоре тоже должны были быть в масках, чтобы впоследствии они не могли узнать друг друга. Я поддался на этот бредовый план, удивляясь в душе породившему его идиотизму. Дело в том, что я знал, что единственный способ добиться толку от мисс Тарди – это ее убить.

На минуту наступила тишина. До Кадогана доносился снаружи глухой шум уличного движения, он видел блики солнечного света на окнах пустой квартиры напротив. На подоконник уселся воробей, почистил перышки и улетел.

– Жаль, что все пошло так неудачно, – задумчиво продолжал мистер Россетер. При этом он ни на мгновение не убирал свой палец со спускового крючка. – Ужасно жаль, во-первых, что кто-то убил ее прежде, чем я успел приступить к моему плану; во-вторых, эта девчонка Карстайрс вернулась в магазин и увидела нас; и в-третьих, вы, мистер Кадоган, забрели в магазин и наткнулись на тело. Это была цепь непредвиденных случайностей. План сам по себе был прекрасно продуман. Мисс Тарди телеграфировала время своего прибытия, и эта девчонка Карстайрс, сама того не подозревая, должна была служить подсадной уткой. Явившись в магазин, мисс Тарди не должна была увидеть меня. Только нашего друга Берлина, который назвался бы вымышленным именем, так что она бы не узнала о моей причастности к делу, если бы что-нибудь пошло не так. Разве что меня выдало бы то письмо, но я бы поклялся, что не писал его. Не буду утомлять вас подробностями моего плана, упомяну только, что если бы что-то пошло не так и исчезновение мисс Тарди было бы замечено, то основные подозрения должны были пасть на наследников и ничтожные или совсем никаких – на меня. Конечно, я надеялся, что все пройдет как по маслу и мисс Тарди просто исчезнет. Я должен был убить ее, разумеется, сделав это так, чтобы не было никаких доказательств моей вины, и напомнить остальным о незавидности их положения. Насильственная смерть не новое для меня дело, так же, как и устройство «подставы», как это называется в Америке. Им бы только и оставалось, что меня благодарить (в финансовом выражении) за то, что все осталось шито-крыто, и все бы было прекрасно.

Как вам известно, план провалился, – с этими словами мистер Россетер встал и медленно прошел вдоль боковой стороны стола. – Но позвольте мне рассказать вам, что на самом деле случилось. И позвольте назвать имена замешанных в этом людей – смешно продолжать с этими ребяческими псевдонимами. – Он стоял так, что его силуэт мрачно вырисовывался на фоне окна. – Во-первых, там был…

С улицы раздался хлопок, как будто из выхлопной трубы автомобиля вырвался газ. Мистер Россетер запнулся на середине фразы. Его глаза затуманились, как фонари, перед которыми пала завеса внезапного ливня, в уголке открытого рта показалась струйка крови. Он упал ничком на письменный стол, а оттуда соскользнул на пол. Мгновение спустя Кадоган поймал себя на том, что в остолбенении разглядывает аккуратную круглую дырку на оконном стекле.

Глава 9

Случай с недоброжелательным медиумом

– Сомнений быть не может – он мертв, – констатировал Фен, склоняясь над телом. – Пуля вошла в шею. Стреляли, надо думать, из чего-то вроде скорострельной винтовки. Такое иногда случается с шантажистами. В любом случае хорошо, что он, а не мы.

Их чудесное спасение не принесло Кадогану ожидаемого облегчения: поэт объяснял это тем – и едва ли ошибался, – что никогда до конца не верил, что его могут убить. Но Фен не позволил ему слишком долго размышлять на эту тему.

– Пуля вошла горизонтально, – сказал он, – это значит, что стреляли из верхних окон дома напротив. Наверняка наш приятель прямо сейчас уносит оттуда ноги. Давай-ка перейдем на ту сторону, – с этими словами он поднял свой револьвер и взял ключи от двери бюро из кармана мистера Россетера.

– Разве мы не должны позвонить в полицию?

– Позже, позже, – отвечал Фен, таща Кадогана из комнаты. – Много пользы от звонков в полицию, когда убийца в это время убегает!

– Ну, конечно, он убежит, – при этих словах Кадоган споткнулся о прут, прижимавший лестничный ковер, и чуть не упал. – Не думаешь же ты, что он стоит там и ждет нас? – Но на этот вопрос ответа не последовало.

Светофор у Карфакса задерживал движение в одном направлении, поэтому наши герои пересекли Корнмаркет без проволочек. Однако они потеряли несколько минут в поисках входа в квартиру напротив, а когда отыскали его в проулке позади магазинов, он оказался заперт.

– Если это тоже владение мисс Элис Уинкворт, – сказал Фен, – я закричу. – У него был такой вид, что ему можно было поверить.

Констебль, стоявший на противоположном тротуаре, наблюдал за их ужимками с некоторым любопытством, но Фен настолько забыл об этом важном факте, что открыл окно и стал влезать внутрь, прежде чем Кадоган успел остановить его. Констебль поспешил перейти на их сторону и с негодованием обратился к Фену, исчезающему в окне.

– Стойте, стойте! – окликнул он. – Что это вы тут устраиваете?

Успешно проникнув через окно, Фен обернулся и высунулся наружу. Он заговорил почти как духовное лицо, обращающееся к прихожанам с кафедры:

– В квартире напротив был только что застрелен человек, – ответил он, – и его застрелили отсюда. Достаточно ли для вас такого объяснения?

Констебль уставился на Фена, совсем как Валаам, должно быть, смотрел на свою ослицу:

– Постойте, вы шутите? – произнес он.

– Конечно же, не шучу, – с возмущением возразил Фен. – Пойдите и убедитесь сами, если не верите мне.

– Боже святый! – воскликнул констебль и поспешил обратно через Корнмаркет.

– А он простак, – заметил Кадоган, – почем знать, может быть, ты собрался грабить эту квартиру.

– Она пуста, голова твоя садовая, – возразил Фен и исчез внутри. Через очень короткое время он опять вернулся к окну. – Там никого, – сказал он. – Но есть пожарная лестница, спускающаяся на маленькую зеленую лужайку за углом, а окно рядом с ней взломано. Бог знает, где ружье. Все равно сейчас у меня нет времени на его поиски.

– Почему нет?

Фен выкарабкался из окна и упал на тротуар рядом с Кадоганом.

– Потому что, пойми, старый пьяница, я не хочу терять время, давая показания этому констеблю. Нам тогда придется идти в участок, а это значит потерять по меньшей мере час.

– Но послушай, разве сейчас не самое время полиции взять все это дело в свои руки?

– Да, – честно ответил Фен, – ты прав. И если бы я был сознательным гражданином, я должен был бы позволить им это. Но я несознательный гражданин и считаю, что этим делом должны заниматься мы. Во-первых, полиция не поверит нам, когда мы выложим им всю правду. И это мы провели все расследование, это мы рисковали собой. Я считаю, что мы имеем полное право довести это дело до конца и именно так, как мы хотим. Я, признаться, вошел в азарт. Во мне есть что-то романтическое, – добавил он задумчиво. – Я несостоявшийся искатель приключений, рожденный не в свое время.

– Что за чушь!

– Что ж, ты можешь держаться в стороне, если хочешь. Давай беги, рассказывай полиции. Они, кстати, упрячут тебя в тюрьму за кражу продуктов.

– Ты, кажется, забыл, что я нездоров.

– Ладно, – сказал Фен с деланым равнодушием, – поступай как хочешь. Мне все равно. Могу обойтись и без тебя.

– Мне странно такое отношение…

– Мой дорогой друг, я прекрасно понимаю. Не говори об этом больше. В конце концов, ты поэт, и этого следовало ожидать.

– Чего следовало ожидать? – в бешенстве переспросил Кадоган.

– Ничего. Я ничего не имел в виду. Ну ладно, я должен спешить, пока не вернулся этот полицейский.

– Конечно, если ты упорно ведешь себя как двухлетний ребенок, я считаю, что должен пойти с тобой.

– О! Правда? Смею сказать, что ты только будешь мешать.

– Ничуть.

– До сих пор ты только путался под ногами.

– Какая несправедливость! Смотри, опять тот полицейский.

Переулок огибал здание с его задней стороны и выходил на Маркет-стрит, которая соединялась с Корнмаркет примерно напротив конторы мистера Россетера. Именно здесь Фен и Кадоган осторожно вынырнули, какое-то мгновение полицейского не было в поле зрения.

– На рынок, – отрывисто сказал Фен. И торопливо пройдя по улице, они свернули у входа с правой стороны.

Оксфордский рынок довольно велик и расположен там, где Хай-стрит и Корнмаркет сходятся под прямым углом. Здесь друзья могли укрыться от глаз констебля, если бы он решил преследовать их, хотя, как заметил Фен, он вряд ли бы смог пуститься за ними в погоню прежде, чем его сменили бы в офисе мистера Россетера. Вдоль двух главных проходов рынка тянулись прилавки, где продавали мясо, фрукты, цветы, овощи, и они пошли по одному из них, натыкаясь на домашних хозяек, которые, как жуки, роились повсюду в поисках товара подешевле. В воздухе носились аппетитные запахи свежих продуктов, и после залитой солнечным светом улицы похожее на огромный амбар здание казалось прохладным и сумрачным.

– Все, что я хочу сказать, – продолжал Фен, – это наша, и только наша задача. Да, может статься, главное завоевание эры торжества законности и состоит в том, что человеку не приходится сражаться в одиночку в прямом смысле этого слова, но это делает жизнь пресной. Собственно, мы не выходим за рамки своих полномочий. Мы обнаружили тяжкое уголовное преступление и ищем преступника, и если полиция захочет помешать нам, им же хуже. – Тут он внезапно устал от своей софистики. – Но вообще-то, мне плевать с высокой колокольни, выхожу я за рамки своих полномочий или нет. Смотри, кафе. Давай зайдем и выпьем чаю.

Кадоган жадно выпил свой чай и опять почувствовал присущий ему интерес к жизни. Фен между тем отлучился в поисках телефона, чтобы побеседовать с мистером Хоскинсом, находящимся в его комнате.

– Мистер Споуд ушел, – сообщил Хоскинс, – сразу же после вас с Кадоганом, а куда – я не знаю, но, видно, ему было неудобно. В светском смысле слова, я имею в виду. Салли и доктор Уилкс все еще здесь.

– Прекрасно. Вас, думаю, обрадует известие, что мистера Россетера кокнули прямо у нас под носом. Но он успел сообщить, что не убивал мисс Тарди.

– Подумать только! – мистер Хоскинс был явно поражен этим известием. – Он сказал правду, как вы думаете?

– Надо полагать, да. Он намеревался нас убить под конец разговора, поэтому у него не было особенных причин нам врать. Кто-то застрелил его из ружья из квартиры напротив, кто-то, кого он обв… О моя шкурка, о мои усики!

– С вами все в порядке? – встревожился мистер Хоскинс.

– Физически да, но не с головой. До меня только сейчас кое-что дошло, но теперь слишком поздно. Ну ничего, вы еще услышите об этом. Потом. А пока я хочу спросить вас, не могли бы вы помочь мне раскрыть личность одного подозреваемого – Берлина? Он доктор, и он необыкновенно тощий. Кажется, что это легко, но на самом деле может оказаться довольно трудной задачей.

– Увидим, что я смогу сделать. Но мне тогда придется отлучиться от Салли. Она говорит, что ей давным-давно пора бы вернуться на работу в магазин.

– Она должна оставаться в моей комнате! Уилкс присмотрит за ней. Жаль, конечно, что этот старикашка при всем своем маразме отличается одновременно крепким здоровьем и влюбчивостью, но уж придется ей рискнуть.

– Вы сейчас возвращаетесь? Где мне искать вас, если я найду того человека?

– Я буду в «Булаве и Скипетре» около четверти седьмого. Позвоните мне туда, – и Фен, понизив голос, стал давать дальнейшие распоряжения.

Ко времени его возвращения Кадоган покончил с масляными сконами[88] и поглощал кусок эйнджел-кейка[89].

– «Случай с жадно лопающим бардом», – сказал Фен, зажигая сигарету. – Ты можешь, если хочешь, пнуть меня ногой… Нет уж, уволь! – сердито продолжал он. – Я это только для красного словца. Да, пожалуй, старческий упадок не пощадил мою голову…

– Что случилось? – спросил Кадоган с полным ртом.

– Тебе вовсе не обязательно разом запихивать в рот такие большие куски… Вопрос в том, куда наш приятель-убийца отправился из той квартиры.

– Ну и куда же?

– Ясное дело, в офис Россетера. Разве не помнишь, что сведения, которые могли стоить ему головы, были в портфеле Россетера? Не было бы смысла убивать его, если бы убийца не стремился заполучить его в свои руки. А я вошел в раж, как мальчишка, и оставил портфель там.

– Господи! – воскликнул пораженный Кадоган. – То есть мы могли бы все узнать еще там…

– Ну да. Как бы там ни было, сейчас уже поздно. Портфель заполучили либо убийца, либо полиция. Еще один вопрос, который меня интересует, – это каким образом убийца вынес свое ружье. Я думаю, что оно было очень маленькое, может быть, даже 22-го калибра, но преступнику, чтобы вынести его, понадобилось бы что-то безобидное с виду вроде сумки для гольфа, – сказал Фен с глубоким вздохом.

– Что будем сейчас делать?

– Думаю, что нам следует разыскать мисс Элис Уинкворт.

Женщина, сидевшая за соседним столиком, встала и подошла к ним.

– Вы упомянули мое имя? – спросила она.

Кадоган подпрыгнул от неожиданности, и даже Фен на мгновение потерял самообладание. Это вторжение было необъяснимо, но, с другой стороны, если хорошенько поразмыслить, то почему бы мисс Элис Уинкворт не очутиться за чаем в том же кафе, что и им? Им это показалось странным, как, без сомнения, и ей, но для стороннего наблюдателя в этом совпадении не было бы ничего удивительного.

Она смотрела на них сверху вниз с явным неодобрением. У нее было жирное лунообразное лицо с желтоватой кожей и едва заметными черными усиками, носик пуговкой и маленькие поросячьи глазки – лицо женщины, привыкшей вести себя эгоистично и властно. Седеющие волосы были закручены в два пучка над ушами и увенчаны черной шляпкой, расшитой множеством красных и лиловых шариков. На безымянном пальце правой руки красовалось претенциозное кольцо с бриллиантом. Одета она была в дорогие, но плохо сидящие на фигуре черные жакет и юбку.

– Вы говорили обо мне? – повторила она.

– Садитесь, – любезно предложил Фен, – и давайте поболтаем.

– У меня нет желания сидеть с вами, – ответила мисс Уинкворт. – Полагаю, вы мистер Кадоган и мистер Фен. Мои служащие говорили мне, что вы донимали их расспросами обо мне и что вы, мистер Кадоган, имели наглость украсть часть моей собственности. Теперь, когда я нашла вас, я пойду прямо в полицию и сообщу им, что вы здесь.

Фен поднялся с места.

– Садитесь, – повторил он, но уже не таким любезным тоном.

– Как вы смеете угрожать…

– Как вам хорошо известно, прошлой ночью была убита одна женщина. Нам нужны кое-какие сведения, которые вы можете нам сообщить.

– Что за чушь! Я отрицаю…

– Она была убита в вашем магазине и при вашем потворстве, – безжалостно продолжал Фен, – и вам выгодна ее смерть.

– Вы ничего не можете доказать…

– Наоборот, я могу доказать очень многое. Россетер проговорился. Он тоже, как вам, возможно, известно, мертв. У вас сейчас в самом деле очень незавидное положение. Лучше бы вы рассказали нам, что вам известно.

– Я пойду к своему адвокату! Как вы смеете так оскорблять меня? Вы у меня оба отправитесь в тюрьму за клевету!

– Хватит валять дурака, – резко сказал Фен. – Ступайте в полицию на здоровье. Вас немедленно арестуют за сокрытие убийства, если не за самое убийство.

В маленьких алчных глазках женщины отразились колебание и страх.

– Зато если, – продолжал Фен, – вы расскажете нам все, что вам известно об этом деле, может быть, удастся устроить так, что вы и вовсе выйдете сухой из воды, подчеркиваю: может быть, хоть и не наверняка. Итак, каков будет ваш выбор?

Тут мисс Уинкворт вдруг тяжело осела обратно в кресло и, достав пахнущий лавандой кружевной носовой платок, вытерла вспотевшие руки.

– Я не убивала ее, – сказала она тихо. – Я не убивала ее. Мы и не думали ее убивать. – Она вдруг обернулась: – Мы не можем разговаривать здесь!

– Не вижу никаких причин не делать этого, – ответил Фен. И действительно, в кафе было почти пусто. Единственная официантка с бледным и безучастным лицом стояла, опершись о дверной косяк, держа в руках посудное полотенце. Хозяин кафе неумело возился с большим сияющим баком для кипятка.

– А теперь, – отрывисто произнес Фен, – отвечайте на мои вопросы.

Вытянуть связный рассказ из мисс Уинкворт оказалось непросто, но в итоге общая картина сложилась достаточно ясной. Она подтвердила то, что рассказал мистер Россетер о плане запугивания мисс Тарди, добавив к его рассказу парочку незначительных подробностей, но на вопрос, знакомы ли ей двое других мужчин, замешанных в это дело, отрицательно покачала головой.

– Они были в масках, – сказала она, – и я тоже. Мы пользовались именами, которые дала нам старуха.

– Как вы познакомились с мисс Снейт?

– Я медиум. Медиум-экстрасенс. Я обладаю способностями. Старушка хотела вступить в контакт с загробным миром, она боялась умереть, – мисс Уинкворт лукаво улыбнулась. – Разумеется, не всякий раз, как нам заблагорассудится, мы можем вступить в контакт с потусторонним миром. Поэтому мне иногда приходилось устраивать все таким образом, чтобы оградить ее от разочарования. Мы получали очень утешительные послания оттуда, ровно такие, как ей нравилось.

– Итак, бедное введенное в заблуждение создание оставило вам деньги за подделку эктоплазмы[90]? Продолжайте. Вы владеете магазином на Иффли-роуд и еще одним на Банбери-роуд?

– Да.

– Это вы ответственны за смену ассортимента?

– Да, я перевезла игрушки с Банбери-роуд на Иффли-роуд на своей машине. Это было нетрудно. Мы сложили все продукты в задней части другого магазина и расставили игрушки по местам. Жалюзи были опущены на обоих магазинах, так что снаружи никто не мог заметить перемену.

– Знаешь, – сказал Фен, обращаясь к Кадогану, – в картине, как эти полоумные преступники таскают игрушки и продукты туда-сюда глубокой ночью, есть нечто глубоко комичное. Не могу не согласиться с Россетером: трудно вообразить себе большее ребячество, чем этот план.

– Но он сработал, не правда ли? – ядовито заметила женщина. – Полиция не поверила вашему другу, когда он рассказывал о своем драгоценном магазине игрушек.

– Это долго не действовало. Магазин игрушек, стоящий там, где стоит, не вызывает особых подозрений, но передвижной магазин… Право слово, тут все кричит о необходимости расследования. Кстати, как вы узнали о Кадогане и полиции?

– Мистер Россетер узнал об этом и сообщил мне по телефону.

– Понятно. А кто потом доставил игрушки на их прежнее место, в другой магазин?

– Тот же, кто избавился от тела.

– И кто же это?

– Я не знаю, – неожиданно ответила женщина. – Они тянули жребий…

– Что?

– Говорю вам: они тянули жребий. Это было опасное дело, и никто не хотел брать его на себя добровольно. Они тянули жребий.

– Это уже превращается из комедии в фарс, – сухо заметил Фен. – Впрочем, не то чтобы в этом не было ни грана смысла. И кто же вытащил роковую карту?

– Уговор был не говорить остальным. Я не знаю. Тот, кто это делал, должен был вернуть игрушки на место. Я оставила машину и ключи от обоих магазинов. Машину должны были оставить в определенном месте – я нашла ее сегодня утром, а ключи вернули мне заказным письмом. Потом я ушла. Я не знаю, кто там оставался.

– В котором часу вы ушли?

– Кажется, в половине первого ночи.

– А! – воскликнул Фен. Он обернулся к Кадогану. – А ты ввалился in medias res[91] сразу же после. Должно быть, ты доставил «похитителю тел» пренеприятнейшую встряску.

– Да и он в долгу не остался, – проворчал Кадоган.

Они замолчали, когда официантка подошла убрать со стола чайную посуду и выдала им счет. Когда она удалилась, Фен спросил:

– Кто именно участвовал в этом деле?

– Я и мистер Россетер, а также двое мужчин под кличками Моулд и Берлин.

– Как они выглядели?

– Один, скажем так, коротышка, другой очень худой. И этот, второй, которого мы звали Берлин, был врач.

– Хорошо, – Фен стряхнул пепел с сигареты в ближайшее блюдце. – А теперь послушаем, что же на самом деле произошло.

Мисс Уинкворт принялась запираться:

– Я не хочу больше ни о чем рассказывать. Вы не можете меня заставить.

– Не можем? В таком случае пойдемте-ка в полицию. Уж у них-то вы живо разговоритесь.

– Я имею право…

– В любом нормальном обществе у преступника никаких прав не имеется. – Кадоган никогда до сих пор не слышал, чтобы Фен был так резок; ему открылась новая, незнакомая черта его характера. Хотя, может статься, он просто избрал такой метод для достижения своей цели? – Неужели вы думаете, что после вашего гнусного сговора с целью убийства глухой беспомощной женщины кто-нибудь озаботится защитой ваших прав? Лучше бы вам держаться от полиции подальше и не проверять, как они отнесутся к вашему появлению.

Мисс Уинкворт приложила носовой платок к своему толстому носу и высморкалась.

– Мы не хотели убивать ее, – сказала она.

– Но один из вас ее убил.

– Это не я, говорю вам! – так громко воскликнула она, что хозяин кафе уставился на нее.

– В этом разбираться предоставьте мне, – возразил Фен. – И говорите потише, если не хотите, чтобы об этом стало известно всему свету.

– Я… я… Вы ведь не допустите, чтобы у меня случились неприятности? Я ничего плохого ей не желала. Мы не собирались ее трогать, – тихо скулила она злобным голоском. – Мне… Мне кажется, было примерно четверть одиннадцатого, когда мы закончили перестановку в магазине. Потом мы все поднялись наверх. Мистер Россетер, Моулд и я прошли в задние комнаты, а мужчина по прозвищу Берлин остался встретить старую женщину. У него было забинтовано лицо, так что впоследствии никто бы не смог узнать его. За все отвечал мистер Россетер, он сказал, что сообщит нам, что и как делать. Мы платили ему за помощь.

Кадоган мысленно вернулся в тот темный, безобразный маленький домик: коридор с устланным линолеумом полом, где стоял шаткий столик, на котором он оставил свой фонарик, две спальни в задней части и две гостиные сразу у входа; крутые узкие ступеньки без ковра; запах пыли и ощущение этой пыли на кончиках пальцев; занавешенные окна, дешевый буфет и кожаные кресла; липкое тепло, приторный запах крови – и синее распухшее лицо трупа на полу…

– Затем девушка привела эту женщину и ушла. Верней, мы так думали, что ушла. Мы слышали, как мужчина по имени Берлин немного поговорил с ней, а потом он вернулся к нам. Затем мистер Россетер сказал, что ему нужно поговорить с ней, а мы должны подождать. Мне показалось это странным, потому что он был без маски, но я тогда промолчала. Прежде чем выйти, он велел нам разделиться и ждать в разных комнатах. Мужчина по имени Моулд спросил, зачем бы это могло понадобиться (он был пьян и агрессивен), но второй велел ему вести себя тихо и делать, что говорят. Он сказал, что они с мистером Россетером все обсудили и все идет точно по плану. Мне показалось, что мистер Россетер был несколько удивлен, но он кивнул. Берлин прошел в другую комнату у главного входа, а я осталась, где была, Моулд прошел во вторую спальню. Через некоторое время Берлин вернулся туда, где сидела я, а немного позже мистер Россетер…


– Одну минуту! – прервал ее Фен. – Где был Россетер все это время?

– Он был с этой женщиной. Я видела, как он входил.

– Она была жива, когда он вышел?

– Да, я слышала ее голос, она что-то сказала ему, когда он закрывал дверь.

– Кто-нибудь еще входил туда, пока он был там?

– Нет, моя дверь была открыта, и мне было бы видно.

– А когда он ушел, то сразу же вернулся обратно в вашу комнату?

– Совершенно верно. Он сказал Берлину и мне, что запугать ее не так-то просто, и они с Берлином о чем-то спорили недолгое время, а я сказала, что они оставили дверь открытой и она может услышать их. Тогда они закрыли дверь.

– Значит, это Шарман убил ее, – вмешался Кадоган.

– Постойте-ка, – сказал Фен. – О чем они спорили?

– О чем-то юридическом, о заверении или о чем-то еще в этом роде. А примерно через пять минут другой мужчина, Моулд, пришел и сказал, что ему показалось, будто кто-то ходит по магазину, и что нам надо немного помолчать. Но мистер Россетер прошептал, что все в порядке, потому что она пока еще не испугалась, и он сказал ей, что должен приготовить некоторые документы, на это потребуется какое-то время. Ну вот, мы сидели тихо довольно-таки порядочное время, и я припоминаю, что под конец послышалось, как часы где-то в городе пробили без четверти двенадцать. Мистер Россетер и Берлин опять принялись спорить и сказали, что тревога была ложной, а мистер Россетер дал так называемому Моулду револьвер и какую-то юридическую бумагу и велел ему идти и приступать к делу.

– Одну минуту. Вы все были вместе в той комнате с того самого времени, как пришел Моулд и сказал, что кто-то ходит по магазину?

– Да.

– И никто не отлучался ни на минуту?

– Нет.

– Как вы думаете, сколько времени вы все вместе прождали там?

– Около двадцати минут.

– Хорошо. Продолжайте.

– Этому Моулду, видимо, поручили осуществить задуманное. Он сказал, что позовет нас, когда мы понадобимся, и ушел. Но примерно через минуту он вернулся и сообщил, что в комнате, где сидела та женщина, нет света. Кто-то выкрутил лампочку. Решив, что она ушла, он стал шарить в темноте в поисках свечи, которую прежде там заметил, как вдруг споткнулся о женщину, она лежала на полу. Мы пошли туда с фонариком: она была мертва и вся опухла, а вокруг шеи была обмотана тонкая веревка. Человек по имени Берлин назвался врачом. Он наклонился осмотреть ее. Мистер Россетер весь пожелтел от испуга. Он сказал, что это сделал кто-то посторонний и нам следует заглянуть в магазин внизу. Спускаясь по лестнице вниз, мы сразу же увидели девушку, прятавшуюся там. Мистер Россетер показал ей тело и сказал что-то, что ее напугало, а потом отпустил. Нам это не понравилось, но он сказал, что мы были в масках, поэтому она не должна узнать нас потом, и она будет молчать в своих же интересах. Берлин поднялся и окинул нас подозрительным взглядом, а затем неожиданно сказал: «Никто из здесь присутствующих не делал этого». Мистер Россетер возразил: «Не будьте идиотом. Кто же еще мог это сделать? Вы все окажетесь под подозрением, если дело выйдет наружу». Моулд сказал: «Мы должны сохранить это в тайне», и я с ним согласилась. Тогда они решили тащить жребий, кому поручить избавиться от тела.

Она внезапно замолчала. Рассказ физически утомил ее, но Кадоган не заметил никаких признаков, которые говорили бы о том, будто она хоть как-то оценивает то, о чем рассказывает, с точки зрения морали. Она говорила об убийстве так, как могла бы беседовать о погоде, слишком эгоистичная, толстокожая и лишенная воображения, чтобы предвидеть возможные последствия как этого рокового, необратимого действия, так и своего положения.

– Ну вот, мы подходим ближе к делу, – задумчиво промолвил Фен. – Действующие лица: Моулд (идентичен нашему мистеру Шарману), Берлин (доктор, не опознан), Лидз (вот эта присутствующая здесь особа), Райд (Салли) и Уэст. Каким боком этот загадочный Уэст здесь замешан, хотел бы я знать… Предъявил ли он права на свое наследство? Россетер ничего о нем не сказал. Создается впечатление, что все пошло вкривь и вкось, за исключением одного, конечно. Бог знает, какую чепуху наговорил Россетер Шарману и доктору или каким был их изощренный план. Это сейчас уже не имеет значения. Сдается мне, что также не имеет значения, как Россетер собирался осуществить это убийство и свою «подставу», это ему тоже не удалось. Вопрос не в том, кто намеревался убить эту женщину, а в том, кто это сделал. Признаться, любопытно было бы узнать, что имел в виду доктор, сказав, что никто из присутствующих не мог этого сделать, это связано со словами Россетера о «невозможном убийстве». – Фен опять повернулся к женщине, которая держала у носа маленькую желтую бутылочку с нюхательной солью, Кадоган заметил, что под ногтями на ее руках были черные каемки грязи.

– Возможно ли, что кто-то прятался в квартире или магазине еще до вашего прихода?

– Нет, он был заперт, да и мы как следует осмотрели все помещение.

– А мог ли кто-нибудь проникнуть через окно той комнаты, где находилась мисс Тарди?

– Нет, оно было заколочено. Все окна были заколочены. Я не пользовалась квартирой в течение года.

– Что позволило Уэсту выйти, – сказал Фен. – Если бы кто-нибудь прошел через магазин, Салли сказала бы. А пути наверх в квартиру, кроме как по лестнице, ведущей из магазина, не было?

– Нет.

– Пожарной лестницы, например?

– Нет. Я убеждена, – неожиданно сказала женщина, – что это сделала девушка.

– На основании тех сведений, которыми мы располагаем на настоящее время, это вполне возможно, – согласился Фен. – За исключением того, – добавил он, обращаясь к Кадогану, – что она в этом случае вряд ли бы с такой готовностью рассказала нам все, что знала. Такая ложь потребовала бы колоссального напряжения нервов, и ей вовсе не обязательно было вообще что-либо рассказывать. Посмотрим… – Он взглянул на часы. – Пять двадцать – нам надо идти. Я хочу убедиться, что с Салли все в порядке, а потом пойти в «Булаву и Скипетр» ждать новостей от мистера Хоскинса. Мы должны вернуться окольным путем. Если тот констебль поступил, как ему полагается по службе, половина полиции Оксфорда сейчас рыщет вокруг в поисках нас, – с этими словами он встал с места.

– Послушайте, – сказала женщина взволнованно, – вы ведь не впутаете в эту историю мое имя? Не впутаете?

– Что вы, как можно! – ответил Фен, чья привычная веселость вернулась к нему. – Ваши показания слишком важны. Вы ведь никогда и не думали, что я пойду на это, разве не так?

– Негодяй! – ответила она. – Гнусный негодяй!

– Что за выражения! – благожелательно ответил Фен. – Выбирайте выражения. И, кстати, не пытайтесь уехать из Оксфорда: вас тут же поймают. Приятного дня.

– Но послушайте…

– Приятного вам дня.

Глава 10

Случай с прерванным семинаром

Солнечные лучи уже перестали прямо светить в окна одной комнаты в Нью-колледже; в ней стало приятно прохладно. «Мученичество»[92] Уччелло, висевшее над камином, было почти в тени. На книжных полках скромно выстроились первоиздания. Кресла были комфортабельные и глубокие, и у каждого почтительно ожидала пепла гигантских размеров медная пепельница, а в буфете красного дерева посверкивали графины и рюмки. Хозяин комнаты, мистер Адриан Барнеби, свободно откинулся в кресле, держа в руке рюмку мадеры и закусывая глазированным кексом, с неудовольствием слушал разговор студентов, набившихся в его комнату. «Эти вечеринки с чаем и мадерой в духе Реставрации[93], – думал он, – были бы очень приятны, если бы на них не являлись люди, плохо одетые и недостаточно чистые после напряженных тренировок на реке». Сейчас он старался понять, по какой причине здесь оказались несколько человек, которых он, в чем он был совершенно уверен, не приглашал и, уж если на то пошло, никогда раньше не видел. В нем довольно лениво зашевелилось возмущение. Его взгляд упал на лохматого юношу, стоявшего неподалеку, с жадностью волка пожиравшего масляные сконы. Он наклонился вперед и с видом человека, сообщающего нечто конфиденциальное, спросил:

– Кто вы такой?

– О, ну тут, если что, все в порядке! – ответил юноша. – Я пришел, если что, вместе с Кроликом. А он сказал, что вы не будете против.

– Кролик? – переспросил мистер Барнеби, ничего не слыхавший о таком.

– Да. Посмотрите. Вон тот тип с волосами торчком.

– А! – ответил мистер Барнеби, не в силах воскресить в памяти ничего об этом Кролике ни при каких обстоятельствах.

– Ну и, в общем, надеюсь, вы не против, если что, – продолжал лохматый юноша. – А то врываться в дом, и все такое…

– Конечно, – ответил мистер Барнеби, – вы очень кстати.

– Восхитительный херес, – юноша показал на свой стакан с мадерой.

Мистер Барнеби покровительственно улыбнулся ему вслед, когда тот отошел. Другой молодой человек, почти такой же элегантный, как сам мистер Барнеби, подошел к хозяину.

– Адриан, – спросил он, – кто все эти ужасные люди? Они разговаривают о гребле.

– Мой дорогой Чарльз, я знаю: «шишки»[94] и прочая дребедень. Ни дать ни взять френологи[95]… Но мне и в самом деле пора закрыть дверь, а иначе все это племя гребцов будет здесь. Поглядите-ка! – простонал мистер Барнеби, внезапно оседая в кресло. – Еще один!

Но через мгновение он расплылся в улыбке, потому что вновь пришедшим оказался мистер Хоскинс, за которым никогда не водилось увлечения каким-либо спортом, за исключением одного, самого древнего. Он сконфуженно пытался протиснуть свою огромную фигуру среди расположившихся группами болтающих гостей и предстал перед мистером Барнеби, улыбаясь своей неуловимой меланхолической улыбкой.

– Мой дорогой Энтони, как я рад видеть тебя, – сказал мистер Барнеби с явным удовольствием. – Мне жаль, что здесь полно этих ужасных физкультурников, но они явились без приглашения. Что ты будешь пить?

– А что пьет Чарльз?

– А! Эфир с молоком или еще какую-то жуткую субстанцию в этом духе. Но ты знаешь Чарльза. Бедняга никак не может понять, что романтический декаданс закончился. Он все еще пишет стихи об «affreuses Juives»[96] и так далее и тому подобное. Как насчет мадеры?

– Адриан, – спросил мистер Хоскинс, когда ему принесли мадеру. – Знаешь ли ты что-нибудь о местных докторах?

– Боже милостивый, нет. Ведь ты не болен, Энтони?

– Нет, совершенно здоров. Я пытаюсь найти человека для Фена.

– Для Фена?.. Понимаю: кто-то совершил леденящее кровь преступление, – с явным удовольствием провозгласил мистер Барнеби. – Но я езжу в Лондон, когда чувствую себя плохо. Дай подумать, кто… Конечно, это Гауэр.

– Гауэр?

– Ипохондрический валлиец, мой дорогой Энтони, в Джизусе[97]. Но он снимает квартиру на Холивелл[98], всего в нескольких ярдах отсюда. Он побывал у всех врачей на много миль вокруг. Мы могли бы пойти к нему прямо сейчас, если хочешь. Я буду только рад убежать с этой вечеринки.

– Очень любезно с твоей стороны.

– Ерунда! Это чистейшей воды себялюбие и эгоизм. Пошли прямо сейчас. Только сначала допей свою мадеру.

Они стали пробираться к выходу, причем мистер Барнеби на ходу бормотал совершенно необязательные извинения. Они вышли на Холивелл-стрит через вторые ворота колледжа и, пройдя совсем немного под неумолкающую болтовню Барнеби, подошли к квартире мистера Гауэра. Спальня, в которой полулежа обретался мистер Гауэр, являла собой картину, невиданную со времен Мольера[99]. Она была набита бутылками, ночными горшками, медицинскими стаканчиками и спреями для горла; в комнате было нестерпимо жарко из-за плотно закрытых окон, а занавески были опущены так низко, что едва пропускали свет. Однако его было достаточно, чтобы разглядеть, что мистер Гауэр выглядел необычайно здоровым.

– Видите ли, я сейчас болен, – заметил мистер Гауэр, когда они вошли в комнату, – и мне не до визитеров, когда я пытаюсь спить[100] температуру.

– Старина, вы выглядите совершенно изможденным, – сказал мистер Барнеби. Едва заметное выражение удовольствия скользнуло по лицу Гауэра. – Вижу: вы можете отправиться в мир иной в любой момент. Это мистер Хоскинс, я привел его посоветоваться с вами.

– Нам бы не следовало беспокоить вас в вашем состоянии, – произнес мистер Хоскинс похоронным голосом. Мистер Гауэр протянул слабую руку из-под одеял для рукопожатия.

– Мой дорогой Тейтрин, я купил вам немного фруктов, – сказал мистер Барнеби, чья способность к импровизации была достойна восхищения, – но в минуту рассеянности я сам съел их.

– Мне нельзя фрукты, видите ли, – ответил мистер Гауэр, – но благодарю вас за добрые намерения. Чем может служить вам бедный инвалид вроде меня?

– Известен ли вам оксфордский врач, – осведомился мистер Хоскинс, – который обладал бы чрезмерно худым телосложением?

– О, так вы пришли поговорить о врачах? Они все шарлатаны, смею вас заверить. Их счета больше, чем их успехи, скажу я вам. Я не питаю никаких иллюзий насчет этих докторишек! Человек, о котором вы говорите, один из самых худших. Слабительное – вот чем он лечит все болезни. Не советую вам обращаться к нему.

– Как его зовут?

– Его фамилия Хейверинг, доктор Хейверинг, он специалист по сердечным болезням. Но не ходите к нему. Он никуда не годится. Однако, видите ли, меня утомляет разговор.

– Конечно, – сказал мистер Хоскинс успокаивающим тоном. – Мы уходим. Значит, его зовут Хейверинг, правильно?

– Бедный вы, бедный, – сказал мистер Барнеби, – вы должны попытаться уснуть. Я скажу вашей хозяйке, что никто не должен тревожить вас.

– Пожалуйста, верните держатели двери на место, когда будете выходить, – попросил мистер Гауэр. – Дверь без конца хлопает, у меня так и стучит в голове. – Он перевернулся на другой бок в постели в знак того, что аудиенция подошла к концу, и мистер Хоскинс с мистером Барнеби удалились.

– Славный Гауэр, – сказал последний, когда они снова оказались на улице. – Он просто пышет здоровьем, принимая все эти ужасные снадобья и зелья. Но ты узнал, что хотел, не правда ли, Энтони?

– Да, – ответил мистер Хоскинс, стоя в нерешительности. – Я думаю, стоит пойти повидать человека по имени Хейверинг. Но мне нужно, чтобы кто-нибудь пошел со мной. Он может оказаться опасным.

– О, дорогой, ты меня пугаешь, – озабоченно ответил мистер Барнеби, не выказывая однако особых признаков страха. – Ты – храбрец, Энтони. Позволь мне пойти с тобой.

– Хорошо. И мы могли бы захватить кого-нибудь из той компании в твоей комнате.

– Стоит ли? – казалось, мистер Барнеби был разочарован. – Хотя, надо думать, физическая мощь незаменима в делах, связанных с убийством. Мы узнаем адрес этого человека в телефонной книге, а потом прихватим с собой кое-кого из моих гостей. Они решат, что это какой-то розыгрыш, мой дорогой. Вот смешно. Я знаю совершенно устрашающих типов.

В кои-то веки мистер Барнеби не преувеличивал, он действительно знал нескольких ужасающих личностей. Их собрали типичным для Оксфорда способом: туманными посулами чего-то интересного и куда более определенными обещаниями предоставить выпивку. Мистер Барнеби оказался великолепным импресарио – «как офицер, набирающий рекрутов», мой дорогой Энтони, тот же Фаркер»[101] – он так и сыпал зловещими, невероятными деталями, изобретенными на ходу. Когда набралось около двенадцати более или менее заинтересовавшихся и одурманенных винными парами молодых людей, мистер Хоскинс обратился к ним с речью, полной мрачных намеков на убийство и молодую женщину, попавшую в беду, ответом ему были общие одобрительные восклицания. Оказалось, что доктор Хейверинг проживает недалеко от Рэдклифф-Хоспитал[102] на Вудсток-роуд, и вся толпа, воодушевленная отчасти мадерой мистера Барнеби, отправилась именно туда. Не ведающий о приближающихся неприятностях, доктор Хейверинг сидел в одиночестве в своей приемной, глядя в окно.


Фен и Кадоган вернулись в Сент-Кристоферс беспрепятственно. Казалось, что о Кадогане на время забыли и больше не ищут, а может быть, констебль, которому они рассказали об убийстве мистера Россетера, пока еще не смог выяснить, кто они. Привратник, когда друзья пришли в колледж, не сообщал им больше о непрошеном визите.

– Уилкс и Салли, должно быть, играют сейчас в стрип-рамми[103], – сказал Фен, пока они поднимались по лестнице в его комнату, а затем более серьезным тоном присовокупил: – Надеюсь, что с ними все в порядке.

Все и в самом деле было благополучно, хотя Салли проявляла заметные признаки волнения по поводу своего послеобеденного отсутствия на работе в магазине. Уилкс нашел виски Фена и впал в полудрему, но его разбудил звонок телефона. Фен взял трубку, из нее донесся возмущенный голос главного констебля.

– Вот вы где! – воскликнул он. – Черт возьми, что вы еще задумали? Насколько я понял, вы и этот сумасшедший Кадоган были свидетелями убийства и тут же скрылись?

– Ха-ха! – безжалостно рассмеялся Фен. – Нужно было выслушать меня в тот, первый раз.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Нет, но я бы уже знал это сейчас, если бы вы не отнимали у меня время своими глупыми телефонными звонками. Нашли ли портфель возле тела?

– Зачем вам это знать? Нет, не нашли.

– Я так и знал, – спокойно сказал Фен. – Слухи об убийстве Россетера уже распространились?

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно, уверен. Они не опубликуют новости до завтра. Никому, кроме вас, этого полоумного Кадогана и полиции, ничего об этом не известно. Теперь послушайте: я собираюсь в город и хочу встретиться с вами. Оставайтесь на месте, вы слышите? Вас надо было бы держать взаперти вместе с вашим драгоценным другом. С меня хватит! Да с вас бы сталось самому убить этого поверенного!

– Я все время размышлял о том, что вы говорили о «Мере за меру…»

– Тьфу! – сказал главный констебль и повесил трубку.

– «Пожар на лебедке, – весело запел Фен, опустив трубку, – пожар и внизу. Тушите, ребята, пожар…»[104] Кстати, Салли, не проходил ли кто через магазин, пока вы прятались там?

– Ей-богу, нет.

– Вы абсолютно уверены?

– Абсолютно. Я бы перепугалась до потери сознания, если бы кто-нибудь там прошел.

– Ну, расскажите нам, что там у вас происходило? – раздраженно спросил Уилкс. – Вы ведь не собираетесь утаить это от нас? А, детектив?

– Мистер Россетер, – начал Фен, награждая Уилкса строгим взглядом, – получил по заслугам. Нам кое-что известно о том, что случилось в том магазине, но пока недостаточно для того, чтобы сказать, кто убил мисс Тарди. Россетер собирался ее убить, но не убил. У остальных был некий план по запугиванию, с помощью которого они собирались заставить ее подписать отказ от денег. Мы познакомились с владелицей магазина игрушек – таким гадким созданием, каких еще поискать.

– Мистер Хоскинс ушел на поиски доктора, – сообщила Салли.

– Понятно. А почему ушел Споуд?

– Откуда мне знать? Кажется, у него была назначена встреча или что-то в этом духе. Он залпом выпил чашку чая и ушел.

– Больше ничего не происходило: никаких визитов или телефонных звонков?

– Какой-то студент оставил для вас эссе. Я его читала. Оно называется… – Салли наморщила свой красивый лоб. – Влияние «Сэра Гавейна» на «Эмпедокла на Этне» Арнольда[105].

– Боже, – простонал Фен, – это, должно быть, Ларкин, самый упорный выискиватель бессмысленных соответствий, какого видел этот мир. Однако мы не можем сейчас думать об этом. У меня семинар по «Гамлету» без четверти шесть, уже вот-вот. Я должен отменить его, если не хочу попасться в лапы полиции. Минутку, – он щелкнул пальцами, – придумал!

– Помоги нам бог, – с чувством произнес Уилкс.

– Хорошо, – сказал Фен, – сейчас мы спустимся вниз на этот семинар, все, кроме тебя, Уилкс, – добавил он поспешно.

– Я тоже пойду, – решительно заявил Уилкс.

– Почему тебе вечно надо быть таким надоедой? – раздраженно сказал Фен. – Никак от тебя не отделаешься!

– Позвольте ему пойти, профессор Фен, – умоляющим тоном попросила Салли, – он был таким милым.

– «Милым», – многозначительно повторил Фен, но, не в силах придумать возражений, нехотя уступил. Он взял пальто и шляпу с буфета, и все вышли. Кадоган терялся в догадках, что еще такое задумал Фен, но скоро ему предстояло это увидеть.

Лекционный зал, в котором должен был состояться семинар Фена, был маленький. О том, что он обычно принадлежит классическому факультету, свидетельствовали коричневато-серая фотография Праксителева Гермеса в одном конце зала и такая же фотография Афродиты Каллипиги в другом его конце. На нее в минуты скуки имели обыкновение задумчиво глазеть студенты мужского пола. Невероятно потрепанное издание Лидделла и Скотта[106] лежало на столике, водруженном на непрочную кафедру у входа. На деревянных скамейках сидели около двадцати студентов: оживленно болтавшие девушки в мантиях и юноши не в мантиях, рассеянно глядящие по сторонам. Их тексты и тетради беспорядочно лежали на партах. При входе Фена и его спутников воцарилась выжидательная тишина. Он взошел на кафедру и, прежде чем заговорить, обвел их внимательным взглядом. Затем сказал:

– Моя нелегкая задача состоит сегодня вечером в том, чтобы обсудить с вами «Гамлета», принадлежащего перу знаменитого английского драматурга Уильяма Шекспира. Может быть, лучше было бы сказать, что это должно было бы стать моей нелегкой задачей, потому что в силу обстоятельств я не намерен делать ничего подобного. Вы, наверное, помните, что главный герой этой пьесы в определенный момент делает уместное замечание, что «блекнет в нас румянец сильной воли, когда начнем мы размышлять» и, более того, «слабеет живой полет отважных предприятий, робкий путь склоняет прочь от цели»[107]. А если выразиться короче, но менее точно (и запомните, пожалуйста, что поэзия прежде всего есть точность), то это значит: «Поменьше речей и побольше коней!»[108]

«Поэзия прежде всего есть точность», – записали в своих тетрадях девушки.

– Леди и джентльмены, – продолжил Фен драматическим тоном, – меня преследует полиция. – Все посмотрели на него с интересом. – Не за то, что я совершил какое-нибудь преступление, а просто потому, что в своем неведении они и не подозревают, что я иду по следу виновника особо хладнокровного и жестокого убийства! – Тут с задних рядов послышались неуверенные аплодисменты. Фен поклонился: – Благодарю вас. Наверное, прежде всего я должен представить вам своих спутников. – Он оглянулся с неприязненным видом. – Этот потрепанный субъект – мистер Ричард Кадоган, знаменитый поэт.

Громкие одобрительные возгласы, способные вогнать в краску.

– Это доктор Уилкс, его откопали при закладке Нью-Бодлиан[109].

Приветственные возгласы еще громче. («Нью-Бодлиана, – благодушно заметил Уилкс, – ужасное сооружение».)

– А эту привлекательную девушку зовут Салли.

Чрезмерно громкие возгласы одобрения со стороны студентов мужского пола и несколько выкриков: «Номер телефона!» Салли ухмыльнулась довольно смущенно.

– Они мои товарищи, – торжественно провозгласил Фен, – я бы даже сказал – мои союзники.

– Давай-ка поскорее, – внезапно вмешался Уилкс, – мы не можем болтаться здесь весь вечер, пока ты разглагольствуешь. Что ты собираешься делать?

– Успокойся, – сказал раздраженно Фен, – я как раз подвожу разговор к этому. Мистер Скотт, – обратился он к высокому тощему молодому человеку, сидевшему в задних рядах.

– Слушаю, сэр, – откликнулся мистер Скотт, вставая.

– Вы водите машину, мистер Скотт?

– Да, сэр.

– Вы готовы пожертвовать своим обедом, чтобы перевоплотиться в меня?

– С удовольствием, сэр.

– От вас потребуется проявить большую изобретательность, мистер Скотт.

– Моя изобретательность безгранична, сэр.

– Хорошо, замечательно. Понимаете, вы должны будете переодеться, чтобы выглядеть, как я. – Фен достал из кармана темные очки. – Если вы наденете это, а также мой плащ и шляпу…

Мистер Скотт так и сделал. Для начала он прошелся взад-вперед по аудитории. Даже с близкого расстояния сходство выглядело довольно убедительно, что заслужило одобрение Фена.

– Теперь нам нужен кто-нибудь, чтобы изобразить мистера Кадогана, – обратился он к присутствующим. – Вот вы, мистер Бивис, примерно такого же роста. Но вам тоже нужны шляпа, плащ и темные очки. Салли, дорогая, не подниметесь ли в мою комнату, – сказал он, подумав, – вы найдете шляпу и плащ в шкафу. Любые подойдут, а темные очки в левом верхнем ящике стола. Я вот подумываю насчет фальшивой бороды… Нет, пожалуй, не надо.

Салли выбежала из аудитории.

– Итак, джентльмены, вот чего я от вас хочу: через несколько минут здесь будет полиция, которая ищет нас с мистером Кадоганом. Вам знакома моя машина?

– Ее ни с чем нельзя спутать, сэр.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Она стоит около главных ворот незапертая. Как только появится полиция, я хочу, джентльмены, чтобы вы сели в машину и помчались прочь отсюда как можно быстрее. Требуется очень точный расчет времени, так как вы должны вынудить полицейских преследовать вас и в то же время оторваться от них на приличное расстояние.

– Вы хотите, чтобы мы их сбили со следа, сэр? – спросил мистер Скотт.

– Вот именно. И можете водить их за нос сколько угодно и куда угодно. Надеюсь на вашу изобретательность. В баке полно бензина, и «Лили Кристин» способна ездить очень быстро. Само собой, они не должны будут вас догнать и обнаружить, что это не мы.

– Сомневаюсь, что этот номер пройдет, – заметил мистер Бивис с некоторым опасением.

– Пройдет, – уверенно возразил Фен, – потому что никому не придет в голову, что кто-то проделывает трюки, как в книжках. Мне остается добавить, что я заплачу штрафы за превышение скорости и выручу вас из любых неприятностей, в которые вы можете угодить. Я надеюсь, что чуть попозже, еще сегодня вечером, все прояснится, но пока мне нужно убрать с моей дороги полицию. Ну как? Вы готовы в этом участвовать?

Мистер Скотт и мистер Бивис обменялись взглядами и кивнули в знак согласия. Салли вернулась со шляпой, плащом и очками и помогла Бивису одеться.

– Он на меня не похож, – сказал Кадоган.

– Нет, он очень на тебя похож, – ответил Фен, – такая же шаркающая, крадущаяся походка… Леди и джентльмены, благодарю всех за внимание. Семинар окончен. В следующий раз, – добавил он, внезапно вспомнив о своих обязанностях, – мы вернемся к «Гамлету» и поговорим о его источниках и, в частности, о несохранившейся ранней версии. Вы обнаружите, что это неиссякаемый кладезь для самых смелых догадок… Ну, если все готово…

Студенты, которые до этого слушали как зачарованные, стали расходиться, не переставая возбужденно разговаривать. Мистер Скотт и мистер Бивис, совещаясь друг с другом тихими голосами, отправились на свое задание.

– Фигура как фигура, ничего особенного, – сказала Салли, изучая Афродиту.

– Давайте все поднимемся на башню, – сказал Фен. – Там есть окно, и нам оттуда будет видно, что происходит.

Им не пришлось долго ждать. У колледжа остановилась черная полицейская машина, и из нее вышли главный констебль (шевелюра и усы серо-стального цвета), сержант и констебль. У них был очень решительный и мрачный вид. Мистер Скотт и мистер Бивис дождались, чтобы те очутились у главных ворот, и, выбежав из соседней калитки, вскочили в «Лили Кристин III». Кадоган испугался, ему было показалось, что машина не желает заводиться, но затем она с ревом и шумом уехала по Вудсток-роуд, туда, где, как только им одним было известно, доктор Реджинальд Хейверинг в тот момент стоял лицом к лицу со своей судьбой. Шум привлек внимание главного констебля, как раз когда он входил в колледж.

– Вон они! – закричал он в пароксизме раздражения. – За ними, идиоты! – И все трое бросились в полицейскую машину и сразу же тронулись с места.

Фен с облегчением вздохнул.

– Мой бедный друг, – заметил он. – Теперь мы некоторое время можем быть свободны. Поторапливайтесь, друзья. Мы идем в «Булаву и Скипетр». Меня там ждет сообщение от мистера Хоскинса.


В те идиллические времена, когда в реках вместо воды тек крепкий эль и запасы спиртных напитков были неистощимы, бар «Булава и Скипетр» открывался в 5.30 пополудни. Было именно шесть, когда Фен, Салли, Кадоган и Уилкс появились там. Молодой человек в очках и с длинной шеей сидел в углу, дочитывая «Аббатство кошмаров», а единственным обитателем этой готической роскоши, кроме него, был мистер Шарман, теперь известный под именем Моулд, обладатель кроличьих зубов, как всегда закутанный в шарфы. Казалось, будто он и не двигался с места с тех пор, как друзья ушли на поиски продавщицы из Оксфорда. Мистер Шарман помахал им, когда они вошли, а затем вжался в кресло, завидев Салли. Его лицо внезапно побледнело, стало жалким и испуганным.

– Вот кого я хотел увидеть, – сказал Фен дружелюбно, шагая по направлению к его столику. – Ричард, дайте нам что-нибудь выпить, не будете ли так любезны? – Он навис над тщедушным «кроликом». – Ну, мистер Шарман, я полагаю, вы помните мисс Карстайрс, вашу сонаследницу, которую вы видели прошлой ночью на Иффли-роуд?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – ответил мистер Шарман, облизнув сухие губы.

– Ну, ну, – с этими словами Фен пододвинул стул Салли и сел сам. Уилкс стоял возле бара, помогая Кадогану с напитками. – Мы выяснили уйму нового с тех пор, как видели вас последний раз, и вы уже не сможете притворяться дальше. Мисс Уинкворт заговорила. А теперь заговорите и вы, – зловещим тоном произнес Фен.

– Говорят вам, я не понимаю, что вы имеете в виду. Я никогда в жизни не видел этой девушки. Отстаньте от меня.

– Собственно, мисс Уинкворт, которую вы знаете как Лидз, сказала нам, что она видела, как вы убили мисс Тарди.

Мистер Шарман впал в панику.

– Это ложь! – закричал он.

– И тем не менее вам известно, что она была убита, не так ли? – спокойно напомнил Фен, – А это с несомненностью означает, что вы там были.

– Я…

– Давайте послушаем ваш рассказ о том, что именно произошло. И лучше бы, чтобы это был правдивый рассказ, потому что у нас есть способ его проверить.

– Вы не дождетесь от меня ни единого слова.

– Как бы не так, дождемся, – спокойно возразил Фен. – И слов этих, правды ради, будет немало.

Он подождал, пока не появились Уилкс и Кадоган с пивом, виски и сидром для Салли.

– Продолжайте, мистер Шарман.

Но к мистеру Шарману стало возвращаться присутствие духа. Его длинные зубы обнажились в подобии улыбки.

– Вы не полицейские, – заявил он. – И не имеете права задавать мне вопросы.

– В таком случае мы вас отведем в полицейский участок, и вопросы вам будут задавать они.

– Вы не имеете права куда-либо меня отводить!

– Правды ради, очень даже имеем. Каждому гражданину дано право – и вменяется в обязанность! – арестовать преступника, застав его на месте преступления. А сговор с целью убийства, видите ли, является преступлением, – объяснил Фен с лучезарной улыбкой.

– Докажите это, – резко сказал мистер Шарман.

Фен смерил его долгим задумчивым взглядом.

– Когда дело касается убийства, мы бываем вынуждены оставить в стороне гуманные чувства, не так ли? Отсюда – наказание за убийство третьей степени тяжести в Америке… И в случае, подобном нашему, пожалуй, начинаешь чувствовать, что оно оправдано.

В глазах Шармана, обведенных красными веками, стоял страх.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что мы можем завести вас куда-нибудь и нанести вам серьезные телесные повреждения.

Мистер Шарман начал вставать со стула. Кадоган, который с интересом следил за перебранкой, сильно ударил его ногой по голени. Коротко взвизгнув, Шарман опустился на место.

– Так вашу!.. – злобно выругался он.

– Ну как, вы собираетесь рассказать нам, что знаете? – спросил Фен.

Мистер Шарман призадумался.

– Признание, данное под угрозами, не имеет силы в суде, – сказал он, – и ни одна душа не сможет дать свидетельские показания, будто я был вовлечен в какой-либо сговор. Хорошо, я расскажу вам, и можете делать с этим, что вам угодно.

– Вот это более благоразумно.

Несколько новых посетителей вошли в бар, и мистер Шарман понизил голос.

– Я пошел в магазин и помогал там переставлять эти чертовы игрушки. Уж раз вы такие умные, то должны знать, зачем я это делал. Потом мы ждали, когда появится эта женщина. После того как она пришла, Россетер разместил нас в разных комнатах, а потом поговорил с ней немного. Затем трое других собрались вместе: Россетер, Берлин и еще одна женщина, а немного спустя я услышал, что кто-то тихо ходит по магазину, поэтому я пошел предупредить их. Некоторое время мы соблюдали тишину. Потом я пошел взглянуть на ту женщину и обнаружил, что свет выключен, а она мертва. Вот и все. Делайте с этим что хотите. Если когда-нибудь дойдет до дела, я буду все отрицать.

– Parturiunt montes, – процитировал Фен, – nascetur ridiculus mus[110]. Ну-ну… И все-таки это не так уж мало нам дает. Это вы избавились от тела и нокаутировали Кадогана?

– Нет, не я. Это, наверное, сделал либо Россетер, либо Берлин. А теперь убирайтесь и оставьте меня в покое, – сказал мистер Шарман, вытирая грязной рукой непричесанные брови.

В бар вошел мальчик-посыльный.

– Мистера Т.С. Эллиота к телефону! – прокричал он. – Мистер Т.С. Эллиот?!

Ко всеобщему удивлению, откликнулся Фен:

– Это я.

Он встал и вышел, сопровождаемый заинтересованными взглядами всех присутствующих в баре. В телефонной будке он поговорил с мистером Хоскинсом, который, увы, порядком запыхался и чья обычная сдержанность была серьезно поколеблена.

– Лис убежал, сэр, – пропыхтел он, – он на воле и ищет укрытия.

– У-лю-лю! – присвистнул Фен. – И в каком направлении он бежит?

– Если вы доберетесь до Сент-Кристоферс, то сможете отрезать ему путь. Он на велосипеде. Несколько моих друзей пустились за ним в погоню. Я говорю из его дома. Вам надо поторопиться. – И мистер Хоскинс повесил трубку.

Фен мрачно появился в дверях бара и громогласно обратился к остальным:

– Идем! – завопил он. – Быстро!

Кадоган, сделавший большой глоток пива, ужасно подавился. Они бросились со всех ног к Фену, предоставив мистеру Шарману предаваться пакостным размышлениям в одиночестве.

– Они нашли доктора, – возбужденно пояснил Фен, – он улизнул. Мы должны бежать. Ох, как не хватает моей «Лили Кристин»!

Они кинулись на улицу через вращающиеся двери. Уилкс, дни спортивных успехов которого остались в прошлом, схватил единственный велосипед, бывший в поле зрения (стоит ли говорить, что он был чужой) и, вихляя, поехал на нем, в то время как Фен, Кадоган и Салли бежали как дервиши: вниз по Джордж-стрит, за угол возле музыкального магазина Тэпхауза, через Бомонт-стрит, где чуть не попали под автобус, мимо Тейлориан, мимо «Птиц и Младенца»…[111] И тут они остановились, ловя воздух ртами, разглядывая удивительную сцену, представшую перед их взорами.

По Вудсток-роуд по направлению к ним крутил педали велосипеда пожилой, невероятно худой человек, его редкие седые волосы развевались на ветру, а в глазах застыло выражение беспросветного отчаяния. Сразу же за ним изо всех сил мчались, нагоняя его, Сцилла и Харибда, за ними беспорядочная орущая толпа студентов во главе с далеко обогнавшим их мистером Адрианом Барнеби на велосипеде, за ними – младший проктор, главный университетский надзиратель и два буллера, втиснутые в маленький «Остен», выглядевшие очень изысканно, сурово и бесполезно, и, наконец, позади всех тащилась нескладная фигура мистера Хоскинса, ослабевшего, но продолжавшего преследование.

Это было зрелище, которое Кадоган не мог забыть до конца своих дней.

Глава 11

Случай с нервным врачом

Тем временем, однако, события разворачивались так стремительно, что у Кадогана не было возможности рассмотреть эту сцену в подробностях. Доктор Хейверинг въезжал на улицу Сент-Джайлс из центра, а вдоль той же улицы навстречу ему и вопреки правилам движения приближался Уилкс. Доктор тотчас же осознал угрожавшую ему опасность. Он свернул чуть-чуть вправо, уклоняясь от столкновения с Уилксом, и очутился лицом к лицу с Феном и Кадоганом, бежавшими ему навстречу. Толпа студентов надвигалась сзади. После недолгого колебания доктор с неожиданной решимостью вильнул налево. Уилкс яростно затормозил, чуть не свалившись с велосипеда. А Хейверинг, изо всех сил накручивая педали, покатил в узкий переулок между «Ягненком и Флагом» и Сент-Джонс-колледжем. Без малейших колебаний все последовали за ним, все, кроме власти в лице прокторов, которые остановились озадаченные, так как переулок был слишком узок для проезда машины. Поразмыслив, они решили направиться в объезд по направлению к Паркс-роуд, где переулок выходил на открытое место, и когда бы не злополучная случайность (они наехали на гвоздь, что надолго их задержало), они, конечно, ни за что не отстали бы от погони…

Некто очень остроумный когда-то придумал поставить в середине переулка, где и так-то можно было пройти только пешком, целое сооружение из столбиков и цепочек, и стайка преследователей почти настигла доктора Хейверинга в этом месте. Но ему удалось ускользнуть у них из-под самого носа, и видно было, как он отчаянно крутит педали, направляясь по проезду, ведущему к Паркс-роуд вдоль различных научных лабораторий. Шансы, однако, были неравны, и ни мистер Барнеби, ни Уилкс на велосипедах не могли захватить доктора в одиночку или даже вместе. Сердце Кадогана билось неистово. Но в то время, как в армии мистера Барнеби было едва заметно некоторое разочарование, Фен все еще бежал легким, размашистым шагом, да и Салли, которая была в отличной физической форме и по удачному стечению обстоятельств в обуви на плоской подошве и в юбке с разрезом, похоже, без малейшего труда удавалось не отставать. Деморализованные Сцилла и Харибда выбыли из гонки, на них никто не обращал внимания, и они держались в хвосте, передвигаясь неуклюжей трусцой.

От Паркс-роуд доктор Хейверинг повернул налево, на Саут-Паркс-роуд, приятную улицу с деревьями по обеим сторонам дороги, а за ним – по-прежнему не знающая устали группа преследователей. Два дона с классического факультета, увлеченные дискуссией о Вергилии, попали в толпу и выбрались из нее, удивленные, но не сломленные.

– Дорогой коллега, – сказал один из них, – может быть, это университетские соревнования по бегу с препятствиями?

Но разъяснений не последовало, и он оставил эту тему:

– Итак, как я уже говорил ранее, в «Эклогах»

В конце Саут-Паркс-роуд доктор Хейверинг допустил роковую ошибку – ошибку, которую можно объяснить только влиянием слепой паники. Несомненно, он надеялся отделаться от своих преследователей гораздо раньше и чувствовал себя как в кошмаре. Так или иначе, но в то время как Фен напрасно тратил запас дыхания, нараспев декламируя мало приличествующее случаю: «Се Нози сильные за мной грядут в неспешной гонке, мерным шагом, величественно и неотвратимо»[112], – Хейверинг проехал по узкой улочке, ведущей к Парсонс-Плежер[113], слез с велосипеда, бросил шестипенсовик сторожу и исчез внутри. И раздался победный рев гончих собак.

Здесь требуются некоторые пояснения. Поскольку Оксфорд является одним из немногих цивилизованных городов мира, он предоставляет своим обитателям единственно правильные для купания условия, сиречь голыми, хотя, так как даже цивилизованные люди несвободны от кое-каких первородных физических изъянов, была введена некоторая сегрегация. Парсонс-Плежер – пляж «Услада холостяка» – предназначен только для мужчин. Он представляет собой широкую полосу зеленого дерна, обнесенную забором, на которой расположены похожие на лошадиные стойла купальни, спускающиеся к речной петле, которая огибает остров. Молодым девушкам в плоскодонках, если они не изберут себе другой маршрут, приходится, заливаясь румянцем и смущаясь, проплывать здесь сквозь строй весьма вульгарных замечаний. Есть и другая часть реки, именуемая Деймс-Дилайт – «Услада дамы», – куда им открыт путь, хотя, по слухам, они пользуются этой возможностью не слишком широко, но, во всяком случае, здесь мы ведем речь не об этом. Главное, что следует заметить, так это то, что из Парсонс-Плежер нет иного выхода, кроме как через калитку или вплавь, чем и объясняется восторг преследователей доктора Хейверинга.

Первым появился мистер Барнеби. Слезая с велосипеда, он незаметно вложил фунтовую банкноту в руку сторожа у калитки, заметив:

– Все это мои друзья. Пропустите, пожалуйста, всех.

Но он переоценил свои возможности, требуя этого. Ничто не могло заставить сторожа пропустить Салли, и она была вынуждена остаться снаружи, одинокая и печальная. Кадоган протиснулся вслед за остальными, пообещав как можно скорее вернуться и рассказать ей все новости.

Вечер был теплый, и несколько человек плескались в воде или стояли на берегу, когда доктор Хейверинг нарушил их покой. Один старик был так напуган нарастающим шумом, что тотчас же убежал обратно в свою купальную кабинку. Доктор, некоторое время постояв в нерешительности, растерянно оглядываясь вокруг, побежал в противоположную сторону забора и предпринял попытку вскарабкаться на него. Он преуспел в этом начинании ровно наполовину, когда появился мистер Барнеби. Беспомощно осмотревшись, Хейверинг опять спустился на упругий зеленый дерн и направился к плоскодонке, пришвартованной как раз к мосткам для прыжков в воду. После короткой схватки с лодочником он очутился в ней и стал отталкиваться от берега. Но к этому моменту подоспел авангард, и доктор опоздал. Издавая несвязные вопли и сопротивляясь, словно грешник, которого тащат в ад, он был извлечен на берег на глазах у изумленных купальщиков.

И тут с дорожки снаружи они услышали отчаянный крик зовущей на помощь Салли. Незадачливые Сцилла и Харибда, следовавшие, всеми позабытые, в хвосте погони, схватили ее. Оставив доктора Хейверинга под надежной охраной, Кадоган возглавил отряд спасателей. Битва, последовавшая за этим, была короткой, жестокой и решительной, а ее немногочисленными жертвами оказались Сцилла, Харибда и сам Кадоган, получивший удар в челюсть, чуть не уложивший его на месте, от своего же соратника. В конце концов два злодея были доставлены на Парсонс-Плежер отчасти волоком, а отчасти на руках (сторож у калитки получил еще один фунт от мистера Барнеби, сопровождаемый заговорщицким взглядом) и затем торжественно брошены в реку, несмотря на их громкие вопли и проклятия. Очутившись в воде, они попытались помириться в основном потому, что не умели плавать. Некий преподаватель естественных наук, стоявший на берегу, похлопывая себя по животу, проявил заботливость.

– Самое время учиться, – сказал он, – приведите ваше тело в горизонтальное положение и расслабьте мускулатуру. Поверхностное натяжение удержит вас на плаву.

Но они только еще громче вопили: «Помогите!», в то время как их шляпы сиротливо плавали рядом. В конце концов река вынесла Сциллу и Харибду вниз по течению на неглубокое место, где они смогли с трудом выкарабкаться на сушу. Вероятно, после этого фиаско они оставили Оксфорд, так как впоследствии о них не было ни слуху ни духу.

За это время назрели более важные события. Они заключались, во-первых, в том, что Фен взял взаймы плоскодонку, уговорив сопротивлявшегося владельца льстивыми словами, а во-вторых, в доставке в эту лодку доктора Хейверинга. Если кому-нибудь придет в голову, что доктор легко согласился с этой процедурой, надо заметить, что этого не было: он жалобно умолял голых купальщиков, с которых капала вода, спасти его. Но даже если бы они не были в столь беззащитном состоянии, они, должно быть, знали, что лучше не пытаться останавливать разбушевавшихся студентов в апофеозе бесчинства. Было похоже, что его поддерживали (нет, организовали) знаменитый поэт и оксфордский профессор английского языка и литературы. Некоторые из купающихся, уступая, даже оказали поддержку сему предприятию, что является еще одним доказательством общеизвестной силы мнения большинства. Доктор Хейверинг вошел в лодку вместе с Феном, Кадоганом, Уилксом и мистером Хоскинсом. Салли обещала вернуться в комнату Фена и ждать их там. А мистер Барнеби остановился вместе со своим войском на берегу, чтобы помахать им вслед.

– Это чересчур напоминает Ватто[114], дорогой Чарльз, – заметил он. – «Паломничество на остров Кифера»[115]. А может быть, это душа Артура, переправляемая на Авалон[116]?

Чарльз придерживался мнения, что это скорее похоже на Летучего Голландца. Лодка к этому времени плыла уже по самой середине реки, и они вернулись в апартаменты мистера Барнеби, дабы чего-нибудь выпить. Через некоторое время, когда они уже вышли с пляжа Парсонс-Плежер, то отчетливо услышали, как сторож звонил в офис проктора Кларендон-Билдинг[117]. Его рассказ о напастях, долетая сквозь открытое окно, преследовал их некоторое время, как некий дух, а затем остался далеко позади, вне пределов слышимости.

Некоторое время пятеро мужчин в лодке хранили молчание. Гнев Хейверинга утих и сменился страхом, и Кадоган с любопытством изучал его, гребя вместе с мистером Хоскинсом в направлении, неопределенно указанном Феном. Он был, безусловно, очень худ. Кости черепа, казалось, проступали сквозь туго натянутую блестящую кожу лица, тело напоминало скелет. Тонкая паутина волос дыбом стояла над сводом черепа. Острый нос немного загибался крючком на конце, большие зеленые глаза с длинными ресницами прятались под выпуклыми надбровными дугами и казались безжизненно остекленевшими. На лбу заметно выступила сетка вен, движения его были странно судорожными, руки непрестанно тряслись, как будто у него начиналось какое-то нервное заболевание. Кадогану он напомнил голодную, злую дворняжку, скорчившуюся в водосточной канаве, которую он однажды видел в Ист-Энде. Как и Россетер, Хейверинг производил неприятное впечатление запущенности и профессиональной неудачливости.

– Куда вы меня везете? – слабый, лишенный интонаций голос Хейверинга нарушил тишину. – Вы за это ответите, все вы.

– В красивую заводь, – задумчиво ответил Фен. – Это совсем недалеко отсюда. Когда мы прибудем на место, вы расскажете нам обо всем, что случилось прошлой ночью.

– Вы ошибаетесь, сэр. И не подумаю.

Фен не ответил, его бледно-голубые глаза смотрели задумчиво, он как бы отсутствовал, скользя взглядом по берегам, ивам, густо нависшим над водой, зарослям тростника, в которых запутались сухие ветки, по слабым вечерним отблескам света на реке. Тучи собирались на западе, набегая на заходящее солнце, дождевые тучи. Воздух становился прохладнее. Зимородок, блеснув синим и зеленым оперением, вспорхнул с нависшей над водой ветки, когда они проплывали под ней. Уилкс на носу лодки, казалось, совсем засыпал. Мистер Хоскинс, большой и меланхоличный, греб неутомимо и размеренно, Кадоган, все еще несколько оглушенный после того удара в челюсть, греб менее уверенно. По правде говоря, он уже чуть-чуть подустал от жизни, полной приключений; накануне вечером, произнося перед мистером Споудом речь, он и не думал ни о чем подобном, а если и думал, то мысль эта была подернута флером романтики, надлежащим образом завуалирована и смягчена. Он лишь надеялся, что теперь все близится к концу, что Хейверинг и есть убийца и что его больше не будут бить. Он начал думать о том, как живут мистер Скотт и мистер Бивис, а затем, найдя это занятие немного скучным, обратился к мистеру Хоскинсу:

– Как вы нашли этого человека?

Мистер Хоскинс начал свой отчет медленным и мрачным тоном при злобном молчании Хейверинга, не спускавшего с него глаз.

– Валлиец из Джизуса, – сказал он, – первым навел нас на его след. По нашему описанию он, похоже, решил, что тут ошибки быть не может. Так и оказалось, – едва заметное выражение удовлетворения осветило лицо мистера Хоскинса. – Я проник в его приемную, – продолжал он иносказательно, – употребив стратегию, подразумевавшую упоминание опасностей, связанных с деторождением, и необходимости немедленной гинекологической помощи. Несколько человек, к счастью, заняли разные позиции вокруг дома во избежание попыток доктора к бегству. Как только я увидел его, то сразу же перешел к делу, осведомившись, как ему удалось избавиться от тела. Он был очень встревожен, хотя теперь, надо думать, станет это отрицать.

– Ах ты, клеветник недоспелый! – прервал его доктор. – Конечно, я отрицаю это.

– Я продолжал настойчиво расспрашивать врача, – продолжал мистер Хоскинс с невозмутимым видом, – задавая вопросы о его передвижениях прошлой ночью, о наследстве, о мистере Россетере и еще кое о чем. Я видел, что с каждым следующим вопросом его страх нарастает, хотя он старался скрыть его. В конце концов я сказал, что ввиду неудовлетворительного характера его ответов я должен препроводить мистера Хейверинга в полицейский участок. Он ответил, что это дикость, что я принял его за кого-то другого, что он понятия не имеет, о чем я говорю, и так далее. Добавил, однако, что он готов идти вместе со мной в полицию, чтобы доказать свою невиновность и заставить меня заплатить за то, что он загадочно назвал «клеветническим вторжением». Затем доктор вышел якобы за шляпой и пальто и, как я и ожидал, не вернулся. Собственно, через пару минут он уже потихоньку выкатывал свой велосипед с привязанным к багажнику чемоданчиком через заднюю калитку.

Тут мистер Хоскинс сделал паузу и нахмурился.

– Наша засада не схватила его там и тотчас же только потому, что за этот пункт отвечал мистер Адриан Барнеби, а он не из тех, кто способен надолго сосредоточиться на чем-то одном. Как бы там ни было, но доктор вскочил на велосипед и уехал прежде, чем они подняли тревогу. Я ненадолго задержался в приемной, чтобы позвонить вам в «Булаву и Скипетр», а остальное вам известно.

– А почему, – спросил Фен, – вы не уехали на своей машине, Хейверинг?

– Я ехал по своим делам, как обычно, – огрызнулся тот.

– О мои бедные лапки! – с отвращением прервал его Фен. – Должно быть, вы боялись, что мистер Хоскинс услышит шум машины. Или у вас как раз не оказалось ее на месте? – Он огляделся по сторонам. – Что ж, вот мы и приехали. Клади руль штирборт… Нет, штирборт, Ричард, – это лево руля.

Лодка проплыла сквозь заросли тростника в заводь, на которую он указал. Это было нездоровое место с застоявшейся водой. Мелководье было покрыто зеленой ряской, и обилие водившихся здесь комаров отнюдь не способствовало приятному времяпрепровождению. Кадоган не мог понять, почему Фен привез их сюда, но к этому времени ему было не до вопросов о чем бы то ни было, его охватило тупое безразличие ко всему.

– Так вот… – сказал Фен, вставая. Лодку сильно качнуло, и Уилкс проснулся. Кадоган и мистер Хоскинс вставили весла в уключины и выжидательно взглянули на Фена. В огромных зеленых глазах Хейверинга нарастало выражение страха, но взгляд, которым он обводил их, все еще был каким-то безжизненно остекленевшим, как если бы испуганное лицо лишь смутно виднелось сквозь мутное оконное стекло.

– В этом деле слишком много неопределенности, – медленно заговорил Фен, – и у меня нет времени тянуть с ним, Хейверинг, пока вы то по-детски пытаетесь увильнуть, то потчуете нас притворными вспышками негодования. Нам достаточно известно об убийстве мисс Тарди, чтобы обвинить вас в участии в сговоре, но мы пока не знаем, кто убил ее. Это единственная причина, по которой вы нас интересуете.

– Если вы думаете, что угрозами…

Фен поднял руку:

– Нет, нет. Действия, мой дорогой медик, действия. У меня нет времени на угрозы. Отвечайте на мои вопросы.

– Не буду. Как вы смеете держать меня здесь? Как?..

– Я же вас предупреждал насчет подобной болтовни! – сказал Фен грубо. – Мистер Хоскинс, будьте добры, помогите мне опустить его голову в эту грязную воду и подержать ее там.

Затеять потасовку в плоскодонке безопаснее, чем в какой-либо другой лодке: перевернуть ее практически невозможно. У Хейверинга не было никаких шансов. Шесть раз его голову погружали в зеленую ряску при ободряющих невнятных комментариях Уилкса, которые он сопровождал аплодисментами.

– Окунайте его! – визжал он со средневековой жестокостью. – Окунайте чертова душегуба!

– Кадоган довольствовался ролью зрителя и советами Хейверингу как следует наполнять свои легкие воздухом перед каждым погружением. После того как они окунули его в шестой раз, Фен скомандовал:

– Довольно. Пора «честь, утопленницу, вытащить за кудри»[118].

Хейверинг упал обратно в лодку на спину, задыхаясь и ловя воздух ртом. Он являл собой поистине тягостное зрелище. Редкие волосы, мокрые и растрепанные, прилипли к черепу. Зеленая ряска прилипла к нему комками и пятнами. От него исходил невыносимый запах, и было очевидно, что этак он долго не протянет.

– Черт бы вас побрал, – прошипел он, – черт бы побрал! Хватит! Я расскажу вам, расскажу все, что хотите.

Кадогана внезапно кольнула жалость. Он протянул Хейверингу носовой платок, чтобы тот обтер лицо и голову, и пожилой человек взял его с благодарностью.

– Теперь, – энергично сказал Фен, – прежде всего расскажите, что вы знаете о Россетере и что побудило его принять участие в этом плане по присвоению денег?

– Он… он был адвокатом в Филадельфии, когда я практиковал там в молодости. Он был причастен к какому-то темному делу: манипуляциям на фондовой бирже и, в конце концов, к растрате попечительского фонда. Он… Не дадите ли мне сигарету? – Хейверинг взял одну из пачки Фена, нервно затянулся, зажав ее дрожащими пальцами. – Не стоит входить во все подробности, но кончилось это тем, что Россетеру (тогда его звали по-другому) пришлось убраться из страны и переехать сюда. Я никогда не был лично знаком с ним, вы понимаете, только по слухам. Несколькими месяцами позже я испортил свою карьеру в Америке, сделав аборт. Люди тогда не были столь терпимы. У меня было отложено немного денег, поэтому я приехал в Англию и открыл свою практику. Десять лет назад я обосновался здесь, в Оксфорде. Я узнал Россетера, хотя он меня нет, конечно. Но мне не хотелось возвращаться к прошлому, поэтому я не стал ничего говорить и предпринимать. – Доктор быстро огляделся по сторонам, стараясь увидеть реакцию слушателей. – Понимаете, у меня были газетные вырезки о Россетере с фотографиями. Он не мог позволить, чтобы они были обнародованы.

Лягушка-бык квакала в камышах, комары становились все злее. Кадоган зажег сигарету и выпустил густые клубы дыма в тщетной попытке прогнать их. Темнело, и одинокая бледная звездочка проглянула сквозь рваные края облаков. Похолодало. Кадогана немного знобило, и он поплотнее запахнул свой плащ.

– Я обзавелся неплохой практикой, – продолжал Хейверинг. – В основном как кардиолог. С материальной точки зрения ничего особенного, но на жизнь хватало. И вот однажды меня позвали к старухе.

– Вы имеете в виду мисс Снейт?

– Да, – вяло посасывая сигарету, ответил Хейверинг. – Ей казалось, что у нее слабое сердце. Ничего, кроме обычных возрастных изменений, у нее не было. Но она хорошо платила, и если ей хотелось воображать себя на краю могилы, я не собирался разубеждать ее. Я давал ей пить подкрашенную воду и регулярно обследовал ее. И вот в один прекрасный день, примерно за месяц до того, как ее сбил тот автобус, она сказала: «Хейверинг, вы подхалим и дурак, но вы все-таки старались поддерживать мою жизнь. Вот, возьмите». И она вручила мне конверт, говоря при этом, чтобы я просматривал колонки частных объявлений в «Оксфорд мейл»…

– Да, да, – нетерпеливо ответил Фен, – нам все об этом известно. И вы догадались, что она оставляет вам кое-что в своем завещании?

– Она назвала меня Берлин, – продолжал Хейверинг, – из-за какого-то дурацкого стишка. Да, – он замялся на мгновение, по-видимому не зная, что говорить дальше. – Я обнаружил, что Россетер был ее поверенным, и через некоторое время после ее смерти пошел к нему. Я медлил, потому что не хотел возвращаться к прошлому. Но у нее были деньги, у этой старухи. Она могла оставить мне много, и я хотел знать. – Хейверинг пристально смотрел на них, и Кадоган заметил в его глазах отблеск заката, отраженный от воды. – Забавно, если вдуматься, что я так сильно мог хотеть денег. Я не был беден, у меня не было долгов, и меня никто не шантажировал. Я просто хотел денег, много денег. Мне приходилось видеть людей с большими деньгами в Америке, и это не были деньги, заработанные одним лишь трудом. – Он затрясся от смеха. – Вы, наверное, думаете, что, когда вы доживете до моих лет, вам и в голову не придет мечтать о том, чтобы купить себе женщин или вести роскошную жизнь? Но это именно то, чего я хотел.

Он опять пристально поглядел на них. Это была в своем роде нерешительная просьба о понимании и сочувствии, но у Кадогана кровь застыла в жилах. На берегу сверчки уже завели свою немолчную звенящую песнь.

– Этого хотели многие люди, – сухо заметил Фен. – Тюремные кладбища переполнены ими.

– Я не убивал ее! Меня не могут повесить! – почти выкрикнул Хейверинг. Затем чуть потише он сказал: – Повешение отвратительно. Когда я был тюремным врачом, я видел казнь в Пентонвиле[119]. Женщина. Она кричала и вырывалась, потребовалось пять минут только для того, чтобы накинуть веревку ей на шею. Она была вне себя от страха, понимаете. Я думал, каково это – ждать, когда у тебя из-под ног вышибут доски… – Он закрыл лицо руками.

– Продолжайте ваш рассказ, – немедленно приказал Фен. Его голос звучал совершенно бесстрастно.

Хейверинг собрался с духом.

– Я… встретился с Россетером и сообщил ему, что мне известно его прошлое. Сначала он не хотел признаваться, но долго отрицать это не мог. Россетер сообщил мне условия завещания. Вы знаете их?

– Да, знаем. Продолжайте.

– Мы планировали заставить эту женщину, Тарди, подписать отказ от денег. Россетер сказал, что ее будет легко запугать.

– Не совсем похоже на то, что он сказал нам, – вмешался Кадоган.

– Нет, – сказал Фен, – но, учитывая обстоятельства, в этом нет ничего удивительного.

– Как бы я хотел не иметь к этому никакого отношения, – горько сказал Хейверинг. – Много пользы мне будет от этого наследства? А все эта проклятая старуха с ее идиотскими выдумками. – Он помолчал. – Россетер ввел в дело еще двух других наследников. Я был против, но он сказал, что мы устроим все так, что если когда-нибудь что-то выплывет наружу, мы свалим вину на них. Это была не такая плохая мысль. Настал вечер, и мы все приготовили в квартирке на Иффли-роуд. Россетер не хотел, чтобы женщина увидела его, потому что, хотя она и не знала нас, с ним она была знакома и могла узнать его. Итак, мы решили, что я обмотаю лицо бинтами для маскировки, но не нарочитой, так как я мог сказать, что со мной был несчастный случай. Затем, после того, как я отошлю девицу домой, другой человек – мы называли его Моулд – должен был перейти к делу.

Хейверинг опять сделал паузу, оглядывая присутствующих.

– Я, должно быть, нервничал, иначе бы я сразу же понял, что это значит, когда Россетер сказал, что зайдет взглянуть на старушку. Он прибавил, что хочет, чтобы мы разошлись по разным комнатам. Я подумал, что это было частью его плана, чтобы свалить вину на других, поэтому я поддержал его. Но потом, оставшись в одиночестве, я внезапно понял, что он, должно быть, намерен убить ее, если показывается ей на глаза, и что это разделение по комнатам было задумано, чтобы взвалить вину на одного из нас. – Он вновь зажег погасшую сигарету. – Звучит дико. Вы не находите? И это действительно было дико. Я думаю, нам всем было понятно, что происходит что-то странное и нехорошее, но беда в том, что мы слишком многое отдали в руки Россетера, и теперь мне стало ясно, что он обманывает нас. Я пошел к женщине в другой комнате, чтобы у меня было алиби. Потом, через некоторое время, вернулся Россетер. Я думал, что он убил старушку, но нет, потому что я слышал, как она, когда Россетер выходил из ее комнаты, сказала ему что-то о каких-то затруднительных юридических формальностях.

– Одну минуту. В котором часу это происходило? Вы знаете?

– Да, я как раз взглянул на свои часы. Было двадцать пять минут двенадцатого.

– Значит, она все еще была жива. Вы имеете хоть какое-то представление, о чем и зачем Россетер разговаривал с ней?

– Не знаю. Думаю, он каким-то образом готовил свою инсценировку. Спросите у него.

Кадоган бросил быстрый взгляд на своих друзей. Та же самая мысль промелькнула и в их головах. Что это: искусно продуманный блеф, притворное незнание о смерти Россетера или он на самом деле не знает об этом? Хоть убей, Кадоган не мог понять. Эта реплика проскользнула прежде, чем они успели обратить внимание на выражение лица Хейверинга или что-то уловить в модуляциях его монотонного голоса. Уилкс безмятежно сидел на носу лодки, маленькая старческая фигурка, разжигающая видавшую виды трубку.

– Россетер сказал, что женщину, кажется, не так-то просто запугать, как он думал, и что, может быть, нам стоило бы отказаться от нашего плана, потому что для нас он слишком опасен. Я некоторое время спорил с ним по этому поводу, но больше для проформы. Я видел, что он собирается убить ее, но мне не хотелось, чтобы он понял, что я это вижу. Затем другой человек, Моулд, пришел к нам из своей комнаты и сказал, что кто-то бродит по магазину. Мы выключили свет и затаились на некоторое время, довольно-таки надолго. В конце концов мы решили, что это была ложная тревога, и Россетер дал тому, другому, револьвер и велел ему идти и выполнить это дело.

– В котором часу это было?

– Примерно без четверти или без десяти двенадцать. Он скоро вернулся и сообщил, что старушка мертва.

Наступила недолгая пауза. «Эвтаназия, – подумал Кадоган. – Они все считают это эвтаназией, а не преднамеренным жестоким убийством, не насильственным прерыванием невосстановимого сочетания чувств, желаний, привязанностей и воли, не толчком в невообразимую и беспредельную темноту». Он хотел рассмотреть лицо Хейверинга, но в угасающем свете дня виделся только его узкий силуэт. Что-то начало расти в его душе, что через неделю, месяц или год станет поэзией. Неожиданное волнение вместе со странным чувством удовлетворения охватило его. Слова его предшественников в этом великом искусстве вспомнились ему: «Они отбыли в светоносный мир»[120], «Я был беспечален, был в здравье»[121], «Взор Елены скрыл прах»[122]. Огромная и пугающая значительность смерти на мгновение сомкнулась вокруг него, как лепестки темного цветка.

– Я пошел и осмотрел ее, – рассказывал Хейверинг. – Вокруг ее шеи я обнаружил тонкий шнурок, на шее были характерные синяки. Смерть, несомненно, последовала от удушья. Именно в тот момент, когда я осматривал тело, появилась эта девушка. Россетер прогнал ее и обещал нам, что она не будет поднимать шума о том, что увидела. Он был растерян и взволнован, что удивило меня, потому что я считал, что это он убил старую женщину. Мы все были растеряны и хотели выбраться оттуда, но кто-то должен был избавиться от тела и вернуть игрушки в другой магазин. Договорились, как это сделать, и потом мы, трое мужчин, стали тянуть жребий, и исполнить это выпало мне. На некоторое время я задержался в квартире, раздумывая. Я был перепуган и опасался, что меня застанут возле трупа. И тут кто-то вошел в магазин внизу, – сказал он, бросив взгляд на Кадогана. – Это были вы. Что случилось потом, вам известно. Я оглушил вас и уложил в кладовке внизу. Запер дверь так, чтобы вы не смогли войти обратно в магазин и обнаружить, что он изменился, но оставил окно открытым, чтобы вы могли выбраться наружу. Я знал, что вы пойдете в полицию, но думал, что если полицейские не найдут тела, им здесь будет нечего делать. Я… я не нарочно ранил вас, вы должны понять…

– Извинения ни к чему, – прервал его Фен. – Что случилось с телом?

– Я втащил его в машину, которую оставила женщина. Оно было тяжелым, а я не силач, поэтому это заняло много времени. К тому моменту началось окоченение, и я был вынужден довольно грубо обращаться с головой и руками, чтобы протиснуть тело через дверцу машины. Это было ужасно. Я отвез его к реке и, набив камнями одежду, столкнул в воду. Я думал, что там глубоко, но я ошибся, и оно просто лежало, покачиваясь на краю, в грязи и камнях. Мне пришлось поднять его снова и отправиться искать другое место. Было темно, и в какой-то момент оно выскользнуло, и влажные руки обвились вокруг моей шеи… Потом мне пришлось опять вынуть камни из одежды, потому что оно было слишком тяжелым… – Хейверинг во второй раз закрыл лицо руками.

– Где в конце концов вы его оставили? – спросил Фен.

– Невдалеке отсюда, чуть выше по течению. Там, у края воды, стоят близко друг к другу три ивы.

В сумерках летали летучие мыши; без конца раздавалось пронзительное, скрипучее пиликанье сверчков; далеко-далеко в городе часы отбивали половину восьмого. Вода в реке сейчас казалась черной. Должно быть, у глаз той женщины роились маленькие рыбки. В темноте, нарушаемой лишь светящимися точками их сигарет, виднелись только силуэты сидящих в плоскодонке.

– А ее сумочка? Что сталось с ней? – спросил Фен.

– Россетер забрал ее с собой. Не знаю, что он с ней сделал.

– Продолжайте.

– Я промок и перепачкался, но мне еще предстояло вернуться, увезти эти игрушки, заменить их на бакалейные товары и все переделать в квартире. К тому времени, как я закончил, уже почти рассвело. Я слышал, как вы ушли, – сказал он, обращаясь к Кадогану, – и, запихнув часть товара в кладовку, вышел сам. Не думаю, что меня кто-нибудь видел. – С монотонной интонации он перешел на хныканье: – Никто не сможет ничего доказать…

– Что вы имеете в виду под словами «все переделать в квартире»? – потребовал ответа Кадоган.

– Я убрался в ней, передвинул мебель и смазал дверь маслом. Я знал, что вы видели только одну комнату, и подумал: вы решите, что перепутали квартиру.

– Ваш расчет оправдался, – признал Кадоган, – некоторое время я так и думал. Но почему дверь оставалась открытой?

Хейверинг помрачнел.

– Это по вине остальных. Эти идиоты не закрыли ее, когда ушли. Я не знал, что она открыта. Если бы не это, дело бы не приняло своего нынешнего оборота…

Фен вытянул свои длинные ноги и пригладил волосы.

– Раз уж мы заговорили о вашем возвращении домой, мог ли кто-нибудь знать, что вы не ночевали дома?

– Никто, – мрачно ответил Хейверинг. – У меня приходящая прислуга. Она уходит в 9 часов вечера и приходит обратно к 7.30 утра.

– И к этому часу вы, несомненно, спали в своей постели. А что вы делали между 4.30 и 5 часами вечера?

– Что? – уставился на него Хейверинг. – Что вы имеете в виду?

– Не важно. Отвечайте на вопрос!

– Я… я возвращался домой после дневного посещения больных на дому.

– Когда вы пришли домой?

– Чуть позже пяти. Не помню точно.

– Кто-нибудь видел, как вы входили?

– Служанка. Но куда вы кло…

– Когда вы ушли от последнего пациента?

– Да пропади оно пропадом, не помню! – воскликнул Хейверинг. – Что все это значит, в конце концов? Это не имеет никакого отношения к прошлой ночи. Послушайте: я не убивал старушку, и вы не можете доказать обратное. Я не собираюсь на виселицу. Я больной человек и больше не могу все это выносить.

– Успокойтесь, – сказал Фен. – Это вы послали тех двоих следить за Кадоганом и мной?

– Да.

– Откуда они появились?

– У меня есть знакомый в Лондоне, который прислал мне их. Они были готовы выполнить любое поручение без лишних расспросов, лишь бы им хорошо заплатили.

– И что дальше?

Хейверинг обратился к Кадогану:

– Россетер позвонил мне и сказал, что вы заходили к нему. Он описал вашу внешность и спросил меня, знаю ли я, как случилось, что вы вмешались в это дело. Я понял, что речь идет о человеке из магазина, то есть о вас. Это меня насторожило. Я послал Уивера и Фолкса следить за вами, приказав им препятствовать вашим разговорам с кем-либо, кто мог разболтать секрет, в особенности с девицей.

– Поэтому, когда мы почти догнали ее, они отделались от нас и увезли девушку, чтобы заткнуть ей рот раз и навсегда.

– Я не давал приказа убивать…

– Не спорьте, пожалуйста. Коттедж, в который они привезли ее, принадлежит мисс Уинкворт. Как они догадались привезти ее туда?

– Я был с ней знаком. Я узнал ее прошлой ночью, несмотря на маску, а она узнала меня. Я позвонил ей и сказал, что девица опасна и что нужно заставить ее замолчать на несколько часов. Она предложила свой коттедж неподалеку от Вуттона к моим услугам.

– Понимая, несомненно, что означает эвфемизм «замолчать на несколько часов».

– Это ложь.

– Девушка могла бы потом отыскать владелицу дома. Разве не так?

– Мы договорились с Уивером и Фолксом разыграть незаконное вторжение в жилище. Поэтому на нее не могло упасть подозрение.

– Пусть так. Отговорка не хуже прочих. А теперь, – сказал Фен, наклоняясь вперед, – мы подходим к самому важному моменту. Что именно, когда вы обследовали тело, заставило вас тогда утверждать, что никто из присутствовавших не мог убить мисс Тарди?

Хейверинг глубоко вздохнул.

– А, вы внимательно слушали, не правда ли? Да, это правда. Я был полицейским врачом, как я уже говорил вам. Никогда нельзя в точности сказать, как давно человек мертв, но чем раньше вы осмотрите тело, тем точнее сможете определить время. Я обследовал тело примерно без девяти минут двенадцать. И я готов поклясться, что женщина умерла не позже 11.45 и не раньше 11.35. Вы понимаете, что это означает?

– Разумеется, – спокойно ответил Фен. – Просто интересно, сообщили ли вы об этом факте другим?

– Я сказал Россетеру.

– Ах да, – несмотря на темноту, было видно, что Фен улыбнулся, – между 11.35 и 11.45 вы все вместе были в другой комнате. И никто не мог проникнуть в дом снаружи.

Хейверинг дрожал и был на грани истерики.

– Так что, если только девушка не убила ее, – сказал он, – то ее не убивал никто, потому что это невозможно.

Глава 12

Недостающее звено

– Черт! – воскликнула Салли. – Дождь начинается.

К сожалению, она оказалась права. Темные дождевые тучи еще более омрачили ночное небо, и теперь уже не было видно звезд. Капли шуршали и плескались в листве.

– Помнится, в этом конце сада был летний домик, – откликнулся Кадоган. – Быстрей, бежим туда!

Летний домик все еще был на прежнем месте, и они, запыхавшись и спотыкаясь, поспешили подняться туда по лестнице. Кадоган чиркнул спичкой, огонек выхватил из тьмы пыльную неуютную обстановку: сложенные у стен шезлонги, кое-какие садовые инструменты и большую коробку с набором шаров для кеглей. Напротив двери была дубовая скамья, и они уселись на нее. Кадоган огляделся вокруг в темноте.

– У меня мурашки по спине, – заметил он, добавив ни к селу ни к городу: – Когда я был студентом, то как-то занимался здесь любовью с одной девицей.

– Хорошенькой?

– Нет, не особенно. У нее были довольно толстые ноги, а звали ее… Ее звали… Фу-ты! Забыл начисто. Tout lasse, tout casse, tout passe[123]. Помнится, я неважно себя чувствовал и не проявлял большого энтузиазма. Не думаю, что бедняжка получила от этого особенное удовольствие.

Прошел уже час с тех пор, как Хейверинг сделал свое признание на реке, и сейчас, апатичный и как будто одурманенный, он был временно заперт в комнате, прилегающей к кабинету Фена. Сам Фен выгнал их на улицу, потому что, как он объяснил, ему надо подумать. С лужайки, по которой они слонялись, им был виден свет в его комнате и все освещенные окна Сент-Кристоферс, обращенные в сад. Мистер Хоскинс ушел туда вместе с Уилксом выпить, так как оказалось, что запасы виски Фена истощились. Некоторое время вокруг все было тихо, если не считать джаза, доносившегося иногда из комнаты какого-то студента.

– Некоторые совершают необычные поступки, – сказал задумчиво Кадоган, – но в общем не такие необычные, как другие. Взять хоть мисс Снейт. Или мистера Россетера. Или, – он немного помрачнел, – Фена.

– Вы все свое время тратите на то, чтобы с ним за компанию бегать за убийцами?

– Я? – внезапно усмехнулся Кадоган. – Нет, слава богу! Но, вообще говоря, смешно…

– Что смешно?

– Вчера вечером, всего лишь вчера вечером я страстно хотел приключений, напряжения душевных сил: чего угодно, что отсрочит наступление среднего возраста. Гёте говорил, что с желаниями следует быть поосторожней, потому что они могут осуществиться. Как он был прав! Мне хотелось, чтобы меня увезли от скуки, и боги исполнили мою просьбу.

– Никогда бы не подумала, что ваша жизнь была скучна.

– И тем не менее она именно такова. Видишь одних и тех же людей, делаешь одно и то же. Пытаешься устроить так, чтобы любимое дело хотя бы отчасти пересекалось с занятиями, за которые в этом мире принято платить деньги…

– Но вы знамениты, – возразила Салли. – Профессор Фен так говорил, а тут я и сама вспомнила, где видела ваше лицо раньше. Это было в «Рэдио таймс»[124].

– А! – сказал Кадоган без особого энтузиазма. – Лучше бы они не пускали в эфир такие вещи без спроса. Я получился похожим на мистика, который пытается в одно и то же время вступить в контакт с Бесконечным и сопротивляться жестокому расстройству желудка.

– Что вы там делали?

– Делал? О, понимаю… Я читал стихи.

– Какие стихи?

– Кое-что собственного сочинения.

В полутьме было видно, как Салли усмехнулась.

– Я все еще не могу себе представить вас пишущим стихи. Во-первых, вы слишком просто держитесь для такого занятия.

Кадоган приободрился.

– Знаете, это меня утешает. А я уж боялся, что превращаюсь в банального рифмоплета, этакого Вормиуса[125].

– Конечно, то, как вы говорите, скорее опровергает ваши опасения.

– Извините. Я цитировал Поупа.

– Мне все равно, откуда эта цитата. Довольно невоспитанно с вашей стороны цитировать то, чего я не пойму. Все равно что говорить с кем-то на языке, которого тот не знает.

– О, простите, – раскаялся Кадоган. – Честно, это всего лишь привычка. Но было бы еще более невежливо, если бы я разговаривал с вами, как с ребенком.

Салли все еще обдумывала недостоверность притязаний Кадогана на то, чтобы быть поэтом. Ее смущала его хотя и мрачная, но заурядная внешность.

– Вы должны были бы выглядеть по-другому, – сказала она.

– Почему? – спросил Кадоган. Он закурил сигарету и протянул еще одну ей. – Поэтам вовсе не обязательно выглядеть как-то особенно. Вордсворт был похож на упрямую лошадь с твердыми убеждениями; Честертон был вылитый Фальстаф; Уитмен был лохматым силачом, похожим на золотоискателя. Правда заключается в том, что никакого поэтического типа не существует. Чосер был правительственным чиновником; Сидни – солдатом, Вийон – вором, Марвелл – членом Парламента; Бёрнс – деревенским парнем; Хаусмен – университетским преподавателем. Вы можете быть кем угодно – и все-таки поэтом. Вы можете быть чванливым, как Вордсворт, или скромным, как Харди, богатым, как Байрон, или бедным, как Фрэнсис Томпсон, религиозным, как Купер, или язычником, как Кэрью. Не важно, во что вы верите; Шелли верил во все безумные идеи, какие только бывают на белом свете, Китс не верил ни во что, кроме святости сердечных чувств. И я готов поклясться, Салли, что вы могли бы проходить мимо Шекспира каждое утро по дороге на работу в течение двадцати лет, не заметив его… Боже мой, это превращается в лекцию.

– Однако у поэтов должно быть хоть что-то общее!

– Конечно! Они пишут стихи.

– Ну тогда это должно делать их похожими друг на друга хотя бы отчасти.

– Должно? – Кадоган выдохнул облако дыма и смотрел, как оно проплывало, призрачное и прозрачное, сквозь бледный прямоугольник двери. – Если собрать всех поэтов в прихожей перед вратами рая, возникнет масса светских неловкостей в общении. Марлоу не станет разговаривать с Доусоном, а Эмилия Бронте убежит при приближении Чосера… – Он усмехнулся, но продолжал серьезно: – Думаю, что единственная черта, общая для всех поэтов, – это своего рода творческая щедрость души по отношению к своим собратьям, но даже в этом мы не можем быть слишком уверены в случае с такими поэтами, как Бодлер и Поуп, и неприятными невротиками вроде Суинберна. Нет, никакого «поэтического типа» не существует. И не без причины.

– Но почему?

Кадоган тихо простонал:

– Очень мило с вашей стороны быть такой вежливой, но я хорошо знаю, когда становлюсь скучным.

Салли ущипнула его.

– Осел, – сказала она, – мне интересно. Скажите мне, почему поэту необязательно быть нестриженым субъектом?

– Потому что, – ответил Кадоган, неловко пытаясь измерить длину собственных волос левой рукой, – поэзия не является порождением личности. Я имею в виду, что она существует независимо от вашего ума, ваших привычек, ваших чувств и всего того, что составляет вашу личность. Поэтическое чувство безлично: греки были правы, когда называли его вдохновением. Таким образом, то, что лично вам нравится, не стоит ломаного гроша: важно только, хороший ли вы радиоприемник для поэтических волн. Поэзия – посещение свыше, она появляется и уходит по собственной сладостной воле.

– Ну и на что же она похожа?

– Собственно говоря, я не могу как следует объяснить это, потому что сам не вполне понимаю и надеюсь, что никогда не пойму. Но это уж точно не имеет ничего общего с «О, какие хорошенькие розочки» или «О, как мне грустно сегодня». Если бы это было так, сейчас в Англии было бы сорок миллионов поэтов. Это странное, пассивное чувство. Некоторые говорят, что это так, как если бы вы что-то заметили в первый раз, но, мне кажется, это скорее как если бы оно само заметило вас в первый раз. У вас такое чувство, будто роза или что бы там ни было светит на вас. И всегда после первого импульса приходит фраза, описывающая этот предмет. Как только это произошло, вы выходите из этого состояния, ваша личность мгновенно возвращается к вам, и вы пишете «Кентерберийские рассказы» или «Короля Лира» в зависимости от того, что вам ближе по складу. Это уж зависит от вас.

– И часто это происходит?

В темноте было заметно, как Кадоган пожал плечами.

– Каждый день. Каждый год. И каждый раз, когда это случается, думаешь: не последний ли… А тем временем, само собой, ты становишься скучнее, приближаясь к среднему возрасту.

Дождь равномерно стучал по крыше беседки.

– Я думаю, что вам бы не повредило жениться, – после некоторого молчания произнесла Салли. – Вы ведь не женаты, да?

– Нет. Но какой странный диагноз. С какой стати я должен жениться?

– Вам нужен кто-то, кто заботился бы о вас и подбадривал, когда у вас плохо на душе.

– Может быть, вы правы, – ответил Кадоган, – хотя я в этом сомневаюсь. Я только раз в жизни был влюблен, и это было давным-давно.

– А кто она? Нет, – быстро поправила себя Салли, – я не должна была проявлять такое любопытство. Наверное, вы не хотите говорить об этом.

– На самом деле я ничуть не прочь об этом рассказать, – повеселев, ответил Кадоган. – Все уже закончилось, и к этому нет возврата. Ее звали Филлис Хьюм, и она была актрисой, темноволосая, с большими глазами и великолепной фигурой. Но нам пришлось бы провести вместе чертову уйму времени, если бы поженились, а мы оба были адски эгоистичны и могли выносить друг друга только в минимальных дозах. Стоило нам пробыть вместе хотя бы неделю, и наша жизнь превращалась в борьбу Иакова с ангелом.

– Беда в том, – сказала Салли, – что вы плоховато знаете женщин.

– Да, вы правы, – согласился Кадоган. – Но так как я не собираюсь жениться, это меня не особенно волнует. А вот вам…

– Э-э…

– Теперь многие захотят жениться на вас.

– Спасибо за комплимент, но к чему вы…

– К тому, Салли Карстайрс, что вы очень богаты.

Она насторожилась:

– Вы имеете в виду, что я все же получу деньги?

– А почему бы нет?

– Но я совсем так не думаю. Ведь мисс Тарди предъявила свои права, и деньги принадлежат ей.

– Не знаю, – возразил Кадоган. – В отсутствие родственников мисс Тарди, которые могли бы оспорить ваше право – а миссис Уитли сказала, что таковых вообще не имеется, – я склонен думать, что деньги достанутся вам. Впрочем, познаний в юриспруденции у меня маловато.

– Ох, – воскликнула ошеломленная Салли, – мне придется быть осторожной.

– Не стоит быть слишком осторожной.

– Что вы имеете в виду?

Кадоган бросил сигарету на пол и затоптал ее.

– В одной немецкой повести говорится об очень богатой и очень красивой молодой женщине, которая была окружена поклонниками. Но каждый раз, когда она было решалась выйти за одного из них, ее внезапно пугала мысль, что тот добивается ее руки только из-за денег, и страх был так силен, что заставлял ее разрывать помолвку. И вот однажды, путешествуя по Италии, она встретила молодого купца, и они влюбились друг в друга. Но даже настоящая любовь не смогла избавить ее от прежнего наваждения, и она решила испытать его. Она сказала, что у нее есть жених в Германии, что все ее деньги растрачены и что ее жениху нужны десять тысяч гульденов для восстановления бизнеса (она знала, что десять тысяч гульденов – все состояние, которым владел молодой купец). Ну что ж, из любви к ней он дал ей эти деньги, а она взяла с него слово приехать в Германию в условленный день к ней на свадьбу. Потом она, счастливая, уехала домой, потому что, сам не зная того, он с честью выдержал проверку, и распорядилась, чтобы ее дом великолепно украсили к его приезду. Он не приехал, потому что она зашла слишком далеко в этом испытании. Вместо этого он отправился на войну, где был убит.

– А она?

– Она до конца своих дней осталась старой девой.

– Она поступила глупо, – сказала Салли, – но я могу ее понять. Конечно, я никогда не смогу поверить, что обладаю такими деньгами. А что бы вы сделали, если бы они принадлежали вам?

– Ездил бы в Италию, чтобы убежать от английской зимы, – не задумываясь ответил Кадоган, – и завел бы винный погреб. А вы?

– Купила бы для мамы домик и наняла ей служанку. Купила бы кучу одежды. Машину. Поехала бы в Лондон, и Париж, и куда только захочу… – Дальше ее фантазии не хватило, и она добавила со смехом: – Тем не менее до тех пор, пока я не получу деньги в действительности, мне придется служить в магазине Леннокса.

Кадоган вздохнул:

– Итак, сегодняшняя несолидная пробежка принесла вам удачу. А что же она принесла мне?

– Приключения, – напомнила Салли не без ехидства. – Душевное волнение. Разве не этого вы хотели?

Кадоган, почувствовав, что ему необходимо размяться, встал и начал расхаживать туда-сюда.

– Да, – согласился он, – именно этого я хотел. Но больше не хочется. Для душевного волнения мне хватит загородной прогулки в какой угодно день, и я склоняюсь к мысли, что просто открыть занавески утром – гораздо более значительное приключение. Боюсь, это покажется вялостью, свойственной среднему возрасту, но, в конце концов, я и на самом деле человек средних лет. И от этого никуда не денешься. Да и, по правде говоря, после сегодняшнего приключения я рад этому. Быть человеком средних лет значит, что ты понимаешь, что для тебя важно. Во всем этом приключении не было ровным счетом ничего, что имело бы для меня смысл, и отныне я буду сохранять силы, сколько их есть, для вещей, которые мне действительно дороги. Если меня когда-нибудь будут искушать плакаты с рекламой круизов, я прошепчу: «Шарман»; всякий раз, когда мне на глаза в газете попадется заголовок статьи о мошенниках международного класса, я пробормочу: «Россетер». Отныне и навеки я буду остерегаться Пуатема[126] и Логреса[127]. Честно говоря, через пару дней я должен вернуться в Лондон и опять приступить к работе, хотя у меня и есть предчувствие, какое бывает в кошмаре, будто наше дело еще не окончено.

– О, черт возьми, я почти забыла обо всем этом. – Она затянулась, и огонек ее сигареты ярко вспыхнул в темноте. – Вы так мне и не рассказали, что вам удалось вытянуть из этого доктора.

– Он сказал, что вы – единственная, кто мог убить мисс Тарди.

Мертвое молчание было ему ответом, и Кадоган отчаянно клял себя за эти слова. Но сказанного не воротишь…

– Что он имел в виду? – тихо спросила Салли. – У него должна была быть какая-то причина так сказать.

Кадоган рассказал ей про неувязку со временем смерти.

– Но доктор мог и соврать, – заключил он.

– Вы правда так думаете?

– Если честно, нет, – ответил он после некоторого колебания. – Но это не должно вас тревожить. Должно быть, там оставалась какая-то лазейка. Если бы только знать… Или же он просто ошибся. – Но Кадоган и сам не верил в то, что говорил.

Последовала еще одна пауза.

– Понимаете, это совпадает с тем, что рассказали Россетер и эта Уинкворт, – продолжил он наконец. – Про «невозможное убийство» и про те слова Хейверинга, сказанные тогда, на месте: что, дескать, никто из присутствующих не мог этого сделать.

– Но ведь он и им мог солгать.

– Зачем?

– Потому что… Ну, предположим, потому, что он сам убил ее и знал, что истинное время смерти его выдаст.

– Но в таком случае зачем говорить, будто никто не мог совершить это убийство? В конце концов, в то время он не знал, что вы были внизу.

– Может быть, он кого-нибудь покрывал.

– Что ж, и это не вполне исключается. Но, ради всего святого, кого? – ответил Кадоган, глубоко вздохнув.

– Может быть, ту женщину? Вы сказали, что он знаком с ней.

– Да, но если бы вы ее видели… И, кроме того, она оставалась в одиночестве, только пока Россетер находился в комнате с мисс Тарди. Как она могла сделать это?

– Может быть, все они врут?

– И опять же зачем? Дело в том, что, если вы собираетесь отвести от себя или от кого-то еще подозрения в убийстве, вы не будете специально подстраивать, чтобы убийство казалось невозможным…

– А вам не кажется, что они могли сочинить эту историю после того, как узнали, что я была там?

Кадоган застыл на месте. Это и в самом деле казалось возможным. Но немедленно ему представилось очевидное возражение:

– В таком случае они не пытались бы избавиться от вас.

– Нет, пытались бы, потому что безопаснее для них было бы, чтобы никто вообще ничего не узнал, чем прибегать к выдумкам о том, будто это сделала я.

– Понимаю, но я все же думаю, что Хейверинг сказал правду.

Он так увлекся рассуждениями, что не понимал, что методически разрушает ее оборону. Но слезы, послышавшиеся в ее голосе, заставили его внезапно осознать это.

– Господи, – сказала Салли, – ну я и угодила…

– Чепуха! – энергично начал Кадоган, стараясь загладить сказанное. – Никуда вы не угодили. Мы знаем, что вы этого не совершали, и найти виновного – всего лишь вопрос времени. – Желая успокоить Салли, он положил руку ей на ногу, но опомнился и поспешно ее отдернул.

– Ну и осел вы! Не беспокойтесь, вы годитесь мне в отцы, – полусмеясь, выдохнула Салли сквозь слезы.

– Ну уж нет, не гожусь! – И они оба рассмеялись.

– Так-то лучше, – сказал он.

– Ох, я веду себя как ребенок. Не обращайте внимания. Ненавижу плачущих женщин.

– Ну, пудря нос в темноте, делу не поможешь.

– Нет уж, без этого никак нельзя. Но если я буду выглядеть так, словно вылезла из мешка с мукой, когда мы выйдем отсюда, вы ведь скажете мне, правда?

Кадоган обещал.

– Знаете, мне пора идти домой, – сказала она, – мама, наверное, волнуется, куда же я запропастилась.

– Нет, не уходите пока. Позвоните ей и останьтесь этим вечером с нами. К тому времени, как мы войдем в дом, Джервейс уже будет знать, кто убийца.

– Черт возьми, хотелось бы верить. Он странный человек, вам не кажется?

– Да, он может показаться таким, если вы привыкли к обычному типу дона. Но под этой маской… Ох, никому не пожелаешь такого врага. В нем есть нечто необыкновенное, что на первый взгляд, конечно, незаметно. Фен будто бы обезоруживающе наивен. Но если кто и может докопаться до сути этого дела, так это именно он.

– Но он знает о том, что произошло ночью, не больше, чем вы.

– Он лучше меня может свести концы с концами. Эта задача не для моего слабого интеллекта.

– И все же, как по-вашему, кто сделал это?

Кадоган задумался, вызывая в памяти скорее лица, чем факты. Россетер, с желтым восточным лицом, с выступающим вперед подбородком, с его профессиональной непринужденностью в манерах; Шарман, робкий, закутанный в шарфы, пьяный и ничтожный; мисс Уинкворт, с ее усиками и поросячьими глазками; Хейверинг, нервный, худой, неуступчивый, напуганный. Юрист и школьный учитель, мошенница, притворяющаяся медиумом, и доктор. Это в их руки та вздорная старуха передала свои дела и жизнь своей племянницы. Но, конечно, существовал и другой – загадочный Уэст. Заявлял ли он когда-либо свои права на наследство? Был ли он той силой, которая контролировала все эти махинации? Кадоган покачал головой.

– Многое в этой истории ясно, – произнес он вслух. – В ней прослеживаются три нити: план запугать мисс Тарди, план Россетера убить ее и еще чей-то план сделать то же самое. Две первых ни к чему не привели, и нет ничего, что может помочь найти решение в третьем случае. Честно говоря, у меня нет никакой идеи. Кажется, что решение состоит в выборе между Хейверингом, Шарманом и женщиной, так как никто другой не мог зайти в магазин. Но на этом исчерпывается то, что мне известно. И, как вы и сказали, всегда остается возможность, что они все лгут. Тогда все безнадежно, и мы можем попросту оставить эту затею.

В наступившей тишине они поняли, что дождь прекратился.

– Что ж, – сказала Салли, – вернемся и посмотрим, нет ли чего-нибудь новенького.

Не возобновляя разговора, они пересекли мокрую лужайку по направлению к колледжу и освещенному окну комнаты Фена.


Однако на пути их ожидала остановка. В проходе, который вел из сада в задний дворик, освещенном единственным фонарем под сводчатой крышей, они натолкнулись на пухлую маленькую фигуру мистера Споуда, направлявшегося туда же, что и они. Его лицо просветлело, когда он увидел Кадогана.

– А, вот вы где, старина, – приветствовал он их. – Вот удача!

– Послушайте, Эрвин, – строго сказал Кадоган, – не знаю, за каким чертом вы приехали в Оксфорд, но считаю, что очень бессердечно, когда я уехал на каникулы, преследовать меня, как привидение, и требовать, чтобы я читал лекции американцам по предмету, к которому они явно не питают никакого интереса.

Привидение моргнуло и кашлянуло.

– Это будет очень хорошая поездка, – пробормотало оно, – Йель, Гарвард, Брин-Мор…[128] Вы знаете, что в Америке полно красивых женщин?

– Какое, господи помилуй, это имеет отношение к делу? Я не хочу ехать в Америку и не хочу читать там лекции… Ради бога, или поднимайтесь по этой лестнице, или уйдите и дайте нам пройти.

– Вы идете к профессору Фену?

– А вы как думали куда? В зоопарк Риджентс-парка?[129]

– У меня с собой корректура вашей новой книги.

– Давно пора! Не сомневаюсь, что там полно опечаток. Пошли, Эрвин. Пойдем выпьем. Мы на пороге решения важного уголовного дела.

Мистера Споуда, который слабо протестовал, указывая на то, что подобное вторжение неприлично с его стороны, проводили обратно вверх по лестнице. Когда они вошли, Фен разговаривал по телефону (он сделал им знак, чтобы они соблюдали тишину), а Уилкс и мистер Хоскинс, заметно повеселевшие от виски, вольготно расположились в двух креслах. Высокий торшер, бросавший мягкий отблеск возле камина, был единственным источником света в комнате. Пистолет Фена лежал на письменном столе, свет отражался на его коротком стволе, блестя, словно тонкая полоска ртути. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась: это была смесь напряжения и удовлетворенности, и Кадоган с удивлением перехватил обращенные на мистера Споуда быстрые, любопытные взгляды всех присутствующих.

– Да, – говорил Фен по телефону, – да, мистер Барнеби, как можно больше. Они пьяны, говорите? Ну, покуда они держатся на ногах, ничего. Да, все правильно. И, ради бога, не позволяйте им поднимать шум. Дело предстоит нешуточное. Да, мы скоро придем, и я обещаю, что это последний раз. Хорошо. До свиданья.

Он обернулся, чтобы поздороваться с вошедшими.

– Итак, – приветливо сказал он, – очень приятно видеть всех вас снова. Вы поспели как раз к последнему акту.

– Я хочу пообедать, – заявил Кадоган.

– «Всякий, кому охоты нет сражаться, может, – продекламировал Фен, – уйти домой»[130]. Включая тебя.

– Я полагаю, – нелюбезно откликнулся Кадоган, – что ты решил, что знаешь, кто убийца.

– Это очень просто, – ответил Фен, – Sancta simplicitas[131]. Этот твой мистер Споуд…

Для Кадогана это было уж слишком.

– Эрвин? – вскричал он. – Эрвин – убийца? Что за ерунда, – с этими словами он повернулся к мистеру Споуду, вытаращившему глаза от изумления.

– Если позволишь мне закончить, – язвительно произнес Фен, – то, может быть, узнаешь кое-что. Я собирался сообщить: яснее ясного, что твой мистер Споуд – пятый наследник. Старик из Уэста, как ты помнишь, носил лилового цвета жилет. – Тут он указал на жилет мистера Споуда цвета петунии.

– Потерянное звено! – возбужденно воскликнул Кадоган. – Эрвин – потерянное звено!

Мистер Споуд кашлянул.

– Не вижу ничего смешного, Кадоган, – сказал он с достоинством. – Не имею понятия, чем вы тут занимаетесь, но когда дело доходит до личных оскорблений…

– Мистер Споуд, – прервал его Фен, – на вас нашло помутнение. Ваша фирма примерно два года назад располагалась в Оксфорде, правда?

– Да, – растерянно ответил мистер Споуд, – это правда.

– Имели ли вы когда-нибудь дело с мисс Снейт из виллы «Валгалла», Боурз-Хилл?

Мистер Споуд побледнел:

– Да-да, припоминаю…

– Профессионального характера?

– Да. Она хотела, чтобы мы опубликовали ее книгу. О спиритизме. Это была очень плохая книга.

– И вы ее опубликовали?

– Да, – беспомощно ответил мистер Споуд. – Опубликовали. Хотя совсем не собирались. По правде говоря, я потерял ее сразу же после того, как получил.

– Ох, уж эти кабинеты издателей, – проворчал Кадоган, поясняя присутствующим, – вечно там все теряется. Неизменный хаос!

– Мы нигде не могли найти ее, – продолжал мистер Споуд. – Понимаете, мы даже не прочли ее тогда, и никто не решался написать ей и сообщить, что случилось. Мисс Снейт продолжала звонить и спрашивать, как нам понравилось ее произведение, и мы были вынуждены отделываться от нее, извиняясь на все лады. Потом кто-то случайно обнаружил рукопись среди множества американской корреспонденции, которую никогда никто не просматривал, и мы решили, что просто обязаны напечатать книгу после того, как держали ее целый год.

– Нравственный подвиг в издательском деле, – великодушно заметил Кадоган.

– И она была очень благодарна, – сказал Фен. – И прислала вам конверт, попросив просматривать колонки частных объявлений в «Оксфорд мейл»…

Мистер Споуд дико уставился на него:

– Как вы узнали?

– Он увидел это в магическом кристалле, Эрвин, – сказал Кадоган. – Или же это сообщили ему духи. Скажите, вы выполнили то, что сказала вам старуха?

– Нет, – ответил мистер Споуд смущенно, – я не выполнил. Я отложил конверт, намереваясь просмотреть его позже, а затем на некоторое время забыл о нем, а когда вспомнил, он был утерян, – слабым голосом заключил он.

– Ну что ж, лучше бы вам найти его снова, – сказал Кадоган, – потому что конверт стоит примерно сто тысяч фунтов, и все они причитаются вам.

– Ч-что? – мистер Споуд, казалось, вот-вот упадет в обморок.

Как можно короче они объяснили ему суть дела. Но, к их досаде, он только твердил:

– Полно вам шутить!

Однако в конце концов мистер Споуд поверил в чудо.

Для Кадогана имеющиеся сведения от повторения не стали более понятными, и как Фен благодаря им смог вычислить имя убийцы, для него было загадкой. Конечно, подозрительно было поведение Шармана…

– Любопытно, кстати, было бы узнать: что заставило вас приехать в Оксфорд прошлой ночью? – в заключение спросил Фен.

– Дела, – ответил мистер Споуд. – Здесь живет Натлинг, и он хотел, чтобы мы вместе просмотрели гранки нового романа Стейвлинга. Роман клеветнический, – пожаловался мистер Споуд.

– В котором часу вы приехали сюда?

– Кажется, около часа ночи. У меня случилась поломка возле Тейма[132], и несколько часов ушло на починку. Можете проверить, – тревожно добавил мистер Споуд.

– А почему вы так неожиданно ушли с чаепития сегодня днем? Когда убили Россетера, я вас сильно подозревал.

– О… о… Хорошо. Дело в том, что я стеснителен, – ответил мистер Споуд со страдальческим видом. Все посмотрели на него внимательно, и он покраснел. – Да, стеснителен, – добавил он воинственно. – Я никого не знал, и мне казалось, что я некстати.

– Конечно, вы были кстати, – заметила растроганная Салли.

– Итак, Эрвин не убийца, – заключил Кадоган с некоторым разочарованием в голосе.

– Нет, – сказал Фен и добавил афористично: – Хотя, если бы всякому это дозволялось, он мог бы быть им. – Он окинул мистера Споуда оценивающим взглядом, словно людоед, размышляющий о кулинарных достоинствах христианского миссионера.

– Он – только Ложный След, – оскорбительным тоном заметил Кадоган. – Ложный След и Недостающее Звено, и безнравственный скупой эксплуататор божественного гения, то есть меня. И теперь он получил такую прорву денег, что даже и представить не сможет, что с ними делать, только за то, что потерял рукопись и не имел смелости в этом признаться. Ах, как мне бы пригодилась хотя бы малая толика этих денег!

– Да и мне, – обиженно заявил Фен, моментально отвлекшись от своей высокой цели из-за несправедливости и чудовищности экономической ситуации. – Но никто не оставляет мне денег. – Тут он взглянул на часы: – Бог мой! Нам пора идти.

– Ты так и не сказал нам, кто убийца.

– Да неужели? – откликнулся Фен. – Ну а кто, как по-твоему? Пораскинь немного умишком, сколько его у тебя ни есть милостью божьей.

– Ну… – нерешительно произнес Кадоган. – Пожалуй, Шарман.

– На каком основании?

– Ну, главным образом из-за слов этой Уинкворт: помнишь, она сказала, что, когда они вместе с Хейверингом и Россетером вместе сидели в одной комнате, они закрыли дверь? Значит, он мог в этот момент прийти к мисс Тарди и убить ее.

Фен широко улыбнулся.

– Но ты, кажется, забыл, что Россетер присоединился к Хейверингу и Уинкворт в 11.25. В 11.30, если верить словам Уинкворт, к ним пришел Шарман, а время смерти мисс Тарди не могло быть ранее 11.35.

– Хейверинг наверняка сочинил эту историю о времени смерти.

– Чего ради? Чтобы защитить Шармана, когда он сам умирает со страху, что угодит на виселицу?

– Ну, тогда он мог ошибиться.

– Я бы сказал, практически невозможно, так как он подошел к телу очень быстро после наступления смерти. Признаки на ранних стадиях вполне определенны.

– А не мог ли Шарман совершить убийство, когда вошел к мисс Тарди с револьвером? Помнишь, он болтал какую-то чепуху о вышедшей из строя электрической лампочке, чтобы объяснить свою задержку.

– Дорогой Ричард, Хейверинг сразу бы понял, что женщину убили ровно минуту назад. Это бы сразу указало на Шармана. И опять-таки, у Хейверинга нет никакого резона защищать его, раз уж все вышло наружу. В сущности, все говорит за то, что он не должен был бы этого сделать. И соответствие всех рассказов такое точное, и они содержат так много фактов, которые можно проверить, что все вполне может быть правдой. Но вот какая нестыковка в действительности есть в твоей теории: хотя Шарман и имел возможность задушить мисс Тарди между 11.25 и 11.30 или в 11.50, на самом деле она скончалась между 11.35 и 11.45.

– Ну ладно, – с раздражением согласился Кадоган. – Шарман не убивал ее. Тогда кто же убил?

– Разумеется, Шарман, – ответил Фен, шагая через всю комнату к двери, за которой был заперт Хейверинг.

– Ч-что? – заикаясь от негодования, произнес Кадоган.

Фен отпер дверь.

– Подумать только, Хейверинг-то спит! – сказал он, заглядывая внутрь. – Спит, повязав голову полотенцем, под гнетом совершенных им преступлений, – с этими словами он снова запер дверь.

– Послушай, Джервейс, это смешно. Ты только что доказал, что он не мог…

– Не стоит так стонать, – ответил, рассердившись, Фен, – Шарман убил Эмилию Тарди. Шарман убил Эмилию Тарди.

– Ладно-ладно! Ты же только что сам опроверг это. Не волнуйся ты так!

– О мои дорогие лапки! – сказал Фен. – Конечно, где тебе понять, как он это сделал? Ты слишком неумен. Ну, так или иначе, сейчас нам пора отправляться на встречу с Барнеби и его армией в дом Шармана. Салли, вам не стоит идти вместе с нами. Помните, этот человек уже убил двоих.

– Я иду, – быстро ответила Салли.

Фен улыбнулся в ответ:

– К оружию! «Кто невредим домой вернется, тот воспрянет духом, станет выше ростом, при имени святого Криспина…»[133] Нет, может быть, не совсем так. В путь!

Глава 13

Случай с вращающимся профессором

Джордж Шарман жил на Грейт-Кинг-стрит, улице с дешевыми жилыми домами возле Оксфордского вокзала. Дом, в котором он обитал вместе с приходящей стряпухой, которая готовила ему еду и делала вид, что убирает, стоял немного поодаль от основного ряда зданий и мог похвастаться чем-то вроде сада, если несколько чахлых кустиков рододендрона, массу буйно разросшейся травы, несколько кочанов капусты и две большие, но бесплодные яблони заслуживают этого гордого звания. Домик был мал, сложен из серого камня с белой облицовкой по фасаду, зеленая краска на деревянном крыльце облупилась и пошла пузырями. Он назывался «Гавань». Стряпуха, проводившая дни напролет за питьем стаута[134] и чтением бульварных романов, сидя в гостиной, возвращалась к себе домой в восемь вечера. Таким образом, когда Фен, Уилкс, Салли и мистер Хоскинс столкнулись с мистером Барнеби в конце улицы, мистер Шарман, по всей вероятности, был дома один.

Мистер Барнеби был полон эксцентричных планов. Он внимательно, хотя и без особого понимания, изучал под фонарем большой план города.

– Они все здесь, дорогой Энтони, – сообщил он мистеру Хоскинсу, – и под влиянием спиртных напитков изрядно разгорячились и преисполнились боевого духа. Определенно любой путь к спасению отрезан несколькими головорезами из оксфордской спортивной команды.

– Конечно, вполне возможно, что он уже ушел, – заметил Фен. – Но я не собираюсь полагаться на случай. Уилкс, ты не мог бы остаться подальше, в тылу, с Салли?

Уилкс, воинственно потрясая зонтиком, кивнул, и Фен был так поражен его немедленным согласием, что на минуту лишился дара речи. Опомнившись, он спросил:

– Мистер Барнеби, у вас кто-нибудь стоит у задней калитки?

– О, ну конечно же.

– Хорошо. Мистер Хоскинс, останьтесь здесь и помогайте мистеру Барнеби. Ричард, главный вход – твой. Я войду и побеседую с джентльменом, если только он здесь.

– Ну прямо битва при Сомме[135], – пробормотал мистер Барнеби, – «Накануне сражения» кисти Берн-Джонса.

Все они, чувствуя себя немного глуповато, пошли по своим постам. Дождь пошел снова, и отражения уличных фонарей ярче и четче заблестели на влажной, черной дороге. Приглушенные звуки перебранки, доносившиеся откуда-то издалека, свидетельствовали о том, что рекруты мистера Барнеби были недовольны какими-то элементами плана военной кампании. Кадоган стоял возле телеграфного столба и, приложив к нему ухо, слушал пение проводов. Анализируя свои чувства, он пришел к выводу, что испытывает скорее любопытство, чем волнение. В конце концов, все преимущества были на их стороне.

Фен быстро прошагал по короткой асфальтированной дорожке, ведущей к двери. Заметив записку с просьбой стучать и звонить, он постучал и позвонил. Подождав, он постучал снова, снова позвонил; и в конце концов, не дождавшись ответа, вышел из поля зрения, обойдя вокруг дома, где, надо думать, проник в дом на воровской манер – через окно. Дождь усилился, и Кадоган поднял воротник плаща. Было слышно, как мистер Барнеби беседует с мистером Хоскинсом о чем-то, не имеющем отношения к их нынешнему делу. Две-три минуты прошли без всяких происшествий. И вдруг внезапно дом вздрогнул от выстрела. Хлопок прогремел в одной из темных комнат, и блеснуло пламя. Вслед за этим раздался крик Фена, но слов разобрать было нельзя. Сердце Кадогана, который был как струнка натянут от напряжения, бешено колотилось. Он не знал, куда бежать и что делать. Через секунду он опомнился и, спотыкаясь, припустил по мокрой лужайке туда, куда ушел Фен, оставив парадный вход без охраны, ведь вдоль дороги во всех направлениях стояли стражи. Зайдя за угол дома, он заметил краем глаза темную фигуру, проскользнувшую через кусты на другую сторону, и издал предупреждающий крик. Почти одновременно с этим Фен вывалился из ближайшего окна и, сыпля ругательствами на нескольких языках, замахал руками, призывая его вернуться на свой пост.

– Он выбрался наружу, – объявил он и без того очевидную новость. – И у него есть оружие. С той стороны!

Они побежали обратно, поскальзываясь в темноте. Кто-то из соседнего дома распахнул окно и спросил:

– В чем дело? – но они не обратили на него внимания, и к тому времени, как вопрошающий надел шляпу, плащ и вышел на улицу, почти все удалились.

Кадогану так никогда и не удалось толком разобраться в последовавшем за этими событиями фиаско. Стоит учесть, что армия мистера Барнеби была не совсем трезва, что в темноте было трудно отличить друга от врага, в результате чего мистер Барнеби был атакован своими же, пока сетования в присущей ему манере не помогли обнаружить ошибку, и что каждый из них в ложной уверенности, что видит добычу, покинул свой пост в решающий момент и присоединился к общему бесполезному снованию туда-сюда. Вскоре стало очевидно, что Шарман убежал через дыру в изгороди в заднем углу сада в ближайший переулок, и Фен, невероятно взбешенный, послал двух студентов обратно в дом, на тот случай, если они ошиблись, отослал мистера Барнеби, предавшегося скорби из-за телесных повреждений, и остальных в направлении вокзала, а сам вместе с Кадоганом, мистером Хоскинсом, Салли и Уилксом пустился вдоль единственного другого вероятного пути бегства преступника, дороги, которая вела в предместье Ботли[136].

– Он хотел отвлечь наше внимание, – сказал Фен, – и ему это удалось. «Не надейтесь на принцев», и далее по тексту…[137] Всем просьба: внимательно смотреть по сторонам! И, умоляю, помните: он вооружен.

Дальнейшие его унылые сетования крайне угнетающе действовали на окружающих.

– Если он не совсем с ума сошел, то на вокзал не пойдет, – рискнул высказать свое мнение Кадоган.

– Нет, – отозвался, немного успокоившись, Фен. – Вот почему я послал остальных туда. Они так пьяны, что не смогут даже черепаху загнать в клетку для кролика…[138] Салли, я действительно считаю, что вам следует вернуться домой.

– Мне? Ни в коем случае. Тем более что я под защитой доктора Уилкса.

– Вот видишь? – самодовольно сказал Уилкс.

– Старческое тщеславие, – парировал Фен. – Надеюсь, Уилкс, ты понимаешь, что тебе следует на закате дней подумать о душе и не гоняться за молоденькими девушками под предлогом их защиты?

– Где твой рыцарский дух, негодяй? – ответил Уилкс, чем так обескуражил Фена, что некоторое время тот не мог вымолвить ни слова.

Эта улица в отличие от Грейт-Кинг-стрит была оживленной, и в нескольких местах им пришлось лавировать среди скоплений мокрых зонтиков. Ярко освещенные автобусы, от радиаторов которых под дождем шел пар, с шумом проезжали мимо. По водостокам, булькая, струилась вода. Полицейский в плаще с капюшоном, властный и величественный, стоя на перекрестке, командовал уличным движением, но здесь не было и следа мистера Шармана.

– Тьфу ты, черт, – сказал Фен, – сами видите: нам его никогда не найти. Он мог забежать в любую дверь. Черт бы побрал Барнеби и его команду за то, что все испортили.

Салли взяла дело в свои руки. Она выбежала на мостовую и, едва не попав под такси, подбежала к полицейскому.

– Привет, Боб, – сказала она.

– Ба! Привет, Салли, – ответил тот. – Ну и ночка выдалась. Тебе бы не стоило разговаривать со мной. Ну, то есть когда я на посту.

– Я тут ищу одного мужчину, Боб…

– А когда такого за тобой не водилось? – подмигнул Боб. Он подозвал жестом грузовик с той стороны дороги.

– Скажите, пожалуйста, как смешно! – отозвалась Салли. – Нет, Боб, тут серьезное дело. Он должен был здесь пробегать. Тощий коротышка с кроличьими зубами, кутаный-перекутанный…

– А, точно, я видел его меньше минуты назад. Его чуть не раздавило в кашу, когда перебегал на красный свет.

– Куда он направился?

– Зашел вон в ту киношку, – сказал Боб, быстрым движением головы указывая направление. – Никогда бы не подумал, что такие твой тип.

Но Салли, недослушав, уже возвращалась к остальным, раскрасневшаяся, с победоносным видом.

– Он пошел в «Колоссаль», – сообщила она.

– Мои поздравления, – сказал Фен, – приятно сознавать, что в нашей компании есть кто-то, кроме меня, обладающий интеллектом. – Тут он кинул пристальный и сердитый взгляд на Уилкса. – Что ж, пойдемте.

«Колоссаль», который находился менее чем в ста ярдах впереди, – самый заштатный и сомнительный кинотеатришка, какой только можно себе вообразить. Вдобавок его оснащение до того примитивно, что можно было бы подумать, будто это первый удавшийся эксперимент на заре кинематографа. Билетерши ленивы, а швейцар стар и имеет обыкновение устраивать ненужную очередь из кинозрителей, в то время как в зале полно свободных мест. Здесь показывают допотопные фильмы, подверженные всем «тысячам мучений – наследью кинопленки»: от постоянного потрескивания и дрожания, как при болезни Паркинсона, до полной путаницы в порядке эпизодов, с чем не в состоянии бороться киномеханик, беспробудно пьяный и, по-видимому, не пошедший в своей профессии дальше самых ее азов. «Колоссаль» – любимое прибежище парочек, чей роман уже зашел довольно далеко. Это излюбленное заведение студентов начальных курсов, наиболее склонных к хулиганству, которые ходят туда только затем, чтобы полюбоваться, как все идет наперекосяк.

Фен выстраивал свое войско с наружной стороны кинотеатра.

– Нет смысла нам всем вместе заходить сюда, – распорядился он. – Кто-нибудь должен следить за этим выходом, и еще один пусть останется за углом. Надеюсь, что Шарман не успел, едва зайдя внутрь, снова выбежать, но и этого исключить нельзя. Ричард и вы, мистер Хоскинс, постойте снаружи, хорошо?

Он вошел внутрь вместе с Салли и Уилксом купить билеты. Швейцар пытался заставить их встать в очередь, но они отмахнулись от него. К счастью, в «Колоссале» не было галерки, и они не могли, таким образом, начать искать беглеца там.

Некто разорвал их билеты пополам и, проделав это простое, но разрушительное действие, опять впал в апатию, в то время как они прошли через двустворчатую дверь, раскрывающуюся в обе стороны, в теплую мерцающую тьму. На экране на мгновение возникла медленно открывающаяся дверь с просунутым в нее дулом пистолета, затем этот кадр быстро сменился, и появился убеленный сединами господин, что-то строчивший за письменным столом. Невидимые скрипки сыграли полный аккорд tremolo в высоком регистре, расстроенные тромбоны зловеще заворчали. Музыка взмыла до энергичного fortissimo и вдруг оборвалась резким хлопком, при котором седовласый господин упал головой на стол, а ручка выпала из его безжизненных рук. («Мертв», – замогильным голосом объявил Фен.) В этот критический момент, однако, их отвлекли от происходящего на экране, препровождая на места.

Кинотеатр явно не был переполнен. Непосредственно перед ними сидела тесная компания студентов, но остальные места почти пустовали. Молодая женщина рядом с ними, открыв взорам неимоверной длины ногу, полулежала в крепких объятиях молодого человека, очевидно, совершенно равнодушная к волнующим событиям, разыгрывавшимся на экране ради ее развлечения. Света от экрана и маленьких желтых лампочек по краям рядов было мало, но не настолько, чтобы найти Шармана представлялось совсем уж невозможной задачей.

– «Папочка был такой хороший, – прозвучало с экрана, – и кому только могло понадобиться его убить?»

Фен встал и побрел вдоль прохода между рядами. Билетерша, жаждавшая быть полезной, подошла, дабы указать ему местонахождение мужского туалета. Не обратив на нее никакого внимания, Фен продолжал пристально разглядывать сидящих вокруг.

«О’кей, ребята! – донеслось с экрана. – Отвезите его в морг. Ну, миссис Хагбен, известен вам кто-нибудь, у кого были бы причины плохо относиться к вашему мужу?»

Фен загораживал экран сидевшим по сторонам зрителям. Кто-то вскочил со словами: «А ну-ка сядь, приятель!» «Сам ты сядь!» – раздалось позади говорившего. Фен не обратил внимания ни на того, ни на другого и вернулся к Салли и Уилксу.

– Я должен попытать счастья с другой стороны, – сказал он им.

«Хорошо. А теперь навестим эту дамочку по фамилии Клэнси».

«Это грязное дело, шеф. Ох, и не нравится мне оно».

И тут два детектива исчезли с экрана, а на смену им появились герой и героиня, приклеившиеся друг к другу в поцелуе. Этот кадр мгновенно сменился видом каменистой дороги с ковбоями, бешено стреляющими на полном скаку в кого-то впереди.

– Не та пленка! – вне себя от радости взревели студенты. – Осберт опять надрался!

Но тут экран (быть может, из сочувствия к Осберту), переживая жестокий приступ белой горячки, замигал и совсем погас, оставив кинозал почти в полной темноте.

– Проклятье, – сказал Фен.

Студенты все разом повскакивали со своих мест, решительно выражая намерение окунуть Осберта головой в ведро. Некоторые из них и в самом деле ринулись в глубь кинотеатра. Директор, коротенький толстяк в смокинге, встав перед экраном в красном свете рампы, что делало его похожим на вампира, готового вот-вот лопнуть от свежевыпитой крови, призывал всех – впрочем, без особенной надежды на то, что его призыв будет услышан, – потерпеть.

– Небольшая техническая неполадка, – пропыхтел он, – она немедленно будет исправлена. Оставайтесь на своих местах, леди и джентльмены. Пожалуйста, оставайтесь на местах.

Но никто не обращал на него ни малейшего внимания. Из будки киномеханика доносились звуки борьбы и пронзительные крики.

Фен, Уилкс и Салли встали.

– Мы можем упустить его в этом бедламе, – сказал Фен. – Пошли скорей, надо выбираться наружу. Если он заметил, как мы вошли, то, вне всякого сомнения, воспользуется этой возможностью.

В то время как они проталкивались к выходу, фильм внезапно включился, наложившись на макушку директора и делая его странно похожим на привидение.

«Послушай, дорогая, – говорил герой фильма, – если они будут спрашивать тебя, где ты была прошлой ночью, ничего не говори. Это подстава, понимаешь?»

Но за дверями главного входа никого не было, кроме девушки в билетной кассе, огромной фигуры мистера Хоскинса и швейцара, перебирающего пальцами свои медали за неимением лучшего занятия.

– Что происходит? – спросил мистер Хоскинс. – Я слышал ужасный шум. – Он стряхнул дождевую воду с волос, теперь уже совсем промокших.

– Он не выходил отсюда?

– Нет.

Тут послышался звук бегущих шагов, и Кадоган, мокрый и расстроенный, вылетел из-за угла.

– Его здесь нет! – прокричал он. – Он убежал!

Фен простонал:

– О мои дорогие лапки! Почему ты не задержал его?

– У него был пистолет, – ответил Кадоган, – и если ты думаешь, что я готов броситься грудью на пистолет, как кинематографический персонаж, ты сильно заблуждаешься.

– В какую сторону он побежал? – снова простонал Фен.

– По той боковой дорожке. Он украл велосипед.

Без всяких колебаний Фен подбежал к пустому голубому «Хиллману»[139], стоявшему у края тротуара, вскочил в него и завел.

– Скорей сюда! – подозвал он своих друзей. – «La propriete, c’est le vol»[140], и будь я проклят, если потеряю его снова за неимением транспортного средства.

С грехом пополам они все влезли в машину, и она тронулась с места. Владелец, который пил светлый эль в пабе по соседству, еще долго ни сном ни духом не подозревал, что его машины и след простыл.

Они свернули на узенькую улочку, идущую вдоль кинотеатра. Передние колеса автомашины, вскользь задевшие забитый водосток, обдали волной воды стену из красного кирпича, сплошь заклеенную рекламой, и в свете фар, словно серебряные иглы, сверкнули струи дождя. Вскоре дорога стала шире, и они увидели Шармана, который как одержимый крутил педали, то и дело оглядываясь через плечо. Как только они приблизились, фары на мгновение выхватили из темноты белки его глаз и кроличий ротик. Они поравнялись, и Фен прокричал:

– Послушайте, Шарман, если вы не остановитесь, я впечатаю вас в тротуар!

Но тут Шарман внезапно вильнул и исчез. Это было так похоже на волшебство, что им потребовалось некоторое время, чтобы понять, что на самом деле он свернул на узкую грязную дорожку слева. Фен притормозил и дал задний ход в присущей ему рискованной манере вождения. «И на пять миль, изгибами излучин…»[141], – кстати процитировал Кадоган, но дорожка была слишком узкой для их машины. Они выскочили из нее и побежали, шлепая по лужам и мгновенно промокнув до нитки, туда, где брезжил свет, откуда пахло бензином и доносились резкие звуки музыки. Но только Салли поняла, что Шарман попал в тупик. Дорожка упиралась в Ботли-Фэйр[142], откуда можно было спастись только тем путем, по которому они пришли. Пройдя мимо паровоза, пыхтящего и пускающего пар под проливным дождем, они обнаружили велосипед Шармана на земле у входа в первый же большой полосатый шатер. Фен оставил Кадогана и мистера Хоскинса на страже снаружи, а сам вместе с Уилксом и Салли прошел вовнутрь. В первое мгновение блеск огней и громкая музыка ослепили и оглушили их. Здесь было малолюдно – погода не благоприятствовала ярмарке. Направо от них находился тир, в котором набриолиненный юнец демонстрировал свое мастерство девушке; прямо перед ними – скудно посещаемые восьмиугольные палатки для катания монеток достоинством в пенни по пронумерованным доскам; слева – балаганы для метания дротиков, кегли, хиромант. В дальнем конце набирала скорость массивная карусель, на которой сидели всего два человека. Бесцельно кружились электрические автомобильчики, контакты на их штангах трещали и искрились, сцепляясь с проволочной сеткой, громкоговорители изрыгали оглушительную танцевальную музыку.

«Де-е-тка, – пел великанский голос, достойный Гаргантюа. – Не говори: “Быть мо-о-жет…”». Механизм карусели дребезжал и грохотал все сильнее по мере того, как она набирала скорость, с тяжелой, пружинистой мощью поезда, мчащегося по туннелю. Надпись на ней гласила: «Эта карусель не имеет ограничения в скорости». В одном месте крыша прохудилась, вода стекала на заскорузлую утоптанную грязь. Стайка молоденьких девушек с голыми тонкими белыми ногами, в беретах и дешевых шерстяных пальтишках, с ярко накрашенными губами, неподвижно стояла, глядя на машинки или на призы: на кукол, кружки «Тоби джаг»[143], канареек, золотых рыбок, пачки сигарет, – высоко громоздящиеся горы дешевой роскоши, словно в некоем пролетарском раю. В горячем воздухе, наполненном беспрерывным шумом, стояли запахи дыма, керосина и брезента.

«Ни дать ни взять сцена из повести Грэма Грина, – подумал Кадоган, заглянув внутрь, – и где-то тут должен быть кто-то, кто читает «Богородице»…»

Но никто из них не успел ни толком рассмотреть детали обстановки, ни предаться удовольствию выискивания дальнейших литературных реминисценций. Из-за одного из киосков вынырнул Шарман и пустился наутек – в дальний конец, к брезентовой стенке, в поисках выхода. Но выхода там не было. Он обернулся, издав какой-то звериный рык, когда Фен, с силой оттолкнув Салли с линии огня, выступил вперед. Тогда, будучи вне себя от паники, Шарман помчался к быстро вращающейся карусели и, не обращая внимания на крики служителя, стоявшего, прислонившись к столбу окружавшей ее деревянной платформы, ухватился за один из поручней пролетавшей мимо конструкции и резким движением, чуть не вывихнув руки, поднялся на нее. Не колеблясь ни минуты, Фен последовал за ним. Где-то вскрикнула женщина, и служитель, теперь уже не на шутку встревоженный, попытался стащить его обратно, но не смог. Фен тоже споткнулся, стараясь залезть на эти вращающиеся американские горки, и, вцепившись болевшими руками в деревянный мотоцикл с бархатным сиденьем, старался найти равновесие и удержаться вопреки центробежной силе. Шарман немного впереди него изготовился, нащупывая оружие.

– Чертовы идиоты, – сказал служитель Кадогану, подошедшему вместе с мистером Хоскинсом к Салли и Уилксу, – они что, убить себя решили?

Лампочки карусели разом резко потускнели, когда она достигла той скорости, которая обычно была для нее наивысшей. Механик, изолированный в неподвижном островке в ее центре, равнодушно ждал, когда карусель сделает несколько оборотов, которые выдержат ее напряженные мускулы, прежде чем она снова замедлит свое движение.

– Вы должны остановить эту штуковину, – резко сказал Кадоган. – Человек, который вскочил на нее первым, – убийца. Он вооружен и опасен. Ради всего святого, остановите ее!

Служитель уставился на него:

– Какого черта…

– Это чистая правда, – промолвил Уилкс с неожиданной властностью в голосе. – Салли, идите звонить в полицию. А потом зайдите за остальными на вокзал и скажите им, чтобы шли сюда.

Салли, бледная и безмолвная, кивнула и выбежала наружу. К ним стали подходить люди, интересуясь, что стряслось.

– Боже! – воскликнул служитель, до которого вдруг дошел смысл происходящего, и он закричал человеку в центре: – Эй, Берт, останови-ка ее! Да побыстрей!

Его слова потонули в сильном порыве ветра и железном грохоте карусели. Человек в центре вопросительно качнул головой. Шарман вынул пистолет из кармана. Он прицелился и выстрелил. Человек, управлявший каруселью, застыл на мгновение с бессмысленным выражением лица и рухнул куда-то, где его уже не было видно.

– Сволочь! – воскликнул служитель с неожиданной яростью. – Эта сволочь застрелила его.

К ним подходили теперь владельцы палаток и развлечений. А карусель все еще набирала скорость: весь шатер сотрясался от ее монотонного жуткого шума. Совершенно некстати взревела музыка: «Душка, крошка, дорогая, невозможного желаю…» Лица у всех внезапно исказились от испуга. Один из тех двоих, кто катался на карусели, издал пронзительный, полный неподдельного ужаса крик.

– Ложитесь! – громко крикнул служитель. – Прижмитесь к перилам. Господи, – добавил он тихо, – если кто-нибудь из них соскочит, пока она крутится с такой скоростью, то рассказать, каково ему было, ему уже не приведется…

А карусель продолжала набирать ход. В пещерной полутьме лица и фигуры людей были едва различимы, то исчезали из поля зрения, то возвращались обратно, словно их вбрасывала и прятала вновь рука великана. В балагане все, кроме карусели, замерло, все палатки опустели. Стоявшие ближе к ней ощущали яростные завихрения поднятого ее движением ветра.

– Мы не сможем остановить ее, – пробормотал служитель. – Мы не сможем остановить ее сейчас. До тех пор, пока не кончится пар.

– Что это значит, черт возьми? – спросил Кадоган, внезапно похолодев от ужаса.

– Все механизмы в середине. Туда невозможно пробраться. Попробуйте вскочить на нее на такой скорости – свернете шею к чертям.

– Как долго это будет продолжаться?

Служитель пожал плечами.

– С полчаса, – мрачно процедил он. – Если только прежде она не снесет балаган ко всем чертям.

– О господи! – воскликнул Кадоган, почувствовав, как на него накатывает дурнота. – Может, взять ружье и выстрелить в него?

– Попробуете выстрелить и попадете куда угодно, только не в него.

Карусель крутилась все быстрее.

– Придумал! – воскликнул вдруг Кадоган. – Если выпилить бортик, может быть, получится пробраться под ней?

Служитель пристально взглянул на Кадогана.

– Может-то может, – ответил он. – Только там чертова уйма разных устройств, и вам наверняка оторвет башку, даже если вы будете ползти по-пластунски.

– Мы обязаны попробовать, хотя бы ради спасения тех двоих посетителей. Они охвачены паникой и – ставлю десять к одному – в любой момент могут решиться спрыгнуть.

Служитель колебался недолго.

– Я с вами, – сказал он. – Фил, тащи инструменты.

Случалось ли вам, о равнодушный читатель, удерживаться на краю карусели, которая движется с огромной скоростью? Если ваши ноги имеют прочную опору, вы можете наклониться вовнутрь под углом 60° и все еще не утратить равновесия. Собственно говоря, только таким образом его и можно сохранить. Если же вы сидите прямо, вам нужно напрячь все силы, чтобы вас не выбросило наружу, как иголку, поставленную на самый край вращающейся граммофонной пластинки. Трудно придумать худшее место для схватки с доведенным до отчаяния человеком, хотя и следует признать, что в одинаково невыгодном положении находятся обе стороны.

Надо добавить, что ваше восприятие начинает искажаться. Через некоторое время только мучительное ощущение, что какая-то сила тянет вас наружу, продолжает напоминать вам о том, что вы двигаетесь по кругу. Все остальное, включая зрение, дает иллюзию движения вверх, вверх по темному, крутому, нескончаемому склону, который становится все круче по мере возрастания скорости. Под конец вам начинает казаться, что земное притяжение, в действительности уже не действующее на вас, все же тянет вас вниз, и вы начинаете сопротивляться ему. Странное ощущение это стремительное движение наверх сквозь темный тоннель, наполненный ветром, лица зрителей, сливающиеся в одну смазанную полосу под уклоном к вам. Все это поначалу веселит, потом становится утомительным и под конец, когда мышцы напряжены нестерпимо, выше сил человеческих, превращается в кошмар, состоящий из сплошного сопротивления и боли.

Руки Фена болели от первого сильного рывка, но поначалу ощущение от кружения на карусели не было неприятным. Задним умом он понимал, что в этом мелодраматическом финальном преследовании не было особого смысла: какой-то довольно иррациональный импульс заставил его сделать это, точно так же, как желание продлить немного дольше свое бегство загнало Шармана в это бесполезное временное убежище. Но раз уж он сейчас здесь, то нужно, чтобы от этого был толк. С острой досадой он вспомнил, что оставил пистолет на письменном столе в своей комнате, но потом ему пришла в голову успокоительная мысль, что если даже Шарман выстрелит в него, то почти наверняка промажет. Ближе к центру карусели у него была бы большая свобода движения, но в то же время он бы представлял собой гораздо более удобную мишень. Взвесив все «за» и «против», он решил оставаться на месте, и даже более того, не предпринимать ничего против Шармана до тех пор, пока карусель не остановится. У него будет достаточно времени.

Но от этих решений пришлось отказаться при первом выстреле Шармана. Этот злонамеренный, бессмысленный поступок вызвал в душе Фена нечто, что нельзя назвать ни героизмом, ни сентиментальностью, ни праведным гневом, ни даже инстинктивным отвращением. Я сказал, чем это не было, но трудно описать словами, чем это было. Это чувство, не так уж часто испытываемое людьми, в то же время было основой личности Фена. Думаю, что мы ближе всего подойдем к истине, назвав это неким бесстрастным чувством справедливости и гармонии и глубоко укоренившимся отвращением к напрасным потерям. Так или иначе, ему внезапно захотелось действовать, и, фальшивя, тихо напевая себе под нос финал из «Энигма-вариаций»[144], он пригнулся, прячась за одним из деревянных мотоциклов, прижатый к нему центробежной силой, и начал пробираться вперед.

Шарман с пистолетом в руке обернулся, заметил его и стал ждать удобного момента, чтобы не промахнуться. Его глаза с красными веками горели безумным огнем, он что-то кричал, но его слова уносили порывы ветра. То поднимаясь, то опускаясь на вращающихся раскачивающихся подмостках в этом идущем под откос, наполненном черным ветром туннеле, оба они, что бы ни предприняли сейчас, были предоставлены лишь самим себе и друг другу. То, что происходило вне этого коридора, значило все меньше и меньше по мере того, как карусель все более набирала ход.

Фен стал продвигаться дальше. Это было медленное, изматывающее нервы продвижение, особенно трудно было пробираться через промежутки между мотоциклами. То рука, то нога оскальзывались, изо всех сил стараясь удержаться на карусели, он вцеплялся в опоры, срывая себе ногти. Пот градом катил с него, а в ушах стоял шум, как от проливного дождя. Он не представлял, что будет потом. Если бы он попытался бросить чем-нибудь в Шармана, вряд ли бы ему это удалось, да и под рукой у него все равно ничего не было. И все же Фен продолжал двигаться в его сторону. Они были уже почти в шести футах друг от друга, не зная, что Кадоган и служитель пробираются под каруселью к пульту управления в ее середине. Настала пора отдать дань исторической правде: изобретательность Фена отказала ему. Он не знал, что ему делать: броситься на Шармана не только было невозможно физически, но и почти наверняка грозило немедленной гибелью. И тут, будучи по складу ума человеком старомодным, он воззвал к богам.

И они откликнулись. Может быть, они помнили о нем как о горячем приверженце приема deus ex machina в драме, а может быть, просто решили, что события этого вечера слишком затянулись. Шарман на мгновение потерял опору под ногами и, пытаясь вновь ее обрести, уронил пистолет. Фену понадобилось мгновение, чтобы осознать это. И на это мгновение он оставался неподвижен, а затем бросился на Шармана.

Обстоятельства исключали долгую борьбу. Через секунду обоих сцепившихся противников уже несло к просвету между перилами, причем Фен был дальше от середины карусели. Он знал, как действовать, так и поступил. Когда их вынесло к просвету, он резко расцепил свою хватку, выпустив Шармана. На мгновение вес обоих тел пришелся на его левую руку, которой он ухватился за перила, а затем Фен, с силой размахнувшись правой рукой, раскачал ею своего противника и столкнул его с края карусели. Поток воздуха подхватил Шармана, как листок. Из толпы стоявших у карусели, побелевших от ужаса людей было видно, как его со страшной силой ударило об опорную стойку. Он покатился по ступенькам и упал, недвижимый, на землю у их ног. И почти в тот же миг Кадогану и служителю, которым это стоило героических усилий, удалось целыми и невредимыми наконец добраться до пульта управления. Карусель замедлила свой бег. Когда она остановилась, множество рук с готовностью протянулось, чтобы помочь Фену и двум напуганным, но невредимым пассажирам вновь ступить на terra firma[145]. Голова у них кружилась, они были в поту и грязи. Механик был без сознания, но вне опасности, пуля перебила ему руку.

Уилкс, склонившийся над разбитым и окровавленным телом Шармана, поднялся.

– Он не умер, – сказал он. – У него множество переломов, но он выживет.

– Чтобы быть повешенным, – сказал Фен дрожащим голосом. – Что ж, – добавил он уже более бодрым тоном, – одним поклонником Джейн Остен меньше…

И это, пожалуй, будет последней репликой в летописании этого дня. Почти сразу же, как Фен произнес ее, на «Лили Кристин III» подъехали мистер Скотт и мистер Бивис. За ними следовал главный констебль в окружении подчиненных, за ними – владелец голубого «Хиллмана», за ним полицейские, которых вызвала по телефону Салли, за полицейскими – хозяин велосипеда, который угнал Шарман, за ним следовал мистер Барнеби со своей армией, изрядно взбодренной запасами станционного бара, а за ними – младший проктор, главный университетский надзиратель и два буллера, которым железнодорожное начальство сообщило, что происходит что-то неладное, и которые выглядели все такими же суровыми, важными и бесполезными, как всегда.

Да, наконец-то все собрались вместе!

Глава 14

Случай с сатириком-провидцем

– Объяснения, – сказал Фен мрачно. – Объяснения, объяснения, объяснения. Объяснения для полиции, объяснения для прокторов, объяснения для газет. Собачья у меня жизнь в эти последние сорок восемь часов. Моей репутации – конец. Отныне меня никто не уважает. Мои студенты откровенно хихикают. Люди показывают пальцами на «Лили Кристин», когда я проезжаю мимо. И мне до сих пор непонятно, чем я заслужил такое, – он с обреченным видом пил виски. Но было не похоже, чтобы хоть кто-то из его слушателей сочувствовал ему – хотя прошло уже два дня, они не испытывали ничего, кроме ликования.

Кадоган, Уилкс, Салли и мистер Хоскинс сидели вместе с Феном в готическом баре гостиницы «Булава и Скипетр». Было восемь часов вечера, поэтому зал был довольно полон. Молодой человек в очках и с длинной шеей закончил чтение «Аббатства кошмаров» и теперь читал «Замок капризов»[146], большеротый студент по-прежнему обсуждал лошадей с барменом, а рыжеволосый социалист, как и раньше, излагал свои взгляды на всемирное экономическое неравенство своей подруге.

– Коронерское расследование по делу Россетера, – продолжал Фен. – Допросы в полиции. Почему это я угнал машину? Почему доктор Уилкс украл велосипед? Почему мистер Кадоган стащил продукты? Какая мелочность мысли! Это действует мне на нервы. Нет справедливости.

– Полагаю, что признание Шармана подтвердило твои умозаключения, но я все еще не постигаю, в чем они состояли.

– Все подтверждается. – Фен был очень мрачен. – Тело мисс Тарди было обнаружено там, где сказал Хейверинг. Портфель Россетера и ружье, из которого его застрелили, были найдены в доме Шармана. Кстати, оно было небольшое, и я думаю, что он прятал его под одеждой. Полиция поймала Уинкворт. Представьте себе, сегодня во второй половине дня она пыталась убежать за границу! И, конечно, они схватили Хейверинга. Думаю, оба они предстанут перед судом не за одно, так за другое. – Он заказал еще порцию выпивки. – Шарману потребуется еще шесть месяцев, чтобы прийти в себя, говорят доктора. Да и мне тоже, если уж на то пошло. Мне пришлось извиняться перед капелланом за происшествие в ризнице. Сплошное унижение. И никакой благодарности.

– Я думаю, что все рассказы свидетелей о том, что произошло в магазине игрушек, имели своей целью обвинить в преступлении Салли.

– Вполне может быть. Я подходил к этому делу непредвзято. Однако, если предположить, что они говорили правду, существует один-единственный возможный способ, которым могло быть совершено убийство, и единственный человек, который мог совершить его, – Шарман.

– Я все еще не понимаю. Что, она в самом деле умерла в 10.40, как говорил Хейверинг? Потому что, если это так, все остальные были в то время в другой комнате.

Принесли выпивку, и Фен заплатил.

– О да, она умерла в 10.40, все правильно, – сказал он. – И совсем не по естественным причинам. Видите ли, это и не может быть по-другому; она была удушена.

– Удушена?

– Да, должно быть. Признаки смерти от удушения и удавления совершенно одинаковы, очевидно потому, что оба этих способа означают прекращение доступа в легкие воздуха, но один – через рот, а другой – через глотку. Таким образом, если ее не могли удавить, то ее, должно быть, задушили. Удавление действует почти немедленно, а смерть от удушения может занять некоторое время.

Кадоган залпом допил свое пиво.

– А как же следы – синяки на горле?

– Их появления можно было добиться и после ее смерти, – Фен пошарил в кармане и извлек запачканный узкий клочок бумаги. – Я выписал это для вас. Это из авторитетного источника: «Судебной медициной установлено, что следы от удавления живого человека почти или совсем не отличаются от нанесенных трупу, в особенности если смерть наступила совсем недавно»[147]. А смерть наступила совсем недавно.

Причина явной невозможности другого вывода заключалась в следующем: если убийца удавливает жертву, он должен быть на месте преступления до тех пор, пока она не умрет, но если он подстраивает удушение, ему нет необходимости лично присутствовать.

Конечно, предположение о смерти от удушения недвусмысленно указывало на Шармана. Помните, какова была расстановка сил? Россетер разговаривал с женщиной, и, согласно двум другим свидетелям, не считая его самого, она была жива и разговаривала, когда он выходил из ее комнаты. А раз она разговаривала, она точно не могла находиться в первой стадии удушения. Затем Россетер присоединился к Хейверингу и Уинкворт, и единственным человеком, предоставленным самому себе до времени ее смерти, был Шарман. Это просто, как дважды два.

Вот как было дело: он понял, что из затеи с ее запугиванием ничего не получится. Поэтому он вошел, оглушил ее ударом по голове, заткнул ей ноздри, запихнул в глотку носовой платок и оставил умирать. Потом, когда Россетер послал его обратно с пистолетом, он убрал свидетельства удушения и обвязал ее шею шнурком, прибегнув в свое оправдание к выдуманной истории о потухшей лампочке.

– Но, ради всего святого, – прервал его Кадоган, – зачем ему понадобилось организовывать все таким образом? Зачем стараться, чтобы это казалось невозможным? Кроме того, почем ему знать, умерла ли она к тому времени, как он вернулся. А что, если нет? Это могло бы разрушить весь его план.

– Само собой, он не собирался сделать так, чтобы это казалось невозможным, – нетерпеливо ответил Фен. – Но дело в том, что когда он вернулся, подстроив весь механизм удушения, то увидел, что все остальные находятся вместе, в то время как он думал, что они в разных комнатах. А это, как мы уже говорили, безошибочно указало бы на него. Поэтому он должен был сделать так, чтобы казалось, будто убийство было совершено другим способом. А удавление, если учитывать внешние признаки, было единственно возможным вариантом.

– А как насчет его россказней о том, что кто-то ходил в магазине? Салли сказала, что никто там не ходил.

– Конечно, нет, – ответил Фен тоном, в котором чувствовалось отвращение. – Он слышал, как ходила Салли. Ведь так, Уилкс? – резко добавил он.

– А? – переспросил Уилкс, вздрогнув от внезапного оклика.

– Видите, – продолжал Фен, – проницательный и живой ум Уилкса моментально пришел к тому же заключению. – Тут он бросил злорадный взгляд на своего престарелого коллегу. – Естественно, – продолжал Фен, – все дело было в том, насколько правдивыми были рассказы свидетелей. К счастью, глубоко копаться в этом не пришлось, потому что Шарман выдал себя во время второго допроса. Он сказал: «Ни одна живая душа не сможет подтвердить, что я был участником какого-либо сговора». Но Россетер-то мог бы подтвердить, будь он жив. А единственными людьми, знавшими, что он мертв, были мы с вами и полиция. Следовательно, Шарман убил Россетера. Следовательно, он также убил мисс Тарди.

– Как он добился того, что мисс Снейт оставила ему деньги? Кто-нибудь узнал об этом?

– О, он опубликовал какую-то дрянную книжонку об образовании, а ее интересовал этот предмет. Они переписывались и в конце концов встретились. Он заискивал перед ней, а ей это нравилось. Жалкий, ничтожный подхалим.

В наступившей тишине стало слышно:

– Каждому по потребностям, – вещал рыжий студент, – не означает абсолютное равенство, потому что у людей разные потребности.

– Кто должен решать, какие у людей потребности? – спросила его подружка.

– Государство, разумеется. Не задавай глупых вопросов.

Фен опять вспомнил о своих обидах:

– Я отказываюсь признавать, что только потому, что по милости Скотта и Бивиса главному констеблю пришлось проехать полпути до Лондона и столько же обратно, он имел право ругать меня, как железнодорожный грузчик.

– Кстати, как они оказались на ярмарке?

– Они наткнулись на кого-то из команды Барнеби на станции. Да, чуть было не забыл: через десять минут он ждет нас на выпивку в Нью-колледже. Давайте еще выпьем на дорожку.

– Я угощаю! – сказал Кадоган. Он заказал напитки. – Споуд уехал обратно в Лондон. Я пытался добиться от него увеличения гонораров, но где уж там. Скользок, как рыба.

– Значит, вы собираетесь опять сочинять стихи? – спросила Салли.

– Да, это мое mйtier[148]. Я, может быть, даже попробую взяться за роман.

– Да уж, коней на переправе не меняют, особенно дохлых… – проворчал Фен. – А что собираетесь делать вы, Салли?

– Ну, я не знаю. Буду работать на прежнем месте еще какое-то время. Не вижу другого способа справляться со скукой. А вы, Энтони?

Мистер Хоскинс очнулся от задумчивости:

– Я буду продолжать учебу… Добрый вечер, Жаклин, – приветствовал он проходившую мимо блондинку.

– Уилкс! – резко окликнул Фен.

– А?

– Чем будете заниматься теперь?

– Не ваше дело, – ответил Уилкс.

– А ты, Джервейс? – поспешно вмешался Кадоган.

– Я? – переспросил Фен. – Я продолжу свое размеренное и величественное шествование к могиле.

Толпа в баре увеличилась, дым начал щипать глаза. Фен мрачно выпил свой виски. Молодой человек с длинной шеей и в очках закончил чтение «Замка капризов» и приступил к «Безумному дому»[149]. Салли и мистер Хоскинс углубились в разговор. Уилкс, казалось, вот-вот впадет в дремоту. В голове у Кадогана царила приятная пустота.

– Давайте играть в «Ужасные строки у Шекспира», – предложил он.

Но им не суждено было немедленно осуществить это намерение.

– Женщины, – вдруг произнес мистер Хоскинс, – не лишены странностей. – Все с почтительным вниманием приготовились его слушать. – Если бы не причуды мисс Снейт, ничего бы не случилось. Помните, что Поуп сказал о женщинах в «Похищении локона»?[150] – он окинул своих слушателей вопросительным взглядом. – Вот как это звучит:

За новою стремится суетой

Их сердце – магазин передвижной

Игрушек…

Да…

Примечания

1

Уэсли Ч. (1707–1788) – основатель методистского течения богословия внутри Англиканской церкви, после его смерти ставшего отдельным религиозным направлением, поэт, автор религиозных гимнов. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Вордсворт У. (1770–1850) – английский поэт-романтик, представитель так называемой «озерной школы».

3

Отсылка к опере Р. Вагнера «Золото Рейна». Фрейя – в германском пантеоне богиня юности и красоты. Золотые яблоки, которые она растит, способны вернуть молодость. По вагнеровскому сюжету, Фрейю силой уводят у богов великаны Фафнер и Фазольт, надеясь получить за нее выкуп.

4

Пуатем – вымышленная местность на юге Франции (из романов в жанре фэнтези американского писателя Дж. Б. Кейбелла (1879–1958), составляющих цикл «Сказание о Мануэле»).

5

Логрес – легендарное царство короля Артура.

6

Искаженная цитата из стихотворения шотландского поэта эпохи Возрождения У. Данбара (1465–1530) «Ко граду Лондону» – «Лондон, ты – цвет всех городов…».

7

Эпитет «град дремлющих шпилей» принадлежит викторианскому поэту М. Арнольду (1822–1888), назвавшему так Оксфорд в своей элегии «Тирсис».

8

«… Кукования кукушки» – развернутый пересказ строки из стихотворения Дж. М. Хопкинса «Оксфорд Дунса Скотта». Поэзии Хопкинса свойствен сложный синтаксис и необычный порядок слов.

9

Стихотворение «Оксфорд, 30 мая 1820 года» У. Вордсворта открывается строкой: «О ты, святой питомник юности цветущей».

10

Фэнд – древнеирландская богиня моря.

11

Злой волшебник Клингзор – персонаж оперы Р. Вагнера «Парсифаль». Клингзор не был принят в число рыцарей, охраняющих священный Грааль. По воле отвергнутого Клингзора близ замка рыцарей Грааля выросли волшебные сады, населенные девами-цветами, которые должны были манить своими чарами рыцарей.

12

«Поэма о старом моряке» С.Т. Кольриджа, опубликованная в совместной книге Кольриджа и У. Вордсворта «Лирические баллады» в 1792 г. Цитата в тексте дана в переводе Н.С. Гумилева. В этой мистической поэме повествуется о мореходе, который, убив альбатроса, обрек товарищей на гибель, а себя на скитания по волнам. Очутившись на суше после долгих мытарств, он пытается рассказать прохожим о том, что с ним случилось. Только юноша, спешивший на свадьбу, остановился и выслушал его («Старик моряк, он одного из трех сдержал рукой»).

13

Имеется в виду повесть «Любовник леди Чаттерлей» Д.Г. Лоуренса.

14

Имеется в виду фортепьянное произведение К. Дебюсси из цикла «Двенадцать фортепьянных прелюдий» (1910–1913). Одна из этих прелюдий называлась «Затонувший собор». Она воплощает сюжет популярной бретонской легенды о затонувшем соборе, скрытом в морских глубинах. Основная тема прелюдии – тема всплывшего собора – представляет собой величавый хорал: глубокий бас имитирует звон колокола.

15

Иффли-роуд и Каули-роуд – улицы Оксфорда (в 30-е гг. еще его окраина), Хай-стрит – главная улица Оксфорда, Модлин-бридж – мост через реку Чаруэлл, ведущий из центра Оксфорда, от Модлин-колледжа, откуда мост берет свое название, к Плейн – развилке нескольких дорог на тогдашней окраине города.

16

Шекспир У. Буря. Акт 2. Сцена 2: «Не бойся, этот остров полон шумов и звуков, нежных, радостных, невнятных порой». Пер. М. Кузмина.

17

Майский день – традиционный праздник наступления весны, когда население Оксфорда собирается у колокольни Модлин-колледжа, с которой певчие колледжа исполняют евхаристический гимн, сочиненный его преподавателем в XVII в. Это происходит в 6 часов утра 1 мая. Модлин-бридж перекрывают для движения транспорта с 4.30 до 9 утра, чтобы люди могли петь, танцевать и веселиться, отмечая приход весны. Некоторые отчаянные головы прыгают с Модлин-бридж в реку.

18

Куинз-колледж, Юниверсити-колледж – колледжи на центральной улице Оксфорда – Хай-стрит.

19

Дон – преподаватель Оксфордского или Кембриджского университета (от лат. dominus – господин).

20

Сент-Джайлс – улица, ведущая из центра на север Оксфорда.

21

«Уртристан» – гипотетический первоначальный вариант средневековой легенды о Тристане, приставка «ур» (нем.) означает «истинный».

22

Стеатопигия – особенность строения тела у ряда первобытных племен – избыточное ожирение в районе ягодиц.

23

Президент – глава администрации в некоторых оксфордских колледжах, в частности в колледже Сент-Джонс, в котором учился сам Криспин.

24

Джонс И. (1573–1652) – английский архитектор и театральный художник.

25

Белуджистан – провинция в Пакистане.

26

Тьюториал – основная форма преподавания в Оксфорде и Кембридже, при которой преподаватель занимается со студентом индивидуально, иногда с двумя студентами одновременно, подробно разбирая какую-либо тему, на которую студент предварительно пишет сочинение.

27

«Кингс Армс» («Королевский герб») – популярный у студентов паб в центре Оксфорда на углу Холивелл-стрит.

28

Спасайся кто может (фр.).

29

Tardy (англ.) – медлительный, опаздывающий.

30

Скорее всего, имеется в виду наиболее известный из четырех представителей английской династии художников Лэндсиров, сэр Эдвин Лэндсир, живописец-анималист (1802–1873).

31

Менкен Г. Л. (1880–1956) – американский журналист, эссеист и сатирик.

32

Состав преступления (лат.) – вещественное свидетельство совершения преступления, т. е. в данном случае тело мисс Тарди.

33

«О мои лапки, мои усики!» – так говорил, опаздывая, белый Кролик, персонаж «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла.

34

Ситвелл О. (1892–1969) – английский аристократ, писатель и поэт, журналист, сатирик, автор романов, эссе и автобиографической прозы.

35

«Савонарола Браун» – рассказ из сборника «Семь мужчин» М. Бирбома (1872–1956), английского писателя, эссеиста, художника-карикатуриста.

36

Начало сонета 71 Шекспира. Пер. А. Шаракшана.

37

Сомерсет-Хаус – здание в Лондоне, где в разное время располагались различные правительственные организации. Во время действия повести Криспина там, в частности, была Центральная контора регистрации актов гражданского состояния.

38

Джейнист – последователь культа Джейн Остен.

39

Готика в стиле Строуберри-Хилл – появление этого стиля связывают с именем четвертого графа Орфорд, Х. Уолпола – английского писателя, издавшего в 1764 г. «готический» роман, действие которого происходит в средневековом замке, описание которого навеяно имением графа, называвшегося «Строуберри-Хилл».

40

«Аббатство кошмаров» – сатирический роман английского писателя Т.Л. Пикока (1785–1866).

41

Проктор – университетский инспектор.

42

Шекспир У. Гамлет. Акт 3. Сцена 2. «Сейчас тот самый ведовской час ночи…»

43

Следовательно (лат.).

44

Эмметт Ф. Р. (1906–1990) – английский карикатурист, сотрудник журнала «Панч», конструктор кинетических скульптур.

45

Буллер – помощник проктора.

46

В статусе студента (лат.).

47

Беатриче и Бенедикт – персонажи пьесы Шекспира «Много шума из ничего».

48

Герои романа «Любовник леди Чаттерлей» Д.Г. Лоуренса.

49

Бритомарта – дева-рыцарь, персонаж неоконченной поэмы «Королева фей» Э. Спенсера (1552–1599).

50

«Испытание Ричарда Феверела» – роман английского писателя Дж. Мередита (1828–1909).

51

Собиратель пиявок – герой стихотворения У. Вордсворта.

52

Цезарь разделил Галлию на три части (лат.) – искаженная цитата из «Записок о Галльской войне» Ю. Цезаря.

53

Умирать, мертвый (фр.).

54

Мальчики двенадцати лет.

55

Парафраз строки из знаменитого стихотворения Р. Бёрнса «Моя любовь – как алая, алая роза». На языке цветов, принятом в Викторианскую эпоху, голубая роза – символ таинственного и недостижимого.

56

«Сова – все перышки ее промерзли до костей» – цитата из поэмы Дж. Китса (1795–1821), английского поэта-романтика, «Канун святой Агнессы». Праздник в честь святой Агнессы приходится на 21 января.

57

«Душа моя повержена в прах…» – начало псалма 119:25.

58

Лир Э. (1812–1888) – английский поэт и художник, прославившийся сочинением лимериков, пятистрочных юмористических стихотворений, зарифмованных по схеме ААВВА, причем конец последней строки повторяет конец первой.

59

Широкий (англ.).

60

Шелдоновский театр – церемониальный зал университета, в котором также проводятся концерты.

61

Рен К. (1632–1723) – выдающийся английский архитектор и математик.

62

Весьма рад. Как поживаете? (нем.).

63

Калькуттская черная яма – название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 г. задохнулось много защищавших город англичан, брошенных туда бенгальским набобом, захватившим Калькутту в ответ на ее укрепление англичанами.

64

В часовнях оксфордских колледжей обычно отведено специальное место для молитвенной скамьи главы колледжа – замкнутое пространство под резным балдахином, куда часто ведет особая дверь из его покоев.

65

Дорическая токката – токката и фуга ре минор И.-С. Баха (1685–1750).

66

Иаков I – первый король Англии из династии Стюартов (годы царствования – 1603–1625).

67

«Котлы мясные» (библ.) – «когда мы сидели у котлов мясных, когда мы ели хлеба досыта», Исход 16:3. Во время скитания по пустыне евреи возроптали на Бога и пророка Моисея, пожалев о том, что оставили египетский плен и сытную пищу, которую ели в рабстве.

68

Гудини Г. (1874–1926) – американский иллюзионист, в числе коронных номеров которого были трюки с выпутыванием из цепей и побеги из тюремных камер.

69

«Словно ветер, что всю ночь пронзительно свищет…» – цитата из поэмы английского поэта Викторианской эпохи А. Теннисона (1809–1892) «Смерть Артура».

70

«Крыса за ковром» – цитата из «Гамлета» У. Шекспира.

71

«Полчаса после поцелуя, и время опять целовать» – цитата из стихотворения американского поэта и журналиста Ю. Филда (1850–1895).

72

Автомобильная ассоциация Великобритании была основана в 1905 г., чтобы оградить водителей от ловушек полиции за нарушение скорости и в других затруднительных случаях, например со страховкой.

73

«Виктор Голланц» – одно из крупнейших издательств Великобритании, основано в 1927 г.

74

Морской старик – персонаж многих сказок, в частности, он фигурирует в сказке о пятом путешествии Синдбада-морехода. Морской старик заманивал путешественников, прося перенести его через поток на плечах. Оседлав свою жертву, он более не отпускал ее ни днем ни ночью, заставляя добывать для него пропитание и повсюду носить. Синдбаду удалось освободиться от своего поработителя, напоив его вином и убив.

75

Большинство (древнегреч.).

76

«Ягненок и знамя» – популярный паб на Сент-Джайлс-стрит, в северной части центра Оксфорда, принадлежащий колледжу Сент-Джонс и, таким образом, расположенный, согласно географии криспиновского Оксфорда, рядом с вымышленным колледжем Сент-Кристоферс.

77

«Леди Шалот», или, как она названа в пер. К. Бальмонта, «волшебница Шалот», – персонаж одноименной баллады английского поэта А. Теннисона, основанной на средневековой легенде из артуровского цикла. Волшебница Шалот – жертва таинственного проклятия, которое обрекло ее постоянно прясть и никогда не смотреть на мир напрямую, довольствуясь его отражением в волшебном зеркале. Увидев рыцаря Ланселота, она полюбила его и ради него нарушила условия заклятья, тем самым себя погубив.

78

Строки из поэмы «Сад», принадлежащей перу Э. Марвелла (1621–1678). Пер. Г. Кружкова.

79

Леди Маргарет Холл – первый женский колледж Оксфорда (ныне смешанный), основанный в 1878 г. и расположенный в северной части города.

80

«Дейли миррор» – британский таблоид.

81

Скаут – служитель в Оксфордском и некоторых других университетах.

82

«Опустошенье всех моих составов…» – цитата из поэмы «Сон Геронтия» английского поэта, кардинала Дж. Г. Ньюмена (1801–1890).

83

Морье Дж. дю (1834–1896) – английский писатель, карикатурист, иллюстратор, много работавший в этом качестве для журнала «Панч».

84

«Загадка запертой комнаты» – название жанра детективного повествования, когда разгадывается убийство (реже – кража), произошедшее в закрытом помещении, куда никто из посторонних не мог войти и откуда никто не мог выйти. В этом жанре писали Э.А. По (1809–1849), А.К. Дойль (1859–1930) и другие писатели детективного жанра.

85

Дьепп – город во Франции.

86

«Преждевременные похороны» – рассказ Э. А. По.

87

Динкельсбюль – город в земле Бавария, Германия.

88

Масляные сконы – небольшие кексы, подаются к чаю вместе с густыми топлеными сливками.

89

Эйнджел-кейк – бисквитный пирог, состоящий из белого, желтого и розового коржей с кремом и глазурью.

90

Эктоплазма – в спиритической терминологии «загадочная субстанция», эманация медиума, позволяющая духам становиться видимыми на время спиритического сеанса.

91

В разгар действия (лат.).

92

Очевидно, копия картины итальянского художника эпохи Раннего Возрождения П. Уччелло (1397–1475) «Мученичество святого Стефана».

93

Реставрация – имеется в виду Реставрация Стюартов, 1660 г., восстановление на территории Англии, Шотландии и Ирландии монархии, ранее упраздненной указом английского Парламента 1649 г. Новым королем всех трех государств стал Карл II Стюарт, сын казненного во время революции короля Карла I.

94

Один из критериев победы на гребных соревнованиях в Оксфорде: сколько раз лодке команды одного колледжа удалось на реке толкнуть лодку команды другого (шансы на победу повышаются у толкнувшей стороны), иначе говоря, наставленные лодке противника «шишки».

95

Френология – псевдонаука, чрезвычайно популярная в начале XIX в., объяснявшая психические и интеллектуальные свойства человека строением его черепа, наличием на нем определенных шишек. Основателем френологии был австрийский врач-анатом Ф.Й. Галль.

96

Ср. Бодлер Ш. «Цветы зла», стихотворение «Une nuit que j’йtais prиs d’une affreuse Juive…» («С еврейкой страшною мое лежало тело…», пер. В. Микушевича).

97

Джизус – один из колледжей Оксфорда – Джизус-колледж, колледж Иисуса.

98

Холивелл-стрит – улица в центре Оксфорда, на которую выходят одни из ворот Нью-колледжа, где происходила вечеринка, описываемая в главе.

99

…Невиданную со времен Мольера – отсылка к комедии Ж.-Б. Мольера (1622–1673) «Мнимый больной».

100

Спить – автор копирует акцент валлийца, который вместо звонкого «б» произносит глухой «п».

101

Фаркер Дж. (1677–1707) – ирландский драматург, написавший комедию «Офицер рекрутов».

102

Рэдклифф-Хоспитал, или Джон Рэдклифф – университетская больница им. Джона Рэдклиффа, основная больница Оксфорда.

103

Стрип-рамми – карточная игра с раздеванием по мере проигрыша.

104

«Пожар на лебедке, пожар и внизу» – шуточная морская песня.

105

«Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» – аллитеративная поэма на среднеанглийском языке (XIV в.) о сэре Гавейне, рыцаре Круглого стола, одном из центральных персонажей Артурианского цикла, племяннике короля Артура. Арнольд М. (1822–1888) – английский поэт, искусствовед и критик, занимавший почетнейший пост профессора поэзии в Оксфорде с 1857 по 1867 гг. «Эмпедокл на Этне» – принадлежащая перу Арнольда пьеса в стихах. Название студенческого эссе (якобы написанного Филипом Ларкином, которому посвящена повесть Криспина), в котором связываются эти столь разные произведения, намеренно абсурдно.

106

Имеется в виду знаменитый греко-английский словарь Лидделла и Скотта. Один из авторов, Г. Дж. Лидделл (1811–1898), английский филолог-классик, лексикограф. Занимал различные руководящие должности в Оксфордском университете. Отец Алисы Лидделл, вдохновившей Л. Кэрролла на создание его книг об Алисе.

107

Цитата из «Гамлета» в пер. А. Кронеберга.

108

Высказывание, приписываемое Э. Дакроу, цирковому наезднику и театральному импресарио XIX в., применяемое им по отношению к пьесам, которые он принимал на постановку, как критерий качества: в пьесе должно быть поменьше слов и побольше действия.

109

Нью-Бодлиан – новый корпус Бодлианской библиотеки в Оксфорде.

110

Цитата из произведения Горация (65 г. до н. э. – 8 г. н. э.) «Наука поэзии»: «Будет рожать гора, а родится смешная мышь» (лат.). Пер. М.Л. Гаспарова.

111

«Птица и Младенец» – имеется в виду шуточное название старинного паба «Орел и Дитя» в Оксфорде.

112

Строки из мистической поэмы английского поэта Ф. Томпсона (1859–1907) «Небесная гончая» (1909).

113

Парсонс-Плежер – название нудистского пляжа на берегу речки Чарвелл, где купались и загорали исключительно преподаватели и студенты мужского пола. Находился в юго-восточной части Университетского парка Оксфорда.

114

Ватто А. (1684–1721) – французский художник, основоположник стиля рококо.

115

«Паломничество на остров Кифера» – название картины А. Ватто.

116

Авалон – мифический остров из кельтских легенд, место упокоения короля Артура.

117

Кларендон-Билдинг – здание построено в 1715 г. по проекту архитектора Н. Хоксмура. Первоначально это здание предназначалось для издания печатной продукции Оксфордского университета. В начале XIX в. было освобождено и использовалось в административных целях. В 1975 г. было передано Бодлианской библиотеке.

118

Шекспир У. Генрих IV. Акт 1. Сцена 3. Пер. Е. Бируковой.

119

Пентонвиль – название тюрьмы в Лондоне.

120

«Они отбыли в светоносный мир» – название (по первой строке) стихотворения уэльского поэта-метафизика Г. Вогана (1621–1695).

121

Первая строка стихотворения «Плач по поэтам» шотландского поэта У. Данбара (род. в 1459 или 1460 г., дата смерти неизвестна).

122

«Взор Елены скрыл прах» – цитата из стихотворения английского поэта и драматурга Т. Нэша (1567–1601) «Литания во время чумы».

123

Французская пословица «Ничто не вечно под луной», букв.: «Все слабеет, все ломается, все проходит» (фр.).

124

«Рэдио таймс» – еженедельный журнал радио-, а позже телерадиопрограмм, издаваемый Би-би-си. Был основан в 1923 г. и существовал вплоть до 2011 г.

125

…Вормиуса – отсылка к стихотворению А. Поупа (1688–1744) «Послание к доктору Арбетноту».

126

Пуатем – вымышленная местность на юге Франции из романов в жанре фэнтези американского писателя Дж. Б. Кейбелла (1879–1958), составляющих цикл «Сказание о Мануэле».

127

Логрес – легендарное царство короля Артура.

128

Брин-Мор – престижный западный пригород Филадельфии, где находится женский колледж Брин-Мор.

129

Зоопарк Риджентс-парка – старейший научный зоопарк, расположенный в северной части Риджентс-парка в Лондоне.

130

Шекспир У. Генрих V. Акт IV. Сцена 3. Пер. Е. Бируковой. Строка выбрана Криспином, по-видимому, не случайно. Она взята из монолога Генриха перед битвой «в Криспинов день», так что это скрытая отсылка автора к собственному псевдониму.

131

Святая простота (лат.).

132

Тейм – город на расстоянии 14 км от Оксфорда.

133

Шекспир У. Генрих V. Акт IV. Сцена 3. Пер. Е. Бируковой. Отрывок из этого монолога уже цитировался выше. Здесь Криспин намеренно меняет вариант Шекспира: «Криспиан» – на «Криспин».

134

Стаут – сорт темного пива, популярного наряду с элем и портером.

135

Сомма – одно из важнейших, самых длительных и кровопролитных сражений Первой мировой войны, продолжавшееся с 1 июля по 18 ноября 1916 г. на обоих берегах реки Сомма во Франции. И англичане, и французы, сражавшиеся в этой битве в составе Антанты, понесли огромные потери, как и их противник.

136

Ботли – деревня к западу от Оксфорда.

137

«Не надейтесь на принцев…» – предсмертные слова Т. Вентворта, 1-го графа Стаффорда (1593–1641), английского государственного деятеля. Сторонник Карла I в его конфликте с Парламентом во время Английской революции. Карл в свое время обещал всецело защищать Вентворта, но вынужден был, спасая себя от смерти, подписать по настоянию Парламента ему смертный приговор. По некоторым свидетельствам, Вентворт произнес тогда фразу: «Не надейтесь на королей». Был казнен в Тауэре. Под «принцами» в данном случае Фен имеет в виду аристократичного мистера Барнеби.

138

Это необычное сравнение – отсылка к оксфордской традиции ежегодных черепашьих гонок, проходящих летом в колледже Корпус-Кристи.

139

«Хиллман» – марка легкового автомобиля.

140

«Собственность – это кража» (фр.) – афоризм П.-Ж. Прудона (1809–1865), французского философа, общественного деятеля, одного из основоположников анархизма.

141

«И на пять миль, изгибами излучин…» – цитата из поэмы С.Т. Кольриджа (1772–1834) «Кубла Хан, или Видение во сне». Пер. К. Бальмонта.

142

Ботли-Фэйр – ярмарка в районе Ботли.

143

Кружка «Тоби джаг» – пивная кружка в виде толстяка в треуголке.

144

«Энигма-вариации» – 14 вариаций для оркестра английского композитора Э. Элгара (1857–1934). Все они написаны на скрытую тему, которая ни разу не звучит и которую слушателю следует отгадать. Каждая из вариаций – это портрет одного из друзей композитора.

145

Твердая земля (лат.).

146

«Замок капризов» – роман Т.Л. Пикока.

147

Кросс Х. Уголовное расследование (Суит энд Марвелл, 1934. – Примеч. автора).

148

Ремесло, занятие (фр.).

149

«Безумный дом» – роман Т.А. Пикока.

150

«Похищение локона» – поэма А. Поупа (1688–1744).


home | my bookshelf | | Убийство в магазине игрушек |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу